Джемс Макговерн

МАРТИН БОРМАН

Серый кардинал

в коричневой униформе

Джеймсу Винслоу и Элизабет Лэйрд

«Наиболее решающее влияние на фюрера во время войны, и особенно начиная примерно с 1942 года и далее, после ухода Гесса в 1941 году и спустя еще год, оказывал господин Борман. Последний, в конце концов, оказывал гибельно сильное влияние. Это стало возможным только лишь потому, что после 20 июля фюрер испытывал ко всему глубокое недоверие, и потому, что Борман постоянно находился рядом с ним, представлял и описывал ему все дела».

Герман Геринг,

из показаний на Нюрнбергском судебном процессе по делу главных военных преступников

«Борман остается в подвешенном состоянии in limbo, мертв ли он или жив: возможно, сейчас его судьба неопределенна даже более, чем прежде».

Х. Р. Тревор-Ропер.

«Последние дни Гитлера», США, 1962 г.

«Никогда не вешай человека, которого ты не поймал».

Старая нюрнбергская поговорка

Глава 1

КРУПНЕЙШАЯ НЕРАЗГАДАННАЯ

ТАЙНА НАЦИСТОВ

Ночь на 15 октября 1946 года была холодной и сырой. Пронизывающий ветер дул сквозь разрушенные стены и разбитые башни древнего города Нюрнберг. Большинство его жителей интересовались скорее только поисками пищи и убежища от холода, чем казнями главных военных преступников, происходившими в Нюрнбергской тюрьме.

Осужденные, содержавшиеся в условиях максимальной безопасности, в тепле тюрьмы ели свой последний ужин из колбасы, холодных отбивных, картофельного салата, черного хлеба и чая. Незадолго до наступления часа ночи двое солдат из американской военной полиции в белых шлемах зашли за первым человеком, который должен был быть казнен. Им был министр иностранных дел третьего рейха Йоахим фон Риббентроп, которого конвоировали в тюремный блок сменяющиеся через короткие интервалы полицейские.

Фон Риббентроп не сопротивлялся, когда военные полицейские вели его вниз по коридору и через продуваемый ветром двор в небольшой тюремный спортзал. Сопротивление было бесполезно, ибо казни были тщательно спланированы так, что все осужденные должны были проследовать через одну и ту же короткую, четкую, смертельную процедуру.

Идя с полузакрытыми глазами и как бы в трансе, фон Риббентроп вошел в ярко освещенный спортивный зал в 1 час 11 минут пополуночи. С него сняли монокль и шнурками ботинок связали руки за спиной. По бокам его сопровождало по одному военному полицейскому, когда он поднимался по тринадцати ступенькам к одной из трех восьмифутовых черных виселиц, возвышавшихся на платформе на расстоянии восьми футов друг от друга.

Протестантский капеллан молился, стоя сбоку от фон Риббентропа, тот встал на люк, и исполняющий обязанности палача американской армии, сержант Джон С. Вудс из Сан-Антонио, Техас, обвил петлю вокруг шеи бывшего министра иностранных дел. Врач-американец с карманным фонариком и советский врач со стетоскопом ожидали у подножия виселиц, пока фон Риббентроп делал свое последнее заявление: «Господь защитит Германию. Мое последнее желание — это сохранение единства Германии и достижение понимания между Востоком и Западом».

Сержант Вудс затянул петлю, затем связал ноги осужденного тканевым ремнем. Присутствовало пятнадцать официальных свидетелей: по одному генералу от каждой из четырех наций-союзников, офицер службы тюремной безопасности из США, восемь отобранных иностранных корреспондентов и двое немецких. Все стояли в напряжении, сняв шляпы.

Один из двух ассистентов сержанта Вудса накинул на редкие седые волосы фон Риббентропа черный капюшон, закрывая ему лицо. Затем другой ассистент дернул тонкий деревянный рычаг. Крышка люка с грохотом отворилась. Фон Риббентроп упал и исчез, его скрытое капюшоном лицо скрылось за черным занавесом, закрывавшим пространство ниже люка.

Когда бывший министр иностранных дел все еще раскачивался на туго натянутой веревке первой виселицы, в спортивный зал вошел фельдмаршал Вильгельм Кейтель, бывший в свое время главнокомандующим вооруженными силами. Кейтель был одет в хорошо выглаженную форму без знаков отличия и наград. Его сапоги сверкали глянцем, когда он проворно поднимался по тринадцати ступенькам ко второй виселице. Кейтель писал прошение в Союзный контрольный совет «предоставить ему смертную казнь через расстрел расстрельной командой». Он считал это «правом солдата любой армии мира, которому объявлен смертный приговор как солдату». Просьба была отклонена и вот крышка люка с грохотом отворилась снова.

Вслед за Кейтелем в спортивный зал были препровождены по очереди Эрнст Кальтенбруннер, Альфред Розенберг, Ганс Франк, Вильгельм Фрик, Юлиус Штрейхер, Фриц Заукель, Альфред Йодль и Артур Зейс-Инкварт. Для каждого использовалась новая веревка. Ни у одного не было ни малейшей возможности избежать предписанного ему конца. «Десять человек за 103 минуты, — заметил позже сержант Вудс. — Скорая была работа», добавив, что он был готов «хорошенько выпить после этого».

Итак, десять из двенадцати главных военных преступников, приговоренных к смерти Международным военным трибуналом 1 октября 1946 года, были казнены спустя 217 дней после суда. Но двое из первых двенадцати, невероятно, но все же ухитрились обмануть виселицу. Одним из них был Герман Геринг. Подобно Адольфу Гитлеру, Генриху Гиммлеру и Йозефу Геббельсу, Геринг выбрал собственный способ расстаться с миром, над которым он и другие вожди нацистов совершили такое ужасное насилие.

Каким-то образом в камеру Геринга была пронесена ампула с цианистым калием. Рейхсмаршал проглотил ее смертельное содержимое за два часа до того, как должен был идти на виселицу. Его труп, приобретший от яда зеленоватый оттенок, на носилках был принесен в спортивный зал. Здесь его сфотографировали, в одежде и голым, как и трупы десяти повешенных, в доказательство того, что все эти люди были действительно мертвы.

Но не было никакой уверенности относительно другого осужденного, сумевшего избежать подъема в тринадцать ступенек к петле, черному капюшону и открывающемуся люку. Им был рейхсляйтер Мартин Борман, начальник канцелярии нацистской партии и секретарь фюрера.

Борман не был повешен не только по этой причине. Он не был пойман, чтобы быть повешенным. В отличие от Геринга, его не было в тюремной камере. Не было его и на скамье подсудимых в Нюрнберге. Борман был единственным обвиняемым, осужденным и приговоренным заочно. Если это отсутствие было и большой тайной и источником понятного замешательства для британской и американской разведок, которые напрасно разыскивали его начиная с конца войны, оно было в духе этого человека.

Борман всегда был самым загадочным из всех нацистских вождей. Он работал в тени, презирая общественное признание и награды. Но он достиг огромного влияния и силы. Как проявлялась эта сила, можно судить по мнениям, высказанным другими вождями нацистов. Эти люди, которых боялись и ненавидели миллионы их жертв, в свою очередь боялись и ненавидели человека, фактически не известного никому кроме них самих.

По словам одного из подсудимых в Нюрнберге, Ганса Франка, нацистского генерал-губернатора Польши, Борман был «архинегодяем» и ненависть было бы слишком мягким словом, чтобы описать чувства Франка к нему. Другой подсудимый, Ганс Фрицхе, бывший в свое время высокопоставленным чиновником в Министерстве пропаганды доктора Йозефа Геббельса, сказал суду следующее: «Во-вторых, и это то, что я не могу по-другому сказать под присягой — было совершенно ясно, что доктор Геббельс боялся Мартина Бормана».

По словам графа Лутца Шверин фон Крозигка, последнего министра финансов третьего рейха, Борман был «злым духом» и «серым кардиналом» за троном фюрера. По мнению генерал-полковника Гейнца Гудериана, бывшего начальника генерального штаба армии, «вместе с Гиммлером наиболее зловещим членом окружения Гитлера был Мартин Борман». И все же Борман победил и унизил рейхсфюрера СС, когда они оба занялись борьбой за личную власть.

Союзники верили, что Герман Геринг был второй по могуществу личностью нацистской Германии. Но в последние два годы войны это положение занял Борман и обращался с рейхсмаршалом с презрением и жестокостью. Чувства Геринга к Борману выразились во время допроса, проведенного полковником армии США Джоном Аменом перед судебным процессом в Нюрнберге.

«Полковник Амен: Вы полагаете, фюрер мертв?

Геринг: Абсолютно. Нет никакого сомнения по этому поводу.

Амен: А как насчет Бормана?»

Геринг воздел руки к небу и ответил: «Если я должен высказаться по этому поводу, то я надеюсь, что он жарится в аду. Но я не знаю об этом».

Альберт Шпеер, нацистский министр военной промышленности и вооружений, знал реальную силу Бормана и ее источник. «Несколько критических слов Гитлера, — сказал Шпеер, — и все враги Бормана должны были плясать под его дудку».

Фюрер никогда не говорил таких критических слов. Борман оставался рядом до самой смерти Гитлера. В причудливо-странной обстановке бункера под старой рейхсканцелярией в Берлине Борман был свидетелем женитьбы фюрера на Еве Браун, а также его гражданского и политического завещаний. В завещании, в частности, говорится, что «своим душеприказчиком я назначаю своего самого верного товарища по партии Мартина Бормана».

Душеприказчик был первым человеком, вошедшим в комнату, в которой Гитлер покончил с собой. Борман также был в числе тех шести, кто помогал в сооружении погребального костра для фюрера и его невесты. Однако Борман не совершил самоубийства вслед за своим фюрером.

Когда Гитлер сгорал в саду рейхсканцелярии, а Красная Армия подходила все ближе и ближе к ней, Борман покинул канцелярию. Согласно сообщениям тех, кто присоединился к нему на первых этапах его бегства, Борман хотел пробраться к гросс-адмиралу Карлу Деницу, которого Гитлер назначил новым главой государства.

Если Борман и в самом деле намеревался отправиться в штаб-квартиру Деница в северо-западной Германии, то он не добрался до нее. Это более чем точно. Утром первого мая, человек, живший в тени, растворился в ней в возрасте сорока пяти лет. Это была ситуация без параллели. Как смогло второе наиболее влиятельное лицо режима, чья власть некогда простиралась от Атлантики до Урала, исчезнуть бесследно?

Британская и американская военные разведки проводили расследования в период сразу же после окончания войны, чтобы ответить на этот вопрос, но им не удалось определить ни местонахождение Бормана, ни какое-нибудь достоверное свидетельство его смерти. Подобные расследования советских служб были также совершенно безрезультатны. Итак, принимая точку зрения, что Бормана следует считать пропавшим, смерть его не была установлена и международный военный трибунал судил и вынес ему приговор в его отсутствие. Смертный приговор по-прежнему имеет силу спустя двадцать два года[1] после того, как трупы одиннадцати других главных военных преступников были сфотографированы в спортивном зале Нюрнбергской тюрьмы.

Сегодня есть люди, полагающие, что приговор никогда не будет приведен в исполнение, потому что Борман был убит в ночь на первое мая 1945 года, и его тело похоронено в одной из неизвестных братских могил. Большинство из этих сомневающихся являются бывшими нацистами, которые были вместе с начальником канцелярии нацистской партии, когда он пытался бежать из Берлина. Но другие люди, к мнению которых следует прислушаться серьезно, верят, что этому второму наиболее влиятельному нацисту удалось сбежать в гостеприимную зарубежную страну и что он жив и по сей день, привидение из злого и ужасного прошлого.

13 апреля 1961 года доктор Фриц Бауэр, генеральный прокурор западногерманской земли Гессен, заявил во Франкфурте, что он убежден, что Борман все еще жив. Доктор Бауэр сказал, что тайная международная организация, возможно, отправила Бормана за границу через тщательно подготовленную подпольную систему для побегов. Генеральный прокурор, хорошо известный своими обвинениями против нацистских военных преступников, открыл текущее дело на Бормана.

Правительство Западной Германии достаточно серьезно восприняло многочисленные сообщения о том, что Борман выжил, и в ноябре 1964 года назначило награду в 100 000 марок (25 000 долларов) за информацию, которая привела бы к его аресту.

В октябре 1965 года Тадек Тувиа Фридман, директор Института документации о военных преступлениях нацистов из Хайфы (Израиль), рассказал репортеру газеты «Нью-Йорк Сити», что он точно знает, где Борман живет в Аргентине.

В январе 1966 года Клаус Эйхман, сын Адольфа Эйхмана, написал Борману открытое письмо, которое опубликовал один ведущий западногерманский журнал, предложив секретарю фюрера выйти из своего тайного убежища в Южной Америке и взять на себя ответственность за преступления, «за которые мой отец стоял на вашем месте во время судебного процесса в Израиле».

Доктор Фриц Бауэр заявил в апреле 1966 года, что поиски Бормана сужаются, и он полон надежды, что «мы идем по его горячим следам».

27 марта 1967 года Симон Визенталь проводил конференцию по обмену информацией в офисе Антиклеветнической лиги Б’най Б’рит в Нью-Йорк Сити. Это был первый визит Визенталя в Соединенные Штаты. Визит проводился в связи с публикацией его книги «Убийцы среди нас», в которой рассказывалось о его опыте по розыску пропавших нацистских военных преступников начиная с 1945 года. Глава частного Еврейского центра документации в Вене рассказал на конференции, что «Борман свободно путешествует по Чили, Парагваю и Бразилии. У него сильная организация, призванная помогать другим нацистским военным преступникам избегать властей». «Борман использует пять или шесть имен, — добавил Визенталь, — и у него много друзей, денег. Я получаю сообщения о нем одновременно из двух мест, расположенных настолько далеко друг от друга, чтобы допустить, что там был один и тот же человек».

4 июля 1967 года министр юстиции Западной Германии повторил свой постоянный запрос в Федеральный верховный суд Бразилии по поводу превентивного ареста и экстрадиции секретаря фюрера и начальника канцелярии нацистской партии. 31 декабря 1967 года лондонская газета «Санди Таймс», на первой странице в передовице Энтони Терри, своего корреспондента по центральной Европе, сообщила, что Борман жил в Бразилии в небольшой колонии нацистов, расположенной на южной окраине границы с Парагваем. Информатором Терри был Эрих Карл Видвальд, бывший капрал СС, заявлявший, что Борман пробирался по организованной ветеранами СС дороге для побегов и в 1947 году добрался до Аргентины. Однако, согласно Видвальду, сейчас Борман был неузнаваем из-за пластической операции и, более того, умирал от рака желудка. Тем не менее, судьба Бормана или его местонахождение продолжали оставаться тем, что Симон Визенталь определил как «крупнейшей неразгаданной тайной нацистов», спустя более чем два десятилетия после падения третьего рейха.

Но была и другая загадка, связанная с Мартином Борманом. Кто он был на самом деле? Как поднялся от неизвестного партийного чиновника до положения влиятельного человека, где, хотя и оставаясь по-прежнему в основном никому неизвестным, он, по словам Германа Геринга, «управлял на протяжении всего пребывания Гитлера у власти»? Такой взлет ставил в тупик даже тех немногих, хорошо знавших Бормана в течение двенадцати апокалипсисных лет нацистского режима. Одним из них был Альфред Розенберг, философ нацистского движения.

В качестве шефа Восточного министерства, которое занималось организацией управления на оккупированных нацистами обширных областях России, Розенберг часто оказывался жертвой интриг Бормана. Перед тем как подняться по тринадцати ступенькам к виселице в Нюрнберге, Розенберг записал в своих мемуарах: «Ни один даже самый сумасбродный фантаст не смог бы предсказать карьеру Мартина Бормана».

Эта карьера, подобно карьере Гитлера, началась в скромных условиях в Европе, которая внешне была стабильна и постоянна, но которую, в конце концов, должны были разрушить нацисты.

Глава 2

ОСУЖДЕННЫЙ

Мартин Борман родился 17 июня 1900 года в Хальберштадте, древнем и живописном нижнесаксонском городке с населением около 40 000 человек. В его семье и в его юности не было ничего необычного (за исключением соучастия в жестоком убийстве), что впоследствии характеризовало бы его как главного военного преступника.

Теодор Борман, отец Мартина, был трубачом военного оркестра в чине старшего сержанта. После увольнения из армии, Теодор Борман, отец которого унаследовал каменоломню, стал почтовым служащим в Хальберштадте и добился на гражданской службе средних чинов. Он умер, когда его сыну Мартину было четыре года, и его вдова быстро вышла замуж за директора небольшого банка.

Формальное образование Мартина Бормана не выходит за рамки изучения сельского хозяйства в ремесленном колледже, если судить по американским меркам. Учеба была прервана, когда он был зачислен артиллеристом в 55-й полк полевой артиллерии, где он и проходил службу с июня 1918 по февраль 1919 года. В отличие от Гитлера, награжденного Железным крестом, и Геринга, получившего «Голубой Макс», военная служба Бормана никак не была отмечена. Он не видел ни одного боя.

В августе 1920 года бывший артиллерист и сельскохозяйственный студент в возрасте двадцати лет стал управляющим крупной фермы, или поместья. Оно принадлежало семье сельского дворянина по имени фон Тройенфельс и находилось около деревни Пархим в северной провинции Мекленбург. На юге же, в Мюнхене, приблизительно в это же самое время, неизвестная политическая партия, приняла название национал-социалистической рабочей партии Германии и свастику в качестве своего символа.

Борман, возможно, не был осведомлен о деятельности новой нацистской партии или о действиях ее седьмого члена, Адольфа Гитлера. Но молодой управляющий имением выразил свое недовольство условиями в послевоенной Германии вступлением в «Объединение против засилья евреев» и Россбахскую организацию.

Первоначально добровольческий корпус Россбаха, под предводительством отставного лейтенанта первой мировой войны Герхарда Россбаха, был одним из многочисленных союзов вооруженных добровольцев, добровольческим корпусом, созданным под патронажем рейхсвера. По Версальскому договору регулярная немецкая армия была сокращена до 100 000 человек и смирилась с использованием добровольческих корпусов, называемых иногда «черным рейхсвером», для поддержания порядка внутри страны и для защиты восточных границ от Польши и большевиков. В таком качестве добровольческие корпуса представляли собой значительную боевую силу. Но вскоре поняв, что эти скитающиеся отряды озлобленных бездомных бывших солдат были вполне способны повернуть оружие против республики-младенца, правительство в 1920 году объявило их незаконными.

Россбах отказался распустить свою организацию. Он просто изменил ее название на «Рабочую общину Россбаха». Когда эта организация также была объявлена вне закона, ее название еще раз было изменено на «Союз по сельскохозяйственному профессиональному обучению». Его члены разделяли одни и те же взгляды: антисемитизм, недовольство условиями Версальского мирного договора, отмена решений 1918 года, свержение Республики, становление Германии как великой державы в Европе.

Это была организация такого сорта, где Борман мог чувствовать себя как дома. Он вступил в группу Россбаха в 1922 году, слишком поздно для того чтобы побывать с ней в боях непосредственно в послевоенный период. Но он был руководителем своего отделения и казначеем в Мекленбурге, когда 9 января 1923 года союзная репарационная комиссия объявила, что Германия находится в дефолте по поставкам древесины и угля, согласованным по условиям мирного договора. Спустя два дня французские и бельгийские войска оккупировали Рур.

Оккупация индустриального сердца Германии привела ее к предельной политической и экономической дезинтеграции и ускорила крах марки; к ноябрю один доллар стоил 130 миллионов марок. Оккупация также поощряла экстремистские группы, которые могли преуспевать только в условиях отсутствия защищенности и беспорядка. Правительство призвало к кампании пассивного сопротивления, в то время как экстремисты подстрекали к забастовкам, партизанской войне и саботажу.

Французские оккупационные власти ответили экономической блокадой, депортациями, арестами промышленных магнатов и профсоюзных лидеров и расстрелом саботажников. 23 мая 1923 года Альберт Лео Шлагетер, молодой отставной офицер имперской армии, сражавшийся с добровольческими корпусами в Верхней Силезии и прибалтийских государствах, был казнен французами за саботаж и промышленный шпионаж. По мнению французов, он был виновен и его казнь справедлива. Но для немецких националистических групп он был патриотом-мучеником, и именно это чувство вскоре привело Мартина Бормана к соучастию в убийстве.

В феврале 1923 года в организацию Россбаха вступил Вальтер Кадов, двадцатитрехлетний учитель начальной школы. Кадов быстро настроил всех против себя. Он занимал деньги у своих товарищей, не возвращая долгов, и сочинял байки о многочисленных наградах, якобы полученных им во время войны. Возможно, его самой большой ошибкой стало взятие в долг тридцати тысяч марок (приблизительно пять долларов) у казначея организации Россбаха.

Казначеем был Мартин Борман. Сейчас ему было двадцать три года, карие глаза, темно-каштановые волосы, рост приблизительно один метр 70 сантиметров, крепкого сложения, с короткой толстой шеей, которая и помогла ему приобрести прозвище «бык». По немецким стандартам он был не слишком образован, но обладал умением обращаться с цифрами и запоминать детали, а также имел привычку усердно работать. Он все еще был холостяком и постепенно терял веру в лютеранское учение и социальный порядок, в которых был рожден на рубеже веков. В этом отношении Борман не отличался от тысяч других разочарованных молодых немцев послевоенного периода. Однако немногие из них приблизились к достижению тех высот, которых добился Борман, возможно, потому что только немногие обладали талантом к темным манипуляциям и насилию. Первой зарегистрированной жертвой этого таланта был Вальтер Кадов, находившийся в Рурской области во время ареста и казни Шлагетера.

Борман отдал приказ задержать Кадова по возвращении в Пархим в Мекленбурге. Как утверждается, целью Бормана было заставить Кадова работать, чтобы он смог возвратить свои долги, но Борман также распространил слух, что Кадов был шпионом коммунистов и, возможно, донес на Шлагетера.

Кадов вернулся в Пархим. В ночь на 31 мая 1923 года он принимал участие в продолжительной пьянке с некоторыми членами группы Рос-сбаха в таверне местной гостиницы. Ближе к полуночи пьяного Вальтера Кадова вытащили из таверны. Его затолкали в машину и повезли в лес за деревней. Там избили до бесчувствия палками и дубинками, выбили зубы и сломали челюсть, затем ему перерезали горло.

В конце концов, в голову Кадова выпустили две пули и зарыли тело в лесу. Убийцы скрылись, веря в то, что мученик Шлагетер был отомщен и что другим потенциальным предателям был дан наглядный урок.

Политические убийства были обычным делом в послевоенной Германии. Они исполнялись по древнегерманскому обычаю Vehmgericht, представлявшим собой средневековые суды, проходившие и выносившие приговоры тайно. Однако Веймарская республика была достаточно сильной, чтобы привести к правосудию виновников таких преступлений. Так произошло в деле Вальтера Кадова, после того как член группы Россбаха по имени Берхард Юриш признался в своем непосредственном участии. Юриш боялся, что он тоже должен быть казнен.

Мартин Борман был арестован в июле 1923 года и оставался под следствием в Лейпциге до декабря того же года. 12 марта 1924 года он и другие члены группы Россбаха предстали перед государственным судом защиты республики в Лейпциге. Ни во время этого судебного процесса, длившегося в течение трех дней, ни впоследствии не было выявлено ни одного достоверного свидетельства тому, что Кадов был шпионом коммунистов или имел какую-либо связь с предательством Шлагетера.

Подсудимые были признаны виновными и приговорены к тюремному заключению на различные сроки. Самый большой — десять лет каторжных работ — получил некто Рудольф Франц Гесс как вероятный зачинщик. Таким образом Гесс, двадцатидвухлетний сын мелкого торговца, впервые вошел в историю. Некогда, по наущению своих набожных родителей, он подумывал о том, чтобы выучиться на священника римской католической церкви. Но во время войны он служил пулеметчиком, а затем в составе добровольческого корпуса Россбаха принимал участие в боевых действиях в прибалтийских государствах. Через четыре года после вынесения приговора Гесс был освобожден по всеобщей амнистии для лиц, осужденных за политические преступления. Еще позже он объявится вновь, на этот раз в качестве коменданта Освенцима, самого большого из всех нацистских концлагерей.

За соучастие в убийстве Кадова Мартин Борман был приговорен к году тюрьмы. Из-за несогласованных действий подсудимых и отсутствия свидетелей роль Бормана в этом деле выглядела весьма и весьма туманной, что, как оказалось позже, было весьма типично для него. Он лишь подговорил убийц, предоставил им экипаж, помог им укрыться, но не принимал непосредственного участия в убийстве.

После оглашения приговора Борман и другие осужденные вели себя весьма вызывающе. Когда их везли в машине в тюрьму, один из них начал петь, а Борман и остальные бодро подхватили:

Если тебя пронзает меч,

то все равно продолжай сражаться,

погибни сам, но не сдай флаг.

Другие будут размахивать им,

после того как похоронят тебя

и добудут славу, которая парит над тобой.

Борман полностью отбыл свой срок в суровых условиях, господствовавших в прусских тюрьмах того времени. После освобождения в марте 1925 года он вернулся к своей работе главного управляющего имения в Пархиме. Здесь он был просто наемным рабочим, присматривающим за крестьянами на земле, принадлежащей членам аристократического класса. Борман не был членом этого класса, которому он и завидовал и одновременно ненавидел, но работа есть работа, и бывшему осужденному вообще повезло иметь работу в стране, где были миллионы безработных.

Тюремный срок Бормана нисколько не повлиял на его крайне националистические взгляды, ибо вскоре он вступил во Фронтбан. Эта организация была преемником «Боевого союза Германии» (Deutscher Kampfbund), который был распущен Веймарской республикой за поддержку неудачного путча Адольфа Гитлера в Мюнхене в 1923 году.

За организацию путча Гитлер сам отсидел в тюрьме четырнадцать месяцев. По освобождении, 20 декабря 1924 года, он нашел нацистскую партию умирающей, раздробленной организацией, объявленную правительством незаконной. Знамя подняли в 1925 году, и в том же году Гитлер воскресил свою партию. Но немногие верили в то, что этот немного смешной, мелкий политик из Баварии когда-то станет главным действующим лицом в делах Германии и во всем мире. Инфляция, безработица и всеобщее разочарование, питательная почва нацистов, чтобы привлечь поддержку масс, были основательно скорректированы, когда в Германии начался заметный экономический подъем.

Казалось, в 1925 году у Гитлера не могло быть никакого значительного будущего. Это даже в большей степени относилось к человеку, которого Гитлер еще не встретил. В том году Мартин Борман даже не был членом нацистской партии. Он оставался никому не известным управляющим поместья, бывшим осужденным, и его перспективы казались туманными.

Но условия должны были измениться, должна была наступить ночь барабанов и факелов, и в эту ночь должна была взлететь звезда Бормана, точно и иронично, потому что его посадили в тюрьму за участие в жестоком убийстве.

Глава 3

НЕИЗВЕСТНЫЙ РЕЙХСЛЯЙТЕР

Незадолго до наступления сумерек 20 января 1933 года в глубине лесистого Тиргартена в центре Берлина начали бить барабаны. Десятки тысяч нацистских штурмовиков собрались там, заправляя горючим и зажигая захваченные с собой факелы. Затем они выстроились в стройные колонны и двинулись к выходу из Тиргартена через Бранденбургские ворота и далее вниз по Унтер-ден-Линден, размахивая горящими факелами в темнеющем зимнем воздухе.

У Вильгельмштрассе штурмовики повернули направо и двинулись вниз по этому широкому проспекту, их сапоги стучали по тротуару «мерной, спокойной поступью», если говорить словами из песни о Хорсте Бесселе, являвшейся гимном нацистов, который они распевали. Барабаны гремели, два десятка духовых оркестров выдували воинственную музыку, когда массовое факельное шествие текло, подобно огненной реке мимо ликующих толп, молчаливых иностранных посольств и президентского дворца. Из окна дворца фельдмаршал Пауль фон Гинденбург, старик в возрасте восьмидесяти шести лет стоически смотрел, как марширующие продолжали свое шествие мимо рейхсканцелярии. Стоя у одного из ее раскрытых окон, Адольф Гитлер, улыбающийся, смеющийся, с время от времени наполняющимися слезами радости глазами, приветствовал их нацистским приветствием.

В этот же день после полудня фон Гинденбург, президент республики, назначил Гитлера канцлером Германского рейха. Позднее Йозеф Геббельс напишет: «Четырнадцать лет упорной работы увенчались победой». В микрофон, установленный в рейхсканцелярии, Герман Геринг прорычал штурмовикам и собравшейся толпе:

«30 января 1933 года будет записано в истории Германии как день, когда нация вновь вернулась к славе, как день, когда возникла новая нация и смела в сторону все мучительное, болезненное и позорное последних четырнадцати лет… Вот стоит прославленный фельдмаршал мировой войны, и рядом с ним молодой фюрер Германии, который намерен вести народ и рейх к новой и лучшей эре…»

Нет ни одной записи о том, где стоял Борман. Он не был еще достаточно важной персоной, чтобы регистрировали его местонахождение в этот длинный и судьбоносный день, который был побочным продуктом мировой экономической депрессии. Нацисты воспользовались разразившимся в Германии жестоким кризисом для восстановления своей затухающей силы, для того чтобы стать самой большой и единственной политической партией страны.

В течение года, будучи законно назначенным канцлером, Гитлер устранил всю оппозицию, завершил нацификацию Германии и стал диктатором страны. И Мартин Борман был среди тех, кто выплыл из неизвестности в потоке триумфа Гитлера. Борман, однако, не играл значительной роли в маневрах, приведших Гитлера на пост рейхсканцлера.

Дело в том, что Борман примкнул к движению нацистов не сразу. Он воздерживался от вступления в партию до 17 февраля 1927 года, получив партийный билет за номером 60508. Поэтому его восхождение было скорее умеренным, чем быстрым, в отличие от тех, кто был с фюрером с первых дней событий в мюнхенской пивной в начале 1920-х годов.

В 1927 году Борман курировал партийную прессу в гау Тюрингия[2]. 1 апреля 1928 года он становится руководителем округа и управляющим хозяйством в Тюрингии. 15 ноября 1928 года он получил назначение в штаб верховного командования штурмовыми отрядами, или СА, рядовые солдаты которых, широко известные как штурмовики или «коричневые рубашки», устраивали драки на улицах с противниками нацистов.

25 апреля 1930 года Борман покинул штурмовиков, чтобы стать руководителем «Фонда пособий» нацистской партии. Целью «Фонда пособий» являлось оказание финансовой помощи семьям погибших или раненых во время столкновений и боев за дело нацистов. Фонд стал важным предприятием, особенно когда депрессия усилилась. За время работы руководителем «Фонда пособий» Борман сделал сотни будущих нацистских чиновников своими личными должниками.

Спустя шесть месяцев после прихода Гитлера к власти, Борман был удостоен награды за свою верную службу. В июле 1933 года он был назначен рейхсляйтером[3] и начальником штаба Рудольфа Гесса, заместителя фюрера. Взлет Бормана от «припоздавшего вступить в партию» до рейхсляйтера произошел в основном благодаря участию в убийстве Кадова. Нацистские лидеры считали, что всякий молодой человек, сидевший в тюрьме Веймарской республики за политическую деятельность, должен быть обличен доверием, похвалой и наградой. Для этой цели была отчеканена особо ценимая нацистская медаль «Орден крови» (Blutorden). Борман вовремя получил ее.

Женитьба Бормана также временно отодвинула его от других наград. 2 сентября 1928 года он женился на Герде Бух. Тогда ей было двадцать лет, она была на девять лет моложе своего мужа. Герда Борман была крепкой, довольно простой белокурой девушкой, проявлявшей жадный интерес к немецкому фольклору и испытывающей огромное восхищение Адольфом Гитлером. Ее отец, бывший майор первой мировой войны, был председателем суда нацистской партии, отвечавшим за нарушения партийной дисциплины.

Вальтер Бух был влиятельной и могущественной фигурой в кругах нацистов. Гитлер был свидетелем на свадьбе у Герды Бух, и таким образом лично познакомился с женихом. Первый ребенок Бормана родился 14 апреля 1930 года. Отец не долго раздумывал над тем, какое имя дать ребенку. Его окрестили Адольфом в честь крестного отца Гитлера.

После того как нацисты установили контроль над правительством, Борману удалось проявить себя неутомимым и преданным работником партии и ее фюрера. Это было вполне понятным с точки зрения Бормана. Его жизнь была типичной для людей его поколения, которые вступили в партию нацистов и стали ее администраторами. Родившиеся в сельской местности, в маленьких и больших городах, от отцов с умеренными доходами и небольшим престижем, нацистские администраторы получили невысокое образование и после первой мировой войны столкнулись лицом к лицу с будущим, имея малую надежду на успех.

Для Бормана и тысяч других, отчаявшихся и разочарованных, как и он, молодых нацистов, годы существования Веймарской республики казались насквозь проникнутыми расколом и бедствиями. Перемирие, Версальский договор, красные флаги над крышами Советов рабочих и солдат, путч Каппа, оккупация Рура, инфляция 1923 и депрессия 1929 годов, породившая миллионы безработных, все эти события быстро следовали друг за другом. Гитлер и нацистская партия предложили вроде бы осуществимое решение проблем Германии и ощущение цели для людей, подобных Борману. Фюрер хотел создать новый вид формы правления, которое больше не базировалось бы на руководящей роли класса аристократов, деловой элиты или «ноябрьских преступников» Веймарской республики. И после того как Гитлер стал рейхсканцлером в 1933 году, его программа, в первую очередь, дала работу и надежду тем, кто привел его к власти. Никто не смог бы предсказать в то время, что кровавые затеи фюрера закончатся чудовищными преступлениями. Мартин Борман знал же, что посвятить себя фюреру весьма выгодно. Сын мелкого почтового служащего, бывший студент, изучавший сельское хозяйство, осужденный и управляющий имением, был теперь рейхсляйтером и начальником штаба заместителя фюрера Рудольфа Гесса, в обязанность которого входило решение всех вопросов партийного руководства от имени Гитлера.

Гитлер содержал четыре отдельных канцелярии. Одна из них занималась его чисто личными делами. Другая — такими рутинными делами, как предоставление помилований, поступившим к нему как к главе государства. Третья, рейхсканцелярия, занималась делами, переданными Гитлеру как канцлеру рейха. Четвертая, бюро заместителя фюрера, ведала всеми делами нацистской партии.

Внешне казалось, что рейхсканцелярия была наиболее важной конторой, вселяющей большую надежду на продвижения по служебной лестнице честолюбивому молодому человеку. Однако Гитлер четко дал понять, что существует некое различие, в 1934 году во время проводимого нацистами партийного слета он сказал: «Не государство правит нами, скорее мы управляем государством».

Борман понял это различие. Оставляя центр сцены событий для других, он спокойно и усердно обдумывал планы взятия под свой контроль рабочий аппарат бюро заместителя фюрера. Здесь находилась реальная сила Германии, с тех пор, как партия нацистов законно стала единственной политической партией страны, и Гитлер хотел, чтобы партия руководила государством. Гесса постоянно видели рядом с Гитлером на парадах и партийных слетах, однако рядовые члены партии скоро стали понимать, что реальной силой был неизвестный Мартин Борман, человек, к которому следовало обратиться, когда были нужны работа или покровительство.

Не было ничего, даже незначительного, чему Борман не уделил бы своего личного внимания. Когда гауляйтеры[4] подняли вопрос, должно ли нацистское приветствие сопровождаться фразой «Хайль Гитлер» или просто «Хайль», Борман разрешил употребление короткого приветствия. После официального рассмотрения он вовремя и должным образом проинформировал гауляйтеров, что приемлемы обе формы приветствия.

Борман также ввел в практику оказывать протекцию тем людям, которые, по его мнению, являлись убежденными нацистами, обладали будущим потенциалом. Нацистам старой закалки, неспособным шагать в ногу со временем, он выражал неуважение, граничащее с презрением. Прошлые заслуги не признавались; с теми, кто не смог понять, что Гитлер был законным канцлером законного правительства и что прежние дни уличных сражений закончились, обращались безжалостно.

К весне 1934 года СА и их начальник штаба Эрнст Рем, стали как никогда доставлять фюреру затруднения и представлять собой угрозу. Не имело никакого значения, что когда-то Гитлер основывал свою власть на запугивании общественности штурмовиками. Теперь больше не нужны были услуги непокорных «коричневых рубашек», многие из руководителей которых, подобно Рему, были гомосексуалистами, ведущими беспорядочный и разгульный образ жизни. Преследуя свои будущие цели, Гитлер потребовал создания corps d’elite (элитного корпуса), полностью подчиненного только ему. Его ядро он нашел в СС, в чернорубашечных эскадронах защиты, организованных Генрихом Гиммлером. Гитлер также нуждался в поддержке офицерского корпуса рейхсвера, если ему когда-либо понадобится перевооружить Германию на профессиональной основе.

Но аристократический офицерский корпус как презирал, так и боялся Рема и его войска, численностью приблизительно в три миллиона штурмовиков. Что же касается Рема, то он хотел поглотить профессиональную армию, включив ее в свои СА. Гитлер знал, что пока существовала такая возможность, офицеры рейхсвера будут пользоваться их поддержкой. Он также понимал, что если Рем будет держаться своего пути, СА будут господствовать в армии и, следовательно, в государстве, по возможности затмевая нацистскую партию и ее фюрера.

Борман понимал эту проблему. В течение полутора лет он проработал в штабе верховного командования СА. Он хорошо знал ее руководителей и пользовался их доверием. Но сейчас они должны были пойти в расход, так как не сумели вписаться в Новый порядок.

Ранним утром 30 июня 1934 года Эрнст Рем, один из старейших помощников и ближайших друзей Гитлера, был неожиданно арестован вместе с другими, ничего не подозревавшими, руководителями СА. Через три дня они были ликвидированы убийцами из СС. Гитлер клялся, что против него организовывался заговор, в котором принимали участие такие личности, как, например, его предшественник на посту рейхсканцлера генерал Курт фон Шлейхер.

Чистка, устранившая СА как соперника СС, дала последним возможность контролировать все органы полиции, а Гитлеру поддержку регулярной армии. Она также свидетельствовала о развязывании длинной череды убийств, к которым готовился Гитлер, намереваясь узурпировать абсолютную власть. Во время так называемой «ночи длинных ножей» Борман сыграл роль, которая была и будет оставаться свойственной только ему.

Борман не был одним из убийц. Он оставался в тени, собирая жалобы и свидетельства скандалов, связанных с Ремом и собравшейся вокруг него «банды выдумщиков». Этот материал поступал к тестю Бормана Вальтеру Буху и Рудольфу Гессу, который, в свою очередь, передавал его Гитлеру. Борман не колебался предоставлять информацию о своих бывших коллегах, информацию, которая дала бы убийцам предлог для действия. Не мешало ему и то, что многие из убитых были виновны лишь в том, что стали помехой для далеко идущих целей фюрера. Они оказались не способными шагать в ногу с меняющимися временами, вписаться в Новый порядок.

Но были и такие, которые не испытывали затруднений в поиске своего места в новой Германии. В 1936 году, спустя два года после «ночи длинных ножей», Генрих Гиммлер поручил Борману и большой группе партийных чиновников совершить инспекционную поездку в концентрационный лагерь Дахау под Мюнхеном. В Дахау Борман неожиданно встретился со своим старым другом Рудольфом Францем Хессом. Когда-то в организации Россбаха Хесс получил чин рапортфюрера, чиновника СС, имевшего наибольший прямой контакт с узниками.

Позже Хесс так изложит свои мысли об этой проверке: «Дела в концентрационном лагере Дахау были тогда на хорошем уровне. Заключенных хорошо кормили, одевали и содержали. Многие из них работали в мастерских, число больных было ничтожно мало. Общее количество заключенных составляло около 2500 человек, размещались они в десяти кирпичных бараках. Санитарно-гигиенические условия были хорошие. Водоснабжение было на отменном уровне. Нижнее белье меняли раз в неделю, постельное — раз в месяц. Одна треть заключенных состояла из политических узников и две трети из преступников, асоциальных элементов и каторжников, гомосексуалистов, и было еще около двухсот евреев».

Их мнения во время проверки лагеря не записывались.

Хесс, кажется, был вполне доволен дисциплиной и тем, как он обращался с заключенными в первом большом концентрационном лагере. На Гиммлера и Бормана это тоже произвело хорошее впечатление. Они расспрашивали Хесса, доволен ли он своей работой, интересовались его семьей. Вскоре Хесс был повышен в чине до унтерштурмфюрера (чин, соответствующий званию младшего лейтенанта в армии). Это был тип человека, который, по мнению Бормана, мог быть востребован для будущих целей Нового порядка.

Хесс продолжал получать поддержку и содействие по продвижению в СС. Кульминацией стало его назначение комендантом лагеря, целью которого было не «сосредоточивать» людей, а убивать их. Это будет в Польше, в Освенциме, больше известном под немецким названием Аушвиц.

…Генрих Гиммлер увидел в Мартине Бормане человека, который мог бы оказывать определенное влияние на будущий ход событий в третьем рейхе, и решил привлечь его на сторону набирающих силу войск СС, которыми он руководил. Борман избегал близких личных отношений, но поддерживал дружеские отношения с Гиммлером. Для Бормана рейхсфюрер СС был «дядей Генрихом», крестным отцом четвертого ребенка Бормана, Генриха Инго, родившегося 13 июня 1936 года. Гиммлер же, в своих письмах к Борману, обращался к нему не иначе, как «дорогой Мартин».

30 января 1937 года Гиммлер присвоил Борману звание группенфюрера СС (соответствует армейскому званию генерал-полковник). Борман принял звание, но если Гиммлер надеялся, что после этого Борман будет подчиняться рейхсфюреру СС, то он должен был готовиться к сюрпризу.

Все офицеры СС были членами нацистской партии. Но не все офицеры партии нацистов принадлежали СС. Здесь существовала граница, и Борман считал, что партия наци должна быть доминирующей организацией над другими. Партия, конечно же, была его особой вотчиной. Он воспринимал присвоенное ему звание группенфюрера СС как своего рода почетную степень. Гиммлеру же он дал ясно понять, что не собирается проходить в марше вместе с руководителями СС на партийном слете в Нюрнберге. Борману следовало находиться на трибуне рядом с Рудольфом Гессом и фюрером. И в самом деле, на ноябрьском слете 1937 года «дорогой Мартин» стоял на трибуне. Стоя на своем почетном месте, Борман сверху вниз глядел на проходившие в торжественном марше колонны эсэсовцев.

Борман занимался лишь внутренними делами партии наци. Он не играл существенной роли в перевооружении Германии, оккупации Рейнской области, аннексии Австрии, в Мюнхенском кризисе, вторжении в Чехословакию и в принятии важных решений, последовавших вслед за укреплением и ростом силы нацистов. Преобладающим в деятельности Бормана было формирование внутренней политики наци и передача ее в форме «указов заместителя фюрера» нацистским чиновникам. Один из таких указов, разосланный им за своей подписью из штаб-квартиры партии в Мюнхене, «Коричневого дома», 8 января 1937 года, представлял собой типичный экземпляр в его деятельности:

«Тема: Отказ в финансовой помощи и т. д. пациентам врачей-евреев, и т. д.

По моему поручению министр внутренних дел рейха и Пруссии издал следующий циркулярный указ, который я довожу до вашего сведения:

1) Финансовая помощь, включая платежи по счетам или выплаты пособий, больше не выплачиваются служащим гражданских учреждений за понесенные расходы в результате пользования услугами терапевтов, дантистов, фармацевтов, медицинского персонала еврейской национальности, госпиталей, санаториев, стационарного лечения, похоронных бюро, адвокатских контор и т. д., принадлежащих евреям. Исключения будут делаться лишь в исключительных отдельных случаях (например, когда угроза жизни сделает неизбежным обращение к врачу-еврею).

В связи с этим отмечаю, что переговоры относительно дальнейших условий уже проводятся».

Борман, подобно Сталину при жизни Ленина, занимался рутинной административной работой: укреплял контроль партийной организации, персонально занимаясь всеми личными делами; принимал решения о продвижениях, отставках и назначениях внутри партии. И также, как и Сталин при жизни Ленина, Борман оставался в тени. Он был неизвестен германской общественности и иностранной прессе.

Борман предпочитал работать за кулисами. Как-то он рассказал своей жене, что доктор Роберт Лей, глава Рабочего фронта Германии, хорошо знаком массам немецкого народа, «в то время как я намеренно избегал такого рода дурной славы». Что касается медалей, наград, званий и внешних атрибутов власти, Борман инструктировал свою жену, что «если когда-либо после моей смерти будет иметь место памятная церемония, то на ней ни при каких обстоятельствах не должно быть дешевой выставки подушечек с рядами медалей и тому подобного. Они дают ложное представление. Только простофиля, охотящийся за таким родом хлама, может иметь много подушечек, покрытых рядами медалей…»

Но если Борман и презирал символы власти, то он был глубоко заинтересован в ее наличии. Его шансы стать более, чем высокопоставленным бюрократом, в предвоенные годы казались маловероятными. Было просто немыслимо, чтобы он сумел лишить своего непосредственного начальника, заместителя фюрера Рудольфа Гесса, благосклонности Гитлера, обратив ее на себя.

Ни один нацист не знал Гитлера дольше и не был с ним в более близких дружеских отношениях, чем Гесс. Его отец, торговец из Германии, проживал и занимался оптовой торговлей в Египте. Там Рудольф Гесс и провел свои первые двенадцать лет жизни, до того как его отправили в школу в Германии. Во время первой мировой войны он добровольцем отправился на службу в армию и служил в одном и том же полку вместе с Гитлером на Западном фронте, хотя в то время они не знали друг друга. Пехотинец Гесс получил легочное ранение и был госпитализирован. Позднее его перевели пилотом в Имперский авиационный корпус. После войны Гесс изучал экономику в Мюнхенском университете, однако много времени проводил за распространением антиеврейских и антикоммунистических памфлетов. Впервые речь Гитлера он услыхал в 1920 году. Гесс был ошеломлен красноречием Гитлера и присоединился к партии нацистов под номером 16, став позднее близким другом и личным секретарем фюрера.

В ноябре 1921 года более сотни антинацистов попытались сорвать митинг Гитлера в одной мюнхенской пивной. Гесс был одним из пятидесяти нацистов, кто выбрасывал ворвавшихся в пивную через двери и окна на улицу. В этой драке он принял на себя удар пивной кружкой, нацеленный в Гитлера. В результате у Гесса на всю жизнь остался на голове шрам. Он также маршировал рядом с Гитлером во время пивного путча в 1923 году. После его провала Гесс сам сдался полиции и весь срок заключения провел вместе с Гитлером в тюрьме города Ландсберг. Здесь Гесс под диктовку записал большую часть текста для книги «Майн Кампф».

Отношения между Гитлером и Гессом, казалось, были незыблемыми. Естественно, что как у вступившего в движение нацистов позже, у Бормана не было ничего, что сделало бы его отношения с Гитлером близкими, как это произошло с заместителем фюрера. Гитлер хранил свою странную преданность старым борцам, которые поддерживали его в начале борьбы.

Борман, таким образом, для того чтобы подняться выше, должен был преодолеть огромные трудности. Чтобы подобное произойдет, нельзя было даже говорить об этом в первые годы прихода нацистов к власти. Гесс, высокий, с густыми темными волосами, кустистыми бровями и глубоко посаженными живыми темными глазами, был популярной личностью в Германии. Несмотря на свое высокое положение, он вел простой, свойственный среднему классу, семейный образ жизни. Он редко досаждал подчиненным выяснением деталей, его преданность фюреру была вне малейших сомнений, и, казалось, в ответ ему платили тем же.

Будучи немного скучным и не обладающим красноречием правительственным оратором, он в определенных случаях, как например, при представлении фюрера на партийных слетах, вызывал у аудитории бурный отклик.

Борман был не способен произносить публичные речи. Даже беседуя с кем-либо наедине, его скрипучий голос произносил лишь краткие предложения. Короткое, коренастое туловище, округлые плечи и бычья шея придавали его внешности беспокойный, тревожный вид. Как описал его один из нацистов, «его голова всегда была немного выдвинута вперед и слегка наклонена вбок, у него было лицо с хитрыми, подвижными глазами боксера, наступающего на своего противника». Вот еще одно высказывание, подтверждающее, что Борман был похож на борца: «его круглое лицо с крепкими скулами и широкими ноздрями выражало энергию и жестокость. Его черные прямые волосы, разделенные на пробор, были отброшены назад; темные глаза и мимика лица обнаруживали лукавство и холодную безжалостность».

В равной мере и манеры Бормана были беспокойными. Он никому не верил и не доверял. Казалось, его единственным интересом было принятие выполненной работы. Он был резок с подчиненными в лучшие времена и жесток с теми, кто не нравился ему. Замечание, написанное им небрежным почерком на полях дела одного из высших руководителей СС, дает яркий пример такого его отношения: «У меня нет привычки общаться с идиотами».

Популярность, или даже элементарные вежливые отношения со своими коллегами, не были целью Бормана. Ею была власть, сила, несмотря на его неспособность стать популярным лидером. Таким образом, для того чтобы добиться власти, Борман начал осуществлять действия, цель которых была пугающе проста, настолько проста, что другие нацистские вожди просмотрели ее.

Единственным реальным источником власти в третьем рейхе был Гитлер. Остальные нацисты, которые в любом другом обществе были бы лишь объемистой коллекцией неудачников, всем были обязаны этому уникальному историческому феномену и демонической личности. Тем не менее, по-прежнему сохраняя преданность фюреру, его давние близкие друзья начали сколачивать свои собственные личные империи. У Гиммлера были СС, у Геббельса — министерство пропаганды, у фон Риббентропа — министерство иностранных дел, у рейхсмаршала Геринга — люфтваффе, еще и десятка два подобных деятелей. Это означало, что эти люди не могут постоянно находиться рядом с фюрером.

Рейхсляйтер Мартин Борман, практически никому не известный и весьма довольный этим обстоятельством, оставил другим награды, международное признание, звучные служебные титулы и звания. Его цель была и более простой, и более честолюбивой: стать unentbehrlich — совершенно необходимым, незаменимым — для фюрера.

Глава 4

НАЧАЛЬНИК ШТАБА

ДЛЯ ЗАМЕСТИТЕЛЯ ФЮРЕРА

Гитлер был непритязательным человеком. Ел очень мало, никогда не прикасался к мясу, не курил и не пил алкогольных напитков. Был безразличен к одежде, и его военная форма была самой простой по сравнению с роскошными нарядами рейхсмаршала Геринга и других вождей наци. Что касается женщин, то Гитлер иногда наслаждался их обществом, но о женитьбе не могло быть и речи, потому что она была препятствием на пути к выполнению им своей миссии.

В 1936 году в Бергхофе в качестве экономки поселилась Ева Браун. Она была светловолосой, достаточно привлекательной девушкой из небогатой, принадлежащей к среднему классу баварской семьи, и интересовалась в основном развлечениями и дешевыми романами. Она была на двадцать лет моложе Гитлера, встретившего ее в первый раз в фотоателье своего личного фотографа Генриха Хофмана, где она работала манекенщицей. Физическая природа отношений Евы Браун и Гитлера была известна лишь им самим, но несомненным было то, что он держал ее в тени и никогда не позволял ей или любой другой женщине влиять на принятие им политических решений.

Гитлер также никогда не занимался своими деньгами. После того как он стал канцлером, кто-то должен был заняться заведыванием его личными финансами. Это была нудная, незаметная работа, и нацистские вожди всячески уклонялись и избегали браться за нее. Борман же увидел в ней удобный случай.

Начиная с 1933 года, ряд ведущих германских промышленников, включая и Круппа, предоставляли в распоряжение Гитлера ежегодную контрибуцию в несколько миллионов марок. «Фонд германской промышленности имени Адольфа Гитлера» вносил эти пожертвования как знак признательности за разгром Гитлером коммунистов, социалистов и свободных профсоюзов. Этот и подобные ему фонды были совершенно независимы от государства. Гитлер передал руководство фондом Мартину Борману, также как и распоряжение доходами от издания книги «Майн Кампф», которые в 1933 году достигли приблизительно 300 000 долларов, и жалованьем Гитлера за работу на государственной службе.

Бывший управляющий имением умело обращался с этими деньгами таким продуманным образом, чтобы это помогло ему снискать благосклонность Гитлера. С другой стороны, обеспечивая личные потребности канцлера рейха, Борман использовал деньги для осуществления сокровенных желании Гитлера, в частности, для реализации проекта в Берхтесгадене.

Впервые Гитлер побывал в Берхтесгадене летом 1923 года, скрываясь там со своими друзьями от полиции. Он полюбил этот маленький городок с его живописными долинами, окаймленными снежными вершинами горами на юго-восточной окраине Баварских Альп.

В 1928 году Гитлер арендовал виллу Нахенфельд в Оберзальцберге над Берхтесгаденом. После того как он стал канцлером, через посредничество Бормана вилла была для него куплена, перестроена, на что ушли огромные деньги, и в 1936 году была открыта вновь, на этот раз под названием Бергхоф. Именно в Бергхофе, с его огромными комнатами, толстыми коврами, гобеленами и террасой, с которой открывался великолепный вид на горы, Гитлер проводил много времени. Здесь он принимал иностранных сановников и принял некоторые из своих наиболее важных решений.

Затем Борман постепенно скупил все участки земли вокруг Бергхофа, вынуждая местных крестьян продавать их, пока в Оберзальцберге не осталось ни одного свободного земельного участка. Он также распределял фонды на строительство огромного комплекса вспомогательных зданий. В их число входили здание для постов охраны из СС, теплицы для обеспечения Гитлера-вегетарианца свежими фруктами и овощами, и так называемый Кельштейнхаус[5], своего рода орлиное гнездо, построенное на вершине горы над Бергхофом, добраться до которого можно было лишь с помощью подъемника, построенного внутри горы.

Для контроля за этой работой Борман находился на месте строительства. В качестве начальника штаба заместителя фюрера он работал в штаб-квартире партии «Коричневом доме» в Мюнхене, проживая в пригороде Мюнхена Пуллахе в двух сотнях миль от Берхтесгадена. Теперь же он выстроил для себя дом «Гелль», названный так по имени соседней горы Хойер Гелль, в Оберзальцберге; дом находился в тени Бергхофа.

В своих усилиях сделаться незаменимым для фюрера Борман не ограничивался лишь Оберзальцбергом. Через своих агентов в 1938 году он купил дом в Браунау на реке Инн, там, где родился Гитлер. Его владелец, член партии по фамилии Поммер, не собирался продавать дом, но в конце концов уступил уговорам Бормана. Борман также приобрел домик в деревне Леондинг под Линцем, где Гитлер провел большую часть юности и его родители провели последние годы жизни.

Линц — провинциальную столицу Верхней Австрии Гитлер считал своим родным городом. Наряду с Бергхофом, наиболее близким сердцу был его личный проект превратить Линц в культурный центр западного мира. Новый Линц должен был превзойти Париж, Рим, и особенно Вену, в которой он когда-то, ведя образ жизни бродячего художника, рисовал посредственные почтовые открытки с видами шпиля собора Св. Стефана и рекламные проспекты для присыпки от пота.

Планы о новом Линце задумывались Гитлером лично, ибо он сохранял живой интерес к архитектуре и считал себя художником по призванию. В центре Линца должны были стоять массивные роскошные здания; музеи для демонстрации вооружений, редких монет, мебели, гобеленов, скульптур, предметов искусства; библиотека с фондом в четверть миллиона редких книг; большой театр. Самым большим из всех должен был быть музей фюрера, где располагалась бы самая большая уникальная коллекция картин, которые когда-либо знавал мир.

Борман не интересовался искусством и не знал его. Но он понимал эмоциональную важность того, что проект Линца захватил фюрера. Именно поэтому он проявил личную заинтересованность в нем.

Художественные сокровища, необходимые для преобразования Линца, могли быть привезены только из оккупированных нацистами стран. Для подготовки к этому Гитлер создал Особое представительство «Линц», большую организацию, состоящую из искусствоведов-экспертов, возглавляемую доктором Гансом Поссе, директором Дрезденской художественной галереи. 26 июня 1939 года доктор Поссе был уполномочен Гитлером приступить «к созданию новых художественных музеев для Линца».

Борман потребовал, чтобы вся информация относительно Особого представительства «Линц» проходила через его бюро. Он обращался с ней как с первоочередной, уделяя ей много личного внимания, и бдительно держал в поле своего зрения деятельность доктора Поссе. В частности, Борман считал своим долгом присматривать за тем, чтобы доктор Поссе и его штат не были обойдены в своих поисках редких произведений искусства соперничающими агентами рейхсмаршала Германа Геринга.

Вопреки общепринятому мнению, Геринг не стал самым крупным нацистским грабителем искусства. Хотя его приобретения в этой области были огромны, они уступали приобретениям малоизвестного Особого представительства «Линц». С помощью принудительной продажи или прямого грабежа, доктор Поссе и его эксперты при заинтересованной поддержке Бормана в конечном счете собрали для Гитлера около 100 000 произведений искусства на общую сумму в 300 миллионов долларов. В число этих шедевров входили 10 000 картин, половину из которых составляли полотна старых мастеров, включая роспись алтаря из Гента, выполненную ван Эйком, «Мадонну с младенцем» Микеланджело, великого Вермеера, работы Брейгеля, Гойя, Рембрандта и Леонардо да Винчи.

Строительство музеев для размещения этих шедевров пришлось отложить, поскольку нужные материалы понадобились для военных целей. Борман всеми способами льстил и заискивал перед фюрером. В закулисных маневрах снискать благосклонность фюрера сильно помогло поведение человека, стоявшего на его пути, а именно заместителя фюрера Рудольфа Гесса.

На вид властный и неприступный Гесс начал совершать некоторые выходящие из ряда вон эксцентричные поступки, необычные даже для нацистских кругов. Он всегда был ленивым, капризным человеком, но сейчас вел себя так, как если бы его мозг подвергся воздействию или боевых ранений, или последствий удара пивной кружкой по голове в драке в 1921 году.

Гесс принялся за чтение книг с мистическими откровениями и пророчествами. Особой предпочтительностью пользовался Нострадамус. Гесс также наслаждался просмотром древнегреческих гороскопов, ища в них сведений о своей собственной судьбе и судьбе Германии. Среди людей, с которыми он часто виделся, были астрологи, ясновидящие, медиумы и знахари. Он находился под влиянием одного профессора из Мюнхенского университета. Это был хорошо известный апологет геополитики доктор Карл Хаусхофер, философия которого, сдобренная национализмом, была принята нацистами в качестве основополагающей для оккупированной Европы. От одной из его идей, однако, они отказались: Германия никогда не должна воевать с Англией, потому что народы обоих наций происходили из общего германского корня. В этом вопросе Гесс лично продвигал теорию доктора Хаусхофера к признанию ее официальной доктриной наци.

Гесс, оставаясь слепо преданным фюреру, становился для него все менее полезным. Он часто отсутствовал, увлекаясь пилотированием самолета, занимаясь вождением своего мощного спортивного «Мерседес-Бенца» на автобане и сельских дорогах, где его узнавали по особому коричневому цвету, или катался на лыжах с семьей.

Пока Гесс отсутствовал, Борман делал все, чтобы приблизиться к Гитлеру, не пропуская для достижения этого ни одного удобного случая. Однажды, в теплый летний поддень, Борман стоял на террасе Бергхофа вместе с Гитлером и его личным шофером Эрихом Кемпкой. Гитлер молчал, наслаждаясь панорамой обширной зеленой долины, простирающейся внизу. Досадным, по его замечанию, было то, что эту роскошную панораму портил одиноко стоящий старый крестьянский дом.

Кемпка увез Гитлера в Мюнхен. Они возвратились в Бергхоф спустя двадцать четыре часа. Кемпка не мог поверить своим глазам — долина выглядела иначе. Старый крестьянский дом исчез. На его месте была большая лужайка, на которой паслись коровы. Борман нашел крестьянину-фермеру другое жилище и вызвал сотню рабочих, которые в течение суток снесли дом, ставший соринкой в глазу фюрера.

У Гитлера была привычка стоять часами во дворе перед Бергхофом, приветствуя сотни людей, приезжавших в Оберзальцберг посмотреть на него. Как-то, проведя весь жаркий летний полдень за приветствием длинной очереди льстящих подданных, Гитлер заметил, что очень устал; он плохо переносил яркое солнце.

На следующий день, когда фюрер вышел, чтобы заняться привычным делом, он потерял дар речи. Перед виллой стояло огромное тенистое дерево. В течение ночи дерево было выкопано с того места, где оно росло, и пересажено перед Бергхофом по приказу Бормана.

Поскольку Гитлер воздерживался от курения, спиртных напитков и употребления мяса, Борман также делал это, по крайней мере в присутствии фюрера. Эрих Кемпка видел его, с наслаждением поедающего бифштексы и отбивные, когда фюрера не было рядом. Гитлер часто работал и проводил беседы почти до рассвета, вставая с постели не раньше полудня. В соответствии с этим Борман так составил свое рабочее расписание, чтобы всегда быть в распоряжении Гитлера.

Постепенно Борман проторил дорожку в узкий круг лиц, которые завтракали с Гитлером каждый день. Он сидел по правую сторону от Евы Браун, сидевшей рядом с Гитлером. Борман договорился с одним из своих адъютантов, чтобы тот частенько вызывал его из-за стола под предлогом срочных и неотложных дел. Наблюдая это, Гитлер должен был думать, что Борман был самым трудолюбивым человеком третьего рейха.

Фюрер читал много, даже то, что попадалось под руку случайно, и часто удивлял своих помощников способностью запоминать многое из того, что прочитал. Круг его интересов был обширен: книги по искусству и архитектуре; философские труды Ницше и Шопенгауэра; греческая, римская и немецкая история; Гете, Ибсен; либретто опер Вагнера; мифология северных народов; труды по военной и военно-морской истории и технике. Примечая интерес Гитлера к определенной тематике книг, Борман дал нескольким своим сотрудникам указание просматривать все новые публикации и резюмировать их содержание для него на одном листе бумаге. Таким образом, Борман мог вставлять замечания во время беседы практически о любой книге и рекомендовать фюреру одну из подходящих. Возможно, Гитлер только удивлялся, каким образом этот занятой до предела человек находит время читать так много.

Методы Бормана обретали под собой почву, отчасти причиной тому был характер самого фюрера. Гитлер был эксцентричным и немного неряшливым в своих рабочих привычках. Погруженный в мечты и грезы о своем предназначении совершить миссию мессии, он ненавидел систематическую работу и подчинение даже установленной им самим дисциплине. Ему нужно было иметь кого-то под рукой, кто мог бы заниматься вместо него делами, вникая в подробности, и освободить его от административных оков. Этот вакуум был заполнен Борманом.

Гитлер ненавидел, когда его интуиция становилась предметом обсуждения. Любая обоснованная критика легко могла вызвать у него вспышку гнева. Те, кто не был готов слепо следовать за ним, должны были исчезнуть. Борман был наиболее преданным из всех последователей. А так как у него было мало собственных оригинальных идей, он никогда не раздражал фюрера, пытаясь затмить его или не соглашаться с ним. Этот усердный человек, который, казалось бы, не желал больших званий, медалей или наград, и который скрывал свое честолюбие под маской единственного желания лишь служить фюреру, постепенно становился нужным и незаменимым.

Слишком поздно заметили старые вожди нацистов то, что произошло. Министр экономики рейха Вальтер Функ заметил Эриху Кемпке: «Вы не можете себе представить, Эрих, как невероятно трудно стало нормально разговаривать с фюрером. Борман постоянно сует свой нос в наши дела. Он прерывает меня, делает невозможной всякую серьезную дискуссию».

Альфред Розенберг, один из первых наставников Гитлера, был известен как философ нацистского движения, написав книгу в семьсот страниц «Миф двадцатого столетия» и сотни других трудов под такими названиями как «Безнравственность в Талмуде» и «Чума в России: большевизм, его лидеры, проходимцы и жертвы». Розенберг заметил, что Борман присутствовал всегда, когда бы его ни вызвали к фюреру. Это стало обычным явлением. Не имело значения, какой пост занимал вызываемый человек, будь то Геринг, Геббельс или Гиммлер, Борман всегда находился рядом с фюрером, часто к сильной досаде гостя. Гесс, заметил Розенберг, теперь редко находился поблизости, потому что, как полагал Розенберг, он «явно действовал фюреру на нервы».

Розенберг был удивлен взлетом Бормана. «В Мюнхене я едва ли когда-либо слыхал его имя», — писал он позднее. Теперь же у Розенберга была возможность наблюдать Бормана в деле и оценивать его незаменимость для фюрера. «Если во время нашей беседы за обедом упоминался какой-либо инцидент, Борман доставал свой блокнот и делал пометку. Или еще, если фюрер выражал недовольство каким-либо замечанием, мероприятием, каким-либо фильмом, Борман тут же это записывал. Если что-нибудь казалось неясным, Борман вставал, выходил из комнаты, но возвращался почти сразу же — после отдачи приказа сотрудникам своего бюро немедленно выяснить это и прислать ответ по телефону, телеграфировать или написать. Часто еще до окончания обеда у Бормана уже было объяснение под рукой».

Борман был невысокого мнения о способностях Розенберга, как было с большинством людей, к которым благоволил фюрер до него. Эта вражда была взаимной. «Когда бы я ни беседовал с ним лично, из его губ не вылетело ни одного ясного и понятного заявления», — писал позднее Розенберг.

Нацистский «философ» искал причины растущей зависимости Гитлера от Бормана, установив, в конце концов, очевидную: «Всякий согласится, что он был невероятно энергичным и неутомимым работником. Он всегда был с фюрером, все брал на заметку, предписывал, хранил объемистые записи — всегда в весьма вульгарной форме — вел постоянные телефонные беседы с различными гауляйтерами, и часто среди ночи поднимал с постели своих сотрудников в Берлине или Мюнхене, чтобы они проверили что-нибудь в бумагах».

Для Бормана вся эта работа должно быть казалась стоящей, ибо пока она способствовала укреплению его честолюбия, но его мотивы не ограничивались ею. Для него дело нации было великим делом, и таким же был и лидер, в тени которого он страстно желал работать.

«Он действительно является величайшим человеком, которого мы знаем, не только великим немцем. Действительно, мне невероятно повезло быть призванным находиться рядом с ним».

Таково, как писал Мартин Борман жене, было его мнение об Адольфе Гитлере.

К августу 1939 года этот «величайший человек» оказался в центре кризиса. Данциг, населенный в основном немцами, но имеющий важное значение для экономики Польши, по Версальскому договору был объявлен свободным городом. Гитлер хотел вернуть его рейху. Поляки упорно отказывались допустить это или рассматривать претензии Германии на другие территории, которые были отданы Польше после первой мировой войны. Франция и Великобритания, после того как предварительно уступили все позиции там, где нацистская Германия могла быть остановлена, теперь дали согласие защищать территориальную целостность Польши в случае нападения на нее Германии. Однако Советский Союз подписал с Германией пакт о ненападении: Восточная Европа была разделена на зоны влияния, которые разрезали Польшу на две части согласно тайным соглашениям пакта.

Долгие месяцы дипломатических переговоров завели польский вопрос в тупик. Борман не принимал никакого участия в этих переговорах. Он по-прежнему занимался лишь внутренними делами нацистской партии, и прежде всего укреплением своей личной полезности для Гитлера, но даже Борман не имел никакого влияния на фюрера, когда тот занимался кризисом, затронувшим мир в Европе. У министров и генералов, как и у иностранных государственных деятелей, не было ни малейшего предположения о том, что на самом деле было на уме у фюрера. Но способ Гитлера по разрешению польского кризиса должен был дать зеленый свет дальнейшему взлету Бормана к уникальному положению оказывать влияние. Фюрер хотел потрясти всю планету.

Глава 5

ПРЕПЯТСТВИЯ НА ПУТИ К ВЛАСТИ

22 августа 1939 года в Бергхофе Гитлер собрал главнокомандующих различными родами вооруженных сил. Они прослушали короткий секретный доклад, в котором он сказал им: «Уничтожение Польши стоит на первом плане… Я найду хорошую пропагандистскую причину для начала войны, правдоподобна она или нет».

31 августа вечером, чуть позже восьми часов, немецкая радиостанция в Глейвице, рядом с польской границей, была захвачена семью вооруженными солдатами, одетыми в польскую военную форму. По запасному передатчику они передали короткое сообщение на польском языке о том, что пробил час войны между Польшей и Германией, и что объединившиеся поляки должны сломить всякое сопротивление со стороны немцев. Затем они произвели наобум несколько выстрелов из пистолетов и скрылись, оставив умирающего, истекающего кровью немца в гражданской одежде.

Эти семь человек были членами службы безопасности СС. Их военная форма, сценарий радиопередачи и «случайно пострадавший» гражданский немец — узник из концентрационного лагеря — были предоставлены гестапо. Сфальсифицированное нападение на радиостанцию и другие инсценированные случаи провокаций со стороны Польши были предлогами, используемые Гитлером для начала нападения, уже спланированного и продуманного до каждой минуты, до последней мелочи.

Когда передача из Глейвица еще шла в эфире, германские войска уже двигались в направлении польской границы сквозь ясную, прекрасную ночь. На рассвете первого сентября пронзительно визжащие пикирующие бомбардировщики, механизированная пехота, самодвижущиеся скорострельные артустановки и дивизии танков ударили по полякам с такой скоростью и яростью, которых мир еще не видел.

Поляки сопротивлялись храбро. Но они были разобщены внутренне. Они также испытывали недостаток в современном летном оснащении и уступали немцам в численном превосходстве. Ни Франция, ни Англия не сделали ни единого движения, когда в течение двух недель Польша была разгромлена.

Гитлер прибыл в Польшу на «особом поезде фюрера» для рассмотрения результатов боевых операций. Из поезда он отправился в штаб верховного командования армии, находившийся в казино-отеле в Сопоте. Борман приехал туда позаботиться об интересах нацистской партии в момент триумфа германской армии и ее новой опустошительной тактики под названием Blitzkrieg — молниеносная война.

Поскольку все хотели быть рядом с фюрером, гражданские визитеры вроде Бормана представляли собой проблему для начальника штаба и старших офицеров батальона охраны, отвечающего за безопасность Гитлера. Человеком, нашедшим решение проблемы гражданских лиц, оказался Эр-вин Роммель. Их, перед поездкой на места сражений, разместили в двух автомобилях. Эти автомобили должны были ехать рядом вслед за машиной фюрера. Никто из бюрократов, таким образом, не чувствовал себя ущемленным.

Этот план срабатывал до утра, когда кортеж приблизился к полю сражения. Далее ему предстояло спуститься вниз по узкой грязной дороге, где больше не было возможности сохранить двухрядный порядок движения. Автомобиль, в котором ехал Борман, отстал, и он остался позади уехавшего вперед фюрера.

Согласно воспоминаниям полковника Вальтера Варлимонта из оперативного штаба верховного командования армии, Борман «устроил ужасную сцену и в оскорбительных выражениях осыпал генерала Роммеля проклятиями, упрекая его в мнимом пренебрежении и неуважении к своей персоне. Роммель же ничем не мог ответить на такую наглость». Это пример, иллюстрирующий грубую манеру Бормана обращаться с кадровыми офицерами, действия которых ему не понравились. Это, естественно, не расположило к нему Роммеля, чуть позже стяжавшего себе славу «Лис пустыни», произведенного в фельдмаршалы, и в конце концов принужденного нацистами отравить себя ядом за участие в антинацистском заговоре 20 июля 1944 года.

Гитлер вернулся в Берлин 26 сентября, и на следующий день на встрече в новой рейхсканцелярии проинформировал главнокомандующих родов войск о своем намерении предпринять наступление на запад. «Все, включая даже Геринга, были полностью захвачены врасплох», — свидетельствует полковник Варлимонт. Но никто не высказал ни единого слова против. 29 сентября был подписан «Германо-Советский договор о границах и дружбе». Два совершенно несовместимых союзника продолжали делить между собой Польшу, и в ближайшее время Гитлер был избавлен от угрозы нападения с востока.

Настало время передышки. Самая большая армия в Европе не напала на Германию. Французам, как и их британским союзникам, все еще казалось, что можно избежать еще одной большой войны. Гитлер выжидал. Верховное командование вермахта устраняло ущерб и потери первого блицкрига.

Однако наблюдалась определенная активность Германии в Польше. Что последовало далее, позднее было подытожено Борманом. Он записал беседу, имевшую место 2 октября 1940 года в берлинской квартире Гитлера.

«Беседа началась, когда рейхсминистр доктор Франк проинформировал фюрера о том, что дела Генерального управления [оккупированной немцами Польши] можно рассматривать как очень успешные. Евреи в Варшаве и других больших городах были размещены в гетто; Краков в скором времени должен будет быть очищен от них… Далее фюрер подчеркнул, что поляки, в прямую противоположность нашим немецким трудящимся, специально рождены для тяжелой работы; мы должны дать все возможности продвижения нашим трудящимся; что же касается поляков — не может быть и речи о каком-нибудь улучшении условий для них. Наоборот, необходимо сохранять низкий уровень жизни в Польше, и не должно никак позволяться ему расти… Фюрер еще раз подчеркнул, что для поляков должен быть только один хозяин — немцы; два хозяина, бок о бок, не могут и не должны существовать; поэтому все представители польской интеллигенции подлежат уничтожению. Это звучит жестоко, но таков закон жизни…»

Гитлер возобновил военные действия в начале апреля 1940 года, оккупировав Норвегию и Данию. В три часа по полуночи 10 мая нацисты пересекли границы Нидерландов, Люксембурга и Бельгии и быстро заняли эти три страны перед нападением на Францию.

22 июня 1940 года в Компьеиском лесу к северо-востоку от Парижа в железнодорожном вагоне французы подписали акт о полной капитуляции. В этом же самом вагоне французы свидетельствовали подписание немецкими эмиссарами условий перемирия 11 ноября 1918 года.

Невероятное случилось. Недоучка — сын австрийского таможенного чиновника, бродяга из Венской ночлежки, немного комичный вдохновитель черни со смешными усиками и прилизанной надо лбом прядью волос сдержал свое обещание, данное им в своих бурных речах перед мюнхенской аудиторией в 1920 году. Он отомстил за позор и унижение 1918 года.

Теперь фюрер был на вершине своего могущества. Безостановочная серия блестящих политических и военных успехов сделала его хозяином почти всей Европы. С точки зрения Мартина Бормана, у него были все основания верить, что Гитлер был величайшим человеком из всех, кого он знал. Он видел взгляды почти безумного, сумасшедшего восторга, который вызывал фюрер, проходя мимо сплоченных фаланг бурно аплодирующих нацистов во время партийного слета в Нюрнберге. Борман был свидетелем роста популярности Гитлера и его превосходства над своими, казалось бы, более сильными политическими противниками, сначала внутри Германии, а затем на международном уровне. Фюрер настоял на проведении военной кампании против Польши, а затем и на наступлении на запад вопреки советам многих своих генералов. Борман смог заметить, что Франция, как полагали многие, обладавшая лучшей в мире армией, пала также легко, как и Польша.

И все это произошло так быстро. Всего лишь восемь лет назад Гитлер был просто фюрером одной из многих политических партий, соперничающих за власть в Германии. Борман был незаметным партийным чиновником, собирающим деньги для «Фонда пособий» в унылое, мрачное время экономической депрессии. Теперь же виды на будущее Нового порядка нацистов простирались от Северного мыса до Нила, от Атлантического океана до Урала в России и обрели ясные и четкие очертания. Эти перспективы придавали даже еще большее значение такому вопросу: кто же должен оказаться ближайшим доверенным лицом и правой рукой фюрера.

То, что этим человеком может стать Борман, 22 июня 1940 года казалось весьма маловероятным. Бормана даже не было в Компьене, где находились Гесс, Геринг, фельдмаршал Вильгельм Кейтель, министр иностранных дел фон Риббентроп, генерал Йодль и другие члены близкого к Гитлеру круга. За все время продвижения в делании себя незаменимым для фюрера Борман был по-прежнему всего лишь заместителем Гесса во время летней победы нацистов. И было еще много других, более безжалостных, чем Гесс, людей, стоявших между Борманом и источником власти и силы, Гитлером. Наиболее значительным из них был рейхсмаршал Герман Геринг, которого Гитлер официально назначил своим преемником на посту главы государства в день нападения на Польшу.

Геринг, сын бывшего офицера кавалерии, ставшего позже членом консульской службы Германии, в первую мировую войну служил боевым летчиком и был последним командиром знаменитой эскадрильи фон Рихтгофена. Он сбил двадцать два самолета союзников и был награжден высшей наградой Германии, орденом Pour le Merite («За заслуги»), или «Голубой Макс», присуждаемый не за единичную акцию, а за постоянное проявление храбрости и мужества во время боевых действий.

После войны Геринг работал в авиационных компаниях в Скандинавии. В 1921 году он возвратился в Мюнхен и в возрасте двадцати одного года был зачислен в местный университет в качестве студента, изучающего политические науки. В октябре 1922 года он впервые услышал выступление Гитлера, принял его идеи, вступил в партию нацистов и был назначен командующим СА.

В холодное ветренное утро 9 ноября 1923 года Гитлер, Геринг, Рудольф Гесс и несколько других нацистских лидеров вышли из пивной Burger-braukeller в Мюнхене и во главе приблизительно трех тысяч штурмовиков прошествовали к центру города и Военному министерству. Их целью было занять министерство и свергнуть правительство Баварии. Когда они достигли конца узкой улочки, ведущей к Военному министерству, дальнейшее продвижение было остановлено вооруженной правительственной полицией. Началась стрельба. Гитлер упал на тротуар и вывихнул плечо, однако ему удалось сбежать в поджидавшей его машине лишь для того, чтобы быть схваченным и приговоренным к пяти годам заключения в тюрьме в Ландсберге. Геринг также упал на тротуар, получив серьезное ранение в пах. Его затащили в ближайший дом и затем переправили в Австрию, где его раны залечивали доктора, прописывая ему морфин для облегчения болей.

Не имея возможности вернуться в Германию, где он был желанным человеком из-за своего участия в неудавшемся пивном путче, Геринг колесил по Европе и в конце концов выбрал местом своего жительства Швецию. Там он жил на содержании у своей жены, богатой представительницы шведской знати, и продолжал принимать морфин. В сентябре 1925 года он был признан опасным наркоманом и приговорен к принудительному лечению в психиатрической клинике в Лангбро. Медленно, с помощью психиатров, он восстановил здоровье, и только осенью 1927 года смог вернуться в Германию по политической амнистии, объявленной вновь избранным президентом фон Гинденбургом, и возобновил свою деятельность в нацистской партии.

К 1940 году Геринг был не только преемником Гитлера, но и единственным рейхсмаршалом третьего рейха, главнокомандующим военно-воздушными силами, министром авиации, председателем рейхстага, премьер-министром Пруссии, полномочным ответственным за выполнение четырехлетнего экономического плана и обладателем целого ряда других должностей. Его положение, казалось, было непоколебимым. И уже добившись огромной власти и влияния, он усиленно выставлял напоказ такие качества, как лень, тщеславие и любовь к роскоши. Он проводил много времени, охотясь и устраивая веселые застолья, в своем огромном загородном доме Каринхалле, где была размещена его сказочная коллекция произведений искусства, награбленных во всех частях Европы. Он развлекался моделированием фантастических униформ для своих различных служб и приемов гостей, одеваясь в одежду, которую большинство из них находили по меньшей мере странной. После одного из посещений Каринхалле Ульрих фон Хассель, кадровый дипломат, бывший послом Германии в Италии с 1932 по 1937 годы, записал в своем дневнике, что Геринг «в конце дня сменил свой костюм и появился за обеденным столом в голубом или фиолетовом кимоно и в отороченных мехом комнатных туфлях. Даже утром он носил на боку золотой кинжал, который также часто заменялся другим. В свою булавку для галстука он вставил разнообразные драгоценные камни, и его жирное тело опоясывал широкий пояс, усыпанный множеством камней, не говоря уже о великолепии и количестве колец на его пальцах».

Геринг набрал вес в 240 фунтов. Он также не прекратил употреблять наркотики. Ни для кого не было тайной, что он ежедневно употреблял около сотни таблеток паракодеина, легкой вытяжки морфина: он бросал таблетки в рот и жевал их как жевательную резинку даже во время важных совещаний. На эти эксцентричные выходки смотрели сквозь пальцы, однако они притупляли природные способности назначенного Гитлером преемника и делали его уязвимым для нападок со стороны его врагов. Наиболее сильным из них был Мартин Борман.

Другим нацистским лидером, стоявшим между Гитлером и Борманом, был Йозеф Геббельс. Идея подписания условий перемирия 1940 года в том же самом железнодорожном вагоне, в котором французы диктовали условия капитуляции в 1918 году, исходила от Геббельса, министра пропаганды и народного просвещения, отстраненного от призыва на военную службу из-за физического недостатка в первую мировую войну. Перенесенный в детстве паралич оставил Геббельсу в наследство сильно покатые плечи, хрупкое, как у гнома, телосложение и левую ногу, которая была короче правой и вынуждала ходить его с заметной хромотой. Ростом он был чуть выше полутора метров, весил немногим более ста фунтов, и его черные волосы и темно-карие глаза ставили его смуглую внешность в заметный контраст с идеалом светловолосого и светлокожего «арийца», тем идеалом, который так энергично поддерживала его пропаганда.

Геббельс, сын набожных родителей-католиков, простых тружеников из Рейнской области, несмотря на горькую, бедную юность, тем не менее ухитрился с помощью ссуд и стипендий посещать несколько университетов в Германии, где имел только отличные оценки, и получил степень доктора философии в Гейдельбергском университете. Он был единственным интеллектуалом при дворе Гитлера. Потерпев неудачу на литературном поприще со своими романами и пьесами, он показал себя гениальным пропагандистом после вступления в партию нацистов в 1925 году. Геббельс стал первым человеком в двадцатом столетии, поняв, как можно влиять на сознание масс с помощью инструментов современной массовой пропаганды — радио, фильмов, популярной прессы, пластинок, громкоговорителей, плакатов и массовых демонстраций. Его тайна пропагандистских технологий и личные способности оратора сыграли решающую роль в приведении Гитлера к власти в 1933 году и в обмане немецкого народа.

Как один из главных вождей фашизма и абсолютный диктатор всей информации в третьем рейхе, Геббельс обладал огромным влиянием. И все же, подобно Герингу, личные недостатки сделали его уязвимым для тех, кто хотел лишить его благосклонности Гитлера.

Циничный ум Геббельса в сочетании с нескрываемым язвительным остроумием делали его непопулярным в партии и вынуждали Гитлера обращаться с ним с недоверием и прохладой, особенно после того, как нацисты укрепили свой контроль над государством. Более серьезными были скандалы, вызванные любовными похождениями Геббельса. Женатый отец шестерых детей, он заводил бесчисленные романы с молодыми актрисами и секретаршами, материальное положение которых зависело от работы в министерстве пропаганды. Один из романов с известной чешской актрисой Лидой Бааровой вынудил жену Геббельса требовать развода. Гитлер, который довольно терпимо относился к личным делам своих ближайших соратников, пока они не компрометировали его режим, лично приказал Геббельсу разорвать отношения с Лидой Бааровой. Такие трещины в броне всесильного главы пропаганды должным образом и вовремя были взяты на заметку терпеливым Мартином Борманом.

Однако третий человек, которому предстояло стать врагом Бормана, Генрих Гиммлер, в 1940 году не был ни таким всесильным, ни таким знаменитым, какими были Геринг и Геббельс. Его отец был учителем в Мюнхене и личным домашним учителем принца Генриха Баварского. Как и Борман, Генрих Гиммлер служил в армии в последние месяцы первой мировой войны, но не участвовал в боевых действиях. Затем он изучал сельское хозяйство в Мюнхенском университете. Окончив учебу в 1922 году, заинтересовался движением нацистов и сыграл небольшую роль в пивном путче 1923 года.

Гиммлер оставался лояльным, мелким нацистом до 1929 года. Когда он занимался небольшой птицеводческой фермой недалеко от Мюнхена, Гитлер назначил его рейхсфюрером СС, вспомогательного отделения СА численностью около 200 человек. После того как штурмовики были уничтожены в «ночь длинных ножей», Гиммлеру было поручено заняться организацией войск СС. В итоге он руководил своей собственной личной армией в полмиллиона человек, вооруженными отрядами СС, а также тайной государственной полицией (гестапо), криминальной полицией, службой безопасности (СД), разведкой и другими организациями СС, концентрационными лагерями и лагерями смертников. В конце концов «дядя Генрих» и «дядя Мартин» должны были вступить в конфликт; только один из них мог бы быть вторым по силе и влиянию человеком в нацистской Германии.

Но в 1940 году Борман мог относиться к Гиммлеру более терпимо, чем к Герингу или Геббельсу. Возможно, он понимал, что рейхсфюрер СС фактически был человеком с довольно ограниченным умом, пользующимся советами астрологов и проводившим большую часть своего времени в попытках организовать СС по романтическому образу рыцарского ордена средних веков.

Для Альберта Шпеера, министра вооружений и военного производства, Гиммлер был «наполовину школьным учителем, наполовину чудаком». Человек, ответственный за воплощение в жизнь расовых идей Гитлера в отношении евреев и славян, мог спросить у одного из адъютантов, страстного охотника на оленей: «Как вы можете находить удовольствие, стреляя из укрытия в бедные создания, пасущиеся на опушке леса… Хорошенько рассудить, так это же просто убийство».

Гиммлер, будучи довольно нерешительным и непрактичным, к тому же не отличался и крепким здоровьем, как Борман. Рейхсфюрер СС нанял Феликса Керстена, финского массажиста, чтобы с помощью массажа избавиться от болезненных постоянных спазмов в желудке. Керстен считал своего хозяина «узкогрудым, с безвольным подбородком, человеком в очках с неблагодарной улыбкой».

Другие члены нацистской иерархии, занимавшие более высокое место, чем Борман, также имели личные недостатки, делавшие их уязвимыми для честолюбивого человека, который мог использовать их в своих целях. Йоахим фон Риббентроп, бывший торговец вином, ставший министром иностранных дел, был охарактеризован своим итальянским коллегой, графом Галеаццо Кьяно как «тщеславный, легкомысленный и болтливый». Кьяно добавляет в своем дневнике: «Дуче говорит, что вам достаточно лишь взглянуть на его голову, чтобы понять, что у него немного мозгов».

Роберт Лей, химик по профессии и руководитель Рабочего фронта, был пьяницей. Альфред Розенберг — скучным, тупым и бесплодным трутнем, и его основная книга, напичканная полуиспеченными идеями о превосходстве нордической расы, была настолько запугана, что Гитлер признавался: он никогда не был способен прочитать ее до конца.

Никто из генералов не оказывал никакого реального влияния на Гитлера. Бывший австрийский капрал не доверял аристократическому прусскому офицерскому корпусу — оплоту консерватизма, и просто использовал профессиональный опыт его членов в своих целях. Лишь два генерала остались с Гитлером от начала до конца войны: фельдмаршал Вильгельм Кейтель, главнокомандующий вооруженными силами, и генерал Альфред Йодль, начальник оперативного штаба верховного командования. Оба были не пруссами. Оба оставались на своих местах, никогда не переходя дорогу Гитлеру.

Тонкогубый, высокий и молчаливый Кейтель был суровым, педангично мыслящим солдатом, главной целью в жизни которого было стать фермером и управлять семейным Имением в Брунсвике. Он верил, что был связан жесткими узами чести служить и подчиняться главе государства. Поэтому он старательно выполнял приказы фюрера, не задумываясь о том, насколько безумными или преступными они были.

Альфред Йодль был более способным и менее угодливым, чем Кейтель, которого за глаза называли «маленьким лакеем» Гитлера. Но хотя он и Кейтель почти ежедневно общались с Гитлером, ни один из них не был способен маневрировать в политических джунглях, которые так буйно разрослись внутри нацистской иерархии. Таким образом, никто из них не представлял серьезного препятствия для любого честолюбца стать правой рукой Гитлера.

Наиболее причудливым членом двора Гитлера продолжал оставаться Рудольф Гесс. Не было большой необходимости активно подрывать положение Гесса, чтобы отправить его на запасной путь. Борман просто продолжал работать в своей обычной манере, завоевывая доверие фюрера, позволяя собственному несуразному поведению Гесса подрывать то влияние, которое он когда-то имел. Вальтер Шелленберг, глава гиммлеровского Отдела иностранной разведки, наблюдал за заместителем фюрера, и позднее написал: «Было удивительным, как Гесс, с полной уверенностью фанатика или сумасшедшего, верил в древние предсказания и фантастические откровения. Он мог цитировать целые отрывки из книг пророков, таких как Нострадамус и других, которых я не могу вспомнить… Временами наблюдались признаки неуверенности в его поведении, которые должны были означать переход к состоянию депрессии. Все это он неоднократно, самым детальным образом, растолковывал своей жене».

Однако Гитлер избегал официально понизить положение Гесса. Это могло бы повредить общественному имиджу нацистского режима. Но тогда, в 1940 году, Гитлер мог позволить себе быть терпимым. До этого он не сделал никаких больших ошибок. Он действительно, казалось, не нуждался в деятельном заместителе. Даже такая лояльная, бывшая всегда под рукой, рабочая лошадка, как Борман, не был незаменимым. Казалось, фюрер может справляться со всем сам. «Он возвышался над нами, — как позднее сообщал Борман своей жене, — подобно горе Эверест».

Летняя победа Гитлера была подпорчена лишь неудачей уничтожить британские экспедиционные войска под Дюнкерком и отказом от морской операции в Лионе, представлявшую собой плохо спланированное вторжение в Англию через пролив Ла-Манш. Более серьезной неудачей осенью и зимой была попытка люфтваффе вывести Англию из войны воздушными ударами. Это было первое поражение для рейхсмаршала Геринга, и с этого времени и далее его влияние на Гитлера начало уменьшаться.

Весной 1941 года Гитлер принял решение больше не беспокоить Англию. Он чувствовал, что время уходило. Операция «Барбаросса», давно спланированное вторжение в Советскую Россию, главная цель политики нацистов и событие, которое, говоря словами Гитлера, должно было «заставить мир затаить дыхание», не могла больше откладываться. Однако в мае произошло событие, которое заставило Гитлера самого затаить дыхание. Борману же оно предоставило именно тот счастливый случай, который он так терпеливо ожидал.

Глава 6

СЧАСТЛИВЫМ СЛУЧАИ

Вторая весна войны ознаменовалась для нацистов еще большими успехами. Если Гитлер думал, что он непобедим и неспособен совершать ошибки, если Борман также верил в это, то и факты подтверждали эти убеждения.

К середине апреля 1941 года Роммель и Африканский корпус захватили Тобрук и на участке в несколько миль атаковали границу Египта, угрожая Британии лишить ее контроля над Суэцким каналом. 17 апреля югославская армия сдалась вторгшимся войскам Германии. Спустя десять дней танки нацистов вошли в Афины.

4 мая фюрер представил свой доклад о Балканской кампании ликующему рейхстагу. Затем он возвратился в Бергхоф, чтобы поработать над завершением планирования нападения на Россию. Первоначальная дата вторжения — 15 мая — была отложена только потому, чтобы Гитлер смог выплеснуть свою ярость на Югославию, где несколько военных офицеров осмелились сместить дружественный нацистской Германии режим. Теперь фюрер назначил новую дату начала плану «Барбаросса». Эта операция должна была начаться ровно через год с того дня, когда французы капитулировали в Компьене: 22 июня 1941 года.

То, что план «Барбаросса» был значительно больше, чем просто военная операция, отражено в особой секретной директиве от 19 марта, подготовленной фельдмаршалом Кейтелем для высшего офицерского состава армии. Она предусматривала, что «в зоне проведения боевых действий, рейхсфюреру СС поручено от имени фюрера осуществлять особые задачи для подготовки политического управления, задачи, вытекающие из неизбежной борьбы между двумя противоборствующими политическими системами. В пределах этих задач рейхсфюрер СС будет действовать независимо и под свою личную ответственность».

В скором времени Кейтель издал еще две директивы. Одна приказывала, чтобы все инциденты, совершенные германскими войсками против гражданского населения на восточных территориях, не передавались, как принято, на рассмотрение в военно-полевые суды. Другая предписывала, чтобы политработники, комиссары-коммунисты отделялись от основной массы русских военнопленных и расстреливались.

Все эти директивы произвели переворот в общепринятом, традиционном порядке ведения войны. Многие высшие армейские генералы противились им, но на деле ничего не делали для их отмены. Фельдмаршал Кейтель признавал, что они были «в высшей степени спорными» нововведениями. Но Гитлер хотел ввести их, и главнокомандующий вооруженными силами считал, что он связан честью и верностью выполнять любое желание фюрера.

«Особые задачи», возложенные на Гиммлера, включали в себя использование Айнзатцгруппен, сформированных на базе службы безопасности СС. Эти «боевые отряды» должны были двигаться в тылу победоносной регулярной армии и заниматься евреями, цыганами, советскими комиссарами и прочими расовыми и идеологическими врагами. Другими словами, боевые отряды СС должны были убивать столько людей, сколько они смогли бы отыскать, и армия не должна была им мешать.

Для руководства гражданскими учреждениями, ответственными за управление теми русскими, которые не были мишенью боевых отрядов, Гитлер назначил Альфреда Розенберга рейхсминистром оккупированных восточных территорий. Это был логичный выбор. Сын немецкого сапожника, Розенберг родился в одном из прибалтийских городков, который впоследствии стал частью Российской империи. Хотя и воспитанный в немецком духе, он также знал русскую культуру и обычаи. Розенберг получил диплом архитектора, закончив в 1917 году Московский университет, пережил большевистскую революцию и вернулся в рейх только в 1918 году. Здесь, в Мюнхене, он вступил в партию нацистов и по времени вступления был одним из ее самых первых членов.

Будучи единственным из нацистских вождей, кто хорошо знал Россию, Розенберг в то же время не был политиком-практиком. И он должен был соревноваться за власть и влияние не только с армией и СС; Мартин Борман решил отстоять свое право на решающий голос в ведении дел в оккупированной России от имени нацистской партии.

Рудольф Гесс к этому времени имел все, однако совершенно перестал появляться на внутренних совещаниях третьего рейха. В частности, его не привлекали к разработке плана «Барбаросса». Бывший пилот первой мировой войны большую часть своего времени проводил, занимаясь вполне безобидным хобби — летая на самолете, предоставленным в его распоряжение компанией «Мессершмитт» из Аугсбурга. Его начальник штаба, Борман, проложил дорогу к доверию фюрера и теперь руководил делами нацистской партии почти единолично. У Гесса был хороший повод поразмыслить и почувствовать себя отвергнутым. Гитлер не смещал его, но также и не уделял ему больше своего времени. «Барбаросса», действительно рискованное предприятие, полностью заняло мысли фюрера.

Еще будучи неудачливым баварским политиком и заключенным Ландсбергской тюрьмы в 1924 году, Гитлер продиктовал своему верному секретарю Рудольфу Гессу такие слова для книги «Майн Кампф»:

«Мы (нацисты-социалисты) поднимаемся там, где потерпели неудачу шесть столетий назад. Мы остановим бесконечное перемещение немцев к югу и на запад и обратим наш пристальный взгляд на земли востока. В конце концов мы положим конец колониальной торговой политике предвоенных дней и займемся территориальной политикой будущего. Но когда мы говорим о новой территории в Европе сегодня, мы обязательно должны подумать о России и ее сопредельных вассальных государствах. Сама судьба, кажется, желает указать нам путь туда… Огромная империя на востоке созрела для разрушения, и конец господства евреев в России должен стать также и концом России как государства».

И вот теперь время воплотить эти идеи в жизнь наступило. Трехмиллионная армия немцев продвигалась на восток, и Гитлер должен был хранить в тайне свои намерения от русских, которые были его союзниками в течение двадцати одного месяца после подписания германо-советского пакта. Он и его министры занимались лживыми дипломатическими маневрами и с другими главными союзниками Германии. Итальянцам официально сообщили о плане «Барбаросса» лишь накануне его введения в действие. Японцы также были в полном неведении, пока их не убедили напасть на Сингапур, чтобы, таким образом, разрушить господство Великобритании на Дальнем Востоке.

Полностью погруженный в продумывание всех многочисленных деталей плана «Барбаросса», Гитлер по-прежнему был вынужден бороться с теми, кто советовал отказаться от проведения этой операции. Вспоминая ошибки первой мировой войны сражаться сразу на два фронта, некоторые немецкие генералы и дипломаты противились вторжению в Россию, пока на западе продолжала оказывать сопротивление Британия. Гитлер и прежде сталкивался с противодействием своим целям, однако всегда его игнорировал. Его решения доказали свою правоту. Теперь он решил назначить 22 июня началом операции «Барбаросса», чтобы бы там ни произошло с Британией.

В мае 1941 года Гитлер считал, что Британию следует разбить в практических целях — изолированный остров, не имеющий точки опоры на континенте. После завершения грандиозного плана «Барбаросса» будет достаточно времени для победы над ней. Гитлер был более чем уверен, что для разгрома России потребуется не более трех месяцев; более длительная по времени компания не рассматривалась и не планировалась — боевые войска Германии не были обеспечены зимним обмундированием. Предполагалось, что со своими задачами армия отлично справится до наступления русской зимы. После этого Россией должен будет заняться Гиммлер, СС и Восточное министерство Альфреда Розенберга.

Однако Британия по-прежнему представляла для Гитлера большое неудобство. Все, чего он хотел, так это иметь свободные руки на западе, чтобы заняться только Востоком. Для этого он разрешил определенным сочувствующим нейтральным источникам прозондировать почву в Британии для заключения предварительного перемирия и был удивлен, когда на это предложение не последовало никакого ответа. Воздушная война, таким образом, продолжалась. Ночью 10 мая на Британию было совершено два самых больших воздушных налета, превративших в развалины сотни акров Лондона с помощью бомб, сброшенных тридцатью немецкими бомбардировщиками.

В эту же ночь, когда Гитлер в Бергхофе был полностью погружен в составление плана проведения операции «Барбаросса», одинокий самолет, вылетев из Аугсбурга, что недалеко от Мюнхена, пробился сквозь туманы над Северным морем и взял курс, но не на Лондон, а к побережью Шотландии. Служащие королевского наблюдательного корпуса определили марку самолета — «Мессершмитт-110», когда он пересек береговую линию и полетел на запад. Служащие станции слежения были в недоумении. Не было никакой логической причины для одинокого немецкого самолета лететь на запад Шотландии, кроме того, было известно, что самолет такого типа имел ограниченное количества топлива, недостаточное, чтобы вернуться обратно на континент.

«Спитфайр» из состава сил береговой охраны начал преследование, но был не так быстр, чтобы настичь и сбить «мессершмитт». В десяти милях к западу от Глазго над Дангейвел Хаус пилот покинул самолет, его парашют раскрылся, «мессершмитт» упал и загорелся на поле неподалеку от огромного каменного особняка, принадлежащего премьер-герцогу Шотландии Гамильтону.

Дэвид Маклин, старший пахарь из Флурсфарм, фермы, находившейся рядом с Дангейвел Хаус, услышал грохот, когда готовился лечь спать. Он выглянул из окна своего фермерского дома и увидел белое облако спускающегося парашюта. Маклин бросился туда, где, по его предположению, должен был приземлиться парашютист, и вскоре обнаружил пилота, пытавшегося сбросить с себя парашют. Затем пилот поднялся, осторожно ступая, так как вывихнул правую лодыжку при приземлении.

В серебристом лунном свете Маклин разглядел хорошо сложенного мужчину, за сорок, смуглого, с густыми бровями, одетого в серую полевую униформу из дорогого материала и отличные летные сапоги. По его возрасту, дорогой одежде и явному отсутствию всякого сопротивления, фермер понял, что парашютист был не простым летчиком люфтваффе. Когда Маклин спросил его, немецкий ли он летчик, он медленно, по-английски, ответил: «Да. Я немец. Меня зовут капитан Альфред Хорн. Я хочу пройти в Дангейвел Хаус. У меня есть важное сообщение для герцога Гамильтона».

Когда капитан Хорн был доставлен к герцогу и была установлена его подлинная личность, об этом сразу же известили Уинстона Черчилля. «Я думал, это выдумка», — писал позднее премьер-министр.

Парашютистом средних лет оказался рейхсминистр без портфеля, член совета министров по обороне рейха, член тайного совета и заместитель фюрера третьего рейха Рудольф Гесс. Он прилетел из Германии предложить Великобритании мир, совершив миссию, охарактеризованную Черчиллем как «совершенно преданный и неистовый подвиг сумасшедшей благосклонности».

Новость о том, что сделал заместитель фюрера, как написал доктор Пауль Шмидт, переводчик Гитлера, «произвела в Бергхофе впечатление разорвавшейся бомбы». Вначале фюреру сообщили о ней в той манере, которая соответствовала причудливому характеру всего эпизода.

Незадолго до своего отлета из Аугсбурга приблизительно в шесть часов пополудни, в субботу 10 мая, Гесс написал письмо и передал его одному из своих адъютантов, капитану Карлгейнцу Пинчу. Пинч, следуя инструкция Гесса, должен был выехать из Аугсбурга в Бергхоф на его личном поезде и вручить письмо фюреру лично, что Пинч и сделал на следующий день.

Подождав, пока фюрер закончит несколько назначенных встреч, Пинч был принят Гитлером в его кабинете, большой, отделанной светлым деревом, комнате с полом из красного мрамора и большими окнами, из которых открывался захватывающий вид на покрытые снегом вершины гор. Мирная атмосфера кабинета нарушилась, когда Гитлер прочитал письмо, в котором излагался длинный, бессвязный отчет о целях полета Гесса в Англию. Потрясенный, фюрер немедленно послал за Герингом, фон Риббентропом, Борманом и Кейтелем, чтобы выяснить, как такое могло случиться и что теперь делать.

«Гитлер вместе со мной ходил взад и вперед по своему огромному кабинету, — вспоминал позднее Кейтель, — и говорил, хватаясь рукой за голову: «У Гесса психическое расстройство. У него некая разновидность умственного расстройства, это я могу видеть из письма, которое он написал мне». Гитлер также сказал: «Из того, что он написал мне в письме, я не могу узнать Гесса. Это другой человек. С ним точно что-то произошло»».

Так как из Британии не было никаких известий о пребывании там Гесса, Гитлер, по словам Кейтеля, постоянно спрашивал Геринга: «Он мог долететь туда? Хватило ли ему бензина преодолеть расстояние между континентом и Англией? Геринг, как там это дело? Мог ли он проделать это на самолете такого типа?» Главнокомандующий люфтваффе, уже знающий о том, что Гесс поставил на свой «Мессершмитт-110» два дополнительных топливных бака, убеждал, что заместитель фюрера не мог добраться до Шотландии, и вероятно, потерпел аварию над Северным морем.

Гитлер распорядился, чтобы Гесса застрелили или поместили в клинику для душевнобольных, если он возвратится в Германию. Когда началось интенсивное расследование по делу перелета Гесса, Мартин Борман приказал двум капитанам личной охраны Гитлера взять под арест несчастного капитана Карлгейнца Пинча.

Было установлено, что Гесс проделал около тридцати тренировочных полетов из Аугсбурга. В двух случаях он фактически попытался полететь в Шотландию, но был вынужден возвратиться, один раз по технической причине из возникшей неисправности в самолете, в другой раз из-за плохой погоды. Возник вопрос, как он смог добыть сведения по управлению специально оснащенным «ME-110» у его разработчика, доктора Мессершмитта, и изготовить хитроумные устройства, чтобы вылететь с аэродрома Мессершмитта, не обнаружив своих настоящих намерений.

«Я помню, это был вопрос, который сразу же захватил Гитлера, — свидетельствовал позднее фельдмаршал Кейтель, — и я был совершенно уверен, что Гитлер сразу же отдал приказ взять профессора Мессершмитта под арест. С другой стороны, Гесс имел свободный доступ на все авиазаводы, экспериментальные и тренировочные аэродромы; да и сам он был опытным летчиком, и мне точно известно, мог абсолютно свободно ходить повсюду. Мессершмитт никоим образом не мог знать и даже предполагать о намерениях Гесса. Было совершенно точно установлено, что и его жена, госпожа Гесс, тоже ничего не знала».

Мышление Гесса, без сомнения, находилось под влиянием астрологов, с которыми он часто советовался, и его старого учителя, директора Геополитического института в Мюнхене, доктора Карла Хаусхофера, считавшего британцев и немцев представителями нордических наций, которым следовало жить в мире, а не враждовать. Однако расследование, проведенное немцами, установило, что Гесс лично спланировал свой переплет.

В течение двух дней после отлета Гесса из Аугсбурга англичане хранили молчание о том, что он был у них и содержался под стражей. Поэтому 13 мая все немецкие газеты опубликовали такой репортаж:

«Член партии Гесс по причине обострения давнего хронического заболевания, и которому было запрещено фюрером совершать какие бы то ни было полеты на самолете, нарушил этот приказ и в субботу 10 мая раздобыл самолет. В 6.00 он вылетел из Аугсбурга и с тех пор о нем ничего неизвестно. Оставленное им письмо по своему спутанному, беспорядочному содержанию свидетельствует, к сожалению, о проявлениях душевного расстройства; есть опасения, что член партии Гесс принес себя в жертву некой идее фикс. Предполагается, что на каком-то отрезке полета он потерпел аварию и, вероятно, погиб. Фюрер отдал приказ о немедленном аресте адъютантов Гесса, которые знали о полете и о том, что такие полеты были запрещены фюрером».

Англичане ответили в своем первом сообщении о том, что заместитель фюрера в их руках. Прежде чем англичане смогли бы получить от него наносящие ущерб откровения или использовать их в целях пропаганды, нацисты были вынуждены издать другое и более суровое заявление:

«Судя по документам, оставшимся после члена партии Гесса, создается впечатление, что он жил в мире галлюцинаций потому, что считал, что смог бы наладить взаимоотношения между Англией и Германией. Является фактом, что Гесс, согласно сообщению из Лондона, выпрыгнул из своего самолета вблизи городка, до которого он пытался добраться, и был найден там раненым. Национал-социалистическая партия сожалеет, что этот идеалист пал жертвой своих галлюцинаций. Это, однако, никоим образом не повлияет на продолжение войны, которую навязали Германии».

Таким образом, Гесс был смещен с должности как психически неуравновешенный человек. Министр иностранных дел фон Риббентроп дал более резкое объяснение происшедшему, когда летал в Рим сообщать о случившемся Муссолини. «Он сумасшедший», — сказал фон Риббентроп, по словам его переводчика, доктора Пауля Шмидта. По возвращении в Берлин один старик, охранявший сад доктора Шмидта, спросил его: «Вы уже слышали, что нами управляют сумасшедшие?»

Это было естественной реакцией. Ибо если Гесс был психически нездоров и тем не менее продолжал исполнять обязанности заместителя фюрера, то как отразилось бы такое положение дел на других нацистских лидерах и их режиме? Случай был крайне неприятным и затруднительным для Гитлера, усугублявшийся тем, что произошел, когда план «Барбаросса» был почти готов.

Были и такие, кто хотел бы знать, а не навредила ли фюреру публичная оценка своего заместителя как психически неуравновешенного, и не будет ли последующего ущерба от этой характеристики для престижа нацистской партии. Вальтер Шелленберг, глава гиммлеровского Отдела внешней разведки, рассказал рейхсфюреру СС о своих предположениях, что немцы более, чем следовало, осведомлены об истории психической болезни Гесса.

«Это сделано под влиянием Бормана», — быстро ответил Гиммлер. Он долго смотрел на Шелленберга, затем добавил: «Сейчас слишком поздно предпринимать что-либо против него».

Гиммлер не предположил ничего особенного. Способность Бормана оказывать влияние на Гитлера являлась теперь общепринятым фактом в высших кругах нацистов, но очень редко можно было точно сказать, что это сделал Борман. Он предпочитал не обнаруживать свои методы: тонкий намек, своевременная интрига, беседы с глазу на глаз.

Борман, однако, все же изложил свои мысли по поводу перелета Гесса в письме Гиммлеру: «Даже в самых первых утверждениях адъютантов Пинча и Лейтгена и генерала Хаусхофера есть возможное объяснение перелета — Р.Г. желал проявить себя, блеснуть, так как страдал от комплекса неполноценности. По мнению фюрера, это и есть настоящая причина поступка. Только сейчас стало известно, что Р.Г. постоянно лечился от импотенции, даже в то время, когда у него родился сын, названный Вузом. Р.Г. верил, что этим поступком он смог бы доказать свое мужество самому себе, своей жене, партии и народу…»

Англичане тем временем содержали под стражей своего необычного пленника сначала в военном госпитале вблизи Лох-Ломонда, затем в лондонском Тауэре, и наконец, в усиленно охраняемом загородном доме «Митчетт Плейс» под Адлерсхотом. Обломки «Me-110» Гесса были выставлены на Трафальгарской площади для оказания помощи в продаже облигаций военного займа.

Долгие допросы Гесса, учиненные англичанами, помогли установить, что хотя он и страдал некой формой душевного расстройства, тем не менее его мирная миссия была искренна. Он разыскал герцога Гамильтона, с которым имел краткую встречу на олимпийских играх 1936 года, поскольку чувствовал, что герцог мог свести его с влиятельными правительственными лицами, которые прислушались бы к его идеям. Заместитель фюрера рассказал герцогу, что он совершает «миссию гуманности», и уверен, что Гитлер мог бы разгромить Великобританию, но не хочет делать этого. Фюрер предпочитал добиться мирного урегулирования всех вопросов с Великобританией путем переговоров, это предоставило бы ему полную свободу действий в континентальной Европе.

Строя такие предположения, Гесс, несомненно, полагал, что он понимал образ мышления Гитлера как никто другой. Если бы его миссия удалась, он выполнил бы истинные желания фюрера и возвратил себе то положение, с которого его сместил Борман. Однако англичане, решившие сражаться с нацистами, были не готовы к переговорам о мире, которые предложил Гесс. «Я никогда не придавал значения этому случаю», — писал позднее Черчилль. Не было предпринято попытки использовать Гесса для обмена или в целях пропаганды. После того, как завершились его допросы, он был отправлен в тюрьму как рядовой военнопленный.

Отдел заместителя фюрера, которым руководил Гесс, в Германии был упразднен. После Геринга никто не назначался на это место в качестве преемника Гитлера на пост главы государства. Его имя исчезло с плакатов на улицах и общественных зданиях. Гесс вскоре был позабыт, но его сенсационная авантюра все же имела один реальный результат.

29 мая 1941 года в особой директиве Гитлера сообщалось, что бывший Отдел заместителя фюрера включается в состав партийной канцелярии и переходит под его личный контроль. Руководителем партийной канцелярии был назначен Мартин Борман.

Теперь сорокаоднолетний Борман обладал официальным, должностным могуществом, которого он так терпеливо дожидался. Гитлер заявил, что он должен возобновить персональное руководство нацистской партией, инструментом, который выковал и использовал для получения власти. Однако он был очень занят своей новой ролью верховного главнокомандующего, чтобы заниматься этим. Вскоре фюрер был вынужден признать, что «совершенно потерял из виду организации партии».

Реально же, контроль над всей партийной машиной в рейхе и на оккупированных территориях узурпировал Борман. Практически каждый партийный чиновник или назначался на должность им, или продолжал служить по его благоволению, и все подчинялись его приказам. Он мог продвинуть или разрушить карьеру любого человека, не только партийную, но и военную или правительственную. Обладая громадной властью, Борман был подотчетен лишь Гитлеру. Только фюрер мог отменять его приказы или освободить его от должности.

Борман также преуспел в присвоении другого, менее престижного рода власти. Формально это не признавалось до 12 апреля 1943 года, когда он был официально назначен на должность секретаря фюрера. Должность «секретарь фюрера» была скромной. Но Борман не интересовался званиями. Он интересовался реальностью власти. Однако решающую важность секретаря фюрера при диктатуре, подобной диктатуре третьего рейха, едва ли можно переоценить. Обладатель этой должности был намного влиятельнее, чем любой рейхсмаршал, министр иностранных дел, фельдмаршал или рейхсфюрер СС. Ибо фюрер был главной властью в нацистской Германии. Источник этой власти не был определен в разумных пределах, а покоился на утверждении, что он обладал качествами, которых не было у обычных людей.

Вокруг Гитлера продолжалась непрерывная борьба за власть между различными людьми, отделами и фракциями внутри партии, министерствами управления делами государства, армии, органах правосудия и СС, многие из сфер деятельности которых часто дублировались. Исход в такой борьбе в конечном счете определялся Гитлером, который таким образом сохранял контроль над всем значимым и важным в третьем рейхе.

Чтобы встретиться с Гитлером и представить предложение для его решения, было необходимо пройти через Бормана. Вначале, не имея должностной власти, став затем секретарем фюрера, именно он был тем, кто решал, какие донесения следует читать Гитлеру и с кем он должен встречаться. Борман присутствовал почти при всех беседах, а затем составлял по их результатам инструкции, которые полагалось рассматривать как инструкции фюрера.

Другие вожди нацистов боялись и ненавидели Бормана. Они никогда не были уверены в том, что он рассказывает о них фюреру, или какие их личные проекты он считает недостойными для внимания фюрера. И те, кто нелестно отзывался о Бормане, были надежно ограждены от источника верховной власти.

Для тех людей, которые по-прежнему преследовались нацистами, Борман был даже более зловещей фигурой. Он не был человеком, готовым отменить военные авантюры или смертоносные расовые идеи фюрера. Если бы он попытался сделать это, то, конечно же, не сохранил бы свое уникальное положение. Это доказывает, что Борман не был оппортунистом, движимым честолюбием и страстным желанием обладать властью. Он был искренне и фанатично предан тому, что подходило идеологии национал-социализма и его вождю Адольфу Гитлеру.

Эта идеология, не поддававшаяся научному определению, утверждала, что основной целью природы, а следовательно, и деятельности человека, было создание и совершенствование более высоких форм жизни. Наиболее ценные расы людей должны были увеличиваться по численности, и им следовало оказывать всяческую помощь. Здесь Борман сделал свой личный взнос: он и его жена произвели на свет десять детей.

Дети Бормана были представителями одной из двух расовых групп, признанных нацистами, — арийской расы, широко представленной германскими и нордическими народами. Для нацистов, подобно Борману, вторая группа включала все другие расы: монголоидную, негроидную, семитскую и славянскую, которые считались низшими и годились только для того, чтобы служить арийской. Еврейская раса была заклятым врагом и подлежала уничтожению.

Как было отмечено выше, Борман дал выход своим антисемистским чувствам в 1920 году, вступив в малоизвестную организацию под названием «Общество против засилья евреев». Теперь же, будучи главой канцелярии нацистской партии, у него появился удобный случай дать выход своему долго сдерживаемому предрассудку в открытой форме. Точно таким же образом он ненавидел христианство. Подобно многим другим вождям нацистов Борман считал себя верующим, но был противником организованной религии. Даже в тридцатых годах, будучи неизвестным партийным чиновником, он сделал все возможное, чтобы доставить беспокойство римской католической и про-тестанской церквям. Он презирал христианство как разлагающий и смягчающий фактор, мешающий созданию нового нордического человека.

Одной из первых акций Бормана после его назначения на должность руководителя партийной канцелярии было послание 6 июня 1941 года секретного циркуляра гауляйтерам, в котором он изложил свои взгляды на «отношение национал-социализма к христианству».

«Национал-социалистическая и христианские концепции непримиримы, — пояснил Борман в своем грубом и неприличном стиле. — Христианские церкви зиждятся на неуверенности людей и пытаются сохранить эту неуверенность среди широких слоев населения, насколько это возможно, ибо только таким образом христианские церкви могут сохранить свою силу… Наша идеология национал-социализма более возвышена, чем концепции христианства, основные пункты которых были заимствованы у евреев. По этой причине христианство нам не нужно… Ни один человек ничего не хотел бы знать о христианстве, если бы оно не вбивалось ему в голову с детства священниками. Так называемый Господь Бог поступает глупо, не давая молодым людям никакого знания о своему существовании заранее, а удивительным образом, несмотря все свое всесилие, оставляет это священникам. Поэтому, если в будущем наша молодежь не будет знать ничего о христианстве, чьи доктрины значительно ниже наших, христианство исчезнет само собой… В первый раз в истории Германии фюрер сознательно и полностью взял руководство народом в свои руки. С помощью партии, ее составных частей и сопутствующих организаций фюрер создал для себя и таким образом для руководства третьего рейха инструмент, который делает его независимым от церкви. Всякие влияния, которые могут расстраивать или наносить вред руководству народом, осуществляемому фюрером с помощью НСРПГ (партии национал-социалистов) должны уничтожаться. Все больше и больше народ должен отделяться от церкви и ее органов, священников…»

Этот указ не сопровождался никакими особыми инструкциями по его выполнению, ибо экстремизм Бормана привел его к грубому промаху: фюрер решил, что ему не нужно предпринимать никаких насильственных действий в то время, когда миллионы членов вооруженных сил все еще были сбиты с толку настолько, что оставались прихожанами христианских церквей. Воплощение в жизнь идей Бормана, которые Гитлер разделял, следовало отложить до установления «нового порядка» в Европе.

Каким-то образом полный текст указа Бормана сразу стал известен церковным властям, к раздражению рейхсминистра пропаганды и народного просвещения. Реалист Геббельс записал в своем дневнике: «Наши враги за границей, к сожалению, заполучили циркулярное письмо Бормана по вопросу церкви. В любом случае, как Борман позволил допустить такое заявление по церкви в данное время? Это не является важной проблемой для победы в войне».

Инцидент приводится для того, чтобы проиллюстрировать экстремизм Бормана. По иронии судьбы, это качество оказалось гибельным для самих нацистов. Если Гитлер хотел преуспевать долгое время, то ему нужен был близкий советник, который мог управлять, по крайней мере, сдерживать радикализм. Хотя такого советника терпели бы не всегда, он мог бы склонить фюрера к отказу от жестокости по отношению к «низшим» народам и затормозить немедленное осуществление расовых и религиозных идей нацистов. Такие подходы лишь провоцировали сопротивление, расточали человеческие ресурсы, которые с пользой можно было применить в другом месте. Что весьма важно, имелись серьезные изъяны в военном положении нацистской Германии накануне начала плана «Барбаросса», которые угрожали шансам операции на успех.

Ни экономика Германии, ни вооруженные силы не были готовы к длительной войне. Великобритания по-прежнему не сдавалась, в июне люфтваффе были выведены из воздушной войны для подготовки к вторжению в Россию. Королевский военно-морской флот оставался сильным и боеспособным. Большое количество оружия поступило в Великобританию из нейтральных Соединенных Штатов.

Операция «Наказание» — нападение нацистов на Югославию — задержала начало осуществления плана «Барбаросса»; четыре недели хорошей погоды, единственное время, когда тактика блицкрига была эффективной, были потеряны. Атакуя своего союзника — Россию, немцам предстояло иметь дело с населением, численность которого в три раза превышала их собственное.

И вот теперь, завоевав столько много малой ценой, Гитлер мог отказаться от концепции «жизненного пространства для немцев на Востоке и отложить ее на более благоприятное время.

От Бормана, конечно же, такого совета не последовало. Бывший артиллерист, не видевший ни одного боя в первую мировую войну, он не разбирался в глобальной военной стратегии. Бывший управляющий имением и руководитель партийного «Фонда пособий» слабо разбирался в потребностях экономики, необходимых для ведения мировой войны. Бюрократ, полностью занятый внутренними делами нацистской партии, никогда не выезжавший в оккупированные нацистами страны, не мог понять, что даже те русские, которые ненавидели коммунизм, окажут сопротивление жестоким захватчикам своей родины.

Борман понимал одну вещь: фюрер всегда прав. Во время обеда 20 июня 1941 года новый руководитель партийной канцелярии нашел его в созерцательном настроении. И тогда Борман сказал Гитлеру: «Вы обременены большими войнами, именно сейчас успешное завершение этой великой кампании зависит от вас одного. Провидение выбрало вас своим орудием для определения будущего всего мира. Никто не знает лучше меня, что вы посвятили этой задаче всего себя, что вы изучили все мыслимые детали этой проблемы. Я убежден, что вы спланировали все тщательно и что ваша великая миссия, конечно же, будет успешной».

22 июня, за три часа до восхода солнца, на длинной границе, разделяющей нацистскую Германию и советскую Россию, началась «великая миссия». Более трех миллионов немецких солдат двинулись на восток, в бескрайние просторы России: группа армий «Норд» к Ленинграду, группа армий «Центр» на Москву, и группа армий «Юг» в направлении Украины и Северного Кавказа.

Глава 7

КОРИЧНЕВЫЙ КАРДИНАЛ

У Сталина не было никаких планов отражения агрессии, несмотря на многочисленные сообщения о намерениях Гитлера. Красная Армия, оставшаяся после чистки, проведенной Сталиным по политическим мотивам, без своих лучших генералов и занятая рутинными учениями на границе, была разгромлена внезапным нападением немцев.

Генерал Франц Гальдер, начальник генерального штаба армии, самонадеянно рассчитывал войти в Москву в августе. 3 июля он записал в своем дневнике: «Уже сейчас можно сказать, что цель по разгрому ядра русской армии по эту сторону Двины и Днепра достигнута… Таким образом, можно без всякого преувеличения сказать, что победа в русской кампании может быть достигнута в течение двух недель».

По мере того как продвижение немцев шло по плану, в германских войсках царили приподнятое настроение и оптимизм. К 8 июля генерал Гальдер полагал, что настало время начать приготовления к расквартировыванию немецких войск в России на зиму, но уже как оккупационных, а не боевых войск.

14 июля сам Гитлер почувствовал, что «военное правление Европой после покорения России позволит существенно сократить численность армии».

Фюрер, по свидетельствам разных источников, отдавая приказ к нападению, был совершенно прав, как и всегда, когда он принимал свои другие главные решения. К 16 июля германские войска захватили Смоленск; он находился в 450 милях от их начального пункта наступления и в 200 милях от Москвы. В этот день Гитлер созвал совещание, чтобы изложить свои взгляды относительно России. Не было никакого сомнения в том, что Россия будет покорена. Вопрос был в том, как ей будут управлять после того, как она станет частью империи нацистов.

Совещание проходило в личном поезде фюрера вблизи его нового полевого штаба «Вольфс-шанце» («Волчье логово») под Растенбургом в Восточной Пруссии. «Волчье логово» было спрятано в темном лесу в одной из наиболее отдаленных частей рейха. Его здания были похожи на альпийские шале, находившиеся под защитой тяжелых зенитных батарей и тройного кольца охраны СС. Ощущение нереальности пропитывало эту мрачную крепость, отрезанную от внешнего мира.

Борман присутствовал на этом совещании, на которое Гитлер также пригласил Розенберга, Кейтеля, Геринга и Ганса Генриха Ламмерса, начальника канцелярии рейха. Совещание длилось с трех до восьми часов пополудни, но взгляды Гитлера можно суммировать в нескольких минутах, что и сделал Борман:

«Несмотря на то, что цели и методы Германии следует скрывать от всего мира, все необходимые меры — расстрел, изгнание и т. д. — мы предпримем и сможем предпринять в любом случае. Повестка дня следующая:

во-первых: завоевание,

во-вторых: управление,

в-третьих: эксплуатация».

Некоторые из «необходимых мер» уже были предприняты боевыми отделами СС, следовавшими за передовыми частями немецкой армии. Боевая группа Д под командованием доктора Отто Олендорфа, имевшего ученые степени по экономике и праву, действовала в южном секторе. В первый год своей деятельности группа Д арестовала и расстреляла около 90 000 мужчин, женщин и детей. Большинство их жертв были евреями. Такой новый тип ведения войны был настолько ужасным, что оказывал угнетающий эффект на исполнителей. В конце концов, после одного из массовых расстрелов в Минске, генерал СС фон дем Бах-Зелевски попросил Гиммлера посмотреть в глаза членам боевой группы, чтобы увидеть, насколько у них расшатаны нервы: «Эти люди будут страдать нервными заболеваниями весь остаток своей жизни. Мы выращиваем невротиков или безумцев».

После этого Гиммлер сказал собравшимся коммандос, что он понимает, какими отвратительными были их обязанности, но это была необходимость, которая не должна повлиять на их сознание. «Жук или крыса имеют право на жизнь, — разъяснял рейхсфюрер СС, — так как и чертополох имеет право расти. Но люди все же истребляют паразитов и уничтожают чертополох. Делается это с целью самозащиты, чтобы животные не убивали людей, а чертополох не уничтожал урожай».

Убийства продолжались. Руководство армии, как и было приказано, не вмешивалось в происходящее и инструктировало своих солдат «не наблюдать за подобными процедурами», а также запретило «распространение фотографий и сообщений о таких случаях». Один нацист-ветеран нашел массовые расстрелы настолько жуткими, что стал протестовать. Им был Вильгельм Кубе, окружной уполномоченный по Белоруссии. Кубе был старым антисемитом и устанавливал кровавый порядок наци в 1923 году. В 1936 году он попал в немилость после того, как написал анонимное письмо председателю партийного суда Вальтеру Буху, намекая, что жена Буха отчасти была еврейкой. Фрау Бух была бабушкой детей Мартина Бормана, и Кубе на короткое время оказался в концлагере. Потом он был реабилитирован Гиммлером, но даже такой лояльный нацист, как Кубе, был потрясен массовыми убийствами, проводимыми боевыми отрядами СС в его округе. «Такими методами мы не добьемся мира и порядка в Белоруссии», — писал он своему начальнику Генриху Лозе, уполномоченному рейха по восточным территориям. «Закапывать серьезно раненных, но еще живых людей, выползающих из своих могил, является бесконечной картиной гнусности, о которой должно быть сообщено рейхсмаршалу (Герингу)».

Геринг ничего не изменил в методах СС, даже если бы он хотел это сделать. Фюрер приказал производить расстрелы как необходимость в установлении «нового порядка», и это решило дело. Тем временем военное преимущество Германии на востоке продолжалось, несмотря на начавшиеся сильные дожди, превратившие твердую сухую почву в болото и замедлявшие продвижение танков и других колесных средств, задействованных в блицкриге. В сентябре немцы объявили о взятии в плен только в одном бою 600 000 военнопленных, разбитые на голову войска Красной Армии были окружены под Киевом. 3 октября Гитлер заявил в своей речи: «Теперь я могу сказать вам — и я не мог сказать этого до сегодняшнего дня — что враг разбит и никогда не поднимется снова».

Спустя неделю, фюрер уполномочил доктора Отто Дитриха, заместителя министра пропаганды, объявить, что исход войны предрешен.

К этому времени нацисты взяли в плен более трех миллионов русских солдат. Их считали недочеловеками. Пока они не были ликвидированы как евреи и партийные работники, им выдавали жесткий минимум пищи и предоставляли минимум медицинского обслуживания. Геббельс записал в своем дневнике, что русские «не люди, а скопище животных».

Однако когда немецкие армии продвинулись вглубь территории Советского Союза, некоторые офицеры из ставки верховного главнокомандующего с обеспокоенностью стали замечать, что сопротивление со стороны русских становится сильнее и профессиональнее. Тем не менее казалось, что операция «Барбаросса» скоро завершится. И когда это произойдет, «новый порядок» нацистов должен установится навсегда. Великобритания не могла надеяться разбить нацистов в одиночку. Соединенные Штаты по-прежнему соблюдали нейтралитет, но даже если бы они вступили в войну на стороне Англии, союзники столкнулись бы с почти невыполнимой задачей разгромить империю нацистов с населением около четырехсот миллионов человек, охватывающую большую часть Западной Европы, Северную Африку и огромные восточные территории покоренной России.

Особым желанием Мартина Бормана было сделать так, чтобы «новым порядком» управлял партийный аппарат, который возглавлял он, а не армия, СС или любое другое ведомство. Чтобы помешать Гиммлеру завладеть слишком большой властью на Востоке, Борман использовал свое влияние на Гитлера, чтобы назначить Альфреда Розенберга рейхсминистром по оккупированным восточным территориям, так как считал Розенберга слабым человеком, которым можно будет манипулировать.

Геббельс записал в своем дневнике, что Розенберг был «хорошим теоретиком, но не практиком, он совершенно беспомощен, когда дело касается организационных вопросов, кроме того, его идеи до некоторой степени наивные». Эти идеи исходили из того факта, что многие украинцы вначале приветствовали захватчиков как друзей, пришедших освободить их от сталинского гнета. Розенберг хотел укрепить это хорошее отношение как поддержку против режима Кремля. Он скорее защищал курс оказания умеренной поддержки украинцам, тюркским народам, кавказцам и другим нерусским народам против великороссов, чем курс негибкой, жесткой политики террора и угнетения. Он предлагал осуществлять это посредством упразднения ненавистных колхозов, объявления свободы совести, предоставления местного самоуправления под поддерживаемыми нацистами режимами и устранения террора, если преследуемые не были коммунистами и евреями.

Борман, охваченный фантазией специалиста по расам, был против. Славяне были недочеловеками, и с ними нужно обращаться как с таковыми, без каких-либо исключений. Таким образом, Борман ослаблял власть Гиммлера поддержкой назначения на пост Розенберга, замышляя подорвать авторитет последнего. Он сделал это, обеспечив от имени Гитлера назначение на пост рейхскомиссара по Украине Эриха Коха.

Хотя номинально Кох находился в подчинении Розенберга, он был человеком Бормана. Оба подружились еще во время пребывания в организации Россбаха. Кох нес гроб на похоронах нациста-мученика Альберта Лео Шлагетера. Он вступил в партию нацистов девятнадцатым по счету. Кох был коротышкой с бычьей шеей, как у Бормана, его круглое розовое лицо украшали усы а-ля Гитлер. В возрасте сорока пяти лет он был гауляйтером Восточной Пруссии и тем человеком, от которого зависел Борман как от исполнителя своих планов.

Украина была самой большой советской республикой, полностью оккупированной немцами, в ней было много антикоммунистических организаций, и она являлась самым большим поставщиком человеческих ресурсов и продуктов питания из всех восточных территорий. Когда пресс-офицер из министерства Розенберга поздравлял Коха с назначением на должность рейхскомиссара, называя это «предприятием по возвращению чувства нации такой сильной и ценной расе как украинцы», Кох парировал: «Мой дорогой, вы, должно быть, прочитали это в какой-нибудь местной газете. Позвольте мне сказать вам одну вещь. Украинцами будут управлять с помощью дешевого табака, водки и кнута, в то время пока вы будете сидеть, разгадывая славянскую душу».

Обращаясь к своим сотрудникам со вступительной речью, Кох сказал: «Господа, меня знают как злую собаку, по этой причине я был назначен рейхскомиссаром Украины. Мы должны сосредоточиться на отправке украинцев на работу в Германию, а не на том, чтобы сделать народ счастливым».

Кох жил в соответствии со своим обещанием. Более умеренный Розенберг был устранен Борманом от влияния на Гитлера. Таким образом, нацисты потеряли все шансы вовлечь население Украины в борьбу против Кремля. Для Бормана не имело большого значения, что русские оказывают теперь упорное сопротивление в ответ на жестокость немцев. Страна в любом случае будет принадлежать своим новым хозяевам, когда Красная Армия будет разбита. И этот момент казался близким.

Находясь рядом с Гитлером в мрачной, уединенной крепости «Волчье логово», Борман, пользуясь картами Гитлера, следил за ходом операции «Барбаросса». Хотя он почти ничего не понимал в военной стратегии, он имел представление о том, что группа армий «Центр» под командованием фельдмаршала Федора фон Бока к 20 октября находилась уже в сорока милях от Москвы. Сталин продолжал оставаться в столице, но основные министерства и дипломатический корпус были эвакуированы неделей раньше, о чем своевременно и аккуратно сообщала в «Волчье логово» немецкая разведка. И фюрер объявил, что исход войны предрешен.

Однако немецкие офицеры и рядовые солдаты, в отличие от колдующих над картами офицеров в «Волчьем логове», не были так уверены. Несмотря на большие потери, Красная Армия смогла ввести в строй свежие дивизии. И их вооружение было лучше, чем предсказывала немецкая разведка; танк Т-34, превосходивший по своим характеристикам танки немцев, был особенно неприятным сюрпризом. У немцев начались перебои со снабжением, их начали беспокоить партизанские отряды. В начале ноября начались заморозки, выпал снег.

«Затем погода внезапно резко ухудшилась, — вспоминал начальник штаба 4-й армии генерал Гюнтер Блюментрит, — и почти сразу же накануне вечером на нас обрушилась вся ярость русской зимы. Столбик термометра вдруг неожиданно опустился до отметки тридцати градусов мороза… С постоянно ощущающейся потерей скорости и увеличивающимися трудностями две танковые группы продолжали с боями путь к Москве».

Механизированная, приспособленная к ведению боевых действий летом, армия подвергалась атакам ледяного ветра, дующего над заснеженными полями. Автоматическое оружие замерзало, бензин застывал в баках танков, артиллерия не могла вести огонь. Сотни тысяч умелых, незаменимых солдат, не обеспеченных зимним обмундированием, получили обморожения или умерли от невыносимого холода. Пар от дыхания у тех, кто продолжал сражаться, казалось, висел в воздухе; ледяные сосульки свешивались с ресниц и ноздрей. Потеря четырех недель хорошей погоды, затраченных на проведение операции «Наказание», как никогда ощущалась именно сейчас.

Гитлеру и Борману, находившимся в «Волчьем логове», по-прежнему казалось, что операция «Барбаросса» закончится успехом в ближайшее время. 1 декабря немецкие войска начали атаку на Москву, находясь на расстоянии тридцати миль от столицы. На следующий день пехотный разведывательный батальон проник в один из пригородов Москвы, откуда уже можно было видеть шпили кремлевских башен.

Однако главное наступление на фронте протяженностью 200 миль севернее, южнее и к западу от Москвы было остановлено. 6 декабря сто дивизий Красной Армии, чью мощь нацисты недооценили, предприняли массированное контрнаступление под Москвой. Впервые за время войны немецкие войска потерпели поражение почти на всем протяжении фронта.

Генералы Гитлера советовали ему отступить, обустроить надежную зимнюю линию обороны и провести перегруппировку. Он не внял ни одному совету и приказал, чтобы мерзнущие, истощенные войска «должны держаться стойко, невзирая ни на что, на каждой позиции и при самых неблагоприятных обстоятельствах». Этот приказ исполнялся почти повсеместно, возможно, предотвращая катастрофическое поражение.

Гитлер начал подыскивать козлов отпущения, чтобы свалить на них вину за то, что случилось с планом «Барбаросса». Всю ярость он обрушил на генералов, виня их в крушении своих планов. 19 декабря он незамедлительно принял отставку фельдмаршала Вальтера фон Браухича с поста главнокомандующего армией, отзываясь о нем как о «тщеславном, трусливом негодяе… простофиле». Обязанности главнокомандующего Гитлер взял на себя. В отставку также были отправлены три главнокомандующих армейскими группами и более половины командующих армиями. Самонадеянное ожидание победы в блицкриге открывало путь перехода к затяжной войне.

1941 год закончился со все еще неустановленным «новым порядком». Вместо этого нацистской Германии противостояли теперь три мощных союзника: Британия, Советский Союз и Соединенные Штаты, войну которым Гитлер объявил спустя четыре дня после событий в Перл-Харборе.

Тем не менее нацисты продолжали удерживать огромные территории на востоке. Снег и холод также затрудняли действия Красной Армии, ей не удавалось окружить и разбить какую-либо большую группировку войск захватчиков. Гитлер был убежден, что с началом весенней оттепели новое наступление сможет покончить с Россией. Немецкая армия, несмотря на унижение и увольнение большого количества опытных генералов и общие потери численностью свыше миллиона человек, сохраняла значительную ударную силу.

Но один человек все же извлек выгоду из провала первой фазы операции «Барбаросса». В Компьене Гитлер казался всесильным и довольным собой. Теперь он усиленно искал чьей-либо поддержки того, кто не обсуждал бы его приказы, а быстро и энергично исполнял их. В эту зиму крушения надежд и ожиданий Мартин Борман стал тем, кого за глаза стали называть «коричневым кардиналом» за троном фюрера[6].

Несмотря на случившееся, такая обстановка сохранялась до наступления раннего теплого лета 1942 года. Нацисты сохраняли контроль над большей частью континентальной Европы, поскольку англичане и американцы еще не были настолько сильны, чтобы ввести в нее свои войска. Подводные лодки топили в Атлантике больше судов, чем их могли поставлять верфи союзников. Роммель и его Африканский корпус были близки к захвату дельты Нила.

Фюрер считал Россию главным театром военных действий, и на ней он сконцентрировал свои амбиционные планы. Северный фронт под Ленинградом и Москвой должны был быть удержан. Главное наступление следовало начать на юге, по коридору между реками Донец и Дон. Это наступление должно было лишить Россию возможности вести боевые действия, захватить промышленный комплекс в бассейне реки Донец, нефтяные месторождения на Северном Кавказе, пшеничные поля на Кубани и Сталинград. Захват Сталинграда открывал доступ к последнему главному пути, по которому велись основные поставки нефти в центральную Россию.

В начале июня 1942 года немецкая армия возобновила свое наступление, по скорости и ярости напоминавшее первый блицкриг. 16 июля Гитлер переехал из «Волчьего логова» в Восточной Пруссии в новую полевую штаб-квартиру под Винницей на Украине. Здесь, с возрастающим оптимизмом и волнением, он по картам следил за быстрым развитием нового наступления. С ним находились офицеры из верховного командования вооруженными силами, генеральный штаб армии и Мартин Борман.

Борман был единственным нацистским лидером, постоянно находившимся в «Вервольфе» («Волк-оборотень»), как называлась штаб-квартира в Виннице. Гиммлер пребывал в восьмидесяти милях отсюда в своей собственной штаб-квартире СС в бывшей советской военной академии под Житомиром. Геббельс оставался в Берлине, занимаясь делами своего министерства пропаганды и народного просвещения. Геринг старался как можно реже бывать в «Вервольфе». Фюрер по-прежнему был недоволен им из-за провала люфтваффе покорить Англию. Недовольство перешло в ярость, когда королевские военно-воздушные силы ночью 30 мая совершили свой первый бомбовый налет на Кельн.

Другие вожди нацистов были заняты делами, которые не давали им возможности пребывать в «Вервольфе». Здесь Гитлер занимался исключительно военными делами. Борман разрабатывал методы обращения с теми русскими, которые проживали на территориях, оккупированных немецкой армией. Усердно подливая масло в огонь ненависти и презрения фюрера к славянам, Борман продолжал поддерживать жестокую политику Эриха Коха, предпочитая ее более умеренному подходу к этой проблеме Альфреда Розенберга.

Ни Борман, ни Кох не извлекли никаких уроков из опыта предыдущего года; не было ни единой попытки провести грань между оккупированными народами, в частности украинцами, и советским правительством. Однажды Кох заявил: «Если я отыщу украинца, достойного сидеть со мной за одним столом, я должен буду застрелить его». Когда Розенберг упрекнул его в принятой практике наказания украинцев хлыстом, Кох ответил: «Верно, было дело… около двадцати украинцев были выпороты хлыстом за саботаж строительства моста через Днепр. Я ничего не знаю об этой мере. Если бы я знал, какую цепь упреков вызовет этот акт, я, возможно, приказал бы расстрелять тех украинцев за саботаж».

22 июля Борман лично разъезжал по деревням и колхозам в окрестностях Винницы. Большое количество голубоглазых, круглолицых детей удивило его и повергло в депрессию. По возвращении в «Вервольф» вечером он сказал фюреру: «По сравнению с ними наши дети выглядят как слабенькие цыплята. Действительно, даже странно подумать, что эти дети станут взрослыми украинцами, с их вульгарными, невыразительными лицами. Я был весьма поражен тем фактом, что на этих огромных открытых пространствах столько много детей и так мало мужчин. Такое плодовитое размножение создаст нам большие проблемы, ибо как раса они более выносливые, чем мы… Если позволить этим людям под контролем немцев (то есть предоставив им значительно лучшие условия) размножаться слишком быстро, это будет против наших интересов, так как расовое давление, которое станут оказывать эти проклятые украинцы, реально опасно. Наши интересы требуют совершенно противоположного — а именно, чтобы эти территории, прежде бывшие русские, были бы со временем заселены большим числом немецких колонистов, а не местными жителями».

Гитлер согласился с Борманом и разразился путанным монологом относительно методов, которыми, по его мнению, следовало обращаться с славянами. Борман, в своей теперь уже привычной манере, сделал эти пометки и послал их на следующий день Розенбергу в качестве политической директивы из штаб-квартиры фюрера. Борман, в частности, писал следующее:

«Славяне должны работать на нас. Как только они станут не нужны, они должны умереть. Поэтому обязательную вакцинацию и немецкое медицинское обслуживание славян считать излишним. Деторождение у славян нежелательно. Они могут пользоваться контрацептивами и делать аборты, чем больше, тем лучше. Образование опасно. Достаточно, если они смогут считать до ста. Лучше всего допустимо такое образование, которое готовило бы полезных для нас слуг. Всякий образованный человек — это будущий враг. Религию мы оставим им как средство развлечения. Что касается пищи, им не следует давать больше, чем нужно. Мы, хозяева, сначала все для нас».

Это помогло решить исход борьбы в пользу Коха, а не Розенберга. В конечном счете Борман настолько преуспел в умелом подрьюе положения Розенберга, что Гитлер отказывался вообще иметь какие-нибудь дела со своим рейхсминистром по оккупированным восточным территориям. Тем временем другой фаворит Бормана трудился без устали. Им был Фриц Заукель, бывший моряк и рабочий подшипникового завода, занимавший, начиная с 1927 года, пост гауляйтера Тюрингии.

В марте 1942 года Заукель, по протекции Бормана, был назначен генеральным уполномоченным по распределению рабочих. Такое название скрывало истинный характер деятельности Заукеля, заключавшейся в аресте русских и их отправке в Германию в качестве рабов.

Ко времени назначения Заукеля на эту должность в рейхе было около 50 000 остарбайтеров (восточных рабочих). До его отставки это число достигло приблизительно трех миллионов. Вербовка восточных рабочих напоминала времена работорговли. Гражданские лица в России арестовывались в своих домах, на улицах, рынках и в церквях. Велась охота на людей, в прямом смысле этого слова. Неявка на пункт вербовки наказывалась поркой хлыстами, поджогами домов и даже целых деревень.

Положение восточных рабочих, однако, было не таким тяжелым, как положение военнопленных. Рабочие были нужны нацистам, и несмотря на варварское обращение, многие из них пережили войну. Из более чем пяти миллионов солдат, взятых немцами в плен, выжили только около миллиона. Одним из тех, кто не выжил, был старший сын Сталина Яков.

Рейхсмаршал Геринг, обсуждая проблему русских пленных с графом Кьяно, жаловался итальянскому министру иностранных дел, что «… съев все что было возможно, включая подошвы сапог, они начали есть друг друга, и что более серьезно, съели также и часового-немца».

Катастрофа, произошедшая с военнопленными, не была, однако, намеренной. Рассчитывая на молниеносную войну, нацисты не подготовили условий для содержания миллионов военнопленных, большая часть которых умерла от голода, болезней, плохих жилищных условий, скорее от халатности, чем по злому умыслу. Такого не случилось с другой частью привезенных с востока людей.

27 марта 1942 года Геббельс записал в своем дневнике: «Начиная с Люблина, евреев в генерал-губернаторстве (Польши) начинают сейчас вывозить на восток. Процедура довольно варварская, и не подлежит здесь более точному описанию».

«Процедура» продолжалась, как и повторный блицкриг. К третьей неделе августа 6-я армия немцев вышла к Волге севернее Сталинграда. Она проделала путь в 500 миль от места своей дислокации на Украине. В это же время группа армий А вела бои всего в пятидесяти милях от главных советских нефтедобывающих центров на Кавказе.

В тылу продолжали творить свои страшные дела боевые отряды СС; тысячи русских военнопленных умирали каждый день под открытым небом, продолжались аресты и отправка рабочих в переполненных товарных вагонах в рейх. Как следствие, всякий, кто хотел просто выжить, включался в борьбу против нацистов. Были даже такие чиновники-немцы, которые, исходя из практики, сомневались в необходимости насильственного подхода. Инспектор по вооружениям на Украине сообщал в свой штаб: «Если мы перестреляем евреев, позволим вымереть военнопленным, подвергнем голодной смерти городское население, то встанет вопрос: кто же будет производить хоть что-то на этой территории?»

Подобные вопросы не заботили Гитлера и Бормана в «Вервольфе». Они следили по картам за продвижением войск и считали победу близкой и что она приведет к созданию «нового порядка». 21 августа нацистский флаг взметнулся над Эльбрусом, самым высоким пиком в Европе. Спустя два дня 6-я армия была у ворот Сталинграда. Фюрер отдал приказ, чтобы этот крупный промышленный город, вытянувшийся на тридцать миль вдоль Волги, был взят к 25 августа.

Глава 8

СЛУХИ О ПОЛОЖЕНИИ ЕВРЕЕВ

Некоторые из генералов попытались убедить Гитлера, что немецкие войска после потерь в предыдущую зиму были недостаточно сильны для одновременного проведения двух мощных наступлений в различных направлениях — на Сталинград и Северный Кавказ. Генералы советовали сосредоточиться на одной главной цели. В частности, Франц Гальдер, начальник генерального штаба, пытался указать на увеличивающуюся опасность советского контрнаступления на северном фланге, растянувшемся на сотни миль от Украины до Сталинграда. Этот протяженный фланг был укомплектован лишь итальянскими, румынскими и венгерскими дивизиями.

Но поддерживаемый Борманом, фюрер не желал слушать никаких советов своих генералов, «…его решения не имели ничего общего с принципами стратегии и проведения операций, признанными еще прошлыми поколениями, — записал Гальдер в своем дневнике. — Они были продуктом жестокой натуры, следующей своим сиюминутным порывам, натуры, которая не признавала границ возможного и которая делала свое желание творцом дела».

Группа армий А не смогла овладеть нефтедобывающими центрами Кавказа к 10 сентября, и в тот же день Гитлер сместил с поста ее командующего фельдмаршала Вильгельма Листа. Это обеспокоило фельдмаршала Кейтеля. «Я никогда не узнаю, кто вел интриги против Листа, — писал он позднее, — армейского командира высшего калибра, доказавшего свою ценность во Франции и на Балканах. Я уверен, что преследование началось по политическим мотивам и исходит от Гиммлера или Бормана; в противном случае это необъяснимо».

Сам Кейтель, старший офицер вооруженных сил, сетовал, что он был «неспособен отдать приказ кому-либо… кроме своего шофера и денщика». Фюрер, по его мнению, страдал «патологическим заблуждением, что его генералы постоянно устраивали против него заговоры и пытались саботировать его приказы под всякими, по его мнению, довольно гнусными предлогами».

24 сентября Сталинград по-прежнему был в руках у русских. Гитлер отреагировал на это смещением с должности начальника генерального штаба. «Вы и я страдаем от нервного перенапряжения, — сказал фюрер генералу Гальдеру во время их последней встречи. — Мои нервы опустошены наполовину благодаря вам. Дальше так продолжаться не может. Сейчас нам нужен национал-социалистический задор, а не профессиональные умения. Я не могу ожидать этого от офицера старой школы, такого как вы».

Вскоре после этого фюрер отказался от продолжения прежней привычки обедать со своими штабными офицерами за общим столом. Он принимал пищу один или с Борманом. Не сохранилось ни одной записи о том, что он говорил или делал во время таких обедов, но для находящихся в «Вервольфе» было очевидным, что Борман оставался единственным человеком, которому фюрер доверял сейчас полностью.

Битва за Сталинград продолжалась, квартал за кварталом, дом за домом, в подвалах, разрушенных заводах и в огромных облаках горящего, слепящего дыма. К началу октября нацисты контролировали большую часть центральных частей города, всю южную часть и пробивались через каменные карьеры к промышленной зоне в северной части города.

В «Вервольфе» Борман по картам следил за развитием сражения, но у него также были и другие дела. Одно из них касалось «процедуры», которую Геббельс упомянул в своем дневнике. Хотя это была секретная акция, слухи о ней распространялись по всему рейху. Чтобы устранить всякое непонимание и помочь партийным лидерам покончить со слухами, Борман издал еще один из своих бесчисленных указов. Он был датирован 9 октября 1942 года и назывался «Подготовительные меры для решения проблемы евреев в Европе — слухи о положении евреев на востоке».

Борман писал, что «в ходе работы по окончательному решению проблемы евреев в последние время среди населения различных частей рейха циркулируют слухи «об очень строгих мероприятиях», принимаемых против евреев, особенно на восточных территориях. Расследования показали, что эти слухи — в большинстве случаев в искаженной и преувеличенной форме — распространялись солдатами, прибывшими в отпуск из различных воинских частей, размещенных на Востоке, которые наблюдали эти мероприятия.

«Вполне понятно, что не все «истинные немцы», особенно те слои населения, которые не имели возможности видеть зверства большевиков на основе своих собственных наблюдений, понять необходимость таких мероприятий.

Чтобы пресечь возникновение слухов по этому поводу, которые часто носят умышленный и предвзятый характер, утверждены следующие положения для информации населения о нынешнем положении дел.

Приблизительно 2000 лет ведется безуспешная битва против иудаизма. Только с 1933 года мы начали искать пути и средства, чтобы обеспечить полное отделение иудаизма от немецких масс…

Так как даже наше следующее поколение не разрешит эту проблему полностью и не увидит ее достаточно ясно на основе предыдущего опыта, и поскольку это дело, которое сейчас началось, требует ясности, проблема целиком должна быть решена настоящим поколением.

Полное устранение или переселение миллионов евреев, проживающих на экономическом пространстве Европы, следовательно, является настоятельной необходимостью в борьбе за безопасное существование немецкого народа.

Начиная с территории рейха и переходя к остальным европейским странам, где не должно быть евреев, евреи в настоящее время будут депортироваться в большие лагеря, уже созданные или которые необходимо создать на востоке, где их будут или использовать в качестве рабочей силы, или отправлять дальше на восток. Пожилые евреи, а также евреи, имеющие высокие военные награды, Железный крест первого класса, Золотую медаль за доблесть и т. д. в настоящий момент подлежат переселению в Терезиенштадт, находящийся в протекторате Богемия и Моравия.

Суть дела в том, чтобы эти проблемы, которые отчасти очень трудны, должны быть решены при помощи суровой жестокости в интересах безопасности народа».

Таково было объяснение «дела» Борманом, дела, об истинном характере которого он был осведомлен полностью. Он знал, что на самом деле означают лживые фразы, как «отправлять еще дальше на Восток», и что делалось для выполнения «окончательного решения проблемы евреев», когда сражение за Сталинград приблизилось к своему апогею.

Большинство австрийских и немецких евреев были лишены нацистами гражданских прав и вынуждены эмигрировать перед войной. После этого, многие тысячи оставшихся умерли в концлагерях. Однако Восток, под которым нацисты подразумевали Польшу, Прибалтику и оккупированную территорию России, был центром сосредоточения еврейского населения в довоенной Европе. Насчитывалось более трех миллионов евреев в Польше и полтора миллиона в оккупированной России. Массовые расстрелы восточных евреев отрядами СС продолжались со времени покорения Польши. В России использовалась другая техника: передвижные газовые фургоны-душегубки, в которые евреев загоняли толпами и умерщвляли выхлопным газом по пути к месту захоронения. Однако решение применять геноцид как активную и полностью спланированную политику нацисты открыто не принимали до лета 1941 года.

Совещания по поводу принятия такого решения были сверхсекретными, по-видимому, никогда не записывались, и, вероятно, велись только Гитлером, Герингом, Борманом, Гиммлером и Рейнхардом Гейдрихом, начальником главного отдела СС по государственной безопасности, главного ответственного лица за выполнение решения.

31 июля 1941 года, несомненно после получения указаний от Гитлера, Геринг отправил Гейдриху следующую письменную директиву: «В дополнение к заданию, полученному вами 24 января 1939 года, разрешить проблему евреев посредством эмиграции и эвакуации… При этом я предлагаю вам проделать все необходимые приготовления того, что касается организационных, финансовых и материальных вопросов для полного решения еврейского вопроса на подвластных Германии территориях… Далее, я предлагаю вам предоставить мне как можно скорее генеральный план мер по организации мероприятий, необходимых для выполнения окончательного решения еврейского вопроса».

Гейдрих принялся за выполнение возложенной на него задачи со своей обычной сноровкой, воображением и брызжущей через край энергией. В течение шести месяцев были полностью подготовлены к действию организация и технические средства и оборудование, необходимые для выполнения «окончательного решения». Ряд лагерей уничтожения был создан на Востоке. Освенцим, расположенный в тридцати семи милях к западу от Кракова, был самым крупным. Евреев доставляли в центры уничтожения, где их, не привлекая к работе в качестве рабочей силы, сразу отправляли в газовые камеры. Там их убивали с помощью «Циклона Б», кристаллизированной синильной кислоты, впрыскиваемой в камеры смерти, замаскированные под душевые комнаты. В конце концов, большинство рабов-рабочих также отправлялось в газовые камеры. «Циклон Б», более быстродействующее и эффективное смертельное средство, чем массовые расстрелы или угарный газ передвижных фургонов-душегубок, был применен комендантом Освенцима Рудольфом Францем Гессом, старшим другом Бормана еще со времен организации Россбаха и убийства Кадова.

Только каждая из двух больших газовых камер Освенцима могла принимать до трех тысяч узников каждый день. Гейдрих отлично справился со своей задачей. Кроме того, он был мастером во всем, за что бы ни брался, представляя собой здоровый образец «нордического» мужчины, чего нельзя было сказать о других вождях нацистов. Рейнхард Тристан Гейдрих, тридцати восьми лет, был высоким, статным блондином со светло-голубыми глазами, с пронзительным и гипнотическим взглядом. Он был умелым пилотом, атлетом и опытным фехтовальщиком. Его отец — известный учитель музыки, и Гейдрих, отлично учившийся в школе, прекрасно играл на скрипке.

Вначале Борман был одним из самых верных соратников Гейдриха. Однако этот энтузиазм улетучился, когда он распознал в расчетливом, хладнокровно действующем заместителе Гиммлера более опасного соперника, чем сам рейхсмаршал СС. 27 сентября 1941 года Гейдрих был назначен действительным рейхспротекгором Богемии и Моравии (большей части довоенной Чехословакии) в дополнение к своим другим должностям. Это было еще одно назначение, которое Гитлер сделал под влиянием Бормана. Все сообщения Гейдриха из рейхспротектората проходили к фюреру через его союзника Бормана. Гейдрих настолько преуспел в организации окончательного решения еврейского вопроса и в управлении протекторатом, что заслужил восхищение Гитлера, чем вызвал зависть и ревность у Бормана. Результат был типичным.

Гейдрих, сопровождаемый Вальтером Шелленбергом, начальником отдела внешней разведки СС, отправился в «Вервольф» лично доложить Гитлеру об экономических проблемах протектората. Их заставили долго ожидать снаружи бункера Гитлера. Наконец появился фюрер. Его сопровождал Борман. Гейдрих встретил Гитлера нацистским приветствием, затем стал ждать разрешения начать доклад. Но Гитлер лишь пристально взглянул на него. Затем на его лице появилось выражение отвращения. Борман взял Гитлера за руку и увел его назад в бункер. Гейдрих ждал, что Гитлер вернется. Но он не появился.

На следующий день Борман встретился с Гейдрихом и сказал ему, что фюрера больше не интересует его доклад. Наблюдая за этой встречей, Шелленберг подумал, что несмотря на то, что Борман говорил об отказе в самом дружелюбном тоне, «Гейдрих чувствовал его непримиримую ненависть».

По возвращении в Прагу Гейдрих теплым солнечным утром 27 мая 1942 года ехал со своей загородной дачи через пригороды в аэропорт. Маршрут был обычным. Его низкий, зеленый двухдверный открытый «Мерседес-Бенц» был приметным, на радиаторной решетке находились две эмблемы, представляющие рейхспротекгорат и СС. Гейдрих славился тем, что не предпринимал почти никаких мер безопасности, верх крыши был откинут. Он сидел на переднем сиденье рядом с сержантом Клейном, своим водителем. Когда последний притормозил на крутом повороте, к машине неожиданно приблизился неизвестный и открыл стрельбу из автомата по ветровому стеклу.

Автомат заклинило. Вместо того чтобы уехать прочь, Клейн остановил машину, Гейдрих стал вытаскивать свой револьвер. Второй нападавший швырнул сзади под машину большой серый металлический шар. Шар оказался гранатой Миллза специального типа, ее взрыв разворотил заднюю часть автомобиля и развернул ее.

Клейн выпрыгнул из дымящейся машины и попытался преследовать одного из нападавших, но напрасно. Гейдрих побежал за вторым. Человек скрылся, полагая, что рейхспротекгор остался жив. Затем Гейдрих вернулся назад к машине и вдруг неожиданно рухнул на капот. Оказалось, что он серьезно ранен. Граната разорвалась на мелкие осколки и вдобавок была начинена конским волосом и материалом для набивки сидений автомобиля. Все это пробило тело Гейдриха, поразив поясницу и селезенку. Прибывшие полицейские доставили его в госпиталь. Несмотря на усилия врачей третьего рейха, сделавших все возможное, Гейдрих через девять дней скончался. Он стал единственным лидером наци, уничтоженным убийцами за весь двенадцатилетний период существования третьего рейха.

Первой реакцией Вальтера Шелленберга на убийство была мысль, что это дело рук Бормана. Это лишь иллюстрирует тот факт, что даже сведущие в таких делах нацисты были готовы верить, что Борман для устранения своих соперников был способен на такое. На самом деле это убийство было совершено двумя добровольцами-чехами. Искусству диверсий они обучались в Великобритании, где их тренировали, экипировали, вооружили, обучили прыгать с парашютом. Позднее они оказались среди 120 членов чешского движения Сопротивления, где их, прятавшихся в церкви, обнаружили эсэсовцы. Все они были расстреляны.

Гиммлер выжидал восемь месяцев после смерти честолюбивого Гейдриха, прежде чем назначить нового руководителя Главного отдела СС по государственной безопасности. Этот человек должен был быть посредственностью, чтобы им можно было бы легко управлять. Доктор Эрнест Кальтенбруннер, человек беспокойный, был юристом и ветераном австрийских нацистов. Рост — почти семь футов. Массивные широкие плечи и огромные руки заканчивались маленькими, изящными кистями, коричневыми от никотина. Его длинное бесстрастное лицо было исполосовано шрамами, полученными в студенческих дуэлях. Он беспрестанно курил и начинал пить с раннего утра, доходя вечером до невменяемого состояния еще до того как свалиться в постель. С хладнокровно-расчетливым Гейдрихом он был схож лишь в усердии, с которым он преследовал цели Конечного решения. Он был человеком, которого Борману не нужно было бояться.

Дела Гейдриха пережили его смерть. Он настолько хорошо потрудился в качестве инженера Конечного решения, что к тому времени, когда Борман почувствовал необходимость издать указ, направленный против слухов о «положении евреев на Востоке», его машина работала отлаженно и быстро.

Герда Борман, такая же пылкая нацистка, как и ее муж, однажды написала ему, что «всякий без исключения ребенок должен понимать, что евреи — это воплощение зла в этом мире, и что он должен будет бороться любыми средствами с ними там, где бы он ни находился». На что Мартин Борман ответил: «Совершенно верно».

Но Борман никогда не интересовался реальным воплощением такого рода мышления. В Освенциме ежедневно отправлялись в «душевые» тысячи евреев. Один из эсэсовцев-охранников успокаивающе покрикивал: «Ставьте обувь рядом со своей одеждой, чтобы найти ее после купания». Затем двери запирались, с отверстий на потолке снимали крышки, и возле каждого отверстия появлялась голова в противогазе. Громкие вопли ужаса начинались сразу же, как только люди в противогазах начинали высыпать из наполненных до краев емкостей в камеру через отверстие голубые шарики величиной с горошину, затем отверстия быстро закрывались. Шарики «Циклона Б» завершали свое дело в течение четырех минут, по истечении которых обычно вопли узников прекращались.

В других местах в Освенциме заключенных убивали с помощью феноловой кислоты, вводимой им прямо в сердце. Маленьких детей подбрасывали в воздух в качестве мишеней для стрельбы или швыряли живыми в огонь крематория. Других заключенных затаптывали до смерти или подвергали «жестоким допросам» на «качелях Богера». Последнее было одной из форм пытки. Жертве приказывали положить связанные руки между коленями. Затем между локтями и коленями вставляли шест, концы шеста помещали на столах. Пленник беспомощно раскачивался вниз головой между столами, и пока он так раскачивался, по его подошвам, ягодицам и гениталиям хлестали плеткой из бычьей кожи.

Ни Гитлер, ни Борман никогда не видели таких сцен лично. Нет никаких записей о том, чтобы кто-то из них когда-либо посещал Освенцим или другой концентрационный лагерь. Запустив однажды в ход Конечное решение, Гитлер не торопился остановить эту машину уничтожения. Его намного сильнее увлекала роль верховного главнокомандующего и решительная победа под Сталинградом, чем инспекционные поездки для проверки результатов хода проблемы, которая успешно продвигалась к своему решению. Борман, как обычно, оставался рядом с фюрером.

В последний день октября 1942 года Гитлер, Борман, генеральный штаб армии и верховное командование вооруженными силами покинули «Вервольф» на Украине и возвратились в «Волчье логово» в Восточной Пруссии. Девять десятых Сталинграда теперь было в руках немцев. Хотя Гитлер и был осведомлен об опасности, грозящей большому, сильно растянутому северному флангу 6-й армии, он убедил себя, что русские не станут контратаковать и что зимнее наступление русских будет происходить в основном на северном и центральных фронтах. Этой проблемой он может лучше руководить из Восточной Пруссии.

Гитлер настолько безмятежно отнесся к сообщениям разведки о том, что русские на самом деле готовятся нанести контрудар против флангов, расположенных у реки Дон в тылу 6-й армии, что 7 ноября выехал на поезде в Мюнхен. Там, вечером 9 ноября, он должен был произнести свою ежегодную приветственную речь перед старейшими членами национал-социалистической партии по случаю очередной годовщины пивного путча.

Гитлер произнес звучную речь в пивной «Левенбрау». О ситуации под Сталинградом он говорил с большой самонадеянностью. Затем он и Борман в сопровождении генералов из верховного командования вооруженными силами и генерального штаба армии отправился в Берхтесгаден. Это предоставило Борману счастливую возможность провести некоторое время с женой и детьми. На него произвело сильное впечатление то, что 7 ноября британские и американские войска под командованием генерала Эйзенхауэра высадились во французской Северной Африке и продвигались в направлении границы Туниса. В Западной пустыне 8-я армия англичан под командованием генерала Монтгомери успешно вела боевые действия против истощенного Африканского корпуса Роммеля. И к досаде Гитлера и Бормана, люфтваффе рейхсмаршала Геринга почти ничего не смогли сделать для отражения налетов королевской и американской авиации на немецкие города и промышленные объекты, эти налеты становились с каждым днем интенсивнее. Решение Гитлера напасть на Россию прежде, чем была уничтожена Великобритания, оказалось грубой ошибкой.

Однако пришла еще более плохая новость, плохая настолько, что могла поколебать веру в фюрера и установление «нового порядка» даже таких преданных соратников, как Мартин Борман. 19 ноября в Бергхофе Гитлер узнал, что три армейские группы Красной Армии перешли в наступление на огромном пространстве фронта к северу и югу от Сталинграда. 22 ноября он возвратился с Борманом в «Волчье логово» и в тот же вечер получил известие, что Красная Армия окружила между Волгой и Доном двадцать две немецкие и две румынские дивизии.

Теперь был только один путь спасения 230 000 солдат 6-й армии. Им нужно было совершить прорыв, выйти из Сталинграда и соединиться с 4-й танковой армией, находящейся от них в тридцати милях. Однако Гитлер был против этого, хотя наступила еще одна суровая русская зима. Он приказал голодным, истощенным войскам, не имевшим зимнего обмундирования, удерживать позиции и сражаться до последнего человека. Конец был неизбежен.

«Мы совсем одни, без помощи извне. Гитлер оставил нас в беде», — писал один немецкий солдат в письме, отправленном на последнем самолете, вылетевшим из Сталинграда в январе 1943 года. Другой писал следующее: «Правда в том, что это сражение — самое жестокое из всех сражений в безнадежной ситуации. Страдания, голод, холод, отречение, сомнение, отчаяние и ужасная смерть». Еще один солдат писал: «Я верил в фюрера и его слову. Но здесь ему не верят, стыдно слушать, что о нем говорят, но возразить нечего — факты на их стороне». 3 февраля 1943 года младший лейтенант Герберт Кунц летел на своем «хейнекеле» над Сталинградом. Он был последним немецким летчиком, пролетавшим над городом. Когда в плотном тумане он снизился до высоты 300 футов, мгла внезапно расступилась. Кунц хорошо видел превращенный в руины город, в котором лишь кое-где уцелели несколько стен и труб. Но он нигде не увидел никаких признаков боя.

В этот же день передачи немецкого радио были прерваны приглушенными звуками барабанной дроби. Затем диктор торжественным голосом зачитал специальное сообщение верховного командования вооруженных сил:

«Сталинградская битва завершена. Верные своей клятве сражаться до последнего вздоха, солдаты 6-й армии под образцовым руководством фельдмаршала Паулюса были побеждены превосходящими силами врага и неблагоприятными обстоятельствами, противостоявшими нашим войскам».

Это сообщение сопровождалось музыкой из второй части пятой симфонии Бетховена и объявлением в стране четырехдневного национального траура.

Безвозвратная потеря 6-й армии произвела глубокое разрушительное воздействие на Гитлера. Однако катастрофа, как было в случае с недавним провалом первой фазы плана «Барбаросса», не поколебала веру Мартина Бормана в фюрера и вновь оказала любопытный побочный эффект в усилении его могущества.

Глава 9

СЕКРЕТАРЬ ФЮРЕРА

После Сталинграда Гитлер превратился в затворника. Завораживающий массы оратор произнес на публике всего четыре или около того речей. Он редко выезжал за пределы своей уединенной крепости «Волчье логово». Там он выслушивал только тех, кто говорил ему то, что он хотел слушать и что, как щит, отгораживало его от действительности.

Борман, Кейтель и Йодль были единственными из высших чиновников рейха, которые регулярно виделись с Гитлером. Геббельс, Геринг и различные военачальники посещали «Волчье логово» от случая к случаю, как и те немногие люди, занимавшиеся делами, которые Гитлер не мог делать лично.

Аудиенция с фюрером для всех посетителей назначалась Борманом. Затем эта процедура продолжалась за оградой из колючей проволоки, через которую проходил электрический ток — так называемый «защитный пояс III», где допущенных проверяли охранники из СС. Если все было в порядке, посетителей везли по узкой асфальтовой дороге через лес, такой густой и темный, что даже полуденный свет солнца едва проникал в него, будь то поздняя осень или ранняя весна. С каждой стороны дороги располагались в большом количестве закрытые огневые точки и патрули СС с собаками, однако территория не минировалась.

Через две мили посетители прибывали на защитный пояс II, где о них уже знали из телефонного звонка с защитного пояса III. Пройдя через электрифицированную ограду из колючей проволоки, посетитель вскоре замечал признаки нахождения здесь людей. С правой стороны дороги, мастерски закамуфлированные с помощью краски и посаженных на крышах кустов, находилось несколько бетонных домиков. Они заменили прежние альпийские шале из-за угрозы налета с воздуха. В домиках располагались информационный офис руководителя прессы рейха, радио- и телефонная станции и жилые квартиры Кейтеля, Йодля и других офицеров. Вся атмосфера на этой территории напоминала Йодлю некую смесь монастыря и концентрационного лагеря.

С левой стороны дороги было еще два бетонных домика. В одном жили эсэсовцы, охранявшие Гитлера. В другом, всего лишь в нескольких сотнях ядров от защитного пояса I проживал Мартин Борман. Пояс представлял собой заграждение из колючей проволоки с проходящим через нее электрическим током в семь с половиной футов высотой. Лишь немногим позволялось посещать находившиеся за ним три здания.

Одно из них было большим одноэтажным деревянным сооружением, укрепленным бетонной оболочкой. Его использовали в качестве помещения для оценки ситуации и работы с картами, здесь под руководством Гитлера проводились ежедневные военные совещания. Тут же находилась большая деревянная собачья будка, в которой жила Блонди, восточно-европейская овчарка, подаренная Борманом Гитлеру, чтобы приободрить его после Сталинграда. Собака, казалось, была единственным живым существом, к которому фюрер был способен выражать искреннюю любовь и нежность.

Последнее здание, бомбоубежище со стенами толщиной в восемнадцать футов, было бункером фюрера. Его три комнаты были скудно обставлены самой простой деревянной мебелью. Здесь жил человек, так близко подошедший к тому, чтобы стать хозяином Европы и неистовавший в осуществлении своего проекта нового национал-социалистического порядка.

Посетитель, видевший Гитлера только в дни его триумфа, должен был испытывать шок при его появлении. В 1943 году ему было пятьдесят четыре, но выглядел он лет на десять старше. Лицо было изможденным, землистого цвета. Тусклые глаза не мигая пристально смотрели на посетителя и все еще по-прежнему обладали странным магнетизмом. Ходил он сутулясь, волоча левую ногу. Левая нога и рука тряслись. Чтобы контролировать дрожание, он упирался левой ногой в любой подходящий предмет и держал левую руку в своей правой. Приступы гнева у него были неожиданными, частыми и ужасными.

Генерал Гейнц Гудериан претерпел один из таких приступов и позднее писал: «Он размахивал руками, его щеки пылали от гнева, все его тело содрогалось, этот человек стоял прямо передо мной, вне себя от ярости и потеряв всякий самоконтроль. После каждой вспышки гнева Гитлер широкими шагами расхаживал взад-вперед по краю ковра, затем внезапно остановился прямо передо мной и швырнул мне в лицо свои следующие обвинения. Он почти визжал, глаза его, казалось, вот-вот вылезут из орбит, и вены набухли на висках».

Стрессы и напряжения, которые испытывал Гитлер, могли бы сломить многих людей, но он один умел соединять и примирять их со своим нездоровым образом жизни. Он покидал свой подземный бункер лишь для проведения военных советов или для коротких прогулок с Блонди. Прогулки были его единственным моционом. Поздно вечером несколько самых приближенных людей присоединялись к нему за чаепитием. Затем Гитлер в дружеской манере в течение часа разглагольствовал о своей юности в Вене, начальных годах борьбы нацистской партии, о смысле истории, судьбе человека, музыке Вагнера, о расе. Всякое упоминание о войне было запрещено.

Борман следил за тем, чтобы эти «застольные беседы» записывались отобранными им стенографистами. Как единственный надежный толкователь мыслей фюрера, Борман перечитывал записи монологов, иногда внося в них поправки или добавляя свои собственные комментарии, прежде чем отправить их на хранение в свой личный архив. Всего «застольные беседы», официально известные как «Borman-Vermerke» («Заметки Бормана»), занимают 1045 печатных страниц, наверху каждой он писал: «Заметки, представляющие огромный интерес для будущего. Хранить с большой осторожностью».

Гитлер часто вел беседы почти до рассвета. Затем отправлялся спать, пока не наступало время проводить военный совет в полдень. Чтобы поддерживать себя в форме, он попал в полную зависимость от своего доктора-шарлатана, вульгарного и раболепного доктора Теодора Морелля, разбогатевшего на производстве лекарств собственного приготовления под защитой фюрера.

Морелль использовал по крайней мере двадцать восемь смесей снадобий для своего пациента, часть из которых была бесполезной, другая — вредной. Группа обычных врачей считала, что одно из снадобий Мюрелля, состоящее из белладонны и стрихнина, медленно отравляла фюрера. Гитлер уволил их и продолжал полагаться на Морелля, который любезно предлагал свои снадобья почти всем обитателям «Волчьего логова», однако Борман не был одним из них. По-прежнему, несмотря на периодические приступы головной боли, крепкий и здоровый в свои сорок три года, начальник партийной канцелярии сторонился невежественного знахаря, сводившего в могилу фюрера.

Несмотря на постоянно принимаемые снадобья и нездоровый образ жизни, который он вел, вполне возможно, что ухудшение здоровья Гитлера — и душевного, и физического — происходило главным образом от прозаического недуга, который поражает без всяких проявлений или видимой причины миллионы людей на пятом или шестом десятке жизни. Из всех докторов, наблюдавших Гитлера в определенное время, никому не дозволялось подвергнуть его клиническому осмотру. Однако некоторые врачи полагали, что внешние симптомы свидетельствовали о наличии у него paralysis agitans (болезнь Паркинсона)[7].

Специфика причины появления заболевания полностью неизвестна. Болезнь не ограничена местом проживания, отдельным континентом или расой, начинается она медленно, коварно и незаметно. Ее прогрессирование выражается дрожанием конечностей и затвердением определенной группы мышц. У больного снижается двигательная активность, если он пытается ускорить движение. Больной страдает от приступов тревоги, беспокойства и нервной депрессии, и часто подвержен истерическим припадкам. В частности, затвердевают мышцы лица, придавая ему выражение неестественного спокойствия, называемого «маской Паркинсона». Болезнь серьезна, но редко заканчивается смертельным исходом. Ни одна известная форма терапии не способна изменить ее ход или излечить болезнь.

Пал ли Гитлер жертвой болезни Паркинсона или его недуги имели неизвестное происхождение, в основе которого лежала истерия, он больше не был тем человеком, каким его знал весь мир. И чем больше усугублялась его болезнь, тем в большей степени он добровольно отдавал себя в руки своего энергичного секретаря. Господство Бормана при дворе Гитлера теперь было полным. Постоянно находясь рядом с фюрером, или будучи способным немедленно оказаться рядом, Борман был единственным каналом доступа к Гитлеру, хранителем его секретов, человеком, ответственным за издание его приказов.

«Предложения Бормана сработаны настолько четко и точно, — однажды заметил Гитлер одному из адъютантов, — что мне нужно только сказать да или нет. С ним я за десять минут управляюсь с кучей документов, на что другие отняли бы у меня несколько часов моего времени. Когда я говорю ему напомнить мне через шесть месяцев о том или ином деле, я могу быть уверен, что он это сделает».

Вальтер Шелленберг, руководитель внешней разведки СС, признавая способности Бормана, все же оценивал их с определенной долей цинизма. «Он обладал способностью упрощать сложные вещи, представлять их сжато и резюмировать важные пункты в нескольких четких предложениях, — вспоминал позднее Шелленберг. — Он делал это настолько умно, что даже самые краткие его донесения уже заключали в себе полное решение вопроса».

Манипулировал ли Борман фюрером в тех делах, которые он, Борман, хотел делать? Гитлер так не думал. Он не смог бы потерпеть никаких жалоб на своего секретаря. «Я знаю, что он жесток, — но что бы он ни начал, он все доводит до конца. Я могу полагаться на это абсолютно. Своей безжалостностью и жестокостью он всегда добивается выполнения моих приказов». Фюрер думал, что Борман был единственным человеком, на которого он всегда мог бы рассчитывать. Его старые друзья и соратники оказались не в состоянии жить согласно его установкам, а некоторые вообще остались на обочине.

Эрнст Рем был убит по приказу Гитлера. Юлиус Штрейхер, распутный садист, травивший собаками евреев, гауляйтер Франконии, маршировавший с Гитлером, Гессом и Герингом во время пивного путча 1923 года, в 1940 году был отстранен от должности за слишком скандальное даже для нацистов поведение. Гесс находился в плену в Англии. Геринг стал безобразно толстым и ни в чем не мог себе отказывать. Министр иностранных дел Италии Кьяно так описывал его во время визита в Италию: «Он появился в великолепном пальто из соболя, нечто среднее между тем, что одевали в 1906 году автомобилисты и что одевает в оперу дорогая проститутка». После неудачных попыток люфтваффе наладить надежное снабжение войск под Сталинградом Геринга больше не воспринимали серьезно, и он знал это. Однако он продолжал вести роскошный образ жизни, и Борман, живя в аскетической обстановке в «Волчьем логове», презирал его за это. Госпожа Геринг была убеждена, что Борман прослушивал телефон Геринга в Берхтесгадене и их частные разговоры.

Боевые офицеры стали марионетками Гитлера или объектами его мстительной злобы. Гиммлер, «верный Генрих», в определенной степени оставался в милости, но его положение было шатким. Генерал-лейтенант СС Готглоб Бергер, начальник главного бюро СС, полагал, что он знает почему. «В 1942 году Гитлер стал ужасно недоверчивым, — говорил позднее Бергер, — и в круг его недоверия попал также и Гиммлер. Борман продолжал проводить неслыханную политику. Некоторые называли ее разумной, но я бы сказал абсолютно бесчестную политику, и он так искусно управлял всеми, преподнося дела Гитлеру окольными путями. До этого времени Гиммлер чувствовал себя очень сильным человеком, а теперь вдруг понял, что это было совсем не так… Он был настолько неуверен в себе в то время, что захотел каким-нибудь образом вступить в сделку с Борманом, или скорее, сделаться подчиненным Бормана».

Трезвомыслящий Геббельс начал предлагать поиск заключения мирного компромисса, очевидно по причине того, что его вера в окончательную победу ослабла. «Я впервые заметил, — конфиденциально записал в своем дневнике Рудольф Земмлер, секретарь Геббельса, — что сейчас Геббельс признается своим близким друзьям в своей слабости против Бормана. Он не позволит ни малейшему болезненному чувству встать между ним и главой партийной канцелярии. Как он мог быть таким непоследовательным! Позавчера он пренебрежительно отзывался о скромных умственных способностях Бормана. Он называл его «примитивным ОГПУшником». Сегодня он не скрывает, что боится его».

Менее высокопоставленные, чем Геббельс, лица научились не перечить Гитлеру там, где имел свой интерес Борман. Одним из них был Генрих Гоффманн, личный фотограф Гитлера и человек, познакомивший его с Евой Браун. Гоффманн был его закадычным другом еще со времен счастливых довоенных дней. Для своих близких друзей Гитлер был тогда милым парнем, верным своим друзьям, любившим собак и детей, испытывавшим страсть к простым удовольствиям как венские булочки и сладости.

Когда военная ситуация ухудшилась, Борман решил, что разбитной Гоффманн отнимает слишком много времени у Гитлера и избавился от него, искусно убедив ипохондрического фюрера, что его придворный шут был разносчиком заразной болезни. Однажды Гоффманн приехал в «Волчье логово» из Вены, где он обедал с гауляйтером города, своим зятем Бальдуром фон Ширахом. Фотограф доставил от фон Шираха письмо для Гитлера. Оно было о том, что Борман, инструктируя гауляйтера, забыл об организации противовоздушной обороны Вены, поскольку этот шаг мог вызвать у населения нежелательную панику.

«Гитлер расценил это послание как тотальную критику Бормана, — написал позднее Гоффманн. — «Уясните себе четко, Гоффманн, и передайте это своему зятю тоже, — закричал он. — Чтобы выиграть эту войну, мне нужен Борман! Истинная правда, что он и безжалостен, и жесток… но факт остается фактом: кто-то может не выполнить мой приказ, но Борман никогда!..»

Его голос повысился до визга; он испытующе смотрел мне в лицо, как-будто его слова имели некое особое отношение ко мне лично. «Всякий, мне наплевать, кем бы он ни был, должен четко уяснить одну вещь: кто против Бормана, тот против государства! Я расстреляю всех, даже если их десятки тысяч, также как я расстрелял тех, кто лепетал о мире! Будет намного лучше, если будет ликвидировано несколько тысяч ничтожных и глупых неудачников, чем подвергнут опасности уничтожения семидесятимиллионный народ».

Я никогда не слышал, чтобы Гитлер говорил в таком тоне, и никогда в своей жизни я не видел таких диких, наполненных ненавистью глаз».

С начала 1943 года Борман был членом «Совета трех», другими членами которого были Кейтель и Ганс Генрих Ламмерс, руководитель рейхсканцелярии. Все предложения и планы, касающиеся войны, сначала представлялись на рассмотрение «трех мудрых людей с Востока», как отзывался о них Геббельс, которые затем решали, какие предложения и планы должны быть представлены Гитлеру.

Геббельс не интересовал «трех мудрых людей», и он попытался, правда безуспешно, подтолкнуть Геринга воспользоваться своей все еще существующей номинальной властью побороть их влияние. 2 марта 1943 года Геббельс записал в своем дневнике мнение Геринга о тех, кто лишил его доверия фюрера: «Он ненавидит Ламмерса до глубины души. Он считает его бюрократом, пытающимся вернуть руководство рейха в руки министерской бюрократии… Кейтель, по мнению Геринга, — абсолютный нуль, которого не следует воспринимать серьезно… Что касается Бормана, Геринг не совсем уверен в его истинных намерениях. Кажется, нет никаких сомнений, что он преследует амбициозные цели…»

Ни Геббельс, ни Геринг, ни кто-либо еще не смогли разгадать «истинных намерений» Бормана. Он не доверял никому, кроме Гитлера. Частые дискуссии между ним и фюрером носили частный характер и не подлежали записи. Таким образом, Борман и Гитлер были единственными, кто знал роль Бормана в третьем рейхе — был ли он просто фанатично преданным соратником или же он преследовал собственные цели. Только Борман мог достоверно знать, имел ли он такое влияние на своего хозяина, что мог манипулировать им в своих целях, или, действуя за кулисами с помощью истеричного диктатора-неудачника, был теперь истинным правителем третьего рейха.

Не в характере Бормана было открывать кому-либо свои личные чувства, кроме своей жены. Она жила в их комфортабельном доме под Бергхофом в Оберзальцберге, пока он был с фюрером. Борман не казался своей жене зловещим интриганом, наоборот, был образцовым мужем и отцом, преданным ей и Гитлеру.

Герда Борман была верной женой нациста, родившей десятерых детей, один из которых умер в младенчестве. Она была согласна с мужем, что ответственность за большинство бед в мире лежит на евреях. Она также соглашалась со своим мужем в том, что их детям никогда не будет позволено заразиться «ядом» христианства.

Во время его долгих отлучек Борманы обменивались письмами, и в них она могла читать о его восхищении и преданности. Он обращался к ней разными нежными словами: «моя любимая девочка», «моя дорогая Герда», «любимая, милая, дорогая жена», «мамочка». Она считала, что была «самой любимой» из всех женщин, «славной и чудесной женщиной, бесконечно желанной».

Для Герды Борман не было причин сомневаться в верности мужа и обвинять его в «непристойном, тайном флирте с фюрером», как позднее описывал их Геринг.

В июне Гитлер приехал на несколько недель в Бергхоф. Борман, конечно же, его сопровождал. Когда они возвратились в Восточную Пруссию, Герда Борман писала своему мужу о «прекрасных днях, которые нам удалось провести вместе… Мы так любим тебя, все мы. Твоя мамочка и все твои дети».

Возможно, Борман тоже с удовольствием вспоминал те дни, ибо по возвращении в Восточную Пруссию он и Гитлер столкнулись с довольно мрачными новостями с фронта. Африканский корпус был разбит уже в мае и 275 000 солдат попали в плен к англичанам и американцам. Сейчас, в июле, американцы заняли Сицилию и готовились к высадке в Южной Италии. 5 июля начался еще один блицкриг в России. Он быстро выдохся, и Красная Армия перешла в наступление. Однако 9 августа Борман написал своей жене: «Удивительно видеть спокойствие фюрера перед лицом фантастических осложнений на Востоке, Юге, и так далее и так далее! Предстоящие месяцы будут очень трудными, теперь настало время с железной решимостью выдержать…»

Действительно, теперь необходимо было искать выход из войны, пока не была разбита сама Германия. Однако Гитлер, погруженный в свой собственный мир фантазий, все еще верил в возможную победу. И Борман по-прежнему выражал свою веру в фюрера. Они оба продолжали пребывать в изоляции в уединенной крепости «Волчье логово». Они не совершали никаких инспекционных поездок на фронта или в дымящиеся руины немецких городов, разрушенных авианалетами, ведь у люфтваффе больше не было достаточно сил, чтобы остановить их.

Тем не менее, Борман из анонимных источников знал о разрушениях, нанесенных воздушными налетами, так как 2 августа он написал своей жене: «Я видел огромное количество действительно ужасающих фотографий из Гамбурга[8], по которым можно судить, как произошла вся катастрофа. Люди больше не могли дышать в задымленных убежищах — поскольку город превратился в настоящее море дыма — и устремились на улицы, где был такой же дым; шелковые чулки и платья женщин загорались, и женщины сгорали или умирали от страха вместе с детьми…»

Реакцией Бормана на эти фотографии был совет своей жене отыскать убежище в Оберзальцберге, случись ей услышать там сигнал воздушной тревоги. Война продолжалась, продолжались и авианалеты. Продолжалось и Конечное решение. Товарные вагоны, набитые евреями, арестованными по указанию полковника СС Адольфа Эйхмана, бюрократа меньшего ранга, которого едва ли можно сравнивать с такой высокопоставленной личностью, как Борман, регулярно приезжали в Освенцим, Треблинку, Собибор и другие лагеря смерти на Востоке. В них продолжали действовать «душевые». Из их крематориев в небо поднимались жирные черные клубы дыма, разнося запах горелого мяса. В Освенциме один еврей, поняв, что обречен, написал кровью на стенах барака: «Андреас Рапопорт — прожил шестнадцать лет».

28 октября Борман написал своей жене: «Моя дорогая малышка Герда, прими мои самые лучше признания благодарности за прекрасные дни, которые ты и дети подарили мне. Я преисполнен счастья от всех вас, от тебя и каждого из детей. Берегите себя».

Спустя месяц после написания этого письма, Борман отправил верховному главнокомандующему вооруженными силами директиву, в которой выражалось недовольство его мягким обхождением с русскими военнопленными. Армия была не достаточно сурова. Некоторые из охранников даже оказывали пленникам помощь. Этого нельзя было терпеть. В конечном счете Борман вывел военнопленных из-под контроля армии и поручил заботам СС.

28 ноября, в день, когда Борман отправил директиву в Ставку главнокомандующего, Сталин, Рузвельт и Черчилль собрались на первую конференцию «Большой тройки» в Тегеране. Они понимали, что основная борьба еще впереди, но ее исход уже предрешен. «Большая тройка», обсудив будущее Восточной Европы, пришла к соглашению о том, что англо-американские войска высадятся на побережье Франции грядущей весной. В качестве дополнительного вопроса на Тегеранской конференции обсуждалось, что же делать с нацистскими вождями после окончания войны.

Решение Сталина было простым. Он предпочел бы расстрелять пятьдесят тысяч ведущих офицеров и чиновников. Черчилль воздерживался от массовых казней, но Сталин настаивал. «Пятьдесят тысяч, — сказал он, — должны быть расстреляны». «Может быть, расстрелять сорок девять тысяч? — предложил Рузвельт, вероятно, в шутку, чтобы ослабить возникшее напряжение».

В Тегеране не было принято особого решения относительно обращения с руководством нацистов после окончания войны. Однако некоторые формы наказания, ожидавшего их, уже были известны. «Большая тройка» подписала Московскую декларацию, в основном написанную Черчиллем, которая содержала предупреждение: «Позволить тем, кто еще не запятнал свой мундир кровью невинных, избежать одинакового наказания за вину, так как три союзных державы будут неуклонно преследовать их даже в самых удаленных уголках земли и доставлять их судьям, чтобы могло свершиться правосудие».

Далее в Московской декларации утверждалось, что:

1. Военные преступники, совершившие свои преступления на ограниченной территории, будут передаваться стране, заинтересованной в их осуждении согласно ее законам.

2. Военные преступники, действия которых не могут быть обозначены географически, поскольку они действовали в нескольких странах, будут нести наказания согласно общему решению союзников.

Положения Московской декларации не произвели никакого эффекта на деятельность Бормана. Наступил 1944 год, решающий для судьбы войны и нацистской Германии, Борман же продолжал вести себя как человек, убежденный в том, что третий рейх выживет. 30 мая 1944 года он написал секретное письмо партийным чиновникам, запрещающее принятие любых политических мер или судебные преследования против граждан Германии за линчевание или другого рода убийства союзных летчиков, отпущенных на поруки и осевших на немецкой территории.

В течение 1944 года Борман также обратил свое внимание на две личных проблемы. Одна касалась Генриха Гиммлера, чья растущая империя СС угрожала верховенству Бормана и нацистской партии. Конфронтация между двумя лидерами была неизбежной, и ее результат мог бы определить, кто же на самом деле является второй наиболее могущественной фигурой в третьем рейхе.

Другая проблема Бормана касалась его «любимой, милой, дорогой жены».

Глава 10

«НАША НЕПОКОЛЕБИМАЯ ВЕРА

В КОНЕЧНУЮ ПОБЕДУ»

Время от времени, Борман оставлял фюрера в Восточной Пруссии и вылетал в Берлин для занятий там делами в здании партийной канцелярии. Во время одной из таких поездок в октябре 1943 года он увлекся молодой, малоизвестной киноактрисой, жених которой погиб на фронте[9]. Она была знакома с обоими Борманами, Гердой и Мартином. Встретив ее снова в Берлине, Мартин Борман почувствовал, что увлечен ею. Результат этого увлечения был описан им в письме к своей жене, которое он написал 21 января 1944 года:

«Я, не раздумывая, поцеловал ее и совершенно опалил ее своей жгучей страстью. Я безумно влюбился в нее. Я организовал дело таким образом, что встречался с ней еще много раз, затем я овладел ею несмотря на ее отказ. Ты же знаешь силу моей воли, против которой М., конечно же, была не способна долго сопротивляться. Теперь она моя, и теперь — я счастливчик! — чувствую себя дважды женатым и невероятно счастливым…

Что ты думаешь, любимая, о своем сумасшедшем парне?»

Герда Борман отнеслась к этой новости как образцовая жена нациста: «Я сама так люблю М., что просто не могу сердиться на тебя, и дети любят ее очень, все». Госпожа Борман выразила «тысячу сожалений» по поводу того, что М. вынуждена была отказаться иметь детей, поскольку ее жених погиб. Она чувствовала, что ее муж сможет изменить эту ситуацию. «Но тогда, — писала она, — ты должен будешь следить за тем, чтобы в один год у М. был ребенок, а на следующий — у меня, так, чтобы у тебя всегда рядом была жена».

Борман нашел эту идею «дикой», но его жена была настроена серьезно. «Мы соберем вместе всех детей в доме у озера, — писала она, — и будем жить вместе, и жена, у которой в данный момент нет ребенка, всегда сможет приехать и оставаться с тобой в Оберзальцберге или Берлине». На это предложение Борман дал следующий ответ: «Никогда так не будет! Даже если две женщины были бы самыми близкими друзьями. Каждая будет жить отдельно. Визиты — пожалуйста, но даже это без излишеств».

Герда Борман была такой понимающей и настолько была вдохновлена нацистской доктриной по рождению большого числа подходящих арийских детей, что 10 февраля сделала мужу другое предложение. Она не хотела, чтобы матери незаконнорожденных детей считались хуже женщин, находящихся в законном браке, и предложила, чтобы ее муж заключил бы Volksnotehe (народный вынужденный брак) с М. Это схема, возникшая в воображении госпожи Борман, легализо-вывала двоеженство, так как она верила, что подобное было сделано во время Тридцатилетней войны ввиду больших человеческих потерь.

Мартин Борман не отреагировал на предложение своей жены, но это послужило причиной к еще большему ее уважению. Когда она захотела узнать, действительно ли М. любит его, он ответил: «Убежден, она очень любит меня. Конечно, эта любовь не так глубока, как наша; пятнадцать лет нашей молодости, наполненные совместным опытом, и десять детей без труда склоняют чашу весов».

Почти в конце войны, когда выдавалось время, Борман продолжал поддерживать свои отношения с М. Однако она часто не оправдывала его надежд, чего нельзя было сказать о его жене. Она была неосведомлена об основах национал-социализма, верила в Бога, боялась авианалетов, скучала и беспокоилась. Ее письма к нему и копии своих писем к ней Борман отсылал своей жене. Иногда Герда Борман приглашала М. в гости или разговаривала с ней по телефону, пытаясь выяснить ее мнение о войне и поддержать ее дух.

Проблему, касающуюся «дяди Генриха» — Гиммлера, для Бормана было решить не так-то легко. Гиммлер к 1944 году стал вторым наиболее влиятельным человеком в нацистской Германии. Его империя СС охватывала все органы полиции, от гестапо до полиции правопорядка. СС руководило концентрационными лагерями и лагерями смерти, и Гиммлер, таким образом, в буквальном смысле решал судьбы миллионов людей, кому жить, кому умереть; в истории нет другой личности, решавшей судьбы такого количества людей. В 1944 году Гиммлер также захватил контроль над армейским абвером (службой военной контрразведки), лагерями военнопленных, программой создания дальнобойных ракет и стал главнокомандующим резервной армии. Под его личным командованием находилось тридцать восемь боевых дивизий эсэсовцев. На эти хорошо обученные, фанатичные подразделения численностью в полмиллиона человек из специально отобранных людей можно было положиться: если потребуется, они будут сражаться до последнего вздоха.

Ни один из нацистских вождей не обладал большей реальной силой, чем Генрих Гиммлер. Если бы он захотел использовать ее для смещения Гитлера, то, вероятно, смог бы это сделать.

Что касается Бормана, то любая борьба между ним и рейхсфюрером СС закончилась бы с явным перевесом Гиммлера. У Бормана было лишь одно преимущество перед Гиммлером: он был ушами Гитлера.

Борман и Гиммлер были обречены на столкновение после назначения Гиммлера в августе 1943 года еще на один пост министра внутренних дел. До этого времени Борман контролировал все дела внутри Германии с помощью нацистской партии и гауляйтеров, которые находились под его началом. Борман не собирался уступать ни каплю своей власти Гиммлеру и его СС, однако он был достаточно осторожен и благоразумен, чтобы открыто противостоять рейхсфюреру СС. Он подсиживал «дядю Генриха», играя на его слабостях. Одна из них касалась отношения Гиммлера к деньгам и детям.

Для тех, кого он считал расово чистыми, Гиммлер делал все, что мог, чтобы поощрить рождаемость. Он питал искреннюю нежность к детям, особенно светловолосым, белокожим, да и сам был отличным семьянином. Слабость, обнаруженная Борманом, заключалась в том, что у рейхсфюрера было две семьи.

Гиммлер женился на Маргарите Консежовой, медсестре польского происхождения, бывшей на семь лет его старше, еще когда владел небольшой птицефермой под Мюнхеном в 1928 году. На следующий год родился единственный ребенок от этого брака, дочь Гудрун. Когда престиж и власть Гиммлера выросли, он стал отдаляться от жены. Его официальная резиденция находилась в Берлине. Маргарите с Гудрун жили в Гмюнде на берегу озера Тегерзее в Баварских Альпах.

Во время войны личный секретарь Гиммлера стала его любовницей. Она родила ему сына и дочь[10]. Она была самой большой любовью в жизни Гиммлера. Однако из-за своей любви к Гудрун и нежелания подавать плохой пример рейхсфюрер СС не хотел разводиться с женой. Он предпочитал содержать два дома, один в Гмюнде, другой в Берхтесгадене для своей секретарши и двух ее детей. Такое положение дел доставляло рейхсфюреру СС финансовые трудности.

Генрих Гиммлер был честен до мелочей в отношении денег. Рейхсмаршал Геринг мог расходовать миллионы марок на свое баронское поместье Каринхалле. Охранники — эсэсовцы в лагерях уничтожения могли подрабатывать на прибыльном черном рынке, продавая золотые зубы, ювелирные изделия и другие вещи, изъятые у тех, кого отправляли в газовые камеры. Но Гиммлер жил на свое скромное должностное жалованье приблизительно в 9000 марок в год. Он мог бы разрешить свои финансовые проблемы по содержанию двух семей, беря необходимые суммы в одной из своих многочисленных экономических организаций СС, которые контролировали миллионы марок. Но это было не в правилах Гиммлера.

«Поэтому он попросил Бормана, своего самого большого оппонента по партии, — вспоминал позднее Вальтер Шелленберг, — о ссуде в восемьдесят тысяч марок (приблизительно двадцать тысяч долларов) из партийных фондов — совершенно уму непостижимое действие».

Борман предоставил всю сумму сразу, потребовав при этом выплаты прямо-таки ростовщических процентов. «Это было совершенно частное дело и он (Гиммлер) хотел проделать его с педантичной честностью, — пишет далее Шелленберг. — Ни при каких обстоятельствах он не стал бы и не желал обсуждать его с фюрером».

У Бормана, все обсуждавшего с Гитлером, теперь было кое-что на Гиммлера, и он ждал удобного случая, чтобы его устранить. То, что Борману хотелось бы верить, что игра стоит свеч, отнюдь не было ничем необычным. Будущее третьего рейха и тех, кто обладал в нем большой властью, зависело от способности вооруженных сил Германии выиграть войну. То, что это теперь маловероятно, после высадки сил союзников в Нормандии 6 июня, было очевидным для генералов, Альберта Шпеера, умного министра по вооружению и военному производству, и даже для Гиммлера. Спустя три недели после условного дня «Д» находилось на побережье Франции более миллиона солдат союзников, осторожно, с боями начавших продвижение к западным границам рейха.

«Американцы показали себя вшивыми солдатами», — писал Борман своей жене. Не лучшим было его мнение и о немецкой армии. 15 июля он написал ей из «Волчьего логова»:

«Удивительно, эта война все больше и больше доказывает, что фюрер и сторонники его партии, вдохновленные безумной решимостью продолжать борьбу и сопротивление, не являются профессиональными офицерами, среди которых эта решимость должна быть более страстной и пылкой, вдохновлять их ряды. Фюрер вынужден был лично приехать сюда, чтобы поддержать — часто до отвратительной дрожи в коленях — моральный дух офицеров и, следовательно, их солдат…»

Через пять дней после написания этого письма, во время проведения очередного военного совещания в полдень, полковник Клаус фон Штауффенберг подложил портфель с бомбой с часовым механизмом под стол Гитлера. Бомба взорвалась в 12 часов 42 минуты. Гитлер едва не попал под взрыв. Поскольку он остался жив, попытка некоторых генералов и других антинацистов избавить Германию от Гитлера и нацистского режима путем государственного переворота провалилась. Если бы она удалась, одним из первых шагов заговорщиков было бы намерение парализовать нацистскую партию посредством ареста местными военными всех гауляйтеров. Вместо этого в 21 час 20 минут в день неудачного покушения Борман проинформировал телеграфом своих гауляйтеров о том, что «… провал попытки покушения на жизнь означает спасение Германии, так как теперь все надежды генералов-предателей потерпели крах».

Неудача 20 июля помогла завершить победу партии нацистов над некогда могущественной и независимой армией Германии. Заговорщики и их семьи были арестованы и жестоко наказаны, хотя Борману и пришлось отменить один из своих прежних приказов гауляйтерам арестовать всех армейских военачальников в своих областях. Нацисты все еще нуждались в офицерах, чтобы выиграть войну. Но отныне нацистское приветствие должно было быть обязательным «как знак непоколебимой верности армии фюреру и самого тесного единства армии и партии». Таким образом воплотилась в жизнь одна из давно задуманных целей Бормана. Во все штабы армии были посланы партийные работники-офицеры вдохновлять и поддерживать боевой дух и веру офицеров и солдат.

Однако 7 октября Борман встретил в подавленном настрении. Он написал своей жене, что надеялся заняться личной жизнью после ухода в отставку после войны. Жизнь политика, как оказалось, была не для него. «Я познал на деле все уродство, ложь, клевету; тошнотворную и фальшивую лесть, лизоблюдство, низкопоклонничество, глупость, прихоть, идиотизм, честолюбие, тщеславие, жадность к деньгам, и т. д. и т. п., в общем, все неприятные аспекты человеческого характера… Так или иначе, как только фюрер перестанет нуждаться во мне, я удалюсь с политической сцены! Решение окончательное!»

Ну а пока война по-прежнему продолжалась, Борман продолжал свои интриги, сражаясь за власть. 18 октября он был официально назначен на пост политического и организационного руководителя фольксштурмом. Каждый физически здоровый мужчина в возрасте от шестнадцати до шестидесяти лет призывался для несения службы по месту жительства. Правда, единственной целью, которой добились разношерстные отряды плохо обученных и вооруженных подростков и стариков, была их массовая гибель.

В декабре Гитлер, Борман и их окружение перебрались в «Орлиное гнездо», новую штаб-квартиру в Бад-Найгейме. Гитлер планировал массированное контрнаступление на западном фронте в Арденнах, которое должно было начаться за несколько дней до Рождества. Борман по-прежнему обдумывал пути устранения Гиммлера. 10 декабря Гиммлер был назначен главнокомандующим группы армий «Рейн». Как по подготовке, так и по природным способностям и наклонностям, Гиммлер не был готов занимать этот пост. По мнению генерала Гейнца Гудериана, начальника генерального штаба, на решение Гитлера оказал влияние Борман, чтобы показать некомпетентность Гиммлера как полевого командира.

Наступление в Арденнах, вначале заставшее союзников врасплох, также провалилось. Людские и материальные ресурсы, истощенные на западе, оставляли восточный фронт опасно ослабленным. 12 января 1945 года сто восемьдесят дивизий Красной Армии начали наступление в Польше. 21 января Гиммлер был назначен главнокомандующим группы армий «Висла». Она представляла собой собранные на скорую руку войска, отвечавшие за сдерживание продвижения Красной Армии к востоку от Берлина. Борман способствовал и этому назначению. Рейхсфюрер СС, таким образом, удерживался подальше от Гитлера и еще раз был показан как некомпетентный военачальник. 30 января передовые части Красной Армии вышли к реке Одер в пятидесяти милях от Берлина. Гиммлера пришлось заменить профессиональным армейским офицером генерал-полковником Готгхардом Гейнрики.

В этот же день Альберт Шпеер послал Гитлеру сообщение, начинавшееся словами: «…Война проиграна…» Фюрер сдал это сообщение в архив. В середине февраля Шпеер решил убрать Гитлера, Бормана и Геббельса. Министр пропаганды, поняв, что фюрер не собирается идти на перемирие, также стал ратовать за войну до победного конца любыми средствами.

«Я полагал, что нет никакого другого способа выйти из войны, — сказал позднее Шпеер. — В отчаянии я хотел совершить этот шаг, так как он казался мне очевидным с начала февраля, когда Гитлер вознамерился продолжать войну любой ценой, не обращая внимания на народ Германии. Мне стало ясно, что при проигранной войне он связывает свою собственную судьбу с судьбой немецкого народа. Также было ясно, что война проиграна окончательно, и допускалась безоговорочная капитуляция».

К этому времени Гитлер и его непосредственное окружение переехали в блок бункеров, расположенных под зданием рейхсканцелярии в Берлине. Ни один человек не мог войти в бункер фюрера, не будучи подвергнутым обыску охранниками из СС на предмет наличия оружия или взрывчатки. Как один из архитекторов, прекрасно знавших схему расположения бункеров, Шпеер вспомнил, что в бункер проходила вентиляционная шахта. Он намеревался впустить в нее отравляющий газ, склад которого находился в саду рейхсканцелярии. Однако после того как Шпеер раздобыл газ, он в середине марта проверил вентилятор и увидел, что с недавнего времени его окружила ограда высотой в четыре метра, построенная по личному приказу Гитлера.

Шпеер был вынужден отказаться от своего плана. Однако 18 марта он представил фюреру другое донесение. Упор в нем делался на то, что война не сможет продолжаться более двух месяцев. «Если война проиграна, — ответил Гитлер, — нация погибнет тоже. Судьба неизбежна. Нет никакой необходимости обращать внимание на основные потребности народа для продолжения самого примитивного существования…»

На следующий день Гитлер издал свой приказ Неро (Nero-Befehl). По словам Шпеера, он призывал к уничтожению «всех промышленных предприятий, всех важных электростанций, водопроводных сооружений, газовых станций., всех складов с продуктами и одеждой… военные (должны) разрушить все мосты, все железнодорожные сооружения, почтовые учреждения, коммуникационные системы на германских железных дорогах, а также водные пути, все суда, все грузовые вагоны и все локомотивы…» Уничтожение объектов, не порученных военным, возлагалось на гауляйтеров Бормана.

23 марта Борман издал указ для гауляйтеров. Все немцы, а также иностранные рабочие и военнопленные должны были свозиться с востока и запада на оставшуюся еще не оккупированной территорию рейха. «Эти миллионы людей, — говорил позднее Шпеер, — шли весь путь пешком. Запасов продовольствия для них не было сделано заранее, не представлялось это возможным и сейчас. Выполнение приказов Бормана закончилось невообразимой катастрофой голода».

Однако было два фактора, помешавших полному выполнению этих приказов. Во-первых, быстрое продвижение и занятие территорий союзными войсками. Вторым фактором была деятельность Шпеера по организации сотрудничества ряда военачальников на местах для оказания противодействия гауляйтерам Бормана по исполнению приказов об уничтожении военных и промышленных объектов.

Шпеер был единственным среди нацистов, осмелившимся в присутствии фюрера подвергнуть сомнению мудрость его намерения продолжать войну; Борман же не только оказался не в состоянии сделать это, напротив, делал все, чтобы продолжалась безнадежно проигранная битва.

«Борман пользовался тем, что Гитлер не владел полной информацией о действительном состоянии политической ситуации внутри страны, — свидетельствовал генерал Гудериан, смещенный в марте с должности начальника генерального штаба после ряда острых споров с фюрером относительно дальнейшей стратегии ведения войны. — Он (Борман) не допускал к Гитлеру даже гауляйтеров. Таким образом, возникло нелепое положение дел, с которым гауляйтеры… явились ко мне, представителю вооруженных сил, они были настолько разуверившимися, просили помочь видеть Гитлера, так как Борман постоянно чинил им препятствия в организации таких встреч по обычным партийным каналам».

«Болезнь Гитлера усугублялась, и чем хуже становилась военная ситуация, тем все меньшее количество людей допускалось к Гитлеру. Этот плохой уличный мальчишка Борман делал все, что мог, и его методы действовали весьма успешно».

«У меня было несколько серьезных перепалок с ним, поскольку он снова и снова саботировал принятие необходимых военных мер для спасения тайной политической игры, которую он вел…»

Гудериан точно не знал, какую игру вел Борман. Но если взглянуть на его цели, то тайну Бормана можно легко раскрыть. Он стал правой рукой фюрера и мог различными способами оказывать на него влияние. Однако секретарь никогда не добивается власти для того, чтобы направлять своего хозяина на принятие всевозможных важных решений. Источником власти Бормана был фюрер, остававшийся абсолютным хозяином третьего рейха даже теперь.

«Все они были очарованы им, слепо повиновались ему, совершенно бессознательно — не знаю, каким медицинским термином можно было бы назвать этот феномен», — говорил Шпеер.

Борман, перед лицом наступающего крушения, по-прежнему оставался под чарами Гитлера. 5 января руководитель партийной канцелярии написал своей жене: «Мы никогда не должны переставать радоваться, что у нас есть наш фюрер, ибо наша непоколебимая вера в победу основывается в очень большой мере на том факте, что он существует — на его гениальной и твердой как скала решимости». 2 февраля он описал ей обстановку своего берлинского офиса: «Здания партийной канцелярии тоже имеют плачевный вид — черепица с крыш осыпалась, все окна выбиты, двери сорваны с петель… Весь день напролет были заняты уборкой битых стекол и разбором завалов». Однако в письме, написанном на следующий день, Борман отказывается признать, что поражение неизбежно: «Всякого, кто еще верит, что у нас есть шанс, нужно считать большим оптимистом! И мы именно такие оптимисты! Я просто не могу поверить, что Судьба могла так долго вести наш народ и нашего фюрера по такой чудесной дороге только за тем, чтобы оставить нас сейчас, на веки в отчаянии…»

К 2 апреля, однако, военная ситуация стала настолько угрожающей, что оптимизм даже у руководителя партийной канцелярии начал слабеть. В этот день он написал в своем последнем письме жене: «Но мы не должны падать духом; чтобы ни случилось, мы обязаны исполнять наш долг. И если мы обречены судьбой, как древние нибелун-ги, погибнуть в зале короля Аттилы, то мы примем смерть гордо, с высоко поднятой головой!..»

Вскоре Борману предоставился случай сдержать свои слова, если бы он остался в Берлине. 16 апреля, точно в четыре часа утра, 20 000 орудий Красной Армии, оглушительно грохоча, сотрясая землю, открыли огонь с плацдарма, расположенного в тридцати восьми милях к востоку от Берлина. Обстрел означал начало завершающего штурма столицы третьего рейха.

На следующий день Гитлер отдал приказ одному из чиновников нацистской партии перебираться из Берлина в Бад-Гаштейн в Австрии. Ему нужно было организовать доставку золотого запаса нацистов из Бад-Гаштейна к соляной шахте в центральной Германии. Затем Борман передал чиновнику опечатанный пакет для доставки его в безопасное место. В пакете находились записи личных речей Гитлера с 4 февраля по 2 апреля. Эти последние записи личных речей фюрера были отредактированы и аннотированы Борманом для потомков; точно также он поступил с более ранними «Застольными речами», произнесенными Гитлером в Восточной Пруссии и на Украине. Ценные картины, скульптуры и другие предметы искусства, предназначавшиеся для музеев Гитлера в Линце, также были спрятаны в соляных шахтах под Зальцбургом.

Ближе к полудню 20 апреля, английская и американская авиация почти в течение двух часов бомбила центр Берлина. Стояла ясная, солнечная погода. Фельдмаршал Кейтель наблюдал за бомбардировщиками, которые «летели четким строем, как будто в мирное время на авиапараде, сбрасывая бомбы поразительно согласованно». Пехотные части Красной Армии вышли к восточным пригородам и начали окружение города.

21 апреля Гитлер решил не покидать Берлин, и Борман, как обычно, остался рядом с фюрером. Несмотря на тяжесть ситуации, для Бормана или любого другого человека, остававшегося в бункере, не было никакого повода для беспокойства, что он попал в западню и умрет здесь ужасной смертью. 21 апреля еще можно было уйти из Берлина, и когда стало совершенно ясно, что Красная Армия вот-вот возьмет столицу в кольцо, в ход был пущен заранее подготовленный план. Гитлер в сопровождении Бормана, Кейтеля и других должен был выехать в Берхтесгаден. Тогда сопротивление продолжалось бы двумя раздельными группами. Одна должна была быть сформирована вокруг Гитлера в горах на юге, другая — на северном побережье в районе Киля под руководством гросс-адмирала Карла Деница.

План был вполне реальным, и у Бормана были все основания полагать, что вскоре он будет реализован. Однако секретарь недооценил своего хозяина.

Глава 11

ДУШЕПРИКАЗЧИК

Несмотря на все факты, фюрер отказывался понимать, что падение Берлина неизбежно. 21 апреля он предложил план освобождения города — неожиданное наступление 11-й танковой армии с севера Берлина, которое должно было бы лишить русских достигнутых преимуществ.

Командовал 11-й танковой армией генерал-лейтенант СС, кавалер Рыцарского и Железного крестов Фриц Штейнер. Весь не занятый в боях контингент, находившийся в округе, был предоставлен в распоряжение Штейнера для усиления атаки, целью которой было соединение с войсками, освобождающими Берлин с юго-восточного и юго-западного направлений.

Все утро 22 апреля Гитлер ждал вестей от Штейнера. Фюрер знал, что русские, прорвав кольцо обороны, вошли в северную часть Берлина. Но никто не мог предоставить ему информацию о положении войск Штейнера.

К трем часам пополудни, когда Гитлер, находившийся на грани истерики, созвал ежедневный военный совет, никаких новостей о Штейнере до сих пор не поступило. Во время совета Гитлеру сообщили, что Штейнер так и не начал атаку. Для самого Штейнера причина была очевидной: «Я был генералом без армии», — заявил он.

Гитлер уже давно потерял доверие к вермахту. Но сейчас, по его мнению, элитные войска СС предали его. То, что это случилось, то, что Штейнер не повиновался приказу, стало последней каплей его терпения.

На этот раз фюрер пришел в ярость настолько, что, казалось, переживал абсолютный нервный срыв. Пять часов он выкрикивал всевозможные вещи, шокировавшие Бормана и всех окружающих: война проиграна, нас окружили предатели и дилетанты, его миссия провалена, он остается в Берлине и будет оборонять город до конца, он хочет организовать радиоэфир для трансляции этого последнего боя, и если Берлин падет, он пустит себе пулю в голову.

Гитлер ни с кем не желал разделить свою участь. Он сказал, что все, кто хочет оставить рейхсканцелярию, могут свободно это сделать. Он лично приказал Борману и Кейтелю уехать в Берхтесга-ден.

Герхард Хергеселль, один из стенографистов, работавших в генеральном штабе верховного командования, был свидетелем событий тех дней. Он вспоминал: «Действительно что-то решающий совет состоялся ближе к вечеру и продолжался не более пятнадцати минут». На нем присутствовали только Гитлер, Борман, Кейтель, Йодль, Хергеселль и еще один стенографист по фамилии Хаген. Сохранившиеся записи Хергеселля свидетельствуют, что «Гитлер еще раз высказал свое твердое решение остаться в Берлине, сказав, что хочет умереть только там. Он полагал, что это будет последнее его служение во славу нации. На этом совете его желание остаться в канцелярии вызвало яростное сопротивление собравшихся. Кейтель в довольно резкой форме напомнил ему, что это новое решение противоречит его прошлым планам. Борман не менее яростно поддержал Кейтеля…»

Но Гитлер принял решение — это означало, что его позиция непоколебима. История не сохранила свидетельств о том, чтобы когда-нибудь Борман, Кейтель или кто-то другой мог его переубедить. Решение фюрера поставило Бормана перед дилеммой. Его семья находилась в Берхтесгадене, и если конец неминуем, то оттуда будет несравнимо легче скрыться, чем из подземного бункера, окруженного Красной Армией. Из всех нацистских лидеров у Бормана было больше всего шансов исчезнуть. «Никто из членов партии и в народе не знал его, — писал позднее Альфред Розенберг. — Никто не имел даже общего представления о нем как о человеке».

Сбережения Бормана позволяли ему легко исчезнуть. Его советник по экономическим вопросам доктор Гельмут фон Хуммель получил в Берхтесгадене коробку, в которой находилось целое состояние — 2200 золотых монет. Эти золотые монеты были реквизированы агентами фон Хуммеля в одной из соляных разработок под Зальцбургом.

Однако отправиться в Берхтесгаден без Гитлера означало для Бормана отказаться от источника своей власти и центрального положения в высших чиновничьих кругах третьего рейха. Изолированный от реальности в бункере, но веря в счастливую звезду фюрера, Борман надеялся, что этот избранный человек, прошедший через тяжелые испытания, найдет выход из положения. Даже если он и не найдет этого выхода, фюрер определит преемника и будущее нацизма.

Два основных соперника Бормана как преемника фюрера в последний раз виделись с Гитлером во время празднования его пятидесятишестилетия 20 апреля. После «холодного прощания» рейхсмаршал Геринг отбыл в Берхтесгаден. Там, вдали от военных действий, он мог плести любые интриги, такие милые его сердцу.

Генрих Гиммлер, по-прежнему располагавший элитными подразделениями СС, отбыл в Хоен-люхен, свое убежище к северу от Берлина. Там он продолжил переговоры с графом Фолком Берна-дотом, вице-президентом Красного Креста Швеции и племянником короля Густава V, которые он довольно осторожно начал в феврале. Рейхсфюрер СС задумал осуществить безумный план спасения Германии от русских путем ведения переговоров о возможности заключения сепаратного мира с правительствами Британии и Америки. Гиммлер также обсудил с представителем шведского отделения Всемирного еврейского конгресса Норбертом Мазуром возможность освобождения оставшихся в живых евреев, которые находились в руках СС. Рейхсфюрер сказал Мазуру: «кто старое помянет, тому глаз вон». Гиммлер не проинформировал о предпринимаемых им действиях ни Гитлера, ни Бормана.

Кейтель, Йодль, Шпеер, фон Риббентроп и сотни более мелких чиновников, несмотря на свои протесты, все же покинули рейхсканцелярию до ее взятия русскими. Тем не менее Геббельс переехал в бункер со своей женой и шестью детьми, Гитлер попросил его об этом в тот самый день, когда у него случился нервный срыв. Как гауляйтер и уполномоченный рейха по обороне Берлина, Геббельс вряд ли смог бы оставить город, битва за который была в самом разгаре. И как пропагандист, неоднократно уверявший берлинцев в том, что русские никогда не войдут в город, Геббельс оказался невольным пленником собственных слов. Но даже несмотря на это, он все равно не покинул город. Геббельс доказал свою преданность фюреру тем, что остался с ним, а затем и покончил с собой вместе с ним, если, конечно, Гитлер тоже погиб.

Бормана же обуревали весьма мрачные мысли. Он, так долго работавший над тем, чтобы стать ближайшим поверенным Гитлера, тоже оказался в весьма трудном положении, став заложником своего прошлого. Тем не менее, он мог найти уважительную причину для того чтобы покинуть Гитлера. Борман видел, что попыток воспрепятствовать бегству других нацистских руководителей и правительственных чиновников различных министерств не было и что Гитлер не осуждал их за это. Вдобавок ко всему, Гитлер приказал Борману выехать в Берхтесгаден. Сделать это, имея веские причины и оправдания покинуть Берлин до провала атаки Штейнера, он мог.

Человек, некогда написавший своей жене о Гитлере: «…он действительно величайший человек, которого нам довелось узнать… Действительно, мне невероятно повезло, что я был с ним», принял решение. Борман остался. Он и Геббельс были единственными нацистскими лидерами, проведшими последние дни с фюрером.

Не более ста человек оставались с фюрером в эти дни, и большинство виделось с ним реже чем когда-либо. Эти мужчины и женщины размещались в нескольких подземных бункерах, находившихся под зданиями старой и новой рейхсканцелярий, превратившихся под бомбами союзников в сожженные развалины. Это были клерки, секретари, водители, ординарцы, слуги, солдаты охраны и личной охраны фюрера из диверсионно-десантных подразделений СС, а также боевая группа Монка. В обязанности последней, под командованием генерал-майора СС Вильгельма Монка, входила охрана «Цитадели» — таково было кодовое название правительственных бункеров.

Бункер фюрера состоял из восемнадцати небольших комнат. Помимо электрической станции, туалетных комнат, коммутатора и отдельной ванной комнаты, там также была комната для Блон-ди, восточноевропейской овчарки Гитлера, и ее щенка Вольфа. Бессменный, на протяжении одиннадцати лет, камердинер Гитлера, Гейнц Линге, занимал еще одну комнату. Ева Браун, приехавшая по собственному настоянию из Берхтесгаде-на 15 апреля, поселилась в небольших аппарта-ментах, состоящих из смежной с гостиной спальни и маленькой уборной. Сам Гитлер занимал спальню и кабинет. Для его личного врача доктора Людвига Штумпфегера предназначалась комната рядом со станцией первой помощи. Геббельс располагал спальней и кабинетом. Его жена и шестеро детей жили в смежном бункере из двенадцати комнат, где были кухня, столовая и помещения для прислуги. Никто кроме этих людей и Бормана не имел возможности личного общения с Гитлером.

Борман расположился недалеко от бункера фюрера в бункере партийной канцелярии. Тем не менее в его распоряжении был кабинет, располагавшийся между кабинетом Геббельса и электростанцией. Это позволяло ему оставаться рядом с Гитлером в рабочее время, которое теперь занимало круглые сутки, за исключением двух-трех часов сна. Площадь кабинета Бормана составляла около пяти квадратных метров. Стены из серого бетона источали типичный для новых зданий сырой гнилостный запах. Борман вдыхал этот тяжелый, затхлый воздух, заполнявший остаток бункера. Из соседней комнаты, где размещалась электростанция, снабжавшая подземные помещения электроэнергией и питавшая систему вентиляции, до него доносился постоянный грохот дизельного двигателя.

Одна из трех дверей кабинета Бормана вела в кабинет доктора Геббельса. Теперь Борман мог присматривать за министром пропаганды, ведь совсем недавно он добился больших успехов в ограничении общения Геббельса с Гитлером. Теперь же он был вынужден заключить с ним непростой для себя союз.

Другая дверь соединяла кабинет Бормана с центром коммуникаций и телефонной связи, что позволяло ему просматривать все донесения, поступавшие в бункер. Третья дверь вела в зал заседаний, где проходили все совещания Гитлера. И теперь, когда его кабинет в пятидесяти футах под землей был ненамного больше камеры, в которой он отбывал заключение за участие в убийстве Кадова двадцать лет назад, секретарь фюрера и руководитель партийной канцелярии, тем не менее, был в центре власти третьего рейха. То, что эта власть ограничивалась тем, чтобы управлять из подземной дыры, было нелепой иронией, которую Борман, казалось, не замечал: он работал как обычно.

Борман продолжал внимательно наблюдать за людьми, которые имели дела с фюрером. Большинство из них были незначительными персонами, которые входили и выходили из бункера скорее по велению судьбы, чем повинуясь собственному выбору. Это были два личных пилота Гитлера, его шофер и камердинер; детективы, защищавшие его от попыток покушения; секретари, несколько офицеров, поддерживавших связь Гитлера с министерством иностранных дел и различными отделами командования армии.

Гитлер предоставил право общения с этими людьми Борману. Единственное, что занимало теперь фюрера, были военные действия. В узком коридоре, разделявшем бункер, постоянно толпились «военные посетители». Ими были пережившие вспышки гнева и ярости Гитлера генералы, его постоянные руководители спецподразделений, уцелевшие после чисток, последовавших за анти-нацистским восстанием 20 июля. Среди них были генерал Вильгельм Бургдорф, глава военного кадрового ведомства и военный адъютант Гитлера; генерал-полковник Готтхард Гейнрики, командующий группой армий «Висла», отвечавший за оборону восточной части Берлина; генерал Ганс Кребс, последний из многочисленной команды генерального штаба армии; генерал Гельмут Вейдлинг, последний комендант Берлина.

Эти офицеры обсуждали положение дел в армии и ее отношение к «своему фюреру», который постепенно терял рассудок. 29 апреля Гитлер оправился от нервного срыва, пережитого накануне. Ему сообщили, что восточный и западный фронты разгромлены и три четверти Большого Берлина окружены войсками Красной Армии.

Постоянно находясь с Гитлером, Борман слышал сообщения, которые означали только одно — конец нацистской Германии. Тем не менее он казался еще более заинтересованным в том, в чем всегда был абсолютно уверен: защищать Гитлера от тех, кто может занять его место фюрера, что может разрушить положение Бормана и нарушить его амбициозные планы.

Официальным преемником Гитлера был Геринг. После полудня 23 апреля из мирного Берхтесгадена Геринг отправил телеграмму в осажденный Берлин:

«Мой фюрер! Так как Вы настояли на том, чтобы оставаться на посту в крепости Берлина, согласны ли Вы, если я, как Ваш заместитель согласно Вашего указа от 29 июня 1941 года, немедленно приму полное руководство рейхом с полной свободой действий на родине и заграницей? Если не последует ответа до десяти часов вечера, я расценю это как то, что Вы лишены свободы действий. Я возложу на себя все полномочия, перечисленные в Вашем указе, и буду действовать на благо народа и Родины. Вы должны представлять, что я чувствую по отношению к Вам в эти тяжелые часы моей жизни и не могу подобрать слов, чтобы выразить это. Благослови Вас Бог и пусть дарует он Вам возможность приехать сюда как можно скорее. Верный Вам Герман Геринг».

Без сомнения, Геринг полагал, что поступает абсолютно правильно, посылая эту телеграмму. Он понимал, что Гитлер истощен физически и морально, и Берлин будет взят не более чем через неделю. В тот же день 23 апреля из Берлина с донесением для Геринга вылетел генерал Карл Коллер, главнокомандующий люфтваффе. Коллер доложил о нервном припадке, произошедшем с Гитлером 22 апреля, и его твердом решении оставаться в Берлине и застрелиться, если город падет. Он передал слова, сказанные фюрером в этот день: «Нет смысла сражаться сейчас, сейчас нечем сражаться. Если дело за переговорами, то Геринг сделает это лучше меня».

Геринг, удивленный этим докладом, не стал действовать необдуманно. Он провел совещание с несколькими должностными лицами, находившимися в Берхтесгадене, среди которых был рейхс-министр Ганс Ламмерс, официальный эксперт, способный определить, находится ли в силе указ Гитлера от 29 июня 1941 года о назначении Геринга преемником. Геринг боялся, что Гитлер изменил указ и назначил своим преемником Бормана. Это было не так, однако его опасения относительно Бормана заставили Геринга отсрочить переход к необходимым действиям. «Он мой кровный враг, — сказал Геринг. — Он только и ждет случая, чтобы расправиться со мной. Если я начну действовать сейчас, они назовут меня предателем. А если я не стану действовать, меня упрекнут в том, что я сдался в самый решающий момент». В конце концов, Геринг перешел к действиям.

Как и все самые важные донесения, адресованные Гитлеру, телеграмма рейхсмаршала вначале попала в руки Бормана. Борман начал действовать так, как будто у нацизма было будущее и существовала реальная власть, которую можно было бы унаследовать в случае смерти Гитлера. Кроме того, Борман был уверен, что эта власть не должна быть передана Герингу. В качестве меры предосторожности, рейхсмаршал послал еще одну телеграмму адъютанту Гитлера — люфтваффе полковнику Николаусу фон Белову. Помимо вышеуказанного, Геринг просил фон Белова проконтролировать, чтобы телеграмма была передана Гитлеру лично в руки, а также просил убедить его срочно вылететь в Берхтесгаден, если это возможно. Борман освободил фон Белова от необходимости общения с Гитлером, и тот никогда не увидел этой телеграммы.

Борман с гримасой праведного негодования отнес Гитлеру телеграмму Геринга. Прежде чем Гитлер смог хорошенько разобраться и прокомментировать прочитанное, Борман указал ему на следующий параграф: «Если до десяти часов вечера ответа не последует, я расценю это как то, что Вы лишены свободы действий…» Несомненно, Геринг указал точное время, так как чувствовал, что Берлин может быть взят, а Гитлер убит в любой момент, и хотел получить указание лично от Гитлера до того, как это произойдет.

Тем не менее, Борман, как обычно спекулируя на подозрительности фюрера, преподнес ограничение во времени как ультиматум. И кроме того, разве рейхсмаршал не подозревался в попытке начать мирные переговоры шесть месяцев назад? Теперь он посмел посылать ультиматум фюреру, видимо, с целью захвата верховной власти и капитулировать в то время, когда Гитлер все еще жив. Рейхсмаршал, сказал Борман, должен быть казнен.

Выслушав такие комментарии, фюрер начал изучать телеграмму. «Гитлер был крайне взбешен, — вспоминал позднее Шпеер, — и довольно резко отозвался о Геринге. Он сказал, что одно время был уверен в том, что Геринг сдался, что он коррумпирован и находится в наркотической зависимости». Неожиданно Гитлер добавил: «Он все еще может вести переговоры о капитуляции, совершенно не важно, кто это делает».

Гитлер не последовал совету Бормана расстрелять Геринга. Тем не менее, он уполномочил Бормана записать и отправить рейхсмаршалу телеграмму следующего содержания:

«Ваши действия представляют собой государственную измену фюреру и национал-социализму. Наказание за измену — смерть. Но учитывая Ваши прошлые заслуги перед партией, фюрер не станет применять высшую меру наказания, если Вы сложите с себя все полномочия. Отвечайте «да» или «нет»».

К этому письму прилагались еще два коротких замечания: первое о том, что Гитлер аннулирует свой указ о назначении Геринга своим преемником, и второе, в котором Гитлер сообщал Герингу: «…передам свою власть тому и тогда, когда посчитаю это правильным. До тех пор я буду руководить сам».

Годами Борман ожидал возможности свергнуть Геринга. Теперь цель была достигнута, и вопрос о преемнике фюрера был открытым. И все равно, Борман был неудовлетворен. Рейхсмаршал, лишенный всякой власти, оставался все еще жив и свободен. И Борман, на свой страх и риск, передал полковникам Бредову и Франку, командующим СС в Берхтесгадене, радиограмму с приказом арестовать Геринга за государственную измену. «Ответите за это головой», — предупредил Борман.

Около семи часов вечера 23 апреля подразделение СС окружило шале Геринга в Оберзальцберге. Затем Франк и Бредов постучали в дверь, ее открыл камердинер Геринга Роберт Кроп. Угрожая Кропу револьверами, Франк и Бредов взяли Геринга под стражу. Ему не позволили общаться с семьей, подчиненными и внешним миром. Поэтому бывший рейхсмаршал и преемник фюрера не слышал радио Берлина, сообщившее на следующий день о том, что он подал в отставку «по состоянию здоровья».

Фельдмаршал Кейтель был «шокирован», когда узнал факт отставки Геринга от позвонившего в штаб верховного командования, находившегося тогда под Берлином генерала Кребса. Фельдмаршал возмутился, заявив, что это какое-то недоразумение. В этот момент Борман, схватив трубку телефона, прокричал, что Геринг уже уволен с должности «главного егеря рейха». Эти известия привели Кейтеля в крайне удручающее состояние. Это еще больше подчеркнуло «атмосферу отчаяния в рейхсканцелярии и в частности все возрастающее влияние Бормана».

Борман изо всех сил пытался убедить фюрера покинуть Берлин и отправиться в пока еще не тронутые войной окрестности Берхтесгадена. Однако в десять часов утра 25 апреля бомбардировщики союзников провели два удачных налета на резиденцию Гитлера в горах. Его дом, Бергхоф, был разрушен в ходе бомбардировки, продолжавшейся около часа.

Геринг сидел в бомбоубежище возле своего шале, в то время как его до основания разрушили взрывы бомб. Но он не только выжил, но еще и смог убедить своих соратников по СС переправить его в Австрию в замок, которым он владел в Маутерндорфе в трех часах езды от Берхтесгадена.

Рейд авивации также разрушил и дом Бормана. Его жена покинула Берхтесгаден на автобусе со знаком Международного Красного Креста, вместе со своими детьми она вывезла несколько местных ребятишек, которым решила помочь. Остальные сотрудники, переодевшись в гражданскую одежду и выдавая себя за беженцев, добрались до убежища в гористой местности в австрийском Тироле, приготовленном для фрау Борман агентами ее мужа.

Когда французские и американские солдаты вошли в Бергхоф 4 мая, они нашли там опустошенные, еще тлеющие руины. Офицеры разведки, следуя за войсками, искали следы Гитлера и Бормана в окрестностях Оберзальцберга. В суматохе и путанице событий агенты не были уверены в том, что эти двое не покинули Берлин. Гитлер не был найден. Обыск разрушенного дома «Гелль», принадлежавшего Борману, не дал никаких результатов, была найдена только коллекция редких вин, записи классической музыки и множество детских игрушек.

Более поздние попытки разыскать Бормана в Альпах также потерпели неудачу, однако удалось обнаружить чрезвычайно интересные сведения о самом Бормане. Бергхоф скорее принадлежал ему, а не Гитлеру. Вся собственность в Оберзальцберге, состоящая из восьмидесяти семи строений стоимостью более полутора миллиона марок, была официально зарегистрирована на имя Бормана, как и родной дом Гитлера в Браунау и дом его (Гитлера) родителей под Линцем.

Мартин Борман в начале 30-х годов, когда он был молодым нацистским чиновником

Свадебный кортеж. Адольф Гитлер — свидетель на свадьбе Мартина Бормана и Герды Бух. Рядом с невестой — ее отец Вальтер Бух

На праздновании дня рождения Адольфа Гитлера в 1938 году. Рядом с Гитлером и Евой Браун — Мартин и Герда Борман

Адольф Гитлер и Мартин Борман в Оберзальцберге

В Берлине, в день, когда был совершен авианалет на Оберзальцберг 25 апреля, около часа пополудни, Борман узнал о том, что столица окружена войсками Красной Армии. В этот же день, русские и американские войска встретились на Эльбе в семидесяти пяти милях от Берлина, разделив тем самым Германию на две части. Теперь единственно возможным способом выбраться из Берлина и добраться до немногих мест, где немецкие войска еще вели бои, оставался авиаперелет.

Однако Гитлер не покинул Берлин, и Борман остался с ним. Фюрер продолжал вести себя как обычно, проводя ежедневный военный совет, впадая то в отчаяние, то в состояние полной четкости и обдуманности действий. Склонившись над огромными картами, он направлял движение воображаемых армий и приказывал контратаковать войскам, неспособным выполнить поставленную задачу. Гитлер верил в возможность 12-й армии под командованием генерала Вальтера Венка освободить Берлин, предсказывал столкновение между англо-американскими войсками и их советскими союзниками, верил в спасение нацистской Германии. Победа в последний момент была еще возможна.

Больной, бледный, с дрожащим телом, в состоянии, граничившем с безумием, Гитлер сохранял невероятную способность воодушевлять и пробуждать несбыточные надежды у оставшихся с ним соратников. И никто не казался более убежденным его словами, чем Мартин Борман.

Капитан Герхард Болдт, молодой офицер, получивший пять ранений во время русской кампании и находившийся теперь в распоряжении генерала Кребса, имел беседу с Борманом днем 27 апреля. Борман говорил о скорейшем освобождении Берлина 12-й армией генерала Венка. Борман сказал: «Вы остались здесь и продолжаете бороться вместе с нашим фюрером в самые тяжелые времена, когда это сражение закончится победой, вы должны получить высокий пост в государстве и высокое положение в награду за вашу верную службу».

Болдт, знавший о реальном положении дел, был поражен этими словами. «Могут ли действительно эти мысли о «победоносном сражении» занимать его ум сейчас, 27 апреля?» — спрашивал себя Болдт. Действительно ли Борман верил во все сказанное им или его слова были «просто дьявольским смешением лицемерия, мании величия и фанатичного идиотизма»?

Но в эту ночь начала ослабевать даже вера Бормана. Красная Армия, накануне обстрелявшая беспорядочным артиллерийским огнем рейхсканцелярию, сейчас взяла ее в кольцо, окружив непрерывным огневым валом. Борман слышал, как массивные камни здания рейхсканцелярии разлетались на куски и обрушивались в сад и внутренний двор прямо над бункером. Его ноздри заполнило зловоние серного дыма и известковой пыли, которые всасывались в бункер через вентиляционную систему, он видел, как сотрясаются вокруг него толстые бетонные стены. Он уже знал, днем русские захватили два берлинских аэропорта — Темпельгоф и Гатов. Теперь единственно реальный путь, которым можно было выбраться из города, был очень рискованным: небольшой самолет, способный взлететь с импровизированной взлетной полосы, уворачиваясь от стрельбы русских зенитных батарей.

Борман остался на месте. Сидя за столом в своем похожем на камеру кабинете, он, по словам одного из посетителей, летчика-испытателя Ханны Рейч, «записывал важнейшие события, произошедшие в бункере, для потомков». Рейч думала, что тем самым Борман хотел воодушевить их, показав, что они займут свое место «среди величайших страниц истории Германии».

Около двух часов ночи 28 апреля капитан Болдг, направляясь спать, увидел Бормана, занятого отнюдь не написанием книг. Он пил с Кребсом и Бургдорфом. Это было удивительно по двум причинам. Гитлер не употреблял алкогольных напитков, поэтому Борман тоже не пил их, по крайней мере, когда находился рядом с фюрером. Оба генерала имели трения с Борманом, несмотря на то, что они были обязаны своим высоким положением именно ему, подтвердившему их рабскую преданность Гитлеру и нацизму.

Ганс Кребс, в монокле, как всегда был невозмутим. До войны он был представителем военного ведомства при посольстве Германии в Москве и владел русским языком. Он оставался на своей должности только благодаря способности смягчать для Гитлера неприятные факты о положении в войсках. Вильгельм Бургдорф, военный адъютант Гитлера, отказался от своего призвания профессионального офицера и разделил свою судьбу с нацизмом. Именно Бургдорф подал яд фельдмаршалу Роммелю, который принял его после предъявления обвинения в заговоре 20 июля.

Около половины пятого один из офицеров, друг Болдта, разбудил его, чтобы и он услышал самый горячий момент ссоры, разгоревшейся, пока он спал. Болд слышал, как Бургдорф, с багровым от постоянного употребления алкоголя лицом, кричал на Бормана: «Девять месяцев назад я приступил к выполнению поставленной мне задачи со всей своей энергией и идеализмом. Я многократно пытался наладить взаимоотношения между партией и армией. Я зашел так далеко, что на меня стали подозрительно смотреть, даже мои товарищи в армии презирали меня. Я сделал невозможное, пытаясь уничтожить недоверие Гитлера и вождей партии к вооруженным силам. В конце концов, я был назван предателем, изменившим чести офицера. Теперь я должен признаться, что подобное обвинение было вполне оправданным, что мои усилия не только оказались тщетными, а мой идеализм ошибочным, но и абсолютно наивными и глупыми».

Бургдорф замолчал, тяжело дыша. Кребс попытался успокоить его, убеждая быть более осторожным с Борманом. Но Бургдорф попросил Кребса оставить его в покое, что все это должно быть высказано именно сейчас, так как, может быть, уже через сорок восемь часов будет слишком поздно. Бургдорф продолжил ссору с Борманом: «Наши молодые офицеры сражались с небывалой в истории человечества верой и идеализмом. Сотни тысяч, они шли на смерть с гордой улыбкой. Но за что? За свою любимую родину — Германию, за наше величие и будущее? За благополучную и чистую Германию? Нет. Они погибли за вас, за вашу роскошную жизнь, за вашу жажду власти. С верой в правое дело восемьдесят миллионов молодых людей пролили свою кровь на полях сражений в Европе. Миллионы людей были принесены в жертву, пока вы, вожди партии, обогащались за счет собственности нации. Вы пировали, сколотили огромные состояния, награбили имущества, купались в богатстве, обманывали и угнетали людей. Наши идеалы, наши моральные устои, наша вера, наши души были втоптаны вами в грязь. Человек для вас был ничем иным как инструментом вашей ненасытной жажды власти. Вы истребили германскую нацию. Это ваша вина!»

Никто и никогда не осмеливался говорить с Борманом в таком тоне, и когда Бургдорф закончил говорить и его последние слова повисли в воздухе «почти как проклятие», воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Бургдорфа. Затем Болдт услыхал голос Бормана, он ответил кратко, в нехарактерной для него мягкой манере, его голос был «холодно сдержанным и масленым»: «Мой дорогой друг, вы не должны обобщать. Даже если другие и обогатились, то не следует обвинять в этом меня. Я клянусь всем, чем угодно, что я остался в стороне от этого. Ваше здоровье, мой друг!»

Спустя четыре дня уже не будет поводов поднять тост за здоровье Бургдорфа, его найдут застреленным. Однако через семь часов после обличительной речи Бургдорфа Болдт увидел их вместе. Молодой капитан явился в конференц-зал Гитлера с докладом и его взгляду открылась следующая картина: Бургдорф, Борман и Кребс развалились в удобных креслах, накрывшись пледами и подушками. Они спали, в комнате стоял громкий храп; Гитлер был вынужден прокладывать себе путь перешагивая через их вытянутые ноги, чтобы взять доклад Болдта.

Доклад обрисовывал мрачную картину положения дел, впрочем, как и все остальные от 28 апреля. Красная Армия продолжала свой путь к центру Берлина, и некоторые ее части уже заняли несколько корпусов рейхсканцелярии. Не было никаких вестей о 12-й армии Венка или о других деморализованных карательных подразделениях, которые, как все еще надеялись обитатели бункера, могли бы прорваться через кольцо окружения и спасти их. Генерал Вейдлинг больше не верил в это. Он пришел к выводу, что с практически разгромленными и плохо укомплектованными войсками, защищавшими Берлин, которые вскоре останутся без боеприпасов, бункер будет взят в ближайшие два дня. На военном совете, запланированном на вечер, Вейдлинг собирался посоветовать Гитлеру прорываться в западном направлении.

Снаряды русских продолжали рваться над бункером, выводя из строя систему коммуникаций. Единственным надежным источником информации и связи с окружающим миром оставался радиотелефон, связывающий бункер со штабом гросс-адмирала Деница в Плене на берегу Балтийского моря, примерно в двухстах милях северо-западнее Берлина.

«Недостаток в свежем воздухе стал невыносим, — вспоминал Болдт, — головные боли, учащенное дыхание, пот… люди… погрузились в скучное и тягостное состояние духа». Однако Мартина Бормана среди них не было, хотя в 8.00 утра он отправил Деницу следующую радиограмму:

«Вместо того чтобы немедленно направить войска для нашего спасения, человек, облеченный властью, хранит молчание. Предательство, кажется, заменило преданность. Канцелярия уже в руинах».

По-прежнему не было никаких вестей о подкреплении, и Борман послал Деницу вторую телеграмму:

«Шернер, Венк и прочие должны доказать свою преданность фюреру и прийти ему на помощь как можно скорее».

Ответа не последовало. Войска Деница, состоящие из остатков армий, были зажаты британскими и канадскими войсками на севере. И Дениц, и члены объединенного генерального штаба, присоединившиеся к нему, знали, что уже не существует немецких войск, способных освободить Берлин.

Гитлер и Борман этого не знали. По причине вышедшей из строя связи они не представляли реальной картины того, что происходило вне подземного мира бункера. С тех пор как они спустились туда, ни один из них даже не пытался выйти на поверхность и проверить, как идут бои за Берлин.

Наконец, в 9.00 поступили сенсационные новости из внешнего мира. Они не содержали никаких вестей о долгожданной помощи и это укрепило намерение Гитлера покончить с жизнью. Тем не менее, это известие, должно быть, принесло Борману несколько мгновений большого удовлетворения. Он сидел в приемной возле входа в конференц-зал фюрера, когда вошел Гейнц Лоренц из министерства пропаганды. Лоренц проводил обзор иностранных средств массовой информации. У него были распечатки официальной информации британского агентства Рейтер, которые, как он считал, были достаточно важными для того, чтобы Гитлер ознакомился с ними.

Гитлер проводил военный совет, поэтому Лоренц отдал привезенную информацию Борману, Геббельсу и Вальтеру Хевелю, сотруднику иностранного отдела. Борман прочел, что Генрих Гиммлер предложил полную капитуляцию Германии, без каких-либо условий британскому или американскому правительству, но не России.

Геринг уже не был преемником Гитлера. Теперь, благодаря утечке информации, обитатели бункера впервые узнали о переговорах Гиммлера с графом Бернадотом. Рейхсмаршал СС, министр внутренних дел и глава всей политики Германии также перестал существовать. Борман знал это и ему не было нужды докладывать об этом перехвате Гитлеру. Тем не менее, Борман видел, как эта информация была немедленно передана фюреру его адъютантом Гейнцем Линге.

Реакция Гитлера описывается выжившими очевидцами по-разному. Была ли «вспышка гнева, как у сумасшедшего», если он принял известие с почти ошеломляющей покорностью, так или иначе, не было сомнения в том, что неожиданное предательство «верного Генриха» было для него символом конца. Он удалился на закрытое совещание с Борманом и Геббельсом. Записи этого совещания не сохранилось, но судя по последовавшим событиям, речь шла о лидерстве в нацистской Германии после смерти Гитлера.

После полуночи Геббельс, Борман и Гитлер созвали ночной военный совет. Генерал Вейдлинг представил тщательно разработанный план прорыва фюрера из бункера, охраняемого сорока танками. Гитлера это не интересовало. «Ваш план хорош, — сказал он Вейдлингу. — Но в чем смысл всего этого? Даже если нам удастся прорваться, мы будет передвигаться из одного котла в другой. Я не желаю быть схваченным бегущим по какому-нибудь лесу или еще где-то».

Не будет ни прорыва, ни капитуляции. Гитлер направился навестить заместителя Геринга на посту главнокомандующего люфтваффе Риттера фон Грейма, раненного в ступню правой ноги во время перелета в Берлин на легком самолете. Теперь Гитлер просил фон Грейма улететь отсюда. Он должен был собрать люфтваффе для поддержки наземных войск, которые, возможно, все еще могли бы освободить Берлин, а также убедиться в том, что Гиммлер арестован. «Предатель никогда не должен стать моим преемником», — сказал фюрер. Фон Грейму удалось улететь из Берлина, но он не выполнил ни одной из поставленных задач.

После того, как улетел фон Грейм, Гитлер наконец определился в своих тринадцатилетних отношениях с Евой Браун, женившись на ней. Шестнадцать лет назад Гитлер был свидетелем на свадьбе Бормана. Теперь Борман был одним из свидетелей на свадьбе Гитлера; другим был Геббельс. Кроме них и Вальтера Вагнера, отправлявшего свадебную церемонию, состоявшуюся около часа ночи 29 апреля, больше никого не было.

Вагнер был тридцативосьмилетним мелким нацистским служащим берлинской администрации, избранный случайно и в наспех соблюденной процедурой посвящения. Он никогда не видел фюрера, никогда не слышал о Еве Браун и не был приглашен на прием. Вагнер, выйдя из бункера, присоединился к одному из подразделений фольксштурма и на следующий день был убит в бою. Его вдова, позднее просматривая дубликат свидетельства о свадьбе, воскликнет: «Только посмотрите! Это Вальтер женил Гитлера. По его почерку можно видеть, как он был взволнован».

Приглашенным на прием подавали шампанское, это были: Борман, Геббельс с женой и секретари Гитлера фрау Кристиан и фрау Юнге. Бургдорф, Кребс и некоторые другие время от времени заходили поприсутствовать на этом странном празднестве, в то время как новобрачный предавался воспоминаниям о прожитой жизни и говорил о своих планах совершить самоубийство. К двум часам дня Гитлер окончательно выдохся. Пригласив фрау Юнге в соседнюю комнату, он начал диктовать ей политическое и личное завещания.

Документ был закончен в четыре часа утра. Борман, Геббельс, Кребс и Бургдорф подписали политическое завещание как свидетели. В первой его части Гитлер открыто заявил, что «международное еврейство и его пособники» в ответе за несчастья, которые принесла война. Он также официально исключил Геринга из нацистской партии и лишил его права наследия власти. Гросс-адмирал Дениц назначался президентом рейха и верховным главнокомандующим вооруженными силами.

Во второй части завещания Гитлер исключил Гиммлера из рядов нацистской партии и лишил его всех званий и должностей. «Геринг и Гиммлер, — продиктовал фюрер, — своими тайными переговорами с врагом, без моего ведома или согласия и своей незаконной попыткой захватить власть в стране опозорили страну, всю нацию и лично меня».

Гитлер знал, кто верен ему. В новом кабинете Деница он назначил Геббельса рейхсканцлером. Председателем партии, человеком, который более всех был заинтересован в будущем нацизма, Гитлер назначил Мартина Бормана.

Далее Гитлер упомянул, что хотя некоторые из тех, кто получил должности в новом кабинете, такие как «Мартин Борман, доктор Геббельс, и т. д…остались со мной по своей воле и ни при каких обстоятельствах не желали покинуть столицу рейха, а скорее готовы умереть здесь со мной, я, тем не менее, прошу их подчиниться моим указаниям и в данной ситуации поставить интересы нации выше своих личных чувств».

В своем коротком личном завещании Гитлер написал следующее: «Мое имущество, если оно имеет какую-либо ценность, принадлежит партии, или, в случае если она прекратит свое дальнейшее существование, государству. Если государство тоже будет разрушено, то другие мои указания больше не будут нужны…»

Своим душеприказчиком Гитлер выбрал человека, которого считал заслуживающим доверия и надежным последователем. А душеприказчик, как полагалось по характеру обязанностей, должен пережить завещателя.

«Душеприказчиком, — написал фюрер, — я назначаю своего самого верного товарища по партии Мартина Бормана. Ему предоставляется полная власть принимать все решения. Ему дозволяется передать моим родственникам все, что ценно как личные воспоминания, или необходимо для поддержания уровня жизни на уровне среднего класса, особенно матери моей жены и моим верным друзьям-сослуживцам обоих полов, которых он хорошо знает. В первую очередь, это мои бывшие секретари, фрау Винтер и другие, которые своей работой поддерживали меня многие годы».

Для Гитлера наступил конец. В последнем параграфе своего завещания он объяснил почему: «Моя жена и я выбрали смерть для того, чтобы избежать позора свержения и капитуляции. Мы желаем, чтобы наши тела были немедленно сожжены в том месте, где я проводил большую часть своей повседневной работы в течение двенадцатилетнего служения своему народу».

Борман подписал завещание как свидетель. То же самое сделали Геббельс и полковник фон Белов. Гитлер, закончив оформление завещания, отправился отдохнуть. Этого не могли позволить себе Борман и Геббельс. Теперь они оба должны были позаботиться о будущем.

Глава 12

«СИТУАЦИЯ В БЕРЛИНЕ

СТАНОВИТСЯ ОЧЕНЬ НАПРЯЖЕННОЙ»

Доктор Йозеф Геббельс отправился в свой кабинет, чтобы обдумать и написать свое «Приложение к политическому завещанию фюрера».

«Фюрер приказал мне, в случае падения обороны столицы рейха, покинуть Берлин и принять на себя руководство назначенного им правительства, — писал Геббельс. — Первый раз в жизни я должен категорически отказаться выполнить приказ фюрера… В обстановке всеобщего предательства, окружающей фюрера в самые критические дни войны, должен быть кто-то, кто останется с ним при любых условиях до самой смерти… Я окончательно решил не покидать столицы рейха, чтобы радом с фюрером закончить свою жизнь, которая не будет иметь для меня никакой ценности, если я не смогу отдать ее служа фюреру…»

Борман также решил оставаться с фюрером до конца. Однако он не собирался заканчивать жизнь самоубийством. Гитлер приказал ему выжить, продолжать заниматься политикой и руководить нацизмом. Именно этим и собирался заняться Борман.

На первом месте стоял вопрос устранения Геринга. Среди окружавшего его хаоса Борман нашел время, чтобы отправить телеграмму своим агентам в Берхтесгадене: «Ситуация в Берлине становится очень напряженной. Если Берлин и мы падем, то предавшие нас 23 апреля должны быть уничтожены. Исполните свой долг! Ваша жизнь и ваша честь зависят от этого».

К счастью для Геринга, его перевели из Берхтесгадена, о чем не знал Борман, и таким образом ему удалось избежать казни.

Затем Борман занялся проблемой доставки политического завещания Гитлера Деницу. Он вызвал своего личного адъютанта, прослужившего у него много лет, полковника СС Вильгельма Цандера и вручил ему копии документов с небрежно написанным пояснением: «Дорогой гросс-адмирал! Так как ни одна дивизия не смогла прийти нам на помощь и наше положение кажется безнадежным, фюрер продиктовал прошлой ночью прилагаемое политическое завещание. Хайль Гитлер! Ваш Борман».

Цандеру предстояло проделать рискованный путь в 200 миль пешком. Даже если бы он смог сделать это, что весьма сомнительно, путь занял бы по меньшей мере неделю. Тем не менее, Борман не передал Деницу новость о его новом назначении по рации, хотя мог легко это сделать. Это была первая в хитросплетении акций, предпринимаемых Борманом по отношению к Деницу.

Гейнц Лоренц из министерства пропаганды как представитель Геббельса также получил копию завещания и приказ пробиваться к Деницу. Третий пакет с документами был доверен майору армии Вилли Иоганнмейеру. Он получил инструкции доставить их недавно назначенному на должность верховного главнокомандующего фельдмаршалу Фердинанду Шернеру, группа армий которого, располагаясь в горах Богемии, еще не участвовала в боевых действиях.

Около полудня 29 апреля Цандер, Лоренц и Иоганнмейер покинули рейхсканцелярию. Перед отбытием Цандер позвонил Борману, чтобы попрощаться. Этот жест вызвал лишь раздражение по поводу того, что он еще не уехал, и ему было еще раз приказано немедленно отправляться в путь.

Цандер и Лоренц не смогли добраться до расположения Деница, как и майор Иоганнмейер к Шернеру. Но все трое посыльных умудрились проскользнуть сквозь расположение двух с половиной миллионов солдат русской армии, занявшей почти весь Берлин. Медленно пробираясь через леса, вдоль озер и рек, выйдя невредимыми из ряда переделок, они в конце концов добрались до центральной Германии. В этом районе, оккупированном британскими и американскими войсками, им удалось выдать себя за иностранных рабочих.

Цандер добрался пешком в родную Баварию. Сначала он отправился в Мюнхен, а затем, проделав сорок миль к югу, оказался в деревне Тагернзее, располагавшейся на берегу одноименного озера. Здесь были спрятаны его документы. Личный адъютант Мартина Бормана начал новую жизнь. Полковник СС Вильгельм Цандер стал баварским садовником по имени Фридрих-Вильгельм Паустин.

В бункере все говорило о приближении скорой развязки. В 2.30 30 апреля около двадцати человек обслуживающего персонала, в основном женщины, выстроились в гостиной. Из своего кабинета в сопровождении Бормана вышел Гитлер. Фюрер прошел вдоль выстроившегося в ряд персонала, на его глазах были слезы. Некоторым он пожал руку, другим сказал что-то невнятным голосом. Это была прощальная церемония, после окончания которой Гитлер вернулся в свой кабинет.

Что касается Бормана, который думал скорее о том, как выжить, нежели о смерти, то ему было чем заняться. Около 3.30 утра 30 апреля он отправил Деницу следующую радиограмму: «Ожидается еще одна измена. Согласно радиопередаче противника, Гиммлер сделал предложение о капитуляции через посредство Швеции. Фюрер ожидает от Вас немедленных и безжалостных действий по отношению к предателям».

За этой последовала еще одна радиограмма: «Дениц! У нас с каждым днем усиливается впечатление, что войска в Берлине бездействуют вот уже в течение нескольких дней. Все получаемые нами донесения проходят через Кейтеля, который искажает или замалчивает информацию. Фюрер приказывает Вам немедленно и безжалостно действовать против всех предателей. Борман».

К этому посланию, которое не содержало ни слова о назначении Деница, Борман дописал постскриптум, в котором, казалось, не верил в приближающийся конец: «Фюрер жив и руководит обороной Берлина».

Штаб гросс-адмирала Деница располагался в живописной деревушке Плен на берегу Балтийского моря. Дениц был озадачен посланием Бормана.

«Как я могу предпринимать «немедленные и безжалостные» действия против рейхсфюрера, у которого в подчинении находится вся полиция и СС?» — удивлялся Дениц.

Гиммлер действительно находится на северном побережье в окружении своих зловещих эсэсовцев. У гросс-адмирала и его персонала не было вооруженной охраны и не было полномочий, позволявших ему предпринять какие-либо действия против Гиммлера. Более того, Дениц ожидал, что именно Гиммлер станет главой государства и уже предложил рейхсфюреру СС свои услуги, если последний будет официально назначен на этот пост. «Мысль о том, что эта задача может быть поручена лично мне, никогда не приходила мне в голову», — вспоминал впоследствии Дениц.

Скромность Деница можно было легко понять. С 1912 года он всю свою жизнь отдал флоту: служил на подводных лодках в первую мировую войну и как признанный подводник был назначен главнокомандующим флота в январе 1943 года. Дениц не был рьяным нацистом, но он обожал Гитлера и преданно ему служил. Однако у него не было никакого опыта работы ни во внутренней, ни во внешней политике.

Гитлеру же этот неожиданный выбор преемника должно быть казался вполне логичным. Фюрер хотел, чтобы после его смерти война продолжалась, но он понимал, что вооруженные силы не стали бы сражаться под руководством партийных гражданских функционеров, таких как Борман или Геббельс. Однако офицер высшего ранга мог бы взять на себя руководство вооруженными силами. Но во главе люфтваффе и СС стояли предатели. К высшим офицерам армии Гитлер испытывал лишь презрение. Тем не менее относительно небольшой военно-морской флот вместе со своим главнокомандующим доказали свою эффективность и преданность. Кроме того, Дениц находился на территории, где он пока еще обладал свободой перемещения. Так почему бы не Дениц?

Борман, очевидно, тоже задал сам себе этот вопрос и с легкостью на него ответил. Вряд ли бы он лично смог заменить Гитлера на его посту, находясь в осажденном бункере. В такой ситуации гораздо лучше возложить на Деница бремя продолжения войны или ведение переговоров о заключении мира. Кроме того, гросс-адмирал был профаном в области политики. Если Гитлер и Геббельс погибнут, то ему потребуется помощь человека, опытного в вопросах политики, который, оставаясь в тени, будет направлять действия нового руководителя в нужное нацистам русло. Находясь за спиной Деница, Борман мог бы держать в своих руках ту власть, к которой он уже так привык.

Теперь даже Борман относился к Деницу так, как будто гросс-адмирал был всего лишь марионеткой в его руках. Посыльные так и не прибыли к Деницу, и он не подозревал об их существовании. Даже через тридцать пять часов после того как Гитлер огласил свое политическое завещание, к 15.00 30-го апреля Борман все еще не удосужился даже намекнуть Деницу о том, что он преемник фюрера.

Очевидно, Борман решил, что Деницу не следует этого знать до тех пор, пока Гитлер жив. А уже потом, после его смерти, гросс-адмирал узнал бы о своем повышении от своего нового министра партии. Таким образом, положение Бормана в новом правительстве жестко определилось бы с самого начала.

Время летело быстро. Действия Бормана могли увенчаться успехом только в том случае, если бы Гитлер покончил с собой до наступления того момента, когда русские начнут штурм бункера, лишая тем самым Бормана возможности спастись.

Гитлер начал свой последний, если его можно так назвать, военный совет в полдень 30 апреля. Ему сообщили, что части Красной Армии находятся всего лишь в квартале от бункера.

Русские знали, что Гитлер находился в Берлине, об этом сообщалось в передачах германского радио. Но они не знали, что он находился в бункере под зданием старой рейхсканцелярии. Если бы русские знали его точное местонахождение, они давно захватили бы это здание. Тем не менее было ясно, что части Красной Армии будут у бункера не позднее чем через день.

После совещания Гитлер завтракал. Как и обычно, на завтрак была подана вегетарианская пища. Борман приказал полковнику СС Отто Гюн-ше, адъютанту фюрера, доставить как можно больше бензина ко входу в бункер. Гюнше передал этот приказ Эриху Кемпке, который тринадцать лет служил личным шофером Гитлера. Кемпка поинтересовался, зачем понадобился бензин и пожаловался, что будет трудно достать большое количество.

Гитлер закончил завтрак в 14.30. В сопровождении Евы Браун он начал еще одну прощальную церемонию. Фюрер пожал руку каждому из тех, кто оставался с ним до конца. Таких было немного.

Борман, Геббельс, Кребс, Бургдорф были среди них. Там также присутствовали Гюнше, штандартенфюрер СС Иоганн Раттенхубер, начальник корпуса личной охраны фюрера, его заместитель полковник СС Хегль, секретари Гитлера фрау Юнге и фрау Кристиан, повар Гитлера фройляйн Манцьяли, его камердинер Ганс Линге. Кроме них, там были Вернер Науман, государственный секретарь министерства пропаганды, посол Вальтер Хевел, курьер министерства иностранных дел, и вице-адмирал Эрих Фосс, курьер Деница.

На прощальной церемонии присутствовало еще одно лицо — секретарь Бормана, тридцатилетняя уроженка Гамбурга фройляйн Эльза Крюгер. Когда-то Борману, как руководителю партийной канцелярии, требовались услуги четырех секретарей. Осталась только одна, сейчас она не была загружена работой, поскольку Борман стал сам писать свои приказы и радиограммы. «Все, что мне оставалось делать, — вспоминала позднее фройляйн Крюгер, — так это готовиться к смерти».

Гитлер уже приготовился к ней. Попрощавшись, он удалился в свои личные апартаменты вместе с Евой Браун, оставляя других самим определить свою судьбу.

Борман приказал всем, кроме нескольких человек, покинуть бункер. Камердинер Линге отправился в свою комнату. Геббельс и Бургдорф в ожидании расхаживали по центральному коридору. Гюнше и Борман расположились у дверей коридора, ведущего в апартаменты Гитлера.

«Где мы окажемся без него?» — как-то спросил Борман свою жену.

Ответ на этот вопрос прозвучал в 15.30. Борман услыхал выстрел из пистолета, прозвучавший в апартаментах Гитлера, и первым бросился туда. За ним последовали Гюнше и Линге.

Борман едва не упал в обморок от запаха цианистого калия, которым отравилась Ева Гитлер. Она лежала в правом углу маленькой софы. Борман увидел распростертое тело Гитлера, лежавшее на этой же софе в левом углу. Из простреленной головы текла кровь. На столе перед ним лежал пистолет, другой валялся на ковре под столом. Борман, по словам Гюнше, не мог вымолвить ни слова.

Гюнше выбежал в центральный коридор, где увидел Эриха Кемпку, пришедшего доложить, что пятьдесят галлонов бензина находятся у входа в бункер. Гюнше сообщил ошеломленному Кемпке, что Гитлер мертв, и поэтому так срочно понадобился бензин.

Линге и доктор Штумпфеггер, хирург Гитлера, вынесли его тело, завернутое в армейское одеяло, наверх в сад канцелярии.

Затем появился Борман, который нес тело Евы Браун. Это зрелище повергло Эриха Кемпку в шок, он вспоминал позднее: «Ева ненавидела Бормана. Он причинил ей много зла. Она давно знала о его интригах в борьбе за власть. А теперь ее злейший враг нес ее к смертному одру. Она ни минуты не должна была оставаться в руках Мартина Бормана». Кемпка подошел к Борману и, не сказав ни слова, взял ее тело в свои руки.

Тела Гитлера и его жены были помещены в небольшие ямы, вырытые недалеко от входа в бункер, затем Гюнше, Линге и Кемпка облили их бензином. В саду рейхсканцелярии уже рвались снаряды русских.

Из входа в бункер Борман, Геббельс и доктор Штумпфеггер молча наблюдали за тем, как Гюнше зажег и бросил горящую тряпку. Тела быстро охватило пламя, языки которого поднимались высоко в апрельское небо. Несмотря на то, что русские усилили обстрел, Борман и пятеро других человек замерли, выбросив правые руки в нацистском приветствии.

Бургдорф, Кребс, Науман и еще несколько человек находились в конференц-зале, там же находился и Артур Аксман, руководитель гитлерюгенда, брошенного на защиту Берлина. Аксман, невысокий и толстый, тридцатидвухлетний уроженец Берлина. Три года назад на русском фронте он потерял правую руку. Глядя на Бормана, Аксман заметил, что лицо его покраснело.

Аксман задумался: «Означало ли это, что Борман испытывал сильное внутреннее волнение? Его близость к Гитлеру была его силой. Сейчас Гитлер умер, и таким образом, умерла и сила Бормана».

Сам же Борман, очевидно, так не думал. Он не спешил покинуть бункер, чтобы отправиться к Деницу или в какое-либо другое более безопасное место, время еще было. Вместо этого, вместе с новым рейхсканцлером доктором Геббельсом, ему нужно было продумать план дальнейших действий.

Однако сначала Борману нужно было послать несколько слов Деницу, которые прояснили бы ему ситуацию. Около шести часов вечера, когда языки пламени еще пожирали тело Гитлера, Борман отправил следующую телеграмму:

«Гросс-адмиралу Деницу. Вместо бьющего рейхсмаршала Германа Геринга фюрер назначает Вас, господин гросс-адмирал, своим преемником. Письменное подтверждение уже в пути. Отныне Вы уполномочены принимать любые меры, которые требует ситуация. Борман».

«Для меня это было совершеннейшей неожиданностью», — вспоминал Дениц. Он послал в бункер радиограмму, обращаясь к фюреру: «Моя преданность Вам безгранична. Я сделаю все возможное, чтобы спасти Вас в Берлине. Если судьба, несмотря ни на что, вынудит меня стать главой рейха как назначенного Вами преемника, то я буду продолжать эту войну до конца, достойного германского народа».

Борман получил это сообщение. Он сознательно не информировал Деница о том, что Гитлер мертв и, фактически, гросс-адмирал уже являлся законным главой государства. Сокрытие этой информации было частью его плана.

Геббельс и Борман решили, что настало время не капитулировать перед русскими, а вести с ними переговоры. Генерал Кребс, владевший русским языком, был назначен представителем для ведения переговоров. Он был уполномочен сообщить руководству Красной Армии, что Гитлер мертв и передать фамилии членов нового правительства. Он также должен был доставить письмо, адресованное Сталину и содержащее эту же информацию за подписями Геббельса и Бормана. В сущности, Кребс был уполномочен заключить перемирие, в течение которого могло бы быть сформировано новое правительство, которое вело бы дальнейшие переговоры.

План был нереальным. Русских устраивала только безоговорочная капитуляция. Геббельс и Борман находились в бункере, и русские могли бы захватить их в любой момент, знай они их точное местонахождение. Но Геббельсу нечего было терять. Если предложение о перемирии не будет принято, он был готов совершить задуманное ранее самоубийство.

Но у Бормана был другой взгляд на ситуацию. Он решил выжить. Если план увенчается успехом, он будет признан как член нового правительства и получит возможность покинуть Берлин. Тогда он сможет предпринять поездку к Деницу в качестве полномочного посланника.

Однако ожидая реакцию русских на миссию Кребса, Борман продолжал утаивать от Деница факт смерти Гитлера. Страх, который внушал Борман, и власть, которой он обладал, основывались на его непосредственной близости к фюреру. Если бы Дениц узнал, что Гитлер мертв, он, возможно, не захотел бы видеть Бормана своим советником. Более того, заручившись поддержкой Гиммлера, Дениц мог бы сформировать правительство, в котором не нашлось места Борману.

С русскими связались по рации, и они согласились принять немецкого представителя. В полночь Кребс пешком прошел на территорию, занятую русскими, в заранее определенном месте. Его сопровождали двое солдат, переводчик и полковник Теодор фон Дуфвинг, начальник штаба коменданта Берлина генерала Вейдлинга.

Кребс был мужчиной среднего роста, склонным к полноте. Голова его была выбрита, лицо покрыто свежими шрамами, полученными во время авианалета в марте. На нем был черный кожаный плащ, на шее висел орден Железного креста. Но в этот раз последний начальник генерального штаба армии был без своего привычного монокля.

Когда Кребс ушел, Геббельсу и Борману ничего не оставалось делать, как ожидать ответа русских. К рассвету 1 мая у них еще не было вестей ни от Кребса, ни от русских. В 7.40 утра Борман, с вполне понятным нетерпением, передал еще одно зашифрованное послание в Плен: «Гросс-адмиралу Деницу (секретно, лично в руки). Завещание вступило в силу. Приеду к Вам, как только смогу. В ожидании моего приезда, по моему мнению, Вам следует воздержаться от политических заявлений. Борман».

Дениц, естественно, ничего не знал ни о каком завещании. Ему еще не сообщили, что Гитлер мертв. И Борман, в действительности, не собирался приехать к нему «как только сможет», потому что решил дождаться новостей от Кребса.

Новости появились в середине утра, когда полковник фон Дуфвинг возвратился в бункер. Он и Кребс были приняты генерал-полковником Василием Чуйковым, командующим восьмой гвардейской армией, и Кребс все еще продолжал вести с ним переговоры. Кребсу не удалось добиться больших успехов, так как позиция русских была простой и непреклонной: они принимали только немедленную и безоговорочную капитуляцию Берлина и обитателей бункера.

Фон Дуфвинг посмотрел на Геббельса и увидел, что тот спокоен и не проявляет внешних признаков страха. Полковник почувствовал, что Борман, напротив, дрожит и озабочен лишь своей собственной жизнью. Однако ни Геббельс, ни Борман не соглашались сдаваться. Кребса вызвали обратно в бункер. Когда он появился там около полудня, он смог лишь повторить то, о чем уже доложил фон Дуфвинг.

Это послужило сигналом для Геббельса. Он начал готовиться к самоубийству. Борман же занялся составлением плана бегства из бункера. Однако сначала следовало известить Деница о реальном положении дел. Теперь не оставалось ни одной причины, по которой следовало скрывать информацию, и в 14.46, почти через сутки после самоубийства Гитлера, в Плен была послана радиограмма: «Гросс-адмиралу Деницу (секретно, лично в руки). Фюрер скончался вчера в 15.30. В своем завещании от 29 апреля он назначил Вас главой рейха, Геббельса — рейхсканцлером, Бормана — министром партии, Зейсс-Инкварта — министром иностранных дел. Завещание, по приказу фюрера, послано Вам и фельдмаршалу Шернеру, а также еще в одно надежное место вне Берлина. Борман попытается прибыть к Вам сегодня и прояснить сложившуюся ситуацию. Время и форма оглашения текста завещания вооруженным силам и общественности предоставляются на Ваше усмотрение. Подтвердите получение. Геббельс, Борман».

Наконец Дениц узнал о смерти Гитлера и о том, что он может действовать самостоятельно. Дениц также узнал, что Борман попытается приехать к нему, чтобы «прояснить ситуацию». Однако по поводу этого у Деница были свои мысли. Он решил дистанцироваться от наиболее одиозных нацистских вождей. Днем ранее он сообщил Гиммлеру, что он не видит никакого пути, на котором Гиммлер смог бы принести ему какую-либо пользу своей дальнейшей службой. Теперь Дениц приказал арестовать Бормана и Геббельса, если они объявятся в Плене.

«В той серьезной ситуации, в которой мы оказались, я не мог позволить вмешательства кого бы то ни было в мои дела», — вспоминал позднее Дениц.

Борман, по-видимому, стремился попасть в плен. Конечно, он не знал об ожидавшем его там приеме. Никто из тех, кто уцелел в бункере, не мог вспомнить, чтобы Борман упоминал о какой-либо другой цели. Но поскольку Борман доверял только Гитлеру, то даже если бы он и держал в голове какой-то другой план, то он не стал бы предавать его огласке.

Очевидно лишь то, что Борман хотел выбраться из Берлина, и сейчас появилась последняя возможность осуществить задуманное. Миссия Кребса имела лишь один реальный результат — русские получили представление о том, где находился бункер и кто был в нем. Артиллерийский огонь по рейхсканцелярии стал прицельным и неистовым. Русским противостоял только боевой отряд Монке, состоявший из 3000 моряков, пожилых членов фольксштурма, юнцов из гитлерюгенда и эсэсовцев, оставшийся практически без всяких боеприпасов.

Не могло быть и речи о том, чтобы покинуть бункер днем, поэтому Борману пришлось до наступления вечера смириться с артобстрелом русских и с мыслью, что бункер может быть захвачен в любой момент. Формально он еще оставался во главе порядка шестисот солдат, официальных лиц партии, правительственных чиновников и секретарей, которые находились в помещениях бункера. Однако после смерти Гитлера Борман уже не был тем, кому бы безоговорочно подчинялись. Он был лишь одним из тех, кто хотел спастись, большинство из которых, по словам одного из присутствовавших в то время в бункере, «носилось по бункеру взад и вперед как курица, которой отрезали голову».

Оставался лишь один реальный путь спасения. Время, когда еще была возможность покинуть Берлин на небольшом самолете, прошло, но оставалось еще несколько более экзотических способов бегства. Напротив канцелярии находилась станция метро, куда, ночью, можно было пробраться по сети тоннелей и подземных переходов небольшими группами. Затем по путям, незаметным для русских наверху, добраться до станции «Фридрихштрассе». Там следовало выйти на поверхность, надеясь на то, что район станции все еще удерживался отрядом Монке. В нескольких сотнях метров от станции «Фридрихштрассе» находился мост Вайдендаммер через реку Шпрее. С помощью боевой группы Монке те, кому удалось спастись, смогли бы перейти через мост и через северо-западные пригороды Берлина пробиться к Деницу или в любое другое безопасное место.

Для Бормана единственной альтернативой этому плану было самоубийство. Вместе с ним решили бежать еще четверо: Артур Аксман, однорукий лидер гитлерюгенда, Эрих Кемпка, доктор Людвиг Штумпфеггер и Вернер Науман.

Кемпке было тридцать пять лет. Он родился в Рейнской области в семье шахтера, у которого было девять детей. В четырнадцать лет он бросил школу, чтобы стать учеником электрика-механика. С 1932 года он являлся личным шофером Гитлера. Кемпка обожал фюрера, однако его отношение к Борману было совершенно иным. «Те из нас, — как вспоминал он позднее, — кто работал в непосредственной близости с этой демонической личностью, ненавидели его».

Доктор Людвиг Штумпфеггер был признанным хирургом-ортопедом, специализировавшемся на восстановлении костей. Он занял пост личного хирурга Гитлера по рекомендации личного врача Гиммлера доктора Карла Гебхардта, в клинике которого он работал. Штумпфеггер имел чин полковника СС и, как и многие, обожал Гитлера. Он не был шарлатаном, как многие его предшественники на этом посту, и проводил опыты на заключенных концлагерей. В последние несколько дней он снабжал обитателей бункера капсулами с ядом.

Вернер Науман, бывший государственный секретарь министерства пропаганды, должен был стать по завещанию Гитлера главой этого ведомства вместо Геббельса. Науман был членом партии с девятнадцати лет. Сейчас ему было тридцать пять. Он был великолепным оратором, пристальный взгляд которого приводил слушателей в состояние фанатичного оцепенения.

Однако не все решили бежать вместе с Борманом, Аксманом, Кемпкой, доктором Штумпфеггером и Науманом. Генералы Бургдорф и Кребс остались в бункере. На следующий день русские нашли их тела, очевидно, они застрелились.

Геббельс писал, что не собирается провести остаток жизни, «скитаясь по миру как вечный странник». Он также написал о своем решении «покончить с жизнью, которая больше не имеет никакой ценности, так как он не может провести ее служа фюреру и быть рядом с ним…»

Геббельс остался верен своим словам. Около 20.30 Йозеф и Магда Геббельс поднялись по лестнице, ведущей из бункера в сад. Шестеро их детей уже были отравлены. В саду один из эсэсовцев послушно выполнил последний приказ Геббельса — застрелил его и его жену.

Борман не проявил никакого интереса к кончине Геббельса. Гюнтер Швегерман, адъютант Геббельса, облил тела рейхсканцлера и его жены бензином и поджег. Пока кремировали супругов, Борман уже пробирался в другой бункер, находившийся под новым зданием рейхсканцелярии. Побег должен был состояться отсюда, поскольку полковник СС Гюнше решил взорвать бункер фюрера.

Эрих Кемпка, Артур Аксман и сотни других лиц пытались спастись до того, как Борман предпринял попытку бегства в 1.30 ночи. Вместе с Борманом были доктор Штумпфеггер, Вернер Науман и Гюнтер Швегерман.

В то время Борману было сорок пять лет. Несмотря на то, что он долго пробыл в бункере, он сохранял завидное здоровье, которое позволяло ему работать круглые сутки. На левом виске у него была большая родинка и заметный шрам над левой бровью, но, тем не менее, его внешность была весьма заурядной. У него были здоровые и крепкие, без изъянов, зубы, по которым его можно было бы опознать. Само собой, ни русские солдаты, ни даже гражданские немцы не смогли бы узнать его по внешнему виду, так как он всегда предпочитал работать в тени.

Борман не сменил одежды и остался в мундире генерал-лейтенанта СС и кожаном плаще, в одном из карманов которого находилась последняя копия завещания, по которому он был назначен душеприказчиком, а в другом кармане, по всей видимости, лежала капсула с ядом.

Фройляйн Крюгер случайно столкнулась с Борманом перед его уходом. «Ну, что ж, до свидания, — сказал Борман своей последней секретарше. — Хотя это маловероятно, но я попытаюсь прорваться. Очень возможно, что это мне не удастся».

Борман направился к станции метро. Позади него все еще горел погребальный костер доктора Геббельса, а пламя, которое практически уничтожило тело фюрера, уже погасло.

Глава 13

ПОПЫТКА БЕГСТВА

Борман появился из глубины станции метро «Фридрихштрассе» около двух часов ночи. За время войны он ни разу не был на передовой. Более четырех месяцев он также не покидал замкнутого мира рейхсканцелярии. Сейчас он внезапно оказался в самом центре вихря войны.

Сотни беженцев, пребывая в полнейшей апатии, теснились на ступенях лестниц и платформах станции метро, когда он вышел в ночь, чтобы увидеть скелеты зданий по обе стороны длинной Фридрихштрассе. В Берлине не было электричества, но свет от пылающих в огне домов во всех районах Берлина озарял небо. Борман слышал беспрестанный треск оружейных выстрелов и рев тяжелой артиллерии. Однако он увидел, что район вокруг станции метро еще удерживался боевой группой Монке. Пока побег шел по плану. Однако сейчас Борман заметил, что в нем были некоторые упущения.

Прежние беглецы из бункеров канцелярии толпились около моста Вайдендаммер. Им не удалось перейти по нему в северо-западные пригороды, и Борман смог легко понять, почему. На мосту, словно темные тени, лежало множество трупов. В его дальней части располагалось противотанковое заграждение. По ту сторону заграждения русские войска вразнобой палили по удерживаемому немцами участку территории, состоящему из разрушенных домов и подвалов по обе стороны улицы.

Аксман и Кемпка были среди тех, путь которым преградил противотанковый барьер. Борман сказал Кемпке, что хочет прорваться через это заграждение, но тот ответил, что без тяжелого вооружения это сделать невозможно, а в наличии такового не было. Однако вскоре подошло несколько немецких «тигров», сопровождаемых вооруженными солдатами. Кемпке это показалось чудом.

Возможность скрыться существовала по ту сторону реки; не перейти ее означало верный плен. Борман разглядел проход в середине противотанкового барьера. Он решил пробраться через реку под прикрытием танков. Итак, небольшие группы людей сомкнулись вокруг танков и стали двигаться по мосту.

Кемпка видел, как Борман бежал слева от первого танка. Прямо перед ним был Вернер Науман.

За Борманом двигался доктор Штумпфеггер, а следом, возле задней части гусениц по левую сторону танка Эрих Кемпка. Позади, в группе других беглецов был Аксман.

Первый танк продвинулся через проход в заграждении и прошел несколько ярдов дальше в темноту. Затем Кемпка увидел похожую на молнию вспышку и услышал оглушительный взрыв. Танк, нагруженный боеприпасами, разлетелся на куски. Кемпка решил, что по танку выстрелили из гранатомета из ближайшего окопа. Взрывом его отбросило в сторону, потеряв сознание, он упал на землю. Но прежде чем потерять сознание, в свете вспышки Кемпка увидел гибель Бормана.

Кемпка пришел в себя, чувствуя, что получил легкое осколочное ранение. Будучи на некоторое время ослепленным вспышкой, он сумел отползти за танковые заграждения. Он полагал, что секретарь фюрера, вне всякого сомнения, был убит взрывом. Позже, когда восстановилось зрение, Кемпка пересек реку Шпрее и направился на запад.

Аксман тоже увидел вспышку, услышал оглушительный взрыв и без сознания упал на землю. Придя в себя, лидер гитлерюгенда заполз в воронку, образовавшуюся после взрыва. Там он увидел доктора Штумпфеггера, Наумана и Швегермана. С ними, по словам Аксмана, был и Мартин Борман. Он был жив и, по-видимому, даже не ранен.

Они решили не предпринимать очередных попыток пересечь мост Вайдендаммер и вернуться на станцию Фридрихштрассе. Там Борман взял бразды правления в свои руки. Он, Штумпфеггер, Науман, Швегерман, Аксман и его адъютант Велтцин пошли вдоль железнодорожной насыпи.

Борман снял свои знаки отличия, желая выдавать себя за обычного бойца фольксштурма. Так же поступили и следовавшие за ним. Они пересекли реку Шпрее по железнодорожному мосту. Это была часть городской железнодорожной системы, которая от подземной станции Фридрихштрассе переходила в наземные пути до станции Лертер. Продолжая двигаться по железнодорожным путям, беглецы подвергались беспорядочному обстрелу. Аксман чувствовал, что только темнота спасала их от верной гибели.

Пройдя около мили, группа беглецов приблизилась к станции Лертер. Борман подал сигнал остановиться. Станция была занята русскими войсками. Для того, чтобы избежать встречи с ними, шестеро беглецов перелезли через железнодорожное заграждение, забрались на выступ в стене и спрыгнули оттуда на улицу.

Спрыгнув вниз, они оказались в самом центре русского караульного поста. Их окружили русские солдаты. «Гитлер капут! Война окончена!» — вспоминает Аксман услышанное им. Для этих русских война действительно была окончена; оставалось еще лишь очистить небольшие территории города, занятые немецкими войсками, и официально принять капитуляция немцев.

Часовые не проявили никакой враждебности к людям, которых приняли за разбитых солдат фольксштурма. Они предложили сигареты, и Ак-сман показал им свою механическую руку, которую русские ощупали с большим любопытством. Пока все это происходило, глава нацистской партийной канцелярии и доктор Штумпфеггер поспешно двинулись дальше в восточном направлении по Инвалиденштрассе.

Часовые подозрительно покосились в их сторону. Аксман испугался, что русские перестреляют их всех. Но ничего не случилось. Тогда Аксман, Велтцин, Швегерман и Науман побрели вдоль Инвалиденштрассе в западном направлении. И опять ничего не произошло.

Науман и Швегерман прятались за деревьями и кустами, отделившись от Аксмана и Велтцина, которые продолжали идти на запад, пока не услышали лязг приближавшихся русских танков. Они развернулись и пошли обратно. Слева были серые руины общественных зданий. Старые казармы прусской армии, школа пожарной службы, почта. Справа находился Аусштелунг-парк (Выставочный парк). Они практически перешли мост по рельсам станции Лертер, когда Аксман заметил двух человек, лежавших на мосту. Думая, что им возможно нужна помощь, вождь гитлерюгенда опустился на колени рядом с ними.

Аксман увидел, что это доктор Людвиг Штумпфеггер и Мартин Борман. Лунный свет падал на их лица, так как они лежали на спине со слегка раскинутыми руками и ногами. Аксман дотронулся до Бормана: признаков дыхания не было. Но также не было крови и признаков ранения.

Он был озадачен. Аксман подумал, что Борман принял яд, так как последний явно был мертв. Или он был просто без сознания? Однако это было странным совпадением, что Борман и Штумпфеггер лежали без сознания в одинаковых позах, думал Аксман. Возможно Борман притворялся мертвым? Казалось, в этом не было смысла, так как он лежал возле русского караульного поста в груде осколков и гильз, а русские танки с грохотом двигались к его телу.

Внезапно русские начали прямой обстрел моста. Аксман и Велтцин были вынуждены раствориться в ночи. Потому у Аксмана не было времени, чтобы с медицинской точностью установить смерть Бормана, хотя он сам был в этом убежден.

Но Кемпка и некоторые другие были также убеждены, что Борман был убит при взрыве танка. В любом случае Велтцин не мог подтвердить версию Аксмана. На следующий день Велтцин был схвачен русскими, а позднее умер в одном из их лагерей; если русские и допрашивали его, они не довели его показания до сведения своих союзников.

Однако Артуру Аксману удалось выбраться из Берлина и направиться в баварские Альпы, где он присоединился к гитлерюгенду, а затем ушел в подполье. Швегерман и Науман, отделившись от Аксмана, также выбрались из Берлина и добрались до западной зоны Германии, оккупированной британскими и американскими войсками.

Немногие бывшие сотрудники рейхсканцелярии были столь же удачливы, как члены маленькой группы Бормана: Аксман, Кемпка, Швегерман и Науман. Члены других групп беглецов столкнулись с серьезными неприятностями. Полковник СС Хегель, заместитель штандартенфюрера СС Раттенхубера, главной охраны, был убит на мосту Вайдендаммер. Сам Раттенхубер был ранен и взят в плен. Полковник СС Георг Бету, один из двух личных пилотов Гитлера, убит. Другой пилот, генерал-майор Ганс Бауэр, был ранен в левую ногу, которую ампутировали в русском плену. Гюнше, Монке, Линге и почти все остальные, кто пытался бежать из рейхсканцелярии, были схвачены.

Днем 2 мая 1945 года, когда генерал Вейдлинг сдал Берлин, русские нашли трупы Геббельса и Гитлера. Однако официально они это отрицали. На последующей пресс-конференции в Берлине 9 июня маршал Жуков сказал: «Мы не опознали тело Гитлера. Я не могу ничего сказать о его судьбе. Он мог улететь из Берлина в самый последний момент. Состояние взлетно-посадочной полосы могло позволить ему это сделать». Очевидно, Жуков выступал как оратор Сталина, у которого было свое видение происходящего. Только после смерти Сталина русские подтвердили, что нашли обугленное тело Гитлера 2 мая.

Что касается Бормана, русские никогда не признают, что нашли человека либо его труп 2 мая или позже. В еще дымящемся Берлине, заваленном обломками самолетов и орудий, телами мертвых лошадей, солдат и гражданских лиц, Борман исчез, как пламя погребального костра фюрера.

Однако, если он лежал в неизвестной могиле или жил, скрываясь, он не был забыт.

Геринг также не мог забыть Бормана. Бывший рейхсмаршал был освобожден из-под ареста СС в замке Маушендорф подразделением войск люфтваффе 5 мая. На следующий день Геринг отправил сообщение Деницу:

«Адмирал, знаете ли Вы об интригах, угрожающих безопасности государства, которые продолжает лидер рейха Борман, дабы уничтожить меня? Все действия, предпринимаемые против меня, возникли из запроса, направленного мной со всей преданностью фюреру, с вопросом, желает ли он, чтобы его приказ относительно преемственности вступил в силу… Действия против меня проводились на основании радиограммы, подписанной «Борман». Несмотря на мои запросы, никто меня не допрашивал, и я не пытался оправдываться. Рейхсфюрер СС Гиммлер может подтвердить безмерную степень этих интриг. Я только что узнал, что Вы намереваетесь послать Йодля к Эйзенхауеру с предложением переговоров. Я думаю, что в интересах нашего народа, кроме официальных переговоров Йодля, мне следует официально обратиться к Эйзенхауеру, как маршал к маршалу…»

На это Дениц, в самом деле готовивший переговоры по капитуляции, не ответил. Безоговорочная капитуляция была подписана утром 7 мая. На следующий день Геринг был обнаружен американскими войсками в «пробке» на Баварской дороге и доставлен в штаб, где был принят как своего рода знаменитость.

Геринг хотел сдаться американцам. Генерал Каллер узнал, что рейхсмаршал и его окружение попали в плен «спокойные, каждый с блестящим юмором. Геринг перебрасывался шутками с американскими солдатами».

Геринг дал интервью бригадному генералу Вильяму Куину, главе разведки 7-й армии США. Один из вопросов, заданных ему, был: «Верит ли он в то, что Гитлер назвал Деница своим преемником». «Нет! — ответил Геринг. — Телеграмма Деницу была подписана Борманом».

«Почему такая бесцветная личность, как Борман, имел такое большое влияние на Гитлера?» — продолжал корреспондент.

«Борман находился с Гитлером днем и ночью и постепенно настолько взял его под контроль, что стал управлять всей жизнью Гитлера».

Таково твердое мнение Геринга по этому вопросу. На другой вопрос он ответил менее уверенно.

«Вы знаете, что находитесь в списке военных преступников?» — спросили его.

«Нет, — сказал Геринг. — Это очень удивляет меня, так как я не могу себе представить, почему».

Геринг не пожелал поговорить с Эйзенхауером «как маршал с маршалом». 21 мая он был переведен в Бад-Мондорф в Люксембурге, где оставался для последующего суда.

«Когда Геринга привели ко мне в Мондорфе, — вспоминал полковник США, Бертан Эндрюс, начальник отеля, служившего тюрьмой, — он был глупо улыбавшимся слюнтяем с двумя чемоданами таблеток паракодеина. Я подумал, что он торговец наркотиками. Но мы избавили его от наркотиков и сделали из него человека».

Не каждый разыскивавшийся Комиссией по военным преступникам был найден и арестован после капитуляции 7 мая, как Геринг. Правительство Деница продолжало работать во Фленсбурге на границе с Данией, пока не было распущено 23 мая союзниками. Затем Дениц, Шпеер, Йодль и Кейтель были взяты под стражу во Фленсбурге. Однако остальные известные нацисты исчезли в потоке беженцев, освобожденных союзниками заключенных и иностранных рабочих, бывших германских солдат, лившемся по руинам третьего рейха.

«Величайшая в истории охота на людей ведется на пространстве от Норвегии до Баварских Альп», — говорил в палате общин министр иностранных дел Энтони Иден. Тем не менее, преследование не было сконцентрировано на первых лицах, которые разыскивались как главные военные преступники. Среди них были Эрнст Кальтенбруннер, Гиммлер, Бальдур фон Ширах, фон Риббентроп и Борман. Для решительных и обладавших фантазией людей, имевших достаточно связей и денег, чтобы уйти в подполье или даже выбраться из самой Германии, было достаточно времени.

Доктор Эрнст Кальтенбруннер превзошел Гейдриха в качестве главы главного управления по безопасности рейха, включавшего в себя гестапо, службу безопасности, криминальную полицию и другие охранные организации. Конец войны застал Кальтенбруннера в туристской деревушке Альт-Аусзее в Альпах, у подножия «Мертвых гор». Здесь он и жил, вооруженный армейской платежной ведомостью, удостоверяющей его личность как медицинского офицера, и фальшивой печатью уполномоченного офицера Международного Красного Креста. Только из-за предательства проводника, показавшего хижину Кальтенбруннера, он был схвачен 15 мая американскими войсками.

Примерно 23 мая в британском гражданском лагере допросов 031 близ Люнебурга появился человек с черной повязкой на левом глазу и бумагами, удостоверяющими его личность как некоего Генриха Хитцингера. «Он был маленький, болезненный и плохо одет», — вспоминает начальник лагеря, капитан Том Сильвестер, который вскоре добился от Хитцингера признания своей подлинной личности: Генрих Гиммлер, рейхсфюрер СС.

Целых 16 дней после капитуляции Гиммлер и остатки его окружения блуждали к югу от Фленсбурга. Дениц не хотел принимать в них дальнейшее участие. На мосту около Бремерверде, в 90 милях от Фленсбурга, их случайно остановили на британском контрольно-пропускном пункте, установленном для проверки рядовых германских солдат.

Капитан Сильвестер передал Гиммлера полковнику Майклу Мерфи, главе разведки Монтгомери, для дальнейшего допроса. Полковник Мерфи и армейский врач, капитан Д. Л. Веле, начали обычный физический осмотр своего заключенного, чтобы определить, где находится яд. Гиммлер, который сбрил маленькие усики, отпущенные в подражание Гитлеру, был вынужден раздеться до гола. Внезапно, когда доктор Веле засунул пальцы в рот Гиммлера, заключенный раскусил маленький черный шарик. Он находился, по воспоминаниям Мерфи, «справа в щели между зубами нижней челюсти».

Несмотря на промывание желудка и искусственное дыхание, Гиммлер умер через 14 минут. Таким образом, загадка человека, который командовал войсками, уничтожившими, по крайней мере, 6 миллионов человек, никогда не была раскрыта. Гиммлера похоронили в могиле, местоположение которой британцы никогда не раскрыли, так же как русские в свою очередь не раскрыли нахождение могилы Гитлера.

Бальдур фон Ширах был лидером гитлерюгенда до Аксмана, после этого он стал гауляйтером и особым уполномоченным по обороне рейха в Вене. Когда Красная Армия вошла в город, он бежал в Швац в Тироле, где отрастил бороду. Под именем Рихарда Фалька он жил на ферме и, что невероятно, смог найти работу переводчика в Американском союзе. Фон Ширах добровольно открыл свое имя и сдался американским оккупационным властям в Шваце примерно 5 июня.

Йоахим фон Риббентроп был арестован после 14 июня. Бывший министр иностранных дел третьего рейха, после того как Дениц отказался от его услуг, направился на юг, в Гамбург. Под именем Райзера он пытался восстановить некоторые из старых деловых контактов, когда еще был виноторговцем. Он прогуливался по Гамбургу, центру британской военной администрации, в темных солнцезащитных очках, черной фетровой шляпе и элегантном двубортном костюме.

Только когда один из торговцев вином, у которого «Райзер» пытался получить работу, уведомил британские власти о подлинности личности и местонахождении, бывшего министра иностранных дел арестовали. При нем находились письма, адресованные Монтгомери, Идену и «Винценту» Черчиллю, капсула цианистого калия и несколько сотен тысяч рейхсмарок.

Хотя и медленно, бессистемно, но все нацисты в конечном счете были учтены: или через аресты, или установлением факта их смерти. За исключением Мартина Бормана. Его приблизительное местонахождение оставалось загадкой. Сам Сталин 26 мая сказал Гарри Хопкинсу, представителю президента Рузвельта в Кремле, что считает, что Борману, вместе с другими нацистами, удалось сбежать из Берлина, он жив и скрывается.

Затем появился человек, заявивший, что видел Бормана живым. Это был Генрих Линау, шестидесятидвухлетний уроженец Финсбурга и посредственный писатель, бывший заключенный в концентрационном лагере Заксенхаузен. Он сказал, что видел там Бормана во время инспекционных визитов. Сейчас Линау рассказал агентам британской разведки, что снова видел Бормана 26 июля.

Одетый в зеленый охотничий жакет, Борман сел в поезд в Люнеберге. Он и Линау в забитом грузовом вагоне доехали до Фленсбурга. Затем Борман исчез. Британская разведка ничего не выяснила об этом.

31 августа по берлинскому радио, находившемуся под контролем русских, было объявлено, что Борман находится «в руках союзников». К данному заявлению не прилагалось никаких деталей. 1 сентября британским штабом Монтгомери было официально заявлено, что Бормана у них нет. «У нас его нет, — говорилось в заявлении. — Это точно, и не верится, что он у американцев».

На следующий день высокопоставленный офицер из числа сотрудников Ассоциации правосудия верховного суда, Роберт Джексон, глава делегации США по предъявлению обвинений международным военным преступникам, сказал в Берлине, что «мистер Джексон не знает, находится ли Борман у русских».

Неуверенность мистера Джексона была понятной. Берлин взяли русские. Они одни имели возможность определить, что случилось с теми, кто был в столице, когда она пала. Но русские, что свидетельствовало об одном из первых зловещих намеков на «холодную войну», не сотрудничали со своими союзниками и подобного рода информацию не разглашали. Сталин, по личным причинам, обманывал союзников в отношении смерти Гитлера, которую русские следователи установили без сомнений. На Потсдамской конференции 17 июля Сталин сказал Джеймсу Батернесу, американскому государственному секретарю, что считает Гитлера живым, возможно, находящимся в Аргентине или Испании.

В середине сентября русская следственная комиссия вынесла свой вердикт по вопросу:

«Не было найдено никаких следов тел Гитлера или Евы Браун… Все свидетели сообщают сейчас нашим следователям, что не видели ни погребального огня, ни тел Гитлера и Евы Браун.

Установлено, что Гитлер посредством ложных свидетельских показаний стремился скрыть свои следы.

Существует неопровержимое доказательство, что 30 апреля, на рассвете, маленький самолет вылетел из Тиргартена, направляясь в сторону Гамбурга. Известно, что на борту было трое мужчин и женщина.

Было также установлено, что из Гамбурга перед самым вступлением британских войск отплыла большая подводная лодка. На борту лодки находились загадочные личности, среди них — женщина».

Это была сущая неправда, порожденная подозрениями, предубеждениями и непредсказуемым поведением Сталина, желавшего оставить себе тело своего злейшего врага.

Только по прошествии пяти месяцев после падения Берлина команде британской разведки было позволено провести расследование последних дней Гитлера. Его проводил Хью Редвальд Тревор-Ропер, историк из Крист Черч, Оксфорд, уполномоченный британской разведки. Его расследование довольно доказательно установило, по крайней мере удовлетворив западных союзников, что Гитлер и Геббельс мертвы. После смерти Сталина русские наконец согласились, что события в большинстве своем происходили так, как их описал Тревор-Ропер.

Тем не менее, Тревор-Ропер не предоставил какого-либо утвердительного ответа относительно судьбы Бормана, находя «свидетельства по данному вопросу противоречивыми и неточными». Эрик Кемпка был взят в плен агентами американской армии в конце мая в Берхтесгадене. Кемпка настаивал, что Борман был убит при взрыве танка. То же говорил Иоганн Раттенхубер, находясь в русском плену. Однако другой русский пленник, Горри Менгерхаусен, офицер охраны СС Гитлера, был уверен, что Борман выжил при взрыве. А Гюнтер Швегерман, находившийся в американской зоне, сказал, что он, Борман, Аксман и Вернер Науман после взрыва отправились на станцию Лертер. Показаний Аксмана и Наумана не было до 28 августа, потому что на тот момент они так же исчезли, как и Борман.

Эти противоречивые показания и продолжавшееся отсутствие Бормана поставило правительства Соединенных Штатов, Великобритании, Франции, а также Советского Союза перед дилеммой. Альянс решил предъявить обвинение и представить перед Международным военным трибуналом двадцать четыре нациста как главных военных преступников, «чьи преступления не имели особого географического местоположения».

Решение было принято только после обсуждения законодательных основ, которые должны были соблюдать судьи, формы прохождения суда и обязанностей и прав участников. Но фактически только 8 августа четверо союзников окончательно подписали в Лондоне соглашение по статусу Суда и международному военному трибуналу.

Очевидно, Борман должен был рассматриваться как главный военный преступник. Но если он был мертв, ему едва ли можно было выдвинуть обвинение и осудить, так как Гитлера, Геббельса и Гиммлера не судили. Если Борману не будет предъявлено обвинение, а позднее его обнаружат живым, это создаст осложнение для трибунала.

7 октября в Берлине сэр Хартли Шоукрос, глава британского обвинения, указал, каким должно быть решение данной проблемы. Он сказал, что Борман и Гесс, которого переведут из заключения в Англии, чтобы представить перед судом, возглавляют список двадцати четырех военных преступников. Борман будет фигурировать в обвинительном акте, а Гитлер нет, потому что, по словам сэра Харшли, «существует меньше причин верить в смерть Бормана».

И действительно, как говорил сэр Харшли, никто из союзников не находил Бормана живым или мертвым. Международный военный трибунал был вынужден предпринять необычный шаг в отношении отсутствующего Мартина Бормана.

Глава 14

В ЕГО ОТСУТСТВИЕ

Начиная с 22 октября 1945 года Bekanntmachung или «Общественное уведомление» читалось раз в неделю в течение месяца по радио Гамбурга и радио Кельна, а также печаталось в четырех берлинских газетах. Две сотни тысяч его копий было разослано по всей Германии. «Общественное уведомление» гласило:

«Ордер Трибунала в извещение обвиняемого Бормана

Международный военный трибунал Соединенные Штаты Америки, Республика Франция, Соединенное Королевство Великобритании и Северной Ирландии и Союз Советских Социалистических Республик против

Германа Вильгельма Геринга, и т. д.

Подсудимые.

Международный военный трибунал, должным образом учрежденный, и обвинительный акт, предъявленный Трибуналу Главными прокурорами,

и один из подсудимых, Мартин Борман, не найденный,

указано, чтобы уведомление Мартину Борману имело следующую форму и содержание:

(а) Форма уведомления

Уведомление:

Мартин Борман обвиняется в совершении преступлений против Мира, в военных преступлениях и преступлениях против человечества, во всем, что подробно изложено в обвинительном акте, который предъявлен данным трибуналом.

Обвинительный акт действителен во Дворце правосудия, Нюрнберг, Германия.

Если Мартин Борман появится, он имеет право на личное слушание или через адвоката.

Если он не появится, он может быть осужден в свое отсутствие, начиная с 20 ноября 1945 года во Дворце правосудия, Нюрнберг, Германия, а при признании виновным вынесенный ему приговор без дальнейших слушаний по распоряжению Контрольного совета Германии будет приведен в исполнение, как только Борман будет найден.

По распоряжению

Международного военного трибунала

Гарольд Б. Виллей

Генеральный секретарь.

Если Мартин Борман читал или слышал Общественное уведомление, он не сделал одолжения опубликовавшим его своим появлением во Дворце правосудия. К 17 ноября интерес к его местопребыванию усилился. Но суд должен был начаться, а трибуналу следовало принять решение. Так, его Председатель, достопочтенный лорд сэр Джефри Лоренс, член Верховного суда Великобритании, спросил Главных прокуроров, желают ли они сделать какое-либо заявление относительно Бормана.

Сэр Девид Максвел-Файф, заместитель Главного прокурора Великобритании, который также выступал в интересах Франции и Соединенных Штатов, ответил: «С разрешения трибунала, насколько трибунал знает, подсудимый Борман был включен в обвинительный акт, представленный трибуналу. Не было никаких изменений в отношении подсудимого Бормана, к сведению Главных прокуроров также не поступала какая-либо новая информация… Три члена группы, которые были с Борманом в (sic) этом танке, были допрошены. Двое думают, что Борман убит, а третий, что он ранен. Таким образом, обвинение не может сказать, что вопрос выходит за рамки возможной смерти Бормана. Все еще существует четкая вероятность того, что он жив».

«В данных обстоятельствах я должен указать, что он подпадает под следующие слова статьи 12 Устава:

Трибунал может иметь право проводить заседания против человека, обвиненного в преступлениях по статье 6 данного Устава, в его отсутствие, если он не был найден».

Сэр Девид Максвел-Файф предложил судить Бормана в его отсутствие. Полковник Покровский из советской делегации согласился с ним. После перерыва сэр Джефри Лоренс заявил, что Борман будет осужден в свое отсутствие и ему назначат адвоката.

Это трудное задание было дано доктору Фридриху Бергольду, компетентному немецкому юристу, считавшему судебной ошибкой трибунала судить его клиента заочно. Для доктора Бергольда это была «достаточно новая процедура в истории юриспруденции всех времен». Позднее он заметил: «В Нюрнберге мы столкнулись с изречением, пришедшем к нам из средних веков, которое гласит: «Нюрнбергцы никогда не повесят человека, которого не поймали»».

Суд начался в 10.30 утра 20 ноября 1945 года. Двести сорок репортеров, представляющих газеты со всего мира, сидели в пресс-боксе в зале суда. Справа от них, за продолговатым столом на возвышении, находились судьи из Франции, Великобритании, Соединенных Штатов и Советского Союза. Они были в черных судейских мантиях, за исключением советского судьи и его заместителя, носивших военные мундиры. Были места для прокуроров, адвокатов защиты, переводчиков, стенографистов, фотографов, кинооператоров хроники и сэра Джефри Лоренса. Для удобства фотографов и кинооператоров в зале суда было установлено двадцать два мощных прожектора.

Прямо перед судьями находилась скамья подсудимых, сделанная из двух длинных деревянных скамей, позади которой стояли восемь американских солдат с пистолетами и дубинками. Наблюдая за заключенными из бокса прессы, Вильям Ширер подумал, что они выглядели как «несчастные маленькие люди».

Первый день заседания был полностью посвящен перечитыванию обвинительного иска, который разделялся на четыре главные части. Двадцать пять тысяч слов иска были позднее резюмированы Робертом Джексоном, главой штаба прокуроров США: «Пункт первый предписывал общий план или сговор по захвату власти, установление тоталитарного режима, подготовку и ведение захватнических войн. Пункт второй обвинял в ведении агрессивной войны. Пункт третий обвинял в нарушении законов войны, а четвертый указывал на преступление против человечества, гонения и истребление».

Не все двадцать четыре человека, первоначально включенные в этот обвинительный иск, присутствовали при его чтении. Престарелый и дряхлый Густав Крупп фон Болен унд Гальбах был обвинен как представитель германской военной индустрии. Дело против Круппа прекратили после заключения международной медицинской комиссии, что он не мог «по причине душевного состояния следить за процессом в зале суда». Роберт Лей, глава Рабочего фронта, повесился в своей камере 25 октября. Генерал-лейтенант СС Эрнст Кальтенбруннер, чей главный отдел безопасности рейха контролировал гестапо и большинство разведывательных и полицейских служб третьего рейха, страдал от кровоизлияния в мозг и не мог присутствовать на открытии суда. Тем не менее, позднее Кальтенбруннер присутствовал.

На скамье было место для Бормана, но оно оставалось пустым. Однако суд продолжался. Продолжались и попытки найти бывшего секретаря фюрера или доказательства его смерти. В декабре американские агенты нашли Артура Аксмана и личного помощника Бормана, полковника СС Вильгельма Цандера.

Цандер был найден в Айденбахе, маленькой деревушке около Пассау на границе с Австрией. Документы, которые он вынес из рейхсканцелярии, находились в стволе дерева в Тагернзее. Цандер сказал агентам, что разочаровался в нацизме. Однако он не мог пролить свет на местопребывание Бормана, настаивая на том, что не видел и ничего не слышал о своем бывшем шефе с тех пор, так покинул рейхсканцелярию.

Аксман, последний глава гитлерюгенда, был арестован в баварских Альпах. Он сказал, что видел Бормана живым в воронке от взрыва танка, затем сопровождал его к станции Лертер, а позже видел его труп на железнодорожном мосту. Таким образом, Аксман стал единственным человеком, заявившим, что видел мертвое тело Бормана в Берлине; утверждение, от которого он никогда не откажется.

«Поверим ли мы Аксману или нет, это дело выбора, — писал позднее Тревор-Ропер, — так как его слова не подкрепляются показаниями других. В его пользу можно сказать, что его свидетельство по всем другим вопросам было подтверждено. С другой стороны, если бы он желал защитить Бормана от дальнейших поисков, естественно было бы дать логичное показание о его смерти».

16 января 1946 года Бормана все еще не было. В этот день рассматривалось дело против него, и качестве личного защитника выступал лейтенант Томас Ф. Ламберт, один из помощников Томаса Дж. Додда из исполнительного судебного совета США.

Лейтенанту Ламберту пришлось достаточно трудно доказать, что Борман был разработчиком и исполнителем преступлений.

Его роль секретаря фюрера и ближайшего наперсника не подтверждалась документально. Кто мог сказать с юридической точностью, что решалось во время длинных частных бесед между двумя людьми? Один умер, другой исчез. Лейтенант Ламберт вводил в обвинительную речь следующие замечания:

«С разрешения Трибунала, каждый школьник знает, что Гитлер был злым человеком. Вопрос, который мы специально выделяем, заключается в том, что без таких вождей, как Борман, Гитлер никогда не смог бы захватить и объединить всю власть в Германии, и остался в одиночестве».

«В действительности он был злым архангелом Люцифера — Гитлера; и хотя он может избежать правосудия данного трибунала, не заняв место на скамье подсудимых, Борман не может избежать ответственности за свои незаконные действия…»

Пустовало ли место Бормана потому, что он был мертв и похоронен в неизвестной могиле? Или потому, что он бежал? Ответ был получен в первую неделю февраля. Радиовещание Монтевидео из Уругвая объявило, что Борман скрывался в провинции Миссионес на севере Аргентины.

Это было первым из многочисленных сообщений о том, что Борман жив и находится в одной из стран Латинской Америки, управляемой диктаторами, симпатизировавшими фашистам. Полиция Аргентины обследовала провинцию Миссионес. Они не нашли ни Бормана, ни каких-либо его следов. Позже установили, что радио Монтевидео спонсировалось аргентинскими ссыльными. Их целью было свержение правительства Хуана Перона.

Между тем, пока длинное судебное дело против обвиняемых главных военных преступников продолжалось, в Нюрнберге 22 марта 1946 года умерла жена Бормана. Ей было тридцать семь лет. О ее смерти знала разведка союзников, установившая ее местопребывание довольно необычным способом вскоре после победы в Европе. Безутешный германский националист пришел в штаб корпуса контрразведки США в Мюнхене с заявлением о похищении его ребенка из Берхтесгадена фрау Гердой Борман и о том, что знает, где найти жену секретаря фюрера.

Служба контрразведки США направила Александра Раскина расследовать сообщение, учитывая вероятность того, что Борман может быть со своей женой. Раскин был бельгийским евреем тридцати одного года, сбежавшим от нацистов и принятым позднее в службу контрразведки США. В мае 1945 года он и один немецкий националист отправились в район австрийского Тироля, граничащего с итальянским городом Больцано. Они разыскали этот отдаленный район, добравшись туда на мулах. Через четыре дня они добрались до виллы Волькенштейн в Греднертале, где «фрау Бергман» работала в детском саду.

Раскин допросил «фрау Бергман», действительно подтвердившую, что она является женой Мартина Бормана. Она сказала, что взяла «похищенного» ребенка в Волькенштейне, чтобы спасти его после налета на Берхтесгаден, как она поступила и со своими детьми. Однако Герда Борман не знала, что случилось с ее мужем. Вокруг виллы также не было его следов.

Раскин застал фрау Борман тяжело больной. Ее осмотрел местный врач, доложивший, что она умирает от рака. Раскин сообщил о том, что узнал, в Мюнхен в службу контрразведки США. Он был уверен, что информация достигла генерала Георга Патона, так как позже офицер разведки из штаба Патона сказал ему: «Генерал считает, что женщину нужно оставить в покое, чтобы она могла умереть с миром».

Фрау Борман поступила в единственное место близ Волькенштейна, где была возможна компетентная медицинская помощь, госпиталь в Мера-но в Италии, используемый американцами для военнопленных. Перед смертью от рака кишечника она приняла католичество и поручила своих девятерых детей заботам попечителя, преподобною Теодора Шмитца.

С того времени, как Раскин нашел ее в мае 1945 года до ее смерти 22 марта 1946 года, агенты службы контрразведки США держали фрау Борман под присмотром на тот случай, если ее муж попытается с ней увидеться или связаться. Но ничего не произошло. Фрау Борман представила только одну нить к судьбе Бормана. По словам Раскина, она показала телеграмму, которую послал ей Борман в Берхтесгаден в последние дни войны. В ней написано: «Все потеряно. Я никогда не выберусь отсюда. Заботься о детях».

Однако, очевидно, Борман выбрался из Берлина. По слухам, ходившим в Нюрнберге в апреле 1946 года, он жил в деревушке Эспирита Сайту в провинции Саламанка в Испании. Тем не менее, когда Объединенные Нации и испанские власти сделали проверку, Бормана там не оказалось. Более того, правительство Испании заявило, что во всей провинции Саламанка не было деревни под названием Эспирита Сайту.

Борман все еще не был найден, а его судьба определена, когда доктор Бергольд начал его защиту в июле 1946 года. Прежде чем сделать это, доктор Бергольд хотел доказать, что его клиент отсутствовал на заседаниях не по своей вине. По мнению доктора Бергольда, трибунал судил мертвого человека, а следовательно, должен прекратить дело против него.

Чтобы подтвердить свой аргумент, доктор Бергольд вызвал Эриха Кемпку для свидетельских показаний 3 июля и добился от него следующих показаний:

«Др. Бергольд: Свидетель, в каком качестве вы были возле Гитлера во время войны?»

«Кемпка: Во время войны я работал личным шофером Адольфа Гитлера».

«Др. Бергольд: Встречали ли вы Мартина Бормана на этой работе?»

«Кемпка: Да, я встречал Мартина — рейхсляйтера Мартина Бормана как моего непрямого начальника».

«Др. Бергольд: Свидетель, в какой день вы видели подсудимого Мартина Бормана в последний раз?»

«Кемпка: Я видел рейхсляйтера, бывшего рейхс-ляйтера Мартина Бормана ночью 1–2 мая 1945 года возле железнодорожной станции Фридрихштрассе, на мосту Вайдендаммер. Рейхсляйтер Борман — бывший рейхсляйтер Борман — спросил меня, какой была ситуация на станции Фридрихпгграссе, а я ответил, что на станции было с трудом возможно…»

«Председатель (сэр Джефри Лоренс): Вы говорите слишком быстро. О чем он спросил Вас?»

«Кемпка: Он спросил меня, какова ситуация и мог ли он пробраться через станцию Фридрихштрассе. Я сказал ему, что это практически невозможно, так как оборонительные бои были слишком интенсивными. Затем он продолжал спрашивать, возможно ли это сделать с помощью броневиков. Я сказал ему, что нечего и пытаться. Затем подошли несколько танков с вооруженными людьми, маленькие группы сели в них и прицепились по бокам. Далее танки пробили дорогу через противотанковое заграждение, а затем первый танк — где-то около середины с левой стороны, где шел Мартин Борман, — внезапно получил прямое попадание, я думаю, из гранатомета, выстрелившего из окна, и танк взорвался. Внезапно с той самой стороны, где шел Борман, вспыхнуло пламя, и я увидел…»

«Председатель: Вы говорите слишком быстро. Вы по-прежнему говорите слишком быстро. Последнее, что я слышал, вы сказали, что Борман шел в середине колонны. Верно?»

«Кемпка: Да, в середине, слева от танка. Затем, после того, как танк продвинулся на 40–50 метров за противотанковое заграждение, он получил прямой удар, я думаю, из гранатомета, выстрелившего из окна. Танк разлетелся на куски как раз в том месте, где шел Мартин — рейхсляйтер Борман. Я сам отлетел в сторону от взрыва и под силой упавшего на меня человека, который шел впереди, — я думаю, это был штандартенфюрер доктор Штумпфеггер — я потерял сознание. Когда я пришел в себя, я ничего не видел; я был ослеплен вспышкой. Затем я снова отполз за ограждение и с тех пор больше не видел Мартина Бормана».

«Др. Бергольд: Свидетель, вы видели, как упал Мартин Борман во вспышке пламени?»

«Кемпка: Да, действительно, я все еще вижу движение, которое было своего рода падением. Это можно назвать «вылетом».

«Др. Бергольд: Был ли взрыв настолько мощным, что, по вашему мнению, Мартин Борман должен был расстаться с жизнью?»

«Кемпка: Да, я могу наверняка сказать, что сила взрыва была настолько велика, что он погиб».

Трибунал не разделил уверенность предположения Кемпки. Его члены знали, что оба, Артур Аксман и Гюнтер Швегерман, заявили, что видели Бормана живым сразу после взрыва танка. Возможно, так как их показания противоречили Кемпке, доктор Бергольд не стал вызывать Аксмана или Швегермана для свидетельских показаний. Трибунал отклонил прошение прекратить дело против Бормана.

Доктор Бергольд жаловался, что это только усилит легенду о том, что его клиент все еще жив. Ранее доктор Бергольд высказался: «Действительно, уже появились «фальшивые» Мартины Борманы и шлют мне письма, подписанные Мартином Борманом, но не могут быть они написаны действительно им».

Тем не менее, 22 июля доктор Бергольд начал защиту своего клиента. «Ваша светлость, Ваша честь! — обратился к суду доктор Бергольд. — Дело подсудимого Мартина Бормана, чью защиту трибунал поручил мне, является необычным. Пока солнце национал-социалистического рейха было в зените, обвиняемый жил в тени. Также и во время суда он был теневой фигурой, и со всей вероятностью, он ушел к теням — местопребыванию покойных духов, по верованием древних. Он единственный из обвиняемых отсутствует, а статья 12 Устава относится только к нему…»

Главной линией защиты доктора Бергольда, и в данных обстоятельствах единственной, было утверждение, что трибунал делает ошибку, судя Бормана в его отсутствие. «За время этих долгих заседаний, — продолжал он, — человек Борман и его деятельность остались неосвещенными и в той неизвестности, в которой подсудимый, по своей натуре, оставался всю свою жизнь. Обвинение, которые многие другие подсудимые выдвинули против него, возможно, по особенным причинам, и очевидно, чтобы содействовать собственной защите и оправдать себя, не могут браться за основу юридического решения по соображениям справедливости. Обвинение заявило более, чем в одном случае, через своих представителей, что обвиняемые будут стараться переложить основную вину на мертвого или отсутствующего человека за действия, разбираемые сейчас трибуналом…»

«Никто не знает, что бы сказал подсудимый Борман этим людям в ответ, если бы присутствовал. Возможно, он смог бы показать, что его действия не были причиной событий, представленных в обвинительном акте; а также, что он не обладал влиянием, приписываемым ему как секретарю фюрера и партии».

Смысл данного аргумента доктора Бергольда был таков: «Пока Борман не появится и мы не услышим его лично, истинная его роль останется неизвестной. Никто, даже Верховный трибунал, не смог бы никогда вынести ему приговор. Дело становится сомнительным… К несчастью, уже начались легенды о личности Бормана, его деятельности и смерти. Но для здравого решения юристов легенды не являются веской основой для неоспоримого вердикта, свободного от любых сомнений». Доктор Бергольд закончил, попросив трибунал еще раз «прекратить слушанье против подсудимого Бормана, пока не услышат его самого, и он лично изложит свое дело…»

На следующий день после того, как трибунал отклонил запрос адвоката защиты от 22 июля, было доложено, что Бормана видел живым Якоб Глас. Он был личным шофером Бормана в Мюнхене и Берхтесгадене до конца 1944 года. Затем секретарь фюрера обвинил Гласа в воровстве овощей из личного сада Бормана и уволил. Глас сказал службе контрразведки США, что «абсолютно уверен», что человек, ехавший в машине по главной улице Мюнхена, был Борманом. Он был одет в обычную, достаточно поношенную гражданскую одежду. «Я знаю Бормана, — настаивал Глас, — а человек, которого я видел, был Борманом».

Служба контрразведки США интенсивно прочесала каждый дом в Мюнхене, но Бормана не нашли, так же как не нашли во Фленсбурге, в Тироле, в Испании или в Аргентине. Его все еще не было, когда Международный военный трибунал собрался 30 сентября 1946 года, чтобы начать представление решения по двадцати двум людям, обвиненным главными военными преступниками.

Борман был признан невиновным по пункту первому обвинительного иска: об участии в общем плане или сговоре по захвату власти, установлении тоталитарного режима, ведении военной агрессии. Он не был обвинен по пункту второму, связанному с началом военной агрессии. Оба эти действия происходят из признания того факта, что Борман не играл значительной роли в нацистской иерархии до начала военных событий и отлета Гесса в Англию. По пункту три, военные преступления, и пункту четыре, преступление против человечества, он был признан виновным.

В заключение решения суда трибунал отметил, что доктор Бергольд «работал в трудных условиях», и «если Борман не мертв и позднее будет арестован, Контрольный совет Германии может, согласно статье 26 Устава, рассмотреть любые факты для смягчения приговора, изменить или сократить приговор, если так будет лучше». Днем 1 октября 1946 года Борман был одним из двенадцати подсудимых, приговоренных к смерти через повешение[11].

Смертные приговоры были приведены в исполнение ночью 15 октября, за исключением двух. Как указывалось ранее, Геринг избежал виселицы, отравив себя ядом. Бормана не было. Тем временем продолжали поступать сообщения, что он жив.

1 ноября 1946 года некий Йоахим Борсбург шел по главной улице городка в Вюртемберг-Баден в форме оберштурмбанфюрер СС. Он был арестован и допрошен агентами службы контрразведки США. Борсбург рассказал, что недавно он был участником ночной церемонии, проводившейся на кладбище Мартином Борманом. При дальнейшем расследовании служба контрразведки США установила, что Борсбург был взят в плен в Саксонии в конце войны как простой солдат. Он сбежал из госпиталя и сейчас был психически больным.

Ошибались ли те, кто думал, что видел Бормана, или были сумасшедшими, как Йоахим Борсбург? Или секретарь фюрера скрывался? Эта последняя возможность сильно тревожила сотрудников разведки союзников, так как возрождение нацизма было нельзя не принимать во внимание в 1946 году. Живой Борман выступал потенциальным фюрером четвертого рейха. Гитлер официально назначил его исполнителем своей воли и вождем нацистской партии. Теперь Борман был единственным членом нацистской верхушки, которого нельзя было привлечь к ответственности, и это положение просуществовало весь 1947 год.

Как росла загадка, так росло и количество сообщений, пытавшихся объяснить судьбу Бормана. Некоторые из них были фантастическими, некоторые — правдоподобными, а одно было поразительным. Оно было предложено в 1948 году человеком, который хорошо знал, что говорит, по сравнению с предыдущими информаторами. Это был генерал-лейтенант СС Готлоб Бергер.

Глава 15

«СМЕРТЬ ТОЧНО НЕ УСТАНОВЛЕНА»

«Суд Вильгельмштрассе» начался 6 января 1948 года в Нюрнберге. Это было одно из двадцати разбирательств военных преступлений, известных как «последующие заседания», потому что они следовали за Международным военным трибуналом над главными военными преступниками. Все «последующие заседания» проводились до Нюрнбергского военного трибунала, который имел полностью американский состав.

Двадцать два подсудимых «суда Вильгельмштрассе» были бывшими крупными чиновниками министерства иностранных дел Германии и министрами из управлений, находившихся на Вильгельмштрассе в Берлине. Одним из подсудимых был Готлоб Бергер. В прошлом школьный учитель, директор гимнастического института и один из первых восторженных нацистов.

Во время войны Бергер стал генерал-лейтенантом СС и главой Главного управления СС, которое занималось внутренними делами пятнадцати дивизий СС, сражавшихся за пределами рейха. Он отвечал за персонал СС и вербовал в вооруженные силы СС выходцев из Голландии, Бельгии, Франции, Финляндии, Дании, Норвегии и Украины, имевших подходящий «нордический» внешний вид и антикоммунистические взгляды.

Бергер также был личным офицером связи Гиммлера в министерстве по восточным оккупированным территориям Альфреда Розенберга и занял должность Розенберга в главном политическом управлении. «Дер Унтерменш», пресловутая иллюстрированная брошюра, характеризовавшая русских как низших людей, была издана в 1942 году главным управлением СС Бергера. Он хорошо знал Бормана и считал его зловещей личностью, чьи интриги вредили целям нацистской войны, СС и Гиммлеру.

«Я считал и считаю, что Борман причинил большой вред всем в те годы, за исключением нескольких ловких парней в униформе, — сказал Бергер[12] на свидетельских показаниях в Нюрнберге. — Для остальных мое мнение о Бормане, я думаю, со временем подтвердится».

По мнению Бергера, секретарь фюрера был советским агентом. Когда русские взяли Берлин, он просто присоединился к ним. Сейчас он находится в Советском Союзе и появится в подходящий момент как новоиспеченный советский комиссар коммунистической Германии.

Но Борман не мог быть в России в 1948 году, если другой осведомитель был уверен, что видел его в том году в Чили. Это был шестидесятидвухлетний уроженец Баварии Пабло (Пауль) Хайсляйн. В 1920 годах Хайсляйн был мэром саксонского городка, представителем партии католического центра в рейхстаге и главой Федерации государственных служащих Германии. Он лишился своих должностей, когда нацисты пришли к власти. После нескольких лет преследования гестапо он эмигрировал в Чили в 1938 году и зарабатывал на жизнь писанием еженедельных статей по политике и экономике.

В феврале 1948 года Хайсляйн гостил у другого немецкого эмигранта, графа Йана Ульриха фон Райхенбаха, во владениях графа в девственном тропическом лесу Чили близ аргентинской границы. Находясь там, Хайсляйн решил посмотреть Ранко Сур, одно из самых красивых озер Чили, до которого нужно было пройти около трех часов. Для самозащиты Хайсляйн взял несколько собак графа фон Рейхенбаха и револьвер, так как бывший представитель рейхстага знал, что в этом районе водились пумы и жили враждебно настроенные индейцы. Он также слышал, что возле Ранко Сур поселились нацисты. Возможно, они высадились на западном побережье Чили с двух подводных лодок после падения третьего рейха.

В середине путешествия Хайсляйна внезапно появились и проехали в нескольких футах от него трое всадников в пончо и сомбреро. Собаки заволновались. Хайсляйн вытащил револьвер. Затем он узнал среднего наездника — Мартина Бормана.

«Это Хайсляйн! — проворчал Борман, затем добавил командным тоном: — Галоп!» Трое всадников поехали в направлении аргентинской границы и скрылись. Хайсляйн был абсолютно уверен, что это был Борман, которого он хорошо помнил по довоенному Берлину. Он рассказал чилийским властям о своей неожиданной встрече в лесу, но они попросили молчать, пока не закончат собственное расследование по местопребыванию Бормана. Позднее Хайсляйн прочитал в газетных сообщениях, что секретарь фюрера покинул Аргентину и отправился в Испанию.

Тем не менее, Борман не появлялся в Испании или где-либо еще в 1948, 1949 или 1950 году. Но в 1950 году в Западной Германии был найден другой пропавший нацист, его близкий друг и протеже Эрих Кох, гауляйтер Восточной Пруссии и рейхскомиссар Украины.

Охарактеризовав себя «жестокой собакой», Кох считал украинцев «недочеловеками» и управлял ими «водкой и хлыстом». Когда Красная Армия освободила Украину, Кох бежал в Пиллау в Восточной Пруссии. Когда русские подходили к Пиллау 23 апреля 1943 года, гауляйтер Кох с штатом служащих взошел на борт ледокола «Остерпройзен». Гауляйтер высадил простых беженцев с «Остерпройзена», оставив их приближавшимся русским.

«Остерпройзен» плавал по Балтике, пока Кох не услышал по радио сообщение Деница о смерти фюрера. Направив ледокол к докам Фленсбурга, Кох сошел на берег с документами на имя майора Ральфа Бергера, с только что отпущенными усами невероятных размеров. Далее он провел около года неузнанным в лагере беженцев из Восточной Пруссии в Шлезвиг-Гольштейне.

В мае 1946 года Кох покинул лагерь и устроился поденщиком в деревне в британской зоне в семнадцати милях от Гамбурга. Все еще успешно скрываясь под видом майора Бергера, он посещал собрания беженцев Восточной Пруссии и там часто говорил, что ненавистный гауляйтер Эрих Кох утонул, когда «Остерпройзен» был потоплен русскими самолетами. Кох оставался на свободе, пока не был опознан бывшим офицером немецкой армии, чью семью гауляйтер отказался эвакуировать из Восточной Пруссии. Мстительный офицер доложил полиции Гамбурга о местонахождении Коха. Кох был арестован и передан британским оккупационным властям, которые выдали его польскому правительству в Варшаву в феврале 1950 года[13].

Никакой послевоенной связи между Эрихом Кохом и его могущественным сторонником Мартином Борманом не было установлено ни полицией Гамбурга, ни британскими оккупационными войсками. Однако запоздалый арест Коха показал, что видному нацисту было возможно оставаться на свободе в течение пяти лет после падения третьего рейха. Долгие годы после ареста Коха, некоторое их количество оставалось необнаруженным, включая Вернера Наумана и Адольфа Эйхмана.

Доктор Науман был назван Гитлером преемником Геббельса в качестве главы министерства пропаганды. Он также был в группе, пытавшейся бежать из рейхсканцелярии вместе с Борманом 1 мая 1945 года. После той ночи Науман исчез. В 1950 году он жил, неопознанный в Западной Германии. В этом же году человек с паспортом беженца, удостоверявшим его личность как Рикардо Клемента, прибыл в Буэнос-Айрес в Аргентину, на корабле из Италии. «Клементом» был Эйх-ман. Если он и Науман смогли избежать ареста до 1950 года, существовала возможность, что секретарь фюрера, выжив, сделал то же самое.

Шансы Бормана остаться на свободе усиливались уникальными обстоятельствами его дела. В 1945 году он стал мишенью преследования службами военной разведки Советского Союза, Соединенных Штатов, Великобритании и Франции. Его судили, обвинили и вынесли приговор в его отсутствие Международным военным трибуналом, чей устав никогда не аннулировался. Следовательно, ответственность за обнаружение Бормана и выполнение Нюрнбергского приговора полностью лежала на подписавших устав. Тем не менее, к 1950 году срочность освобождения от этой ответственности исчезла из-за холодной войны.

Бывшие союзники против нацистской Германии стали теперь врагами. Советский Союз был главным образом заинтересован в сохранении власти над Восточной Германией. Соединенные Штаты, Великобритания и Франция хотели установить в своих зонах оккупации демократическое, ориентированное на запад государство. В результате поиски бежавших нацистов уступили место другим приоритетам.

К 1952 году никто из членов Международного военного трибунала не сделал реальной попытки решить тайну судьбы Бормана. Даже если они и хотели, оккупированные немцы не имели полномочий заниматься данным вопросом. Для секретной службы Израиля Борман представлял гораздо меньший интерес, чем Адольф Эйхман, непосредственно имевший отношение к Конечному решению. Интерпол интересовали ограбление банков, мошенники, воры, обычные убийцы и т. д. Международное сыскное агентство не имело юридической силы над новым типом преступников, предоставленных третьим рейхом. Борман был человеком, не совершивший традиционных преступлений и не думавший их делать, но выполнявший за столом ужасные приказы фюрера, которые были абсолютно законны в нацистской Германии.

Данные обстоятельства увеличивали шансы Бормана успешно скрываться в какой-либо стране, терпимо относящейся к беглым нацистам. А в 1952 году слухи и донесения подчеркивали, что он не был убит в Берлине и жив.

В январе 1952 года бывший итальянский вожак партизан, Луиджи Сильвестри, сказал корреспондентам газет, что видел Бормана в Больцано в Италии, 10 мая 1945 года. Тогда Борман вышел из большого черного «мерседес-бенца», а затем вошел в Доминиканский монастырь, служивший центром итальянского Красного Креста. Он выступал в качестве руководителя гуманитарной немецкой организации, отвечавшей за обмен итальянскими и немецкими военнопленными. Больцано находится на южной солнечной стороне Альп, по другую сторону австрийского Тироля, где в мае 1945 года жила фрау Герда Борман, после того как уехала из Берхтесгадена.

Через месяц после сообщения Сильвестри Эберхард Штерн, бывший чиновник нацистского министерства вооружений и военного производства, увидел в монастыре францисканцев Сан-Антонио в Риме монаха и узнал в нем Бормана. Фотография «брата Мартини», имевшего поразительное сходство с Борманом, широко печаталось в мировой прессе. Однако монастырь Сан-Антонио отрицал, что когда-либо давал Борману приют, а «брат Мартин» оказался отцом Ромуальди Антонуцци, монахом-францисканцем.

17 февраля 1953 года появилось другое газетное сообщение о Бормане. Оно поступило от торговца зерном из Западного Берлина, бывшего майора СС, Йоахима Тибуртиуса. Как штабной офицер Нордландской дивизии СС Тибуртиус командовал группой около 400 человек, пытавшихся бежать из рейхсканцелярии 1 мая 1945 года. Он видел Бормана бегущим рядом с танком, когда тот разлетелся на части на мосту Вайдендаммер. Но взрывная волна, по словам Тибуртиуса, не убила секретаря фюрера, который увидел его некоторое время спустя близ отеля Атлас в дальней части моста. Он был одет в гражданское.

«Вместе мы двинулись к Шифбауэрдаму и Альбрехтштрассе, — утверждал Тибуртиус. — Затем я окончательно потерял его из вида. Но у него был такой же хороший шанс бежать, как и у меня».

За два дня до заявления бывшего майора СС поразительное событие усилило веру в версию бегства Бормана из Берлина. 15 февраля 1953 года верховный комиссар британской зоны в Западной Германии сделал заявление об аресте в Гамбурге и Дюссельдорфе семи человек по подозрению в организации заговора с целью свержения Федеративной Республики и заменой ее нацистским режимом.

Британцы потребовали конфискации четырех тонн материалов, как свидетельство в поддержку обвинительного акта, предъявленного семи подозреваемым в государственной измене и заговоре. Их заговор был раскрыт. Среди этих семи были Карл Кауфман, бывший гауляйтер Гамбурга; доктор Густав Шел, гауляйтер Зальцбурга; доктор Генрих Хасельмейер, бывший глава нацистской лиги студентов и эксперт по «расовой науке» и расовой стерилизации.

Главой заговора британцы назвали доктора Вернера Наумана. Было установлено, что он добрался до Шварцвальда, бежав из Берлина в ночь 1 мая 1945 года. Науман работал в Шварцвальде и во Франкфурте простым рабочим в течение пяти лет и не был обнаружен американскими оккупационными властями. Затем он направился в Британскую зону и получил место в экспортно-импортной фирме Рура, владельцем которой был его бывший коллега из министерства пропаганды. Все еще неузнанный, он возглавил кружок бывших нацистов-гауляйтеров, офицеров СС и чиновников. Они намеревались установить связи с ячейками нацистов за рубежом и взять под контроль западно-германские правые партии, такие как свободные демократы, посредством проникновения в них. Британцы считали Вернера Наумана инспиратором самой серьезной неонацистской угрозы, уже развивавшейся в Федеративной Республике.

Федеративная Республика была близка к гарантированному полному суверенитету от оккупационных властей. В марте 1945 года британский верховный комиссар дал согласие на запрос канцлера Конрада Аденауэра о передаче Федеративной Республике ответственности за расследование и окончательное обвинение доктора Наума-на и его сообщников. Позднее власти Западной Германии освободили этих семерых человек, решив, что действительного свидетельства серьезного нацистского заговора не было. Сам доктор Науман был наказан только пожизненным отстранением от политической деятельности.

Западные немцы не нашли свидетельств, что Борман был связан с подозревавшимися заговорщиками. Однако Науман мог пролить некоторый свет на судьбу Бормана. Науман сказал западно-германским следователям, что он вместе с Борманом, Аксманом, Кемпкой и доктором Штумпфеггером и некоторыми другими пытался перейти мост Вайдендаммер ночью 1 мая 1945 года. Танк, используемый ими в качестве щита, был взорван советским снарядом. Но Бормана не убило взрывной волной. Он, Науман, Аксман и некоторые другие пошли к станции Лертер. Там последний министр пропаганды третьего рейха отделился от Бормана и направился на запад. Науман не знал, что случилось с Борманом потом. Тем не менее, Борман был еще жив, когда он оставил его между тремя и четырьмя часами ночи настаивал Науман. Он не был ранен, но выглядел изможденным и отчаявшимся.

Однако согласно двум немецким юридическим органам, официально заявившим в 1954 году о его смерти, Борман из Берлина не выбрался. Берхтесгаден Амтегерихт (местный суд округа) провел расследование о состоянии его недвижимого имущества. 30 января 1954 года суд Берхтесгадена постановил, что глава канцелярии нацистской партии умер в Берлине, и даже определил дату и время: 2 мая 1945 года, полночь. По немецким законам местный суд не обязан публично предоставлять свидетельство, определившее такое решение, и не сделал этого.

24 июля 1954 года городской архив Западного Берлина, последнее известное местопребывание Бормана, последовал за судебным решением Берхтесгадена и официально объявил секретаря фюрера мертвым. Архив ежегодно выпускал «Сборник извещений о смерти», который публиковал даты смерти жителей Берлина, зарегистрированные за год. В выпуске за 1954 год Борман был указан мертвым под номером 29.223. Однако в записи содержалось квалификационное примечание: «Смерть окончательно не установлена».

После действий суда Берхтесгадена и архива, Шпрухкаммер Западного Берлина (суд денацификации) смог легально конфисковать имущество Бормана в целях реституции жертвам нацизма. Но Шпрухкаммер смог найти собственность только на 8.300 долларов. Не все из этого было конфисковано. Около 450 долларов было оставлено детям Бормана, чтобы выплатить назначенные судом денацификации цены за установление размера имущества их отца.

Спорным может быть тот факт, что расследование суда Берхтесгадена явилось окончательным и имело другое основание, чем инвентаризация имущества Бормана, так как за год до этого более пяти свидетелей говорили о его возможной жизни на Западе.

В 1955 году Федеративная Республика Западной Германии добилась от советского правительства освобождения нескольких военнопленных, некоторые из них были захвачены русскими при попытке побега с Борманом из рейхсканцелярии.

Среди освобожденных, проведших десять лет в советских тюрьмах, был камердинер Гитлера, Гейнц Линге.

«Говорю вам, Борман мертв», — уверял Линге западногерманских репортеров, интервьюировавших его по возвращении от русских в октябре 1955 года. Камердинер видел секретаря фюрера в последний раз возле танка при взрыве на мосту Вайдендаммер.

Другой вернувшийся, Йоган Раттенхубер, глава детективов-телохранителей фюрера, был уверен, что Бормана убило взрывной волной, то же говорил и Ганс Бауэр, личный пилот Гитлера, который не смог выполнить приказ фюрера вывезти Бормана из Берлина с близлежащего поля. Отто Гюнше, адъютант Гитлера, также был убежден в смерти Бормана. Однако по версии Гюнше рейхсляйтер при взрыве находился внутри танка. Русские в плену подробно допрашивали Линге, Ратенхубера, Бауэра и Гюнше о судьбе Бормана. Им они рассказали ту же историю, что и западным репортерам. Хотя версии четырех вернувшихся слегка отличались в деталях, все согласились, что Борман умер на мосту Вайдендаммер. Но никто не видел его труп.

По-другому об этом рассказывал другой вернувшийся пленный, испанец Хуан Рока-Пинар. Будучи в свое время членом испанской «Голубой дивизии» на восточном фронте, он присоединился к небольшому отряду СС на мосту Вайдендаммер ночью 1 мая 1945 года. Там он увидел неподвижный танк и услышал, как офицер СС приказал ему «вытащить из него Бормана».

Рока-Пинар и другой солдат вспрыгнули на танк, рывком открыли его люк и стали вглядываться внутрь. Испанец увидел двух мертвых людей. В одном из них он узнал Мартина Бормана. По словам Рока-Пинар, он вытащил Бормана из танка. Но лавина огня русских вынудила Рока-Пинар оставить труп Бормана на улице.

Вернувшиеся преступники, подтверждая несомненную смерть главы канцелярии нацистской партии, фактически усложнили загадку. Их заявление были прямо противоположно заявлениям Наумана, Аксмана, Швегермана и Тибуртиуса. Они утверждали, что видели Бормана живым много позже взрыва танка. Ошибались ли все или некоторые из них, или были участниками заговора, чтобы защитить пропавшего человека? Что случилось с ближайшим наперсником фюрера?

Никто из его детей, выращенных приемными родителями, не дал утвердительного ответа. Несмотря на это, старший сын Бормана промелькнул в новостях в 1958 году. Гитлер был крестным отцом Адольфа Бормана, бывшего в свое время прекрасным учеником элитной нацистской школы для подростков в Фельдафине. После того, как он улетел из Берхтесгадена и умерла его мать, ему было пятнадцать; бездомного мальчика вырастила под именем Мартина Бергмана семья Хохенвертер. Они были австрийскими крестьянами и ярыми католиками.

Мартин Борман дал своей жене наказ «удостовериться, чтобы никто из наших детей не был развращен и отравлен ядом христианства в любой дозе». Тем не менее, его старший сын принял католичество. Более того, молодой Мартин Борман (он отказался от имени своего крестного отца) был посвящен в духовный сан католического священника в ордене Миссионеров священного сердца в Иезуитской церкви в Инсбруге в Австрии 20 августа 1958 года.

«Мы знаем о тяжком грузе, который лежит на его плечах, — заметил после посвящения один из членов ордена иезуитов. — Для нас он новое подтверждение того, что даже у безбожников, порожденных тоталитаризмом, есть путь назад».

Отец Мартин Борман впоследствии стал миссионером в Конго и остался там после того, как бельгийская колония добилась независимости. Время от времени, следователи из Европы спрашивали его, может ли он пролить свет на судьбу отца. Как и остальные восемь детей Бормана, он не мог. Однажды американский писатель задавал вопросы отцу Борману в его простой миссии в замечательном тропическом лесу в трехстах милях к югу от Киншасы, столицы Конго. Писатель спрашивал, имеются ли у него какие-либо идеи, где мог быть его отец.

«Я практически полностью уверен, что он мертв, — ответил отец Борман. — Я не верю в истории, что его видели живым после исчезновения из Берлина. Он никогда не связывался ни с моей матерью, ни с какими-либо другими членами семьи. Я думаю, он умер в Берлине».

«Если ваш отец окажется жив, — спросил писатель, — и если приедет сюда, в Конго, — вы защитите его, дадите ему укрытие?»

«Да».

«Как вы можете говорить это после того, что случилось?»

«Потому что он — мой отец. Несмотря на все, что он совершил, он мой отец. Нет такого закона у людей, или у Бога, или у церкви, который бы гласил, что я должен предать своего собственного отца палачу».

«Но вы вступили в духовенство и приехали сюда, чтобы искупить его вину».

«Если вам так хочется», — сказал отец Борман, завершая разговор.

В год посвящения молодого отца Бормана, в 1958 году, Федеративная Республика Западной Германии открыла новое учреждение в Людвигсбур-ге, маленьком городке близ Штутгарта. Оно называлось «Центр по подготовке и координации преследования за преступления в концентрационных лагерях и за военные преступления» и было возглавлено бывшим окружным прокурором, доктором Эрвином Шюле.

Союзники контролировали розыски и суд над нацистскими военными преступниками, пока Западная Германия была оккупирована, однако сейчас это было суверенное государство со своей юрисдикцией по этим вопросам, и с ними работала служба доктора Шуле. Со временем ему повезло осудить многих нацистов, которых просмотрели союзники, включая двадцать два члена штаба лагеря уничтожения Освенцим. Но в 1959 и 1960 годах доктор Шюле имел не больший успех в поисках Мартина Бормана, чем кто-либо еще.

Постепенно мир потерял интерес к главе канцелярии нацистской партии. Даже в сенсационных европейских иллюстрированных журналах перестали появляться статьи о том, что он жив. Казалось даже невозможным, чтобы Борман или любой другой нацист мог прожить пятнадцать лет, не будучи обнаруженным. Идея была слишком фантастичной.

Затем, 11 мая 1960 года, на автобусной остановке возле своего дома в пригороде Буэнос-Айреса израильские агенты захватили Адольфа Эйхмана.

Глава 16

«КРУГ ПОИСКА СУЖАЕТСЯ»

Мартин Борман был жив. Так заявил на предсудебных допросах в Иерусалиме Адольф Эйхман. Тем не менее, израильские власти никогда не предавали огласке детали заявлений Эйхмана.

После начала судебного процесса Эйхман получил множество писем. Некоторые были запугивающими, некоторые непристойными, но были, хотя и в небольшом количестве, и ободряющие. В одном было написано только два слова «Мужество, мужество». Оно было подписано «Мартин». По словам прокурора Израиля Гидеона Хауснера, эксперты установили, что, судя по почерку, письмо было написано Мартином Борманом.

Поимка и суд над Эйхманом резко оживили интерес к судьбе Бормана. Если Эйхман смог проработать до 1950 года в Западной Германии обычным чернорабочим, а затем через Италию с помощью ветеранов СС перебраться в Южную Америку и прожить в Аргентине под именем Рикардо Клемента еще десять лет, не было никаких причин полагать, что Борман не мог проделать то же самое. Попытки ответить на вопрос о том, что же случилось с главой нацистской партийной канцелярии, стали появляться снова.

В июне 1960 года в израильской газете Haolam Hazeh появился репортаж о том, что Борману принадлежит большой дом на окраине Буэнос-Айреса. Нуждаясь в медицинской помощи, он обратился к доктору, который оказался евреем. Несмотря на то, что тот явно прибегал к пластической операции, доктор опознал пациента. Затем он убил Мартина Бормана, сделав укол в сердце.

Однако в сентябре 1960 года официальное информационное агентство Аргентины Vitolo сообщило об аресте Бормана аргентинской полицией в промышленном районе города Зарате в восьмидесяти милях к северо-западу от Буэнос-Айреса. Арестованный действительно был похож на Бормана, однако он оказался всего лишь одноруким немецким эмигрантом по имени Вальтер Флегель. Он был отпущен на свободу, a Vitolo сообщило, что аргентинская полиция продолжает поиски Бормана, так как доказательств его смерти по-прежнему нет. Бесспорно, активизация действий аргентинской полиции была вызвана фурором, связанным с поимкой Эйхмана. То, что израильтяне нашли Эйхмана в Аргентине, ставило ее правительство в весьма неловкое положение. Еще более неловкой могла бы оказаться ситуация в случае поимки Мартина Бормана кем-нибудь другим, а не самими аргентинцами.

Случай с Эйхманом также побудил к определенным действиям и правительство Западной Германии. Западная Германия наслаждалась благополучием, вызванным «экономическим чудом», ее армия была основной силой НАТО, и, в отличие от Восточной Германии, символизировала действенность свободного рынка и инструментов демократии. Но Эйхман возбудил волну неприятных воспоминаний. Как суверенная, демократическая нация Западная Германия не могла позволить, чтобы о ней говорили как о стране, которая не делает все возможное для предания правосудию находящихся в бегах нацистов. Для этих целей под Штутгартом был спешно открыт «Центр по подготовке и координации судебного преследования за преступления в концентрационных лагерях и военные преступления» во главе с доктором Эрвином Шюле. Теперь официальные лица Западной Германии присоединились к Шюле в поисках Бормана, который являлся самым важным из всех нацистов, находящихся в бегах.

В апреле 1961 года во Франкфурте доктор Фриц Бауэр публично приступил к делу Бормана, открыв на него активное досье. Доктор Бауэр был немецким евреем пятидесяти семи лет. Он был дважды заключен в нацистские концентрационные лагеря, однако в 1940 году ему удалось бежать в Швецию. Девять лет спустя доктор Бауэр вернулся в Германию. В 1961 году он был районным прокурором земли Гессен и связан с VI отделом Франкфуртской районной прокуратуры Гессенского центра по преследованию преступлений национал-социализма.

Доктор Бауэр собрал восемь толстых папок, содержащих 1300 страниц документов, касающихся судьбы Бормана. 13 апреля на пресс-конференции Бауэр сообщил, что он абсолютно уверен в том, что Борман жив, добавив, что, возможно, тайная международная нацистская организация переправила его за границу, использовав сложную систему подпольных каналов.

Одним из сотен информаторов Бауэра был старший сын Эйхмана Хорст Адольф. Во время своего визита в Западную Германию в феврале 1961 года Хорст Адольф Эйхман сообщил районному прокурору о своих недавних многочисленных беседах с Борманом в Южной Америке.

Вскоре после пресс-конференции доктора Бауэра во Франкфурте в Тель-Авиве состоялась пресс-конференция другого известного общественного деятеля доктора Григория Тополевского, бывшего посла Аргентины в Израиле. 9 мая 1961 года доктор Тополевский сообщил, что Бормана с недавнего времени в Аргентине нет, он нашел новое убежище в Бразилии. Однако на следующий день посол уточнил высказанное; в своем заявлении он опирался на сообщения аргентинской прессы и не имел информации из официальных источников о местонахождении Бормана. До июня 1962 года не было никаких новостей о Бормане. И вот пресс-атташе посольства Испании в Лондоне Анхель Альказар де Веласко рассказал газетным репортерам о том, что встретился с Борманом в Мадриде в мае 1945 года и позднее вместе с ним поднялся на борт немецкой подводной лодки. После двадцати одного дня плаванья Борман и Альказар де Веласко сошли на берег в Аргентине. Испанец сообщил, что еще раз виделся с Борманом в 1958 году в Эквадоре. В то время Борман выглядел изрядно постаревшим и был абсолютно лыс. Его щеки впали, к тому времени он перенес уже три пластические операции. Но, как и в случаях с другими лицами, сообщавшими какую-либо информацию о Бормане, не было никакой другой информации, подтверждающей правдивость заявления Альказара де Веласко, кроме его честного слова.

Вплоть до 1963 года «Центр по подготовке и координации судебного преследования за преступления в концентрационных лагерях и военные преступления» предпринимал систематические усилия по поиску скрывающихся нацистов. Это совместное предприятие одиннадцати земель Западной Германии, располагавшееся в бывшей женской тюрьме всего в нескольких сотнях футов от живописного замка в стиле барокко в Людвигсбурге, имело 115 штатных следователей. Список людей, находившихся в розыске, составлял 160 000 человек. Само собой разумеется, список возглавлял Борман, за ним по степени важности следовал Генрих Мюллер.

Генерал-лейтенант СС Генрих Мюллер, холодный, скрытный человек, был шефом гестапо. Один из его подчиненных подполковник СС Вилли Хетгль описывал Мюллера как «человека с импозантной головой и резкими чертами лица, серьезно обезображенными тонким разрезом рта, не имеющим губ». В то время как Красная Армия окружила Берлин, Мюллер был в городе. Из своего здания на Курфюрстенштрассе он каждый день связывался с бункером фюрера. Последний раз его видели там 29 апреля 1945 года. С тех пор он считался погибшим в уличных боях за Берлин в возрасте сорока пяти лет и похороненным на гарнизонном кладбище в западноберлинском районе Кройцберг. Его семья установила мемориальную доску на могиле.

Тем не менее, Центр в Людвигсбурге сомневался в том, что шеф гестапо или Мартин Борман были убиты в Берлине. В Центре чувствовали, что Мюллер мог сбежать, организовав себе прикрытие, похоронив другой труп в могиле, в которой, как полагали, покоились его останки. Доказательства, которые привели к такому заключению, естественно, не могли быть преданы огласке. В рамках секретного проекта по раскрытию дела Мюллера, Центр сделал запрос в прокуратуру Западного Берлина с просьбой разрешить эксгумацию трупа. Это было сделано ранним утром 25 сентября 1963 года. В могиле не было полного скелета человека, останки представляли собой кости трех разных людей. Патологоанатомы установили, что ни одна кость не принадлежала Генриху Мюллеру. Теперь к тайне исчезновения Мартина Бормана добавилась загадка исчезновения шефа гестапо. Людвигсбургский Центр продолжил попытки раскрыть обе загадочные истории. Не оставлял своих попыток и доктор Фриц Бауэр.

Переломный момент в деле Бормана произошел в марте 1964 года. Человек по имени Рихард Борман сдался полиции Сан-Паулу, в Бразилии, так как «устал жить в подполье». Рихард Борман рассказал бразильской полиции, что его брат Мартин живет в штате Мато Гроссо, в дикой, слабо развитой части Бразилии, по площади почти в два раза превышающей Техас и населенной в основном индейцами гуарани.

Бразилия была идеальной страной, где могли бы скрываться разыскиваемые нацисты. Она граничит с семью другими латиноамериканскими государствами и не имеет жесткого режима въезда и выезда из страны. Иностранцы, имеющие бразильское гражданство, не могут быть депортированы или выданы другой стране. Там нет смертной казни, а максимальный срок тюремного заключения составляет тридцать лет. Там много немцев, проживающих в штатах Санта Катарина, Парана и Рио Гранде до Сул.

Доктор Фриц Бауэр к тому времени уже исследовал сообщения о том, что секретарь фюрера умер в 1959 году в Парагвае и похоронен в одной из деревень вблизи столицы Асунсьон. Когда произвели вскрытие могилы, оказалось, что в ней были погребены останки парагвайца по имени Ормонсилла. Так что доктор Бауэр довольно серьезно отнесся к вестям из бразильского города Сан-Пауло.

Как оказалось, у Бормана был младший брат. Рейхсляйтер в свое время устроил его одним из адъютантов фюрера. Ничего нового в этом не было, хотя со времени войны о брате совершенно забыли. Следователи доктора Бауэра нашли его снова. Его звали Альберт, и жил он в деревне Икинг в Верхней Баварии.

«У меня нет брата по имени Рихард, — заявил Альберт Борман. — Никто из моих родственников не носил такого имени. У человека, объявившегося в Бразилии и назвавшего себя Рихардом Борманом, или мания величия, или он обманщик». Этот человек оказался пятидесятидвухлетним ветераном СС, добравшимся до Южной Америки по фальшивым документам; в данный момент он страдал психическим расстройством.

Невзирая на ложные тревоги, подобные появлению «Рихарда» Бормана, правительство Западной Германии относилось к сообщениям о том, что Мартин Борман жив, достаточно серьезно и назначило награду в 25 000 долларов за информацию, способную навести на след Бормана. Принимая во внимание то, что Аргентина заявила ноту протеста по поводу похищения Эйхмана, Федеративная Республика предупредила, что вознаграждение будет выплачено только в том случае, если секретарь фюрера будет найден, выкраден и доставлен в Западную Германию с согласия страны, в которой он будет найден.

Прошли месяцы, вознаграждение оставалось невостребованным, однако сообщения о том, что Борман жив, продолжали поступать. В марте 1965 года представители Интерпола задержали в Сан-Пауло человека, который имел два паспорта: один аргентинский на имя Карлоса Родригеса, другой — западногерманский на имя Альфреда Тренкера. Он оказался бывшим офицером СС Детлефом Зоннембергом, приехавшим в Гуараху в Бразилию из Египта в 1953 году. Зоннемберг интересовал Интерпол не потому, что он был бывшим офицером СС: он находился в розыске в Западной Германии за организацию шести вооруженных ограблений. По словам Зоннемберга, после того как был захвачен Эйхман, нацисты, живущие в Южной Америке, создали организацию собственной безопасности. Борман был одним из них и жил в Бразилии.

Арест Зоннемберга не принес ничего нового. Однако в Западной Германии доктор Бауэр продолжал расследование. Среди сотен людей, допрошенных его подчиненными, был и Артур Аксман. Ставший бизнесменом в Руре, бывший вожак гитлерюгенда слово в слово повторил свою историю, рассказанную им сотрудникам разведки союзников, о событиях, происшедших ночью 1 мая 1945 года в Берлине. Аксман оставался единственным авторитетным очевидцем смерти Бормана. Так как он был видным нацистом, никто не мог доказать или опровергнуть его уверения в том, что он видел трупы Бормана и доктора Штумпфеггера на железнодорожном мосту у Инвалиденштрассе. Но если это было правдой, то загадку Бормана можно считать разрешенной.

Настойчивый доктор Бауэр обнаружил, что 14 августа 1945 года Берлинское почтовое отделение № 40, расположенное у железнодорожной станции Лертер, официально уведомило фрау Гертруду Штумпфеггер о смерти ее мужа. Работники почты похоронили труп, при котором были документы на имя доктора Людвига Штумпфеггера, 8 мая 1945 года, найдя его на железнодорожном мосту у Инвалиденштрассе. Местом захоронения стал Выставочный парк, находящийся в нескольких ярдах от моста, чудесное место, где в летнее время проходили всевозможные выставки.

Доктор Бауэр также разыскал шестидесятисемилетнего берлинского почтальона Альберта Крумнова, который сообщил, что он и еще трое работников почты похоронили два трупа, найденных на железнодорожном мосту. Они сделали это по указанию русских, которые хотели пресечь возможность возникновения эпидемии. 8 мая 1945 года Крумнов и трое его коллег-почтальонов похоронили в Выставочном парке двух человек: одного высокого с документами на имя доктора Штумпфеггера, рядом с ним положили невысокого, полноватого мужчину. Помощники Крумнова уже умерли, сам же Крумнов, по прошествии двадцати лет, не мог вспомнить точного места захоронения. Однако его показания вместе с официальным извещением, присланным вдове доктора Штумпфеггера, являлось подтверждением истории, рассказанной Аксманом.

Возможно ли, что ответ на вопрос, ставивший в тупик разведки и полицию многих стран два десятка лет, был зарыт в земле Западного Берлина? Доктор Бауэр решил выяснить это, прибегнув к нехитрому способу, которым до него никто не пользовался. 19 июля 1965 года западноберлинские полицейские, вооружившись кирками и лопатами, в сопровождении бульдозера, начали перекапывать землю бывшего Выставочного парка. Сейчас это место служит участком, на котором расположились пакгаузы одной судоходной компании, и находится недалеко от того места, где проходит Берлинская стена.

В течение двух дней полицейские терпеливо и методично перекопали сотни квадратных ярдов земли. Они обнаружили камни, три пня, пивные бутылки, старое оружие немецкого и русского производства и ни одной человеческой кости. Было решено отказаться от «раскопок».

Другой охотник за нацистами Тадек Тувиа Фридман, возможно, сказал доктору Бауэру, что тот напрасно тратит время, пытаясь найти останки Бормана в Берлине. Ему, напротив, следовало бы искать живого человека в Аргентине. Фридман, польский еврей, в молодости, будучи заключенным, работал на военном заводе в своем родном городе Радом. После войны он отправился в Вену, где самостоятельно принялся искать следы скрывающихся нацистских преступников. Летом 1952 года Фридман эмигрировал в Израиль. Не владея никакими профессиональными навыками и умениями, он пережил довольно трудные времена в новой стране. Он получил место репортера в газете, а также некоторое время проработал мелким государственным служащим. Однако охота за нацистами осталась его главной целью и он открыл в Хайфе свой небольшой частный Институт документации о военных преступлениях нацистов. Фридман собрал довольно внушительное количество информации о скрывающихся нацистах и стал чем-то вроде овода для правительства Израиля, постоянно подталкивая его предпринимать какие-либо действия по делу Эйхмана.

В октябре 1965 года Фридман прибыл в Нью-Йорк для того чтобы посетить аукцион, на котором письмо, присланное ему Эйхманом из тюрьмы, было продано за 1000 американских долларов. Фридману было сорок два года. Репортер газеты «Нью-Йорк пост» описал его так: «маленький круглый человек с пальцами-обрубками и внешностью типичного владельца магазина». Он все еще продолжал в одиночку охотиться на нацистов и принципиальной мишенью для него был Мартин Борман.

«За вознаграждение в 50 000 долларов мы можем получить его уже на следующий день, — сказал Фридман журналисту во время интервью. — Мы знаем, что он в Аргентине. Мы точно знаем в каком месте. Проблема в том, что никто не желает схватить его. Дело в том, что он международный преступник, и Германии, Англии или Соединенным Штатам придется выносить ему свой приговор, а после суда над Эйхманом никто не хочет всех этих дрязг, этих сердечных приступов. Однако, что касается меня, я по-прежнему не спускаю с него глаз».

Фридман говорил как частный сыщик от своего имени, а не от имени правительства Израиля. Возможно, он был не прав, утверждая, что Борман в Аргентине. Но, бесспорно, он был прав, говоря, что израильское правительство не предпринимало официальных попыток его разыскать. Бормана уже заочно судили в Нюрнберге как главного военного преступника, «преступления которого не ограничены какой-либо конкретной географической территорией». По этому определению, Борман не был проблемой евреев. Эйхман — другое дело, поэтому израильтяне нашли и судили его.

Советский Союз был одним из четырех членов Международного военного трибунала, который все еще разделял ответственность за поимку Бормана, если тот еще жив. Русские, конечно, не нацеливали свой разведывательный аппарат для проведения данной работы. Обнаружение какого-либо индивидуума было обычной работой для советской разведки. Однако после Нюрнберга русские хранили официальное молчание по поводу дела Бормана. Тем не менее, в 1965 году в Восточном Берлине вышла книга под названием «По следам Мартина Бормана»[14], ее автором был Лев Безыменский, бывший майор советской разведки.

Безыменский посвятил несколько лет беседам с русскими и немецкими офицерами и официальными лицами, которые могли располагать информацией о судьбе Бормана, как говорится, из первых рук. Он также изучил относящиеся к делу архивные документы в Западной и Восточной Германиях и Советском Союзе. В результате этих исследований и бесед Безыменский представил свою версию судьбы Бормана. А поскольку его книга была одобрена советской и восточногерманской цензурой, то вполне можно полагать, что эта версия была официальной.

По мнению советского автора, секретарь фюрера не был убит в Берлине. После побега из города, он как неизвестный гражданин отправился в Волькенштейн в Тироле, где проживала его жена. Где-то в нацистской «альпийской крепости» он забрал спрятанную коробку с золотыми монетами, предназначавшимися для музея фюрера в Линце. Эти монеты были переданы советнику Бормана по экономическим вопросам доктору Гельмуту фон Хуммелю в Берхтесгадене в конце войны и их стоимость составляла около пяти миллионов долларов. Таким образом, располагая финансами, Борман отправился на военно-морскую базу в Киле на северо-западе Германии с целью найти подводную лодку, способную вывезти его из страны.

Однако, так как подводный флот гросс-адмирала Деница был захвачен войсками союзников, Борман спрятался в Шлезвиг-Гольштейне, а затем в соседней Дании, где и пребывал до окончания Нюрнбергского процесса. Затем он обратился за помощью в ODESSA[15], тайную организацию ветеранов СС, занимавшуюся подготовкой путей побега для разыскиваемых нацистских лидеров через Альпы в Италию. Помощь этой организации оказывали итальянские аристократы, кардиналы Римской католической церкви и агенты американской разведки.

С помощью ODESSA, темной августовской ночью 1947 года, Борман оказался в Италии, перейдя границу в местечке Наудерс в долине Инн, где пересекаются границы Австрии, Швецарии и Италии. Его итальянские сторонники предлагали организовать ему защиту Римской католической церкви. Он дал согласие и сначала был помещен в монастырь на озере Гарда, а затем во францисканский монастырь в Генуе.

В конце концов, на виа делла Пасе в Риме секретарь фюрера встретился с епископом Алоисом Худалом, главой Фонда христианского благоденствия, а также наставником старшего сына Бормана Адольфа Мартина, готовившегося принять духовный сан. У него был выбор отправиться в Испанию, где уже находились глава нацистских коммандос Отто Скорцени и Леон Дегрелль, бывший глава бельгийских фашистов, или в Аргентину, как это сделал Эйхман. Аргентина была более удачным выбором.

Но это были лишь «рабочие гипотезы», писал Безыменский, то есть то, что «могло произойти». Советский автор даже и не думал подкрепить эти гипотезы какими-нибудь именами и адресами. Он не желал размышлять «как Шерлок Холмс», просто хотел указать, что следы Мартина Бормана ведут к политической жизни тех западных стран, где для него стало возможным обрести убежище. Был ли жив этот человек или нет, но его дух был жив точно. В частности, это было правдой для Западной Германии, чье послевоенное правительство было забросано обвинениями, связанными с нацизмом. Безыменский, доказывая этот тезис, посвятил этому половину своей книги, носящей подзаголовок «Правда о германском империализме».

Клаус Эйхман был более уверен в том, что Борман находится в Южной Америке, чем бывший майор советской разведки. В январе 1966 года тридцатилетний сын Адольфа Эйхмана написал открытое письмо Борману. Оно было опубликовано в популярном иллюстрированном западно-германском журнале «Квик». Он хотел защитить имя отца. По мнению Клауса, из Адольфа Эйхмана сделали мальчика для битья, отвечающего за преступления, совершенные Борманом.

«Я жду, когда вы сдадитесь, — писал Клаус. — Я жду, когда вы придете за той частью вины, лежащей на вас, и за которую мой отец стоял на вашем месте во время суда в Израиле… Вы все еще живете в своем укромном месте в Южной Америке. Вы приложили руку ко всем докладам о вашей гибели в Берлине в 1945-го…»

Примерно в то же время, когда появилось это письмо, старший брат Клауса Хорст Адольф Эйхман дал показания в Буэнос-Айресе. Хорст Адольф уже рассказывал доктору Фрицу Бауэру в феврале 1961 года о своих частых встречах с Борманом в Южной Америке. Теперь же он сказал, что верит в то, что секретарь фюрера был все-таки убит в Берлине. На просьбу объяснить, в чем причина того, что мнение старшего брата не соответствует его мнению, Клаус ответил журналисту «Квик»: «Когда ты живешь в Южной Америке, где нацисты сохранили свое влияние, то должен принимать во внимание, что эти нацисты набросятся на любого, кто осложняет их жизнь».

За этим инцидентом не последовало ничего. Сыновья Эйхмана канули в безвестность, вместе со своими воспоминаниями и всеми полезными сведениями, которыми располагали. Однако в Германии доктор Фриц Бауэр усилил напор. У Западной Германии были причины для поисков Бормана. Не взирая на то, что он был осужден в Нюрнберге как международный военный преступник, Западная Германия могла судить его как гражданина Германии, совершившего противоправные действия против немецких граждан. Вот всего лишь один случай из этой цепи — его приказ от 23 марта 1945 года уничтожить все продовольственные запасы Германии и сослать все население, способное передвигаться, в центральную часть страны, а если понадобится, то и применить для этого силу.

16 апреля 1966 года доктор Бауэр заявил на пресс-конференции, что располагает «свежими уликами» относительно Бормана. «Круг поисков сужается, — сказал следователь. — Мы тщательно проанализировали сведения со всего мира, и я надеюсь, что мы напали на его след». Доктор Бауэр был убежден в том, что Борман находился в Южной Америке, но отказался разглашать детали своих новых улик. 1966 год закончился, а Борман так и не объявился.

Симон Визенталь тоже верил, что Борман жив. Визенталь, до вторжения нацистов в его родную Польшу, был инженером-архитектором, он начал собирать информацию о пропавших нацистах сразу же после своего освобождения из концентрационного лагеря Маутхаузен в Австрии американскими войсками в феврале 1945 года. Он продолжал свое частное расследование, поскольку чувствовал, что «холодная война» побудила полицию и разведцентры как на Западе, так и на Востоке ослабить преследование нацистов, совершивших преступления против евреев. Это делалось для того чтобы «ублажить западных немцев», или «когда нацисты раскаивались и присоединялись к коммунистам».

Визенталь не был профессиональным детективом и не охотился лично на находящихся в розыске нацистов, однако он собрал большое количество ценного материала с помощью отдельных информаторов и посредством внимательного изучения досье нацистов. Затем он передал всю информацию официальным правительственным учреждениям. «Наметки», переданные им израильскому правительству, помогли поимке Адольфа Эйхмана. После этого он заинтересовался Борманом, который был одним из 22 000 нацистских военных преступников, занесенных в список Еврейского документального центра Визенталя в Вене. Центр со штатом из шестнадцати человек работал на добровольные пожертвования евреев.

В феврале 1967 года в Соединенных Штатах один из журналов начал печатать отрывки из готовящейся к выходу книги Визенталя «Убийцы среди нас». В них Визенталь рассказывал о наиболее важных своих делах. Одно из них касалось Франца Штангля. С марта по август 1942 года он был комендантом концентрационного лагера Собибор. В августе и сентябре 1942 года Штангль командовал концентрационным лагерем Треблинка. Визенталь установил, что в этих лагерях, расположенных в Польше, было отравлено газом 700 000 человек, все из которых, за небольшим исключением, были евреями.

Как и Адольф Эйхман, Штангль был интернирован в американский лагерь для военнопленных. Офицеры разведки не смогли установить личности обоих. Оба сбежали из лагеря для военнопленных без особых трудностей. Визенталь утверждал, что Штангль перебрался в Бразилию в 1951 году и в настоящее время работает на автомобильном заводе в Сан-Паулу, и ему известен его адрес.

Другим делом, которое вел Визенталь, было «самая большая неразгаданная тайна нацистов». Из изученной им информации из разных источников и людей, которые видели Бормана или слышали, что он еще жив, Визенталь заключил, что «скорее всего» секретарь фюрера живет где-то около аргентино-чилийской границы. Но ни одна страна на самом деле не была заинтересована в его аресте. А так как Борману было уже шестьдесят семь лет, загадочность, окружавшая его личность, могла «выродиться в простое биологическое уравнение».

«Он хорошо защищен, — писал Визенталь. — Ни одна страна не захочет повторения истории Эйхмана. Борман однажды умрет, и награда в 100 000 марок [назначенная правительством Западной Германии] никогда не будет выплачена. Смерти деньги не нужны».

Второго марта 1967 года департамент политического и социального порядка округа Сан-Паулу задержал Франца Штангля. Бразильцы действовали по просьбе австрийского правительства, которое, в свою очередь, действовало, опираясь на информацию, предоставленную Визенталем. Штангль был инспектором по эксплуатации на бразильском заводе фирмы «Фольксваген» в Сан-Паулу — огромном промышленном городе с населением в 5,25 миллионов человек. Он скромно жил в пригороде Сан-Паулу Бруклине, со своей женой-австриячкой и тремя дочерьми.

Штангль отказывался признать свое соучастие в массовых убийствах в Собиборе и Треблинке. Заключенный в карцер первой противовоздушной батареи в Бразилии, он сказал бразильским следователям, что его работой была запись имен жертв, препровождаемых в газовые камеры. Штангль утверждал: «Я только исполнял приказы, которые время от времени поступали от самого фюрера, и я был всего лишь обер-лейтенантом гестапо». Тем не менее, Австрия, Западная Германия и Польша требовали его депортации из Бразилии.

Бразилия арестовала Штангля по просьбе министерства иностранных дел Австрии. Он родился в Австрии в 1908 году и до своего вступления в СС был офицером полиции. Польша хотела судить Штангля по той причине, что Собибор и Треблинка были расположены на ее территории. Западная Германия основывала свои притязания на том, что и Польша и Австрия были оккупированы нацистами в то время, когда Штангль действовал как немецкое должностное лицо. Пока эти официальные петиции рассматривались верховным судом Бразилии Штангль оставался под арестом и допрашивался на предмет обладания информацией о других скрывающихся нацистах, которые могли бы находиться в Южной Америке.

5 марта 1967 года, во время посещения своей замужней дочери в Утрехте, Симон Визенталь дал интервью одному голландскому газетчику. Он сказал, что еще один важный подозреваемый в военных преступлениях нацист будет вскоре арестован в Южной Америке, но имени его не назвал. Визенталь утверждал, что большинство военных преступников в Южной Америке получают поддержку от «очень влиятельной и опасной организации» Kameradenwerk («Помогай друзьям»).

Затем, 11 мая, шеф тайной полиции Гватемалы Эдуардо Гарсия Гомес объявил об аресте в Ма-рискосе, деревеньке в 155 милях от города Гватемала, лысеющего седовласого мужчины в возрасте старше шестидесяти лет. Человек назвался Хуаном Фалеро Мартинесом, странствующим плотником, родившемся в Уругвае. Отметины на его лице производили впечатление следов пластических операций. Гватемальская полиция предполагала, что нашла Мартина Бормана, но человек, назвавший себя Хуаном Фалеро Мартинесом назвал это предположение «сумасшедшим».

Доктор Фриц Бауэр потребовал, чтобы отпечатки пальцев подозреваемого были отосланы самолетом в Западную Германию. Спустя пять дней после ареста отряд полиции встретил самолет во Франкфуртском аэропорту и доставил их в Бюро расследований под Висбаденом. Там эксперты сравнили эти отпечатки с отпечатками Бормана из их картотеки. Отпечатки не совпадали.

7 июня верховный суд Бразилии наконец разрешил межгосударственные споры по поводу Франца Штангля, согласившись выдать его Западной Германии. Спустя шестнадцать дней он вышел из самолета в Дюссельдорфе и был прикован наручниками к двум западногерманским полицейским. Много времени прошло до того дня, как его осудил гражданский суд Дюссельдорфа. Ему вменялась в вину ответственность за уничтожение 400 000 евреев из Варшавского гетто в Треб-линке и двадцать три частных обвинения в убийстве.

Пока он ожидал суда, доктор Фриц Бауэр расспрашивал Штангля о местонахождении Мартина Бормана. И 14 июля верховный суд Бразилии получил официальное прошение министерства юстиции Западной Германии о предварительном аресте и высылке секретаря фюрера. Но это, конечно, не означало, что министерство юстиции верило в то, что Борман был в Бразилии, доктор Бауэр расценил эти действия как текущую работу, не больше чем «напоминание», что правительство Западной Германии разослало прошение почти всем латиноамериканским странам с просьбой об аресте и выдворении скрывающихся нацистских военных преступников. 7 июля доктор Бауэр сообщил прессе о результатах допросов Штангля.

«Штангль ничего не знает о местонахождении Бормана, — заявил Бауэр. — даже если бы он знал, он, конечно же, не сказал бы нам это».

Так захлебнулись самые многообещающие возможности раскрытия тайны о местонахождении Мартина Бормана. Было ли решение у этой загадки? Военные разведки Британии, Франции, Соединенных Штатов и Советского Союза все послевоенные годы безуспешно искали секретаря фюрера или доказательства его смерти. Определенный ответ на вопрос о его судьбе не получил ни Симон Визенталь, ни доктор Фриц Бауэр, ни советский автор майор Лев Безыменский; ускользнул он и от следователей западногерманского Центра по подготовке и координации судебного преследования за преступления в концентрационных лагерях и военные преступления, которые с момента открытия Центра в 1958 году раздобыли ценные доказательства для 796 других дел.

В конце концов, Бормана не смогли разыскать потому, что он был убит в Берлине? Но если это так, тогда почему его тело не было найдено? И что делать со свидетелями, утверждающими, что после 1945 года видели его живым в Западной Германии, Испании, Италии и Латинской Америке?

Действительно ли Борман сбежал из Берлина и, воспользовавшись деньгами партийных фондов и прибегнув к пластической операции, оказался умнее и изобретательнее, скрываясь от преследования на протяжении более чем двух десятков лет, чем, к примеру, Науман, Эйхман или Штангль?

Существовал ли хотя бы один удовлетворительный ответ на вопрос о судьбе главы нацистской партийной канцелярии и секретаря фюрера?

Этот ответ существовал с 1953 года, хотя был настолько призрачен, как и само восхождение Мартина Бормана от простого заключенного до ближайшего соратника человека, покорившего почти всю Европу.

Глава 17

НАПОМИНАНИЕ

Поиски скрывающихся нацистов и судебное преследование военных преступников как основная цель Соединенных Штатов и Советского Союза в 1953 году сменились новыми проблемами, вызванными «холодной войной», которая была сейчас в самом разгаре. Северокорейские и китайские войска, сражавшиеся с Соединенными Штатами и войсками Организации Объединенных Наций в Корее, снабжались оружием и другими материалами Советским Союзом. Между двумя сверхдержавами, вместе сражавшимися против нацистской Германии, практически не существовало торговли, обмена туристами, просто обычных нормальных отношений.

В самом Советском Союзе в начале 1953 года царила атмосфера жесточайшего террора, вызванная так называемым «заговором врачей». Сталин, в возрасте семидесяти четырех лет все еще удерживавший власть в своих руках, поддерживал обвинение против группы врачей, большинство из которых были евреями, якобы вынашивавших планы убийства ряда советских руководителей. Те, кто на Западе пытались понять ход мыслей Сталина, расценивали «заговор врачей» как сигнал к началу новой чистки, направленной против людей, ищущих возможность свержения диктаторского режима.

Спустя восемь лет после смерти Гитлера, Западная Германия стала одной из самых процветающих и экономически развитых стран в мире. Федеративная Республика Германии, созданная в 1949 году, была на пути к полной независимости, хотя Великобритания, Франция и Соединенные Штаты сохраняли определенный контроль над ней по закону об оккупации. Перевооружение Западной Германии, произведенное западными странами альянса в противовес Народной армии ГДР и Советской армии, стало реальным фактом политики, так же как и возвращение некоторых бывших нацистов на руководящие государственные посты.

Доктор Конрад Аденауэр, канцлер ФРГ, приветствовал политику вовлечения в жизнь Западной Германии нацистов, занимавших в третьем рейхе незначительные посты или раскаявшихся в своем прошлом. Обращение с ними как с изгоями могло бы только сплотить их в обозленную и страшную силу, способную создать угрозу демократическим преобразованиям в Федеративной Республике. Западные союзники поддерживали подобную политику. Ситуация в Федеративной Республике была стабильной. Эти факты, казалось, не давали основания для серьезного беспокойства по поводу возможности возрождения нацизма. Эта точка зрения получила серьезный удар 15 января 1953 года. Как уже упоминалось выше, верховный комиссар Великобритании в Германии объявил в этот день об аресте семи немцев по подозрению в тайной подготовке государственного переворота в Федеративной Республике и попытке восстановления нацистского режима. Главарем этого тайного заговора был назван доктор Вернер Науман.

Представительство ЦРУ США в Берлине в январе 1953 года располагалось на окраине столичного пригорода Далем. Действия англичан против Наумана и его сообщников явились неожиданностью для шефа Берлинского отдела ЦРУ, которого мы назовем, скажем, доктором Джоном Бродериком. Это сообщение его заинтересовало. В обвинениях англичан имелось рациональное зерно, и это заставило доктора Бродерика задаться двумя вопросами: бежал ли Мартин Борман из Берлина вместе с Науманом, и стоит ли он за заговором Наумана?

В 1953 году не было никаких убедительных доказательств того, что Бормана не было в живых.

Это не было виной ЦРУ, никогда не занимавшегося этим делом. ЦРУ было создано в 1947 году, уже после того как Международный военный трибунал вынес свои приговоры, а действия новой организации в Европе были направлены против Советского Союза и его восточноевропейских союзников. Тогда, как и сейчас, розыск пропавших нацистов не входил в обязанности ЦРУ, именно поэтому оно и не искало Наумана. Все, что произошло в концентрационных лагерях или на полях сражений во время уже закончившейся войны, никоим образом не имело отношения к ЦРУ.

Чем занимались в ЦРУ, так это людьми в зарубежных странах, представлявшими настоящую или потенциальную угрозу для безопасности Соединенных Штатов. Если Борман был жив и являлся тайным вдохновителем неонацистской группы Наумана, он, бесспорно, мог быть квалифицирован как угроза одному из главных союзников Соединенных Штатов в Европе в борьбе против коммунизма. Итак, в январе 1953 года доктор Бродерик получил одобрение начальства во Франкфурте и Вашингтоне провести расследование с целью выяснения местонахождения Бормана. Прежде подобные расследования проводились силами военной разведки, не располагавшей ни денежными фондами, ни талантливыми сотрудниками как ЦРУ.

Доктор Бродерик испытывал личный интерес к расследованию, но чтобы поддерживать и вести ее на должном рабочем уровне, он выбрал автора этой книги, работавшего в то время на берлинское бюро ЦРУ. Работа над этим заданием не была захватывающей и интересной, как и большая часть разведывательной работы. Напротив, приходилось заниматься скучными проверками показаний свидетелей и координацией работы с различными людьми и ведомствами.

Первым шагом в расследовании стало обращение к штатному психиатру берлинского бюро ЦРУ и его ведущему «сценаристу». Психиатр проанализировал жизнь Бормана и составил его психологический портрет. Затем эта информация была передана «сценаристу», который, соединив воедино все известные факты последних дней Бормана с психологическим портретом, написал наиболее вероятный сценарий того, что логически могло произойти с ним. Это была новая техника, разработанная для стимуляции мышления следователей ЦРУ, которые, порой, могли зайти в тупик из-за шаблонного мышления или большого количества беспорядочной информации.

Затем ЦРУ запросило своих служащих в Латинской Америке, арабских странах и Европе проверить достоверность сообщений о появлениях Бормана и выяснить, действительно ли он жил в этих местах. Так как Борман находился в Берлине в момент взятия его Красной Армией, я обратился за помощью к организации, способной проникнуть в официальные круги и выяснить, что же действительно произошло в Берлине в мае 1945 года. Это была Организация промышленного развития Юга Германии, кодовое название разведывательного управления под руководством Рейн-харда Гелена, финансируемого ИРУ, со штаб-квартирой на 25 акрах охраняемой площади в Пуллахе к югу от Мюнхена.

Гелен руководил немецкой армейской разведкой на некоторых участках русского фронта. Он снабжал Гитлера точной информацией о предполагаемых передвижениях Красной Армии. Фюрер пренебрегал большей частью этой информации. После войны генерал-лейтенант Гелен передал себя, наработанный материал и свой аппарат в распоряжение американских оккупационных властей, заключивших с ним сделку.

Содержание организации Гелена стоило ЦРУ в 1953 году около шести миллионов долларов. За эту сумму было куплено около 4000 немецких профессиональных разведчиков, многие из которых в прошлом служили в армии и СС и имели уникальные связи и знания о восточных, особенно восточногерманских и советских делах. Я попросил бюро Гелена подготовить всю возможную информацию о том, что случилось с секретарем фюрера после того как он покинул рейхсканцелярию.

Пока продолжалось расследование, в марте умер Иосиф Сталин. Это повлекло за собой некоторое ослабление его жесткой политики, а также перестановку в советских властных структурах. В том же месяце верховный комиссариат Великобритании по просьбе доктора Аденауэра возложил расследование и конечное судебное рассмотрение дела доктора Наумана и его сподвижников на власти Западной Германии. Позднее, конечно, они так и не были осуждены, так как западные немцы полагали, что серьезных улик против них нет.

Служащий ЦРУ, связанный с западногерманским министерством юстиции, сказал мне, что министерство считает, что Борман никак не связан с группой Наумана. Эти сведения, в достоверности которых невозможно было усомниться, казалось, полностью опровергали версию о связи Бормана с Науманом. Однако расследование зашло уже довольно далеко, и ЦРУ решило принять меры предосторожности и выяснить, был ли Борман жив или мертв.

К началу июня 1953 года я подготовил отчет для доктора Бродерика. Первым пунктом моего доклада был краткий отчет о поисках в Латинской Америке, арабских странах и Европе. Никто из работников ЦРУ не смог найти Бормана. Все они сомневались в достоверности сведений людей, которые заявили, что видели Бормана после войны. У очевидцев были различные мотивы для подобных заявлений; они действительно ошибались или искали известности, или были людьми, которые наблюдают летающие тарелки.

Бюро Гелена сообщило, что ни в ГДР, ни в Советском Союзе Бормана нет. Бюро также не удалось узнать, что случилось с ним после того как он покинул здание рейхсканцелярии. Тем не менее, им удалось установить один весьма интересный факт. В мае 1945 года русскими солдатами был найден дневник Бормана, который затем отправили в Москву. Две последние записи из этого дневника гласят: «30 апреля Адольф Гитлер X, Ева Б. X. 1 мая. Попытка прорваться».

Ведущий сценарист берлинского отделения ЦРУ в качестве стимула для осмысления ситуации предложил четыре варианта вероятного развития сценария. Первый сценарий предполагал, что Борман был осведомителем. Будучи оппортунистом, обладая способностью не упускать ни одного удобного случая, он приступил к работе на советскую разведку, когда стало очевидно, что дело нацистов проиграно. Он передал Советам бесценную информацию о намерениях фюрера и стратегии верховного командования вооруженных сил Германии, что помогло Советскому Союзу одержать победу. Выгода Бормана была очевидной. Во время переговоров с генералом Кребсом, русские организовали для Бормана возможность добраться до моста на Инвалиденштрассе и там инсценировали его смерть. Затем он был подобран русским патрулем и доставлен в Россию, где он сейчас и проживает в прекрасных условиях как ведущий резидент Советского Союза, специалист по делам Германии. И если возникнет подходящая ситуация, он вернется в Германию как ее комиссар.

Второй сценарий предполагал, что Борман был английским осведомителем. Понимая, что Германия не сможет выиграть в затянувшейся войне, он подбил своего эксцентричного шефа Рудольфа Гесса отправиться в Шотландию. Хотя мирная миссия Гесса и провалилась, ему, однако, удалось вывести Бормана на контакт с британской разведкой. Секретарь фюрера оставался британским агентом на протяжении почти всей войны. Секретарь фюрера не был убит на мосту Вайдендаммер, как и не погиб возле станции Лертер. Те, кто утверждал, что он погиб в Берлине, лгали, это являлось частью плана помочь Борману спастись. Как и многие другие, он перебрался в западную часть Германии. Борман направился в Плен, занятый английскими войсками. Это объясняет его решимость встретиться с гросс-адмиралом Деницем. На самом деле Борман имел предварительную договоренность с британскими агентами о месте встречи, и те переправили его в отдаленное место на Британских островах. Он работал советником британской разведки и министерства иностранных дел по делам Германии, особенно по вопросам, связанным с возрождением нацизма. В конце концов, когда болезненные ощущения, связанные с нацизмом, уйдут на второй план, подлинная роль Бормана будет раскрыта, и ему будет разрешено вернуться в Германию. Там он будет доживать свои дни в мире и спокойствии, на скромную пенсию, сбившийся с пути идеалист, следовавший за фюрером до тех пор, пока не понял, что продолжение войны обречет его любимую родину на катастрофу.

Третий сценарий также был основан на предположении, которое заключалось в том, что «гибель» Бормана в Берлине была частью конспирации, призванной его обезопасить. Как иначе можно было истолковать противоречия в показаниях? Разве Борман не покончил с собой вслед за Гитлером и Геббельсом, если бы верил в то, что его положение безвыходно? Ответ заключается в том, что он знал, что его положение таковым не является. У него был тщательно разработанный план побега. Он добрался до подводной лодки где-то на побережье Балтики и сбежал в Аргентину. Там, под защитой аргентинского диктатора Перона и, располагая миллионами марок из казны нацистской партии, Борман собрал вокруг себя группу, состоящую из эсэсовцев и партийной верхушки. В секретной и тщательно охраняемой местности, где-то между Терра дель Фуэго и тропиками Козерога, Андами и Атлантикой, секретарь фюрера создал всемирную конспиративную сеть, целью которой было создание четвертого рейха под предводительством Бормана.

Ни один из этих сценариев не казался мне достоверным. Они должны были стимулировать мышление, но стимулы должны базироваться на фактах. Тем не менее, четвертый сценарий заслуживал внимания. У Бормана не было определенного плана побега. Если бы он действительно хотел покинуть Германию, то не остался бы вместе с Гитлером в бункере. Когда представлялась возможность уехать в Берхтесгаден, он бы воспользовался ею. Борман добрался до станции Фридрихштрассе. Те, кто считал, что он был убит при взрыве танка, ошибались. Он удачно прошел часовой пост русских около станции Лертер вместе с Аксманом, Штумпфеггером, Велтцином, Науманом и Швегерманом, а затем вместе со Штумпфеггером поспешно удалился в восточном направлении по Инвалиденштрассе. Затем эти двое попали под плотный огонь русских и вернулись к мосту через Инвалиденштрассе. Они находились под перекрестным огнем, идти им было некуда.

С этой точки зрения вклад психиатра оказался важным. Борман прожил годы в непосредственной близости с Гитлером. Он получил свою власть от фюрера и пользовался ею через него. Теперь Гитлер был мертв. Труд его жизни оказался напрасным. Психологически он был полностью деморализован. Выхода не было. Через считанные минуты он попал бы в руки русским, которых он всегда ненавидел, их месть вызывала у него сильный страх. Итак, он и доктор Штумпфеггер приняли капсулы с ядом. Артур Аксман был прав. Он видел трупы Бормана и Штумпфеггера на железнодорожном мосту, русские же не опознали секретаря фюрера. Они похоронили его вместе с другими телами, найденными в округе, в безвестной общей могиле.

Конечно, последняя версия судьбы Бормана была лишь предположением. Однако по сравнению с неудачными попытками бюро Гелена и ЦРУ найти какие-то другие, она казалась наиболее соответствующей тому, что в действительности произошло с Борманом. Когда я представил свой отчет доктору Бродерику, он нашел его убедительным. Он сам недавно получил информацию из своих высокопоставленных источников в советском правительстве, некоторые из членов которого после смерти Сталина стали, хотя и нерешительно, выступать за развитие сотрудничества с Западом.

Доктор Бродерик был согласен с тем, что Борман принял яд на железнодорожном мосту. Согласно советскому источнику, которого, по сути дела, Бродерик не запрашивал, русские офицеры опознали Бормана. При нем был его дневник. Они похоронили его с помощью работников почтового отделения станции Лертер. Уведомив об этом Москву и получив оттуда инструкции, они выкопали тело Бормана и перевезли его в изолированное место в Восточной Германии, где и захоронили его в могиле без надгробной плиты.

Если это и кажется бессмысленным, то в этом есть какая-то тонкая логика. Сталин преднамеренно создал сложности вокруг смерти Гитлера. Он не признался своим союзникам в том, что русские нашли и опознали труп фюрера. Что же касается Бормана, то Сталин хотел, чтобы все думали, что секретарь фюрера жив. Это можно было бы использовать в качестве палки для понукания Запада. Как можно дольше поддерживая версию о том, что главный из разыскиваемых нацистов жив, можно было бы обвинять Запад в пособничестве возрождению нацизма.

ЦРУ не предало огласке известные ему факты о смерти Бормана. По мнению доктора Бродерика, это было сделано по трем причинам. Первая заключалась в том, что после смерти Сталина правительство Соединенных Штатов не хотело демонстрировать свою осведомленность, так как это могло бы затронуть интересы России. Скорее всего, эта идея возникла для определения возможных путей сотрудничества с новыми правителями Кремля в эпоху ядерной угрозы. Вторая причина заключалась в самой неловкости огласки того факта, что Международный военный трибунал судил мертвеца. И в конце концов, идея Сталина была не так уж плоха. Пусть мысль о том, что второй из самых влиятельных нацистов жив, продолжает будоражить умы как вечное напоминание об ужасах третьего рейха.

Товарищи по партии прозвали Бормана «серым кардиналом», «железным канцлером»; недруги называли его «Макиавелли за канцелярским столом». Он действительно был силой в тени гитлеровского трона. За беспристрастной внешностью скрывался классический махинатор, могущественный наблюдатель, работавший тайно и перехитривший всех своих конкурентов, стремившихся завоевать расположение фюрера.

Современники описывали его как маленького, приземистого человека в плохо сидящей па нем чиновничьей униформе с портфелем под мышкой, вечно трудившегося ради собственных интересов.

Примечания

1

Книга Дж. Макговерна была выпущена в США в 1968 году. — Прим. ред.

2

Нацисты разделили Германию на главные административные области, примерно одинаковые регионы, которые они назвали гау (Gau).

3

Рейхсляйтерами (национальными вождями) в партии нацистов являлись обладатели высших партийных должностей. Рейхсляйтеров назначал Гитлер, и они были подотчетны непосредственно только ему. Однако их обязанности были связаны только с партийной работой и были далеки от военных, международных дел или дел СС.

4

Подчинялись Борману как рейхсляйтеру.

5

Отсюда и название строения — Кельштейнхаус: Kehlstcin (нем.) — «каменное горло», Haus (нем.) — дом.

6

Отец Жозеф (1577–1638) был доверенным лицом и советником могущественного «Красного кардинала» — кардинала Ришелье, премьер-министра короля Луи XIII Французского, который полностью находился под контролем кардинала. Темная личность, адепт тайной дипломатии и силовой политики, отец Жозеф, монах ордена капуцинов, заслужил прозвище «серый кардинал» по цвету своей одежды. Цвет партийной униформы Бормана был, естественно, коричневым.

7

В 1963 году доктор Иоганн Ректенвальд опубликовал историю болезни Гитлера, составленную па основе проявления различных симптомов: «Чем страдал Гитлер?» (Мюнхен; Рейнхардт). Диагноз доктора Ректенвальда — постэнцефалическая болезнь Паркинсона. Гитлер, конечно же, никогда не обследовался у психиатра.

8

Около 700 бомбардировщиков Королевских ВВС атаковали Гамбург ночью 24, 27 и 29 июля.

9

Киноактриса Маня Беренс.

10

12 сентября 1944 года Гиммлер формально признал свое отцовство и официально назначил себя опекуном обоих детей.

11

Другие одиннадцатью были Геринг, Кейтель, Йодль, Кальтенбруннер, Розенберг, фон Риббентроп, Ганс Франк, генерал-губернатор Польши, Фриц Заукель, создатель рабовладельческой программы, Артур Зейсс-Инкварт, рейхсуполномоченный в Нидерландах, Вильгельм Фрик, рейхспротектор Богемии и Моравии, Вальтер Функ, глава Рейхсбанка, и Юлиус Штрейхер, гауляйтер Франконии. Остальные подсудимые получили приговоры от пожизненного заключения (Гесс) до оправдания (Ганс Фритцхе из Министерства информации).

12

Бергер был приговорен Нюрнбергским военным трибуналом к 25 годам тюремного заключения. После трех лет, проведенных в заключении, он был выпущен на свободу американской Комиссией милосердия.

13

Прошло восемь лет, прежде чем начался суд над Кохом. В марте 1959 года Варшавский суд приговорил его к смерти, но свидетельства того, что приговор был приведен в исполнение, нет. Хотя он был верховным нацистским чиновником на Украине, советское правительство не проявило общественного интереса к судебному процессу Коха, занимавшегося исключительно незначительными грабежами в той части Восточной Пруссии, которая отошла Польше после войны. То, что Советский Союз не хотел судить Коха и таким образом «заплатил» ему за убийство украинских националистов на Украине, бывших также противниками Кремля, остается только предположением и не имеет фактического подтверждения.

14

Оригинальная русская версия книги была опубликована в Москве в 1964 году.

15

ODESSA — Organisation der ehemaligen SS-Angehorigen (Организация бывших членов СС).

Content

Джемс Макговерн
МАРТИН БОРМАН
Серый кардинал
в коричневой униформе

Глава 1 КРУПНЕЙШАЯ НЕРАЗГАДАННАЯ ТАЙНА НАЦИСТОВ

Глава 2 ОСУЖДЕННЫЙ

Глава 3 НЕИЗВЕСТНЫЙ РЕЙХСЛЯЙТЕР

Глава 4 НАЧАЛЬНИК ШТАБА ДЛЯ ЗАМЕСТИТЕЛЯ ФЮРЕРА

Глава 5 ПРЕПЯТСТВИЯ НА ПУТИ К ВЛАСТИ

Глава 6 СЧАСТЛИВЫМ СЛУЧАИ

Глава 7 КОРИЧНЕВЫЙ КАРДИНАЛ

Глава 8 СЛУХИ О ПОЛОЖЕНИИ ЕВРЕЕВ

Глава 9 СЕКРЕТАРЬ ФЮРЕРА

Глава 10 «НАША НЕПОКОЛЕБИМАЯ ВЕРА В КОНЕЧНУЮ ПОБЕДУ»

Глава 11 ДУШЕПРИКАЗЧИК

Глава 12 «СИТУАЦИЯ В БЕРЛИНЕ СТАНОВИТСЯ ОЧЕНЬ НАПРЯЖЕННОЙ»

Глава 13 ПОПЫТКА БЕГСТВА

Глава 14 В ЕГО ОТСУТСТВИЕ

Глава 15 «СМЕРТЬ ТОЧНО НЕ УСТАНОВЛЕНА»

Глава 16 «КРУГ ПОИСКА СУЖАЕТСЯ»

Глава 17 НАПОМИНАНИЕ

Примечания