Александр Ильич Антонов

Велиная княгиня. Анна Романовна

…Супруга Владимирова, достопамятная

для потомства: ибо она была орудием

небесной благодати, извлекшей Россию

из тьмы идолопоклонства.

Н.М. Карамзин

Сыну Александру - воину-афганцу - посвящаю

Глава первая. СТРАСТИ ЗОЛОТОЙ ПОРЫ

олодой царь, еще отрок, Василий Багрянородный[1], Македонской династии, искал свою младшую сестру, любимую Аннушку, жизнерадостную, деятельную нравом царевну. Он только что покинул тронный зал Магнавр, где шел большой совет мудрейших, который проводил император Иоанн Цимисхий[2]. Теперь Василий спешил найти свою сестру по очень важному делу, касающемуся лично пятилетней малышки.

В душе Василия боролись два начала: то ли вселить в грудь сестрицы страх, то ли порадовать её. Но последнее не входило в далеко идущие побуждения царя, и он маялся совестью и даже болью сердца оттого, что все-таки должен огорчить Анну и хотя бы посеять зерна страха, которые со временем проросли бы и принесли ожидаемые плоды. Царь Василий понимал, что он затеял жестокое деяние, что ему, как любящему брату, не должно так поступать. Но, с другой стороны, считал он, это надо было сделать во благо будущему сестры. И где-то подспудно пробивалась мысль - во благо его собственной судьбе. Ему, наследнику императорского трона, уже сегодня следовало самолично позаботиться о том, чтобы он властвовал над империей благополучно. Он знал, что если кому-либо будет известно о низменном внушении сестре Анне, то его осудят. К тому же дважды: за то, что пренебрёг предупреждением императора пока не разглашать забот о будущем царевны, и за то, что преждевременно нарушил покой малолетней девочки.

Однако, забыв о моральной ответственности, царь Василий упорно искал сестру, которая гуляла где-то по огромному саду Влахернского дворца. Знал Василий, что в лабиринте дорожек и аллей, пролегающих среди диковинных кустарников, деревьев, купин роз, магнолий, олеандров и множества других растений, можно плутать часами в поисках кого-либо. Царь два раза обошел чудо архитектуры - Влахернский дворец, заглянули в связанный с ним галереями зал Августеон - большое круглое здание с четырьмя крытыми переходами от дворца, побывал в Юстиниановой храмине, где трапезничал императорский двор, покружил около нескольких то белых, то золотисто-голубых мраморных особняков, но все было напрасно. Анна со своей воспитательницей Гликерией словно улетучились.

Упрямый византиец продолжал поиски. Он осознавал, что, только уединившись где-либо в саду, он может сказать сестре о той опасности, которая грозит, если она позволит старшим распорядиться своей судьбой без её согласия. Иногда Василия останавливала мысль о том, что малышке не дано проявлять свою волю. Но Василий знал, что она в состоянии найти себе сильных защитников. Её ангельскую душу может взять под свою опеку Святая церковь в лице самого патриарха, и у царя Василия были все основания надеяться, что константинопольский патриарх, глава восточной церкви Михаил, возьмет под своё крепкое крыло малолетнюю царевну.

Устав от поисков, Василий добрался до глухого уголка сада, где на деревьях висело несколько клеток с райскими птицами, и присел на мраморную скамью. Он уже немного остыл от возбуждения, в каком покинул тронный зал Магнавр, и теперь решил на свободе поразмыслить над тем, что происходило на большом совете, что заставило его столь отчаянно ринуться на защиту сестры.

В ту пору Византия вот уже два года вела войну то с Русью, то с Болгарией, то против той и другой державы вместе. Сражения происходили близ городов Дорестола и Переяславца, под Адрианополем. Византийцы потерпели жестокое поражение в области Фракия. Они потеряли там сильное войско, возглавляемое патрикием-воеводой Петром. Лишь чудом удалось армии Иоанна Цимисхия остановить россов и болгар на ближних подступах к Константинополю. Византия вынуждена была запросить мира. Начались переговоры с великим князем Руси Святославом и болгарским царем Борисом[3]. В этих переговорах болгарский царь оказался более уступчив, чем великий князь Святослав. Отважному воину Святославу хотелось повторить подвиг великого князя Олега и «прибить» еще один русский щит на вратах Царьграда. Он жаждал продолжения войны. А в случае заключения мира требовал отдать в жены его сыну Владимиру отроковицу царевну Анну и не шел ни на какие уступки. Император Цимисхий очутился в трудном положении, он не мог единолично решить судьбу царевны. Его послы везли на затянувшиеся переговоры со Святославом в дар тому золото и серебро, свои лучшие мечи и щиты. Сам Цимисхий выезжал на встречу с князем Святославом на Дунай под Переяславец. Император обещал платить ему огромную дань, но ничто не могло умилостивить великого князя Святослава, жаждущего добиться своего.

На большом совете в тронном зале Магнавр император Иоанн докладывал вельможам, в каком трудном положении оказалась Византия перед лицом россов.

- Мы не знаем от них покоя многие десятилетия. Мы живем под постоянным страхом вторжения варваров на наши земли, - жаловался он. - Вы должны помнить, мудрейшие, что Византия с Олеговых времен - это почти сто лет - платит россиянам непомерную дань. Кому? Дикой державе варваров! Как избавиться от векового страха, от дани, как умиротворить алчущих властвовать над нами? Я слушаю вас, советуйте! - воскликнул он с горечью. - Думайте, мудрые мужи, думайте, военачальники. И вы особенно, Калокир, Барда Склир, Барда Фока и Петр. Вам ли не знать характер князя Святослава, который не раз повергал вас на поле сечи? Вот и отвечайте, что нам делать! - возвысил голос Иоанн Цимисхий.

Но Василий помнил, что как только замолчал император, так в зале воцарилась тишина. Никто из старых вельмож, никто из зрелых военачальников не хотел взять на себя смелость первым подать совет возбужденному василевсу[4]: все боялись его гнева. Тишина была гнетущей, лишь в глубине тронного зала двое тихо перешептывались, пререкаясь. Терпение Иоанна иссякло, и он резко спросил:

- Или немые отныне служат божественному василевсу?

Тут поднялся сидевший неподалеку от императорского трона бывший логофет[5] императора Константина Багрянородного[6], престарелый Ираклий.

- Божественный, позволь сказать слово.

- Позволяю, Ираклий. Ты говоришь по праву совета мудрейших.

- В оное время благоденствия нашей великой державы, когда я служил канцлером, посетила Константина Багрянородного архонтиса россов мудрая Ольга. Она же говорила василевсу:

«Есть у меня сын - князь Святослав. Отроку четырнадцать лет, и мне пора думать о невесте ему. Покидая Русь, я питала надежду, что ты, великий император, найдешь в своем царском роду достойную деву моему сыну Святославу». Божественный выслушал архонтису россов с ласковой улыбкой, но произнес в ответ не то, что следовало произнести мудрому отцу.

«Теперь я убежден, что россы относятся к моей империи с большим уважением. Мы запомним твое откровение, великая княгиня, - вел речь Божественный, - знаю, сын твой отменный воин, хотя и отрок. Но ведай преграду на пути твоего сына. Закон запрещает нам отдавать особу царского рода претендентам иной веры, паче того - язычникам». Божественный огорчил гордую архонтису, а с нею и её сына. Отныне мы пожинаем то, что посеяли.

- Василеве был прав. Но что же ты, мудрый логофет, не подсказал Божественному, как обойти закон? Где ты был?

- Я стоял за спиной Божественного. Да мне ли вести речь против законов империи? Теперь же, на склоне лет, скажу: должно тебе, василевс, преступить закон во благо империи.

- Говори, что я должен исполнить?

- Тебе известно, Божественный, что у великого князя Святослава есть сын, который был любимым внуком архонтисы Ольги. И есть у царей Василия и Константина[7] сестра от роду пяти лет. Вот и пойди на согласие с князем Святославом о породнении Византии и Руси! И придет в империю долгожданный мир. И от постыдной дани мы освободимся. Я сказал все, Божественный. Склоняю голову перед твоей волей: казни или помилуй.

Иоанн Цимисхий потер рукой лоб и задумался. Потом тихо, но ясно заговорил:

- Я прислушался к твоему совету, логофет Ираклий, но не волен его исполнить. Над Влахерном довлеет не только закон державы, но и закон Божий, и долг наш, наместников Бога на земле, не нарушать законов Божьих. Но во благо державе я призову церковь испросить у Всевышнего милости преступить сей закон. Сердцем страдая, призову, ибо знаю, что дочь наша будет отдана на муки в страну варваров. Одно утешает: буду надеяться, что народ мой простит меня за сей грех во благо империи.

- Слава мудрому василевсу! - выкрикнул магистр Барда Склир.

Но его никто не поддержал. Однако в тронном зале наступило оживление. Вот тогда-то царь Василий и покинул зал Магнавр, в порыве горячности побежал искать сестру Анну, чтобы пробудить в ней протест против императорской воли. Знал же пятнадцатилетний царь, что слово императора не улетит по ветру, но превратится в действо.

Размышления Василия в уединении не остудили его жажду защитить свою сестру от угрозы быть отправленной в дикую Скифию. В этот час, что царь провел в раздумьях, он нашел, как ему показалось, легкий выход из трудного положения. Он вспомнил о Германской империи, о её императоре Оттоне I[8]. Вспомнил не случайно. Есть у императора сын - принц Оттон[9], и почему бы принцу не дать знать, что в Византии подрастает для него невеста, уже сегодня радующая глаз ангельской красотой. Василий стал прикидывать, кого можно было бы послать к императору с приятной вестью. Выбор пал на разумного дипломата Калокира. О, если породниться с могущественной северной империей, то в союзе с нею можно будет побороться с Русью. Да и проучить её, чтобы жила мирно в своих пределах, а если и воевала, так лишь с печенегами и болгарами, защищая свои рубежи. Как повернуть течение реки вспять? На кого положиться, исполняя задуманное, кто даст совет? Конечно же мудрого Калокира надо послушать. Однако, думая обо всем этом, Василий пришел к мысли о том, что, пока не найдет сестру, не поговорит с нею, не увидит в её глазах мольбу спасти от Скифии, все его размышления напрасны.

Василий вновь отправился на поиски Анны. На этот раз он недолго кружил по саду. В отдаленной части Влахернского парка, куда Василий пришел из сада, он встретил неподалеку от царских конюшен главного конюха Стоукса и спросил его, не видел ли тот сегодня царевну Анну. Высокий важный Стоукс посмотрел на царя Василия с улыбкой и осведомился:

- Ваше высочество, зачем вам понадобилась маленькая царевна?

- Стоукс, ты чрезмерно любопытен, - напустив на себя строгость, ответил Василий. - Если ты её видел, то и скажи об этом.

- Простите, ваше высочество. Я её видел. Она еще утром уехала в монастырь Святой Мамы.

- И кто же её сопровождал?

- Госпожа Гликерия и два воина.

- Странно. Зачем ей понадобилось быть в монастыре, да еще в русском? - пожав плечами, спросил Василий.

- Того не знаю. Но госпожа Гликерия часто возит её туда, - отозвался Стоукс и добавил: - Там у Гликерии отец монашествует.

Во всем упорный, привыкший доводить начатое дело до конца, Василий велел Стоуксу подать ему коня под седлом и решил отправиться в монастырь Святой Мамы.

- Ваше высочество, на конюшне ваш оруженосец Кепард, и я пришлю его с конем.

Стоукс откланялся и удалился.

Вскоре появился оруженосец царя Кепард, семнадцатилетний, смуглый, черноволосый островитянин с Кипра. Он вел на поводу двух коней. Поклонившись Василию, Кепард помог ему подняться в седло. Они покинули Влахернский парк, миновали центральную часть Константинополя и выехали через восточные ворота к бухте Золотой Рог.

Монастырь Святой Мамы располагался в десяти минутах езды от городских ворот, неподалеку от бухты. Вокруг монастыря вырос посад, в котором обитала русская община. Она складывалась более века. Здесь жили торговые русичи, которые считали выгодным возить царьградские товары на Русь, а оттуда везти все, чем торговали сами. Здесь оседали воины, отслужившие своё в императорском войске. За минувшие с Олеговых времен десятилетия при дворе императоров служили тысячи россиян, которые, уходя со службы, селились при монастыре. Они обзаводились семьями: кто привозил русских жен, кто находил гречанок. Их дети тоже шли служить императору. Многие из них добивались высокой чести, их зачисляли в императорскую гвардию. Они забыли языческую веру и были христианами. Сложилось так, что и монахи монастыря Святой Мамы были россиянами. У них была своя каменная церковь.

В монастырской церкви и нашел Василий свою сестру под опекой воспитательницы Гликерии. В храме шла полуденная литургия, и Василию оставалось одно: помолиться вместе с Анной и послушать русское церковное пение. Он понял, что приводило Гликерию в монастырский храм: здесь она могла встречаться с отцом, который уже несколько лет был вдов. Им было о чем погрустить, за кого помолиться. Уяснив одно, Василий не мог постичь, что побуждало Гликерию брать в монастырский храм его сестру. Если бы Василию удалось узнать, с какой целью Гликерия и Анна посещали русскую церковь, он был бы удивлен и раздосадован. А кончилось бы все тем, что он запретил бы Гликерии возить его сестру в монастырь. Он был бы раздражен и рассержен, если бы проведал, что желание Анны бывать в монастырском храме корнями уходило в душу Гликерии. Василию не было ведомо, что Гликерия по отцу россиянка.

Было же так, что в прошлом императорский голубоглазый гвардеец-богатырь полюбил черноокую гречанку-швею, трудившуюся в императорской пошивне. Они обвенчались, и у них появилась дочь, которую назвали Гликерией, что означало Сладкая. Спустя лет восемь мать Гликерии укусила ядовитая змея, когда та по воле случая оказалась с одной из царевен в Никее и там они гуляли в лесу. Отец Гликерии Ивор больше не искал себе супруги и воспитывал дочь, проживая в посаде близ монастыря.

Святой Мамы. Долгими вечерами Ивор рассказывал дочери о Руси, она наслушалась от него былин о русских богатырях и полюбила все русское. Отец выучил дочь грамоте. Она умела читать и писать по-гречески и по-русски. А когда Гликерия подросла, он отдал её в услужение в императорский двор. Там она приглянулась императорскому спафарию[10], служащему в секрете, Сфенкелу, и он взял её в жены. Своих детей у них не было, и она со временем была приставлена воспитательницей к трехлетней царевне Анне. Гликерия доносила до своей воспитанницы все, что сама с детских лет знала о родине отца, чем привила малышке тягу и любовь ко всему русскому. Ничего этого братья Василий и Константин не знали.

Вернувшись из монастырского храма во Влахернский дворец, царь Василий увел сестру в свои покои, чтобы побеседовать с нею наедине и высказать все, чем был озабочен. Царевна бывала в покоях старшего брата много раз. Василий позволял ей играть терракотовыми, мраморными и бронзовыми статуэтками, которые любил собирать и имел во множестве. Это были греческие боги, богини, нимфы, циклопы и полубожественные фигурки зверей. Анна сносила их в Оранжевый гостиный зал и расставляла на низком столе, как ей нравилось. А потом с увлечением переставляла их, устраивая то мирные беседы, то трапезы, то поединки богов с дикими зверями. Фантазия Анны была богатой и неуемной. И она все время разговаривала со своими героями, и случалось, что в её греческой речи звучали русские слова.

Царю Василию нравилась эта увлеченность сестры, её самозабвение, простота и естественность поведения. Он иногда садился неподалеку и наблюдал за нею, иной раз подсказывал что-либо, размышлял о её будущем. Так было и в этот день. Аннушка-благодать, едва войдя в покои брата, принялась деловито сносить статуэтки в гостиную и расставлять их на столе. Василий решил принять участие в её игре. Он сказал сестре:

- Благодать моя, давай сегодня поиграем в разные державы.

- А как это? - спросила Анна.

- Все просто. Пока у тебя на столе полная неразбериха. Но вот смотри: здесь у нас будет Византия - твоя родимая держава, и мы поставим сюда нашего Бога Спасителя, его апостолов и архангелов. Ты их всех знаешь.

Затея понравилась Анне. Это было что-то новое.

- А какие державы еще будут? - осведомилась она.

- Ну, много нам не надо. Мы поиграем с соседями. Вот рядом с нами будет Болгария с её царем Борисом. Слева, на западе - Германская империя Оттона - великая держава. А справа, на востоке, в безбрежных степях и лесах - Скифия Святослава.

И тут сестрица удивила Василия. Она откинула с чистого лобика черный локон и, внимательно глядя на брата своими большими темно-карими с золотыми лучиками глазами, сказала довольно уверенно, чему не возразишь:

- Брат мой царь, я слышала много раз, что на восходе солнца такой державы нет.

- Как нет? Куда же делась великая Скифия, страна варваров?

- Знаю я, что так называют Русь злые люди, а ты ведь не злой.

- Да уж, конечно, не злой, и я соглашусь с тобой. Но пусть это будет не Русь, а Россия. Там, похоже, живут россы. И, пожалуй, нам достаточно держав. Теперь мы возродим их богов. В Византии мы поднимем на трон Вседержителя, им будет бог Юпитер. А в России мы поставим на капище Перуна. Им будет Полифем.

- Я не хочу Полифема.

- Почему? - удивился Василий.

- Потому что это неотесанный, одноглазый великан-циклоп. У него одна бровь и нос закрывает рот.

- О господи! Кто внушил тебе эту чушь?! Полифем пастух, и у него тысячные стада овец, как у россов.

- Полифем злой и жестокий. А у россов есть бог Ладо. Он веселый, милосердный и храбрый!

- Тогда играй как хочешь, а я тебе не помощник, - с юношеским пылом рассердился царь Василий.

Он отошел от стола, опустился в кресло и потер рукой лоб. Царь понял, что продуманная беседа с сестрой во время игры не принесет никаких плодов. Он хотел устрашить Анну, чтобы в её сердце, в её душу влились презрение и ненависть ко всему, что есть на Руси, и по-иному разговор не думал вести. Да и не представлял, как по-другому может отвратить сестру от славян. Он долго смотрел, как Анна «населяет» державы теми героями, какими она видит их в своём воображении. На Руси она поставила на первое место богиню Весту - олицетворение домашнего очага, на котором всегда горит священный небесный огонь. Рядом с Вестой Анна поместила Аполлона - бога гармонии, победителя тьмы и злых духов, бога-исцелителя, бога света и жизни.

Царь Василий пришел к выводу, что сестра, движимая неведомыми ему силами, населяет Русь, как и Византию, прекрасными существами. А там, где раскинулись Германская империя и Болгария, встают у неё духи зла и насилия. Василий осудил себя за предвзятость мнения, но все в игре сестры, на его взгляд, складывалось именно так. Взяв Полифема, она поставила его в самое сердце Германской империи - Мюнхен. Теперь, считал Василий, беседу о будущем Анны можно было и не начинать: её симпатии были очевидны.

И все-таки Василий отважился поговорить со своей одаренной божественным разумом сестрой. Он позвал её к себе:

- Дорогая сестрица, подойди ко мне, сядь рядом. Я должен сказать об очень важном, касающемся тебя.

Она послушалась брата, но взяла в руки бога Аполлона и подходила к Василию не как к старшему по возрасту и будущему императору, а как к равному сверстнику, перед которым она вправе гордиться: она сумела установить в державах справедливый порядок. Её головка была высоко вскинута, в осанке ясно прорисовывалось грядущее величие, взгляд её умных глаз покорял и заставлял почтительно склонять голову. «Господи, откуда в ней все это? Ведь таким был наш отец, царство ему небесное, которого Аннушка не видела! - воскликнул в душе Василий. - Нет, с нею надо разговаривать, как со взрослой, и открывать ей глаза на самые жестокие стороны жизни россов, если я пытаюсь предостеречь её от супружества с сыном Святослава», - решил царь. И когда Анна подошла к нему и села рядом, он сказал ей:

- Сестра, у тебя умная голова, ты рассудительна, и я тебя очень люблю.

- Я тебя тоже люблю, братец-царь.

- И я предан тебе и никогда не оставлю в беде.

- И я готова во всем тебе помогать. Ты мне за батюшку.

- Вот и славно. Послушай теперь, что я скажу и о чем буду просить именем наших покойных батюшки и матушки.

- Я готова выслушать тебя, мой брат.

Василий взял свободную руку сестры и положил на свою ладонь.

- Поклянись мне, что все услышанное от меня будет нашей тайной. Так велит Господь Бог.

Анна посмотрела на Василия очень внимательно. Она уже понимала, что такое клятва. И ей не хотелось брать на свои плечи груз, посильный лишь взрослому. Ответила же просто и убедительно:

- Любимый братец, моя Сладкая Гликерия повторяла мне не раз о том, что я разговариваю во сне. Как же я могу сохранить нашу тайну?

Василия охватила досада: тут не поспоришь, ибо все очевидно. И все-таки он попытался вынудить сестру дать клятву.

- Ты не переживай, твоя Сладкая тоже будет молчать о нашей тайне. Это я тебе обещаю. Скажи же: «Ради светлой памяти о папе и маме я буду хранить тайну».

- Хорошо. Чтобы не огорчать их, я говорю: «Ради светлой памяти о папе и маме я буду хранить нашу тайну».

- Спасибо. Ты умница. Теперь слушай. Сегодня на большом совете у императора Иоанна было сказано, что Византия погибает в битвах и войнах с Россией и Болгарией. Но можно избежать погибели, если породниться с Россией, и породнение это может произойти лишь через тебя. Ты позже, как только вырастешь, станешь женой князя россов Владимира. Но пока вас только обручат, пока будет лишь сговор. Слушай дальше. Князь Владимир язычник и будущий воевода. Когда он погибнет в сечах, то по законам языческой веры жену его убьют и похоронят вместе с мужем. Языческие жрецы тверды и милости ни к кому не проявляют. Хочешь ли ты такой судьбы?

Ручонка Анны крепко ухватилась за ладонь Василия. В её глазах появился страх. Впечатлительная девочка приняла слова брата за чистую правду, и она воскликнула:

- Я не хочу такой судьбы!

- Пойми и мои страдания, сестрица. Сердце обливается кровью от одной мысли об этом. Не зря же россов зовут варварами.

- Что же нам делать, братец?

- Остается только одно: противиться этому брачному союзу и всем нам просить императора о том, чтобы отдал тебя в жены германскому принцу Оттону. Он пригож и умен, у него сердце рыцаря. И наша империя вместе с империей твоего супруга выстоит в любой битве против всех, кто посягнет на нашу свободу.

Внимание, с каким слушала Анна Василия, зажгло в его груди огонь надежды. Он понял, что может добиться того, что Анна никогда не будет женой варвара и язычника Владимира. Василий встал, увлек Анну к столу со статуэтками, взял в руку фигурку Тезея, героя греческих героических мифов, нашел бронзовую Юнону, убрал со стола терракотового циклопа Полифема и поставил на его место Тезея и Юнону.

- Радуйся, царевна Анна, вот так будет выглядеть твой брачный союз с принцем Оттоном. Вы, Тезей и Юнона, пройдете свой жизненный путь, как прошли твои любимые боги.

Анна засмеялась. Её смех был легкий, заразительный. Василий тоже засмеялся.

- Ты развеял мой страх, братец, - сказала Анна.

- Як тому стремился.

- Я люблю тебя.

- Что ж, мы поняли друг друга, мы вместе, и теперь нам пора спать. Я отведу тебя к твоей Сладкой. День у нас был долгий и трудный.

* * *

Этот день был долгим и трудным не только для царя Василия. Может быть, более трудным он оказался для императора Цимисхия. Его насторожил уход с большого совета соправителя - царя Василия. Так просто зал Магнавр не покидают. Понял василевс, что царь ушел не случайно, а в связи с тем, что на совете прозвучало имя его сестры царевны Анны. Понял Иоанн и то, что взволновало Василия. Знал император Цимисхий, что братья-соправители Василий и Константин были противниками всякого замирения Византии с Русью. Им была больше по душе война Византии против Руси до победного конца. Божественному оставалось лишь дожидаться вечера, когда он узнает все, что касалось Василия и проведенного им времени после ухода с совета мудрейших.

Едва Василий покинул зал Магнавр, как за ним последовал спафарий Сфенкел. Он тайно сопровождал царя в саду и в парке Влахернского дворца, а после разговора с главным конюхом Стоуксом опередил царя и явился в монастырь Святой Мамы. Вернувшись следом за царем Василием, он стал свидетелем скрытой беседы брата и сестры. Поздним вечером спафарий Сфенкел тайно же прибыл в круглый зал Августеон и там у огромного аквариума с золотыми рыбками дождался императора Цимисхия.

Иоанн Цимисхий тоже пришел к аквариуму. Он появился откуда-то словно тень, присел близ спафария и выслушал под журчание воды полный отчет служащего в секрете о том, как провел минувшие полдня царь Василий, в чем состояла суть его беседы с царевной, завершившаяся клятвой. Поблагодарив спафария за верную службу, Цимисхий отправился в свои покои, погруженный в размышления. Ему было о чем подумать. На исповеди он бы сказал, что побаивается молодых соправителей - братьев Василия и Константина. А им было в чем обвинить Иоанна Цимисхия, за что не питать к нему добрых чувств. У них имелось основание подозревать Цимисхия в заговоре с Никифором Фокой[11] против их отца, императора Романа II Багрянородного[12].

Взвесив все события минувшего дня, уже глубоко за полночь василевс Иоанн сказал себе, что судьбу царевны Анны Романовны он отдает в руки её братьев. Засыпая, он подумал: «Похоже, я вместе с ними творю злодеяние против Византии». Он хорошо знал, что на Дунае под Переяславцем стоит почти стотысячная рать россов и болгар. Выстоит ли против них Византия? Надежд было мало. Все говорило о том, что не выстоит. Цимисхий знал, что великий князь Святослав к тому же великий воевода и воин. Он яростнее конунга[13] Олега, поставившего Византию на колени. Сон все-таки сморил императора, и он уснул под печальную музыку размышлений.

Глава вторая. КЛИЧ СВЯТОСЛАВА

- Эй, русичи, слушайте! Здесь богу нашему, Перуну-батюшке, стоять вечно! Воздвигнем! И капищу быть тут! Потому как здесь середина земли моей! - и великий князь Киевский и всея Руси Святослав вонзил свой тяжелый меч в вершину холма, на котором стоял. - Моим повелением закладывайте град, и наречем его Переяславцем!

Русичи - рать в шестьдесят тысяч воинов и большая княжеская дружина, - заполонившие берег, сбегающий ровным, просторным лугом к Дунаю, и сам Дунай в белокрылых ладьях до окоема, услышали голос своего князя и мощно выдохнули:

- Быть Переяславцу!

Еще шумели от восторга русские воины, и пуще всех отроки[14] и гридни[15] старшей княжеской дружины, а воевода, воспитатель Святослава варяг Асмуд возразил великому князю:

- Зачем забываешь стольный град Киев, возведенный славными сынами Кием, Щеком и Хоривом? Зачем забыл, где корни твои, где матушка вдовствует? - Воевода Асмуд смотрел на Святослава из-под густых седых бровей сурово и осуждающе. И весь вид его, могучего и все еще грозного воина, был вызывающе решителен. Он продолжал напоминать Святославу о стольном граде: - Многажды твоя матушка просила беречь Киев от печенегов, а ты своё!..

- Не любо мне в Киеве. Тут моё место! - властно отвечал князь Святослав. - Спор с Византией решу: кто выше. Болгары и чехи мне будут служить. Посему говорю: боги мои Перун и Велес будут стоять здесь! Новый град будет стоять здесь! И на службу моему Переяславцу подниму восемьдесят городов по Дунаю. И кину клич Византии: «Иду на вы!» И ежели Цимисхий не отдаст в жены моему сыну Владимиру царевну Анну, прибью свой щит на вратах Царьграда. Да, он язычник, но что с того?! Матушка говорила, что византийский император Константин Великий[16] тоже был язычник, а взял в жены христианку. - Приложив рупором руки к губам, Святослав крикнул за Дунай: - Император Цимисхий, ты слышишь! Да не твори обмана! Константин Багрянородный обманул мою матушку, обещал отдать за меня свою царевну. Не отдал! Обиды не прощаю!

И снова князь Святослав вознес голос к дружине и войску:

- Верю: все пойдете за мной на Царьград! Все вы, дети мои и братья, достойны славы! Еще вчера мы покорили Хазарию и открыли путь к царям и богатству Индии. Каганат - наш данник на века. Наши кони, наши ладьи силою Перуна крылаты. С берегов могучей Волги мы прилетели на Дунай! Нам ли спать по избам и теремам? Потому верю: все вы пойдете за мной и будут служить нам блага всей земли!

«Дюже лют сей муж, - подумал воевода Асмуд, - одолеет и те города, что лежат по Черному морю, что вознеслись на берегах Дуная». Он чуть отступил от Святослава, словно хотел получше рассмотреть, и удивился неодолимой силе, какая исходила от великого князя. «Молод - всего-то двадцать семь, во внуки мне гож, а поди ж ты, всем взял, - размышлял Асмуд, глядя на своего воспитанника. - Плечищи - косая сажень, кафтан рвут, шея, как у быка. Да и умен - стратиг, и прозорлив - волхв. И прекрасен! Усищи что у Перуна, голубоглаз, голова под солнцем медью светит». Асмуд не хотел замечать, что у князя серьга вдета в ухо, оселедец падает на плечо. Сей обычай русича не нравился ему. А на ногах-то красные сапоги по византийскому императорскому обычаю да, как истинно у русичей, кумачовый пояс по кармазинному[17]кафтану. Хорошо смотрелся великий князь на высоком дунайском берегу, грозен врагам, мил дружине и рати. И всегда был таким, сколько помнил его Асмуд. Вот взлетит сей час на боевого коня и помчит впереди дружины покорять те города, коими задумал владеть. И падут пред ним Буда и Прага и далее все прочие вверх по большой славянской реке Дунаю до самой Германской империи Оттона Первого. Впереди же Святослава полетят лишь гонцы, которые возвестят всюду о том, что идет на них, болгар и чехов, великий князь земли русской.

Старый воевода Асмуд помнил Святослава только верхом на коне. А приставили его к княжичу в ту пору, когда тому исполнилось два года, и первый свой боевой поход Святослав совершил, когда ему шел четвертый годик. Тогда началось великое княжение Святослава. Пошла его дружина на древлянскую землю, дабы отомстить древлянам за смерть великого князя Игоря, отца Святослава, убитого в коварной сече. Когда сошлась Святославова дружина с дружиной князя Мала, метнул Святослав копье в древлян, и боевое древко пролетело мимо ушей коня, воткнулось в землю наконечником, а другим концом коня по ногам ударило. Да воспитатель князя Асмуд, увидев движение Святослава, крикнул: «Князь уже начал! Дружина, за князем!»

С той поры воспитанник витязя Асмуда возмужал в седле, силу и ловкость нагулял в степях, обрел смелость и мудрость государя и мужа державного. Еще гордость чрезмерную. Откуда это проросло - знать, от матушки-язычницы. Потому и новый стольный град возникал не случайно, а от помыслов далеких и дерзких, чтобы Византии, великой империи Багрянородных василевсов угрожать, если не исполнят своё державное слово. Однако Асмуд сомневался, что молодой князь одолеет Византию. Но чего добивался князь русичей, что видел за одолением Византии? Не только славу и власть, не только породнение домами. Считал многоопытный воевода Асмуд, что Святослав ни до почестей, ни до богатства не был жаден. Искал Святослав величия Руси-державе, еще выходы к Черному и Каспийскому морям, искал свободной торговли с дальними странами и с Византией прежде всего. Родство с императорским домом Византии позволит русичам и грекам торговать беспошлинно. Это ли не благо?! Бескорыстный Святослав думал и о том, что всегда может оказать тестю военную помощь. А на Византию было кому покуситься. Да и в самой Византии были такие военачальники-патрикии, которые тайно и наяву примеряли красные сапоги - символ императорской власти. По мнению Асмуда, две великие державы могли бы противостоять любому как внешнему, так и внутреннему врагу. «Бог Перун, помоги вразумить василевсов отдать свою дочь-царевну за русского князя!» - восклицал в душе Асмуд.

И вот уже по воле великого князя Святослава его дружины двинулись на завоевание болгарских земель, чтобы через них пройти к Царьграду. И летней порой князь Святослав встретил болгарское войско. Случилось это близ города Дорестола. Русский князь не дал опомниться болгарам и, с ходу вклинившись в их строй, погнал вспять. Гнал до самого Дорестола и на плечах болгарских воинов вломился в крепость и овладел ею.

Утвердив себя на болгарской земле, Святослав, не мешкая, послал к византийцам гонцов со словами: «Хочу идти на «вы» и взять стольный град ваш. Замирюсь, если пришлете царевну». Гонцы скоро домчали до Царьграда и бросили императору вызов своего князя.

Иоанну Цимисхию доложили о дерзких словах Святослава. Иоанн же сказал придворным вельможам, всем своим военачальникам: «Невмоготу мне сопротивляться россам. Передайте князю, что будем платить дань по числу воинов. Пусть скажет, сколько у него ратников в дружинах. Невеста же наша пока подрастает».

Когда принесли эти вести Святославу, он догадался, что василевс пытается его обмануть. Гонцам было велено сообщить византийцам, что под рукой великого князя стоит несметная рать и счету ей нет. Он добавил: дескать, как сосчитаем, так и скажем, какую дань платить.

Император Цимисхий в этот раз сумел собрать стотысячное войско и повел его в пределы Болгарии. Теперь воевода Асмуд не мог бы объяснить толком, как удалось Святославу победить греков, выйдя к ним навстречу всего с десятью тысячами воинов. Одно твердил Асмуд: Святослав был великим стратигом и бесстрашным воином. Он и на сей раз повторил то, что говорил дружине не единожды: «Нам некуда деться, и мы должны сражаться. Так не посрамим же земли русской, но ляжем здесь костьми, ибо мертвые сраму не имут».

Греки бежали с болгарской земли в панике, когда Святослав развернул свою рать в три ряда на несколько верст и двинул её на врага. И шел один русский на десяток византийцев, и они дрогнули, охваченные ужасом, бежали и открыли путь к Царьграду. Сам император Цимисхий впал в панику. Вернувшись во дворец Влахерн, он собрал военный совет и спросил у своих именитых патрикиев Варды Фоки и Петра, у магистра Варды Склира, у мудрых вельмож:

- Что нам делать, если не можем сопротивляться россам? - И он призвал к ответу своих соправителей, царей Василия и Константина: - Долго ли вы будете беречь свою сестру? Пора исполнить сговор с россами. Слышали же, чем грозит Святослав, если не выдадим замуж царевну Анну за его сына - князя Владимира.

- Мы все слышали, Божественный, - отвечал царь Василий. - Но как можно нарушить многовековой закон Византии и выдать Багрянородную в чужую страну за язычника? Пусть отдаст в жены твоим повелением патрикий Барда Фока свою дочь Елену.

Император Цимисхий вошел во гнев:

- Варда Фока уже услышал, что вы сказали. Он повелел увезти свою дочь в горы Малой Азии и там укрыл её. Если я буду настаивать, он взбунтуется против меня и против вас. Этого вы хотите, мои соправители?

Асмуд знал, что Иоанн Цимисхий умный и решительный военачальник, да вот дрогнул перед русской ратью, которая победила его не числом, а умением и храбростью. Язычники - а поди ж ты, одолели воинов, вооруженных крестом и именем Господа Бога Всемогущего.

Когда гнев императора Цимисхия угас, вельможи посоветовали ему откупиться от Святослава великой данью, чтобы избежать позорного поражения в войне и разрушения Константинополя.

- Государь, к твоему золоту мы добавим своё, - заявил вельможа Калокир. - Алчность победит язычника, и он возьмет золото. Мы откупимся от него.

- Верно говорит многоопытный Калокир. Золото сильнее любой рати, - поддержали вельможи Калокира.

- Я вам поверю, мудрые мужи. Но если выйдет не по-вашему, головы свои на откуп Святославу отдадите.

В стан Святослава были посланы тридцать тысяч золотых милиаризиев[18] и тюки шелковых тканей. А с караваном отправили Калокира, пообещавшего добыть мир. Цимисхий наказал ему вызнать характер Святослава.

- Следи за его видом, за лицом и мыслями, - говорил Цимисхий. - О невесте же не молви ни слова. А как спросит, скажи, что в немочи она.

Приехал Калокир в русский стан под Дорестол. Следом за ним множество слуг дары принесли. Пустили Калокира в шатер к великому князю. Калокир велел слугам разложить перед князем сумы с золотом, яркие шелковые арабские паволоки[19] и сказал:

- Прими, великий князь Святослав, наши дары многоценные и золотых монет тридцать тысяч и уходи от нашей земли с миром.

Но Святослав даже не посмотрел на золото и шелка. Калокиру ответил коротко:

- Пусть твой василевс защищается, ежели не желает отдать моему сыну царевну Анну.

И ушел византийский посол Калокир ни с чем. Одно понял: угрозы Константинополю от россов не убыло. Выйдя из шатра, он увидел, что их рать готова к движению на Византию, что ладьи на Дунае стоят под парусами. Помчал Калокир в Константинополь безоглядно, увозя свои дары.

Вскоре император Цимисхий отправил Калокира обратно. На сей раз дал послу лучшее оружие, чтобы вручил его князю и воеводам. И был среди многих мечей, сделанных византийскими мастерами, дамасский меч, равного которому не имелось.

О, сей миг Калокир не мог забыть. Лишь только слуги разложили подарки, Святослав, словно малое дитя, с восторгом ухватился за меч, стал играть им. А к мечу подобрал щит непробиваемый и тоже порадовался боевому подарку. Тогда спросил византийский ученый муж Калокир:

- Великий князь Святослав, пойдешь ли теперь на Константинополь, если твои воеводы и ты получите такое оружие?

- Не пойду, ежели твой василевс пришлет мне царевну Анну и будет платить моим воинам дань вот такими мечами, что привез воеводам.

- Кланяюсь тебе, великий князь, в ноги за великодушие. Ты получишь дань, какую пожелаешь. Ты великий воин. Ведомо мне, что тобою покорена Хазария, ты взял стольный град хазар, одолел крепость Саркел. Возьмешь и Царьград, если пожелаешь. Но не ходи к нашей столице. Мы твои данники отныне. Жди нас на Дунае. Мы прибудем с караваном дани.

- Рать русичей станет ждать ваш караван. Но бойтесь моего гнева, ежели не привезете согласия императора на обручение моего сына с вашей царевной. Будет сговор - на том и поладим на вечные времена, не будет сговора - вечную вражду посеете. Я все сказал.

Князь Святослав смотрел на Калокира гордым взглядом, словно проявлял к императору Цимисхию великое милосердие.

Высокомерный взгляд Святослава и сказанное им сильно смутили посла Калокира. Понял он, что князь Святослав ни за что не отступится от своего желания заполучить византийскую царевну. Калокиру не оставалось ничего другого, как пустить заведомую ложь, навеянную ему императором.

- Великий князь, император Цимисхий готов пойти на любые уступки тебе, но не может исполнить твою волю и обручить царевну Анну с твоим сыном Владимиром. Она пребывает в немочи. Но ты надейся. Надейся и жди.

Калокир поклонился князю в ноги и покинул шатер. Князь Святослав хотя и дал согласие ждать караван в устье Дуная и проводил посла Калокира с почестями, но не поверил в искренность его слов. Он чувствовал, что его обманывают. Привыкший жить по правде, он терпеть не мог обмана и, посоветовавшись с мудрым Асмудом, послал гонцов в пределы своей земли, чтобы они передали наместникам городов его волю и собирали новые дружины по городам и весям, потому как решил проучить византийского императора за коварство.

Асмуд радовался прозорливости Святослава. Он хорошо запомнил поход русской рати на Волгу, сам вместе со старшей дружиной брал приступом города Итиль и Саркел. Но больше всего Асмуду запомнилось другое - прозорливость Святослава. Хазары смогли бы выиграть сражение, если бы не Святославов военный талант и умение заглядывать далеко вперед. Тогда к Саркелу спешила хазарская орда, которая возвращалась из похода. Она бы и решила битву в свою пользу, да Святослав перехватил её в пути, налетел ночью и разметал по степи. После же малой-кровью одолел Саркел, и Русь приросла землями от низовьев Камы до Каспия на тысячу верст. В том походе после победы над хазарами покорились Святославу камские болгары и бутусы. А после стремительного похода по Северному Кавказу косоги и ясы склонили головы перед русичами.

Не знал Асмуд других вождей, кто бы так стремительно водил свою рать. Походы на тысячи верст совершались ратью Святослава без обозов и станов. Пища у каждого воина была с собой за седлом в переметных сумах. Вяленое мясо, белоярое пшено, хлеб, сушеный лук - вот чем питались воины Святослава. Сам князь любил мясо диких животных и жарил его на углях костра. Он презирал холод и ненастье и спал под открытым небом. Подседельный войлок служил ему ложем, седло - изголовьем.

Когда у Святослава родилась мечта покорить Византию, воевода Асмуд не знал. Но о том, что она вызревала в нем, Асмуд ведал. По этой причине, как ни настаивала матушка великая княгиня Ольга, Святослав не принимал крещения. Для князя-язычника христианская Византия - вражеская держава, вот и супротивничал Святослав матушке-христианке, избегал Киева. Потому и Переяславец хотел сделать стольным градом.

Однако, несмотря на страстное желание встать вровень с Византией, а затем и покорить её, у князя Святослава где-то в глубине его языческой души теплилось преклонение перед великой христианской державой. Отсюда выросло и его желание породниться с ней. Он пытался заглушить его, но ему это не удавалось. Оно, словно некий могучий росток, пробивало каменный нрав язычника, желая вырваться на свет Божий. Чувства князя раздваивались. Он был по-прежнему предан страсти овладеть Византией, но у него теперь перед глазами постоянно стоял сын-первенец Владимир. Святослав помнил завещание матушки и жаждал добыть Владимиру в жены византийскую царевну. Эта жажда лишала Святослава покоя. Он с нетерпением ждал в устье Дуная возвращения византийского посла Калокира, который должен был привезти согласие императора Цимисхия выдать за его сына Владимира одну из подрастающих царевен. Какая это была бы радость для бабушки Владимира, для его матери Малуши и, откровенно сказать, для самого великого князя!

Увы, Святославу не удалось утолить свою жажду. Император Иоанн Цимисхий не пошел ему навстречу и не дал согласия засватать для его сына невесту. Сказано было послом, на сей раз не Калокиром, а Аспардом, что в Византии нет невест для великокняжеских отпрысков языческой веры. Отказ Цимисхия возмутил и огорчил Святослава. Кипя гневом, он чуть не убил посла Аспарда, и с новой силой в нем пробудилось желание наказать спесивого императора.

Все эти душевные метания великого князя были ведомы мудрому дядьке Святослава - Асмуду, и он уводил своего воспитанника от грустных разочарований в светлый мир юности. Исподволь, в свободные от ратных дел часы Асмуд заводил речь о Киеве, о забавах отроков. И невольно Святослав сам погружался в мир отрадных воспоминаний.

Глава третья. ОРЛИЦА И ОРЕЛ

В стольный Киев Святослава влекло с той далекой поры, когда семнадцатилетнему князю явилось вдруг во сне лицо юной девы. Да и сама она потом предстала перед ним и не ушла, навсегда осталась в сердце юноши и мужа.

Вначале было удивление. Прекрасноликая дева, как утром разобрался Святослав, оказалась всего лишь ключницей его матушки. Звали её Малушей, и была она кровной сестрой богатыря Добрыни. Юный князь много раз на день видел её, но не придавал этому значения: немало их, дев, было в услужении великой княгини Ольги, его матушки. Но то, что Святослав увидел в ночи, во сне или наяву, потрясло его и покорило.

Он был в опочивальне. В оконце, которое смотрело на Днепр, светила полная луна. Ночь стояла душная, где-то за Днепром Перун погромыхивал гранитными валунами, зарницы играли. Святославу не спалось на ложе. Он встал, подошел к оконцу, открыл его, вдохнул свежий воздух да сразу и отпрянул от оконца: летела прямо на него белая орлица. Села она на притвор, осмотрелась и плавно опустилась на подлогу[20]. Голову гордо вскинула и на глазах у Святослава девой обернулась. Все проявилось враз: груди с коричневыми сосцами матово округлились, тонкая точеная талия обрисовалась, ноги, тоже точеные и длинные, обнаружились, тут же родимое место в соболиной опушке… В бане сие видел многажды княжич, а не притягивало взор. На сей раз сердце зашлось и поманило рукой огладить. Но дева повела своей рученькой и прикрыла соболиную опушку. Тогда княжич на её лицо посмотрел да в восторг пришел от своего открытия: стояла перед ним ключница Малуша, дочь боярина Малька из Любеча. На себя посетовал, почему прежде у него не было нужды присматриваться к лику юной девы, но все же помнил, что глаза у неё были голубые и в пол-лица, ресницы бросали тени на розовые щеки, брови - крылья ласточки и родинка на левой щеке. И губы её помнил, алые, полные, и шею белую, лебединую. Уж такая она, Малуша, ключница его матушки. Отыскала её матушка Ольга среди многих юных дев, принимаемых в услужение в великокняжеские терема.

Малуша всю себя показала юному князю, при том ласково улыбалась, дабы Святослав ненароком не застыдился. Но княжич стоял перед нею обомлевший, потому как проснулся в нем некто другой, весь в огне пылающий, но ещё сути огня не понимая. Сам княжич в сей миг столбом стоял перед Малушей, а тот, другой, пылающий, руку протянул к деве, грудей коснулся, шёлковую кожу под пальцами ощутил. Левая рука его на стан Малуше легла, вверх-вниз прошлась через крутое бедро, да все ради любознайства.

Ан нет, Малуша стряхнула руки княжича, как перышки, отступила от него, смеясь по-прежнему ласково. Сама плавно рукой повела, и спало с княжича отроческое платье, будто ветерком его сдуло. И сам Святослав предстал перед Малушей в сиянии юношеской стати. Не было рядом лишь шайки с водой, чтобы, как в бане, себя обмывать. Смущение почувствовал княжич от своей наготы, огнем его лицо опалило. Святославу прикрыться захотелось. Но в сей миг Малуша сама достала его руками, по лицу нежно провела, грудь огладила, ниже всего коснулась, будто смывая с него отроческую пелену, превращая в младого мужа. И добилась своего: Святослав руку её поймал, губами пристыл, вкус сандалового масла ощутил, да и привлек к себе, обняв сильными руками. Она же не сопротивлялась, сама приникла к нему, слилась с ним. Её огонь с его огнем свился и разбушевался. Да все только в них бушевало, но не между ними. Торжествовали только их чувства, руки же к запретному не прикоснулись, лишь сердца слились в одно большое и жаркое.

Но долгое молчание меж ними нарушилось, и Святослав услышал шепот Малуши. Её необыкновенные слова наполнили юношу гордостью:

- Я - орлица. Волею Перуна мне дано видеть то, что зрят боги. Слушай и верь тому, что услышишь. Боги говорят: быть тебе великим воином, и никто не обойдет тебя в ратной справе. Ты покоришь все земли, какие дано мне обозреть из поднебесья за многие дни полета. Помни об одном - о чести, она твои щит и слава.

- Но где же ты, Малуша? Будешь ли рядом, как ноне? - спросил Святослав.

- Отныне я твоя, и, как придет новое полнолуние, позовешь меня, и я приду. Одно скажу: здесь ты меня больше не увидишь.

- Но где?

- Ты уйдешь в полночь на гору Хоривицу, там я приду к тебе и на самой вершине сделаю тебя богом. Прощай!

- Не уходи, побудь ещё, Малуша!

- Час пришел, и я улетаю.

Дальше, как помнил Святослав, все так и было. Мановением руки Малуша подняла его ночную рубаху, все тем же плавным движением надела её на князя и отошла к окну, белой орлицей обернулась, встряхнулась, белое перо на подлогу уронила, крыльями помахала, вознеслась на оконце и улетела.

Святослав выставился из оконца по грудь, долго смотрел, как орлица к луне улетала. А как скрылась из глаз, он поднял перо, лег в постель, но не уснул до рассвета, рассматривая и лаская перо. До сих пор князь хранил это перо, дорожа им, как святыней.

Утром в тот день юный князь отправился в покои матушки-княгини Ольги да притаился, чтобы она не увидела его. Сам думал Малушу узреть, спросить её, не приходил ли к ней нынче ночью вещий сон. Малуша не единожды прошла мимо затаившегося княжича, но каждый раз не одна, а в сопровождении пожилой рабыни, которая помогала ей в делах. Так и не удалось Святославу перехватить Малушу одну. И день миновал, и другие проплыли следом, но с глазу на глаз Святослав и Малуша так и не встретились.

Наступил месяц май-травень. Праздник Ладо приблизился.

Сей праздник пришел к людям от бога любви и веселья. Ладо повелел его справлять, чтобы между людьми всегда было согласие и все они жили в благополучии. Праздник Ладо долгий и продлится до той поры, пока не наступит июнь. Веселья на празднике Ладо много. И невинные жертвы будут во имя бога Ладо - так уж повелось у язычников. И брачные ночи пройдут по лугам и куртинам, восславляя торжество жизни. В эти брачные ночи по языческому обычаю жёны и девы доступны не только избранным, но и многим, кто ищет радости. В праздник Ладо славяне до того великодушны, что даже недругам желают благополучия в жизни.

Дождался и князь Святослав желанного праздника. В вечерний час по Боричевой дороге на луга спустился, долго ходил-бродил среди охваченного оживлением юного люда. Там же и Малушу нашел, которая веселилась в кругу молодых дев. Но как только Малуша увидела Святослава, в тот же миг убежала к Днепру, дальше поспешила к горе Хоривице. И князь побежал за ней. Догнал-таки, да Малуша и сама уже ждала его. В глазах её горела отвага и ещё что-то неведомое юному князю, но привораживающее. Она же произнесла:

- Сон мне был вещий в переломную ночь березола-апреля. Ты орлом прилетел, да княжичем обернулся. Ласкал меня, но бережно, ничего не желая. Видела бога Ладо возле тебя. Он и сказал мне, дабы шла к тебе в праздник. Теперь возьми меня, как пожелаешь.

Малуша прижалась к Святославу. Он поцеловал её и прошептал:

- В ту же ночь ты прилетала ко мне орлицей, белое перо оставила. Я хотел сие поведать тебе, да недреманное око тебя стерегло.

- И я что-то обещала тебе?

- Да. Ты сказала, дабы мы сошлись на горе Хори вице, когда наступит полная луна.

- Идем же на гору. Бог Ладо укроет и защитит нас. Они поднялись на гору. Светила полная луна, и в её матовом свете они возникли друг перед другом, как в вещем сне. Они долго кружились, вскинув руки в звездное небо, сходились и расходились, радуясь волшебной легкости бытия. Потом они сблизились, как в сказочном сне. И все было так же и ещё чуть волшебнее, потому как Малуша приняла Святослава и свершилось таинство превращения девы в женщину, юноши - в мужчину. Сие им некогда было понять: их игры были по-язычески неистовы и длились до рассвета. А на рассвете Малуша сказала:

- Я принесу тебе сына, и ты назовешь его Владимиром славным.

Святослав ничего не ответил на эти слова, он лишь млел от душевной зрелости, от жажды сдвинуть гору Хоривицу.

Они не помнили, как вернулись в княжеские терема, но всевидящее око старой рабыни узрело Малушу и Святослава. Утром за трапезой Малуша держала ответ перед суровой и жестокосердной на сей раз княгиней Ольгой.

Малуша ни в чем не повинилась перед княгиней и показалась ей искренней и невинной. Ольга не наказала Малушу. Это случилось спустя несколько месяцев. Однако в те же дни июня княгиня отправила сына в древлянскую землю собирать дань. Он встал во главе дружины. Сама же великая княгиня отправила послов-сватов к венгерскому королю, чтобы уговорил он угорского князя Такшоню выдать замуж свою дочь, княжну Ильдеко, за Святослава. А как вернулся Святослав из похода, так мать и оженила его по древнему языческому обряду. Горевала великая княгиня Ольга, что сын противится христианству, но не уставала говорить ему о добродетелях и благости православной веры, коей наслаждалась её душа с той поры, как она приняла веру греческого обряда.

Святослав хотя и был ещё молод, но характером оказался тверд. Позволив себя безропотно оженить, он остался верен языческому богу Перуну, богам Велесу и Хоросу. Сын повторял:

- Могу ли я, матушка, принять новую веру, ежели дружина смеяться будет надо мною? А мне без дружины не быть.

- Видеть тебя не желаю, поклонник идолищ! - восклицала Ольга в гневе вскоре же после свадьбы сына.

Он же после первых брачных трех недель начал собираться в новый поход и ушел, не запомнив даже имени своей молодой жены, будущей матери его сыновей Олега и Ярополка.

Той порой и Малуша готовилась стать матерью. Первое время она таилась, чтобы княгиня Ольга не уличила её в грехе, не узнала, что её скромница Малуша, ключница и посему рабыня, скоро принесет ей внука. Да как утаишься, ежели живот на нос лезет!

Рассердилась, в неистовый гнев пришла великая княгиня, суровому телесному наказанию хотела подвергнуть Малушу. Но Всевышний отвел её занесенную руку, не позволил наказать мать будущего святого.

Всевышнему Господу Богу было уже ведомо, кого родит дочь Малька-любечанина Малуша. Княгиня своё отбушевала, но словами уязвила ключницу:

- Мало у меня своих рабов, и ты ещё рабича принесешь, позор на мою седую голову возложишь. Моли Бога Иисуса Христа, заступника твоего, что жизни не лишила. Но я тебя ещё не простила.

Малуша дрожала от страха за жизнь своего младенца, когда матушка-княгиня лютовала да упрекнула её. Но откуда только смелость взялась, сказала с достоинством и голову держала высоко:

- Ношу не рабича, а княжича, Богом данного, батюшкой коему князь Святослав.

Княгиня лишь ахнула от Малушиной дерзости, стала сына заглазно корить-поносить и веру языческую чернить, потому как по языческим законам Малуша отныне была Богом данная жена Святослава.

- Был бы христианином, не опозорил бы мать на старости лет! - воскликнула княгиня Ольга.

- В том я виновата, матушка-княгиня, - ответила Малуша и встала на колени. - Накажите меня, что совратила, только внука милуйте!

- Сгинь с глаз моих! - с жаром ответила Ольга. Гнев великой княгини не исчерпался возгласами.

На другой же день она сослала Малушу в свою деревню Будутино под Изборск. Там, на далекой Псковщине, и появился на свет будущий великий князь, который простоит на престоле державы тридцать пять лет.

В это же время княгиня Ольга попыталась приблизить к себе оставленную жить в одиночестве невестку Ильдеко. Однако молодая и гордая княгиня Ильдеко не очень нуждалась в тепле и ласке, которыми хотела скрасить её одиночество великая княгиня. Совсем скоро в невестке проявились открытая и непомерная гордыня и спесь. Она со злостью упрекнула свекровь за то, что та позволила Святославу, и трех недель не проведшему с молодой женой, уйти в поход из Киева. А вскоре Ильдеко окружила себя молодыми соотечественниками, которых призвала из Венгрии. Великой княгине это не понравилось, и однажды за трапезой она предупредила Ильдеко:

- Ты бы, доченька, держала своих сородичей подальше от своего терема. Они слишком вольно ведут себя.

На что Ильдеко со смехом ответила:

- Так они, великая княгиня, вернулись на отчую угорскую землю. И я хочу, чтобы они вольно жили на ней.

В этот миг Ольга поняла, какую непоправимую ошибку она совершила, женив сына на венгерской княжне. Она вспомнила давние претензии и угрозы венгров, или угров, вернуться на свои якобы исконные земли по Днепру и Дону, вплоть до великой Волги. И впервые с горечью подумала Ольга о том, что напрасно прогнала от себя Малушу. Теперь она жаждала исправить свою ошибку, и прошло не так уж много времени, как Ольга согрела лаской Малушу и внука Владимира.

В ту пору как Владимиру исполнился годик, его бабушка отправилась в путешествие по своей земле утверждать уставы жизни и, добравшись до отчей земли - Псковщины, появилась в Будутине. Когда она пришла в простую, курную крестьянскую избу и увидела внука в люльке, сплетенной из липового лыка, сердце у неё защемило от жалости. Однако она не дала воли своим чувствам, но тайно решила проверить-испытать нрав внука. Когда Малуша ушла на реку к проруби за водой, Ольга велела своему воину принести к люльке пылающий уголек на глиняном блюде, положила рядом с угольком золотое кольцо и испытала внука: к чему потянется младенец - к золоту или к угольку. И увидела бабушка, как с легкостью, с улыбкой на круглом личике, потянулся младенец к жаркому угольку и взял его. Была боль, но он не заплакал, а удивился.

Возникло у Ольги сердечное тепло к малышу. «Истинный Рюрикович», - подумала она и задалась целью окрестить внука. Да на этой задумке и сама ожглась. Малуша орлицей встала на защиту сына, потому как другой опоры у неё не было. А довод был один:

- Матушка-княгиня, прежде Святослава-сына крести, мужа и отца нашего. Там и мы за ним пойдем.

Ольга смирилась перед Малушей. Прежней великой княгини уже не было. В Будутине она стала любящей бабушкой: внук растопил лед отчуждения. Она погостила в деревне тихо-мирно, по-родственному простилась с Малушей, с внуком и сказала на прощание:

- Жить тебе тут вольно, ни в чем не нуждаясь. Я позаботилась. Крепитесь моими молитвами, а я позову вас в Киев, как час придет. Пока же помолюсь за тебя и за внука.

С тем великая княгиня Ольга и уехала со Псковщины да сани свои псковитянам на память оставила. Они и поныне там.

А через три года после поездки Ольги на Псковщину и в Будутино её невестка княгиня Ильдеко пошла на измену мужу и Руси. Она тайно сошлась с воеводой Стемидом, скрытым врагом Святослава. Вместе они принялись готовить заговор против великой княгини и великого князя. Пришел час для исполнения задуманного. Стемид, лаская Ильдеко, сказал ей:

- Моя божественная княгиня, сегодня ночью я уйду с воинами к печенегам и приведу под Киев князя Курю с ордой. Мы возьмем стольный град и посадим тебя на великокняжеский престол. Сами же встретим Святослава в степи, он возвращается с Дуная. Да будет на то твоя воля, божественная Ильдеко: на том месте, где падет голова Святослава, мы возведем курган.

- Иди же, мой славный рыцарь, в поход. Ильдеко тебя любит и станет ждать с победой, - ответила княгиня и поцеловала Стемида, благословляя его в путь.

Как проявила себя супруга Святослава дальше, великая княгиня не стала вспоминать. Слава Богу, что Святослав изгнал её из Руси, оставив при себе сыновей.

Вскоре же княгиня Ольга остро затосковала по Малуше, по обездоленному внуку и послала за ними тогда ещё молодого-удалого воеводу Ивана Путяту с воинами. Прошло совсем немного времени, как Путята привез в княжеские палаты Малушу и её сына.

Святослав в эту пору был в военном походе на Хазарию, и Малуша вернулась к привычным заботам княжеской ключницы. Скоро княгиня Ольга пришла к мысли, что жене её сына не к лицу нести рабскую службу. Ольга поручила Малуше растить и других своих внуков - Ярополка и Олега. Однако вскоре воспитанием отрока Владимира занялся его дядя - воевода Добрыня. Правда, Добрыня все больше в походах был, да и то сказать, пока богатырю не пристало быть дядькой-воспитателем при столь малом отроке. Но с наступлением осени, когда ратных дел у дружины не было, Добрыня охотно воспитывал племянника. И в скором времени стал Владимиру вместо отца родного. Да в основном был учителем жизни и военного искусства, отвечал за то, кем вырасти княжичу. Сей муж был в делах обстоятелен и розмыслом богат. «И Добрыня храбр и наряден муж», - говорили о нем в ту пору в народе.

Два других княжича жили под влиянием воеводы Свенельда, который в последние годы жизни больше сидел в Киеве, искал покоя и вместе с княжичами воспитывал своего сына Люта.

А князь Святослав словно забыл о том, что в Киеве у него растут три сына, и год за годом проводил в походах и битвах. Он даже не отзывался на просьбы матери, которая часто звала его в Киев. Покорив Болгарию, уладив мир с Византией, князь мечтал о том, чтобы властвовать в древней Мидии. Ещё он весело проводил время в Великом Переяславле, как называли греки Переяславец на Дунае. В этот град и наведывались гонцы княгини Ольги, приносили её грамоты Святославу: «Ты, княже, чужой земли ищешь и блюдешь её. А свою без присмотра оставляешь», - писала великая княгиня сыну.

- Передайте матушке, - отвечал гонцам Святослав, - хочу ей больше всего власти.

Ольга, однако, и без напоминаний сына учреждала порядок в обширной державе, вводила свои законы, самые простые и нужные народу уставы. Да пришел вскоре день, когда Святослав сильно загоревал, что сидит вдали от Киева.

Печенеги давно зарились на сей стольный град и дождались своего часа. Ведая о том, что князь Святослав и его грозная дружина увязли на Дунае, тьмой надвинулись на Киев, где не было в это время войска. Лишь воевода Претич возвратился с дружиной из полюдья - сбора дани - и укрылся на левом берегу Днепра, потому как имел малое число воинов и был не способен прогнать печенегов.

Спасли Киев от печенежского разорения, а Ольгу и её внуков от гибели или угона в полон только русская хитрость и отвага. Уже пришло к горожанам отчаяние, ни изнемогали от голода и жажды и были готовы сдаться на милость врага. Да нашелся отважный отрок, который вызвался уведомить воеводу Претича и передать ему совет, как обмануть печенегов. Он взял в руки уздечку, ранним утром в белесом тумане вышел за крепостные ворота, смело вошел во вражеский стан и, спрашивая по-печенежски, не видели ли его коня, зашагал прямым путем к Днепру, размахивая уздечкой.

Никто из врагов не задержал его, все думали, что это их воин. А отрок, добравшись до реки, ринулся в неё и поплыл на левый берег.

Печенеги поняли, что их обманули, стали пускать в беглеца стрелы, но он, ныряя и ныряя, уплывал все дальше, избегая стрел. Отрока заметили и лазутчики Претича, которые сидели, затаившись, на берегу Днепра. Вскоре они спустили на воду долбленку, поплыли навстречу отроку и помогли добраться до берега, потом повели к воеводе Претичу.

Выслушав отрока, поведавшего о бедствиях киевлян, о совете мудрых мужей, Претич решился напасть на печенегов. Он велел тысяцким и сотским собрать вдоль берега все лодки и стянуть их под Киев. Когда все было готово, в ночной темноте посадил дружину на суда и повел её на печенегов. Русичи вооружились не только мечами, копьями и стрелами, но и охотничьими рогами, которые сделали и добыли в округе. Пристав к правому берегу, дружина Претича тихо сошла на землю, подобралась как можно ближе к печенегам, и по знаку воеводы трубные звуки заполонили все пространство, вселив ужас в сонных печенегов. Они подумали, что на них идет вся Святославова дружина, и в панике, бросая оружие, кибитки, имущество, ринулись бежать, спасая свою жизнь. Воины Претича долго преследовали врагов, и трубы, продолжая греметь, гнали печенегов в степи.

Когда же наступил рассвет, Претич вернулся к Киеву, и вновь его воины протрубили в рога. Горожане распахнули ворота. Победителей встретила сама великая княгиня Ольга. Сойдясь с княгиней, воевода Претич попросил её спешно покинуть Киев и уйти с внуками на север.

- Матушка-княгиня, мыслю, что печенеги одумаются и вернутся. Не ведаю, как погоним их в другой раз.

Княгиня Ольга вняла разумному совету и решила уехать в Вышгород, но Претичу наказала:

- Ты, воевода, удачлив. Иди же на встречу с печенегами да скажи их князю, что в Киев пришла вся Святославова дружина, и пусть они просят мира.

Претич ни в чем не отступил от повеления великой княгини. Он взял свои три тысячи воинов и помчал с ними догонять печенегов. Они же остановились в степи за рекой Трубеж. Претич с десятью воинами подскакал к берегу и, встретившись через речку с печенежским князем, сказал:

- Вы, печенеги, храбрые воины, но сегодня мы сильнее вас. Говорю вам, что пришла в Киев вся Святославова дружина, и ежели не хотите разорения, просите мира на три года и уходите, не коснея, с нашей земли. Такова воля моих князей.

- Жди, русич, нашего ответного слова. Ноне мы скажем его, - донеслось из-за реки, и князь с воинами покинул низменный берег.

Претич и дружина ждали ответа весь день и всю ночь. А утром увидели, что за рекой, до самого окоема, было пустынно, лишь кое-где колыхался под ветром оставшийся ковыль. И увел воевода дружину в Киев, ожидая какой-либо коварной выходки печенегов, потому как не считал их совсем глупыми. Они и впрямь знали, что за спиной Претича нет Святославовой дружины, но страх, который посеяли в стане печенегов ночью три тысячи воинов, удержал их от желания вернуться под Киев.

И снова на далекий Дунай помчали гонцы к Святославу, чтобы поведать о том, какой опасности подверглись его мать, сыновья, жена, все киевляне. Святослав ещё не знал, что матушка звала его к смертному одру, потому как видела свою близкую кончину. Шел 969 год.

На сей раз у Святослава-воина шевельнулось в груди что-то сыновнее и отцовское, да и Малуша возникла перед взором, поранила его. Он поднял дружину в седло и налегке скорым шагом повел её в Киев. Коротая почти все ночи в седле, он добрался до Киева, прибежал в княжеские терема, упал на колени возле материнского ложа и со слезами на глазах просил у матушки прощения. Он ласкал детей и Малушу и провел с ними два дня. А на третий день пустился искать печенегов, которые разбойничали по южным землям Руси, и наказал их, восстановил в державе тишину и безопасность. В те же дни разгромленные печенеги, узнав всю силу Святослава, запросили у него мира, и он дал им мир.

Вернувшись в Киев, Святослав недолго наслаждался покоем в палатах. Его снова потянуло на Дунай, потому как он не мог видеть христианских обрядов, всего дворцового благочестия, которое затмило прежнюю простоту языческой жизни. Понимал князь Святослав и то, что, находясь в Киеве, он взваливал на свои плечи управление великой державой. Святославу не хотелось брать на себя эту обузу. Воину по душе были ратные дела.

Княгиня Ольга знала про сына все это, но сама уже не могла держать в руках великокняжескую власть. С каждым днём в ней оставалось все меньше жизненных сил. Она уже вовсе не вставала с ложа. И однажды, когда княгине сказали, что сын готовит ладьи, чтобы уйти к морю и там подняться по Дунаю до Переяславца, Ольга позвала Святослава к себе.

- Сын мой, дни твоей матери сочтены, - начала она своё моление к Святославу. - По воле Господа Бога ко мне уже наведывались святые духи. Скоро я предстану пред ликом Всевышнего. Тебе же быть в Киеве наказываю и велю взять в руки всю державную власть. Древлянскую землю пора усмирить. Печенеги её против тебя ополчили. В Чернигове твой глаз нужен. Новгород крепкой руки просит. Радимичи засупротивничали.

Святослав слушал матушку почтительно, но не всему внимал. О своём думал. Главного воеводу Свенельда вспомнил, метил ему поручить все заботы в киевских пределах. Сам же, вопреки воле матушки, сердцем и душой был уже на Дунае.

Великая княгиня, обладая даром ясновидицы, читала мысли своего сына и печалилась, что беспомощна пробудить в языческой душе христианское начало. И сама не могла понять, почему у неё не хватает сил взять верх над языческим духом Святослава. А ведь каких мужей заставляла выю сгибать, нутро выворачивать да позже даром Божиим - словом ласковым - того же добивалась. Нет, не случайно много возвышенного будет сказано о великой псковитянке после её кончины. Предание наречет её хитрой, церковь - святой, история - мудрой. Все это уживалось в ней одновременно. А ещё был провидческий дар, но силы святого духа в ней ещё не было.

Отчаявшись повлиять на своенравного сына, который стоял перед ней на коленях, Ольга вымолвила последнее:

- Мне осталось три дня, дабы покаяться и помолиться Всевышнему. Прошу тебя, найди священника Григория, он служит в церкви Святого Ильи, и попроси его прийти ко мне. Ещё прошу тебя, погреби меня по греческому обычаю в Берестове в ограде церкви. Справь панихиду с христианскими священниками. Тогда иди, куда судьба зовет. И не забудь, как станешь покидать Киев, поставить к делу моего любимого внука Владимира. Ещё постарайся засватать за него византийскую царевну. Византию надо чтить как великую державу. И Малушу, матушку Владимира, чти…

Слова великой княгини Ольги, нареченной в крещении Еленой, о своей кончине оказались пророческими. Она исповедалась священнику Григорию, попросила у него прощения за то, что когда-то, в давней юности, отвергла его любовь. А на четвертый день после беседы с сыном в лето 969 года от Рождества Христова преставилась и тихо отошла в мир иной. Священник Григорий принял от неё душу и передал её архангелам, чтобы они отнесли святыню в райские кущи. Увидел Григорий и то, чему христиане будут удивляться долгие годы: лишь только душа святой Ольги покинула бренное тело, на её лике появился румянец, а над головой возникло сияние. С ним она и ушла в запредельную обитель.

Глава четвертая. ТРЕВОЖНЫЕ ДНИ ВО ВЛАХЕРНЕ

Пасха в этот 970 год выдалась ранняя, пришла в конце марта и принесла во Влахерн не столько праздничного духа, сколько тревог и волнений. И во всей Византии жизнь шла в тревожных ожиданиях тяжелых испытаний и напастей. В малоазиатских владениях империи вспыхнуло восстание, которое возглавил знатный патрикий Барда Фока. Это случилось после того, как император Иоанн Цимисхий повелел войскам, что стояли в Малой Азии, поздней осенью минувшего года переправиться в Европу и зазимовать на фракийских и македонских полях.

Восстание Варды Фоки совпало с наступлением на Византию русской рати великого князя Святослава. Император Цимисхий принялся спешно формировать из своей гвардии и добровольцев отряды «бессмертных», чтобы остановить продвижение русских. Он поручил возглавить легионы и полки магистру Варде Склиру и патрикию Петру. Им удалось остановить рать Святослава под Адрианополем. Теперь императору надо было принимать меры, чтобы подавить восстание Варды Фоки в Малой Азии, которое с каждым днём ширилось и занимало новые области.

Иоанну Цимисхию было отчего волноваться. Ещё и года не прошло, как он встал на престол империи. Среди тех, кто поддерживал его во время борьбы за корону, ныне мало осталось преданных ему вельмож и военачальников. И Цимисхий чувствовал, что престол шатается под ним. В Константинополе было много сторонников Варды Фоки - Иоанн знал это достоверно. Восстание против него, возглавляемое талантливым полководцем Вардой Фокой, могло докатиться до Константинополя и принести самые трагические последствия. Поэтому Иоанну Цимисхию пришлось отозвать с мест сражения против русской рати лучшие легионы и полки.

Он, рискуя многим в сечах со Святославом, поставил во главе преданных ему легионов и полков столь же одаренного военачальника, как и патрикий Варда Фока, - магистра Варду Склира. Цимисхий питал надежду, что Варда Склир сумеет подавить восстание в Малой Азии. И надежда эта подкреплялась тем, что Варда Склир и Варда Фока враждовали между собой.

Тревожная весна в Константинополе нашла отражение и во Влахернском дворце. Он был похож на растревоженный муравейник. Все суетились, куда-то спешили, в залах собирались кучки вельмож, что-то обсуждая. Лишь в покоях царевны Анны жизнь текла по законам подрастающей будущей великой княгини всея Руси. Давняя вечерняя беседа царя Василия и царевны Анны не прошла для неё бесследно, породила в душе волнение. С течением времени это волнение перерастало в бурю. Тому были многие причины, и невольной виновницей этих причин стала воспитательница Анны Гликерия. Побывав с нею много раз в храме монастыря Святой Мамы, где вели службу русские священники, и, послушав их богослужение, Анна прониклась им всем сердцем и почувствовала в себе душевное пение. Храм монастыря был скромен, но его украшали голоса певчих. Они пели завораживающе. Слушая псалмы и акафисты, юная царевна возносилась к небу и будто парила в его синеве. Как-то после такого богослужения Анна побывала с братьями на литургии в Святой Софии, и если убранство этого храма было чудесным, то пение на клиросе показалось Анне жестким и угнетающим. Царевна была разочарована и едва отстояла службу.

С той поры, по просьбе Анны, Гликерия водила её лишь в храм монастыря Святой Мамы, и случалось это каждую неделю. В монастырском храме было много прихожан, которые жили в русском посаде, раскинувшемся близ монастыря. Но священнослужители выделили из них царевну и её воспитательницу, и вскоре настоятель монастыря отец Иона знал, кто эта юная прихожанка. Чтобы удостовериться, он спросил о ней Гликерию, и та подтвердила, что Анна - царевна, добавив при этом:

- Тянется эта светлая душа ко всему, что видит в вашем храме.

- Дай-то Бог. Мы будем только рады её тяге к Руси. Чудесно сие. Я помню время, когда великая княгиня Ольга тянулась к Византии. Мне довелось лицезреть её в Святой Софии, я был на её крещении, видел, как рядом с нею крестным отцом встал император Константин Багрянородный, - рассказал словоохотливый игумен Иона.

Царевна Анна слышала разговор воспитательницы с игуменом и попросила Гликерию пересказать его по-гречески:

- Вы говорили обо мне и ещё о княгине Ольге. Я хочу знать о чем.

У Гликерии не было причин скрывать суть беседы с Ионой.

- Он спросил, кто ты такая, и я ответила, что ты царевна Анна и что тебе очень нравится пение хора и сама служба. Ещё он сказал, что помнит, как крестилась в Византии мать князя Святослава, великая княгиня Ольга. Иона был на её крещении.

И тут Анна озадачила свою воспитательницу:

- Ты, Сладкая, научи меня русской речи. Я хочу её знать. Россы говорят - как поют.

Гликерия остереглась дать своё согласие. Опытная придворная служительница понимала, что её вольность может дорого ей стоить. Цари Василий и Константин заботились о том, чтобы Анну учили только тому, что представляло их интересы. Но, поскольку Гликерия любила свою питомицу и была готова учить её русской речи, она ответила:

- Вам бы, ваша светлость, попросить согласия у братьев-царей. А вдруг они возразят против того, чтобы учить тебя речи варваров?

На этот раз осторожная Гликерия знала, что советовала царевне и что лишь порадуется за свою воспитанницу, если Анна найдет в себе мужество пойти наперекор запрету братьев. А они, как пить дать, будут против.

Анна, однако, не сочла нужным просить воли у братьев на то, что ей захотелось сделать. В свои юные годы царевна нашла в себе мужество учинить маленький бунт против Василия и Константина. Да и любимой воспитательнице, которую чтила как матушку, показала силу своего характера.

- Сладкая, дочь русского воина, если тебе угодно служить у меня, ты будешь учить свою воспитанницу тому, что знаешь. Или я что-то не так сказала?

Гликерия не раз многому удивлялась, воспитывая Анну, но в этот миг над удивлением взял верх страх потерять место воспитательницы царевны, и в большей степени не только это: Гликерия любила Анну так, как если бы это была её родная дочь. Она лишь задала вопрос:

- Тебе нравится речь моего батюшки?

- Если бы не нравилась, я бы тебя не просила. Сделав первый шаг навстречу царевне, Гликерия отважилась и на второй, на её взгляд, не менее опасный для себя. Во Влахернском дворце была большая и великолепная библиотека. Ею пользовались редко, и она была только для взрослых. Но Гликерия осмелилась привести в библиотеку Анну. Увидев хранящиеся в палисандровых шкафах бесценные книги, царевна захотела посмотреть их и, поскольку умела хорошо читать, решила выбрать себе книгу. Гликерия долго доставала Анне фолианты, показывала их, пока наконец они не наткнулись на историю Руси, написанную императором Константином Багрянородным.

- Я хочу прочитать эту книгу, - заявила Анна.

- Ваша светлость, возьмите любую другую, - заметила Гликерия.

- Сладкая, зачем ты возражаешь? Я хочу только эту.

- Хорошо, я положу её на стол и читай здесь.

- Нет, отнеси в мой Голубой зал.

- Нас за это накажут. К тому же тут есть хранитель и он не выпустит нас с этой книгой, - пыталась предупредить о неприятностях Гликерия.

- Никто не смеет нас задержать и наказать. Божественный простит мне эту вольность.

Гликерия взяла фолиант в кожаном переплете с золотыми застежками и золотым тиснением сказочных грифонов с головами орлов и понесла его в покои царевны. Хранителю она сказала, что уносит книгу по воле царевны, а по пути упрекнула её:

- Ваша вольность не знает границ.

- В другой раз я постараюсь быть послушной, - с улыбкой ответила Анна.

Гликерия на это лишь усмехнулась. В небольшом Голубом зале она положила книгу на стол, открыла замысловатые застежки и сказала:

- Садитесь, ваша светлость, читайте этот манускрипт, и вы узнаете много о той загадочной державе, откуда родом мой отец.

- Спасибо, Сладкая, я постараюсь его одолеть. Анна отважно взялась читать правдивую историю Древней Руси и славян.

Это был труд ученого, но царевна с прилежанием взрослого просиживала за чтением долгие часы. Русь представлялась Анне страной бескрайних просторов степей, безбрежных дремучих лесов с протекающими через них могучими реками. Анна поняла, что Русь населена молодыми народами, жадными до жизни и деятельными. Взрастающая в большом городе, среди каменных стен, Анна потянулась к неоглядным просторам Руси, ей хотелось сесть на быстроногого скакуна и мчать до крайних степных пределов, а затем окунуться в дремучие леса, где много невиданных зверей и птиц, где царствуют загадочные боги. И как-то к вечеру, устав от чтения, Анна спросила Гликерию:

- Сладкая, а тебе хотелось бы побывать на отчей земле?

- Я бы полетела туда, если бы были крылья. Батюшка вырос в Великом Новгороде. Это вольный город, каких в Византии нет.

Так и протекало время юной царевны - в изучении языка россов, в слушании былин и сказаний Гликерии, в молении на богослужениях в русском храме монастыря Святой Мамы и в познании русской земли через сочинение Константина Багрянородного.

Но вскоре спокойное течение жизни Анны было нарушено. Как-то в воскресный день, когда Анна и Гликерия уехали в храм Святой Мамы, в покои царевны нагрянули её братья Василий и Константин. Поводом к тому послужило замечание Иоанна Цимисхия за трапезой:

- Из дворцовой библиотеки унесли в розовый дворец книгу по истории Руси, написанную вашим прадедом Константином Багрянородным. Кто взял её, пусть немедленно вернет в библиотеку и читает там. Таков неписаный дворцовый закон.

- Но мы с братом в библиотеку не ходим и книгу не брали, - ответил царь Василий.

- У вас большая любительница чтения сестра Анна, вот и спросите её, зачем ей понадобилось знать историю Руси.

- Мы так и сделаем, Божественный.

- Я на это надеюсь. А поскольку мы вспомнили о царевне, то, пожалуй, пора вернуться к разговору о её судьбе. Я вашу волю не угнетаю. Вы против того, чтобы выдать сестру замуж за сына Святослава - Владимира. Он ныне всего лишь удельный князек. Поэтому забудем о Руси и подумаем о другом будущем царевны Анны, о пользе для державы. Вы помните, что её руки добивался для своего сына германский император Оттон Первый. В чем же дело?

- Божественный, мы будем только рады, если германский император пришлет послов-сватов. Он обещал, но их нет и нет. Он боится обжечься во второй раз.

- Я дозволяю напомнить Оттону о нашей царевне. Пошлите Калокира, и на этот раз, надеюсь, император не обожжется. Может, кто-то из вас тоже наведается к Оттону, и тогда у него исчезнет повод для боязни. Действуйте, мои соправители, судьба царевны в ваших руках.

- Спасибо, Божественный. Мы будем думать и действовать, - ответил царь Василий.

В тот же день Василий и Константин явились в покои сестры. Искать книгу не пришлось. Она лежала на столе в Голубом зале, раскрытая на страницах, где описывалось время правления Рюрика и Олега, поход Олега на Киев. Но, рассматривая царственное произведение, братья не могли прикоснуться к его содержанию, к тому, о чем было написано в нем. Как и большинство мужей императорского рода и дома, они не умели читать и писать, но сильны были во владении мечом, копьем, луком. Этого у них было не отнять, особенно У ловкого в воинском искусстве старшего брата - Василия. Поэтому они с легким сердцем осудили сестру за приверженность к чтению и за то, что своевольно унесла книгу из императорской библиотеки.

- Вот как выдадим замуж, так и забудет о своих забавах, - нашел чем завершить осуждение сестры Царь Константин.

Старший, Василий, добавил озабоченно:

- Надо бы отучить её от посещения храма при монастыре Святой Мамы. Гликерии нужно внушить. Думаю, что это просто сделать. Надо всего лишь запретить настоятелю монастыря пускать её с царевной в храм. Я попрошу об этом патриарха.

- А если он спросит, зачем накладывать запрет?

- Чтобы не заразилась российской ересью. Там ведут службу молодые христиане, они же не избавились от влияния язычества. Отсюда и ересь. Да служители патриарха в том разберутся. Однако я думаю о другом. И впрямь, не выехать ли тебе вместе с Анной навстречу германским послам? То-то будет славно. Они же вот-вот должны появиться в пределах нашей державы, хотя это и не сваты. Но все равно донесут императору.

- Брат мой, это рискованно, и я боюсь, - возразил Константин.

- В чем ты видишь риск? И тебе ли, будущему военачальнику, чего-то бояться?

- Но ты же знаешь, что магистр Варда Склир в Малой Азии, а патрикий Петр без него уже покинул под натиском рати Святослава Филиппополь и отходит к Адрианополю.

- Господи, я это знаю, но забыл из-за нашей сестрицы. Грядет угроза Константинополю! - воскликнул Василий.

- По-другому и не скажешь!

- Но Божественный уже отправил гонцов к патрикиям за Босфор, чтобы слали легионы на помощь Петру. Сам василевс выезжает завтра к Адрианополю, и кому-то из нас придется ехать с ним.

- А вот тут я готов! - горячо воскликнул Константин. - И поведу легион, если позволит Цимисхий.

- Увы, братец, ты ещё молод. Он и мне того не дозволяет.

Взяв книгу, братья покинули покои сестры, отнесли фолиант в библиотеку и сдали хранителю.

- Теперь иди к Божественному, - сказал Василий Константину. - Я же отправлюсь в монастырь за непослушной девчонкой.

В сопровождении пяти воинов царь Василий выехал из Влахерна в город и удивился тому, что увидел на площадях и улицах. Всюду было довольно людно, и народ вел себя обеспокоенно, все куда-то спешили. От северных ворот по улицам двигались вереницы экипажей. Василий понял, что это беженцы, спросил выглядывающего из оконца кареты пожилого господина:

- Из каких мест спешите?

- Мы убежали от варваров из Филиппополя, - ответил господин.

Зябко стало Василию: Филиппополь в пяти дневных переходах от Константинополя. И Василий поскакал к монастырю Святой Мамы. «Заберу эту негодницу и немедленно отправлю в Никею под строгий надзор эпарха[21] Анимаса», - в сердцах подумал возбужденный царь. Он доскакал до монастыря, спешился, проследовал во двор, направился к храму и вошел в него. В храме, кроме священнослужителей, никого не было. Василий попросил дьячка позвать настоятеля Иону. Тот вскоре появился из алтаря, и царь спросил его:

- Святой отец, не была ли сегодня в храме царевна Анна с услужительницей?

- Сын мой, государь, я видел их на утреннем богослужении. А как началась гроза, я вышел в ризницу, и, когда вернулся, их уже не было. Они же всегда стояли у амвона.

- Странно. Почему во время грозы ушли? Может быть, кто-либо из ваших услужителей видел, как они уходили?

- Все здесь, кто вел службу, - ответил Иона и подозвал к себе священника и дьячков.

- Мы все их видели, - произнес моложавый священник в монашеском облачении.

- Вместе с певчими мы исполняли канон чудотворцу Илье-пророку, в сей миг к ним подошли два инока, что-то сказали, и царевна с услужительницей вольно ушли с ними.

- А лики иноков не видели? - спросил игумен. Все молчали, припоминая.

- Нет, святой отец, не видели, - ответил за всех священник.

И тут из-за спин ближних вышел дьячок с жиденькой бородкой.

- Отче преподобный, я видел лик одного. Я стоял у окна, и он открыл капюшон, пока что-то говорил царевне. Суровый лик с черной бородой, глаза жгучие. Он показался мне воином Господним. Истинный крест. - И дьячок перекрестился.

- Откуда иноки пришли? - спросил Василий.

- Они вошли во врата храма, туда же и ушли. А больше мы ничего не знаем, - снова ответил священник.

Воцарилось молчание, лишь слышалось, как потрескивали свечи, потом настоятель Иона сказал Василию:

- Есть такие суровые воины Божий у патриарха в услужении. Может, к нему и увели вашу сестру.

- Патриарх её и во дворце бы увидел, если бы понадобилась, - заметил Василий и спросил: - А не увел ли их в свою келью отец Гликерии? Он ведь здесь в монахах.

- Отца Ивора в обители нет. Он с братией в горах собирает грецкие орехи, - ответил Иона.

- Спасибо, святой отец. Будем искать царевну, не иголка.

Василий поклонился игумену и покинул храм. Он поспешил во Влахернский дворец, при этом подумал, что надо бы встретиться и поговорить с митрополитом Андрианом, прежде чем идти к патриарху. Въезжая в городские ворота, он спросил стражей, не видели ли они царевну Анну. Нотарий - старший наряда - ответил:

- Утром она с госпожой Гликерией выехала из города, но не возвращалась.

Приехав во дворец, Василий поспешил в покои Анны, но и в них её не было. Он встретил только прислугу и наказал ей:

- Мидия, найди спафария Сфенкела. Прислуга ушла и долго не возвращалась. Василий потерял терпение. Когда Мидия пришла, он напряженно спросил её:

- Что так долго?

- Ваше высочество, спафария Сфенкела во дворце нет. Так сказал дворецкий Скилиций.

Василием овладело беспокойство: что могло случиться с сестрой? Он заторопился в свои покои, к брату, чтобы вместе отправиться на поиски царевны, но нашел его лишь на конном дворе, где тот выгуливал арабского скакуна.

- Беда у нас, Константин: пропала Анна, - сообщил Василий.

Тринадцатилетний брат побледнел:

- Куда она пропала? Ты был в монастыре?

- Был. Сказано служителями, что во время грозы к ним подошли два монаха и увели. Вот и все, что я узнал.

- Какие монахи? Может, Сфенкел что-то знает?

- Сфенкела нет во дворце. Настоятель монастыря Иона сказал, что монахи могли быть из услужителей патриарха. Давай вместе сходим к святейшему.

Но патриарха в эти дни в Константинополе не было: он пасторской рукой благословлял в сечи воинов под Адрианополем. И братьям в этот день не удалось разгадать загадку исчезновения сестры-царевны. Они не сумеют разгадать её за несколько лет отсутствия царевны Анны в Константинополе.

Исчезновение царевны Анны и её воспитательницы Гликерии не было случайным. Они стали жертвами большой политической игры, которую затеял патрикий Варда Фока. Этот крупнейший землевладелец Византии, знатный вельможа и талантливый военачальник, в добрые времена сидящий во Влахерне рядом с императорами и царями, был кровным неприятелем императора Иоанна Цимисхия. Варда Фока считал, что Иоанн Цимисхий захватил трон не по праву, а вероломно и гибель императора Романа Второго была не только на совести Никифора Фоки, захватившего трон в 963 году, но и на совести Иоанна Цимисхия, вольного или невольного соучастника заговора против Романа Багрянородного. И если малолетние сыновья Романа, царевичи Василий и Константин, смирились со смертью отца и дали клятву верно служить прежде Никифору Фоке, а после его падения Иоанну Цимисхию, то патрикий Варда Фока не смирился и с первых дней гибели Романа Второго тайно вынашивал план занять трон империи, считая себя наиболее достойным короны Византии. Когда эта жажда овладела им неистово и, как он счел, пришло благоприятное время, он приступил к подготовке почвы для захвата трона. Для вооруженного выступления против императора Цимисхия он начал собирать войско в своих землях, раскинувшихся на просторах Малой Азии.

А пока он во что бы то ни стало должен был помешать заключению мира между Византией и Русью. Для того чтобы противостояние между Цимисхием и Святославом не затухало, Варда Фока отважился на дерзкий шаг. Зная, что великий князь Святослав добивался руки царевны Анны для своего сына Владимира, Варда Фока задумал похитить её.

У богатейшего патрикия были на службе не только воины-наемники, ему верно служили и монахи мало кому известного ордена рыцарей. В монашеском ордене «стрельцов» выращивали опытных лазутчиков, воинов, владеющих всеми видами оружия и рукопашной борьбы. Среди них были сильные гипнотизеры. «Стрельцы» действовали всегда в одиночку или малыми группами. Под видом монахов они проникали куда угодно, приходили в Константинополь и там добывали все, что было скрыто для простых смертных в императорском дворце. Так, «стрельцу» Мисхиру удалось узнать, что царевна Анна самовольно и, сдается, тайно посещает церковные службы в храме монастыря Святой Мамы. Когда Мисхир донес эту весть до своего патрона Варды Фоки, который был в эту пору в городе Смирне близ Эгейского моря, то патрикий поручил ему похитить царевну Анну.

- Ты принес, Мисхир, славную весть. Если ты уведешь царевну и её воспитательницу из монастыря Святой Мамы и привезешь на остров Хиос, то в награду получишь моё островное имение.

- Я исполню твою волю, мой повелитель, - ответил тридцатилетний «стрелец». Он был высокий, сухощавый, сильный. Черные глаза его смотрели сурово, властно и завораживающе.

Из Смирны Мисхир и его шесть помощников выехали в Константинополь на легкой парусной скидии[22]. Через трое суток они приплыли в бухту Золотой Рог и причалили к берегу в полумиле от монастыря Святой Мамы, затерявшись среди десятков судов. Только что прорезался ранний рассвет, когда семеро монахов в черных мантиях с капюшонами с оружием под мантиями покинули скидию, вышли на берег и направились к монастырю.

Мисхир знал, что в этот час в обители все монахи уже на ногах. Одни из них вместе с прихожанами идут в храм на заутреню - сегодня она особая, праздничная в честь святого Иоанна Златоуста, другие приступают к послушанию - к обычным и повседневным хозяйственным заботам. Врата обители уже открыты для прихожан. На Мисхира и его спутников никто не обратил внимания. Двое монахов ушли искать наемную карету, пятеро вошли в храм и стали молиться.

Минуло совсем немного времени, когда в храме появились Анна и Гликерия. Они прошли на своё место у амвона и начали молиться. Священник и псаломщики вели службу близ Анны, и все навевало спокойствие. Но в это время послышались раскаты грома - надвигалась гроза. За окнами храма потемнело. Настоятель Иона ушел в алтарь, а к Анне и Гликерии подошли Мисхир и его подручный. Они молча накинули на царевну и воспитательницу монашеские мантии с капюшонами. Мисхир ожег и ту и другую долгим завораживающим взглядом, и они будто онемели. Он же тихо сказал:

- Именем святейшего патриарха Хрисовергия идите покорно с нами. Вас ждут неотложно в Святой Софии.

Анна и Гликерия почувствовали, что у них отнялись языки и перехватило дыхание. Они не могли произнести ни слова и безропотно направились впереди монахов к вратам храма. Молящиеся монахи уступали им дорогу. За вратами храма хлестал дождь, но Анна и Гликерия вышли под него с безразличием, словно и не было дождя. В стороне от ворот монастыря возле экипажа они увидели свою стражу, но в них не вспыхнуло желания позвать её на помощь. За воротами монастыря Анну и Гликерию ждала наемная карета. Мисхир открыл перед ними дверцу, усадил их в экипаж и сам сел рядом. Кони поскакали легкой рысцой. Куда катилась карета, Анна и Гликерия не поинтересовались и оставались равнодушными ко всему, что происходило с ними. Потом они скажут, что их заворожил своими глазами Мисхир. Пленниц привезли в бухту Золотой Рог, провели по сходням на скидию, поместили в каюте. Они тут же уснули, так и не поняв, что с ними случилось.

Скидия покинула бухту, пролив Босфор и вышла в Эгейское море, держа путь к острову Хиос.

Глава пятая. «ДАЙ НАМ ВЛАДИМИРА!»

Едва справили девятины после кончины великой княгини Ольги, как по Руси поползла смута. Первыми подняли голову вольнолюбивые новгородцы. Они ещё не ярились, ещё терпимо требовали от князя Святослава нового наместника и твердили, чтобы убрал старого, который грозился порушить их древние обычаи, лишить чтимых ими богов Перуна, Белеса и Хороса, привести их к новой вере. Приходили в Киеве к воеводе Свенельду новгородские торговые люди, коих всегда было полно в стольном граде, говорили ему:

- Ты скажи великому князю, ежели не пошлет к нам в Новгород своего сына, то изберем для себя милого нам князя.

Новгородцы же породили в те дни первый устав для всей Руси о князьях, и было в нем сказано: «Хотим князя, да владеет и правит нами по закону».

Но в Киеве долго не было никакого движения в пользу новгородцев. Тогда в лето 970 года пришли на легких ладьях в Киев послы новгородские во главе с языческим жрецом Богомилом Соловьем. Поднимались они по Боричеву взвозу уверенно, твердо помня наказ городского веча: «Пусть шлет в правители своего сына». Но и дары богатые Святославу несли: рыбьего зуба, добытого в Белом море, соболей, взятых в Обнорской тайге, да жемчуга, поднятого со дна северной Мезени и её притоков, - всего во множестве. Ещё новгородские послы пригнали «стаю» лодок-долбленок, которые издревле поставлялись в Киев из северной земли.

У князя Святослава одна нога была уже в ладье, когда пожаловали новгородцы. Думал умчать по быстрой воде в Переяславец, потому как за год сидения в Киеве совсем изошел тоской по «своему» городу на Дунае. Хотелось забыться, выветрить из головы христианские порядки, которые царствовали в княжеских палатах волей княгини Ольги. Но от послов, даже если они твоей земли, бегать нельзя. Велел он воеводам заняться дружиной, с отроками и гриднями в военном искусстве порадеть, а сам государственными делами обременился, держа при себе за советников воевод Свенельда и Стемида с немногими городскими старцами и княжьими мужами.

И получилось так, что эта задержка из-за новгородцев оказалась только на руку князю. Решительный и быстрый в любом деле, Святослав стал кроить цельное российское полотно на удельные княжества, дабы оттуда, из Переяславца, не гонять гонцов с повелениями и указами в Киев, а здесь и по другим пределам Руси жизнь текла без его вмешательства. Ещё будучи в Переяславце, князь Святослав задумал многое, что можно было бы назвать великими преобразованиями, если бы задуманное нашло место в жизни. На них потребовался бы князю не один год. Метил Святослав, сын Игорев, овладеть Бессарабией, Молдавией и Валахией, да прежде всего изгнать из этих земель завоевателей-печенегов. Тогда, как представлял Святослав, сей цепью завоеваний соединит он Болгарию с русской державой, укоротит путь к Византии.

В тот год, как скончалась великая княгиня Ольга, византийским императором был Иоанн Цимисхий, и в ту пору князь Святослав ещё не мог знать, что случится спустя два года. А будет так, что войска гордого василевса Иоанна Цимисхия вторгнутся в Болгарию, захватят Софию, болгарского царя Бориса II уведут в Константинополь и там во время триумфальных празднеств в честь победы над Болгарией его публично лишат царских регалий.

Но, не ведая будущего, Святослав знал и видел предвестников больших перемен. Как и он, болгарские правители враждебно относились к Византии, все время искали ссоры с ней. Болгары, так же, как и россияне, не раз сходились в битвах с предшественником Цимисхия императором Никифором Фокой. Их борьба не прекращалась ни на один год. Теперь в Византии был новый император, но политика империи и отношение соседей к ней остались прежними.

Все это и заставило Святослава решиться на очень важный и ответственный шаг по переделу державы. Увы, не в пользу великой Руси.

Лишь только новгородские послы отдохнули, Святослав собрал в гриднице большой совет, на который позвал всех воевод, княжьих мужей, бояр и городских старцев. Тут же были открыты двери новгородским послам, которых возглавил жрец Богомил Соловей.

А когда собрались, то повелел князь привести сыновей Ярополка и Олега. Воевода Свенельд привел своих воспитанников, а с ними и своего сына отрока Люта. За последний год воспитания Свенельд во многом преуспел и сумел вдохнуть в княжичей и своего сына крепкий варяжский дух, далекий от миролюбивого славянского духа. Ярополк и Олег, да и Лют держали себя вольно, смотрели на всех сошедшихся в гриднице гордо и независимо не по годам, зная себе цену. Да и нарядны были княжичи: в парчовых кафтанах, в сафьяновых сапожках, по серьге в правом ухе, как у отца. Темные волосы ниспадали на плечи.

Но и княжич Владимир появился на совете. Привел его боярин и воевода Добрыня Никитич. И тот и другой предстали перед лицом большого княжеского совета почтительно и скромно. Они поклонились великому князю, городским старцам, другим мужам. Ещё Добрыня поклонился новгородским послам и Владимира заставил. Причина для того у проницательного мужа была важная. С ведома великого князя он загодя посоветовался с новгородским воеводой Фёдором Волком, хитрым и умным мужем. Воевода тоже был на совете, и Добрыня надеялся, что в случае чего тот замолвит за Владимира нужное слово: вон как хмуро Фёдор на Свенельда посматривает, знает, что тот будет «сватать» наместником в Новгород своего сына Люта.

Великий князь добивался через Добрыню одного: чтобы никто не перешел дорогу любимому сыну Владимиру на пути в Новгород, чтобы он без помех княжил в городе, где Перун ещё твердо властвовал, а о христианстве новгородцы и не помышляли.

Святослав сидел на устроенном месте, на совет поглядывал, но разговора не начинал, словно ждал кого-то, думал о чем-то.

Свенельд посматривал на Святослава. Он знал думы князя. Он и Святослав ещё до того, как прибыть новгородцам, тоже поговорили между собой. По мнению Свенельда, князь Святослав решился на отчаянный и неверный шаг. Воевода отговаривал князя делать этот шаг, но без особой охоты. Да и с какой стати, ежели он знал, что действо князя прибавит ему, Свенельду, воли и власти.

Святослав тоже знал думы Свенельда и боялся ошибиться, наделив его властью киевского наместника при князе-отроке. Но великий князь верил в свою звезду, он не раз делал отважные шаги и не промахивался. Он решился-таки на этот государственный шаг.

Святослав встал и начал речь:

- Старцы градские, княжьи мужи, бояре, воеводы и отроки, спросил я у моего бога Перуна совета, как дале Руси пробавляться, и он ответил мне, что могу сам дать движение всем своим желаниям. Потому воля моя изливается на всех вас, а вы перечьте, ежели ваш князь неверный путь выбрал. Отныне я говорю: быть на Руси великой трем удельным княжествам. Ежели мой сын Ярополк не желает править в Новеграде, а он не желает, то я поручаю Ярополку Киев с уделами. В помощь же ему правителем идет воевода Свенельд. - Князь замолчал, ждал, смотрел в глаза сидевших в гриднице. Но в зале стояла тишина, и он продолжал: - Вольно же и Олегу было отказаться от Новеграда, потому как нет на то моего понуждения. Ему сидеть в Искоростене, на древлянской земле. А правителем к Олегу встанет воевода Василий Косарь. Дано ли кому возразить? - спросил Святослав.

В гриднице по-прежнему стояла тишина, лишь новгородцы шевелились, словно мыши в соломе, с нетерпением ждали последнего слова великого князя. Ещё ранним утром была у них встреча с Добрыней: как-никак свой человек, родной сестрой к Новгороду привязанный. Добрыня объявил послам: «Ноне великий князь скажет, кому быть у вас наместником. Откажитесь, но зовите княжича Владимира, судьбы вашей радетеля».

Поставив к делу Ярополка и Олега, Святослав посмотрел на новгородцев да решил для начала подразнить послов: пускай правитель, поставленный матушкой, её уставы там хранит-прививает.

- Не ведаю, послы, как с вами быть. Все идет к тому, что терпеть вам и впредь наместника великой княгини, матушки моей. Ещё Ивана Путяту пошлю, да и он не мягок.

Встал Богомил Соловей, поклонился князю и, время не затянув, сказал твердо и решительно, потому как знал, кого просить и что стояло за этим именем. Видел Богомил великий знак над тем отроком-княжичем, которого собрался назвать.

- Аз ведаю, кого нужно Новеграду, и потому говорю от имени всей земли Новегородской: дай нам Владимира-отрока!

Святослав улыбнулся с удовольствием: как все задумал, так и получилось. Вопреки матушке появилась у князя надежда, что Владимир пойдет по его стопам в жизни. Ежели великая княгиня, не чая души во внуке, находила в нем ростки своей веры, надеялась, что они мощно прорастут и жить им впредь в грядущие века, то Святослав видел в сыне опору своим чаяниям: быть при Владимире Новгороду твердой обителью Перуна и других языческих богов.

Но глубин души отрока Владимира пока никто не ведал. Не дано было это видеть ни языческим богам, ни Всевышнему, потому как душа юного княжича пока пребывала во сне.

- Быть по-вашему, твердые новгородцы, - согласился князь Святослав. - Возьмите Владимира да чтите его. А правителем при нем встанет славный воевода Добрыня Никитич, ведомый вам.

Новгородцы поглаживали бороды, радовались: они добились того, чего желали.

Проводив Владимира с Добрыней и послов в Новгород, посадив на княжеский престол Ярополка в Киеве и Олега в Искоростене, отпраздновав все перемены с вельможами Киева, Святослав стал собираться на Дунай, да спешно. Пришли оттуда вести, что болгары коварно захватили Переяславец вопреки заверениям в дружбе. Теперь оставалось выдворить их и проучить, чтобы честь знали. На Дунае все так и случилось, как задумал Святослав. Он не изменил себе, не отступил перед болгарским войском, многажды превосходившим численностью его дружину. «Братья и дружина, - обратился к своим воинам князь, - умрем здесь, но умрем с твердостью и мужеством». Он повел отроков и гридней на врага, сам идя в сечу впереди дружины. Храбрость Святослава порождала двойную храбрость тех, кто шел за ним, во всей дружине. И вот уже за спиной князя не десять тысяч воинов, а в два, в три раза больше, потому как каждый дрался за троих, за пятерых. Дружина ворвалась в город на спине врага и одержала победу. Переяславец снова опора князя Святослава на Дунае. Вскоре же отсюда он ушел покорять Болгарию, которая изменила ему. И покорил, и царствовал в ней, не думая больше покидать её.

А отрок Владимир в сопровождении Добрыни и послов добрался до Новгорода, и там началось его время. Земля Гостомысла[23] встретила юного князя ласково. На берега Волхова, как со Словенской, так и с Торговой стороны собрались тысячи горожан. Сотни лодок запрудили Волхов. Все спешили увидеть юного князя, а с ним и богатыря Добрыню с сестрой Малушей, матерью Владимира.

Киевские суда пристали близ Словенского холма, на котором стояли боги во главе с Перуном. Князь и его дядя сошли на берег первыми. Их чествовали хлебом-солью посадники, бояре, торговые люди, все вольные новгородцы. Князь Владимир жадно смотрел по сторонам, и показалось ему вначале, что в Новгороде все, как в Киеве, и всему главой такой же холм с богами, как в стольном граде.

Новгородцы вырядились в праздничные одежды, бороды опрятны, волосы причесаны, сапоги блестят, а в глазах огонь - лихой народ. Все что-то восторженно кричали. А среди бояр, которые окружили Богомила, тихо. Богомил говорил о своём боярам и новгородцам, что собрались на спуске к Волхову:

- Привез вам княжича-отрока, коему десять лет миновало. И веревку из него совьем-сладим, и булат сподобимся отковать. Всем нам польза от него прорастет, коль покладистым сделаем. Да вы на ласку не скупитесь, а он нам в торговле, в ремеслах потворствовать станет, веру защищать…

Боярин Горд, почитаемый вельможами человек, своё сказал:

- Дозволяем вживаться. А коль будет ладить с нами да с торговыми гостями, внакладе не останется. И палаты спроворим, и коня дадим, и казну отсыплем.

Так и порешили новгородцы жить с княжичем Владимиром тихо-мирно. Добрыня был в согласии с ними. И покатилось время жизни. Добрыне палаты воздвигли, семеюшку засватали, чтобы род продолжил. Верно рассчитали новгородцы: богатому торговому граду, где каждый сам себе голова, князь нужен для стати и представительства. Много ли таких городов на Руси, как господин Великий Новгород…

Владимир мало слушал то, о чем говорили вокруг него. Он пока любовался всем, что видел. Насмотревшись на Волхов, он сравнил его с Днепром. Нет, Днепр могучей, вольней. И заднепровские дали просторнее, и небо краше над Днепром, и ветер ласковее. До слуха Владимира долетали отдельные слова и фразы и Богомила Соловья, и бояр, но отрок цены им не давал, потому как во всем доверился Добрыне-дядюшке. Он был головой над отроком. А рядом с Добрыней имелся ещё один славный муж, тысяцкий Иван Путята, храбрый и умный воин. Он молод, сухощав, костист, силен и скор в любой справе. Соколиными глазами все видит вблизи и вдали да копьем смоляной бороды во все метит. Вот они и в ответе за то, как сложится житье юного князя.

Да хорошо сложилось новгородское княжение Владимира, и все благодаря Добрыне, которого любили бояре, купечество, служилые люди, ремесленники. Он все им позволял во благо граду и семье. Год за годом мирно, в юношеских забавах, в охоте на диких зверей, в военных играх протекала жизнь князя Владимира. С малой дружиной, которую отряжал ему воевода Путята, Владимир уходил на просторы земли новгородской и там в лугах, по лесам, по оврагам учился ратному делу. Отроки метали копья, пускали в цель стрелы, сходились на мечах и без них. И кулачные бои устраивали - истинную потеху русичей. Ещё строили укрепления, полевые станы, окружали их рвами и земляными валами. Их же учились штурмовать, присыпая землю к стенам. Много лет спустя Владимир применил этот опыт при осаде далекого Корсуня Таврического.

Мужая, Владимир менялся нравом. В детстве и в раннем отрочестве он боготворил бабушку Ольгу. Он мало знал о языческой поре её жизни, не мог представить её безжалостной, коварной, когда она, не дрогнув сердцем, расправлялась с тысячами невинных древлян, мстя за убийство князя Игоря. Но кому-то очень хотелось, чтобы Владимир вырос не мягкотелым княжичем, а суровым и закаленным воином, с твердым и даже жестоким характером. И потому Владимиру рассказывали, как его бабушка Ольга, не поведя бровью, повелела закопать в землю живьем вместе с ладьей двадцать древлянских мужей-послов, которые приплыли в Киев сватать княгиню за своего князя. В другой раз она также спокойно заживо сожгла в бане ещё двенадцать или тринадцать послов-древлян. Когда эти жуткие истории рассказывал воевода Путята, он каждый раз раскрывал в бабушке Ольге её пороки. Все это вначале походило на полуночные сказки, страшные, пугающие, но теперь уже далекие. Как кошмарный сон воспринял Владимир рассказ Путяты об уничтожении древлян на их земле, куда Ольга пришла с дружиной. Привела она рать под Искоростень, обложила град и потребовала дань - по три голубя и по три воробья с каждого «дыма». И прислали древляне в стан Ольги небывалую и загадочную для себя дань. А Ольга с помощью этих птиц, привязав к их ногам тлеющий трут, сожгла город.

Но сказки и сны детства не сохраняются в памяти. Наяву Владимир видел бабушку Ольгу другой. Познав истинного Бога, она начисто забыла языческие нравы, законы, обычаи, забыла о жестокости, коварстве, хитрости. Она запретила россиянам приносить языческим богам человеческие жертвы. Теперь жену не сжигали на костре вместе с умершим мужем. В Киеве по примеру Ольги многие добросердные люди приняли христианство. Сама Ольга никому не навязывала христианскую веру, только звала, как добродетельная мать зовет своих детей к познанию нового и прекрасного мира духовности.

Помнил Владимир, как бабушка пыталась вразумить его отца, дабы он прикоснулся к заповедям Иисуса Христа, сделал хотя бы один шаг к познанию истинного Бога, и каждый раз, сталкиваясь с упрямством своего сына, оставляла его в покое. Святослав не внимал христианским проповедям. Его матушка была терпимой и не угнетала волю сына.

Для Владимира отец - князь Святослав - был загадочным, и когда он повзрослел, у него появилась жажда узнать все о своём отце. Тут незаменимым рассказчиком и очевидцем большей части жизни Святослава оказался дядюшка Владимира Добрыня. Как и воевода правой руки Свенельд, Добрыня бывал с князем почти во всех его походах. Добрыня многажды был свидетелем княжеской храбрости, отваги, мудрого движения, всегда превосходящего действия противников. Не помнил Добрыня-витязь, чтобы князь не шел на врага впереди дружины.

Владимир испытывал священный трепет особенно тогда, когда Добрыня, сам переживая прошлое, рассказывал о том, с каким достоинством и гордостью держал себя Святослав перед византийскими Багрянородными василевсами. Владимира потешила история встречи его отца с императором Цимисхием.

- Как-то твой батюшка потребовал от византийского императора заплатить ему великую дань золотом за то, что он освободил Болгарию от греков и сделал её счастливой, - вспоминал Добрыня. - И предупредил, что ежели не выплатит, то он, Святослав, выгонит всех греков из Европы, им не принадлежащей. Гордый Цимисхий ответил, что христиане любят мир, но принуждены будут силой выгнать россов из Болгарии, ими завоеванной. Нашла коса на камень. Твой батюшка на это сказал: «Нет нужды императору идти сюда; мы сами явимся пред Царьградом и докажем, что мы не подлые ремесленники, но благородные воины».

Владимир мечтал о войне с Византией. Он хотел покорить её так, как это сделал его предок, великий князь Олег. Владимир думал освободить от греков северные берега Русского моря и потому дотошно расспрашивал Добрыню обо всем, что тот знал про великую греческую империю. Сам же, не ведая будущего, стремился познать Византию через торговлю, которой занимались новгородские купцы, ежегодно бывая в той полуденной державе, через книги, привозимые ими из неё. У Добрыни в это время на уме было другое.

- Слушай же, княже, как твой батюшка встречался с императором Иоанном Цимисхием и унизил его, - продолжал рассказ Добрыня. - Мы сидели в крепости Дорестол, и покой на земле царил, потому как все устали от схваток и битв. Да не жилось ромеям[24] мирно. Искали они драки и собрали против нас войско великое. Сам император Цимисхий выступил впереди него. Привел он своё войско под стены Дорестола, окружил крепость и велел нам сдаваться. Святослав же собрал воевод, тысяцких и сотских и спросил у них совета: будем ли драться? - Хотя и знал, что встанем стеною и не сдадимся, но умрем без сраму. И тогда Святослав поднялся на стену и крикнул ромеям: «Иду на вы! Иду на вы!» Тут в стане врага началось волнение: виданное ли дело, чтобы маленькая рать победила великую. Но страх отнял у ромеев разум, и к вечеру войско Цимисхия пришло в панику и поспешило убраться от Дорестола подальше, за реку. И вовсе бы убралось, да князь не велел нам гнать ромеев!

Цимисхий пытался спасти честь и послал к крепости герольдов, дабы предложить Святославу решить, кто сильнее в поединке. «Да будут сказаны условия мира тем, кто победит в единоборстве», - оповестили герольды. Оба, как Цимисхий, так и твой батюшка, были искусными, смелыми и уверенными в себе витязями. Оба владели мечом, копьем и другим оружием.

Да батюшка твой был не только смел, но и насмешлив. Надумал унизить Цимисхия, сказал герольдам: «Моё слово императору таково: я сам лучше знаю, что мне полезно, чем мой враг. Ежели не хочет иметь живота, есть пути к потере его, пусть выбирает, какой из них по душе. Мне же другой удел». Летописец Цимисхия Лев Диакон Калойский запишет ответ князя русичей. Это же стыд и позор для византийского василевса, счел Лев Диакон. И тогда позвал Цимисхий Святослава на переговоры, и место встречи назначил на своём берегу Дуная, думая унизить Святослава: пусть, дескать, варвар-скиф ко мне придет. Ан и тут император попал впросак.

Цимисхий появился на берегу Дуная с огромной свитой. Он был в сверкающих золотых доспехах, в багряном императорском плаще, в красных сафьяновых сапогах, на великолепном арабском скакуне. За ним следовали вельможи, военачальники. И всюду блестело золото, сверкали перстни драгоценными камнями, звенело дорогое оружие. Радовался Цимисхий великолепию свиты, перед которой россам дано смутиться.

Но сами ромеи застыли от конфуза, когда мы показались на реке в простой походной ладье. На ней была Дюжина воинов-гребцов, твой батюшка и я со Свенельдом. Князь без доспехов стоял за кормовым веслом в белой рубахе, перепоясанный мечом.

Василеве не поверил, что перед ним великий князь всея Руси, послал к самой воде Льва Диакона. Тот рассмотрел Святослава, признал его по серьге и оселедцу, а ещё по загадочной улыбке. Вернулся к императору и поганым словом помянул Святослава: «Сие князь, да хуже, чем раб».

Ладья остановилась в двух саженях от берега. Император стоял в тридцати саженях на взгорье да ещё был в седле. С такой высоты можно только повелевать, но не разговаривать на равных. Снова Лев Диакон побежал к воде, чтобы позвать Святослава на берег. Но тот лишь покачал головой да показал рукой на край берега: дескать, иди сюда, император.

Понял это Цимисхий, да сам же позвал Святослава на переговоры. Значит, надобно спуститься к воде. И сошел он с коня, к берегу пришел. Ладья кормой развернулась к Цимисхию. Святослав на скамью сел, так с веслом в руке и остался.

Никогда ещё не было подобного на памяти Цимисхия, чтобы кто-то перед ним сидел, а он стоял. Самому Цимисхию сесть было не на что. Он потерял дар речи от гнева и рванулся вверх, но услышал голос Святослава и вернулся. «Я ведаю, что у тебя больше войска, - сказал князь. - Но мы прогоним твоих воев и встанем под вратами Царьграда, и ты откроешь их нам, потому как над твоим войском стоят не воеводы, а трусливые жёны. Мы придем в твой дворец и спросим, почему не выполнил мою волю, не заплатил дань».

«Почему ты бежишь от поединка?» - спросил император.

«Не вижу нужды убивать тебя! Не ведаю, с кого тогда получать дань!»

«Что ты возьмешь?» - спросил Цимисхий, внимательно рассматривая князя россов, и уже не хотел с ним единоборствовать, потому как видел, что тот легко лишит его головы. Император давно знал, что его военачальники горазды выступать на парадах, но не воевать. Редко кто из них идет на врага впереди легионов, как это делал князь Святослав и его воеводы. И нет надобности штурмовать Дорестол. «С великой Русью лучше заключить мир, лучше дружить, чем быть в ссоре», - решил Цимисхий и теперь с нетерпением ждал, что скажет великий скиф. Но Святослав молчал.

«Почему не отвечаешь? - спросил Цимисхий. - Мы, греки, любим побеждать своих врагов не столько оружием, сколько благодеяниями».

Святослав думал о своём, - продолжал Добрыня. - Он тоже понимал, что с греками дальше воевать не следует, можно потерять все завоеванное в Болгарии и не уберечь двадцать две тысячи воинов, с которыми и впредь думал добывать славу. Мы к тому же отощали от скудной пищи. И тут твой батюшка встал, чтобы свободно сказать громкое слово: «Я, Святослав, князь русский, по данной мне клятве хочу иметь до конца века мир и любовь совершенную с тобою, великий царь греческий, с Василием и Константином, царями боговдохновенными, и со всеми людьми вашими. Обещаюсь именем всех сущих подо мною россиян, бояр и прочих никогда не помышлять, не собирать моего войска и не приводить чужеземного в Грецию, область Херсонскую и Болгарию. Когда же иные враги помыслят на Грецию, да буду их врагом и борюсь с ними. Если же я или сущие подо мною не сохранят сих правых условий, да имеем клятву от бога Перуна, в коего веруем, и Белеса, бога скотов. Да будем желты, как золото, и собственным оружием иссечены», - закончил твой батюшка гордое слово, опередив Цимисхия в благородстве.

И василевс Цимисхий это признал, сделал поклон Святославу. И все вельможи, военачальники следом поклонились великому русскому князю. В те же дни Русь и Византия заключили договор, в удостоверение чего записали его на хартии и своими печатями запечатали. После же благородный Цимисхий повелел выдать русскому войску по две меры пшеницы на воина, и было выдано сорок четыре тысячи мер.

Добрыня рассказывал мерно, тихо, голос был убаюкивающим, и юный князь засыпал. В разное время дядюшка поведал племяннику все, что знал об его отце, славном воине и князе. Однако о двух событиях Добрыня умолчал: о том, как погиб Святослав, и о том, как он хотел засватать сыну Владимиру византийскую царевну.

Но Владимир все узнал помимо Добрыни и услышал эти печальные истории от тысяцкого Ивана Путяты, когда ходили в вольный поход по северным землям Новгородчины.

Была уже глубокая осень. По ночам, которые наступали рано, давали себя знать морозы. Во время одного из ночлегов в густом лесу, сидя у костра, Иван Путята и поведал Владимиру о том, что если бы Святослав потребовал в залог мира между державами засватать за своего сына Владимира сестру царей Василия и Константина, то мир с Византией был бы истинно вечным.

- Мы пластунами пробрались тогда в стан императора Цимисхия и умыкнули его ученого мужа Льва Диакона. Привезли его на дунайский остров и продержали всего полночи. Но тому, что хронист василевса поведал нам, можно лишь диву даться. Цимисхий жаждал мира и, чтобы заполучить его, готов был не только заплатить богатую дань, но и исполнить давнюю просьбу великой княгини Ольги, которая ещё у Константина Багрянородного просила отдать в жёны Святославу византийскую царевну. Тогда Багрянородный отказал и совершил ошибку. Теперь же Цимисхий уговорил своих соправителей, царей Василия и Константина, выдать замуж сестру - царевну Анну.

- За кого же? За батюшку?

- Ан нет, за тебя, князь-батюшка. Она пока ещё отроковица, да к твоей поре и подросла бы. И надо же было быть такой порухе: забыл твой батюшка повторить византийцам то, что требовал от них три года назад. А ведь невеста-то в эти дни, сказывал Лев Диакон, была в стане императора. Братья привезли её на Дунай, чтобы увидела она тех, среди кого ей пришлось бы жить. Что и говорить, обмишулился твой батюшка.

- А мне кажется, что мой родимый неспроста не повторил минувшую просьбу. Знаю я, чего он этим добивался. Мне ведь тогда надо было принять новую веру.

Но ты же сам знаешь, батюшка Путята, что мой родимый был против этого.

- То верно, - согласился Путята. - Но, ежели бы он перешагнул через свой запрет, ты ныне здравствовал бы в Киеве. Вот в чем беда-то. И сам он голову не потерял бы. Сложил он её зазря…

Уже повзрослев и мечтая о военных походах, Владимир пришел к мысли, что там, на днепровских порогах, его отец проявил гордыню, непозволительную для умного державного мужа, не послушал совета бывалых воевод и не бросил ладьи, пешим не обошел пороги по суше, а решился зимовать в Белобережье. А дальше случилось нечто загадочно-зловещее, размышлял юный Владимир. Князь Святослав наказал воеводе Свенельду прийти по весне с дружиной на помощь, и тогда бы они одолели печенегов, которые держали дружину Святослава всю зиму в «хомуте». Почему же Свенельд не пришел на помощь к своему князю? Всегда послушный Святославу, на сей раз он нарушил его повеление. Какая тайна крылась за поступком Свенельда, Владимир хотел бы это знать. Свенельд ещё жив и состоит воеводой при великом князе Ярополке, брате Владимира. «Не в угоду ли Ярополку выдал Свенельд князя Святослава печенегам? Могло ли быть такое?» - спрашивал себя Владимир и отвечал, что подобное могло быть, потому как Ярополк испугался, что, вернувшись в Киев, батюшка отберет у него престол. Ведал же, что Святослав заключил с императором Цимисхием договор от имени князя всея Руси, а где престол великого князя, как не в Киеве? И что ему, Ярополку, остаётся в княжение? Слышал Владимир, будто бы и Цимисхий причастен к гибели его отца. Будто бы василевс, заключив мирный договор, вскоре вероломно нарушил его. Позже Владимир узнал, что все так и было: и у Свенельда имелся расчет, и Цимисхий остался верен коварным нравам императорских особ. Покинув берега Дуная после заключения договора и проведав, что Святослав Ушел из Болгарии, он отправил послов к печенегам.

Была в послании просьба к князю Куре не опустошать Болгарию набегами, а ещё говорилось, что скоро через днепровские пороги пойдет князь Святослав с малой дружиной.

Печенежский князь Куря порадовался такому известию. Послы ещё не покинули его стан, как он повелел всем родовым князьям собирать свои колена в поход. Куря выступил с немалой ордой - больше пятидесяти тысяч воинов вел он за собой. Уже наступила глубокая осень, лили дожди, дороги раскисли, но Куря перекрыл все пути на подступах к порогам, всюду устроил засады и встретил дружину Святослава, поднимающуюся вверх по течению Днепра, внезапно. Впервые русичи вынуждены были отступить и зазимовать в Белобережье. Печенеги до весны держали дружину Святослава скованной в движении, а весной после голодной зимовки воины Святослава, отчаявшись дождаться помощи от Свенельда из Киева, ринулись на печенегов. Схватка оказалась неравной. Изнуренные голодом воины сражались храбро, но печенегов была тьма. На каждого русича пришлось по десять сытых, жаждущих битвы воинов-степняков.

Князь Святослав, его гридни и отроки, не ведая страха, рубились весь день, но ряды печенегов не редели. Сам Святослав одолел не меньше сотни врагов. Однако силы его иссякли. А князь Куря только этого и ждал. Он навалился со своими отборными батырами на изнемогающих от ран и усталости русичей и сам схватился с князем Святославом. С боевого коня достал пешего Святослава саблей и отрубил ему голову. Говорили, что позже Куря сделал из черепа Святослава чашу и написал на оковавшем череп золоте победный клич. Владимир, проведав о том, поклялся сделать то же с черепом князя Кури. Позже, спустя двадцать с лишним лет, он возьмет престарелого князя Курю в плен, но его рука не поднимется на кощунственный шаг мести.

Узнав все, что можно, о гибели отца, Владимир не снял вину ни с воеводы Свенельда, ни со своего брата Ярополка и дал себе зарок, как придет время, потребовать от них ответ за измену великому князю. Мысль об этом Владимир пока держал под замком, ни с кем не делился, и потому никто - ни Добрыня, ни новгородцы - не понуждали его к действию в защиту чести князя Святослава.

Жизнь в Новгороде в эти годы протекала тихо и мирно. Но Владимир чутко прислушивался к тому, что происходило на юге Руси. Ему что-то подсказывало, что там истекает время покоя, грядут какие-то грозные события. И Владимир, не по годам прозорливый, не обманулся в своих предчувствиях. Летом 977 года он получил от новгородских купцов, ходивших в Корсунь, весть о том, что его брат Олег, княживший в древлянской земле, убил на охоте сына воеводы Свенельда юного Люта. Тут было много загадочного. Зачем Лют отправился из Киева за сотни верст в древлянскую землю, как и почему оказался в лесу, где охотился с дружиной князь Олег? Наконец, было неизвестно самое важное: в чем таилась причина убийства воеводского сына Люта?

Дядюшка Добрыня тогда сказал Владимиру, что князь Олег ищет ссоры с Ярополком, торит дорогу к киевскому трону. Оттого и убил сына Свенельда, уверенный, что воевода потребует от Ярополка отмщения.

- Но скажи, дядюшка, зачем же явился в древлянскую землю Лют? Не для того же, чтобы его там убили. Это безрассудно.

- Верно, - ответил Добрыня. - Да, поди, мета у него была: узнать, выведать, не готовится ли Олег к походу против Ярополка.

- Однако Лют нашел Олега в лесу, на охоте.

- Сие загадка. Да, может, не Лют, а Олег нашел его. Потому как у Олега на своей земле глаз много. Выследили и подстрелили, как зайца - и делу конец.

- Нет. Не того нрава меньшой брат, чтобы учинить злодейство, - упрямо произнес Владимир.

Добрыня не возразил князю, знал, что тот говорит правду: Олег всегда был мягок и ласков.

Вскоре новые известия из Киева заставили князя Владимира серьезно задуматься. Сказывали, что, когда Свенельд узнал о том, что его сын Лют убит князем Олегом, он прибежал в опочивальню Ярополка, упал перед ним на колени и взмолился:

- Великий князь, мой единственный сын, которого ты послал в древлянскую землю, убит твоим врагом! Отомсти! Утешь горе отца кровью убийцы! Утешь!

В оконце опочивальни заглядывало раннее утреннее солнце, князь лишь проснулся и не сразу сообразил, что случилось, но, увидев плачущего воеводу, поднялся с ложа.

- Кто сей убийца? Я накажу его!

- Накажи, великий князь-батюшка! Мы, Свенельды-воеводы, служили твоему деду, твоему отцу, тебе служим без корысти! Нам вольно ждать твоей защиты!

- Говори, кто его убийца? - наливаясь гневом, вскричал молодой князь. - Лют мне как брат, и мщение будет жестоким!

Свенельд поймал руку Ярополка и взмолился пуще прежнего:

- Князь-батюшка родимый, возьми клятву от Перуна!

- Клянусь Перуном: достану убийцу и лишу живота! Говори, где враг!

- Отомсти своему кровному врагу, - лаская руку Ярополка, продолжал Свенельд, - древлянскому князю Олегу! Он растерзал моего сына в своих лесных владениях.

Ярополк вздрогнул, его смуглое лицо побледнело, сильнее заострился тонкий нос, полученный в наследство от матери. В черных, её же глазах, заплескался страх. Ярополк опустил голову, прикрыл глаза и сел на ложе. Сама весть о том, что убийца Люта его брат, показалась Ярополку нелепой, а требование кровного мщения испугало его. Как может он идти войной на кровного брата? Не слишком ли многого требует Свенельд? Но он отец, он вправе требовать возмездия за смерть своего сына, согласился Ярополк. Горе отца можно понять, однако и его, Ярополка, нерешительность следует уразуметь. Его младший единоутробный брат едва вышел из отроческого возраста и мог совершить неразумный поступок, а может быть, имел право поднять на Свенельдича оружие. Да и то допустимо, что Олег вовсе не виновен в смерти Люта. Мало ли в древлянской земле шишиг-станичников, которые занимаются разбоем. Все нужно высветить и оплатить смерть Люта другой ценой, но не жизнью брата. Ярополк сказал Свенельду:

- Я поеду в древлянскую землю. Ежели кто виновен, того буду судить. А на убоище не толкай.

Свенельд не успокоился, требовал своего.

- Великий князь, ты не ведаешь всего, - не вставая с колен, взывал Свенельд. - Олегу ж мало древлянской земли. Он не ягненок, но волк. Он собирает рать против тебя! Он ищет твоего престола! Истинный ли брат он тебе, ежели сам замышляет разбой? - Свенельд пытался склонить Ярополка к военному выступлению. - Как может отрок искать престола великих князей при живом старшем брате? Теперь ты его жертва!

О том, что Олег ищет пути в Киев, шли разговоры в княжеских палатах и раньше, потому как из древлянской земли, а может быть и не оттуда, доходили до Ярополка слухи о происках Олега. И великий князь уступил.

- Встань, воевода Свенельд. Негоже тебе быть на коленях, - повелел Ярополк. - Труби сбор дружины. Завтра выступим на Искоростень.

Олег и правда был не виновен в смерти Люта. Как и предполагал Ярополк, его убили разбойники. Но, несмотря на это, Олег знал, что Свенельд потребует от Ярополка мести за смерть сына. К тому побуждал несчастного отца языческий обычай. Древлянский князь взялся собирать дружину, а с нею и ополчение: он знал, что его старший брат придет с большой ратью.

Рать Ярополка возникла перед древлянами скоро, да куда более сильная, чем предполагал Олег. Он попросил у брата мира. Но воины воеводы Свенельда перехватили гонцов Олега и убили. Олег вывел свою рать за город Овруч, но даже не успел изготовиться к битве, как воины Ярополка, которых вел опытный воевода Свенельд, навалились всей силой, и на степном просторе началось побоище.

Все повторилось, как в далекие годы, когда на степной простор южнее Овруча пришла княгиня Ольга с дружиной и нанесла древлянам жестокое поражение, истребив в неправедном сражении дружину князя Мала. Свенельд, тогда ещё молодой воевода, бился в первых рядах киевлян и хорошо помнил, как он и его воины избивали древлян. С той поры прошло тридцать два года.

И вот снова побоище. На сей раз киевская дружина Свенельда легко взяла верх над дружиной Олега. Отроки и гридни воеводы добились победы благодаря его хитрости. Свенельд пустил в лоб рати Олега малую дружину. Киевляне ввязались в сражение и для обмана стали отходить. Древляне преследовали их, обнажили бока. Тут и ударила главная сила Свенельда и как тараном сбила древлян в кучу, не давая опомниться, рубила, гнала вспять. Сколько ни пытался юный князь Олег остановить дружину и ополченцев, ему это не удалось. Воины в панике бежали с поля сечи да сотнями падали, сраженные мечами гридней конной дружины Свенельда. Лишь малая часть древлян добралась до Овруча, но и они погибли под стенами крепости. Горожане не открыли ворот, и сотни древлян сбились на мосту, перекрывавшем глубокий ров. На передних нажимали подоспевшие воины, коих киевляне доставали мечами. Ратники давили друг друга, сбрасывали в ров и там, живых, заваливали мертвыми.

Свенельд с сотней отчаянных гридней ворвался в гущу древлян и спешил пробиться к Олегу, дабы своей рукой отомстить за смерть сына. Но воевода не смог добраться до древлянского князя. Паника ослепила древлян, и они сшибли своего князя вместе с конем в ров. Конь придавил Олега, затем и его завалило телами убитых.

Когда сопротивление древлян на мосту прекратилось, воинов, сдавшихся на милость князя Ярополка, заставили разбирать во рву убитых, искать князя Олега. Свенельд хотел убедиться, что его враг мертв. Искали долго, но все же нашли. Тело князя вынесли наверх, положили на траву. В это время подъехал князь Ярополк. Он спешился, склонился над убитым братом и заплакал. Подошли слуги, расстелили ковер и перенесли на него тело Олега. К Ярополку приблизился Свенельд, встал рядом с ним.

Ярополк окинул его пустым взглядом и отвернулся, продолжая смотреть на окровавленный труп Олега. Свенельд сказал Ярополку:

- Великий князь, ты победил коварного врага. Нет нужды со слезами каяться в его гибели, но помни о торжестве победы.

Князь, однако, не внимал словам Свенельда. Он спросил:

- Того ли тебе хотелось, воевода? Свенельд опустил голову, долго молчал, потом тихо молвил:

- Ты, князь, мой господин, возьми же мою голову за брата. Добавлю лишь: на Руси должен быть один великий князь. Один! Русь неделима, и киевский трон тебе принадлежит по праву.

- Иди к дружине, воевода, - жестко сказал Ярополк. - Да пусть отроки отнесут брата в поле, все приготовят по обычаю предков.

Свенельд ушел. Вскоре пришли отроки и смерды и понесли князя Олега на ковре в чистое поле, дабы предать огню. Там уже сооружали помост, носили хворост, привели коня. К вечеру все предали огню по ритуалу. Столб черного дыма поднялся под облака, и его увидели по всей земле русской.

Глава шестая. ГОСПОДИН НОВГОРОД

Так оно и было. Увидели сей черный дым в Полоцке и Пскове, в Смоленске и в Новгороде, по всем городам и весям великой Руси. Первый сказал своё слово новгородцам об убийстве древлянского князя Олега блюститель языческой веры Богомил. Примчали его лазутчики из киевской земли, все донесли своему «князю». А он пришел на Словенский холм, где было святилище Перуна и Белеса, зажег восемь жертвенных огней в каменных светильниках и возвестил:

- Дети Перуна и Белеса, вольные новгородцы, слушайте! Я видел в предвечерний час, как князь киевский Ярополк под Овручем справлял кровавую тризну над братом Олегом! Берегитесь, дети Перуновы! Огонь кострища, на коем сожжён Олег, опалит и нас! Да побережемся! Да восстанем!

Богомила Соловья слушали сотни новгородцев, среди них были и гридни из княжеской дружины, а с ними тысяцкий Иван Путята. Он поспешил на княжеский двор, нашел там Добрыню и сказал ему:

- Воевода, знай: Богомил возвестил народу, что под Овручем Ярополк убил Олега, да прочит нам опасицу. Иди к князю и уведоми.

- Того надо было ждать. Но не Ярополк убил, мыслю я, а Свенельд за сына посчитался. Да сие без разницы, - ответил Добрыня и задумался.

- Не косней, воевода. И миг потерянный бедою обернется!

- Ведаю, но не понукай. Дело вельми тяжкое. Добрыня горестно вздохнул и отправился в княжеский терем.

Мудрый муж, пока шагал в княжеские покои, пришел к мысли о том, что Ярополк, толкаемый Свенельдом, ищет единоличного княжения над всей Русью, что Олег - первая жертва идолищу власти. Теперь Ярополк, сам не заколов любимого коня близ кострища брата, двинет дружину на Новгород, чтобы добыть Владимиров удел. И уж если не пощадил единоутробного брата, то с братом, к которому никогда не питал родственных чувств, расправится с холодным сердцем. Но была в том, о чем думал Добрыня, и его личная неприязнь к Ярополку. Многажды обижал заносчивый княжич его сестру Малушу, заменявшую сиротам мать. Добрыня сам слышал из уст Ярополка поганые слова «рабыня» и «холопка», да и Владимира он кликал «рабичем». Много горечи накопилось в душе Добрыни к Ярополку.

Придя в просторную трапезную, воздух которой крепко настоялся на смоляном духе, Добрыня стал нетерпеливо ждать князя. Он мог бы пройти в опочивальню, да счел, что в большом зале сподручнее говорить суровые слова. В короткие минуты ожидания Добрыня нашел, как ему показалось, путь к спасению от возможного нападения Ярополка на Новгород. Когда князь Владимир пришел в трапезную, воевода знал, что ему сказать.

В эти утренние часы Добрыня часто сидел за столом с молодым князем. Он вошел в покой вместе с матушкой Малушей. Видя их рядом, Добрыня всегда удивлялся, как схожи сестра и Владимир. В облике племянника ничего не было от Святослава, но все от Малуши. Ростом он был на голову выше матушки - вот и все отличие, хотя и Малуша была не маленького роста. В остальном все у них было близкое: глаза - большие, темно-синие, внимательные и спокойные, прямые благородные носы, полные, красиво очерченные губы, лики не круглые, но чуть удлиненные. Лишь подбородки разнились: у Владимира он был потверже. Об одном сожалел Добрыня - о том, что Перун не наделил племянника той силой, какую носил отец. Но ловкости было не отнять. Будто и тут он повторил Малушу, как повторил её в нраве твердом и стойком. Многое радовало Добрыню в племяннике. В военном деле Владимир был искуснее многих опытных и сильных воинов и брал своё ловкостью, увертливостью, быстротой удара и разума. Меч в его руках сверкал молнией, и его удары были всегда неожиданны. Да и храбрости, расчетливости Владимиру было не занимать.

Сошлись Владимир и Добрыня, князь улыбнулся воеводе. Он же, нагнув голову в поклоне, сказал без обиняков, как воин воину:

- Принес Богомил весть плачевную. Под Овручем Ярополк убил Олега. Сеча была, и многие русичи полегли, да больше древляне.

Малуша заохала, запричитала, глаза повлажнели. Владимир склонил голову, бледность разлилась по лицу. Он долго молчал, потом тихо заговорил:

- Мы с тобой предвидели сей исход. Скорблю по брату младшему. - Ещё помолчал, потом произнес твердо, так, что не отрекся бы от сказанного: - Пойду в Киев, спрошу, почему лишил живота единоутробного брата, как смел исполнить приговор Свенельда.

Малуша, которая стояла сбоку от сына, уже плакала. Когда ей довелось растить осиротевших братьев, то меньшой, Олежка, всегда был ласков, послушен, и Малуша питала к нему такие же материнские чувства, что и к родному сыну. Как не излиться горем женскому сердцу?! Владимир привлек плачущую мать к себе, погладил её по спине.

- Не надо лить слезы, матушка. Я отомщу за Олега. Да прежде коварному варягу Свенельду. Он виновник смерти брата. Он и Люта своего погубил корысти ради.

- Сам берегись, сын мой. Свенельд - злой рок нашей судьбы. Только он виною злодейству. Это я ведаю. Да и батюшку твоего предал и не спас в трудный день, - горевала Малуша. - Но с ним ты ноне не сладишь. Берегись его, - повторила Малуша.

- Чего мне бояться?! Злодей не отважится шагнуть в мои пределы! - решительно ответил молодой князь.

Добрыня понял, что теперь его черед сказать своё слово:

- Кровь и горе возбудили твой разум, князь-батюшка. Идем к столу, примем брашно[25], на то воля богов, и розмыслом добудем истину.

Он первым шагнул к столу и увлек Владимира и Малушу.

Его сестра уже не плакала. Умытое слезами лицо посвежело и, как прежде, привлекало взор. Шел Малуше всего тридцать четвертый год, и она была в расцвете женской стати, да вот уже сколько лет вдовствовала. Утешала себя тем, что будет растить внуков.

Сели к столу. Добрыня налил князю и его матушке медовой сыты, себе же кубок крепкой медовухи наполнил, не мешкая, выпил и речь повел:

- Тебе, Владимир, и тебе, сестрица Малуша, слушать, а мне говорить, потому как ведаю движение помыслов воеводы Свенельда. Он всегда был хитрой лисой. Ноне же, как потерял сына, и волком рискнет обернуться. Ярополк у него в хомуте и в вожжах, и правит им Свенельд, как Велес, бог скота, велит…

Малуша и Владимир смотрели на Добрыню не отводя глаз. Было видно по их очам, что они оба любили этого витязя, во всем доверяли ему и чтили за родимого отца.

- Ноне вижу, как Свенельд повернул дружину княжескую не в теплую сторону к стольному граду Киеву, дабы покой обрести, но двинулся навстречу северному ветру. Влечет его Смоленск, Полоцк манит - там князья удельные сидят, да и к Новгороду потянется, молодого князя за гузно взять.

- Истинно говоришь, дядюшка, - отозвался Владимир.

- Потому и зову к розмыслу. Говорю своё: ноне нам, князь-батюшка, не выстоять против Свенельда. Его дружина могуча, она против греков стояла и побежала их. Вот и раскинь умом…

- Жду твоего наставления, дядюшка, - поспешно ответил Владимир. - Ты вместо батюшки мне, тебе и вершить.

- Говорю: есть ноне один верный путь - не мещкая идти к варягам-свеям и нанять там дружину. Денег не пожалеть, дабы могучую иметь.

- Но моих денег и на тысячу воев не хватит, - заметил князь.

- Ведаю. Потому завтра же выйду на Словенский, холм, спрошу новгородцев, чем сподобятся. Ещё схожу на Торговую сторону и крикну всем купцам, посадским и торговым гостям, что у нашего князя беда на пороге. И скажу прямо, что нужны деньги, дабы защитить Новеград. Ты любим горожанами, и они дадут, сколько нужно.

- Радуешь меня, дядюшка. Я наберу дружину све-в, воинов сильных и умелых. Новеград в обиду не дам.

- Токмо с дружиной варягов-свеев ты мало чего достигнешь, - заметил Добрыня.

- Потому и я пойду искать, но воинов-русичей. Позову самих новгородцев и словен изборских. Ярополк им не нужен. Ещё схожу к кривичам й чуди, их увлеку. У Суздаля и Ростова попрошу воев. Всем скажу правду. Вот тогда…

- Тогда не одолеть Свенельду земли Новгородской, - горячо отозвался Владимир.

Однако Добрыня видел за своими последними словами другое. Не только о Новгороде пекся, но далеко за окоем смотрел мудрый воевода. Думал он о том, чтобы князь Владимир продолжил изначальное дело своей бабки и своего отца, расширял пределы Руси, под единый стяг ставил да не давал ходу удельному дроблению державы.

Удельная Русь - радость для врагов. Ещё великий князь Игорь говорил, что Византия первая покусится на лоскутную Русь, как только узнает, что на её просторах нет единой державы. Греки большие охотники на лакомые русские куски. Помнил Добрыня, как они уловили малую оплошность Святослава, когда он ушел с ратью из Переяславца и взял путь на север по Дунаю. Император Цимисхий тут же воспользовался ошибкой князя Святослава, собрал отборное войско, в которое вошли его «бессмертные» легионы, тридцать тысяч конницы и десять полков пехоты, и без роздыха двинул их на Переяславец.

- Цимисхий возник под крепостью, как злой дух, - рассказывал Добрыня Владимиру. - Русичей в городе было всего восемь тысяч, и никто не ждал нападения греков, потому как мир у Византии с Русью был. Ратники занимались мирными делами, но, увидев врага, взяли в руки оружие, и Свенельд, движимый честолюбием, вывел дружину навстречу врагу. Едва покинув крепость и бросив восемь тысяч ратников почти на пятьдесят тысяч греков, Свенельд потерпел полное поражение. Греки растоптали русичей. Правда, сам Свенельд не вел в бой дружину, он остался в крепости, а когда греки взяли её, скрылся с двумя сотнями воинов в княжеском дворце. Сами русичи сражались там до последнего. И никто не ведает до сей поры, как удалось Свенельду выбраться из дворца, бежать из крепости.

Закончив сей печальный рассказ о промахе князя Святослава, Добрыня ещё раз предупредил Владимира:

- Помни о греках, княже, всегда. Они поработят Русь удельную. Потому и говорю: иди за дружиной к варягам. А мы здесь соберем тебе помощь и всей русской ратью пойдем за тобой в Киев. Тебя стольный град примет. Кияне любят тебя. Ярополк им не люб. Помни сие. Там, в Киеве, твой престол, но не в Новгороде.

Семнадцатилетний князь внимал каждому слову Добрыни, верил, что слышит искренние слова радетеля земли русской. И он решился идти к варягам за дружиной. Спросил своего названного отца:

- Батюшка-воевода, но кто пойдет со мной за море?

- Возьми Ивана Путяту. Он умен, смел и речист.

- А когда ладьи в путь спроворим?

- Ноне же посмотрю. Да они, поди, готовы-вольны и к воде рвутся. Сие не задержит. Деньги собрать - вот суть.

Сразу же после трапезы Добрыня послал по городу глашатаев, чтобы оповестили народ о том, что князь зовет горожан на вече держать совет и творить дело. И потекла людская река на Словенский холм, где издревле собирались новгородцы.

А когда собрались, вышли к ним князь Владимир, воевода Добрыня, тысяцкий Иван Путята да княжеские отроки. Тут же к князю подошли посадники, первые бояре, торговые люди. И Богомил Соловей появился, толпа окружила его, все хотели знать, что он скажет.

Князь Владимир обвел взглядом площадь, заметил особицу. Если прежде каждый конец города табунился на своём месте, то ноне Людин, Загородний и Неревский - все смешались-слились в людское море. Площадь в полукольце тесно стоявших палат и теремов гудела, волновалась. Любо было смотреть князю Владимиру на вольных новгородцев и в вольности своей почтительных к нему, их князю. Что ж, он ничем не смущал их вольную жизнь, не давил мытом[26], чтил обычаи города, поощрял торговлю, строительство. Вон какие палаты отстроили близ площади. Все прочные, все срубленные из Обнорской сосны в два обхвата. Да как они красивы - все в деревянной резьбе. Вон и колонны убраны. Тут и цветы всякие вырезаны, и сказочные кентавры, грифоны, рыбы. Да каждый терем опоясан галереей. Там и тут фасады украшены балконами с деревянной резной отделкой. «Стройтесь во благо, торгуйте со всем миром на радость, - думал Владимир, - охотой занимайтесь по всей земле до Белого моря и до далекой реки Печоры. Вижу, что вольный народ всегда щедр и добр. Только бы самому не стать иным», - продолжал размышлять Владимир.

Не дано ему было знать, что однажды он забудет то, о чем думал в сей час, и проявит к новгородцам другую стать своего характера - жестокость. Но это случится не скоро, а пока надо было подняться на высокое место и показать себя народу. И князь Владимир взошел на каменную основу близ Перунова святилища. За ним двинулись все, кто окружал князя. Гул голосов над площадью стал мощнее, но шагнул вперед Добрыня и поднял руку. Стало тише, и вот уже все замерли, потому как увидели рядом с Добрыней Богомила, который, это твердо помнили новгородцы, всегда начинал большой совет, ибо считал, что такое право дано ему Перуном. Люди были с ним в согласии, потому и замерли.

- Дети Перуновы, - сильным и звонким голосом обратился Богомил к новгородцам, - наши боги ещё не во гневе, ещё милостивы, но упущением нашим могут прогневаться, и тогда не ждите ни милости, ни спасения! - Богомил сделал паузу и снова возвысил голос:

- Дабы умилостивить Перуна и Велеса, сотворите то, о чем прошу: проводите князя-батюшку в землю варяжскую, одарите его казной, чтобы исполнил свой княжеский долг, нанял воев-варягов и защитил дома наши, животы наши от братоубийцы Ярополка. Дружина его идет в Новгород с огнем и мечом. Допустим ли?!

И площадь возвестила:

- Защити нас, князь! Распорядись нашим добром, серебром и златом! Защити дома наши, детей и жён!

Вышел вперед Добрыня и сказал своё слово:

- Вот боярин Горд, вот воевода Путята! Им и несите деньги на дружину! А ещё спрашиваю: будем ли свою, новгородскую дружину сбивать? Думайте, громадяне. Я же иду к кривичам и чуди, позову их, чтобы они встали рядом и чтобы вся северная земля скалой обернулась. Теперь же слово князю Владимиру!

Юный князь смутился. Не было в его жизни такого, чтобы он перед людской громадой держал слово, и потому речь его была короткой. Он выступил вперед, низко поклонился новгородцам и молвил:

- Хочу добра земле русской и вам кланяюсь за то, что держите меня, что вместе радеете за Русь без междоусобий. Да порадеем, живота не щадя! - И Владимир поклонился ещё раз.

Новгородцы скоры на решение благих дел. Как приговорили идти князю к варягам, так и проводили его не мешкая. Провожали без торжества, но скопом. На берег Волхова, где стояли белокрылые ладьи, собрались тысячи горожан от малого до старого. Попечитель Перуна Богомил попросил его и иных белых идолищ охранять князя в пути до самой страны свеев.

Путь от Новгорода до Швеции недальний и знакомый опытным Новгородским мореходам. «Потечеть Волхов, втечеть в озеро Великое-ново, того озера видеть устье в море Варяжское, а по тому морю идти до Рима…» Но князю Владимиру Рим был не нужен. Он спешил пока за военной помощью в Швецию. Шли под парусами и на веслах, сил никто не жалел, потому как спешили.

Легкие ладьи благополучно долетели по Варяжскому, или Балтийскому, морю до берегов Швеции. Получив позволение шведского племенного вождя, Владимир разбил лагерь на берегу моря и вскоре оповестил скандинавов о том, что набирает дружину. Пустил в оборот деньги, которыми щедро снабдили его новгородцы. Ан не все так легко и просто сложилось, как рассчитывали князь и русские воеводы. Не каждый скандинав, искусно владеющий оружием, поспешил заложить свой живот и душу русскому князю, потому как никто не хотел принимать участие в междоусобной брани. Кто знает, правое ли деяние зовет защищать русский князь или желает их руками вершить черное дело, и не прельщались даже большими деньгами.

Однако на великом Скандинавском полуострове нашлось немало людишек другого склада, которые за серебро и золото готовы были служить самому сатане. И лишь только клич князя Владимира донесся до норвежских приморских городов, как из таверн, из ночлежек - отовсюду потянулись в русский лагерь искатели приключений и настоящие разбойники. Многие нанимались не столько повоевать за тех или иных россиян, сколько пограбить, повольничать, а кого и над кем, время покажет, считали они.

Владимир, Путята и боярин Горд видели, кто появлялся в их лагере на берегу моря, и понимали, что среди них есть такие, которые вовсе не воины, а грабители, но закрывали на это глаза. Им было ведомо, что по языческим законам воины вправе забирать себе все имущество покоренного ими народа. Главное - покорить, если дело дойдет до сражения за киевский престол, а потом можно и помешать грабить. Потому и принимал Владимир в дружину всех гулящих людей. Дружина собиралась медленно, пришлось провести в Скандинавии времени значительно больше, чем хотелось. Год с лишним пробыл Владимир в чужой земле. С наступлением холодов приходилось укрываться в шведских городах и селениях, платить деньги за постой. Трудное это было время для русичей.

В одном только преуспел юный князь. Неожиданно для воевод Горда и Путяты Владимир встретил при дворе шведского племенного вождя Карла девушку знатного рода, увлекся ею и женился по языческому обряду: сошлись и выразили желание быть супругами. Владимир привел её в русский стан, и она была при нем до той поры, как пришло время рожать, затем ушла к родителям. Случилось так, что, когда Владимир набрал дружину и покинул Швецию, Оловы с ним не было. Судьба развела их. Лишь спустя многие годы князь Владимир вспомнит об Олове и о сыне от неё, коего назвали Вышеславом, позовет их на Русь.

Возвращаясь из Швеции, князь Владимир внял совету боярина Горда и не повел дружину в Новгород, но остановился с нею в селении Русса. Послал в Новгород лазутчиков - известить Добрыню, но как и предполагал, воеводы там не оказалось. Он также с ратью стоял на расстоянии дневного перехода от Новгорода. Лазутчики нашли Добрыню и доставили от него Владимиру совет: прийти в город с малой дружиной, но подобрать в неё надежных воинов, не тяготеющих к разбою. Владимир так и поступил: отобрал две сотни воинов, полагаясь на Прозорливость Горда и Путяты, и с этим малым отрядом, оставив дружину на попечение Горда, отправился в Новгород. Вошел он в него в один час с малой дружиной Добрыни.

Горожане встретили Владимира и Добрыню торжественно. Богомил устроил шествие к Волхову. Пришли с маленькими идолами, с факелами. В капище Перуна горели все светильники. Волхов запрудили лодки с Торговой стороны. Сотни горожан толпились на мосту через Волхов. Но Владимир с нетерпением ждал встречи с Добрыней, чтобы поскорее узнать о происках Ярополка. Встреча дядюшки и племянника была невеселой.

- Когда ты ушел, мы были вольными, - начал рассказ Добрыня. - Ноне же над нами стоят Ярополковы посадники. Они пришли с дружиной, заняли твой дворец и обложили город непомерной данью, какой обкладывают покоренный народ.

- Где же ты был, дядюшка? Почему не воспротивился насилию?

- Далеко я ушел за дружиной, князь-батюшка. Пока собрал её и обернуться не успел, как город Ярополковы люди подмяли.

- Ан нет, насильники будут наказаны! - вскипел князь Владимир. - Эй, Путята! - позвал он воеводу. - Спеши в Руссу за дружиной!

Но мудрый Добрыня остудил пыл молодого князя:

- Не надо посылать за дружиной, княже. И посадников не будем бить. Мы их по-доброму выпроводим из города. Ещё накажем, чтобы мчали к своему князю и сказали ему: он пожнет то, что посеял, а по-иному не должно быть.

- Не обернется ли нам сие порухой? - спросил Владимир.

- Нет! - твердо ответил Добрыня. - Помни отца, воина честного. Когда он шел на врага, то предупреждал: «Иду на вы!» Сие правило чести и достоинства истинного витязя. Отвергнешь ли ты моё слово?

- Я принимаю твое слово, дядюшка.

А новгородцы бушевали, радуясь появлению своего князя, с которым счастливо прожили восемь лет.

- Батюшка Владимир, гони посадников-мытарей Ярополковых! - кричали они отовсюду.

Богатые новгородцы добавляли к голосам простого люда своё:

- Откупись от них серебром-златом, дабы кровь не проливать!

Но простой народ воспротивился и уже потрясал оружием:

- Рожна им, а не злата-серебра! Мы им покажем ноне!

Весть о том, что князь Владимир вернулся в Новгород, дошла до киевских правителей. Оторопь их взяла. Замкнулись они в княжеском дворе, приготовились защищаться. А тут и новгородцы пожаловали под тын, улочки близ княжеского подворья заполонили. Воевода Путята уже шел к воротам, высоко подняв руку. На башне, что возвышалась у ворот, показался воин, крикнул:

- Чего надобно?

- Зови посадника боярина Блуда!

- Какая нужда в нем?

- Князь Владимир говорить будет! - строго отве тил Путята.

Стражник исчез. А вскоре там же, на вышке, появился сам боярин-воевода Игнатий Блуд, мужик лет сорока, худой и расторопный. Увидев Владимира, он заговорил:

- Князь Владимир, посадник Игнатий Блуд внимает тебе.

- Зачем разбоем влез в мои палаты? - спросил Владимир.

Сел повелением великого князя Ярополка. :- Теперь моим повелением выходи за посад со своими услужителями, потому как ведаю, что на Руси нет великого князя, но есть удельный князь Ярополк.

- Выходит, есть великий князь. Слово сказал: «Я, великий князь, посылаю тебя в Новеград мою волю править», - пустился супротивничать воевода.

- Язык придержи, пока тебе зла не желаю. Выходи за посад, да не косней! - строго распорядился князь Владимир.

Блуда не надо было учить лисьим повадкам, сам любую лису выманивал из нор по днепровским кручам. Тут обмана не ждал, а силу Владимирову чувствовал: эвон, улицу заполонила та сила. Потому ежели быстро уберется из княжеского терема, быть ему с животом, нет - не сносить головы. Известно было Игнатию, где пропадал князь Владимир, какую силу привел для защиты Новгорода. Он, Блуд, со своими тремя сотнями ратников и смердов - конский табун, который князь Владимир вмиг в хомут возьмет.

- Иду, княже Владимир, иду! Токмо дай слово, что урону мне не будет! - попросил Блуд на всякий случай.

Владимир посмотрел на Добрыню. Тот слегка кивнул головой: дескать, дай слово. Князь оглядел горожан, сказал им:

- Вольные люди, он просит, чтобы я отпустил его без порухи. Как вы скажете, так и будет.

Жрец Богомил стоял впереди толпы. Он ведал, что замыслил князь Владимир. По тому замыслу выходило, что боярин Блуд нужен князю на благое Новгороду дело. Богомил не прояснил горожанам свою ведовскую силу, но громко произнес:

- На Блуда зла у нас нет. Он выполнял волю своего князя. Потому надо отпустить посадника и людей его, кои захотят в Киев вернуться. Верно я говорю, вольные люди?

- Верно! - дружно ответили горожане. Владимир повернулся к Блуду, вынул из ножен меч, поцеловал его и поднял над головой, держа в обеих руках:

- Иди вольно, боярин Блуд, в стольный град с теми, кто за тобой из ратников пойдет. Да скажи Ярополку, что иду к граду великих князей с дружиной. Пусть точит меч: решим спор, кому быть великим князем.

Владимир двинулся к воротам. Блуд крикнул сторожам, чтобы их отворили, они распахнулись, и князь вошел во двор.

В тот же день воевода Блуд покинул Новгород. А перед тем как ему уехать, с ним поговорил Добрыня:

- Ты, боярин, запомни: князь Владимир будет великим князем. Весной придет он с ратью под Киев и там решит спор своим мечом. Сообщаем сие не таясь, потому как знаем волю богов и силу свою. Хочешь Владимиру служить, думай над этим.

- Спасибо, Добрыня Никитич, за вразумление. Век помнить буду. - И посадник Ярополка земно поклонился воеводе.

- Теперь иди к коню, да памятью не оскудей.

А пока Добрыня наставлял Блуда, Путята своими делами занимался. Он пришел к дружине боярина и крикнул:

- Эй, гридни-отроки, вольно ли вам служится у Ярополка? Зову до князя Владимира. Кто смел, идите в гридницу.

Ополовинил Путята Блудову дружину. Ушли с посадником лишь те, кто был обременен семьей, кто испугался Ярополковой мести близким. А молодые, рисковые воины охотно остались в Новгороде. Поверили они в звезду князя Владимира, в его доброту к ним, и не ошиблись.

Добрыня одобрил шаг Путяты, и у него были виды на витязей Блуда. Пришел он к ним в гридницу, долго разговаривал о том о сем, похвалил за то, что остались на службе у князя Владимира, да присмотрелся к одному молодому десятскому и позвал его за собой. Когда вышли во двор, спросил:

- Ты сын боярина Василия Косаря?

- Верно, воевода. Мой отец - Василий Косарь. У десятского было открытое и смелое лицо, умные серо-голубые глаза.

- Я знаю твоего отца. Ходили с ним на печенегов и хазар. Ты вылитый батюшка. А звать тебя как?

- Стасом, - ответил воин. - Про тебя, воевода, я много слышал от батюшки.

- Зачем же остался? Надо думать, лиха не желаешь родимому.

- Он простит меня.

- Верно, простит: на благое дело решился. А коль поняли друг друга, то послужим князю Владимиру.

- Готов. Вели, что вершить.

- Слушай да внимай: как вечер наступит, покинешь город, догонишь воеводу Блуда и с ним вернешься в Киев. Живи, как все, служи в дружине, отца чти. Но все узнавай и запоминай, что проведаешь, чем озабочен будет Ярополк. Придем под Киев, и встретишь нас. Иных обуз тебе не нести.

- Я хочу здесь сражаться за Владимира, - горячо заявил Стас.

- Будешь. Но пока мы не собираемся в поход. То время ещё впереди, а ты уже сей час встанешь к делу.

- Коль так велишь, воевода…

Как стемнело, Добрыня дал Стасу коня из княжеской конюшни и проводил его до ворот в путь - догонять Блуда.

- Скажешь, что одумался и убежал к своим воинам. Да и старого отца, дескать, жаль, - наставил Добрыня Стаса.

Пройдут годы, а опытный, бывалый воевода Добрыня и боярский сын Стас будут часто встречаться тайно и явно, верой и правдой служа князю Владимиру.

Глава седьмая. НА ПОКЛОН К РОГНЕДЕ

Долгая новгородская зима покатилась с горы. В праздничных забавах миновал месяц просинец. Что ж, в январе и правда в морозные дни сини на небесах много. За просинцем сечень-февраль порезвился метелями-завирухами, сухию-марту своё озорство передал. Оно и впрямь на Масленицу озорства много. Тут и хороводы, и катание с гор, и блины, и медовуха, и кулачные бои. Но не только это. Как март капелями заиграл, так на княжеском дворе все пришло в движение. Князь Владимир, устав от праздной жизни в Новгороде, стал промышлять себе заботы. Подумав вместе с Добрыней да вняв его совету, Владимир начал готовиться к походу в южные земли Руси. Но прежде Владимир мыслил дать новую судьбу Полоцкому княжеству: князь Рогволод его настораживал.

- Скажи-ка, дядюшка-воевода, не встанет ли князь Рогволод на нашем пути, как пойдем на Киев?

- Встанет, князь-батюшка.

- Да какие у него причины?

- Вельми важные. Я тебе не говорил, что зимой Ярополк посватался к дочери князя Рогволода, достойной Рогнеде. Сказывают, юная княжна умна и красива…

- Зачем хвалишь? - перебил князь. - Коль она невеста Ярополка, мне нет до неё нужды.

- Оно бы и так, - согласился Добрыня, - да мне видна другая мета. Упустим Рогнеду, и Полоцк закроет нам дорогу на Киев. Рогволод твердость проявит в угоду зятю.

- Это верно, - согласился Владимир.

- Вот и возьми Рогнеду. Тебе пора мужем стать и Олову забыть. Она отрезанный кусок. Да и россиянка ближе тебе по духу.

- Зачем ставишь вехи на моём пути? - рассердился князь. - Лед пройдет на Волхове, и пошлю за Оловой и за сыном.

- Вехи ставлю на твоем пути для того, чтобы ладья твоя не сбилась. - Добрыня тоже рассердился. - Вот когда женишься на Рогнеде, тогда и я с твоего двора уйду, потому как сам управишься со своей ладьей. У меня ведь тоже семеюшка есть.

- Ну помилуй, что перечу. Но ежели гордая Рогнеда откажет, как смыть позор?

- Ведаю, о чем подумал, да не бери сию блажь в голову. Верю в тебя. Ты Рюрикович и найдешь путь к Рогнеде.

Многое в этой беседе было понятно только им. Добрыня знал, что Владимир вспомнил матушку Малушу, которая ходила ключницей у княгини Ольги и, значит, вольно отдала себя в домашнее рабство. Это и сказал он молодому князю. Владимир осерчал на уставы времени. Кто выдумал, чтобы дочь боярина, торгового гостя стала рабыней лишь потому, что любила княгиню Ольгу, верно служила ей? Вспомнил Владимир и свои обиды, как Ярополк дразнил его «рабичем», а повзрослев, произносил поганое слово с презрением. Добрыня это оскорбление и имел в виду, да прямо не выразил. «Ан нет, мы ещё посмотрим, чья кровь чище», - рассердился Владимир на Ярополка, и на Рогнеду гнев его упал. «Пусть знает гордячка Рогнеда, что моя матушка была взята во дворец и явилась единой женой у батюшки. А другой такой у него и не было». Рассудив подобным образом, Владимир повеселел.

- Мыслю так, дядюшка: не коснея будем поднимать дружину и пойдем на Полоцк! Возразишь ли?

- Нет. Только впереди сваты помчат, коих я сам поведу, - ответил Добрыня. - Послушаю, что скажет невеста.

Так он все и учинил. Но не все получилось по-задуманному.

Собрался Добрыня в сватовское полюдье и покинул Новгород, лишь только сошли в реки талые воды да чуть подвялились весенним солнцем и ветрами дороги. Примчали сват и его спутники к Полоцкому княжеству, да на рубеже земли Рогволода наткнулись на заставу. Крепкие мужи во главе с десятским перекрыли Добрыне дорогу.

- Нет новгородским пути в наши пределы, - заявил десятский и меч поперек седла положил.

Добрыня к своему оружию не притронулся, и гридни сидели на конях спокойно. Стал воевода уговаривать полочанина:

- Сваты мы от князя Владимира, к князю Рогволоду. Дочь у него есть, Рогнеда…

- Знамо, есть. Токмо в вашем женихе не нуждается, - начал дерзить полочанин. - Идите домой, не ищите себе лиха.

Добрыня тронул коня вперед, гридни - следом. На дороге - черта. Десятский мечом показал на неё.

- Заступишь - убью! - крикнул он.

Добрыня дал волю коню, он встал на дыбы, а как опустился, в руках у богатыря уже палица оказалась. Взмахнул он ею, и меч десятского в кусты улетел. Сам же Добрыня на других воинов ринулся да каждого по мечу успел ударить - палица в три пуда, какая рука выдержит удар такой штуковины! Прорубив путь, богатырь остановился:

- Ступайте к князю и скажите: Добрыня свататься идет.

Гридни Добрыни собрали мечи разбросанные, смеются. Весело им, но жалеют, что сами не потешились.

Десятский сообразил, что лучше убраться восвояси, пока Добрыня не рассердился. Коня плетью огрел, помчался в Полоцк. За ним остальные ратники умчались.

Добрыня крови на полоцкой земле не искал, и князь Рогволод должен был знать это. Однако гордый князь не внял голосу разума. Когда сваты приехали на княжеский двор, Рогволод вышел вместе с Рогнедой на красное крыльцо княжеского дворца и велел дочери дать ответ сватам при стечении многих полоцких именитых горожан. Рогнеда же словно ждала этой желанной минуты и звонко крикнула:

- Быть мне женой великого князя Ярополка, а рабича не хочу!

- Эй, сваты, не достаточно ли для вас слушать? - громко засмеялся отец Рогнеды.

А братья её вовсе заулюлюкали:

- Рабич! Рабич!

Добрыня, что стоял внизу у крыльца, печально покачал головой. Он присмотрелся к лицу Рогнеды. Оно показалось ему прекрасным, но слишком гордым. И вся она была как гордая лань. «Не пара она Ярополку: две гордыни не уживутся», - подумал Добрыня и спросил:

- Гордая и прекрасная Рогнеда, ты повторишь ещё раз принародно то, что сей час сказала?

- Многажды повторю, - ответила Рогнеда.

- Князь Рогволод, вразуми свою дочь. Можно ли ей быть женою братоубийцы! - предупредил Добрыня.

Но Рогволод не внял словам Добрыни.

- Убирайся вон, и поживее, не то свирепых псов спущу! - крикнул он.

- Сие услышали все. - Добрыня обвел рукой двор. - И будете вы, Рогнеда и Рогволод, на коленях милости просить за дерзость и оскорбление гостя, а ещё князя чистых кровей. Запомните: Владимир - сын князя и княгини. А ещё она дочь вольного боярина и сестра боярина и воеводы. И быть тебе, гордая Рогнеда, женою князя Владимира.

- Эй, сват, хватит половой сорить! - снова крикнул Рогволод и приказал воеводе Карлу: - Выпусти псов и проводи их до заставы!

Карл, коренастый, широкоплечий, с красным лицом витязь из варягов, махнул рукой, в тот же миг к Добрыне и его спутникам придвинулись полсотни конников и стали теснить их к воротам. Да вскоре залаяла собачья свора, которую привел всадник в красном кафтане. Псы со звериной яростью набросились на коней новгородцев. Кони, обезумев от страха, понесли всадников.

Богатырь Добрыня никогда не переживал подобного позора. Чтобы его, воеводу великого князя Святослава, известного многими подвигами, выгонял и травил свирепыми псами какой-то князек?! Но на сей раз он был вынужден пережить свой позор, и, оторвавшись от собачьей своры, помчал на север. Гридни едва поспевали за ним.

Проскакав неведомо сколько верст и покинув полоцкую землю, Добрыня приглядел опушку леса близ дороги, спешился, велел развести костер и начал «сдать, как условились, князя Владимира с дружиной. 1Снязь Владимир появился через сутки. Увидев костер на опушке и воинов возле него, он свернул с дороги, примчал к лесу и спросил Добрыню:

- Дядюшка, нашел ли то, за чем ехал?

- Нашел врагов наших. Рогволод уже поднялся против тебя.

- Почто беду ищет? - удивился Владимир. Он спешился и повел Добрыню в лесную чащу. - Ну поведай, как встретили…

На границе полоцкой земли рать князя Владимира остановилась. Она растянулась на многие версты. Под стяг Владимира встали народы всего севера Руси. Кроме дружины норманнов из семи тысяч, шли за князем тридцать тысяч словен, чуди, кривичей, народы других малых племен. Владимировы гонцы оповестили полочан, что князь Владимир идет на них большой ратью. Прибывших в Полоцк гонцов князь Рогволод не принял, а прогнал опять-таки псами, которые покусали их. Рогволод снова не внял голосу разума, не стал искать мира, но спешно начал готовиться к битве с новгородцами. Гонцы довели до князя Владимира все как есть. Но он не спешил выступить на Полоцк, ещё надеялся, что от Рогволода придут послы на переговоры: ведь знает же полоцкий князь его силу. Ожидания Владимира были напрасны, и, когда миновало три дня, он сказал Добрыне:

- Идем, дядюшка-воевода, добывать Полоцк.

- Воля твоя, князь-батюшка. Терпение наше испытано.

Покинув шатер князя, Добрыня собрал тысяцких и объявил им:

- Други, пришел час обнажить мечи. Поднимайте Дружины. Да скажите ратникам: за Полоцком нас ждет Киев. Поднимем стольный град на щит! Вперед, други! Да хранят нас Перун и все боги!

И помчалась конница, и двинулись пешие тысячи, и пошли суда по Двине - все на Полоцк. В стане князя Рогволода не знали, с какой стороны встречать врага. Воеводы сочли за лучшее стянуть все силы за стены крепости. Но сопротивление полочан было недолгим. Всего полдня хватило воинам князя Владимира на штурм крепости. Её деревянные стены оказались непрочными, их проломили дубовыми таранами, тысячи воинов ворвались в город и захватили его малой кровью.

Недолго защищался и князь Рогволод в своём дворце, потому как на каждого защитника шло не менее двадцати нападающих. Но Добрыня наказал Путяте и тысяцким, чтобы не допустили гибели князя.

- Помните, что он отец Рогнеды, будущей княгини всея Руси.

И когда полочан загнали в просторное помещение трапезной, варяги вот-вот могли решить исход схватки, убив князя и его окружение, Путята немедля вмешался и крикнул:

- Достаточно биться! Достаточно!

Князя Рогволода, воеводу Карла, братьев Рогнеды, а с ними десятка два вельмож и княжеских гридней зажали в углу и велели бросить оружие.

Добрыня был занят своим делом. Он нашел Рогнеду и сказал ей:

- Здравствуй, княжна. Вот мы и свиделись. Рогнеда смотрела на Добрыню без страха и гордо.

В руках она держала кинжал. Спросила с вызовом:

- Чего тебе надо, тать?!

- То, что приговорили боги.

В сей миг из-за спины Добрыни барсом прыгнул к Рогнеде молодой воин и вырвал у неё кинжал. Тут же к ней подбежали ещё два воина. Добрыня повелел им:

- Ведите княжну в трапезную. Воевода взял полог из волчьих шкур и ушел следом.

Он спустился вниз и увидел в дверях Владимира. Поклонился ему и крикнул через зал:

- Князь-батюшка, подойди к нам! Владимир вышел вперед лишь на три шага и остановился. Отроки встали напротив и держали Рогнеду под руки. Князь и княжна смотрели друг на друга. В глазах у Рогнеды вначале горел гнев. Потом она усмехнулась, да оттого, что поймала себя на любовании князем. Д молодой князь и правда был красив. Все в нем притягивало: и внимательные глаза, и приветливая улыбка. Он был статен, хотя и неширок в плечах. С лица ещё не сошел юношеский румянец, нос был прямой, губы полные, подбородок, ещё не увенчанный бородкой, твердый. И опять же эта приветливая, даже ласковая улыбка. Князь понравился Рогнеде. Но приятные минуты прошли. Добрыня подошел к княжне и объявил, показав на Владимира рукой:

- Гордая Рогнеда, вот твой муж. Повтори то, что говорила при своём отце. Будешь ли ты женой князя Владимира?

Кончилось любование Рогнеды молодым князем. Изменился её облик, она вскинула голову, бросила презрительный взгляд на Добрыню и с вызовом повторила то, что воевода уже слышал:

- Нет, рабича не хочу!

Тогда Добрыня сказал то, что повелевала языческая вера, принесшая наступивший за этим обряд из глубины веков:

- Наши боги дали сильному право взять себе в жёны деву или женщину, которая люба ему. Князь Владимир, сегодня ты самый сильный на Руси, и боги дали тебе волю взять Рогнеду. Люба ли она тебе? Украсит ли она твой терем? Будешь ли ты любить её детей?

- Люба, воевода-^батюшка, и дети будут любы, и терем она украсит! - Владимир низко поклонился Добрыне и так же низко поклонился Рогнеде: - Ты моя желанная семеюшка!

Добрыня раскинул на полу волчий полог и властно произнес:

- Сын мой, повелением богов возьми её в жёны! Рогнеда побледнела, попыталась вырваться из рук отроков и закричала:

- Батюшка, спаси!

Рогволод рванулся из угла трапезной к дочери, но воины удержали его, и он только крикнул: - Боги, покарайте нечестивцев!

Но боги не отозвались и не пришли на помощь полочанам.

Тогда Рогнеда поняла, что неизбежному суждено случиться. Она смирилась и сперва поникла головой, затем медленно подняла её и с какой-то неземной силой начала смотреть на Владимира, пытаясь увидеть не только его облик, но и то, что в груди. И она увидела, чего вначале не хотела видеть: он сильнее нареченного ей Ярополка, а потому волей богов она должна стать ему женой, рожать для него детей и служить безропотно до конца дней. Если же он был сыном рабыни, то она должна стать рабой мужа. Такого рабства не избежать, если ты женщина и тебе дано продолжать род человеческий. А что Ярополк? Он не сумел защитить её, хотя время было. Батюшка посылал к нему гонцов. Ярополк даже не отозвался на призыв о помощи. Так прочь же, прочь его из памяти, из сердца! И закричала душа: «Возьми, возьми меня в рабыни! И когда ты падешь на поле брани, когда умрешь, я уйду с тобой!»

И было чудо: все, о чем думала в сей миг Рогнеда, дошло до сердца Владимира. Оно возликовало. Князь подошел к Рогнеде, опустился на одно колено и, взяв её руки, поцеловал их. Потом он встал и, с нежностью глядя ей в глаза, стал снимать с неё и с себя одежды - все по очереди. Чудо торжествовало. Рогнеда тоже неотрывно смотрела в глаза Владимиру. Она забыла, что вокруг них люди. Ей показалось, что они в вечерней роще над рекой Полотой, что где-то поют птицы и больше нет ни одной живой души окрест и на всем белом свете. Когда пришел черед князю снять белую рубаху, Рогнеда сама расстегнула застежки на его груди. Они стояли уже обнаженные, их прекрасные юные тела сблизились, слились. Сила влечения была столь могуча, что Рогнеда и Владимир без принуждения опустились на шкуру и совершили вековой языческий обряд вольно и с душевным трепетом обоюдного обожания. Они были дети языческих богов, над ними властвовали силы естественной природы. Они совершили то, что испокон веку происходит вокруг каждую ночь, каждый день. Они продолжали человеческий род так же просто, как все в живом мире.

Потом, когда страсть отбушевала, они сели на волчьей шкуре и счастливо засмеялись. Рогнеда, верная себе, с вызовом оглядела трапезную, да тут же почувствовала неловкость и стыд: слишком откровенно и с завистью смотрели на них молодые воины. Но князь уже одевал её, и она ловко стала одевать его и обула в сафьяновые сапоги, А когда они оделись, Владимир взял Рогнеду за руку и увел её из княжеского дворца, из отцовского гнезда. Рогнеда уходила легко, с охотой. Князь привел её на берег Двины, возле которого стояла княжеская ладья. Владимир и Рогнеда поднялись на неё, и князь велел отплывать.

- Держите путь на Киев, русичи! - крикнул он. - Там отныне мой стол!

Княжеская дружина тоже не мешкая двинулась в путь. Лишь варяжские воины разбежались по городу, чтобы пограбить полочан. Да ныне некому было следить за порядком, и потому варяги повольничали всласть.

Только Добрыня с Путятой и своими гриднями задержались в палатах полоцкого князя. Когда короткий свадебный обряд был завершен, Добрыня подошел к Рогволоду и сказал:

- Я даю тебе волю, но хочу, чтобы ты вкупе с князем Владимиром шел в Киев. Окажи зятю помощь.

Рогволод провел три раза ладонями по лицу, будто снял с него липкую пелену, и ответил жестко:

- Коль дал мне волю, отдай и оружие. Или я не князь?

- Возьми. - Добрыня показал на кучу мечей, щитов, копий и луков, что лежали возле стены.

- За мной! - повелел князь Рогволод своим приближённым и сыновьям.

Он первым поспешил к оружию и взял меч. Сыновья и воевода Карл тут же схватили мечи, и вот уже все полочане, которые были в трапезной, вооружились и в мгновение ока сомкнулись близ князя. Он же крикнул:

- Полочане, да не потерпим сраму! - и бросился с мечом на Добрыню.

- Опомнись! - только и успел крикнуть богатырь, увернувшись от удара.

Все другие полочане ринулись на новгородцев. Зазвенели мечи, криками ярости, гнева, боли наполнились княжеские палаты. Падали сражённые, злее бились оставшиеся в живых. В эти минуты в трудном положении оказался Добрыня. Палицы при нем не было, лишь короткий меч хранился под кафтаном. Выхватил он его в тот самый миг, чтобы успеть отвести новый удар Рогволода. Добрыня был искусным бойцом и даже коротким мечом мог достать врага, сразить его.

Однако и Рогволод дрался отменно. Он уже сразил двух или трех воинов Добрыни, которые прикрывали воеводу. Да ослепила его разум бескрайняя ненависть, она-то и погубила князя.

Разметав прикрытие Добрыни, Рогволод зверем бросился на него, но слишком близко от богатыря оказался и грудью наткнулся на его меч.

Сила была на стороне новгородцев, и, хотя немало их полегло в трапезной и воевода Карл, вставший на место князя, сразил многих воинов, зажатые в крепкие клещи, один за другим полегли полочане, не добившись утоления мести. Рядом с Рогволодом пали его сыновья, молодые княжичи. Добрыня постоял над поверженными полоцким князем, его сыновьями и воеводами и, низко опустив голову, покинул княжеский дворец. А покидая Полоцк, наказал Путяте:

- Ты, Иван, наведи в городе тишину! Варягов, кои в разбой пустились, остуди. Павшему князю и сыновьям сверши обряд.

распорядившись во всем, Добрыня покинул Полоцк и верхами со своими гриднями умчал догонять князя Владимира.

Глава восьмая. ЗА ЕДИНУЮ РУСЬ

Путь от Полоцка до Киева в летнюю пору недалек, но труден. Скоро поднялись по Двине до реки Ловати. Её прошли на веслах. А от Ловати до Днепра начался тяжелый волок, да он привычен был. Но князю Владимиру некогда было смотреть, как тянут-катят ладьи посуху. Встретив в пути Добрыню с конной дружиной, он сам пересел на коня, Рогнеду посадил в кибитку, которую ещё воины Святослава добыли у печенегов и подарили Владимиру-отроку. С той поры князь берег этот подарок, из Киева в Новгород с собой увез. Теперь катил кибитку обратно в Киев, а в ней сидела красавица Рогнеда.

За время пути по рекам Владимир и Рогнеда обрели душевную привязанность. У шестнадцатилетней княгини уже не было желания упрекать Владимира за «худую» родословную. Да и какое ей было дело до всего прошлого, если в настоящем Владимир открывался для Рогнеды каждый час и день неким новым и ещё более желанным, чем вчера. Он был неутомим в ласках и богатырски силен в любовных утехах. Правда, Рогнеда порой уставала от его бурлящей силы, но усталость проходила легко, и она снова отдавалась наслаждениям.

Он же, молодой, ещё не испорченный языческими пороками, искренне полюбил Рогнеду. Он увидел, что она умеет платить за добро добром и была покладистого нрава. Дитя природы, она близко принимала беды других, всегда готовая на самопожертвование. Ещё она была горазда на выдумки и умела толковать сны. Однажды, когда до Киева было рукой подать, Рогнеда рассказала Владимиру свой сон и назвала его вещим, чем удивила и озадачила супруга.

Он пришел к ней в кибитку, уселся рядом, и Рогнеда тихо начала:

- Ноне во сне тебя и Ярополка видела. Будто идете вы чистым полем да через веси, несете в руках по кувшину и землю из них поливаете. Где капля из кувшина Ярополка упадет, там пламя, дым, чернота, а где твой кувшин изливается - дети появляются, птицы солнце славят, зелень и разные цветы прорастают. Ещё каменные грады по окоему встают. И разошлись ваши пути, пришли вы разными дорогами к Киеву-граду. Ярополк в Днепр кувшин опрокинул - льдом река покрылась, люди во льдах застыли, чайки взлететь не могут. Сам Ярополк по реке пошел, ан близ горы Щековицы льда не было, он последнюю каплю из кувшина вылил, река и загорелась…

- А что с Ярополком? - обеспокоенно спросил Владимир.

Рогнеда не ответила на вопрос мужа, продолжила:

- Ты же свой кувшин на челнок у торгового человека променял, сел в него и уплыл в Византию.

- Что же дальше?

- Сие за дымкой и за окоемом. Да скоро дымка рассеется, и ты все узришь. Думай о кувшинах, что у вас.

Рогнеда загадочно-ведовски посмотрела в глаза своему господину. Князю Владимиру, однако, думать было некогда. Пришла пора ратных дел. Ещё ранним утром третьего июня прибыл в стан новгородцев боярский сын Стас Косарь. На заставе его остановили.

- Откуда? Кто? - спросил десятский.

- Воевода Добрыня нужен. Отведите к нему, - попросил Стас.

В войске Владимира имя Добрыни было почитаемо выше прочих имен. Привели Косаря к Добрыне. Он велел стражам уйти.

- Верил тебе и не ошибся, - начал Добрыня. - Ну говори, много ли увидел в нашу пользу.

- Скажу мало: спешите в Киев. Рати у Ярополка в Киеве нет, и самого князя - тоже.

- Куда он пропал?

- Ушел в низовья Днепра с воями. Ноне сидит в устье Роси, ждет помощи от печенегов.

- Почему от-печенегов?

- Боярский сын Варяжко ходил к ним. Они сказали: пусть Ярополк сам придет к ним и попросит помощи. И встречу на берегу Роси определили. Печенеги медлят; знать, не все вернулись из Таврии. Потому поспешите в стольный град. Войдут туда печенеги, и вам их не одолеть. Они ноне сильны. Вот и все, батюшка-воевода.

Стас замолчал. Добрыня долго о чем-то думал, наконец спросил:

- Ас боярином Блудом ты ладишь?

- Был днями боярин у моего батюшки. Слышал, сетует на Ярополка, говорит, волю большую дал варягам, мытарям жадным.

- Они что?

- Грабят у горожан что ни попадя. Последнее брашно отнимают. Ещё дев бесчестят, по ночам из домов умыкают.

- Много ли разбойных варягов?

- Больше тысячи сбежалось в Киев за последний год. Все они сошлись с теми, кои от Святославовой дружины остались, что под Свенельдом была.

- Укорот дадим, как придем в Киев. - Добрыня подумал, что нет нужды снова посылать Косаря в стольный град, молвил: - Побудешь в дружине. Иди моим именем к Путяте и передай, чтобы при себе держал.

- Нет, батюшка-воевода, сам это скажи, - не согласился Стас. - Или своего человека пошли…

- Да ты, вижу, с норовом, - улыбнулся Добрыня. - Ан верно заметил. Ну идем.

Добрыня проводил Косаря до Путяты, сам отправился в шатер князя Владимира.

Новгородская дружина стояла от Киева в двух днях пути. Но Владимир медлил сделать последний бросок на город, и никому не было ведомо почему. Ио явился Добрыня и побудил князя к движению:

- Пришел час подниматься в седло, князь-батюшка. Вести из Киева получены добрые.

Добрыне показалось, что Владимир ждал этих слов. Он встал с ложа, прошелся по шатру и твердо произнес:

- Идем же! И не минуем стольного града!

- Однако выслушай, княже, то, что тебе знать надобно.

- Говори, дядюшка.

- Ярополка в Киеве нет. Он сидит на реке Роси и ждет печенегов.

- Сие вельми плохо, дядюшка. Нельзя допустить их встречу.

- Не ведаю, княже, успеем ли упредить. Но в стольный град нужно войти. Ярополк не пойдет на нас, коль в нем встанем.

- Так поднимай дружину! И будет так: я иду с новгородцами в Киев, ты с варягами - на Рось. Даст бог, опередишь печенегов.

Благодаря воеводе Добрыне, который хорошо усвоил уроки князя Святослава, дружина в сей же день покинула стоянку на берегу Днепра. Конные тысячи на рысях ушли к Киеву, а все пешие заполонили ладьи, и полноводный Днепр понес их на своих плечах. Эта водная рать не остановилась под Киевом, но пролетела, словно на крыльях, мимо и умчала к устью Роси, чтобы там попытаться встать между Ярополком и печенегами, а ещё овладеть городком Родней или осадить его, если Ярополк закроется в нем.

Князь Ярополк уже давно знал о движении Владимира. Его уведомлял каждый день воевода Блуд. Сей воевода имел свой глаз до самого Полоцка, и понимал Ярополк из слов боярина Игнатия Блуда, что ему нет спасения. Бедой обернулось для него все то, что случилось на древлянской земле. С той поры, как он стал причиной смерти своего брата Олега, воля его была парализована. Он то во всем был послушен воеводе Игнатию Блуду и вовсе избегал встреч с воеводой Свенельдом, то сам что-то делал вопреки здравому смыслу. Неведомо почему он не прислушивался к советам Игнатия Блуда, который настойчиво пытался склонить Ярополка к миру с Владимиром и сулил ему спокойную жизнь:

- У тебя, князь-батюшка, нет сил сражаться с Владимиром. Он уже, поди, в Киеве со своей ратью. Иди к нему, и милостью обернется твой шаг. Зачем нам междоусобие?

- Междоусобия не будет. Свенельд подойдет из Чернигова, и мы сомнем Владимира.

- Но Свенельд один раз уже предал тебя. Помни, что ныне за Владимиром вся русская земля и не проломить тебе головой каменную стену.

Не принимая советов Блуда, Ярополк, однако, не отрицал, что ему нельзя вставать на путь раздоров с Владимиром. И Свенельд впрямь его вновь предаст, и печенеги не помогут. После долгих и мучительных раздумий на берегу Роси Ярополк почти согласился на то, чтобы пойти к Владимиру с повинной головой и просить себе милости. Но каково было сделать сие человеку, в жилах которого текла угорская кровь! Гордыня не позволяла склонить голову, согнуть выю. Да перевесило то, что в Киеве он оставил жену. Не желая ей судьбы Рогнеды, Ярополк ответил Игнатию:

- Да будет все по твоему совету! Возьму то, что уступит мне брат.

Ярополк отказался от помощи печенегов и не стал ждать их на реке Роси. В сопровождении воеводы Блуда и боярского сына Варяжко он уехал с малой дружиной в Киев.

Ярополк уже знал, что в Полоцке убиты князь Рогволод и его сыновья. Но ему было ведомо и то, что вины князя Владимира в том нет, сами, ослепленные местью, нашли смерть. И с Олегом так было. Ни словом он не приневоливал воеводу Свенельда погубить своего сына. Сам Свенельд принес его в жертву, а потом вынудил послать дружину на древлянскую землю. И Ярополк счел, что во всем виновата языческая вера: она требует жертв. О, как завидовал Ярополк бабушке Ольге, принявшей христианство!

Теперь Ярополк признавался себе, что всегда завидовал и Владимиру, которого бабушка согревала своей верой. Позже, когда Владимир сидел на уделе в Новгороде, Ярополк испытывал зависть к брату как к державному мужу. Новгородцы чтили Владимира как истинного князя, любили его и поклонялись ему. Он же, Ярополк, выше киевского посадника не поднялся, хотя и старался показать княжескую стать, особенно последние три года, когда провозгласил себя великим князем. Нет, киевляне никак не хотели признавать его великим князем. У него была только видимость великого княжения, а вся власть была в руках воеводы Свенельда. За прошедшие годы он даже не мог собрать сильную дружину, способную защитить его. Он не заслужил любви ни горожан, ни смердов.

Ярополк ехал в Киев и не верил, что ему оставят жизнь, дадут хотя бы малый удел. Он же теперь смирился бы с малым, лишь бы ему дали какую-нибудь область, куда бы он мог уехать со своей несравненной Гонорией-гречанкой, отданной ему в награду отцом: тот полонил её в монастыре под Босфором.

Сходились два брата к Киеву медленно и боялись встречи меж собой. У Ярополка причина была явная: сила у Владимира, и днём раньше или позже он достанет брата и решит его судьбу. Потому и оттягивал Ярополк крайний день, дабы видеть солнце, свет, воды, травы, свою княгиню, своего вороного коня, Перуна и Велеса - богов, отвернувшихся от него, - все, что составляло жизнь, которая была такой короткой - всего девятнадцать лет.

Ярополк успел вернуться в Киев до подхода к городу дружины Владимира. Он затворил ворота и сидел в княжеском дворце тихо-мирно, не думая защищать город или выходить в чистое поле на битву. Вечерами он уходил в опочивальню к семеюшке Гонории, садился возле ложа и негромко пел былины, которые слышал детстве от матери Владимира Малуши:

В старые веки прежние,

Не в нынешние времена последние

Как жил на Руси Суровец-молодец,

Суровец-богатырь, он Суроженин,

По роду города Суздаля,

Сын отца, гостя богатого.

Охоч он ездить за охотою,

За гусями, за лебедями,

За серыми утицами,

Ездить день до вечера,

А покушати молодцу нечего…

Гонория смотрела на мужа грустно: знала, что бегут-катятся под горку последние денечки жизни сего молодого князя. Она не говорила Ярополку этого, потому как тайну Божию, открытую монахине, никому нельзя отдавать. Приходил к Гонории человек от воеводы Свенельда и сказал, чтобы она покинула город. Так и жили в эти денечки Гонория и Ярополк - безучастными к своей судьбе.

Владимир не спешил в Киев по иной причине. Он не пугался встречи с Ярополком, ведал, что в стольном граде и охнуть не успеют, как он вломится туда со своей великой силой. Но князь не хотел таранить ворота города, а ждал боя, жаждал честной битвы за великокняжеский престол. Он помнил о главном - о мести брату за смерть младшего брата, но в открытом сражении, дабы Ярополк защищался от него всеми своими силами. Пусть ему, Владимиру, не будет удачи, пусть Ярополк разобьет его дружину, но Владимир не желал быть великим князем, добыв себе престол разбоем. Великокняжеский трон достоин сражения по чести и не Щадя живота. Потому-то и ждал Владимир, когда Ярополк соберется с силами, когда воевода Свенельд подойдет из Чернигова ему на помощь. Однако, чтобы Ярополк не застал его, Владимира, врасплох, он возводил между посадами Дорогожичем и Капичем под стенами Киева земляную крепость, копал там ров, поднимал валы три дня и три ночи.

А Ярополк по-прежнему бездействовал, не собирал рать, не слал гонцов в Чернигов к Свенельду - ничего не делал. Может быть, ему мешало то, что в Киеве в эти дни шла некая игра, которая захватила всех городских старцев, бояр, княжьих мужей, иных вельмож. Всеми управлял боярин Игнатий Блуд. Убедившись, что ни Ярополк, ни Владимир не решаются начать между собой единоборство, воевода собрал именитых мужей и послал их к воротам, дабы вызвать на переговоры мужей Владимира. Сам Игнатий Блуд в этот час поспешил в княжеский дворец, чтобы сказать Ярополку, что мужи города отправились на переговоры с мужами Владимира.

- Они и ворота откроют, и выдадут тебя, князь-батюшка, потому как ты сам не желаешь идти на поклон к сильному брату.

Князь Ярополк слушал воеводу Блуда без возражений. Ни к чему у него не было желания, какая-то пустота зияла в груди. Той же ночью после беседы с Игнатием Ярополк согласился покинуть Киев с Гонорией. Она не отважилась убежать от мужа. Глубокой ночью князь и княгиня в сопровождении нескольких рынд оставили дворец, тайным ходом вышли из Киева и ускакали в сторону городка Родни, в свой милый уголок на Роси при её впадении в Днепр.

Странные события происходили в эти летние дни под Киевом.

Когда Ярополк со своим малым отрядом прискакал к Родне, городок был уже в осаде. Устье Роси, Днепр заполонили ладьи, челны, долбленки, всякие другие суда речной дружины Владимира. Увидев чужих ратников, Ярополк растерялся. Но путь в Родню был открыт. Никто не остановил князя, не спросил, кто такой, куда едет. Все это было сделано по воле воеводы Добрыни: он не велел трогать князя Ярополка и его приближенных.

Ярополк благополучно вошел в крепость, в свой терем, спустя сутки в Родню пришла часть конной дружины Ярополка - сотен пять воинов, которых привел Игнатий Блуд, их Добрыня тоже пропустил без помех через вой заставы. Все это Ярополку показалось загадочным, и пройдет немало времени, когда к загадке найдется разгадка.

Началось сидение в Родне, потому как из городка никого не выпускали, только впускали в него. Вскоре Ярополку стало ясно, что долго им в Родне не продержаться: скудные запасы корма кончались. Пополнить х удавалось с трудом. Надо было идти на поклон к Добрыне.

Ярополк страдал. Боярский сын Варяжко звал его мять ночью ряды осаждающих и уйти в степи к печенегам. Князь и на этот шаг не решился, но к советам воеводы Игнатия Блуда снова начал прислушиваться.

- Видишь, княже, сколько воинов у твоего брата. Киев обложил, и здесь все обложено. Нам и с печенегами Владимира не победить, - твердил своё воевода. - Нужно смириться с судьбой. Брат твой благороден, он не желает тебе зла, но пойдет на мир, ежели узнает всю правду о происках Свенельда. А ежели будем в Родне сидеть, то пропадем с голоду, мором изойдем, - бил и бил в одно место Игнатий.

Однако Ярополк стал подозревать, что вокруг него плетется некая ловушка: уж слишком рьяно боярин Блуд давал советы смириться перед судьбой и Владимиром. Да, Ярополк видел, что Владимир вел себя благородно, не преследовал его, ждал честной битвы. Но он чувствовал и другое: его первый воевода Игнатий Блуд вел себя неискренне и корыстно, кому-то пытался сыграть на руку. Зачем он зовет искать мира путем унижения перед Владимиром? Если бы Владимир сам желал сего, то нашел бы возможность встретиться с ним, Ярополком. «Нет, Владимир явно хочет отнять у меня Киев, потому как красные сапоги затмили ему разум», - Размышлял Ярополк.

Последнее доверие к воеводе Блуду исчезло у Ярополка, когда он проведал, что боярин тайно встречается с лазутчиками-пролазами Добрыни. Ярополку не важно было знать, какие игры вел Блуд за его спиной, главное, что эти игры были. Однажды, когда Блуд в какой раз попытался убедить Ярополка идти на поклон к Владимиру, князь прогневался и повелел заточить воеводу в каменный подвал под домом, поставив к дверям стражей.

- Ты, боярин, ищешь мне гибели, но не славы. Игнатий принял гнев Ярополка стойко, лишь коротко отозвался:

- Князь-батюшка, ты волен казнить и миловать.

- В любой час успею казнить. Ведай другое: ежели мой Перун позволит мне вернуться в Киев и я займу свой трон, то буду за него биться, пока не погибну с честью или не одолею Владимира.

Заточив боярина Блуда, Ярополк оставил в Родне сотню воинов для охраны княгини Гонории, сам распахнул ворота крепости и повел пять сотен воинов под Киев. И опять воины Владимира пропустили Ярополка без помех, лишь впереди него поскакали в Киев гонцы Добрыни, дабы Владимир знал о движении брата.

Племянник Добрыни князь Владимир пока исполнял волю своего дядюшки старательно. Было так: как только Ярополк сбежал из Киева и укрылся в Родне, Добрыня примчал под стольный град, возник перед князем в шатре между Дорогожичем и Капичем и сказал, словно повелел:

- Ты, князь-батюшка, поднимай сейчас дружину. Хватит сидеть в земляной крепости. Веди воев по Боричевой дороге и гору Щековицу не обойди, но поднимись в великокняжеские терема.

- Зачем спешить? - спросил Владимир. - Битвы жду.

- Битвы не будет. Ярополк снова в Родне укрылся и оставил дружину в сиротстве. Пришло время дозревший плод снять. Свенельд из Чернигова уже не придет. Последние дни доживает: Перун призывает его. Помни, что Ярополк бежал от престола твоего отца. Тебе им и владеть!

Князь Владимир до этой минуты сидел, но тут же встал, облик его изменился, появилась великокняжеская властность:

- Ты, дядя, сказал своё. Я выслушал: разум твой светел. Внял твоим советам. Да отныне последнее слово за мной. Престол займу сегодня же. Буду править! Запомнил?

- Запомнил, князь-батюшка, - ещё не понимая, куда клонит Владимир, ответил воевода.

- Запомни и то: как придет Ярополк под Киев, так повелю ему идти в Искоростень. Там ему сидеть, потому как видеть его не желаю в стольном граде. Ты его туда и проводишь.

- Исполню, князь-батюшка.

Воевода хорошо понял молодого князя. И хотя голос у него ещё не прорезался до великокняжеского, но булат в нем уже звенел. Взойдет на великое княжение и будет говорить-повелевать только своё. Своей волей поведет Русь, а куда, Добрыня пока не знал. Да и боги, поди, того не ведали.

Одно уяснил в этот час мудрый воевода: Владимир и Ярополк больше не соперники. Не стоять им друг против друга открыто, но тайную войну Ярополк станет вести всю жизнь, ежели прежде не лишится живота. И подумал Добрыня, что в Искоростень надо слать своих людей. Пусть Ярополк живет под недреманным оком - так-то державе будет спокойнее. Как только Ярополк покинул городок Родню, ратники тот час освободили своего воеводу из каменного подвала. А он, не мешкая, на рысях помчал в Киев. В пути сумел тайно обойти Ярополка и появился в стольном граде раньше «своего» князя. В Киеве он перво-наперво встретился с Добрыней. Дядюшка Владимира был ласков и деловит.

- Знаю твою верную службу князю новгородскому, и за сие почтят тебя честью до скончания века, - сказал при встрече Добрыня. - Теперь последнюю важную просьбу исполни: найди место, где разложить кострище, приведи коней из Ярополковой конюшни - жертву Перуну принести ради тишины на Руси.

- Тебе, свет-Добрыня, готов служить покорно. Будет приношение Перуну да и кострище великое. - Потоптавшись на месте, Блуд попросил Добрыню о своём: - Отроку моему ноне тринадцатый год пошел, так ты бы взял его поближе к князю свет-Владимиру.

- К великому князю, - поправил с улыбкой Добрыня и похлопал Игнатия по плечу:

- Приводи своего Числавку в гридницу после кострища.

Боярин Блуд раскланялся и спешно покинул покои Добрыни. Двое воевод хорошо поняли друг друга… Было же дальше так: «И говорил Блуд Ярополку: «Поди к брату своему и скажи ему: «Что ты мне дашь, то и приму». А Варяжко говорил ему: «Не ходи, князь, убьют тебя; беги к печенегам и приведешь воинов». Не послушал его Ярополк и пошел к Владимиру». Блуд затворил за ним двери. Варяжко придержал, потеснил крепкой грудью вон из покоя. А как захлопнулись двери длинных сеней, которыми прошел Ярополк, как открыл он в их конце другие двери, так возникли перед ним два воина-варяга с мечами. Подняли они князя под ребра, унесли, лишенного жизни, в сырой подвал. И не было свидетелей этому злодеянию, и кто прислал варягов во дворец великого князя - все это осталось тайной.

Владимир сидел в эту пору в тронном покое, ждал брата, которого все-таки захотел увидеть, и не дождался. Он не узнал, что Ярополк был убит помимо его, Владимира, воли, снесен в подвал и завернут в овчинный полог. Куда потом отнесли его ночной порой, может быть, на гору Хоривицу и там предали огню по обычаю предков, - никому в окружении князя Владимира было не ведомо.

Поздним вечером 11 июня 980 года князь Владимир увидел, как на горе Хоривице запылал кострище, и спросил Добрыню:

- Дядя, зачем огонь гуляет на дворе, где жертвенник?

- Это приношение всемогущему Перуну, которое он потребовал от Ярополка. То духи уносят пепел его коней в Перуновы рощи. Все исполнено моим словом.

Поклонившись Владимиру, Добрыня решительно покинул тронный зал и великокняжеский дворец.

Князь Владимир в этот час все-таки почувствовал беду: ведь Ярополк так и не появился перед ним. У молодого новгородского князя на глаза навернулись слезы, но они были по-мужски скупые и последние. Новгородский князь ушел и явился великий князь Киевский и всея Руси.

* * *

В эту ночь новоявленный великий князь Владимир не уснул. Он долго сидел молча у открытого окна и мужал в думах. Понял он, какая тяжелая ноша легла на его ещё не окрепшие плечи. Отныне, в свои двадцать лет, он государь великой державы, которая раскинулась на пол-Европы и включает в себя многие племена и народы. Владимир вспомнил отца Святослава и бабушку Ольгу и подумал, что они порадовались бы тому, что Русь вновь едина. Его не мучили угрызения совести за смерть брата Ярополка. Потом он скажет: «Не я ведь начал убивать братьев, но он».

В полночь к Владимиру пришла Рогнеда. Она была в легких белых одеждах, её прелестное лицо отсвечивало печалью. Рогнеда сказала Владимиру: «Теперь я навсегда твоя, потому как нет надо мной теней прошлого». Она погасила печаль, и лицо её осветилось радостью. Она увлекла князя в свою опочивальню и там сняла с него и с себя одежды. Затем принесла таз с водой и вымыла князю ноги. Она растерла его и себя византийскими благоуханными маслами и стала ласкать мужа. Постепенно у него улетучились все печали, улетели думы о будущем, он проснулся к настоящей жизни, и эта жизнь была рядом в образе прекрасной россиянки.

Рогнеда нашла его губы и из уст в уста начала шептать ему горячие слова, которые наполняли Владимира гордостью. Как много пообещала ему Рогнеда! И он верил, что все сбудется.

- Любый, ноне мы зачнем наше первое дитя, потому как ты вдохнул в меня силы небесные.

- Мы родим с тобой сына, - ответил Владимир блаженно.

- Любый, у нас будет много сыновей. Я вижу их. И первенца мы назовем…

Рогнеда знала, как его назвать, но не сказала, а дала эту радость Владимиру.

- Он будет Изяславом.

- И ещё родится сын…

- Коего мы назовем Ярославом.

- Потом родится…

- Мстислав.

- Наш четвертый сын возьмет имя… Рогнеда была в восторге от доброты Владимира и уже с нетерпением ждала его слова, пребывая в полном согласии с ним. И Владимир сказал:

- Четвертого мы назовем Всеволодом.

- И ещё будут у нас три дочери.

- И ты дашь им свои имена.

- Да, любый. Первую я назову Предславой, вторую - Марией, а третью - Прекрасной.

- Ты богиня плодородия, моя любая!

- Да, любый!

И они отдались таинству супружеской близости.

Днём князь Владимир не вышел из своих покоев. И никто его не беспокоил, даже Добрыня. А у воеводы были очень важные новости, требующие княжеского слова и дела. Даже малая новость о том, что боярский сын Варяжко убежал к печенегам, беспокоила Добрыв1о. И не напрасно. Варяжко скоро мог появиться с печенегами, кои уже табунились на берегах порубежной реки Трубеж. Но та беда надвигалась не сию минуту. Ноне нужно было отвратить нагрянувшую беду. Минувшей ночью дружина варягов до тысячи человек сошлась с дружиной Варяжко в пятьсот человек, и общими силами они начали грабить горожан. Чуть свет Добрыню известили об этом, и он выставил в городе сотни русичей-гридней, дабы остановить разбойников. Да куда там! Бывший воевода Ярополка Стемид сказал Добрыне:

- Не лезь в наше дело!

Прозвучало это зло и высокомерно.

- Ты моих братьев и сестер грабишь! - возразил Добрыня. - Зачем же я позволю тебе разбой!

Разговор шел на городской площади близ церкви Святого Ильи. Когда сошлись Стемид и Добрыня, то рядом никого не было, а сейчас глянул русич-воевода - его уже окружили варяги, смотрят грозно, каждый взгляд прокалывает, и руки на мечи положены. У Стемида голос звучит, как по металлу.

- Это наш город, мы отошли от Ярополка и мечами добыли его. Нам в нем и кормиться. Зови князя, и ему скажу! - потребовал Стемид. - Не придет, пусть пеняет на себя.

Понял Добрыня, что варягов ему не остудить и даже кровью не остановить от разбоев, только хитростью их можно взять.

- Ноне великий князь в думах пребывает, - начал Добрыня плести речь. - Завтра он скажет своё слово. А пока пусть твои воины меды пьют. Дам им вволю Ярополковых медов.

Добрыня двинулся на стену варягов. Они расступились.

На княжеском дворе Добрыня распорядился выкатить из подвалов бочки с хмельной медовухой, сам ушел во дверец и стал ждать появления Владимира. В эти часы ожидания Добрыня много размышлял, все о своём племяннике, да пришел к пониманию, что Владимир отныне не дрогнет перед варягами, которых он не нанимал грабить державу, и покажет себя истинным государем великой Руси, сильным и уверенным в себе. Так все и вышло, как Добрыня разложил. Но в этот день воевода не дождался князя.

Он появился лишь ранним утром 13 июня и позвал Добрыню. Был немного смущен.

- Прости, дядюшка, что вчера дал волю лени. Что в великом русском княжестве, все ли спокойно?

Князь сидел в трапезной за столом на главном месте, где сиживал Ярополк, а до него их отец, но чаще всего бабушка Ольга. Рядом с князем по левую руку сидела Рогнеда. Она казалась усталой, под очами залегли глубокие тени, но держалась она гордо.

- Неспокойно в твоей державе, князь-батюшка. Варяги чинят разбой в стольном граде. Нужен укорот им. Ещё боярский сын Варяжко к печенегам ушел. Знать, приведет их скоро под Киев.

Воевода сел к столу справа от князя, так же, как было в прежние времена. Владимир счел сие достойным дяди.

- Варяжко не враз обернется. Пошли в печенежский стан своих послов, - рассудил Владимир. - А вот с дружиной Стемида нам выпало сойтись впритык. Вижу, чего ищет Стемид, да получит иное.

- Ищет, - согласился Добрыня. - Вчера я пытался урезонить и медами ублажал. Ан напились медов и снова за разбой взялись. Стонут-плачут горожане, князь-батюшка.

После трапезы Добрыня ушел и вернулся не скоро. Гридни, которых он послал за Стемидом, с трудом отыскали его в палатах боярина Василия Косаря. Стемид захватил их и устроил там пир. Был воевода хмелен, гридней, которые пришли за ним, повыгоняли дубьем его сподручные. Но не забыл воевода, что зван князем Владимиром, пришел к полуденной трапезе. Сопровождали Стемида более сотни вооружённых воинов-варягов.

На княжеском дворе Стемид увидел много бояр, купцов, ремесленников, иных горожан, которых грабили его сподвижники. Городские старцы здесь же были. Они пришли напомнить Владимиру и варягам, коих надеялись увидеть пред лицом великого князя, о русских законах. Было у старцев такое требование к варягам: родственники убитых при грабежах должны получить удовлетворение от варягов и лишить убийц жизни. Горожане, которых ограбили варяги, тоже требовали смерти воров - все по закону. Они же, горожане, подсчитали удары вражеских мечей и копий, за что имели право получить денежную пеню.

- Наши законы милосердны, - размышляли вслух старцы, ожидая появления Владимира, - ежели варяги клятвой заверят, что больше не будут чинить зло и что им нечем заплатить за украденное, то хищники могут быть помилованы.

Однако у великого князя Владимира к тому часу, как встретиться с воеводой Стемидом, вызрел свой план. «Нет нужды мне казнить одних варягов и вызывать ненависть других. Должен я избавиться от всех разбойников разом, потому как звали их на Русь не грабить и убивать, а защищать землю отцов наших», - размышлял великий князь.

Когда наконец воевода Стемид появился на княжеском дворе в окружении своих воинов, Владимир велел позвать его, а с ним и сотских в гридницу. Воинов же отроки Владимира придержали во дворе. В гриднице великий князь сел на устроенное место. Стемид тоже сел. Такой порядок был заведен ещё при князе Святославе, но на сей раз Стемиду не удалось посидеть напротив Владимира.

- Встань, воевода Стемид, потому как отныне мы с тобою недруги, а им я запрещаю сидеть предо мной.

Стемид не встал, но оглянулся и увидел, что к нему идут два отрока с обнажёнными мечами. Воевода понял, что его вольность может обернуться бедой, встал и сказал весомо:

- Ты великий князь по моей воле. Добрыня с ним не согласился, но Владимир ответил:

- Знаю, воевода Стемид, ты и твои воины храбры и много сделали, чтобы я сел на великое княжение в стольном граде. Но зачем же вы моих подданных россиян грабите и убиваете?

- Мы стоим в городе, покоренном нами, и вольны жить в нем по нашим законам - законам победителей.

- Неверно говоришь, Стемид. Ты стоишь в стольном граде Руси. Он не покорен, но мудростью народной встал под мою руку.

- Нет, покорен! - твердо заявил гордый варяг. - И всех горожан мы облагаем данью. Запомни сие, великий князь, - данью, и каждый горожанин заплатит нам по гривне. Ежели город не выполнит нашу волю, мы разорим его и уйдем в греческую землю. Там знают нам цену. И ты, государь, ищи с нами согласия и пошли своих мытарей за данью.

Все, что говорил Стемид, было выслушано Владимиром молча, с опущенной головой. Он словно бы соглашался со Стемидом, да и сказал так, что в гриднице все пришли в удивление, особенно городские старцы. Голос князя прозвучал миролюбиво, убаюкивающе:

- Знаю тебя, Стемид, за сговорчивого человека. Будет тебе и дружине дань щедрее, чем требуешь. Однако дай мне месяц сроку, дабы старательно выполнить твое условие.

Городские старцы и княжьи мужи рты раскрыли, чтобы выдохнуть единым духом: «В жертву бросает нас Святославов отпрыск-рабич!» - да не выразили сего вслух, побоялись прогневить великого князя. Но старший из градских, почтенный Драгомил-жрец, почувствовал в ответе князя иное. Произнесенное Владимиром показалось служителю Перуна ловушкой, какие ставят на хищного зверя.

Воевода Стемид посмотрел на своих спутников. Те, похоже, были согласны с предложением великого князя. Стемид милостиво согласился ждать месяц:

- Пусть будет по-твоему, великий князь. Но Владимир сказал не все.

- Старцы градские тут о законах российских вспомнили. Такоже и ты, воевода Стемид, не обходи их. Помни: кто из твоих за сей месяц учинит разбой, или лишит горожанина жизни, или украдет что, договор наш распадется. А что дальше надвинется, сам думай.

Добрыня стоял сбоку от князя Владимира и удивлялся твердости его голоса, невозмутимому спокойствию: «Ой, далеко пойдет Володимир, дальше, чем дедушка и батюшка».

Хмельной Стемид и его малые воеводы - тоже хмельные - отнеслись к сказанному без должного внимания: дескать, тебе говорить, а нам слушать или нет - дело наше, но своего мы не упустим.

Они пожалеют потом, что забыли княжеский наказ.

Проводив варягов со двора, Владимир побеседовал со старцами и боярами:

- Готовьте сыновей и внуков к битве с ворогами. Вижу, что не избежать её. Как время придет, так и крикну ваших воев. Нам ли себя в обиду давать?

Городские старцы и все лучшие мужи уходили от Владимира ободренные, согретые вниманием князя. «А то, что совета у нас не спросил, говорит о сильном корне», - размышляли они, уходя.

Вскоре и князь Владимир покинул гридницу, ушел с Добрыней в палаты. Там они вдвоем посидели, тайно побеседовали. Из покоя через открытое окно виделся могучий Днепр, то синий, то отдающий голубизной под ярким солнцем, полюбовались им. Стольник принес братину[27] с медовухой, кубки. Добрыня наполнил их, поднял свой:

- Мужаешь ты, князь-батюшка. Радуюсь. Он выпил медовуху. Владимир к своему кубку не притронулся: не было у него тяги к хмельному.

- Ты мне о сладком, а я тебе о горьком, дядюшка-воевода, - начал князь. - Ищи послов в греческую землю. Скоро нужны будут. А мыслю я вот о чем: месяц мы у варягов взяли, да не для того, чтобы гривны у россиян изымать. Крепкую русскую дружину будем собирать, дабы по варягам ударить в нужный час.

- Низкий поклон тебе, князь-батюшка. Разумна твоя мысль. Мы их звали служить по чести, а не разбой чинить, - вставая от стола и поклонившись Владимиру, сказал Добрыня.

- Будет у нас крепкая дружина, а не рать с бору по сосенке. И вольно мне ноне взяться за неё.

С тем Добрыня и покинул покой великого князя. Был он скор на любое действо, но и осторожен. Взял он себе в помощники воеводу Фёдора Волчий Хвост, восемь лет отслужившего верой и правдой Владимиру в Новгороде, умного славянина из Смоленска. Теперь он охотно пошел с Добрыней собирать дружину против варягов. Вместе они отобрали несколько воинов из младшей княжеской дружины и покинули Киев. За городом Добрыня распорядился и разослал всех - кого в Белгород, кого в Любеч, а кого в Чернигов, - наказывая им:

- Именем великого князя Владимира говорите всем посадникам, чтобы сбивали малые дружины умелых воинов и во главе с сотскими отправляли в Вышгород под начало воеводы Фёдора Волчий Хвост.

Когда отроки умчали в степь, Добрыня дал наказ Фёдору:

- Тебе собрать пять-шесть сотен воев в древлянской земле да не медля сесть в Вышгороде. А на двадцать девятый день от нонешнего придешь ночью под Киев и засядешь в крепости меж Дорогожичем и Капичем. Там и жди нужный час к выступлению.

- Как велено, так и сделаю, - ответил Фёдор.

Боевые друзья расстались. Добрыня в сопровождении двух гридней уехал в Берестово, где отдыхали две сотни новгородских воинов.

Все шло, как задумал Владимир. Он терпеливо ждал Добрыню с дружиной и ежедневно выслушивал своих бояр и воевод о том, как ведет себя в Киеве дружина Стемида. И выходило по словам очевидцев, что варяги чуть ли не каждый день и каждую ночь нарушают условия и чинят разбои.

- Да не прощу им это зло! - негодовал Владимир. В этот первый месяц великого княжения и сам князь, того не ведая, совершил непростительный грех. После убийства князя Ярополка воевода Игнатий Блуд приставил в городке Родне к княгине Гонории стражу. А через несколько дней Игнатий явился перед Владимиром и сказал:

- Князь-батюшка, в Родне осталась прекрасная гречанка монахиня Гонория. Как с нею быть?

- Но она не монахиня, - возразил князь. - Это жена Ярополка.

Владимир знал о ней, но видеть её не доводилось. Слышал он, что она и правда хороша, и, чтобы увидеть её, он в ту же ночь ускакал с Игнатием из Киева в Родню.

Князь Святослав увел Гонорию в плен ещё отроковицей. Она была послушницей монастыря, но не монахиней, однако её так прозвали. Когда прекрасный цветок распустился, Ярополк по завещанию отца женился на Гонории. Они не прожили вместе и года. И вот Гонория-вдова стала супружницей или наложницей князя Владимира - женой он её не называл. Красота Гонории покорила князя Владимира. Он зрел подобный лик на византийской иконе в опочивальне бабушки Ольги. Божественное начало не смутило Владимира: как только он увидел Гонорию, то забыл все каноны нравственности и овладел ею. Потом князь много раз грешил с Гонорией по ночам в Родне, куда наезжал при любом удобном случае, что не мешало ему проводить время в утехах с Рогнедой. Сын Гонории Святополк и сын Рогнеды Изяслав родились в один и тот же месяц, с разницей в несколько дней. Позже князь Владимир будет долго маяться над загадкой, порожденной грехом: чей же сын Святополк - Ярополка или его, Владимира.

Приблизился день, когда варяжские воеводы, тысяцкие и сотские во главе со Стемидом в полдень явились на княжеский двор к Владимиру за данью со стольного града. Варяги вели себя как истинные завоеватели. За спиной Стемида стояли сотни воинов. Ещё больше осталось их за стенами княжеского двора. Ничто им пока не предвещало грозы.

Князь Владимир наблюдал за варягами из окна и ждал, когда придет миг дать укорот разбойникам. В руках он держал грамоту, в которой были описаны все преступления варягов за минувший месяц. Сей миг настал. Стемид и с десяток его приближенных воинов двинулись к красному крыльцу княжеских палат. В то же время князь Владимир вышел на красное крыльцо и поднял руку. Это был условный знак Добрыне. Тотчас из всех помещений большого княжеского подворья, через распахнутые двери и ворота хлынула дружина русичей, которую собрали из многих мест русской земли Добрыня и Фёдор. В мгновение ока варяги были окружены.

Увидев силу дружины Владимира, варяги дрогнули, сбились в кучу и обнажили мечи. А в это время ратники Добрыни пропустили в ворота гонца варягов, прискакавшего из стана, где стояла дружина Стемида. Гонец спешился, подбежал к Стемиду и выкрикнул, что вся варяжская дружина полонена княжескими воинами.

- Их тьма, они навалились лавиной! - прокричал гонец.

Стемид побагровел. Он выхватил меч и рванулся к красному крыльцу, чтобы достать Владимира.

- Ты потерял честь! Я убью тебя! - задыхаясь от ярости, прохрипел Стемид. - Освободи моих воинов!

Князь Владимир не шелохнулся. Отроки из личной охраны князя уже встали перед Стемидом, и он чуть не напоролся на их мечи. К князю подошли бояре, городские старцы, другие мужи, и Владимир, подняв руку, обратился к Стемиду:

- Ты волен говорить, что я нарушил слово и не собрал дани. Но вот кияне вели счет вашим злодействам. - И Владимир поднял грамоту. - Многажды твои воины преступали законы державы, тебе же было сказано: ответишь за разбой! Как же я могу обидеть своих братьев, матерей и детей, не защитив их очагов от лютых ворогов?! Нет моей измены пред тобой и твоими воинами, Стемид. Вас позвали на Русь для честного служения, вам честно платили деньги, но вы взялись за разбой. За то и получите мою плату, да выберите из двух ту, какая вам по душе: или уходите в греческую землю, куда вы рветесь, или же здесь сложите головы. Я сказал все. Теперь говори.

Гордый Стемид не склонил головы. Он повернулся к своим воеводам и воинам и крикнул:

- Витязи, уйдем ноне из Киева! Но сей князь будет плакать от нас. - Резко повернувшись к Владимиру, он бросил: - Запомни: мы ещё встретимся!

- Иди без угроз к ромеям, Стемид, пока открыты ворота, - предупредил Владимир.

- Ты пожалеешь, что выгнал нас! - без всякой почтительности кричал Стемид. - Мы ещё вернемся в Киев, рабич! - гневно кинул бранное слово варяг и двинулся к воротам.

Лицо Владимира исказил гнев. Он выхватил меч, но в сей же миг на его руку легла тяжелая рука Добрыни.

- Стерпи сию дерзость и брань, князь-батюшка. Он никогда больше не вернется в Киев, не увидит его. Поверь мне, - успокоил князя Добрыня.

- Стерплю, дядюшка. Да ноне же шли послов в Царьград к императору Василию. Пусть он их в хомут возьмет. Грамота от меня будет.

Владимир пошел с крыльца в палаты. Добрыня последовал за князем и сказал:

- Вместе нам надо обговорить грамоту. Вот как провожу недругов, так и посидим над словом к императору.

- Нет нужды тянуть время, - стоял на своём Владимир. - Без тебя варягов проводят.

Пока воины Стемида, которых согнали большой силой на берег Днепра, готовили ладьи и челны в дальний путь, Владимир и Добрыня принялись обговаривать грамоту. А как завершили, до прихода писца, Добрыня молвил своё, чем маялся многие годы:

- Послушай меня, князь-батюшка, со вниманием. Как скончаться твоей незабвенной бабушке Ольге, завещала она своему сыну Святославу, чтобы породнил Русь с Византией, и на тебя указала, ты это помнишь. Так что же ты завет великой княгини не исполняешь? Вот теперь и накажи послам засватать тебе царевну. Молодой князь нахмурился, сказал сурово: - Не по душе мне твое понукание, дядюшка. Не пекись о моём супружестве с царевной. Я уже вырос. Есть у меня Рогнеда, есть…

Владимир ходил по покою, нервничал. Видно было, что трудно дается ему разговор с любимым дядюшкой, который был за отца родного, но понимал, что пора обрести самостоятельность. Да и не нужна ему византийская царевна. Есть у него россиянка, есть гречанка, равных которым не сыщешь. К тому же с Византией какой год в мире жили. К чему же это породнение? Правда, Владимира больно укололо напоминание о любимой бабушке. Мудрая и ясновидящая, она далеко видела. И судьбу своего внука, выходит, ведала. А он пренебрег её завещанием…

Добрыня стоял перед Владимиром, словно кряж, и не спускал с него осуждающего взгляда. И понял великий князь, что ни к чему ему ссориться с заботливым дядей, хранителем его чести и совести. Остановившись перед Добрыней, Владимир миролюбиво произнес:

- Одолел ты меня, дядюшка. Зови писца, будем излагать грамоту византийскому василевсу.

И вот уже сыновья воевод Косаря и Путяты, Стас и Борис, с десятью гриднями умчали верхами правобережьем Днепра в сторону Черного моря, чтобы достичь Царьграда раньше дружины Стемида. Им было велено вручить императору Василию Второму послание великого князя Владимира. А в нем было сказано: «Вот идут к тебе варяги, не вздумай держать их в столице, иначе наделают такого же зла, как и в Киеве, но рассели их по разным местам». И лишь в конце грамоты было приписано, что князь Владимир жаждет породниться с Византией и просит отдать ему в жёны царевну Анну.

Когда же варяги покинули берег Днепра и последняя ладья скрылась за водным окоемом, в Киеве вспыхнуло торжество. Оно охватило весь город. Купцы и богатые люди выставляли на улицы вино, брагу, медовуху, угощение - все, что нужно было для веселья, что могло порадовать горожан. И киевляне радовались оттого, что избавились от страха насилия над жизнью, от грабежей и бесчестья жён и дочерей. Ещё возносили здравицы в честь молодого великого князя Владимира, хвалили его. В церкви Святого Ильи прозвучал христианский молебен. Многое из сказанного и сделанного в честь князя дошло до него. Он принял все с благодарностью и заверил всех, кто был рядом с ним:

- Отныне не быть наемникам на Руси. Россияне сами умеют крепко держать оружие, и храбрее их не знаю воинов.

И в княжеском теремном дворце в эти дни лились хмельные меды и виноградные вина из Корсуня Таврического. Но не только хмельным утешались князь Владимир и его бояре. За очищение земли от варягов-насильников возносили они слова благодарные своим языческим богам, готовили им жертвоприношения.

Глава девятая. ВОЗВРАЩЕНИЕ В ЦАРЬГРАД

Мир, в котором прожили несколько лет царевна Анна и её воспитательница Гликерия, был мал и пустынен. Да и как он будет оживленным, если царевна и её спутница жизни пребывали почти в заключении. Дом, в котором они жили, был в их полном распоряжении, но это было мрачное каменное строение с маленькими окнами и низкими потолками, неизвестно когда и кем созданное. Под ним имелся подвал, и там хранились десятки бочек с вином. Затаился дом в узкой долине между отвесных скал. Казалось, сама природа позаботилась о том, чтобы превратить дом в большую клетку с норами, в которых можно было спрятаться от сурового окружающего мира. С трех сторон скалы закрывали небо над долиной. Рассвет здесь наступал позже, чем на равнине, а ночь - раньше. Лишь на западе было всегда светлее, чем в долине. Там виднелась узкая полоска моря. Иногда она сливалась с синим небом, и море пропадало.

В долине было много дикой и разнообразной растительности. Поднимались к небу каштаны, стеной стояли оливковые деревья, дикие груши, яблони. Все эти деревья были опутаны виноградными лозами. Из винограда по осени и готовили вино монахи, проживающие в долине. Дикая растительность опять-таки сужала свободное пространство, и заточение давало себя знать острее. Кроме того, Анне и Гликерии никогда не позволялось подойти к берегу моря, за ними постоянно следили семь пар глаз, потому положение пленниц мало чем отличалось от тюремного заключения. Монахи, как и надзиратели в тюрьмах, были молчаливы, глаза их всегда смотрели на невольниц осуждающе, и сколько Гликерия и Анна ни пытались поговорить с ними, не проронив ни слова и сурово посмотрев на них, они уходили подальше от пленниц.

Жили монахи в домиках-кельях, построенных тоже из серого камня. Они перегораживали выход из дома к морю. Казалось, что у монахов есть только одна забота по отношению к Анне и Гликерии - не оставлять их голодными, и каждый день, строго в определенное время, три раза они приносили простую, но обильную пищу и медовый напиток.

Анна и Гликерия жили в полном неведении всего, что происходило за пределами дикой долины. Они не звали, далеко или близко увезли их от Константинополя и что происходит в столице, если Византия ещё не покорена россами и болгарами. Помнили они, что между Византией, Болгарией и Русью шла война, но продолжается она или завершилась, того им не дано было знать. Однако самая главная причина их внутреннего угнетенного состояния была в том, что им была неизвестна причина их похищения. Кому они понадобились, для какой цели - об этом как юная Анна, так и умудренная жизнью Гликерия могли только гадать. Лишь твердость духа воспитательницы, её умение заполнить медленно текущее время - дни, месяцы, годы - чем-то таким, что не позволило Анне оскудеть умом и жаждой жизни, спасали их в этой изолированной от внешнего мира долине, питали их надежды на избавление от неволи.

У Анны и Гликерии даже были развлечения. Со скал в долину спускались козы, и пленницам удалось приручить несколько молоденьких козочек. Они подкармливали животных, ласково обращались с ними, и постепенно дикие, пугливые козы превратились в ручных, а повзрослев, позволяли Гликерии доить себя. Гликерия научила тому и Анну. Юная царевна радовалась этому до такой степени, что, подоив козу, обнимала её и целовала. Она вспоминала свои игры со статуэтками и говорила:

- Я назову эту козочку Ларой. Она будет хранительницей нашего дома и очага.

- Это хорошо, - отзывалась Гликерия. - Мой батюшка говорил, что козы, лошади и коровы на Руси тоже охраняют дом и очаг от волков и медведей.

- Но как они могут справиться с волками и медведями?

- О, у них крепкие копыта, а у коз и коров ещё и рога, - смеялась Гликерия.

Воспитательница по-прежнему вспоминала рассказы отца о своей родине. А поскольку у Анны и Гликерии было много свободного времени, царевна часто просила её повествовать о прошлом отца по-русски. Гликерия не только рассказывала, как хотела Анна, но и учила её понимать русский язык, заставляла повторять обиходные слова и фразы. Анна оказалась прилежной ученицей. За годы жизни на острове она переняла у Гликерии все, что та знала из русской речи, и даже заучивала наизусть былины, сказки, поговорки. Иной раз Гликерия спрашивала Анну:

- Ваша светлость, вы все ещё надеетесь увидеть Русь?

- Да, матушка, - отзывалась Анна. - Через тебя я полюбила неведомую мне державу и хочу побывать в ней, в твоем Новгороде.

- Господи, хоть что-нибудь изменилось бы в нашей жизни. Если бы мы могли убежать, - горевала Гликерия.

В пору дождей вечерами они подолгу сидели близ горящего очага, подкладывая в него дрова, и мечтали о том времени, когда обретут свободу.

- Я надеюсь, что братья меня ищут и когда-нибудь все-таки найдут. Да и твой служащий в секрете, поди, в поисках. Ведь они нас любили. Как только вызволят нас из неволи, мы поплывем с тобой по морю и, может быть, минуя Константинополь, доплывем до Киева. Нам бы лишь волю!

- Я верю, что твоя мечта, матушка-царевна, исполнится.

Но, терпеливо перенося заточение, они не ведали, что свобода уже на пути к ним и придет она не благодаря тем, на кого надеялись.

Однажды по весне главный страж Анны и Гликерии, владелец долины и всего недвижимого в ней Мисхир покинул остров. Его не было несколько месяцев. Вернулся он под осень изменившимся до неузнаваемости. В нем не было ничего монашеского. Это был воинствующий рыцарь, словно вернувшийся из боевого похода. Он сменил монашескую одежду на светскую, на нем был кожаный светло-коричневый кафтан, на ногах - блестящие сапоги, на поясе висел меч. Он был похож на сильного и мужественного воина, но в глазах не было прежней суровости.

Был час вечерней трапезы. Два монаха принесли корзинах яства, выставили кувшин с вином, накрыли тол на троих. Появился Мисхир. Он впервые поклонился юной царевне и сказал:

- Ваше высочество, я ваш покорный слуга, и отныне повелевайте мною. Но, прежде чем я услышу от вас первое повеление, прошу к столу, и вам придется выслушать мою исповедь и долгий рассказ о том, что произошло за годы вашего насильственного заточения.

- Скажешь ли ты правду, новоявленный рыцарь? Будешь ли искренен в исповеди? - улыбнувшись, спросила Анна, а улыбалась она оттого, что на неё повеяло ветром свободы.

- Вы услышите только правду во всем, ваше высочество. Клянусь светлой памятью матери.

- Я готова тебя слушать, - ответила Анна.

В свои четырнадцать лет она выглядела уже сложившейся девушкой, была стройна, красива, а в темно-карих глазах светился незаурядный ум. Она села к столу и сделала знак рукой.

- Садись и ты, странствующий рыцарь. Мисхир с легким поклоном сел к столу, положил на него крепкие руки и повел речь:

- В вашей судьбе, ваше высочество, я был всего лишь исполнителем воли своего господина. Имени его я пока не оглашу, да это и не нужно. Но по его воле в тот далекий летний день мы похитили вас и увезли на этот остров, который теперь могу назвать, - остров Хиос в Эгейском море. Причиной похищения было то, что вас, ваше высочество, хотели выдать замуж за князя россов Владимира, сына великого князя Святослава. Император Иоанн Цимисхий уже вел переговоры с послами Святослава. С одной стороны, вмешательство моего господина было направлено против Цимисхия, и это прежде всего, с другой - он вольно или невольно становился сообщником ваших братьев, которые хотели выдать вас за сына германского императора Оттона Но в ту пору мой господин меньше всего беспокоился о царях Василии и Константине. Он все подчинял своей цели…

- Назови, славный рыцарь, его имя, - попросила Анна.

- Нет, ваше высочество. Я связан клятвой. - Мисхир сделал глоток вина и продолжал: - Так вот, похитив вас, мой господин собрал в провинциях Малой Азии большое и сильное войско и, когда император Цимисхий вел сражения против князя россов Святослава и болгарского царя Бориса, поднял восстание, чтобы свергнуть императора. Однако Цимисхий оказался более прозорливым и одаренным полководцем. Он добился мира с Русью и Болгарией. Он дал магистру Варде Склиру отборные полки и легионы и даже не пожалел своих «бессмертных». Войско переправилось через Босфор и вскоре подавило восстание. Мой господин был схвачен. По милости императора ему даровали жизнь, но заковали в цепи и отправили на один из диких островов Эгейского моря, где он и пребывает в заточении…

- И что же, Божественный Цимисхий велел тебе освободить нас? - спросила Анна.

- О нет, Багрянородная. Иоанн Цимисхий преставился. По какой причине, мне это неизвестно…

- И кто же теперь на троне империи?

- На престоле Божественных ваш старший брат Василий Багрянородный. Это справедливый государь, и трон принадлежит ему по праву наследства.

- И когда же он венчан?

- Это случилось два года назад. Анна нахмурилась. Вместо радости за брата она ощутила в душе досаду: «Как же так, родной брат два года на троне и за это время не подумал о сестре, не попытался найти меня!» Однако досада вскоре схлынула, потому как она не знала, искали её Василий и Константин или нет. Ясно ей стало одно: сидящий перед нею рыцарь знает причины того, что она до сих пор на диком острове. Анна попыталась выяснить, почему Мисхир не донёс до императора Василия весть о том, где она находится.

- Два года - это огромный срок, - начала Анна - Так почему же ты, благородный рыцарь, не известил моих братьев о том, что их сестра жива и здорова, до заточена? Братья мои, надо думать, были бы тебе благодарны.

- Нет, благородная царевна. Пока вы здесь и о том никто не знает, кроме моих преданных друзей, мне ничто не угрожает. Но, как только я донесу о вас императору, меня схватят и отрубят голову, потому как вина в вашем заточении есть и на мне. Несмотря на то что я всего лишь слуга и исполнитель чужой воли.

- Ты мог бы просто увезти нас с острова и высадить где-нибудь в приморском порту.

- Мог бы, но против этого опять есть причины, - уклончиво ответил Мисхир.

Что же тогда изменилось в наших судьбах к сегодняшнему дню? Ведь ты сказал, что даешь нам волю, дальше что?

Изменилось многое. Если я сегодня дам вам своду, то буду уверен, что вы дадите слово сохранить мне жизнь и сдержите его во что бы то ни стало. Я знаю ваше будущее, и в этом величественном будущем найдется и мне достойное место.

- Слишком загадочно говоришь, Мисхир. А если я е сдержу своего слова и даже клятвы, что тогда?

Анна засомневалась в рыцарской честности чьего-то слуги и сама не хотела заверять его в чем-либо. Мисхир был упорен и добивался своего. Он жаждал-аки выбраться сухим из воды.

- Ваше высочество, за годы, проведенные рядом вами, я хорошо узнал ваш характер и без сомнения говорю, что если вы дадите клятву, то до смертного часа е нарушите её. Не так ли, госпожа Гликерия?

К своему удивлению, Гликерия ждала этого вопроса и ответила, как и Мисхир, без сомнений:

- Да, её высочество сдержит свою клятву, если даст её.

- Теперь дело за вами, царевна Анна. Если вы дадите клятву на распятии Иисуса Христа, быть вам свободной. Вы вернетесь в Константинополь, где вас ожидают сваты из Германской империи. Это ли не счастье - быть императрицей! - Тут бы Мисхиру остановиться, но он добавил угрозу: - Не дадите клятвы - останетесь коротать жизнь на острове, где вас никто не найдет без моей помощи. Выбирайте, ваше высочество.

- Ведя речь о клятве, ты, рыцарь, торопишься. К тому же угрожаешь. Так не поступают рыцари. Да и откуда тебе известно, что к нам приехали германские сваты?

- Я вернулся из Константинополя, и там весь город знает и говорит об этом. И пожалуйста, царевна, не упрекайте меня в торопливости. Все эти годы я вместе с вами ждал этого часа.

- Ну хорошо. И кто неё прислал сватов?

- Вам оказывает честь сам император Оттон Первый.

- Он и сватается за меня?

- Нет, он намерен женить своего сына Оттона. У Анны не было больше вопросов к Мисхиру. Она вспомнила, что они собрались для трапезы, и принялась есть. Гликерия и Мисхир взялись за то же. «Рыцарь» налил всем вина и, не дожидаясь, когда Анна и Гликерия возьмут кубки, взял свой и выпил. Но Мисхир и Анна не столько были заняты трапезой, сколько каждый по-своему перелопачивали состоявшийся разговор. И если Мисхир прикидывал, много ли выгоды получит, когда вернет Анну во Влахерн, то царевна почувствовала в себе охлаждение к засветившей ей свободе. Быть императрицей Германии ей претило. Её пугали дикой Скифией, но она забыла о детских страхах, и теперь её манило на просторы Руси с неодолимой силой. Ей сулили счастливую жизнь под императорской короной, но она ощутила к императорскому дому Германии нечто, подобное отвращению. Её пугала дворцовая жизнь германских государей и вельмож. Она испытывала неприязнь к германской вере, лишенной православного милосердия, и чем больше думала о супружеской жизни Оттоном Вторым, тем сильнее склонялась к мысли ли действительно коротать жизнь в монастырской обители, или добиться своего и обрести новую отчизну в славянской державе.

Царевна Анна знала нескольких россов, с которыми ознакомилась через Гликерию в храме монастыря Святой Мамы и в посаде близ него, куда изредка заходила со своей воспитательницей на торг. Увидела Анна славянах то, чего не было в других народах, что непреодолимо влекло к ним, - их великую сердечность. :й казалось, что даже византийцы не обладают таким душевным богатством, какое существует у россиян.

Как же она может предать тягу своего сердца и отказаться от дара Божьего, добытого в молитвах? Да, да, читала она, жить среди россиян - это дар Божий, и пусть скажут, что это не так, она каждому найдет возражение. Тому порукой священное писание о Руси её прадеда императора Константина Багрянородного.

Трапеза завершилась. Правда, Анна не помнила, прикоснулась она к пище или нет. Вроде бы несколько оливок съела, ещё чего-то поклевала, словно птичка, и теперь ей выпало нелегкое дело: выбрать, по какой стезе продолжать свой жизненный путь. Во всяком случае, из трех возможных путей один она уже закрыла для себя: не быть ей германской императрицей, потому как она не желает видеть на своей голове германскую корону. Пусть это пойдет вразрез с чаяниями братьев, она останется тверда в отказе от супружества с Оттоном Вторым. И вот перед нею только два пути: налево - в монастырь, прямо - на Русь.

Анна почувствовала душевный подъем и с улыбкой сказала Мисхиру:

- Ты, служилый рыцарь, отправляйся вновь в Константинополь и как угодно, кому угодно передай, чтобы германские Оттоновы сваты мчали вспять. Господь Бог не благословляет меня на брак ни с императором, ни с его сыном. А пока ты ездишь туда и обратно, мы с матушкой Гликерией будем пасти и доить коз.

Анна весело засмеялась, увидев, как у Мисхира медленно отвалилась нижняя челюсть.

Немало он передумал за то время, пока трапезничал, но такого добровольного поворота Анны в своей судьбе не предполагал. Отказаться от короны императрицы - для этого надо много мужества или хотя бы знать, что тебе не светит впереди ничего хорошего. Он встал, молча откланялся и ушел, тем самым в какой-то мере озадачив царевну. Увидев смену настроения на лице своей воспитанницы, Гликерия встала, подошла к ней и, опустившись на колени, со слезами на глазах произнесла:

- Ваша светлость, простите меня. Это я во всем виновата, что судьба так жестока к вам. Смутила вас сказками о Руси. Казните меня, недостойную. - И Гликерия, уткнувшись в колени Анны, зарыдала.

- Не надо плакать, Сладкая, - гладя её голову, сказала Анна. - У нас впереди будет много светлых дней. Встань и отряхнись, сбрось печаль. И пойдем-ка в опочиваленку ворошить былины о вещем Олеге.

Уходя из трапезной, они ещё не ведали, что сегодня из Константинополя к острову Хиос вышла ещё одна скидия, и на ней спешил сотоварищ Мисхира Таре, который вез истинно отрадные для пленниц вести.

На другой день Мисхир вновь попытался убедить царевну вернуться в Константинополь. Он пришел к утренней трапезе и, лишь только сели к столу, спросил:

- Ваше высочество, вы не пришли к мысли, что пора дать знать о себе братьям и порадовать их, что живы и здоровы?

- Славный рыцарь, если ты желаешь мне блага и хочешь служить, отправляйся в стольный град И вернись, как только узнаешь, что германские сваты уехали.

- А как вернусь, что тогда?

- Я боюсь осеннего моря. Ты проводишь меня до Никеи конным путем к эпарху Анимасу.

Мисхир больше ни о чем не спрашивал. Он думал и пришел к выводу, что если передаст Анну в руки эпарха Анимаса, то обезопасит свою жизнь.

- Я исполню вашу просьбу, ваше высочество, дальше уж как распорядится судьба…

Господь Бог или судьба так и распорядились, но ко дворцу наместника Никеи царевна Анна прибыла уже без Мисхира.

Поздней осенью в Эгейском море всегда наступает пора неистовых бурь и штормов, возникающих внезапно. Отправившись в тот же день в плавание при легком попутном ветре, Мисхир к вечеру все-таки угодил в яростный шторм. Он попытался увести свою скидию в бухту острова Митилена, который лежал в половине дня пути от Хиоса. Когда до бухты оставалась какая-то миля, грозный шквал налетевшего шторма обрушился на судно, в мгновение ока были сломаны мачта и рулевое управление, скидию выбросило на скалы Митилены и разнесло в щепы. Это случилось на глазах у островных рыбаков, затаившихся от шторма в малой бухточке. Утром, когда шторм утих, рыбаки нашли у скал прибитые волнами обломки скидии и среди них трупы семи моряков. Рыбаки выловили погибших и привезли их в большое островное селение, раскинувшееся на берегу бухты. Вскоре все островитяне узнали о гибели судна и поспешили в бухту. Здесь в каждой семье были рыбаки, мореходы, и люди сбегались, чтобы посмотреть на умерших и, не дай бог, увидеть своих близких.

К вечеру того же дня, когда приближалось время нового шторма, в бухту вошла скидия, которую вел Таре. Погибшие моряки ещё лежали на песчаном берегу. Островитяне копали где-то за селением могилу, чтобы предать павших земле. Поставив скидию у причала, Таре поспешил на берег и, подойдя к телам, узнал в одном из них Мисхира. Увидев вооружённого нотария, Таре подошел к нему и сказал:

- Господии нотарий, эти погибшие с острова Хиос. Я признал в одном из них капитана судна Мисхира.

- Надеюсь, что вы отвезете их для погребения на остров Хиос, - с готовностью и облегчением отозвался нотарий.

- Да, это мой долг, - ответил Таре.

В тот же час нотарий и Таре распорядились, чтобы тела погибших перенесли на скидию и укрыли парусиной.

В рассветной дымке следующего дня при попутном ветре Таре вывел скидию из бухты острова Митилена и взял курс к острову Хиос. Тридцатилетний член тайного ордена «стрельцов», находясь близ погибшего старшего сотоварища Мисхира, страдал. Он преклонялся перед рыцарем ордена «стрельцов» Мисхиром. Таре вступил в орден девятнадцатилетним юношей и посвятил себя тайным деяниям. Тогда же он попал под начало уже опытного мастера тайной разведки, служителя избранным. В эту пору патроном Мисхира был знатный вельможа, патрикий Варда Фока. Это по его воле была увезена царевна Анна. Молодой «стрелец» Таре был в числе тех шести помощников Мисхира, которые так блестяще исполнили похищение царевны, задуманное Мисхиром.

И вот этого рыцаря нет. Таре потерял учителя. Спустя десять лет, наполненных повседневными опасностями, он сам стал матерым магистром тайной службы. Однако сегодня Таре мог служить только себе. Их патрон Варда Фока находился в заточении. «Кому же теперь служить?» - задавал себе вопрос рыцарь Таре, приближаясь к острову Хиос.

Прибыв на остров, Таре первым делом отправился в глубь долины, к дому, где обитала царевна Анна. Он счел нужным уведомить её о гибели Мисхира, ибо знал о его миссии из Константинополя на Хиос. Выходило, что Мисхир уже был служителем Анны, потому как патрикий Варда Фока потерял над ним власть. Рассудительный Таре решил во всем покаяться перед царевной и отдать себя в её руки, как бы она ни отнеслась к нему а давние грехи и участие в похищении.

Анна встретила известие о гибели Мисхира почти покойно, лишь где-то в глубине души у неё прорезалось сострадание к рано покинувшему сей мир рыцарю странствующего ордена «стрельцов». Слушая рассказ Тарса о несчастье близ острова Митилена, она подумала том, что Господь Бог милосерден к ней и не допустил, чтобы она попала под давление братьев и сватов императора Оттона, уберег её от гибели в морской пучине.

В день прибытия скидии на остров всех погибших предали земле по христианскому обычаю. Монахи, которые опекали затворниц, отслужили панихиду и уже вечером справили тризну. Той же вечерней порой Таре попросил царевну Анну выслушать, какие вести он привез из Константинополя, и принять его покаяние. Дослушав Тарса, Анна печально улыбнулась и заметила:

- Вижу, вы живете строго по Господним заповедям: сначала грешите, а потом каетесь.

- Заповеди Господа Бога для нас священны, - ответил Таре.

Анна привела Тарса в дом и приняла его в той же трапезной, где каялся Мисхир. И сидел Таре против Анны и Гликерии на том же месте, где три дня назад сидел его учитель. Глядя на Тарса, Анна отметила, что это два совершенно разных человека. Если у Мисхира было суровое и замкнутое лицо, по которому никогда не угадаешь, о чем он думает, то Таре светился откровенностью и располагал к доверительности. Его темно-серые глаза лучились добром, лицо часто озарялось приветливой улыбкой. Когда Таре сказал, что он был в числе тех, кто похитил царевну и что он вовсе не ведал, ради чего совершено покушение, Анна приняла его исповедь, поверив во все.

- Когда мы с Мисхиром вошли в храм, он прошептал мне, что мы выполняем волю императора. Мог ли я возразить? Только с течением времени я понял, что над нами тяготел преступный замысел. Тогда я был готов отправиться с покаянием к императору Цимисхию. Но он был убит, а идти к новому императору я не рискнул, считая его соучастником злодеяния.

- Ты, славный рыцарь, был недалек от истины. Мои братья Василий и Константин были против моего супружества с князем россиян. Они искали войны с Русью.

- И вот вновь, ваше высочество, россияне добиваются вашей руки, с тем я и спешил на остров Хиос. И хотя послы императора Оттона все ещё в Константинополе и ждут вашего возвращения, отныне у вас есть выбор. Потому скажите, ваша светлость, что вы намерены делать?

У Анны волной подкатилась к сердцу радость: Русь уже не сон, но язь. Теперь все зависело от неё, и Анна сказала:

- Мой славный рыцарь, я зову тебя к себе на службу. И мы завтра неё уедем в Константинополь.

- Я готов к тому и другому, - с поклоном ответил Таре.

На следующий день ранним утром Анна и Гликерия покинули на скидии Тарса остров Хиос, где провели почти семь лет, и отплыли заливом в город Смирну, чтобы, добыв лошадей и карету, отправиться к южному берегу пролива Босфор. Находясь в крайнем возбуждении, Анна уже отваживалась из Босфора плыть в Черное море, добраться до устья Днепра и достичь Киева. Здравый смысл и мудрые предупреждения Гликерия погасили горячий порыв. Чтобы отплыть к русским, все-таки нужно было получить согласие братьев и благословение церкви - к тому обязывал царский титул Анны. Но если бы она знала, что ждет её впереди, то, может быть, и дерзнула бы. Плывя в Смирну, Анна ещё не ведала, что целых восемь лет жизни уйдет у неё на борьбу с братьями, с церковью. Лишь настойчивость россиян и великого князя Владимира помогут Анне вырваться из более тяжкого заточения, чем было на острове Хиос.

Глава десятая. ПЕРУНОВЫ ПРАЗДНИКИ

Вскоре же, как ускакали из стольного града Киева в Царьград Стас Косарь и Борис Путята, на горожан нахлынула новая беда. Воевода Стемид оставил на русской земле ватагу отпетых головорезов. Он высадил их на берег в нескольких верстах от городка Родни. Все они были переодеты в торговых людей, несли товары в коробах, да в них же было спрятано оружие. Так и появились они в киевских посадах, потом и в самом Киеве. А когда отшумело в городе торжество по поводу изгнания варягов, на другую же ночь в Киеве возникли два пожара. Вначале загорелась православная церковь Пресвятой Девы Марии, а спустя какой-то час на Священном холме вспыхнул хворост, которым обложили деревянного бога Перуна. Когда христиане стали тушить пожар в своей церкви, а язычники вызволяли Перуна, на тех и на других напали разбойники с закрытыми лицами и началась резня. Беззащитных людей убивали, бросали в огонь, и мало кому удалось спастись. Разбойники тут же скрылись. Воины из княжеской дружины, которые поспешили к местам разбоя, уже никого не захватили.

Уцелевшие горожане не могли сказать, кто на них напал, никто из нападавших не оставил следов. Своё черное дело люди Стемида исполнили ловко. Оно породило в городе волнения, вспыхнули страсти, пробудились религиозные распри и тоже, как пожар, охватили город. Христиане утверждали, что храм подожгли Перуновы поклонники, а язычники обвиняли христиан в нападении на их святыню, и никто не попытался установить истину мирно. Одна часть горожан подняла оружие на другую, земля обагрилась кровью россиян.

Уже во второй половине ночи в опочивальню князя Владимира прибежал Добрыня, разбудил его и выдохнул:

- Князь-батюшка, беда явилась! В городе люди режут друг друга. Христиане убивают Перуновых детей.

- Поднять дружину! - повелел князь.

- Дружина ждет твоего слова, да сотню ратников я уже послал на Подол.

Владимир быстро оделся, взял оружие и выбежал на теремной двор. Там его ждали три сотни воинов. Князь и Добрыня вскочили на коней и повели дружину усмирять киевлян, затеявших междоусобную резню. Гридни и отроки долго носились по улицам и криками, а то и мечами отрезвляли дерущихся горожан. Лишь на рассвете они поняли, что стали жертвами злого умысла. Однако кое-кто из христиан и язычников злой умысел видел не в себе, а в другом, и было похоже, что тишина в городе наступила временная, чуткая, готовая взорваться и огласиться звоном мечей. Догорала христианская церковь, а искры от пожара запали в души верующих и не гасли.

Но ещё сильнее, чем у христиан, жаждой мщения были поражены души язычников. Когда князь Владимир вернулся на теремной двор, там его ждали городские старцы, блюстители порядка и нравов. Старший из них, жрец Драгомил, с белой бородой по пояс сказал, с чем пришли так рано кияне. Слова Драгомила сильно задели Владимира.

- Тебе, молодой князь, укор делаем: зачем дал волю выкормышам своей бабки? Ты её веру не принял, а потворствуешь. Сходи на Священный холм и увидишь, как христиане надругались и чуть не сожгли нашего бога Перуна, многих наших детей живота лишили.

Нахмурился князь Владимир, обиду за бабушку Ольгу, за великую княгиню, ощутил в груди.

- Ты, Драгомил, хотя и почитаем мною, но великую княгиню Ольгу не тревожь, - твердо ответил он. - Она выстрадала свою веру, пусть же спокойно почивает в райских кущах. А кто на батюшку Перуна, на бога Белеса руку поднял, сие мы узнаем, найдем татей и покараем. Виновным быть брошенными в яму и закопанными. Вот моё слово!

- Сказал хорошо, но слушай моё слово иное, - продолжал старейшина Драгомил. - Испокон веку князья наши новили лики богов, как в великокняжеском тереме утвердились. Зачем обычай нарушил?

Владимир улыбнулся. В груди разлилось тепло от горячего чувства к старцам, потому как упрек был отеческий, справедливый. Так и в Новгороде было. Там он обновил Перуна, прикрепил серебряную голову, поставил на высокий гранит. Князь ласково ответил старцам:

- Спасибо, кияне, за отцовский упрек. Будет вам новина на Священном холме. Перуну, Велесу и Хоросу - всем серебряные лики дам. Батюшку Перуна ещё золотыми усами отличу.

- Он тебя не оставит заботами, - заметил Драгомил.

- Буду помнить о сем.

Владимир хотел добавить, что соберет на Священном холме многих богов, каких чтят верующие на Руси, и устроит пантеон, каковой, слышал он, существует в Корсуне от древности. Но он не успел сказать это.

В этот миг на теремной двор вернулся Добрыня с отрядом гридней и отроков. Между их коней, связанные веревками, волочились три пленника. Они были в грязи, лица побитые, в крови, одежды порваны. Добрыня подскакал к Владимиру:

- Князь-батюшка, вот они, враги россиян, которые нашего бога Перуна осквернили и христиан ущемили.

- Кто они? - спросил Владимир.

- Варяг Стемид своих пособников оставил. Помнишь, как он грозился здесь, на теремном дворе?

- Помню. И татей этих по Швеции помню, как Путята не хотел их нанимать, - сказал Владимир и обратился к старцам: - В полдень поведем их по Киеву и отдадим на суд-расправу громаде. И ты, Драгомил, судьей будешь, да чтобы христиане твое слово услышали.

- Волей твоей и разумом покорен, - ответил Драгомил и поклонился в пояс.

В эту же бурную и трудную для россиян ночь, когда рассвет лишь близился и солнце ещё не показалось, в степях за реками Сурой и Трубежом лавиной катились к Киеву печенеги. Они мчали, чтобы выполнить зов князя Ярополка. Однако перед тем, как степнякам перейти реку Трубеж, они повстречали русича Варяжко. Боярского сына привели к постаревшему князю-кагану Куре, и Варяжко рассказал о том, что произошло за последнее время в Киеве. Но вместо того чтобы увлечь печенегов в поход на Киев, он остудил их пыл, отговаривая Курю ходить на Русь. Изменил прежний порыв Варяжко сон, который посетил молодого воина, когда он спал под ракитовым кустом. Явился Варяжко апостол Андрей Первозванный и сказал: «Не чини князю Владимиру зла и угроз. Он же явится братом твоим во Христе. Тебе с ним вместе радеть и страдать за веру». Громко прозвучали эти слова посланника Господа Бога святого Андрея и запали в душу Варяжко так глубоко, что не давали ему покоя. Потому он и остановил орду кочевников, устрашив их непоборимой силой войска молодого князя Владимира.

В Киевской Руси наступила тишина. Нигде не лилась кровь, славяне усердно работали на нивах, ловили рыбу, охотились на зверя. А временами отмечали мирные дни торжествами. Князь Владимир сдержал своё слово, обновил всех богов. Но серебряную голову с золотыми усами изваяли только одному Перуну. Поняли горожане, что их князь ещё небогат и нет у него лишнего золота и серебра. Да не сетовали. Теперь, что ни день, несли своим богам к святилищам жертвоприношения. Они приносили к каменному подножию постамента хлеб, мясо, молоко и вино в кувшинах, связки лука. Тут же резали животных, вручали своим идолам теплые туши овец, коз, баранов, петухов и, вскинув головы к серебряному лику Перуна, просили его послать удачную торговлю, счастливую женитьбу жениху и замужество невест, славный военный поход гридню и отроку. На холм приходили бояре и воеводы и просили удачи в своей службе у нового князя. С раннего утра и до позднего вечера тянулись на Священный холм идолопоклонники, искренне веря во всемогущество своего бога. А он не был таковым.

Мало кто из горожан-язычников видел ночную жизнь, текущую возле чтимых ими богов. Ночью все приношения растаскивали жрецы, бездомные псы и кошки и разные поганые твари. Однако это вершилось только под покровом темноты, и верующие считали, что их приношения взяли сам Перун и его младшие братья.

В праздники близ идолищ собирались девушки и парни. Они водили хороводы, устраивали игры. Всем было весело, радостно, потому как боги взирали на них милостиво. До глубокой осени справлялись в тот год торжества на Священном холме, да и зимой возле Перуна было людно. Наведывался к Перуну и князь Владимир. Иногда поздним вечером, перед тем как сойтись в объятиях с Рогнедой или Гонорией, он приходил на Священный холм, оставлял Перуну приношения и благодарил за то, что наградил любвеобильным сердцем. Рогнеды и Гонории ему перестало хватать. В каждой красивой россиянке он видел богиню и спешил заручиться её покровительством, чаще же покорял их. Любви он добивался по-разному, а лучшим временем для утех у него была зима. Со временем Владимиру стало тесно в Киеве, потому как его усладам не видно было предела. У него начали появляться одна за другой наложницы в посадах Киева, в Белгородке, в Вышгороде и в Берестове.

Но лишь только с юга начало тянуть теплом, синевой покрылись снега, как князь Владимир приступил к военным приготовлениям. Он бросил по Руси клич о том, что каждый смерд может прийти в его войско, и молодые, крепкие, ловкие россияне валом повалили в Киев, чтобы вступить в княжескую рать. Им было сказано, что, закончив военный поход с войском князя, они вернутся домой не прежними смердами - княжьими данниками: сами станут сборщиками дани и откроют себе дорогу к сытой жизни.

Весной 981 года князь Владимир выступил против Польского государства. У Владимира были требования к королю Мечиславу Мешко, потому что король не желал вернуть земли, которые ранее принадлежали Киевской Руси. То были области в Галиции, присоединенные к Киеву ещё князем Олегом. Была и другая причина. Владимир не хотел, чтобы его сосед исповедовал христианскую веру католического духа, и просил Мечислава об этом. Но тот не внял просьбе Владимира и принял веру от Римской католической церкви и утверждал её по всему государству. Князь Владимир не мог смириться с этим.

- Зачем нам такие соседи, - сказал он Добрыне. - Мой прадед помнил короля Пяста, и сей король был с нами одной веры, и славяне жили дружно. Теперь Мешко под Рим голову гнет, и Рим повелевает ему воевать с нами, земли наши отторгать. Не нужен мне такой сосед!

- Но, князь-батюшка, россияне по нраву терпеливы, - возразил Добрыня, - и могут мирно уживаться с любым соседом, ежели тот не топчет наших полей, не умыкает жён и дев, не угоняет скот.

- Ты верно говоришь. Но их вера, рожденная злым умыслом Рима, преследует нашу веру, и, будь Мечислав Мешко силен, он пришел бы не только в Галицию, но и на Хоривицу, на Щековицу. Он лишил бы нас родной речи и заставил жить в безбрачии. Слава Перуну, что дал нам силу. Потому постоим за русскую землю единую, освободим от врага Червену Русь.

- Князь-батюшка, я слушаю твое повеление, - поддаваясь воинственному духу Владимира, ответил Добрыня.

- Сказано: поднимай дружину, да не медли. Слетаем на запад, пока на востоке небо не хмурится и печенеги стреножили коней.

Так уж повелось у киевских князей - дружина собиралась в поход в одночасье, потому как не брали князья и воеводы никакого обоза. В переметные сумы укладывали вяленое мясо, лепешки, пшено, соль, лук, в них же клали овес для коней, малую толику воды в мехах, колчаны со стрелами - вот и все снаряжение воина-русича для самого дальнего похода. Потому и преодолевали русичи большие расстояния так быстро, что всегда появлялись неожиданно для врага. И ныне не изменили обычаю отцов и дедов князь и воевода. Были посланы гонцы в Чернигов, Вышгород, Любеч, Искоростень и другие русские города, чтобы посадники этих городов подняли на поляков свои дружины.

В часы сбора в поход Добрыня подумал и о безопасности Киева. Он убедил князя оставить малую дружину Рогнеде.

- Были и в прежние годы дружины при княгинях, когда великие князья в поход уходили, - сказал он Владимиру.

- Ладно, сплоти тех, кто не способен к дальним походам, - согласился Владимир.

Добрыня так и поступил: отобрал старых витязей для защиты города и княгини. Ещё нашел боярского сына Данилу Акунова, дал ему десять храбрых смердов и послал к южным рубежам Руси досматривать за движением печенегов. Их кочевья на сей раз раскинулись по обеим берегам нижнего Днепра восемью ордами. Близко были печенеги, всего лишь на расстоянии двух переходов от Киева. Но Добрыня не удерживал Владимира, потому как знал через лазутчиков-пролаз: печенеги увязли в своих распрях. Все же Данила Акунов был послан наблюдать за ними.

Перед тем как двинуться в поход, Добрыня позвал всех воевод, тысяцких и самого князя Владимира на Священный холм - поклониться Перуну. Добрыня знал цену этому молению. Он считал, что когда искренне помолишься богу войны, когда призовешь на помощь его громы и молнии, да услышишь благословение поднять боевой топор, молот, меч, копье, ещё боевую палицу и лук, - тогда иди на врага, и будет удача.

Добрыня-богатырь шел на холм рядом с князем Владимиром. За ними следовали воеводы Блуд, Волчий Хвост, Малк, Посвист, Триглов, иные княжьи мужи и бояре, позади - гридни, отроки. Среди воинов старшей дружины шло много торговых людей, купцов, которые хаживали за ней и вели свои караваны с товарами. Городские старцы тоже пришли на холм, возложили жертвы к подножию Перуна - зарезали боевых петухов, баранов. Было у Драгомила и его жрецов побуждение принести в жертву живую человеческую душу, да Добрыня остановил их. Знал богатырь, что жрецы выбирают жертвы среди христиан, но это не нравилось великому князю, и при Владимире не было пока загубленных в жертву Перуну христианских душ. Чтил князь великую княгиню Ольгу, положившую конец человеческим жертвоприношениям.

Поход в Галицию предстоял многодневный. И преград на пути рати предполагалось много, одних рек сколько! Перед воинами раскинулось холмистое правобережье Днепра. Запылили степные дороги. Кони шли с увала на увал резво, легко, им тоже пока был в охотку этот поход.

Старшую дружину Добрыня вел по пути, которым когда-то ходил князь Олег. От Киева до Червеня несколько дневных переходов. Когда же до цели похода остался один дневной бросок, во главе старшей дружины встал сам Владимир и повел её скорым маршем. Он появился под стенами крепости на вечерней заре и так неожиданно, что поляки не успели закрыть ворота и приготовиться к защите, только стража у червенских ворот оказала малое сопротивление. Но бывалые воины и шедшие впереди них Добрыня и Фёдор Волчий Хвост ;скоро прорубили в страже брешь, и дружина вошла в город, не встретив иного противоборства.

Ещё князь Владимир по молодости жаждал битвы и сожалел, что она не возникла, а Добрыня, располагаясь спать в шатре, поставленном на городской площади, с радостью сказал:

- Воздай славу Перуну, князь-батюшка, за то, что этот поход на Червень не унес жизней наших воинов.

- Воздам, дядюшка. Ан жажда одолевает, - ответил князь.

- Впереди, может статься, не одна жестокая битва грядет, - успокоил племянника Добрыня и не ошибся.

Однако в галицийском походе князю Владимиру не удалось утолить боевую жажду. Вынимал он меч лишь для того, чтобы послать своих витязей догонять отступающего всюду врага. Даже город Перемышль поляки отдали после малого противостояния. Потом Владимир понял, что король Мешко не хотел рьяно защищать чужую землю: пограбили и ушли, и на том спасибо. Только Хелм, кровно польский город, король Мечислав Мешко приготовился защищать силами всего войска. Тут победила мудрость воителей. Когда уже стояли близ Хелма, но ещё не под стенами, Добрыня сказал князю Владимиру:

- Король Мечислав тебя чтит и отдал твою землю без сражений. Ты тоже благородный воин и не пойдешь воевать исконно польский город. Нужно ли нам здесь нивы топтать?

Боевой конь под князем Владимиром нетерпеливо рвался в сечу, к каменным крепостным стенам, за которыми засел враг. И сам князь жаждал сечи. Но, несмотря на горячую кровь молодости, в нем победила мудрость, полученная в наследство от предков: он повернул коня к Киеву. Урок бабушки Ольги, когда она говорила: «Не зарись на чужое, но береги своё», - не прошел для Владимира даром. Добрыню он, однако, упрекнул:

- Этак ты меня скоро в красну девицу преобразишь.

- Доброта, князь-батюшка, и витязю к лицу.

Оставив в Червенской области по городам наместников и малые дружины для обороны, князь Владимир повел рать к берегам Днепра. День шли не поспешая. А ночью князя посетил сон, он увидел Рогнеду, которая протягивала к нему руки и звала: «Родимый, спаси!» Проснувшись, князь ощутил в груди тревогу и, зная это знамение, велел Добрыне раньше времени поднимать войско и скорыми переходами вести его к Киеву. И не напрасно.

Когда до Киева остался один дневной переход, ночью в шатер князя привели гонца, который поведал о том, что случилось на реке Трубеж. Пребывая в дозоре, воины Данилы Акунова перехватили печенежского лазутчика. А был им гридень Ярополка Варяжко, сбежавший к печенегам. Послал его печенежский князь Куря вызнать силу княжеской дружины, потому как в стане печенегов кончились распри и Куря решил всей ордой напасть на Киев, совершить разбойничий набег на Русь. Допросив Варяжко с пристрастием и выведав у него все, что нужно, Данила не мешкая отправил смерда Василия навстречу русской рати.

Сам Данила действовал хитро. Он не погнал Варяжко в Киев на суд и расправу, но задержал перебежчика на заставе и говорил ему при этом:

- Придет час, и я отпущу тебя в орду. Скажешь кагану Куре, что князь Владимир стоит с великой дружиной на реке Рось и готовится встретить печенегов. Молвишь так - будешь жить, нет - достану и убью.

Варяжко был умный воин. Он уже разуверился в печенегах, у которых согласился служить: не отомстят, они Владимиру за любимого князя Ярополка. Теперь же Варяжко знал, что крепнет сила Киевского княжества, и, прикинув, что ежели честно послужит князю Владимиру и отведет от Руси печенегов, то ему простят тот проступок, который привел его в стан степняков. Да и не проступок это был, а душевный порыв, жажда послужить своему князю, попавшему в беду. Варяжко поклялся Даниле, что выполнит его волю.

Акунов продержал Варяжко четыре дня. На пятый вернулся Василий.

- Князь Владимир с дружиной в Киеве, - доложил гонец, - а войско скоро придет сюда.

Дело шло к ночи, и Данила решил отпустить Варяжко. Он велел своим воинам достать его из земляного острога, потом отвел его в сторону от заставы и сказал:

- Иди, русич, да помни моё слово.

Но Варяжко не ринулся в степь, а попросил:

- Избей меня, да так, чтобы печенеги поверили: был в руках у киян, когда скажу, что сбежал от них.

- Верно говоришь, Варяжко, ан рука не поднимается.

- Нужно. Бей!

- Тогда сойдемся впритык! А ну защищайся!

И затеяли два воина потасовку, и кровь пустили, и в грязи вывалялись, и одежду порвали. Когда же увидели, что достаточно украшены, обнялись и молча расстались. Варяжко ушел в стан печенегов, а Данила вернулся на заставу. Побратимы больше не встретились.

Добравшись до печенегов, Варяжко рассказал кагану Куре, какую силу видел близ Киева. Куря поверил пролазе и не решился идти на Русь, вскоре ушел к Таврии. Во время этих переходов на юг Варяжко сбежал от печенегов, вернулся в Киев, заботами Добрыни был прощен князем Владимиром, стал заниматься ремеслом - ковал-чеканил узорочье, открыл лавку, жил тихо-мирно.

Прошло ещё два года безоблачной жизни россиян. Однако кому-то надоел покой, и в земле вятичей вспыхнул бунт. Вятичи отказались платить дань и даже убили княжеских сборщиков дани.

Вести о бунте вятичей дошли до Киева к ноябрю. По первому снегу Владимир собрался в поход по окраинным землям, чтобы самому собрать дань. Называлась эта мера «ходить в полюдье». Немало был наслышан Владимир о суздальской земле ещё в ту пору, когда княжил в Новгороде, о её богатых нивах, где земля родит хлеб не хуже, чем в южных степях, о её гордом и независимом народе, который не враз покорился его отцу Святославу. Владимир пошел на Суздаль, чтобы проучить взбунтовавшихся вятичей. Поход в их землю дальний - занял много времени, и Владимиру было когда посмотреть на бесконечные просторы Руси. Её великое пространство с трудом представлялось мысленному взору, но радовало сердце: нет другой такой державы в мире, которая могла бы соперничать землями с Русью. Об одном тужил Владимир: мало на его земле порубежных городов по северо-западу, а те, что есть, очень далеки друг от друга. Сколько меж ними пустынных земель? Всем доступны и северо-восточные рубежи державы. Тут опоры и того реже: Муром, Ростов, Белозерск - площадь на тысячи верст. Утешало то, что за ними нет воинственных и диких племен.

Ползимы дружина Владимира усмиряла вятичей, выгоняла их из лесов, да не выгнала. Смерды селениями скрывались в непроходимой чаще. Но Владимир дал урок Суздалю, наказал Ростов. В том и другом городе были принесены жертвы Перуну. По семи душ из именитых и простых семей потребовал князь Владимир от суздальцев и ростовчан, чтобы они искупили вину за неповиновение великокняжеской власти. Воины забирали жертвы из домов и отдавали их языческим жрецам на расправу. Стоны и плач отцов и матерей не смутили на этот раз князя-язычника. Его сердце не дрогнуло, когда на площадях Суздаля и Ростова близ священных капищ, на жертвенных камнях были обезглавлены и преданы огню юные девы и отроки. Этот жестокий обычай, исполняемый за непокорность, князь Владимир счел мерой естественной, чтобы подданные впредь не бунтовали.

Добрыня удивлялся поведению князя, но не перечил. Он пытался понять, почему Владимир начисто забыл то, о чем многажды наказывала помнить бабушка Ольга. Она твердила, что каждая загубленная невинная душа - это дьявольская мета на душе злодея-губителя. Как пыталась великая княгиня привить внуку христианское милосердие, любовь к ближнему, отеческую заботу о подданных! Видел Добрыня причину в том, что Владимир постоянно пребывал в хмельном угаре. Во время полюдья князь пил много крепких медов, и все христианские заповеди и наставления бабушки Ольги выветрились из забубённой головы. В эту зиму князь также много бесчинствовал на своей земле. Он начал попирать святость брачных союзов, отнимал у мужей прелестных жён, забирал у родителей невинных дев, вел их в свой шатер или в палаты, какие занимал в городах, выгоняя на улицу владельцев, предавался ночным утехам, не ведая того, что они часто были похожи на шабаш нечистых сил. Владимир лишал невест невинности по праву властителя на первую ночь и был ненасытен в любострастии. Каждую ночь его рынды приводили новые жертвы, новых россиянок. Он выбирал их, как товар на торжищах, тех, кои не нравились ему, отдавал на потеху княжьим мужам, гридням. Все они полную зиму вместе с князем чинили непотребный разбой на земле вятичей.

Потом, когда минует угар, похмелье, князь Владимир скажет, что это было дьявольским наваждением и злой стихией, потому как не находился рядом мудрый наставник и хранитель нравственных устоев дядюшка Добрыня. Он ещё в начале зимы вернулся в Киев, озабоченный тревожными вестями с юга державы. Позже, в другие зимы, князь Владимир будет умышленно оставлять Добрыню в Киеве, чтобы избавить себя от укоров строгого ревнителя нравственности.

Но вот язычники насытились пищей, отнятой у других язычников, ублажили свою плоть обильным сластолюбием, обогатились данью и челядью, отправили обозы с добром в киевскую землю и налегке ушли из земли вятичей в Ливонию, где тоже следовало навести порядок, как считал князь Владимир.

В ту пору Ливония являлась землей великой Руси, и её владения простирались до самого Балтийского моря. Но на часть её посягнули латыши, народ страны ятвагов, мужественный, но дикий, и их надо было наказать. В пути к берегам Балтики Владимир вызвал из Новгорода воеводу Ивана Путяту с дружиной и почти год очищал Ливонию от дерзкого племени латышей. В отличие от пребывания в земле вятичей Владимир вел себя в Ливонии как достойный великий князь, без вольностей в женолюбии.

Спустя без малого два года дружина русичей возвращалась в Киев с огромным обозом собранной дани. Воины уводили из страны ятвагов и Ливонии стада скота, сотни невольниц и невольников. Всю эту «добычу» наступающей весной отправили на невольничьи рынки Корсуня и Судака, в другие города, где шла торговля рабами.

Князь Владимир вернулся в Киев после долгого похода с чувством гордости победителя. Гонцы уже давно известили горожан о его возвращении, и тысячи киевлян вышли на улицы и площади города, запрудили их. Увидев толпы радостных и возбужденных подданных, князь повелел выставлять пиво, брагу, вино, угощения - все в честь удачного похода. Сам Владимир был уже хмелен от военных успехов. Бояре, именитые мужи города встречали князя с такими почестями, что у него кружилась голова. Жрец Драгомил утверждал, что все победы добыты доблестью князя и благодаря покровительству Перуна. Драгомил потребовал от князя воли принести жертвоприношения и был настойчив.

- Отдай Перуну неугодных тебе. Да восславим бога войны, да почтим память павших на поле брани, - добивался своего Драгомил.

Хмель от оказанных почестей окончательно затуманил голову молодому князю, и он сделался уступчив. Когда в гриднице собрались на совет бояре, княжьи мужи, воеводы, городские старцы и жрецы, Драгомил потребовал по обычаю отцов приношения человеческих душ. Совет принял и поддержал это требование, и князь Владимир уступил. Стали гадать, чьей кровью обагрить алтари идолов. Кто-то предложил положить на жертвенные камни невольников из страны ятвагов, но возразил воевода Посвист. Высокий, костлявый, с рыжей бородой, он возвышался над всеми.

- Не будем нарушать обычай отцов,- начал он. - Как прежде, пустим две, стрелы, и на чей двор они упадут, там и возьмем отрока и отроковицу.

- А справедливо ли сие? Вдруг стрела упадет на двор почтенного человека? - спросил воевода Малк.

- Знать, судьба ему идти на жертвенник, - стоял на своём Посвист. - Я ведь пошлю стрелу с завязанными глазами да покручусь.

Но городские старцы все-таки усмотрели в совете воеводы Посвиста поспешность в ущерб обычаям.

- Ты, Посвист, не в трубу свистишь, - возразил жрец Драгомил. - Нашему Перуну не такая жертва угодна. Он ждет ту, коя по своей воле взойдет на жертвенный алтарь. Мало ли у нас отроков и отроковиц, жаждущих послужить Перуну. Крикнем же их.

Но Драгомил ошибся. Как помчали с княжеского двора глашатаи по Киеву, так услышали в ответ стоны и рыдания, увидели слезы и страх людской. Не нашлось в Киеве жаждущих взойти на алтарь Перуна. Исчезли в стольном граде люди, готовые к самопожертвованию в угоду идолам с той поры, как великая княгиня Ольга запретила этот обычай.

Тогда жрецы постановили бросить жребий. В заложники слепого случая были записаны христианин Варяжко и его невеста - тоже христианской веры.

В другое время, когда они были язычниками, Варяжко и его невеста согласились-примирились бы с печальной участью по воле жребия. Теперь же, когда они приняли христианство, где нет обычаев орошать кровью невинных жертв алтарь Господа Бога, они отрицали жертвоприношение как зло против человека и воспротивились решению жрецов, навеянному злым умыслом. Оповестивший их жрец ушел ни с чем.

Когда на подворье Варяжко пришла ватага стражников и жрецов, чтобы силой увести Варяжко и его невесту, он взялся за оружие и прогнал посыльных, а вслед им крикнул:

- Скажите жрецу Драгомилу, что мы не признаем его идолов.

Посланцы тоже вернулись ни с чем, а старший из них сказал Драгомилу:

- Там Перуна-батюшку поганят и нас оружием прогнали.

На теремном дворе все загудело, забурлило от гнева: «Кто посмел вознести поганое слово на защитника русичей, на всемогущего Перуна!» Кто-то подлил масла в огонь: «А те, кто взял себе в боги иудейского сына Христа!» И понеслось: «На алтарь отступников!», «Достать их немедля!» На дворе бушевали не только страсти - началось дело. Старцы и вельможи, жрецы и воеводы - все покинули теремной двор и направились в город. И прочий народ мешкать не стал: всем захотелось поглумиться над христианами. Язычники Киева знали, какому богу поклоняются христиане. Многие из них с опаской для себя, заглядывали в храмы православных, видели там доски с нарисованными на них ликами богов. Смеялись в душе: можно ли сравнить эти намалеванные лики с их могучим златоусым Перуном, с их круглоголовым Белесом?! «Где те хулители нашей веры?» - кричали горожане, заполонив улицы. «Взять их за поганые слова! Достать! Достать!» - неистово галдела толпа.

Бурля, как Днепр на порогах, народ влился в те улицы, где жили христиане. Вскоре несколько сотен язычников появились близ церкви Святого Ильи и сотни две таких же яростных идолопоклонников миновали пепелище церкви Пресвятой Девы Марии, придвинулись к дому Варяжко, осадили его и закричали:

- Эй, старый Варяг, отдай по-доброму сына и невестку, не то дом в овраг сдвинем! Слышишь, поторопись! Фёдор Варяжко, отец Глеба Варяжко, крепкий муж с седой бородой, появился в воротах двора. В руках он держал копье.

- Эй вы, богохульники, лучше уходите! Убью, кто двинется к дому! Зачем хотите отнять у меня сына? Зачем вам юная дева? Зачем, безумствуя, кланяетесь дереву, губите на его алтаре живые души?! Молитесь истинному Богу, творцу земли и человека. Я тоже был язычником. Теперь обрел Бога Человеколюбца и с ужасом увидел, в каком заблуждении жил…

Боярский сын Фёдор Варяжко, славянин с льняными волосами и голубыми глазами, лишь волей злого рока получивший прозвище Варяг, никак не мог уразуметь, почему киевляне ополчились на него. Знают, что он русич от глубинных корней да веру ещё при великой Ольге сменил. Вот и ответ, решил он. «Э-э, постою за Иисуса Христа, благо он постоял за нас! Постою за веру, за детей своих!» - воскликнул в душе Фёдор и прикрыл грудью сына, который стоял за его спиной с мечом в руках.

Улица перед домом Варяжко была запружена разгоряченными горожанами. Задние напирали на передних, и они уже уперлись в ворота, снесли их, ринулись во двор. Отец и сын подняли оружие. Кто-то из горожан упал, сражённый копьем. Ещё одного рассек меч Глеба. Отец и сын были окружены, встали спиной к спине. Фёдор крикнул:

- Ежели ваши идолы истинно боги, пусть они сами возьмут моего сына! Вам отдам! - И снова достал кого-то копьем.

- Великого князя зовите! Пусть он возьмет мою жизнь! - закричал Глеб Варяжко, размахивая перед горожанами мечом.

Но сквозь толпу проломились бывалые воины: княжьи мужи, гридни. Блеснули мечи, и оружие из рук отца и сына Варяжко было выбито. На их головы обрушились разящие удары, и они упали на землю.

Вид крови, распростертые тела отца и сына словно образумили толпу. Обезумевшие люди прозрели, их обуял страх, они попятились и, давя друг друга, покинули двор.

В сей миг к дому Варяжко стали сбегаться мужи христианские. Они были вооружены и напали на язычников. И зазвенело оружие, в ход пошли колья, камни, возникло обоюдное побоище. Рядом с первыми мучениками, отцом и сыном Варяжко, легли убитые язычники. Но идолопоклонников было больше, и они начали одолевать христиан. Улица покрывалась телами убитых, в воздухе стоял звон оружия, стоны раненых, крики о помощи. Язычники гнали христиан, врывались в их дома, тащили на улицу престарелых, жестоко убивали их. Многих жён и дев уводили куда-то, обесчещивали.

Толпа озверевших язычников ворвалась в христианский храм Святого Ильи и разорила в нем все: сокрушила алтарь, иконостасы, растащила золотую утварь, потиры[28], подсвечники, лампады, шандалы. Языческий разгул царил всюду.

Никто не ведал, сколько бы продолжалась резня, если бы к месту побоища не примчал с дружиной воевода Добрыня. Его громовой голос перекрыл уличный шум: - Остановитесь, кияне! Да не желайте себе худа! Следом за Добрыней примчал с отрядом гридней и князь Владимир, который сразу вмешался в усмирение разбоя. Он удивился ярости толпы язычников, эта ярость была непонятна ему. Ведь со времени крещения великой княгини Ольги - а тому минуло почти тридцать лет - в Киеве мирно уживались дети Перуна и дети Иисуса Христа. Что же заставило их убивать друг друга? Не он ли сам явился первопричиной? И неужели поводом для разгула стал древний обряд язычников приносить в жертву Перуну невинных россиян? Князь повелел:

- Остановите разбой! Остудите ярых!

Бывалые воины ринулись усмирять горожан, пошли в ход плети, кнуты. А во дворе отца и сына Варяжко разыгралась последняя короткая трагедия. Когда Добрыня со своими воинами пресек междоусобную бойню близ церкви Святого Ильи и воины начали сносить тела убитых христиан на паперть храма, на дворе появилась невеста молодого Варяжко. Она убегала от парня, и была обнажена, лишь остатки сарафана болтались за спиной. Увидев среди убитых своего жениха, девушка подбежала к нему, схватила его меч и, с силой вонзив оружие под левую грудь, упала рядом с Глебом. Все это случилось в один миг на глазах у Добрыни, въехавшего во двор. Старый воин снял шлем и склонил голову.

Потом воевода повернулся к толпе и хотел упрекнуть горожан за смерть невинной девы. То, что он увидел, испугало его: язычники радовались смерти невесты Варяжко, некоторые плясали. Её гибель никого не поразила, они считали, что невесте все равно уготована смерть на алтаре жертвенника. Добрыня и опомниться не успел, как несколько молодых язычников подбежали к Глебу Варяжко и его невесте, подняли их на руки и понесли, но не на паперть храма, а на Священный холм. Большая толпа горожан потянулась следом, оглашая рассветные сумерки криками торжества в честь своих богов. Когда тела убитых положили на жертвенные камни, обложили хворостом и зажгли, толпа обезумела от ликования. Начались дикие пляски, неистовые крики сотрясли воздух, и никто из здравых людей не мог понять безумия, охватившего язычников.

В разгар вакханалии на Священный холм поднялся князь Владимир. Близ князя никого не было. Да и хорошо, потому что в этот миг, при виде дикого разгула россиян, в нем зарождалось новое духовное начало. Следя за буйством толпы, Владимир дал себе слово, что впредь никогда не допустит, чтобы жертвенные камни Священного холма хотя бы раз обагрились кровью. С этой мыслью он покинул холм. А у подножия князя Владимира ждал человек, которому он будет обязан открытием для себя новой веры. Это был священник отец Григорий, которого князь давно знал: он служил в церкви села Берестово, где была захоронена великая княгиня Ольга.

Владимир слегка поклонился Григорию и хотел увести его от Священного холма к себе в терем, даже попытался взять его под руку. Но Григорий не пожелал этого. Он тихо изрек: «Ступай с богом» - и ушел от князя да на глазах пропал куда-то, будто растворился.

Это поразило князя. Он старался понять, что привело Григория к Священному холму, что заставило исчезнуть. Загадка эта долго не давала князю Владимиру покоя.

Глава одиннадцатая. ВСТРЕЧА С ПОСЛАННИКАМИ

Царевна Анна спешила добраться до Константинополя, чтобы застать там посланников русского князя. Ей хотелось узнать от них, зачем прибыли в Византию, потому что у Анны были сомнения по поводу сказанного Тарсом на Хиосе. Она сочла, что россияне приехали засватать не её, а кого-либо другого. Столько лет минуло с той поры, когда она впервые услышала от императора Цимисхия, что её руки добивается великий князь Святослав для своего сына Владимира. Что говорить, его сын, поди, давно женат, и по обычаю языческой веры у него не одна жена, а две или три. Такого супруга ей не надо, будь это сам великий князь и россиянин. Она христианка и не признает многожёнства. И все-таки женское любопытство гнало и гнало её вперед. Она просила Тарса чаще менять лошадей, чтобы побыстрее добраться до Константинополя. Наконец-то они домчали до Никомидии, раскинувшейся на берегу Босфора.

В пути их охранял только Господь Бог. А покуситься на них было кому в безбрежных просторах Малой Азии. Там ещё гуляли разрозненные отряды сторонников патрикия Варды Фоки. Они не гнушались и разбоя. Переправившись из Никомидии на купеческой скидии через Босфор и пристав к берегу неподалеку от монастыря Святой Мамы, Анна сказала Тарсу:

- Ты знаешь тут все пути-дорожки. Прошу отвести нас прежде всего в монастырский посад при Святой Маме.

Анна не призналась, с какой целью она хочет побывать в посаде, про себя же подумала, что если посланники ещё в Византии, значит сидят в русском посаде. Так уж было принято испокон веку, когда иноземцев держали месяцами, пока они добивались в императорском дворце того, к чему стремились.

Анна не ошиблась. Стас Косарь и Борис Путята и впрямь пребывали на постоялом дворе близ монастыря Святой Мамы. Умчавшись из Киева, они достигли Византии на много дней раньше, чем это удалось сделать варягу Стемиду со своей дружиной. До императора Василия Второго Стасу Косарю не удалось добраться, потому как он был не послом, а всего лишь княжеским посланником. Их принял бывавший в Киеве крупный военачальник при Василии Втором, вельможа Калокир, воин и посол с мужественным и благородным лицом. Он говорил по-русски и, внимательно выслушав Стаса, ответил:

- Спасибо князю Владимиру за варягов. Они хорошие воины и будут служить нам исправно. А встретим мы их за Босфором, возле города Анхиала, и вольничать не дадим. С чем ещё приехали русские посланники?

Калокир принял Стаса и Бориса в своём богатом доме, стоявшем на площади неподалеку от главных ворот Влахернского дворца, и для разговора пригласил их в трапезную к накрытому столу. Гости и хозяин выпили по кубку вина. А пока Стас собирался с духом, чтобы ответить на вопрос Калокира, он велел слуге наполнять ещё кубки, сказав при этом:

- Чувствую, что у вас деликатное дело, да говорите же смелее, мы же воины.

- И верно, почтенный патрикий, - начал Стас. - Дело сие давнее, и тебе оно должно быть ведомо. Когда уходила к праотцам великая княгиня Ольга, наказывала она своему сыну Святославу породниться с Византией. Вот по этому поводу нам бы и поговорить.

- Помню продолжение того наказа - князь Святослав просил руки царевны Анны для своего сына Владимира, - улыбнулся Калокир. - И что же теперь?

- Наказ матушки Ольги до сих пор тяготеет над великим князем Владимиром, потому мы и здесь…

- Язычник ваш князь, и наш василевс не отдаст за него никого из царствующих особ. - Калокир погрустнел. - А если говорить о царевне Анне, то она несколько лет назад исчезла, и как в воду канула. Сколько ни искали, не нашли.

- Как она могла исчезнуть?

- Достоверно мне неизвестно, но тогда прошли слухи, что она сбежала со своей воспитательницей и укрылась где-то в монастыре. Говорили, что не хотела она супружества ни с сыном императора Оттона, ни с сыном великого князя Святослава.

- Забудь о том, почтенный патрикий. Провожая нас в путь, воевода Добрыня Никитич сказал: «Слышал я от греческих купцов, что царевна Анна сгинула и постриг приняла. Так вы тому не верьте и ежели её не будет в Царьграде, то подождите с терпением. Вернется она». Так сказал нам вещий Добрыня.

- Вы там, на Руси, все волхвы, да дай-то Бог, чтобы сбылось пророчество богатыря Добрыни. Помню я его, славный витязь. Но опять-таки мало надежды у князя Владимира засватать царевну Анну. У него, как мне известно, три жены.

- То так. Но наша вера дозволяет держать даже четыре жены, - заметил до сих пор молчавший Борис.

- Ваша дозволяет, а христианская нет. Однако если появится царевна Анна, то ей самой и решать. Она уже взрослая, да и братья отреклись от неё.

- Что же ты нам посоветуешь, почтенный Калокир? - спросил Стас.

- Только одно могу посоветовать: ждите, когда вернется Анна, если верите в её возвращение. Идите на русское подворье, там и живите, сколько хватит терпения.

Стас и Борис простились с Калокиром не в лучшем настроении. Надежда была лишь на то, что пророчество дядюшки Добрыни окажется вещим и скоро осуществится. К тому же, раз велено наказ исполнить, никуда не денешься: сиди, кукуй, жди. Но Стас и Борис, бывалые, находчивые воины, нашли себе занятие по душе, чтобы не изнывать от тоски ожидания. Узнали они, что русским из посада Святой Мамы дозволено ловить для пропитания рыбу в бухте Золотой Рог, и занялись этим с пристрастием. Позаимствовали у соотечественников рыболовные снасти и отправились на лодке ловить кефаль, которой в бухте было в изобилии. Они радовались удачной ловле и не замечали, как пролетали дни. Кефаль была отменной: жирной, в локоть величиной.

- Хороша босфорская рыбка. Эко, словно золотая! - восклицал Стас. - То-то отменная уха будет!

На седьмой день их занятия рыбной ловлей, к вечеру, когда Стас и Борис сидели в своём покое и хлебали уху, сваренную по-домашнему - ложка в ней стояла, - к ним пришли молодой монах из русских и грек-воин.

- С нами Бог, - начал монах и показал греку пальцем на сидевших у стола. - Вот те, кого ищешь: Борис да Стас.

- Что же вы явились непрошеные? - произнес Стас. - Ежели с добром, так к столу садитесь. Уха у нас отменная.

Таре улыбнулся, подошел поближе к Косарю, похлопал его по крепкому плечу и произнес:

- Царевна Анна ищет вас.

Когда это было сказано, Стас понял, что свершилось чудо. «Анна здесь, она в монастыре! О счастливая седмица!»- воскликнул Стас в душе. Он встал и легко усадил грека на своё место. Таре только головой покачал:

- Хлебай ушицу! А я бегу к царевне Анне! Взяв монаха за плечо, Стас увлек его из покоя.

- Как Анна попала в монастырь? - спросил он монаха на ходу.

- Одному Господу Богу ведомо, - ответил семенивший рядом монах.

Они вошли в монастырские ворота. Монах повел Стаса к кельям. Они вступили в длинное каменное здание со множеством дверей на левой стороне. В конце коридора монах остановился у торцевой двери, перекрестился, произнес: «Господи, благослови» - и постучал, донесся ответ: «Войди, сын мой!»

Монах открыл дверь, но впустил Стаса первым. Тот сразу же увидел двух женщин и игумена Иону, сидевших у стола с горящей свечой на нем. Молодая - Стас мгновенно догадался, что это царевна Анна, - встала, вышла из-за стола и чисто по-русски приветливо сказала:

- Здравствуй, воин-россиянин Стас - так тебя назвал отец Иона.

- Здравствуй, царевна Анна. Но откуда ты, матушка?! Неделю назад патрикий Калокир поведал нам, что ты исчезла.

- Господь сохранил меня во имя будущего. - Анна усадила Стаса к столу, села сама. - Рассказывай, посланник Руси, что привело тебя в Царьград?

Стас был умен, знал, что сказать, дабы не посрамить своей державы. Он глубоко вздохнул, волнение улеглось, и он повел речь:

- Молитвами великой княгини Ольги, крестным отцом которой был твой прапрадед Константин Багрянородный, я здесь. Её завещание искать супругу внуку Владимиру до сих пор живет в наших сердцах. Вот мы и исполняем её волю. Скажи, Божественная, готова ли ты стать супругой великого князя Владимира?

- Господи, майским ливнем окатил ты меня, красноречивый россиянин, - засмеявшись, отозвалась Анна и посерьезнела: - Вот если сможешь ответить на мои вопросы, тогда я подумаю, отважусь ли быть супругой дикого скифа. Да, да, так у нас зовут россиян, хотя ты уже изменил моё мнение о русичах.

- Божественная, я готов ответить на все твои вопросы.

- Хорошо. Сколько у князя Владимира сегодня жён? Говори только правду.

Стас потупился, потом поднял голову и, не отрывая взора от прекрасного лица царевны, сказал:

- Три: Гонория, Мальфрида и Рогнеда.

- Вот видишь. И речь наша о сватовстве завершена. Моя вера не позволяет мне выходить замуж за многожёнца. Я не мусульманка.

Стас вновь потупил голову, у него не было слов возразить. Да и о чем говорить! Он понимал, что христианство и язычество не сольешь в один сосуд. Анна не помогла Стасу прийти в себя, задала новый вопрос:

- Твой князь предан язычеству? Ведь его бабушка была христианка.

- Скажу одно: перед самым нашим отъездом в Византию он силой оружия защитил христиан от нападения язычников, его подданных.

- И спас им жизни?

- От многих отвратил погибель, но трое были убиты.

На лице Анны в этот миг засветилось непередаваемое выражение чувств. Она встала, подошла к иконе Божьей Матери и принялась молиться, словно была одна в келье. Молилась долго, и никто не посмел нарушить это возвышенное моление. Завершив молитву, она повернулась к сидевшим и громко произнесла:

- Хвала Царю Небесному. Он указал мне путь, каким идет ищущий Бога князь Владимир. Через тернии он придет в христианство.

Игумен Иона и Гликерия встали перед Анной и принялись истово креститься. Стас тоже встал. Какая-то неведомая сила заставила его перекреститься, и он преклонил колени перед Анной. Царевна вновь повернулась к иконе и принялась читать молитву. Иона и Гликерия вторили ей.

Умиротворившись молитвой, Анна шагнула к Стасу, который по-прежнему стоял на коленях, положила руку ему на голову и сказала твердо, как на исповеди:

- Клянусь именем Спасителя, я буду супругой великого князя всея Руси Владимира.

Юная византийская царевна стояла спокойная и величественная.

Давая клятву русскому посланнику быть супругой великого князя Владимира, она ещё не знала, что и ей придется пройти через жестокие испытания. Однако в самые безотрадные минуты жизни она видела лицо голубоглазого, улыбчивого, душевно богатого россиянина Стаса, и он, как казалось ей, воплощал образ Руси. Таким же в её представлении был будущий супруг Владимир.

А пока ей надо было собираться в дорогу к своей временной обители - во Влахернский дворец. Увы, там её ждали непредсказуемые страсти. Расставание царевны Анны и Стаса было теплым. Она сказала ему просто:

- Мы с тобой скоро увидимся, и передай великому князю, чтобы терпеливо ждал меня и дал свободу своим невенчанным жёнам. Тебе же советую отправиться в обратный путь не мешкая.

Стас поцеловал Анне руку, поклонился Ионе и Гликерии, с тем и покинул келью игумена. За дверью он увидел молодого монаха, который привел его в монастырь.

- О, ты здесь! Это хорошо.

- Я провожу тебя, славный воин, - сказал монах. - Там и ушицы отведаю.

Они направились к воротам монастыря Святой Мамы. В пути Стас подумал, что им и впрямь пора собираться домой, чтобы до зимних холодов добраться до Киева.

Глава двенадцатая. НЕТЛЕННАЯ ОЛЬГА

Священник Григорий пришел к Владимиру в полуночный час, когда князь вернулся в свой терем с пира, устроенного в честь жертвоприношения на Священном холме. Как священник прошел мимо стражей, князю оставалось только гадать, но Владимир спросил о другом:

- Зачем пришел, незваный?

Григорий не ответил и сел в отдалении от князя у окна на скамью. Он был ровесник княгини Ольги и вырос рядом с нею в Изборске. В юности он любил княжну Ольгу, но, зная, что она для него недоступна, потому как в пять лет стала нареченной невестой молодого князя Игоря, он не добивался её внимания и страдал тайно. В те дни, когда в Изборск приехал жених, князь Игорь, в сопровождении великого князя Олега, Григорий собрался в путь, посетил деревню Будутино, где Ольга пребывала лето, простился с нею и ушел странствовать. Так он добрался до Тавриды, пришел в Инкерманский монастырь и стал послушником.

Новая вера покорила Григория, он без сострадания и сомнений расстался с язычеством, был крещен и принял христианство. Но монастырская жизнь была не для его живого и ищущего нрава. Он ушел паломничать. Из Инкермана Григорий пришел в Корсунь и год служил в церкви Пресвятой Девы Марии псаломщиком, потом с попутным купеческим караваном уплыл в Византию. К этому времени Григорий изучил греческий язык и грамоту, читал священные книги, писал по-гречески. В Царьграде ему удалось поступить в малую дворовую церковь простым служкой. Этот храмик стоял неподалеку от бухты Золотой Рог, и молодой священнослужитель мог каждый день видеть в гавани сотни судов со всего света. Бороздили синие воды Босфора местные галеры и скидии, уходили в открытое море триеры[29] и дромоны[30], бороздившие Средиземное и Черное моря. Видел Григорий кумбарии арабов, ладьи и насады[31] русичей, хорошо знающих даже его родные реки - Великую и Волхов, и тогда он начинал тосковать об из-борской земле.

Спустя годы волею Божьей Григорий был позван служить в собор соборов - Святую Софию, и ему посчастливилось быть свидетелем крещения великой княгини Ольги. Она не узнала Григория, хотя они видели друг друга: с той поры, как он простился с ней в Будутине, минуло более тридцати лет. Ольге было далеко за сорок, но она оставалась такой же прекрасной, как в молодости. Сердце Григория рвалось к ней, но он только ниже опускал голову, чтобы не выдать своих чувств.

Вскоре же после того, как Ольга покинула Царьград, на Григория навалилась неизбывная тоска по родине. Муки были невыносимы, и ничто не помогало избавиться от них: ни молитвы, ни пост, ни телесные осуждения. Григорий ушел из Византии, где провел три с лишним десятилетия, и вернулся на Русь. В дороге он миновал Киев и поселился в Искоростене среди древлян - людей, близких ему по духу милосердия. Он основал в Искоростене христианскую общину и вместе с верующими построил каменный храм. Читая прихожанам проповеди, он иногда осмеливался освещать путь язычницы Ольги к познанию истинного Бога. Он хотел, чтобы древлянские христиане, которые помнили злодеяния Ольги, простили ей то зло, какое она причинила им. Они же долго сопротивлялись Григорию и лишь спустя годы, как она скончалась, стали чтить её память.

Ещё при жизни Ольга узнала в прилежном священнике из Искоростеня того юношу, который любил её, и приехала к древлянам просить Григория служить в Киеве. Он, однако, отказался, и тогда она уговорила его принять приход и церковь в селе Берестово. Он согласился, уехал в Берестово и служил там до этого времени.

Старец Григорий, которому шел восьмой десяток лет, пришел к Владимиру в опочивальню, не встретив на своём пути ни княжеских рынд, ни закрытых дверей. На самом деле все во дворце было, и стражи и закрытые двери, но княжеские рынды в страхе и изумлении смотрели на человека с сиянием над головой и безропотно открывали двери и падали пред ним на колени.

Оказавшись в опочивальне князя, Григорий не ответил на его вопрос, сел на скамью и сидел там неподвижно до той поры, пока хмельной князь не уснул. Спустя какое-то время он встал, подошел к Владимиру, вытянул над ним руку, поводил ею кругами, словно накрывая князя невидимой пеленой, прочитал молитву, и Владимир открыл глаза. В них уже не было хмельного тумана, и Григорий, заметив это, отступил от ложа.

Владимир сел в постели и увидел перед собой лишь серое облако. Он помотал головой, будто сбрасывая наваждение, и облако рассеялось, перед ним явился старец: белая борода по грудь, сам прямой - годы ещё не согнули, высок и широк в плечах - не усох, богатырем, поди, был, отметил князь. Но образ Григория принял земные очертания, он оказался и пониже ростом, да поуже в плечах. Владимир вспомнил, что перед ним стоит священник из села Берестово - Григорий.

- Зачем в полночь пришел? Звал же вечером.

- А ты почему не идешь, коль тебя зовут? - спросил Григорий.

Князь опешил: только что, сию минуту, во сне его звала бабушка Ольга. Будто он малое дитя, а она говорит: «Приди ко мне в Берестово, да не мешкая». Он же ответил: «На коне примчу, бабушка!»

Владимир спросил Григория помягче:

- Какая нужда во мне? Звала меня великая княгиня, так сие во сне.

- Человек не пребывает во сне, когда с ним святые духи разговаривают. Тебе же пора познать силу Божию. Она в твоей бабушке проявилась, потому и зовет.

- Как это выглядит?

- Должное сам увидишь. Я же спросить хочу: зачем невинные души христиан губишь? Зачем кровь детей Всевышнего проливаешь? Искупи грех, пока не поздно! Встань и иди за мной!

Владимир встал, но не для того, чтобы идти за Григорием, а затем, чтобы ногой топнуть от гнева. Ан не смог: ногу от пола не оторвал. Крикнуть хотел: «Я живу по законам своей веры - и не погань моих богов! Огню предам!» - а язык-то чужой, не слушается.

Григорий улыбнулся, зубы у него все сохранились белые, и глаза были ясные, лучики от улыбки пошли.

- Я сын Господа Бога, и без его воли волос не упадет с моей головы. Ты же бойся гнева Всевышнего.

Князь Владимир не остыл от злости. «Да как он смеет меня, великого князя, своей силой подавлять?!» - подумал Владимир, сунулся к Григорию, и опять неземная сила удержала его.

Старец Григорий подошел к Владимиру совсем близко, положил на плечо крепкую руку:

- Присядь, сын мой, княже, послушай. Владимир ощутил в теле легкость и силу. Гнев схлынул. Захотелось взять старца за руку, погладить по спине, да не посмел, опустился на ложе. Григорий продолжал:

- Ещё в Царьграде, когда смотрел, как твою бабушку крестили по греческому закону, мы с ней через святых архангелов беседу вели. «Вернись на Русь, Григорий, - сказала она мне. - Порадей за россиян, веди их к истинному Богу по весям и градам». Я же ответил ей: «Твою волю исполню и приду в Изборск, и в Псков, и в Смоленск, и в Искоростень». - «Иди в Искоростень, только в Искоростень прежде! - кричала она.

Передай древлянам, что каюсь перед ними многажды». Я вернулся на Русь, в Искоростень пришел, передал древлянам покаяние Ольги. Всюду по их селениям родники христианские вскрывал. Ты сего не видишь. Ты пребываешь в языческом сне. Но та благость, которая проявилась сейчас в тебе, она дар Всевышнего. Не потеряй её. Слышишь?

- Я хотел тебя убить, - признался Владимир.

- Ведаю.

- Простишь ли меня?

- Господь Бог сказал: «Если твой брат согрешил семь раз и семь раз покаялся - прости его». Я согрешил тем, что вторгся в твой покой. Каюсь, прости. А теперь нам пора в путь.

Григорий взял Владимира за руку, и тот, не помыслив даже, что нужно одеться, пошел в ночной рубахе за старцем. Григорий, однако, показал ему на одежду:

- Путь у нас дальний, оденься.

Владимир оделся и подумал, что если святой старец зовет его на могилу Ольги, то она в селе Берестово и надо ехать туда. Он позвал дворового человека и велел заложить удобную для дальнего пути печенежскую кибитку. Сам вместе с Григорием вышел на теремной двор.

Рассвет ещё не наступил, когда они оставили княжеское подворье. Возницы у них не было, управлял лошадьми Владимир. Никто не сопровождал их: пара быстроногих степняков и они двое - старец и князь, - и ни души близ них. Они не молчали. Разговор возник сразу же, как только покинули Киев.

- Теперь скажи, незваный ночной гость, как ты осмелился прийти ко мне, как тебя пропустили рынды? - попытался выяснить для себя болезненный вопрос Владимир и получил ответ:

- Я есть Дух, и для меня нет стражей. Я пришел к тебе, как ежели бы пришел к себе. Помни, сын мой, что ты во мне, и Господь Бог Всевышний во мне, и я в тебе.

Владимир хотя был и начитан, и к размышлению горазд, но мало что понял в словах Григория.

- Ты меня обманываешь и говоришь так, чтобы я блуждал.

- Очистись и все поймешь. Блаженны чистые сердцем. Они никогда не блуждают, они зрят Бога, - снова туманно для Владимира сказал Григорий.

На сей раз Владимир уверенно заявил:

- Я вижу бога на Священном холме каждый день.

- Бог есть Дух, но не деревянный идол. Бог в небесах, он всюду. Ты познаешь Бога, когда забудешь о себе. Вспомни познавшую Господа Бога бабушку Ольгу. Когда она поклонялась идолам, то не ведала милосердия. Её сердце было жестоким, её ум был коварен. Она проливала кровь, думая, что угождает своему богу, но тешила дьяволов. Истинный Бог не жаждет ни крови, ни жертв, и Ольга поняла сие, когда пришла в лоно христианской церкви. Она стала творить добро, была заботлива к ближним, милосердна к недругам и не искала благ себе. Истинная дочь Иисуса Христа. Она поняла, что наш Господь Бог чист и бескорыстен. Он боролся и отдавал жизнь за нас, не страдая за себя. Господь Человеколюбец зовет нас. «Отвернись от себя и следуй за мной, - говорит он. - Ибо кто хочет жизнь свою сберечь, тот потеряет её; а кто потеряет свою жизнь ради меня, тот обретет её». Голос Григория звучал звонко и накрывал утреннюю степь, все пространство вокруг, поднимаясь ввысь, в бездонную и безоблачную синь небес. Голос умиротворял, и душа - Владимир начал постигать душу - возносилась к небу и жаждала проявить себя - в чем, Владимир ещё не мог сказать, но в таком, что было способно согреть сердце каждого славянина, каждого россиянина.

И все-таки Владимир не понимал, зачем он ехал на могилу своей бабушки-христианки. Он одолел душевную слабость, вспомнил, с какими чувствами прожил вчерашний день, сколько увидел пролитой крови, которая и сегодня может пролиться, если его не будет в Киеве, а он, князь-батюшка россиян, мчит все дальше от престола, неведомо зачем. И князь озлился:

- Замолчи, старец Григорий! Вольно тебе с горожанами и смердами так говорить. Со мной - не смей! Великому князю не пристало иметь сердце из воска. Я - воин! Мой меч несет добро, но не зло, он разит врагов, кои нарушают покой россиян. И мои боги ещё не отвернулись от меня. С ними я всюду побеждаю тех, кто нападает на Русь, вторгается в её пределы.

- Не греши и не лишай меня языка, - перебил Григорий Владимира. - Ты молод и силен. И народ наш в зрелости, полон отваги и храбрости, потому ты с ним и одолеваешь врагов. Но что несут твои воины народам, коих ты побеждаешь? Они убивают стариков и младенцев, они бесчестят дев и жён, сжигают селения и угоняют челядь в рабство. Жестокость и зло гуннов несут твои славяне другим племенам и народам в угоду своим идолам. Вспомни поход на вятичей. Сие движение не от Всевышнего, но от сатаны!

Вдруг Григорий почувствовал, что его слова падают в пустоту, что вера в Перуна и в других идолов очень сильна в князе и вот-вот проявится. Так оно и случилось.

Бунт против старца Григория достиг в груди Владимира такого кипения, когда ничто уже не могло сдержать его, и он должен был выплеснуться. В князе погасло желание видеть могилу бабушки Ольги. Он вспомнил, что обещал прекрасной гречанке Гонории быть ныне у неё. Где-то на полпути до Берестова князь, гневно посмотрев на Григория, жестко сказал:

- Оставь меня, старец Григорий! Я волен в том, кого мне слушать. Иди своей дорогой в Берестово к месту службы, или я отвезу тебя в город и, чтя твой преклонный возраст, отпущу с миром.

Князь попытался развернуть коней, но они упорно не хотели возвращаться в Киев. Они помчали по кругу, сколько ни старался Владимир поставить их на дорогу.

- Тебе нет сегодня возвратного пути, сын мой. Так угодно Всевышнему, - тихо произнес Григорий.

Но Владимир не обратил внимания на его слова и продолжал упорно биться над тем, чтобы повернуть коней в сторону Киева. Однако на степной дороге от Киева возникло пыльное облако, оно быстро росло. Показались всадники, которые мчались навстречу. Вскоре зоркий Владимир увидел, что впереди скачет Добрыня. Князь наконец одолел упрямство коней и погнал их к дядюшке. Они сошлись, но Добрыня только на миг остановил коня и крикнул Владимиру:

- Князь-батюшка, за нами - печенеги! Гони в Берестово!

Он стал на ходу разворачивать коней Владимира.

- Кто пустил их в наши пределы?! - зло выкрикнул князь, но голос его не был услышан.

Кибитка великого князя, окружённая сотней гридней старшей княжеской дружины, мчала к Берестову, где можно было укрыться от врага.

Верстах в трех позади лавиной катились печенеги. В их разбойной ватаге было не меньше тысячи воинов. Но это был лишь передовой отряд орды молодого кагана Ментигая. Главные силы печенегов уже приближались к стенам Киева.

В угаре победы над вятичами, над племенами латышей в Ливонии, в резне междоусобной брани в Киеве, наконец, в торжествах на Священном холме и в пирах по теремам и палатам киевляне забыли о своём постоянном враге - печенегах - и были наказаны их внезапным налетом.

Добрыня скакал рядом с кибиткой князя и упрекал его:

- Зачем ты, княже, покинул стольный град? Дружину не позвал, меня словом обошел! Какая нужда выгнала, кто смутил?

Князь Владимир смотрел на Добрыню с благодарностью: рядом он, дядишка, отец родной, и печенег не страшен, а что журит - не беда, и потерпеть можно. «Ноне же соберем дружины из Вышгорода, Чернигова, Любеча и ударим по степнякам, - размышлял Владимир- - А виновник всего - вот он, в кибитке. И не смущен». Но князь ни слова не сказал о Григории, потому как сам был во всем виноват: не смел он безоглядно подчиняться чужой воле. Теперь вот и расплата подошла.

Позади в степи появилось новое облако пыли. Оно обтекало отряд русичей, и было похоже, что степняки нагоняют воинов Владимира. Добрыня оглянулся назад, понял, что схватки не миновать, крикнул:

- Наддай! Наддай! - и ударил плетью сначала княжеских коней, потом своего.

До Берестова оставалось не более семи верст, на пути уже вставал спасительный лес. Но будет ли он таковым? Юркие печенеги не боялись лесов, могли ринуться следом. И все-таки россиянин в лесу, как дома. Чаща все ближе, ближе, встали стеной вековые дубы, вязы, клены. Среди них то тут, то там поднимались белоствольные березы. Лес принял беглецов под свои своды. Когда весь отряд скрылся в лесу, старец Григорий, до сих пор сидевший молча, положил руку на плечо Владимира и сказал:

- Остановись, сын мой.

Князь бросил на Григория гневный взгляд и продолжил движение. Но Григорий властно изрек:

- Остановись именем Господа Бога!

Сила, таившаяся в голосе Григория, поразила князя Владимира, и он осадил коней. Григорий вылез из кибитки, перекрестил князя.

- Езжай, да спасет тебя и твоих воинов Всевышний. А печенегов не страшись, они тебя не достигнут!

С трудом переставляя затекшие ноги, Григорий бесстрашно пошел к опушке леса. Он снял с груди большой серебряный крест, поднял его над головой и вышел из леса.

Печенеги приближались, шли клином. Впереди на вороном коне мчался молодой печенежский князь Кучуг, сын кагана[32] - Кури. Старец Григорий ускорил шаги навстречу печенегам, все так же высоко держа крест над головой.

Первым заметил белобородого человека князь Кучуг и сажен за сто осадил коня. Все воины следом осадили коней и застыли. Князь Кучуг встал в стременах, приложил ладонь к глазам, чтобы лучше рассмотреть белобородого, и принял его за лесного бога. С поля к лесу тянулось облако пыли, из леса на опушку пополз туман, и в этой белесой дымке Григорий показался печенегам и молодому князю Кучугу грозным великаном со сверкающим крестом в руке и сиянием над головой. Животный страх охватил князя Кучуга. Глаза его расширились, он закрыл лицо рукой и начал осаживать коня назад. Знал Кучуг, что лесные боги суровы и жестоки и если не пускают в лес, то лучше туда не ходить, потому как дерзкого ждет смерть. Но и упустить легкую добычу Кучуг не хотел. Она была так близко - сам великий князь Владимир. Печенежский князь послал коня вперед, чтобы настичь знакомую кибитку. Но Григорий в сей миг поднял свой крест ещё выше и произнес так, что голос его прозвучал словно небесный рокот - гром:

- Изыди, дьявольское наваждение! Конь Кучуга встал на дыбы, развернулся и понес в гущу печенегов. Они в панике тоже развернули своих коней и с воплями помчались назад. Вслед им все ещё гремело: «Изыди, дьявольское наваждение!» Князь Кучуг мчал, нахлестывая коня и замыкая тысячу своих степняков.

Григорий подождал, пока печенеги не скроются из глаз, и медленно пошел в лес, читая молитву о спасении от ворогов. Неподалеку от опушки его встретил сотский Стас Косарь. Он в этот час был на самой опушке леса, затаившись за стволом дуба, и видел все, что произошло в степи.

- Святой отец, хвала тебе, - горячо сказал Стас и, взяв старца под руку, повел его к группе воинов.

Они на руках подняли Григория в седло, Стас сел позади на круп коня, и отряд тронулся в путь к Берестову.

В село приехали только в поздних сумерках. Берестово покоилось за высоким дубовым тыном и представляло собой малую крепость. Григорий любил Берестово. Окружённое лесом, оно чем-то напоминало ему селения на родной Псковщине и было похоже на близкое сердцу село Будутино. Каждый раз, когда Григорий час покоя смотрел на Берестово, в нем пробуждались воспоминания о далеком прошлом. Там, в Будутине, Григорий впервые прошептал: «Люба моя», - там по лугам бегала его несравненная псковитянка. А здесь, в Берестове, Ольга нашла вечный приют, и Григорий надеялся встретиться с нею под тихой сенью лесов в блаженном загробном мире.

Григория сияли с коня на сельской площади, где возвышалась небольшая каменная церковь, построенная княгиней Ольгой. Церковь была обнесена оградой, ш там, за оградой, покоились нетленные мощи Ольги. В то, что они нетленны, Григорий верил, как в Бога. С той поры, как Ольга приняла христианство, в селе Берестово проживали одни христиане, которых она призвала сюда из Киева, из Вышгорода, да многих крестила здесь сама. Таких сел на Руси больше не было.

Князь Владимир и раньше наезжал в Берестово. В детстве привозила его сюда матушка Малуша. Она водила его в лес, открывала ему многие лесные тайны, учила лесной азбуке, собирала с ним ягоды и грибы. Владимир запомнил берестовский лес сказочным и желанным. На сей раз ему некогда было окунуться в прошлое. Ещё будоражило волнение, пережитое на пути в Берестово, ещё темнела пред глазами ордынская туча. Но он поспешил за ограду церкви, чтобы поскорее побывать на могиле бабушки Ольги и, может быть, найти ответ на вопрос, зачем она позвала его. Князь застыл у её могилы. Над нею возвышался гранитный крест, и на нем была выбита греческая вязь: «Раба Божия Ольга, почившая лета 969 от Рождества Христова».

Склонив голову, князь долго стоял не шелохнувшись, пытаясь понять тайный смысл своего появления в Берестове волей старца Григория. Но, вспомнив о Григории, он снова стал размышлять о печенегах, и в нем проснулся прежний гнев на старца. Владимир подумал, что в набеге степняков на Берестово повинен Григорий.

«Кто ведал, что они уехали из Киева в Берестово? Никто. Значит, дух его улетал к врагам», - пришел к выводу князь Владимир и, увидев, как на площади, неподалеку от терема Ольги, остановилась ватажка воинов и среди них Григорий, поспешил туда. Шагал гневный.

Добрыня заметил князя и по тому, как он шел, догадался, что Владимир не в духе. Воевода пошел ему навстречу и не допустил до старца.

- Князь-батюшка, Григорий отвел беду, печенеги бежали.

- Какой силой устрашил? - спросил князь.

- Сказывает, что Господь Бог дал силу. И Стас сие подтвердил.

Князь ничего не ответил на это, лишь бросил в сторону Григория косой взгляд. Добрыню же упрекнул:

- Но, дядя, почему медлишь?! В Киев возвращаться надо.

- Там воеводы с дружинами - Волчий Хвост, Косарь-старший, Малк, Посвист - уже встали и удержат печенегов. Я же в Искоростень, в Любеч и в Чернигов гонцов послал, чтобы воеводы этих городов шли под Киев.

Схлынул гнев у князя Владимира. Он подумал, что Добрыня всегда знает, как отвести беду, и подошел к Григорию.

- Вот мы и в Берестове. На могиле бабки княгини я побывал. И что же?

Григорий не ответил князю, повернулся лицом к церкви и начал молиться по греческому обряду:

- «Господи, помилуй нас, на Тя бо уповахом; не прогневайся на ны зело, избави ны от враг наших; Ты бо еси Бог наш, и мы людие Твои, все дела руку Твоею, и имя Твое призываем».

Помолившись, Григорий сказал князю:

- Завтра твои подданные берестяне перенесут тело святой Ольги в мраморную домовину и поставят в усыпальницу в храме. Тебе должно увидеть её мощи. Так повелел всевышний. Ноне же отдыхай и меня не ищи, - закончил Григорий и тихо направился к церкви.

Князь Владимир не возразил Григорию, не остановил его, а принял сказанное как должное. Да по молодости лет испытал любопытство: что осталось от любимой бабушки, ежели пятнадцать лет пролежала в сырой земле в зной и в стужу, - черви, поди, съели. Стал с нетерпением ждать нового дня.

Он пришел - тихий, ясный, августовский денек. В церкви зазвонил колокол. На его зов вышли из домов все жители села и потянулись к храму. Шли семьями, с благостным видом, нарядные. Князь Владимир порадовался за селян, довольных жизнью, и тоже, не мешкая, направился к храму, отказавшись от утренней трапезы. С ним был лишь Добрыня, а воины отдыхали. Да и куда столько язычников в христианский храм!

Навстречу Владимиру и Добрыне из церкви вышел старец Григорий, за ним следом - священник отец Константин, которого княгиня Ольга привезла из Царьграда ещё юношей. Владимир знал его: вот уже тридцать лет он исполнял службу в берестовском храме. У грека было красивое благородное лицо, черные с сединой волосы ниспадали на плечи, борода была пострижена, усы - тоже. Карие глаза лучились добротой. Он смело благословил князя и воеводу.

- «Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа. Аминь», - произнес Константин и указал рукой на двери церкви. - Войдите в святой храм. Всевышний милостив.

Владимир непроизвольно сделал легкий поклон священнику и направился в церковь. Но к нему подошел Григорий, показал на меч и покачал головой: дескать, с оружием нельзя. Князь молча исполнил просьбу Григория, вручил меч Добрыне и дал ему понять, чтобы не ходил в храм. Сам князь с опаской вошел в притвор. Глаза его забегали по стенам храма, по предметам и остановились на иконостасе с венчанным изображением Иисуса Христа, распятого на кресте,- И лики, лики святых. Сколько их, кто они? Пока Владимиру не дано было знать, что царские врата украшены Благовещением Пресвятой Богородицы, что по сторонам от неё четыре евангелиста: Матвей, Марк, Лука, Иоанн, на северных и южных дверях изображены архистратиг Михаил и архангел Гавриил, над царскими вратами - Тайная вечеря, справа и слева от неё двенадцать святых апостолов, а в середине икона Господа Иисуса Христа.

Константин позвал Владимира, повел его в правый придел и показал мраморную раку.

- Здесь будут покоиться мощи святой Ольги. Так повелевает обычай греческой церкви.

Потом священник повел князя к могиле Ольги в ограду. Трое прихожан раскапывали захоронение, выкидывая на бровки желто-белый песок. Он был сухой и сыпучий.

Владимиру было девять лет, когда хоронили бабушку Ольгу. Он помнил, что её положили в дубовый гроб, а когда копали могилу, то выбрасывали наверх тяжелую синюю глину. Её тут же увозили, вместо неё привезли сухой желто-белый песок, и когда опустили гроб, то этим песком и засыпали. Каждый, кто хоронил Ольгу, бросил в могилу по горсти теплого и сухого песка. Владимир помнил, как он потек между пальцами.

Вскоре показался гроб. Время пощадило его: дерево лишь потемнело, да истлели цветы на нем. Прихожане подвели под гроб плетеные сыромятные ремни и› подняв, понесли в церковь.

Владимир волновался. Он даже не слышал церковного пения, под которое несли гроб. «Что там, в домовине, - пытался представить князь, - не один ли прах? Тогда зачем вся эта суета, зачем пустая трата времени, перезахоронение и поющая, так похожая на бабушку Ольгу женщина, которая шла впереди гроба? Все тщетно - счел Владимир. - То ли дело языческий обряд, когда душа умершего в пламени огня улетает в Перуновы рощи».

Гроб с мощами внесли в церковь, поставили на возвышение. Священник прочитал над гробом молитву: «Образ есмь неизреченный Твоея славы…» Читая молитву, он окропил гроб святой водой, окурил ладаном и повелел вскрывать.

- Я сделаю это сам, - сказал Владимир. Побуждаемый нетерпением и желанием упрекнуть Григория, князь взял у прихожанина топор и осторожно поддел крышку, чтобы прах не изошел пылью. Два прихожанина помогали князю и, когда крышка приподнялась, сняли её.

- О боги, это же чудо! - воскликнул князь Владимир, глянув на прах покойной бабушки.

На клиросе пел хор, пели и прихожане. Со стены храма смотрел на Владимира Нерукотворный Спас. В душе князя все звенело так высоко, что казалось, вот-вот там лопнут некие струны. И вдруг наступила тишина, только потрескивали свечи, оттеняя её чистоту. Когда отнесли крышку домовины, Владимир подался вперед и, воскликнув, отшатнулся, потом с удивлением и незнакомым ранее благостным восторгом приблизился к телу покойной. Его святая бабушка Ольга лежала в домовине такой, какой положили её пятнадцать лет назад. Владимир задрожал всем своим существом, ноги его подкосились, и он опустился на колени. Все прихожане тоже встали на колени, лишь священники Григорий и Константин, принявшие явление усопшей великой княгини как должное, запели канон величальный молебный к Богородице.

Прихожане истово крестились и вершили земные поклоны, касаясь каменных плит. Побуждаемый душевной благостью, князь Владимир впервые в жизни положил крест на чело, на грудь, на левое и правое плечо так, как когда-то показывала ему любимая бабушка Ольга. Тогда он её просьб не выполнял.

И вот она лежала перед ним, оберегаемая от тлетворного влияния времени силой божественного закона христианской веры.

Князь Владимир плакал от возбуждения и впитывал в себя ток небесной благодати, которая витала под сводами берестовского храма. Словно сквозь туман он видел, как тело покойной переложили в мраморную раку, как поставили её в усыпальницу.

В князе Владимире пробудилось предание.

Глава тринадцатая. ПЛАЧ ГОРИСЛАВЫ

Благостное состояние души ещё долго не покидало великого князя Владимира. Он тепло простился со старцем Григорием, много благодарил его за великое радение и просил переехать на службу в Киев. Сам же, расставшись с селом Берестово, помчал с гриднями к Чернигову и Любечу навстречу дружинам и встал во главе их. В пути он присоединил дружину из Искоростеня и повел мощную рать на печенегов, которые ещё стояли под Киевом. Но, пока русичи шли к стольному граду, печенежские лазутчики уведомили князя Ментигая о том, что князь Владимир идет с большой ратью. Князь Ментигай, заведомо зная о том, что его ждет разгром, поспешил убраться с ордой из пределов Киевской Руси, разорив её южные пределы.

Враг бежал. Это была победа Владимировой рати. Так считал сам князь и потому, как только появился в Киеве, повелел отметить победу над печенегами пиром на теремном дворе. Немало хмельного выпил князь Владимир с воеводами за мнимую победу и не заметил, какой урон нанес себе. Подобного и печенеги не нанесли бы. Видел Владимир однажды под Белгородом, как грязевой поток смывал с поля колосящиеся хлеба, - такое и с ним случилось. Хмельной Владимир недолго помнил о посещении Берестова, о слезах, какие пролил на могиле бабушки Ольги. Со Страстью к винопитию в нем загорелся новый огонь любострастия, тяга к чужбине, к молодым непорочным девам. Он забыл о супружеском долге, о своей любимой семеюшке Рогнеде, о желанной и жгучей Гонории, о юной и нежной Мальфриде. Все они коротали жизнь в одиночестве: Рогнеда, великая княгиня, - в Киеве, Гонория - в Родне, Мальфрида - в молодом городке Вышгороде.

Владимир предал забвению заботы о жёнах. Как раз подошло время сбора дани, время полюдья. Владимир поднял в седло старшую дружину, да больше из молодых воевод и гридней, горячих нравом. Добрыню и других почтенных воевод князь оставил в Киеве, сам отправился по городам и весям великой державы. Владимир был весел, смаковал предстоящие праздники в кругу вольных россиянок. Когда Киев оказался далеко позади и дружина приступила к сбору дани, князь стал промышлять себе наложниц. Появившись в городе или в селе, он отправлял своих рынд выгонять на площади всех юных дев и молодых жён. А когда их сгоняли в толпу пред княжеские очи, Владимир выбирал себе самую красивую россиянку, и отроки уводили её в княжеский шатер или в палаты, какие князь занимал в городе-даннике. И всю ночь доносились из шатра или из палат смех, веселый говор, звон кубков, песни, лишь с рассветом в княжеских покоях наступала тишина. Да было и так, что горожане или селяне слышали и рыдания взятых силой невест и молодых жён, потому как не было им возврата к благу семейной жизни. Но ничто не останавливало ненасытного Владимира, и он утопал в чувственных наслаждениях.

В часы неги он перебирал в памяти всех женщин, которых отдала ему судьба и каких взял силой княжеской власти. Они шли чередой перед мысленным взором Владимира - и прошлые, и настоящие, и даже будущие жёны и девы. Его первой женой была шведка Олова, родившая ему сына, которого он, увы, ещё не видел. Он добыл Рогнеду, полюбил её, и в любви она родила князю, как обещала когда-то, Изяслава, Ярослава, Мстислава, Всеволода, дочерей Предиславу и Марию, но не родила третью дочь, Прекрасу, потому как Всевышний не допустил её зачатия, уличив Владимира в кощунстве.

В пору благостного брачного союза с Рогнедой князю уже не хватало утех только от неё, и он взял в жёны бывшую жену брата гречанку Гонорию. Она родила ему Святополка. А жажда любострастия росла. Он привез из похода в Польшу чешку Мальфриду, и она одарила его сыном Вышеславом. Четвертая же, богемка, родила Святослава. Имя матери Бориса и Глеба Владимир уже запамятовал.

Сверх того, если верить честному летописцу Нестору, было у князя триста наложниц в Вышгороде, триста в Белгородке близ Киева да больше сотни в селе Берестово. Сам Владимир счету им не знал, однако всех ублажал достоянием и лаской. Но «всякая прелестная жена и девица страшились его любострастного взора; он презирал святость брачных союзов и невинности».

Князь Владимир, пребывая в буйном питии, любил утверждать, что он «есть Соломон в женолюбии». Случалось, он уводил в свои палаты и двух и трех прелестных жён, выискивая для этой цели и вольных и разбитных натур, и предавался утехам, не имея сраму.

Дядюшка Добрыня много раз упрекал племянника и призывал его к благоразумию.

- Не то быть тебе опозоренным жёнами или девами в отместку за попранную честь, - предупреждал он.

Князь Владимир только смеялся в ответ:

- Мои боги не дадут своего сына в обиду.

Он говорил это с уверенностью, считая, что силу его женолюбия питают Перун и Белес, которым он верно служил.

- Как же мне не поделиться своим добром с жёнами и девами, которые страдают по мне? - не мучаясь угрызениями совести, повторял князь Владимир.

Многие языческие жёны принимали как должное княжескую власть над их телами, ведь они были рабынями князя. Знали они и то, что князь щедро одаривал их. Многим, кто не имел мужей, он строил дома в тех местах, куда посылал жить. Так и селились наложницы в Вышгороде, в Белгородке, в Берестове, в иных городах и селах. Молодые жёны мирились с властью Владимира над ними, потому как великий князь имел по языческим законам право первой ночи, право на многожёнство. Язычество позволяло многое, что было безнравственным в христианском мире.

Но вольная жизнь Владимира не проходила бесследно. Скрипели зубами мужья и копили на князя кровную обиду за позор семьи, парни хватались за оружие, когда гридни и отроки уводили к князю их невест. А среди сотен наложниц и многих законных жён нашлась-таки целомудренная и смелая душа, которая открывала глаза Владимиру не только на радости, но и на мерзости жизни.

Рогнеда, его счастье и радость первых лет супружеской жизни, подарившая ему шестерых прекрасных детей, которых Владимир любил по-христиански, потому как знал, что такое быть безотцовщиной, Рогнеда, по вере язычница, а по складу души Богом отмеченная славянка-однолюбка, долго терпела измены мужа, но её терпению пришел конец. И проявилась душа Рогнеды так, как может она проявиться лишь у русской женщины.

Было время, когда ради любви к Владимиру она не поставила его в один ряд с убийцами отца и братьев. И все годы супружества у Владимира не возникало повода упрекнуть Рогнеду в холодности, в невнимании к нему. Рогнеда умела любить. Она всегда удивляла Владимира неожиданностью ласки, бесконечной душевной щедростью, нежностью порывов. Да и красота её была для Владимира каждый раз новой. С годами она не теряла своей прелести и в двадцать пять лет выглядела прекраснее, чем в шестнадцать, когда стала женой Владимира.

Однажды, после возвращения со сбора дани из земли радимичей, Владимир не поспешил, как всегда, в терем Рогнеды, а при встрече за трапезой был холоден и равнодушен к ней, к её ласкам.

- Князь-солнышко, батюшка родимый, какая печаль пришла, почему свою семеюшку не замечаешь? - спросила она.

- Заботы державные одолели, - сухо ответил Владимир.

- И раньше без них не жил, да помнил о своей Рогнеде.

- Старею, матушка-княгиня, не до утех. Рогнеда знала, чем упрекнуть князя. Много зорких глаз просвещали княгиню, как вольно жил её супруг, как одаривал своих наложниц и вниманием, и лаской, и любовью. Рогнеда дала себе слово, что, как только он забудет её, она уйдет из княжеского дворца. И настал час, когда князь отвернулся от неё. Ещё питая надежду на прежние отношения, она после трапезы приблизилась к князю и прошептала:

- Приди ноне ко мне, дабы волшебную ночь провести…

Владимир спрятал от Рогнеды глаза и ответил так, что она поняла: не придет.

- Жду гонца из Белгородки. Какие уж тут забавы…

- Но ты меня ещё вспомнишь, князь-батюшка родной.

Рогнеда гордо покинула трапезную.

Вечером она видела из опочивальни, как князь уехал с теремного двора. Его сопровождали лишь рынды. Ночь Рогнеда провела без сна. Она слышала, как Владимир вернулся ранним утром. И Рогнеда решилась на тот шаг, который могла совершить только любящая и сильная душа.

В то же солнечное раннее утро, когда природа была в весенней неге, пока Владимир спал, усталый от ночной гулянки, Рогнеда взяла с собой старшего сына Изяслава и, сев с ним в кибитку, покинула Киев. Она уезжала из княжеского терема со служанкой и с небольшой сумой с одеждой и скрылась от Владимира в неизвестном месте.

Князь спохватился только за полуденной трапезой. Он спросил стольника, дворового человека, других людей из челяди, где пребывает княгиня, но никто ничего не знал о ней. Вскоре он обнаружил, что во дворце нет его старшего сына. Владимир понял, что Рогнеда учинила против него бунт, и прогневался на неё, но причины бунта он не искал, считая, что у законной жены не должно быть своей воли, даже если она княгиня. Нет, она только рабыня мужа, и её удел - быть всегда и во всем покорной. Пока князь метал молнии, у него не было никаких мыслей о том, как жить с нею дальше. Он думал о ней как о вещи, о рабыне, принадлежащей ему, - и только.

Три дня князь ещё крепился и не искал Рогнеду. Ночи он проводил в Вышгороде в объятиях вольных жён. На четвертый день, когда Владимир вернулся в Киев, Добрыня доложил ему о державных делах, о том, что взбунтовались радимичи.

- Вся земля их смоленская и черниговская от Днепра до Десны отказалась платить тебе дань.

- Что сталось с радимичами, всегда покорными? - вяло спросил князь.

- Не гневись, князь-батюшка, наместники твои шкуру сдерут да поторопят, чтобы новая скорее выросла, дабы и её содрать.

- Не по нутру радимичам моя воля. А как земли от набегов короля Мешко берегу, так это им нужно! Сними западные заставы, пусть поляки бороды строптивым повыдерут. Да пошли к ним Федьку Волчий Хвост, чтобы усмирил непокорных.

- Пошлю. Завтра и уйдет. Да слово твое ему дай укорот наместникам сделать. Потому как…

- Не будет моего иного слова, пока не усмирю непокорных радимичей, - с явным гневом ответил князь.

Добрыня не догадывался, почему у Владимира плохое состояние духа и он всем недоволен, отважился спросить:

- Что грызет твое сердце, князь-батюшка? На себя ты ноне не похож. И почему нет за трапезой Рогнеды? Три дня не вижу её. Не мается ли хворью?

- Мается тем же, чем и радимичи. Сбежала от Богом данного ей семеюшки. Да как она смела?!

Добрыня покачал седой головой, его серые глаза запечалились.

- Плохо это, племянник, - тихо заметил он. Добрыня ещё в первый год жизни Рогнеды в Киеве повинился перед ней за то, что причинил горе и убил в схватке её отца и братьев. Отеческой заботой о княгине он заслужил её прощение. Позже он полюбил Рогнеду, как родную дочь, видел в ней добрую душу, умеющую страдать, понятную и близкую ему. Знал Добрыня, что Рогнеда не могла уйти из княжеского дворца без повода. Похоже, возмутилось её сердце от безобразного княжеского блуда. И не стерпел всегда сдержанный Добрыня, упрекнул племянника, потому как имел право:

- Довел ты славную Рогнеду до бунта, затоптал её чувства и честь. Она же достойна иной участи. Аль шестерых детей зачал с нею не в любви?

Владимир хотел осадить Добрыню, крикнуть ему, чтобы помнил своё место. Но дядя смотрел на него открыто, бесстрашно и озабоченно, как отец, и стерпел гордый князь справедливые упреки.

- Найди её и повинись. Тебе есть за что голову склонить, - продолжал Добрыня. - А потом сходи к радимичам да покажи отеческую заботу о своих детях. Не дай их полякам в рабство.

- Ишь как много возжелал воевода-радетель, - пробурчал князь Владимир, - да допек .ты меня, думать буду.

Владимир, однако, не внял совету дядюшки и сам в землю радимичей не пошел, а послал туда воеводу Фёдора Волчий Хвост и наказал ему быть с бунтовщиками суровым и беспощадным.

- Нет и не будет им моей милости за разбой, - сказал князь Фёдору.

Проводив воеводу с дружиной в смоленскую землю, Владимир позвал к себе боярского сына Стаса Косаря.

- Ты ловок и быстр, возьми десять моих ратников и найди место, где укрылась Рогнеда. Но не тревожь её и себя не выдай.

Стас возмужал. Хотя богатырского в нем не имелось - как и князь, не широк в плечах. Но был крепок: грудь на грудь - коня сдержит. Добрыня с согласия Владимира уже поставил его в сотские, когда ходили на вятичей.

- Исполню, князь-батюшка, как сказано, - ответил с поклоном Стас.

Слово и дело у Косаря - рядом. Узнал он, как Рогнеда Киев покинула, через какие ворота уехала. Спросил стражей, не в печенежской ли кибитке была. Оказалось так, что она через Подол проехала и в печенежской кибитке, сама ею правила. Умчала в ту сторону, где река Лыбедь течет. Стас не мешкая поскакал к Лыбеди и пустил ратников по селениям вдоль неё. Сам себе след выбрал да к вечеру того же дня возник близ села Предславино. На берегу Лыбеди парни и девки жгли костер. Тальник подступал близко к поляне. Стас спрятал коня, тайком подобрался поближе, чтобы послушать, о чем говорят-гуторят предславинские, да не враз нужное услышал, потому как парни рассказывали девкам страшные сказки. Уже потом, когда расходились, длиннокосая отроковица почти шепотом поведала подругам:

- Поди, у нашей матушки-княгини беда случилась. Зачем бы ей хоромы в стольном граде покидать?

Заохали девки: «И право, и право!» Парни возразили:

- Буде измышлять! Князь отпустил повод жёнушке, в походах пребывая, вот и умчала на волю…

- Да уж какая ей тут воля, коли сидит в своём гнезде, словно квока с цыпленком…

Вернувшись в Киев, Косарь явился на княжеский двор и вошел во дворец, да по пути встретился с Добрыней.

- Знаю, что князя ищешь, - придержав Стаса за рукав кафтана, сказал Добрыня. - Говори, с чем пришел.

Косарь чтил воеводу Добрыню не меньше, чем князя и отца родного, все и открыл ему:

- Искал княгиню-матушку Рогнеду. В Предславине на Лыбеди она укрылась. Там и затворничает.

- Службу верно исполнил. Князю все передам. - Добрыня видел, что воину хотелось самому донести князю нужное слово, но у воеводы был свой расчет.

- Не страдай, что государя не увидишь. Да будь близко, понадобишься скоро.

Добрыня проводил Косаря до гридницы, думая послать его в дальние края, на берега Волги и Камы, посмотреть, как живет там мусульманский народ, камские болгары.

Был март, когда с берегов Волги пришел в Киев небольшой караван с купцами-торками, которые кочевали в степях на юго-востоке от Руси. На торжище в Подоле, увидев Добрыню и узнав, кто он, торки поведали ему, что камские болгары готовятся в поход, чтобы покорить Киев.

Добрыня слушал купцов внимательно, но и то в расчет взял, что толмач сказал от себя. А тот прошептал всего лишь три слова:

- Покой они любят.

Потом за эти слова торки убили своего толмача и спрятали в камышах на берегу речки Почайны. Выходило, что кто-то из них понимал по-русски, а все они вместе морочили Добрыне голову. Да только бы Добрыне. Торки сумели встретиться с князем Владимиром, рассказали ему о кознях болгар. Князь поверил им, пообещал, что будет держать совет с дружиной. Добрыня, однако, передал Владимиру то, что слышал от толмача торков:

- Не пойдут они воевать, коль покой любят. Теперь же подождем и посмотрим, куда купцы из Киева пойдут, тогда подумаем о том, чтобы послать к болгарам пролазу. Потому как без вестей из Камской Болгарии нам туда не ходить, - закончил Добрыня и ждал, что скажет князь, какое найдет решение.

Но Владимир ничем не озадачил Добрыню, промолчал, при себе думы оставил. Не привык Добрыня к молчанию князя, однако за язык не потянешь. Было Добрыне над чем голову ломать.

Купцы-торки ушли из Киева, а в пути разделились: одни пошли на юг, в сторону печенежских стойбищ, другие - на Искоростень. Попробуй разгадай их замысел. Добрыня счел, что пора бы послать лазутчика-пролазу на берега Камы и Волги, да князя в Киеве не было, умчал неведомо куда. Наконец Владимир, усталый и разбитый после любовных утех, появился в тереме, а когда отоспался, Добрыня напомнил ему о камских болгарах и спросил:

- Есть ли нужда посылать пролазу? Нужно ли нам туда идти?

- Мы пойдем на болгар, потому как они Киева хотят. В пути и встретим. А пролазу давно мог бы послать.

- И послал бы Стаса Косаря, да волю твою исполнял, - ответил Добрыня с умыслом, зная, что это имя напомнит о Рогнеде.

- Где сей пролаза?

- В отчем доме. Но ежели о Рогнеде печешься, то он нашел её.

- Ив коих местах беглянка укрылась?

- В Предславине она. Так сказано боярским сыном Косарем.

Князь Владимир задумался, но не о Рогнеде. Он уже выносил свою волю о ней: пошлет в Предславино стражей и замкнет её там, где она пребывает. Снимал с себя Владимир супружеский долг, но оставлял право господина над Рогнедой как его личной собственностью. Отныне она умножала княжескую челядь, но не более. Он лишал её даже материнского права и уже пытался отобрать у неё сына Изяслава, да вмешалась Гонория и уговорила Владимира не отнимать его у Рогнеды.

Думал же князь в этот вечерний час о камских болгарах. Он был наслышан о том, что это очень богатый народ, что его насады вольно ходят через Каспийское море, что купцы торгуют в Персии и дальше, привозят оттуда золотое и серебряное узорочье, шелковые ткани, ковры, ароматные масла, приводят коней, каким нет цены и коих не видывала Русь. Овладеть Камской Болгарией, подчинить её себе, наложить дань - вот какие замыслы, какое желание родилось в буйной головушке великого князя. Он, как всегда в таких случаях, решительно повелел Добрыне готовить и поднимать в седло старшую княжескую дружину.

- И потому нам нет нужды посылать пролазу и ждать его здесь. Пусть бежит впереди рати, добывает для нас вести. Да шли гонцов во все города и все мои пределы, чтобы посадники высылали оттуда малые дружины к Итилю[33].

Владимиру не доводилось бывать в болгарской земле, и он спешил туда, чтобы увидеть великую реку Волгу, пройти по её водным просторам до Каспийского моря, достичь его восточных границ. Молодой великий князь - всего-то двадцать шестой год - горел нетерпением уйти в поход немедленно, показать себя в большой битве. Видел он в Камской Болгарии достойного себе противника. Он представлял себе её сильное войско, могучих богатырей, но не страшился, потому как верил в россиян - мужественных, сильных и смелых воинов.

Пришло время, когда уже не было помех к выступлению. В конце апреля великий князь и воеводы поднялись на Священный холм, принесли жертвы своим богам, да прежде всего Перуну, богу войны, попросили у него удачи в жарких сечах.

В это же время в главной христианской соборной церкви Святого Ильи, что стояла неподалеку от торговой площади, шла торжественная литургия, и священник Григорий, справлявший теперь службу в этом храме, вместе с христианами просил Всевышнего даровать Владимиру и всем россиянам победу над иноверцами. Мусульманскую веру в камской земле утвердили огнем и мечом аравитяне, которые пришли через Каспийское море из Мекки и Медины. Мусульманская вера была чужда духу истинного христианина, и, исполняя богослужение, Григорий повторял:

- Услышь, Господи, слова мои, уразумей помышления мои. Внемли гласу вопля моего. Царь мой и Бог мой! Нечестивые не прибудут перед очами Твоими; Ты ненавидишь всех, делающих беззакония!

С того памятного августовского дня, когда великий князь заплакал и перекрестился близ гроба святой Ольги в церкви села Берестово, Григорий поверил, что близок день и час прихода Владимира в лоно христианства. Для этого нужно было порадеть за победу российского воинства над погаными. Когда же рать Владимира покидала Киев, повелением Григория на церкви Святого Ильи ударили в колокола.

Князь Владимир услышал их торжественный звон и счел это добрым предзнаменованием. Рука потянулась осенить себя крестом, но он вовремя остановился, заметив пристальный взгляд Добрыни, который ехал справа от князя.

- Чего уж там, отважился бы, - заметил богатырь с усмешкой.

Войско растянулось на многие версты. На сей раз за ним следовал обоз. Русичи везли с собой сотни челнов, долбленок, чтобы преодолевать водные преграды, лежащие на пути к Камской Болгарии.

Не только Григорий и его прихожане желали удачи Владимиру в военном походе. Рогнеда узнала от странницы, державшей путь в Корсунь Таврический, о том, что великий князь ушел в далекий военный поход. Стражи пустили странницу к княгине, потоку как были покорены её благочестивостью, неведомой языческим жёнам. Она осенила их крестом и прочитала молитвы, в коих стражи услышали колыбельные песни своих матерей и потому расчувствовались.

И Рогнеда встретила Серафиму как старшую сестру. Она исстрадалась по людям, несущим душевное тепло. Княгиня знала святую Ольгу лишь по рассказам Владимира, и теперь ей почудилось, что Серафима очень похожа на его бабушку.

Перед тем как появиться в Предславине, странница Серафима прожила весь апрель в Киеве и знала многое о жизни города, о сборах княжеской дружины к берегам Волги.

- Баял народ, что твой князюшка-семеюшка идет к самому Хвалынскому морю, - говорила Серафима, - будет воевать там Магометов. Я уже помолилась за него во стольном граде, добрая душа княгинюшка, и тебе надо помолиться.

Рогнеда не вняла совету Серафимы, да и не было рядом с княгиней её богов Перуна и Белеса, а на липовый пень с ликом Перуна, что стоял в её тереме, она молиться не хотела. Однако не промолчала, сказала, о чем думала постоянно:

- Я ему тоже желаю добыть победу над Магометами да и самому очиститься от магометской нечисти.

Серафима осталась у Рогнеды пожить. Странница рассказывала княгине о своей вере, об Иисусе Христе и его мученической жизни, пела молитвы и каноны и, с каждым днём все больше покоряя Рогнеду своей благостью и святостью, добилась того, что та тоже стала креститься и повторять божественные истины. В княгине открылась душа света и озарила её жизнь новым сиянием, она почувствовала сострадательное состояние не только души, но и разума, у неё появилась жажда всепрощения. Из груди улетучилось зло, какое она питала последнее время к Владимиру за его попрание супружеских уз. Она поверила, что Владимир избавится от дьявольского наваждения, называемого блудом, и вернется к ней чистый, как агнец. В мыслях она полетела следом за князем в дальний поход, дабы в нужный час защитить его от вражеской стрелы или копья, уберечь от пагубных и дурных болезней и вселить крепость духа. Рогнеда была рядом во все дни его похода, охраняла его сон, скакала на коне.

Этот поход князя Владимира продолжался долго. Шли большой силой да с нелегким снаряжением - с лодками, ладьями, челнами. Тянули их посуху от одной реки до другой, где можно было, спускали на воду и плыли, пока река не уводила в ненужные края. А конные дружины продолжали путь по звездам, по солнцу, все прямо на город Болгар. Дружин в войске было много. Их прислали Новгород, Псков, Смоленск, Полоцк, Чернигов, Суздаль, Ростов. В середине лета огромное войско россиян вышло к берегам Волги, которые были уже владением камских болгар.

Князь Владимир выехал на высокий крутой берег великой реки и замер от удивления. Он увидел то, что ни с чем нельзя было сравнить. Даже воздух, который легким ветром поднимало от воды, был особого вкуса.

- Ну и силища! - воскликнул Добрыня, вставший рядом с князем.

В глазах у богатыря было и удивление и тепло, словно проснулась любовь к этой знакомой реке, которая катила свои воды в Каспийское море. Вспомнил Добрыня, как пришел на Итиль с дружиной великого князя Святослава и как воевали столицу Камской Болгарии город Болгар. Мужественно и долго защищались тогда магометане. Но россияне одолели их, подняли столицу на щит, да и погуляли в ней безмерно. Будто ураган прошел по Болгару и его землям вокруг. «Возродился ли стольный град?» - подумал Добрыня. На сей раз у него не было желания разрушать чужие очаги.

А на берегу Волги стало людно, как на торжище. Близ князя собрались многие воеводы. Иван Путята с новгородцами к реке помчал, чтобы искупаться. Фёдор Волчий Хвост потешиться задумал, крикнул во все горло: «Ого-га! Ого-га-га! «Его громовой голос тут же долетел до утеса и вернулся эхом: «Вол-га-а! Вол-га-а!» От водного простора докатилось до высокого берега то же загадочное слово: «Вол-га-а!» И снова с перекатом: «Вол-га-а!».

Мурашки побежали по спинам у воинов. Жутко! Какая сила у этой реки - неведомо! Да одолима ли для россиян? Ан воины у князя Владимира прытки и удалы: словно горох посыпались из мешка к реке да в одежде резвиться в ней пошли. С крутого берега заскользили к воде долбленки-однодеревки и челны, коих новгородцы и смоляне притащили за тысячу верст больше всех. А веселый народ псковитяне говорили, что у них долбленки вместо ложек за поясом торчат. Черниговцы и киевляне не верили псковитянам - и напрасно: они народ серьезный, никогда никого не обманывали, головы не дурили.

Следом за малыми лодками-челнами появились на берегу Волги и настоящие боевые суда - ладьи, каждая на шестьдесят воинов. Немного их удалось доставить через переволок между Доном и Волгой. «Да лиха беда - начало», - говорили знатоки, а там - россияне точно знали это - они разживутся судами, какие у итильских и камских купцов в обороте.

А пока готовили суда к походу по реке, Добрыня побывал в орде торков и сказал их кагану:

- Были твои купцы в Киеве, баяли, что болгары на Русь войной собираются. Знаю теперь, что это неправда. Но мы пришли и пойдем на болгар, чтобы и мысли не держали ходить с мечом на Русь. Твое слово, князь.

- Иду с вами на негодных, - ответил каган торков. Он пригласил Добрыню пообедать, выпить кумыса. - Малый турсук[34] выпьем - добрыми соседями будем, большой турсук выпьем - кунаками расстанемся.

Добрыня не посмел нарушить обычай торков, выпили они за трапезой по большому турсуку хмельного питья. А пока шло застолье, торки-воины коней седлали, в поход готовились, да и выступили следом за Добрыней.

Вскоре русская рать и торкская орда двинулись к столице Камской Болгарии, и на пути войска никто не вставал на защиту родной земли. Молва о том, что пришли бесстрашные русичи, а с ними идут свирепые торки, катилась впереди Владимировой рати и поражала мусульманский народ страхом. Многие старики в камской земле вспомнили о давнем нашествии на их державу русичей во главе с молодым князем Святославом. Тогда они налетели, как смерч, и были неудержимы, видели болгары такую напасть и теперь. Наконец они опомнились, собрались с духом, позвали на помощь племена дружественных им хвалисов и выступили на врага.

Рать Владимира и торки приближались к Итильской возвышенности, тут на них и напали болгарские и хвалисские воины. Завязалась сеча. Бились с утра до полудня. Никто не думал отступать. Но старшая дружина Владимира во главе с Добрыней, а с ними колено торков обошли болгар и хвалисов и ударили им в спину, да так неожиданно, что к вечеру, когда солнце садилось за окоем, битва завершилась победой русской рати и торкской орды. Россияне и торки взяли много пленных. Казалось бы, великому князю надо было радоваться столь легкой победе, но его мудрый дядюшка Добрыня остудил эту радость и посоветовал:

- Не должно с ними воевать, князь-батюшка. Останови рать и орду, не веди нас на стольный град.

- Что так? - возразил Владимир, с недоумением глянув на Добрыню. - Я пришел и покорю их!

Тогда Добрыня попросил князя Владимира посмотреть на болгарских воинов и повел его туда, где в окружении русских стояли пленники.

- Посмотри, князь-батюшка, во что они обуты!

- Эка невидаль - сапоги, - отмахнулся Владимир.

- Ан вижу в том опасицу для нас. Не будут они платить нам дань, а станут вечными врагами. И лучше поискать лапотников, коих в разум надо приводить.

- Опасицу?! Ох, дядюшка, где твоя удаль? Удивил ты меня донельзя. Стареешь!

Добрыня не обиделся на князя Владимира, пояснил:

- Люди избыточные имеют больше сил и причин защищать свою землю, свой уклад жизни.

Задумался князь Владимир, долго осматривал пленных, нашел среди них мурз-воевод. Вели они себя достойно, смотрели на князя-русича без страха. «Поди ж ты, ведь прав дядюшка. Их можно только убить, но не покорить», - подумал князь и послушался совета Добрыни, заключил с Камской Болгарией мир, который болгары приняли с радостью.

В том мирном договоре россияне и болгары утвердили клятву простыми и сильными словами: «Разве тогда нарушим договор свой, когда камень станет плавать, а хмель тонуть в воде». Так сказали друг другу каган болгар Дирилад и великий князь Владимир.

Впервые Владимировы дружина и рать и их друзья торки не уводили в полон ни жён, ни девиц, ни отроков, ни мужей, но с честью покидали Камскую Болгарию, награжденные многими ценными дарами богатой земли. Самому Владимиру каган Дирилад подарил шелковую рубашку, в которой была заделана кольчуга из золотых и стальных пластин. Была эта рубашка чудесной: зимой излучала тепло, а летом - прохладу. Князь как надел её, так долгое время не снимал. Что ж, этой рубашкой каган Дирилад спас великому князю Владимиру жизнь.

Возвращение князя Владимира из похода на камских болгар шло медленно. Наступила зима, подоспело время полюдья, и князь, отпустив все дружины, что пришли с разных концов великой Руси, а также отправив в Киев свою старшую дружину, остался с малой силой - гридни да отроки, а над ними один Фёдор Волчий Хвост - всего три сотни воинов в седле. В пути Владимир прикинул, в какие земли сподручнее податься за данью. Вышло так, что близко оказалась земля вятичей, туда князь и направил своего коня. Но в том походе по земле вятичей князь не столько собирал дань, сколько умыкал из селений и городов красивых жён и дев, благо вятская земля была богатой на них. Князь заявлял при этом, что берет их взамен соболей, куниц и гривен. После камского похода во Владимире с новой силой вспыхнуло женолюбие, проснулся бес страсти, и он услаждал этого беса денно и нощно.

На всем своём пути по земле вятичей воины Владимира оставили мало жён и дев, кои не были обесчещены. И никого из воинов не мучила совесть, потому как языческие боги освобождали их от этого чувства. Боги взяли на себя грех своих детей. Их вера, как знали они испокон веку, позволяла им творить зло и насилие по праву сильного, по праву господина.

Только к весне князь Владимир добрался до киевской земли и остановился в селе Берестово. Там, забыв посетить усыпальницу своей бабушки Ольги, он неделю предавался утехам среди своих налоясниц, которых в прежние времена поселил в Берестове, наделил теремами и подворьями. А через неделю, отгуляв самую бурную ночь в своём тереме, князь укатил в Киев. В пути у него появилось желание увидеть Рогнеду, приласкать своего старшего сына Изяслава, и Владимир умчал в село Предславино. Князь сам не понимал, что толкало его к сему действию: он чувствовал над собой некую власть, которая влекла его к любимой прежде женщине. Позже он вспоминал часы, проведенные в Предславине, как самые позорные в свой жизни.

Князь Владимир прискакал в Предславино к вечеру синего мартовского дня. Увидев Владимира на пороге горницы, Рогнеда вздрогнула от неожиданности и тут же поспешила ему навстречу. Улетучились все обиды, нанесенные супругом, забыты все измены. Рогнеда встретила его ласково, как любящая и верная жена, как встречала в прежние годы.

- Любый, как долго тебя не было, - тихо сказала Рогнеда, припадая к груди князя.

Владимир погладил её по голове, по спине, потом поднял её лицо, поцеловал и ощутил в себе то же чувство, что питал к ней в былые годы. И у Владимира, как и раньше после долгих разлук, вспыхнуло горячее желание ласкать Рогнеду, страстно целовать её лицо, шею, грудь, видеть её в наготе, упиваться красотой её тела. В нем загорелась нестерпимая жажда овладеть всем этим немедленно, слиться с Рогнедой в жаркой страсти.

- Люба моя, как я виноват пред тобой! Прости и помилуй!

Рогнеда поняла его состояние, поддалась его страсти. Дали знать себя почти два года одиночества. Она запылала как костер и повела своего семеюшку в опочивальню. Там, целуя друг друга и торопясь, они освободились от одежд и упали на ложе. Они были неистовы, особенно Рогнеда. Её нежные руки, жаркие губы и все её тело были в движении, в огне. Она все шептала: «Дождалась, дождалась тебя, любый семеюшка!» И Владимир вел себя так же нетерпеливо, горячо и страстно. Его руки ласкали тело Рогнеды и узнавали в нем все прежнее, девическое, будто она не была матерью шестерых детей, а оставалась юной и прекрасной девушкой, какую он увез из Полоцка.

И все у них шло как должно: продолжая нежиться и ласкаться, Рогнеда дотронулась до тайного места Владимира, и что-то оборвалось в её душе, она отдернула руку. Ей показалось, что она прикоснулась к холодной и тонкой спящей гадюке. Но чувства не подавили в ней разум. Она не подала виду и продолжала тешиться, перевернула Владимира на спину, взяла в руки его лицо и стала шептать ласковые слова, говоря, что он устал и ему надо отдохнуть.

Владимир ещё прижимал к себе лежащую на нем Рогнеду, ещё смотрел в её темно-синие глаза и слушал е нежные слова, но уже ударила в разум молния, и он понял, что никакое желание близости не вернет ему прежней мужской силы, которой он обладал до сего дня. Молния парализовала его дух, он покрылся холодным потом и в панике спросил себя: «Куда все делось, де мощь моя детородная?! Я был неутомим!» Тут Владимир с ужасом вспомнил, что последнюю ночь в Берестове он провел в объятиях чародейки.

Он не знал, откуда пришла чародейка, как её зовут. Она появилась в княжеском тереме в полночь и так, то никто из стражей не видел её, не помешал войти княжескую опочивальню. Владимир только что лег спать. Он провел весь вечер у молодой вдовы, устал, хотел отдохнуть перед дорогой. Но чародейка сняла пояса малую сулею[35], открыла её, поднесла к губам князя, и он невольно выпил глоток волшебного напитка. К нему вернулись силы. Он потянулся к чародейке. Она потянулась к нему, плавно повела рукой вокруг себя, и одежды, поднявшись с неё волной, упали на ложе. Она ещё раз повела рукой, и с князя все слетело. Да это уже не занимало его. Он смотрел на чародейку глазами, полными восторга, потому как ничего подобного в жизни не видел. Её волосы отливали чистым золотом, тело светилось розовым перламутром, а формы были отточены волшебником. Князь заключил чародейку в объятия, и они, упав на ложе, забылись в безумном чарующем колдовстве. Владимир не помнил, что когда-либо испытывал такое наслаждение, и не пытался узнать, какую цену ему придется заплатить за ночь волшебства.

Потом, уже под утро, он уснул, и во сне ему показалось, что колдовские силы опустошают его. Будто из тела, словно из глиняной сулеи, выливается все содержимое. Он не чувствовал ни боли, ни каких-либо других неприятных ощущений. Наоборот, в теле была нега, легкость. Ему чудилось, что он летает, как голубь, как дух. Затем он вдруг почувствовал, что рассыпается на кусочки. Вот куда-то полетела часть руки, за нею нога по колено, вслед им умчалось правое ухо, и, наконец, он так же легко разделился пополам: низ его по самый пупок исчез, а он остался на ложе. Уцелевшая рука его заметалась, принялась искать части своего тела. Владимир испытал ужас, закричал и, проснувшись, сел на ложе.

Чародейка с золотыми волосами сидела у него в ногах. Она плавно поводила руками, поднимая их высоко над головой, словно побуждала к полету все то, что отделила от Владимира. Он схватил чародейку за волосы и потянул к себе.

- Зачем ты опустошила меня? - спросил он чужим голосом. Она легко освободилась от его руки, поднялась с ложа и, улыбаясь ярко-красными губами, сказала:

- А чтобы помнил россиянок, над которыми надругался. Отныне тебе не владеть ими, и это кара Божия. Я оставила тебе только желание и страсть для мук, но силу взяла. Прощай, князь.

Чародейка будто растворилась в утреннем воздухе.

Вспомнив все, что случилось с ним в минувшую ночь в Берестове, поняв до конца смысл сказанного чародейкой, князь снова пришел в ужас. Но бессилие всегда порождает пороки: ненависть, злобу. Лицо Владимира исказилось до безобразия, глаза вылезли из орбит, рот перекосился, зубы оскалились, и он крикнул Рогнеде, словно на нем ещё покоилась чародейка.

- Прочь, ведьма! Прочь!

Владимир с силой оттолкнул Рогнеду. Не сознавая своей вины ни в чем, она не обиделась на князя, лишь тихо произнесла:

- Мой бог, мой господин, зачем ты осерчал на верную семеюшку? Ты устал с дороги, ты долго не ведал сна и отдыха. Остудись, отдохни, укрепись. Найди себя.

Она снова потянулась к Владимиру, чтобы утешить, приласкать. Он же оттолкнул её руку, ударил поганым словом, ожег взглядом, полным ненависти, и, поднявшись с ложа, начал торопливо одеваться, первым делом накинув камскую кольчугу под шелком. Он уже не смотрел на Рогнеду, которая все ещё лежала, теперь ошеломленная и потерявшая дар речи. Наконец она медленно встала, надела сарафан. Вернулась речь, и она прошептала:

- За что ты наказал меня, Перун? За что позором опалил грудь?

Владимир, ещё крайне возбужденный, бросил на Рогнеду острый взгляд, торопливо покинул опочивальню и терем. Потом тишину на дворе разбудило конское ржание, раздался топот копыт, и стало тихо, как в могиле. Рогнеда открыла оконце и застыла возле него, всматриваясь в темноту. А за спиной Рогнеды дважды открылась и закрылась дверь. Сперва заглянул в неё сын Рогнеды - семилетний Изяслав, потом приживалка Серафима. Она так и не ушла в Корсунь, осталась возле полюбившейся ей княгини. Серафима не решилась беспокоить Рогнеду. Горестно покачав головой, она ушла в свою боковушку.

Рогнеда простояла у оконца в безмолвии не один час, ждала Владимира и думала о нем. Она поняла причину его бессилия, его бегства, гневного взрыва - всего, что случилось за краткий миг пребывания близ неё. В душе у Рогнеды появилась обида, переросшая в негодование, в острую боль. Эти чувства разрастались и претерпевали изменения, они уже обжигали ей грудь желчью. Впервые у Рогнеды возникла незнакомая ей ранее болезненная ненависть к Владимиру. Её сердце, знавшее и любившее только одного мужчину, взбунтовалось оттого, что Владимир после долгого распутства не смел добиваться её. Она даже порадовалась, когда вспомнила, каким беспомощным и жалким он был в своих потугах. Есть же боги, сочла Рогнеда, которые наказали распутника за постоянный блуд.

Была уже глухая полночь, когда на дворе послышался топот конских копыт. Рогнеда увидела силуэты нескольких всадников, и среди них, как она догадалась, был Владимир. Вскоре распахнулись двери горницы, и два молодых рослых гридня ввели князя Владимира. Он был пьян и еле держался на ногах. Хмель обезобразил его благородное лицо. Со злостью и отвращением в голосе он сказал гридням то, что мог сказать лишь жестокий язычник:

- Возьмите эту поганую, она ваша. Князь, отстранив гридней, двинулся в опочивальню. Смысл произнесенного князем не сразу дошел до Рогнеды. Растерянная и бледная, она ещё стояла у окна когда один из гридней, широкоплечий, высокий, с мрачным лицом, шагнул к ней, взял её за руку у плеча и, грубо дернув, повел из горницы. Тотчас из кухни выбежала Серафима и набросилась на гридня, пытаясь освободить Рогнеду, но в мгновение ока её, как пушинку, поднял на руки другой гридень и унес следом за княгиней. Рогнеда и Серафима вернулись, когда в Предславине запели вторые или третьи петухи. Вид у них был страшный: лица в побоях, в ссадинах, в крови, одежда порвана и едва прикрывала их тела. Они молча прошли через горницу и скрылись в задней части дома, где была кухня. Серафима достала с полки медный таз и налила в него воды. А Рогнеда взяла со стола большой кухонный нож и ушла из кухни. Ноги у неё подкашивались, глаза горели безумием. Она ещё видела искажённые похотью, пьяные лица гридней, которые привели её в конюшню, бросили в пустое стойло на солому, и тот, что вывел её из горницы, опустившись рядом на колени, начал срывать с неё одежду. Она вцепилась ему в лицо, в глаза, яростно царапая, била ногами, пытаясь вырваться. Гридень ударил её кулаком по лицу, ударил ещё и ещё. В сей миг Рогнеда услышала крик Серафимы: «Матушка, где ты?» - но другой гридень уже затащил Серафиму в соседнее стойло. Что было дальше, Рогнеда не помнила. Она пришла в себя, когда почувствовала, что её кто-то поднимает. Открыв глаза, она увидела Серафиму.

- Матушка, дай одену тебя, - сказала та.

Рогнеда встала. Боль разламывала все тело. С помощью Серафимы она накинула на себя рубашку и, опираясь на руку преданной ей женщины, покинула конюшню. На дворе её стошнило. Кошмар мутил разум. Вернувшись в терем, она уже знала, что ей делать.

С ножом в руках Рогнеда вошла в опочивальню, приблизилась к Владимиру, который, раскинув руки, -лежал на животе, размахнулась и ударила между лопаток. Она вложила в удар всю ненависть, все презрение и всю силу, какая ещё оставалась у неё. Она убивала не мужа, не отца шестерых детей, но врага всех обесчещенных им невест-россиянок, всех опозоренных жён. Однако ей не хватило силы пробить стальную кольчугу, сработанную искусными камскими мастерами.

Князь вскрикнул от боли, мгновенно извернулся и перехватил руку Рогнеды, занесенную во второй раз. Владимир был сильный и опытный воин. Нож выпал у Рогнеды, сама она была отброшена на пол, сжалась в комок, закрыла голову руками, да так и замерла в ожидании смерти.

Владимир встал над Рогнедой. Хмель у него улетучился, и он трезво, расчетливо решил убить княгиню. Он поднял её за косы и бросил на ложе, подал ей одежду из яркой шелковой паволоки и приказал:

- Надень!

Рогнеда послушно выполнила волю князя. Она не смотрела на него, не просила милости, считала, что князь имеет право убить её, потому как она подняла на него руку - раба на своего господина. Одевшись, Рогнеда встала на ложе на колени и склонила голову, готовая принять кару. Владимир взял Рогнеду за густую косу и обнажил белую шею. Потом выхватил из ножен меч и занес его под матицу потолка.

В этот миг детский голос окликнул Владимира:

- Отче! Один жить мнишься?

Князь глянул на дверь опочивальни и увидел на пороге своего старшего сына - княжича Изяслава.

В руках он держал короткий меч, сказал, как зрелый отрок:

- Один хочешь жить или бессмертным быть? Прими меч сей, вонзи прежде в моё тело. Да не увижу я смерти матери моей!

Князь Владимир опешил, рука его онемела и медленно упала.

- А кто тебя привел сюда? - спросил он и спрятал меч.

- Велением Перуна пришел, - ответил сын.

Князь нагнул голову, чтобы не видеть ясных и бесстрашных глаз сына, и покинул опочивальню и терем. А вскоре он уехал с гриднями из Предславина, над которым занимался бледный рассвет.

Вернувшись в Киев, князь в тот же день собрал городских старцев, бояр и воевод, рассказал о покушении на него Рогнеды и потребовал от них совета. И было ясно из княжеского требования, что он желает услышать приговор о смерти, чтобы принести Рогнеду в жертву Перуну, который, по его мнению, не дал свершиться злу и спас его, великого князя, от гибели. Взгляд Владимира был суров и властен, он нетерпеливо ходил по помосту гридницы.

Но собравшиеся в гриднице мудрые мужи ведали о причине мести Рогнеды своему супругу, хотя всего не знали, и встали на её защиту. Первым не убоялся княжеского гнева и немилости бывалый воевода боярин Косарь.

- Государь, - сказал он, - прости виновную ради её малых детей, ибо её вина от твоей родилась.

- Верно сказано, - поддержал Косаря Добрыня. - Да немедля отправь её в изначальное место, отдай ей и Изяславу в удел бывшую область её отца.

Владимир отмахнулся от Добрыни, недобро поглядел на Косаря и стал всматриваться в лица других близких ему людей. Никто не отвел глаз от княжеского взора, все смотрели твердо и выражали полное несогласие с ним. Князь покачал головой, сердце малость остудилось. Вспомнил сына Изяслава: ведь про него он мудрым мужам ничего не сказал.

- Быть по сему, - проявил Владимир милосердие в согласии с киевлянами. - Ан и по-моему должно быть. Повелеваю злоумышленнице не селиться в Полоцке, но поставить новый град Изяславль и жить ей на том месте, где изначально у рубежа земли Полоцкой стоять новому граду.

Это повеление князя было одобрено всеми, кто сидел в гриднице. «Чего уж там, ты хоть и княгиня, а закон преступила, не взыщи», - рассудили старейшины.

Вскоре Рогнеду привезли в Киев. Добрыня с малой дружиной собрал караван судов, на них погрузили все, что потребно было для закладки нового града, усадили сотни работных людей. А как закончились сборы, Рогнеду и её сына Изяслава привели под стражей на берег Днепра, посадили в ладью, и караван тронулся в путь.

Князь Владимир не счел нужным проводить Рогнеду и не допустил к ней детей, чтобы простились с матушкой. Но тысячная толпа горожан - все больше женщины - вышла на берег реки, чтобы проводить страдалицу в путь. Многие плакали, называли княгиню Гориславой, да так и запомнили её россияне. И Рогнеда плакала, благодарная киевлянам за их сочувствие к её горькой судьбе. С великим князем Владимиром ей уже не суждено было свидеться.

Глава четырнадцатая. СМЯТЕНИЕ

Изгнание из Киева Рогнеды, которая опостылела Владимиру, не принесло ему радости. К тому же беды одна за другой обрушились на князя, как камнепад с горных круч. На днепровских порогах печенеги захватили княжеский караван судов с ценными товарами, которые он отправил на базары Корсуня Таврического. Ещё небесные силы прогневались на язычников и на их бога Перуна и поразили идолище на Священном холме молнией. Пламя поглотило его до пояса, пожар уничтожил и сам пантеон богов.

Пришли новые напасти и в семью князя Владимира. Гонория и Мальфрида люто ополчились против сыновей и дочерей Владимира, матерью которых была Рогнеда. Кончилось всё тем, что Владимир встал на защиту детей от Рогнеды и отправил Мальфриду «гостевать» в Чехию к отцу, при этом велел забыть обратную дорогу. А Гонория не захотела быть изгнанной и по своей воле уехала к святым местам Византии: она была христианкой.

Так случилось, что в свои неполные двадцать семь лет князь Владимир оказался «соломенным вдовцом», как шептались в великокняжеских палатах. От огорчений или от тоски, оттого, что никто не мог развеять его угнетенного состояния духа, Владимир занемог и слег в постель. С каждым днем его болезнь разрасталась, и он не мог пошевелить ни ногой, ни рукой. А пока князь лежал пластом, скончалась его матушка Малуша. В последний путь её провожали только Добрыня да внуки, дети Рогнеды. Весть о кончине матушки Малуши усилила страдания Владимира. Он стал маяться животом так, что от боли готов был лезть на стены.

В княжеский дворец повели многих волхвов, знахарей и знахарок. Они с утра до вечера, а случалось, и по ночам колдовали над князем, но им не удавалось облегчить его страдания. И кто ведает, чем бы всё завершилось для князя, но о болезни Владимира узнал священник церкви Святого Ильи старец Григорий и взялся вылечить его. Отслужив в церкви молебен и сотворив молитвы во благо князя Владимира, он отправился в княжеский дворец. Увидев близ князя знахарей и волхвов, он попросил Добрыню избавить Владимира от них.

- Бессильны они против немочи князя, - сказал Григорий.

- Сам вижу, что тщетны их потуги, - признался Добрыня.

Потом Григорий попросил у Добрыни волю осмотреть все покои князя, поглядеть на дворню и челядь. И вдруг среди челяди он увидел знакомую ему чародейку. Она была христианкой, и Григорий знал, что её чародейство блаженно и дано ей Всевышним. Григорий чтил её. Благословив молодую женщину, он повелел:

- Блаженная Евдокия, покайся в грехах. Вижу, что ты нанесла порчу князю. Кайся, дочь моя, тебя не уязвлю!

Красивое лицо Евдокии было печально, и она не спрятала чистых глаз от пристального взора боголюбца, призналась:

- Я услышала мольбу поруганных славянок и многих иных жен и дев и послала злочинцу наказание Божие. Теперь страдаю. Отпусти мне грехи, отче.

- Да не упрекну тебя, ибо сам призывал на голову нечестивца гнев Всевышнего, - откровением на откровение ответил Григорий. - Иди в храм и помолись во спасение и здравие князя, отца россиян от Бога.

Григорий проводил Евдокию до красного крыльца. Он знал, какую порчу нанесла Евдокия князю. От этого недуга его могли спасти лишь чудотворные силы. Григорий обладал этой силой. А ещё у него сохранились малые амфоры с греческими бальзамами, которые очищали тело от скверны и возвращали силы. Однако старец Григорий не спешил лечить бренное тело князя от телесных недугов. Помнил он, что бальзамы и чудотворные силы нужно приложить не только для избавления от болей, но и для очищения души от пороков.

Григорий знал меру грехов Владимира. Их было много, тяжких, непростительных. Знал святой старец и то, что если удастся ему привести Владимира к покаянию, тогда и недуг тела будет побежден. Все же первым делом он послал своего услужителя дьячка Антония в свои палаты за амфорой с бальзамом, сам же ушел в опочивальню князя. Старец взял в руки крест, висевший у него на груди, и осенил им все углы покоя, но на князя креста не положил и даже не подошел.

Владимир, измученный болями, бледный и худой, жалобно стонал. Возле него сидела пожилая женщина и льняным полотном вытирала пот на его лице. Григорий сказал ей:

- Иди, Глафира, в людскую и пришли челядь с теплой водой и с чистой одеждой.

Глафира поклонилась Григорию и ушла. Он, не обращая внимания на князя, подошел к оконцу, открыл его и стал молиться на Божий свет. Он слышал стоны князя и его мольбы, но, казалось, был равнодушен к ним. Слуги принесли два медных таза с теплой водой и чистую одежду. Григорий велел слугам:

- Разденьте князя и омойте.

Молодые и расторопные дворовые люди ловко и умело раздели Владимира и, намочив в воде белое полотно, старательно протерли князя, потом взяли новое полотно, смочили в другом тазу и омыли ещё раз, после чего вытерли насухо и надели чистые одежды.

- Да хранит вас Всевышний Господь Бог за прилежание, - сказал слугам Григорий и отослал их из покоя.

Оставшись наедине с Владимиром, он наконец подошел к нему.

- Великий князь Владимир, внимай сказанному с усердием, - строго начал Григорий. - Мой Господь Бог сказал: для того чтобы никакая плоть не хвалилась перед ним, он избрал священные меры, дабы посрамить сильных. Ноне ты узнал сии меры и осрамился на всю великую державу Русь. Чего теперь ждешь? Готов ли к покаянию? Есть ли в душе побуждение просить Всевышнего о прощении грехов, об избавлении от мук?

- Мои боги отвернулись от меня. Твоим я неугоден. Тебя прошу, святой отец, избавить моё тело от страданий. Сделай это для внука любезной тебе Ольги, - тихо проговорил князь. - Ведома мне твоя чудотворная сила. Показал ты её в Берестове. Не желай князю худа, но прояви милость.

- Моя сила в руках Творца Небесного. Шли свою молитву, своё покаяние ему, Человеколюбцу, - добивался своего священник. - Да будешь прощен и возродишься.

Но душа Владимира не отозвалась на призыв. Он, негодуя, сказал:

- Много здесь было слов, и все ушли, как вода в песок. Зачем ты меня неволишь? Прояви жалость и сострадание к больному бренному телу, тогда ищи душу.

Григорий сделал вид, что остался глухим к упрекам князя, к его просьбе, в которой усмотрел гордыню. Но разум Григория, познавший многие истины, побудил его проявить к князю милосердие. Он вышел из опочивальни. В трапезной его уже ждал Антоний. Услужитель держал амфору, завернутую в холст. Взяв её, Григорий вернулся в опочивальню. Он нашел на столе кубок, налил в него из амфоры немного темно-коричневой жидкости, долил воды, приблизился к князю и приподнял его голову.

- Всевышний прислал тебе милость и повелел освободить твою плоть от телесных страданий. Прими без сомнений.

- Я запомню это, святой отец, - ответил Владимир.

Он выпил бальзам одним духом. Так пил он и хмельное. Рот его обожгло огнём, и в утробе в тот же миг забушевало пламя. Князь рывком поднялся на ложе, выгнулся, крикнул: «Ох!» - и упал на спину. Какое-то мгновение его тело содрогалось, корчилось, потом распласталось и замерло.

Глаза Григория, стоявшего над князем, вспыхнули нестарческим блеском, остро следя за лицом Владимира. Григорий сразу же заметил, как на лице князя исчезла бледность, как разгладились морщины страдания у глаз и возле рта, как на губах появилось нечто похожее на улыбку. У священника тоже промелькнула улыбка, он с облегчением вздохнул, перекрестил Владимира и, хотя князь пребывал в забвении, многое сказал ему.

Григорий сел на ложе, взял князя за руку и повел тихую речь:

- Ты великий грешник, и тебе пришло время покаяния. Знаю твои дела и ревностное служение Руси. Но знаю и твои ложные шаги, и твой любострастный блуд. Всё положено на весы, всему своя цена. Покайся, вымоли у Всевышнего прощение, и ты познаешь блаженство жизни. Твой первый шаг к Спасителю - молитва. Запоминай её: «Господь Иисус Христос! Прости меня, грешного человека. Я не могу без Тебя. Мне нужна вера в Тебя. Я открываю Тебе своё сердце, войди в него. Стань моим Господом и Спасителем. Возьми мою жизнь в Свои руки. Сделай из меня человека, каким Ты жаждешь видеть. Благодарю Тебя, Великого Бога: Отца, Сына и Святого Духа. Аминь».

Григорий встал с ложа, снова взял амфору, капнул на ладонь бальзама и с руки омыл лицо князя. Затем осенил его крестом и вернулся на край ложа. Он положил теплую руку князя в свою, уже холодеющую от веяния приближающейся «зимы», и закрыл глаза, сосредоточившись в себе. Князь крепко спал, его дыхание было ровное и по-детски тихое. И пока князь Владимир во сне набирался сил, отец Григорий сидел возле не шелохнувшись. Никто в эти долгие часы не вошел в опочивальню, не заглянул. В палатах стояла тишина, будто всё вымерло или затаилось перед грозой.

Прошел день. Наступили сумерки. Князь Владимир, наконец, открыл глаза. В них светилось любопытство и жажда жизни. Он улыбнулся Григорию и спросил:

- Святой отец, я сяду на коня?

- Всё в руках Господних, но милость Всевышнего сошла на тебя.

- И я могу творить добро?

- Господь ждет твоих добрых дел.

- Увидит ли он моё движение?

- Он здесь и всё видит.

- Ты призвал на помощь своего Бога?

- Он явился сам.

- А что мои боги?

- Они безгласны.

- Но я просил Перуна. Я служил ему верой и правдой.

- Ему не дано понимать ни страдания людей, ни их дела.

Владимир вновь закрыл глаза. Лицо его розовело. Князь уже знал, что выздоравливает. За время болезни он понял, что его боги и правда лишь деревянные идолы. Они не поразили Григория молнией за кощунственные слова о них. В этих богах нет силы духа, какая есть у христианского Бога. Вот он, священник Григорий, его сын и слуга, пришел и избавил своего князя от страданий, влил блаженство покоя и жажду жизни. Всевышний сделал этого человека всемогущим.

Но сила Григория смутила Владимира. Выходило, что он, великий князь, слабее этого старца. И знал ли Григорий, чем закончится их единоборство, если вдруг князь навяжет ему схватку? Владимир открыл глаза и посмотрел на Григория. Тот тихо шептал молитву и был отрешен от всего земного. Над ним возникло сияние, какого Владимиру не доводилось видеть ранее. Он содрогнулся от зародившегося в нем страха: «О нет, мне не дано противоборствовать этому Божьему сыну!» Глаза князя закрылись, он снова окунулся в забытье. Но разум ещё воспринимал мир. Владимир увидел, как над его головой открылся потолок, в распахнутое пространство влетел Святой Дух и сказал Григорию:

- Божий человек, сын мой, кто побеждает духом истинным и соблюдает мои дела, тому дам власть над нечистыми, и они сокрушатся.

- Но я не хочу сокрушать их, Всевышний! Я вразумлю твоим словом, - ответил Григорий. - Да пребудут твои силы во благо твое. Аминь.

Святой Дух бесшумно скрылся за потолком, а Григорий придвинулся к Владимиру и снова взял его за Руку.

- Внемли тому, что услышишь, - сказал он.

- Слушаю твое слово, святой отец.

- Внемли с прилежанием. Ты великий князь великой державы, но не ведаешь, откуда ты произошел. Ты не варягов корень, и Рюрик, прадед твой, не от них. Внимай и запоминай всё о твоем прошлом, о прошлом твоего народа.

- Повинуюсь, - ответил Владимир.

- Слава тебе, Господи, что ведешь меня стезей истины. - И Григорий стал рассказывать, откуда пошла земля русская. - Давным-давно, во времена незапамятные, от правнука Иафефова, Скифа, произошли пять братьев-князей - старшие и мудрейшие Словен и Рус, ещё Болгар, Камам и Истер. Все они жили на берегах Русского моря в трехтысячные годы от сотворения мира. В сие время Словен и Рус с народом своим оставили древнюю отчизну, ходили по странам вселенной, обозревали безмолвные пустыни, как орлы бескрылые, много лет искали селения по сердцу своему и наконец пришли к озеру Мойску. Тогда волхование открыло им, что сие место должно быть для них отечеством. Словен поселился на реке Мутной, но, не ведая сего, назвал реку Волховом в честь сына своего, другую же, коя впадала в Мутную, - Волховцем. Ещё найдя реку вблизи, назвал её в честь жены Шелоной, а озеро, в кое впадал Волхов, - Ильмером, в честь кровной сестры Ильмеры.

Много силы накопилось у Словена, народ его рос, и заложил он на высоком холме меж Волховом и Волховцем дивный град Словенск. Радоваться бы, но трудно начала складываться жизнь Словена. Старший сын его продал душу дьяволу и стал лютым чародеем, принимал на себя образ крокодила, скрывался в реке, топил и пожирал людей, не хотевших обожать его, как бога Перуна, которому словены молились. Отец Словен выпроводил его из града, из реки и поселил в пустынном месте, какое ноне зовется Перунью. Там к нему пришли язычники и стали поклоняться Волхву. Они уверяли Волхва, что он есть бог. Но пришел час, и сами идоляне утопили своего бога в реке, а когда тело прибило к берегу, закопали его в землю, насыпали высокий холм и справили по злочинцу на том холме тризну. А через три дня холм провалился в прорву адову, и на том месте прорва и доныне есть.

Григорий посмотрел на Владимира: внимает ли тот ему. Князь слушал жадно, и Григорий продолжал: - Брат Словенов, Рус, основал город Русу и назвал одну реку Порусью, а другую Полистой - так звали его жену и дочь.

Потомки этих князей обогатились и прославились мечом своим, завладев всеми северными странами до Ледовитого океана и желтоводных рек и за высоким каменным поясом на восходе в земле Сибири до Оби и до устья беловидныя млечныя реки, где ловят зверя дынку, или соболя.

Они ходили на полдень и воевали в Египте, в странах иерусалимских, еллыжских и варварских. Мир ужасался их храбрости. Во время Александра Македонского управляли словенами и русами князья Великосан, Асан и Авехасан. Монарх Македонский Александр, слыша всеобщие жалобы на их жестокость, сказал им: «Что мне делать с вами, сыроядцами, обитающими за горами и лесами непроходимыми? » - и написал грамоту подлинную.

Григорий снова замолчал, и его молчание длилось долго.

Владимир открыл глаза и спросил:

- Где узреть сию грамоту?

- Узришь, коль придешь в святую Александрию, коя под христианской верой. Там список есть.

- Но что же дальше? Как Русь жила?

- Словено-русские князья, обрадованные такой грамотой, повесили оную в своём языческом капище с правой стороны от идола Белеса, установив великий праздник в день её писания. Она и покоилась бы там, но в кои лета восстали от рода словен два брата-князя, Мамох и Лалох, нарушили грамоту и ушли в греческие земли воевать - под самый царствующий град. Там, близ моря, положил свою голову князь Лалох, а его брат вернулся в Словенск с великим богатством. Всевышний, однако, наказал Мамоха, послал на его землю ужасный мор, опустошил Словенск и Русу. Многие бежали из отечества в мордву и черемисы, где в ту пору правили братья Диюлель и Дидилад. Другие ушли на Белые воды, где Белоозеро, и назвались весью. Да были и такие, кто отправился к Русскому морю, на свою древнюю землю. А в Словенске и Русе поселились дикие звери.

Но словене не дали сгинуть северной земле. Дети тех, кто ушел на Белоозеро, к черемисам и к Русскому морю, вернулись в Словенск и Русу. С ними пришли скифы и болгары. Да беда следом вновь прибыла: явились белые угры и разорили Словению дотла.

Григорий огладил бороду, расправил плечи, заговорил звонким голосом:

- Но народ словенский неистребим. Он собрался с силами и прогнал белых угров, а с ними многих скифов и болгар. А когда града Словенска не осталось, то словене и русы заложили новый град вниз по Волхову, дали ему имя Новеград и выбрали старейшину Гостомысла князем. Ты должен знать, это прадед твоей бабушки Ольги. Земля русская, свергнув с себя ризы сетования, облеклась в порфиру[36] и виссон[37], уже не вдовствуя, но почивая много лет с мудрым Гостомыслом. Сын же его, именем Словен, воздвиг новый град Словенск в земле чудской, да мало правил им, ушел к Белому морю, там и голову сложил. Послал тогда мудрый Гостомысл в Словенск своего младшего внука Избора, отца Ольги. А как в силу вошел и честь заслужил молодой князь, так благодарные горожане назвали сей град в честь князя Изборском. Теперь смекай, есть ли в твоих предках варяжский разбойный дух или ты словен и рус? И как же тебе жить по старому, по языческому обычаю? Думай, ищи новые опоры. Всё ближнее ты помнишь, знаешь, - закончил свою повесть отец Григорий.

Близился рассвет, и князь Владимир впервые за многие дни уснул так, как спят дети, - положив ладонь под правую щеку. А Григорий остался стеречь его он, хотя и сам на заре подремал.

Святой старец Григорий прожил в княжеском дворце несколько дней, многие часы провел в беседах с Владимиром и каждый раз сводил разговор к христианской и языческой верам, пытаясь доказать Владимиру заблуждение славян, верующих в идолов. Говорил он убежденно, и только железное сердце не поддалось бы его убеждениям.

- Нет в идолах божественного духа. Зачем эти истуканы, что стоят во множестве по капищам и требуют человеческих жертв? Вспомни, какую тьму невинных молодых жизней бросили языческие жрецы на каменные жертвенники Перуна. Помню, я видел Перуна на железных ногах, а в руках он держал камень, унизанный рубинами для устрашения людского. Перед идолищем день и ночь пылал костер, и, ежели те, кто стерег огонь, упускали его, нерадивых тут же убивали жрецы, и тела их сжигали. Перун никогда не отвергал жертв, он принимал даже детей, и у многих жен отнимали девочек и предавали огню. Перуну неведомо милосердие, любовь, потому в россиянах он порождает лишь жестокость, злобу, ненависть ко всему чистому и святому.

- Зачем так говоришь? - рассердился однажды князь. - Мы ходили на Камскую Болгарию и были милосердны к побежденным врагам.

- Но твои предки ходили в Византию и там грабили, убивали, бесчестили жен, угоняли в рабство детей. На островах Плати, Патра и Торевинфе россияне обобрали все монастыри, сожгли тысячи икон, убили всех монахов, которые не сумели скрыться. Помню, когда я жил в Константинополе, пришел туда твой дед, князь Игорь, на десяти тысячах судов. Пристав к берегу, он опустошил все босфорские окрестности, ограбил селения, храмы, монастыри, поместья. Воины Игоря забавлялись муками пленных: привязав их к дереву, пронизывали стрелами. Многих же брали в плен, продавали в рабство, уводили в челядь…

- Мой дед был великим воином.

- Но греки наказали его священным огнём, который дал им в руки Всевышний. «Якоже молния иже на небеси, греци имут у себе; пушающе, жгут нас, и сего рази не одолохом им», - сказал твой дед. Тогда россияне, приведенные греческим огнём в ужас, бежали с Босфора. Многие из них сгорели, многие утонули от тяжести лат и шлемов. И ваши боги никого не спасли.

Это правда, согласился в душе Владимир. Боги на Священном холме плохо внимали мольбам русичей, хотя жертвы принимали охотно. Перед тем как уйти рати в Камскую Болгарию, Владимир сам возложил обильные жертвы Перуну и Велесу: убили и положили на каменный жертвенник быка, трех баранов, семь ягнят, три седмицы гусей. А ночью князя потянуло проведать Священный холм да посмотреть, как ведут себя боги после жертвоприношения. И что же он узрел? Множество бездомных собак и кошек, других мелких тварей пожирали приношения, боги же равнодушно взирали на пир дикой своры. Владимир и гридни, которые были с ним, ринулись тогда с обнаженными мечами на свору, но её как ветром сдуло.

Под влиянием старца Григория пошатнулась княжеская вера во всесильного Перуна. Идолище не смогло защитить самого себя и свою честь, когда враги пытались сжечь его. Теперь Владимир понял, что по его, Перунову, попустительству печенеги напали на купеческий караван, купцов и воинов побили, гребцов взяли в рабство, а добро разграбили. И разве не попустительством Перуна к нему, князю, в опочивальню проникла чародейка, размышлял Владимир, слушая старца Григория. И зародилось в князе желание поближе узнать ту веру, какую нес в себе святой отец, так чудодейственно избавивший его от тяжелого недуга.

Однако в дни близкого общения с Григорием князю не удалось откликнуться на зов священника. Воевода Косарь-старший ходил с дружиной к днепровским порогам, чтобы отомстить печенегам за разбой, учиненный над караваном, да вскоре же примчали от него гонцы с вестью о том, что печенеги готовятся к походу на Русь, собирают большую орду из нескольких колен.

Князь Владимир в эту пору не хотел воевать: болезнь подорвала его боевой дух, - и потому он решил посоветоваться со старейшинами и воеводами и высказать им свою мысль, какая уже созрела. Городские старцы, бояре, воеводы и прочие мужи собрались, как всегда, в гриднице. Все думали, что князь станет искать совета, как побить печенегов, отвоевать у них низовья Днепра. Но он повел речь об ином:

- Вижу печенегов сильными и знаю, что нам их не одолеть, ежели не соберем рать со всей Руси. Потому будем кликать дружины со всех городов. Но сегодня спрошу о завтрашнем дне: не оградить ли Русь от разбоя кочевников?

Слова князя озадачили мудрых: какую городьбу возведешь в степных просторах? Но рядом с князем стоял Добрыня, ведающий его думы, и ответил этот многоумный муж:

- Ты, князь-батюшка, сам знаешь, как оградить Русь от степняков, и на сей счет было много говорено. Вот я всем и открою задуманное тобой. Пришло время, мужи, строить по южным рубежам державы крепости, и поставим мы их на реке Десне, на реках Остере, Трубеже, Суле и Стугне. Ноне же пошлем гонцов в Новгород, Смоленск, Полоцк, Чернигов, Белгород и иные города, чтобы слали смердов и челядь - людей работных, к топору привычных, - возводить те крепости, а потом и земли обживать возле них. И мы, кияне, отзовемся на повеление князя. - И Добрыня повернулся к Владимиру: - Так ли сказано, князь-батюшка? А коль не так, пусть миром поправят.

Князь ещё молчал, а старец Драгомил, старейшина языческих жрецов, твердо молвил своё слово:

- Это плохо, когда мало городов близ Киева. Будем возводить.

- И я так мыслю, - согласился с Драгомилом князь. - И ты, дядюшка-воевода, всё верно выразил. Добавлю одно: пусть воеводы Посвист, Макош, Радим, ещё Чур и Триглав с тобою вместе, дядюшка, не медля выберут места для крепостей. Тогда быть земле русской непоборимой врагами.

Государевы мужи у Владимира были скоры на ногу и, не мешкая, собрались в путь из Киева во все концы державы: одни умчали за мастерами и работными людьми в северные города, другие ускакали на юг холмы по рекам искать, дабы возвести на них неприступные крепости. Знали все, что эта работа не на один год, но взялись за неё с превеликим рвением. А к печенегам были отправлены послы с обильными дарами печенежскому князю, чтобы уговорить его на мирное соседство.

Сам князь Владимир остался в Киеве, потому как зерна, брошенные в его душу старцем Григорием, начали прорастать и требовали пищи. Снова потекли тихие беседы о вере Христовой, о путях, какие ведут к ней.

В тайниках души священника Григория в эти дни зажглась лампада, которая освещала будущий, ещё туманный образ христианской православной России.

Но и в глубинах души князя Владимира началось брожение. Предание, родившееся в день перезахоронения бабушки Ольги, пошло в рост. Князь вспомнил её завещание породниться с Византией. Он и раньше желал этого, да было многажды сказано ему о препонах на пути к брачному союзу с особой царствующего рода. Теперь этих препон было совсем мало, и Владимир подумал о них даже с озорством: сделай он лишь шаг за черту язычества - и будет свободен путь для покорения невесты. Одно ему было неизвестно: состояние самой царевны Анны. Может быть, она уже мужняя жена? Бремя неумолимо. Если ему, Владимиру, двадцать седьмой год, то и ей уже двадцать второй, и вполне возможно, что она не засиделась в девах. Что же теперь делать? Увы, князь пока не знал, что делать, и родство с Византией оставалось призрачным. А Владимиру так хотелось исполнить завещание своей бабушки, великой княгини Ольги! Князь потерял покой.

Глава пятнадцатая. ПРОРОЧЕСТВО

Анна возвращалась во Влахернский дворец под впечатлением встречи со Стасом. Крепко запал в душу царевны его светлый лик. Не встречала она среди придворных и близких ко двору молодых вельмож таких чистых глаз, такой тяги творить добро. По мнению Анны, подобные Стасу уже по своему духу не язычники. Да вот он, живой пример, - игумен Иона. Сколько в нем человечности, как он любит ближнего! И думала царевна о том, что Руси заповедано быть в лоне православия. А все русские, кто волей судьбы поселился близ монастыря Святой Мамы, не истинные ли христиане? Анна теперь жила одной жаждой - увидеть Русь воочию, посмотреть на её народ, пожить с ним, проникнуть в его помыслы. Анна вспомнила из сочинений Константина Багрянородного то, как он описывал состояние великой княгини Ольги, жаждущей приобщиться к православному христианству Византии, и вот же, она вошла в него. Не от её ли корней пробиваются на Руси новые ростки православия?

Горячее волнение в груди юной царевны родило в ней веру в то, что её братья, император Василий и царь Константин, поймут её жертвенный порыв и позволят уйти к россиянам, чтобы сеять там новые зерна своей веры, чтобы узнали все соседние народы, что Русь не держава варваров-скифов, что в её народе есть много родственного византийцам и им в этом мире надо идти одной дорогой бок о бок, с единой верой в Бога Вседержителя.

Уйдя в мир высоких помыслов, Анна не заметила, как Гликерия привела её на главную площадь Константинополя. Гликерия пробудила княжну от грез.

- Ваше высочество, вы спите на ходу, - услышала она голос воспитательницы.

- Прости, Сладкая, я и впрямь забыла, где пребываю. А мы уже возле дворца.

Она подошла к воротам Влахерна, за которыми её ждала другая жизнь, вовсе не похожая на ту, из которой её похитили. Напасти начались, едва Анна переступила порог отчего дома. Спустя какой-то час царевна оказалась в нем в роли затворницы, больше - отвергнутой братьями. Она почувствовала отчуждение сразу, ещё не дойдя до розового особняка, где были её покои. Служители и воины, которых Анна и Гликерия встретили близ дворца, смотрели на царевну, как ей показалось, недоброжелательно, будто она была чужеземкой из враждебной державы. Анна спросила Гликерию:

- Сладкая, ты не замечаешь, как они на нас глядят? Ведь все же знают, кто мы, хотя бы из любопытства спросили, откуда мы явились.

- Не волнуйся, ваша светлость. Просто они забыли про нас.

В розовом особняке Анну ждали новые неприятности. Её покои были заняты, в них жил с семьей кто-то из придворных вельмож.

- Ну вот, нам с тобой и присесть негде, и ночь придется коротать в саду под магнолией.

- И впрямь, ваша светлость, всё это странно. Может быть, вам следует зайти к братьям? Увидеть хотя бы Константина…

- Нет, я отправлюсь к императору. Напомню, что у него есть сестра и её ложе не следовало никому отдавать.

- Не надо волноваться, моя славная. Недоразумение пройдет, как только император увидит свою любимую сестру. Идемте в мои покои, вы любили в них бывать. Если Сфенкел дома, он нам расскажет обо всём, что происходит во Влахерне. Как я соскучилась по нему, - призналась Гликерия. - Он всё в разъездах…

Однако Сфенкела и впрямь не оказалось дома. Он и прежде редко бывал в супружеских покоях. Неопределенность положения начала угнетать царевну, и она проговорила:

- Похоже, мы попали в иной мир. Идем же в покои императора. Там всё станет ясно.

- Идем, славная. Это лучшее, что мы можем сделать.

Анна и Гликерия отправились во дворец. Гвардейцы пропустили их, но в приемном покое царевну встретил незнакомый вельможа. Анна сказала, что ей надо пройти к императору, она его сестра.

Вельможа поклонился и молча ушел. Не появлялся он долго. За это время Анна успела рассмотреть себя в большом венецианском зеркале и не удивилась, что её не узнают. Да, это была она, Анна, но ничего в ней не осталось от прежней девочки-царевны. И одежда её была столь скромной, что даже византийские горожанки не появлялись в такой одежде на улицах. Лишь в осанке Анны, в её облике с гордо поднятой головой оставалось нечто царственное.

Дворецкий Скилиций наконец пришел и сказал с поклоном:

- Божественный занят и не может вас принять, но посоветовал найти брата - царя Константина. Он на конюшне.

Анну охватили негодование и обида, она была готова ринуться в покои императора, но на её пути стоял Скилиций.

- Вы сказали ему, что я его родная сестра? Он же не видел меня много лет.

- Я сказал всё, что вы просили передать, ваше высочество.

На сухощавом лице дворецкого не отражалось никаких чувств. Анна резко отвернулась от него и покинула сиреневый мраморный покой. Негодование и обида нарастали в ней. В таком состоянии она отправилась искать брата Константина. На конюшне его не было. Анна нашла его на плацу, где он с молодыми вельможами и императорскими гвардейцами одолевал искусство фехтования на мечах.

Константин был всего на пять лет старше сестры, рослый, статный. Он обрадовался её появлению, но внешне не проявил своих чувств, был сдержан. Он холодно поцеловал сестру и спросил:

- Зачем ты огорчила нас, Анна? Зачем сбежала из дома и скрылась неизвестно где? Мы столько лет искали тебя!

- Господи помилуй, братец! - воскликнула Анна. - Кто пустил такую дикую ложь, что я сбежала? Нам сказали, что мы задержаны и отправлены в изгнание по воле императора Цимисхия.

- Но спафарий Сфенкел доложил императору, что вы сбежали, скрылись в каком-то глухом монастыре в Малой Азии и следа своего нигде не оставили.

- Какая нелепость! Нас похитили, - твердо повторила Анна, - и только через три года мы узнали, что это сделали монахи-воины тайного ордена «стрельцов», которые служили Варде Фоке. Нас держали на пустынном скалистом острове.

- Да с какой стати Варде Фоке было вас похищать? - Константину не терпелось уйти к фехтовальщикам.

- А вот этого я не знаю, спросите у него сами. Он же у вас в заточении.

- И спросим, как придет время. А пока иди к дворецкому Скилицию, он отведет тебя в покой. Вечером встретимся и поговорим.

Анна сочла себя оскорбленной. Она поняла отчуждение братьев и ушла с плаца с горькой обидой в душе. Она и представить себе не могла, что попадет в такое нелепое положение. Отправив Гликерию к дворецкому Скилицию, она, безразличная ко всему, забрела в сад и там, в глубине его, укрылась на уединенной лужайке, опустилась на заброшенную скамью и впервые в жизни заплакала.

Её встреча со старшим братом Василием произошла лишь через день за полуденной трапезой. За ней пришел сам дворецкий Скилиций и, принеся извинение за холодный прием в день появления в покоях императора, пригласил её к трапезе.

- Я вам сочувствую, царевна Анна. Вас сочли беглянкой, - сказал он по пути к трапезной.

Дворецкий привел Анну на уготованное ей место, то самое, на каком она сидела в прежние годы. На трапезе, кроме Василия, Константина и их супруг, никого не было. Анна поклонилась всем и внимательно посмотрела на Василия. Она не узнала старшего брата. Его лицо стало жестким, взгляд едким и холодным. Анна подумала, что таким его сделали императорская корона и всеобъемлющая власть василевса. Они изменили характер некогда любящего её брата, и теперь так к лицу ему было пугающее прозвище Болгаробойца. И то, что он сказал ей, было с его стороны жестокостью:

- Твое искупление вины за побег из Влахерна в одном: ты сей же час дашь согласие быть супругой принца Оттона.

Анне вновь захотелось плакать. Когда-то она любила Василия. После гибели отца он заменил ей родителя и даже позволял играть бесценными статуэтками. Но слезы у Анны уже иссякли за долгие часы, проведенные в одиночестве на каменной скамье в саду, и в этот миг в её душе выгорели последние остатки тепла к брату. Утром она ещё думала рассказать Василию обо всём, что произошло с ней в том жестоком семьдесят первом году, но теперь это желание погасло. «Зачем я буду исповедоваться перед жестоким сердцем? Пусть живет с тем мнением, какое укоренилось в нем за минувшие годы. По крайней мере мне легче сопротивляться его насилию», - подумала Анна и, высоко вскинув голову, твердо сказала то, что давно выносила в груди:

- Я никогда не буду женой принца Оттона. Так повелевает мне Господь Всевышний, и у меня много способов исполнить его волю.

Василий стиснул зубы. В его глазах сверкнул гнев. Он встал, но сразу не нашелся, что ответить на дерзкий вызов сестры. Сжав кулаки, он некоторое время молчал, потом взял кубок с вином, выпил его одним духом и, погасив гнев, произнес:

- Хорошо. Сейчас не время и не место решать столь важный вопрос. После трапезы ты придешь в тронный зал, и там мы обо всём поговорим. - Он обратился к брату: - Константин, тебе надо быть вместе с нами.

- Я исполню твою волю, брат василевс, - отозвался Константин.

Как позже узнала царевна Анна, послы-сваты германского императора Оттона по воле случая пребывали в Константинополе. Едва узнав о возвращении Анны, они на другой же день обратились к императору Василию с просьбой принять их и уладить дело со сватовством. Только по этой причине первое требование к Анне было изложено в столь жестком виде.

Сразу после трапезы, которая закончилась в полном молчании, император Василий направился в тронный зал Магнавр. Он счел, что под его сводами сумеет убедить сестру дать согласие на брак с принцем Оттоном. Однако волей Божьей коса нашла на камень. Усевшись на высокий трон, Василий велел Анне и Константину сесть в кресла напротив него и, как только они сели, без проволочки заявил довольно громко и строго:

- Ты, царевна Анна, Богом данная мне сестра, должна помнить, что в этом тронном зале никому не дозволено преступать волю Багрянородного. Здесь бессильны родственные чувства, тут властвует закон державы и слово императора. Мы, царствующие братья, призываем тебя вступить в брачный союз с Германской империей во благо империи Византии и требуем твоего согласия в последний раз. Твое неразумное сопротивление заставит нас быть жесткими. Скажи, царь Константин, что её ждет. Константин встал.

- Я диктую закон Магнавра. В случае несогласия ты, царевна Анна, будешь отправлена в монастырь и над тобой свершат постриг. Иного пути тебе не дано.

Прочитав державный приговор, младший брат сел, сложив руки на груди.

Анна не затрепетала от страха. Годы заточения на острове Хиос закалили её характер. Она отважилась мужественно сопротивляться и победить в этом троеборстве.

- Я тоже думаю о благе моей Византии, - встав, сказала она. - Я помню деяния великого императора Константина Багрянородного в укреплении дружбы с Русью. Только в россиянах, но не в германцах я вижу истинных друзей, и ты, мой Багрянородный брат, скоро убедишься в этом. Тебе без помощи россиян грозит погибель. Я говорю божественное слово: пророчествую, - смело заявила Анна.

Это последнее слово прозвучало в устах сестры Василия как знамение. Он с удивлением посмотрел на неё и спросил:

- Кто дал тебе право пророчествовать?!

- Всевышний Господь Бог. Я слышу его глас и заявляю о том без сомнения. Да не устрашишь отныне меня.

В каких-то неведомых глубинах души Василия вспыхнул огонек суеверия. Он взглянул на царя Константина, увидел его смущенное лицо и спросил:

- Ты слышал, брат, о чем вещает твоя сестра? Ты веришь ей?

Константин уже давно смотрел на Анну милосердным взглядом. Его покорило её мужество, её жажда защитить свою свободу и нечто большее. Она готова на самопожертвование во благо Византии. Молодой царь не хуже старшего брата знал, что над их престолом нависла угроза, исходящая от жестоких посягателей на корону империи магистра Варды Склира и патрикия Барды Фоки. И хотя первый из них всё ещё служил императору, а другой был в заточении, они готовились поделить престол Византии. Константин видел спасение не в союзе с умеющей ловчить Германской империей, а с могущественной Русью, и он уверенно ответил:

- Разумный брат мой, василевс, я верю царевне Анне, нашей сестре. Она вещает о предупреждении нам, исходящем от Спасителя.

После этих слов младшего брата император Василий почувствовал, что огонек суеверия в его душе запылал и превратился в пламя. Он понял, что его сестре дана некая сила, отличающая пророков от простых смертных. Он дрогнул, но, всё ещё пытаясь быть твердым, сказал с малой поблажкой:

- Да будет по-вашему: я откажу императору Отгону в его потугах и потерплю до той поры, как сбудется пророчество. Молись, сестра Анна, чтобы гнев мой за безрассудное речение не обрушился на твою голову.

Спустя два дня после этой знаменательной «сечи» в тронном зале Магнавр император поручил искусному дипломату Калокиру уведомить послов императора Оттона о том, что царевна Анна пребывает в немощи и в ближайшем будущем не готова быть супругой принца Оттона.

Прошло не так уж много времени со дня острой стычки Багрянородных у подножия трона, как в Царьграде появились послы из великой Руси. Во Влахерне не спешили их принять. Тому были суровые причины. Так совпало, что в один день с появлением в бухте Золотой Рог русской ладьи в её воды вошла легкая скидия, плавающая во внутренних водах Босфора. На ней прибыл служащий в секрете спафарий Сфенкел. Он вернулся из города Смирны и привез во Влахерн вести, которые могли иметь во дворце непредсказуемые последствия. Спафарий Сфенкел доставлял свои вести только императорам. Они менялись, и за последние двадцать лет император Василий был четвертым за годы службы Сфенкела. Но в судьбе спафария ничто не изменилось. По неведомым никому причинам императоры доверяли ему, хотя все они, как правило, были подозрительны и при вступлении на трон выпроваживали из дворца всех вельмож и служителей предшественника, заводили своих преданных людей. Спафарию Сфенкелу везло: он оставался всё тем же слушателем, или служителем, в секрете, что и при прежних императорах. Держали его василевсы за умение добывать секреты, за преданность трону, но не лицу, за полное самоотречение от личной судьбы. И на этот раз он добыл тайные сведения чуть ли не ценой собственной жизни. Он узнал, что заключенный в крепости на острове Матис патрикий Барда Фока готовит побег и осуществить его Варде Фоке помогут вольные арабы, промышляющие разбоем в Средиземном, Адриатическом и Эгейском морях. Он нанял их за большие деньги. Варда Фока знал себе цену, знал, ради чего идет на риск, и отважился отдать на расправу морским разбойникам пол-легиона воинов, Охраняющих крепость, в которой был заточен.

Покинув скидию, Сфенкел нанял на берегу залива экипаж и велел гнать на дворцовую площадь. Там он рассчитался с возницей и, затерявшись в толпе, поспешил к западным воротам Влахернского дворца. Путь во дворец Сфенкелу всегда был открыт. Он застал императора Василия в своих покоях. Близ них было много вельмож, которые ждали императора в Сиреневом зале. Но Сфенкел не пошел туда, где пребывали вельможи. Войдя в покой Скилиция, он попросил дворецкого провести его к императору тайным ходом.

Император Василий всегда принимал служителя в секрете с душевным беспокойством. Едва дворецкий Скилиций доложил о просьбе Сфенкеля принять его, как Василий ощутил в груди холодок. Он помнил, куда посылал спафария. Значит, там случилось что-то важное. Как было не волноваться, если место пребывания Сфенкела было на острове, где находился в заточении Варда Фока! Император сел в кресло. Вошел Сфенкел.

- Говори, спафарий. Что бы ты ни сказал, я буду милостив к тебе, - произнес император Василий.

Это означало, что он примет любую весть мужественно и не опалит гневом донесшего её. Сфенкел опустился на одно колено.

- Багрянородный вдсилевс, в твоих руках спокойствие империи, если не будешь медлить. Патрикий Варда Фока готовит побег. Среди легионеров, охраняющих остров, есть предатели. Они ходили к арабам нанимать их для нападения на твоих воинов.

- И тебе известен день побега?

- Да, Багрянородный. В ночь на святого Хрисанфа-златоцветного.

- Девятнадцатого марта?

- Так, Божественный.

- Ты промедлил донести весть.

- Я сделал всё, что мог, мой император. Мне пришлось скакать до Никомидии, и я загнал трех коней.

- Говори, что нужно сделать, дабы предотвратить побег?

- Мудрость твоя превосходит мою, Багрянородный, но если ты сегодня же пошлешь легкие дромоны к острову, если отправишь легион конных воинов на побережье Эгейского моря к городу Смирне, Варда Фока не успеет совершить побег.

- Встань, спафарий Сфенкел. Ты верно мне послужил и свободен. Да позови Скилиция.

Откланявшись, спафарий Сфенкел покинул покой Василия. Найдя Скилиция, он сказал ему, что его ждет император, сам в глубокой задумчивости устало побрел в свой опустевший после исчезновения Гликерии покой. Он ещё не знал, что она вернулась.

Той порой во Влахерне всё пришло в движение, и в ночь семь военных судов - дромонов - с воинами на бортах покинули бухту Золотой Рог и ушли к острову Матис. В эти же часы патрикий Калокир отбыл в Никомидию, за Босфор, чтобы, взяв там на постое сотню конных воинов, поспешить в район города Смирны - перекрыть Варде Фоке путь в Малую Азию.

Судьбе было угодно, чтобы хитрый и умеющий предвидеть события Варда Фока на этот раз ошибся и не сбежал из своего заточения на острове Матис. Морские разбойники-арабы обманули его и не пришли к острову ко дню празднования святого Хрисанфа-златоцветного - они его не чтили. Дромоны же императора Василия явились вовремя. Воины усилили гарнизон крепости и теперь способны были отразить нападение морских разбойников.

Днём позже из Смирны с небольшим отрядом воинов на скидии прибыл на остров Матис патрикий Калокир. Он встретился с Вардой Фокой в его каземате и сказал узнику:

- Зачем готовился к побегу? Ты перед императором Василием невиновен, и твоя свобода зависит от смирения, с каким будешь пребывать в заключении. Скоро император проявит милость.

- Хорошо, я поверю твоему слову, честный Калокир, и буду ждать свободы с надеждой на милость Багрянородного. Так и передай василевсу. - Прикинувшись простаком, Варда Фока спросил Калокира: - Но что за искушенный лазутчик прознал о моих замыслах?

- Полно, Варда Фока, пытать меня. Этого я не скажу.

Глава шестнадцатая. ИЩУ ВЕРУ

На Руси приближалась весна. Князь Владимир всё чаще подходил к окну, посматривал на Днепр: не пробудился ли? В прошлые годы в эту пору князь редко бывал в Киеве: ходил в полюдье, собирал дань. Возвращался чаще всего в дни ледохода могучей реки, если шел из степной части Левобережья. Любил он смотреть на дикий разгул природы, да всё гадал, какие силы поднимают на реках лед, откуда они, коль там, под Смоленском, где истоки Днепра, ещё лежат снега, реки крепко скованы льдом. Но эту загадку князь так и не отгадал. Каждый раз отвлекало само зрелище ледохода, половодья. Льды то шли вольно, то сбивались в торосы, дыбились, грохотали, прорывались и уносились к порогам, чтобы там снова учинить битву меж собой. В это время воды в Днепре поднимались всё выше, разливались всё шире, и заречье перед Киевом превращалось в безбрежное море.

Лишь только Днепр очищался от льдов и река начинала входить в свои берега, наступали горячие торговые дни. В зимнюю пору, пока князь собирал дань с древлян, кривичей, вятичей да мери или черемисов, мужики этих племен всю зиму охотились за пушным зверем. Другие же - работные люди - рубили деревья, делали из них лодки-долбленки и, как только сходила полая вода на Днепре, гнали их сотнями в Киев, вытаскивали на берег с товарами, и начинались торги.

Лодки-однодеревки раскупались тотчас, да раньше иных успевали откупить их бояре, воеводы и другие именитые мужи, потому как они были не только вельможами, но и торговыми людьми. Да кто же дорогу такому купцу не уступит, кому, как не им, ухватить в первую очередь ходовой товар? А кто из незнатных купцов посмеет перейти им дорогу, так того и мечом можно припугнуть: знай своё место.

Князь Владимир тоже запасался лодками, потому как каждый год, отправляя десятки своих суденышек с товарами на продажу в Корсунь, а то и в Царьград, нес немалые потери, а те лодки, что оставались, продавал вместе с товаром. Долбленки русичей были в большой цене у всех южных народов, особенно у греков.

Нынешнюю зиму князь Владимир провел в Киеве. Пока излечился от недуга и окреп, весна подоспела. Теперь он с нетерпением ждал, когда промчат по полой воде последние льдины. А как пролетели они, успокоились днепровские воды да появились на берегу первые торговые люди у Боричева взвоза, так князь Владимир и поспешил на торжище. Но на сей раз он ничего себе из товаров не присматривал, не приценялся, а искал людей, которые побывали в разных иноземных державах, прежде всего в западных. Он принял в расчет всё, что долгие дни говорил ему отец Григорий о христианской вере, но хотел знать, каким богам поклоняются соседние державы, только ли тем, которым молятся на Руси.

Князь шел к реке не один. Рядом были отроки малые - сыновья от Рогнеды - Ярослав и Мстислав. Следом тяжело ступал верный Добрыня, за ним - воспитатели-дядьки княжичей Радим и Триглав. Да князю спутники не помеха. Он уже пришел на торг, но товаром не любовался, а рассматривал купцов. Пока не видел среди них бывалых, у которых особая стать, ежели они были частыми гостями в иноземных странах. Видел он больше русских торговых людей из северных областей - земель своей державы. Вон прибыл караван из Смоленска, ещё припоздавшие новгородцы появились, затем полочане, там купцы - гости бывалые. Побеседовал с ними князь, но время потратил напрасно: никто из них не имел интереса к иноземной вере. Владимир досадовал. Лишь в последнем караване новгородцев он встретил паломника, вернувшегося из Чехии. Крепкий, сухощавый, С яркими голубыми глазами и льняными волосами, ниспадавшими на плечи, он был похож на воина, но не на священнослужителя. Родом он был из Белой Ладоги и теперь шел в Царьград.

- Ты странник? - спросил Владимир.

- Паломник я, Мелентием зовут, - ответил ладожанин.

- В палаты тебя зову, слушать хочу. Идем же, - позвал князь.

Паломник Мелентий был сведущ во многих делах верующей Европы и первой же вестью озадачил Владимира.

- Было бы тебе ведомо, великий князь, - начал рассказывать Мелентий, - ноне пришло время перемен. Идолы всюду предаются забвению. Государи европейские ищут новую веру. Довелось мне видеть, как святой Мефодий привел к христианской вере короля Чехии Боржива да принародно крестил его в купели.

- А что же иные государи?

- Много смуты в их движении. Идут по ухабам те, кто ищет любых сердцу и душе богов. Искатели новой веры потрясли папский престол в Риме. Что там они явят на свет, одному Всевышнему Господу ведомо. Знаю одно: папский престол ноне игрушка в руках верующих католиков и православных христиан. Даже германский король Оттон не может с ними сладить. Всё близко к религиозной брани.

- Сам ты давно пришел к христианам? - спросил князь Мелентия.

- С появлением на свет Божий. Матушка и батюшка, дети Христовы, на девятый день меня в купели окрестили. Дед мой принял христианство вместе с твоей бабкой Ольгой. Воином у неё был. Царство ему небесное.

- Вон как! Удивил ты меня, Мелентий. Скажи тогда: что несет твоя вера, чем держит тебя?

- Сие не объять, что несет вера. Да благочестие, любовь и милосердие допрежь всего в бренной жизни и праздник души торжествующей, вечное блаженство тем, кого Господь возносит в небесные кущи.

Владимир не спускал глаз с лица паломника. Прежде он никогда не замечал такой детской чистоты в лицах пожилых людей. Владимиру показалось, что он видит душу Мелентия, похожую на белого голубя. Князь попросил паломника:

- Останься у меня, странник, погости.

- И рад бы, но дед приходил ко мне, звал к могиле в греческую землю. Как не исполнить?..

Владимир лишь покачал головой, вспомнил, как звала его бабушка Ольга, и не принудил Мелентия изменить решение. Прощаясь с паломником, он хотел наградить его мехами и серебром, но Мелентий попросил только хлеба и вина.

Оставшись один, Владимир почувствовал смятение. Вервие язычества было ещё очень крепким. За спиной князя стояла дружина идолян, бояре, воеводы - узы не порвешь, - и всё это заставляло его держаться канонов язычества.

Чтобы очиститься от смятения, внесенного в душу Мелентием, князь ушел на Священный холм в пантеон богов и там в общении с хранителями огня, языческими жрецами, попытался укрепить свой дух, найти твердь в вере отцов.

Владимира встретил старейшина Драгомил. Он был близок к князю Святославу, помнил князя Игоря, начинал при нем службу на Священном холме. Драгомил был неприветлив и насторожен: не мог он простить князю, что тот приласкал недруга-священника Григория, держал при себе долгие дни, слушал, как Григорий отрицал его, Драгомила, служителя веры отцов, и поощрял противные Перуну речи. Будучи человеком храбрым и стойким, Драгомил упрекнул князя и даже сделал попытку устрашить его:

- Какие силы толкают тебя, великий князь, на отступничество от веры предков, от веры твоего отца Святослава, знаменитого твердостью духа и победами над христианами - нашими врагами? Его не пошатнул даже материнский грех, а ты сник от малого недуга.

Князь, однако, не дал Драгомилу воли, остановил его:

- Зачем казнишь, не зная моих страданий? Ты сам пошатнул мою веру немощью духа. Почему не оградил своего князя от колдовских сил? Ты упрекаешь меня, не ведая, с чем я пришел в пантеон богов. Да, я пал духом, страдая телом, но вот стою пред тобой, жду твоего сильного слова, дабы изойти покаянием за слабость.

Драгомил не ощутил в груди жалости к человеку, который был в смятении. Перун лишил жреца прозорливости и мудрости, и он не мог сказать ничего другого, как только ещё больнее ударить страдальца по самолюбию. Слова Драгомила падали на голову ищущего покоя Владимира, как камни:

- Но ты приходил на капище богов с мечом, ты изгонял наших духов, кои пришли за жертвами. И гридни твои гонялись за священными тварями с мечами и батогами. Зачем сие кощунство?

Князь вздрогнул. Он пытался вспомнить, о каких духах повёл речь Драгомил. Память озарило: здесь год назад он гонял псов, кошек и крыс. Пот пробил князя. Хотелось чем-то обо что-то ударить, но Владимир сдержался, бросил недобрый взгляд на Драгомила, повернулся и молча покинул капище богов, придя в ещё большее смятение духа. В груди разливалась полынная горечь.

А на другой день Владимир услышал, что у православных христиан наступает большой праздник, называемый Пасхой, во время которого они воздают хвалу воскресшему Сыну Божьему Иисусу Христу. Князь отважился тайно побывать на богослужении во время ночной службы верующих. Он переоделся в платье торгового горожанина, поверх надел черный дорожный плащ с капюшоном и вечерней порой покинул палаты, отправившись в церковь Святого Ильи на всенощную.

В пути Владимир казнил себя за то, что совсем мало знал о христианах, которые жили в Киеве со времен деда Игоря и бабушки Ольги. Сколько их в городе, какой у них быт, нравы - всё это было для князя за семью замками. И выходило, что его подданные живут без присмотра за ними. Они же русичи, и он должен ведать о них всё: чем дышат, как поклоняются своему Богу, усердны ли в жертвоприношении и каково оно.

В думах о россиянах князь пришел к церкви и увидел близ храма толпу горожан, держащих в руках свечи. Он увидел хлебы, которые, как потом узнал, назывались куличами, увидел красивые яйца, творожную пасху и решил, что всё это и есть приношение Богу, но никак не жертвы, без какого-либо подобия жертв идолян.

Склонив голову, князь подошел к церкви. Она была не очень большая и деревянная. Её венчали шатры, показавшиеся князю нелепыми. Над ними возносились плахи, срубленные крестом. Над распахнутыми дверями в храм висела доска, освещённая лампадой. На доске была изображена женщина с младенцем, стоявшим у неё на коленях. Кто эта печальная женщина, Владимир не знал, но она была похожа на его бабушку, княгиню Ольгу.

На паперти храма тоже было полно горожан, потому как всем не удалось войти внутрь. Пробравшись к вратам, князь услышал голос старца Григория, и у него появилось желание увидеть священника во время богослужения. Он стал пробираться в храм. Ему удалось войти, и задержали его лишь на миг: кто-то снял с его головы шапку и сунул ему в руки. Князь не сердился, он уже внимал тому, что говорил нараспев Григорий.

- Слово моё о больших и малых - начальных добродетелях, - услышал Владимир. - Первая добродетель - вера, ибо верой горы переставляются. Всякий во всех своих делах верой к Господу Богу Иисусу Христу утверждается. Другая добродетель - неизмеримая любовь к Богу и людям, любовь для того, чтобы положить душу и жизнь за друга своего, и чего не хочешь себе, того другому не твори.

Владимир слушал и смотрел вокруг. Он видел лица своих подданных, умиленные и отрешенные от всего земного. Он различал шепот сотен уст, повторяющих слова проповеди. Он вдыхал аромат благовоний и чувствовал, что в груди у него происходит движение. А Григорий продолжал нести слово Божие:

- Угодно было Христу, Богу нашему, чтобы написаны были книги, чтобы по ним человек рассуждал и поучался страху Божию - началу духовной премудрости. Страх Божий рождает веру, вера - надежду, надежда - любовь к Богу и к людям, любовь рождает терпение…

Владимиру показалось, что Григорий только для него возносит эти слова.

- Терпение порождает послушание и упование - пост, пост - чистоту и безмолвие. Безмолвие же великая сила. Оно рождает воздержание, молитву, слезы, бдение, бодрость и трезвомыслие… Оно отсекает всякое злодеяние. - Григорий прошелся по амвону и продолжал: - Познавший добродетели избавится от гордости и тщеславия, от плотских страстей и сладострастия. Да пребудут в любви. Пребывающий в любви в Боге пребывает. Где любовь, там и Бог. Аминь! - провозгласил Григорий и сошел с амвона, осеняя прихожан крестом. Не миновал он и князя Владимира, но не дал понять, что узнал его.

На клиросе началось пение псалмов. Чистые, неведомые ранее князю голоса наполнили храм неземными звуками. Князь никогда не слышал подобного пения. Он умилился, на глаза навернулись слезы. Князь простоял в церкви всю всенощную и почувствовал, как в нем просыпаются незнакомые ему прежде душевные силы. В нем пробудилось сердечное смиренномудрие, которое спасает человека от греховного падения, поднимает его из самой глубокой бездны. Он ощутил потребность молитвы, хотя и не знал, что такое молитва. В этот миг сотворилось малое чудо: священник Григорий уловил движение в груди Владимира и открыл ему суть молитвы, возносимой к Богу.

- Молитва Иисусова - общее дело у человека с ангелами, - сказал Григорий. - Молитвой люди скоро приближаются к ангельскому житию. Молитва - начало всякому доброму делу, она отгоняет от человека тьму страстей. Носи молитву, как крест, - обращался священник к князю, - и будет душа твоя прежде смерти равноапостольной. - Святой старец увидел с амвона храма будущее Владимира. - Молитва есть божественное веселие. Это драгоценный меч, нет другого орудия, которое бы более посекло бесов…

Не помня как, но князь Владимир подошел к самому амвону и мог достать священника Григория рукой. А священник, радуясь тому, что князь пришел в его храм, возносил слова о молитве с такой силой убеждения, что они, словно живые существа, проникали в душу Владимира и приносили ему невыразимую сладость. Он забыл о земной жизни и всё содеянное им в прошлом счел за сор и пепел.

Но тут нахлынуло другое. Князю Владимиру стало страшно от своего смирения: как жить дальше, как искупить грехи, очистить душу? Всё ещё уповая на Перуна, Владимир попытался получить у него ответы и принялся шептать его имя. Но в христианском храме идолищу не дано говорить. Божественное пение стояло преградой на пути языческих символов. Да и что мог посоветовать бездушный Перун, в лучшем случае повелит взять в руки меч и поднять его на иноверцев. Однако душа Владимира, согретая боготворческим теплом Григория, взбунтовалась бы против Перунова совета.

Священник же, не притесняя князя своим словом, лишь посоветовал ему помнить о силе рассуждения.

- Не живи безрассудно, - говорил Григорий с амвона, - ибо безрассуждение приводит ко злу. Лучше быть согрешающим и кающимся, нежели исправляющимся и возносящимся. Господь Бог да вразумит тебя, - обращался Григорий к Владимиру, - и утвердит исполнить его волю, священные заповеди и добродетели.

Григорий снова осенил Владимира крестом и окурил ладаном, после чего ушел в алтарь через открывшиеся перед ним царские врата.

Князь понял, что ему пора уходить, и стал выбираться из плотного окружения верующих, которые узнали его. В храме возник говор, и даже ропот: христиане заметили вторжение в свой храм языческого нехристя. Но вскоре ропот утих, потому как многие рассудительные прихожане увидели, что князь пришел к ним не со злым умыслом, но в поисках себя и Бога. Когда Владимир вышел из храма на паперть, за его спиной послышались возгласы, сперва робкие, потом уверенные, громкие:

- Слава нашему князю! Слава!

- Да хранит его Господь Бог!

Однако похвала ударила князя больнее, чем бранное слово и ропот. Он поймал себя на мысли о том, что христиане прославляли его за отступничество от своих богов, от язычества. Владимир вошел во гнев. «Ан не бывать сему! - воскликнул он в душе. - Ноне же принесу в пантеон щедрые дары и жертвы». Но какая-то властная сила заставила князя обернуться, и он увидел счастливые лица своих подданных и услышал крики киевлянок: «Князь, солнышко, спасибо, что навестил нас! Да вознесем хвалу за твое здравие!» Все они земно кланялись.

Гнев как возник в князе, так и погас, грудь его омыло теплом, на глаза набежала слеза. И сам князь, чего никогда с ним не бывало, в пояс поклонился горожанкам. Он возвращался в свои палаты умиротворенный, полный жажды творить добро. Уже наступило раннее утро, и князь радовался пробуждающейся жизни.

Посещение князем Владимиром христианской церкви вскоре стало ведомо всем горожанам, как детям Иисуса Христа, так и детям воинственного Перуна. Жрецы в языческом пантеоне на Священном холме пришли в ярость. Драгомил был особенно неистов. Он в тот же день послал гонцов в пять земель, чтобы там вынесли осуждение великому князю за попрание языческих канонов. Оттуда вскоре явились в Киев языческие старейшины. Прислали своих судей Новгород, Белгород, Смоленск, Любеч, Чернигов. Как раз накануне совета жрецов в Киеве скончался именитый боярин Ик-мор, соратник отца Владимира, Святослава.

Жрецы решили устроить пышное сожжение покойного боярина и вместе с ним его жены, цветущей по молодости лет Прекрасы. Драгомил велел воеводе Добрыне передать князю Владимиру, что его ждут в назначенный час на обряд сожжения боярина и боярыни. Выслушав Добрыню, князь сурово сказал:

- Сему не бывать: Прекрасе жить и растить детей и внуков.

- Великий князь-батюшка, сын великого князя Святослава-язычника, - начал небывало торжественно Добрыня, - старший жрец Богомил новгородский грозится наслать на тебя злых духов и гнев Перуна, ежели не придешь на обряд. И Прекрасу жрецы не упустят, соблюдут свой канон.

Владимир не хотел идти на разрыв со жрецами: ведь они служили не только Перуну, но и ему, великому князю. И всё-таки он настаивал на своём: принести в жертву Перуну коня боярина Икмора, петухов и кур сколько вздумается. Князь повелел Добрыне:

- А Прекрасу защити. Поставь к дому Икмора сотню гридней, дабы не покусились рьяные жрецы на жизнь молодой боярыни, матери троих детей. Помни: с тебя спрошу, коль упадет волос с головы Прекрасы!

Добрыня больше ни в чем не перечил князю Владимиру. Он послал к дому боярина Икмора отряд гридней во главе со Стасом и строго внушил ему: дескать, живота не пощади, ежели кто пожелает достать кого-либо со двора Икмора.

Земля издревле слухами полнилась. О том, что великий князь Руси Владимир потерял веру в своих богов Перуна, Белеса и Хорса, вскоре стало известно во многих иноземных державах. Забыв о распрях, императоры, короли и каганы отправили своих послов в Киев - завоевывать сердце и душу русского князя. В год 986-й от Рождества Христова в Киев пришли первые послы - камские болгары, люди магометанской веры.

Князь Владимир скоро узнал от своего верного пролазы Стаса Косаря, что к нему идут загадочные магометане, несут тайные слова. Послы явились в жаркий полдень, усталые и запыленные, потому как спешили.

Это были пожилые служители пророка Мухаммеда. Держались они достойно, и старший из них говорил по-русски. Владимир велел отвести их на отдых, истопить для них баню и предложил им помыться, если пожелают. Послы отказались мыться. Встреча с ними состоялась на другой день в гриднице. Князь созвал городских старцев, бояр, воевод, торговых гостей, многих других киевлян, но обошел вниманием Драгомила и Григория: ведь речь шла о новой вере, против которой заведомо будут против и язычники, и христиане. Когда гридница заполнилась, князь спросил послов:

- С чем пришли, мужи чужеземные? Выступил тот, что знал русскую речь и был среди послов старшим. Сначала он вознес руки к небу, омыл ими лицо и поклонился.

- Ты, князь, мудр и велик. Под небом Аллаха нет подобных тебе мужей. И в нашей земле тебя помнят и славят за великодушие. Помнят и другие народы, которые познали силу твоего меча. Но ты прославишься во всем подлунном мире, когда узнаешь веру Мухаммедову и примешь законы Аллаха. Вера наша магометанская утверждена счастливым оружием аравитян, по воле Единого Бога, и в благочестии не знает равных.

Посол начал описывать магометанский рай и цветущих гурий, которые будут женами там, в загробной жизни.

- А чему учит ваша вера, ваш бог? - спросил князь.

- Наш бог учит справедливости. Она - сестра благочестия. Аллах обещает своё милосердие и славную награду тем, кто соединяет с верой заслуги добрых дел.

- Есть ли у вас писание?

- Оно в книге книг Коране. Аллах говорит: «Сыны мои, страшитесь лишь меня. И верьте в то, что я послал сейчас, чтоб истинность того писания, что с вами, утвердить. Не будьте первыми, отвергшими его. И за ничтожнейшую плату знамениями моими не торгуйте и лишь передо мной испытывайте страх…»

- Сие хорошо, - согласился князь. - А далее?

- Аллах справедлив сам. Он отнимает благословение своё от лихоимства и изливает его на милостыню. Он учит ненавидеть неверных и нечестивых.

- Всё-таки учит ненавидеть. Что же он сам их не наказывает?

- Аллах не оставляет зло безнаказанным, и мы, его слуги, караем неверных и нечестивых.

- Это мы неверные и нечестивые? - спросил князь.

Склонив голову, посол промолчал.

- Какие ещё у вас есть законы? - испытывал послов Владимир, но в его вопросах уже сквозило равнодушие. Видно, не согревала магометанская вера душу человека, прикоснувшегося к христианской вере, и он -задал послам вопрос, заведомо зная, что они замнут его: - А что значит обрезание по вашей вере?

Киевляне уразумели, что ищет князь, затаились, ждали развязки. Посол поелозил на скамье, но ответил с достоинством:

- Аллах учит нас блюсти чистоту деторождения и велит совершать обрезание на членах новорожденных. - И с прежним достоинством посол сказал то, что, по его мнению, могло озадачить россиян, ибо уяснил тщетность появления на Руси своей миссии: - Ещё великий учитель запрещает нам есть мясо нечестивых животных, которых у вас называют свиньями, и пить хмельное зелье, каким неверные отравляют души.

- Ты о вине говоришь, отец? - спросил князь, словно не понимая, о чем идет речь.

- Вино есть зло - так учит Аллах, - ответил посол, но подсластил ответ: - Однако мне ведомо, что вы, русы, любострастны. Что ж, вам будет дано право творить сие вольно с жёнами тако же вольными. К тому же каждому из вас Аллах в том мире даст по семьдесят красивых жен. Ещё говорит пророк Мухаммед: «Тот, кто был богат на этом свете, будет богат и на том».

Князь Владимир, слушая посла, посматривал на сидевших в зале киевлян и понял, что магометанская вера не пробудила в них интереса. Да и плевались многие, когда услышали противное самому духу русичей. «Как это не есть свининки-свежатинки, которую семеюшка выкормила?» - возмущались одни. «Эко, удумали обрезание на членах творить. Чай, они не безмерны», - негодовали другие. «Да как же без хмельного жить на свете? Оно в радость, но не во зло», - утверждали третьи. Князь Владимир уловил душевное движение россиян, сказал послам коротко, да так, что и до сей поры народы помнят:

- Не по душе русичам ваша вера. Руси есть веселие вино пить, не можем без того быть.

Отшутился Владимир от советов послов, но заметил, что бояре и городские старцы покосились на него за то, что выдал послам легкие слова.

- Ты, князь-батюшка, забыл, что вино не токмо для веселия души, но и целитель хворей, - заметил Добрыня, выражая мнение горожан.

- И многоженство не осудил, - бросил упрек боярин Косарь-старший.

- И грешишь этим сам! - ткнул пальцем в князя городской старец Истома.

Князь Владимир метнул в Истому гневный взгляд: как посмел упрекать в такой час! А старец смотрел на добрыми глазами и улыбался, будто журил шаловливого внука. И князь возвестил:

- Осуждаю отныне и вовеки!

Он внимательно осмотрел всех, кто сидел в гриднице, хотел узреть среди старцев Григория, но его не было. Князь пожалел. Нет, не нужна ни ему, ни его народу вера, далекая от обычаев россиян, и Владимир сказал камским послам:

- Идите домой, старцы. Мы не пойдем вашей дорогой. - Повелел Добрыне: - Одари их паволоками царьградскими, в путь снаряди.

Проводили россияне магометан до городских ворот, сами же ушли молиться идолам, чтобы отвести напасти чужой веры.

Пользуясь тем, что Русь пребывала в мирном времени, в её пределы приезжали послы не только с тем, чтобы навязать свою веру. Они добивались дружбы с Владимиром, предлагали породниться королевскими или княжескими дворами. Послы из Швеции привезли погостить в Киев сына Оловы и Владимира - Вышеслава. Отец встретил его с радостью да и пригрел, не отпустил больше в холодную страну. Послы посоветовали Владимиру просить для Вышеслава руки дочери шведского короля, королевны Аквинды. Владимир дал слово посвататься лишь тогда, когда Вышеслав подрастет.

В эти же дни явились послы из Польского государства. Им было поручено засватать дочь Владимира и Рогнеды, княжну Марию. Великий князь счел, что это замужество будет выгодно как для Руси, так и для Польши, и дал согласие.

Появление иноземных сватов в Киеве задело и самого князя Владимира. Однажды он подумал, что пора вновь поискать царевну императорского рода в Византии. Теперь он с нетерпением ждал возвращения послов из Византии.

Ближе к осени того же года прибыли в Киев послы от папы римского, но не свататься. Такого почетного и знатного посольства Русь не знала. Его главой был епископ Кремонский Лютпранд. Но встреча Владимира и Лютпранда была холодной. Князю не понравился спесивый римлянин, и официальный прием папского посла прошел довольно сдержанно, если не сказать более: князь был недоволен. Владимир не пригласил на прием никого из русской знати и даже близких к княжескому двору бояр и воевод. Но в последний час перед встречей его что-то побудило позвать во дворец священника Григория. Знал Владимир, что Лютпранд и Григорий исповедуют одного Бога, но не ведал, чем отличаются их веры.

Григорий не отказался быть на приеме посла римской церкви, да Владимир был удивлен, с каким высокомерием смотрел на русского священника служитель католической веры. Епископ Лютпранд даже не счел нужным познакомиться с ним. Князь, однако, представил Григория. Владимиру показалось странным поведение Лютпранда, и в нем проснулось любопытство. Но князь сдержал свой порыв. Вскоре всё и прояснилось. Лютпранд не захотел беседовать при Григории, сказал лишь о главном, с чем приехал:

- Наместник Бога Творца на земле, папа римский снизошел милостью к вам, россы, и зовет вас в лоно католической церкви. Но беседа наша будет долгой, и мне хотелось бы прежде отдохнуть.

- Выслушать тебя готов, епископ Лютпранд, но, коль ты устал, отдохни на моём подворье день-другой.

- Добавлю одно: мы привезли тебе, великий князь, благословение папы римского, кое поручено мне передать немедленно по прибытии в Киев.

Князь Владимир слегка поклонился и сдержанно ответил, дав при этом понять, что их беседа может не состояться, потому как он не находит в том нужды.

- За благословение благодарю, коль оно от чистого сердца. Но отцы наши не приняли веры от папы римского, посему и мы воздержимся выражать своё отношение к проявлениям интереса вашей церкви. Мы ответим папе римскому, когда наши послы побывают в Риме.

Лютпранд склонил голову и на слова Владимира не ответил. Он понял, что чем-то не угодил великому князю. После минутного молчания Лютпранд поклонился Владимиру и попросил:

- Позволь, великий князь, уединиться в пристанище, кое отведешь.

Как только Лютпранд покинул тронный покой, где Владимир принимал посла, князь спросил священника Григория:

- Святой отец, мне показалось, что посол знает тебя. Так ли?

- Истинно так, сын мой. Мы встречались с ним в Царьграде шестнадцать лет назад. Тогда я служил в храме близ Святой Софии. Там же у собора поселился вскоре Лютпранд со свитой. А привело его в Византию повеление германского императора Оттона Первого. Он прибыл просить руки малолетней дочери царя Романа Багрянородного царевны Анны. Ей тогда было четыре годика, а может, пять.

- За кого же сватал её император Оттон?

- За сына, нонешнего императора Оттона Второго. В ту пору он тоже отроком был.

- И что же Роман?

- Василеве Роман Багрянородный был в то время уже убит, и правил Византией император Никифор Фока через злодеяние.

- И он отдал Анну?

- Ан нет. Никифор Фока собрал свой двор, патриарха и митрополитов. Я при митрополите Михаиле услужителем стоял и пришел с ним в императорский дворец. А когда все званые собрались, Никифор, пребывая во гневе, сказал, что он строго соблюдает закон императорского двора, который запрещает родниться с иноверцами, с хитрыми и бесчестными королевскими семьями северо-западных держав. Он кричал: «Неслыханное дело, чтобы Багрянородная дочь была выдана за человека чуждой нам веры! - и велел выпроводить Лютпранда из пределов империи: - Доставьте его за горы Балканские!» В тот час Всевышний послал мне прозрение, я увидел судьбу царевны Анны и, пребывая в возвышенном чувстве, воскликнул: «Творец милосердный, спасибо, что сподобил василевса отказать!» Мои слова были услышаны Лютпрандом, он ожег меня ужасным взглядом, но тут его окружили императорские гвардейцы и увели из дворца. Вот корни немилости Лютпранда ко мне.

- Но что говорило твое озарение? - спросил Владимир.

Григорий поднял на князя чистые глаза и тихо, но твердо ответил:

- Я дал Всевышнему обет молчания. Не вынуждай, сын мой, нарушить его. Всему свой час.

- А что, пригожа та императорская дочь?

- Не ведаю, великий князь, не довелось узреть. Да краше твоей бабушки Ольги я не видел женщин, - произнес Григорий.

Он откланялся и ушел, не испросив на то позволения князя.

Короткая встреча с послом папы римского и прежние долгие беседы с Григорием вновь озадачили князя Владимира. Его всё больше занимала православная христианская вера. Но князь Владимир шел к ней не наскоком, а медленно, пытался рассмотреть её с разных сторон, сравнить с другими верами, с той же католической, которая, как узнал князь, была тоже христианской. Он всё-таки ещё раз встретился с епископом Лютпрандом и, ничего ему не обещая, послушал его пространные речи о католической церкви. Когда Лютпранд покидал Русь, Владимир снарядил своё посольство и отправил его вместе с епископом. Послу боярину Ивару, у которого и отец был послом, князь строго наказал:

- Там с великим рвением всё осмотрите: как храмы построены, чем украшены, да как служба поставлена, исправно ли исполняется. До главы их церкви дойдите, с ним о вере беседу имейте и тайное течение их веры выведайте. Почему папа римский с патриархом царьградским в раздоре - тоже узнайте. На дары не скупитесь, какие от меня повезете. С Лютпрандом в пути ладьте.

Чтобы Лютпранд был добрее к русским послам, Владимир наделил его дорогими мехами, воском и медом, рыбьим зубом из северных морей.

Путь в Рим неближний, через многие реки и горы, через земли многих держав, но российские послы одолели его и пришли в священный Рим. Там они, как было приказано князем, всё изведали, всё высмотрели. И папу римского видели, наставления от него получили. Он велел русским послам не медля отправляться в обратный путь и добиться принятия Владимиром католической веры. Так и произнёс: «Я вам повелеваю, да будет ваше усердие возвеличено моим именем!»

Возвратясь в отечество, боярин Ивар поспешил в княжеский дворец и рассказал великому князю всё, что видел в Риме, что узнал и услышал, склоняя Владимира в пользу папы римского. Однако князь в ответ лишь вымолвил:

- Ты, Ивар-посол, ноне вечером всё киянам расскажешь. Да не покриви душой, всё без утайки и прикрас открой, потому как вижу, папский дух в тебя крепко вошёл.

Послушать Ивара пришли многие вельможи и простые горожане. Гридница гудела от голосов. Рассуждали просто: «Нам до папы римского далеко на поклоны ходить». Посла слушали плохо, шутили, когда он рассказывал о строгостях веры. А когда узнали, что их священники живут в безбрачии, то и вовсе зашумели. Воевода Посвист так и изрек:

- Эко умыслили - лишать человека род-племя людское продолжать. Хотя он и поп, но негоже мужику без семеюшки быть. К чему нам такая вера!

Князь Владимир понял, что его народу чужда католическая вера.

- Что же вы мне присоветуете, мужи градские, князья и воеводы? - спросил князь Владимир.

- Мы ещё не знаем, как у греков вера поставлена, - снова высказался воевода Посвист.

- Как это не знаем? - возразил воевода Малк. - Князь-батюшка, поди, не раз хаживал в церковь Святого Ильи, и тебе путь не заказан.

- Мало ты знаешь, боярин. Священник Григорий всё на свой лад там поставил, - стоял на своём Посвист, возвышаясь над прочими на две головы.

- Ан не скажи, - возразил боярин Косарь-старший. - У отца Григория каноны в греческом законе.

- Хватит! - остановил спорщиков Владимир. - Теперь слушайте: коль есть у многих интерес к греческой церкви, отправим туда послов. Вот ты, Посвист, и ты, Малк, и ты, Косарь-старший, в Царьград пойдете, над вами же Ивар-посол встанет. Да не мешкая собирайтесь в путь и помните, что киянами велено вам найти добрую и милосердную веру. Может, она и есть греческая.

Дальнее странствие для россиян дело привычное. На сей раз уходили по Днепру на ладьях, и, хотя печенеги в том году вели себя мирно, провожали послов многие воины - и конные, и на стругах[38]. Уже на берегу реки князь Владимир напутствовал:

- Вы там, послы великой Руси, держитесь достойно. И не спешите, как в Риме, зорче смотрите, острее слушайте. Нам вера не на один день нужна - на века. В обиду себя не давайте, но законы греческие соблюдайте.

Неспроста наставлял послов великий князь: умел он из малых фактов, из мелких слухов составить себе картину жизни иного государства, как бы далеко оно ни находилось. Да Византию никто из россиян не считал дальней страной. А в ней в том 987 году было неспокойно. Византию охватила великая смута, и император Василий Второй и его царствующий брат Константин возблагодарили Творца Всевышнего за то, что он послал им мужей столь могущественного соседа, какой была Русь.

Ещё не ведая, зачем они прибыли в его державу, император Василий встретил послов с большой свитой и радушно. При нем были царь Константин, патрикий Калокир, патриарх Николай Хрисовергий, царевна Анна. Она ликовала в душе: сбывалось её пророчество. Послов разместили во Влахерне, в достойных покоях, велели поить-кормить по-царски. А когда узнали их интерес, то приставили к ним ученых мужей-богословов и священников во главе с митрополитом Михаилом и велели показывать послам все храмы в вечном городе, всё, что им важно было увидеть.

На сей раз послы оказались дотошными, особенно вездесущий воевода Посвист. Скорый на ногу, он увлекал сотоварищей в самые удаленные уголки Царьграда, дабы узреть не пышные храмы и соборы, стоявшие близ императорского дворца, а те церкви, где шла служба для простых христиан. И дивились русские послы тому, что всюду видели богато убранные храмы, что служба в них велась достойно и душевно. Но больше других удивлялся боярин Ивар. Он замечал убожество многих католических храмов Германской империи, немало насмотрелся на них, пока шел к Риму, и теперь осуждал себя за поспешность, когда советовал Владимиру принять католическую веру. К тому же Ивар видел, что суть не столько в различии убранства, сколько в нравах самих вер. Католическая церковь показалась ему суровой, стремящейся угнетать дух человека, но не возносить его, как понимал боярин Ивар.

Настал день, когда митрополит Михаил повел послов на богослужение в главный собор Царьграда - Святую Софию. В этот день в нем совершалась Божественная литургия в честь святого Иоанна Златоуста. Послы осматривали храм как завороженные, потерявшие дар речи. Иконы, скульптуры, свечи в золотых шандалах, сверкающий золотом огромный иконостас, росписи в куполах - всё удивляло, всё приводило россиян в детский восторг, вносило в души священный трепет.

Началось богослужение, священники по строгому чину приступили к Божественной литургии, и послы словно пробудились от одного волшебного сна, чтобы окунуться в другой, ещё более радужный и волшебный. Торжественность обряда, его непредсказуемое течение, пение священных канонов наполнили послов жаждой пребывать в этом волшебном сне вечно. Ничто в храме не угнетало их, будто в родимом доме.

Ивар и его сотоварищи провели в соборе Святой Софии полный день. Когда литургия завершилась, они расспросили ученых мужей, которые не покидали их, что знаменуют собой большой и малый выходы в алтарь, для чего диаконы выходят из алтаря «со свещами и рапидами», а священники и епископы, да и сам патриарх - с божественными святыми тайнами. Послам важно было знать, почему прихожане, падая ниц, взывают: «Господи, помилуй! Господи, помилуй!» И хотя послам-язычникам всё было внове в христианских обрядах, они принимали церковное богослужение с детской прямотой и искренностью. Было ясно, что Милосердный Бог, открывший им врата храма, отверз им очи, чтобы они вольно созерцали чудо, какое творит с человеком Христова вера, чтобы познали истинную силу предания, живущего в древнем греческом народе.

Испытав неведомое ранее наслаждение от соприкосновения с Божественной литургией, послы взяли за руки своих вожатых, и боярин Ивар сказал:

- Было здесь всё величественно и превосходит естество человеческое, да вот сомнение осталось: какие силы подняли отроков и дев в воздушных одеждах под купол собора?

- Свят, свят, свят! - воскликнул митрополит Михаил. - Не ведая всех таинств православного христианства, вам не дано знать, что сами ангелы нисходят с неба и вместе с нашими священниками творят Божественную службу.

Боярин Ивар ответил митрополиту и богословам:

- Если ваши слова искренни, других свидетельств не надо, ибо мы всё видели своими глазами. Отпустите ноне же нас в отечество. Мы поведаем князю нашему Владимиру о том, что видели. А ещё скажу ему, что царевна Анна пребывает в девичестве. Посему ждите от нас сватов, как примем вашу веру.

- Ты тороплив, сын мой, - заметил Ивару митрополит. - Так скоро вам не уехать от нас. Говорить с вами будет сам божественный император.

Василий Второй и впрямь не мог отпустить сразу русских послов. Он позвал к себе боярина Ивара и воеводу Посвиста, долго беседовал с ними, спрашивал, почему Русь вот уже какой год живет мирным трудом, не воюет с соседями, да есть ли у великого князя под рукой большое войско. Ивар и Посвист не ведали тайных мыслей императора и отвечали сдержанно:

- Не воюем потому, что по духу не любим войны, а коль придет кто в пределы Руси, узнает силу россиян. Войско же всегда у великого князя под рукой, и немалое.

Так говорил бывалый Ивар, которому приходилось беседовать и с таким тонким дипломатом, как папа римский Иоанн XV.

А Василий думал в эти минуты о том, как заполучить помощь могущественного соседа в борьбе против Варды Фоки, восставшего против законного императора. Василий помнил, что в 971 году Византия заключила с великим князем Святославом мирный договор, и князь давал в этом договоре слово: «Когда же иные враги помыслят на Грецию, да буду их врагом и борюся с ним». Казалось, можно было просить Русь о помощи, но Василий знал, что князь Святослав был убит печенегами по подстрекательству императора Иоанна Цимисхия, и, конечно, сын Святослава ведал об этом. Всё-таки император Василий тешил себя надеждами на то, что добьется расположения русов, и потому решил вместе с их послами направить своих послов, чтобы они убедили великого князя Владимира объединиться в христианской вере. Ещё он наказал главе посольства Аспарду напомнить великому князю о давнем сговоре императора Цимисхия и великого князя Святослава породниться домами.

- Запомни, что тогда этому помешало язычество великого князя. Теперь он на пути к нам, - говорил император Василий Аспарду. - Потому скажи великому князю Владимиру, что мы, братья царевны Анны, готовы отдать ему в супруги свою сестру, а как последует согласие князя, просить у него защиты нашего престола.

Пока княжьи послы ходили в Царьград, у Владимира побывали в гостях хазарские евреи. Когда они появились в Киеве, Владимир послал к ним для начала переговоров своего дядю Добрыню. Но как ни пытался простодушный воевода выведать ^у них, зачем пришли в Киев, они не открылись. Глава их, старец Иезекиль, которому была ведома русская речь, потребовал от воеводы, чтобы он отвел их к великому князю. Добрыня вернулся в княжеские палаты и сказал Владимиру:

- Хазарские послы хотят видеть только тебя, князь-батюшка.

- Ишь, упертые. Отведи их в баню да накорми. Приведешь в гридницу завтра утром. Да попроси прийти туда же Драгомила и Григория.

- Всё исполню, как велено, - ответил Добрыня и сделал поучение: - Помни, однако, князь-батюшка, что хазарские гости тоже дети Соломоновы, а он говорил: «Дая нищему, Богу в заим даете».

Слова Добрыни не смутили князя. Будучи сведущим в книжном чтении, он тоже знал кое-что об этих блуждающих Божиих странниках.

На другое утро Владимир появился в гриднице. Послы уже были там. В разных углах большой палаты стояли два враждующих меж собой старца - Драгомил-жрец и Григорий-священник. Владимир не призывал их сойтись, но тому и другому сделал легкие поклоны да не медля, оглядев послов хазарских, угадал среди них старшего.

- Зачем ты пришел, старец Иезекиль? - спросил князь.

- Слышали мы, что к тебе приходили камские болгары-магометане с Итиля, ещё христиане католические из Рима, учили тебя своей вере - ты отверг их богов. Коль так, то возьми нашу благочестивую веру. Магометане не сказали тебе, что их пророк Мухаммед убивал купцов и грабил караваны в пустынях Аравии. Не сказали и христиане, что они верят в Иисуса Христа - отступника от отцов, который есть смутьян царского спокойствия и ненавидит богатых. Он нашего племени, но от него отвернулись друзья, и он был одинок, бродил в пустынях. Зачем тебе такой бог?

- Иисус Христос не вашего племени. Он сын Божий, - заметил Григорий.

Иезекиль сердито посмотрел на Григория и отверг его рукой.

- Заблуждаешься, старец, - изрек он.

- В кого же вы веруете? - спросил князь.

- Наш народ верует в единого творца вселенной - Авраама, Исаака и Иакова. Ему возносим хвалу.

- С чего твердите, что ваш бог един, ежели у него три лика?

- Там всё сказано. Но сие есть образ Отца, Сына и Святого Духа.

- Туманом укрыты ваши слова, но скажи, старец Иезекиль, о ваших главных законах, коими народ живет.

Тут старец Иезекиль задумался, стал ворошить свою белоснежную бороду. Закон их обширен, да главное в нем как раз то; о чем спросил хитрый росс. Он и правда от рождения человека силу проявляет и касается каждого верующего. Сей закон и у магометан главенствует. Но не сказать князю россов истины старец не мог, дабы не прослыть изворотливым.

- Главная суть нашего закона: младенца при рождении ждет обрезание. Суть вторая - не есть зайчатины.

О свинине Иезекиль умолчал.

- И свинины, как у магометан, - заполнил пустоту Григорий. - Да есть и ещё законы, которые русичам не по душе.

Иезекиль теперь смотрел на Григория гневно и снова отмахнулся.

- Суть третья - хранить субботу, - продолжал он. Владимир рассердился на Иезекиля за гневные взгляды, бросаемые на Григория, и защитил его:

- Не гневись на правду, старец Иезекиль. Скажу: всё, о чем тобой говорено, мне ведомо. Худая ваша вера, не для россиян, потому как нет у вас земли, на какой процветала бы ваша вера, которую защищали бы ваши законы и вы. Где земля ваша? - потребовал князь Владимир ответа.

- В Иерусалиме земля наша, - произнес старец с печалью в голосе.

- Так ли это? - искал князь правду и снова посмотрел на Григория, который немало рассказывал об израильтянах в дни болезни Владимира.

У Иезекиля не было пути к отступлению, и он признался:

- Разгневался бог на отцов наших и рассеял нас по разным странам и землям за грехи многие. Землю же нашу отдал христианам.

- Вижу несчастным вашего бога. Нет ему радости, в его детях. Как же вы иных осмеливаетесь учить? - возмутился князь. - Сами отвергнуты вашим спасителем и бродите в нищете по белому свету. Нет, гости хазарские, нам иудейская вера не нужна.

Послам больше не о чем было говорить. Они поняли это и встали, намереваясь покинуть гридницу.

- Снаряди их в обратный путь, - повелел князь Добрыне. - Дай им коней и брашно. Да будем ждать послов из Царьграда. Чем они порадуют нас, - задумчиво произнес князь и подошел к старцу Григорию: - Зову тебя к столу, святой отец.

Взяв Григория под руку, Владимир увел его в свои палаты.

Жрец Драгомил в течение всей беседы с послами молчал и, казалось, был ко всему безучастен. Но это только казалось. Глава язычников понял, что близится час крушения его веры, его влияния на россиян, и подумал, что настало время бросить по Руси клич, зовущий к защите богов и преданий, к заступничеству за обряды и всю веру. С тем и покинул гридницу уязвленный великим князем Драгомил.

Глава семнадцатая. РУСИЧИ ИДУТ В ВИЗАНТИЮ

Вот уже какой год Русь не воевала, но покоряла соседей благостью добрых отношений, пребывала в мирных трудах и заботах. По южным рубежам расторопностью воевод и усердием работных людей вставали новые крепости. Смерды выращивали хлеб, умножали стада скота на вольных степных выпасах. Гридни и отроки собирали дань с племен, населяющих Русь. А великий князь Владимир всё ещё искал истинную веру, да был уже близок к тому, чтобы открыть её торжество, призвать из великой Византии.

Но там, куда он послал своих людей за Христовой верой, злым умыслом дьявола и его слуг царил хаос и шла братоубийственная война. Подстрекаемые дьяволом, её навязали греческому народу злодеи, которые искали для себя императорский трон, думая отнять его у законного василевса. Затеяли войну два военачальника: магистр Варда Склир и патрикий Варда Фока.

В конце 986 года на Византию напало сильное болгарское войско. Против болгар выступил сам император Василий, не обладавший полководческим даром. К тому же его войско состояло не из лучших легионов. Воины шли беспечно, как на параде по Константинополю, когда их водили перед послами в третий или в четвертый раз. Лишь только греческое войско перевалило через горные отроги Карпатских Альп и спустилось в долину, как болгары навалились на греков со всех сторон, смяли их ряды и, не давая опомниться, начали рубить, колоть, разить дротиками, топтать тяжелыми конями. Ужасное побоище длилось весь день. Византийцы пытались оказать болгарам сопротивление, сам император порывался идти в сечу, но телохранители удержали его, потому как видели безнадежность противоборства. К вечеру все, кто ещё оставался живой, пустились в бегство. Бежал с поля битвы и Василий. Он спасся чудом, укрывшись в ночном горном лесу.

Неудачный поход Василия в европейские провинции империи послужил сигналом для преступных сил в малоазиатских провинциях, и, когда его войско было разгромлено, там вспыхнуло восстание. Его поднял магистр Варда Склир. Умный, хитрый и прозорливый, он понял, что наступил самый благоприятный момент для захвата императорской власти и трона. Варда Склир заключил союз с арабами и пообещал им немалые льготы на торговых караванных путях Византии. Как только арабы дали согласие помогать ему в борьбе за трон, Варда Склир провозгласил себя императором Византии. Он вывел своё большое войско на равнину, пригласил арабских вождей, и на глазах у многих тысяч воинов приближенные Склира возложили на него корону и обули в красные сапоги. Когда церемония была закончена, он поднялся - могучий, сильный - и поднял руку, требуя внимания воинов:

- Слушайте, сподвижники! Вы видели, как я надел красные сапоги. Право на них имеет лишь царствующий император, и я провозглашаю себя таковым. И помните, воины, отныне моя судьба и ваши судьбы неразделимы. Храните эти сапоги на моих ногах. Если их разъединят, то снимут головы с меня и с вас, а по-другому не бывает.

Весть о восстании Варды Склира в малоазиатских провинциях дошла до императора Василия. Он заключил с болгарами выгодный им мир и вернулся в Константинополь. И вовремя: войска Склира двигались к столице. У Василия была одна забота: укрыться за прочными стенами города. Он успел, но появилась другая забота: найти военачальника, способного подавить восстание Склира. Такой человек у Василия был. Он ненавидел Варду Склира, но, подвергнутый опале, всё ещё пребывал в изгнании на острове Матис и был заточен там в крепости.

Император послал гонцов на легких судах и милостивое разрешение вернуться в столицу к вольной жизни. По возвращении Варды Фоки с острова Василий принял его и назначил главнокомандующим над всем своим войском, какое уцелело после поражения от болгар. Фока согласился взять войско, но попросил позволения усилить его иверийцами, храбрыми горцами, отряды которых не участвовали в битве с болгарами. Знал Фока, что иверийцы в прежние годы были преданы ему: не в одной битве он приводил их к победе. Император Василий пошел на этот шаг скрепя сердце: он не хотел, чтобы у Варды Фоки под его командованием было более сильное войско, чем у него, императора, которое защищало Константинополь.

Пришел день, когда войско Варды Фоки выступило против Варды Склира, который находился уже недалеко от столицы: всего лишь за Босфором. Варда Фока двигался навстречу противнику не спеша. Получив свободу от императора, патрикий не собирался хранить ему верность, тем более что в руках Фоки оказалась большая военная сила. Ему не давала покоя обида за несправедливую опалу, за жестокое испытание, которое он претерпел в заточении на острове Матис. К тому же у него не было вины перед императором Василием: в своё время он выступал против Иоанна Цимисхия. Варда Фока нарушил клятву, данную императору Василию в Константинополе в день назначения его командующим войском. Пока его воины в малых стычках с отрядами восставших искали ключ к победе, Варда Фока осуществлял свой тонко задуманный план. Сперва он предложил Склиру союз. «Зачем нам проливать кровь воинов ради коварного василевса, - утверждал Фока. - Разойдемся мирно и поделим державу на две части: тебе - малоазиатские провинции, мне - европейские, или наоборот. Я готов на любой вариант», - сказал он Склиру при личной встрече.

Однако Склир не дал прямого согласия, был себе на уме и ответил, что надо подумать. На том противники и расстались.

Между тем Склир не только думал о выгодах или невыгодах союза с Фокой. Он действовал, рассылал своих людей наместниками в разные провинции империи и требовал, чтобы народ принимал клятву на верность ему. Его фелюги[39] с верными воинами ушли через Черное море, в Тавриду и в Корсунь, чтобы там подчинить новому императору Таврическую землю. Люди Варды Склира подкупили сына Варды Фоки - Романа. Он скрылся из войска отца, умчал в Константинополь, добился, чтобы император принял его, и выдал отца, рассказав об измене и замыслах.

Император Василий поблагодарил Варду Романа за преданность и оставил при дворце. Был в этом действии особый смысл: отныне обласканный сын Варды Фоки становился заложником.

Узнав, что судьба Романа сложилась так, как он задумал, Варда Склир отослал Варде Фоке грамоту, в которой выразил отказ поделить империю и потребовал подчиниться его императорской воле, перейти с войском на его сторону.

Но Варда Склир допустил большую ошибку из-за того, что плохо знал Варду Фоку, его коварство и силу. Фока ещё и грамоту не дочитал, как распорядился поднять войско и повел его в наступление на лагерь Склира. Когда же два войска сошлись, но ещё не скрестили оружие, Фока послал Склиру вызов на поединок. Ему хотелось в этой схватке выяснить личные отношения и отомстить за честь сестры, которая была женой брата Склира, влачила жалкое существование и подвергалась мучениям. Фока ненавидел Склира и считал, что наступил час отмщения. Бросая вызов, он знал, что спесивый магистр не откажется от поединка. Тот считал себя хорошим бойцом и был наделен недюжинной силой.

В истории рыцарских поединков, пожалуй, нет подобного тому, какой произошел между Фокой и Склиром. Воины готовились к нему долго и тщательно. С утра на чистой равнине выстроились два войска, тоже готовые к битве. Она должна была произойти обязательно сразу же после поединка, независимо от того, кто из витязей победит. Да видно, Фока питал больше надежд на победу, потому что впереди войска поставил своих горных барсов - иверийцев. Они в один прыжок достали бы воинов Склира, услышав сигнал вождя.

Противники появились из шатров в тяжелых доспехах. Бывалые воины осмотрели их, проверили оружие, потом подвели коней. Фока и Склир поднялись в седла, выехали на свободное пространство, разъехались в разные стороны, чтобы разогнать коней и сойтись в смертельной схватке. Развернувшись, они подняли правые руки и, взмахнув ими, помчались навстречу друг другу. Прошла всего какая-то минута, и схватка была завершена. Склир взмахнул мечом и отсек коню Фоки ухо, конь взвился на дыбы, и в этот миг Фока ударил Склира со вздыбившегося коня палицей. Склир упал на землю. Войско Фоки бросилось на воинов Склира, в яростном натиске смяло первые ряды и, не давая опомниться остальным, обратило их в бегство.

Сам Фока сошел с коня, склонился над Склиром, увидел, что он ещё жив, выхватил короткий меч и сказал, вкладывая в слова всю ненависть к кровному врагу:

- Нет, я не убью тебя. Ты будешь жить и помнить, что я покарал тебя за поруганную честь сестры. - С этими словами Фока выколол Склиру глаза. - Живи, негодный, и знай: ты добился того, что искал.

Склир не остался в долгу. Ещё пребывая в сознании, он выдохнул:

- И моя месть тебя не минует. Ты будешь отмщен своим сыном, который уже предал тебя по моей воле.

Склир потерял сознание.

Когда битва закончилась и воины Фоки пригнали в лагерь сотни пленных воинов Склира, Фока поздравил своих соратников с победой и приказал построить войско. А пока шло построение, Фока велел снять с ног Склира красные сапоги и вышел с ними перед легионами.

- Эти сапоги должны принадлежать сильнейшему, - поднимая над головой сафьяновую обувку, громко сказал Варда Фока. - Отвечайте, воины, познавшие со мной победу, есть у меня право надеть эти красные сапоги?

- Есть! - выдохнуло войско.

- Я верил, что вы ответите только так. Тогда поверьте мне в другом. Сейчас я надену красные сапоги, и никто с меня их не снимет, пока мы с иверийцами ведем войско к победе. Слава иверийцам! Слава! - крикнул Фока.

В тот же миг несколько иверийцев подбежали к Варде Фоке и надели на него красные сапоги.

- Слава императору Варде Фоке! - прокатилась над равниной громовая волна.

К вечеру Варда Фока повел своё войско к Константинополю и через сутки разбил свой лагерь на азиатском берегу Босфора, близ селения Хризанополь. На другой день утром Фока провозгласил Хризанополь своей временной столицей, и был составлен план осады Константинополя. Снова полетели во все концы великой империи гонцы, чтобы получить от народа клятву на верность новому императору Варде Фоке. В Корсунь уплыли фелюги с преданными Фоке сторонниками.

Многознающий летописец Яхья ибн Сайд Антиохийский писал о той поре: «И стало опасным дело его (Фоки), был озабочен им царь Василий по причине силы его войск и победы его над собой. И истощились его (Василия) богатства. И побудила его нужда послать к царю русов, - а они его враги, - чтобы просить их помочь ему в настоящем положении. И согласился тот на это. И заключили они меж собой договор о сватовстве и женитьбе царя русов на сестре царя Василия, после того, как он поставил ему условие, чтобы он крестился и весь народ его страны, а они народ великий. И не причисляли себя русы ни к какому закону, и не признавали никакой веры. И послал к ним царь Василий впоследствии митрополитов и епископов, а те окрестили царя и всех, кого обнимали его земли, и отправили к нему сестру свою, и она построила многие церкви в стране русов.

И когда было решено между ними дело о браке, прибыли войска русов и соединились с войсками греков, какие были у царя Василия, и отправились все вместе на борьбу с Вардой морем и сушей к Хризанополю. И победили они Фоку».

Славен арабский хронограф Яхья ибн Сайд Антиохийский, и в ту пору могли поверить ему, что всё так и было. Но он во многом ошибался, потому как не знал характера великого князя русов Владимира, которому в предложениях императора Василия принять из его рук христианство, а с ним и сестру Анну в жены виделось подавление его великокняжеского достоинства. Гордым человеком был князь Владимир, к тому же считал себя настолько сильным и способным добыть веру и жену, что не принял предложений византийского императора. Его послы сидели на княжеском подворье в горьких размышлениях не один день, потому как Владимир, выслушав их, не обмолвился ни словом.

После встречи с послами он позвал к себе верного дядюшку Добрыню и велел принести из тайных кладовых договор своего батюшки Святослава с византийским императорским двором, заключенный в 971 году. Было в нем сказано, что сей договор заключили меж собой Святослав, князь русский, и император Цимисхий. «Хочу иметь до конца века, - писал Святослав, - мир и любовь совершенную с Цимисхием, великим царем греческим, и Василием и Константином, боговдохновенными царями». Было ещё сказано Святославом то, что искал Владимир: «Обещаясь именем всех сущих подо мною россиян, бояр и прочих, никогда не помышлять на вас, не собирать моего войска и не приводить чужеземного на Грецию, область Херсонскую и Болгарию. Когда же иные враги помыслят на Грецию, да буду их врагом и борюся с ними. Если же я или сущие подо мною не сохранят сих правых условий, да имеем клятву от бога, в коего веруем: Перуна и Велеса, бога скотов. Да будем желты, как золото, и собственным нашим оружием иссечены».

Добрыня был свидетелем заключения этого договора. Он сказал:

- Мы сохранили своё слово и клятву за измену на нас не наложили, но о греках того не скажу. Они напустили на твоего батюшку печенегов, и по их подстрекательству он был убит.

- Что же нам делать, дядюшка? Отвернуться от беды соседа?

- Твой отец послал бы рать на помощь Василию. Он не знал личных обид. К тому же тебе надо защитить и невесту.

- Разве я опускаюсь до личных обид? - недовольно спросил князь. - А что про невесту молвил, то будет так: не сдержат братья слова - сам явлюсь с войском в Царьград.

- Эко замахнулся. Ты лучше о помощи говори. Вижу тебя в сомнении, так отбрось его.

- Однако не дюжину овец просит Василий.

- Ведомо. Но Русь должна послать царствующему дому помощь, ежели мы с тобой чтим память батюшки Святослава.

- Славен ты мудростью, дядюшка. Спасибо, что развеял сомнения, - оживился князь. - Собирай моим повелением шесть тысяч охочих воинов, поставь над ними воеводами Игнатия Блуда и Стаса Косаря-бывалого, и пусть не мешкая летят в ладьях да стругах к Царьграду.

- Будет исполнено, как сказано, князь-батюшка.

После этой беседы Владимир ушел утешать византийских послов, а Добрыня занялся привычным делом - собирать жаждущих порезвиться с оружием в руках за добрых соседей. Охочие нашлись скоро, потому как многие за мирное время истосковались по сече.

Вскоре шесть тысяч воинов-русичей уселись в ладьи и струги и устремились вниз по Днепру к Черному морю. Они благополучно промчались через все пороги, растянувшиеся почти на семьдесят верст, проскользнули над тихими лиманами Днепра, там поставили паруса под попутный ветер и, минуя черноморские берега, взяли путь к Босфору, к бухте Золотой Рог.

Греческие послы не сходили с передней ладьи, торопились предстать перед Василием с радостной вестью. Они знали, что их император страдает, что каждый день ожидания может быть его последним днём, потому как Варда Фока собирал силы для штурма столицы.

Император Василий и впрямь потерял покой, ожидая помощи русов. Каждое утро он просыпался с надеждой, что их суда наконец-то появятся в бухте Золотой Рог, и каждый вечер, измученный, исстрадавшийся, прятался в своих покоях, чтобы провести ещё одну бессонную ночь. Приближенные уже боялись встречаться с императором. Он всякий раз ждал от них добрых вестей, а у них были лишь плохие. Только сестра Анна не забывала поддерживать дух брата, говорила ему: «Россы в пути и со дня на день прибудут». Она очень верила, что её пророчество сбудется. Вельможи не докладывали императору и о том, что его подданные-горожане пребывают в великом страхе, потому что среди них были те, что помнили русов как свирепых и беспощадных варваров. Они боялись, что вместо помощи русы захватят и разрушат город, как это уже было однажды.

В эти тревожные для Константинополя дни какой-то любитель собирать скульптуры привез из Антиохии и поставил на площади Тавра загадочное изваяние, которое показалось жителям столицы зловещим предзнаменованием. Умеющие читать по-арабски находили ответ загадке страха. На постаменте скульптуры был высечен барельеф, изображающий Вечный город, надпись якобы гласила о том, что это последние дни Вечного города перед его разрушением русами. Но читать по-арабски мог далеко не всякий, и переводчики читали надпись каждый по-своему. Были и такие, кто утверждал, что Вечный город изображен после посещения руссов и они не думали разрушать его. Так было доложено и василевсу.

Наконец настал день, когда в Константинополе появился русский. Это был воевода Стас Косарь, его, как старого знакомого, привела во дворец Влахерн царевна Анна, и он развеял все страхи императора Василия, вдохнул в него надежды на скорое избавление от злодея Варды Фоки.

Тем временем многоопытный воевода Игнатий Блуд решил пока затаиться с флотилией и войском поодаль от Вечного города, ждать воеводу Косаря с вестями от василевса Василия.

Император принял царевну и воеводу немедленно. Анну он поблагодарил, а Косаря повел во внутренние - домашние - покои дворца, и там с глазу на глаз, лишь с помощью толмача состоялась беседа. Сводилась она к тому, чтобы совместными силами разбить мятежное войско Варды Фоки, восстановить в империи мир. Но то, что предложил воевода Косарь, вначале повергло императора в уныние. По его мнению, это было неслыханное предложение: разбить войско Фоки ночным налетом. Подобного действия на памяти Василия никогда ранее не предпринималось, разве что разбойники нападали по ночам на караваны купцов. Однако молодой воевода сумел убедить императора в военном искусстве русичей и успехе.

- Пусть только твои войска, василевс, скрытно подойдут к лагерю Фоки с южной стороны и стоят тихо, без движения, - пояснил Стас Косарь замысел воеводы Игнатия Блуда.

- Это достижимо, славный росс, - согласился Василий.

Он наконец убедился, что при всей своей необычности план русов сулит успех и прежде всего своей неожиданностью. Он понял, что такой налет могут совершить лишь храбрые и умелые воины.

- Мы подкрадемся как барсы, - заверил император.

Василий и Стас обговорили все детали маневра и назначили ночь внезапного налета на лагерь Фоки. Расставаясь, император подарил Стасу золотой нательный крест. А Стас расщедрился на сыромятную опояску, потому как не мог сделать другого подарка.

Военный маневр начался. Император Василий вывел своё войско из города ночью и тайно переправил его на азиатское побережье Босфора. В условленную ночь он приблизился с полуденной стороны к лагерю Фоки и Хризанополю. Войско замерло в ожидании действий русов.

Однако как ни пытались военачальники Василия скрытно совершить маневр, в лагере Варды Фоки узнали о движении императорского войска. Но в ту ночь, когда было намечено нападение на повстанцев-мятежников, там было мирно и благодушно, и Фока уже пребывал в радужном состоянии, мысленно разгромив легионы императора в чистом поле. Никто в лагере Фоки не мог предположить, что есть такие дерзкие воины, которые осмелятся напасть на многотысячное войско ночной порой, и беда приближалась.

Многие сотни легких судов русичей, как бесшумные ночные духи, прилетели к азиатскому берегу Босфора, и воины, покинув суда, молча, скорым шагом двинулись к вражескому лагерю. Когда до него оставалось расстояние полета стрелы, ночь огласилась мощными боевыми криками и шесть тысяч смелых русичей ринулись разить врага.

В лагере Фоки восприняли всё это как великую напасть божественных сил, низвергнувших гром и гнев. Русы показались воинам Фоки грозными воителями из армии Господа Бога, посланными наказать злочинцев, восставших на законного императора. Воины Фоки забыли, что у них есть оружие, что они могут защищаться. Пораженные безумием, они метались по лагерю, позволяя убивать себя без сопротивления. Многие воины в панике бежали в Хризанополь, и даже хваленые иверийцы обратились в бегство.

У Варды Фоки остался один путь отступления - на позиции императорского войска, но он понимал, что там его ждет верная гибель. Вскоре он услышал, что воины императора уже встретили мятежников, уже бьют их. Тогда, собрав немногих, не поддавшихся панике иверийцев, Варда Фока повел их на прорыв фланга императорского войска. Ему с небольшим отрядом иверийцев удалось вырваться из смертельного кольца, но мало кто из других мятежников смог убежать следом за вождем. Рать русичей, ведомая Игнатием Блудом и Стасом Косарем, сомкнулась на флангах с воинами императора, и к рассвету с войском Варды Фоки было покончено. Битва близ Хризанополя завершилась полной победой двух дружественных держав. Были взяты в плен тысячи мятежников. Россияне всех их передали императорским воинам, а себе как добычу взяли всё, что захватили в лагере Варды Фоки.

Император Василий был спасен. Когда он понял, что трону ничто не угрожает, его восторгу и радости не было предела. Он устроил во Влахерне в честь победы пир и наградил русских воевод и многих воинов золотом и драгоценностями. На торжественном пиру во дворце, куда были приглашены Игнатий Блуд, Стас Косарь и все тысяцкие, император сказал:

- Славные витязи, шлите своих гонцов в Киев, пусть передадут мою грамоту великому князю Владимиру. В ней просьба императорского двора, чтобы Владимир оставил вас и своё войско в моем государстве. Я принимаю ваших воинов на службу и буду платить им золотом. - Василий положил на плечо Игнатия руку и проникновенно добавил: - И пусть гонцы передадут, что я молю князя о сем со слезами на глазах, склонив перед Русью голову.

Игнатий Блуд внимательно выслушал императора и покачал головой, а на лице его отразилось удивление, потому что император ни словом не обмолвился о том, чтобы великий князь ждал из Царьграда невесту, царевну Анну, руку которой братья Василий и Константин обещали Владимиру. Блуд сказал об этом василевсу с воинской прямотой:

- Мы уходим с ратью домой, и нам, Багрянородный царь, велено привезти с собой царевну, кою ты обязался отдать великому князю.

Василий помнил о своём обещании, помнил и то, что говорил сестре, когда она вещала пророчество, которое сбылось. Но он не осмеливался нарушить закон императорского двора, не переступаемый веками, и теперь искал путь, чтобы всё-таки не отдавать Багрянородную сестру в супруги язычнику.

- Я не забыл то, о чем ты напомнил, смелый воевода, но ведь Варда Фока ещё на свободе. Великий князь Владимир получит Анну тотчас, как только вы, русы, добудете голову Варды Фоки. Поймите, что, пока он живой, он страшен для меня. Постарайтесь, воеводы, привезите его в Константинополь живого или мертвого, - заискивающе просил Василий. - Ваше войско будет получать хорошую пищу и каждый воин получит по двадцать золотых милиаризиев.

Такого поворота событий Игнатий и Стас не ожидали. Они сочли, что император не должен заставлять их охотиться за Вардой Фокой. Достаточно того, что они спасли Василию трон империи. Недовольные, они покинули пир, немедля составили грамоту и отправили гонцов в Киев. Игнатий и Стас написали, что Василий, похоже, передумал отдавать царевну Анну в жены князю-язычнику.

Получив из Царьграда пространное послание, великий князь и огорчился и возмутился поведением греческого василевса, хотя и был рад за ратников, одержавших победу над коварным мятежником. Но, понимая состояние Василия, он пошел ему навстречу, оставил шесть тысяч воинов в Царьграде, отозвал лишь воеводу Стаса Косаря. Владимир не напоминал об Анне её братьям, запасся терпением, но потребовал заключения договора о военной помощи.

Император Василий заключил договор с Русью о том, что принимает на службу русских воинов с неизменной численностью шесть тысяч человек. Когда в суровых битвах империи с врагами трона одни воины погибали, на смену им из русских городов и селений прибывали новые ратники. Нет числа победам россиян во славу императора Византии Василия. Они добыли голову Варды Фоки и рассеяли его войско в пустынях Аравии. Позже они разбили сирийское войско, которое искало Константинополя. Россияне сражались с грузинскими посягателями на трон Византии и разгромили их войско под Эрзерумом. Шеститысячный отряд россов побывал в Италии. Они участвовали в битве при Каннах. Россияне отражали атаки норманнских отрядов, и среди их воинов были варяги, изгнанные из Киева Владимиром. Пока же Игнатий Блуд думал о том, как поймать на огромных просторах Византии Варду Фоку, разбить его мятежные отряды.

Были заботы и у императора Василия. Он вместе с сестрой Анной с большим рвением взялся за то, чтобы приобщить Русь к христианской греческой церкви. Вскоре после того, как Игнатий послал гонцов в Киев, Анна нашла богослова-подвижника философа Кира и уговорила его ехать паломником или миссионером в Киев. Он согласился, иимператор Василий послал его на Русь. Ему было наказано опровергнуть другие веры. Отправляя Кира, Василий был доволен в душе тем, что посольство русов во главе с боярином Иваром всё ещё задерживалось в Константинополе. Ивар заболел и слег в постель. Было похоже, что он отсчитывал последние дни земного пути, и потому богослову Киру приказали проявить особое рвение, поведать о том, как приняли в Византии послов, ищущих новую веру. Ещё было велено Киру раскрыть великому князю содержание Библии, Ветхого и Нового Завета, рассказать историю сотворения земли и всего сущего на ней, также о райских обителях, о том, что есть грех первых людей, о Вселенском потопе и о Страшном суде да подарить великому князю картину Страшного суда, которую дал Киру сам патриарх Хрисовергий.

На императорском судне, под веслами и парусами, философ Кир добрался до днепровских порогов, а оттуда в кибитке прибыл на княжеский двор.

Греческий богослов был принят князем Владимиром с большими почестями. Он спросил грека:

- Где будешь рассказывать о своей вере - в гриднице перед всем миром или мне в палатах?

Богослов Кир знал силу государевой власти: как князь решит, так и будет, - сказал твердо:

- Тебе, великий князь всея Руси, только тебе, потому как ты голова народа и лучше знаешь, какой вере быть на Руси.

Князю сие польстило. Он привел Кира в трапезную. Там сидел священник Григорий, которого в последнее время князь почти не отпускал от себя.

- Вот сидит христианин отец Григорий. Он жил в Византии, служил в ваших храмах, сам был крещен в Корсуне и поведал мне многое о вашей вере. Теперь рассказывай ты. Ежели совпадет сказанное им и тобой, быть тебе в чести.

Философ Кир знал себе цену, сказал весомо:

- Если ты поверил ему, зачем меня испытывать? Поступай, как он тебе заповедал. Мне же безмолвие будет полезней.

Тогда Григорий молвил по-гречески:

- Зачем тебе бояться правды? Говори милостью Божьей по чистоте душевной. Иного мы и слушать не станем.

Кир понял, что пришел к ищущим, потому упрекнул себя за гордыню, стал говорить о своей вере и о себе слово сказал:

- Я греческий философ-богослов. Всевышний дал мне право так называть себя. Мне дано уверить разумного язычника в строгом верховодстве закона христианского. Ваша вера ужасает воображение мнимым могуществом идолов, каким вы поклоняетесь. Часто идолы несогласны меж собой, играют жребием людей и упиваются их кровью. Знаю, у вас есть существо небесное, но оно праздное и беспечное к судьбам мирян, подобно божеству Лукрециеву. О жизни за пределами земного бытия, столь любезной христианам, ваша вера ничего не говорит и не может сказать. Одно земное её предмет. Освещая добродетель храбрости, она способствует внешнему благу жизни, но не трогает сердца чувствительные и разум бесстрастия. Напротив того, - продолжал философ, - христианство, представляя в едином невидимом Боге создателя и правителя Вселенной, нежного Отца людей, снисходительного к их слабостям и награждающего добрых - здесь миром и покоем совести, там, за тьмою временной смерти, блаженством вечной жизни, - будет желанным всякой чувствительной душе славянина.

Тут философ Кир развернул картину Страшного суда.

- Вот что там, за гранью жизни на земле: праведные идут в рай и небесные кущи, грешники - на осуждение и вечную муку в геенну ада.

Пораненный зрелищем искусно исполненного полотна, Князь Владимир тихо молвил:

- Благо добродетельным и горе злым.

- Иди к Творцу Всевышнему через крещение, - повелительно сказал Кир, - и будешь в раю с первыми.

Князь Владимир посмотрел на Григория. Он же поклонился Киру, почтительно произнес:

- Нам близки твои истины, ученый муж, и мы идем к тому, чтобы христианская православная церковь приняла нас в своё лоно.

В эти же дни вернулись из Царьграда русские послы. Они похоронили по греческому обряду боярина Ивара, который в последние часы жизни принял крещение. Второй посол, боярин и воевода Посвист, взяв на себя старшинство, добился, чтобы сразу после похорон Ивара император Василий дал послам возможность возвратиться на Русь.

Князь Владимир собрал для них в гриднице всех именитых киевлян. Послам он сказал:

- Мы уже узнали многое о греческой вере, слушая богослова Кира из Царьграда. Теперь ваш черед, удивить нас. Тебе, боярин Посвист, и начинать.

Воевода Посвист встал. Он изменился лицом, воинская лихость исчезла, благообразие обнаружилось, внутренняя светлость, присущая праведным людям, дала себя знать. И глаза его светились добротой. Он возвысился над сидящими киевлянами и повел речь:

- Мы пришли в Царьград и явились к царю Василию. Он же спросил: «Зачем пришли?» И мы рассказали, как ходили по земле йот имени великого князя искали веру. Царь обрадовался, воздал нам почести великие, а на другой день позвал патриарха и сказал ему: «Пришли русские испытывать нашу веру. Приготовь церкви и клир, сам оденься в святительские ризы, чтобы видели они славу Бога нашего». Мы же свой путь испросили, ходили во все храмы. Потом пришли к патриарху, и он созвал клир, сотворил в Святой Софии праздничную службу для нас, возжег кадила и устроил хоры и пение. Мы на лучшем месте стояли и видели церковную красоту Святой Софии и сонм ангелов, слушали пение волшебное и рассказ патриарха о служении Господу Богу. Потом же с клиром беседовали. Да были у царя ещё дважды, и он всякий раз спрашивал, всё ли мы видели, что хотели. Мы отвечали, что хотим в монастырях побывать для пользы, книгами разжиться, чтобы они служили нам. Много дней прошло, да боярин Ивар занемог и преставился. Воздали ему нужное по греческому обряду, и Василий со свитой посетил нас, и была среди свиты царевна Анна красы несказанной. Василеве спросил нас, довольны ли мы его верой. Мы едино ответили: «Довольны!» И царь Василий повелел: «Идите в землю вашу и всё своему князю передайте». Тут ко мне подошла царевна Анна и молвила: «Низкий поклон великому князю Владимиру. Жду его крещения». Сама улыбается, ликом светит - Прекраса. И василеве.

остался доволен сестрой, что нужное нам сказала. От себя добавил: «Ждем крещения Руси».

Теперь наше слово, батюшка, - продолжал Посвист. - Не знаем, где мы были, на небе или на земле. И красоты такой раньше не видывали, благообразия, любви к ближнему и милосердия не ведали, и рассказать обо всём не знаем как. В одном тверды: служба и вера греческая лучше, чем в других державах и у других народов. И не можем мы забыть усердия людского, идущего к Всевышнему Творцу земли. Скажу последнее: каждый человек, ежели вкусит сладкого, не возьмет потом горького. Так и мы уже не можем пребывать в язычестве, не хотим быть идолянами. Ежели что не так показалось тебе, великий князь, казни. Мы же стоим на своём.

Посол Посвист дал другим послам знак встать, и все они дружно поклонились Владимиру, подтверждая согласие со сказанным воеводой.

Князь Владимир внимательно посмотрел на тех, кого позвал на совет, кто сидел рядом с ним в гриднице. Идоляне выглядели растерянными, жалкими, лишь кое у кого под пеплом серости таились злые огни и ещё что-то недоброе, нацеленное на воеводу Посвиста. Он, по их мнению, ломал привычную языческую жизнь, нарек их обидным прозвищем «идоляне». И на Владимира многие старцы не смотрели, словно отрекались от него, потому как видели, что Посвист согрел его душу, внес в неё надежду познать истины, скрытые языческими предрассудками. Князь Владимир, не лукавя, спросил самых почтенных из киевлян, которые пребывали в язычестве, но были мудры:

- Говорите же, верные слуги Перуна и иных богов, возьмем ли на Русь законы греческой веры? Думайте, ищите верный ответ.

Многие бояре и городские старцы хорошо поняли великого князя, жаждущего обновления жизни. Но они и сами видели, что язычество пошатнулось и вот-вот рухнет, как подгнившее дерево. Встал старейший боярин Косарь, дед Стаса Косаря, и ответил за всех киевлян:

- Ежели бы плох был закон греческий, то не приняла бы его твоя бабка Ольга. А она была мудрейшая из всех людей.

Князь облегченно вздохнул. Как он ни был крепок нравом, а с почтенным советом ему хотелось говорить и делать всё в согласии. Князю всё стало понятно: даже самые закоренелые язычники потянулись к роднику новой веры. И Владимир спросил почтенный совет без всякой словесной шелухи:

- Где примем крещение? Бояре сказали должное:

- Где тебе любо.

- Согрели вы мою душу участием. - Князь поклонился обществу. - Теперь ждите моего слова.

Владимир покинул гридницу и увел с собой старца Григория, чтобы в какой раз услышать от него повесть о крещении Ольги.

Глава восемнадцатая. ПОХОД НА КОРСУНЬ

Пример великой княгини Ольги, о котором так высоко отозвались городские старцы и бояре после всего услышанного от послов в Византию, не давал князю Владимиру покоя. Он забыл о многих государственных делах, думал о том, как и в какой среде свершить таинство крещения в христианскую веру. И чем больше размышлял князь о предстоящем ритуале, тем больше склонялся к тому, чтобы повторить деяния мудрой бабушки. Она не только приняла веру, но и показала своё великокняжеское величие во всём блеске. Она могла креститься в Киеве, благо и церкви христианские - их было две - в стольном граде уже высились, и обряды крещения по чину исполнялись. Ан нет, сказала гордая славянка и захотела принять крещение в самом Вечном Царьграде. И крестного отца сама себе выбрала, да не кого-нибудь, а самого Багрянородного императора Константина. Тут уж её внуку оставалось лишь удивляться своенравию именитой язычницы. Но повторить сие не дано. Выходило, что великая княгиня приняла новую веру от императора великой державы. Это ли не честь земле русской и её государям! Всё это манило князя Владимира, но и смущало.

- Да было ли подобное прежде в иных державах? - спрашивал князь у старца Григория, который в какой раз рассказал ему историю крещения Ольги.

- Не знают народы иноземные подобного во все времена от Рождества Христова, - отвечал Григорий.

- Говори же как на духу, святой отец, уместно ли мне добиваться такого высокого обряда, не пойти ли в Царьград?

- Иди, будут рады, и сам патриарх Николай Хрисовергий совершит миропомазание. И руку царевны Анны там получишь. Только не обессудь за правду: рассудительность твоя не от чистоты душевной проснулась и потому на гордыню толкнула. Она влечет тебя в Царьград.

- Нет, княгиня Ольга, моя бабушка, она!..

- Ольга искала путь к спасению души от грехов великих и многих. Ты же ищешь славы, дабы утешить самолюбие, но найдешь презрение жалкого просителя, пришедшего к василевсу за милостью. Императорам дано высветить всё, что скопилось в твоей душе.

- Я не проситель, я великий князь! - рассердился Владимир на старца.

- В глазах греков ты будешь велик тогда, когда они позовут тебя. Иди к этому часу дорогой праведной, со смирением и бесстрастием. Ты вышел на путь к великой цели. Приняв крещение сам, ты подвигнешь к этому всю великую Русь. Когда твой народ, достойный славной судьбы, примет православную веру, сей день станет самым чудесным днём его бытия.

В этот миг Григорий встал, возвысился над сидевшим князем, его седые волосы озарились светом. Это были то ли лучи солнца, неведомо как заглянувшего в трапезную, то ли Божественное сияние, сошедшее с небес, но Владимир ощутил немоту и слушал пророка с благоговением. А он продолжал ясновидяще:

- Крещение Руси породнит её народы с христианами всего мира, принесет с собой движение наукам, богословию, ремеслам. Русь встанет в один ряд со всеми державами, что на заходе солнца, и для неё наступит время блаженного жития под крылом Вседержителя Господа Бога на тысячу лет. Лишь спустя тысячу лет Вседержитель Творец прогневается на неразумное новое племя россиян, у которых на лбу проявятся красные звезды. Держава вновь ввергнется в язычество, ещё более мерзкое, чем в худшие времена до нас с тобой, великий княже. Будут разрушены храмы, сожжены святыни, тысячи священнослужителей обезглавлены и брошены на жертвенные алтари идолян. Тысячи христиан загонят в болота, там отдадут во власть сатаны, многие же тысячи поразят огненными стрелами. Звездолобые научат россиян всем порокам язычества, вторгнут в злочинства, в иудин грех и лишат милосердия. Но народ великой Руси сохранит свои души преданием. Господь милосердный вернет любовь к своим детям. Через сто лет язычества христианство восстанет из пепла, аки знамение Господне, и твое имя возгорится на том знамении. Горькая чаша будет испита до дна, и Господь будет благодарить тебя за твой подвиг, за то, что сумел породить предание.

Не обессудь, князь-солнышко, за многоумие, но иди своим путем, сын мой, иди без гордыни на челе, не давай проявиться на лбу никакому сатанинскому знаку, Аминь!

Григорий осенил князя крестом.

- Но кто укажет мне сей путь?! - воскликнул князь.

- Жди. Тебе будет знак. Да запасись терпением. Я же покину тебя: вельми устал. Нужен буду - позовешь.

Григорий ушел. Князь хотел остановить старца, но у него исчез дар речи, потому как он с изумлением увидел, что Григорий скрылся за дверью трапезной, не открывая её, будто просочился. Но оцепенение вскоре прошло. Владимир встал, подошел к двери: дубовое полотно плотно покоилось в притворе. Князь покачал головой и впервые за долгое время улыбнулся. «Сей человек есть Святой Дух», - подумал он и утвердился во всём, что услышал от Григория.

Полный веры к словам старца, князь Владимир терпеливо ждал того знака, каким обозначится путь к святому крещению. Каким будет тот знак, князь не знал, но растерянности не испытывал.

Шли дни, недели, зима покатилась с горки. Владимир порой забывал о событиях прошлой осени, увлеченный державными делами. Зимой он побывал на местах по южным пределам Руси, где возводились крепости, остался доволен. Людно там становилось, прочно оседали работные люди в новых селениях. И то: северяне народ хваткий, корни пускают глубоко. А как только князь вернулся из обзорного похода, нахлынули неприятные события. В Киеве появились греческие миссионеры и принесли с собой вести, больно ударившие князя. Слышали они в Константинополе, что император Василий и его царствующий брат Константин передумали отдавать за князя Владимира свою сестру. Она будто бы учинила там бунт, и её, царевну, держат взаперти, как полонянку. Да будто бы ждут сватов из Германской империи. Прогневался великий князь всея Руси Владимир на византийского василевса и его брата, воскликнул:

- Вот он знак, коего жду!

Князь позвал Добрыню и сказал ему, что намерен выступить в Царьград, дабы наказать Василия и Константина за обман и коварство.

- Как посмели они забыть царское слово, данное в тяжкий час! Я покорю Царьград и вырву Анну из рук злочинцев, силой войду в христианскую веру!

Мудрый Добрыня остудил пыл племянника:

- Сей шаг неразумен. Там шесть тысяч твоих сынов. Василий изведет их, как только ты выступишь против него. И Анну ты не добудешь, потому как её насильно повенчают с Оттоном Вторым. Тот давно добивается её руки. Он и войско пришлет Василию, которое выступит против тебя.

- Что же мне делать? - в отчаянии спросил князь. - И знак выходит обманным?

- Твори добро. Через добро иди к истине. Ты ждешь знака, который указал бы тебе путь деяний. Он проявился!

- В чем ты увидел сей знак? Уж не в сговоре ли ты с отцом Григорием?

- Не кощунствуй, княже, - строго произнес Добрыня. - Слушай иное. Греки-паломники поведали ещё о том, что Корсунь проявил царю Василию непокорство и освободился из-под его руки, дабы сойтись с Вардой Фокой. Сей мятежник оказался жив, вновь объявился в Малой Азии и грозит трону Василия, собирает войско. В Корсунь же пришли его корабли с вождями, зовут корсунян к оружию. Земарх-правитель вошел с ними в сговор.

- Моя забота в чем? - не понимая, куда клонит Добрыня, спросил князь. - Ещё войско в Царьград послать?! Не будет того.

- Забота твоя в ином. Докажи царю Василию, что есть великий князь, что ты могуч так же, как твой дед и твой отец. А ещё как они умели хранить слово верности. Или память отняло, что забыл о договоре отца?

- Помню.

- Вот и ступай в Корсунь, усмири мятежных. Тогда и Анна будет твоя, и крещение с честью примешь. А чтобы поруха замыслу не приключилась, шли послов к василевсам.

Задумался Владимир, по палате прошелся, потом Добрыню обнял, щекой к бороде прижался.

- Ох, дядюшка родимый, ну и богат же ты розмыслом, - повеселел Владимир. - Верный знак указал мне. Иду на Корсунь.

- Тому и быть. Велишь поднять дружину?

- Повелю, как пройдет лед. По большой воде и полетим. А пока шли во все города гонцов, чтобы наместники о рати попеклись.

Никогда не был так нетерпелив князь Владимир: как пришла весна, каждый день на Днепр выходил, словно хотел сдвинуть льды в Черное море. Могучая река будто понимала томление князя, позвала на помощь теплые ветры, послала их в свои верховья, и сестрица весна поторопилась, прилетела на две недели раньше времени. Уже в марте с громом и грохотом, с треском прокатился мимо Киева ледоход. Да тут же пришла большая полая вода, и покрылась река в виду города тысячами легких судов - ладей, стругов, насад, расцвеченных парусами. С верховьев же каждый день новые суда приходили. Слали воинов все северные города. А первыми прислали ратников Чернигов, Любеч и Смоленск. Прибыли и новгородцы. Их привел скорый на ногу воевода Иван Путята, из ладьи птицей вылетел, чтобы обнять своего милого друга Добрыню. Их дружбе не один десяток лет миновало, да и впереди ещё немало лет было отпущено.

- От семеюшки тебе низкий поклон. Тоскует по тебе, зовет, - частил Путята и ожег воеводу, опечалил. - Ну ладно, ладно тебе, эко, право, - поспешил он прибодрить друга. - Она у тебя доченьку растит, не нарадуется.

А войско всё собиралось. И собралось. Давно под рукой князя Владимира не было такой мощи, разве лишь тогда, когда на Камскую Болгарию ходили. Перед подобной ратью не только Корсунь, любая другая крепость не устоит. Воины были готовы идти в дальний поход. Оставалось по обычаю отцов и дедов сходить на Священный холм, положить богам жертвы и попросить у них военной удачи. Жрецы во главе с Драгомилом ждали князя и воевод. Но на сей раз Владимир отказался от встречи с идолами и их хранителями и воевод не пустил: дескать, время нельзя терять. В путь его благословил с молитвой священник Григорий:

- Господь всемилостивейший, дай мужу Владимиру с душевным спокойствием пройти всё, что несут дни грядущие. Дай всецело предаться воле твоей, Господи. Руководи моим сыном, Господи, научи его верить, надеяться, терпеть, прощать и любить ближних. Аминь.

Молитва была загадочной, но Владимир принял её со смирением и хотел уже покинуть палаты, но Григорий остановил его:

- Сын мой, не беги, мне за тобой не поспеть.

- Ты проводишь меня в ладью? - обрадовался Владимир. - Ты мне ближе отца-матушки стал, - сказал он проникновенно и взял старца под руку.

- Всевышний повелел мне идти с тобой в Корсунь. И не возражай.

- Но, святой отец, там же пороги, через которые и мне идти страшно, - попытался отговорить князь Григория.

- Знаю. Хаживал. И не перечь. Судьбе угодно, чтобы в Корсуне я был рядом с тобой.

- Нет сил тебя остановить. Кланяюсь твоему мужеству, отец.

На берегу Днепра князь бережно ввел старца по трапу на ладью и пропустил его вперед. Сотни горожан и воинов, многие бояре и воеводы с удивлением и непониманием следили, как Владимир по-сыновьи провел Григория в шатер, поставленный на корме ладьи. Потом Владимир поднялся на нос ладьи, и воины взметнули над нею стяг.

Это было знаком к началу похода.

Тысячи горожанок, вышедших провожать мужей, братьев, сыновей и запрудивших берег Днепра, кричали что-то, махали платками, благословляли в дальний путь.

И всё пришло в движение, отправились суда вниз по течению, уходя на поиски истинного Бога. Многим воинам показалось, что их бог Перун, возвышающийся на Священном холме, в горести склонил серебряную голову, а его золотые, усы обвисли, глаза же светились мрачно, угрожающе. Ведал он или нет свою печальную судьбу, но пройдет несколько месяцев и те, кто сегодня уплывал по полой воде в поход, вернутся, поднимутся на холм, сбросят идола Перуна с капища, стянут его на берег Днепра и пустят по вольным волнам.

Пока же слуги Перуна, языческие жрецы, что хранили в пантеоне огонь, были полны зловещих замыслов и готовились к борьбе за свою веру. Жрец Драгомил видел с вершины холма Днепр и сотни ладей на нем и, в ярости сжимая кулаки, слал русскому воинству проклятия. Но вскоре Днепр перед Киевом опустел, и Драгомил ушел в свои пещеры, вырытые в холме, - копить ненависть и злобу к Владимиру.

Караван судов плыл по полой воде так быстро, что и полдень ещё не наступил, как ладьи и струги вошли в отроги Алатырской возвышенности. Тут и пороги надвинулись. Алатыры тянулись на семьдесят верст, Днепр рассекал их на две части. По берегам реки справа и слева вставали огромные скалы и крутые горы. Там и тут нависали над водой утесы. Они поднимались над Днепром на высоту до трех вековых сосен, и казалось, вот-вот рухнут в реку. По руслу Днепра всюду виднелись скалистые острова, которые через несколько верст сбивались в плотные гряды, образуя пороги, перегораживающие Днепр от берега до берега, лишь в отдельных местах оставляя ворота, которые россияне называли «заборами» - воду забирающими. Через эти пороги никто не отваживался ходить кроме русичей и норманнов. Но и этим храбрецам порой отказывало мужество, когда иссякали силы бороться со стихией, с бешеным круговоротом воды, и они вытаскивали суда на сушу, обходили пороги, да не забывали смотреть по сторонам, потому как за каждой скалой могли затаиться печенеги со стрелами на тетивах луков.

Но вот суда Владимировой рати миновали пороги по высокой полой воде. Быстрое течение понесло их к лиманам. Там, в устье Днепра, воинов ждал отдых на острове Святого Еферия. А после снова опасный путь вдоль побережья Тавриды, к конечной цели - Корсуню.

Как было задумано Добрыней и воеводами Посвистом, Малком, Тригловом и Путятой, россияне подошли к греческому городу ночью. Апрельское море было спокойно. Дул легкий попутный ветер, суда, сколько могло уместиться, вошли в гавань Корсуня, и воины заняли её. Но кое-кто из жителей гавани сумел-таки скрыться за крепостными воротами и поднять горожан на защиту своих очагов.

Утром Владимир попросил Добрыню привести к нему кого-либо из мужчин, живущих в портовой части Корсуня. Добрыня в минувшую ночь не сомкнул глаз и на рассвете увидел, как восходящее солнце осветило крепостные стены, возвышающиеся неприступными бастионами над портом, над морем. Опытный воин Добрыня только покачивал головой от удивления и опасения. Он понял, что Корсунь одним махом, одним даже мощным приступом не одолеешь. Немало придется потрудиться у стен крепости и, наверное, под тучами стрел возводить башни и земляные валы, с коих можно будет идти на штурм. Но мудрый воин погасил сомнения, уповая на то, что с береговой стороны крепость менее защищена.

Выполняя волю князя, он послал отряд отроков за горожанами, и вскоре они привели в гавань нескольких рыбаков. Среди них был владелец судна, которое стояло близ княжеской ладьи. Он о чем-то заговорил и показал на свою скидию. Владимир заметил это и, позвав грека к себе, попросил старца Григория быть толмачом.

- Скажи ему, отец, пусть не страшится за свою лодку, мы её не тронем. Ещё скажи, чтобы шел в крепость и передал правителю Земарху, дабы сдавался на милость россиян. Горожанам ущерба от нас не будет.

Григорий перевел. Грек, смуглый, чернобородый мужчина лет сорока, унял свой страх перед князем и смотрел на его доброе лицо с удивлением: он слышал о жестокости россов.

- Ещё скажи, - продолжал Владимир, -что русичи не ищут крови и никого из горожан не тронут, имущества не разорят, ежели они выдадут зачинщиков бунта против императора Василия и сторонников Барды Фоки.

Это тоже было переведено греку.

- И пусть правитель Земарх не медлит! Ждем ответа три дня, а на четвертый, ежели проявит Неразумность, мы возьмем город приступом, - закончил князь и повелел отвести грека к крепостным воротам.

Началось ожидание, но оно было деятельным. После совета с воеводами Владимир решил-таки готовиться к штурму города, чтобы к четвертому дню крепость не казалась такой неприступной. К тем местам, где стены были самыми низкими, русские воины стали стаскивать камни, подносить землю, чтобы устроить вал, с которого стены будут доступными. Многие воины сооружали передвижные' щиты. Для них использовали камыш, найденный неподалеку в бухте, которую и прозвали Камышовой. Камыш подвозили лодками, связывали в пучки и скрепляли один пучок к другому на жердях. Под такими щитами не страшны были стрелы, которые корсуняне начали пускать со стен.

Прошло три дня. С утра четвертого князь Владимир, Добрыня и воеводы сошли с судов в гавань и пристально смотрели на городские стены - ждали, не появится ли белый стяг знак того, что город сдается на милость врага. Но там никто-не показывался, и весь город будто замер, лишь откуда-то, словно из подземелий, доносились глухие удары молотов о металл.

Бывалые воины догадались, что там, за городскими стенами, идет жаркая работа, и кузнецы куют оружие.

Как предполагал Владимир, это были русичи, взятые в плен печенегами и проданные в рабство корсунянам. «Хорошие мастера, поди, выросли», - подумал князь и сказал Добрыне:

- Ты слышишь, дядюшка, как наши мужи куют оружие мятежникам?

- Слышу.

- Знать, не будет мирной беседы.

- Не будет, князь-батюшка.

- Пусть же пеняют на себя. Весь ли город обложили?

- Всюду в посадах наши воины.

- А стены везде ли крепки и высоки?

- Нашли между посадами слабину. Там валы поднимаем, как под Новгородом учились. С них сподручнее…

- Помню, дядюшка. Всё верно творишь. А ворота можно таранить?

- Усмотрели отроки: ворота дюже крепки. Дубовые плахи железом окованы. Перед ними мосты, кои подняты, рвы глубокие, но без воды. Грозные башни рядом с воротами поднимаются.

- Всё сам осмотрю. Потом и двинем силу, - заявил князь.

Он велел Добрыне поднять сотню гридней в седло, сам ушел в шатер - надеть доспехи.

Вскоре, окруженный сотней молодых воинов отборной дружины, Владимир отправился обозреватъ крепостные сооружения Корсуня. До главных ворот, ведущих в гавань, было рукой подать, и князь уже рассматривал их, находясь на расстоянии, недоступном для полета стрелы. Он думал о том, что ров можно засыпать ночью, подойдя к нему под прикрытием щитов. Ночью же следовало подтащить дубовые тараны, которые надо вырубить в лесу. «А потом и пойдет работа, как до ворот доберемся», - счел Владимир.

В Корсуне в эти дни царила растерянность. Давно уже не приходили враги его под его стены, тем более такой несметной силой и такие храбрые и свирепые, как россы. В городе многие знали, что войско россов воюет на стороне императора Василия и что их мужеством было разбито под Хризанополем войско Варды Фоки. А там россов было всего шесть тысяч. Здесь же, под Корсунем, встала не одна тьма[40]. Грозная сила россов выветрила у горожан предание о налетах скифов и хазар, которые делали набеги, чтобы поживиться богатством в посадах близ торгового города. Корсуняне всегда жили в достатке и во все времена признавали над собой власть императора, но дань не платили, а добровольно слали в казну императора часть доходов.

Появление в городе отряда воинов Варды Фоки и обещание его военачальника дать полную независимость Корсуня от императора и верховодство над всей Тавридой смутили правителя Земарха и знатных вельмож. В них проросла призрачная мечта о вольной жизни, и они готовы были провозгласить Херсонесскую республику. В Корсуне начали действовать законы, отличные от византийских. Теперь всё это было под угрозой. Россы отнимут свободу, лишат безбедного житья, вольной торговли. А если город вновь попадет под власть императора Василия, то многим вельможам и самому Земарху-правителю не сносить головы за измену византийскому трону. Было над чем задуматься правителям Корсуня.

Князь Владимир по-своему понимал значение порта на важном морском пути в черноморские земли. Стоило этому городу отколоться от империи, как Судак и Кафа тоже уйдут из-под власти императора Византии, и будет потеряна для неё вся Таврида с её благодатным климатом, с изобилием сладких плодов земли по побережью и хлебными нивами степной части. Таврида кормила Византию хлебом - вот почему император Василий боялся потерять Корсунь, Кафу и Судак. Но бояться - одно, а проявить деятельность в защиту провинции - другое. Пока же Василий и пальцем не погрозил Корсуню за измену. Теперь Владимир своими помыслами и делами способствовал Василию в удержании Тавриды, и, как говорил Добрыня, это было мудрое действо великого князя. Оно открывало дорогу к породнению с императорским двором Византии, оно лишало влияния германского императора Оттона Второго на императора Василия, потому как и сам Василий тяготился навязчивостью германца. Взвесив всё это, великий князь повелел начинать штурм города и двинул дружины на крепостные стены.

И полетели ввысь стрелы россиян. Их луки были мощнее греческих, а стрелки сильнее и искуснее. Корсуняне первыми понесли урон в наступившей битве. Но воины Владимира не только пускали стрелы - туда, где крепостные стены были ниже, уже были засыпаны рвы и возведены валы, устремились на приступ дружины. Всё шло к тому, что россияне вот-вот поднимутся на стены.

Но первый день приступа, вопреки ожиданиям Владимира, успеха россиянам не принес. С восточной стороны они захватили часть стены. Однако у них не оказалось пространства для широкого штурма большими силами, и хотя воины дрались храбро, но витязи Корсуня не дрогнули перед ними, стали теснить россов со стены и одолели их. Первый приступ был отбит. В городе ликовали, но вскоре убедились, что ликование было преждевременным.

Россияне взялись поднимать валы во многих других местах, готовили штурмовые лестницы, засыпали рвы. Работа шла день и ночь. Воины тащили к стенам камни, носили в корзинах землю, в дело шло всё. Однажды воины Владимира заметили, что на главных участках, где намечался основной штурм, валы не поднимались, сколько бы земли на них ни носили. Причину скоро нашли. «Корсуняне, подкопаше стену градскую, крадяху сыплемую персть и ношах себе во град, сыплюще посреди града, и воины (Владимировы) присыпаху боле», - писали летописцы той поры. Когда князю Владимиру сказали об этом, он гневно воскликнул:

- Три года простою под стенами, но поборю непокорных!

Однако воеводы не желали стоять под Корсунем три года. Иван Путята, много хаживая по деревянным тротуарам и мостовым Новгорода, предложил сперва сделать настилы на землю из жердей и бревен, потом насыпать на них грунт.

- Тогда греки не украдут землю, - убедил он князя Владимира.

Так и поступили. Снова поднимались валы. Были сделаны сотни лестниц. Близился день большого штурма.

Как-то вечером, когда Владимир отдыхал в своём шатре, поставленном на берегу бухты, старец Григорий сказал ему:

- Сын мой, не спеши идти приступом на стены Корсуня. Судьба укажет иной, верный путь. Я уже вижу его. Наберись терпения, чему учит Всевышний, и пред тобой возжжется путеводный луч.

- Тверд ли ты в своих ясновидениях? - настороженно спросил князь.

- Господь не покинул меня в благих деяниях.

- Всели же и в меня надежду, святой отец.

- Нынче я помолюсь за тебя, и Бог укрепит твой дух.

- Я верю тебе, святой отец, и готов ждать семь дней, дабы не губить жизни сынов моих.

- Славное начало в тебе пробуждается, сын мой. Человеколюбие - символ веры нашей. Ты уже в согласии с Всевышним Творцом, - порадовался Григорий и осенил Владимира крестным знамением.

Той же ночью, когда Владимир крепко спал, Григорий покинул своё ложе и шатер, миновал княжеских стражей-рынд и ушел из военного лагеря. Он удалялся, опираясь на посох, и читал молитву. Никто, кому выпало время охранять покой воинов, не остановил Григория, но провожали его изумленными глазами, потому как над его головой сиял серебряный нимб. Когда городские ворота были совсем близко, Григорий словно растворился в ночной тьме, и больше никто из воинов Владимира не видел святого старца. Он же приблизился к полузасыпанному русичами рву, перебрался через него и постучал посохом в кованные железом ворота. За ними послышался говор, потом открылось оконце, на Григория молча уставился человек и тут же пропал, но показалась стрела. Старец отвел её рукой и произнес по-гречески:

- Дайте приют священнику. Я покинул Корсунь полтора десятка лет назад, теперь вернулся к святым отцам.

Это была правда.

Стражи осветили Григория свечой и спросили:

- Кто тебя помнит в Корсуне?

- Позовите Анастаса, священника церкви Святого Василия. В те годы он служил вместе со мной.

Стражники посоветовались между собой. Они знали протоиерея Анастаса и поверили Григорию. Да знали и то, что Анастас в эту ночь пребывал где-то на крепостной стене как рядовой воин, держа лук на тетиве со стрелой, и впустили Григория через малую боковую дверцу.

- Иди к дому, коль знаешь, где живет.

- Ведаю. Дом его при церкви и если нет Анастаса, то найду там его сестру Анастасию.

- Верно, - обрадовался старший страж. - Ноне вечером она ходила на стены, приносила воинам хлеб и вино. Скоро вновь пойдет.

- Да хранит вас Всевышний, добрые мужи.

Григорий благословил стражей, сам тихо направился в гору, к церкви Святого Василия. В пути он вспомнил отроковицу Анастасию, черноглазую, чернокосую непоседу, и молил Бога, чтобы она оказалась дома. Господь внял молитве.

Анастасия не спала, но была в заботах: укладывала в корзину хлеб, сушеные фрукты. Потом она взяла кувшин и вышла на двор, чтобы спуститься в погреб и налить вина. Когда она поднялась из погреба, то услышала стук в калитку дворика, огороженного каменной стеной. Анастасия подошла к калитке, спросила:

- Кого Бог прислал? - и расслышала старческий голос:

- Вспомни, внученька, кто держал тебя на коленях и пел псалмы на сон грядущий.

Анастасию озарило светом, она увидела загадочные голубые, как небо, глаза самого ласкового россиянина.

- Помню, дедушка Григорий, помню! - воскликнула Анастасия и распахнула калитку.

Григорий вошел во дворик, перекрестился, благословил Анастасию:

- Слава Всевышнему, что продлил дни моей жизни и дал благо увидеть тебя, моя радость.

- Славлю и я Боженьку, что послал тебя в наш дом.

Анастасия приникла к голове старца, который был теперь чуть ниже её.

- Благословен твой дом и все обитающие в нём, - ответил Григорий.

Анастасия повела священника в дом, усадила в красный угол, налила вина в глиняную чашу и подала её старцу.

- Выпей, дедушка, вино прибавит тебе сил.

Григорий пил медленно, смакуя знакомый вкус виноградного вина, а перед взором проплывали дни, проведенные в доме друга.

- Где твой брат? - спросил он.

- Анастас ушел на стены, защищать город от врагов.

- Твой брат всегда был готов защищать свободу, но нынче ей урона не будет.

- Прости, дедушка, но там, за стенами, свирепые язычники. Они испокон веку наши враги, и я иду к воинам-корсунянам, чтобы влить в них силы.

- Поверь мне, внученька, те язычники, кои за стенами города, уже отвернулись от своих идолов, они на пути к нашей с тобой вере. И придет час, когда многие из них войдут в твой храм и вознесут хвалу Всевышнему. Теперь неси пищу воинам да скажи брату, чтобы пришел до рассвета домой. Но не говори, кто его ждет. Я же пока отдохну. Покажи мне место, где прилечь.

Анастасия отвела Григория в маленький покой, где он и раньше отдыхал, показала ему ложе, уложила на него. Она вернулась в трапезную, взяла корзину, вино и ушла на городские стены. В эту предутреннюю пору к ним шли многие корсунянки, чтобы накормить воинов: мужей, братьев, сыновей.

Близился рассвет. Григорий встал, прочитал утреннюю молитву и вышел из покоя. Анастасия ещё не вернулась. Григорий ощутил беспокойство, подумал, не случилось ли что-нибудь с его другом там, на крепостной стене, не поразила ли его стрела россиянина. Он хотел выйти на двор, но в это время услышал голоса, быстро вернулся в свой покой и затаился.

В дом вошел Анастас. Это был муж лет пятидесяти, среднего роста, ещё крепкий. Поседевшие черные волосы ниспадали на плечи, на лице отложилась печать беспокойной жизни. Взгляд проницательный, зоркий. Анастас тотчас заметил, что в доме произошли перемены: на лавке у стены лежал дорожный плащ, рядом стоял посох.

- Кто к нам пришел, почему не сказала? - спросил Анастас сестру, которая вошла в дом следом.

Григорий в сей миг вышел из смежного покоя.

- Пришел тот, кого ты не должен был забыть, - сказал он, остановившись в дверном проеме.

- Свят, свят! Отец Григорий! Господи, какие силы привели тебя?

Анастас поспешил к нему, обнял и долго гладил по спине, потом тихо произнес:

- Прости, отец, я справлял по тебе панихиду.

- Был я от хвори немощен, думал, отойду в иной мир. Но Всевышний учинил по-своему: не всё ещё сделано мною в земной юдоли.

- Но там, у язычников, как ты уберегся? Твоя вера…

- Я ушел к соплеменникам, дабы просветить их умы. Бог вознаградил мои труды и бдение.

- Зачем же варвары пришли к нам, готовятся разорить город, убить его мужей, взять в рабство жен и детей? И ты зачем пришел с ними?

В словах Анастаса сквозил неподдельный гнев.

- Успокойся, брат мой. И волос не упадет с голов горожан, и воины, что служат императору, останутся живы. Россияне пришли с миром.

- Мудрено говоришь, святой отец. Пока мои глаза видят иное: россы приготовляются покорить город.

- Судьба Корсуня в твоих руках, - тихо сказал Григорий.

- Я не правитель, - не понимая, куда клонит Григорий, ответил Анастас. - Я слуга Божий и несу с паствой бремя на стенах.

- Ты голоден и устал. Поешь и отдохни, тогда поговорим.

- Мне не до еды, отец Григорий. Говори, что привело тебя к нам. Ты не на моление пришел.

- В таком разе сядь рядом, брат, и с терпением выслушай, не спеши судить, - начал Григорий и, когда Анастас сел, продолжал: - Вот уже шесть лет я служу в Киеве, в церкви Святого Ильи. Я чту князя Владимира, внука христианки княгини Ольги, ты о ней слышал. Я готов служить князю, да так и будет, потому как вижу пробуждение и движение к отцу нашему, Господу Богу.

- Но твой князь знает, что мы христиане. Зачем пришел воевать?

- Будь внимателен. Правители твоего города присягнули мятежнику Варде Фоке. Он изменил Багрянородному Василию, нарушил Господни заповеди и тянет твой вольный город в греховную тьму.

- Нам, горожанам, многое из сказанного тобой неведомо.

: - Теперь ты знаешь. И я спрашиваю: с кем ты, Анастас, с Вардой Фокой или с законным императором? - сурово изрек Григорий.

- Я верю правителю Земарху. Он ещё до появления Варды Фокй говорил, что император Василий намерен наложить на нас дань и лишить свободы, вольностей.

- Но до сей поры не лишил, - твердо произнес Григорий. - Правитель обманывает вас. Багрянородный не покушался на вашу свободу и о дани речи не вел. Он только хочет, чтобы вы не служили изменнику Варде Фоке. Прогоните его вождей и наместников, примите покаяние, целуйте крест императору, Богом данному, и все напасти минуют вас.

- Земарх не отойдет от Фоки. Он во власти людей Варды, и первая же попытка вернуться под крыло василевса будет стоить ему жизни.

- Ты можешь помочь Земарху.

- Господи, покарай меня за слепоту безрассудную! Зачем служу иудам?! Господи, жду твоей кары и презрения! - восклицал в отчаянии Анастас.

- Остановись, брат мой. Ты чист пред Господом Богом. Потому я и пришел к тебе. Исполни же святую волю Всевышнего, спаси город от разорения, измены и оскудения. Спаси вопреки воле правителей. Знаю, тебе ведомы пути спасения.

- Ты в заблуждении, святой отец. Я червь, а не пророк, дабы спасти Корсунь, - горестно ответил Анастас.

- Не буду тебя подталкивать. Думай, ищи и обретешь. Да попроси внученьку принести вина и воды.

Анастас задумался, но встал, вышел из трапезной и попросил у сестры вина и воды. Анастасия вскоре принесла, что просили, ещё добавила к столу оливок, свежего сыра и хлеба. Анастас разлил по кубкам вино, но не притронулся ни к чему, ходил, словно притаптывал глиняный пол. Он поверил Григорию, что россы не намерены разорять город. Но почему, зная, как спасти город, старец не говорит об этом? Сказал же: «Знаю, тебе ведомы пути спасения». Выходило, что и ему ведомы. Но какие? «Я бреду во тьме!» - воскликнул в душе Анастас и уже хотел было спросить Григория напрямую, но остановился.

Анастас боготворил Григория, своего наставника, и от него, как в наследство, принял душевную прямоту и милосердие, многие иные добродетели. Григорий долгое время был за отца Анастасии, после того как их родной отец, будучи моряком, ушел к берегам Иверии и не вернулся. Анастаса томила жажда, он подошел к столу и взял ковш с водой, чтобы напиться. И тут его осенило: не напрасно отец Григорий попросил принести воды. Вода! Вот через что Анастас спасет город от уничтожения. Теперь он знал, как заставить горожан сдаться на милость россов. А потом пусть кто-то сочтет его шаги предательскими. Кто предатель? Сие деяние он свершит во благо спасения города и жителей, и Всевышний отвергнет напрасные обвинения.

Анастасу не дано было знать, что после того, как он спасет город, Корсунь простоит ещё три века. Только в XIII веке его разрушат и сровняют с землей гунны Востока - монголо-татарские орды, навалившиеся на него тучами саранчи.

Утро набирало силу. Григорий молился Богу и ждал, когда наконец Анастас заговорит. Он же молчал, ничем не давая понять Григорию, о чем думает, да вскоре ушел, покинув дом и двор, не поведав старцу причины. Даже Анастасия, которая переживала, что между её братом и старцем Григорием возникла размолвка, не знала, куда отправился Анастас. Григорий старался утешить себя молитвами, но уныние не покидало его. У старца мелькнула коварная и недостойная чести мысль о том, что корсунянин ушел донести на него правителям города. Но Григорий не дал воли сей грешной догадке, осудил себя и с новой страстью вернулся к молитвам, прося Всевышнего наставить Анастаса на путь праведный. Моление помогло, пришло терпение, и ожидание Анастаса уже не было тягостным. Григорий разговорился с Анастасией о прежней жизни в Корсуне, вспомнил своё пребывание в этом городе, и время побежало незаметно. Анастасия, видя, что старец Григорий нашел равновесие, тоже оживилась. Она приготовила обед, накормила Григория, сама с ним поела и всё рассказывала лестное о брате.

Позже Григорий узнал, что Анастас провел день на крепостных стенах и побывал у митрополита Корсуньского Макария. Со стен он долго и внимательно всматривался во всё то, что происходило в стане россов. Там, похоже, воины занимались мирными делами и отдыхали, но не готовились к штурму города, как было день назад. Но такой он видел картину со стороны моря и тогда отправился на восточную сторону, где к городу примыкали сады, огороды, посад. Там он тоже увидел мирную картину и удивился тому, что многие воины-россы бок о бок трудились в садах, копали землю, но не для того, чтобы отнести её на валы, а чтобы посадить овощи, бросить в землю зерно, которое прорастет. С удивлением на лице Анастас явился к митрополиту Макарию, поведал ему обо всём, что узрел и попросил:

- Владыко, тебе доступен правитель Земарх, иди к нему, убеди пустить россов в город. Они не причинят ему ущерба.

- Сын мой, радуюсь за твое рвение, - ответил митрополит, - но правитель Земарх и мыслить запретил о том.

- На что он надеется?

- Люди Варды Фоки уверяют, что скоро придет от него помощь - армада судов несметная - и тогда россам несдобровать.

- Россы уже побили Фоку под Хризанополем, да малой силой. Но такое войско, с каким пришел князь Владимир, способно покорить всю Византию.

- Верю. И молю Всевышнего, дабы вразумил Земарха на мир. Он же пребывает под страхом смерти, которой грозят ему вардинцы.

Тогда Анастас опустился на колени перед митрополитом и воскликнул, вскинув вверх руки:

- Владыко, благослови! Иду искать путь спасения материнской колыбели! Благослови во имя святой заступницы Богоматери.

Митрополит Макарий не ожидал такого рвения от Анастаса и не мог даже осознать его значение и то, какими путями пойдет сей муж церкви к спасению града - многовековой и благодатной колыбели корсунян. Сам он тоже страстно жаждал спасти от разрушения Корсунь и пошел бы на подвиг, если бы видел путь к нему. Макарий был в родстве с патриархом Византии Николаем Хрисовергием, чтил его как богоравного, знал о его любви к Корсуню и потому, когда услышал, что Анастас отдает себя в жертву во имя спасения города, не колеблясь и не усомнившись в верном сыне церкви, не стал расспрашивать, чтобы выведать тайное, но благословил его:

- Во имя Всевышнего, аминь.

Макарий подошел к Анастасу, помог ему встать на ноги, обнял и трижды поцеловал. Анастас же приник к руке Макария, а оторвавшись от неё, молча и быстро покинул покои митрополита.

Он поспешил на западную крепостную стену, откуда был хорошо виден шатер князя Владимира. Он прошелся по стене несколько раз, прикидывая глазами расстояние до княжеского шатра, и сделал наконец пометку крестом на стене, где, как ему показалось, он будет ближе всего к шатру. Ещё он думал о том, где ему добыть лук и стрелу, какими владеют россы: они стреляли из своих боевых луков в полтора раза дальше, чем греческие воины.

По пути домой Анастас зашел в подземелье близ акрополя. Там греки держали рабов-россов. Большинство их работали с металлом. Анастас бывал в этих мастерских. Иногда россы ковали ему простую церковную утварь, треножники. Нынче он пришел к тем, кто ковал оружие: копья, стрелы, дротики, мечи. Сюда же кузнецам-мастерам приносили воины со стен стрелы русичей, дабы перековать их наконечники под греческие луки. Анастас полюбовался стрелами, ещё не тронутыми огнём горна, выбрал одну и незаметно спрятал её под сутану. Исполнив часть замысла, он направился в ту часть подземелья, где трудились лучники, и попросил одного из рабов изготовить такой же лук, из какого его собратья пускали такие летучие стрелы.

Но старший по возрасту раб сказал, что им запрещено делать оружие без разрешения начальника стражи. Тогда Анастас позвал этого раба:

- Идем, и ты получишь повеление.

Крепкий, мускулистый россиянин вышел из подземного каземата. Анастас остановил его в переходе и молвил:

- Сей лук мне нужен для блага твоего и твоих братьев. Никто из россов не будет убит стрелой, летящей из него.

- Уразумел, господин, - с поклоном ответил россиянин. - Волю твою исполню сей миг. Есть у нас лук мастера из Белгорода. Жди меня здесь, господин.

Он вернулся очень скоро, держа в руках крепкий лук из незнакомого Анастасу дерева. Анастас взял лук и пришел в смятение: как вынести его из подземелья? Россиянин догадался о причине растерянности священника и помог ему. Он попросил Анастаса снять плащ и сутану и надел ему лук через плечо. Теперь осталось только укрыть его одеждой. Так и сделали будущие побратимы.

Домой Анастас возвратился поздним вечером, когда надвигалась темнота южной ночи. Спрятав в сенях лук и стрелу, он вошел в дом и спросил Григория:

- Святой отец, ты сказал, что завтра князь поведет своих воинов на штурм города.

- Охолонись, брат. Я этого не говорил. Испей воды, пищу прими, кою сестра приготовила. Потом и побеседуем. Пока тебя не было, я всё думал, к кому пришел: к брату по вере или к недругу. Ты забыл о том, что меж нами царило доверие, и с Божьим словом на устах мы делились сокровенным. Как же я могу выдать тебе тайну великого князя? - строго закончил Григорий. Анастас приложил руку к сердцу, склонил голову:

- Прости, святой отец, и прими моё покаяние: я чист перед тобой, как перед Господом Богом, и в помыслах и в деяниях. Завтра утром я всё открою тебе. Сегодня же мне надобно знать намерение князя.

- Ты убедил меня, и я откроюсь: уходя к тебе, мне удалось упросить князя, чтобы он подождал воевать город ещё семь дней. Князь согласился. Теперь ты доволен?

- Святой отец, ты снял с меня тяжкий крест сомнений. - Анастас сел рядом с Григорием и обнял его. - Теперь волей Всевышнего мы сотворим во благо всё задуманное.

Григорий встал и внимательно посмотрел Анастасу в глаза.

- Ты не созрел для откровения, - сказал он, - но, коль помыслы твои чисты, я со спокойной душой пойду отдохну. Утомился я, брат мой, ноне.

Так же пристально продолжая смотреть на Анастаса, Григорий понял, что корсунянин решился на то, к чему он, старец, давал намек. Григорий подумал: «Слава Богу, что мне нет нужды торопить тебя и принуждать. Ты свершишь всё, как мы замыслили», - и молча направился к двери в свой покой. Анастас, однако, задержал Григория.

- Святой отец, мы не сотворили молитву.

Он подошел к Григорию, взял его под руку и повел в свою опочивальню, где в углу стоял большой киот.

Перед киотом Анастас и Григорий опустились на колени и стали молиться, шепча о своём, не ведая дум друг друга. Потом они вместе поужинали, и Анастас рассказал, что видел, как русские воины занимаются в посаде мирными делами.

- Они копали землю под овощи и носили воду на полив. Сие есть знак миролюбивых помыслов, - отметил Анастас.

После ужина, не проронив ни слова, Анастас удалился из дома и больше не появлялся. Григорий принял поведение Анастаса как должное и лег отдыхать.

Анастас пришел под навес, где лежали орудия труда, зажег свечу, нашел на верстаке сосуд с настоем скорлупы ореха, взял отточенную палочку и медленно, выводя букву за буквой, написал по-гречески на белом древке стрелы: «Перекопай и перейми воду, идет она по трубам из колодцев, которые от тебя на востоке». Затем Анастас взял лук, добытый у рабов, несколько стрел, надел плащ и ушел в город на ночное бдение. Он поднялся на стену, долгое время медленно прохаживался по ней, ждал, когда защитники уснут. Потом он встал на то место, которое присмотрел днём, по своим метам нашел направление к княжескому шатру, достал из-под плаща лук и стрелу, вложил её в тетиву и, напрягая все силы, послал стрелу в русский стан. Исполнив задуманное, он спрятал лук и отошел в сторону от обозначенного места. Анастас стоял и чутко прислушивался к тому, что происходило у россиян. Когда до его слуха долетели сперва непонятные крики, вслед за тем говор, и все оттуда, где был княжеский шатер, он перекрестился и тихо промолвил: «Слава тебе, Господи». Анастас спустился со стены, вернулся домой и лег спать, потому как две бессонные ночи и тяжелый день подорвали его силы.

Глава девятнадцатая. СТРЕЛА АНАСТАСА

Стрела неведомого корсуняниНа, пущенная в полночь в русский стан, не долетела до княжеского шатра шагов на пятьдесят. Русичи догадались, что она летела в шатер князя, да, знать, не хватило стрелку сил запустить её в намеченную цель. Воины, что несли бдение в стане, услышали падение стрелы: будто змея прошипела и задохнулась в песке. Воины нашли стрелу и отнесли её гридням, охраняющим шатер князя Владимира.

- Вот, из крепости только что прилетела, в князя метили, - сказал коренастый, крепкий воин.

- Да мы её сейчас обратно и пошлем! - крикнул молодой гридень, принимая стрелу.

- Ан нет, отдадим её князю. Ведать ему должно, что охота идет за ним, - заметил гридень постарше.

Он взял стрелу, начал рассматривать её в свете угасающего костра и вдруг воскликнул:

- Глянь-ка, она ведь наша!

Князь Владимир не спал, мучился совестью, потому как страдал за пропавшего старца Григория. Услышав разговор, он встал и вышел из шатра.

- Зачем ночь тревожите? - сердито спросил он.

- Князь-батюшка, стрела из Корсуня прилетела. Да с загадкой: наша стрела-то.

Воин подал её князю.

- Ишь ты! Ну поколдуем, - ответил князь и, взяв стрелу, пошел поближе к берегу бухты, где ещё горел костер.

Подойдя к огню, он заметил на стреле знаки по всему древку. Догадавшись, что стрела таит какую-то тайну, Владимир велел прислать толмача.

Переводчика нашли скоро. Подьячий из церкви Святого Ильи спал на княжеской ладье. Он прибежал, ещё не придя в себя от сна.

- Растолкуй, что на стреле написано, - подавая стрелу толмачу, сказал Владимир.

Скорый в деле подьячий приблизил стрелу к огню, прочитал про себя и перевел прочитанное:

- Тебе, князь-батюшка, сие послание. Да пусть вой уйдут, им не надо знать суть.

- Идите гуляйте, - повелел Владимир гридням. Они отошли к воде.

- Теперь говори, - обратился князь к толмачу.

- Сказано так: «Перекопай и перейми воду, идет она по трубам из колодцев, которые от тебя на востоке».

Толмач отдал стрелу князю.

«Володимер же се слышав, возрев на небо и рече: аще се ся сбудеть, сам ся крещу ту!» Мало кто услышал его восклицание, но к утру о нем знало всё войско и судило-гадало, что бы оно значило. Оно не смутило воинов, но радовало.

Не считая нужным медлить, Владимир решил воспользоваться советом мудрого корсунянина. Он позвал Добрыню и повелел ему в ночь идти на восток от крепости, найти колодцы и перекопать водоводы.

- Твори не мешкая сие благое дело, дядюшка, - наказал князь.

Добрыня с радостью поспешил выполнить княжескую волю. Он догадался без лишних слов, что сулит им на первый взгляд не совсем благое дело. Несмотря на то, что была темень, воины Добрыни, которые шли впереди работных людей, скоро нашли колодцы, таившиеся в зарослях терновника к востоку от гавани за посадом. Найти водоводы не составило труда. Копали неподатливую землю рьяно, и к утру три водовода, через которые с возвышенности в крепость стекала вода, были перекопаны. Корсуняне лишились воды.

Утром князь опять отменил все военные приготовления, и, как в день исчезновения старца Григория, воины занимались мирными делами. Одни ушли помогать грекам по хозяйству, другие вышли в море на ловлю рыбы, третьи ремонтировали суда, будто уже знали, что скоро предстоит обратный путь к родным местам.

В полдень на стенах Корсуня появились сотни защитников. Они в отчаянии пускали стрелы в русский стан, которые никому не приносили вреда, потому как не долетали до цели. Когда солнце сошло с зенита, но продолжало так же нещадно палить землю, в Корсуне послышались церковные пения. Лазутчики увидели с высоких деревьев посада, что корсуняне собрались во множестве на центральной площади и устроили моление: пели псалмы, просили Бога о спасении города. Лазутчикам не было видно, что вели моление митрополит Макарий й протоиерей Анастас. Они испрашивали у Бога не победы воинам, но только спасения горожан и их жилищ. Но лазутчики заметили, как там же, на площади, собираются в отряды воины и вооруженные горожане, что-то громко и горячо обсуждают. Обо всём этом пролазы уведомили князя Владимира. Он созвал воевод и велел усилить ночное бдение, а ко всем городским воротам, как наступит темнота, вывести большие отряды воинов, чтобы предотвратить вылазки.

- Греки ноне пойдут добывать воду, - объявил князь воеводам. - Не ждали они такой напасти. Но воды им не будет, пока не попросят. В битву с греками не вступать, остановите их криками всей силы. Дрогнут, но пленить велю немногих.

Ночь прошла беспокойно, но бывалые воеводы исполнили волю князя так, как он наказал: схватки не было, воды греки не добыли, в плен к россиянам попали семеро горожан. Утром их привели к княжескому шатру. Владимир вышел к ним, позвал толмача и спросил:

- Кто из вас пойдет к Земарху-правителю?

Из толпы вышел худощавый невысокий грек лет пятидесяти. На его бронзовом лице светились большие карие печальные глаза, у рта залегли горестные складки.

- У меня жена при родах, ещё семь сыновей и дочь при ней. Им без воды нельзя. Я пойду к Земарху.

Шагнули вперед ещё три пожилых грека, и старший из них, сивобородый, молвил:

- Мы все пойдем к Земарху, нам без воды - гибель.

- Идите, отцы. Скажите ему: ежели откроет ворота и сдастся на мою милость, быть ему живу и всем горожанам-защитникам - воля. Чем скорее отворят ворота, тем менее суровым будет наказание императора за измену. Скажите, чтобы не медлили, и Земарху сохранят жизнь.

Грек с печальными глазами был смелым человеком и не стал лукавить перед князем, чтобы скорее вырваться домой. Он предупредил Владимира:

- Земарх не откроет ворот и будет защищать стены. У Земарха и его воинов есть запас воды. Её нет только у горожан.

- Ишь ты! - удивился князь и задумался, потому как упорство правителя могло дорого обойтись горожанам.

Как всегда в трудный миг Владимира выручил мудрый дядя. Добрыня тихо произнес:

- Отведем этого грека в шатер, там и поговорим с глазу на глаз.

Князь молча согласился с Добрыней и ушел в шатер. В шатре Добрыня посоветовал князю:

- Скажи ему, чтобы они тайно побудили горожан открыть восточные ворота, когда придет край их терпению. И про милость свою к ним скажи. Да сегодня же отправь пленных в крепость и дай им воды по кувшину.

Владимир вместе с толмачом разъяснили греку, что делать и как вести себя в городе. Потом Добрыня повел всех пленников к крепости, в посаде им всем выдали по кувшину воды и отпустили. Вскоре они подошли к воротам, их долго не пускали, но наконец ворота открылись, и пленники вошли в город.

Началось ожидание. Потянулись часы, дни. Земарх никак не давал о себе знать. СО стен в русский стан больше не летели стрелы, но и ворота не открывались. В городе, казалось, всё вымерло, лишь животные выли, скулили, мычали от жажды. Солнце в эти дни раскаляло землю, как камни на костре. Только на седьмой день изнемогающий от жажды город зашумел, заговорил, забушевал и восстал против правителя и вардинцев. Вооруженные чем попало горожане, а многие с мечами и копьями, ринулись на стражу у восточных ворот, кого убили, кого прогнали и, распахнув ворота, хлынули в посад. Среди толпы было много детей, женщин с младенцами на руках. Мужчины охраняли ворота, но не от россиян, а от воинов Варды Фоки, которые покидали стены и спешили к воротам, чтобы закрыть их.

Ратники Владимира опередили воинов Варды Фоки. Они были совсем близко от ворот, хоронясь под прикрытием щитов. Несколько сотен их ворвались в город и быстро расправились с теми, кто оказывал сопротивление. А в распахнутые ворота вбегали всё новые отряды россиян, и скоро весь город был во власти войска князя Владимира. Воины поднялись на стены и очистили их от сторонников Варды, больше сотни взяли в плен. И уже не звенели мечи, не разносился боевой клич, лишь стонали раненые.

В этот час на площади появился в окружении воевод князь Владимир. Сюда же стекались горожане. Князь счел, что нужно немедленно предупредить воевод и тысяцких, чтобы их воины не бесчинствовали в городе, не грабили имущество, не бесчестили жен и дев. Ещё он велел найти Земарха-правителя и наместников Варды Фоки и взять всех их под стражу. Распорядившись, Владимир с Добрыней отправился осматривать Корсунь. Ему было приятно оттого, что город открывался перед ним неразрушенный и прекрасный. В городе ещё не было воды, и князь приказал воеводе Посвисту взять воинов и восстановить водоводы, сам же поднялся на крепостную стену, осмотрел её и подумал, что положил бы под этой крепостью тысячи воинов, пока не одолел бы неприступные стены. Но это и уязвило гордость князя. На миг он пожалел, что не захватил Корсунь штурмом, но вошел в неё Божьим провидением. А вот какой Бог послал ему удачу и кого благодарить, князь не знал. Боль уязвленной гордости, к его удовольствию, оказалась короткой. Он забыл о себе, вспомнил о Григории и о том человеке, который послал стрелу в русский стан. Как только князь подумал о них, ему стало очевидно, что стрела прилетела к его шатру не без участия святого старца, иначе зачем было ему просить, чтобы он, Владимир, не пытался штурмовать город ещё семь дней? Да и зачем престарелому человеку было проделывать столь опасный и трудный путь из Киева, зачем покидать шатер в ночное время и куда-то исчезнуть?

Все эти вопросы заставили Владимира спуститься со стены и попытаться найти на них ответы, а главное, найти Григория. Князь уже был уверен, что старец Корсуне. Владимир миновал монетный двор, помещения которого были упрятаны под землей, вышел на городскую площадь и направился к церкви Святого Василия, видневшейся неподалеку. Рынды едва поспевали за ним. Но на площади он остановился; его поразил высоченный холм земли и камня. Здесь князя увидел Добрыня. Воевода подошел и сказал:

- Вот та земля, какую твои воины насыпали на валы, а корсуняне день за днём крали её.

Князь подивился мужеству горожан, их жажде защитить родной кров любой ценой. «Сей подвиг достоин похвалы», - подумал он, и мысли снова вернулись к судьбе Григория. Казалось, сама душа его крикнула: «Ищу Григория!» Князь велел Добрыне:

- Возьми сотню отроков, обыщи весь город, но найди старца Григория. Верю, что он здесь!

Добрыня ушел молча, а через несколько минут вернулся на площадь и догнал князя у церкви. За ним спешила молодая гречанка.

- Князь-батюшка, её зовут Анастасия, - показав на девушку, молвил Добрыня, - и она ищет тебя.

- Ты узнал, что ей нужно?

- Она сказала, что её слово лишь для князя. Владимир отослал Добрыню и спросил Анастасию:

- Какое слово ко мне, дева?

- Григорий, - только и произнесла Анастасия четко.

- Где он? - заторопился князь.

Анастасия ничего больше не сказала, но сделала .легкий знак головой: дескать, иди за мной - и направилась за церковь Святого Василия. Владимир поспешил следом.

Поодаль за ними шел Добрыня, а с ним несколько гридней. Шли недолго. Анастасия приблизилась к калитке каменного дворика, открыла её и пригласила князя войти. Он вошел, и Анастасия повела его к низкому каменному дому. В полуосвещенном небольшими окнами зале князь увидел священнослужителя, а за его спиной сидящего на скамье старца Григория.

- Святой отец, ты жив! - воскликнул князь, шагнул к нему и обнял. - Зачем ушел? Зачем заставил страдать?

Григорий прослезился, поднял на Владимира глаза и тихо ответил:

- Вот корсунянин Анастас-протоиерей. Его стрелу тебе подали.

Владимир повернулся к Анастасу, внимательно присмотрелся к его открытому, усталому лицу и низко поклонился:

- Пусть твой Бог продлит дни твоей жизни на долгие годы и сделает их безоблачными.

Анастас перекрестился и тоже поклонился князю, но не сказал ни слова, лишь в свою очередь пристально рассматривал князя.

Они были достойны друг друга и не смутились от проницательных взглядов. Князь подумал: «Я позову его в Киев», - и услышал в ответ живое русское слово:

- Мы с сестрой согласны поехать в твой стольный град.

Владимир изумленно посмотрел на Анастаса, на Григория, не понимая, как им удается проникать в мысли других. В сей миг вошла Анастасия, и загадка осталась неразгаданной. На деревянном подносе стояли кубки с вином, на блюде - пища. Анастасия расставила всё на столе, и её брат пригласил Владимира:

- Ты желанный гость в моём доме, великий князь. Прошу к столу. И ты, святой отец, иди к нам, выпьем за победу разума.

Все подняли кубки, а князь повторил то, что сказал семь дней назад:

- Аще се ся сбудеть, сам ся крещу ту!

И все выпили вино, но на слова князя никто ничего не ответил, будто не поняли смысла сказанного.

Но Григорий ликовал в душе и повторял про себя: «Господи, ты услышал меня! Слава тебе, Господи!»

Анастасия и Анастас смотрели на князя Владимира с обожанием.

Глава двадцатая. АННА СЖИГАЕТ МОСТЫ

Осенью минувшего года, когда в церкви монастыря Святой Мамы отпевали усопшего боярина Ивара, на панихиде были царевна Анна с Гликерией и Сфенкелом. Анна удивилась и спросила Гликерию:

- Сладкая, с какой стати твой супруг пришел в русский храм?

Гликерия приложила палец к губам и вполголоса ответила:

- Потом расскажу.

Спафарий Сфенкел стоял близ самого гроба и усердно молился вместе с монахами, пел с ними псалмы. Позже он помогал россиянам опускать гроб в могилу, закапывал его. Когда таинство захоронения завершилось, Сфенкел вместе с боярином Посвистом и другими русскими послами справлял на постоялом дворе в посаде у монастыря тризну в честь именитого боярина. Анна и Гликерия не остались ждать его, а отправились во Влахерн. В пути ко дворцу, сидя в экипаже, Гликерия и поделилась с Анной тайными побуждениями Сфенкела:

- Он, матушка-царевна, уже какой день возле русских послов кружит и всё по той причине, что в доверие к ним хочет войти.

- Чего бы ради?

- В том-то и дело. И я вначале гадала: что это он при Иваре ночи просиживал, а теперь с Посвистом в обнимку ходит? А тут как-то пришел поздним вечером хмельной, я его и спросила: «Долго ли ты будешь русов обхаживать?» - «Долго, Сладкая, - ответил он. - И разлука нам предстоит долгая. На Русь я с ними поеду». Ничего я ему не сказала на такое признание. Он ведь никогда раньше не откровенничал со мной. Да и не спросишь: служащий в секрете. А тут задумалась. Неспроста слова сеял, всходов ждал.

Гликерия ещё говорила о чем-то, но Анна погрузилась в свои размышления. Ей тоже показалось, что Сфенкел откровенничал с Гликерией с какой-то целью. И Анна догадалась, к чему он склонял супругу. Ему нужно было, чтобы она поделилась с нею, Анной, о том, что услышала. Так оно и было, ибо только Анна думала о Руси больше, чем другие во Влахерне, и ей было интересно иметь понятие о жизни этой державы. И интерес у неё был не праздный. Ей важно было знать, пребывал ли великий князь в супружестве. Слышала она раньше, что одну из жен он отправил в монастырь. А как другие? Жаждет ли, как прежде, великий князь породниться с Византией и намерен ли добиваться своего? Вопросов у Анны было много, и если бы она хоть на часть из них получила ответы, то ведала бы сама, как выйти из тупика, в котором находилась не один год. Вернувшись к действительности, Анна сказала Гликерии:

- Сладкая, до отъезда Сфенкела я должна с ним поговорить.

- О чем, ваша светлость?

- Господи, как ты не понимаешь?! Да о его поездке на Русь!

- Но если я скажу ему о том, он меня разбранит. Он строго-настрого наказал мне однажды и на всю жизнь никому ничего не говорить о его службе.

- Гликерия, тут всё не так просто. Он сам дал тебе понять, чтобы ты передала мне эту новость. Да-да, и не возражай! - горячилась Анна. - А иначе он с тобой не стал бы делиться…

- Ну хорошо, убедила. Приглашаю тебя сегодня вечером почтить память русского боярина. Там и поговоришь со Сфенкелом, меня не упоминая: дескать, у тебя своё дело. - Тут Гликерия загорелась: - Да ты сама предложи ему поехать на Русь в твоих интересах.

Анна ничего не ответила на это предложение. Экипаж въехал на двор Влахерна и остановился близ розового особняка. Анна направилась в свои покои, забыв о Гликерии. Она опять вся ушла в размышления, которые вспыхнули в её голове в связи с последними словами Гликерии. Анна осознала, что если ей это удастся, то она разрубит гордиев узел своего затянувшегося девичества. Если Сфенкел добудет благоприятные для неё вести, она может бросить вызов своим братьям. У неё есть на то основания. Она заставит братьев отправить её на Русь. Она убедит их в том, что сумеет добиться крещения Владимира до бракосочетания. Да, сумеет. Она возьмет на Русь священников и даже попросит митрополита Михаила поехать с нею. Он-то уж сможет повлиять на великого князя, чтобы тот принял от него крещение. Анна ходила из угла в угол Голубой гостиной и всё думала, думала. Сейчас в её разгоряченной голове был сумбур, и она поняла тщетность своих метаний, пока не встретится и не поговорит со Сфенкелом. Всё-таки два вывода Анна сделала окончательно: добиваясь отъезда на Русь, она впредь будет жить только преданием о великой княгине Ольге, покинувшей отечество ради свершения подвига в Византии. Она же, Анна, попытается свершить свой подвиг на Руси, и потому, уезжая, сожжет за собой все мосты. Теперь оставалось лишь действовать по обстоятельствам, и Анна терпеливо ждала вечера, чтобы отправиться на встречу со спафарием.

Эта встреча состоялась. Она не стала тайной для Гликерии. Анна с присущей ей прямотой сказала, как только вошла:

- Славный Сфенкел, послужи будущей великой княгине Руси Анне.

Сфенкел, который сидел в кресле, с улыбкой и удивлением посмотрел на царевну.

- Да-да, ты не ослышался: будущей великой княгине. Сладкая мне поведала, что ты отправляешься на Русь. Ведь ты не случайно открыл свою служебную тайну, а с тем, чтобы я о ней знала. Верно?

Сфенкел лишь согласно покивал головой, но спросил:

- Славная царевна, в чем будет состоять моя служба тебе?

- Она проста. Вернувшись, ты расскажешь мне о жизни князя Владимира, о том, что увидел и услышал в Киеве. Только и всего.

- Ваша светлость, я с радостью исполню этот служебный долг, тем более что я там буду в роли купца и мой товар позволит мне побывать в княжеском дворце.

- А что за товар ты повезешь?

- О, он будет доступен не каждому россиянину. Я повезу мраморные камеи, которые изготовили для меня скульпторы Багрянородного.

- Долго ли ты будешь на Руси?

- Раньше марта не вернусь. И давай условимся, ваша светлость, чтобы наш разговор не ушел из этих стен.

- Я всё поняла. Спасибо, Сфенкел.

- Но я ещё не заслужил его, - улыбнулся спафарий.

- Как раз наоборот. Ты заслужил его доверием ко мне.

Спафарий Сфенкел потому и прослужил так долго при императорах, что умел взвешивать каждый свой шаг. К тому же судьба благоволила к нему и заботилась о том, чтобы он был везучим. Пробудив в царевне Анне интерес к своей поездке на Русь, он всё тонко продумал. Сфенкел знал, что русские увозили из Константинополя одни лишь обещания отдать наревну Анну в жены великому князю Владимиру. Но у властелина могучей Руси могло лопнуть терпение. Русский посол Посвист поделился со Сфенкелом сокровенным. Князь Владимир уже освободился от всех своих жен, и с этой стороны у Анны не возникнет возражений к бракосочетанию. По рассказу Посвиста выходило, что князь Владимир одной ногой уже вступил в христианство. Долго ли ступить другой ногой, если царевна предстанет пред его очами, тогда Византия и Русь породнятся. Это было бы желательно прежде всего Византии, потому как она ослабла от борьбы с Вардой Фокой. И не приведи Господь, если болгары нарушат мир - вот и придет конец великой державе. Что же остается делать? Всего лишь дать свободу Анне, и как ему, слуге империи, не порадеть за это?! Да, императору пока не обязательно знать о союзе с Анной, какой они, понимая друг друга, уже заключили. С такими мыслями осенней порой 987 года и отбыл на Русь спафарий Сфенкел. На сей раз он получил от императора Василия несложное задание: только смотреть, будет ли Русь готовиться к войне против кого-либо. У Сфенкела была императорская печать торгового гостя и товар для богатых россиян и для церквей.

Возвращались русские послы домой не морем, а сушей. С одной стороны, это безопаснее, чем в осеннем море, со штормами и бурями, с другой - нужно было молить Бога, чтобы не наслал разбойников или печенегов, которые гуляли по просторам Валахии и Трансильвании. Потом путникам было за что молить Бога, но без стычки с татями не обошлось. Когда в Валахии остановились в одном из больших селений на дневку и пошли на торг прикупить что-либо из пищи, то за приезжими началась слежка. По виду торговые валахи спрашивали, нет ли у них какого-либо товара и откуда-куда они следуют. К ним даже подошел пристав, и Посвист пояснил ему, кто они, откуда и куда едут.

- О, Византия богатая страна, и конечно же вы везете из неё товары на Русь. Надо бы осмотреть вашу поклажу и взять пошлину.

Сфенкел отделался от пристава тем, что позолотил его руку милиаризием.

- Вот наша пошлина тебе, господин хороший, - сказал Сфенкел, вручив монету.

Благодарный пристав селения Облог не отходил от них, пока они не отправились в путь, охраняя путников от татей. Однако беду он не отвел.

Посвист остановил свой отряд на ночлег верстах в десяти от селения Облог, на опушке леса. А в самую полночь к ним подкралась ватажка татей-валахов. Они ударили стража по голове, связали его и кинулись к переметным сумам, добрались и до коня Сфенкела. Спафарий пребывал в дреме. Услышав возле коней возню, он разбудил Посвиста. «Близ коней - воры!» - тихо сказал он и, вытащив меч, ринулся на валахов. Посвист поспешил следом и тоже обнажил оружие. Видимо, валахи не были матерыми разбойниками, тут же бросились бежать от вооруженных путников и скрылись в лесу. Сфенкел сумел-таки достать одного из убегающих валахов и ранил его в спину. Тот упал. В это время на стоянке все проснулись. Три воина пустились преследовать валахов, но вскоре вернулись и привели раненого.

- Что с ним делать? - спросил один из воинов Посвиста.

- Не нужен он нам. Перевяжите и отпустите, - ответил воевода.

Страж, которого ударили по голове, пришел в себя. Путы на нем развязали, и теперь он оправдывался перед Посвистом:

- Они подкрались, как тени, я только и видел, когда батог вскинули.

- Уснул, поди, - заметил воевода.

На том всё и закончилось. Посвист распорядился продолжать путь. Он досадовал на грека и, когда ехали рядом по дороге, выговорил ему:

- Ты, торговый человек, золотом не разбрасывайся, не то и пуще беды накликаешь. Видел, поди, кто, как ты пристава одарил.

- Не хотелось, чтобы товар досматривали, вот нелегкая меня и дернула. Словно бес попутал, - признался Сфенкел.

- Кстати, скажи-ка, откуда тебе русская речь ведома? Лопочешь будто новгородец.

- Верно. Отец моей жены из Новгорода, а я с ним часто встречаюсь. Он в монастыре Святой Мамы монашествует. И с женой мы дома говорим по-русски. Нравится мне ваш говор.

- А ты царевну Анну знаешь? - Посвист задал этот вопрос не случайно и предупредил: - Я ведь не лыком шит и сразу понял, что Анна тебе близка. Видел в монастыре, как она с тобой лопотала, когда Ивара отпевали.

- Прозорлив ты, боярин. Скажу откровенно: Анна близка нам с моей супругой Гликерией. Она с трех лет воспитывает царевну.

- Теперь другое скажи. Зачем ты на Русь едешь? Я же вижу, что ты не торговый человек.

Сфенкел и Посвист были чем-то похожи друг на друга. Оба ладные, сухощавые, крепкие, лишь бороды да глаза разные: у одного - борода и глаза черные, у другого - русые и голубые. И душевным складом походили: оба открытые, правдивые. Сфенкел понимал это и не покривил душой, сказал правду:

- Я еду на Русь во благо царевне и великому князю.

- Как это разуметь?

- Всё просто. Моя забота та же, что и у тебя в Византии была. Тебе не повезло, возвращаешься ни с чем. Я попытаюсь добиться того, чего великий князь желает. Анна будет на Руси великой княгиней. Вот и всё.

Воевода Посвист готов был благодарить Сфенкела за такую откровенность, но сдержался. Не представлял он себе, как может «торговый человек» сделать то, что им, послам, не удалось, однако не промолчал:

- Как нужда в помощи будет, положись на меня. - Он протянул спафарию руку: - Давай побратаемся.

- Спасибо. Я расскажу об этом Анне. Побратимы завершили сговор крепким рукопожатием.

- Царевна Анна достойна того, чтобы за неё порадеть.

Сфенкел и Посвист пустили своих коней рысью, горя нетерпением взяться за благое дело. Было похоже, что неведомыми путями их нетерпение передавалось царевне Анне.

Проводив Сфенкела, Анна и сама пребывала в великом напряжении. Она торопила время, считала дни, недели до возвращения своего сподвижника из далекого путешествия. Она верила, что с его приездом придет конец ожиданиям, когда она наконец обретет новую отчизну. Возвышенный порыв в её душе не угасал и уже к весне преобразился в нечто новое, заставил её не только маяться в размышлениях, но и действовать.

Всё началось со сна, который пришел к ней в конце марта, накануне Благовещения Пресвятой Богородицы. Ей приснился яркий солнечный день, и высоко в небе она увидела бесконечное множество белых лебедей. Они летели с полночи на полдень косяками, а впереди них летела белокрылая ладья и на носу её, как показалось Анне, стоял князь россов Владимир. На нем был золотой шлем, золотые латы, а в руках он держал сверкающий под лучами солнца меч, направленный будто бы в её грудь. Анна закрыла руками лицо и в страхе прокричала: «Господи, помилуй!» - с тем и проснулась. На лице её выступил пот, она дрожала. Сонмище птиц и ладья всё ещё стояли перед её глазами. Но пришло облегчение: это всего лишь сон. Однако, вспомнив, что сегодня ночь накануне Благовещения Пресвятой Богородицы, она подумала, что сон вещий.

До рассвета Анна так и не уснула больше, а когда появилась Гликерия, рассказала ей свой сон и закончила восклицанием:

- Сладкая, он вещает нечто грозное! Иди и позови толкователя снов Хрисанфа.

Гликерия пыталась успокоить Анну, налила ей медового напитка, заставила выпить:

- Сейчас все твои страхи улетят. И поверь мне, что это благой сон и не во вред тебе.

- Нет-нет, я прошу тебя сходить за толкователем Хрисанфом. Я должна знать, что он вещает.

Гликерия не могла отказать Анне и отправилась за ученым придворным старцем Хрисанфом.

Он жил в большом дворце близ императора. Его услугами пользовались все придворные вельможи, их жены и даже сам император. На зов царевны Анны он пришел довольно скоро. Убеленный сединами, подслеповатый, усохший старец был ласков и с теплотой в голосе произнес:

- Ну, поведай, внученька, что тебе Господь Бог ноне навеял. Да помни: что бы ни приснилось сегодня - всё во благо.

Анна пересказала свой сон и с мольбой в голосе попросила:

- Дедушка, посоветуй, что мне делать? Толкователь снов Хрисанф не был бы таковым, если бы не обладал даром ясновидения. Зная всю подноготную жизни Анны, он твердо уверовал, что этот сон вещий, что он во благо царевне и ей остается только сделать шаг навстречу летящей ладье.

- Царевна Анна, Божья благодать, перед лицом грозного василевса скажу одно: тебе надо ехать на Русь. За тобою прилетала судьба, и был в руках великого князя не меч, а державная булава, указующая на избранницу судьбы.

- Спасибо, богоравный Хрисанф. Я внимаю твоему совету и иду к Багрянородному брату. Я добьюсь того, что вещает мне сон.

- Мы пойдем вместе, Анна-благодать, - как о твердо решенном сказал Хрисанф.

- Я благодарю тебя, благородный Хрисанф. Однако если Багрянородный брат не примет мой вещий сон за повеление проводить меня на Русь, я найму купеческую скидию и уплыву на ней.

Но тут вмешалась Гликерия:

- Ваша светлость, послушайте, что я скажу. Божественного во Влахерне нет. Он вместе с царем Константином уехал в Адрианополь. Будет лишь через неделю. И второе, матушка-царевна, более важное. Я верю толкователю снов Хрисанфу, но тебе надо дождаться возвращения Сфенкела. Нам нужно только надеяться, что толкование сна и истина жизни сольются воедино.

- Сладкая, я тобой недовольна. Какие бы вести ни привез Сфенкел, это уже не имеет значения.

Гликерия почувствовала в груди страх: Анна отчаянно шла к своей цели, и сейчас её не остановишь. А это следовало сделать как угодно до возвращения Сфенкела.

- Не сердитесь на меня, ваша светлость. Я лишь хочу сказать, что Сфенкел дал слово вернуться в марте и сдержит его. Он прибудет во Влахерн раньше, чем вернется Багрянородный.

- Хорошо, я наберусь терпения на неделю. Но бойся моего гнева, если ошибешься.

- Да, ваша светлость, я готова понести наказание.

- Вот и славно. А теперь постарайся приготовиться в дальний путь. И найди Тарса. Я хочу его видеть, и он поедет с нами.

- Я исполню вашу волю, - ответила Гликерия с поклоном. - Позвольте мне проводить Хрисанфа в его покои.

- Я кланяюсь тебе, благородный Хрисанф. Мы с тобой ещё увидимся у императора, - сказала Анна и поклонилась старцу.

Уводя Хрисанфа из покоев царевны, Гликерия молила Бога только о том, чтобы в течение недели вернулся Сфенкел. Знала она то, о чем пока не могла поведать Анне. Побывав три дня назад у отца; она услышала от него привезенные из Руси паломниками вести, испугавшие и насторожившие её. Великий князь Владимир почти всю зиму собирал большое войско и готовил тысячи судов, чтобы по весне идти на кого-то войной. Отец так и сказал:

- Сдается мне, доченька, что Владимир двинет свою рать на Царьград. Дюже сердит он на василевса.

Гликерии было трудно носить эту тайну, тем более что она видела, как мается её любимая воспитанница.

Анне и впрямь казалось, что она не переживет эту неделю, что у неё лопнет сердце. Стараясь как-то убить время, она каждый день отправлялась с Гликерией в бухту Золотой Рог, встречала там купеческие суда, всё ждала, что на каком-нибудь из них вернется Сфенкел. Возвращаясь из бухты, она уходила в библиотеку и, взяв с полки фолиант по истории Руси, перечитывала его.

Было воскресенье. Кончался шестой день ожидания. Анна в одиночестве сидела в библиотеке и дочитывала страницу о русском князе Гостомысле. Когда она, уже окончательно уставшая, закрывала фолиант, дверь в библиотеку открылась и в неё вошли Сфенкел и Гликерия. По мягкому ковру они бесшумно подошли к Анне, остановились за её спиной, и Гликерия сказала:

- Ваше высочество, ваш покорный слуга спафарий Сфенкел вернулся из Руси.

Анну будто ужалила пчела. Она вскочила, повернулась, увидела два улыбающихся лица, в порыве радости шагнула к Сфенкелу и Гликерии и обняла их.

- Господи, Сфенкел, как долго тебя не было! - воскликнула Анна.

- Я жив и здоров, все ваши поручения исполнил.

- Ну говори, славный Сфенкел, как живет Русь. Анна усадила его на стул, сама, обняв Гликерию, встала с нею напротив.

- Я буду краток, ваша светлость. Великий князь Владимир одинок и страдает о Византии и о византийской царевне Анне. Он собрал несметное войско, и тысячи судов несут его по Днепру и Черному морю к Византии. Великий князь сказал, что добудет тебя силой. Сейчас он воюет Корсунь…

Слушая Сфенкела, Анна невольно плакала: дало знать о себе нервное напряжение, - но и улыбалась. Её вещий сон сбывался. Теперь лишь ей дано остановить несметную рать великого князя русов, который ради неё отважился на войну с Византией.

Анна вновь шагнула к Сфенкелу, поцеловала его и твердо, как никогда, произнесла:

- Я сжигаю мосты! Сладкая, готовь экипажи, мы едем в бухту и нанимаем любую скидию или даже дромону. Мы плывем навстречу рати Владимира, да не осудит нас Господь Бог.

Сфенкел встал и поклонился Анне:

- Склоняю голову перед твоим мужеством, царевна Анна, но подожди с отъездом до завтра. Только что следом за мной вернулись твои братья. Я иду к императору с докладом, и, поверь моему слову, завтра он даст тебе дромону и отправит навстречу князю Владимиру.

- А если не даст? Если опять затеет тонкую игру? Он изощрен в этом.

- Поверьте моему слову, ваша светлость. Братья отпустят тебя. Речь идет не о пустяках, но о спасении державы от войны и разорения. Прости, я ухожу.

Сфенкел откланялся и покинул библиотеку. Анна крикнула вслед ему:

- Мы будем ждать тебя от василевса! Приходи ко мне!

Анне и Гликерии не пришлось долго ждать, и появился не только Сфенкел. Они с Гликерией ещё накрывали стол, когда в покоях Анны послышались громкие голоса, и в гостиную влетели император Василий и царь Константин. Братья Анны не были в её покоях многие годы, кажется, с той самой поры, как осиротели. Император и царь стояли перед царевной с жалким видом. Анна поняла их состояние, потому что оба они были бледны и смотрели на неё с мольбой.

- Дорогая наша сестра Анна, - начал Василий, - что же происходит? Князь Владимир идет на нас войной, чтобы завоевать тебя, так как ты отказываешься выходить за него замуж. Что нам теперь делать?

Анна, услышав этот бред, сначала удивилась, потом до неё дошло, что их одурачили, и она засмеялась, уперев руки в бока.

- Откуда дошли до вас эти слухи? - спросила Анна.

- Какие слухи?! - удивился Василий и повернулся к двери: - Эй, спафарий, где ты спрятался?

Сфенкел вошел в гостиную, низко склонив голову:

- Слушаю тебя, Божественный!

- Ах, ты слушаешь! Повтори то, что сказал перед троном! Или ты потеряешь голову.

- Ваше царское высочество, - подняв голову и глядя на Анну лукавыми глазами, ответил Сфенкел.- Я и впрямь сказал Божественному, что только ты можешь остановить Владимира и спасти державу от войны. Но тебя ещё надо уговорить, добавил я, потому как ты в нерешительности, быть или не быть тебе великой княгиней.

- Анна, умоляю тебя, отбрось всякие предрассудки. Мы благословляем тебя выйти замуж за язычника. Спаси державу! Стотысячную рать нам не победить, - слезно просил сестру Василий.

Царевна Анна поняла, какую игру затеял великолепный спафарий Сфенкел в её пользу, и успокоила перепуганного императора, сказав:

- Ладно, Божественный, я исполню твою волю, и потому распорядись, чтобы завтра к вечеру были готовы два дромона и чтобы меня сопровождали спафарий Сфенкел, митрополит Михаил со священниками и сто воинов во главе с Тарсом, которого я поставлю над ними.

- Дорогая сестра, я сделаю всё, что от меня зависит, и я уверен, что ты завтра же покинешь бухту Золотой Рог. Удачи тебе!

Глянув на стол, Василий предложил:

- А теперь давайте выпьем по кубку вина за благополучие нашей державы, за твое благополучие, Анна.

Всё было, как прежде, когда братья пили вино в день ангела своей сестры царевны Анны.

Глава двадцать первая. ИСКУШЕНИЕ

Три дня в Корсуне царили тишина и покой. Русские воины вошли в город не как завоеватели. Они лишь восстановили законный порядок, вернули Корсунь и провинцию под крыло императорской власти. Но на корсунян была наложена дань в виде корма войску. Рать Владимира отдыхала. Дотошные русичи отрядами разошлись по ближним селениям и там учились у греков земледелию, а прежде всего выращиванию овощей, винограда и фруктов. Многие ловили рыбу близ берегов Тавриды. Море в эту пору было лазурное, благодатное и приносило рыбакам большие дары: кефаль шла косяками.

По воле князя Владимира горожане и его воины расчистили главную площадь города от земли из подкопа. Владимир решил поставить в этом месте храм в честь мира с Корсунем. В первые же дни пребывания в Тавриде и в Корсуне князь отправил в Царьград послов к императору Василию и царю Константину - напомнить им, чтобы выполнили своё обещание и прислали в Тавриду свою сестру Анну. Он смиренно писал, что желает быть супругом царевны. Владимир посоветовался с Добрыней, с Григорием, показал им своё послание к царям. Добрыня, сведущий в коварном нраве греческих василевсов, заметил:

- Добавь к смирению знак своей силы, дабы не напрасно гонять послов. Имеют цари наставление Константина Багрянородного, торжественно запрещающее царскому дому вступать в родственные союзы с князьями россов, венгров и хазаров. Ежели не преступят, тогда как?

Князь Владимир внимательно выслушал мудрого дядю и, доверяя ему во всем, добавил к посланию слова, которые услышал из уст Добрыни.

- Вот взял ваш город славный, усмирил мятежников, - говорил воевода, - вам его возвращаю. Ежели не пришлете царевну Анну, то сделаю стольному граду вашему то же, что и Корсуню.

Старец Григорий, одобрив княжеское послание и согласившись с Добрыней, прибавил свою мысль:

- Ты, сын мой, дал слово под стенами крепости и в доме Анастаса войти в христианскую веру. Сдержи своё слово. В послании же напиши о той правде, которая в тебе живет.

Князь Владимир также внял совету Григория, присовкупил: «Ведаю, у вас не пристало выдавать багрянородных царевен за язычников. Потому говорю: я крещусь, ибо ещё прежде испытал закон ваш и любы мне вера ваша и богослужение, о котором рассказывали мне посланные наши мужи».

С попутным ветром на легких ладьях послы у шли в Царьград.

А князь Владимир начал томиться в ожидании, да скоро было не до томления, потому как проявились происки сторонников Варды Фоки, которые затаились в Корсуне в палатах и домах вельмож. Лазутчики князя высмотрели их и сообщили Добрыне. Ему бы и взять ночью затаившихся врагов императора, да надумал полонить утром, чтобы не нарушать тишину ночи, и попал впросак. Всё вышло не так, как замыслил Добрыня. У вардинцев в Корсуне были свои глаза и уши. Сторонников Варды Фоки уведомили, и они под покровом темной южной ночи покинули свои скрытые места пребывания и малыми группами сошлись в церковном саду близ дома Анастаса. Они ворвались в покои священника, подняли его с постели и приказали вывести их тайным подземным ходом из Корсуня. Знали вардинцы, что такой ход в городе есть, но им не было известно, откуда он начинается и где кончается. На Анастаса им показал сам Земарх: сообщил, что тайный ход начинается где-то в церкви Святого Василия, а ведает о нем только Анастас. Теперь вардинцы потребовали, чтобы он вывел их из города через тайный ход и держали меч у горла священника. А пока одни вардинцы добивались согласия Анастаса, другие обыскали дом и привели в опочивальню его сестру Анастасию и Григория.

- Ещё промедлишь, и мы убьем их, - пригрозил старший вардинец.

Григорий и Анастасия не понимали, что происходит. Анастас, опасаясь за жизнь близких людей, сказал сестре:

- Мы идем в храм молиться.

Покидая дом, он попросил наместника Варды разрешить ему проститься с отцом Григорием. Вардинец подтолкнул Анастаса к старцу. Обнимая Григория, Анастас произнес по-русски:

- Веди воев в южную башню.

Больше он не успел ничего вымолвить, потому как вардинец схватил его за плечо:

- Что ты ему сказал?

- Что прощаюсь с ним, потому как больше сюда не вернусь, - ответил Анастас.

- Это верно, не вернешься. Веди же! - приказал воин.

Анастас повел врагов в церковь, чтобы оттуда спуститься в подземелья Корсуня. В древнем роду Анастаса не одно поколение вместе с горожанами прокладывало подземные ходы под городом. Каждое новое поколение оставляло свой след и, выбирая камень на возведение домов наверху, образовывало в подземелье новые залы, улицы и переулки, которым не было конца. И город и крепость были подняты корсунянами из-под земли. Выстроив под солнцем всё в строгом геометрическом порядке, корсуняне создали под землей лишь им ведомые хитрые лабиринты. Войти в подземный мир Корсуня мог всякий, но выйти оттуда дано было не каждому. Священник Анастас был из числа тех, кто с отрочества знал лабиринты под Корсунем как свои пять пальцев. Он мог вывести в любую точку, где таились выходы из подземелья.

На сей раз, озабоченный судьбой города, Анастас не помышлял о том, чтобы дать скрыться врагам. Ему было известно, что изменники способны на любое злодеяние. Им ничего не стоило уйти в степи Тавриды и позвать на помощь печенегов, враждующих с россами. Кто ведает, устоят ли воины Владимира перед ордами степных кочевников, размышлял Анастас, но был уверен в одном: печенеги разорили бы Корсунь. Так думал Анастас, пока шел до храма и скрылся в нем с вардинцами. Ещё свещенник молил Бога, чтобы Григорий сумел привести в движение воинов Владимира и не дал вардинцам уйти.

Анастас переживал напрасно. Лишь только враги покинули его дом, Анастасия прибежала со двора и спросила Григория:

- Святой отец, как мне спасти брата? Они убьют его.

- Твой брат попал в беду. Отведи меня скорее к князю Владимиру или к воеводе Добрыне.

Анастасия и Григорий покинули дом и поспешили, насколько позволяла старость Григория, к дворцу правителя Земарха, где располагался великий князь Владимир. Как только стражи остановили их, Григорий сказал воинам, которые знали его:

- Добрыню разбудите сей же миг! Беда пришла! Кто-то из гридней побежал за воеводой. Григорий присел на каменную скамью. Вскоре появился Добрыня, будто и не спал.

- Что привело тебя, отец?

- Её брата, - Григорий показал на Анастасию, - схватили вардинцы и велели вывести их из города подземельями. Веди воинов в южную башню, под нею и найдешь врагов.

Вскоре около сотни воинов, ведомые Стасом Косарем, убежали к южной башне. Вела их Анастасия. Она же первая спустилась в подземелье и указала воинам то место, где следовало затаиться и перехватить вардинцев. Ждали долго, уже начали сомневаться: придут ли? Но до чутких ушей Стаса долетел сперва еле слышный топот ног. Вдали замерцал свет факела. Отряд вардинцев только что побывал в северной части подземелий. Анастас заведомо знал, что тайный ход там завален, но всё-таки повел врагов к нему, чтобы выиграть время. Южный тайный ход был открыт, но Анастас и рассчитывал на то, что перед ним встанут воины Владимира.

Свет факела стал ярче, вот он уже совсем близко. Русские воины приготовились к бою, но Косарь сообразил, что если начнется схватка, то вардинцы могут затоптать факел и скрыться в кромешной тьме. Была опасность побить друг друга. Стас приказал своим воинам окружить врага в большом гроте, как только вардинцы войдут в него. Русичи затаились, замерли. Воины Варды вышли в грот, Епереди - Анастас с факелом. Он первый заметил россов, но спокойно прошел грот, а когда вардинцы втянулись в него, крикнул:

- На колени, грешники! Молитесь!

В сей же миг Стас громовым голосом добавил своё:

- Бросайте оружие! Вы окружены!

Услышав чужую речь, вардинцы растерялись, и этого мгновения хватило, чтобы гридни окружили их и выставили мечи. Вардинцы поняли, что против множества россов сражаться им гибельно, и побросали оружие. Вскоре Стас с воинами привел пленников к дворцу Земарха. Их встретил Добрыня. Увидев Анастаса, он подошел к нему:

- Святой отец, они ничего не сделали тебе?

- Не успели, воевода, спасибо твоим воинам. А где отец Григорий, где моя сестра? - спросил он.

- Я укрыл их во дворце. Там они и ждут тебя. Анастас ушел. Добрыня распорядился отвести пленников в подвал и держать там под стражей.

Утром князь Владимир вышел во внутрений двор и велел привести пленных мятежников. Когда их доставили, он попросил Анастаса перевести его слова.

- Разве вы не знали, что Варда Фока никогда не появится в Корсуне? - начал князь. - Зачем вы ему служите? Зачем подбиваете народ на непокорство? Вы ввергли Корсунь в смуту.

- Он был в короне и в красных сапогах, как должно быть императору, когда посылал нас на Корсунь, - ответил широкоплечий воин в возрасте Владимира. Он смотрел на князя гордо и независимо.

- Твой Варда Фока изменник и враг законного императора, - жестко сказал Владимир. - И вы изменники, вам подобает смерть.

Анастас перевел слова князя. Греки, услышав из уст Анастаса свой приговор, потупили головы. Лишь тот, кто отвечал князю, держался высокомерно. Владимир задумался. Пребывание в Корсуне и клятва принять крещение, данная под стенами крепости, наложили свой отпечаток на поведение князя. Он уже посетил все храмы Корсуня и в каждом из них видел, как прилежно молятся Богу горожане. Он слышал однажды, что они молились и за него, князя россов, даровавшего им мир, и невольно душа его очищалась от пороков языческой веры, наполнялась милосердием к людям, кто бы они ни были. Он начал смотреть на мир не глазами жестокого вождя варваров, как звали его в Византии, а как человек, познающий миролюбивую веру, ощутивший в себе любовь к ближнему. И князь сказал заблудшим воинам:

- Дабы прозрели, я отправлю вас в войско к императору Василию. Служба исправит вас. - Он наказал Добрыне: - Как пойдут наши купцы в Царьград, отошли и пленников туда.

Ещё князь повелел выловить всех сторонников Варды Фоки из местных жителей и вместе с правителем Земархом отправить на корабле в Царьград.

- Пусть Василий и Константин разбираются в их злочинствах, - заключил князь.

В Корсуне наступила тишина. Может быть, жара угнетала людей.

В полдень город казался вымершим. Над Корсунем, над Тавридой, над морем вот уже какую неделю не было ни облачка, ни тучки. Не было прохладного ветра по ночам и с водной глади. Лишь знойный воздух день и ночь наползал на город, и от него негде было укрыться, разве что только в подвалах и в подземельях.

Русичи млели от лсары и безделья. У них портились нравы. По ночам гридни княжеской дружины стали позволять себе вольности. Заметят в каком-либо доме молодую гречанку, ворвутся в покои, уведут её, а потом, если защитит Всевышний, она вернется под родительский кров, нет - так пропадет. Слезы и стоны пошли по Корсуню и в посадах. Среди горожан возник ропот: нет у язычников чести и достоинства, нет уважения к женщине, к невинности дев, считали корсуняне.

К Анастасу, своему защитнику, потянулись горожане - отцы, матери - с жалобами на бесчинства россов. Анастас делился бедой с Григорием, который жил у него. Старец шел к Добрыне и просил его сделать укорот воинам княжеской дружины.

- Доложи князю о горе матерей, о девах, коих обесчестили. Не сделаешь - сам пойду, клятву наложу, - пригрозил святой старец.

Добрыня внял просьбе Григория, собрал воевод и тысяцких и строго-настрого наказал блюсти в городе тишь и порядок. Сам же в княжеской дружине проявил волю и запретил в ночное время выходить из казарм в город.

Жара нанесла урон и духу князя Владимира. В нем проснулась прежняя страсть к чужбине. Он покинул город и ночевал в шатрах - то на берегу моря, то в ладье. Рынды-отроки приводили к нему из дальних селений молодых дев на утеху. Жара повредила князю память. Он забыл, что ждет из Царьграда невесту. Но осторожность князь не потерял, он выбирал себе молодиц без колдовской силы в глазах. Боялся князь, что какая-нибудь чародейка вновь лишит его мужской силы. Но судьбе было угодно наказать князя Владимира по-иному, и она исполнила свою волю. Старец Григорий сказал ему потом, что его покарал Всевышний.

Как-то ранним вечером Владимир шел в дом Анастаса, чтобы повидаться с Григорием, и увидел, что навстречу ему идет юная дева, подруга Анастасии, по имени Фенита. Не было в ней яркой красоты, и князь не заметил бы её, да опалила Фенита Владимира таким презрением своих черных глаз, что князь опешил. Показалось ему, что его ударили по щеке, а ещё плюнули в лицо. Оскорбленный князь вошел в гнев и велел остановить дерзкую корсунянку. Он шел к ней и думал, как её наказать. Когда подошел, Фенита снова ожгла его пламенем черных очей. Странно, но в сей миг русич увидел в корсунянке огонь, который издревле и пугал, и притягивал язычников-идолян. Князь потянулся к этому огню, полетел, словно мотылек, не заботясь о том, что может сгореть в нем. Он спросил деву, как её зовут. Она гордо вскинула голову и с достоинством ответила:

- Моё имя Фенита! Я дочь митрополита Макария.

Она двинулась своей дорогой. Теперь она показалась князю красивой. В нем забушевала страсть. Он сделал знак отрокам, и ей перекрыли путь. В черных глазах Фениты вновь вспыхнули презрение и нечто похожее на ненависть. На этот раз князь не стерпел вызывающей дерзости. У него мелькнула мысль о грешном, и он велел отрокам отвести Фениту в шатер на ладью и держать там под стражей. Отроки мигом подхватили её под руки и унесли.

Всё, что произошло в эти минуты на площади, видели из калитки двора Анастаса старец Григорий и Анастасия. Когда князь подошел к ним, Григорий велел Анастасии уйти, а Владимиру гневно сказал:

- Сын мой, не бери грех на душу, отпусти блаженную деву!

Князь опешил во второй раз: Григорий никогда не говорил с ним так сурово. Но он пришел в себя и жестко ответил:

- Она оскорбила меня. Я должен спросить, за что, и ежели сие дерзость, то наказать.

- Ты обманываешь себя. В тебе пробудилось греховное женолюбие. Виной этому безделье и твоя порочность. Отрекись от непотребной страсти и будешь любезен Господу Богу.

- Зачем гневишь меня, святой отец? Не рушь моё почтение к тебе. Слово князя знает вся Русь: сказал, и быть по сему!

- Страдаю вместе с Фенитой. В тебе проснулись черные идолы. Жди от них беды.

Григорий медленно пошел во двор Анастаса. Князь Владимир шагнул за ним, дабы ударить гневным окриком, но зацепился ногой за что-то в калитке и чуть было не упал. Когда Еыпрямился, старца во дворе уже не было. Князь махнул рукой и поспешил за отроками, которые уносили Фениту. В гавани отроки поставили Фениту на землю и повели, не выпуская из рук. Им повстречался Стас Косарь. Молодого воеводу толкнуло в грудь: узнай, куда и зачем ведут девушку. Стасу стоило лишь взглянуть на отроков, как он всё понял и с жалостью посмотрел на несчастную. В нем всё взбунтовалось против князя Владимира и его необузданной страсти. Девушка, идущая с гордо поднятой головой, покорила Стаса всем своим видом, нравом и твердостью духа. Он подошел к ней и сказал по-гречески:

- Не поддавайся!

Отроки не посмели возразить воеводе, но повели Фениту дальше.

На Корсунь опустилась вечерняя тьма. С юго-запада подул сильный ветер. Вдали над морем заблистали молнии, надвигалась гроза. Она стремительно приближалась. Вот уже молнии засверкали ближе, докатились раскаты грома. Владимир порадовался Перунову знаку. Гроза всегда поднимала в нем дух. Князь двинулся навстречу стихии, да вскоре побежал в гавань, подгоняемый жарким пламенем, зажженным в его груди Фенитой и Перуном. Рынды едва поспевали за князем. Он разминулся со Стасом, даже не заметив его на пути.

Вот и гавань. Тьма сгустилась. Князь бежал, не разбирая дороги. Гроза надвинулась. Молнии озаряли путь князя, то и дело освещая голубыми вспышками гавань и бухту. Он увидел свою ладью, достиг её сходней, поднялся по ним. Отроки уже привели Фениту на ладью и стояли вблизи входа в шатер. Владимир отослал их на берег, сам влетел в шатер. Светильник озарял забившуюся в угол Фениту. Взгляд её по-прежнему был полон ненависти, но Владимир, движимый только страстью, приблизился к ней. Он легко поднял её на ноги. Её гневное лицо вызвало в душе князя нечто похожее на страх, но и на восхищение. Он понимал, что так не должно быть, что надо одолеть раздвоение, твердо встать на ступень, ведущую к цели, но он победил страх, вспомнив, что Перун покровительствует ему и побуждает его к действию. Князь нашел в душе теплые слова, произнесенные больше для себя, чем для Фениты:

- Не бойся, я ласковый, и ты всегда будешь рядом со мной, с великим князем. Я сделаю тебя княгиней.

Вся эта ложь лилась ради утоления любострастия. Но, оставаясь верным языческой морали, Владимир не думал, что обманывает девушку. Он оказывал ей, как ему мыслилось, великую честь. Он знал многих женщин и дев, которые считали за большое благо внимание князя к ним. Потом они называли своих детей сыновьями или дочерьми великого князя. Была у россиянок-язычниц своя мораль, усматривали они свою выгоду в близости с князем.

Гроза уже бушевала над гаванью. Молнии сверкали одна за другой, обрушивали на землю, на море, на суда, на всё живое огненные стрелы, гром и ливень, какого никто и никогда ранее не видел. А князь, не в силах сдерживать страсть, привлек Фениту к себе и стал срывать с неё одежду. Но как только руки Владимира коснулись тела Фениты, в ладью ударила молния, и она загорелась. Полог шатра откинуло воздушной волной, и в шатер влетел оранжево-голубой шар, величиной с детскую головку. Князь отпрянул от шара, а Фенита подняла руки, и шар завис перед нею в воздухе. Прикрываясь им, словно щитом, Фенита выбралась из угла, обошла потерявшего дар речи Владимира и покинула шатер.

Священный огонь остался в шатре. Он повис у входа и медленно колыхался. Язычник Владимир при виде молнии всегда испытывал душевный трепет, и в этой волшебной шаровой молнии он узрел Перунов знак. Но на сей раз благоразумие и преклонение перед Перуновым огнём покинули Владимира. Бегство Фениты вызвало в нем безрассудную ярость, он решил догнать её и овладеть-таки ею. И князь выхватил меч, с силой взмахнул им и рассек голубой шар, освобождая себе путь. Раздался взрыв, шатер загорелся, а перед глазами князя всё исчезло, лишь плыло оранжево-голубое пятно. Он ещё нашел в себе силы выбежать из горящего шатра и крикнуть: «Эй, отроки, держите Фениту!» - но пламя от уже всей полыхающей ладьи пахнуло ему в лицо, он закрыл его руками, шагнул на сходни, оступился и упал в море.

Рынды, которые стояли на берегу под ливнем и не пытались подняться на горящую ладью, потому как их сковал священный ужас, тут же бросились в воду, чтобы спасти князя. Вскоре его вывели на берег. Он же повторял: «Фенита, Фенита!» - и старался снять с глаз оранжевую пелену.

Князя отвели в шатер, стоявший на берегу, переодели в сухую одежду и уложили на походное ложе. В это время в сопровождении отроков прибежал воевода Добрыня. Ещё выйдя из ворот крепости, он увидел горящую ладью и сразу подумал, что это княжеская и что с князем случилась беда. Да так оно и было.

- Князь-батюшка, какое лихо надвинулось?! - закричал Добрыня, вбежав в шатер и опустившись на колени возле князя.

Владимир лежал на спине, прикрыв рукой лицо, и боялся отнять её от глаз, открыть их.

- Не ведаю, дядюшка, но чую: великое лихо обрушилось! - простонал он.

Князь наконец собрался с духом, отнял руку, открыл глаза и увидел лишь то же оранжево-голубое пятно, которое было при закрытых глазах.

- Я ослеп, дядюшка! - с отчаянием в голосе воскликнул Владимир.

- Тебя ослепили! Я найду злодейку! - гневно сказал Добрыня.

- Как хочешь, - безразлично ответил князь.

- Я опалю её костром, чтобы искупила вину! - пуще гневался воевода. - Как она смела поднять руку!..

Вместе с Добрыней в гавань прибежал Стас. Теперь он был рядом с воеводой, пораженный всем случившимся не меньше Добрыни. Когда воевода окликнул его, он не отозвался, пребывая в забвении.

- Стас, ты слышишь? - повторил Добрыня. - Возьми отроков, ископай весь город, но найди Фениту и приведи её ко мне!

Стас взял двух отроков и ушел, но в нем впервые всё взбунтовалось против Добрыни, против князя Владимира. Он не хотел, чтобы Фенита попала в их руки на поругание. Он отправился искать девушку, но не для того, чтобы привести её в княжеский шатер, а чтобы уберечь от расправы. Бывший лазутчик быстро нашел Фениту. Она пребывала в доме отца и ещё содрогалась от пережитого ужаса. Стас не вломился в дом митрополита Макария силой, хотя и мог, но проник тайно. Он поставил отроков у главных дверей дома Макария, сам же через черный ход и кухню пробрался в трапезную, где и возник перед митрополитом и его дочерью. Они испугались неожиданно появившегося росса, но Стас произнес по-гречески:

- Я с миром.

- Что тебе нужно, добрый воин? - спросила Фенита, узнавшая Стаса.

- Воевода Добрыня велел схватить тебя. Он сказал, что ты ослепила князя своей силой.

- Я только защищалась, я не посылала на князя священного огня, нет! Я убежала, а князь остался в шатре.

- Я верю тебе. Знать, князя постигла кара Господня. Но вина на тебе. - Стас обратился к митрополиту Макарию: - Владыко, укрой свою дочь от княжеского гнева. Сей же час через черный ход отправь её в тайное место, а я скажу, что не нашел Фениту.

Стас поклонился Макарию и направился к главной двери, ведущей на крыльцо, где стояли отроки. Фенита поспешила за Стасом, остановила его и спросила:

- Зачем ты меня защищаешь?

- Ты достойна сего.

- Да хранит тебя Господь Бог от всех напастей. Фенита прикоснулась рукой к лицу Стаса. Он поймал её руку, погладил и прижал к своему лицу.

- Я ещё приду к тебе. А теперь ухожу. И ты уходи. Стас скрылся в глубине сеней.

Гроза ушла за плоскогорье в степи. В гавани и над Корсунем воцарилась тишина. Воздух был прохладен и свеж. Ливень погасил огонь на ладье князя. Она лишь курилась легким дымком. Ничто уже не говорило о том, что здесь, на берегу бухты, разыгралась трагедия, что великий князь потерял зрение. И никто не мог сказать, кроме князя, кто или что было тому причиной. Да и сам князь путался: то ли Всевышний прогневался на него, то ли Фенита вызвала волшебные силы и обрушила их на голову оскорбителя. Уже позже, всё взвесив в просветлившейся голове, Владимир признался, что виновен во всём только он, безвольно дав пробудиться в себе женолюбию. Было же ему суровое и невозвратное предупреждение в селе Берестово. Да и покарали его жестоко: почитай, больше, чем на год, лишили мужской силы, и он вынужден был сторониться своих жен, а потом и вовсе избавиться от них. И вот вновь наказан за греховную прихоть.

Ещё до рассвета Добрыня велел воинам перенести князя во дворец Земарха и поставил в его опочивальне стражу, чтобы никто без ведома воеводы не смел войти к князю. Сам же поспешил к старцу Григорию, надеясь, что святой отец поможет вернуть Владимиру зрение. Но старец Григорий велел Анастасу не пускать Добрыню. Воевода не посмел нарушить запрет и ушел ни с чем.

В сей же час к одному огорчению добавилось другое: Добрыню разыскал Стас и сказал, что Фенита скрылась из города. Стас смотрел на воеводу невинными глазами. Добрыня, однако, вознегодовал:

- Ты плохо служишь князю! Да не будешь прощен, пока не найдешь злодейку!

Стас выслушал воеводу со смирением, но, зная его отходчивый нрав, подумал, что он больше не вспыхнет, и ответил:

- Фенита придет сама в урочный час, потому как чиста перед князем и Богом.

- Ты что, ведун, что ли? - всё же вспыхнул Добрыня.

- Думай, как хочешь, батюшка-воевода. - И Стас ушел.

Шли дни. Князь встал с постели и был здоров телом, но болел душой. Он никуда не выходил из дворца, никому не показывался на глаза, и близ него пребывали только Добрыня и услужители. Князь страдал день за днём, и эти страдания становились все нестерпимее. Он часами стоял у окна лицом к морю, но ему не дано было зреть голубую лазурь и полет чаек, он не видел судов, что бороздили море и входили в гавань или уходили из неё. Он слышал лишь шум морского прибоя, игру волн, которые накатывались на галечник. Он боялся думать о царевне Анне, о Царьграде. Князь представлял себе, каким позором покроется его имя, когда там, в стольном граде Византии, узнают о его богомерзких делах и о заслуженном наказании.

А время неумолимо совершало свой бег, и настал день, когда из Царьграда прилетели под парусами гонцы. Они принесли отрадную весть: император Василий и царь Константин отправили свою сестру в Корсунь, и она прибудет со дня на день. Но эта весть не обрадовала Владимира, он стал ещё более угрюмым. Страдания его усилились. Он даже не мог представить себе, как покажется на глаза Багрянородной царевне. Он подумывал о бегстве на Русь. Утешало только то, что не взял на душу лишнего греха, не преследовал блаженную Фениту, но посылал к ней Добрыню, чтобы испросить прощение за безрассудное посягательство.

Однако отец Фениты, митрополит Макарий, не пустил язычника даже на двор. Толмач же Добрыни успел поговорить с услужителем митрополита и узнал, что отец увез дочь из Корсуня и спрятал её в далеком монастыре. Но Добрыня не посыпал раны князя солью, сказал, что видел Фениту и она готова простить его, если он примет христианство. Воевода посетовал с улыбкой, когда стоял за спиной князя:

- Вельми жалею о том, что золото на усы Перуну пустили.

Племянника дядюшка не развеселил, но дал понять, что ему и впрямь пришло время повторить обряд своей бабки Ольги. Правда, Корсунь не Царьград, там было бы больше великолепия в крещении», - подумал Добрыня, но в сей миг увидел на морском окоеме множество белых парусов. Это приближались византийские суда, на одном из которых с жаждой приобрести новую отчизну прибывала царевна Анна. Добрыня подошел к князю вплотную, обнял его со спины и по-отечески сказал:

- Сын мой, князь-батюшка, укрепи свой дух. В гавань входят царские суда. Вели готовить почетную встречу.

- Иди, дядюшка, распоряжайся как хочешь, но помни твердо: меня ни для кого нет.

- Всё в руках Божьих, - ответил с хитрой улыбкой Добрыня и покинул княжеский покой.

Глава двадцать вторая. «УЗРЕЛ Я ИСТИННОГО БОГА»

Царские корабли - три больших дромона - появились на рейде Корсуня в полдень. Было тихо и знойно. Паруса обвисли, и суда шли на веслах. Встречать царевну Анну вышли все горожане. Было только Богу ведомо, как они узнали, что их царевна скоро станет женой язычника. В гавань пришли крестьяне из ближних к Корсуню селений, ремесленники и виноделы из посадов, чуть ли не вся Владимирова рать, которая заполонила прибрежные склоны и крепостные стены города.

Впереди, у самой воды, собрались воеводы, тысяцкие, сотские и все отроки и гридни старшей княжеской дружины. Здесь же отдельной группой стояли священнослужители Корсуня во главе с митрополитом Макарием. Возле него держались Анастас с Анастасией и старец Григорий.

Суда застыли неподалеку от берега, и все в гавани замерло в ожидании появления царевны. Но на судах не было никакого движения. Царевна Анна ждала, когда на её корабль поднимется тот, ради кого она страстно стремилась на Русь.

Но князь Владимир не вышел встречать царевну. Он по-прежнему стоял у окна своего покоя и молил Перуна освободить его от оранжево-голубой пелены. Теперь он думал, что было бы лучше, если бы, подняв руку на божественный знак, потерял её. Однако вспять не шагнешь, и оставалось лишь скорбеть о своей доле и казнить себя за безрассудство.

Русского князя ждали и горожане, но их терпение уже иссякло, и по многотысячной толпе, вначале как тихий ветерок, пошел говор, начал нарастать и разразился возгласами негодования. Тогда Добрыня позвал с собой старца Григория, митрополита Макария, воевод Косаря и Путяту и повел всех к стругу, чтобы доплыть на нем до кораблей. Воины сели на весла, и легкий струг вскоре пристал к борту большого дромона. В сей миг на его палубе показались византийские вельможи и священнослужители во главе с митрополитом Михаилом. Он увидел Макария, Анастаса и Григория и пригласил их подняться на корабль. Как только они поднялись, Михаил спросил Макария:

- Владыко, не вижу великого князя всея Руси. Зачем он пренебрег нами и не вышел встречать царевну?

Макарий ничего не ответил Михаилу и посмотрел на Анастаса. Тот повернулся к Григорию:

- Твое слово, святой отец.

- Скажи сам, мой брат, ничего не тая, как велит Всевышний.

Анастас понял отца Григория и ответил митрополиту без утайки:

- Князь Владимир болен. Он прогневал Всевышнего, и Господь покарал его. Великий князь пребывает в слепоте.

Строгое лицо митрополита Михаила, обрамленное черной бородой, стало суровым, черные глаза сверкнули гневом, и он сказал, как отрубил:

- Зачем Багрянородной царевне, дочери великого василевса Романа, слепой супруг, к тому же язычник и варвар, Богом наказанный?! Ноне же мы отправляемся в обратный путь.

Чуткий толмач, стоявший возле Добрыни, всё быстро перевел ему. Воевода гневно воскликнул:

- Хватит головы кружить! Никто из гавани никуда не уйдет, но княжеская рать пойдет на Царьград и накажет обманщиков, которые столько лет морочили голову великому князю! - Бросая эти дерзкие слова, Добрыня потребовал от митрополита Михаила: - Веди меня к царевне!

Михаил не дрогнул перед богатырем россов и не шелохнулся. Добрыня же решительно направился к каютам, и вооруженные воины, которые охраняли покои царевны, расступились перед ним.

И тут навстречу Добрыне вышла сама Анна. Воевода замер от неожиданности и, казалось, лишился языка. Молодая царевна была прекрасна. Черные локоны укрыли её плечи, кольцами легли на высокий и чистый лоб, большие темно-карие глаза излучали спокойствие и добро. Нос с маленькой горбинкой украшал благородные черты лица. На ней не было узорочья, лишь бриллиантовая нить переливалась на высокой груди.

- Добрыня-богатырь, я о тебе слышала, славный воин. - Анна повернулась к вышедшей следом Гликерии и спросила: - Не правда ли, это богатырь Добрыня?

- Так, ваша светлость, - ответила Гликерия.

- Что случилось с князем? Он не ранен? - обратилась Анна к Добрыне. - Веди меня к нему.

Добрыня наконец пришел в себя и сказал Анне:

- Дочь моя, позволь отнести тебя на струг.

Анна улыбнулась и кивнула головой. Добрыня посадил её на руку - она была для него словно пушинка - и бережно отнес на струг. Когда струг подошел к берегу, Добрыня вновь взял Анну на руки и, подойдя к открытой кибитке, посадил её на бобровую полость. Сам сел сел за возницу и тронул двух белоснежных кобылиц.

Они ехали медленно, потому как дорога впереди была запружена народом. Горожане восторженно приветствовали царевну до самого дворца Земарха. Кибитка остановилась возле красного крыльца. Добрыня снова посадил Анну на левую руку и понес во дворец. Поднявшись по ступенькам на второй этаж, он поставил Анну на ноги и распахнул двери в большой зал. Он знал, что Владимир стоял возле окна. Так оно и было.

- Князь-батюшка, - сказал Добрыня, - Багрянородная царевна Анна хочет видеть тебя. Она здесь. Она подошла к тебе!

Владимир повернулся к царевне, опустился на колени и, приложив руки к лицу, воскликнул:

- Умоляю, Анна, возвращайся в отчий дом! Зачем тебе слепой женолюбец?!

- Встань, великий князь Руси, - ответила Анна. - Ты искупил свою вину передо мной тем, что не разрушил Корсунь, родину моих предков, что мой народ не живет здесь в скорбном оскудении, но радуется и хвалит Всевышнего. Встань же, князь, открой лицо. Зачем же я тогда шла через море, если не увижу тебя?

- Но я тоже не вижу тебя и твоего лица. И не будем лелеять друг друга. Пусть наша встреча сойдет, как степное марево.

Князь встал, по-прежнему прикрывая лицо, одной рукой взялся за подоконник, сделал шаг вдоль стены и так, не отрываясь от неё, торопливо ушел во внутренние покои.

Анна подошла к окну, у которого стоял Владимир, положила руку на то место, которого только что коснулась рука Владимира.

- Я полюблю этого человека. Он не варвар, а лишь язычник.

За спиной Анны послышались голоса. Она повернулась и увидела священнослужителей с митрополитом Макарием впереди.

- Благословляю твое прибытие, дочь моя. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь, - сказал Макарий и осенил Анну крестом. - Да пребудет твое пребывание на земле предков в благости и боголепии.

Анна приняла благословение, склонив голову, и сей же миг порывисто попросила:

- Владыко, внемли гласу рабы Божьей Анны, сотвори крещение раба Господня Владимира!

- Как можно, если он не проявил воли?! - возразил митрополит. - Ведомо мне, посылал он клятву небу креститься, как войдет в Корсунь. Он здесь. Но прошел уже месяц, а князь и не думает исполнить клятву. Он ищет отроковиц, чтобы потешиться над ними.

- Но, владыко, ты видел, что Всевышний уже наказал его за вольности, - заметила Анна. - Где же твое милосердие?

- Оно не иссякло. Князь прощен за то, что не искал смерти моей дочери Фениты, когда ослеп, - ответил митрополит.

Тогда Анна сказала тоном повелительницы:

- Идите за мной, архиереи! Боярин Добрыня, веди нас к князю!

Мудрый и многоопытный воевода не переставал восхищаться царевной. Он готов был выполнить любое её повеление, лишь бы она осталась на Руси.

- Идем, царевна. Пусть княжеский гнев упадет на мою голову, но я отведу тебя в его опочивальню.

Добрыня повел Анну и архиереев на третий ярус дворца, где находилась опочивальня князя, но перед дверью был вынужден остановиться: она оказалась на замке.

Укрывшись от людских глаз в своём покое, двадцативосьмилетний князь всея Руси Владимир год за годом вспоминал свою жизнь, и увидел он её, словно круг, разделенный на четыре части: детство с матушкой Малушей, ссыльной ключницей княгини Ольги; отрочество под крылом строгой и в то же время любящей его бабушки Ольги; княжение в Новгороде - тоже благодатное время, когда его, юного князя, преданно любили новгородцы; и вот четвертая часть круга - великое княжение. Он возмужал, умело правит державой и вместе с этим принес тысячам своих подданных горе и слезы. Сколько семей разбил, лишил супружества, пользуясь своей силой и властью! Сколько юных дев растлил, похваляясь Соломоновым женолюбием, сколько наложниц завел по городам и весям! Ему-то всё было в радость, в утеху. Перун и другие языческие боги надежно защищали его имя. Он был их наместник на земле, такой же алчный, как они, постоянно жаждущий новых жертв-приношений. Сколько крови он пролил ради того, чтобы завладеть приглянувшимися ему женщинами! По его воле гридни и отроки убивали их мужей за то, что те не хотели отдавать своих семеюшек на позор и поругание. А сколько вырастил близ себя жадных до чужбины растлителей, насилующих жен и дев в присутствии детей и родителей! И его боги взирали на все гнусные дела с торжествующим видом, и Перун подкручивал золотые усы. Как глубоко увяз он в пучине дьявольщины!

И закричал Владимир душевно: да что же это за боги, ежели нет в них милосердия к страдающим от насилия и зла! Ежели они попустительствуют ему! А было же ему, великому князю, множество знаков от другого истинно милосердного Бога, когда он покушался на честь и достоинство христианок. Забыл он те уроки, думал, что великому всё прощается. Ан нет, и это доказало последнее содеянное им зло, когда он задумал отнять невинность у блаженной девы Фениты. О, этого урока ему не забыть, до исхода судьбы врубился в память!

«Но чем же искупить вину? Каким подвигом смыть пятно позора? » - спрашивал Владимир с мольбой и болью в груди.

И ответ нашелся. Его принесло воспоминание о бабушке Ольге. Сколько коварства и жестокости было в её натуре, пока пребывала в язычестве. С легким сердцем и хитрой усмешкой на лице она закапывала молящих о пощаде безвинных людей в землю. Как добросердая госпожа приглашала гостей и послов в баню, там сжигала их живьем. Её воины заманивали врагов в ловушки и убивали, как скот. Да было и такое, когда с помощью священных голубей сожгла город, не пощадив ни детей, ни стариков.

Но десять лет чинимых злодеяний канули в Лету, лишь только великая княгиня пришла в лоно православной христианской церкви. Всевышний дал ей время и возможность искупить грехи язычества исполнением многих богоугодных дел. Может, они и не покрыли всех её злодеяний, но искренняя вера во Всемогущего Господа Бога, в Святую Божью Матерь и покаяния, к коим не раз прибегала Ольга, очистили её душу от скверны, и она умерла с улыбкой блаженства на устах. Сие Владимиру было дано узреть, когда её нетленное тело переносили из могилы в княжескую усыпальницу в селе Берестове.

Князь Владимир почувствовал облегчение. И глаза у него уже не так болели, и страдания душевные источались. Теперь осталось сделать последний и отнюдь не самый трудный шаг. Он ощутил, что где-то рядом ждет этого шага царевна Анна. Он не видел её лица, не знал, красива она или нет, но твердо поверил в то, что у неё прекрасная душа. С таким человеком можно прожить долгую и счастливую жизнь, творя добро своему народу.

Вдруг на этом высоком порыве столь отрадных размышлений в дверь опочивальни требовательно застучали, как будто ломились в покой не великого князя, а недостойного человека и татя. В душе Владимира будто ветром смело все благие намерения, и она опалилась гневом: кто посмел тревожить его одиночество! Владимир шагнул к двери, рука потянулась к мечу. Он откинул засов и распахнул дверь.

- Ну?! - гневно крикнул он.

- Не гневайся, князь-батюшка, - услышал он голос Добрыни. - Мы многажды стучали в дверь и пришли в смятение, нас обуял страх.

Князь молча отошел в глубину покоя, отвернулся к стене, потому как услышал дыхание многих людей, которые входили в опочивальню следом за Добрыней. В сей миг из-за спины Добрыни вышел царьградский митрополит Михаил. Он держал за руку царевну Анну. Подойдя к Владимиру и взяв его за плечо, он повернул князя к себе, положил руку на его голову и сказал властно:

- Сын мой, Господь Бог повелел мне говорить с тобой и передать его волю. Ты будешь супругом царевны Анны Багрянородной, пройдя крещение в христианскую веру. Вот Анна, вот её рука. - Митрополит взял руку царевны и тоже положил её на голову Владимира. - Я соединю ваши руки, как только свершу крещение и миропомазание. Аминь.

Владимир был готов к ответу. И всё-таки медлил произнести первое слово. Анна, стоявшая рядом с князем, внимательно всматривалась в его лицо и поняла, что никогда не видела более прекрасного человека, но не красота князя, а благородство черт княжеского лица, которое не исказил гнев, пленило её. Она вновь подумала, что князь, очистившись от язычества, обретет всё лучшее, что дал Господь этому россу, этому варвару, как не раз называл Владимира её брат Константин. Она тихо произнесла:

- Князь Владимир, клянусь именем Матери Богородицы: ты мой муж отныне и вовеки. Идем же в храм и сотворим крещение. - Анна взяла князя не за руку, ибо помнила предупреждение митрополита Михаила, а за пояс. - Двери храма для тебя открыты.

Владимир положил свою руку на плечо Анны и держал её легко, почтительно, однако не двинулся с места. В этот миг поднялось из его души то, что накопилось в ней от христианки бабушки Ольги, что пришло из благих бесед со святым старцем Григорием, и он начал про себя молиться: «Всевышний, ты узрел раба Своего. Ты шлешь ему Свою милость. Ты зовешь меня на подвиг во имя Божьей Матери и всей великой Руси. Повинуюсь Тебе, владыка на небе и на земле, принимаю крещение в христианскую веру». Помолившись, князь сказал Анне:

- Идем, Богом посланная семеюшка, - и сделал новый - земной - шаг к православию.

Митрополит Макарий тут же послал диакона в церковь Святого Василия, чтобы приготовили купель, и тот помчался исполнять волю владыки. А пока диакон бежал к храму, корсуняне узнали от него, что князь россов Владимир примет нынче крещение. Вскоре об этом знал город, и Владимирова дружина, и вся русская рать. Воины поспешили к храму, чтобы узреть обряд крещения великого князя. В одночасье главная площадь Корсуня превратилась в людское море.

Народ обернулся к дворцу Земарха и застыл в ожидании. Князь Владимир вышел из дворца правителя, держась за плечо царевны Анны. Лицо у неё было строгое, бледное. Частое дыхание выдавало её волнение, и только в глубине темно-карих глаз таилась радость: сбывалось её пророчество.

Князь Владимир «смотрел» в небо. Он уже свыкся с тем, что ослеп, что перед глазами у него лишь оранжево-голубая пелена. И хотя она была полупрозрачной, князь отличал только день от ночи, потому как к ночи пелена становилась черной. Так и шли царевна и князь на расстоянии вытянутых рук, не сближаясь.

Вся старшая княжеская дружина - семь тысяч воинов - собралась на площади, стеной подпирая храм. И воеводы были в сборе. И все воины-язычники взирали на князя с удивлением, а многие и с осуждением.

«Как так, - спрашивали они друг друга, - почему князь отрекается от нас и от своёго бога Перуна? Выходит, что ноне же будет искать себе единоверцев в дружину. А мы? » Ни у кого из ратников не было ответа на этот короткий вопрос: «А мы с кем останемся?» - и плыл над головами воинов ропот.

Князь Владимир почувствовал настроение дружины. Он потемнел ликом, потому как осознал, что по отношению ко всем, кто ходил рядом с ним в битву - будь то простой ратник или воевода, - он совершал деяние, несовместимое с честью воина-русича. Он отрекался от дружины, не спросив её согласия. Теперь он не мог молиться вместе с нею единому покровителю русских воинов - богу Перуну. И в битву дружина не пойдет за ним - Господь Бог, под крыло которого уходил князь, отрицает войну и убиение человека человеком. Владимир шел в тупик, и шаги его становились всё тяжелее. Он понял, что до храма ему не дойти, потому как его с неодолимой силой повлекло к воинам, которых он любил. Он уже готов был бежать к ним и скрыться среди них, замкнуть себя за их крепкими спинами.

Царевна Анна вовремя почувствовала состояние князя, и началось невидимое борение духа Владимира и Анны. Её маленькая девичья рука всё сильнее сжимала княжеский пояс. Её шаги стали тверже, она вела князя властно, будто утверждая, что для него нет возвратного пути. Истекая потом, Анна привела его на паперть храма, остановилась и заставила Владимира повернуться лицом к воинам. Сама же вскинула вверх руку и крикнула на родном для россиян языке:

- Русичи, князь пошел! Идите за своим князем!

Анна знала, что это боевой клич великого князя, и повторила его.

Куда делись сомнения Владимира! Анна сделала для него то, что испокон веку делали русские великие князья перед предстоящей битвой. И исчезли раздвоенность, душевное страдание - всё, что повергло князя в отчаяние перед самым порогом храма. Значимее, чем прежде, Владимир понял, что его жизнь и судьба дружины в одних - его, великокняжеских, - руках. За ним дружина должна идти в огонь и в воду, и здесь он, князь, как в битве, обязан показать пример.

Так почему же в этот миг не повести за собой ратников? Час настал. Владимир вскинул руку и обратил высокие слова к дружине:

- Дети мои, нам и впредь вместе отдавать животы за великую Русь! Потому идите за князем, как хаживали раньше! Веду во благо ныне и навеки! Вперед, русичи! Эй, воеводы Добрыня, Путята, Малк, Косарь, Волчий Хвост и все, кого не зрю, но кто здесь, сотские и тысяцкие, идите за мной в храм!

Вначале послышались разрозненные голоса: «За князем! За князем!» Потом они слились в нестройный хор: «За князем! За князем!» И вот уже эти слова подхватила, словно на щит, вся Владимирова старшая дружина: «За князем! За князем!»

Великий князь Владимир заплакал. Это были слезы то ли радости, то ли волнения, но обозначилось другое: это были слезы очищения и облегчения. Теперь князь знал: быть ему христианином, а с ним и старшей и младшей дружинам - христианскими. Он понял, что жажда приобщиться к новой вере овладела не только душой самого князя, но и каждым воином дружин. Ведь он искал веру не тайно, но принародно, и вся Русь была озабочена два года этим поиском, потому как россияне хотели одного: чтобы новая вера согревала душу и сердце, чтобы Всевышний был милостив к своим детям и взял их под своё крыло на веки вечные.

Князь поднялся к дверям храма, ступил на его порог. Чужой город распахнул перед россиянином врата своей святыни и был готов поделиться духовным достоянием, открыть русским благость и величие своего вероисповедания.

Царевна Анна побудила Владимира переступить порог храма. Она внятно сказала:

- Мой супруг, дружина за тобой, как морская волна: сей миг вольется в храм!

Гридни и отроки выражали свою волю коротко и ясно: «За князем!»

Владимир вошел в храм. Из глубины его, с клироса доносилось торжественное пение псалмов. Путь к священной купели был открыт, и Анна повела князя к ней. Она была выкована из серебра и достаточно велика, чтобы в ней мог креститься взрослый человек.

Близ купели стояли митрополиты Михаил и Макарий, протоиерей Анастас, священнослужители, все в торжественных одеждах. С запозданием, но пришел в храм и старец Григорий. Вел обряд крещения митрополит Макарий.

Владимир не видел всего церковного великолепия, но за его спиной, где стояли воеводы и тысяцкие, многие гридни и отроки, слышались возгласы удивления. Им никогда не доводилось зреть ничего подобного. Но вот всё замерло, все затаили дыхание. Начинался обряд крещения.

Митрополит Макарий подошел к Владимиру, повернул его лицом на запад, чтобы влить в крестимого силы, отвергнуть сатану, отогнать злых духов, и велел князю дунуть и плюнуть на них. Затем помазал лоб князя елеем. Настал миг погружения в купель. Церковнослужители принялись снимать с князя одежды. И Анна помогала удалять их, не смущаясь наготой князя. Сам Владимир был отрешен от всего земного. Он «смотрел» в купол храма, и ему показалось, что он видит там летающих ангелов и с ними серафима, ведущего святой хоровод. В эту минуту князь подумал, что зрит Божью благодать на самом деле. Митрополит Макарий и царевна Анна взяли Владимира за руки и побудили идти в купель. Пение псалмов усилилось. У Владимира возносилась душа. Он повернул голову к Анне и увидел пока всё ту же оранжево-голубую пелену. А под ногами уже была священная вода, князь спустился в купель и стоял по грудь в ней. Митрополит Макарий достал его с края купели рукой и властно преклонил голову к воде, чтобы десницей подвигнуть князя к спасительной вере и побудить его осознать силу священного символа.

- Крещается раб Божий Владимир, отныне нареченный именем Василий! Аллилуйя, аллилуйя! Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Митрополит трижды повторил это, и на Владимира сошел Святой Дух, очистил его от грехов и даровал праведность перед Богом.

Рука митрополита исполнила его волю. Владимир понял, что от него нужно, и окунулся один раз, потом другой. За эти мгновения таинства крещения Господь удалил от князя врага его спасения - дьявола, рабами которого люди были со времени грехопадения прародителей Адама и Евы в раю, и принял в своё царство на земле - в христианскую церковь - и на небе - в рай, после земного пути.

Окунувшись в третий раз, Владимир долго был под водой и открыл глаза, потому как счел, что они должны быть омыты в священной купели. А когда открыл, то почувствовал в глазах резкую боль, словно кто-то с силой срывал с них ту пелену, которая мешала лицезреть мир. Князь перетерпел боль и не поднялся из купели. В сей миг глаза ощутили прохладу воды, и князь увидел дно купели, освещенное падающим из купола светом, летающих ангелов, отраженных в воде, ещё увидел кресты на серебряных стенах купели, свои ноги, руки и всего себя. Узрел и улыбающегося серафима, который прилетел из-под купола и окунулся в воду рядом с князем. Серафим провел рукой по лицу князя, по его глазам, снял боль и снова вознесся под купол. Владимир поднялся из купели и, счастливо улыбаясь, громко произнес слова, которые через века дошли до нас:

- Узрел я истинного Бога! - Он увидел Анну, Господом посланную супругу, и крикнул ей: - Анна, ты святая дочь Всевышнего!

Владимир вышел из купели и потянулся рукой к белому полотну, которое держал служитель. В князе проснулся стыд, и он уже не мог находиться в наготе перед христианами. Церковнослужители накинули на князя белое полотно, он завернулся в него и громче прежнего проговорил:

- Анна и все, кто в храме, я вижу вас, я прозрел! Царевна Анна поняла это сразу, как только из воды показалась голова князя, и обратила к Всевышнему слова благодарности, потому что Господь внял её молитвам, вернул зрение её супругу. Со слезами радости на глазах Анна подала князю руку, желая обойти с ним купель. Митрополит Макарий остановил их и, надев на князя золотой крест, сказал торжественные слова, какие надлежало помнить всю жизнь:

- Отныне, раб Божий Василий, ты содержишь в себе веру во Христа, распятого на кресте, и будешь спасаем этой верой. - Вместе с Анной он повел князя вокруг купели. - Помни, раб Божий Василий, ты идешь вокруг священной купели, сей круг есть образ вечности, у него нет ни начала, ни конца, и это означает, что крещеный обещает хранить христианскую веру всегда до самой смерти.

Потом у князя отстригли прядь волос, и снова митрополит Макарий объяснил Владимиру суть этого таинства:

- Отныне ты есть раб Христов. Да служи ему с непогрешимым сердцем и с чистою душою, как служишь себе. Аминь.

И все, кто был в храме, вознесли хвалу Всевышнему, сотворившему чудо. Последовало крещение всех, кто пришел за князем в храм. Были крещены Добрыня, Путята, Малк, Волчий Хвост, Стас, гридни и отроки, тысяцкие и ещё многие ратники Владимира. Так продолжалось до полуночи. Священники падали от усталости, но нашли в себе силы довести небывалый обряд до конца.

По воле митрополита Макария шло крещение воинов Владимира в других храмах Корсуня и за его стенами, в посаде и за посадом, в селениях - всюду, где были святые обители и церкви.

В полночь во дворце правителя Корсуня и на площади перед дворцом в честь новорожденного мужа Василия, русских воинов и воевод начался пир, и были его гостями все корсуняне. На площади появились сказители, они пели былины, рожденные в этот торжественный день. Вместе со всеми их пели царевна Анна и дочь россиянина Гликерия:

У ласкова князя Володимира,

У солнышка, у Сеславьича

Было столование, почетный пир.

На многих князей, бояров,

На всю паленицу на удалую

И на всю дружину храбрую.

Перед дворцом были поставлены десятки бочек с вином, по улицам и в посаде - тоже. Зажглись факелы во всех концах города, и Корсунь всю ночь славил чудо Господне - прозрение и крещение великого князя всея Руси Владимира, крещение русской рати.

* * *

В далекой Тавриде, на чужой византийской земле, в славном городе Корсуне, отмеченном тысячелетием бытия, отгремели торжества в честь великого князя всея Руси Владимира-Василия, мужественной гречанки царевны Анны, воевод, бояр, гридней и отроков княжеской дружины, принявших вслед за Владимиром православную веру. Россияне стали собираться домой. Путь не ближний, через море и лиманы Днепра, через отроги Алатырской возвышенности, через печенежские засады - иначе сей путь не пройдешь. Потому в гавани и в бухте закипела работа. Надо было приготовить суда для плавания. В эти же дни по совету царевны Анны Владимир дал Добрыне из своей казны денег и велел заказать у корсунян несколько тысяч нательных крестов. Но были крещены в Корсуне далеко не все воины.

Княжеская дружина - это ещё не рать. Ещё были малые дружины и полки, которые пришли в княжеское войско из Чернигова, Белгорода, Смоленска, Любеча, и над каждой дружиной был свой воевода. В тот день, когда крестили Владимира и воинов княжеской дружины, прочие ратники оставались в своих станах и не помышляли предать веру отцов и дедов. Даже любимый дружиной новгородцев воевода Путята, сам принявший крещение, не мог сдвинуть своих воинов с места. Они молились своим богам и просили их, чтобы поразили отступников огнём и громом. Новгородцы на своём вече-совете отказали Путяте в воеводстве и по своему вольному обычаю выбрали себе нового воеводу. Им стал сын волхва Богомила - Любомир. Будоража себя, новгородцы ушли к своим судам и начали спешно готовиться в дальний путь.

Все эти действия новгородцев были вскоре известны великому князю. Рассказывая Владимиру о вольности ратников Путяты, Добрыня ждал, что племянник прогневается и повелит образумить непокорных северян. И было так, что Владимира уязвило сопротивление новгородцев и всей рати порыву его дружины. В нем вспыхнули честолюбие, властность. Князь уже хотел призвать к себе воевод и тысяцких, вразумить их, как отец вразумляет непослушных чад, да вспомнил канон христианского православия быть терпимым к инаковерующим и не преследовать их, а звать к себе примером благочестия и любви.

Князь Владимир не был бы истинным государем, если бы не понял, что новую веру не раздашь, как кресты, не наградишь ею каждого, и это понимание было пророческим. Долго и мучительно трудно вживалась христианская вера на Руси. И невинной крови было немало пролито в глубине русских просторов на жертвенных камнях идолов. И жрецы не раз ещё заявляли о своих правах на жизнь и души россиян. Позже Владимир и Анна попытались вести своих подданных к кресту через внушение. Но Русь-держава раскинулась на огромном пространстве - в Европе не было иного государства, равного Руси, - и, как ни старались Владимир и Анна объехать её, побывать во всех землях и областях, это не удалось князю и княгине. Можно ли было потому быть уверенными в том, что христианство скоро придет в каждый дом, в каждую избу русичей? Думать так было бесплодно, понукать всех поголовно принять христианство безрассудно, и князь Владимир ответил тогда Добрыне:

- Не тревожь ни новгородцев, ни полочан, ни смолян, ни иных. Пусть сами ищут путь к истинному Богу.

Добрыня улыбнулся в бороду, радуясь державной мудрости молодого государя, да и согласился с ним. «Плоду нужно созреть, чтобы, вкусив, узнать его сладость», - подумал воевода и сказал от души:

- Спасибо, князь-батюшка, за отцовскую терпимость к своим чадам: - Он испросил повеления собираться в путь. - Осень близко, дел до зимы невпроворот. В полюдье ноне сам пойдешь или как? А коль сам, так вдвойне прыть нужна.

- Поспешить В Киев следует, - подтвердил Владимир. - Но меня не полюдье тревожит, а кияне. Соберу их, как явимся, совет с ними держать буду, как вече в Новгороде.

Но сборы оказались не так быстры, как хотелось князю и войску. Прибыли послы из Византии во главе с митрополитом Леоном и привезли Владимиру богатые дары, а ещё повеление патриарха Николая Хрисовергия митрополиту Макарию, чтобы он достойно наградил князя россов церковным многоценным имуществом. И эту награду Владимир получил. Вручали её три митрополита: Леон, Михаил и Макарий. Он же сказал похвальное слово:

- Великий князь Руси, ты не разорил наш город, не взял с горожан и селян дани, не увел в рабство ни мужей, ни жен, ни дев. Ты дал волю только россам, пребывавшим у нас в неволе, и ты заложил храм, где был холм земли. Эта церковь получит имя Георгия. А в награду от Корсуня мы подносим тебе сосуды церковные, ещё мощи святого Климента и святого Фива и их мраморные изваяния. Мы передаем тебе двадцать одну икону и среди них три чудотворные, ещё четырех священных медных коней.

Князь Владимир принял дары с благодарностью.

- Через вас, святители, Русь познает красоту византийской церкви и её величие. Низко кланяюсь вместе с Богом данной супругой, зову на Русь - послужить ей во благо Господне. Как мои воины служат вашему василевсу, так и вы проявите усердие к моей державе.

- Мы принимаем твое приглашение, великий князь, - ответил митрополит Леон, - и подумаем, кому служить у тебя.

Послы, что пришли к Владимиру с митрополитом Леоном, донесли до князя поручение братьев Анны, Василия и Константина.

- Именем царей возражаем тебе, великий князь, - начал речь вельможа средних лет, с гордой и благородной осанкой. - Ты ещё не супруг царевны Анны. Сказали Багрянородные, чтобы ты, великий князь, познав христианскую веру, довел свой подвиг до конца. Хотят знать император Василий и царь Константин, что ты венчался с царевной Анной в Корсуне по греческому закону и обычаям. Венчайся же во благо дружбе между Византией и Русью здесь, и мои люди отвезут отрадную весть в Константинополь. Там Николай Хрисовергий отслужит Божественную литургию в Святой Софии и будет молить Господа ниспослать вам мир, согласие и детей, - закончил посол.

- Внемлю вам, послы царьградские. Да будет на то воля царевны Анны, и мы идем к алтарю, - ответил Владимир.

Тогда митрополит Леон попросил позвать Анну, чтобы узнать у неё, как она мыслит выполнить волю братьев.

Анна ждала этого часа и была готова к ответу архиереям. Она явилась в зал, где Владимир принимал послов, и осведомилась:

- Что наказали вам, отцы церкви, мои братья?

- Они хотят знать, - начал Леон, - готова ли ты, Багрянородная царевна Анна, стать супругой великого Руси Владимира?

- Да.

- И ты желаешь венчаться в Корсуне?

- Мне отрадно будет исполнить просьбу братьев и князя Владимира к тому зову.

Вопросов к Анне больше не было. Завершил эту беседу Анастас:

- Ты, царевна Анна, и ты, князь Владимир, и вы, владыки церкви, дозволите мне к завтрашнему дню приготовить обряд венчания в храме Святого Василия, изначальном месте крещения князя всея Руси?

- Дозволяем, - ответили митрополиты.

На другое утро к церкви Святого Василия и на площадь перед дворцом Земарха посмотреть на новобрачных сошелся весь город. Анну сопровождали Гликерия, Анастасия, Фенита и многие лучшие девы-корсунянки. Князь шел в сопровождении дядюшки и старца Григория. Огненосительница Фенита радовалась по-христиански тому, что произошло с князем во время крещения. Она поняла, что Владимир угоден Всевышнему и он снял с него своё наказание. Он взял судьбу князя в свои руки, и теперь ни один волос не упадет с его головы без воли на то Творца земных радостей и печалей.

На паперти церкви руки Анны и Владимира соединили, - ив храм они вошли бок о бок. Они остановились перед аналоем, на котором лежали крест и Евангелие. Протоиерей Анастас вынес из алтаря два кольца и под величальное пение псалмов обручил Анну и Владимира.

- Этими кольцами Господь благословляет ваш брачный союз, - торжественно произнес Анастас. - Есть ли ваша добрая воля вступить в лоно супружеской жизни? Согласны ли вы быть мужем и женой?

- Мы в согласии с Богом, - ответили Анна и Владимир.

Анастас надел на них венцы:

- Сие есть знаки царской власти вашей быть главами семейства.

Совершив эти два обряда таинства, Анастас повел Анну и Владимира вокруг аналоя.

- Святая церковь закрепляет ваш священный союз, дабы вы были верны друг другу до исхода в Царствие Небесное;

Последний миг венчания: жених и невеста выпили вина из одной чаши, чтобы муж и жена несли все вместе - радости и печали.

Божественная литургия завершала обряд. Всё это время Владимир сильно волновался. Ему не приходилось испытывать ничего подобного. Но вот пение окончилось, свечи стали гаснуть. Князь с княгиней вышли на паперть храма. Их встретила ликующая толпа корсунян и русских воинов, и князь Владимир понял, что отныне его супружеская жизнь с царевной и великой княгиней Анной потечет на виду у всего благочестивого мира.

Весть о крещении князя Владимира и о его супружестве с греческой царевной Анной достигла печенежских становищ. От Тавриды они были не так уж далеко, и за день до отхода судов россиян из гавани Корсуня в город примчал конным строем печенежский каган Матигамай и попросил князя Владимира задержаться. Князь был на берегу бухты: осматривал новую ладью, сделанную вместо сгоревшей. Ладья была попросторнее, с покоями для отдыха и сна. Как раз тогда, когда князь вышел из них, на берегу появился Матигамай. Добрыня сказал князю:

- Вот и незваный гость возник. - Он крикнул: - Здравстуй, Матигай! - укоротив на свой лад имя печенега.

Владимир сошел на берег. Матигамай спешился и с поклоном приблизился к князю.

- Ай, кунак, зачем один пошел к Христу?! Меня не позвал. Теперь укажи, кто поведет меня к Господу.

Князь Владимир никогда не был дружен с коварным Матигамаем. Но последние годы они жили мирно, и князь россиян порадовался, что и среди печенегов появятся христиане: всё-таки у Руси будет меньше врагов. Он повелел молодому Стасу Косарю проводить Матигамая к протоиерею Анастасу.

- Сам же я приду на твое крещение, кунак, - заверил печенега Владимир и посмеялся: - Только куда ты денешь своих жен, коих у тебя четырнадцать? Господь велит жить с одной.

- Они станут пасти овец и баранов, - весело ответил Матигамай.

Он положил руку на плечо Стасу, и они ушли в город. Конь Матигамая ступал следом.

Глава двадцать третья. КРЕЩЕНИЕ РУСИ

Наступил день отплытия. Он пришелся на 15 августа. Владимир торопился. Да и причина была: думал он по теплой летней поре совершить обряд крещения по русской земле, где управится, и там, где язычники пожелают расстаться со своей верой. «Сие будет», - мыслил он. А в глубине души тлел ядовитый уголек прежней властности: «Но должно за отцом и дитя идти. Потому только так и быть!» - решил князь.

Россиян провожал весь Корсунь и многие земледельцы окрестных селений. Вместе с князем на Русь уплывали архиереи. Одни уходили по доброй воле, другие по просьбе великой княгини Анны, третьи же повелением патриарха Византии. Такое повеление было дано митрополиту Михаилу. Макарий отправлялся добровольно из-за дочери Фениты. А причиной тому был Стас Косарь, потому как Фенита и Стас полюбили друг друга. Стас был крещен вместе с дружиной, потом, уже после венчания Анны и Владимира, его и Фениту тоже привели под венец. Князь Владимир не расстался с Анастасом и его сестрой Анастасией: всем сердцем прикипел он к достойному корсунянину.

- Будешь ты мне, Анастас, за родного брата. Церковь в Киеве построю и отдам тебе в удел, - говорил Владимир, увлекая за собой протоиерея и его сестру.

Анастас не сразу дал согласие, лишь после беседы с отцом Григорием. Он спросил старца:

- Скажи, отец, не будет ли христианская церковь на Руси в гонении, язычеством попираемая? Пойдут ли россы-идоляне за князем в новую веру?

- Россияне чтят князя Владимира, и многие пойдут за своим отцом. Да будет и противостояние. Но Христова вера укрепится на Руси, если ты и архиереи Царьграда помогут, - ответил Григорий.

- Спасибо, что сказал правду и вселил надежду. Еду служить россиянам и их князю, - заключил Анастас.

Русские суда ушли из бухты Корсуня с попутным ветром, и вскоре Владимир достиг устья. Днепра. Путь стал труднее, но, возвращаясь к родным очагам, воины не жалели сил, когда шли против течения на веслах, когда тянули ладьи и струги через Алатырскую возвышенность.

Печенеги на сей раз не тревожили русичей, хотя их конные сотни нет-нет да и показывались вдали, почти сходились с конными дозорами княжеской дружины. Вот уже и днепровские пороги позади, и речка Рось с городком Родня проплыли мимо. До Киева рукой подать. Князь Владимир и княгиня Анна в сопровождении отряда гридней и отроков, с отрядом греческих воинов во главе с Тарсом и вместе с дядей Добрыней умчали вперед, чтобы побыстрее достичь стольного града. Расторопный Добрыня послал в Киев гонцов, чтобы дворцовая челядь приготовила великокняжеские палаты к прибытию молодоженов. Сам князь Владимир и Анна спешили уединиться в княжеском тереме и унять жар сердец, которые, похоже, за долгий путь слились в одно. Молодая царевна-княгиня полюбила своего супруга со всей страстью южного нрава. Он же пылал от иного, может, от жажды и нетерпения утолить пылающую плоть, кому это ведомо…

Но как ни спешил князь в Киев, молва прилетела в город раньше, и киевляне уже знали, что Владимир принял христианскую веру, а с ним отошла от язычества и вся дружина. Одни радовались этой вести, и по этой причине в церквах Киева прошли богослужения. Другие же, прежде всего языческие жрецы на Священном холме, осуждали крещение князя немилосердно, взывали к Перуну и ко всем злым духам, чтобы наказали князя за отступничество, слали на голову Владимира все беды и напасти, подбивали горожан на бунт. Они называли князя предателем веры отцов и дедов. Жрецы вытащили из капищ малых идолов и устроили с ними шествие по Киеву. Драгомила молодые язычники несли впереди шествия на украшенных лентами носилках.

Однако непокорство жрецов и ярых язычников продолжалось лишь до той поры, когда в Киев прискакал с двумя сотнями гридней воевода Добрыня. Он потеснил шествие язычников на Священный холм, пригрозил Драгомилу наказанием за бунт, а после уведомил горожан о приезде великокняжеской четы и призвал их к встрече новобрачных. И было так: все христиане с семьями и их поклонниками вышли на южный шлях с иконами и хоругвями. Не было среди этих россиян язычников, потому как жрецы потребовали не устраивать встречу князю-отступнику. Так породилось противостояние, о котором говорил старец Григорий Анастасу. К жрецам присоединились немногие городские старцы, бояре древних языческих родов, скотоводы, земледельцы, съехавшиеся в Киев по зову жреца Драгомила.

Укоренилось у противников Владимира мнение о том, что ему не место в Киеве: дескать, пусть ищет себе новый стольный град, а Киеву, пребывающему в твердой вере отцов и дедов, чьими богами испокон веку были Перун и Белее, оставаться капищем язычества. Но киевляне, которые поддерживали Драгомила, были слабее христиан духом и страшились княжеской немилости больше, чем Драгомилова гнева и проклятия.

Князь Владимир и княгиня Анна въехали в Киев под торжественную здравицу христиан, на всем их пути звучали церковные песнопения, в городе по церквам звонили колокола. И хотя встреча не была впечатляюща и звон колоколов был слабым, всё же Владимир и Анна порадовались тому, что увидели, особенно молодая княгиня, узревшая единоверцев. Она подумала, что ей будет на кого опереться в трудную минуту. И князь Владимир грудь расправил, голову вскинул, довольный встречей, приветствовал россиян. Правда, его душевное равновесие скоро схлынуло, когда он узнал о происках жрецов.

- Определили тебе супротивники и стольный град, приговорили, что место твое в Переяславце на болгарской земле, где батюшка твой стоял многие лета, - рассказал князю сразу же боярин, в прежние годы служивший у Святослава послом.

- Ишь ты, - удивился Владимир. - Так Переяславец ноне болгарский, а воевать я не намерен. Ладно, хочу услышать, что скажут недруги христианский веры, глядя мне в глаза, - выразил свою волю князь и не мешкая распорядился созвать горожан, а с ними и всех языческих жрецов вместе с Драгомилом.

Народ собрался на Подоле. Владимир и Анна приехали туда с большой свитой, и князь сказал киевлянам:

- Мы давно искали новую веру. И мы нашли её в Византии. Вы всё знаете, потому как ничто от вас не таилось. Сам я отныне христианин. Супруга у меня, великая княгиня Анна, тоже христианка - свет мой небесный. И дружина моя, в коей ваши дети, братья и мужья служат, тоже явь христианская, но не идо-лянская. Зачем же нам стоять во вражде друг против друга? Вот Стас Косарь уже христианин, а его отец, боярин Василий, ещё язычник, да сына не проклял, но идет за ним в христианство. И я, дети мои, как отец ваш, зову последовать за мной. Потому зачем же нам отныне идолы на Священном холме? Идите с воинами, вашими сыновьями и братьями, свалите их да сожгите на том огне, который под идолами пылает и жертв просит. Перуна же стащите к воде. Зачем ему гореть, ежели в нем живой огонь всегда? Пусть плывет в Витичево. Выплывет - проявим милость, оставим на берегу покоиться.

Когда князь замолчал, на площади долго стояла тишина. Народ думал, потому как понял, что если проявит непокорство, то встанет и против своих близких, из коих состоит княжеская дружина. Кто-то из россиянок, больше чем на две трети заполонивших площадь, крикнул:

- Хватит Драгомилу овец и коз, кур и петухов носить! Хватит огню молиться! Ведите нас, князь и княгиня, на холм!

Россиянку поддержали, и площадь вмиг взбудоражилась, закипела.

- Айда на холм идолов сносить! - пронеслось над толпой.

Она придвинулась к княжеским гридням и отрокам и увлекла их на Священный холм. Там горожане вытеснили из капищ жрецов, прогнали их со страстью, всё ещё языческой, и начали разорять и крушить всё, чему поклонялись сотни лет. Пять идолищ были изрублены секирами. Из них сложили костер и подожгли от неугасимого огня Священного холма. А главного бога Перуна с серебряной головой и золотыми усами низвергли с подставы, перевязали сыромятиной и потянули в сотни рук по Боричеву взвозу к Ручью. Вокруг Перуна кружили толпы молодых язычников и язычниц, били его батогами и плясали, испытывая радость оттого, что идолище потеряло над ними силу, лишилось власти над их жизнью. Позже многие киевляне клялись, что в те минуты, когда Перуна волокли по земле и били, он вопил и рыдал. Они же ругали его черными словами: «Чертово беремище! Тягость и бедствие! Злой дух преисподний!»

Когда идола дотянули до Ручья и двенадцать мужиков столкнули его в воду и отпихнули от берега, то стоявшие в стороне пожилые и твердые идоляне кричали Перуну: «Выдыбай! Выдыбай! Выплывай, батюшка-господин!»

Перун и правда скоро выплыл и пристал к берегу, на песок его вынесло чудом. Это место язычники назвали Выдибичами.

Тут над криками язычников вознесся громкий глас архимандрита киевского Михаила:

- Слушайте все! Господь Бог низвергнул Сатану с небес! Ныне он помог низвергнуть его со Священного холма! Радуйтесь, дети! И вам дано низвергнуть Перуна! Толкайте его в воду!

Перуна вновь сбросили в воду и провожали почти весь день до речки Рось. Там его покинули на волю судьбы. Перун прошел все пороги, потеряв в пути только золотые усы. А за порогами его вынесло на отмель. Языческого бога увидели печенеги. Они добрались до него и, отрубив ему голову, увезли с собой. И всё же память о Перуне жива. Россияне никогда не были Иванами, не помнящими родства. То место на Днепре, где почил Перун, до сей поры называют Перуновой отмелью.

Большинство горожан, однако, не участвовали в проводах Перуна в последний путь. Они спешили увидеть, как великий князь Владимир и княгиня Анна, а с ними митрополит корсуньский Макарий, ещё киевские священники во главе с отцом Григорием и Анастасом поведут крестить сыновей и дочерей Владимира.

Мысль о том, что, прежде чем крестить киевлян, князю должно окрестить своих сыновей и дочерей, подсказала Владимиру княгиня Анна.

- Мой государь, это послужит примером для всех горожан: не надо бояться купели и крещения.

- Твой совет разумен, государыня, - ответил князь» - И я призову всех близких бояр и воевод окрестить своих отпрысков.

- Ты славно придумал, мой государь, - с улыбкой заметила Анна.

Княгиня знала, что этому быть. С первого же часа появления в великокняжеских теремах она попыталась сойтись со всеми детьми Владимира попросту, по-матерински, каждого старалась обогреть и приласкать. Она попробовала раскрыть их характеры, чтобы знать, кому какое слово сказать. Во всех она увидела добрые и отзывчивые души, лишь княжич Святополк насторожил её своей холодной отчужденностью, хотя он по крови матери был её соплеменником. Но Анна и для него отыскала душевные слова. И к гордому Ярославу она нашла луговую тропинку. Вскоре дети приняли Анну, как должно, и между ними установились теплые отношения. Так поняла Анна своё влияние на детей Владимира. Когда пришел час вести их к крещенской купели, княгиня шла вместе с ними, и они уняли близ неё душевный трепет перед пугающим их обрядом. Шли к месту крещения среди священнослужителей, окружив Анну, сыновья Рогнеды Мстислав, Ярослав, Всеволод. Ещё тут были сын Оловы Вышеслав и сын Гонории Святополк, сыновья Мальфриды Святослав и Мстислав и сын болгарской принцессы Предислав. За ними следовали больше десяти подростков - сыновья приближенных бояр и воевод.

Крещение вершилось в малом озерце, которое создал родник, вытекающий из горы, и это место потом дало начало Крещатику. При стечении тысяч киевлян, заполонивших склоны горы и малую долину, священники сняли с мальцов и отроков крестимых одежды, и Анастас, воодушевив их добрым словом, повел в родниковую купель, данную Богом. Вошли в воду и священники. Они свершили над юными россиянами обряд крещения, трижды окунули их с головой в воду. Киевляне, затаив дыхание, взирали на таинство, вслушиваясь в пение молитв при обряде, ещё не догадываясь, что спустя день-другой сами приобщатся к нему.

Князь Владимир был доволен. Он понимал, как важен обряд крещения прежде всего детей. Крестив их, он ждал от киевлян, что и они так же вольно и с чистыми сердцами сами пойдут и поведут своих детей в новую веру. За это первое действо Владимир уже много раз благодарил княгиню Анну.

- Теперь нам, моя государыня, надо подумать, как привести к купели всех горожан, весь народ.

Анна улыбалась. Она была признательна супругу не только за то, что он внял её совету на сей раз, но и за его стремление не делать свою молодую и по христианскому обычаю единственную супругу теремной затворницей. Ещё в Корсуне князь сказал Анне:

- Отныне ты моя семеюшка перед Господом Богом и моим народом. Будь всегда рядом в горести и в радости, как завещано нам. Тебя полюбят русичи, и ты обретешь новое отечество.

- Я всегда буду рядом с тобой и даже в сечу пойду, если позволишь или будет нужда, - с улыбкой отвечала Анна.

Княгиня Анна Романовна жаждала такого положения при дворе князя. Теремная жизнь, какую она хорошо знала по Константинополю, была ей не по душе. С первого дня появления в Киеве она старалась быть вместе с Владимиром и нигде не мешала ему, но была нужна. Он видел, что она умна и её советы во благо.

Принародный обряд крещения сыновей Владимира и боярских детей завершился. Священник Григорий нарек обращенных в новую веру именами по Священному Писанию. Можно было отправляться на княжеское подворье, отпраздновать это важное событие. Но князь Владимир замыслил иное. Он спросил Анну:

- Моя государыня, видишь, здесь собрались тысячи людей и большинство из них язычники. А что, ежели мы подвигнем их креститься следом за нашими сыновьями хотя бы завтра?

- Ты верно считаешь, мой государь. Я вижу, что язычники прячут своих детей за спины, но надо попытаться привести их к купели. Скажи им своё слово.

Тогда князь подошел к своему боевому коню, которого конюшие держали неподалеку, поднялся в седло и громко сказал:

- Люди добрые, не надо печалиться о Перуне. Зову вас, богатого и бедного, в воскресенье на Днепр. Там и обретем все вместе единственного Господа Бога. Да не будете мне супротивны, ежели придете всем миром.

Народ заволновался, заговорили все разом. Послышались и громкие крики:

- Придем, князь-батюшка, и ты поведешь нас на великую воду!

- Слышу возгласы мужей истинных, - отозвался князь Владимир. - А теперь зову вас в детинец. Там и воздадим хвалу Господу Богу во благо чадам нашим.

Архиереи повели княжат-отроков и боярских сыновей на Владимирове подворье, чтобы по христианскому обычаю отпраздновать крещение застольем. Сам великий князь был озабочен одним: он наказал Добрыне собрать на княжеском подворье бирючей-глашатаев, а как они сошлись, повелел им:

- Езжайте по городу и за пределы, в посады, всем моим подданным говорите княжеским именем, чтобы в воскресенье стар и млад поднялись на заре и шли на берег Днепра близ Почайны. Ежели кто не придет на реку, будь то богатый, или бедный, или нищий, - да станет моим врагом.

Хорошо исполнили бирючи Владимиров наказ. Никто из киевлян не молвил бы без обмана, что не слышал глашатаев.

Великий князь той порой велел устроить пир не только на своём подворье, но и на городских площадях. Знал князь, по какому поводу выставлял угощение горожанам, и пригласил на пир большую часть язычников и тех, кто принял крещение в Корсуне.

Сам князь Владимир любил пиры и собирал их по всякому поводу. На пирах не столько хмельное пил, сколько разную побывальщину слушал, какую приносили во дворец вольные сказители. И на сей раз нашлись охотники поведать новое про известную ведьму Марину Игнатьевну, которая дружила со Змеем Горынычем да, осердясь на него, задумала приворожить к себе дядюшку князя Добрыню. Владимиру это было привычно, а для княгини Анны в новинку. Когда Владимир и Анна уселись на высокое место, она велела начинать речь. И нашелся сказитель, запел:

Уж брала она следы горячие молодецкие,

Набирала Марина беремя дров,

А беремя дров белодубовых,

Клала дрова в печку муравленую,

С теми следами горячими.

Разжигает дрова палящатым огнём

И сама дровам приговаривает:

«Сколь жарко дрова разгораются

Со теми следами молодецкими

Свет Добрынюшки, свет Никитича.

Разгорелось бы сердце молодецкое.

Слышь-послышь ты меня, Никитич!..»

Добрыня за столом сидит, слушает побывальщину про себя, но не хмурится, улыбается сей выдумке народной, да и грустит, потому как его добрая семеюшка Пелагея в Новгороде уж какой год век свой коротает с чадами, которых трое.

Время на пиру летит быстро. Вот уже и августовская ночь опустилась на двор. Звезды высыпали на ясное небо, и то тут, то там небесный свод рассекали огненные тела падающих светил. И крестятся христиане, увидев летящую святую душу, и закрывают глаза язычники, страшась огненного знака, и спешат по домам идоляне, чтобы уберечь души от злых духов.

Князь Владимир и Анна в эту ночь не спали. Его одолевали думы, и он делился ими с княгиней. Были эти думы государя все миротворческими. Возвратясь из Корсуня, Владимир стал добрее, милосерднее и мудрее, потому как новая вера и влияние богатой душевным теплом и разумом Анны, а также просвещение, полученное от греческих архиереев, очистили князя от прежних скверных языческих побуждений. Пребывая в размышлениях, он сказал Анне, что утром отправит в Изяславль знатного мужа боярина Василия Косаря к любезной в прежние годы Рогнеде, чтобы уведомить её о крещении сыновей, и пошлет ей вольную от прежнего супружества, узы коего ещё не были порваны.

Анна одобрила этот шаг князя и порадовалась за Рогнеду: полученная воля позволяла ей вновь обрести супруга. Она так и сказала Владимиру:

- Зачем ей томиться в одиночестве, пусть выберет себе знатного мужа.

Утром, наказывая боярину Косарю всё, о чем он должен был поведать Рогнеде, князь повторил слова Анны:

- Пусть Рогнеда знает, что воля дана ей от Бога. Нет нужды ей томиться одной, но чтобы нашла в супруги знатного мужа.

Боярин Василий Косарь исполнил княжескую волю, как было велено, но Рогнеда, с почестью приняв посла-боярина, ответила так:

- Передай отцу моих детей, что, быв княгинею, могу ли быть рабой у слуги его? Не хочу иного мужа, но желаю креститься, ибо дети мои приняли Отца Иисуса Христа.

Рогнеда всегда была гордой, ею и осталась.

Позже боярин Василий Косарь рассказал, что рядом с Рогнедой в день встречи встал её сын Ярослав, прибывший вместе с боярином. Он был хромой от рождения. Услышав добрую волю Рогнеды, он возблагодарил Бога за милость к его матушке, за то, что надоумил принять христианскую веру. В сию же минуту Ярослав ощутил в ногах силу и легкость и от хромоты, которая истязала его, не осталось и следа.

Миновало двое суток после крещения сыновей князя и бояр. На Русь пришел великий день, открывающий исчисление новой эры великой державы. Князь Владимир и княгиня Анна, словно мудрые родители, вводили россиян в лоно православной религии, которую исповедовала половина человечества. Теперь, считали они, Русь пойдет в ногу со всеми государствами Европы во всех жизненных явлениях. Князь и княгиня знали, как далеко продвинулись Византийская и Германская империи во всём том, что составляло лицо просвещённых государств. Жизнь в них протекала по Господним заповедям, там царствовали науки, процветали ремесла, торговля, мореплавание, и Русь не могла отставать от этих держав в движении к благоденствию народа.

Сам князь Владимир обретал от введения христианства многое. Если ранее он был только вождем племенного союза по воле случая, то отныне его власть являлась дарованной и освященной Господом Богом. И весь люд Киевской Руси получал благо от новой веры. Знал князь, что христианство открывало совершенно иные отношения всего восточного, южного и западного мира к россиянам. Теперь торговый гость, прибывший в Византию из Руси, становился уважаемым единоверцем, а у камских болгар, у хазар и печенегов - представителем одной из мировых религий.

Знал Владимир и то, что многие в его державе понесут немалый урон. Были таковыми все жрецы и служители язычества, матерые волхвы. Они потеряют всё, оставив за собой лишь ложное право на борьбу против христианской веры, против своего народа, вступающего на путь новой жизни. Но об этом Владимир думал менее всего. Он готовил себя к иной заботе и вместе с княгиней Анной мыслил уже о том, чтобы пригласить из Византии мастеров, чтобы они возводили в державе каменные храмы, как в Царьграде, украшали их иконами, мозаикой, резным мрамором. И предполагал князь поставить к греческим мастерам для обучения русских отроков и мужей, способных овладеть неведомыми им ранее ремеслами, расковать в них силы воображения.

Размышления князя Владимира дополняла княгиня Анна. Она хотела, чтобы селяне, как и в Тавриде, занялись выращиванием диковинных фруктов, овощей, винной ягоды, которые повсеместно произрастали у греков. Ещё подсказала княгиня попросить у матерей-россиянок разумных сыновей и дочерей и послать их в Византию за грамотой, за науками, потому как настала пора, чтобы Русь шла в будущее свободной от цепей язычества, просвещённой. И прежде всего Анна попросила найти людей, способных видеть окружающий мир и малые и большие происшествия в нем, излагать их на бумаге для потомков - положить на Руси начало летописанию. Анна рассказала Владимиру, что при византийском императоре стоит хронист Лев Диакон, который описывает деяния василевсов, события, которые происходят в державе.

Долгой была ночь накануне крещения россиян, но и её не хватило на то, чтобы у Владимира и княгини Анны иссякли источники горячих размышлений. Но одна их мысль утвердилась прочно, и ей суждено было осуществиться: всем быть христианами - малым и великим, рабам и свободным, юным и старым, простым и богатым - так считали Владимир и Анна. Позже они увидели, что в Киеве почти не было людей, противящихся их благочестивому повелению. А если кто-то с неохотой, со страхом, по принуждению шел в купель, это говорило о том, что благоверие великих князей было сопряжено с властью.

* * *

Наступило ясное воскресное утро. Город пробудился от сна. А многие потеряли в эту ночь сон: то ли, по примеру Владимира и Анны, не сомкнули глаз в думах, то ли переживали за туманное будущее. Лишь только зарозовел восток, как со всех концов города, из окрестных селений потекли ручейки к могучему Днепру, дабы влиться в него с единым душевным порывом и увидеть свет новой веры.

Из княжеских палат вышли великий князь и великая княгиня, множество вельмож и потянулись туда же, к Днепру, где в него впадала река Почайна. Вместе с ними шли нужные при крещении священнослужители - царьградские, корсуньские, киевские архиереи, священники, диаконы. Был среди них и святой отец Григорий, возведенный в сан епископа Киевского. С ним рядом ступал епископ Анастас, получивший сан вместе с отцом Григорием. Ещё шли к Днепру священнослужители церквей из других городов Руси, где были ростки христианства.

Когда солнце поднялось из-за днепровских круч, то осветило на берегу Днепра многие тысячи россиян, жаждущих крещения. Слышались такие разговоры:

- Князь и бояре крестились. Они познали мудрую и святую веру. Что же мы? Пора и нам познать Господа Бога.

Люди спешили принять Святое причастие, призывали священников не медлить с крещением:

- Ведите нас, отцы веры, в лоно истинной церкви. Не хотим пребывать в язычестве, уходим от идолов.

Архиереи знали своё дело. Они спустились к самой воде и, окуривая кадилами россиян, запели песнь восхождения:

- К Тебе возвожу очи мои, живущий на небесах.

- Помилуй нас, Господи! Помилуй!

- Ибо довольно мы насыщены презрением.

Греческие иереи первыми вошли в днепровскую воду по пояс, увлекая за собой россиян: мужей, отроков, старцев, женщин, несущих на руках детей. Русские священники последовали примеру греческих и повели будущую паству за собой в Днепр. И продолжала звучать песнь восхождения:

- Надеющийся на Господа, как гора Сион не подвигнется, пребывает вовек! - звучало над водами Днепра.

- А совращающиеся на кривые пути свои да оставит Господь ходить с делающими беззаконие…

Песнь восхождения ещё звучала, а бедные и богатые, калеки и здоровые, добрые и злые, друзья и враги - все вошли в воды Днепра, кто по грудь, кто по горло. Все воздели руки к небесам, женщины и мужи поднимали над собой детей, и все просили-призывали:

- Дайте нам истинного Бога! Дайте истинного Господа Спасителя!

И раздавалась над Днепром молитва, которая вносила в души крестимых благость и умиление. Мощные голоса священнослужителей лились над водами могучей реки, вселяя в души обращаемых в новую веру божественное начало.

- Царю Небесный! Отче наш, Господи, помилуй! Господи, помилуй!

- Душу мою обрати, наставь меня на путь правды и веры христианской, ради имени Своего, Господи. Аллилуйя! Аллилуйя!

После молитвы великий князь Владимир сказал россиянам своё слово:

- Во имя Отца и Сына и Святого Духа! Я, князь Владимир, нарицаемый Василий, сын Святославов, внук Игорев и блаженной княгини Ольги, воспринял святое крещение от греческого царя и от Николая, патриарха царьградского. Взял первого митрополита Леона Киеву, чтобы крестил всю Русскую землю святым крещением. - И князь воскликнул: - Еммануил! Еммануил! Аминь!

Это было знаком для священников, и они побудили россиян трижды окунуться в днепровские воды. Киевляне исполнили повеление бестрепетно, с истинной верой в обновление, и видно было, как заволновался могучий Днепр, когда тысячи россиян раз за разом трижды всколыхнули его. И вот уже священники и архиереи повели свою паству, обращенную в новую веру, на берег. Когда последний человек покинул Днепр, когда свершился торжественный обряд и все были наделены нательными крестами, а иереи пропели славу Вседержителю, Священный собор нарек всех россиян, заполонивших берег Днепра, христианами. Князь Владимир поднялся на коня и, въехав в толпу, воскликнул:

- Всевышний Творец земли и неба! Взгляни на новых чад Твоих, благослови их и дай им, Господи, познать Тебя, Бога истинного! Утверди в них неуклонную и правую веру, будь мне помощью в искушениях зла, против Сатаны! Да восхвалю достойно имя Твое!

И народ возгласил здравицу Господу Богу.

- Слава Всевышнему! Слава! - прогремело над Днепром. - Он принял нас под своё крыло! Слава!

Как и положено, князь Владимир земно поклонился россиянам.

- Дети мои, я славлю вас! - крикнул он.

Среди тысяч россиян в эти утренние часы воскресенья самым счастливым человеком была великая княгиня Анна. Ей было отрадно знать, что сбылось её пророчество, открытое несколько лет назад братьям императору Василию и царю Константину. «Душа моя блаженствует!» - пело в ней.

Завершился этот знаменательный день августа 988 года всенародным торжеством. Были открыты княжеские погреба и погреба знатных и богатых людей города, всех, торговых гостей. Земля и небо в сей день ликовали. А спустя два дня работные люди Киева и окрестных селений, ратники княжеской дружины приступили к исполнению княжеского повеления: начали готовить камень на храмы в тех местах, где прежде стояли языческие кумиры.

Глава двадцать четвертая. БУНТ В НОВГОРОДЕ

Ночью после шестого дня крещения киевлян в Днепре неподалеку от Священного холма вспыхнул пожар. Было тихо, безветренно, и огонь огромным факелом взметнулся в звездное небо. Вскоре же на церкви Святого Ильи ударил в набат колокол. Горожане выбежали на улицы, и многие из них помчались к месту пожара. Как сбежались, так и ахнули: горел дом жреца Драгомила. Ни его самого, ни услужителей близ пожара не было. Дом стоял среди деревьев в отдаленности от других домов, и ничто не угрожало соседним строениям. По этому поводу тушить пожар смельчаков не нашлось. Вскоре между горожанами появились и люди с княжеского подворья. Среди них был со своими воинами-пролазами воевода Стас Косарь. Он смекнул, что дом Драгомила загорелся не случайно. Самого Драгомила ни Стас, ни кто-либо другой в Киеве и на Священном холме не видели с самого того дня, как в город вернулся из Корсуня великий князь. Стас обратил на это внимание и попытался узнать, куда мог исчезнуть верховный жрец. Он послал своих воинов искать жреца по Киеву и в других местах. Что-то надоумило его отправить двух своих лучших пролаз Ивара и Попеля в сторону Новгорода, чтобы там поискать следы жреца. Прошло почти десять дней, а Стас оставался в неведении. Он только гадал, где мог быть Драгомил. Воины Стаса, которых он посылал в ближние города, вернулись ни с чем, лишь Ивар и Попель всё не возвращались.

Теперь, присматриваясь к собравшимся на пожаре, Стас искал хоть кого-либо, кто был близок к Драгомилу. И вдруг воеводе повезло: он увидел знакомое лицо. Это был второй после Драгомила жрец Ладона, сдержанный и очень хитрый человек лет шестидесяти. Он, казалось, всегда был покорен Драгомилу, но в душе мало в чем соглашался с ним в том, что касалось язычества. Однако Ладона умел скрывать свои чувства и делал вид, что предан Драгомилу и Перуну. «Мне послал его сам Господь Бог», - решил Стас и подошел к нему.

- Сын Перунов Ладона, ты смотришь на горящий дом, и в твоих глазах я вижу радость. Почему? И где хозяин этого дома?

- Перунов огонь меня всегда радует, - ответил Ладона. - А великий жрец Драгомил далеко от этого дома, хотя он вспыхнул по его воле.

- Ты знаешь, где Драгомил? Скажи. Он мне очень нужен.

- Скажу, но не тебе, а великому князю. Отведи меня к нему.

- Отведу. Надо думать, он не спит. Его разбудили, чтобы он посмотрел, как пылает гнездо Драгомила.

Стас полуобнял Ладону и повел его из толпы горожан к детинцу.

Косарь нашел князя Владимира вместе с княгиней на крепостной стене детинца, откуда пожар был виден как на ладони. Поднявшись на стену, Стас приблизился к князю и сообщил:

- Князь-батюшка, с тобой хочет поговорить жрец Ладона. Он ждет внизу, у лестницы.

- Идем. Хорошо, что ты его привел. Владимир взял Анну за руку, и они направились к лестнице. Спустившись, князь молча повел Ладону и Стаса во дворец. В трапезной, где горели свечи, он произнес:

- Жрец Ладона, я всегда знал, что ты чтишь великого князя. Говори, что привело тебя ко мне.

Владимир усадил Ладону к столу и сел сам. Анна села напротив Ладоны.

- Государь, ты видел, как пылает дом Драгомила? - начал Ладона. - Так он подожжен по воле хозяина. Покидая дней десять назад Киев, Драгомил сказал: «Я ухожу, но ждите моего знака. Волей Перуна после него запылает вся Русь». Я тогда подумал, что это пустая угроза. Теперь же должен тебя предупредить, государь: берегись Перуновой и Драгомиловой мести.

- Где жрец Драгомил? - спросил князь строго.

- Он ушел в Новгород, - ответил Ладона. - Счел, что отныне там его верховное капище.

- А по другим городам есть у него сподвижники?

- Есть, государь, и он послал к ним своих людей. Пожар может вспыхнуть в Искоростене, в Чернигове, в Любече.

Искоростень почему-то привлек внимание княгини Анны.

- А почему в Искоростене? Древляне всегда были миролюбивы.

- Всё не так, матушка-княгиня, - отозвался Ладона. - Драгомил направил к ним жреца Икмора-одержимого, велел ему напомнить древлянам о грехах великой княгини Ольги.

- Ты нам любезен, жрец Ладона, - продолжала Анна. - Мы надеемся, что ты придешь в лоно византийской церкви. Живи во здравии.

- Стас, проводи Ладону до подворья, - вставая, распорядился князь.

Стас и Ладона ушли. Владимир и Анна посидели молча, потом князь сказал:

- Вот и начались козни Перуновы. А я-то успокоился…

- Нам с тобой, государь, надо бы поспешить в Новгород, - заметила Анна.

- Моя дорогая голубка, - грустно улыбаясь, произнес Владимир, - ты и не вообразишь, что такое путь к Новгороду по осени. Не приведи Господь.

- Что поделаешь! Придется одолеть напасти. К тому же я очень хочу побывать в этом городе, ведь отец моей Гликерии оттуда.

- Мы с тобой подумаем об этом. Может, по санному пути и съездим. А пока ноне же отправлю конным строем дружину в Новгород. Медлить нельзя. Драгомил и Богомил Соловей разожгут такое пламя, что и не погасишь.

- Ты верно поступишь, мой государь. Но отправь с дружиной Анастаса и священника Акима. Им там будет что делать.

- Так и поступлю, моя государыня.

Едва день вступил в силу, а пожар на подворье Драгомила сник, князь Владимир позвал в свои палаты Добрыню, Путяту, Анастаса и Акима и велел им собираться в дальний путь, к изначальному месту своего княжения - Новгороду.

- Идите, отцы мои, в сей знаменитый град, велите новгородцам сокрушить идолов, побудите принять святое крещение, дабы жить в державе единой христианской семьей. Драгомилу же и Богомилу Соловью волю укоротите. Ещё говорю: в дороге не обходите селений, уведомляйте тиунов о моей воле, и все города, кои встанут на вашем пути, вразумите на подвиг во имя Иисуса Христа. Но главная ваша цель - Новгород, - ещё раз напомнил великий князь. - А чтобы спокойно вершить дела, дам вам в помощь пятьсот моих гридней. Знайте, что против вас там встанут Драгомил и Богомил Соловей, противники яростные и опасные.

В те же дни, как ушел в Новгород Добрыня с сотоварищами и с дружиной, князь Владимир позаботился и о многих других городах Руси, чтобы и там открыть путь к православию. Он послал епископа царьградского Иоакима в Смоленск, епископа Киевского Фёдора в Полоцк, а епископа Фому из Корсуня в Чернигов. Ещё он питал надежду на помощь старца Григория и думал взять его с собой в Искоростень, куда собирался поехать вместе с княгиней Анной. Владимир и Анна отправились в церковь Святого Ильи, где Григорий по-прежнему исполнял службу. Когда они пришли в храм, Григорий сидел в притворе. Его окружали двенадцать отроков. Он рассказывал им об истоках христианской веры. Князь и княгиня не прервали беседу, молча сели близ Григория. Когда он кончил говорить, отроки поблагодарили его и с поклонами князю и княгине покинули церковь. Владимир не стал тянуть время и попросил старца Григория побывать вместе с ним в древлянской земле.

- Тебе ведом сей край, святой отец, потому зову тебя к древлянам, дабы помог нам привести их к христианской вере.

Григорий, не думая о том, что тело страдает немощью, ответил:

- Я готов с вами ехать, дети мои, государь и государыня.

- Спасибо, святой отец. Мы на тебя надеялись, - поблагодарил Григория Владимир.

Князь и княгиня отправлялись в древлянскую землю не только потому, что в неё ушел неистовый Икмор и его нужно было удалить оттуда, но ещё и по той причине, что по просьбе Анны Владимир принял от княгини Ольги, как в наследство, её вину перед древлянами. Княгиня Анна рассказала Владимиру, что когда читала описание Константина Багрянородного всех жестокостей, какие чинила великая княгиня Ольга в древлянской земле, то у неё на глазах выступили слезы.

- Потому говорю тебе, мой государь, что этот большой прародительский грех остался лежать и на всех тех, кто в родстве с великой княгиней.

- Я бы с тобой не согласился, моя государыня. Вины в том, что творила великая княгиня в Искоростене, я в душе не ощущаю. Но ежели по Господним заповедям это так, то я склоняю перед тобой голову и готов преклонить её перед древлянами.

Отец Григорий внимательно слушал Анну. Он был полностью на её стороне. Когда он служил в Искоростене священником, то всегда чувствовал тайную вражду горожан к себе, и лишь страх удерживал их от злодеяний над ним и над христианской общиной, в которой в ту пору было около ста человек. Григорий поддержал Анну:

- Древляне ждут твоего покаяния, сын мой, и потому твоя поездка туда пойдет во благо державе. Помни, что древляне всегда были миролюбивы. Они и теперь ждут от тебя только добра.

- А как же неистовый Икмор? Он не поведет их за собой? - спросил князь старца. - Тебе, святой отец, это должно знать.

- Истинно знаю, сын мой. Было мне видение: когда Икмор бесновался на капище, горожане запрятали его в рогожный куль и заточили в каменную камору.

- Ну, святой отец, ты меня порадовал. Дай Бог, чтобы всё так и случилось, - с улыбкой сказал великий князь.

В Искоростене всё именно так и было. По воле наместника великого князя бесноватый Икмор был отловлен и посажен в каменный погреб.

Приезд великого князя горожане восприняли спокойно, как будто он уехал из города на день-другой и вернулся. Десятка три искоростян встретили его на площади перед домом наместника поклонами и разошлись по домам.

И на другой день после приезда князя всё прошло просто и обыденно. Когда люди наместника собрали горожан на площади близ бывших княжеских палат и Григорий подошел к старшинам поближе, самый старый из них, боярин Кирилл, молвил:

- Князя Олега мы любили. И к брату его Владимиру у нас большое почтение. Тебя знаем много лет и паству твою - тоже. Так ты уж веди нас к новой вере. А молчаливые истуканы нам надоели.

- Я рад тому, что ты сказал, почтенный боярин Кирилл. И великий князь с княгиней будут рады. Да спрошу я народ от твоего имени.

- Спроси. - Боярин обратился к горожанам: - Древляне, скажите своё слово!

- Так ли мыслите, горожане, как старейшина Кирилл? - возвысил голос Григорий. - Расстанетесь ли с язычеством?

- Вкупе с Кириллом мы расстанемся с идолами. Веди нас креститься на реку Уж! - дружно ответили искоростяне.

В это время княгиня Анна взяла Владимира за руку и повела его за собой в толпу горожан. Она улыбалась им, гладила детей по головам. Князь Владимир трогал за плечи молодых древлян, пожимал руки пожилым.

А старец Григорий уже шел с крестом в руке впереди всех и благословлял горожан. За ним следовали боярин Кирилл и священник местной церквушки. Ещё три именитых горожанина звали за собой людей. Отец Григорий повел всех к реке Уж, которая протекала сразу за крепостной стеной Искоростеня. Вот уже берег реки, и кто-то уже окунул руки в воду. Она была теплая, приятная.

И начался обряд крещения, и были приготовлены кресты для обращенных в новую веру. Как повелось на Руси, после недолгого обряда все горожане вернулись на площадь, и великий князь чествовал их щедрым угощением. Потом искоростяне пели:

как нас великий князь Володимир

Щедро потчевал медами хмельными…

Той порой воеводы Добрыня и Путята с малой дружиной, с архиереями ещё по теплой поре ранней осени, по сухим дорогам, на сытых конях достигли конца пути - Новгорода. Добрыня знал, что новгородцы встретят его неласково, потому как не были намерены предавать веру отцов. В пути Добрыня отправил гонца в Ростов, чтобы княжеский наместник прислал ему две сотни ратников в помощь. Шли Добрыня и Путята в Новгород, неся в груди острую боль. Там были их дома и семьи: жены, дети, престарелые родители, у Путяты ещё братья.

Когда в Новгороде узнали, что идет Добрыня с дружиной, а цель одна: крестить новгородцев, - то собрали вече и дали клятву не пускать его в город и не давать в обиду и на поруху своих богов. Жрецы Драгомил и Богомил Соловей пригрозили отступникам, кои вдруг проявятся среди горожан, лютой ненавистью и смертью.

Лишь только Добрыня прибыл под стены Новгорода, горожане изготовились к защите своих богов. Они наточили мечи, заострили копья, насадили топоры на длинные древки, а богатыри поигрывали палицами, думая выйти против Добрыни. Многие возводили рубежи вокруг Словенского холма. В те же дни разметали середину большого моста через реку Волхов. Когда Добрыня вместе со священниками пришел с Торговой стороны и поднялся на мост, то остановился в недоумении перед прорвой на середине моста. Новгородцы вышли против него с оружием.

Добрыня взялся ласково уговаривать горожан:

- Мы, христиане, не хотим проливать вашу кровь, видим в вас братьев своих. Я тоже был в вашей вере, небось помните сие. Прозрел. Сойдемся же мирно, примите крещение и будете любимыми детьми великого князя Владимира, которого вы в прежние годы любили. Ежели вас смутил на бунт жрец Драгомил, то почему он сам не пришел на мост? В Киеве ваши бывшие братья по вере отвернулись от Драгомила, и вам он не нужен.

Но новгородцы не хотели слушать Добрыню. Особенно усердствовали в злобных криках тысяцкий Угоняй и главный меж северных жрецов Богомил Соловей.

- Вы губители веры предков! - кричал Богомил. - Убирайтесь в Киев!

- Хватит лясы точить! Ежели не двинетесь вспять, буду стрелять в вас ядрами! - пуще Богомила надрывался Угоняй. - Да вижу, не понимаете языка! Ну погодите!

Угоняй от угроз перешел к делу. Он скрылся куда-то, а вскоре ратники прикатили на мост камнестрельные машины и выставили их на неразрушенной части моста, нацелив в грудь Добрыни и его спутников.

- Вот наше ответное слово! - Угоняй похлопал по машине.

За его спиной Богомил укреплял дух новгородцев:

- Наши боги испокон веку милосердны к вольному граду, они хранят нас многие годы от врагов, от глада и мора. Как же мы можем их предать-отвергнуть? Можем ли мы променять их на Христа, имя которому иудей?

В сей миг Угоняй совсем распалился и закричал:

- К оружию, вольные братья! Прогоним иноверцев-отступников!

Священник Аким, что стоял среди воинов Добрыни, не остался безучастным к происходящему.

- Вот Евангелие от апостола Марка, - громко произнес он и поднял над головой книгу греческого письма. - Это творение от Господа Бога. Возьми его, жрец Богомил, и скажи своим чадам: «Идите за мной ко крещению, чтобы глаза ваши прозрели и вы увидели Творца Вселенной и земли, который дает всему жизнь, возьмет вас под свою защиту и поднимет над вами вовеки солнце и луну».

- Это Перун и Велес поднимают над нами солнце. Их милостью живы и человек, и всякая тварь! - воскликнул Богомил.

- Полно! - остановил Аким жреца. - Христианский Бог един во Вселенной, и он поднимает солнце с востока.

- Закрой уста, не то камнем заткнем! - злобясь, крикнул Богомил, явно уступающий в споре Акиму и растерявший своё соловьиное красноречие. - Эй, Угоняй, чего ждешь? Гони их!

- Погоди нас гнать! Сами уйдем, ежели твои деревянные идолы поднимут солнце с запада и двинут его на восток. Тогда и я приду в твою веру, - поставил в тупик Богомила священник Аким.

Богомил был повержен. Но дух сопротивления идо-лян не иссяк. Тысяцкий Угоняй неистово закричал:

- Лучше нам лишиться живота, чем отдать богов на поругание!

Народ на Словенской стороне Волхова пришел в ярость, рассвирепел. Толпа ринулась к домам Добрыни и Путяты. Они вломились на подворья, начали, как варвары, всё крушить, уничтожать. А во главе язычников возник сын Богомила, молодой воевода Любомир.

Дикая ватага язычников выволокла на двор жен и детей, всю родню воевод, кто не сумел скрыться, и зверски расправилась с неповинными Добрыниными и Путятиными родичами. А потом идоляне взялись бесчинствовать в палатах, растаскивать добро, крушить покои и дворовые постройки, ломать заборы.

Сердцем почувствовал Путята черную беду и повел своих пятьсот воинов, чтобы отвести её от близких людей. Темной ночью воины сели в лодки, тихо одолели Волхов выше крепости, вошли в город на Словенскую сторону без помех и, пользуясь беспечностью новгородцев, которые подумали, что это возвращаются домой свои ратники, устремились к подворьям тысяцкого Угоняя, старост и посадника, других старших бояр и мужей, ворвались в палаты бескровно, повязали лежавших в постелях и отправили на Торговую сторону к Добрыне заложниками.

Хитрость Путяты была разгадана язычниками с опозданием. Они подняли тревогу, но Путята с воинами уже укрепились на занятых подворьях и приготовились к бою. Однако на пятьсот воинов Путяты собралось до пяти тысяч язычников. С рассветом началась жестокая сеча. На помощь Путяте неожиданно пришли новгородские христиане, да мало их, сердешных, было, не больше сотни. Идоляне загнали их в церковь и замкнули, сами бросились грабить дома христиан. Когда же христианам удалось выбраться из храма, то идоляне и его растащили по бревну.

Тем временем Добрыня уже переправился через Волхов с подошедшими на помощь ростовчанами. Лишь только рассвет вступил в силу, его воины ворвались в центр города. Добрыня с обнаженным мечом ринулся в самую гущу язычников. Рядом с ним бились юные богатыри Алеша Попович и удалой Рогдай. Язычники дрогнули и стали разбегаться, прятаться, кто где мог.

Сеча прекратилась.

Добрыня и Путята встретились. Они уже знали, что их дома разорены, а близкие убиты. Но они отправились по своим гнездовьям и увидели на месте домов развалины. Казалось, над ними свирепствовали злые духи, но не россияне, с которыми Добрыня и Путята в оное время и с врагами бились, и пировали. Никто не вышел навстречу воеводам, не подал голоса. Тела убитых были где-то схоронены или брошены в колодцы. Месть и ненависть, чего раньше Добрыня никогда не знал, вспыхнули в его могучей груди. Он с гневом крикнул:

- Пусть дрожат идоляне! Я предам их город огню, сровняю с землей!

Иван Путята, верный друг Добрыни, положил руку на плечо богатыря, прижался к нему и молвил:

- Не расточай гнев, братеюшка. Всевышний накажет злодеев и вразумит. Будем страдать за близких, за упокой их душ.

- Но как же можно россиянину так злобиться на россиянина?!

- Худо, да что возьмешь с идолян! Но мы, воины-христиане, не будем зверьем беспамятным. Сей город нам родной и памятен многим. Давай же помолимся в душе Всевышнему, чтобы он спас нас от озлобления.

Добрыня, ещё не укрепившийся в христианской вере, ещё одержимый обычаями кровной мести, не нашелся, что ответить Путяте. Отрицать его миролюбие он не смел, потому как понял, что нарушение Христовых заповедей есть неверие в Бога, отступничество от его учения о милосердии. Воевода не побуждал себя к порокам и смирился, зажал горе в крепкий кулак.

И случилось так, что миролюбие Путяты и Добрыни обернулось для них благом. Оно не избавляло их от личного горя - утраты близких, но несло успех начатому Владимиром божескому делу во благо всей Руси.

Ещё не высохла роса на траве у городских заборов, а на порушенное подворье Добрыни пришли знатные бояре города, торговые люди, известные многим на Руси. Они явились просить у воевод мира. Боярин Игнатий Лощинский поклонился Добрыне и молвил от имени горожан:

- Прости, храбрый воевода Добрыня Никитич, и ты, быстрый Иван Путята, прости, что урон вашим родам и имуществу нанесли. Накажите нас за неразумные действа. Мы же вам всё поднимем из праха и в жёны отдадим тех девиц, на кого укажете. Даруй нам мир, знатный воевода Никитич, не держи за пазухой камень. И ты, Иван Путята, прояви милость.

Боярин Лощинский опустился на колени, за ним все послы сделали это и опустили головы.

У Добрыни защемило сердце от искреннего покаяния новгородцев, и тут же его озарило: вина в его беде лежала не на них, а на киевской ведьме Марине Игнатьевне, которая брала след Добрыни на его погибель да наслала на семеюшку Пелагею, на малых детушек. Добрыня коротко, с придыханием ответил Лощинскому:

- Мир тебе, Игнатий, и всему люду новгородскому мир. Да хранит вас Господь Бог.

На этот раз Путята оказался трезвее Добрыни разумом и, когда послы поклонились ему, произнес весомо, грозя пальцем:

- Мы прощаем вас, отцы города, и неразумных чад ваших тоже, но ждем работных людей на подворья, ждем от вас прыти, чтобы гнездовья наши подняли. Но сие не главное. - Иван поднял палец к небу:

- Идите сей же миг на Словенский холм и именем Добрыни Никитича, дяди вашего князя Владимира, который правил вами славно, сокрушите своих идолов и сбросьте их в Волхов.

- Исполним, но без вашей помощи с Богомилом не сладим, - ответил Игнатий Лощинский. - Опора у него крепкая, сам верховный жрец Драгомил на подворье сидит, питает желчью Богомила.

- Драгомил и вовсе новгородцам не нужен. Мы его в Киев увезем. Идите же с Богом исполнять волю великого князя. Народ соберется, и мы к вам придем, - пообещал Путята.

Послы покинули разоренное подворье Добрыни. У Игнатия нашелся скорый на действо помощник - посадник по кличке Воробей, сын Стоянов, выраставший в прежние годы во Владимировой дружине. Игнатий обязал его:

- Ты красноречив и потому поспеши на торг, что за Волховом. Позови народ на вече да растолкуй, что и зачем.

Воробей, молодой мужик, косая сажень в плечах, умел увещевать людей, за что и прозвали Воробьем. Примчал он на Торговую сторону по восстановленному на скорую руку мосту, на чей-то возок поскоком взлетел и пошел частить:

- Эй, люди прыткие, умельцы-погорельцы, будем ли жалеть наших болванов, кои себя защитить не смогли и нам урон учинили? Какой пользы от них ждать? Идемте со мной на капище да станем вразумлять их батогами!

Посадник, сын Стоянов, давно тайно прикипел к православной вере, но таился резонно. Теперь он ощутил волю и своим порывом увлек новгородцев на Словенский холм, к капищу идолов.

Шли люди с Торговой стороны деловито: на мосту настил поправили, перебрались без урона. Как поднялись на холм, так увидели, что идет народ с других концов города. Разговор на улицах велся громко, и всем было ведомо, зачем зовут на Словенский холм. Тут и молодцы Добрыни и Путяты приспели - славяне, ничем от новгородцев не отличные, а поди ж ты, новой стати люди - христиане.

Воробей, сын Стоянов, распоряжался на капище круто, недолго уговаривал народ, а повел его за собой к идолам. Он и его сотоварищи, а ещё люди Добрыни потеснили крепкими плечами жрецов, какие перед идолами встали, загнали их за требище. Сами скопом за Перуна взялись, веревки накинули, ахнули дружно раз-другой и сбросили идолище с каменной подставы, в сотню рук потащили с холма к Волхову, скатили с крутого берега. Сказывали очевидцы, будто, когда сбросили его в воду и он поплыл вниз по течению, из-под моста бросил он в новгородцев палицу и ушиб ею несколько человек. И слышали стойкие идоляне его голос: «Храните сие оружие в память обо мне!» Но в ответ в Перуна летели камни, его провожали шестами, если приближался к берегу, и приговаривали:

- Ты, Перунище, досыта ел и пил, а ноне плыви прочь безвозвратно!

Лихой народ новгородцы, смекалистый, быстро свою выгоду поняли и отказались от непотребных им идолов. И подумал Добрыня, глядя на горожан, что была у них лишь видимость веры в Перуна, чтобы предание отцов хранить.

Тем временем священники с Божьим словом на устах вели за собой новгородцев по всем улицам Словенской и Торговой сторон к Волхову - креститься. Возле реки священники велели всем снять верхнюю одежду, оставили в исподнем и под пение псалмов повели в холодные по осенней поре воды Волхова. Да северяне - люди, привычные к холодам, держались стойко. Все мужи, старцы и отроки крестились по течению выше моста, а жены, отроковицы и дети - ниже. Как только купель приняла обращаемых в христианскую веру и были исполнены молитвы, священнослужители надели на грудь всем нательные кресты, которые привез с собой хозяйственный Добрыня, заботясь о том, чтобы отличить христианина от нехристя.

И в Новгороде после крещения зашумел-загудел пир на весь мир, потому как случилось с горожанами то, что никого не оставило равнодушным: поднималась Русь христианская.

После пира, когда головы посветлели, Иван Путята повелел своей дружине готовиться в новый поход по другим северным городам державы, чтобы и там привести россиян в лоно христианской веры. Добрыня же остался в Новгороде. Задумал он побудить горожан к строительству храма, а ещё обратить в веру смердов ближних селений, присмотреть за возведением домов.

Дня через три после крещения пришли на подворье Добрыни новгородцы во главе с Воробьем, сыном Стояновым. Он сказал:

- Есть у нас слово к тебе, воевода. Их послушаешь или мне выложить? Они христиане старые, и у них беда.

- Сам знатно речешь, тебя и послушаем, - ответил воевода.

- Коль позволяешь, скажу. Разметали идоляне их церковь Преображения Господня, дома их разорили. Они же по закону требуют.

- Сказано верно. Сам от идолов пострадал. Да власть у меня ноне над городом малая. Идемте к посаднику.

Посадник боярин Довмонт выслушал Добрыню внимательно и молвил лишь одно:

- Вече надо собирать. Ему и решать. Новгородцы собрались на вече после полудня. Добрыня явился на площадь с сотней гридней: думал, что придется добиваться повиновения силой. Но горожане были смиренны, и вече гудело недолго, потому как согласие нашлось быстро. Горожане дали слово найти тех, кто занимался разбоем на дворах христиан, а церковь решили восстанавливать скопом. Анастас и священник Аким благословили народ на доброе дело и повели к разрушенной церкви. Начали с того, что расчистили место, где стоял храм. А пока расчищали да копали котлован под каменный фундамент, возчики стали подвозить камень. Новгородцы с русской удалью взялись возводить вместо деревянной церквушки каменный храм Преображения Господня. Сказывалось доверие северян к своему князю-батюшке Владимиру, к его достойной уважения власти.

Глава двадцать пятая. И ПЕРЕНЯЛИ РУСИЧИ СЛАВУ

Мир и благодать царили в стольном граде россиян. По всей державе они не ведали, что такое война, россиянки не провожали своих мужей и сыновей на поле брани, а вместе с ними занимались вольными мирскими делами, какие по душе каждому россиянину. Торговля и ремесла в эту пору процветали как никогда ранее. Малые пошлины влекли на Русь иноземных купцов. Да и русские торговые люди хаживали с товарами в разные государства без помех.

С христианами все торговали охотно: знали, что не обманут, не подбросят гнилой товар.

Князь Владимир и княгиня Анна взирали на державную благодать с радостью. Сын воинственного Святослава Владимир помышлял не о войнах, не о разорении соседей, а о том, чтобы и в будущем на Руси царила мирная жизнь. Княгиня Анна, во всём согласная с супругом, помогала ему, потому как видела, что дел у них столько, что и двух жизней не хватит.

За минувшие годы княгиня Анна порадовала супруга двумя сыновьями. Уже на второй год супружества Анна родила сына. Роды прошли благополучно. Её первенец подрастал здоровым и подвижным. Родители в согласии друг с другом назвали его Позвиздом. Анна была счастлива. Её любовь к Владимиру выплескивалась через край. Горячий южный нрав княгини постоянно жаждал близости, и спустя год она родила второго сына, которого отец и мать назвали в крещении Судиславом - справедливым.

Воспитывая неугомонных детей, Анна сама становилась всё более деятельной. Она искала себе забот и тонко, умело добивалась того, что была постоянно нужна князю Владимиру в его государственных делах. Вместе они пришли к мысли, что на Руси нужно строить новые города, и начали, как им показалось, с главного - с укрепления рубежей державы городами. Князь и раньше занимался этим, но больше наскоками. Теперь же были время, деньги и силы, чтобы возвести на границах Руси крепкие стены. Владимир говорил Анне:

- Мало возле стольного града городов, пора ставить их по рекам Десне, Востре, по Трубежу, ещё по Суле и по Стугне. Да соберем мы с тобой градостроителей со всех северных российских земель, там и работные люди расторопны и умелы.

- Славное дело ты задумал, мой государь, - поддержала великого князя Анна, но подсказала: - А ещё, мой государь, повели укрепить новыми каменными стенами Белгород. Ты ведь чтишь его за благочестие жизни и крепость веры христианской и любишь там бывать.

- Так и поступлю, моя славная.

Вторая забота у государей, вставшая в ряд, была тоже строительная. Христианство вовлекало в себя всё новые области великой державы, всё новые города принимали Христову веру. Нужно было дать обращенным очаги веры - возводить повсеместно храмы, и прежде всего в тех городах, где были капища языческих кумиров. И в самом стольном граде ещё не было храмов, которые были бы похожи на царьградские. Через год после крещения Руси на месте пантеона идолов - Священном холме - начал подниматься храм, и было дано ему имя святого Василия.

Владимир и Анна проявили заботу о том, чтобы в каждый новый храм был поставлен священник, сведущий в грамоте, изучивший каноны христианской религии, способный преподнести и растолковать верующим таинства вероисповедания, последование таинств крещения, миропомазания, причащения, покаяния, елеосвящения, молебна, божественной литургии и многое другое, чем богата православная религия.

Князь с княгиней искали способных молодых людей, жаждущих овладеть знаниями о греческой вере, чтобы они были горазды уверенно вести паству к нравственному совершенствованию, чего требуют христианские законы. Хлопоты о русских священниках беспокоили княгиню Анну больше всего. Она не хотела, чтобы на Руси было засилье греческих священнослужителей и богословов, которым не дано понять душу россиянина. А чтобы полнее просвещать верующих и укреплять веру на знании божественных книг, Владимир и Анна позаботились о переводе этих книг с греческого языка на русскую письменность. В Киеве князь и княгиня открыли церковное училище для отроков.

Но это благодеяние показалось россиянам страшной напастью. Матери способных к наукам детей, которых князь повелел отправить в училище, оплакивали их, как мертвых, ибо считали грамоту опасным чародейством. Как всегда, новое дело князь и княгиня начали сами и отвели своих сыновей в училище. Ещё князь попросил близких бояр отозваться на его движение, старца Григория - призывать матерей к благоразумию с амвона храма, княгиню Анну - взять на себя заботу об училище.

У великокняжеской семьи в эти годы не было ни минуты покоя, и всё во благо россиянам. Да пришла напасть - не знали и откуда, - от которой нужно было избавиться не мешкая. Те язычники, которые упрямо держались своих идолов, большой силой пустились в бега. Они сбивались в ватаги, устраивали в лесах гнездовья, копали землянки, делали разбойные набеги на селения христиан, убивали их, терзали жестоко, приносили в жертвы Перуну, сжигали храмы.

К Владимиру пришел епископ Григорий, которого Владимир назвал после крещения своим духовным отцом. Тогда же он попросил боголюбца быть к нему построже.

- Ветрен я, святой отец, потому как незрел ещё, - признался князь епископу, - и без поводыря никуда.

Григорий был иного мнения о князе. Он чтил его и видел, что Владимир не по годам умен, книжен и взглядами широк. Но Григорий ничего не сказал, чтобы не льстить, и согласился наставлять внука любимой женщины.

- Да буду тебя питать благим ради Господа Бога. И не ищу себе ни награды, ни благодарности, - ответил Григорий.

Епископ Григорий, а с ним епископ Анастас явились в княжеские палаты и потребовали от Владимира дела, каким он никогда не занимался.

- Слушай, великий князь всея Руси, зачем живешь с закрытыми глазами и не видишь, что делается по окоему?! - строго спросил Григорий.

- Непривычен я к загадкам. Говори, святой отец, в чем справа. Да и горькое поведай, как духовный батюшка, - отозвался князь.

- Еретики и язычники, кои бежали в леса, в разбой ударились. Нет христианам от них спасения. Зачем не казнишь их?

- Казнил бы, да греха боюсь. Что я Всевышнему скажу?

Сказал своё слово епископ Анастас:

- Ты поставлен от Бога добрым на милование, а злым - на казнь. Тебе должно казнить разбойников после суда праведного.

- Как могу ведать, который разбойник?

- Истинно говорю тебе, - продолжал Анастас, - кто не дверью входит во двор овечий, но перелазит через заплот, тот вор и разбойник. А входящий дверью есть пастырь овцам. Ты есть дверь: кто войдет тобою, тот спасется. Вор приходит только для того, чтобы украсть, разбойник - убить и погубить. Ты пришел, чтобы имели жизнь, и имели с избытком.

Князь слушал внимательно и понял наставление архиереев.

- Спасибо, отцы духовные, за вразумление. Ноне же пошлю ратников по лесам и оврагам, выловлю татей и накажу.

Едва князь отправил малые дружины ловить по лесам язычников, пустившихся в разбой, как прикатили новые заботы. Приехал в Киев знатный гость, македонский философ-богослов Марк. Он путешествовал по разным странам, и князь Владимир с княгиней Анной убедили его в том, что ему нужно посетить Камскую Болгарию.

- Ты найдешь там жаждущих принять христианство. Порадей за них, - говорила княгиня Анна философу Марку.

Подвижник загорелся желанием побывать в Камской Болгарии.

- Я сумею убедить болгар принять христианство и пришлю их князей креститься к вам в Киев, - заверил Анну македонец Марк.

Он сдержал своё слово. Вскоре после его отъезда в Киев примчали из Камской Болгарии четыре молодых князя и попросили обратить их в Христову веру. Архиереи исполнили побуждение камских князей, окрестили их в новом, ещё не достроенном храме Святого Василия.

В эту же пору в Киеве появились греческие камнеточцы. Их позвала на Русь княгиня Анна. Она и братьев уведомила о том, и они не возразили. Князь Владимир нанял камнеточцев возводить каменные палаты, которые вставали на Крещатике и положили начало новому Киеву.

Были и горестные дни меж дней державных забот. Ушел из жизни земляк княгини Анны, митрополит царьградский Михаил. Его похоронили по христианскому обычаю в храме Святого Василия. Главой русской церкви стал другой митрополит царьградский - Леон.

Этот человек оказался властным и твердым по характеру. Начал он с того, что собрал всех архиереев земли Русской, изучил их крепость в вере, в знании законов Божьих и в благопристойности. Он утвердил епископом в Новгороде Иоакима, который уже служил там, Чернигову дал епископа из Византии Неофита, Ростову - Фёдора, Суздалю - Стефана, тоже византийца, Белгороду - Никиту. Леон укрепил законы ведения церковной службы. Князь Владимир и княгиня Анна считали его действия достойными и не вмешивались в управление церковью.

Вскоре, однако, мирное течение жизни на Руси было прервано нападением на её земли степных варваров. В летнюю пору пришла в Киев весть о том, что по левую сторону Днепра близ русских рубежей появилась большая печенежская орда, прочно вставшая на пограничной реке Суле. Да это был лишь первый шаг. Знал Владимир по повадкам печенегов, что они перейдут за Суду, ворвутся на русскую землю и учинят разбой по порубежным селениям, - тогда их трудно будет выгнать, потому как подошли они к Суле большой силой.

Князь Владимир повелел своим достойным воеводам Фёдору Волку, Стасу Косарю и Ивану Путяте спешно двинуться с дружинами навстречу печенегам, сам же остался в Киеве, чтобы собрать рать из Белгорода, Чернигова и Искоростеня. Ещё поджидал Добрыню из Новгорода, который шел в Киев с крепкой дружиной.

Но, как ни быстро шли киевские воеводы навстречу печенегам, они не успели-таки задержать на Суле летучую печенежскую конницу. Она одолела Сулу и растеклась по русской земле. Печенеги грабили селения, сжигали их, уводили в полон отроков и отроковиц, юных мужей, дев - всех, кто мог нести ярмо рабства.

Владимировы воеводы перехватили главную силу печенегов на реке Трубеж и остановили её. В большую сечу россияне не ввязались, но и отходить не были намерены. Да и спокойной жизни не давали ворогам: по ночам то тут, то там в их стане появлялись небольшие отряды удалых русичей, они снимали сторожевых воинов, угоняли сотнями лошадей, порой вступали в стычки. Но недолго они занимались этим: подошел с ратью князь Владимир и запретил вольности:

- Зачем терять воинов, коль битва надвигается.

Всё замерло в предгрозовой тишине по левому и правому берегам Трубежа. Было похоже, что никто не хотел первым начинать большую сечу. Князь печенегов Кучум и вовсе не желал воевать с Русью, но в орде были многие другие князья, вожди колен, которые давно жаждали добычи на русской земле. Они собрались на совет и вынудили князя Кучума идти войной на Русь, а теперь побуждали к сече, потому как побаивались долгого противостояния сил, считая, что у россиян они с каждым днём прибывают. Решили печенеги, что не резон им впустую жечь костры и ждать себе погибели.

Однажды на левом берегу Трубежа появился князь Кучум в окружении вождей колен и послышался громкий призыв:

- Эй, князь русов, иди к реке, спросить хочу! Владимир позвал воевод, взял с собой отряд гридней, сел на коня и приблизился к берегу реки.

- Чего тебе нужно, степной батыр князь Кучум?

- Долго ли будем костры палить?

- Иди с Богом домой. Кто тебя держит? А не уйдешь - три зимы буду стоять на сем рубеже, да придет час, и погоню в твое изначальное место.

- Кто выстоит три зимы? Плохо думаешь! Выпусти своего усмана[41], а я своего. Пусть борются.

- А после? - спросил Владимир.

- Если твой усман бросит моего на землю, то не будем воевать три года. Если же мой усман бросит твоего на землю, то будем разорять тебя три года.

Задумался князь Владимир: велика плата за поражение от печенежского богатыря, коих он знал. Где найти равного? О Добрыне вспомнил - вон он за спиной в седле сидит. Но стар уже, не осилит печенега. Алешу Поповича мысленно оглядел князь. Сей богатырь и пошел бы на печенега, но с мечом в руках: горяч и увертлив. В рукопашной же борьбе не выдюжит…

А печенежский князь ответа ждал, удачи князю Владимиру желал. И тут, как всегда в трудную минуту, выручил мудрый дядюшка Добрыня:

- Скажи Кучуму, что наш богатырь дома остался, палицу кует. Да будет через неделю.

- Прождет ли семь дней печенег, не ринется ли?

- Подождет, - твердо заверил Добрыня.

Так и крикнул князь Владимир через водный рубеж и добавил:

- Покорми коней на моих травах, там и сойдутся усманы.

Покачал головой Кучум и уехал в степь. Владимир тоже вернулся в стан да был невесел, Добрыню пожурил:

- Знаешь же, дядюшка, сраму не потерплю.

- Великий князь-батюшка, не печалься. Не найдем богатыря - сам выйду. Уж я ему покажу..;

Князь не стал слушать Добрыню. Он знал, что Русь никогда не скудела богатырями, и велел для начала поискать таких в рати. И не ошибся. Лишь только ратники услышали, что князь ищет богатыря, как к шатру Владимира пришел неказистый пожилой мужичок, а за его спиной стояли четыре дюжих молодца. Мужичок, которого звали Глебом, решительно откинул полог шатра, князя позвал.

- Зачем тревожил? - спросил князь строго, выходя из шатра.

- Вот пришел я, князь-батюшка, в твою дружину с четырьмя сынами, - заговорил Глеб, - но есть у меня меньшой сын, коему велено дом от татей оберегать…

- Какой прок от меньшого, - недовольно произнес князь. - Вижу твоих молодцев, уж коль они не справятся с печенегом…

- Да ты погодь, князь-батюшка, - в свою очередь перебил Глеб. - С самого детства никто его не бросил оземь. Однажды я бранил его, а он мял воловью кожу, так он рассердился и разодрал шкуру пополам.

- Дом-то далеко?

- Пешим четыре дня, конем - два.

- Звать-то меньшего как?

- Ян. Ещё Усмошвец-Кожемяка. Прозвище такое в селе. Я же Глеб.

Князь Владимир позвал Добрыню и, когда он вышел из шатра, сказал:

- Посади деда в кибитку, лучших коней дай четыре пары, отроков с ним пошли. Куда он скажет, туда пусть и едут. - Князь велел Глебу: - Чтобы через два дня был здесь.

- Через три дня, князь-батюшка, через три, - твердо проговорил Глеб.

- Ладно. Пусть печенеги потомятся, - ответил князь.

Воины Добрыни собрались в путь мигом. Глеба посадили в кибитку, и отряд в десять человек, ведя на поводу по лошади, умчал на север.

Печенеги в эти три дня не давали покоя русичам. Они переправляли через Трубеж табуны коней и пасли их вблизи русского стана. Зная коварство печенегов, князь Владимир каждый час ждал их нападения: ведь с табуном могли прийти не только пастухи, но и воины. Но все обошлось без сечи.

Через три дня, как и сказал Глеб, посланцы вернулись. В кибитке рядом с отцом сидел его младший сын Ян Усмошвец. Его круглое лицо с ярким румянцем на щеках, толстые мягкие губы, чуть вздернутый нос и голубые глаза под копной волос соломенного цвета - всё светилось добродушием. А под холщовой рубахой таилось что-то диковинное, будто камни-голыши были привязаны к телу: на груди, на плечах, на руках всё бугрилось. Когда же Ян вышел из кибитки и встал рядом с малорослым отцом, то оказался лишь на несколько вершков выше его. Он низко поклонился князю и с детской наивностью спросил:

- Ну где тут чего? Кому я надобен? Князь Владимир невесело усмехнулся:

- Ой, богатырь, красна девица, осрамишь ты меня. Три года будут зорить державу вороги.

Глеб-отец поспешил к князю, поманил его пальцем, чтобы пригнулся, и пропел на ухо:

- Ты, князь-батюшка, вели рассердить его!

- Да как?

- Быка ярого, железом опаленного выпусти на него.

- А ежели сомнет зверюга? - усомнился князь.

- Делай, как велю, батюшка, - властно произнес Глеб.

Князь послушался, распорядился. В стан привели матерого быка на двух сыромятных растяжках, которые держали крепкие молодцы. На огне прут каленый засветился. Его взял брат Яна Данила, прижег быку заднюю ляжку и крикнул:

- Ну, берегись, Ивашка!

Ян выбежал навстречу быку с красной тряпицей, взмахнул ею. Разъяренный бугай, оборвав сыромятные ремни, ринулся на парня - вот-вот поднимет его на рога. Но богатырь увернулся в мгновение ока, схватил быка за левый бок и вырвал кусок шкуры с мясом. Бык заревел и снова метнулся на Яна. Тот поймал его за рога, вывернул набок голову, повел из стана и отдал скотобойцам. Сам подошел к костру, воды попросил да легкий пот на лбу холщовой рубахой вытер.

Князь наблюдал это зрелище, не моргнув глазом от удивления. Он никак не мог понять, откуда в юноше такая силища. Тут ещё Глеб-отец с досадой воскликнул:

- Ах, проказа, да он же и не рассердился! Князь ничего не сказал об увиденном, ушел в шатер и всё покачивал головой, а в груди степным жаворонком звенела душа: быть удаче! Но князь не дал ей долго звенеть, погасил песню, зная, как легко быть казнимым за благодушие. Он заметил Добрыне, который следом пришел в шатер:

- Ты бы, дядюшка, место поискал, где богатырям сойтись.

- Князь-батюшка, об этом не одной голове надо думать-заботиться. Справа сия трудная. Как можно богатырям сойтись среди реки?

- Верно мыслишь: нельзя.

- Но и на тот берег Яна одного не пустишь: дух у него упадет.

- И это верно, - согласился князь.

- И с малым окружением ты, князь-батюшка, не ступишь туда: ежели печенег переймет нашу славу, быть нам битыми и не сносить головы.

- Экая напасть!

- Вот я и мыслю: или сказать Кучуму, что мы всей ратью двинемся на тот берег, или на свой печенегов пустим, место для бойцов освободим.

- Лихое дело советуешь, дядюшка.

- И впрямь лихое. Потому и надо воевод спросить, их согласие взять.

- Оно, пожалуй, так.

- Только, князь-батюшка, добавлю к этому одно - и ты укрепись в этом: побьет не побьет печенег нашего Яна, а землю русскую не дадим врагу зорить ни три года, ни три дня. Двинемся в сечу!

- Двинемся, потому как русские сраму не имут, - вторя своему отцу, великому князю Святославу, ответил Владимир и добавил: - Иди же позови на совет воевод и тысяцких.

Добрыня ушел, а князь в этот миг вспомнил Анну. Как просилась она с ним в степь, на встречу с печенегами! Она даже прочила ему победу, если будет рядом. Не взял он её: дескать, не женское это дело - в ратном поле быть. А душа кричала: «Да рядом ты, рядом, моя незабвенная! И мы с тобой победим ворогов!»

В просторном княжеском шатре скоро стало тесно. Добрыня позвал всех воевод, тысяцких и даже сотских и Яна с отцом привел, потому как, счел воевода, Ян должен проникнуться духом той ноши, какую положил на его плечи великий князь, должен знать, что ждет его и всю рать, если не переймет победу.

Князь сказал:

- Мы с Добрыней ждем от вас, воеводы-мужи и боярские дети, слово твердое: будем ли стоять, не щадя живота, перед печенегами или повернемся спиной, ежели Ян не добудет победу?

Тут к князю Владимиру подлетел шустрым воробьем старый Усмошвец-Кожемяка и, не признавая чинов, крикнул:

- Сему не быть! Не переймет печенег победу у моего сына! Тебе же говорю, князь: зови печенегов на наш берег, тут мы и устроим им баню!

Глеб поклонился князю и встал с высокомерно поднятой головой рядом с Добрыней.

- Гордыня твоя поспешна, отец, а слова достойные, - отозвался князь и спросил всех: - Что, мужи, мыслите?

- Освободим печенегу место здесь, - топнул ногой Добрыня.

И всё так сделали и в голос подтвердили:

- Здесь будем биться! Русские сраму не имут!

Владимиру сдавило горло, он часто заморгал серыми глазами, склонил голову, да через минуту вскинул и сказал:

- Повелеваю же сдвинуться от реки. Пусть сюда идет печенег, ежели смел. - Он добавил тише: - Но сие не всё. Вы, воеводы и тысяцкие, укрепите рубежи на новом месте. У нас впереди ещё три дня, время есть. Пошлите сей же час воев за частоколом. Рубите его по берегам реки не таясь. А тебе, воевода Добрыня, иной наказ: затаи в последнюю ночь по тысяче воинов по правую и левую руку от печенегов, как перейдут они рубеж.

- Сделаю, - ответил Добрыня.

Князь подошел к Яну. Осматривал его, как коня на торгу, трогал плечи, руки, да будто к теплым камням прикасался. Улыбнулся князь, сказал ласково:

- Янушка, ты уж постарайся, одолей печенега, дабы невесту твою в полон не увел.

И Ян в ответ улыбнулся - по-детски, доверчиво, как старшему брату:

- Не отдам печенегу ладушку. Она у меня вельми пригожа.

Тут князь заглянул Яну за ворот холщовой рубахи, посмотрел на Глеба и строго спросил:

- Крещён ли твой богатырь в православную веру?

- Не крещён, князюшка, да в том беды не вижу. Наша-то древняя вера более движет на битву с ворогом, чем новая. Да твой батюшка Святослав…

- Ишь ты, какой гораздый, - рассердившись, перебил Владимир Глеба. - К чему твоего сына призывал: разбой чинить или державу оберечь?

- Эко сказал: «разбой»! - воскликнул бесстрашный Глеб. - На такую справу я бы тебе своего сына не отдал!

- То-то же! И потому знай: с истинным Господом Богом в душе защищать отчизну надежней.

- Чего не ведаю, о том молчу, - поник Глеб.

- И похвально. - Князь кинул взгляд на Добрыню: - Позови Анастаса-епископа.

Корсунянин Анастас не расставался в походе с князем и был в дальнем углу шатра: стоял близ образа Спаса Нерукотворного.

- Слышу тебя, великий князь, говори, - отозвался он.

- Ноне же и сверши обряд крещения над Яном-богатырем.

- Аминь! - ответил Анастас.

- А тебе, Янушка, - князь снова повернулся к богатырю, - сам Бог велел войти в Христову веру. Глаза-то тебе Богородицей даны. - Князь не забыл и Глеба: - Ты, старый воробей, тоже новую веру прими и остальных к тому побуди! Слышишь?

- Да мы, сынок, не супротивничаем, мы за князем в огонь и в воду! - ответил дерзкий Глеб Кожемяка Владимиру и улыбнулся, распустив лучики морщинок по румяному лицу, полному лукавства.

- Ой, старик, не будь ты отцом Яна, велел бы тебя батогами лечить за непочтительность, - строго сказал князь и погрозил Глебу пальцем: - Не возносись!

В тот же день на вечерней заре в тихой заводи Трубежа, которая была скрыта от печенегов зарослями ивняка, состоялось крещение Яна, его отца и братьев, и ряды христиан на русской земле пополнились отважными воинами. А после обряда, пока обращенным ставили малый шатер, Владимир и Глеб пригубили крепкой медовухи в знак священного таинства.

- Теперь мы с тобой, Глеб-отец, вместе помолимся Всевышнему, чтобы даровал победу нашему богатырю.

Когда надвинулась ночь, князь повелел поставить к шатру Яна стражей, чтобы уберечь надежду русичей от коварного разбоя. Ещё через два дня, когда в лагере русских исполнили всё задуманное и укрепили новый рубеж, ранним утром князь Владимир и воевода Добрыня подъехали на конях к реке, встали на возвышенном берегу, и Добрыня крикнул, разбудив тишину:

- Эй, печенеги, зовите вашего князя!

- Зо-овем! - ответили со сторожевого поста. Прошло совсем немного времени, и в сопровождении нескольких всадников появился Кучум.

- Зачем звали, кунаки? - спросил он громко.

- Говори, - побудил Владимир Добрыню. Воевода сильным голосом повел речь:

- Ты, каган Кучум, ноне потеснись на полет десяти стрел от берега, мы же перейдем туда и в назначенный час увидим битву богатырей.

Печенежский князь был удивлен такой дерзостью русских, начал советоваться с вождями. Из-за реки донеслись возмущенные возгласы. «Уступить русичам завоеванную землю? Нет и нет!» - уловил Добрыня. На то он изначально и рассчитывал: позови он печенегов на свою сторону, учуяли бы степняки ловушку. Кучум поднял руку.

- Эй, князь Володир, зачем дерзишь кунаку?! Сам сдвинься на десять стрел - вот и весь разговор. Ноне же костры буду жечь на твоем берегу!

Князь посмотрел на Добрыню, скупо улыбнулся и крикнул Кучуму:

- Уступаю тебе, кунак, место для сечи, приходи!

Владимир вздыбил коня и ускакал в свой стан. Печенежский князь только покачал головой, так и не поняв легкости согласия русского князя, и предупредил Добрыню, что двинет орду после полудня. А уезжая с реки, Кучум сказал своим спутникам, недоумевая:

- Удивляюсь русам, сами подставили хвост. И наступим на него, и шкуру сдерем, а? Повеселимся, а?

Однако в стане Владимира не думали, что печенегам удастся повеселиться. За прошедшие дни Владимирова рать хорошо укрепила свой лагерь. По лицу был поставлен частокол, нацеленный на грудь коня. Добрыня отвел по тысяче воинов на фланги, спрятал их в куртинах и по реке, в зарослях ивняка, чтобы ненароком печенеги не вышли россиянам за спину. Верил он, что печенегам не разгуляться в западне, хотя их и было больше на две-три тысячи. С этим надо было считаться. В любом случае простора для нападения у них не будет, а потом уж как Бог повелит: быть или не быть победе.

Наступило утро тревожного дня. В том и другом стане никто уже не спал, и все с нетерпением ждали начала боя двух богатырей. Русичи ещё не ведали, кого выставят печенеги, но знали, что есть среди них могучие усманы. Не ведали и печенеги, какую птицу выпустят россияне. Им был знаком Добрыня-богатырь, да стар уже, не выдвинут его на схватку. Что-то слышали они и о Ратмире, который был до того ловок, что выходил один на четырнадцать врагов. «Не его ли выставят русские?» - гадали печенеги и радовались, что против их усмана Ратмиру делать нечего.

Поле боя, где сойдутся богатыри, уже было расчищено. Ратники Владимира встали стеной перед печенегами. Все были вооружены, в кольчугах, со щитами в руках. За спинами воинов первого ряда стояли лучники, а за их спинами находились «ежи» кольев, которые легко было сдвинуть в грозную преграду. И печенеги стояли по границе очерченного поля плотной стеной. Луки, стрелы, копья, мечи - всё было наготове.

На открытое место вышел воевода Добрыня, остановился против Кучума.

- Именем великого князя всея Руси Владимира говорю тебе, каган Кучум: поединок должен быть честным. Не мажь своего богатыря жиром, и пусть твои воины уберут стрелы. Видишь, мы стоим только со щитами, но мечи в ножнах.

Князь Кучум поднял руку и опустил: печенеги спрятали луки и стрелы.

- Теперь выпускай своего богатыря, - предложил Добрыня.

Кучум подумал: «Почему я всё время покоряюсь его воле? Да будет это в последний раз», - и повелел своим воинам:

- Откройте путь Усмару!

Стало тихо, и в этой тишине послышался топот печенежского богатыря. Он появился под взрыв возгласов своих воинов. Был он могуч и страшен. Открытая грудь, плечи, руки - всё заросло черной шерстью, как у барана. Свирепое лицо украшала серая щетина. Он шел вразвалку, широко расставляя толстые, будто бревна, ноги. Вышел Усмар на круг, топнул по земле одной ногой, другой, словно пробуя её на прочность, набычил голову в ожидании русского богатыря и вдруг увидел своего малорослого противника с простодушной улыбкой на круглом румяном лице, в длинной холщевой рубахе. Засмеялся Усмар, как ржут жеребцы, и чрево у него заколыхалось.

А пока он смеялся, Ян скоро подошел к нему, схватил поперек груди, сцепил руки за спиной и стал давить. Усмар тоже обхватил Яна вместе с руками. И начали они бороться, пытаясь оторвать друг друга от земли и бросить. В какой-то миг воинам той и другой стороны показалось, что Усмар оторвет Яна от вытоптанной травы и бросит оземь. Но это лишь показалось. Никто не увидел того, с чего всё началось гибельно для печенега. Он вдруг почувствовал, что задыхается, будто две скалы зажали его и сдвигаются. Усмар зарычал по-звериному, но на большее его не хватило: оборвалось дыхание. Да был он поднят в воздух, как должно по правилам борьбы, и с силой брошен на землю. Тут и дух испустил.

Печенегов обуял ужас. Никогда никто из них подобного не видел. К Яну подбежали два его брата, принесли палицу, отдали богатырю. Он вскинул её над головой и двинулся на степняков. В сей же миг за Яном ринулась, Владимирова дружина, засверкали мечи, вознесся к небу боевой клич, и началась сеча.

Но печенеги только огрызнулись да в панике, давя друг друга, пустились бежать к реке. Там их и стали бить, как стаю волков в загоне. В это же время справа и слева ударили по печенегам засадные дружины. Вся печенежская орда потеряла способность защищаться, и никому не было спасения. Лишь меньше половины печенегов успели перебраться через реку и умчать в степь. Но и русская рать поднялась на коней и пустилась преследовать удирающего врага, рубить, колоть его, пока не сбросила в Сулу - порубежную реку.

К полудню побоище завершилось полной победой русской рати. Из степи потянулись конные сотни русичей, которые гнали пленных печенегов, табуны коней, катили сотни вражеских кибиток.

Князь Владимир сам не участвовал в сече. Он стоял на высоком берегу Трубежа и наблюдал за бегством врага, за тем, как умело бьют его русские ратники. Когда близ него собрались воеводы, вернувшиеся с поля брани, князь в порыве радости воскликнул:

- Быть здесь граду вольному Переяславлю! Сие место доблесть русскую должно хранить, ибо здесь перенял славу печенежского усмана русский богатырь.

Потом князь, осмотревшись и не увидев, кого искал, спросил Добрыню:

- Где батька Глеб, где Ян и прочие сыны?

- Домой, князь-батюшка, отправились. Взяли по паре коней печенежских, кибитки и двинулись…

- Догнать! Вернуть! - повелел князь.

Прошло немало времени, пока гридни догнали Глеба и его сыновей. Князь Владимир уже вернулся к шатру, выпил кубок меду с воеводами, когда Усмошвецы появились у княжеского шатра. Владимир вышел к ним, позвал Глеба:

- Подойди ко мне.

- Чего тебе надобно, князь-батюшка? - спросил смелый Глеб. - Мы свой зарок исполнили, домой спешим, жатва близко.

- Дай я тебя расцелую, упрямый старик, - сказал Владимир. Он шагнул к Глебу, обнял его, склонился и трижды поцеловал. - Это за Яна. И его обниму, - добавил князь, шагнул к Яну и поцеловал его в лоб. - Спасибо, что вы, Кожемяки, есть на Руси.

- Это тебе спасибо за ласку, князь-батюшка, - умилился Глеб и заявил: - Ну, мы пошли.

- Да погоди, упрямец! Вот при воеводах говорю: жалую я тебя от имени всей Руси саном боярским и Яна тоже. И быть ему при мне отныне! А тебе с сынами вотчину дарю в той местности, где обитаешь. Теперь иди к Добрыне, знак мой княжеский выдаст.

Склонил по-птичьему набок голову Глеб, за ухом почесал да сдернул с головы шапку, на землю бросил, притопнул:

- Э-э, куда ни шло! Бери моих сынов в дружину, князь-батюшка, а я при них буду кулеш варить, бабки-то у меня в селении нема. Бобыль я!

- Гоже. Вижу, из тебя знатный кашевар выйдет, - засмеялся Владимир.

Поладил великий князь с новоиспеченным боярином, дерзким Глебом-отцом, принял его в своё окружение. И близкие к князю люди его приняли, потому как никто в эту пору ещё не чванился родовитостью. Знал князь, что нужны ему такие богатыри, как Ян Кожемяка, как его братья, смелые воины, ибо ведал Владимир, что завершившаяся сеча с печенегами не последняя на Руси.

Глава двадцать шестая. АННА И ХРАМ

Пока великий князь Владимир ходил с ратью воевать против печенегов, великая княгиня Анна, потеряв сон и покой, вместе с греческими зодчими и камнеточцами завершала отделку первого каменного собора в Киеве. Она торопила мастеров, чтобы ко дню возвращения князя Владимира из похода отслужить в новом храме торжественную литургию. Уже совсем немного нужно было приложить усилий - закончить украшение храма фресками, - ив нем можно будет вести службу. Иконописцы работали даже по ночам, при свечах и светильниках. Анна с Гликерией не отходили от них, заботились о том, чтобы у мастеров всё было под руками.

Храм возводили в честь Матери Божьей Богородицы Марии. С первых дней, как заложили храм и поднимали стены, княгиня Анна и дня не оставляла без внимания работных людей и распоряжалась с пользой для дела. Она хорошо знала, каким должен быть храм в стольном граде, потому как в Константинополе многажды любовалась величественным творением зодчих - собором Святой Софии. Она видела в Софии вершину зодческого мастерства, вершину труда мастеров каменного дела и скульпторов. Этого же добивалась Анна и при возведении собора в Киеве. По её воле храм богато разукрашивался фресками, мозаиками, резным мрамором.

Греческие мастера ценили слово византийской царевны, оттачивали художественные украшения храма до безупречности и добились своего. Таким совершенным творением и оказался собор Богоматери к тому времени, когда великий князь вернулся из похода на печенегов. На радостях Владимир принародно расцеловал Анну и с молодецким задором воскликнул:

- Какое чудо сотворили твои мастера, Анна! Всевышний одарит их блаженством, а я одарю златом!

- Спасибо за доброе слово, государь. Мы рады, что угодили тебе, - ответила Анна.

Князь позвал своего духовного отца Григория и спросил его:

- Святой отец, кому отдать в руки сей боголепный храм? Кто умножит его красу благостным служением и вознесет в народе его величие?

Епископ Григорий посмотрел своими уже подслеповатыми глазами на Анну, потом на князя и тихо молвил:

- Мы с матушкой-княгиней давно пришли к мысли, что нет более достойного служителя близ тебя, чем епископ Анастас-корсунянин. Я соберу архиереев, освящу с ними храм, после первого богослужения ты и отдашь ключи от него Анастасу.

- Почему так? - удивился князь. - А ежели сей час позвать блюстителя?

- Храм есть корабль. Подобно кораблю, уходящему в плавание, он приводит верующих в Царство Небесное. Кто же, не освятив корабль, отдает его в руки мореплавателей?

Князь смутился, взглянул на княгиню. Она ласково улыбнулась.

- Спасибо, святой отец, за вразумление. Будет, как тобою сказано.

Вскоре в соборе Святой Богоматери прошла первая Божественная литургия. На торжество собрались все архиереи Киева и ближних к нему городов. Прозвучала хвалебная песнь Давида «На построение дома».

- Воспойте Господу песнь новую, - начал епископ Григорий. - Воспойте Господу всея земли! - вознеслось под звучные своды храма, и тотчас хор на клиросе подхватил псалом.

Князь Владимир слушал величание со слезами на глазах. Иногда он вместе с Анной поворачивал голову и смотрел на прихожан. И видели Анна и Владимир в глазах у многих верующих тоже слезы умиления. Князь вспомнил, что никогда не замечал подобного очищения души на молении в языческих капищах. Там идолы рождали в язычниках свирепость, злобу, жажду крови. О, это было страшное зрелище, когда толпа молодых идолян начинала неистовый шабаш! Дикие пляски, сверкающие ножи и мечи, бесстыдно обнаженные тела дев и мужей, похоть, потеря здравых чувств до того, что идоляне проливали свою кровь, полосуя ножами грудь и живот. Да и убивая друг друга или выбранных на заклание, бросали их на огонь жертвенников.

Тут, в христианском православном храме Владимир узрел истинное благолепие, миротворчество, человеколюбие и Божью благодать.

Видя возвышенное состояние Владимира, Анна спросила шепотом:

- Ты доволен, мой супруг?

- Я блаженствую, славная супруга, ты ведешь нас, россиян, к Богу.

Когда богослужение завершилось, Владимир и Анна не покинули собор. Они собрали архиереев близ алтаря, и князь сказал митрополиту царьградскому Леону:

- Мы посоветовались с великой княгиней Анной и даем сему храму и всей русской церкви от имени её и моего десятую часть состояния нашего.

Владимир поднялся на амвон и подошел к престолу. «И положи, написав клятву в церкви сей, и рек ещё: «Аще кто сего посудить, да будет проклят». Власть над десятиной была дана епископу Анастасу.

Архиереи запели хвалу князю и княгине, благословили их за этот подвиг. Лишь митрополит Леон не выказал особой радости, подумал, что было бы достойнее распоряжаться соборной десятиной ему. Но слово князя - закон, это хорошо знал греческий митрополит.

Подобное движение князя всея Руси - кормление церкви - было неведомо христианскому миру, и оно не проявилось бы без влияния княгини Анны на князя. Когда начали возводить храм, Анна молвила Владимиру:

- Мой государь, запомни одно: во многих государствах церковь живет на подаяния верующих и потому влачит жалкое существование. Помоги ей жить так, чтобы у неё не было забот о хлебе насущном. Мы с тобой это можем сделать.

И князь Владимир внял душевному совету великой княгини.

- Свет мой, выйдя из тьмы, как же не быть мне благодарным тебе и церкви! Сказано же в заповедях: да не оскудеет рука дающего.

Весть о благодеянии князя Владимира и княгини Анны в пользу храмов покатилась по всей державе и за её пределы. С легкой руки государя и государыни многие богатые россияне последовали их примеру. Родилась жажда пожертвования в храмы, в монастыри, в обители. Церкви наделялись землями, лесными угодьями, речными ловами.

В эти дни было чему удивляться и великой княгине Анне. Никогда прежде она не знала, насколько широка и щедра натура великого князя Владимира. В Киеве в честь освящения собора Святой Богоматери разгулялся праздник, и такого великолепия до сей поры никто в городе не ведал. Устраивая торжество во благо христианской православной вере, князь Владимир повелел сварить более двухсот мер меду, зажарить сотни баранов и быков. Он выставил на столы копченую белугу, осетрину, подал горы птицы и других яств.

На торжество великий князь позвал бояр и посадников, всех именитых мужей и всех горожан разных званий. Он усадил всю дружину за столы. Семь дней над Киевом звонили колокола в честь Божьей Матери. Семь дней шло пированье. Князь Владимир и княгиня Анна ходили по городу, их сопровождала повозка, и они раздавали бедным деньги. Они раздали сотни гривен и тысячи других монет, на которых было отчеканено-отлито: «Владимир, а се его злато», «Владимир, а се его серебро». Пошли в народ и такие деньги, на которых было выбито «Владимир на столе».

В устройстве великого праздника со стороны Владимира и Анны было не только стремление показать великокняжескую щедрость, широкое хлебосольство и тягу к хмельным пирам, отнюдь. Они смотрели дальше и глубже, в суть. По их здравому размышлению торжество в честь храма Богоматери заслоняло русичам торжества языческие, вымывало их из памяти, помогало тому, чтобы новая вера вошла в жизнь народа как нечто желанное, благое, утверждающее жизнь.

Ещё считали князь и княгиня, что на таком торжестве крепится единство Русской земли. В Киеве собрались не только русичи, но народы других племен, уже принявших христианство. В эти же дни князь и княгиня не один час провели с дружиной за пированьем. Не получилось у Владимира устроить отдельный праздник в честь победы над печенегами: дела закружили, - но всё было восполнено на этом торжестве. Однако в тот час и день, когда он стольничал с дружиной, произошел случай, который заставил князя призадуматься. Сильно захмелевшие гридни и отроки разговорились меж собой, и княгиня Анна слышала всё.

- Какое наше житье горькое, - жаловался черноволосый воин со шрамом через всю щеку огненно-рыжему воину, - бояр-воевод кормят с серебряных ложек, а нас с деревянных.

Анна пересказала эту обиду воинов Владимиру. Он подумал, словно лишь себе заметил:

- Серебром и златом не найду верной дружины, а с дружиной, коя у меня под рукой, добуду злато и серебро. Сие доказал мой отец, великий князь Святослав.

- Разумно мыслишь, мой милый князь, - отозвалась Анна и посоветовала: - Положи дружине на столы серебряные ложки и кубки. Да не оскудеет рука великокняжеская.

Поднял князь из-за стола четырнадцать гридней, повел их в свою княжескую сокровищницу, велел ключнику выдать столько серебряных кубков и ложек, сколько требовалось на всю дружину, и сказал, что ежели не хватит, то у бояр, у торговых людей можно призанять.

Каждый день жизни Владимира-христианина приносил ему новую радость, делая его богаче душой, мудрее умом. По вечерам Анна побуждала князя читать Евангелие. Однако ему больше нравилось, когда Священное Писание читала Анна. Он просил её делать это медленно, взвешивал каждое слово, будто золотые монеты, и размышлял над услышанным. Вот Анна прочитала: «Блаженны милостиви, яко тии помилованы будут», - и князь задумался: к чему это обязывает?

Евангелие ответило на этот вопрос. Анна читала: «Продайте имения ваши и дадите нищим». Ответ? Да. Князь задумался пуще. Запали эти слова заповеди в душу, но слушал дальше. Голос Анны звучал плавно, тихо и убедительно: «Не скрывайте себе сокровищ на земле, идеже тля тлит, а татье подкапывают, но скрывайте себе сокровища на небесах, идеже ни тля не тлит, ни татье не крадут. Блажен муж милуя и дая. Дай нищему, и Бог взаим даст».

- Боже мой, Анна! - воскликнул князь. - Как мы живем, мысля лишь о себе!

- Откройся для людей, мой славный князь, - щедро призвала Анна.

- Откроюсь! И велю всякому нищему и убогому приходить на княжеский двор, брать кушанье, питье и деньги из казны.

- Ты поступишь так, как учит Христос, - поддержала Анна супруга.

- Но, славная княгиня, дряхлые, убогие и больные не могут прийти на наш двор. Как быть, кто их согреет?

- У тебя есть кони, есть телеги, положи на них хлеб, мясо, рыбу, овощи и вези в бедные жилища.

- У нас есть и мед, и квас!

- Всё вези по городу, спрашивай, где больные, нищие, убогие. Наделяй всех. Челяди нашей дело будет.

Ум, сметливость и доброта Анны вдохновляли князя на большие государственные дела, на борение с нищетой и скудостью жизни россиян. Всё это князь воспринимал не только как христианское деяние, но и как державную необходимость. Владимир не медля распорядился повседневно и повсеместно заботиться о тех, кто не мог сам добыть себе кусок хлеба, у кого не было крова над головой.

Но так уж движется жизнь, что наряду с большими государственными делами надо заниматься и малыми личными заботами. В эти дни в отчий дом вернулся из Изяславля сын Владимира, Ярослав, который жил последнее время со своей матушкой Рогнедой. Встретившись с отцом с глазу на глаз, Ярослав заплакал и поведал:

- Родимый батюшка, нет у меня больше родимой матушки, ушла из мира.

- Господи, беда с нею?! - воскликнул князь.

- С матушкой нет беды, да мы, её дети, осиротели. Ушла она в монастырь, Христовой невестой обернулась и служит Спасителю.

Задумался Владимир: что толкнуло Рогнеду на постриг? Ещё не стара, воля ей дана. Но князь хорошо знал её норов: полюбив его однажды, она не изменяла ему всю жизнь и молилась за него ещё долгие годы, пережив князя. Впервые за годы, минувшие с разлуки, Владимир затосковал о Рогнеде, о своей любимой когда-то полочанке, которую пленил в час близости принародно. Он гладил плечо сына Ярослава и вздыхал, а сын рассказывал:

- В Изяславле к матушке сватались воеводы и вельможи, из коих польские и литовские нашлись, но она отвергала их. - Он упрекнул отца: - Зачем ты прогнал матушку, коя любила тебя, как белая лебедь?!

Князь Владимир не ответил на этот справедливый упрек, лишь пристально посмотрел на Ярослава. Смел оказался юноша и глядел на отца без страха. «Закваска в нем от Рогнеды. Трудно мне будет с ним. Ан и во благо Господу Богу. Иного наследника престола и не надо бы», - подумал князь. Но здравое размышление о княжиче Ярославе было мимолетным, да и по Рогнеде Владимир недолго страдал: счел, что она явится достойной невестой Христовой. Сие же Всевышнему угодно.

Он поведал свой разговор с Ярославом Анне, и она сказала ему на это, как может сказать только любящая и умная женщина:

- Мой государь, радуйся тому, что Рогнеда ушла в обитель Христову. Она по-прежнему тебя любит и до конца дней будет служить тебе.

- Спасибо, моя славная, я тоже так помыслил, - признался Владимир.

* * *

Прошло ещё четыре года спокойной жизни на Руси. Владимир в эту пору не искал славы героя, жил мирно с соседями, государями польскими, венгерскими, богемскими. Русь процветала, всюду были видны деяния великого князя и княгини. Над городами, над селами поднимались соборы, церкви. Как-то с Анной и сыновьями князь Владимир с небольшой дружиной уехал в город Васильков, расположенный в двадцати верстах от Киева. Там предстояло освящение храма, заложенного и построенного Анной в честь крещения Владимира. Вокруг всё было спокойно. Гридни и отроки вели себя благодушно, напевали песни. Князь Владимир скакал с ними, а княгиня Анна с сынами Позвиздом и Судиславом ехали в дорожной повозке, запряженной четверкой резвых коней. Но пробралась степными дорогами под Васильков вражеская орда и уже возле города пустилась преследовать дружину Владимира. Когда она приблизилась к городу с уже открытыми для неё воротами, коню Владимира попал под копыто острый камень. Конь осекся на ходу и захромал. Увидев такую беду, Добрыня осадил своего коня, подхватил князя из седла, усадил рядом и помчал дальше. Дружина изготовилась к сече - защищать князя и княгиню от лавины степняков. Но Господь Бог был на стороне русичей. Он побудил Яна Кожемяку приотстать. Тот снял с плеча лук, положил на тетиву стрелу, со всей силой пустил её в надвигающегося врага и пронзил грудь коня печенежского кагана. Конь упал, каган вылетел из седла, орда сбилась в кучу. А князь и княгиня, следом дружина скрылись за крепостными воротами. Орда как налетела, так и отхлынула. Печенеги не любили да и не умели брать крепости приступом. В добычу им достался лишь поранивший ногу конь Владимира.

В знак чудесного избавления от верной гибели князь Владимир попросил священников отслужить в освящаемом храме молебен, а посоветовавшись с Анной, решил назвать новую церковь храмом Преображения. Здесь Василькове, Владимир подумал о том, что нужно вновь поднимать россиян на печенегов и надолго отвратить их от просторов Руси.

Вернувшись через два дня ночной порой в Киев, князь утром собрал воевод, чтобы обговорить с ними новый поход на печенегов. Снова, как в прежние годы, по дорогам Руси помчались во все города гонцы, унося с собой повеление великого князя о сборе рати. Многие воеводы уехали следом, чтобы встать во главе городских полков.

Сам князь Владимир отправился в Новгород, чтобы оттуда прийти на юг державы с ратью. А ещё он хотел посмотреть, как обстроился город за те почти двадцать лет с того времени, как он княжил в нем. Позже князь многажды упрекал себя за оплошность, какую совершил, уехав из Киева. Печенеги, узнав о дальнем походе Владимира, вновь напали на его южные земли и приступили к осаде Белгорода, любимого князем города-крепости. Судьба Белгорода беспокоила князя ещё до похода в Новгород, и он послал туда воеводой разумного боярина Глеба Кожемяку с четырьмя сыновьями.

Печенеги попытались овладеть Белгородом наскоком, попробовали протаранить ворота, но не по зубам оказалась для них крепость. Новые каменные стены были высоки и неприступны, кованные железом ворота не поддавались таранам. Тогда печенежские князья решили взять непокорных русичей измором: поставили близ ворот крепкие заставы и зорко следили за тем, чтобы никто не вырвался из города позвать на помощь князя Владимира или воевод. Печенеги разорили дотла все посады и веси вокруг города, чтобы никто не пронес в него корм.

Однако горожанам удалось-таки прокопать подземный ход и помочь отроку Васильку выбраться за крепостные стены. Ночью он миновал печенежские заставы, переплыл реки, ушел из-под носа печенежских дозоров и, добравшись до Киева, принес великой княгине Анне весть о постигшей Белгород беде. Но белгородцы напрасно ждали помощи от Киева. В это время и стольный град был при малых силах защитников.

В Белгороде вскоре среди простых людей возник голод. У богатых горожан, больше у язычников, ещё был хлеб, но они не носили крестов, не знали заповедей Господних и не делились хлебом с голодными. Когда же от голода стали умирать дети, старики, раненные в схватках с врагом воины, городские старцы собрались на совет и, мудро прикинув, что голодная смерть уже стоит на пороге каждого дома, решили сдаться на милость врага, и согласие горожан на то получили. Боярин Глеб на том совете не был, а как услышал про гибельный шаг белгородцев, прибежал к старейшинам и сурово сказал:

- Слушайте боярина Кожемяку! Как вы посмели бросить любимый город князя всея Руси на поругание печенегам? Или все вы здесь сыроядцы, а не христиане?

- Да как нам быть? - спросили беспомощные старцы у Глеба.

- Закрома будем чистить у богатеев именем князя и Бога, - стукнул посохом об пол боярин. - А чтобы хлеб без боя толстозадые отдали, ноне же их сюда позовите.

Городские старцы знали, что с княжеским любимцем шутки плохи, потому как ведали: Глеб и с князем розно разговаривал, - и пошли по богатеям доносить повеление княжеского воеводы. Однако и у богатых горожан невелики запасы хлеба остались. Они дали городу всё, что могли, даже коней из конюшен вывели и под гож пустили. Несколько дней город ещё продержался, а край приблизился.

Но Глеб Кожемяка не только посохом умел стучать и в страх вводить вельмож. Он много думал, искал выход из гибельной прорвы и, когда голод совсем прижал белгородцев к земле, даже всю траву поели, сам позвал к себе городских старцев и тиунов, спросил:

- Ну что у нас, край?

- Нет сил, боярин, люди в самоедство пустились. Это было правдой. В семье одного язычника девку зарезали да и сварили.

- Теперь послушайте меня. Крепко послушайте! Не сдавайтесь ещё три дня и делайте всё, как я повелю.

- Говори, боярин Кожемяка, - попросили белгородцы.

- Идите сей же час по домам и собирайте по горсти овес, пшеницу, отруби, полову, всякую мучную пыль. Да чтобы четверть[42] набрали. Ещё меду бадью найдите, в княжьей медуше он, поди, есть. Все ко мне на двор несите, ещё два добрых котла приготовьте.

Белгородцы оказались расторопными. Всё, что просил боярин Глеб, скоро было собрано и ему доставлено. Той порой Кожемяка определил своих сыновей копать на площади два колодца, в помощь воинов дал, нашел горожан ещё крепких. Женам сыновей велел зерно истолочь и из отрубей овса и пшеницы, из муки болтушку замесить. Из меда же сыты вареной приготовить. А как всё исполнили по его указу, как слили в большие кади болтушку и сыту, так повелел Кожемяка эти кади опустить в колодцы, в которых воды и знака не было: с болтушкой в один колодец, с сытой - в другой. У колодцев черпаки положили, котлы малые поставили на таганы, дров припасли, огонь развели. Кисель начали варить.

На другой день утром, когда были закончены приготовления, убрана с площади выкопанная земля, повелел боярин Глеб посаднику Авдею Копыто крикнуть со стены твердое слово:

- Пусть их каган знает, что белгородцы семь лет осаду выдержат, а потом князь Владимир с ратью придет. Должно знать поганому, что русичи в Белгороде голодать не будут, потому как Господь Бог их питает.

Бирючи вместе с Авдеем Копыто так и прокричали на все четыре стороны. А посадник и от себя добавил:

- Покуда сами живы, убирайтесь от города.

Печенеги не поверили ему. К стенам города примчал сам князь Едигей, потребовал, чтобы показали свой корм.

- Идите и смотрите, - ответил Авдей. В ответ князь печенегов крикнул:

- Пришлите заложников, тогда и мои люди придут, проверят, чем живете. Коль правда, что не голодаете, уйду!

Боярин Глеб того и добивался. Он велел своим сыновьям идти в заложники: ещё крепки были сыновья Кожемяки. И горожан нашел семь человек, из них две женщины были справные. Открыли заложникам ворота, и те ушли от них на полет стрелы. Тут же пришли десять дотошных печенегов и с ними мурза.

- Ну, показывайте, чем живете, - потребовал степняк. Показывать взялся боярин Глеб, по этому поводу вырядившийся в простого горожанина, да верткий, шустрый, сам печенегов со всех сторон осмотрел, а иных и пощупал. Головой качал, сожалел:

- Сами вы на ладан дышите. Нам же с чего голодать? Вот смотрите, нам земля дает корм. Вон колодец, черпайте болтуху, кисель варите. Огонь добрый горит.

Печенеги заглянули в глубокий колодец, сами зачерпнули ведром болтушку, в котел вылили. Она вскоре в овсяный духовитый кисель преобразилась. Хорош овсяный кисель получился - это по постным лицам печенегов Глеб определил: радоваться им не с чего.

- Отведали? Да лишнего не получите, не то из города вас не вытуришь! - кружил вокруг печенегов боярин.

Тут подошла женщина с медным тазом. Глеб и ей киселя налил и продолжал ублажать печенегов.

- Теперь вон сытой запейте наше славное брашно, - предложил он.

Печенеги и сыту сами зачерпнули, как пили, языками цокали. Не скрыли, что сыта им по душе пришлась.

Но осторожны были печенеги, и мурза изрек:

- Не поверит нам князь Едигей, коль сам не испробует киселя и сыты.

- Эвон чего захотели! - воскликнул Глеб да шапкой о землю ударил, ногой топнул, крикнул: - Подайте две конские бадьи, налейте им сыты и болтухи. Нехай живут от доброты русичей!

Принесли две бадьи. А Кожемяка не унимается:

- Наливайте им всклень! Пусть берут, сколько унесут! Нам больше останется.

Ушли пронырливые степняки. Печенежские мурзы и князь сварили болтушку, киселя наелись, сытой запили. Потом и заложников отпустили и ничего им не наказали. Отпустили - и всё.

С вечера, как каждый день, костры в стане врага загорелись, кони, как всегда, ржали. Белгородцы со стены во все глаза смотрели на вражеский стан и уже сомневаться-горевать начали: не уйдет печенег от города. Глеба Кожемяки среди горожан не было, его недобрым словом вспоминали. А он с устатку спал: день был трудный. К полуночи многие ушли со стен, а те, кто остались, сморенные голодом и слабостью, уснули. Как только ночь к рассвету покатилась, во вражеском стане началось шевеление, будто большое стадо овец луговину вытаптывало. Лишь первые лучи солнца показались, белгородцы увидели, что близ города голая степь лежит, нет на ней ни кибиток, ни печенегов: ушли.

Изголодавшиеся белгородцы с облегчением вздыхали и воздавали хвалу Всевыншему за то, что спас их от голодной смерти. Они потянулись на поиски пищи, взяли луки, стрелы, ушли в степь за дичью или со снастями на Северный Донец рыбу ловить. Зашли горожане и к расторопному боярину Глебу Кожемяке, поклониться за спасение города. Эту почтительность горожан Глеб принял как должное: дескать, и не такими делами матушке Руси помогал. А Белгород требовал о себе забот, и Глеб Кожемяка поспешил уведомить княгиню Анну о том, что печенеги ушли от города и ему нужно помочь кормом.

Анна не оставила в беде голодающих белгородцев. По её повелению потянулись из Киева и других мест обозы с хлебом, с мясом, с белоярым пшеном.

В тот день, когда отрока Василька привели к княгине Анне и он рассказал ей о бедственном положении Белгорода, великая княгиня, страстно желая немедленно помочь городу, отважилась было собрать всех ратников в Киеве, поднять свою дружину и идти с ними на помощь белгородцам. Но, подумав на досуге, она позвала в гридницу бояр и воевод, чтобы услышать от них совет, как ей лучше поступить. В гридницу пришли умудренные жизнью бояре, преклонных лет воеводы, которые ходили в походы ещё с князем Святославом, и уже отошедший от дел воевода Василий Косарь сказал от имени собравшихся мужей:

- Матушка-княгиня, у нас нет сил, чтобы выйти навстречу печенегам в чистое поле. До Белгорода семь дней конного пути, и на коней мы можем посадить не больше тысячи человек. С такой силой идти против орды печенегов - это лишь для того, чтобы принять смерть. Вот и думай, государыня.

- Но что же делать, мудрые мужи?! - воскликнула княгиня Анна.

- Одно очевидно: надо слать гонцов в Новгород, к великому князю, чтобы возвращался немедленно.

Сказал своё слово и воевода Малк:

- Нам сейчас надо думать о защите Киева, и не только самого Киева, но и посадов вокруг него. Ведомо всем вам, как разрослись они окрест города. Не одолеют печенеги стен Белгорода и кинутся дикой сворой на Киев - стольный град, всё уничтожая вокруг него. А там живут наши россияне. Защитить их нужно. Вот и поставь, матушка-княгиня, свою малую пружину за посадами, а мы горожан на стены позовем з случае чего…

Княгиня Анна согласилась с умудренными воеводами, зажав боль в сердце за Белгород, послала гонцов в Новгород и вывела свою дружину за посады, к тому же позвала всех посадских жителей копать ров на пути печенегов.

Ещё после того, как печенеги напали на Русь и их побили на реке Трубеж, княгиня Анна с позволения князя Владимира начала собирать свою дружину. Звала она тех, кто уже был не способен ходить в дальние походы, но в Киеве мог служить исправно. Всё это были мужи, многоопытные в ратном деле, храбрые и преданные. Но до сих пор дружине Анны не приходилось участвовать в сечах с врагами. Обычно воины жили по домам с семьями, занимались своим хозяйством, но княгиня платила им за службу, они получали одежду оружие, коней - все с княжеского двора. В весенние и летние дни, как и большинство горожан, воины Анны занимались торговыми делами на берегу Днепра, а те, кто был посноровистее и помоложе, ходили в устье Днепра, к Тавриде и в саму Византию с княжескими товарами, получая немалую выгоду. Но настал час, и дружина княжны встала на защиту города и посадов в ожидании печенегов, которые могли прихлынуть от Белгорода. Однако и на этот раз воинам Анны не пришлось обнажать мечи: отвел от Белгорода и Киева грозную беду мудрый и хитрый россиянин Глеб Кожемяка.

Как только сыновья Глеба принесли в Киев весть о том, что печенеги отхлынули от Белгорода в степи, и как только белгородцам было отправлено пропитание, Анна занялась новым, житейским неотложным делом. Она исполнила просьбу супруга и подобрала княжичу Святополку невесту. Нашла она её в Польше через торговых людей. Это была принцесса Адмунда, дочь короля Бышеслава. Сватаясь, Анна вспомнила своё детство, когда её, пятилетнюю девочку, намеревался взять в жены своему сыну император Оттон Первый. Императором Византии тогда до Цимисхия был Никифор Фока. Он в гневе отверг это притязание германского императора и заявил послу-свату Лютпранду: «Рожденная в пурпуре не может быть женою иноземца». Изумленный Лютпранд пытался возражать, напомнил о браке болгарского царя Петра и внучки императора Романа-старшего. Никифор Фока возражение отмел, посла выпроводил.

Это дворцовое предание Анна помнила хорошо и теперь посмеивалась над собой, что сама нашла себе «варвара». К счастью для Анны, её «варвар» был ласковый и любящий, почитающий женщину, и прежде всего женщину-мать. Да и сама Анна любила своего россиянина преданно и прожила с ним уже многие годы.

Князь Владимир вернулся из похода в Новгород в середине августа. Он пришел с большой дружиной и намеревался дать печенегам последний урок, чтобы отучить их ходить с разбоем на русскую землю. Но вскоре лазутчики Стаса Косаря донесли о том, что печенеги ушли чуть ли не к самому Дунаю и ничем Руси не угрожают. Тогда князь Владимир выставил на рубеже державы по югу и западу крепкие заставы и взялся за внутреннее устройство Руси, рьяно исполняя отеческие заботы.

В этот спокойный период князь и княгиня много занимались делами христианской веры. Размышляя о ней, они пришли к убеждению, что церкви нужно дать свои права, она должна опираться на свои законы при связях с мирской жизнью. Из рассказов Анны Владимир узнал, что в Византии многие века действует церковный устав - греческие номоканоны. Ими отчуждены от мирского очага как монахи, так и белые церковники, все ученые люди и богадельни. Попечение о них лежало на церкви. Всеми делами церкви управляли священники и архиереи. Был в их руках и суд Божий. Лишь епископам было дано право осуждать людей за супружескую неверность, за волшебство, ведовство, отравы, идолопоклонничество, за злодейства детей против родителей, за церковные требы. Епископы берегли нравственное здоровье народа и даже присматривали за городскими весами и мерами.

- Спасибо, свет мой, что озаряешь мне путь, - благодарил Анну Владимир. - Я постараюсь привить все греческие законы на нашей русской почве.

Владимир искал совета и у греческих архиереев, которые служили в Киеве, но многое не принял от того же митрополита Леона, который пытался подмять под себя великокняжескую власть. Князь вел беседы с городскими старцами. Они не хотели давать какую-либо власть церкви. Тогда Владимир пошел к своему духовному пастырю епископу Григорию. Он уже сильно занемог. Время брало своё: ему шел девяносто шестой год. Он лежал в постели и угасал.

Князь опустился возле ложа Григория на колени, положил свою руку на высохшую до пергамента руку старца и, сдерживая слезы, сказал:

- Отче, боголюбец, пришел к тебе за советом, да вижу твою усталость, и прости сына непутного, что нарушил покой.

- Не казнись, сын мой. Ведаю, что привело тебя, - тихо ответил Григорий.

Два мужа долго молчали. Григорий, набравшись сил, заговорил чуть громче:

- Ноне в полночь прилетят за мною архангелы, так ты, сын мой, не печалуйся. Скоро же, как пройдут девятины, я вернусь и явлюсь к тебе, и мы поговорим о твоих благих заботах. Теперь же иди. Аминь. А для меня настал час исповеди перед Господом Богом.

Владимир исполнил волю святого старца, поднялся на ноги и вышел из опочивальни, но не покинул дом Григория. Он послал услужителя за княгиней Анной. Она пришла с сыновьями Позвиздом и Судиславом, с Гликерией, и они все просидели в трапезной до полуночи. Они видели, как к Григорию вошел Анастас, а с ним священнослужители. К полуночи в доме Григория появились многие другие архиереи. Пришел митрополит корсуньский Макарий с дочерью Фенитой и зятем Стасом Косарем. Не разошлись их пути с той первой встречи, когда Стас сказал Фените на дороге: «Не поддавайся!» Пришла сестра Анастаса Анастасия с мужем и сыновьями.

Когда полночь придвинулась к порогу опочивальни, митрополит Леон опустился перед иконостасом на колени и стал молиться. Все, кто был в доме, последовали его примеру. А в полночь при полной тишине все услышали волшебные звуки, доносящиеся неведомо откуда, слабый шелест крыл, невнятный говор и ощутили дуновение ветра, которое опахнуло всех из раскрытых дверей опочивальни. Князь Владимир понял, что в сей миг прилетели архангелы, о которых говорил ему Григорий, и унесли его душу. Владимир первый поднялся на ноги и вошел в опочивальню. Он увидел усопшего старца Григория. Лицо его светилось блаженством, а над ним витало божественное сияние.

Похоронили Григория по греческому обычаю для архиереев, в гробнице церкви Святого Ильи, где он благочестиво отслужил более двадцати лет. В последний путь святого отца провожали тысячи христиан. Первыми шли за гробом князь Владимир и княгиня Анна. Они были строги и печальны и сами исполняли молитвы за упокой души своего духовного отца.

Торжественные похороны были завершены обрядом поминовения - поминками, новым явлением для россиян. Князь Владимир и княгиня Анна пригубили на них по чаре меду и с благостью в душе послушали плачевное пение старцев и стариц.

А вскоре мирские заботы вновь захватили великокняжескую семью, лишь князь Владимир вспоминал Григория изредка и не без нужды: не хватало ему духовного отца. Он уже подумывал об Анастасе, потому как с другими архиереями у него не было той доверительной близости, какая давно сложилась между князем и корсунянином.

В ночь на девятый день, сотворив молитву ко сну, князь лег в постель и вскоре, сморенный усталостью от долгого дня, уснул. Сон его был спокойный, тихий. А в полночь он задвигался, будто уступая кому-то место на ложе. Да так оно и было. Потолок над Владимиром разверзся, и перед ним явился отец Григорий. Он сел на ложе и взял князя за руку.

- Знаю, сын мой, - заговорил Григорий, - ты забыл о моём обещании. Да суть не в том. Я живу твоими заботами и ведаю, что угнетает твой дух.

- Спасибо, святой отец, ты всегда был добр ко мне…

- Не перебивай, сын мой, у меня время строгое. Слушай. Ты печалишься о церкви. Тебе нужен церковный закон, вот я его принес. Написан он апостолом Андреем Первозванным, кому повелением Всевышнего дано было указать людям, где быть граду Киеву.

- Дай его мне, святой отец. Дай, молю Богом! - воскликнул князь.

- Сие невозможно. Ты его токмо услышишь. Отчего так, узнаешь позже. Внимай же. - И отец Григорий стал читать устав апостола Андрея Первозванного. Русь узнает о нем как об уставе Святого князя Владимира о церковных судах, и будет это правдой. - «Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Я, князь Василий, нарицаемый Володимир, сын Святославов, внук Игорев и блаженной княгини Ольги, воспринял святое крещение в Корсуне от митрополита Макария, взял митрополита Леона Киеву, иже крестить всю землю Русскую святым крещением. Аминь!»

Владимир заметался на ложе, схватился за лоб. Григорий снял его руку, положил на лоб свою, и князь успокоился. Святой отец сказал:

- Тебе, сын мой, не дано будет впредь увидеть меня и узреть устав, какой ты вынашиваешь. Бодрись, слушай и в память возьми.

- Прости, святой отец, что вниманием иссяк. - Князь заглянул-таки в устав и покачал головой. - Суть грамоты вельми велика, - заметил он.

- Не умаляй, сын мой, в ней одна соль. Да чтению близок конец.

Григорий продолжал читать. А когда он сказал «аминь», повернулся к Владимиру и провел рукой по его лицу, тот уснул. Григорий тихо исчез.

Устав, который прочитал князю Владимиру святой Григорий, не был обнародован. Князь только жил по этому уставу и всех, кто окружал его, обязывал жить по законам той нравственности, которую нес сам. Россияне, видя справедливость, строгость и чистоту князя во всём, сами становились чище, тянулись жить так, как жил Владимир Красное Солнышко. Жизнь россиян складывалась по законам благочестия Господня, и весь ближний мир знал о процветании на Руси высоких нравов, чести, достоинства и крепости слова россиянина. В эти годы торговые люди Руси ходили с товарами во все страны Европы. От этих товаров зависели Ливония и Скандинавия, Польша, Венгрия, Чехия. Они с нетерпением ждали русских купцов, кои приводили табуны коней, купленных у калмыков и киргизов, привозили мед и гречиху из Камской Болгарии. Торговые люди Руси умели добывать и для своей державы всё, чего требовали россияне. Для жен они привозили из Византии узорочье, паволоки, благовония, в Византию же везли на продажу меха, рыбий зуб, мед, воск и даже жемчуга с Мезени.

Но христианская вера, принятая россиянами, дала толчок не только развитию торговли. Процветал разум, приживались науки, развивались ремесла, особенно каменное. Времена Владимировы были началом истинного народного просвещения, отмечали летописцы той поры.

В повседневных трудах и заботах о благе Руси князь Владимир и княгиня Анна не заметили, как выросли все их дети, и надо было позаботиться об устройстве русского государства в будущие времена. Пришла пора поставить сыновей к державным заботам.

Глава двадцать седьмая. СЫНЫ ВЛАДИМИРОВЫ

Весной 1001 года, вскоре после ледохода, в Киев принесли черную весть о том, что во время набега на полоцкую землю литовцев был тяжело ранен молодой князь Изяслав. Эта весть очень опечалила князя Владимира, но сам он маялся болями в ногах и был прикован к постели, потому не смог выехать в Полоцк и помочь духом своему сыну. Как всегда, на помощь Владимиру пришла Анна.

- Мой государь, ты не печалься. Изяслав будет жить. Я возьму греческого лекаря и поеду в Полоцк. Мы поднимем Изяслава.

Князь Владимир смотрел на Анну благодарными глазами.

- Как мне не молить за тебя Бога? Ты всегда рядом в трудный час. Съезди к Изяславу, лебедушка моя. Скажи ему, что я уже давно простил его за то, что он отторгал меня. И помоги ему подняться на ноги. А обо мне не беспокойся, я через неделю поднимусь и в пляс пойду, - улыбнулся Владимир.

- Я верю в это, вижу, что хворь твоя уходит, потому завтра и отправлюсь в путь.

- Пойдешь в ладьях, но не конно, - предупредил князь.

- Как скажешь. Об одном прошу, мой государь: позволь мне из Полоцка съездить в Новгород.

- Прости меня, государыня: сколько раз обещал побывать с тобой в этом граде. Винюсь и буду рад за тебя, что исполнишь своё желание.

- Вот и спасибо. Дядюшка Добрыня поможет нам собраться.

Уже ранним утром на другой день Анна отплыла в Полоцк на семи ладьях. Её сопровождали неизменная Гликерия и Фенита. Стас и Таре возглавляли две сотни воинов, путешествие было дальним, почти шестьсот верст надо было пройти по рекам, к тому же и волоком кое-где суда перетаскивать. Шли под парусами и на веслах, не останавливаясь на ночлеги. На десятый день пути приближались по реке Западной Двине к Полоцку. Хорошее течение помогало гребцам, и ладьи двигались ходко. Но уже вблизи Полоцка гребцы неожиданно подняли весла. Из города доносились плачевные, проводные звоны колоколов. У княгини Анны, которая стояла с Гликерией на носу передней ладьи, защемило сердце и мелькнула мысль: «Не успели. Это по Изяславу…»

- Ты слышишь, моя Сладкая? - спросила Анна Гликерию.

- Да, матушка. Кого-то провожают в последний путь.

На ладьях уже никто не опускал весла в воду, лишь кормчие направляли суда к причалам Полоцка.

Всё так и было. Горожане хоронили любезного им наместника, сына славной полочанки Рогнеды - Изяслава.

Анна и все, кто был с нею, сошли на пустынный берег, поднялись на набережную Полоцка и устремились к главному каменному храму, в центр города. На площади они увидели людское море. Анна шла впереди, в руках она держала крест. Рядом с нею ступали Гликерия и Фенита, они несли перед собой иконы. Следом шел лекарь Коминас, надобность в котором уже отпала. Полочане догадались, кто перед ними, и освобождали путь к храму. Вот и паперть. Звонят колокола, из врат храма доносится пение, полочане крестятся. Анна при полном их молчании в сопровождении Гликерии и Фениты вошла в храм. Там перед алтарем на амвоне они увидели гроб и стоящих близ него священников и людей в черных одеяниях. Среди них была и монахиня Рогнеда. Она не поднимала глаз от лежащего в гробу сына. Анне уступили место у гроба, и она встала рядом с Рогнедой. Так они а простояли молча до конца панихиды, изредка вытирая слезы.

Юный князь лежал в гробу как живой. Ему совсем недавно исполнилось только восемнадцать лет. Перед тем как унести гроб в усыпальницу, Рогнеда и Анна по очереди склонились к Изяславу и простились с ним. Обе плакали, а поднявшись от гроба, впервые поглядели друг на друга. В их лицах оказалось много похожего, и разница лет у них была незаметной. И одинаковое горе в глазах, складки печали у рта роднили их. Они смотрели друг на друга долго, но не проронили ни слова. Услужители подошли к гробу, унесли его к усыпальнице, поставили возле неё и закрыли крышкой.

Рогнеда и Анна опять стояли рядом. И в это время их горе и печаль слились воедино. Рогнеда взяла Анну за руку. Ладонь у Рогнеды была холодная. Анна отдала ей своё тепло, и им обеим стало легче. Вначале они не поняли причины того, потом пришло озарение: они проводили родного, близкого им человека в Царство Небесное, Господь же сказал им: не надо плакать, надо молиться.

Анна провела в Полоцке три дня. Рогнеда приняла её в родовом доме и все дни не расставалась с ней. В первый день Рогнеда как-то очень просто выразила своё отношение к единственной теперь супруге князя Владимира.

- Сестра моя, ты послана Господом Богом для спасения русского князя. Ты - Божья благодать, потому как тебе удалось вырвать его из тьмы язычества.

- Спасибо, матушка Рогнеда. Я и впрямь по Божьей воле явилась на Русь, - ответила Анна.

У них было время поделиться своим минувшим. Оно у Рогнеды и Анны было разное, но обе они прошли через страдания. Однако княгини не сетовали на свои судьбы и большую часть времени провели в беседах о детях. Рогнеда всегда страдала от разлуки с сыновьями и дочерями, а Анна так умело рассказывала о них, как будто они были рядом, в соседнем покое, и Анна для них была не мачехой, а старшей сестрой.

- Они у тебя, матушка Рогнеда, все разумны и добры сердцами. Мне всегда с ними легко, словно мы равные. Разве что Ярослав: вернувшись из Изяславля и сообщив, что ты ушла в монастырь, он остро переживал эту потерю и даже ополчился на батюшку.

- Он слишком тяготеет к правде, - тихо ответила Рогнеда.

- Я так и поняла. Но он добр и отзывчив, и в последнее время мы с ним поладили.

- Попекись о нем и впредь, сестра моя, - попросила Рогнеда. - И хорошо бы найти ему добрую супругу. Мне это трудно сделать, а ты можешь.

- Если бы знать, где искать. Одно скажу: в моей земле нет в царских палатах достойной его. Я бы там порадела.

- Византия и мне желанна, да на нет и суда нет. Вот ежели бы вы с князем отправили сватов в Швецию к королю Олафу.

Анна впервые за эти дни улыбнулась. Рогнеда заметила это, опустила глаза. Но Анна тронула её за руку и порадовала:

- Матушка Рогнеда, я ведь в Новгород из Полоцка поеду, оттуда и сватов пошлю. Князь меня за то не осудит. Всё скоро и решится.

- Дай-то Бог. Как бы я хотела, чтобы королевна Ингигерда стала семеюшкой Ярослава!

- Мы помолимся Всевышнему, и он не оставит нас своими заботами.

На четвертый день Анна покинула Полоцк. Рогнеда провожала её, и вновь две породнившиеся супруги князя Владимира всплакнули. Чуткие, сердцами, они знали, что больше никогда не свидятся. Прощаясь с Анной, Рогнеда сказала:

- Всю оставшуюся жизнь я буду молиться за тебя, Божья благодать. Верю, что бы ни случилось, ты всегда будешь радеть за моих сынов и дочерей, как за своих. Тебя мне послал Господь.

Анна и Рогнеда поцеловались, перекрестили друг друга и расстались. Анна поднялась на свою ладью. Она медленно отплыла от берега. Анна не отрывала глаз от Рогнеды до той поры, пока могла её видеть. К Анне подошла Гликерия, погладила её по плечу:

- Где бы ты ни была, матушка, знай, что у тебя есть сестра.

- И верно, Сладкая, я обрела сестру, - ответила Анна, смахивая последнюю слезу. - Скоро и к тебе придет радость. Ты увидишь город, о котором мечтала долгие годы.

В Новгороде Анна в первую очередь попросила наместника Игнатия Лощинского отправить сватов в Швецию. Скорый на всякое дело Лощинский бодро произнес:

- Матушка-княгиня, всё во благо нам складывается. Купцы свейские у нас в городе торговали. С ними сваты и пойдут, а они завтра уплывают. - Игнатий посмотрел за спину Анны, увидел Стаса Косаря, бороду потрепал. - Только ты не обессудь, матушка, к свеям нужно послать человека, близкого к великому князю, а у меня такого нет. Вот боярин и воевода Стас Косарь сгодился бы.

- Что скажешь, воевода? - спросила Анна, повернувшись к нему.

- Воля твоя, матушка-княгиня. Нужно - поеду, - ответил Стас.

- Благословляю тебя, воевода. С тобою всегда приходит удача. - Анна обратилась Стаса Фени-те: - Не так ли я говорю, славная?

- Судьба ему благоволит, - ответила та.

на другой день Стас Косарь, а с ним четверо мужей уплыли на ладье из Новгорода вслед за шведами.

Анна вернулась в Киев в середине лета с благими вестями. Она дождалась Стаса из Швеции, и воевода сам донес до великого князя, как принял его король Олаф, как без сомнений дал согласие на супружество дочери Ингигерды с сыном Владимира Ярославом.

- Попросил король лишь об одном: чтобы встретили её в конце августа в Новгороде, чтобы нашими судами она в Киев прибыла, - завершил свой отчет Стас Косарь.

Великий князь Владимир был доволен Анной и Косарем:

- Спасибо вам от меня и от Ярослава. Ублажили вы нас.

А вскоре Анне и всем россиянам пришла пора нежданно порадоваться большому дару, который они получили из Византии. Заботами константинопольских и корсуньских архиереев приплыл в Киев большой караван судов, и доставили с ним византийцы в стольный град множество икон греческого письма. Большая часть их пошла на украшение иконостаса в соборе Пресвятой Богородицы, но немало икон было отправлено в Новгород, в Смоленск, в Суздаль. Среди икон святых чудотворцев была икона Божьей Матери в рост человека со стоявшим на её коленях младенцем Иисусом Христом. Написанная неведомыми для россиян красками, замешенными на воске, и облагороженная священным огнём, икона покоряла своим величием каждого, кто смотрел на неё.

В образе Матери Богородицы Владимир увидел нечто общее с княгиней Анной. Правда, Анна редко была гак печальна, как Богоматерь. Сперва сходство Марии и Анны умилило Владимира, потом испугало. Увидел князь в том знак беды: уж не пришла ли Божья Матерь, чтобы позвать Анну в небесные кущи? Тревога Владимира долго не угасала, но постепенно исчезла, потому как ничто не предвещало несчастья.

Сама Анна не отметила сходства с Богоматерью и рассматривала чудотворную икону с гордостью за византийских иконописцев. Знала великая княгиня, что их творения и через века будут удивлять и восхищать мир.

Иконы были помещены на уготованное им место, свершилась Божественная литургия в честь вознесения красоты храма, и Владимир повелел готовить обряд перенесения мощей святой Ольги из Берестова в Киев. Он встретился с епископом Анастасом и попросил его подать священнослужителей в Берестово, чтобы подготовили всё к торжественному перенесению мощей.

Это повеление князя было исполнено быстро. А потом князь и княгиня сами выехали в село, следили за обрядом и сопровождали торжественное шествие из Берестова. И вот уже процессия вступила в Киев. Впереди шли юные девы и несли иконы. За ними ехала колесница, запряженная двенадцатью белыми конями, за колесницей следовали Владимир, Анна, Анастас и многие архиереи.

Тысячи горожан, всё духовенство города и ближних к Киеву городов встречали провозвестницу христианской Руси на полевой дороге. Затем процессия с пением гимнов направилась к собору Пресвятой Богородицы. Христиане молились и просили от прославленной чудесами святой Ольги новых чудес. Мраморную раку поставили на амвон храма, и началась торжественная служба. Прах великой княгини, покоящийся в раке, поместили в каменную гробницу. С востока в ней находился камень, с окошечком. Это Око было под властью Всевышнего, и те, кто был чист душой перед Господом, видели через Око нетленные мощи святой Ольги. Об этом чуде прихожане рассказывали в городе. К гробнице великой княгини приходили тайком и язычники. Те из них, кто прожил жизнь в чистоте деяний, не замутив совесть, видели ту Ольгу, которая укоряла их в поклонении идолам, и тогда, объятые неведомым страхом и понуждаемые голосом совести, они приходили к священникам и просили впустить их в лоно православной церкви.

* * *

Прошли торжества в честь святой Ольги, и князь Владимир с княгиней Анной собрали на совет городских старцев, бояр, воевод и архиереев, чтобы донести до них свою волю об устройстве пределов земли русской.

Совет в гриднице начался ранним утром. Князь Владимир и княгиня Анна сидели на устроенном месте.

За их спинами стояли десять сыновей Владимира и одиннадцатый - сын Ярополка, Святополк. Справа от Владимира сидели Добрыня и духовный отец князя епископ Анастас. Добрыня часто поглядывал на княжичей. Только он, поди, да князь Владимир знали доподлинно, кто когда из них родился, кто их матери. Княжичи вели себя беспокойно, волновались в ожидании своей новой судьбы. Они знали, зачем их привели в гридницу и поставили перед лицом державных вельмож, но знали не всё и оттого переживали.

Добрыня к этому дню готовился основательно и был озабочен тем, чтобы он прошел гладко, даже более, чем князь Владимир. Долгие ночные часы он провел без сна, вспоминал прошлое, думал о будущем, о судьбе каждого Владимирова сына. «Скажу вельможным мужам, как помню, в каком порядке стоять княжичам, скажу, кого и куда поставить на удел. А потом пусть судят меня Господь Бог да князь, ежели ошибусь. Сам я вижу так: Вышеславу идти в Новгород, потому как он старший среди прочих сынов князя. Первым поставлю его в росписи, поведаю мужам, что Вышеслав сын первой жены князя Оловы, а была она роду княжеского - варяжского. Тут же встанет по старшинству и Святополк, сын вдовы Ярополка. Далее пойдут три других сына Владимира и Рогнеды, - размышлял Добрыня. - Пусть Мстислав идет княжить в Тмутаракань, Ярославу быть в Ростове, Всеволоду - во Владимире-Волынском. Ещё Святослав есть, ему землю Древлянскую отдать. А Судиславу в Полоцк идти на трудное княжение, Позвизду же Смоленск к лицу».

Вспомнил Добрыня и о любимых сыновьях Владимира, коими оставались Борис и Глеб. Этим сыновьям Владимир оказывал предпочтение, и потому Добрыня подумал, что Борису хорошо будет в Белгороде, народ которого искони был в твердой преданности княжеской власти. Глеба же Добрыня хотел бы послать в благочестивую Суздальскую землю. Воевода и сам чтил Бориса и Глеба. Они вырастали при отце и при нем. Добрыня любовался ими, будто красными девицами, особенно Борисом. «Телом бяше красен и высок, лицом смугл, плеча высоце, в чреслах тонок, очма добр и весел, брада мала и ус, светится царски, на ратях храбр, в советах мудр». Таким видел воевода Добрыня Бориса, но ещё многих красок не положил на него боярин.

Наступил миг, когда Добрыня должен был сказать державное слово, а великий князь с княгиней и все вельможи - поддержать мудрого мужа или выступить против, потому как в том распределении уделов были заинтересованы многие государевы мужи. Им же, близким людям великого князя, следовало посылать своих сыновей, а может, и самим ехать наместниками-правителями в города и земли, наделяемые в уделы княжичам.

Добрыня изложил совету роспись о назначении Владимировых сыновей, как замыслил, и, к своему удивлению, заметил, что пока он говорил, в гриднице стояла редкая тишина. Молчал великий князь, молчала великая княгиня, согласные со всем, сказанным дядюшкой; Молчали и мужи, зная, что коль князю Владимиру что-то по душе, то и им должно быть от этого благо, и перечить только себе в урон.

Однако у Владимира всё-таки нашлось кое-что возразить Добрыне. Он предполагал и впредь оставить Бориса в Киеве, дабы со временем передать ему старший стол Киевский, да подумал, что это потаенное пока не время выдавать на обсуждение совета. «Нет, Добрыня многажды прав, определив Борису землю Белгородскую. А со временем он поступит так, как Бог повелит», - решил князь и в согласии выслушал мудрого дядюшку.

Мыслил князь вровень с Добрыней и о том, что нужно поделить некоторые земли на более мелкие волости. Не хотел князь сажать Вышеслава в такой великой земле, как Новгородская, и выделил из неё немалую часть под начало Пскову, который решил оставить за собой. Древлянскую землю поделил на две волости, и в одной сохранился прежний главенствующий город - Искоростень, а в другой - Туров. Этот Туровский удел будет отдан чуть позже князю Святополку. Но никому неведомым останется желание князя Владимира удержать под своим правлением все земли, лежавшие восточнее Киева. Ещё задолго до того, как собраться в гриднице, князь Владимир сказал Добрыне:

- Ты, дядюшка, на совете забудь говорить о том, что есть град Чернигов и ещё град Переяславль с землями. Это особые волости, и быть им под моим недреманным оком.

Добрыня не спросил, почему у племянника появилось такое желание, да так и осталась неразгаданной эта тайна.

После речи Добрыни князь Владимир и княгиня Анна, а с ними епископ Анастас подошли к молодым князьям, благословили их на княжение, напутствовали:

- Княжить тебе, Вышеслав, в удельном Новгороде. Чти народ сего славного города, известного многими заслугами перед Русью. Всё делай во благо Господу Богу и Руси-матушке, - наставлял Владимир старшего сына.

- Храни православную веру, пекись о христианах, - вслед за князем произносил Анастас и благословлял, осеняя каждого крестом.

- Молись чаще, сын мой, заступнице нашей Пресвятой Матери Богородице, - ласково говорила Анна своим кровным и приемным сыновьям, благословляя каждого и целуя в лоб.

Всё бы завершилось тихо-мирно, если бы не проявил строптивость характера князь Ярослав. Когда Владимир подошел к нему, Ярослав вскинул лобастую голову и глянул на отца с вызовом.

- Отец мой, великий князь всея Руси, зачем Полоцкую землю, на коей стоял Изяслав, брат мой кровный, отдал Судиславу, не нашей крови? Мне надлежит там быть, но не в Ростове, - сказал почти дерзко Ярослав, низко поклонился отцу и добавил: - Яви милость христианскую, батюшка, и не казни за дерзкую просьбу. Там близко в монастыре моя матушка.

Как ни старался Ярослав выразить почтительность к отцу, ему не удалось это. Владимир услышал в словах сына не только дерзость, но и упрек за Рогнеду. В иную, языческую пору князь жестоко наказал бы сына. Ныне он был другой. Душа его полнилась и милосердием, и любовью к ближнему, а Ярослав был всё-таки родной сын. Проявив к нему терпимость, князь, однако, сказал твердо:

- Сей шаг мой сделан в согласии с мужами мудрыми, кои сидят здесь. Ежели они решат по-твоему, тому и быть.

Ярослав отважился спросить у знатных вельмож, сидящих в гриднице. Он придвинулся к ним и трижды низко поклонился:

- Почтенные старцы градские, бояре мудрые, воеводы смелые, с поклоном прошу вас послать меня на княжение в Полоцк.

Но слова Ярослава ударились в них, словно в глухую стену, и улетели в пространство. Лишь после долгой паузы, будто эхо, они вернулись в гридницу, и Ярослав был услышан воеводой Василием Косарем. Он встал и произнес:

- Мыслим так, как сказал отец наш, великий князь: сидеть тебе в Ростове. А Полоцк от тебя не уйдет.

Что имел в виду воевода Василий Косарь, говоря, что Полоцк от Ярослава не уйдет, оставалось только гадать.

Но Ярослав не случайно будет назван Мудрым. В словах воеводы Косаря он увидел надежду на исполнение своего желания и, проявив смирение, ещё раз низко поклонившись, вернулся в ряд княжичей.

Князь, княгиня и епископ благословили последних княжичей и возвратились на свои места, дабы услышать тех, кому было что сказать. Нужно было также решить, кого послать в уделы в помощь князьям для управления делами и землями. Знали Владимир и Добрыня, что многие в гриднице рассчитывали на внимание князя к их особам или к своим чадам. Так, воевода Косарь-старший надеялся на то, что его сына, воеводу Стаса, пошлют в Новгород с Вышеславом, и он уже говорил об этом Добрыне. Но новгородский удел был мил и дорог другу Добрыни Ивану Путяте: там у него было и подворье, и узы кровные, и звало предание об убиенных. Добрыня обещал Ивану поддержку, потому как считал, что этому воеводе сам Бог велел быть наместником при князе в славном граде.

Обкатывали в головах свои расчеты и воеводы Блуд, Волк и Посвист, да и боярин Глеб Кожемяка думал пристроить своих сыновей к власти, потому как военных забот у них не было: Русь жила в замирении с соседями. Не один час потратили великий князь и его мудрый советник Добрыня для того, чтобы каждый желающий получить для себя или для своих чад угодное место покинул княжеское подворье без обиды. Да всё решилось благополучно. Мудрые мужи Владимир и Добрыня, гораздые в государственных делах, прислушались к голосу столь же богатой разумом княгини Анны, и по её совету в Новгород уходили Иван Путята и Стас Косарь.

- Пошли, мой государь, в сей славный город двух рачительных мужей и повели одному быть правителем при князе - сего достоин Путята, другому поручи стать воеводой княжьей дружины. Стас Косарь - воин прехрабрый и сведущий в справе.

Воевода Игнатий Блуд хотел, чтобы его сын стоял рядом с князем Позвиздом в Смоленске, и его желание исполнили. Воеводы Волк и Посвист отправляли своих сыновей в Полоцк и Суздаль, как того хотели. Князь Владимир посчитался и с желанием своих сыновей. У них тоже был интерес к тем, кто будет близко от них.

* * *

Утвердив на Руси уделы, великий князь и его сыновья продолжали мирно обустраивать землю, поднимали новые города, возводили храмы, торговали с Европой и Азией. Не ведая того, россияне достигли вершины расцвета великой державы Рюриковичей. «Гардарика» - страна городов - так именовали Русь в Европе в конце княжения умного и славного подвигами Владимира. Ещё Русь называли в ту пору державой богатырских застав. Заселение порубежных земель было делом хлопотным, но Владимир и здесь находил мудрое решение. Он говорил Добрыне, которому поручал искать мужей в порубежные города:

- Ты мне кабальных холопов не набирай на службу в крепостях. Кабальному холопу не оборонить Русь. Ищи людей вольных, храбрых. Они, воины отменные, будут и пахарями, и охотниками славными, и тогда ополчение, стерегущее Русь, защитит нас от набегов кочевников.

- Да где я найду столько люду, чтобы все города-заставы храбрыми заселить? - возражал Добрыня.

- Ищи людей на севере, за Новгородом и Псковом до самого Белого моря. И восточные земли не забудь, - наставлял князь дядюшку.

В эти же годы князь Владимир не только старался наполнять воинами порубежные города, но и наделял вольных людей землей в степях, пустынных без конца и края. Он щедро одаривал черноземами всех, кто приезжал на южные рубежи Руси из лесной глухомани севера и востока. Иногда князь встречал переселенцев вместе с княгиней Анной. Они наказывали:

- Живите вольно, русичи, берите земли в степях, сколько осилите.

Радовались князь и княгиня, взирая на то, как их великая держава становится ещё и могучей. И пребывали князь и княгиня в эти созидательные годы в добром расположении духа и здравии.

Но благодатной горе на Руси близился конец. К княжеским теремам подкрадывалась беда. Всё чаще стала недомогать княгиня Анна. По ночам она долго и тяжело кашляла, и однажды Владимир увидел на её платке кровь. Он испугался и позвал лекарей, которых Анне прислали из Византии, спросил их, известно ли им, что княгиня больна. Лекари смотрели на князя жалкими глазами и не могли сказать ему ничего утешительного. Они лечили Анну уже давно и знали истоки её болезни. Анна получила её, как они признались, в наследство от матери. Помнили они, что она скончалась почти в том же возрасте, в каком пребывала Анна. Неведомая болезнь, против которой оказались бессильны лучшие лекари Византии, перешла к дочери, как багрянородность. Позже люди назвали её чахоткой. День ото дня Анна слабела и в одно погожее весеннее утро не смогла встать с ложа. Вскоре, чувствуя близость кончины, Анна попросила Владимира позвать Анастаса, чтобы исповедаться и причаститься.

И пришел уже изрядно постаревший епископ Анастас. Он провел близ соотечественницы весь день и вечер, много молился во спасение её души, понимая, что она вот-вот отойдет в мир иной. Он исповедал Анну, причастил - совершил последние христианские обряды. Тогда она попросила позвать Владимира и детей. Позвизд и Судислав, давно уведомленные о болезни матери, приехали в Киев. Они вошли в опочивальню, но у Анны не было сил сказать им что-либо, она лишь смотрела на Владимира, Позвизда и Судислава большими темно-карими глазами, покоящимися в черных провалах, и страдала за них душой. Всевышний открыл ей в последний час судьбы всех троих самых близких ей людей. Он обещал ей скорую встречу с ними.

Анна не могла поведать ни супругу, ни сыновьям их печальную участь в земной скорбной юдоли, но обещала им ласку и покой в запредельном мире.

Наступила душная ночь. Усталый епископ Анастас задремал близ Анны, поодаль на скамье дремали лекари. Только князь Владимир, сыновья и Гликерия сидели у изголовья княгини и не спускали глаз с её лица. Князь Владимир видел свет и нежное голубое мерцание, исходящие от этого лица, и понимал, что это святое сияние. Он пытался вспомнить, была ли когда-нибудь Анна несправедлива, жестокосердна, корыстна, завистлива, и не мог припомнить ничего подобного. Жизнь Анны казалась ему великим примером благочестия и любви к ближнему, ко всему земному. Она, по здравому размышлению князя, являлась святой женщиной. В этот горестный час Владимир жаждал одного: соединиться с нею и уйти из земной жизни вместе.

Анна и Владимир прожили в любви двадцать три года. Она родила двух сыновей, вырастила их и скончалась на сорок седьмом году жизни. Анна была на Руси первой княгиней-христианкой от рождения, памятная россиянам как перст небесной благодати, почитаемая всей великой державой.

Багрянородную Анну похоронили в княжеской усыпальнице рядом с великой княгиней Ольгой. Жарким апрельским днём 1011 года в Киеве не осталось в домах ни одной живой души. Все горожане вышли на улицы, чтобы проводить в последний путь защитницу сирых и бедных, заступницу всех россиян. Её чтили за то, что, будучи чужестранкой, она преданно и чисто по-русски любила их благочестивого князя. Только ей приписывали россиянки то, что князь забыл о ненасытном женолюбии и никогда при Анне не покушался на честь и достоинство юных дев.

Ещё в те дни, когда Анна болела, по первой весенней воде Владимир снарядил гонцов в Царьград, чтобы уведомили братьев Василия и Константина о тяжелой болезни их сестры. Они прислали своих послов, но с опозданием: по княгине Анне были уже справлены девятины.

Кончина Анны надломила силы Владимира. Душа его изнемогала от смертной тоски. После сорокового дня он уехал в Вышгород и жил там в полном затворничестве почти год. Да не нарушил бы этого затворничества до конца дней своих, если бы однажды не приехали к нему Ярослав с женой Ириной и дочь Мария с мужем, польским королем Казимиром. С ними приехал и Добрыня, который всё это время управлял делами державы в Киеве. В тот же день к вечеру прискакали сыновья Владимира - князья Борис и Глеб. А как все собрались и оказали почести великому князю, Добрыня за вечерней трапезой воскликнул:

- Князь-батюшка, хватит пребывать в темнице! На ясный свет тебя просим показаться, в стольный град вернуться.

И все прибывшие гости приветствовали князя весельем, все были шумны, особенно блистательный король Казимир и очаровательная королева Мария. И все вели себя загадочно.

Но князь Владимир не был расположен к веселью. Он предавался грусти. Приближалась годовщина со дня кончины Анны, и эта потеря ещё давила князя. Однако коль скоро прибыли гости, то Владимир в меру сил постарался скрыть своё печальное состояние, приободрился. Он приветливо разговаривал с ними, был несказанно рад приезду Бориса и Глеба. И с Ярославом и его женой был ласков. Она обещала подарить свекру внука. И всё-таки Владимир догадывался, что близкие собрались не только для того, чтобы навестить его, но и с какой-то тайной целью. Владимиру оставалось лишь гадать, и пока не накрыли столы и все не сели к ним, он маялся, желая угадать причину приезда детей и других гостей. Даже преданный князю Добрыня был загадочно молчалив. «Ну погодите, как бы боком не вышла вам эта скрытность», - подумал Владимир.

Все прояснилось, когда сели за стол и подняли наполненные вином кубки. Добрыня по праву старшего по возрасту сказал:

- Ты, князь-батюшка, верно хранил благочестие и память о незабвенной семеюшке Анне. Но держава без тебя пребывает в сиротстве, и мы всем миром просим тебя снова явиться народу. Все мы приехали затем, чтобы побудить тебя к этому. А ещё, - Добрыня обвел застолье рукой, - всем миром мы нашли новую семе-юшку, коя будет тебе доброй опорой в жизни.

Владимир, хоть и бодрился, но проявил растерянность, потому как не ожидал подобной новости. Но он скоро пришел в себя, встал и ответил строго, уперевшись глазами в Ярослава:

- Гости милые, сердечные, приезду вашему рад, но слышать то, что сказал дядюшка, не желаю. И года ещё не минуло, как Всевышний взял у меня незабвенную Анну, и я не пребываю с нею в разлуке.

- Великий князь, отец наш, - встав, заговорил польский король Казимир, - мы чтим крепость твоего благочестия, да год скоро минет, и ты по законам христианства будешь волен в своей судьбе. Мы же говорим тебе: сын императора Оттона Первого Куно фон Энни-ген ждет твоих сватов и готов отдать тебе в жены свою дочь принцессу Арлогию.

- Сию принцессу помню. Она внучка короля Генриха Второго по матушке, - ответил Владимир.

- Так, - поклонился Казимир.

- Невеста эта не для меня, - улыбнулся Владимир. - Отроковица она. Я же век свой изживаю и не хочу чужого века брать.

Никто не осмелился убеждать великого князя в том, чтобы он сватался к внучке императора Оттона и короля Генриха. Но к вечеру, когда гости захмелели да и сам Владимир от лишнего кубка медовухи смягчился нравом, Добрыня убедил-таки племянника заслать сватов к Куно фон Эннигену. И князь согласился по прошествии годовщины после кончины Анны свершить своё новое и последнее супружество. Одно он оговорил безусловно: невеста должна была принять православную христианскую веру, но не пребывать в католичестве. «По-иному и не быть свадьбе», - отрубил Владимир.

Так всё и случилось. Летом 1012 года великий князь всея Руси Владимир вновь вступил в супружество. Молодую германскую принцессу Арлогию, которая в минувшем году вышла из отрочества, доставили в Киев, и там она ждала князя Владимира. Но князь всё же решил не покидать Вышгород, и по его просьбе Добрыня привез Арлогию в этот маленький и тихий городок, крещение Арлогии, рослой, белокурой и веселого нрава девицы, которая ничего не понимала по-русски, состоялось в церкви Святого Василия. Принцесса оказалась не слишком приверженной к строгой католической вере и с легким сердцем вошла в лоно православия.

Как решил Добрыня, благочестивому Владимиру его будущая супруга пришлась по душе, несмотря на удалой прав. Князь проникся к ней добрым расположением, и, когда она запомнила несколько русских фраз и хорошо выговаривала «мой государь Владимир», он повёл её х венцу. Арлогию и Владимира обвенчали в той же церкви Святого Василия, где принцесса приняла крещение, было скромное свадебное застолье. Родители принцессы, как выяснилось позже, выехали из Кельна с опозданием и на свадьбу не успели. Во время торжественного обеда по народившемуся в эти годы обычаю гости кричали «горько». Молодожены приняли это как должное, особенно оно было в новинку Арлогии и развеселило её.

После первых супружеских дней, когда свершилось таинство близости, Владимир ощутил в себе прилив сил и жажду деятельной жизни. Он подумал, что ему следует вернуться в Киев. Однако первый месяц он провел з Вышгороде, а убедившись, что тяга к действию не ослабла, покинул тихий городок и повёз Арлогию в Киев, тему молодая жена была несказанно рада и благодарила Владимира. Ему было приятно такое состояние супруги, и он с легким сердцем въехал в Киев, в котором не был больше года. В эту пору князю Владимиру шел пятьдесят второй год, и он чувствовал себя молодо.

Глава двадцать восьмая. КОНЧИНА ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ

Внешний мир, лежащий за рубежами Руси, всегда был под пристальным оком Владимира. И были во многих странах его доброхоты, которые уведомляли великого князя о вредных замыслах и движениях против Руси. Такое уведомление через Стаса Косаря получил Владимир в тот год, когда женился на принцессе Арлогии. В пределы русской земли собирался вторгнуться король Эрик Норвежский. Скандинавские барды сулили Эрику славную победу. Они утверждали, что война принесет ему славу, богатство, почести, а державе россиян - порабощение.

Узнав о дерзких планах норвежского короля, мудрый Владимир нашел против него хорошую дубину, которая скоро остудила его захватнические потуги.

Ещё при жизни княгини Анны во дворце князя Владимира появился гонимый судьбой норвежский принц Олаф, племянник воеводы Сигурда, одного из храбрых мужей Владимира. Олаф плыл на корабле на Русь. Вместе с ним была его мать, вдовствующая королева Астрида. Морские разбойники напали на корабль, взяли Олафа и его мать в плен, позже коварно разлучили.

Спустя некоторое время князь Владимир послал воеводу Сигурда в Эстляндию собирать дань, и тот случайно нашел там своего племянника, выкупил его из неволи и привез в Киев. Олаф жил в семье Сигурда. Его учили военному искусству, наукам. А позже князь Владимир послал Олафа служить на побережье Балтийского моря и отдал под его начало пограничную дружину. Олаф не только усердно служил, но и проявил при этом завидный воинский талант.

Однажды Олаф и его воины захватили небольшую шайку разбойников. Во время схватки Олаф тяжело ранил главаря шайки. Воевода велел его вылечить, потому как признал в нем того самого морского разбойника, который напал на его корабль и пленил вместе с матушкой. Но раненый разбойник был обречен, а умирая, покаялся и рассказал, что его судно было нанято принцем Эриком. Принц задумал захватить престол и поручил разбойникам убить наследника престола и его мать. Разбойники выполнили лишь одно поручение Эрика, они сбросили в море мать Олафа, а юноше сохранили жизнь и продали его в рабство, потому как Эрик обманул их и не заплатил обещанного.

- Теперь знай, кому мы служили, - сказав это, разбойник умер.

Ненависть и гнев к королю Эрику отняли у Олафа покой. Он поклялся отомстить своему врагу и, когда узнал, что Эрик намеревается идти войной на Русь, испросил у Владимира повеления собрать в Эстляндской земле рать и собрал её под честное слово выдать жалованье, как только вернет трон, отнятый у матери.

Вскоре Олаф двинулся в Норвегию и, несмотря на лютые морозы, ворвался в страну и прогнал вероломного захватчика престола. Эрик бежал в Швецию, там нанял войско и по неведомой для князя Владимира причине не выступил в поход против Олафа, а, вторгнувшись в пределы Руси, захватил её окраинные земли и взял приступом город Старую Ладогу. По преданию, в Старой Ладоге был построен князем Рюриком первый каменный дворец на Руси.

Великий князь послал против Эрика своё войско, и началась одна из долгих, затяжных войн на Руси. Три ода Эрик и Владимир не могли решить спор, кому владеть Старой Ладогой. На четвертый год, растеряв наёмное войско, Эрик покинул город и пределы Руси.

Князь Владимир и его молодая жена Арлогия наконец-то вздохнули с облегчением и с наступлением весны задумали отправиться в благочестивое путешествие Царьград, чтобы отслужить молебен в Святой Софии. Император Василий и царь Константин давно приглашали Владимира погостить и полюбоваться Константиополем. Но главная причина путешествия в Византию была в том, что князь дал слово многим женщинам Киева посмотреть и узнать, как служат в далекой Византии их сыновья, братья, мужья, женихи. А там их, россиян, было более шести тысяч. Вести об участии рус-ких воинов в войнах за императора доходили до Владимира довольно часто и радовали его, потому как Византии, защищая честь императорского дома, русичи не имели сраму, но сражались храбро и мужественно. Был назначен день отплытия княжеского каравана из Киева. Однако паломническая поездка не состоялась, всё расстроилось самым неожиданным образом.

На быстроногих конях, меняя их в пути, примчал в Киев воевода Стас Косарь. Он служил в Новгороде и после смерти Вышеслава стал воеводой в дружине князя Ярослава, которого Владимир перевел из Ростова и которому отдал в удел Новгородскую землю.

Воевода Косарь любил князя Владимира, был предан ему и потому, когда узнал о задуманном князем Ярославом злочинстве, тайно покинул Новгород и прискакал в Киев, не щадя ни себя, ни коней. Да и было отчего. Он узнал в пути, что Ярославовы отроки пытались перехватить его. Влетев на княжеское подворье, грязный, изнемогающий от усталости Стас вбежал в княжеские палаты, нашел Добрыню и попросил выслушать его. За последние годы дядюшка князя очень постарел, осунулся, усох, и в его руках не было прежней богатырской силы. Встретил он Стаса приветливо, но, увидев на его лице тревогу, повел в свой покой. А выслушав, помрачнел и задумался, перебрал поведанное Стасом и понял, какое нешуточное злодейство замыслил Ярослав.

- Стало мне известно, батюшка-воевода, что новгородские бояре вольности захотели непомерной и подбили князя Ярослава на непокорство. Он же с ними отныне в полном согласии, - рассказывал Стас, - и повелел посадникам, тиунам и тысяцким никаких поборов с градских людей не брать, ничем казну великого князя не питать. Да помнишь ли ты, батюшка-воевода, как Новгород исправно платил две тысячи гривен великому князю да тысячу выдавал гридням, которые служили защитой града и наместника Путяты?

- Что ещё замыслил Ярослав? - поторопил Стаса Добрыня.

- Ещё ведомо мне, что разум молодому князю заметили лучшие мужи града, коих знаю и назову. Да ты их, батюшка-воевода, держишь в памяти с той поры, когда за крещение в Новгороде боролся. А всему голова у новгородцев посадник Угоняй и бояре Лощинский и Борецкий. С их голоса Ярослав крикнул и созвал вече н сказал на нем, что отныне считает Новгород великим вольным градом, и теперь обставляет Новгородскую землю заставами. Бояре же и торговые люди дали Ярославу много денег, чтобы нанял большую дружину варягов и двинул её на Киев.

- Ой, какая тяжелая весть для батюшки князя! Ведь он в Царьград на моление ехать намерился. Да что, Ярослав войско уже стянул?

- Ан нет! Как мне покинуть город, послал двух тысяцких в Норвегию. Поди, скоро обернутся, потому как Новгород много денег отпустил и скупиться не велел.

Добрыня снова задумался. Да как ни думай, а надо созывать дружины и лететь в Новгород, войти в него, пока супротивник великого князя не собрался с силами и варяжские наемники не подошли. Не умел Добрыня медлить ни в большом, ни в малом. Он встал, ладонь к столу припечатал, сказал твердо:

- Тебе к князю не ходить! Пей, ешь, отдыхай здесь и жди, пока не вернусь. Жди и не отлучайся, - предупредил Добрыня и ушел, сутулясь от тяжелой ноши.

А воевода Стас ощутил в душе облегчение: знал, как жестока участь гонца с плохими вестями. Вспомнил, как в Царьграде при нем отрубили голову гонцу, который принес известие об измене патрикия Варды Фоки. Император Василий и глазом не моргнул, когда тут же перед дворцом палач учинил расправу. Потому кто знает, как всё обернется, когда Добрыня донесет князю Владимиру весть об измене сына.

Обернулось же всё плохо. Но не для Стаса, а для самого князя, хотя он давно подозревал о происках Ярослава и знал, что тот таит против отца черное зло. Ведал и о том, что христианская вера не очистила сына от языческого духа, и он жил жаждой мести за поруганную честь матери, за убитых деда и дядьев - князей полоцких. И всё-таки измена Ярослава была для Владимира неожиданной. Задыхаясь от гнева, он крикнул:

- Повтори! Повтори сию мерзость о нем!

Руки у князя задрожали, и он, чтобы унять дрожь, схватился за рукоять меча.

Добрыня испугался за князя, он увидел не только дрожащие руки, но и побелевшие глаза, и пот, выступивший градом на челе. Чтобы хоть как-то успокоить князя, снять боль с его души, Добрыня подошел к Владимиру, взял его за руку выше локтя и подвел к распахнутому окну, из которого виднелся двор.

- Видишь, князь-батюшка, коня водят на поводу твои слуги? На нем примчал из Новгорода Стас Косарь и сказал мне, что Ярослав просит у варягов силу, чтобы Новгороду волю добыть.

- Воли захотел, собачий хвост! А на Киев не собирается с варягами?

- Знать, собирается, коль боится тебя. Да мыслю я, князь-батюшка, так: дай мне дружину малую и помчу я с нею в Новгород, перейму силу Ярославову, а потом и под клятву поставлю.

- Иди поднимай дружину в седло, - выдохнул устало князь. - Да не мешкая завтра же в путь!

Схитрил Добрыня. Подумал он, что князя надо отвлечь от черных мыслей, от горьких дум делами, и воеводе это удалось.

- Ты, князь-батюшка, сам распорядись дружиной и воеводами, которым идти со мной, проследи, чтобы не медлили со сборами. А я табуны конские с выпасов до вечера пригоню.

- Делай так, - согласился Владимир. Добрыня покинул княжеский терем. Князь ещё стоял у окна. Вспомнил Анну: как покойно он прожил с нею двадцать три года! И было бы всё по-прежнему, если бы Она не ушла из жизни. Владимир, ещё досадуя, сделал шаг от окна и почувствовал, что в груди его что-то сильно укололо, будто острие меча достало сердце и разверзнуло его. Однако сильный духом Владимир одолел телесную боль и взялся готовить дружину в поход.

Говорят в народе, что беда никогда не приходит одна. Так случилось и на этот раз. Прискакал с заставы, стоявшей на реке Суле, князь Борис с десятью воинами и, ещё не ведая об измене Ярослава, пустился искать отца, а когда нашел его, выпустил разящие, словно стрелы, слова:

- Батюшка, печенеги ломятся к Киеву!

- Хорошо, сынок, хорошо, пусть ломятся! Пусть идут, - произнес князь не то, что следовало.

Понял сметливый Борис, что, пока он мчал с берегов Сулы до Киева, здесь случилось что-то непоправимое, и всё же повторил молвленное, потому как ему показалось: нет ничего страшнее, чем внезапный налет печенегов. Не получив отпора, не встретив сопротивления, они уничтожат всё живое, сожгут всё на пути, что можно сжечь, заберут с собой всё, что в состоянии увести, угнать, унести.

- Батюшка, но степняки перешли Сулу и зорят Русь! - крикнул Борис.

Встретились отец и сын в гриднице, куда собрались на совет воеводы. Князь наконец осмыслил всё, что донес Борис, опустился на скамью и тихо сказал:

- Сын мой любый, возьми дружину матушки Арлогии моим повелением, ещё малую мою дружину, что стоит в Родне, иди навстречу печенегам и останови их. Иди и помни: русские сраму не имут.

- Помню, батюшка, и остановлю степняков, - твёрдо произнес Борис и спросил отца: - Да вижу, батюшка, у тебя какое-то горе?

- Горе, любый. Недостойный Ярослав поднял меч на отца. Думал я послать в Новгород Добрыню, да теперь эн пойдет на помощь тебе. Сам же я помчу в северные земли, дабы вразумить извратителя. Лихую судьбу он себе избрал. - И Владимир ударил кулаком по колену.

Борис ничего не ответил на это. Он подошел к отцу ж, склонив голову, попросил:

- Батюшка, благослови на ратное дело. Печалуюсь о разлуке. Свидимся ли? Благослови во благо.

Голос Бориса был невесел и разрывал душу Владимира, добавляя к случившемуся новую, ещё не осознанную боль. Им не суждено было больше встретиться.

- Благословляю, сын мой любый. - Князь положил отяжелевшую руку на плечо сына, опустившегося перед отцом на одно колено. - Пусть Всевышний пошлет тебе удачу.

- Тебя прошу держаться, батюшка. Вижу, что занемог ты, - с печалью в голосе говорил Борис и смотрел на отца грустными глазами.

- Иди, сынок, не медли. - И Владимир отстранил от себя Бориса.

Молодой князь ушел. Отец перекрестил его вслед: «Господи, спаси и сохрани достойного твоей заботы!» Это было последнее обращение к любимому сыну.

В гриднице уже собрались все, кого позвал Добрыня. Князь выступил перед воеводами, но был малоречив, как всегда, когда требовалось дело, а не слово.

- Дети мои, на Русь пришло лихо. В Новеграде измена. От Сулы идут печенеги. Обороним державу от беды. Всем старейшим воеводам идти со мной на север, всем молодшим - с Добрыней на юг. Добрыня уходит сей же час. Мы рано завтра. С Богом! - закончил Владимир и медленно направился во внутренние покои дворца, чтобы предупредить Арлогию, что поездке в Царьград к святым местам не быть.

Князь нашел Арлогию за сборами в дальнюю дорогу.

- Матушка-княгиня, остудись. Не пойдем мы в Царьград. В державе худо. Зло умышлено в Новеграде. От Сулы идут печенеги, - сказал князь Арлогии.

Она, бледная, как стояла близ арабской оттоманки, так и опустилась на неё.

- Господи, за что шлешь наказание! - прошептала княгиня. Владимир сел рядом, обнял жену за плечи. Молчал и думал о своём. Шел третий год их тихой супружеской жизни. Арлогия родила князю дочь, и по просьбе Владимира её назвали Ольгой в честь великой княгини-прабабушки.

Супружество Владимира и Арлогии было безмятежным. Арлогию не угнетало то, что князь был на много пет старше её и годился ей в отцы. Он ни в чем не уступал молодым, был крепок духом и телом и тешил её в близости досыта. Она легко приняла русские обычаи, но внесла в них своё - немецкую аккуратность, строгость в соблюдении порядка.

- Ой, лихо-то какое, семеюшка! Что-то будет теперь? - запричитала Арлогия по-русски и сама ответила: - Знать, тебе надо в Новеград идти. И меня с собой возьми.

- Возьму, Арлуша. Но сейчас я отбываю в Берестово к старшей дружине. А ты собирайся и поедешь не спеша следом.

Прошло совсем немного времени, как Владимир сел на коня и покинул Киев во главе сотни гридней - личной охраны, чтобы из Берестова идти на Новгород.

Мартовский день был погожий, играл небольшой морозец, светило солнце, снег на полях искрился и отдавал синью. А на южных склонах холмов снег уже сошёл. Вдоль дороги на старых сугробах появились гроты-проталины, и вход в них закрывали серебряные пики сосулек. В пути князь любовался игрой природы. Иногда ему удавалось отвлечься от суровой действительности, от боли в груди, но и то, и другое всё острее напоминало о себе. Уже вблизи Берестова князь ощутил немощь во всём теле. Будто жилы повытянули из рук и из ног, и они повисли как плети.

В Берестово князь Владимир приехал к вечеру. Сам ш не смог сойти с коня. Гридни сняли его и отнесли в палаты. Князь попытался было идти, но почувствовал, что всё тело у него разбито, будто батогами поколоченное, а ноги и руки - чужие. Острая боль всё сильнее пронизывала левую грудь, словно туда воткнули шило и поворачивали, дабы дыру раскрыть.

Поручив воеводе Василию Косарю собирать дружину в поход, Владимир попросил отнести его в опочивальню и там пластом свалился на ложе. Какое-то время он ещё воспринимал окружающий его мир, видел возле себя суетливых придворных лекарей, запомнил боярца Путшу, который дважды склонялся к нему и даже потрогал веки, пытаясь закрыть их, будто усопшему. Потом всё вокруг князя медленно уплыло, и он ушел в свой мир.

Он встретился с отцом, князем Святославом, которого так мало знал и редко видел. Князь был в боевом одеянии, в кольчуге на широкой груди, в шлеме, с огромным мечом в руках. Он спросил:

- Зачем ты с коня сошел? Опять мне тебя поднимать!

Тут явилась бабушка Ольга и упрекнула сына:

- Сам ходишь в язычниках, так хоть моего любимого внука не сбивай с пути. Судьба уготовила ему Крещение Руси.

Бабушка ещё говорила что-то, но Владимир не слушал её. Тут пришел молодой и красивый отец Григорий. Он сказал бабушке:

- Да простит меня Святая Матерь Божья, Ольга, мне пора открыть твоему внуку глаза на мир грядущий. - Григорий, уже старец, сел на ложе около Владимира - так было всегда - и заговорил: - Ты, сын мой Владимир, счастливой судьбы человек. Близок час, когда ты вместе с Анной-благодатью предстанешь перед судом Всевышнего, и вы дадите ему ответ о всех ваших деяниях. Скажу одно: ты любим Всевышним. Не казнись из-за того, что грядет на Руси, твоего греха в том нет. Ярослава подбил на непокорство Богомил-язычник. Но Ярослав не двинет на тебя войско, потому как Святополк покажет дьявольскую строптивость.

Приходил в твою опочивальню боярец Путша, - продолжал Григорий, - увидел в твоих глазах знак всевышней благодати и умчал в Туров - донести Святополку о твоей скорой кончине. И ныне же твой приёмный сын поднял дружину и пошел воевать великий Киевский стол. А близ того стола не будет той силы, коя заслонила бы его. Твой защитник дядюшка Добрыня, образумив печенегов, мчит с княжной Анной, Богом поднятой, сюда, дабы закрыть тебя грудью от дьявольского меча Святополка. - Святой Григорий тяжело вздохнул и завершил своё откровение: - Готов бы я тезе помочь, но рок неумолим, и где добро отступило, там торжествует зло. В сей час, когда берестовские боярцы Елович, Ляшко и Талец мчат на реку Альту убивать твоего любимого сына Бориса, ты предстанешь перед Отцом Предвечным. Ждем мы, я и Анна, тебя, святой Владимир Красное Солнышко, в христианской обители Пресвятой Богородицы в Киеве. Аминь.

Святой Григорий удалился. А князь Владимир поднялся на высокий холм, приложил к глазам руку козырьком и стал всматриваться за окоем. Он увидел, как любимый сын встал шатрами на реке Альте, как к нему пришел гонец и сказал, что Святополк захватил батюшкин престол. Увидел Владимир, как опечаленный Борис предался горю, да собрались к нему воеводы я уговаривали пойти войной на Святополка. Пуще всех убеждал Бориса воевода Игнатий Блуд, а устав убеждать, сказал: «Коль не поведешь нас, сами пойдем стол оборонять».

Тогда князь Борис встал, высоко и гордо вскинул голову, ответил всем воеводам и дружине:

- Идите, не держу, но я не подниму руку на старшего брата, коему быть мне вместо отца.

«Эти благородные слова произнесла в нем кровь матушки», - подумал Владимир, потому как всегда вразумлял младших сыновей относиться к Святополку как к старшему брату.

А Святополк разочаровал Владимира. В этот миг он подстрекал боярцев Путшу и Еловича, которые почтительно стояли перед ним:

- Ступайте на реку Альту, найдите княжича Бориса-недостойного и закройте ему очи завистливые.

Это коварство и ложь пробудили в душе Владимира гнев. Он повернулся на север и крикнул Ярославу:

- Брата твоего Бориса убивают! Прощу тебе злочинство, коль поспешишь спасти его!

И услышал Владимир, что Ярослав откликнулся на его зов и собирает полки против Святополка, поднимает дружину новгородскую и мчит следом за Добрыней на реку Альту спасать Бориса.

Но ни великий князь Владимир, ни его сын Ярослав, познавший милость отца, ни верный Добрыня уже не могли уберечь Бориса от неминуемой гибели.

Видел Владимир, как темной ночью подкрались к шатру любимого сына тати-боярцы, как убили отроков-стражей, кинжалами пропороли шатер и, копьями достав тело Борисово, пронзили его. Они же, ворвавшись в шатер, отрубили голову слуге Бориса Гришане, потому как не могли сорвать с шеи золотую гривну. Тело Бориса завернули в полог-намет, забросили на телегу и повезли. Борис ещё дышал, и тогда боярец Елович пронзил его кинжалом.

И снова появился святой Григорий. Теперь он витал над головой Владимира, словно болынекрылый архангел, и шептал, как шепчут ковыли под малым ветром в летний полдень: «Смирись перед роком. Сие наказание тебе за грехи младых лет. Иди за мной, да будешь отныне прощен». И Григорий опустился на землю, пошел в степь. Рядом с ним появилась княгиня Анна, он взял её за руку.

Владимир не воспротивился святому. Он жаждал узреть Анну. Подбежал к коню, что стоял у подножия холма, вскочил на него, пустил рысью, чтобы догнать Григория и Анну. Но не догнал, рухнул в степной ковыль, сраженный божественной десницей.

И было так, что в этот час в берестовских палатах великий князь Владимир после трех беспамятных дней встал с ложа и подошел к окну. Он распахнул его и выпустил из рук большого белого орла. Тот орел начал медленно подниматься в небо и, взлетев высоко-высоко, скрылся за белым облаком. По мнению княжеской прислуги, которая все видела своими глазами, это улетела душа великого князя.

А его бренное тело нашли у окна. Князь стоял на коленях, держался руками за подоконник и смотрел в небо. Он умер с мягкой улыбкой на лице, чтобы не печалить близких своей кончиной.

Да всё-таки опечалил. Добрыня, примчавший в этот же день с Арлогией из Киева, увидев тело князя Владимира, застыл близ него, словно пораженный громом, а был храбрым воином. Но вскоре он собрался с духом и велел закрыть все двери в палатах, ворота из Берестова, чтобы никого не выпускать. Он не хотел, чтобы о смерти великого князя узнали на Руси раньше, чем тело покойного будет доставлено в Киев. Лишь только наступили мартовские сумерки, Добрыня повелел завернуть покойного князя в ковер и уложить в сани, помог убитой горем Арлогии подготовиться в путь и выехал со всей свитой и с дружиной в стольный град.

Воевода Добрыня не сумел-таки опередить Святополка. Он, уведомленный боярцем Путшей о том, что князь пребывает при смерти, примчал из Турова в Киев раньше Добрыни и княгини Арлогии и захватил княжеский дворец, подворье, весь детинец и прилегающие к нему дома и улицы. Однако, узнав обо всём случившемся в Киеве, Добрыня не попытался ничего изменить. Он положился на волю Божью и не ошибся. Он доставил усопшего князя в Десятинную Пресвятой Богородицы церковь и поручил его заботам епископа Анастаса. Святополк появился в храме, когда тело Владимира обрядили, положили в мраморный гроб и начался обряд отпевания покойного.

Проводить в последний путь великого князя собрались многие тысячи православных христиан. Вся площадь у храма была запружена горожанами. Плачевно трезвонили колокола. Плакали женщины и мужи, потерявшие своего благочестивого князя-батюшку, князя Красное Солнышко.

После обряда гроб поставили в княжескую усыпальницу рядом с мраморными раками, где покоились мощи святой Ольги и княгини Анны Романовны.

Как только отслужили панихиду, Святополк утер скупые слезы и позвал всех именитых горожан на княжеский двор - почтить память великого князя Владимира. Святополк угощал вельмож и простых горожан корсуньскими винами, русскими медами, одарил знатных мужей подарками, прочим горожанам раздавал деньги - делал всё, чтобы заслужить расположение россиян. Но не обольстил их. А после того, как они узнали о коварном убийстве молодого князя Бориса, на голову Святополка пал великий гнев православных россиян.

Когда с севера, из Новгорода пришел сын Владимира Ярослав, горожане все как один встали бок о бок с ним, чтобы низвергнуть с престола братоубийцу. Крепкие памятью русичи вспомнили, что и отец Святополка, князь Ярополк, отметил себя предательской печатью братоубийства, и, ополчившись против Святополка, изгнали его.

А Ярослава россияне приняли достойно. Ему простили малый грех в том, что он пытался добыть Новгороду волю. Сей день придет-таки для Новгорода. Встав на киевский престол, Ярослав первым делом отслужил в храме Пресвятой Богородицы заупокойную литургию в память усопшего батюшки, и россияне отметили это деяние молодого, но мудрого государя. Им было любо, что Ярослав проявил высокую почтительность к отцу.

Великий князь всея Руси Владимир, названный православной церковью равноапостольным, снискал имя великого не по чину, но по чести за дела свои. Приняв веру Спасителя, он освятился ею в сердце своём и, будучи прежде в язычестве свирепым мстителем, познав истинного Господа Бога, достиг большого человеколюбия. Мужеством своей дружины он утвердил венец на главе византийского императора, завоевал славу и благодарность россиян на вечные времена. Вспомним ко всему лишь то, что заслуженная слава и почести пришли к Владимиру Святому потому, что двадцать три года простояла с ним рука об руку и была его путеводной звездой достославная великая княгиня, Багрянородная византийская царевна Анна Романовна.

Москва - Владимирская земля, Финеево

1994-1998 гг.

ОБ АВТОРЕ

Александр Ильич АНТОНОВ родился в 1924 году на Волге в городе Рыбинске. Работал на авиационном заводе формовщиком. Ветеран Великой Отечественной войны, награжден тремя боевыми орденами, медалями. В 1962 году окончил Литературный институт. Член Союза писателей и Союза журналистов России, Исторического общества при СП РСФСР.

Печататься начал с 1953 года. Работал в газетах «Труд», «Литература и жизнь», «Строительной газете» и различных журналах. В 1973 году вышла первая повесть «Снега полярные зовут».

С начала 80-х годов пишет историческую прозу. Автор романов «Княгиня Ольга», «Патриарх всея Руси», «Держава в непогоду», «Великий государь», «Честь воеводы», «Русская королева» и многих других, выходивших в различных издательствах.

Лауреат Всероссийской литературной премии «Традиция» (2003 г.).

Исторический роман «Великая княгиня» - новое произведение писателя.

ХРОНОЛОГИЯ

963 г. В семье императора Романа II Багрянородного родилась дочь царевна Анна.

969 г. Император Германской империи Оттон I ищет согласия императора Византии Иоанна I Цимисхия обручить царевну Анну со своим сыном принцем Оттоном. Цимисхий отказывает.

970 г. Иоанн I Цимисхий требует от братьев царевны Анны, царей Василия и Константина, обручения Анны с сыном великого князя Святослава - Владимиром. Братья, соправители Иоанна Цимисхия, не дают на то согласия.

971 г. Император Цимисхий категорически требует от царей Василия и Константина обручения Анны с Владимиром ради мира с Русью, дружины которой подошли к Царьграду.

972 г. Царевна Анна при загадочных обстоятельствах исчезает из дворца Влахерн и из Константинополя.

973-978 гг. Годы жизни царевны Анны и её воспитательницы Гликерии на пустынном острове Хиос в Эгейском море среди монахов.

979 г. Царевна Анна и Гликерия возвращаются в Константинополь. Василий, ставший императором, обвиняет Анну в умышленном бегстве из дворца Влахерн и вновь пытается добиться её согласия на брак с сыном императора Оттона I.

980 г. Царевна Анна стойко сопротивляется братьям и отстаивает своё желание быть супругой великого князя Руси Владимира.

981-987 гг. Все эти годы великий князь всея Руси Владимир добивается руки царевны Анны.

988 г. Великий князь Владимир покоряет Корсунь и угрожает Константинополю, шлет туда послов с требованием отдать ему в жены царевну Анну. Император Василий и царь Константин наконец сдаются и отправляют царевну Анну в Корсунь.

988 г. Князь Владимир под влиянием Анны принимает крещение в Корсуне. Вскоре Владимир и Анна венчаются там.

989-1010 гг. Счастливые и деятельные годы жизни великого князя Владимира и великой княгини Анны.

1011 г. Внезапная болезнь уносит великую княгиню Анну из жизни. Она похоронена в Киеве в храме Пресвятой Богоматери.

[1] Василий II Болгаробойца (958-1025) - византийский император в 976-1025 гг. из Македонской династии; подавил мятеж провинциальной землевладельческой знати во главе с Вардой Склиром (976-979) и Вардой Фокой (987-989), Фоку победил с помощью киевского князя Владимира; к концу правления отвоевал значительную территорию у арабов и расширил владения империи за счет армянских и грузинских земель; после длительной борьбы завоевал Западное Болгарское царство (1018), жестоко расправившись с болгарами.

[2] Иоанн I Цимисхий (925-976) - византийский император в 969-976 гг.; вытеснил в 971 г. с Балканского полуострова киевского князя Святослава и присоединил в 972 г. к Византии северо-восточную Болгарию; отвоевал у арабов в 974-975 гг. большую часть Сирии и Финикию.

[3] Борис (ум. в 978 г.) - последний царь придунайской Болгарии из древней династии; правил с 969 г.; в 971 г. византийский император Иоанн Цимисхий занял Болгарию и держал Бориса с братом Романом в плену в Царьгра-де; в 978 г. братья бежали на родину, но Борис был не узнан и убит.

[4] Василеве (басилевс) - царь (греч.).

[5] Логофет - в Византии название некоторых высших государственных должностей, ведали императорской казной, сбором налогов и т.п.

[6] Константин VII Багрянородный, Порфирородный (905-959) - византийский император с 913 г. (фактически с 945 г.) из Македонской династии; автор трактатов «Об управлении империей», «О фемах» и других ценных источников по истории Византии.

[7] Константин VIII (959-1028) - византийский император из Македонской династии; правил сначала совместно с Василием II (976-1025), потом единолично (1025-1028); при нем печенеги были отброшены за Дунай, из Эгейского моря прогнаны африканские сарацины.

[8] Оттон I (912-973) - германский король с 936 г. из Саксонской династии, император Священной Римской империи с 962 г., основанной им после подчинения Северной и Средней Италии.

[9] Оттон II (955-983) - германский король и император Священной Римской империи с 973 г., сын Оттона I; пытался захватить Южную Италию в 981 г., потерпел поражение в 982 г.

[10] Спафарий - чиновник в Византийской империи.

[11] Никифор II Фока (ок. 912-969) - византийский император в 963-969 гг.; главнокомандующий войсками с 954 г.; отвоевал в 961 г. у арабов о. Крит; возведен на престол малоазийской военной знатью; в 965 г. отвоевал у арабов Киликию и Кипр, в 969 г. - Северную Сирию; в 966 г. начал военные действия против Болгарии, призвав в 968 г. на помощь русского князя Святослава; убит в результате заговора Иоанна Цимисхия.

[12] Роман II Багрянородный (младший; ум. в 963 г.) - византийский император в 959-963 гг., сын Константина VII, отец двух сыновей - царей Василия II и Константина VIII - и двух дочерей - Феофано и Анны - жены великого князя всея Руси Владимира.

[13] Конунг - у скандинавских народов в Средние века военный вождь, предводитель племени.

[14] Отроки - здесь младшие слуги князя в Древней Руси.

[15] Гридни, рынды - княжеские телохранители-оруженосцы; воины отборной дружины.

[16] Константин I Великий (ок. 285-337) - римский император в 306-337 гг.; объединил всю империю, завершил преобразование её государственного устройства, превратил христианскую церковь в свою опору; перенёс столицу в г. Византии (Константинополь).

[17] Кармазинный - ярко-алый, багряный цвет.

[18] Милиаризий - греческая денежная единица, равная двум с половиной червонцам.

[19] Паволока - нарядная привозная ткань в Древней Руси.

[20] Подлога - то, что подкладывается, подстилается, подсовывается под что-либо.

[21] Эпарх - наместник, градоначальник в Византийской империи.

[22] Скидия - лёгкое судно для плавания во внутренних морях.

[23] Гостомысл - легендарный словенский князь.

[24] Ромеи - римляне (греч.).

[25] Брашно - еда, кушанье, съестное.

[26] Мыт (мыто) - пошлина за товар.

[27] Братина - старинный большой шаровидный сосуд, в котором подавались напитки для разливания по чашам или питья вкруговую; большая общая чаша для питья и еды.

[28] Потир - церковная чаша, в которую наливают вино для причащения верующих.

[29] Триера - византийское военное судно с тремя рядами весел.

[30] Дромон - византийский крупный военный корабль.

[31] Насада - славянское старинное плоскодонное судно с высокими бортами.

[32] Каган - наименование хазарского хана в VIII-Х вв.

[33] Итиль - столица хазар в VIII -Х вв. близ современной Астрахани; название р. Волги в арабских источниках VIII -Х вв.

[34] Турсук - бурдюк - мешок из шкуры животного для хранения и перевозки вина и других жидкостей.

[35] Сулея - плоская склянка, бутыль (преимущественно для вина).

[36] Порфира - длинная, обычно пурпурного цвета мантия, надеваемая монархами в торжественных случаях.

[37] Виссон - дорогая белая или пурпурная льняная (или хлопчатобумажная) материя.

[38] Струг - старинное русское речное судно.

[39] Фелюга - небольшое парусное промысловое судно на Черном море.

[40] Тьма - в древнерусском счете десять тысяч.

[41] Усман - богатырь.

[42] Четверть - здесь старая русская мера объема сыпучих тел, содержащая в себе 8 четвериков (около 210 г).

Content

Александр Ильич Антонов
Велиная княгиня. Анна Романовна

Глава первая. СТРАСТИ ЗОЛОТОЙ ПОРЫ

Глава вторая. КЛИЧ СВЯТОСЛАВА

Глава третья. ОРЛИЦА И ОРЕЛ

Глава четвертая. ТРЕВОЖНЫЕ ДНИ ВО ВЛАХЕРНЕ

Глава пятая. «ДАЙ НАМ ВЛАДИМИРА!»

Глава шестая. ГОСПОДИН НОВГОРОД

Глава седьмая. НА ПОКЛОН К РОГНЕДЕ

Глава восьмая. ЗА ЕДИНУЮ РУСЬ

Глава девятая. ВОЗВРАЩЕНИЕ В ЦАРЬГРАД

Глава десятая. ПЕРУНОВЫ ПРАЗДНИКИ

Глава одиннадцатая. ВСТРЕЧА С ПОСЛАННИКАМИ

Глава двенадцатая. НЕТЛЕННАЯ ОЛЬГА

Глава тринадцатая. ПЛАЧ ГОРИСЛАВЫ

Глава четырнадцатая. СМЯТЕНИЕ

Глава пятнадцатая. ПРОРОЧЕСТВО

Глава шестнадцатая. ИЩУ ВЕРУ

Глава семнадцатая. РУСИЧИ ИДУТ В ВИЗАНТИЮ

Глава восемнадцатая. ПОХОД НА КОРСУНЬ

Глава девятнадцатая. СТРЕЛА АНАСТАСА

Глава двадцатая. АННА СЖИГАЕТ МОСТЫ

Глава двадцать первая. ИСКУШЕНИЕ

Глава двадцать вторая. «УЗРЕЛ Я ИСТИННОГО БОГА»

Глава двадцать третья. КРЕЩЕНИЕ РУСИ

Глава двадцать четвертая. БУНТ В НОВГОРОДЕ

Глава двадцать пятая. И ПЕРЕНЯЛИ РУСИЧИ СЛАВУ

Глава двадцать шестая. АННА И ХРАМ

Глава двадцать седьмая. СЫНЫ ВЛАДИМИРОВЫ

Глава двадцать восьмая. КОНЧИНА ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ

ОБ АВТОРЕ

ХРОНОЛОГИЯ