Разуваев Петр

Синдром гладиатора

ГЛАВА ПЕРВАЯ

«Боинг-737», выполняющий рейс Амстердам — Санкт-Петербург, замечательно справлялся со своими обязанностями. Большой самолет летел, гудел, покачивал крыльями от полноты чувств и вообще изо всех сил старался соответствовать солидной репутации авиакомпании SAS. Все шло просто великолепно. Опытный экипаж, прелестные и предупредительные стюардессы, прекрасный обед a la Haute Cuisine, комфортабельный салон «бизнес-класса», пара рюмок хорошего коньяка — жизнь моя удалась и по первичным, и по вторичным признакам. То есть — и объективно, и субъективно все было в полном порядке. Кроме одного — какое-то нехорошее предчувствие томило мою тонкую и нежную душу. А к подобным вещам я всегда старался прислушиваться.

Слегка вздремнув после «праздника живота», я на некоторое время выпал из реальности, а проснувшись и взглянув на свои часы, здорово удивился. Дорогой швейцарский хронометр беспристрастно констатировал очевидное — по расписанию мы должны были приземлиться минут десять назад. У меня появилось очень неприятное ощущение. Казалось, что мы уже давно не летим, а — летаем. И заниматься этим птичьим делом нам еще предстояло достаточно долго, ибо ничто не намекало на скорую посадку. Еще раз недоверчиво изучив циферблат исправно тикающих Patek Philippe, я взглянул в круглый иллюминатор. С той стороны царила положенная в таких случаях благодать, светило солнце, облака расстилались белопенным ковром, и холодно, по всей видимости, было неимоверно. Если это — Пулково-2, то я, пожалуй, выйду на следующей станции. Вокруг явно происходила какая-то ерунда. Окинув новым и заинтересованным взглядом «внутрисалонное» пространство, я лишний раз в этом убедился. Нервозность сквозила в каждом взгляде моих попутчиков. Единственным приятным исключением из общей массы пассажиров был полный пожилой голландец, сидевший рядом со мной. Что бы там ни происходило вокруг, это его явно не волновало. Не обращая ни на кого внимания, мужчина со знанием дела набивал табаком коротенькую, изящно изогнутую трубку. К нему-то я и решил обратиться за разъяснениями.

— Простите, месье… — Он слегка повернулся ко мне, не отрываясь от своего занятия.

— Кажется, я задремал и пропустил все самое интересное… Самолет захватили террористы? Или я ошибся рейсом? Насколько мне известно, нам уже давно полагалось быть в Петербурге?

— Какие террористы? — искренне удивился толстяк.

Нет, вообще-то голландцы — славные ребята, вот только с чувством юмора у них сложно. Я поспешил конкретизировать вопрос:

— Я имею в виду — что происходит, почему мы все еще в воздухе?

Коротко хмыкнув, он взял в рот трубку и закурил, окутывая себя облачком ароматного дыма.

— Вам повезло так же, как и всем нам, — объяснил голландец между двумя затяжками. — Плохая погода в Петербурге. Все авиакомпании направляют свои самолеты в Хельсинки. Ночевать, похоже, придется там. Так что… — Не закончив фразы, мой сосед обреченно махнул рукой.

Сочувствующе покачав головой, я отвернулся и вновь прикрыл глаза.

* * *

Посещение Хельсинки в мои планы, естественно, не входило. С другой стороны, «у природы нет плохой погоды», и такая неожиданность вполне могла оказаться приятной. Или полезной. Или, в крайнем случае, не слишком вредной для моего здоровья. Интуиция подсказывала, что мой отъезд из Амстердама едва ли освещался средствами массовой информации. Газетная шумиха всегда претила членам нашего семейства. Так что внезапно случившееся в Петербурге расстройство погоды пока следовало отнести за счет общего изменения климата на планете. Я вполне отдавал себе отчет в том, что количество нажитых мною врагов несколько превышает границы разумного, но количество ведь, не качество! Сражаться с неподходящими климатическими условиями лишь для того, чтобы досадить мне, любимому — до такого еще никто не додумывался.

Прощание с Амстердамом на этот раз получилось скупым и торопливым. Скупым, потому что я торопился, а торопливым оттого, что меня всячески подгоняли. Желание как можно скорее покинуть этот город, владевшее мною, полностью совпадало со стремлением местных полицейских чиновников отправить месье Дюпре максимально быстро, далеко и надолго. О чем мне и было заявлено весьма недвусмысленно. Полномочный представитель «принимающей стороны» нашел меня в баре отеля, где я довольно успешно лечился от головной боли. Вторая порция «отвертки» уже заняла почетное место, отведенное ей в моем организме, когда за стойку на соседствующий с моим высокий стул взобрался невзрачный блондинистый господин в скромном сером костюме. Судя по съехавшему на сторону галстуку и мелким каплям пота, выступившим на его челе, искать меня ему пришлось долго. Идея опохмелки явно оказалась для него свежа и неожиданна. Некоторое время мы соседствовали молча. Я вливал в себя очередную порцию целебного напитка, а он подбирал слова и собирался с духом. Знание того, кто я есть, никак не облегчало его задачу. Наконец он решился.

— Э-э-э… Простите, господин Дюпре, — робко произнес он, вступая в беседу.

Я был уже порядочно заправлен водкой пополам с апельсиновым соком и преисполнен благодушием и миролюбием. Собственно говоря, плевать мне на все хотелось со страшной силой. И всей пролетарской ненавистью. Решение принято, билет заказан, дела закончены. На-пле-вать…

— Документы покажите, — так, ради поддержания разговора буркнул я.

Он торопливо полез в карман, извлек карточку, протянул. Интересно, если я пошлю его подальше и откажусь покинуть Амстердам в 24 часа — что они будут делать? Фотография в удостоверении вполне соответствовала оригиналу, разве что выражение лица было там не в пример самодовольнее. Но это у него от осознания. Не каждый день мультимиллионеров из страны выдворять приходится.

— Отличный город у вас, господин комиссар. Вы не находите?

Еще парочка комплиментов, и ему неудержимо захочется меня убить, это явственно читалось на побагровевшей физиономии господина комиссара. Я сжалился.

— Ну, выпить вы, надо полагать, со мной не согласитесь, поэтому перейдем прямо к делу. Вас это, наверное, огорчит, но… Я вынужден покинуть вашу прелестную страну. Увы, так уж сложилось.

Нет, его это совершенно не огорчило. Напротив, он облегченно вздохнул и промокнул платочком пот со лба. Аккуратно сложив платок, убрал его в карман. Зачем-то передвинул с места на место картонную подкладку под пивной бокал. Сцепил пухленькие пальчики, покрутил ими. И наконец, сказал, несколько виновато глядя мне в глаза:

— Должен сообщить вам, месье Дюпре, что отныне вы будете считаться в нашей стране персоной «нон грата», впредь до особого решения Министерства юстиции. А сегодня я обязан проследить за тем, чтобы в назначенный срок вы покинули Амстердам.

Прошу вас до отъезда в аэропорт не выходить из гостиницы.

Улыбаясь так, словно меня только что выбрали почетным гражданином города, я кивнул, соглашаясь со всем вышеизложенным. И добавил несколько слов. Не для протокола. По-русски. С удовольствием.

В течение последовавших за тем четырех часов я организовал отъезд своих помощников к постоянному месту службу, выдав им денежное довольствие, а также чаевые и премиальные. Кроме того, они получили запечатанный конверт с абсолютно конфиденциальной информацией и были строго предупреждены об ответственности за его сохранность. Конверт надлежало передать месье Эверу лично в руки, а до того беречь как зеницу ока. Письмо, поступившее под опеку двух очень профессиональных охранников, содержало в себе пару-тройку особо изящных ругательств и мои поздравления господину Рихо Эверу по случаю принятия им сана Зеленого Земляного Червяка. Насколько я знал Рихо, все это должно было его порадовать и воодушевить на ответное послание. Глупость, а приятно. Весь свой арсенал я также отправил в Бордо. Тащить с собой в Россию такое количество железа было невозможно, опасно и абсолютно бессмысленно. Уж чем-чем, а нехваткой стволов на душу населения моя историческая родина не страдала. Закончив с организационными мероприятиями, я нашел в себе силы слегка перекусить в ресторане отеля и на любезно предоставленной господином комиссаром машине с затененными стеклами отправился в аэропорт. Излишне говорить, что в течение всего дня, с момента утреннего разговора в баре и до прощальной улыбки полицейского на паспортном контроле, за мной раздвоившейся тенью всюду следовала парочка огроменных наблюдателей, настороженно следящих за каждым моим вздохом. Моя любовь к Амстердаму явно осталась безответной и непонятой.

Воспоминания — штука на редкость нестабильная, их воспроизведение, течение и растекание происходит независимо от моего желания или нежелания. Так было всегда, так получилось и на этот раз. Последние часы пребывания на земле Голландии, более или менее забавные и не лишенные пикантности, потеряли свою яркость и растворились в часах предпоследних. Напрочь лишенных и приятности, и забавности. «Невинно убиенный» Роже Анье, застреленный мною Луи, сумбурная ночь с Таней. Мой добрый папа, наконец. События, достойные описания, но совершенно непригодные для жизни. Возникшее во мне чувство походило на умственную оскомину, и вызванная им реакция была вполне адекватна — хотелось запить. Или выпить. Или дать кому-нибудь в морду раз пятнадцать. Кастетом.

— Да не хочу я целые сутки сидеть в этой сраной Финляндии!

Сказано было хорошо. Громко. Девушка, выразившая свое, наболевшее, таким вот образом, явно была не только вовремя воспитана, но и от природы настойчива и целеустремленна. Простой констатации факта ей было недостаточно.

— Что ты молчишь? Делай что-нибудь! Позвони в Хельсинки, закажи билеты на другой флайт! Я собиралась ночевать сегодня у Немы, а не в какой-то траханной чухонской гостинице!

Весь этот текст выдавался на странно-русском языке, с акцентом, приобретаемым обычно советскими эмигрантами после десятка-другого лет, проведенных в Брайтон-Бич. А говорливой особе, судя по всему, и было-то лет двадцать с маленьким хвостиком. Чтобы убедиться в этом, мне хватило одного взгляда. Чернокудрая и пухлощекая дочь Сиона и ее молчаливый спутник сидели на соседнем ряду и являли собой пару сколь примечательную, столь и типичную. Она была хороша той особой красотой, которой славятся юные еврейские девушки. Если вы понимаете, о чем я. Мужчина тоже не выпадал за рамки стереотипа. Орлиный профиль, очень коротко остриженные волосы, глубокие залысины. Смуглая от природы кожа и национально грустные глаза. Все это время он молчал, покачиванием головы соглашаясь с мнением своей подруги по всем упомянутым ею пунктам, но при этом явно не собирался ничего предпринимать. Зачем? Гораздо проще выслушать и сделать по-своему, чем пытаться переспорить женщину. Поймав мой взгляд, он чуть улыбнулся и пожал плечами, словно извиняясь за свою девушку. Я улыбнулся в ответ. Вот и поговорили.

Самолет летал вовсю, будто бы издеваясь над естественным желанием пассажиров побыстрее оказаться на более твердой, чем воздух, поверхности. Когда, наконец, загорелись надписи, рекомендующие пристегнуть ремни и забыть о курении, я уже ощутил свой многострадальный зад как плоскость, а в голосе соседской девушки стали проскальзывать истерические нотки. Толчок, возвестивший о прибытии на родину Санта-Клауса, был как нельзя кстати.

Дальше все пошло так, как и было обещано. «Боинг» оказался заполненным менее чем наполовину, но вереница бредущих по аэропорту пассажиров все равно выглядела внушительно. Экономическим классом летело множество российских туристов, из которых ровно половина уже успела конкретно отпраздновать предполагаемый приезд домой, а вторая половина, представленная «новыми русскими», смотрелась еще круче первой. Меня потряс один экземпляр, по габаритам очень напоминающий борца сумо, килограммов двести весом, с шеезатылком, равным талии кабана. Его сопровождала хрупкая молоденькая девушка, которая тащила его портплед и отвечала за него на все вопросы, задаваемые местными чиновниками. На лице у этого господина, если можно ТАКОЕ называть лицом, были написаны сразу обе из двух имеющихся у него мыслей — «Бить?» и «Не бить?». А курило это чудо российской генетики длинные и изящные сигареты «More». Абзац. Без комментариев.

Аккуратно отделив счастливых обладателей «не российских» паспортов от общей массы дорогих гостей, вежливые финские служащие проводили нас к большому автобусу. Всего «нерусских» набралось человек двадцать. После короткой поездки по окрестностям аэропорта нас привезли к большому зданию, над которым гордо реял белый стяг, с нарисованным на нем оголодавшим плейбоевским кроликом. Называлось это великолепие «RANTASIPI HOTELS FINLAND», и ничего другого радушные хозяева предлагать явно не собирались.

В просторном холле отеля местный Самый-Самый объяснил нам ситуацию. Согласно метеопрогнозу, грядущий день обещал быть вполне летным не только в экономически развитых странах типа Финляндии, но даже в России, и в частности — в Санкт-Петербурге. Поэтому завтра, не позднее полудня, наш «Боинг» взовьется в небеса и доставит всех желающих туда, куда они так стремятся. А остаток сегодняшнего дня авиакомпания SAS предлагает нам провести в этом вот чудесном отеле (тут следует широкий жест рукой), разумеется, за счет фирмы. Ночлег, любые номера по нашему выбору, ужин и завтрак типа «шведский стол». Расстояние от отеля до центра Хельсинки символическое, но поскольку виз у нас нет (паспорта, кстати, тоже отобрали), то от прогулок в город лучше воздержаться. Во избежание. Вопросы есть?

Я все понял еще в самолете, поэтому сразу подошел к стойке портье. Гордо отклонив предложенный мне номер, я с видом величавым и неприступным поинтересовался: что еще может мне предложить это заведение? Тут меня стали уважать значительно интенсивнее, в результате чего я доплатил двести долларов, и получил ключи от номера «люкс». Уже подхватив сумку и направляясь к лифту, я вдруг поймал взгляд своей недавней соседки по самолету. И столько в нем было откровенной неприязни, что я даже приостановился. То, что говорила в этот момент красивая еврейская девушка своему спутнику, было прозрачнее воды. Что-то типа: «А чем я хуже этого траханного француза, который взял «люкс»?» Смуглый мужчина с грустными глазами улыбался и, соглашаясь, кивал начинающей лысеть головой. Где он только раздобыл эту стерву? Усмехнувшись, я двинулся дальше.

Выбор номера объяснялся просто. «Понты» и привычка к красивой жизни были здесь абсолютно ни причем. Я искренне верил в случайности, но когда они происходили, внутри меня тут же срабатывал какой-то хитрый маячок, и врожденная осторожность приобретала гипертрофированные размеры. Выделив себя из общей массы пассажиров по материальному признаку, я, таким образом, создал вокруг своеобразную «мертвую зону». Появление любого объекта в этом пространстве автоматически поднимало мои ушки на макушку. Почему-то сейчас такие предосторожности казались мне отнюдь не лишними.

Апартаменты оказались не роскошными, но вполне приличными. Две комнаты, большая кровать, идеально вылизанная ванная комната, включающая в себя миниатюрную сауну, мини-бар. В общем, все необходимое для нормального отдыха. Не более того. По здравому размышлению, проигнорировав мини-бар со всем его содержимым, я с головой окунулся в водные процедуры. Хороший сеанс сауны вперемежку с контрастным душем практически вернули мне человеческий облик. Усугубив это дело полуторачасовой разминкой, проведенной по всем канонам, без скидок на старость и похмельный синдром, я опять полез под холодный душ и в результате получил самого себя в виде, полностью готовом к употреблению. Наконец-то. Радость моя была велика и неописуема.

Тут очень кстати позвонил портье и на безукоризненно правильном английском осведомился, собирается ли господин Дюпре поужинать в ресторане, или же есть смысл прислать официанта прямо в номер? Чрезвычайно растроганный такой заботой, я объявил, что хочу быть «как все», а потому минут через десять спускаюсь. Рейтинг мой при этом, похоже, слегка понизился. Быстро подобрав свежую рубашку и модный галстук от Christian Dior, с какими-то безумными котами по всей поверхности, я натянул костюм и отправился предаваться обжорству и чревоугодию.

Выстроенного для встречи оркестра, как обычно, не было. Равно как и почетного караула, девушек с цветами, умиленно плачущих старушек и прочего официоза. Нимало не смущенный этаким вот вялым приемом, я молодцевато преодолел несколько ступенек, ведущих из холла непосредственно в ресторан и остановился, вникая в особенности пейзажа.

Центральное место в этой композиции прочно занимали «наши». То есть — своевременно подвезенная «русскоязычная» часть пассажиров рейса Амстердам — Санкт-Петербург. Деловито жующие люди плотно обступили длинные столы с разнообразной снедью. Оттаскиваемые от столов тарелки были загружены, что называется, с горкой. Ни о каком мало-мальски элементарном вкусовом этикете никто даже и не помышлял. Сыры соседствовали с селедкой и копченой колбасой, а запивалось все это гастрономическое безобразие вполне приличными немецкими и французскими сухими винами. Финский персонал ресторана, потрясенный таким варварским подходом, был полностью деморализован и оттеснен в самый дальний угол зала. Мимо меня гордо прошествовал «борец сумо» с большой тарелкой жареных куриных ножек, творчески приправленных хорошей порцией маринованной с укропом селедки. Под мышкой у мужчины была крепко зажата бутылка красного вина. В принципе, зрелище было хотя и сильноватое, но вполне привычное. Я достаточно долго проработал монтировщиком сцены в Камерном Драматическом театре, и что такое «русские на шведском столе», знал отнюдь не понаслышке. В те времена я бы уже давно присоединился к жующим соотечественникам. Но это — в те времена. Оглядевшись, я заметил в противоположном конце зала абсолютно не охваченный энтузиазмом масс уголок. Причина подобного пренебрежения была прозрачна — там располагался бар, совмещенный с маленьким национальным ресторанчиком. Своего рода «status in statu». Заказать здесь можно было все, но в отличие от дармового шведского стола сделанный заказ пришлось бы оплатить, что являлось условием совершенно неприемлемым для национальной гордости великороссов. Судя по всему, это было бы наилучшим продолжением избранной мною тактики «мертвой зоны». Отбросив последние сомнения, я твердым шагом направился к последнему оплоту капитализма.

Встречали меня как очень дорогого гостя. У приветливо улыбавшейся светловолосой девушки были на то весьма серьезные основания. Из десяти столиков девять отчаянно пустовали, а единственным гостем, пожелавшим вкусить пива в спокойной обстановке, оказался тот самый толстяк-голландец, сидевший в самолете рядом со мной. Кормить здесь было решительно некого, отлаженная машина работала вхолостую, повар скучал и строил глазки тоненькому немужественному бармену. Мое появление было принято на «ура».

Я едва успел сесть за понравившийся мне столик, как тут же подвергся нападению. Милая официантка в кокетливом белом фартучке атаковала меня с яростью оголодавшей фурии. На одном дыхании выпалив полсотни названий шедевров финской кулинарии, и успев при этом разложить передо мной карту вин, она с чарующей непосредственностью сдула со лба упавшую прядку волос и замерла, обратившись в слух. Заказать после этого бокал пива было бы просто неприлично.

Управляясь с огромным куском «поронкяристюс», то есть жареной оленины с брусничной приправой, я не без удовольствия наблюдал за видимой мне частью общего зала. Процесс приема пищи достиг там своего апогея. Халявные вина сыграли с исторически неумеренными в питии россиянами дурную шутку, и за одним из столов сейчас бурно разрешался какой-то локальный, но чрезвычайно шумный конфликт. Высокий мужчина в фиолетовом спортивном костюме громогласно объяснял полной молодой женщине, что за сто баксов он дважды может полюбить английскую королеву, без проблем, а вот лично она, корова совковая, должна за счастье почитать, если он ее даром полюбит. «Совковая корова» русским языком владела ничуть не хуже своего оппонента, и ее видение ситуации было намного более широким и весьма оригинальным. Дискуссия проходила в атмосфере всеобщего интереса и участия.

Целиком поглощенный нежным вкусом оленины, бесподобной в сочетании с бокалом «Кот-дю-Рон» и ярким шоу, происходящим в зале, я почти упустил тот момент, когда она появилась на горизонте. Чернокудрая дочь Сиона и Брайтон-Бич уже подходила к моему столику, когда я, наконец, ее заметил. Надо отдать ей должное, хороша мадемуазель была необыкновенно. Стройную фигурку обтягивал элегантный черный комбинезон, выгодно подчеркивая и без того притягивающие взгляд округлости. Мягкие волнистые волосы струились живым водопадом, большие выразительные глаза играли на бледном лице, а улыбка, блуждающая на ее устах, прозрачно намекала на исполнение самых смелых желаний. Примерно так. Уж что-что, а правильно подать себя девушка умела.

— У вас свободно? — ничуть не смущаясь обилием незанятых мест, спросила «Царица Ночи».

— Разумеется, — честно ответил я, делая при этом попытку подняться с места. Но вихрем подскочивший официант опередил меня и, галантно отодвинув кресло, с изысканной учтивостью помог даме сесть. Отступать было некуда.

— Что вы будете пить? — тоном радушного хозяина спросил я.

Она ответила мне «улыбкой № 1», очевидно, самой обольстительной из своего арсенала.

— Я вас не шокирую? Вы, европейцы, наверное, не привыкли к такому способу знакомств?

Я рассыпался в уверениях и комментариях. Мол, да мы только так и заводим беседы, иначе и не принято, дурной тон. Кстати, коль речь зашла о знакомствах, то позвольте представиться — Андре Дюпре, коммерсант из Парижа. Бизнесмен, то есть.

— Меня зовут Элина. Элина Шланиц. Мы с вами вместе летели в самолете. Я и мой друг… В общем, мы повздорили. Я, конечно, тоже не подарок, но он иногда ведет себя просто как свинья! Кричит, и вообще…

Она начала говорить. Минут через пять я несколько запоздало сообразил, что это надолго. Ни появившаяся перед ней тарелка, на которой красовалась румяными боками фаршированная треска, ни изумительные ароматы, расточаемые этой самой треской, не в силах были отвлечь ее от главного — она вещала. С удовольствием отпивая глоточек «Мюскаде», улыбаясь мне, благодаря официантку — все это время она не умолкала ни на секунду. Самое потрясающее заключалось в том, что при кажущемся обилии информации, на самом-то деле информации был ноль. Сплошные эмоции. Бессмысленный набор слов. Я начал тихо сатанеть. Как раз вот такой идиотки мне и не хватало для полного счастья. Знойная женщина, мать ее… Мечта поэта.

Через какое-то время я, правда, почти смирился. Ну, говорит. Ну, много говорит. Что же здесь поделаешь? Зато она хороша собой, и голос у нее не так чтобы уж очень громкий. Если думать о чем-нибудь своем, старательно игнорируя тот бред, который она несет, и просто смотреть на ее милое личико, то получается вполне терпимо. Симпатично получается. Главное не напрягаться.

Таким вот незатейливым способом, почти не мешая друг другу, мы и провели этот вечер. Она славно потрепалась за жизнь и слегка перекусила, а я хорошо поужинал. И лишь один момент показался мне странным. Нельзя сказать, что я баловень судьбы и едва успеваю отбиваться от юных красоток, но и проблем такого рода в моей жизни никогда не возникало.

Знакомясь с красивой женщиной, я, как и любой нормальный мужик на моем месте, обычно тут же начинал прикидывать свои шансы. Как правило, вероятность завалить эту женщину в постель всегда оказывалась чуть больше, чем возможность искусать собственные локти. Это совершенно не значит, что все знакомства заканчивались подобным образом, скорее это «тестирование» происходило автоматически, независимо от моих планов или житейских реалий. Инстинкты, знаете ли. Естественно, отношение женщины ко мне играло в этих прогнозах основополагающую роль. Любит — не любит, плюнет — поцелует и так далее. Сразу плюнуть мало кому хотелось. Опять-таки инстинкты. Так вот в данном случае коса, похоже, нашла на камень. Я кожей чувствовал, что мисс Элине глубоко плевать на мои потенции.

Возможно, девушки ей нравятся больше? Или она реагирует исключительно на лысеющих брюнетов с печальными глазами? Вариант врожденной фригидности я исключал напрочь, одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять — с темпераментом у мисс все в порядке. Но я ей не нравился. Так какого же черта она ко мне подсела? Да и ее рассказка о жуткой ссоре со своим спутником… Я разбирался не только в женской психологии. Ну не похож был этот парень на человека, который может вести себя с дамой «как свинья», хоть убей, не похож!

Не многие из ныне живущих могли упрекнуть меня в излишней подозрительности. А те, кто так когда-то думал, давно расстались с жизнью. Исключительно потому, что где-то не заметили, на что-то не обратили должного внимания. Лоханулись, говоря одним модным словом.

В общем, я очень внимательно следил за ее руками. Да и за ногами тоже, хоть это и звучит несколько двусмысленно. Кстати, на безымянном пальце левой руки она носила кольцо с большим черным камнем. Дивной красоты вещь. Мне когда-то объясняли, что при желании можно учинить с помощью такой вот безделушки. Особенно, если она вышла из-под руки специалиста «не ювелира», а скажем, фармацевта.

Кушать можно много. И долго. Но отнюдь не бесконечно. Народные массы уже давно покинули зал ресторана, решив, очевидно, продолжить банкет в более привычной обстановке. Наш райский уголок, напротив, стал постепенно оживляться. В баре окопалась компания немцев, воздающих дань финскому пиву, да и за столиками свободных мест поубавилось. Разгар вечера, девять часов, начало десятого. Если русские к этому времени обычно стараются слиться в экстазе с телевизором, то у бестолковых европейцев все получается прямо наоборот. Они рвутся навстречу подвигам, общению и «выпиванию». В легкой манере. Меня эти характерные особенности интересовали мало, а общением я за два с лишним часа пресытился еще больше, чем за все последние сутки «выпиванием». Все шло к тому, чтобы тихо, мирно дойти до номера и уснуть сном младенца минут эдак на шестьсот.

Жестом подозвав официанта, я попросил счет. За нас обоих. Болтушка-соседка, естественно, возмутилась, но как-то не бурно, малоубедительно, и легко дала себя уговорить. Тем более что посидели мы на вполне приличную сумму. Наверное, фетиш всех американок — феминизм, еще недостаточно глубоко запал ей в душу. Поднимаясь из-за стола, я слегка замешкался и лишил себя приятной возможности помочь даме. Она не преминула мне на это указать. А я извинился. И все это на расстоянии, крайне неудобном для всяких там мелких пакостей. Впервые за весь вечер ее монолог перерос в наш с нею диалог. То есть наши отношения перешли на качественно иной уровень — мы беседовали. Я успел задать пару вопросов, пока мы шли от ресторана к лифту. В частности, я поинтересовался судьбой ее спутника. На ужине я его не видел, может быть, у него какие-то проблемы со здоровьем?

— Да какие у него проблемы! Сидит в номере с козьей мордой и ждет меня. Он сам — проблема. Понты отрастил выше крыши, а я должна ему тапочки подносить! Поц!

Со свойственной мне деликатностью я поспешил закрыть тему. Лифт остановился на моем этаже. Придавив кнопочку «СТОП», я собрался с духом и сделал ей туманное предложение. Просто из вежливости. Некоторые дамы очень обижаются, если ритуал не соблюден до конца, даже если наготове у них однозначный отказ. Мисс Элина, к счастью, сделала вид, что не понимает ничего, и совсем она не из таких, кто готов за рыбу с вином невесть на что соглашаться, потому что ее родители воспитали дочь в соответствии с традициями и… Чур меня, чур! Поспешно откланявшись, я выскочил из лифта. Храните меня, боги, от такой удачи!

Стоя перед дверью своего номера и перерывая содержимое карманов в поисках пластикового ключа, я ни чем особенном не думал, дышал ровно и ни в каких информационных сферах ментально не присутствовал. Просто в какой-то момент у меня возникла непоколебимая уверенность в том, что за дверью кто-то есть. Шестое, седьмое, восьмое — не знаю, какое по счету чувство. Но подводило оно меня редко. Никогда не подводило.

Вот так номер! Я, значит, там мучаюсь, запихиваю в себя жареных оленей в брусничном соусе, слушаю всякую… ерунду, а в это время все, кому не лень, ходят ко мне в гости? Эт-та разве дело?

Мне сразу захотелось поймать злоумышленника. И отшлепать его. Сильно и болезненно. От немедленной мести меня удерживало лишь одно соображение: а вдруг их, злоумышленников, там штук десять? Или одиннадцать? В таких делах никогда заранее не угадать, кто кого отшлепает в результате. Нет, здесь надо играть без суеты, как учили.

Из-за двери не доносилось ни малейшего шороха. Мысленно прикинув соотношение времени суток и времени года с географическим положением страны Финляндии, я пришел к выводу, что в номере должно быть достаточно светло. Белые ночи. Шторы я вроде бы не задергивал. И это правильно. Очень трудно искать в темной комнате черную кошку, особенно если она размером с корову и больно кусается. Жмурок мне тут не хватало.

Вставив найденный наконец-то ключ в прорезь электронного замка и услышав тихий щелчок, я несильно толкнул дверь. Сделал шаг вперед. Очень рисковал, вел себя как герой. А затем, от души ругнувшись красивым французским словосочетанием, развернулся и вышел вон, по дороге абсолютно случайно заблокировав ключом язычок замка. И пошел себе по пустынному коридору, громко топая и шумно сопя. Такое иногда случается — поднимется человек к себе в номер, дверь откроет и вдруг вспомнит, что у него внизу назначено свидание. Чертыхнется он, как положено, и потопает себе вниз. Дело, мол, есть дело. Оставалось надеяться, что разыграл я эту интермедию достаточно убедительно.

Дойдя до лифта, я прислушался. Бытовой шум, все в норме. Скинув ботинки, я тихим, кошачьим шагом двинулся обратно. Дошел до своего номера, аккуратно сложил обувь у порога и достал из кармана небольшой сюрприз. Если все получится, то незваный гость останется крайне доволен. Беззвучно выдохнув, я резко открыл дверь.

Если кто помнит картину Репина «Не ждали», то я ответственно заявляю — данный сюжет был ничем не хуже. То ли нервишки у парня пошаливали, или же он просто оказался от природы любопытным, но вместо того чтобы забиться в самый темный угол и сидеть там тише воды, ниже травы, дожидаясь клиента, этот лопух пошел на разведку. И дошел до середины комнаты. Потрясающее душу любого профессионала зрелище — в центре ярко освещенной уличными фонарями комнаты, на фоне огромного окна стоит человек, одетый во что-то темное, и держит в опущенной вниз руке пистолет. Не знаю, на что он рассчитывал.

Пнув дверь, я нырнул внутрь номера, практически стелясь по полу. Карликов он в гости явно не ждал, поэтому пуля прошла высоко над моей головой. Следующий выстрел был за мной. Чтобы попасть с трех метров в одиноко стоящую ростовую мишень не надо быть мастером. Даже если имеешь дело с однозарядной стрелялкой, замаскированной под золотой «Паркер». Эту штучку и еще пару-тройку сувениров я на всякий случай взял с собой на родину предков. Вот и пригодилась. Пистолет с глухим стуком выпал из его пальцев, что было вполне естественно — стрелял-то я в руку. Взмыв в воздух, я одним прыжком покрыл разделявшее нас расстояние и в два легких касания перевел его из сознательного состояния в бессознательное. Все. Шах и мат.

Наклонившись над телом неизвестного доброжелателя, я первым делом стянул с его головы черную маску типа «чулок». «Сюрприз!» — сказал в моей голове кто-то противным голосом. На полу передо мной лежал лысеющий мужчина лет тридцати с небольшим. По причине глубокой отключки его печальные глаза сейчас были закрыты, но узнаваем он был вполне. Минут десять назад меня очень эмоционально уверяли, что сей господин сидит в своем номере с «козьей мордой». А он, оказывается, все это время играл со мной в «ниндзя». Ну, орел!

Эта мысль оказалась этапной. Шорох, послышавшийся за спиной, заставил меня рухнуть на пол рядом с собственной жертвой, дотянуться до пистолета, схватить его и, как-то немыслимо извернувшись, направить ствол в сторону входа. Но первым выстрелить я все равно не успел. Уютно устроившись в глубокой стенной нише, она оставалась абсолютно недосягаемой для меня и с завидным хладнокровием выпускала пулю за пулей, с каждым разом все более приближаясь к успеху.

Шансов остаться живым и неиспорченным, продолжая изображать из себя мишень в этом тире, у меня, в общем-то, не было. А коли так… Наплевав на возможные претензии со стороны гостиничных властей, я одним резким движением поставил здоровенную двуспальную кровать на бок и из-за ее сомнительного прикрытия рванулся к выходу. Мисс Элина промахнулась. А я в прыжке достал ее самым кончиком глушителя, навинченного на ствол пистолета. Точно в висок. Заботливо придержав потерявшее связь с реальностью тело, я почти нежно уложил его на пол. Затем на цыпочках подошел к входной двери, выглянул в коридор. Тишина. Никто не носится сломя голову и не кричит всякие глупости. Чудненько. Да и то сказать, безобразничали мы на редкость скромно. У них глушители, моя стрелялка тоже не гром небесный, и надо отдать им должное, ни единого шумно бьющегося предмета они не задели. Забрав свои собственные туфли, я аккуратно прикрыл дверь.

Вернув в исходное положение кровать, я осмотрел обоих вновь обретенных «друзей дома». Не будучи доктором, можно было смело утверждать лишь одно — пока живы. Что будет дальше, я прогнозировать не брался. Хотя объясниться с ребятами хотелось ужасно. У меня была куча недостатков, но антисемитизм к ним не относился никоим образом. С израильтянами, и в особенности с их передовым отрядом — службой «Моссад», я не пересекался никогда в жизни. Эта версия отпадала на 99 %. Ревность, дошедшая до крайних пределов, тоже не подходила в качестве мотива. Эта парочка не просто имела оружие, они еще и знали, как им пользоваться. Точно не любители, почти точно не имеющие отношения к родине предков, и совершенно точно — им очень хотелось меня убить. Почему? Отвечать было некому. Сам виноват. Теперь придется ждать. Кроме того, на горизонте маячила еще одна проблема, к решению которой я пока был не готов. Будут они говорить, не будут, солгут, не солгут — особого значения это не имело. Правила игры жестки и неизменны — я не имел права оставлять свидетелей. Живых свидетелей. А роль палача… Да еще женщина… В общем, все выглядело вполне отвратительно.

Я походил по номеру, собрал вещи. Стер отпечатки пальцев. Сел в кресло, закурил. Да черт его знает, я понятия не имею, что делать с этими идиотами! Блин… Осторожный стук в дверь прозвучал как гром с ясного неба. Нет, это уже было чересчур. Финляндия начинала меня раздражать. Я посмотрел на часы. Начало одиннадцатого. Какие такие гости? В принципе могли нажаловаться соседи. Пусть и небольшой, но какой-то шум мы определенно производили, пока выясняли отношения. Или кто-то ошибся номером. А может быть, это был не дуэт, а трио, и сейчас на старте замер очередной участник? Ха-ха. Шутка…

Я подошел к дверям. Очень вежливо поинтересовался: какого, мол, черта? Выслушал ответ. И впустил еще одного незваного гостя в номер. Пистолет, правда, я все время держал наготове. Не поворачиваясь спиной к незнакомцу, я проследовал к окну, сел в кресло, закинув ногу на ногу, и придал своему лицу максимально умное выражение. Мы с этим парнем раньше не встречались, пусть думает, что нарвался на интеллектуала. Ему все равно, а мне приятно.

— Чем вы можете подтвердить, что вы и есть господин Дюпре? — довольно агрессивно начал он беседу. Я удивился. От такой идиотской постановки вопроса становилось как-то не по себе. Он что, совсем деревянный?

— Ас чего вы взяли, что я буду вам что-то подтверждать? Вы же меня нашли, а не я вас. Если Стрекалов посылал вас ко мне, он наверное объяснил, как меня узнать? Или я о нем чего-то не знаю?

Он сердито сопел. Повыпендриваться явно не получалось. На вид парню было лет двадцать пять. Приличный костюм, модный галстук, только не с котами, как у меня, а с какими-то медведями. Лицо хорошее, доброе и не особенно приметное, как раз то, что нужно в нашем деле. Я-то со своим живописным шрамом мог только внимание отвлекать. В руках у него ничего не было, а вот под пиджаком явно было, это я заметил сразу. Как и то, что застегнут пиджачок на крайне неудобную пуговицу. До Джона У. Хардина юноша не дотягивал, так что пока у меня была гарантия стопроцентной безопасности.

— Ну ладно, — сдался он наконец. — Виктор Викторович сказал, что вы знаете рецепт его любимого коктейля.

— А вы знаете? — ради интереса спросил я.

— Конечно. — Он даже обиделся.

— Ну, тогда сверяйте. Коктейль «Негрони». Часть джина, часть мартини и часть вермута «Негрони». У вашего шефа весьма экзотический вкус. Он вам, кстати, не сообщил, что я говорю по-русски?

Он сделал большие глаза. Но так неумело, что мне сразу же захотелось узнать, о чем еще успел поведать ему мой бывший шеф. Неужели гадостей наговорил?

Тут юноша наконец-то соизволил заметить легкий бардак, царящий в номере. Сначала его внимание привлекла стреляная гильза, невозмутимо лежавшая прямо перед ним. Он пригляделся, и с огромным удивлением обнаружил, что это не одна гильза, как ему сперва показалось, а одна из многих, валяющихся на полу. Я не стал дожидаться, пока охватившее его изумление выльется в серию дурацких вопросов, и попросту, без особых затей, откинул покрывало, которым до того прикрыл «сладкую парочку». Они, естественно, не отреагировали, так как продолжали витать где-то в заоблачных далях. Основательно же я им приложил. Зато у гостя моего глаза стали большими и широкими до невозможности.

— Что это значит? — спросил он, с некоторым испугом наблюдая за мной.

— Понятия не имею. — Я совершенно искренне пожал плечами. — Тихая пара, вместе летели из Амстердама, в одном самолете. А на ночь глядя вдруг решили меня убить. Впервые в жизни их вижу.

— Нужно было их допросить, — сказал он. Умный мальчик.

— Да? Попробуйте. У меня пока не получается.

— Тогда черт с ними. Я должен вывезти вас отсюда. Мы установили, что о вашем приезде стало известно кому-то еще. Вас сегодня встречали в Пулково.

— С цветами? — на всякий случай поинтересовался я.

Он криво усмехнулся. Первая растерянность прошла, началась работа, и мальчик становился мужем буквально на глазах. Другого я и не ожидал, у Стрекалова дурачков сроду не водилось. Да и переход с английского языка на родной для него русский подействовал явно ободряюще.

— Да нет, без цветов. Мы не знаем, кто это, но стоят они круто, ничего не боятся. По документам — ФСБ, а кто на самом деле, черт их знает. Они вполне могут найти вас и здесь, так что не стоит задерживаться.

— Да, пожалуй… — протянул я.

Повестка дня выглядела на редкость просто и красиво — бежим, пока не поймали. Те несколько слов, которые этот юноша произнес из-за двери в качестве пароля, давали вполне приличную гарантию безопасности. По крайней мере, со Стрекаловым он был знаком. В то, что Виктора Викторовича можно отловить, спеленать и, накачав как следует пентоналом, заставить рассказать о всех наиболее пикантных эпизодах его биографии, я был готов поверить легко и сразу. Но… При всем при том нужно еще очень точно знать, что же именно тебя интересует. Кодовая информация была настолько примитивна, что нормальному человеку, да еще работающему в условиях катастрофической нехватки времени, и в голову не могло прийти спросить что-либо подобное. Так что вряд ли этот казачок «засланный». Поверить в сплоченную группу встречающих, приплясывающую от нетерпения в аэропорту Пулково-2, после недавних метаморфоз, случившихся с моими попутчиками, тоже было несложно. Уж больно глупо все складывается, а в таких случаях одной глупостью больше, одной меньше — все едино. Никакого рояля, как говорил кто-то из моих знакомых. Так что работаем согласно регламенту — берем руки в ноги и мчимся заре навстречу, раздувая щеки от усердия. Причем мчаться лучше зигзагами. Жутко полезно для здоровья. И лишь одна проблема настойчиво маячила на горизонте — вкусно посапывающие на полу моего «люкса» герои-любовники никак не вписывались в стройную картину грядущего.

— Тебя как зовут-то, спасатель? — поинтересовался я у гостя. Сам он представляться, похоже, не собирался.

— Иван Денисыч, — внезапно прорезавшимся басом ответил тот. Судя по голосу и напряженно-каменной физиономии, парень явно пытался мыслить и дело это давалось ему большой ценой. Он, наверное, стреляет хорошо. Отличник Б и ПП, мать его.

— Что с гостями-то делать будем, Ванечка?

Сам я уже давно все понял, но как же мне не хотелось-то… И не передать. Ему, видимо, тоже было неуютно, но по другой причине. В его личном комплексном плане ничего такого не значилось, а принимать решения Иван Денисович пока еще не привык. По сроку службы не положено.

— Что делать, что делать?! — раздраженно повторил он. — Мочить будем, вот что делать! Не с собой же их тащить?

— Очень логично, — довольно кисло согласился я. Ну не было во мне энтузиазма, хоть ты тресни. Ударом на удар — да, это понятно, а вот так, «контрольку» в голову… Противно.

Негромкий звонок прозвучал в номере как гром с ясного неба. Телефон выдержал паузу и разразился следующей трелью. Мы переглянулись. Ни друзей, ни знакомых у меня в гостинице не было. У Ивана Денисовича тем более, это ясно читалось на его лице. Значит…

— Уходим, — почему-то шепотом сказал он.

Отработанным до автоматизма движением распахнув пиджак и вытянув откуда-то из-за спины аккуратную тушку «Вальтера», Ванечка сделал несколько легких, скользящих шагов, приоткрыл дверь, выглянул в коридор. Оставшись, видимо, доволен результатами осмотра, он так же стремительно вернулся в комнату и, остановившись посредине, принялся деловито прилаживать к пистолету глушитель.

Свой, трофейный, «ствол» я по-прежнему держал в правой руке, так что мне оставалось лишь подхватить в левую заранее собранный портплед и бодро зашагать к выходу. Можно было бы, конечно, снять трубку и попытаться выяснить, какого эффекта добиваются на том конце провода, но я буквально кожей чувствовал, что вряд ли это будет хорошо. Тем более что на шестом звонке этот эксперимент как-то сам собою прекратился.

Я поравнялся с Иваном Денисовичем, он как раз в этот момент закончил свои манипуляции с глушителем, а дальше время понеслось вскачь. Все произошло практически одновременно. Неуловимым движением вскинув пистолет, он направил его в сторону лежавших на полу людей. Хлопок — мощный удар подбрасывает голову мужчины и на его высоком, с большими залысинами лбу появляется аккуратная дырочка. На полу стремительно расплывается кровавая слякоть; я толкаю Ивана и злобно шиплю — «Отойди, я сам!»; он удивленно смотрит на меня, но подчиняется и делает шаг в сторону, и тогда я дважды нажимаю на курок, ювелирно укладывая пули в миллиметре от головы девушки, уже плывущей в луже чужой крови. А она смотрит, неимоверно долгую долю секунды смотрит на меня взглядом, в котором одновременно живут ненависть, удивление, понимание, благодарность и еще сотня чувств, не имеющих имени. Потом, закрыв глаза, она утыкается лицом в окровавленное плечо своего напарника.

Ничего не заметивший Ванечка нетерпеливо окликает меня. До конца своей жизни парень будет твердо верить, что видел ДВУХ покойников, рядком лежащих на полу гостиничного номера. Полная, стопроцентная иллюзия. Что же это я учудил-то, а?

Разбираться в сложной мотивации своих поступков у меня времени нет. Должно быть, подцепил вирус гуманизма. Поскольку при моем образе жизни эта штука автоматически приводит к летальному исходу, остается лишь надеяться, что болезнь будет детской.

Коридор прекрасно освещен, чисто убран, тих. Мертв. В хорошем смысле этого слова. Иван Денисович и я грациозно пробираемся по неодушевленному пространству, не забывая, впрочем, пристально изучать окрестности.

Едва покинув номер, мы не сговариваясь ринулись в сторону, противоположную лифту. Профессионализм, понимаете ли, его не пропьешь! Добравшись до дверей, ведущих на пожарную лестницу, я вдруг вспомнил, что сам, лично, возжелал поселиться на двенадцатом этаже. Нет, определенно, если человек дурак, то это навсегда. Идти-то теперь сколько? Вот-вот…

Спускаемся. Чинно, мирно, оружие на виду не держим, страшных глаз никому не делаем. Потому что — некому. Первые признаки жизни появляются где-то в районе четвертого этажа. Внизу мягко шлепает дверь, слышны шаги. Торопливые шаги, между прочим, почти бежит человек. Это вверх-то, да при живом лифте? Местный городской сумасшедший? Не верю… Спутник мой тоже преисполнен скептицизма. Без слов, на пальцах уточняем стратегию.

Иван Денисович, как личность менее известная, продолжает угрюмо шлепать вниз, плюя на грозящую мне опасность. А я тем временем успеваю бесшумно юркнуть в дверь на третьем этаже и жду любителя пеших прогулок по лестницам, старательно изображая из себя небольшой кусочек интерьера. И, естественно, он приходит. Встреча с Ванечкой заставила его собраться, но поскольку напрягался он зря, то вслед за этим произошло автоматическое расслабление, внимание на самую малость притупилось, и это как раз в тот момент, когда он вступил на площадку третьего этажа. Торжественной встречи мужчина не заказывал, так что я не виноват. На мое внезапное появление, он, разумеется, отреагировал, но получилось у него это так себе, «на троечку». Успел обернуться, повел в мою сторону пистолетом, рот открыл. И получил ногой по локтю, ею же под коленку и на сладкое кулаком по основанию черепа. Когда он начал падать, я нежно принял его на ручки. Тут прибежал Денисыч. Вдвоем мы пристроили незнакомца в максимально неудобной для него позе, то есть прижав лицом к перилам, и пропустив сквозь те же самые перила его руки, сцепили их у него на затылке наручниками. Опять-таки его собственными, только что конфискованными. Больше в его карманах ничего полезного не было. Мы с коллегой переглянулись.

— Время, — сказал он.

— Интересно, — ответил я.

— Три минуты, — без особых, впрочем, колебаний согласился Ванечка.

Взяв в руки оружие незнакомца, он с двумя стволами встал на охрану порядка. Кстати, пистолетик у побитого мной дядечки был хороший. «Бердыш». Отменный пистолетик. Чужие с такими не ходят. Я умеренно сильно треснул пленника по почкам и, обойдя его, пару раз ткнул пальцем в нервные узлы. Результат не замедлил сказаться. Не кричал он только потому, что рот был занят глушителем моего пистолета. Клиент был вполне готов к диалогу.

— Кто послал? — спросил я вежливо. И что он ответил, как вы думаете?

Короче говоря, наша беседа, постоянно прерываемая моими затрещинами и его мычанием, особенно информативной не была. Не знал он ничего путного и упрямым оказался, как эшелон баранов. Бывший опер, трудится на ниве частной охраны, фирма «Опыт». Сегодня утром вызвал бригадир, сказал чего-как, фотку дал. Мою фотографию, в смысле. Приехало их сюда, в Хельсинки, трое, еще один встречал уже здесь. Кто такой — никто не знает. Дал оружие, благо пользоваться все умеют, привез в гостиницу. Позвонили снизу, от портье, ну и пошли, двое на лифте, он пешком, один внизу ждет. (Вот кстати-то…)

Три минуты истекли, коллега поглядывал на меня с неодобрением, пора было сворачиваться. Я и свернулся. Бывший мент, а ныне бравый охранник частной собственности умер, не успев этого заметить. Нет, гуманизм ко мне не прилипал. Иммунитет, наверное.

Оставив тело неприятеля в назидание потомкам, мы маршевым шагом спустились вниз. Походный порядок оставался тем же. Впереди Иван Денисович на белом коне, позади я, с гаубицей наперевес.

Большой холл был пуст, лишь одинокая девушка-портье маялась за стойкой, да известного вида господин вальяжно развалился в мягком кресле. Короткий ежик волос, костюм, довольно дорогой, но дурно сидящий, золотая «гайка» на пальце и взгляд. Взгляд человека, который выбирает, что ему взять. Не купить, нет. Именно взять. Какой тут, к черту, гуманизм…

Иван деловито прошел к стойке и с места в карьер начал кокетничать с мгновенно оживившейся девушкой, а я, выждав несколько минут, просто открыл дверь, ведущую в холл, и встал на пороге. В принципе я хотел бы, чтобы этот «часовой» в кресле меня увидел, но надеяться на это особенно не стоило — браток прочно увяз в каких-то одному ему известных далях и вообще, кажется, собирался вздремнуть. Честно говоря, у меня появились сильные сомнения относительно уровня моих «ловцов». Если у них все охотники похожи на этого, то зря они затеяли это сафари. Хотя… Возможно, мне специально показывали то, что я должен был увидеть. Помахать перед носом веточкой, а потом со всей дури садануть оглоблей — почерк-то знакомый, я и сам так умею. Только задача у меня другая, некогда демонстрации устраивать, надо врезать так, чтобы небо с овчинку показалось, а там поглядим, чего достигли.

Я покопался в карманах, нашел монетку. Иван прочно завладел вниманием девушки, она и так кроме него уже ничего не видела и не слышала, но вот если я сделаю пару шагов влево… То меня совершенно точно никто не заметит. Что и требовалось доказать. Убедившись в правильности своих выкладок, я в последний раз полюбовался на свиной профиль гражданина в кресле и аккуратно запустил в него монеткой. Расстояние для прицельного броска было слишком велико, да я и не стремился к особой точности. «Дайм» упал точно на грудь отдыхающему в кресле «фавну». Он удивленно поднял уже совершенно осоловевшие глаза, заметил меня, узнал — и осел в кресле. Два тихих хлопка слились в один, и этот единственный так и остался никем не замеченным. А господин в кресле просто уснул. Совсем уснул, я бы так сказал.

Затем я не торопясь присоединился к Ивану и, отвесив по-фински тонкий и горячий комплимент милой девушке, отдал ей ключи, сообщив попутно, что отправляюсь с другом развеяться и как следует отдохнуть в веселом городе Хельсинки. Она пожелала нам «доброй охоты», и мы спокойно, размеренным шагом вышли из отеля, ведя между собой непринужденную светскую беседу на хорошем английском языке. Столь же неторопливо мы прошествовали на автостоянку, уселись в серебристый «SAAB», чинно и элегантно прошелестели мимо парадного подъезда. И уж только потом рванули так, что разрешенные местными правилами 120 км в час живенько накрылись драной панамкой. Нет, ребята, вовремя смыться — это еще полдела. Главное — добиться красоты процесса!

ГЛАВА ВТОРАЯ

Леса, перелески. Дорога шоссейная. Раннее утро, довольно туманное. Иными словами — Родина. «Volvo-V90» — очень хорошая машина. Комфортная. Это я могу оценить, даже занимая место водителя. Тем более что занимаю я его уже часа четыре, и никакой смены не предвидится. Согласно документам, получившим одобрение сначала финских, а затем отечественных пограничников, я шофер и телохранитель вице-президента российско-финской туристической фирмы «SUOMI-TURS», с правом вождения автомобиля, ношения оружия, и имеющий в наличии и то, и другое. Выданный мне «боссом» «Макаров» уютно лежит в плечевой кобуре, прямо-таки явственно грея душу. Вот ведь — мелочь, а приятно. Сам «босс» в податливом и сговорчивом окружении двух милых глазу дам возлежит на заднем сиденье и, кажется, дрыхнет, утомленный праведными трудами. Дамы его не интересуют, обе девушки достаточно давно находятся в его прямом подчинении и явно пребывают в чинах не ниже старшего прапорщика. С собой мы их взяли для художественной завершенности образа ошалевшего от доходов «нового русского». Эту роль на двух пограничных постах с блеском исполнил Иван Денисович, сорвав шквал оваций и совершенно, до полной невидимости, затмив мою скромную персону. Что, в общем, нам и требовалось. Заодно я стал жгучим блондином, а вместо шрама на правой щеке у меня появилась не сильно приметная родинка. Одна из двух Ванечкиных прелестниц оказалась настоящей колдуньей по части грима. Хотя, наверное, это далеко не все, что она хорошо умеет делать. Вон как глазами-то стреляет… Лапочка!

Однако за все в жизни нужно платить. И теперь в счет новых документов, полученных взамен оставленных в Финляндии, и новой внешности, которая мне категорически не нравится, я изо всех сил рулю по бескрайним просторам Родины, а Иван Денисович нагло дрыхнет на плече светловолосой гурии.

Используя, между прочим, служебное положение в личных целях.

Последние часа два, минувшие с момента пересечения контрольного пункта в Ваалимаа, я мучительно пытался уяснить, хотя бы в общих чертах, что же такое происходит вокруг меня, со мной и вообще в мире. Я явно кому-то оттоптал любимую мозоль, причем имелось у меня недоброе подозрение, что мозолистых недругов рядышком крутится чуть больше, чем один. «Сионские близнецы» и полупрофессиональные охотники, явившиеся вслед за ними, явно проходили по разным вкусовым категориям.

Когда я звонил из Амстердама Стрекалову, ни о каких сложностях с пересечением границ речь не заходила. Довольно хорошо зная Виктора Викторовича, я был склонен думать, что на тот момент их и не было, этих сложностей. По крайней мере, со стороны предполагаемого задания и всего комплекса проблем, с ним увязанных. Значит, это старые хвосты. Но тогда вообще получается полный бред. В России я сильно насолил мужчинам, которые героин перегоняли в Европу сотнями килограммов и чудно ориентировались в секретных досье ФСБ. А они, с легкостью вычислив время и место моего появления в стране, присылают по мою душу компанию каких-то полусонных уголовников, которых только ленивый на завтрак не скушает. Бред какой-то. Или же, как я уже успел предположить ранее, очень тонкий расчет большого профессионала, с которым я еще намаюсь в будущем. Тьфу-тьфу-тьфу!

Что же касается моих попутчиков и «сожителей», внезапно воспылавших жаждой крови, то тут совсем темный лес. Или же они меня с кем-то перепутали, что вряд ли, или они просто дураки. И я дурак. Потому что совершенно не понимаю, какого им рожна было от меня нужно? А спросить не успел. И в довершение ко всему, зачем-то оставил в живых эту «Мисс Кибуц». Что на меня нашло, зачем, почему — по здравому размышлению я не понимал совершенно. А в «длань Господню», простите, не верил. Ладно, авось пронесет, не встретимся больше. Уговаривал я себя так. Но мнилось мне упрямо, что свидеться нам еще придется, обязательно свидимся, всенепременно. М-да…

Резко ударив по тормозам, я аккуратно прогулял всю честную компанию, заселившую кожаный «вольвовский» салон, от спинок заднего сиденья до спинок переднего. От чего они, естественно, очнулись и воодушевились.

— А ну, сарынь! На кичку! Я петь, я гулять хочу.

От такого вступления экипаж окончательно проснулся. И, надо сказать, слегка обалдел. Чем я не замедлил воспользоваться.

— Давай, красавица, садись за руль, у босса кураж пошел, он шоферу будет доказывать, что любая блядь должна уметь управлять государством. У тебя права-то есть?

Разумеется, права у нее были. Какой же старший прапорщик без прав? И вот, гениально проведя эту рокировку, я с чувством глубокого удовлетворения пристроился на свободном плече оставшейся на заднем сиденье «труженицы невидимого фронта». Кстати, уже засыпая, я подумал, что если бы народа в машине было поменьше, а сил у меня побольше, то чувство удовлетворения получилось бы куда как более глубоким. Если каждому прапорщику выдать такую грудь… Какая там, в баню, оборона!

Закончилось все это путешествие единственно возможным способом. Мы приехали. Не то чтобы уж очень ранним, но и не поздним утром две милые девушки и еле-еле проснувшийся Иван Денисович выгрузили мое отчаянно протестующее тело на Кронверкской набережной. Честно говоря, когда я окончательно соотнес себя с местом действия, то что-то очень важное в моей душе встало боком. Именно в этом доме, населенном в лохматые годы людьми не чуждыми партии и правительству, родился и вырос Борис Кочетов, один из немногих по-настоящему близких мне людей. Мой друг. С которым мы тоннами жрали соль вперемежку с дерьмом в Афганистане. И которого я лично, пусть и не желая того, своими руками убил в Париже. Вот она, Родина. Э-э-э-х!

Времена исторического материализма давно отошли в прошлое, и дом этот, как и любой дом в центре Санкт-Петербурга, тихо, без лишних слез и эмоций, давно пошел по рукам. Спутниковые антенны на балконах, пуленепробиваемые окна — вид на Стрелку Васильевского острова притягивал «новых русских» почище любого магнита. Но и старым русским места пока еще хватало. Ведомственная квартира «принимающей стороны» находилась на третьем этаже, была оборудована двумя стальными дверями с замками сейфовой величины, а также всеми прочими прелестями цивилизации, изрядно, впрочем, подержанными.

Иван Денисович с компанией были тут явно не впервые, так что жизнь стала налаживаться семимильными шагами. Покуда девицы обустраивали постель (меня как-то сразу задела ее «односпальность»), Ваня, как старший по званию, обследовал холодильник и вытащил на свет божий сыр, банку каких-то рыбных консервов, кетчуп, бутылку водки «Санкт-Петербург» и палку колбасы «Золотая салями», о которой еще много лет назад мои коллеги шутили: мол, когда западники поняли, что мозговым штурмом им КГБ не одолеть, они решили нас через черный вход достать. Закуской. Мы сели завтракать. После оленины в брусничном соусе колбаса шла неважно, можно сказать, совсем не шла. Разве что с водкой. Тут-то и выяснилось, что вся честная компания буквально через полчасика возвращается обратно в Финляндию, так как труба зовет и враг, понимаешь, не дремлет. Я ужасно расстроился, поняв, что завалить в одноместную казенную койку ни одну из прелестных прапорщиц мне так и не удастся, да и они, в общем-то, грядущим переездом особо не восторгались. И совместно взгрустнув над оставшейся в бутылке водкой, мы сердечно расстались, оставляя друг друга наедине со своим делом. То есть они поехали в свою Суомию, стоять там на страже интересов гипотетического россиянина, а я завалился спать в никем не согретую постель.

Проснулся я уже далеко за полдень, точнее часам к пяти вечера. Во рту, на душе и вообще в организме ощущения царили мерзопакостнейшие. И не только водка была тому причиной. Опять, в который уже раз, мне снился Борис. Афган, небо, горы, пыль и крошка, выбиваемые пулями из стен, его лицо. Тонкая струйка крови, струящаяся из уголка губ. Последнее слово, сказанное им тогда, в «Бобини». «Вещий». Вещий… Стоп! Стоп-стоп-стоп…

Я выбрался из помятой постели, пошел в кухню, перерыл там все шкафы и шкафчики в поисках кофе, нашел. Сварил. Закурил, сел к окошку. Впору было головой об подоконник биться. Вещий… Не понял я тогда, что он хотел этим сказать, внимания не обратил. Скольких ошибок можно было бы избежать… Эх, Борька, Борька…

* * *

Был ведь у нас тогда Вещий. Олег Масляков, если я не ошибаюсь. Почему ему подвесили такую кличку, я теперь уже не помню, но вот что сволочью он был редкостной, это в памяти отложилось хорошо. Вещий командовал у нас в роте третьим взводом, мы их между собой называли «гасильщиками». Крови в отряде никто особо не боялся, не до эмоций было, но по негласному правилу все зачистки, все особенно черные работы поручались именно третьему взводу. А уж те всегда справлялись на «отлично». Ни следов, ни свидетелей. И еще Масляков слыл главным специалистом по допросам. Языками он не владел, у него были совершенно другие методы. И ребята говорили, что трудился он в таких случаях не покладая рук, с большой фантазией. Глеб, брат-близнец Бориса Кочетова, рассказывал, как однажды при захвате небольшого каравана сдался «дух», который на поверку оказался нашим солдатом, из Белоруссии, три года назад попавшим в плен. Там его заставили принять ислам, женили и погнали воевать с неверными. В первом же бою он выкинул автомат и поднял руки. А Вещий приказал посадить его на кол. Что и было исполнено перед всем взводом, прямо там, на месте. После этого с Масляковым мало кто хотел общаться, но, по-моему, его это не сильно трогало. Даже внешне он был неприятен. Среднего роста, веса, телосложения, абсолютно не запоминающаяся внешность, молчун, но, находясь рядом с ним, люди гораздо более сильные, ловкие, влиятельные часто ощущали себя просто дичью, до поры, до времени пасущейся рядом с логовом льва. У него были глаза убийцы — холодные, абсолютно бездушные. Не был он за гранью добра и зла, просто для него не существовало этой грани. Мой сослуживец Фарух Ниязов, натура тонкая и поэтическая, сказал как-то, что если бог смерти существует, то он похож на Вещего.

Вот, значит, кто на меня охотится! Ну, теперь здоровые чувства гуманизма и удивления можно смело откладывать в долгий ящик, в любых играх с Вещим они могут только помешать. Его нельзя убедить. Нельзя напугать. Можно лишь победить. И убить. Такая вот программа-минимум.

Человек предполагает, зато располагают все, кому не лень. Стрекалов позвонил в 18.00, словно выжидал у телефона с секундомером в руках.

— Андрюха, здорово! Как дела? Выспался? Иван мне уже все доложил, так что не напрягайся, я в курсе твоих заморочек.

— Добрый вечер, Виктор Викторович. — Я был холоден и неприступен.

— Ого! Тебя что, в машине продуло? Прямо как дорогая телка из «Метелицы». «Добрый вечер, Виктор Викторович…», — передразнил он меня. — Я уже шестьдесят лет Виктор Викторович, из них тебя знаю как минимум десять. Это ты для Ивана — «Мистер Икс», а мне твои примочки по барабану. Кончай ваньку валять!

— Я субординацию соблюдаю, господин генерал.

Довольно удачная шутка. Стрекалов, как и многие его ровесники, терпеть не мог, когда его называли «господином». А я категорически отказывался отзываться на «Андрюху». Так что — «Я мстю, и мстя моя страшна». Сердито посопев в трубку, он таки решил сменить гнев на милость, хотя не преминул ворчливым тоном добавить:

— Генерал-майор, между прочим. Знать надо, в каком чине начальство пребывает.

— Да я своего-то чина не знаю, — совершенно искренне возмутился я.

— От тоже! Бином Ньютона… Майор. Служба Внешней Разведки. Приказ от 27 мая сего года. Поздравляю, кстати.

«Алекс — Юстасу. Вы — *********. И Штирлиц понял, что ему присвоено звание Героя Советского Союза». Сказать, что я был удивлен — это значит ничего не сказать.

— Виктор Викторович, я помню, мне «лейтенанта» и то со скрипом присваивали. Школ ваших специальных я не заканчивал, у меня и образование-то среднее. Вы, часом, ничего не перепутали?

— Милый ты мой, да кого это трогает? Ты работаешь? Работаешь! Результат даешь? Даешь! В конце концов, если я генерал-майор, почему бы тебе не быть майором? Херня все это, бирюльки. Раз мне права даны, я их и буду пользовать. Тебе-то какая разница?

— Да, в общем, никакой, — честно ответил я. — А в полковники произвести можете?

— Не, Андрюха, ты совсем охренел! Давай, говори по делу, некогда мне с тобой лясы точить. Когда в Москве будешь?

Я подобрался. Шутки закончились. Отличать весельчака и балагура Виктора Викторовича от генерала Стрекалова за эти годы я научился.

— Когда прикажете.

— Молодец, — одобрил он. — Тогда слушай. В 23.00 будешь на Московском вокзале…

* * *

Вечер выдался на редкость теплым и каким-то особенно удушливым. Ливень, недавно отбушевавший над городом, вместо долгожданной прохлады лишь добавил градусов в эту русскую сауну, незатейливо обустроенную природой. Казалось, даже стены домов истекали потом и бессильно разевали темные провалы окон в надежде на один, хотя бы один глоток свежего воздуха.

Шел уже третий час моих, на первый взгляд бессмысленных, блужданий по областям, окружающим самый что ни на есть центральный вокзал в Питере.

Ни по количеству приходящих и уходящих отсюда поездов, ни по специфической биосфере, усиленно паразитирующей на теле этого рукотворного Вавилона, Московский вокзал не имел себе равных в городе. Это был, есть и похоже, что будет всегда, маленький кусочек большой Москвы, неведомо каким образом просочившийся, выживший и исправно функционирующий в совершенно чуждом ему окружении дворцов, каналов, мостов, Невского проспекта и белых ночей. Я исторически ненавидел всю эту лихорадочную толчею, расхристанность, всепроникающую грязь, но выданные мне ценные указания вкупе со сложившейся обстановкой никакой самодеятельности не допускали. Или, скажем так, почти не допускали.

И вот, в силу этого самого «почти», я с семи часов вечера неприкаянно болтался по перронам и буфетам, изо всех сил изображая из себя местного жителя. Аборигена. В гардеробе «хитрой квартирки» на Кронверкском нашлось множество всякого барахла, способного довести до экстаза любого старьевщика. Потрепанные джинсы и многократно стираная футболка, удачно дополненные очками в классической роговой оправе, помогли мне гениально воссоздать образ «интеллигентного работника бюджетной сферы, регулярно не получающего зарплату». Что довольно обычно для нашего, «самого идущего к очередным рубежам» государства. Затем я, с помощью предусмотрительно прихваченного с собой из Амстердама набора «Сделай сам», в течение получаса из жгучего блондина превратился в не менее жгучего брюнета. Поменяв заодно форму носа, полноту щек и цвет глаз. Констатировав, согласно показаниям зеркала, что борьба с красотой завершилась полным ее поражением, я аккуратно укутал свой портплед, явно выпадающий за рамки образа, в коричневую упаковочную бумагу и пристроил его на обнаруженную в кладовке тележку. Опознать во мне меня, после всех этих манипуляций, не смог бы даже родной папа. Лишь шрам и пистолет упрямо не желали соответствовать моему персонажу. И если с первым я поделать ничего не мог, то казенный «Макаров» пришлось оставить, утирая скупые мужские слезы.

Весь этот маскарад я устроил безо всяких на то санкций и указаний, по одной лишь, но крайне веской лично для меня причине. Мне ужасненько не нравилось все то, что происходило в течение последних двух суток вокруг моей скромной персоны. В панике я отнюдь не был, а вот нездоровое ощущение почему-то росло. Словно чей-то кулак завис над темечком. Доложив Стрекалову о своих подозрениях по поводу Вещего, я получил в ответ лишь озадаченное хмыканье и твердое обещание разобраться. Поскольку речь тут шла всего-навсего о таком пустяке, как моя жизнь, то хмыканья и обещаний мне было совершенно недостаточно. Да и сам механизм встречи с очередным сопровождающим, который должен был ждать меня в 23.00 в зале ожидания вокзала, на втором этаже, где раньше размещались кассы, мне сразу не понравился.

Еще больше он мне не нравился теперь, когда я, обойдя предварительно все окрестности, появился на предполагаемом месте встречи. В небольшом закутке, занимаемом игровыми автоматами, вместо положенных полубандитствующих братков сидело двое столь же модно подстриженных, но явно очень непростых мужичка. Между собой они не общались, никакого внимания на редких играющих не обращали. И несмотря на жару, стоически парились в наглухо застегнутых спортивных куртках. Размера на два больше, чем следовало бы. Очень удобно — ни оружия не видно, ни бронежилета. Еще один такого же типа «ряженый» сидел за женщиной, принимающей деньги на входе в зал ожидания. Количество патрулей на вокзале за последний час увеличилось чуть ли не в трое, и к обычным ОМОНовцам присоединились вооруженные автоматами орлы, более похожие на бойцов из «Вымпела» — боевого подразделения по борьбе с терроризмом. Тоже, скажу я вам, не самые простые ребятки. И что характерно — нормального для такой ситуации интереса к «черным» у них не было, а вот лица явно славянской национальности, особливо ярко выраженные блондины, проверяемы были часто и внимательно. Такие, понимаешь, парадоксы.

Я взглянул на часы. 21.47. Время пить «Херши». Буфет, предваряющий собою игровые автоматы и зал ожидания, исправно функционировал, кудрявая буфетчица, девица уже на грани «второй степени свежести», но еще вполне в материале, призывно улыбалась всем появляющимся вокруг мужикам и шустро поставляла на прилавок подозрительный кофе и не менее подозрительную водку. Ажиотажа вокруг не было, но и особого застоя не наблюдалось. Это я, похоже, удачно зашел.

Стараясь не особенно привлекать к себе внимание тоскующей Дульсинеи, я с чувством внутреннего содрогания купил бутылку дешевой водки, пару бутербродов, которые почему-то нужно было называть «гамбургерами», и пристроился за столиком, дающим максимально полный обзор места предполагаемой мною «Драмы на охоте». Дабы соблюсти статус «дичи» и не нажраться в хлам сомнительного происхождения водкой, я начал было искать себе компанию, но буквально сразу выяснил, что компания-то у меня уже есть, просто я ее не заметил. Она, то есть «компания», скромно потупившись стояла чуть поодаль от столика, и время от времени с боязливой надеждой поглядывала в мою сторону. Удача явственно улыбалась, восторженно блестя в меня всеми сорока двумя зубами. Неопределенного роста и возраста бомж совершенно логично рассудил, что ТАКУЮ водку приличные люди не покупают, а коль скоро человек не шибко приличный, то может и налить грамульку страдальцу. О таком соседе я мог только мечтать.

Призывно покачав бутылкой, я уже через долю секунды с изумлением наблюдал его стоящим рядом, с готовым к наполнению стаканом в руке. Если бы мне в отрочестве удалось хоть раз продемонстрировать подобную реакцию, старый Коцукэ-сан был бы просто счастлив. Налив в оба стакана отчаянно вонючей жидкости, я собрался было произнести вялое подобие тоста, но не успел. С той же скоростью бомжина осушил свою емкость и начал уже было отчаливать. Вот тут-то я успел его прихватить.

— Стой! — тихо, но грозно рявкнул я. Он завис на одной ноге. — Видишь?

Полбутылки водки произвели на него завораживающее впечатление.

— Выпить хочешь?

Вопрос был риторическим, мужик почти захлебывался слюной. На произнесение слов сил у него уже не оставалось, энергичный кивок был мне ответом.

— Тогда стой ровно. Мне компания нужна, не могу один пить, а душа горит, — разливая «бальзам» по стаканам, подвел я идеологическую базу.

— Так ты это… Е-мое… Так бы и сказал, это… А я че… Я с хорошим человеком завсегда… А то это… Понимаешь… Я смотрю — че мужику надо? Не пойму… Может, думаю, это… Передаст какой…

— Сам ты это… Е-мое, — передразнил я его. — У меня друг бабу отбил, понимаешь?

Это мужик понимал. И беседа наша полилась в полной душевной гармонии и согласии. Персонаж был, надо признать, объемности нечеловеческой. Глыба. Загадочная русская душа в одном флаконе. Звали его Коляном. Лет Коляну можно было смело давать от двадцати до ста пятидесяти, без базара, е-мое. Волосы он носил в меру длинные, абсолютно нечесаные и грязные до разноцветности. Никакому Дега вкупе с Моне такой колер и не снился. Драный и истертый пиджак, в котором он, как я сперва решил, сразу и родился, оказался от «Iceberg». Этикетка, замусоленная, но еще вполне читабельная, была мне продемонстрирована. В руках он все время тискал какой-то пакет, по опыту, видимо, зная, как опасно расставаться со своими вещами на вокзале. А в пакете, под разной мягкой рухлядью, на самом дне явственно просматривалась запечатанная бутылка шампанского. После долгого жеманства Колян сознался, что несет ее Катьке, своей любимой женщине. Ну, и в довершение ко всему выяснилось, что он завзятый читатель, и более всего ценит фантастику. «Ну… Эта… Чтоб рыцари там, драконы… Эти… ельфы… Ну понял, короче?» Особливо уважал Колян писателя Бушкова. «Только не это… Не про рыбу… Эт так, фуйня. Вот про Сварога, эт да!» Ни добавить, ни прибавить. Оставалось только снимать шляпу при разливе.

Являя собой пару при любом раскладе наиболее примечательную на всей территории этого заповедника социализма в радиусе метров пятидесяти, мы, тем не менее, были надежнейшим образом защищены от чьего бы то ни было внимания. Именно в силу абсолютной своей непрезентабельности.

Усиленно подливая разговорившемуся Коляну водку и не забывая вовремя вставлять «Е-мое…», я параллельно успевал внимательно следить за окружающей меня действительностью. Поэтому растущее в воздухе напряжение ощущал буквально кожей. Описанный мне Стрекаловым человек в белой футболке с надписью «ELF» и серых брюках по-прежнему не появлялся. Поскольку я провел в буфете уже больше часа, то вариантов могло быть только два: или он пришел еще раньше меня и теперь просто живет в зале ожидания, невидимый и таинственный, или же его аккуратно изъяли по дороге сюда. Почему-то второй вариант казался мне гораздо более реальным. Близилось время «Ч».

Блондинистого мужчину с небольшой кожаной сумкой, гордо продефилировавшего мимо застывшего от восторга меня, скрутили ровно в четыре минуты двенадцатого. К троим уже отмеченным мной орлам мгновенно присоединилось еще трое, сидевших, по всей видимости, в зале. Обвисший на руках своих пленителей, он был тихо и без лишней помпы вынесен в обратном порядке, то есть опять-таки мимо нас с Коляном, торжественно застывших за нашим столиком. В очередной раз логика и интуиция одержали победу над стандартными методами работы. Регулярно, кстати, порицаемыми руководством ФСБ. Или же… Мы опять сыграли в «поддавки».

— Пойдем, Колян, — сказал я. — Мне кажется, что человеков тут унижают.

И мы пошли. Дальше все было делом техники. Сердечно расставшись с собутыльником, я зашел в кассовый зал на первом этаже. Еще ранним вечером я приметил шустрого молодого человека с лицом «кавказской национальности», который в два счета решал любые проблемы с билетами, беря за это, естественно, чуть больше номинальной стоимости. И здесь же, не подходя к кассе, за два миллиона рублей приобрел у него два билета «СВ» на «пятерку». «Интуристовский эшелон» уже стоял под парами, потеющие продавцы прохладительных напитков сновали по перронам взад и вперед, а утратившие за годы «перестройки» былую надменность проводники расхаживали у вагонов, тепло улыбаясь обладателям билетов. До отхода поезда оставалось семь минут. Единственное, что от меня требовалось, это пройти сквозь редкую цепочку людей в камуфляже и штатском, проверяющих документы у особенно понравившихся им граждан. Как правило, светловолосых. По всей видимости, искали блондина со шрамом на правой щеке, совершенно игнорируя всяких там брюнетов. Ну разве можно было этим не воспользоваться?

Ковровая дорожка, многое перевидавшая на своем веку, услужливо заглушала звук его шагов. В длинном коридоре, населенном множеством казенных дверей без табличек, вообще почти всегда было тихо. И малолюдно. Ничто не выдавало той напряженной работы, которая кипела за плотно закрытыми дверями. У сотрудников этого учреждения, в отличие от многих других «институтов государства», не было привычки бродить по соседним кабинетам, сидеть в курилках, жаловаться друг другу на жизнь и травить байки про начальство. Слишком важным считалось то дело, которому они служили, слишком жесткими были критерии отбора будущих сотрудников, и слишком сурова была «трудовая дисциплина». На протяжении всего пути майор Дмитриев встретил лишь нескольких человек, торопливо идущих по каким-то своим, наверняка очень важным делам. Лицо одного из них показалось майору знакомым, и он на всякий случай кивнул, здороваясь. Кто это был, действительно ли они знали друг друга — в данный момент у него не было ни времени, ни желания задаваться подобными вопросами. Информация, пришедшая вчера вечером из Петербурга, погружала ответственного работника Департамента контрразведки ФСБ России в такую пучину проблем и неприятностей, что ни на что другое в его мыслях просто не оставалось места. А самым противным было то, что к исполнению его прямых служебных обязанностей вся эта беда не имела ровным счетом никакого отношения.

Будучи патриотом своей страны и исправным служакой «во благо Отечества» он, как и многие его коллеги, с чувством глубочайшего омерзения наблюдал за процессом перехода России на «рыночную систему отношений». На поверхность вылезала вся грязь, вся пена, десятилетиями копившаяся в недрах «оплота коммунизма». Все эти полусумасшедшие правозащитники, ущемленные самолюбцы, демагоги всех мастей, от ярых демократов до красно-коричневых реставраторов, просто откровенное ворье — вся эта копошащаяся, пожирающая самое себя масса активно ринулась «во власть», сметая попутно в свои карманы все, до чего была в состоянии дотянуться. Нет, были, наверное, и другие — люди по-настоящему честные, искренние в своем желании, что-то изменить к лучшему. Но… «Мильоны вас. Нас — тьмы, и тьмы, и тьмы…». А охранять эту, жирующую на останках страны свору, по-прежнему были призваны стократно оболганные, затоптанные в грязь органы государственной безопасности.

Служить новым хозяевам так же, как и прежним, не думая и не рассуждая, было уже невозможно. Тот порядок вещей был впитан с молоком матери, единственно возможен и потому непоколебим. Случившаяся в конце восьмидесятых годов революция помимо всех прочих изменений, произведенных в карманах, умах и душах бывшего «советского народа», еще и научила людей думать. Напрочь разучив при этом верить. Столпы рухнули, догмы перестали быть таковыми, и идея государственности утратила для среднестатистического россиянина почти всякое значение. «Продам Родину по сходной цене» — этот девиз строителей российского капитализма стал родным для всех слоев общества. Начиная, разумеется, с самых верхов. Видя, осознавая все и будучи совершенно не в силах что-либо изменить, и сам Дмитриев, и его друзья и коллеги при всем своем желании не могли и не хотели класть жизнь на алтарь ЭТОГО, нового Отечества. Дальнейшее существование теряло всякий смысл. Последний удар был нанесен в августе 1991 года. Радость, охватившая его при первом известии о свержении клики Горбачева, допустившего то, что происходило в стране, разом померкла, едва он увидел людей, которые собирались возглавить государство. Трясущиеся руки Янаева, лица других бесстрашных «революционеров» сказали профессиональному разведчику больше, чем все их манифесты, вместе взятые. Даже если бы он ничего не знал об этих людях, и то он не пожелал бы им успеха. А Дмитриев знал много, поскольку службу начинал в «девятке» и мог судить о большинстве участников ГКЧП не понаслышке. Он даже не расстроился, глядя на ликующие толпы победителей. «Те» не могли выиграть. Они боялись играть. Страну просто продали в очередной раз.

Когда один из высших руководителей бывшего Комитета государственной безопасности сделал майору, а тогда еще капитану, прямое и недвусмысленное предложение, Дмитриев даже не попросил времени на размышления. Ему давали возможность послужить на благо Родины, причем именно той Родины, которой он всегда хотел служить. Даже тайна, окутывавшая все дела организации, в которую он вступил той далекой осенью, не пугала его поначалу. И лишь со временем, уже изрядно потрудившись на ниве «Борьбы за правое дело», он постепенно начал понимать, что все сделанное им в этом качестве не имело с благом Родины ничего общего. Однако сойти с дистанции Дмитриев уже не мог. Слишком хорошо он успел узнать, что ожидает его в этом случае, а такой вариант никак не устраивал примерного семьянина и отца троих детей. Годы шли, и теперь его гораздо больше привлекала возможность просто жить, дышать, ходить, чем вполне реальная перспектива пасть в борьбе за истину. Хотя именно сегодня сообщение из Петербурга ставило под большое сомнение его право на жизнь. Человек, к которому он шел на доклад, официально не являлся его начальником. Ни прямым, ни даже косвенным, но это официально. То, что он мог сделать с формально не подчиненным ему майором Дмитриевым, не шло ни в какое сравнение с возможностями непосредственного руководства. Легкая смерть была самым малым из возможных наказаний. И майор это прекрасно знал.

Толкнув очередную дверь без таблички, Дмитриев вошел в небольшую приемную, обшитую деревянными панелями. Старенькой секретарши, прекрасно вписавшейся бы в потертый интерьер, не было и в помине. Не было вообще никакой секретарши, ни пожилой, ни молоденькой. Подтянутый, крепкий молодой человек, расположившийся за компьютерным столиком, с большой натяжкой мог бы сойти за секретаря. В таком случае второй «брат-близнец», отличающийся от первого разве что более обильной мускулатурой, выпирающей из-под строгого костюма, был, по всей видимости, «референтом». При появлении постороннего в приемной оба «голема» заметно напряглись, но тут же успокоились, признав своего.

— Мне назначено… — стараясь казаться спокойным, сказал Дмитриев.

«Секретарь» согласно кивнул, глядя на экран монитора, а «референт» внимательно, оценивающим взглядом большого профессионала осмотрел костюм майора. Дмитриев знал, что чисто визуальным осмотром дело не ограничивается, параллельно с этим идет крайне научное сканирование гостя на предмет скрытого оружия, разного рода «клопов» и прочих технических штучек. И не дай бог входящему в эту приемную забыть выложить из кармана диктофон.

Удовлетворившись результатами проверки, оба охранника мгновенно потеряли к гостю всякий интерес.

— Входите, — сказал «секретарь», не отрывая взгляда от монитора. — Вас ждут.

Большая деревянная дверь, словно нож исполинской гильотины, неслышно скользнув, отрезала его от внешнего мира. Внезапно майору стало дурно. Тишина, царящая в кабинете, показалась ему гробовой. Бьющее в стекло солнце ехидно подмигивало ему сквозь высокие окна, тяжелые портьеры словно притаились в хищном ожидании, готовые броситься и задушить его в своих пыльных объятиях. В этом кабинете не прощали ошибок, а карали за них, и карали строго.

Человек, сидевший за большим пустынным столом, оторвался наконец от листочка бумаги, лежавшего перед ним. Поднял голову. Серые глаза смотрели холодно, без выражения, казалось, что это и не глаза вовсе, а стволы, наведенные на цель. Небольшого роста, неопределенного возраста, этот человек занимал должность начальника Департамента обеспечения деятельности ФСБ. Об этом знали многие. Но мало кто мог даже приблизительно представить размеры его истинного могущества. В легком шевелении его бровей власти было больше, чем во всех распоряжениях самого шефа ФСБ. Он был серым кардиналом, правителем государства в государстве. По крайней мере, майор представлял себе это именно так.

— ?.. — Вопросительное движение бровей прозвучало громче, нежели заданный вслух вопрос.

— Мы… Из Ленинграда сообщили вчера вечером, что… Они потеряли объект, — чувствуя, как холодный пот покрывает спину, сказал Дмитриев.

— Почему? — тихим, невыразительным голосом произнес хозяин.

— Видимо, он почувствовал что-то и не пошел на контакт.

— Я спросил «Почему?», а не «Как?», — с той же эмоциональностью уточнил человек за столом.

— Операция поручена «Приме». Я думаю… Мне кажется, что он увлекся игрой с объектом. Согласно нашим данным, объект очень чувствителен к опасности и склонен к нестандартным решениям. Такие люди не поддаются долгой разработке, их нужно нейтрализовать сразу же по установлении. Используя при этом максимально эффективные средства. А «Прима» сделал ставку на дискредитацию Стрекалова, но вместо этого своими действиями насторожил объект и спровоцировал его на отрыв. Кроме того… По нашим данным, в Финляндии против объекта работала еще одна группа. Два человека, мужчина и женщина. Мужчину он ликвидировал, женщине удалось скрыться. Мы смогли вывезти труп и при проверке установили личность погибшего. Это Хаим Бергман, сотрудник Центрального разведывательного управления. Возможно — из отдела внутренней безопасности. Как он мог быть связан с объектом, мы выяснить не смогли.

Майор замолчал. Все, что он мог сделать, было уже сделано. Операция провалилась, пусть и не по его вине. Возглавлял ее именно он, и отвечать за результат придется в любом случае. Мокрая от пота рубашка противно липла к телу, ставший вдруг чрезмерно тугим узел галстука мешал дышать. Хозяин кабинета молчал, задумчиво катая по гладкой поверхности стола незаточенный простой карандаш. Наконец он поднял глаза.

— Разработку объекта прекратить. По линии своего департамента организуйте отправку рабочей группы в Милан. Задача — ожидать появления там объекта. И охранять его до особых указаний. «Приму» от дел отстранить, восстановить в Управлении собственной безопасности. Группу в Милане должны возглавить вы. Лично. И еще. Установите контроль за Стрекаловым. Полный контроль, вам ясно?

— Так точно, — внезапно севшим голосом ответил Дмитриев. Задание было сложным. Но — оно означало жизнь. А это было удачей, фантастической, невероятной удачей. Информированность хозяина кабинета потрясала. Но легенды ходили именно о его жестокости.

— Разрешите идти? — борясь с неудержимым желанием облизать пересохшие губы спросил майор.

— Да. И еще… Майор, вы произнесли слово «думаю». Хорошо, что вам это доступно. Подумайте на досуге — чего стоит работник, проваливший подряд ДВА задания. — Серые стволы не мигая смотрели на вытянувшегося у дверей офицера.

— Так точно, — плохо соображая, что говорит, ответил Дмитриев, и дождавшись утвердительного кивка хозяина, буквально вывалился из кабинета.

Когда он покидал приемную, сидевшие там охранники молча переглянулись. У них был богатый, годами наработанный опыт. Еще задолго до получения приказа они безошибочно узнавали свою будущую жертву.

* * *

Москва встречала меня теплым, по-летнему ярким и солнечным утром. Толпы едва проснувшихся пассажиров суетливо сновали по вагонам, шумливыми струйками выливались на перрон, чисто выметенный по случаю нарождающегося дня. Деловые до безобразия носильщики лениво подбирали себе клиентов, воробьи, радостно чирикая, плескались в редких и изрядно обмелевших лужах. Жизнь вокруг била чистым, еще не замутненным дневными проблемами ключом.

У меня не было багажа в привычном русскому человеку понимании этого слова, легкий портплед вряд ли требовал к себе какого-то особого внимания. Проснувшись рано утром, я успел привести в порядок свою физиономию, удалив заодно с нее большую часть грима, и переоделся в приличествующий случаю костюм. Не от «Iceberg», конечно, но вполне подходящий для такого дня. Столицу моей, уж и не знаю какой по счету Родины, я посещал достаточно редко, чтобы относиться к этому событию свысока. Хотя, по большому счету, Москву я не любил. Слишком уж этот город стремился жить. Слишком быстро все было в нем, слишком много суеты, амбиций, неудовлетворенных потенций и вполне закономерных импотенции. От рождения до смерти один шаг, но в Москве, как мне казалось, этот шаг был либо слишком поспешным, либо чересчур значительным и самодовольным.

Вливаться в стройную толпу вновь прибывших, целеустремленно марширующую в сторону вокзала, я почему-то не хотел. Ну не нравится мне ходить строем, что уж тут поделаешь. Поэтому я тихо, никуда особенно не торопясь, направился в противоположную сторону. Дошел до края перрона, спустился вниз и, преодолевая обильно залитую всеми сортами смазок поверхность, перешагивая через шпалы и рельсы, выбрался на платформы пригородных поездов. И уже оттуда преспокойно отправился к выходу в город. Если меня и собирались встречать, то уж явно не с этой стороны.

Все, что произошло вчера, было достаточно неприятно. Но вовсе не потрясающе. По крайней мере, чувство глубокого изумления умом и коварством противника во мне отсутствовало напрочь. Да, в каком-то смысле — «ужас». Но ведь не «ужас, ужас!». Кому-то очень нужно было убедить меня в том, что все пропало и каждый мой шаг известен врагу. То есть — что меня подставляют с такой страшной силой, которая свойственна лишь высокому руководству, или, конкретизируя — Виктору Викторовичу Стрекалову. А я почему-то в этом сомневался. И дело даже не в том, что я ему верил. Просто я знал, что будет, если он и в самом деле решит меня подставить. Небо и земля, господа, а не просто большая разница.

Выходить из игры было уже поздно, но дело даже не в этом. Стрекалов явно залез в чей-то огород, причем из тех, в которые и камни-то кидать опасно. Бросать его теперь в гордом одиночестве? Как-то это… Неспортивно. Следовательно, единственно разумным шагом являлось мерное и поступательное движение по дороге, ведущей неизвестно куда. Авось, и выберусь в людное место. Хотя я вполне допускал вероятность того, что место это окажется вовсе не людным, а лобным.

И вообще мне уже сильно хотелось понежить свое тело в более или менее цивилизованных условиях. Оно, тело, желало есть, принимать душ. Спать, в конце концов. Всю ночь я провел в состоянии, которое лишь с очень большой натяжкой можно было назвать «сонным». Бдительность и осторожность весьма полезны для здоровья в принципе, они здорово помогают сохранить то, о чем потом можно заботиться, но спать-то все равно хочется невыносимо. Жизнь настойчиво требовала определенности, и мне пришлось пойти у нее на поводу. Проигнорировав общественный транспорт, битком набитый москвичами и гостями столицы, я отловил подержанную «шестерку» и за совершенно фантастическую сумму денег добрался до гостиницы «Украина». Впрочем, пардон — отеля «Украина».

Ветераны КГБ с карточками «секьюрити» на лацканах потертых пиджаков и застарелым запахом перегара изо рта. Деловые тетки (не женщины — тетки) за стойкой администраторов, упрямо не желающие видеть во мне клиента. Запах манной каши пополам с селедкой, идущий из того, что здесь принято было называть рестораном. Да, этот «отель» был как минимум о восьми звездах. Не меньше. Сервис они обещали прямо-таки потрясающий, вплоть до бесплатных завтраков и регулярной уборки в номерах.

К несчастью, я уже имел дело с этим флагманом гостиничной индустрии во время гастролей Камерного Драматического театра в Москве и во все эти глупости не верил ни на грош. Качество обслуживания зависло здесь где-то на уровне бронзового века, и такая приверженность традициям всячески поощрялась и культивировалась. Главной достопримечательностью заведения являлись откормленные несколькими поколениями постояльцев тараканы, которые по праву считали себя хозяевами в этом доме, на людей особого внимания не обращали и очень обижались на любые попытки унизить их чувство собственного достоинства. Были у «отеля» и другие хозяева, намного более многочисленные и неприятные, чем тараканы. Здесь, судя по всему, располагалась одна из штаб-квартир сильной группировки «лиц кавказской национальности». Что касается многочисленности, то иногда вообще было непонятно, остался на их исторической родине кто-нибудь живой, или вся республика в полном составе переселилась в Москву. По крайней мере, чувствовали они себя здесь столь же уверенно, как и в родных горах. Несмотря на ранний час, молодые джигиты в роскошных нарядах по-хозяйски разгуливали в большом вестибюле, кучковались в ресторане, подъезжали и отъезжали на навороченных «иномарках» и вообще всячески демонстрировали свою крутизну и независимость. Я сердцем чуял возможный конфликт, но менять решения не собирался. Все гостиницы этого класса были охвачены вниманием той или иной «мафии», а в более престижном заведении я, с моими непрезентабельными документами, выглядел бы белой вороной. Как говорится, кесарю — кесарево, а слесарю — слесарево. Будем бороться с трудностями по мере их поступления.

Пока я заполнял всяческие официальные бумажки и регулировал взаимоотношения с неприступной администраторшей, за моей спиной все время маячил какой-то горный орел, усердно пытаясь поучаствовать в процессе. Его назойливое любопытство явно было вызвано не врожденной любознательностью, а чем-то гораздо более прозаическим. С трудом поборов растущее желание слегка подправить фасад неуемного горца, я наконец получил ключи от одноместного номера на шестом этаже и отправился к лифту. Пройдя метров двадцать я не вытерпел и оглянулся. Ну, естественно. Мигом подрастеряв свою величавость, женщина за стойкой докладывала о чем-то гостю с далекого Кавказа, а тот очень внимательно ее слушал. Похоже, что проблемы ждать себя не заставят. Ну и хорошо. Раньше сядешь — раньше выйдешь. Разберемся как-нибудь.

Содержимое номера оказалось более чем стандартным. Вид на Белый дом из давно не мытого окна, скрипучая кровать, письменный стол со следами былых сражений по всей крышке; телевизор, шибко цветной, однако; холодильник. И тараканы, разумеется. Закрыв хлипкую входную дверь на едва живые замки и защелки, я отключил телефон и, сбросив с себя все покровы, буквально вломился в ванную комнату. Минут десять я, тихонько стеная и повизгивая от восторга, отмокал под неуемно холодным душем. А затем завалился спать, наплевав на неподходящее время суток и все проблемы и тревоги вместе взятые.

Проснулся я от громкого стука в дверь. Гуманистами в этом «отеле» и не пахло, поспать мне дали всего три с половиной часа. Впрочем, и то хорошо. Судя по нарастающей силе ударов, обрушивающихся на многострадальную дверь номера, люди с той стороны были настроены решительно и ожидания не выносили. Довольно наглые ребята. Я не торопясь выбрался из кровати, натянул брюки, рубашку. Подошел к дверям. Прислушался. Ничего, кроме сердитого сопения, перемежающего стук, мне услышать не удалось. Хорошо. Если вы так настаиваете, будем общаться теснее.

— Кто стучится в дверь моя? — игриво поинтересовался я у таинственных «стукачей». — Видишь — нету никого.

С чувством юмора у незваных гостей было, похоже, как-то не очень. Шуток они понимать не хотели.

— Давай, открывай, а то без дверей останешься. Базар есть.

— Базар, так базар, — покладисто согласился я. — Ботинки только надену.

С той стороны горячо выразили свое неодобрение. Им явно было все равно, в каком виде я их приму. Что ж, можно понять. Но я-то воспитанный человек, на мои манеры денег было больше потрачено, чем эти обломы видели за всю свою жизнь. Я просто не мог поступиться приличиями и этикетом. Поэтому не только обулся, но и повязал галстук. Гости за дверью были близки к истерике.

Когда я открыл дверь, вид у двоих истомившихся в коридоре молодцов был откровенно праздничный. Они хотели меня кушать, причем без гарнира и десерта.

— Ты че, козел, косяки порешь? — прямо с порога разразился тот, который казался покрупнее. Я его мигом про себя окрестил Винни-Пухом. — Тебе, бля, сказали — базар есть, мигом сорваться обязан! Ты че, бля, крутой? Не просекаешь? Щас я те разложу по полкам, лошина!

Второй, помоложе и порозовее, типичный Пятачок, молча прикрыл дверь и остался стоять возле нее, лениво взирая на происходящее. Сценка, которую они сейчас играли, была давно и хорошо отрепетирована, сорвала не один шквал аплодисментов, а исполнители до того привыкли к бешеному успеху, что мысль о возможном провале просто не могла прийти в их бритые головушки. Смешные люди. Кстати, обе физиономии были стопроцентно славянскими, никаких тебе орлиных носов и чернявых шевелюр. Вот вам и капиталистическая интеграция в действии.

Крепенький Винни, заводя сам себя, утробно рычал про какую-то братву, что надо делиться, и даже предлагал готовую схему передела собственности: мол, ты, лох, выкладывай, чего имеешь, а мы долю сами выберем. Все это становилось скучным и неинтересным буквально на глазах. Эту сову я уже разъяснил.

— Любезный, хочешь фокус покажу? Простенький вопрос совершенно вышиб приватизатора из привычной колеи. Он даже рот забыл закрыть от удивления. Тут я ему и показал фокус. Удобства ради человеческое тело некоторыми знающими людьми делится на три уровня: верхний, средний и, соответственно, нижний. Шесть ударов, проведенных по этим трем уровням с максимальной резкостью и минимальной жалостью, приводят обычно объект в состояние, в котором не то, что говорить — даже думать, и то больно. Мужчина рухнул там же, где стоял, судорожно пытаясь выдавить из разом отказавшегося повиноваться тела хоть какое-то подобие вопля. «Пятачок» у входа застыл в немом восторге.

— Ну, сынок? Иди сюда, мы же вроде делиться собирались? — ласково улыбаясь, пригласил я.

Отреагировал он как-то странно, похоже, что вопрос о разделе имущества утратил в его глазах былую притягательность. Попятился, не сводя с меня испуганного взгляда, распахнул дверь и так же, спиной вперед, вывалился в коридор, явно собираясь дать тягу. А затем, с каким-то диким отчаянием выдрав из кармана нож-бабочку и ловко раскрутив его, бросился ко мне с гортанным кличем, призванным напрочь деморализовать противника. Вот ведь глупыш. Не испытывая особых угрызений совести, я сломал ему руку в двух местах и, развернув на 180 градусов, сильным пинком отправил в сторону входной двери. Но даже в нее он умудрился не попасть. Гулкий удар, сопровождавший столкновение его лба с косяком, совпал по времени с появлением в коридоре двух крепких молодцев в одинаковых синих костюмах. Гостиничная служба безопасности зорко стояла на страже порядка и появилась именно тогда, когда было нужно. То есть — когда все закончилось.

— Это все потому, что у кого-то слишком узкие двери, — с грустью в голосе прокомментировал я.

— Что здесь происходит? — ошалело взирая на разложенные в причудливом беспорядке тела павших экспроприаторов, выдавил из себя «синий костюм». Вопрос был дурацким по определению, уж ему ли не знать, что здесь происходит. Но когда годами отрабатываемая, привычная ситуация разрешается таким вот непривычным образом, поневоле начнешь задавать дурацкие вопросы.

— Да вот, шли братки по коридору, плохо им стало. Зашли ко мне, я им таблеток дал. А они не помогают. Может, вы им доктора вызовете?

Он смотрел на меня с плохо скрываемым ужасом.

— Какие таблетки? Ты что, мужик, рехнулся? Тебя же замочат!

— Серьезно? Ай-ай, досадно-то как… Вы лучше братков из номера заберите, я к ним претензий не имею, а вот докторам наверное взглянуть будет интересно. Да, и если их мамочку встретите, передайте, пусть зайдет. Объясниться бы не мешало. Ладненько?

Вытащив стенающие останки в коридор и вызвав по рации подкрепление, старший «костюм» тихо сказал, усиленно глядя в противоположную от меня сторону:

— Ну, смотри мужик, ты знаешь, что делаешь. Если совсем туго будет, звони, номер там у аппарата написан. Ментов я вызову, обещаю. Нам тут жмурики не нужны. Больше помочь ничем не могу.

— Робкие вы тут все больно, — так же тихо заметил я.

— Я посмотрю, что от тебя останется, смелый! — немедленно окрысился он.

— Ладно, не напрягайся. Я обычно такие проблемы решаю, — успокоил я его, и подумав, уточнил: — Так или иначе.

В брошенном им на прощание взгляде явственно читалось: «Ну-ну…». Не похоже было, что он мне поверил.

«Мамочка» появилась не так, чтобы уж очень быстро! Но и ждал я не долго. В предусмотрительно не запертую дверь, без стука и глупых вопросов вошел моложавый кавказец, одетый именно так, как и должны одеваться «новые кавказцы». Дорогой костюм, намного лучше, чем мой, белая рубашка, галстук. Легкий аромат «Trussardi Uomo» поплыл по комнате, сразу ставшей на порядок хуже и грязнее от такого соседства. Смуглое лицо, коротко подстриженные волосы. На меня он взглянул так, как я сам сегодня утром смотрел на тараканов, живущих в холодильнике, — с брезгливым любопытством. Аккуратно прикрыв за собой дверь, он прошел в комнату и, внимательно оглядевшись, уселся в кресло. Без всякого приглашения, разумеется. То, как он двигался, выдавало в нем человека, не чуждого физической культуре и, в любом случае, гораздо более опасного, нежели мои первые визитеры. Такой вряд ли купится на предложение посмотреть фокус.

Я присел на кровати, которую до того усиленно плющил, и закурил, без особого интереса рассматривая гостя. Подумаешь, Шамиль. Лучше бы он бронежилет надел, пижон.

Тот, видимо, понял, что ожидаемого психологического эффекта не случилось, и тоже позволил себе расслабиться. Зря, кстати. Вытащив из кармана черную пачку сигарет «Davidoff», он прикурил от золотой зажигалки «Ronson» и, выпустив очень изящную струйку дыма, воззрился на меня так, словно это я пришел к нему в гости.

— Ты крутой? — спросил он с интонацией утвердительной.

— Очень крутой, — не желая спорить, согласился я.

«Мамочка» снисходительно улыбнулся.

— Ты моих людей обидел. Теперь врачам платить надо.

— А тебе что, на врачей денег не хватает? — поинтересовался я.

Все развивалось, как в плохом американском боевике. Сейчас он будет кричать, что я подорвал его авторитет, а потом начнет меня убивать. Или бить, что у них там сейчас модно, я не знаю. Все это было скучно и банально. Мое замечание задело его за живое, глаза стали злыми, а зубы оскалились в недоброй улыбке. Фарфоровые зубки у братка, дорогие.

— Ты, лох, жить не хочешь? — И полез, полез под пиджак. Какая-то стрелялка у него там была, это я сразу отметил. Но — разве в этом дело? Обзываться зачем-то начал. Грубый.

Зажигалка фирмы «Zippo» — это очень хорошая, надежная вещь. При этом она еще и очень крепкая и тяжелая вещь. И если такая вот вещь попадает в лоб человеку, сидящему на шатком гостиничном кресле, то он, скорее всего, просто рухнет вместе с креслом и всеми своими кавказскими понтами на пол. Что и имело место в данном случае. Так-то, генацвале…

Я встал и, подойдя к нему, первым делом отыскал свою зажигалку. В принципе, свалить я его мог чем угодно, вплоть до зубочистки, просто зажигалка оказалась ближе всего. Потом обшарил карманы. В кобуре обнаружился «ТТ», чешский, скорее всего, и конечно же, без всякого разрешения на ношение. Был «мандат» помощника депутата, паспорт. Пара тысяч долларов в сотнях, немного рублей. На ноге, в специальной кобуре, нашелся еще один пистолетик, «браунинг», которому я лично обрадовался гораздо больше, чем громоздкому «Токареву». Я, в отличие от этого абрека, воевать пока ни с кем не собирался, а таскать с собой «на всякий случай» лучше что-нибудь миниатюрное.

Тем временем сознание стало потихоньку возвращаться в ушибленную голову моего гостя. Пока он силился понять, что привело его, такого красивого, на этот грязный гостиничный ковер, я успел оттащить кресло на нейтральное расстояние и занял призовое место, держа пистолет на уровне его глаз. Постепенно пикантность ситуации дошла и до горца. Завороженным, хотя и по-прежнему злым взглядом он уставился на меня, не упуская, впрочем, из вида и темный зрачок пистолета.

— Слушай меня, дорогой, слушай внимательно. Я с вами ссоры не искал, вы ко мне пришли. И сильно ошиблись. Ты влез в операцию Федеральной Службы Безопасности, а тебе нужны эти проблемы? — говорил я тихо, но доходчиво, это явственно читалось по его лицу. Такого рода неприятности кавказскому господину были не нужны абсолютно.

— Ты можешь идти. Своим людям говори, что хочешь, но чтобы ко мне больше ни одна тварь близко не подошла. Иначе весь ваш клоповник вычистим к едрене фене, одни зубы по коврам останутся. И молчи, я тебя прошу. Если завалится операция, я лично тебя найду и убью. Понял, кацо?

Откуда ему было знать, что я блефовал. В чьих руках ствол, тот и прав, а осложнять себе жизнь, и без того достаточно непростую, восточному господину совсем не хотелось. Здесь он был человеком уважаемым и влиятельным, а на порушенной войной родине он стал бы одним из многих голодных и злых соотечественников. Нет, такие проблемы ему были совершенно ни к чему. И хотя злость распирала его, подмывая броситься на наглеца и разорвать ему глотку, он смог пересилить себя и согласно кивнул.

— Вот и чудненько, — мягко и дружелюбно сказал я, все время держа его на прицеле. — Теперь медленно встань и спокойно, без резких движений ступай к дверям.

Уже стоя на пороге, он, с трудом превозмогая рвущуюся злобу, кривя тонкие губы спросил:

— А ствол? Вернешь?

— А разрешение покажешь? — в тон ему поинтересовался я. — Хочешь, приходи на Лубянку, оформим изъятие по всем правилам. А коли нет, то сделай милость, иди отсюда. Быстро.

И он с силой захлопнул дверь.

Отчего-то я сильно сомневался в том, что судьба сведет нас еще раз. Разве что в Краю Вечной Охоты.

* * *

Благодушный и расслабленный, одиноко сидел я за небольшим столиком. Вокруг навытяжку стояла торжественная тишина, лишь изредка нарушаемая легким звоном столовых приборов. За спиной моей непоколебимо возвышалась мраморная колонна, надежно прикрывая тылы, необъятных размеров зал был почти пуст, и я бы даже сказал — пустынен. Редкие столики терялись в его роскошном пространстве, обильно изукрашенном позолотой, скульптурами каких-то не узнанных мною божеств, фонарными столбами, и целиком прикрытом от суетной Москвы огромным витражным потолком. Посередине зала тихо изливался фонтан, а в нем лениво плавали золотые рыбки.

Удовольствие, которое я испытывал от этого заведения, было абсолютно законченным и комплексным по сути, ибо обед, приятным грузом лежавший на дне меня, был вполне достоин того шикарного интерьера, в котором я его поглощал.

Ароматная, нежная донская солянка с речной рыбой, осетрина «броше» с соусом «Тартар», в сочетании с бокалом «Chateau les Hebras» 1991 года и кусочком торта «Черный лес» на десерт, привели меня в состояние совершенно непристойного умиления. Удобно раскинувшись в мягком кресле, я по очереди воздавал должное то малюсенькой чашечке с крепчайшим кофе, то изумительному «Martell L'Or de Martell», который местные умельцы наливали в хрупкий бокал, а затем специальный человек на моих глазах слегка нагревал его на специальной же горелке. Любовь к жизни переполняла меня, я просто лучился положительными эмоциями. Как совершенно верно подметил один английский писатель, количество прегрешений, которые человек готов простить миру после хорошего обеда, до обеда привело бы того же самого человека в ужас. Все мы рабы желудка в той или иной степени, и я отнюдь не являлся исключением. Сидя в грязной яме в Пешаваре я часто вспоминал дом, отца, близких людей. Но то, с какой интенсивностью я вспоминал кухню тетушки Франсуазы, не шло ни в какое сравнение со всем остальным. И ничего поделать с этим я не мог. Да, честно говоря, и не пытался.

Откровенно говоря, чудный обед был, пожалуй, единственным приятным событием за весь прошедший день. Ничего более радостного я пока в жизни не наблюдал. Дом Стрекалова находился под очень жестким контролем, об этом говорило даже то, что я заметил наблюдателей, едва успев появиться на Фрунзенской набережной. Стрекалов всю свою жизнь прожил в этом престижном доме, размещаясь в просторной четырехкомнатной квартире с видом на парк им. Горького сначала вдвоем с женой, а после ее смерти и вовсе один. Люди, присматривающие за генералом СВР, были настолько уверены в себе и своих покровителях, что даже не пытались прятаться. Две машины стояли во дворе, еще одна маячила прямо на набережной, рядом с желтым грузовиком автодорожной службы, явно из тех, что до отказа нафаршированы хитрой электроникой. На засаду это походило в той же мере, как если бы они запалили костры вокруг дома и выставили зазывающие дичь плакаты, типа — «Проход для сайгаков. WELCOME!». Я слишком уважительно относился к своей персоне, чтобы предположить, что меня хотят отловить таким вот странным образом. Но парадоксальность ситуации заключалась в том, что за людьми уровня Стрекалова так тоже никогда не следят. Или я сильно отстал от жизни? Москва, конечно, город контрастов, но не настолько же…

Нет, жизнь явно дала трещину. Посредством каких-то неизвестных спецслужб, навтыкавших глухих заборов по всем тропинкам. Может, я вообще зря сюда приехал? Вариантов дальнейшего развития событий существовало великое множество, от визита в стиле «ниндзя» домой к Стрекалову до выхода на Красную площадь с плакатом «Вот он я». К сожалению, разумным мне казался только один. Нужно было звонить. У меня имелось четыре телефонных номера: домашний и рабочий самого Стрекалова, телефон моего куратора, по которому я все это время раз в год сообщал о себе, и еще один номер. Первые три отпадали по определению, а вот четвертый был мне выдан лично Виктором Викторовичем и являлся по сути прямым способом связаться с ним и только с ним в экстренных случаях. Как именно функционировала эта линия, я не знал, но наверняка первоначальный звонок проходил через приличную цепь подставных лиц и номеров. Я здорово рисковал, ведь если Стрекалов действительно задался целью погубить мой молодой организм из зависти или вредности, то я просто шел ему навстречу, доверчиво задрав лапки. Но… Как любит говорить Рихо Арвович Эвер — «Если ты сто раз проверил человека и не убедился в том, что он полное дерьмо, то он, наверное, и вправду не полное дерьмо». Логика, конечно, чисто эстонская, но своя правда в ней присутствовала. Попытка — не пытка, верно, Лаврентий Павлович?

Я расплатился по счету, разом попав на сумму, просто вопиющую в условиях бюджетного дефицита, и покинул этот дорогостоящий очаг гуманизма и человеколюбия. Заодно я заказал столик в соседнем ресторане «Европейский», благо далеко для этого ходить было не нужно. Бог его знает, как сложится вечер.

Купив телефонную карточку (сплошные расходы, как они тут живут?), я с большим трудом нашел на улице работающий телефон и набрал номер. Трубку сняла женщина. Кокетничать с ней я не собирался, поэтому был деловит и краток до неприличия.

— Вариант три-один.

— Вариант один-три, — послушно повторила она, и я положил трубку.

Засечь мое местоположение было не под силу даже сказочному персонажу, а таковых в отечественных спецслужбах не водилось. Совершенно условная фраза, сказанная мной неизвестной женщине, означала следующее: «Прошу о встрече завтра, в три часа дня у первого (левого) эскалатора, на станции метро «Октябрьская». Бред сивой кобылы, зато легко скрыться в толпе, если все пойдет не так, как хочется. Эту китайскую грамоту также придумал Стрекалов, чья светлая голова никогда не давала покоя своему хозяину. А может, он просто больше знал и, соответственно, лучше готовился? Вот уж не в курсе…

Час был не поздний и не ранний, 17.20, дел у меня, кроме сохранения самого себя в первозданной целостности, тоже особых не было, и я отправился гулять, дыша выхлопными газами и по возможности уворачиваясь от происков толкающейся толпы. В отличие от булгаковского Воланда, я почти с ходу обнаружил, что город изменился, причем не только сам по себе, став намного опрятнее и чище, но и внутренне, через людей, населяющих его. Не у большинства, но у многих, очень многих мужчин и женщин, встречавшихся мне по пути, глаза сильно походили на машинку для определения штрих-кода и, соответственно, стоимости идущего навстречу товара. Уж не знаю, как нынче в Москве обстояли дела с жилищной проблемой, но материальный вопрос испортил жителей этого города напрочь. Мне доводилось видеть деловые кварталы западных столиц, по улицам которых шли толпы молчаливых людей, раз и навсегда зацикленных на добывании денег. Но это было совсем другое, их поглощала работа, а здесь была страсть. Страсть голодных людей, желающих всего разом и оценивающих других исключительно по тем деньгам, которые они уже успели сделать своими. Критерием являлось количество, а никак не качество. По-моему, впервые в жизни я столкнулся с тем, что девушки, идущие мне навстречу, окидывали меня оценивающим взглядом. Не как мужчину, нет, это как раз было бы привычно и нормально, я сам никогда не упускал случая пристально рассмотреть красивую женщину. Москвички оценивали не меня. Их интересовало то, что было на мне надето. Взгляд обычно скользил от обуви, затем критическому анализу подвергался костюм, галстук и, в завершение осмотра, прическа. В смысле, как подстрижен. Качество. И уж только потом мельком смотрели, не горбат ли я и сколько у меня глаз. Большинство столичных дам сходилось на том, что дело со мной иметь можно, и, встретив мой взгляд, они мило и плотоядно улыбались. Может быть, я старомоден, глуп, просто болен, но меня передергивало от их призывных улыбок. Возможно, это и правильно, когда оценка человека идет с позиции — сколько денег, таков и он; но от мысли, что мне всегда придется общаться с людьми, которым абсолютно плевать на содержание, а важна лишь форма, мне лично становилось дурно.

На Новом Арбате я закончил эту экскурсию. Надоело. Взял такси и поехал в гостиницу.

Конфедерация горских народов, окопавшаяся в буфете второго этажа, при моем появлении оживилась, но как-то подозрительно быстро затихла, лишь изредка постреливая в мою сторону заинтересованными глазами. Не обращая на них внимания, я гордо продефилировал через просторный холл и остановился у лифта. Наверху опять началась какая-то возня, но в этот момент створки транспортного средства распахнулись, и громкоговорящие иностранные туристы гурьбой повалили на свет божий, заглушая все и вся на своем пути. Я занял их место. Когда едва-едва стартовавший лифт остановился на втором этаже, у меня не возникло и тени сомнения в том, что это ко мне. Маленький «браунинг» уютно лежал во внутреннем кармане пиджака, переложить его во внешний было делом элементарным и недолгим.

Миниатюрная группа товарищей, решившая нанести мне визит, выглядела исключительно миролюбиво. По крайней мере, открывать боевые действия в таком составе было бы чистейшей воды безумием. Пожилой высокий аксакал в сопровождении юного джигита, смотревшего на меня с откровенной ненавистью. Странная парочка деликатно просочилась в маленькую каморку лифта, двери закрылись, и мы дружно поплыли вверх.

Где-то между четвертым и пятым этажом старик, глядя по-прежнему в сторону, вдруг кивнул головой, словно соглашаясь с какой-то из своих мыслей, особенно мудрой и своевременной. В ту же секунду молодой надавил кнопку «Стоп», подвесив нашу теплую компанию между небом и полом, и сунул руку под куртку, явно собираясь достать оттуда что-то очень весомое, способное придать будущим переговорам небывалую значимость. От удара в висок его голова дернулась, стукнулась о стенку, и начинающий абрек, закатив глаза, начал тихо оседать вниз. Виновато улыбаясь, я потирал правой рукой, с зажатым в ней пистолетом, костяшки пальцев руки левой. Той, которой бил.

— Вы уж простите, не удержался. Напугал меня ваш мальчик, — признался я.

Старик долю секунды смотрел на меня черными провалами абсолютно ничего не выражающих глаз, затем опять отвернулся.

— Ты и вправду крутой, — словно продолжая давно начатый разговор, произнес он. Говорил товарищ чисто, никакого акцента не было и в помине. — То, что человека нашего отпустил — это хорошо. Плохо, что вещь чужую взял. Нехорошая вещь, грязная, много горя человеку причинить может.

В мою сторону он не смотрел. Зато я изучал его внимательно, и надо признать, не без удовольствия. Холеный мужчина, видный. Крупные черты лица, орлиный нос, мощный подбородок — он не был старым, он был зрелым. Глубокие морщины бороздили кожу, словно следы от множества житейских бурь, перенесенных за долгие годы. Он был очень просто одет, но я знал, сколько стоит эта простота. Где-то на улице его наверняка ждал шестисотый «Мерседес», но не деньги определяли облик этого мужчины. Что-то в нем неуловимо напоминало мне отца, та же скрытая сила, властность в каждом движении, манере говорить, держаться. Такого человека хотелось слушать, и ему, похоже, можно было верить.

— У Ахмеда в кармане десять тысяч. Если бы ты не ударил его, он отдал бы их тебе. За ту большую вещь, которая была у нашего друга. Возьмешь? — так же тихо и размеренно продолжил он.

— Нет, — честно признался я.

— Мало?

— Нет. Нормально. Просто ни к чему. Я выкинул в реку то, о чем вы беспокоитесь.

Он впервые взглянул на меня с интересом.

— Зачем?

— Я же сказал — мы не ищем ссоры.

— Мы? — Он неожиданно усмехнулся. — Хорошо. У тебя больше не будет проблем в этой гостинице. Я скажу друзьям.

Я молча кивнул, принимая его волю. Он еще раз пристально взглянул на меня. Долгим, оценивающим взглядом. Кивнул чему-то. Характерное движение.

— Если твои друзья обидят тебя и тебе некуда будет идти — запомни: я тебе помогу. Ты мне нравишься. Не знаю почему. А теперь опусти нас вниз, я устал стоять.

Когда кабина остановилась на втором этаже, юный Ахмед уже почти пришел в себя и даже смог покинуть лифт самостоятельно. Пропустив его вперед, «старейшина» вытянул из кармана маленький кусочек картона. Визитная карточка. Протянул ее мне.

— Вот. Бери. Найдешь меня, если что. И вот еще… Я узнавал… ФСБ не проводит здесь никаких операций. — Он вскинул руку в успокаивающем жесте. — Не волнуйся. Я тоже — крутой. Если я сказал, что тебя здесь никто не тронет — значит, НИКТО. Понял?

Я молча кивнул. Черт его знает, как он узнавал. Может, действительно никто не всполошится. Эх, Москва, Москва… Чудный город. Генералов пасут, как шпионов, а этот Аль Капоне обещает мне защиту от спецслужб государства. Чудной, чудной город.

Отвернувшись, он молча и неторопливо пошел к соотечественникам, дружно вставшим при его появлении. На меня они даже не взглянули. На визитке, которую я внимательно изучил по пути со второго на шестой этаж, было написано: «Салман Закаев. Предприниматель.» Номер телефона. И все. Очевидно, остальные титулы все, кроме меня, и так знали наизусть.

Скинув пиджак, я завалился на кровать. Ничего мне не хотелось, никуда я не стремился. Все вокруг слаживалось как-то само по себе, с пренебрежением принимая мое посильное участие. Вот уж воистину — как… цветок в проруби. Прав был Рихо. Но идти-то некуда. То, чем меня хотел занять Стрекалов, имело хоть какой-то смысл. А путь отца… Нет. Недавний «предприниматель» был маленькой, крохотной копией моего папы, но даже этот масштаб внушал мне отвращение. Я родился сытым благодаря ему, в моих глазах никогда не горели голодные огоньки, но именно поэтому жажда денег, власти, могущества не имели для меня никакого значения. Вернее, имели, но — отрицательное. Я не хотел быть наследным принцем. А уж тем более — Императором.

Закурив, я налил себе «Johnnie Walker» из предусмотрительно купленной бутылки. Без льда, естественно, зато много. Казенная постель манила в свои объятия, и уже почти заманила, но враг не дремал. И не давал дремать другим. Внезапно проснувшийся от долгой спячки телефон издал звук резкий и удивительно громкий для своих габаритов. Что-то часто мне стали звонить. Причем в тех гостиницах, где я и не знаю-то никого. Подозрительно все это… Я осторожно снял трубку. Слишком памятны мне были случаи, когда посредством таких вот звонков особо отличившихся товарищей отправляли в Край Великой Охоты. С оглушительным шумом и отрыванием тела от головы. Дел-то — маленькую толику взрывчатки в трубку засунуть. А взорвать хоть с улицы можно, главное, на кнопку надавить вовремя.

— Алле? — спросил в трубку писклявый девичий голос.

— Алле, — согласился я. Чем несказанно ее обрадовал.

— Молодой человек, отдохнуть с привлекательными девушками не желаете? — протараторила она, успевая при этом манерно придыхать и жеманничать.

— А сколько будет девушек? — несколько опешив, поинтересовался я.

— А сколько вы хотите? — профессионально отреагировала девица.

— Да я пока вообще не хочу, — опомнился я наконец.

— Пока не хотите… — печально констатировала жрица любви. — А когда захотите?

— Когда без молодых и привлекательных отдохну, — отрезал я.

— Ну, ладно. Я вам тогда еще позвоню. Меня Лара зовут, вы запомните, что вы со мной договорились, — подвела она итог.

— О чем договорились?! — с отчаянием возопил я. Но мадемуазель уже положила трубку.

Я от души выругался. Всякая охота к пьянству и самобичеванию сгинула вместе с философским состоянием духа. Недолго поразмышляв над тем, насколько здоровый образ жизни полезнее нездорового, я решительно отставил стакан и направился в ванную. С тем чтобы принять душ и вовремя лечь спать. Впервые за много дней. Но… Увы. Осуществиться моим благим намерениям было не дано.

Буквально через три минуты я понял, что за время моего отсутствия в ванной случился какой-то природный катаклизм. Что при ее возрасте было и неудивительно. Вода, которая по всем законам природы должна была вытекать из нее, на практике этого делать совершенно не собиралась. Этакие, чисто московские, понты — «Каждая капля должна стремиться стать водохранилищем». Когда нечто подобное случилось со мной во время гастролей Камерного Драматического, я пошел путем наименьшего сопротивления. Будучи монтировщиком без страха и упрека, засучил рукава и, матерясь и кряхтя, собственноручно справился с этой проблемой. Но повторять трудовой подвиг еще раз — нет, это уже чересчур.

Вполголоса проклиная советский сервис и все, что с ним связано, я начал одеваться. Проверив наличие в пиджаке денег и документов, и прихватив на всякий случай трофейный «браунинг», бродил я по нескончаемым коридорам, силясь хотя бы приблизительно понять логику обслуживающего персонала. Где искать этот народ в десятом часу вечера, я решительно не представлял. Наконец, после двадцати с лишним минут хождений и блужданий, мне повезло. Из-за неплотно закрытых дверей буфета доносились женские голоса, причем в тональности, явственно подсказывающей, — народ гуляет. Мои проблемы, скорее всего, были им до лампочки, но и меня их праздник особо не возбуждал. Работать надо больше. Чай, не социализм строим. Я решительно толкнул дверь.

— Ой, девочки, смотрите, какой к нам мужчина! — громко и радостно закричала одна из уже изрядно захорошевших дам. Остальные оглянулись. За двумя сдвинутыми столиками, накрытыми казенной простыней и уставленными яствами местного засола и разлива, присутствовало человек семь-восемь. В смысле — женщин. Когда большинство из них были девочками, я еще под стол пешком ходил, так что тут они сильно преувеличивали. А в остальном я попал именно туда, куда надо.

— А мы сегодня гуляем… — продолжала свой спич та, самая глазастая. — У Люды вот день рождения, празднуем. Выпьете рюмочку, молодой человек, за ее здоровье?

— С удовольствием, — заявил я, потому что отступать было совершенно некуда. Вокруг Москва, а позади напрочь засорившаяся ванна. Так что — сначала за здоровье, потом за сантехников.

Когда я изложил наконец свою проблему, тетки восприняли ее на удивление здраво и энергично.

— А ну, Лариска, сходи-ка с ним, посмотри, — распорядилась одна из них, видимо, старшая по званию.

— Хорошо, — неожиданно знакомым фальцетом ответила самая юная из присутствующих здесь дам.

Я едва не расхохотался, когда понял, что это — та самая Лара. «Жрица любви» телефонная. Вот и отдохнули… Паноптикум. Пока мы шли по коридору, я рассмотрел ее повнимательнее. Лет 18–20, простенькое личико, миловидное в основном за счет юности, а не из-за небесной красоты черт. Слабое подобие макияжа и маникюра. Веснушки, безжалостно вылезающие из-под загара. Одета она была в светлую блузку и юбочку, размерами и длиной напоминавшую пилотку, а сверху накинула синий рабочий халат. В общем, мастер на все руки. И ноги. Многостаночница.

В номере я имел возможность убедиться в этом воочию. Быстренько оценив ситуацию, несостоявшаяся путана сбегала в какую-то кладовую и, вооружившись длинным тросиком, вступила в неравную схватку с коварной стихией. Минуты через три мне вдруг стало ужасно неудобно наблюдать за тем, как тоненькая девушка орудует несвойственным ей по природе инструментом, прочищая засор в моей ванной. Уж лучше бы я столкнулся с ней по другому поводу и в иной сфере ее деятельности. Все как-то естественней. Окончательно застеснявшись, я решил погулять, пока суть да дело. Изучить достопримечательности. К телефонному звонку, остановившему меня на пороге, я почему-то отнесся на редкость несерьезно. Вернулся, снял трубку. На том конце царила непробиваемая тишина. Наверное, тетки проверяют, чем занимается их трудовая смена. Может, она тут засоры телом вышибает? Им же интересно.

Лара вовсю шуровала в ванной, телефон молчал, делать мне тут пока было нечего. Сообщив ни на шутку разошедшейся даме о своем решении, я аккуратно прикрыл за собой дверь и пошел по коридору в сторону небольшого холла с парой кресел и телевизором, примеченного мною ранее. Хоть новости какие-нибудь посмотрю. А то ведь дичать начал со всей этой чехардой.

Взрыв прогремел минут через двадцать, разом выбросив меня из нагретого кресла. Коридор был полон черного, едкого дыма, сверху где ручейками, а где и струями хлестала вода из сработавшей пожарной системы, выбитая вместе с косяком дверь моего номера валялась на полу. Одного взгляда внутрь было достаточно, чтобы понять — все мои сантехнические проблемы разрешились сами собой. Вместе с жилищными. Что тут рвануло, я не знал, но искать внутри Ларису было бессмысленно. Там вообще не оставалось никакого «внутри», даже чугунную ванну разнесло в лоскуты. Вот и помылись.

Я оглянулся. В коридоре появились люди, где-то вдалеке показалась пара «синих костюмов». Помогать было некому. А объяснять нечего. Самому бы понять. Единственное, что еще было можно сделать, так это испариться отсюда. Торопливым шагом, почти бегом, расталкивая попадающихся на пути людей я добрался до холла, в который выходили двери лифта. И увидел его. Спокойно, пропуская вперед какую-то женщину, в лифт входил среднего возраста и роста человек — Вещий!

Мне нужна была секунда. И я бы достал его. Но никакой секунды у меня не было, между сходящимися дверями лифта оставалось не больше двадцати сантиметров, и эта щель уменьшалась, уменьшалась… В бессильном отчаянии я рванул из кармана пистолет, и в этот миг наши глаза встретились. Это было как вспышка. Два ненавидящих взгляда сплелись на секунду в воздухе, он резко дернулся, тоже пытаясь достать оружие, я вскинул руку…

И все закончилось. Дверь закрылась, поставив между нами жирное многоточие.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Появления Стрекалова я не заметил. С трудом противостоя натиску толпы, до зубов вооруженной собственным энтузиазмом, сумками, тележками, какими-то немыслимыми хутулями, я стоял неподалеку от первого (левого) эскалатора. С большим букетом цветов в руках. Я догадывался, что к трем часам дня на Октябрьской подбирается теплая компания, но если бы я знал, насколько она будет тесной… Мы бы придумали что-нибудь другое, менее конспиративное. Хотя была в этом безобразии и своя прелесть. За мной можно было гениально следить, пользуясь царящими на станции сутолокой и толчеей, но взять меня в цепкие лапки? Посреди этого вселенского безобразия? Это вряд ли.

В тот момент, когда меня особенно крепко пнули в бок очередной авоськой, а минутная стрелка на станционных часах окончательно перевалила за цифру «12», кто-то за моей спиной тихо спросил:

— И давно ты, юноша, так стоишь?

Узнать в пролетарского вида мужике генерал-майора Стрекалова мне удалось лишь со второй попытки. На самом деле перевоплощаться кардинально ему не пришлось, врожденным аристократизмом и точеными чертами лица природа-матушка одарить его не успела. Так что сняв костюм и натянув старые брюки и прошлогоднюю рубашку, он выглядел вполне естественно. Седая шапка волос, крупные, мясистые черты лица; мощная, уже начинающая тяжелеть фигура атлета-тяжеловеса. Какой-то безумный портфель в руках, набитый до состояния заношенной беременности, придавал образу совершенную законченность.

— Поедем в одном вагоне, но порознь, — по прежнему глядя в сторону, произнес он.

— Охрана присмотрит за порядком, так что не дергайся. Жених…

Не преминул ведь съехидничать. Можно подумать, я не его с цветами встречал.

— Вы должны были прийти один, — напомнил я.

— Да? — неожиданно зло бросил он. — А ты знаешь, дорогой, что я теперь в туалет, и то с охраной хожу? Один… Поехали, эшелон вон подают. До Ясенево следуем.

И мы проследовали. Охрана у Стрекалова была серьезная. Я сумел заметить троих молодцов, до отказа нафаршированных средствами защиты и нападения, но их наверняка было больше. Ко мне они приставать не пытались, держались в стороне, и больше обращали внимания на окружающих, чем на «подзащитных». Из чего я сделал вывод, что это все-таки охрана, а не конвой. Мой вновь обретенный ряженый шеф сидел напротив и, казалось, дремал, пристроив свой роскошный портфель на полу между ног. Чего он туда напихал, интересно?

Пассажиров в вагоне было немного, и, поддаваясь навязчивому ритму движения поезда, успокаивающему покачиванию и потряхиванию, я тоже постепенно начал расслабляться. Накопившаяся за сутки усталость дождалась, наконец, своего часа. Глаза сами собой пытались склеиться, мешало им исключительно мое чувство собственного достоинства.

Ночь я провел в лучших традициях российского плейбойства. Сбежав далеко и навсегда из отеля «Украина», я не нашел ничего лучше, чем забуриться в какой-нибудь ночной клуб и скоротать там образовавшееся «свободное время». Приблизительно в этот момент такси, на котором я умчался от любопытных милиционеров, обозленных администраторов и того кошмара, который остался в моем бывшем номере, проезжало мимо «Метелицы». Разом вспомнив замечание Виктора Викторовича насчет «дорогих телок», я сделал однозначный вывод. Раз знает — значит бывал. А что позволено Юпитеру, то для здоровья вредно быть не может. Шутки — шутками, а полчаса назад меня вполне могло разорвать в клочья. Так себе ощущение, не из самых приятных. А уж о том, что случилось с ни в чем не повинной девчонкой, я просто старался не думать, не вспоминать, забыть. Очень многих людей мне пришлось проводить навсегда, и ничего изменить я уже не мог. А жалость… Сейчас это чувство было бы инертным. Меня вела ненависть. С ней жить было намного легче. Словом, более всего мне теперь хотелось выпить. Причем так, чтобы в спарке дух-тело главным на время стало тело, а дух отключился бы напрочь. «Метелица» для такой программы годилась однозначно.

Под утро меня таки уломала какая-то длинноногая гурия, и мы уехали к ней. Домой, не домой, не знаю. На хату. В итоге я дал ей триста долларов, что-то там такое объяснив про сложности с эрекцией, и выставил погулять до полудня. Доля правды в этом была, вряд ли я смог бы удивить ее своим темпераментом. Девочке было лет двадцать, она была курноса и светла косой, а из-под загара и макияжа упрямо вылезали веснушки. А дальше несложный ассоциативный ряд… Нет, не смог бы. Девочки кровавые в глазах… Сволочь! Встречу я тебя, Вещий, обязательно встречу…

— … «Ясенево». Следующая… — Я открыл глаза. Похоже, приехали.

Дачка была по нынешним «ново-русским» понятиям довольно убогой. Ни бассейна, ни солярия, всего-то навсего два этажа, плюс цокольный. Окошечки простенькие, забор бетонный. Метра три высотой. А то, что стекла в окнах стоят пуленепробиваемые, и вся территория вокруг дома утыкана всевозможными датчиками, так этого не видит никто. Скромная, очень скромная фазенда. Главным ее достоинством, помимо серьезной охраны, по праву можно было считать роскошную сауну, обнаружившуюся ниже уровня дома. Вот ее-то мы и обживали на пару с обильно потеющим, побагровевшим от жары Стрекаловым. С момента нашей встречи прошло уже часа четыре, но за все это время мы перекинулись лишь парой общих фраз, да и те он выдавливал из себя с великим трудом. Сидел, сопел, потел. И молчал. Так и парились, в тишине и покое.

Лишь когда уселись за стол, перед тем вволю наплескавшись в обжигающе холодной воде, он начал понемногу расслабляться. Возможно, этому поспособствовала запотевшая рюмка водки, которую он хлопнул с отчаянным удовольствием.

— Ну, чего молчишь? — спросил он, задумчиво дожевывая малосольный огурчик.

— Я ведь видел, как ты по сторонам смотрел, пока сюда добирались. Думал, в какую сторону сваливать. Ну давай, говори, я же вижу, как тебя крутит. Не веришь мне? Боишься? А не подставил ли тебя Виктор Викторович, так? В очередной раз?

Я выловил вилкой маленький маринованный грибочек, погонял его по тарелке, не поднимая глаз. А ладно, альтернативы все равно нет. Пропадать, так с музыкой.

— Вы меня сюда вытащили. Лично. О том, что я приезжаю, знали только вы и… в общем, понятно. Я появляюсь в России, и вдруг оказывается, что здесь за моим скальпом стоят в очередь, причем люди, лучше меня знающие, что я буду делать, где, когда. Забавно, да? Вам, лично вам, я верю. Но после всей этой корриды… Вы-то, сами, ничего сказать мне не хотите? В чем дело? Что происходит? Почему на меня в этой стране каждая собака оглядывается?

Он налил еще раз. Не чокаясь, выпил. Крякнул. Утер рот рукой. И выругался. Длинно, сочно, с наслаждением.

— Ну, в общем правильно. Поделом. Извиняться не буду. Не привык. Хотя и надо бы, наверное. Видишь ли, Андре… Ты вот говоришь, собаки оглядываются… А то что я полгода живу, как на вулкане, ты знаешь? Ты же был, наверняка был возле дома, сам видел, что делают… Что хотят, то и делают… Суки! Со всех сторон обложили, как зверя…

Виктор Викторович то, Виктор Викторович се, а глаза добрые-добрые… Как у «Калашникова». — Он бросил вилку на стол.

— Ты на меня не смотри, как на дурачка. Если веришь — так верь до конца, а критика мне твоя на хер не нужна! Я сам себе критик… Дорасти еще… Чего не пьешь-то? Водка греется.

А вы все «Кристалл» предпочитаете? «Абсолют»-то получше будет, нет?

— Вот когда будет, тогда и предпочту. Русский человек должен пить русскую водку. — Тут он посмотрел на меня и почему-то смутился. — Это я так, в принципе.

— Да ладно, — успокоил я его. — Не русский я, не русский. Французский…

— Это ты папаше своему рассказывай, — пробормотал он. — Не пьешь, так жуй чего-нибудь. Вон шашлык, ребята делали. Остыл уже, зараза…

Ребят я видел. Всего его охраняло семь человек, считая двух водителей бронированных микроавтобусов «Мерседес», на которых мы ехали от Ясенево. Плюс еще человек десять постоянной охраны на даче. Внушительный итог-то получается. Даже для генерала.

— То-то я и смотрю, чего вы их держите? Шашлыки жарить?

— Ну ты это… Не дерзи особенно. Не те у меня года, чтобы как ты бегать. Им работы хватает, увидишь еще. Не дай бог…

— Ладно, Виктор Викторович. Я есть-то особо не хочу, вы бы мне лучше рассказали, чего у вас тут и как. Может, и у меня аппетит появится.

Он посмотрел на меня внимательно. Потянулся было к бутылке «Привета», но руку не довел, убрал.

— Ладно, Андре. Деваться тебе все равно некуда. Еще неизвестно, кому это все больше нужно, мне, дураку, или тебе. Тоже, кстати, не шибко умному.

И, помолчав немного, словно собираясь с мыслями, он заговорил: — Есть такой господин, Давид Липке. Кто он, откуда взялся — раскопать не удалось даже Интерполу. Собственно говоря, через них мы и столкнулись с этим субъектом впервые. Помнишь первую денежную реформу? Когда провели обмен полтинников и сторублевок? Ну, не важно. В декабре 1990 года швейцарцы пресекли одну сделку. Этот самый Давид вел переговоры об обмене в России 70 миллиардов рублей на валюту. Причем именно тех, старых рублей, и естественно, не по номиналу. Контракт должны были подписать в Женеве. Кто суетился с нашей стороны, швейцарцев не интересовало, а Давида они взяли. И отпустили. У них там не нашлось ни одного человека, который смог бы отнестись к такой сделке всерьез. И совершенно напрасно. Через два месяца наш тогдашний премьер обвинил одного англичанина в намерении обменять на нашем черном рынке уже не 70, а 140 миллиардов рублей. На 7,7 миллиардов долларов, соответственно. Случился скандал, англичанина с треском выперли, а ФСК поручили отследить это дело. Занимался этим я. И что ты думаешь? Оказалось, что вся эта чушь была устроена для отвода глаз. А реальная сделка спокойно состоялась, несколько вагонов — вагонов, понимаешь, денег спокойно вывезли за границу. А там предъявили их к оплате. По номиналу. Правительство в очередной раз село в лужу, позарез необходимый стране кредит пошел на погашение этого долга, поскольку оплаты утратившей всякое значение денежной массы требовало не какое-то государство, а частное лицо. Отгадай, какое? Правильно. Господин Липке.

Я тогда сдуру доложил по инстанциям о своих выводах. И огреб благодарность, в нагрузку к которой мне в одном высоком кабинете шепотом намекнули — мол, вынь свой нос из этого огорода. Не то прищемят. Я прислушался. И перестал докладывать.

Когда Куржаков вошел в силу, я ушел к нему. По многим соображениям. И жили мы у него, как у Христа за пазухой, и делал я, что хотел. Он мужик-то, в общем, хороший, но какой из него генерал. Насчет охраны президента — это да, тут он профи. А в разведке… Я еще когда майором был, таких генералов с утра делал. Левой задней ногой… Короче, он в мои дела сильно не лез, а я поддерживал в нем здоровую иллюзию. Мол, он царь и бог, рука на пульсе и все такое. А сам копал потихоньку. И, видишь, накопал вот, на свою голову. Тут все газеты обкричались — опальный генерал Куржаков собирается опубликовать свои мемуары. Политического кризиса ждут. Как же! Кризис…

Читал я его «разоблачения». Херня. Теперь мода пошла — разоблачать. Работал человек в театре — значит, давай оттуда помои вычерпывать. Президента охранял — еще лучше, президента прополощем. Полил всех дерьмом, самолюбие потешил… Русский офицер! Патриот… И так никто ни во что не верит, а он еще давай глаза открывать, носом тыкать. Вот, мол, кто вами управляет. Плюйте в него. И ведь плюнут, плюнут не только в президента, а в государство, в Россию, в самих себя, в конце-то концов! А, ладно…

Он залпом выпил полстакана водки и опустил голову, обхватив себя за плечи руками. Я знал, что его отношение к России далеко от общепринятого, но никогда не замечал в нем особенного патриотизма. Заметил только сейчас. Заметил и понял. Он любил эту страну не «потому что», не благодаря чему-то, он любил ее так, как наверное только и можно по-настоящему любить — вопреки. Вопреки всему — тому, что знал и видел, здравому смыслу, разуму, инстинкту самосохранения — всему. Он желал добра этой плюющей на него стране и готов был пойти на все ради ее будущего. И шел. Не боясь и не оглядываясь назад. Хотя бы раз в жизни пройти по этой дороге, ведущей не куда-то, а «во имя», хоть маленькую толику пути прошагать рядом с человеком, идущим по этой дороге до конца — да. Не раздумывая — да. Он еще не спросил. Просто я уже знал ответ.

Генерал повертел в руках вилку, положил. Уставился на меня тяжелым взглядом. Вздохнул.

— Вот такая, понимаешь, петуховина. Ну да ладно. Черт с ним, с Куржаковым. Он-то тоже жук еще тот. Если бы он все рассказал, что знает, вот тогда бы они задергались. В легкой манере. Но и это все ерунда. Если мемуары начну публиковать я… Элита, блин, политическая. Реформаторы хреновы… Та лужа, в которой они окажутся, поглубже Марианской впадины будет. По самое «это самое». Где дышать нечем. Я это знаю. А теперь и они это знают. Поэтому и ночую каждый раз на новом месте, под усиленной охраной. Чтоб соблазна у них не появлялось. Я в последнее время занимался проблемой отмывания денег, вывозом капитала за рубеж. И нарыл кое-что. Начиная аж с первых приватизации. Знаешь, сколько государство получило за продажу полутысячи крупнейших предприятий? Семь с небольшим миллиардов долларов. А они стоят — двести! Где разница, хочешь знать? А я знаю. Где, кто, что. Сколько. — Он снова тяжело вздохнул. — Думаешь, я фанатик?

Я пожал плечами. Кто его знает, как теперь это называется. По-моему — любовью к Родине. А как модно нынче — не знаю. Может, и фанатизмом.

— Да нет, Андрюха. Просто не могу я больше смотреть на все это. Всем плевать, тиной зарастает страна. А эти суки рыбу под шумок из нашего болота тягают. Кубометрами. Не могу больше. Устал. Хочу им призовую игру устроить. С рекламной паузой.

— Правила-то есть? — спросил я.

— Ага. Есть. Главное — бей первым. И насмерть.

— Нормально. Если вас мое мнение интересует — я участвую.

— А я и не сомневался. Тебя это не просто касается. Тут и личный интерес есть.

— Вы меня что, интригуете, что ли? — поинтересовался я на всякий случай.

Он нехорошо усмехнулся.

— Да какие там интриги… Сам поймешь. Со временем. — Покачал головой, помолчал. — Давид Липке участвовал во многих сделках. Преимущественно в тех, результатом которых становилось перечисление очень крупных сумм за рубеж. А также торговля оружием. Алмазами. Нефтью. Разносторонних интересов мужчинка. Начали мы дергать за ниточки. Мой агент вышел на его счета. Оказалось, что помимо услуг нашим высокопоставленным приватизаторам, этот самый Липке занимался еще кое-чем. На счета его компаний приходили деньги из России. По липовым контрактам, очень большие суммы. Стали проверять фирмы в России, те, что заключали эти контракты. Долго все это тянулось, но в результате почти случайно взяли курьера, который вез полтора миллиона долларов в одну из этих фирм. Из Чечни. Доход от продажи крупной партии героина, там же и произведенного. Все материалы передали в ФСБ и в Интерпол. И началось… Видел, как «Град» работает? Ну, примерно так все и было. Курьер повесился в Лефортово, всю верхушку засвеченной фирмы перебили за одну ночь. Мой агент в Женеве попал под машину. Липке исчез. За одни сутки все концы, все ниточки — все обрубили. Класс, да?

— Класс, — согласился я. — Но ведь это, насколько я понимаю, не все?

— Нет, — криво усмехнувшись, ответил он. — Знаешь, куда с его счетов уходили деньги, полученные от продажи наркотиков?

— Нет. — Туманные, неясные подозрения у меня уже возникли, но я хотел услышать от него все, что он знал. Или, по крайней мере, максимально много.

— На счета нескольких фирм, принадлежащих твоему отцу.

Да. Чего-то в этом роде я, наверное, и ожидал. Жизнь вокруг была, как обычно, прекрасна и удивительна. Но я часто, слишком часто убеждался в том, что удивительного в ней гораздо больше, чем всего остального.

— Не знал… Вижу. Я был у него в Бордо, еще весной. Спрашивал об этих деньгах. Он, естественно, ничего не сказал, но мне почему-то показалось, что это не его деньги. И он не то чтобы боится, но очень и очень опасается их хозяев.

— Мафия? Албанцы, итальянцы, американцы? — Я спрашивал через силу. Почему-то мне вдруг стало ужасно неинтересно жить.

Он внимательно на меня посмотрел. Вздохнул, тяжело и как-то горестно….

— Мафия… Какая там, в задницу, мафия… Ладно, давай еще по стопочке?

И мы дали. Умом я понимал, что та каша, которую попробовал Стрекалов, заварена слишком круто. Несварение желудка — это минимальное зло, которое нам грозило. Да, увы, нам. Эта история действительно оказалась чересчур личной, чтобы я мог просто взять и бросить все на произвол судьбы. Почему-то сразу вспомнился тот недавний вечер в нашем поместье, прощание с отцом. «Мне очень жаль, что все так получилось», — кажется, это он тогда сказал. Что он имел в виду, только ли те события, которые произошли непосредственно вслед за этим, или же у его слов был еще один, непонятый мной тогда смысл? Не знаю…

Я поискал глазами на столе сигареты, увидел. Закурил, с наслаждением втягивая в себя дым. И надо бы бросить, а не могу. Привычка, плюс воспоминания… Ощущения. Не обязательно от табака, мало ли какой дым я в себя втягивал за эти годы. В Афгане анаша была дешевле сигарет, ее и курили все. Естественно, я тоже баловался. Девать «афошки» было совершенно некуда, а тут хоть какое-то развлечение. До сих пор помню, как ранним, предрассветным утром выбрался из очередной казармы по нужде и, посетив местную «аврору», долго потом стоял на дороге, забивая косяк дрожащими от холода руками. И смотрел, смотрел на возникающие из темноты горы, на призрачную еще плоть солнца, нарастающую на них, и затягивался с наслаждением, с каждым вздохом приближаясь к рождающемуся вновь миру. Ни разу после освобождения из плена не пробовал, а ощущения помню, словно вчера все было… Парадокс.

Стрекалов смотрел на меня и не торопил, не говорил ничего. Он-то, наверное, понимал, что я сейчас должен чувствовать. А я нет. И не чувствовал почти ничего. Просто курил, смотрел на какую-то картинку с девушкой, висящую на стене, и ни о чем не думал.

Я остался жить на даче. В последнее время мне вообще везло на долгие подготовительные периоды. То я сидел в поместье отца, набираясь сил перед охотой на Роже Анье, а теперь вот очутился в Балашихе, на одном из секретных от всех-всех-всех объекте, формально принадлежащем Службе внешней разведки, а фактически — генерал-майору Стрекалову. Лично. Охрана отнеслась ко мне, как к еще одному украшению дома, которое нужно было занести на баланс и охранять вместе с прочим имуществом. По крайней мере, общаться более тесно они не желали совершенно. Мои попытки разговорить смуглого крепыша Володю, командовавшего всем этим хозяйством, успеха не имели. А когда я пригласил его «на рюмку водки», он не отказался, пришел, выпил почти бутылку с эффектом, близким к нулю, и сказал мне все, что думал. Открытым текстом, покручивая при этом короткий ус.

— Вы, ваше благородие, для нас вроде как объект. Приказали защищать — защищаем, прикажут уничтожить — глазом не моргнем. А кто вы, что — мне лично без разницы. Когда лишнего в голове много, работать тяжелее. Так что вы живите себе, сил набирайтесь. А про нас просто забудьте. Не замечайте, и всех делов. Мы тихие, вам это легко будет.

Вот такая вот философия. Честно говоря, я обиделся и все общение с Володей и его подчиненными свел до минимума. Раз ребятам приятно чувствовать себя суперменами — флаг им в руки. Меня такие взаимоотношения устраивали не в меньшей степени.

В подвале, непосредственно за банным комплексом, был оборудован небольшой, но очень приличный спортзал, где я и проводил основную массу времени. Макивары, несколько тренажеров — много ли нужно человеку для счастья? По вечерам перебирался на травянистую площадку за домом, где места было побольше, и уже там продолжал гонять свое, несколько расслабившееся за эти дни тело. К слову сказать, понаблюдав за моими этюдами, большинство охранников стали относиться ко мне не в пример уважительнее, и лишь усатый Володя встал в глухую оппозицию. Если он и показывался рядом во время моих тренировок, то наблюдал за происходящим с выражением снисходительного превосходства на лице. Чем будил во мне самые низменные инстинкты. Сколько их уже было на моей памяти, таких вот экстра-профи с презрительными ухмылками на лице. За все эти годы я встречал много серьезных противников. И ни одного равного. Но об этом крутой Вовочка даже и не догадывался.

День уплывал вдогонку уже прошедшему, за ним следующий, время шло не быстро и не медленно, скорее просто бессмысленно. За две недели, прошедшие со дня нашей встречи, Стрекалов появлялся три раза. Приезжал на своем автопоезде, вымотавшийся до того, что сил ему хватало на «попить чаю» и рухнуть в кровать. Ни о каких делах мы не говорили. Я не хотел начинать первым, а он упрямо молчал. Если человек доживает до его лет и положения, он обычно сам прекрасно может решить, когда нужно говорить, а когда еще рано. Видимо, пока еще было рано.

В тот день я проснулся как обычно, около семи утра. Выпрыгнул из кровати, прокатился по комнате в «ката», завершив ее мощным ударом в стену, от которого подпрыгнула намертво прибитая к ней картинка с березками, и помчался вниз, к небольшому бассейну, расположенному рядом с сауной.

Когда я, чисто умытый и гладко выбритый, появился на кухне, там уже вовсю хозяйничал Стрекалов. Он приехал вчера поздно ночью, когда я уже лег спать, и спускаться вниз ради сомнительного удовольствия услышать устало-генеральское — «Привет, Андрюха!», мне было лень. Я не ожидал, что увижу его утром, обычно к этому времени он уже успевал исчезнуть в туманных далях Подмосковья. Однако сегодня Стрекалов, похоже, никуда не торопился.

От плиты тянуло нездешними ароматами. Подобно мне Виктор Викторович питал большое уважение к кулинарии и при первой возможности старался лично изготовить какое-нибудь экзотическое блюдо. Беда заключалась в том, что он, будучи человеком одаренным и неординарным, к кухонному промыслу подходил скорее с точки зрения фантазии, нежели руководствуясь здравым смыслом. В итоге большинство его творений имели все признаки кулинарных шедевров, они вкусно пахли и прелестно выглядели, но есть их, увы, было как правило невозможно. Нормальному человеку, я имею в виду. Сам «кулинар» поглощал все свои изыски с большим аппетитом и без видимого вреда для организма.

Судя по царящей на кухне атмосфере раскованного творчества, сегодня меня ждала очередная презентация. Увильнуть от совместной трапезы, не нанеся ему смертельной обиды, было практически невозможно. Оставалось лишь надеяться на слепое везение и свойственное мне недюжинное здоровье.

— Доброе утро, Виктор Викторович, — вежливо поздоровался я.

— А, Андре! Проходи, проходи. Сегодня я тут за главного, так что присаживайся. Сейчас такой завтрак забабахаем — никакому «Максиму» не снилось! Пальчики оближешь…

Скептицизм переполнял меня со страшной силой. Пахло, конечно, неплохо, но ведь это потом и есть придется? Помню я его яичницу с помидорами и колбасным сыром. Огромную кухню в его квартире на Фрунзенской набережной мы потом часа четыре проветривали. Гений поварского искусства в лампасах, понимаешь! Огюст Эскофье….

— А что это будет? — ненавязчиво поинтересовался я, с опаской подходя поближе.

— Э, брат, это мой собственный рецепт, авторское блюдо, если хочешь. Такого нигде не попробуешь. Главное, все очень просто, быстро и полезно.

— И недорого, — мрачно добавил я, наблюдая за тем, как он ловко разделывает штук пять сосисок.

— И недорого, — согласился Стрекалов радостно. — Вот, смотри. Берешь спелые помидоры, лучше чтобы покислее были, режешь их дольками и в кастрюльку. Ставишь на маленький огонь. Водички можно добавить, для объема. Пока они там томятся, режешь парочку луковиц, сосиски и пучок сельдерея. Вообще чем зелени больше, тем вкуснее, видишь — петрушка, укроп, эта вот хренотень, никак не запомню, как называется. Сосиски брать надо только отечественные, вся эта фирменная дребедень не годится. И когда помидоры почти готовы, смело забрасываем все остальное. Соль, перец, приправы по вкусу.

В этот момент он сыпанул в кастрюлю такую порцию «Карри», что мой желудок испуганно сжался.

— А на гарнир макарончики, картошку можно, рис — что под руку попадется, то и хорошо. Давай, присаживайся, я вообще-то на троих готовил, но видно, вдвоем придется начинать. Товарищ что-то задерживается.

Почему на троих, какой товарищ задерживается — что-то он явно темнил. Поднося ко рту первую ложку, я порядком опасался за свою жизнь. Но оказалось, что есть это вполне можно, даже вкусно. Питались мы молча, Стрекалов священнодействовал над своей тарелкой и ни на что иное отвлекаться явно не собирался, а мне говорить было не о чем. Все, что нужно, мы обсудили две недели назад, оставалось ждать резюме и не суетиться. Осилив приличную тарелку собственного приготовления сосисок с макаронами, шеф блаженно вздохнул и отвалился от стола. Далее по программе шел чай. Завзятый чаевник, Стрекалов заваривал его каким-то особенным способом, который держал в строжайшем секрете. Результат был всегда отменный. Потягивая горячий, душистый напиток, мы развалились на удобных деревянных стульях и взирали друг на друга с теплотой и приязнью.

— Ну что, Андрей, накормил я тебя? — Я согласно кивнул. — Напоил? — Я снова мотнул головой. — Ну тогда держись за стул, сейчас я тебя огорчать начну. Все, сынок, халява закончилась, работать пора. Пока ты здесь на курорте отдыхал, я кое-какие справки навел. Массу интересного выяснил, между прочим. Хотя… Интересного-то много, а вот приятного — кот накакал. Короче говоря, новостя такие. Во-первых, финны выловили на днях в каком-то озере утопленника. Утонул мужик от пулевого гм… ранения в голову. Ничего тебе не напоминает? Вот-вот… Известный тебе Иван Денисович подсуетился и снял с него отпечатки пальцев. Мы их прокрутили на нашей машине и — знаешь, кто на тебя охотился? Хаим Бергман, сотрудник отдела внутренней безопасности ЦРУ. Довольно одиозная фигура. Лет пять назад он ликвидировал двух перебежчиков, смотавшихся из Лэнгли в Ливию. Выманил их в Тунис и прикончил. Это раз. Во-вторых, обнаружился твой Вещий. Олег Петрович Масляков, состоит в чине майора и трудится в Управлении собственной безопасности ФСБ. Уже две недели. То есть аккурат с того дня, как ты с ним повстречался. Кстати, мы выяснили, что из ФСБ в то же самое время, две недели назад, делали запрос по отпечаткам пальцев Бергмана. Примерно тогда же, когда он «утонул». Так что они там тоже были.

И в-третьих: нашелся мой сотрудник, который должен был встречаться с тобой в Ленинграде, на вокзале. Лежал в какой-то больнице в реанимации. Документов при нем не было. Жить мужик будет, но и только. У него черепно-мозговая травма, да такая, что он в своем развитии лет на тридцать назад уехал. Лежит, гукает, слюни пускает. Врачи говорят — навсегда. Вот так…

Он нахмурился и замолчал, бессмысленно крутя перед собой чашку. Настроение у него явно упало. Соблюдая максимально нейтральный тон, я заметил:

— Для меня ваши игры — лес довольно темный, но по-моему, стукач у вас там. Вам не кажется?

Он коротко зыркнул на меня.

— Кажется? У меня от этого стука голова кругом идет, а ты говоришь… Да я половину этих ублюдков знаю, к одному каждый день на доклад хожу, ну и что? Сделать-то не могу ничего, руки привязали так, что пальцем не пошевелить. Ты знаешь, что президент издал распоряжение о слиянии всех спецслужб? Не знаешь… Указ № 515, от 22 мая 1997 года. СВР, погранцы, ФАПСИ — все будут притянуты под ФСБ. В целях лучшей координации работ… А там такие координаторы… Я пытался одного свалить. Из департамента обеспечения деятельности. Подозрений против него было — море, а факта ни одного. Натравил Куржакова. Он тогда в расцвете был, очень многое мог. А ему так сверху врезали, он в меня месяц зубами отплевывался. Теперь к этому деятелю и вовсе не подойти. «Интеграция»! Короче, мне месяца два осталось, не больше. Как только СВР попадет под единое руководство, они меня и уберут. На пенсию выставят без лишнего шума, а потом скорее всего грохнут. Понимаешь?

Чего уж тут было не понять. Он торопился завершить дело, с помощью которого смог бы удержаться на плаву, и если не победить своих противников, то уж по крайней мере надолго отбить у них охоту к поединкам.

— Ну? Чего молчишь?

— А о чем говорить? Вы сказали, я выслушал. Интересно. Я-то вам зачем-то нужен, а об этом еще ни слова не прозвучало. Вот и жду.

— Конкретики хочешь… Ну что ж, получай. Помнишь, я тебе рассказывал о Давиде Липке? Так вот, он — жив. Как это ни странно. Жив, здоров и вполне жизнедеятелен. Вчера я получил информацию от моего личного агента, которому верю как… тебе. Его нашли в Милане. А от тебя я хочу, чтобы ты приволок его сюда, в Москву. Да, да, не кривись. Всего-то навсего. Если он даст показания, половина нынешних «власть имущих» в лучшем случае сядет, а в худшем мы о них никогда больше не услышим. Что меня тоже устраивает.

Он помолчал несколько секунд, потом продолжил, но уже совершенно другим тоном. Словно оправдываясь и уговаривая одновременно.

— Он мне нужен. Идти официальным путем, пробивать «добро» на операцию я не могу. Стоит мне только намекнуть о своих планах, и вся эта свора… Их уже ничто не остановит. Даже тот компромат, которым я владею. Так что кроме тебя мне послать туда некого. Сейчас по всем службам идут какие-то проверки, переаттестации, херня всякая. Каждый сотрудник на виду. А ты хоть и числишься у нас, но официально ты «на холоде» и отзывать тебя из-за границы никто не станет. Кстати учти, в России тебя нет, ты сейчас находишься в Конго и стоишь там на страже интересов. Смешно, да?

— Ага. Жутко смешно, — согласился я. — Только вы говорили о личной заинтересованности. Что-то мне пока не слишком интересно. Вряд ли отец обрадуется такому обороту. А?

— С ним у нас свои дела. Он найдет способ избежать скандала. А взамен получит нечто очень важное. Гораздо более важное.

— Так. Понятно. А давайте-ка, Виктор Викторович, попробуем сыграть в открытую. Я отца знаю достаточно хорошо, так что в его простоту и альтруизм давно не верю. Все, что он делает, просчитано на всю игру вперед, а мне ужасно не нравится, когда мной начинают пользоваться. Я точно знаю, вы спрашивали его разрешения, прежде чем обратиться ко мне. И он вам его дал. Почему? Что вы ему пообещали?

Он молчал. Но отступать я уже не собирался. Некуда было отступать. Хватит мне Амстердама. Хотите играть — пожалуйста, шесть футов под килем. Только пешкой я больше не буду. Или на равных, или… До сих пор во всех столкновениях с отцом я получал шах и мат с такой скоростью, что и заметить-то не успевал. Хватит. Надоело.

— Ну? Господин генерал? Я же вам нужен, так решитесь на что-нибудь. Пора уже.

— Хорошо. Ты слышал когда-нибудь такой термин — агенты влияния? Слышал, ты мальчик умный. Так вот, твой отец до сих пор является агентом влияния. Но теперь об этом знаю только я. Все документы о нем, о его деятельности за эти годы существуют в одном экземпляре. И тоже хранятся у меня. Если они попадут к кому-то другому, то в лучшем случае господин Дюпре продолжит свою деятельность в этом качестве. Нравится ему это, или нет. А в худшем… Будет грандиозный скандал, который его уничтожит. Я пообещал отдать ему досье. Причем не только его, но и твое. А он согласился на твое участие в операции. И сделал так, чтобы ты сам, своими ногами ко мне пришел. Вот, собственно, и весь личный интерес. Устраивает тебя?

— Вполне… — задумчиво протянул я. Что ж, на правду это, по крайней мере, было похоже.

— Хорошо. Я согласен. Когда, что, где?

— Сегодня. Рейс через Париж, в Милан. Поздно ночью будешь там.

— Я работаю один? — уточнил на всякий случай.

К моему изумлению, Стрекалов вдруг развеселился и, хитро подмигнув, ответил:

— Как это — один? Ты женатый человек, кто же тебя без супруги отпустит? С женой, брат, поедешь.

И выйдя из кухни в коридор, он громко и призывно закричал, обращаясь к кому-то на втором этаже:

— Сударыня, нельзя так долго марафет наводить. Супруг ждет, истосковался уже. С лица спал, так волнуется.

Что верно, то верно. С лицом моим творилось что-то ужасное. Ведь все время ожидал какой-то гадости. Но не такой же… Ну, генерал… Ну и подлец…

Когда она появилась на пороге, я утвердился в своей оценке окончательно. Стрекалов учел все, даже мою нелюбовь к блондинкам. Вошедшая на кухню девушка была светловолоса до отвращения. Впрочем… Все остальное с лихвой искупало этот недостаток. Высокая, выше метра семидесяти пяти, загорелая, голубоглазая. Чудо природы, одним словом. Венец творения. Коротенькое, открытое платье действовало на окружающих, то есть на меня, словно одна большая линза. Оно прямо-таки аккумулировало взгляды, собирая их именно там, где и планировалось. Грудь у мадемуазель была выше всяческих похвал, и никакими поддерживающими эту прелесть приспособлениями она явно не пользовалась. Венчали всю «икебану» дивной красоты ноги, которые, как мне показалось, вопреки всем канонам росли откуда-то из плеч. На всякий случай я украдкой потрогал челюсть. Полное было ощущение, что она болтается где-то на уровне пола. Но подбородок оказался на месте. А глаза я и проверять не стал, и так было ясно, что они большие и круглые.

— Доброе утро, Виктор Викторович. Доброе утро, Андрей.

— М-м-м… Мы давно женаты? — вопросил я, обращаясь к Стрекалову. — Детей у нас еще нет?

— Да вроде нет пока, — хитро ухмыляясь, ответил тот.

— Будут, — воодушевляясь, заявил я. — Их не может не быть! Дети — цветы жизни.

Кажется, я начинал сильно симпатизировать блондинкам.

— Ладно, ладно, Андре… Насчет жены — это я пошутил. Ты мне девушку совсем запугаешь.

Ага! Как же! Напугаешь ее… Искусство обольщения в это прелестное дитя было заложено на генетическом уровне. А уж чтобы испугать… Да мне такое просто не под силу. Вон как улыбается. Прелесть, нимфа…

— Даша — твой секретарь. И переводчик. Про более интимные отношения в ваших документах ничего не сказано, так что я умываю руки. Кстати — тебе же, насколько я помню, блондинки не нравятся? — довольно ехидно заметил он.

— Ошибки молодости, — быстро открестился я. — Это уже прошло. Я передумал. Присаживайтесь, Даша, будем завтракать. Сегодня Виктор Викторович угощает…

В миланский аэропорт Malpensa мы прилетели поздно ночью. Пока Даша нашла свою куртку, пока мы вылезли из самолета… В общем, автобус с остальными пассажирами уехал без нас. Два часа ночи, духота, теплый мелкий дождь, все время норовящий забраться за шиворот, километр ходу до здания аэровокзала — кажется, я начинал любить Италию.

— Мадемуазель Софи, спросите у этой… синьорины, какого черта мы здесь стоим? — Кивнул я на девицу, управлявшую отгрузкой пассажиров. «Мадмуазель Софи» спросила. Судя по тону, отвечено было так: «А ты вообще отойди, не видишь — тут люди работают, понаехало вас, понимаешь…». Сопровождался текст оживленной жестикуляцией. Я начал было обижаться, но Даша меня успокоила. Итальянская Матрена всего-навсего сказала, что в автобусе не хватило мест. Как могло не хватить мест в автобусе, если их хватало в самолете, я уразуметь так и не смог. В результате, когда это чудо итальянской техники все же приехало, мы отправились на нем впятером. Я, Даша, местная синьорина и еще парочка задержавшихся в салоне французов.

Согласно легенде и по имеющимся у нас документам, я прибыл в Милан в качестве технического директора небольшого театра из города Лилль. А Даша являлась моей секретаршей и переводчицей в одном лице. Месье Анри Будик и мадемуазель Софи Моран, соответственно. При подготовке легенды Стрекалов учел мой театральный опыт, но главным козырем стал надвигающийся Фестиваль Европейских театров. Кстати, пролистав программу фестиваля, я с некоторым смущением выяснил, что брошенный мною на произвол вождей Камерный Драматический театр в шоу также участвует. Причем с новым спектаклем, в репетициях которого я был занят. Когда-то. Прошло всего два месяца, а мне казалось, что все это было уже давным-давно, в какой-то иной жизни. Иной, и не моей.

На таможне нас заставили вскрыть чемоданы.

Честное слово, такое со мной бывало только в Москве. Явственно пахнуло социализмом. Только несколько модифицированным, с лицом итальянского человека. Ничего противозаконного у нас не нашли. Дюжий таможенник говорил по-французски, поэтому принесенные им извинения были мне понятны. Если бы не парочка крепких полицейских парней с автоматами и не средних размеров овчарка, внимательно обнюхавшая наш багаж, я бы мог подумать, что остановили нас исключительно с целью поболтать на языке комиссара Мегрэ.

В зале, расположенном за таможней и паспортным контролем, нас уже ждали. Подпрыгивая и приплясывая от нетерпения. Дирекция фестиваля прислала за нами микроавтобус. И хотя я несколько напрягся от такого внимания, понимая, чем оно может обернуться в будущем, увильнуть от детально проработанной легенды было невозможно. Собственно говоря — третий час ночи, бог знает, сколько тут до города, такси наверняка стоит бешеные деньги. Нечего. Экономика должна быть экономной. Будем считать, что казенный «Мерседес» подвернулся нам кстати. Некстати оказалась деятельная и эмоциональная девица-администратор, сопровождавшая наш экипаж. Кипучая энергия буквально переполняла ее. Пообщавшись с ней пять минут, я бы совершенно не удивился, отправься мы прямо с ходу осматривать театральные площадки. Действительно, а чего время зря терять? К счастью, среди итальянцев она была исключением. Все остальные, нормальные люди, уже давно и сладко спали. Пришлось Стефании, так звали синьорину, удовольствоваться скромной экскурсией по ночному Милану. Французского она, к счастью, не знала, а общаться по-английски я отказался наотрез. Так что все исторические подробности достались Даше, причем судя по косым взглядам, которые она мне адресовала время от времени, подробностями ее просто завалили.

За весь этот день толком пообщаться нам так и не удалось. Напряженным изучением вороха материалов, подсунутых Стрекаловым, я занимался отдельно. Он также предупредил, что о сути задания милая девушка ничего не знает. Да и знать ей это абсолютно незачем. О чем он говорил с ней, я не знал, но судя по тому, что почти весь день генерал провел со мной, их беседа состоялась гораздо раньше. В конце концов, я не выдержал, и спросил напрямую — зачем, с какой целью он так усердно навязывает мне эту красотку? И что мне с ней делать, ежели вдруг случится страшное? «Мне так спокойнее. Пусть будет рядом с тобой», — довольно мрачно ответил Стрекалов. Коротко и неясно, как раз в его стиле. Я, естественно, так ничего и не понял. Но спорить не стал.

Затем нас отвезли в Шереметьево-2, и мы какими-то обходными путями пробирались на самолет. Почти три часа летели до Парижа. Там пришлось получить багаж, пройти паспортный контроль, выйти в город, встретиться со связным, поменять документы. И вновь вернуться обратно, но уже в качестве Анри Будик и Софи Моран. Опять регистрация, паспортный контроль и снова самолет, на этот раз уже в Милан. Когда он оторвался от земли, во мне теплилось лишь одно, единственное желание — уснуть. И видеть сны. Кажется, я его прямо сразу и реализовал. А проснувшись, обнаружил на своем плече прелестную русоволосую головку. Так что до сих пор мы с Дашей были фактически незнакомы. Вокруг все время были люди, суета, нервы на пределе — какое там общение. Отношения зависли на стадии паритета — она признавала мою главенствующую роль, но и только. Впереди смутно маячили какие-то проблемы, но пока они были еще далеко.

В будущее я смотрел с оптимизмом. Разберемся как-нибудь.

К стыду своему должен признаться, что ночной Милан не произвел на меня абсолютно никакого впечатления. Да, большой город. Улиц много. Особенно каких-то кривых. На каждом углу по памятнику, фонари горят, бережно сохраненные для потомков замки красиво подсвечены. Своя собственная Триумфальная арка есть. «Arco Delia Расе». В общем, типичный кладезь европейской культуры. Рай для туристов и меломанов, поскольку знаменитый театр «Ла Скала» тоже издавна прописан в Милане. Но себя и к тем, и к другим я мог отнести лишь с большой натяжкой. Более всего мне хотелось спать. Тут мы очень кстати и приехали.

Социальный статус технического директора по итальянским понятиям оказался равен однокоечному «нумеру» в гостинице «Dei Kavalieri». He более того. Но и не менее. Главным достоинством отеля считалось, как я понял, его местоположение. Угол Via Cornaggia и Corso Italia, то есть непосредственно в историческом центре города. Помимо этого данный отель имел честь быть многоэтажным. И, само собой разумеется, наши номера оказались на одиннадцатом этаже. Я тут же вспомнил Финляндию. Ох, и везет же мне на такие вот сладкие варианты. Тьфу-тьфу, не сглазить бы. Дарья, пожелав мне спокойной ночи тоном, лишенным всяческих эмоций, отправилась почивать. Ушатали ее дорожные хлопоты, она даже юному коридорному с лицом и статью Аполлона забыла улыбнуться. А он, бедняга, с таким энтузиазмом пер наши чемоданы. Я ему дал пять долларов, но, судя по его огорчению, улыбка мадемуазель стоила гораздо дороже. А потом, проклиная все на свете, я еще минут двадцать шоркался по коридорам, разыскивая и запоминая расположение пожарной лестницы, электрического щита, аварийных выходов и прочих нужных вещей. Практика подсказывала, что эти знания могли и не пригодиться. Но уж если они пригождались, то на все сто процентов. Жизнь — штука ужасно хрупкая и требует к себе особого внимания и заботы. Тут лениться не рекомендуется. Себе дороже выйдет.

* * *

Телефон разрывался на части, извлекая из себя настолько мерзкое пиликанье, что не проснуться было просто невозможно. С трудом поймав за хвостик обрывок убегающего сна, я тут же ужаснулся и отпустил его в небытие. Сплошное неприличие. Снял трубку.

— Месье Будик?

Кто будик? Зачем будик? Ах да, это же я — Будик. Вспомнил.

— Да. И он вас очень внимательно слушает. Хорошо, смотреть не нужно. Глаз у меня, кажется, просто не было на месте.

— Это Софи. Месье Будик, я надеюсь, вы не забыли, что в восемь часов мы встречаемся со Стефани?

Ха. Забыл — это еще очень мягко сказано.

— Мадемуазель Софи. Если вас не затруднит — а который теперь час?

— Нисколько не затруднит. Сейчас без десяти семь. В Милане утро, месье Будик. Я рассчитываю через полчаса встретить вас на завтраке. — И она положила трубку.

Кажется, я начал понимать, зачем Стрекалов выдал мне эту «секретаршу». Чтобы служба медом не казалась, вот зачем. Лег я вчера, в смысле — сегодня, где-то около четырех. Значит, спал… О, боже!

Это мне после трех часов сна теперь еще придется изображать из себя технического директора? Кошмар…

Через полчаса интенсивного размахивания руками и ногами, чисто выбритый и едва не околевший под холодным душем, я чинно сидел за столиком в ресторане отеля. И с ненавистью смотрел на свежую булочку с джемом, которая, по всей видимости, должна была заменить мне завтрак. Это была Италия. А в Италии по утрам подают кофе, булочку с чем-нибудь сладким и иногда, в виде особой милости, маленький кусочек сыра. Все это безобразие гордо называется «континентальным завтраком». Видимо, в пику прожорливым островитянам из Великобритании. Честное слово, мне ужасно хотелось кого-нибудь укусить. Или стукнуть. Зато мадемуазель Софи, которая, как и большинство худеньких женщин, 365 дней в году сидела на диете, совершенно искренне наслаждалась медом, произведенным где-то в Калабрии. Насколько я помнил, мед — это значит пчелы, но про пчел на этикетке ничего не было сказано. Из осторожности я взял джем. Он, по крайней мере, был из Франции, и никакие итальянские насекомые не участвовали в его производстве.

Злой, голодный и не выспавшийся, я вышел в холл гостиницы. И столкнулся с жизнерадостной синьориной Стефанией, тут же сказавшей мне что-то типа — «Какой прекрасный день». Если бы мы встретились сегодня впервые, я бы решил, что она надо мной издевается. С помощью подошедшей к нам Даши выяснилось, что мы прямо сейчас идем в театр Lirico, потому что нас там уже ждут. Именно идем, а не едем, до театра минут десять ходьбы. Вспомнив недобрым словом Стрекалова, я закурил свою первую в этот день сигарету, и мы двинулись в путь.

На улице уже было жарко. Это в восемь-то утра! Прямо напротив гостиницы стоял какой-то конный памятник. Изнуренная долгим недоеданием лошадь с трудом удерживала на своей костлявой спине маленького заморыша в военной форме образца позапрошлого века. Я было решил, что это памятник первым жертвам сексуальной революции, но все оказалось гораздо глубже и национальнее. Как объяснила Стефания, этот памятник высмеивал австрийских завоевателей, долгое время порабощавших несчастную Италию. И воздвигнут был, естественно, уже после ухода Австро-Венгерской империи из этой области. Что вполне в духе жизнерадостных итальянцев. Несколько сотен лет сидеть под оккупантами, боясь пикнуть громче положенного и ограничиваясь мелкими карбонарскими пакостями, зато потом вдоволь натешить свое самолюбие. Воевать они не умели и не любили, как, впрочем, и работать. Зато шутить по поводу кем-то побежденного врага и стрелять из-за угла — это сколько угодно.

Мило беседуя, мы дошли до угла. И в этот момент с Дашей стало происходить что-то непонятное. Внезапно оборвав фразу на полуслове, она остановилась как вкопанная, судорожно вцепилась в свою сумочку, и открыв ее, принялась лихорадочно рыться, извлекая на свет божий то косметичку, то сигареты, а затем и вовсе не называемые предметы первой женской необходимости. Мы со Стефанией молча наблюдали за этим дивертисментом, застыв в почтительном недоумении. Наконец Даша перекопала все, что могла, и подняла на нас глаза. Взгляд ее содержал отчаяние и надежду в равных долях.

— Мне нужно вернуться в отель! Иначе она погибнет! Я сейчас, я быстро… — с этими словами она бегом стартовала в сторону отеля, с места взяв очень приличную для дамы скорость.

Кто погибнет? Что вообще происходит? Я взглянул на Стефанию. Она тоже совершенно ничего не понимала, но чисто по-женски очень сочувствовала. «Да» — подумал я. «Да-да-да».

Даша действительно появилась минут через десять. На устах ее играла дивная улыбка, напрочь сшибавшая всех встречных итальянцев мужского пола. А в руках она теребила какой-то небольшой предмет, более всего напоминающий крупное куриное яйцо, но почему-то розового цвета.

— Что случилось, Софи? — переполняясь негодованием, грозно вопросил я.

— Я забыла в отеле птичку. А ее через час нужно кормить. Иначе она может заболеть и погибнуть.

Я огляделся. Вдруг возникло неодолимое желание подойти к зеркалу, все равно к какому, и внимательно-внимательно в него посмотреть. Почему-то мне стало казаться, что отражение должно сильно смахивать на здоровенного идиота.

— Софи! — голосом нежным и заботливым спросил я. — Какая еще, к чертям собачьим, птичка?

— Да вот же она… — Даша протянула руку. На розовой ладошке лежал еще более розовый приборчик, действительно напоминающий яйцо, с маленьким дисплеем и тремя кнопками. А на дисплее, растопырив ручки-черточки, весело суетилось какое-то электронное убожество.

— Вот она, — с нежностью в голосе повторила Даша. — Тамагочи.

— О! Тамагочи! — радостно возопила Стефания. А мне захотелось сесть на чистый итальянский тротуар и залиться горючими слезами, посыпая голову землей из ближайшей клумбы.

В театре нас действительно ждали. Седовласый и черноусый Джорджио, местный технический директор по специальности и покоритель женских сердец по призванию, сердечно подергав мою руку, тут же переключился на очаровательную мадемуазель Софи. Он заливался соловьем, но даже абсолютно не зная итальянского, я с легкостью догадался, что вещает он о материях, весьма далеких от технических параметров сцены. Иначе с какой стати Даше было кокетливо опускать глаза и ни с того, ни с сего заливаться громким и чуточку смущенным смехом? С этой стороны все складывалось удачно. Однако исполнить гражданский долг мне все равно пришлось. Битых два часа совместно с каким-то начальником поменьше я таскался по достаточно большому театру, рассматривая планировки, считая штанкеты, вымеряя глубину трюма и живо интересуясь высотой колосников. На самом деле все это было совершенной и законченной по сути дуростью. В городе Лилле просто не существовало театра, из которого я якобы приехал. Был телефон, факс, какой-то специальный человек, который отвечал на глупые звонки из города Милана и договаривался с дирекцией Фестиваля. Никто и никогда сюда не приедет, просто в последний момент будет выслан абсолютно правдоподобный и аргументированный отказ. Но… Мне в данный момент все равно приходилось исполнять свою роль. Причем со всей, свойственной мне, гениальностью.

Однако все когда-нибудь заканчивается. Улучив момент, когда любвеобильный Джорджио в очередной раз отвлекся на переговоры по сотовому телефону, я отозвал Дашу в сторонку.

— Он тебя случайно не приглашал пообедать? — ненавязчиво поинтересовался я.

— Пригласил, разумеется. — Она даже обиделась.

— Прелестно. Ты — девушка свободная, соглашайся. Мне нужно погулять по городу часиков до трех, а потом мы с тобой встретимся. Я надеюсь…

Она неуверенно покачала головой.

— Может быть, мы вместе погуляем? — спросила, очень внимательно глядя на меня. Почему-то отпускать ей меня далеко совсем не хотелось.

— Нет. Вместе мы с тобой поужинаем. А гулять я люблю отдельно. Привыкай.

Она молча кивнула головой. К этому моменту все дела уже были закончены. Джорджио поинтересовался у меня: надолго ли мы прибыли в Милан? Узнав, что французские коллеги хотели бы задержаться как минимум на недельку, он пришел в неописуемый восторг. Очевидно, светловолосая мадемуазель Софи успела пробудить в нем массу теплых чувств. А я совершенно ничего не имел против. В том, что Даша может скорее помешать мне, нежели помочь, я был уже почти уверен. Хотя… Ну не мог Стрекалов приставить ко мне полную идиотку. У него и не было таких никогда. В чем же дело? Не понимаю. А когда чего-то не понимаешь, все лучше делать наоборот. Пусть другие гадают. Так что Дашу я временно решил отодвинуть от себя, насколько это возможно. «Большое видится на расстоянии», не так ли?

Встреча с человеком, названным мне Стрекаловым, должна была состояться в заведении с громким названием «Trattoria AL MATAREL», специализирующемся исключительно на миланской кухне. Находилась эта едальня на углу Via Mantegazza и Corso Garibaldi, что было довольно далеко от театра. Время поджимало, и выскочив на улицу, я остановил первое же попавшееся такси. Связной обедал в этом ресторане по вторникам и четвергам. Сегодня как раз был четверг. Если мы не встретимся — как минимум четыре дня бессмысленного болтания по историческим достопримечательностям этого города мне обеспечено. Вместе с мадемуазель Софи и ее «птичкой».

Ресторация оказалась более чем приличной. Я порадовался, что несмотря на летнюю жару с утра вырядился в костюм, а не ограничился вполне подходящей для театрального деятеля рубашкой. Небольшой зал был почти пуст. Отказавшись от услуг любезного официанта, я приветственно помахал рукой пожилому итальянцу, одиноко сидевшему над огромной порцией спагетти. Он ответил кивком головы и слегка привстал, жестом приглашая меня за свой столик.

— Добрый день, — поздоровался он по-французски, пока я занимал место напротив. — Как доехали?

Вблизи он выглядел еще более… Пожилым. И очень усталым. На фотографии, которую я видел в Москве, был изображен добродушный итальянский синьор, склонный к веселой шутке, хорошей кухне и бокалу доброго вина. Этакий гурман и сибарит. Во плоти он производил совсем другое впечатление. Похоже, жизнь в последнее время его отнюдь не баловала.

— Спасибо. Все в порядке. Что новенького у вас? — спросил я, глядя на приближающегося к нашему столику официанта. — Вы ведь здесь часто бываете? Что стоит заказать?

— О моих делах позже… Возьмите эскалоп из телятины под соусом «пиццаола». Это не совсем миланское блюдо, но готовят его здесь превосходно. И виноградный салат с сырным соусом. Кстати, очень рекомендую — Castello di Nipozzano, весьма неплохое.

Добросовестно перечислив официанту все вышеизложенное и дождавшись его ухода, я вновь обратился к своему сотрапезнику.

— И все же, синьор Марсано… Мне кажется, или у вас действительно какие-то проблемы?

Примерно секунду он колебался. Потом отложил вилку и ложку в сторону и, опершись локтями на стол, внимательно на меня посмотрел.

— До сих пор у меня не было причин не доверять… вам. Но сейчас… Я уверен, что за мной следят. И иногда мне кажется, что это не одни и те же люди, а две разные группы.

Честно говоря, в этот момент вино застряло у меня в горле. Стараясь не делать резких движений, я аккуратно обшарил взглядом зал. Двое чиновников, парочка влюбленных, еще несколько человек — нет, явной засады не было. Да я и до этого достаточно внимательно огляделся. Ничто не указывало на наличие каких-то нежелательных свидетелей.

— Нет, здесь их нет, — поспешил успокоить меня синьор Марсано. — Я уже много лет обедаю в этом ресторане. Сюда меня не провожают. Но все остальное время… Сначала я думал, что сошел с ума и мне начинает мерещиться всякая чушь. Но… Я нашел в своем домашнем телефоне «жучка». А потом проверил аппарат на работе — там оказалось то же самое.

— Прелестно, — констатировал я. Аппетит испарился, не оставив даже воспоминаний. — И давно это началось?

— Пять дней назад. После того, как я сообщил… вам, что знаю, где находится нужный вам человек.

— Он по-прежнему там?

— Нет. Он проживал в отеле «Michelangelo». Под очень приличной охраной. Я не смог узнать, кто его охраняет, а вчера он выехал из отеля в неизвестном направлении.

Прелестно-распрелестно. Объект исчез, за связным уже пятый день следят, если он и в самом деле не свихнулся, а я сижу здесь и ем какой-то виноградный салат. Просто благодать какая-то!

— Вы подготовили то, о чем вас просили? — спросил я по инерции.

Марсано должен был передать мне оружие и прочее необходимое снаряжение, а также подготовить запасные документы для нас с Дашей.

— Да, конечно. Только я не мог все время носить это с собой. Все лежит…

Тут я предупреждающе поднял руку. Наблюдательность — это конечно, здорово. Однако при нынешнем уровне развития техники нас вполне могли слушать из дома напротив, а так далеко заглянуть мне было бы тяжеловато.

— Напишите, — протянув авторучку, попросил я. По-французски, довольно четким почерком, он написал на салфетке: «В моем доме. Подвал. Справа от лестницы. Десятый кирпич снизу. Нажать». Я кивнул. Он подумал, и дописал: «Я живу один».

— Хорошо. — Салфетку я смял и сжег в пепельнице. — Я все понял, синьор Марсано. Поскольку мы с вами увидимся теперь не скоро, давайте выпьем за то, чтобы мы оба прожили это время спокойно и счастливо.

Он понял и, облегченно вздохнув, расслабился, с видимым удовольствием делая большой глоток вина. А вот у меня расслабиться никак не получалось. Следили за ним или нет — даже простое допущение такой возможности не нравилось мне ужасно. Неужели я вновь, как и в России, отстаю от неизвестного противника на несколько ходов? Все это было очень нехорошо, просто из рук вон плохо.

Трапезу мы заканчивали в относительном молчании. Отказавшись от десерта и выпив чашечку кофе, я подозвал официанта и расплатился, оставив положенную сумму на чай. Марсано, который уже давно отобедал и просто ждал меня, встал и, подхватив свой «кейс», двинулся к выходу. Я пошел за ним. У дверей он подождал меня и, вежливо придержав створку, пропустил вперед. Чувство опасности не оставляло меня уже давно, внутренне я был готов к любой неприятности. Почти к любой.

Синьор Марсано сердечно распрощался с хозяином ресторана, вышедшим нас проводить, и сделал первый шаг в мою сторону. В этот миг серебристый «гольф», до того мертво стоявший на противоположной стороне Corso Garibaldi, внезапно и стремительно ожил. Машина рванула с места, на моих глазах тонированное стекло окна беззвучно осыпалось стеклянным дождем, и маленькое пламя заплясало на дульном срезе автомата. Оживленная миланская улица жила обычной жизнью, множество людей шло по ее тротуарам, громко говоря о чем-то своем, весело смеясь и жестикулируя; машины неслись по ней прерывистым, но нескончаемым потоком, рычал одинокий мотоцикл — в этом шуме никто не услышал и без того тихих и частых хлопков автоматной очереди.

Я разглядел стрелка, но это было бессмысленно. Лицо скрывала черная маска. Марсано за моей спиной с тихим стоном оседал, прошитый пулями насквозь, человек в маске остановил дуло автомата на уровне моей груди, время словно замедлило свой бег, давая всем участникам до конца насладиться своей ролью. Я прыгнул в сторону, понимая что все равно не успел, не мог успеть, но… Выстрел не прозвучал. В меня не стреляли. Когда я поднялся с земли, «гольфа» уже не было видно.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

С разбега проскочив холл, я забежал в пустую кабинку лифта. Пообедал, называется. Весь путь от злополучного ресторана до своего отеля я проделал если не бегом, то уж точно и не шагом. Перебежками. По-пластунски. И было у меня нехорошее предчувствие, что этот способ передвижения приживется. Если в твоего сотрапезника начинают ни с того ни с сего палить из автомата посреди оживленной улицы… Это не к добру.

Когда я вскочил на ноги, никакого серебристого «гольфа» уже не было и в помине. Зато явственно слышалось завывание полицейской сирены. Объясняться с крутыми итальянскими парнями, не зная ни слова по-итальянски? Да еще со свежим трупом у ног — благодарю покорно. Как-нибудь в другой раз. И отряхнув испачкавшийся костюм, я энергично двинулся подальше от места происшествия.

То, что застрелили синьора Марсано, было достаточно дико и непонятно. Но то, что в меня просто не стали стрелять, — это вообще лежало за гранью здравого смысла. Нет, мне вовсе не было обидно. Просто бесила абсолютная нелогичность ситуации. Вокруг явно шла какая-то серьезная игра, шла полным ходом. Кровь и сопли летели в разные стороны. А я не понимал не только правил игры, я даже игроков-то не видел ни одного. Единственный человек, который хоть что-то мог сказать по существу вопроса, лежал сейчас на теплой мостовой, нафаршированный свинцом по самое «дальше некуда». И обратиться мне было абсолютно не к кому.

Влетев в свой номер, я некоторое время метался по нему, не в силах найти себе места. Лишь огромным усилием воли мне удалось более или менее успокоиться. И вспомнить о ближних. Я подскочил к телефону и набрал номер. Даша ответила сразу же.

— Да? Я слушаю, говорите. Это ты, Анри?

— Привет, Софи. Я только что вернулся, решил позвонить. Как прошел обед?

— Прелестно. Я полтора часа рассказывала Джорджио о своем муже и сыне. По-моему, основательно запугала его своей нравственностью. Кстати, мы приглашены завтра на прием в честь какого-то итальянского режиссера. Это будет в фестивальном центре, недалеко от театра. А как у тебя дела?

— Тоже интересно, — уклончиво ответил я.

— Анри, ты обещал мне ужин. Сегодня. Джорджио сказал, что самый классный ресторан в Милане — NEPENTHA, там обычно бывают все заезжие знаменитости.

— Типа нас с тобой? — мрачно поинтересовался я. Дернул же меня черт пообещать ей. Теперь уже не отвертеться.

— Да нет же, настоящие звезды, Наоми Кэмпбелл, Сталлоне, Клэптон. Пойдем?

— Пойдем. — Я был уныл и покладист. Чтоб ему сосиской поперхнуться, этому Стрекалову.

— Тогда позвони и закажи столик. Джорджио сказал, что это не так просто. Запиши номер — 02— 804–837. Записал? Тогда перезвони мне позже, ладно? Целую.

И она положила трубку. Нет, всякое бывало, но таких «напарников» мне еще не попадалось. Ругаясь вполголоса красивыми французскими словами, я набрал номер портье. И в ультимативной форме потребовал, чтобы к десяти часам вечера был заказан столик в ресторане… Как его… NEPENTHA. Плюс машина к подъезду. Пришлось прозрачно намекнуть на мою «благодарность», чтобы хоть как-то вдохновить его на подвиг. Достать столик день в день, да еще в модном ресторане — это будет даже покруче подвига.

Набрав полную ванную, я с облегчением погрузился в прохладную воду. Закурил и, лениво пуская струйки дыма в зеркальный потолок, попробовал рассуждать спокойно и здраво. Марсано убили. Никакой жалости к нему я не испытывал. Работа есть работа, он знал на что шел. А вот меня не тронули. Почему? А) Пожалели. — Глупости. Б) Убийство готовилось заранее, еще до моего появления, и мою персону просто не связывали с деятельностью покойного. — Тоже вряд ли. Следить за ним начали, когда он вышел на Давида. Синьор Марсано — не боец, значит они должны были предполагать появление специалиста. И убрать обоих. С) Я попал в центр чьей-то операции. — Вот это было похоже. Марсано считал, что за ним наблюдают две разные группы. В Финляндии за мной тоже шли две команды. Причем одна была из ЦРУ. А причина-то — вот она! Давид Липке! Гений финансовый… Он нужен американцам. Зачем — не знаю, может быть — как источник информации, или же он просто на них работает. А еще Липке начал мешать каким-то серьезным людям там, в России. Поскольку им занялся генерал Стрекалов. С целью всех разоблачить и прибить к позорному столбу за… это самое. А коли меня вызвал Стрекалов — прослеживается прямая связь. И за меня тут же взялись специалисты-ликвидаторы. И российские, и американские. Рука, так сказать, об руку.

Схемка, конечно, сырая. Но многое объясняет. Выходит, в Милане у нас намечается полуфинал. Встречаются сборные ЦРУ, русской мафии и ваш покорный слуга. Маловато… Я готов был поручиться, что мой отец не преминет выставить свою команду. Слишком уж близко лежит это игровое поле от зоны его «жизненных интересов». Обязательно объявится. Если уже не объявился.

Не зная всего расклада, я мог точно сказать лишь одно. Если я сяду в мягкое кресло, сложу руки и ноги и замру на время, то ко мне обязательно придут. Вот тогда я и узнаю что-нибудь новенькое. А пока буду ходить по приемам и ресторанам. Благо денег казенных мне выдали просто немерено. И это правильно. А то вся предыдущая эпопея шла исключительно за мой счет.

* * *

Ресторан действительно оказался «классным». Портье в гостинице, по всей видимости зубами выдиравший для нас места, долго и поэтично расхваливал вкус «синьорины», выбравшей это заведение. Чтобы заткнуть этот фонтан, мне пришлось заплатить ему пятьдесят тысяч лир. И это было еще только начало вечера.

Нас посадили за небольшой круглый столик, укутанный красной скатертью. Вообще самыми популярными цветами в этом заведении были красный и черный. Стены, пол, отделка — этой цветовой гамме подчинялось все. Вплоть до посуды и картины, написанной прямо на стене. Красный пароход бодро чешет по черному морю, выпуская оранжевые клубы дыма. Аж из трех труб разом. Бордель какой-то. Все происходящее и окружающее раздражало меня безумно. Опытные официанты мгновенно уловили это недовольство, но догадаться о его причинах, естественно, не смогли. Единственное, что они поняли, — клиент зол.

В Dinner Club NEPENTHA, расположенный на Piazza Diaz, то есть в самом центре Милана, простые люди не заходили. Поэтому к посетителям здесь привыкли относиться с отменным вниманием. Мгновенно возле столика материализовался элегантный метрдотель, а в руках у нас невесть откуда появились бокалы с фирменным коктейлем «Nepenthino». Пришлось мне срочно обуздать эмоции и вести себя прилично. Даша на радостях заказала какие-то «узелки телятины с овощами» запеченные в фольге, а мне достался стейк из страуса, с соусом «дюбоне». И, разумеется, с яблоком и картофельными крокетами в придачу. Зато я мстительно отыгрался на винной карте. Гневно отвергнув все итальянские сорта, я пару раз отказался от принесенных вин и остановился на Domaine Cauhape 1992 года для себя и Chateau Fontenil 1987 года для «синьорины». Винный «мэтр», sommelier, готов был утереть пот со лба, но отношение к нам установилось самое трепетное. Теперь можно было и осмотреться.

Небольшой зал был полон. Судя по внешнему виду «синьоров» и драгоценностям их подруг, рейтинг заведения завис где-то в районе потолка. Выше уже некуда, категория V.I.P. Веселился народ скромно, никто не пытался прилепить официанту банкноту на лоб, сплясать на столе канкан. На каждом столике стояли массивные бронзовые подсвечники, и горящие в них свечи усугубляли и без того очень интимную атмосферу. Публика подобралась в основном дуэтами, мужчины и женщины в совершенно произвольных возрастных категориях. Лишь в дальнем от нас углу сидела небольшая, чисто мужская компания. Типичный «мальчишник». Всем «мальчишкам» было хорошо за пятьдесят, строгие темные костюмы, белые рубашки, бриллиантовые заколки на галстуках — серьезные, взрослые люди. Лицо одного из них показалось мне смутно знакомым. Он сидел ко мне боком, видно было плохо, и, чтобы не привлекать внимания, я несколько раз как бы случайно оборачивался в его сторону. И добился-таки своего. В какой-то момент наши глаза просто встретились, и я тут же его вспомнил. Это был не кто иной, как дон Кольбиани. Деловой партнер и хороший знакомый моего отца. А встречались мы не далее, как месяц назад, в личном папином кабинете. Речь тогда шла о разных пустяках, например — разрешит дон Кольбиани пристрелить Роже Анье, или не разрешит. Такая вот нечаянная встреча.

Я сделал вид, что смотрю на картину за его спиной, а он просто отвернулся. Продолжать знакомство мне совершенно не хотелось. Мафия, она и в Африке мафия. Имея на хвосте русскую, мне еще только итальянской не хватало. А то, что мы случайно встретились, — так это чудесно. Если Кольбиани «в игре», это добавит в нее неразберихи. А если нет — таки нет.

Даша скучала. Поглощенный своими теоретическими выкладками, я совсем о ней позабыл. Ужасно неудобно. Толку от нее, конечно никакого, но ведь женщина-то очаровательная.

— Тебе здесь нравится? — спросил я, начиная непринужденную светскую беседу.

— Да, — оживилась она. — Здесь очень мило. И вкусно. Это действительно очень престижное место. Знаешь, кто сидит вон за тем столиком? — Она кивнула в сторону парохода, изображенного на стене.

— Нет, — честно признался я.

— Это Паоло Портогези. — Видя, что имя мне ничего не говорит, она уточнила: — Он дизайнер. Очень известный. Ты был в парке Монпелье? Это его работа.

И мне вдруг стало ужасно обидно. И грустно. Что же жизнь делает со мной? Или я с ней? Почему я с легкостью могу узнать в лицо босса мафии, не заметить смерти человека, убить сам? А узнать знаменитого дизайнера — не могу. Написать книгу, вырастить сына, посадить дерево — не могу. Потому что не умею, не имею, разучился. Ничего по большому счету не хочу, никому теперь уже не верю. Почему? «От жажды умираю у ручья…» Неужели это про меня? Неужели всю жизнь я обречен убегать, догонять, стрелять, быть преданным и предавать самому? Да жизнь ли это? Жизнь…

Это — моя жизнь. Я всегда хотел идти своим путем. Тернистым, извилистым, просто непонятным — но своим. А эта свобода стоит дорого, очень дорого…

— Ты в порядке? Анри? — Теплая Дашина ладонь легла на мою руку.

— Что? — Я вернулся. — Да, конечно. Я в большом, человеческом порядке. А откуда ты знаешь его?

— Я дизайнер по образованию. Закончила «Муху», потом училась в Париже.

— А…?

— Что?

— Да нет. Ничего. — Вопрос вертелся у меня на кончике языка. Но я его не задал. Она бы все равно не сказала, как ее занесло на службу Родине.

Постепенно я успокаивался. Раздражение давно улеглось, и даже навязчивый интерьер ресторана начал вдруг доставлять мне какое-то удовольствие. Мы еще долго болтали, и чем больше я ее слушал, тем большей загадкой оставалась для меня эта девушка. Ее не могло, не должно было здесь быть. Все в ней выдавало непрофессионала настолько высокой пробы, что оставалось лишь развести руками. Но она приехала вместе со мной в Милан, и послал ее не кто иной, как генерал-майор Стрекалов. Ас внешней разведки. Чушь какая-то. Бред.

Где-то в начале первого мы вышли из ресторана. Дневная жара давно спала, легкий ветерок носил по мощеной мостовой обрывки бумаги, мусор, оставшийся от прошедшего дня. Мы не стали брать машину, просто шли по малолюдным улицам, иногда разговаривая о чем-то, а чаще просто молчали. Милан на поверку оказался красивым городом. И как это я вчера не заметил?

* * *

По обоюдной договоренности на завтрак мы с Дашей не пошли. Скудность гостиничного меню не вызывала никакого аппетита. Я пригласил ее в ближайшее кафе. Естественно, оно тоже не являлось гастрономическим раем, но там, по крайней мере, готовили омлет с грибами. И что гораздо более важно, варили настоящий капуччино. Неимоверно душистый, с большой шапкой густой пены, этот чисто итальянский вариант любимого мною напитка был бесподобен.

Подобревшие и расслабленные, возвращались мы в гостиницу. Жара на улице нарастала с ужасающей быстротой, солнце откровенно преследовало каждого, кто рисковал выбираться на открытое пространство. Никаких дел на утро мы не планировали, поэтому еще в кафе договорились отдохнуть полчасика после завтрака, а затем тупо пойти в бассейн. Он располагался здесь же, в гостинице, на первом этаже. Плескаться в прохладной воде было куда приятнее, чем плавиться от жары на миланских улицах. Будь они хоть трижды исторически ценными и примечательными. План был хорош. Наверное именно поэтому осуществить его нам так и не удалось.

Едва мы прошли сквозь медленно крутящиеся стеклянные двери, как навстречу нам шагнуло двое молодых людей. Судя по тому, как они были одеты — строгая белая рубашка, галстук, эти юноши явно находились «при исполнении». Непонятно, правда, чего? Но интересовались они именно нашими скромными персонами. Вернее, моей.

— Месье Будик? — с вежливой улыбкой поинтересовался один из них.

— Да, — изо всех сил стараясь казаться удивленным, ответил я. На профессиональных убийц ребята не вытягивали, да и оружия при них, похоже. не имелось. Пока бояться было нечего. А вот остерегаться… Молодой человек протянул мне незапечатанный конверт.

— Это приглашение. Можете прочитать прямо сейчас. — Сказано было таким тоном, словно откладывать изучение письма и впрямь не стоило. Ну-ну. Я достал из конверта небольшой листочек бумаги.

«Месье Будик! Буду рада видеть Вас сегодня у себя, по нашему общему делу. Я в полной мере разделяю Ваше отношение к этой важной для нас обоих проблеме, поэтому убедительно прошу Вас не откладывать свой визит.

Паола Бономи».

Внизу стояло сегодняшнее число, и короткая энергичная подпись. Слово «общему» было подчеркнуто. Ну, и что все это значит? Я вопросительно уставился на обоих посланцев. Надо сказать, улыбались они вполне безмятежно. Приглашение, видимо, отказа не подразумевало.

— Мы можем ехать прямо сейчас? Или вы желаете переодеться? — вежливо спросил один из них.

— Желаю переодеться, — буркнул я. Ну и наглости у этих макаронников.

— Пойдемте, Софи. Я провожу вас. — И мы не торопясь направились к лифту.

— Кто это такие? Что им нужно? — шепотом спросила у меня Даша.

— Понятия не имею, — честно ответил я. — Приглашают в гости. К какой-то даме. Похоже, я стремительно становлюсь популярным среди миланских красоток.

— А где она могла тебя видеть? — живо заинтересовавшись, спросила Даша. И я в очередной раз не нашелся, что ей ответить.

Доставив девушку в номер и строго-настрого наказав никому не открывать дверь, я отправился к себе. Скрепя сердце натянул костюм, который хоть и считался летним, но для итальянского лета явно не годился. 35 градусов в тени — какой тут, к черту галстук? Так же не спеша спустился вниз. Мои сопровождающие невозмутимо прохаживались по холлу. Раз уж они столь покладисты, может быть, действительно стоило сходить в бассейн?

Серый «Кадиллак» остановился на Via Molino Delle Armi, у большого дома, облицованного красным кирпичом. Достаточно давно облицованного, как минимум в прошлом веке. Место было престижное. И в центре, и не шумно. Рядом раскинулся какой-то парк, виднелись купола очередного собора, которых набожные итальянцы понастроили в городе с большим запасом. В больших дверях стояло тонированное и, очевидно, пуленепробиваемое стекло, рядом висела медная табличка. «Unionscambi. Dr.Ssa Mara Bini» Ничего похожего я в приглашении не видел.

— Госпожа Бономи пользуется несколькими офисами в Милане. Это просто один из них. Не волнуйтесь, — сказал один из «мальчиков», заметивший мое смущение. Не то чтобы я ему поверил… Просто отступать было уже поздно.

Дверь отворилась сама, едва мы успели к ней подойти. Встретивший нас молодой человек был точной копией тех молодцов, что доставили меня сюда. Та же белая рубашка, галстук. Приветливая улыбка. Единственное отличие заключалось в том, что этот экземпляр был в пиджаке, под которым явственно просматривалась кобура. Причем не пустая. Мои сопровождающие остались в небольшом холле, а третий, встречавший нашу теплую компанию, молча пригласил меня следовать за ним. Сам офис располагался на втором этаже, и я покорно затопал вверх по деревянной лестнице, мрачно размышляя над создавшейся ситуацией. Куда же это я опять вляпался? И как отсюда выбираться в случае возможных неприятностей? Гориллоподобные охранники в камуфляже вокруг не толпились, но судя по видеокамерам, установленным буквально через пять сантиметров, безопасностью здесь занимались. И достаточно грамотно. Так что вариант «пробиваться с боем» всерьез можно было не рассматривать.

Помещение, в которое меня привел молчаливый юноша, менее всего походило на рабочий кабинет. Разве что бронированное толстое стекло в окнах наводило на мысли о чем-то похожем. Обтянутые голубым плиссированным шелком стены, мягкая мебель в старом английском стиле, причудливые портьеры на окнах. Картины, огромный ковер — все это скорее напоминало гостиную. Причем принадлежащую не самому бедному в Италии человеку. Лишь компьютер, расположенный у окна, несколько вываливался из интерьера. Зато стоял он на столике, который был раз в десять дороже самой «машины». Доставив меня по назначению, охранник, или кем он тут считался, вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. И я остался один. Жутко заинтригованный и раздраженный одновременно. Кем бы ни была эта синьорина Бономи, свою роль в истории она явно переоценивала. Я побродил по залу и, не найдя ничего примечательного, плюхнулся в мягкое кресло. Закурил. И стал ждать, постепенно раздражаясь все сильнее. Меня почему-то ставили на место, и этот процесс мне не нравился ужасно.

Дверь отворилась в тот момент, когда я был вполне готов учинить в этом заведении дикий скандал. Изругать кого-нибудь до слез, стукнуть по лбу, и вообще выяснить — кто в доме хозяин? Но… Тут вошла она.

— Прошу прощения, меня задержали срочные дела. Я — Паола Бономи, — быстрым шагом входя в комнату, произнесла эта женщина. — Добрый день, месье Будик. Или… — Она слегка прищурилась. — Месье Дюпре? Как вам больше нравится?

— Мне абсолютно все равно, — вежливо пробормотал я, поднимаясь ей навстречу.

Если она хотела меня удивить, то ей это удалось. Синьорина Бономи была не просто молода и красива. Она была потрясающе хороша! Я всегда был неравнодушен к стройным брюнеткам, но это явление было из ряда вон выходящим. Откровенно черные короткие волосы, крупные, но словно резные черты лица; полные, чувственные губы. Необычайные глаза, темно-карие, большие, но с чисто азиатским удлиненным разрезом. Кожа у нее была не загорелой, а именно смуглой, с восхитительным золотистым отливом. Высокая, худощавая, она двигалась с грацией кошки и стремительностью змеи. Черный костюм сидел на ней словно живая кожа, то облегая стройную фигуру, то вдруг разом скрывая все соблазнительные изгибы ее тела. Это была действительно потрясающая женщина. Я даже забыл, что именно она приволокла меня сюда и полчаса продержала в одиночестве, на антикварной кушетке.

— Это «Armani»? — спросил я, чтобы хоть что-то спросить.

Во рту у меня пересохло, и вообще я нуждался в хорошем глотке чего-нибудь крепкого и общеукрепляющего. Она мельком взглянула на свой костюм, и мило пожала плечами. Улыбнувшись, ответила:

— Вообще-то этот костюм от «Dolce Gabbana». Это считается сейчас более… приличным. Но «Armani» я тоже люблю. А вы знаток, месье Дюпре?

— Н-не совсем… То есть — нет. Я скорее любитель, — еще не очень воспринимая происходящее, ответил я.

— Ну, что ж… Возможно, я соглашусь на ваше любезное приглашение поужинать, и тогда у нас будет достаточно времени, чтобы обсудить это подробнее. Но пока… У меня к вам дело, месье Дюпре. И я хотела бы поговорить именно о нем. Присаживайтесь. Что вы будете пить? — По-французски она говорила без малейшего акцента.

— Да… Виски со льдом, пожалуйста, — машинально ответил я, возвращаясь на ранее облюбованное кресло.

Первое ошеломление почти прошло, и я потихоньку начинал рассуждать здраво. Эта девица напором была сродни африканскому носорогу. Похоже, что их обоих остановить можно лишь снарядом. Это прелестно, но какого черта? Почему она меня знает, а я ее — нет? И с какой стати она все время приписывает мне какие-то намерения и побуждения? Ужинать я ее пригласил, в офис сам напросился — нет, с этим бардаком пора заканчивать. В комнату неслышно вошел давешний «мальчик» в пиджаке, поставил передо мной передвижной бар с бутылкой «Longmorn» и, подав хозяйке высокий бокал с соком, так же тихо удалился. А я начал производить сложные манипуляции со стаканом, льдом и бутылкой, честно говоря, попросту затягивая время. Как тянуть паузу — уж этому я в театре научился. Некоторое время она молчала, отпивая маленькими глоточками сок и забрасывая меня проницательными взглядами. Наконец, не дождавшись проявлений моей активности, синьорина решила взять быка сама. Прямо за рога, здесь и немедленно. Один — ноль, в мою пользу.

— Наверное, я позволила себе лишнее, пригласив вас таким… экстравагантным способом. Но, поверьте, у меня не было другого выхода. Мне действительно нужна ваша помощь.

— Серьезно? Вам — моя помощь? Как здорово! — весь сгорая от энтузиазма, восхищенно воскликнул я. — Вот только… Почему вы решили, что я — это я? И что я могу вам оказать какую-то помощь? А самое главное — с чего вы взяли, что я горю желанием помогать очень красивой, но совершенно незнакомой женщине?

Она поморщилась. Очевидно, разговор пошел не совсем так, как ей это представлялось. В очередной раз окутав меня волшебным взглядом своих глаз, синьорина произнесла:

— Вас случайно узнал один мой… знакомый. Скажем так. Фамилия «Дюпре» известна далеко за пределами Франции. А связав появление Андре Дюпре, о котором мой знакомый слышал много странного и интересного, с некоторыми событиями из миланской жизни, я решила, что мы вполне можем сотрудничать. Ведь, насколько я понимаю, вы здесь не случайно?

— Абсолютно случайно, — заверил я. — Вы что-то говорили о событиях в миланской жизни? Продолжайте, прошу вас. Это очень интересно.

Она резко поставила бокал и встала. Порывисто прошлась по комнате. Остановилась, развернулась на месте и буквально-таки вперила в меня свой огненный взгляд. Но увы… Я уже окреп, пообвыкся, и все эти штучки совершенно перестали меня занимать. Вот если она попробует упасть в обморок, тогда другое дело. Никогда не видел, чтобы живые и здоровые женщины падали без чувств. Только в кино. Наверное, это жутко интересно.

Она все поняла. Паола Бономи была не только очень красивой женщиной. Она при этом умудрялась оставаться женщиной очень умной, и своими внешними данными пользовалась лишь тогда, когда считала противника недостойным серьезной схватки. Это я, правда, узнал гораздо позже.

— Хорошо. — Она совершенно спокойно села, и небрежно закинув ногу на ногу, закурила длинную сигарету. — Признаться, я тоже не люблю вести дела ТАК… Поговорим спокойно. — Она ослепительно улыбнулась. — По-мужски. Да?

Я кивнул. От обольстительной девицы не осталось и следа. Передо мной сидела хладнокровная, умная, хитрая и по-прежнему очень красивая хищница.

— Вряд ли вы знали моего отца, месье Дюпре. Хотя… Витторио Данци? Вам ни о чем не говорит это имя?

Щелк! Словно что-то переключилось в моей голове. Это имя я знал. Нет, с самим доном Витторио я, естественно, не был знаком. Но несколько лет назад в какой-то желтой газете мне попалась статья. В ней довольно бойко описывались события, произошедшие после его внезапного самоубийства в одной из римских тюрем. Юная дочь синьора Данци железной рукой собрала воедино начавшую было расползаться империю отца. «Крестного отца», потому что дон Витторио являлся едва ли не центральной фигурой в теневой экономике Италии. Наследница сумела даже кое в чем превзойти папочку, подмяв под свой контроль несколько более мелких группировок и физически устранив большинство конкурентов. И вот эта милая дочурка сидит напротив меня и рассуждает о каких-то наших с ней общих интересах. Да, господа, жизнь — предельно забавная штука. Я сидел с совершенно невозмутимым лицом, ничем не выдавая внезапного озарения. Она продолжила:

— Не говорит… Простите, месье Дюпре, я вам не верю. Но это неважно. Мы друг друга понимаем, это главное. — Она аккуратно затушила сигарету. — В начале этого года я провела одну очень крупную финансовую операцию. Были вложены большие деньги. Все прошло успешно. Для проведения этой сделки я воспользовалась услугами моего старого и доброго знакомого. Естественно, что все детали были известны не только мне, но и ему. Мы вполне друг другу доверяли, но… Вмешалась третья сила. Моим поверенным внезапно заинтересовались американцы. — Она немного помолчала, а затем произнесла жестко и коротко, как приговор: — Американцы из ЦРУ. Я не знаю, что им нужно от него. Но я точно знаю, что если хотя бы малая часть той информации, которой он располагает, станет достоянием гласности… В Италии произойдет чересчур много изменений. Нежелательных изменений. Вы понимаете?

Я кивнул. Призрачно все. В этом мире бушующем. На возможные изменения в Италии мне было глубоко наплевать. Но я догадался, как зовут ее «старого и доброго знакомого». Возможно, мы и найдем в этой куче дерьма что-нибудь родное нам обоим. Очень возможно.

— Простите, мадемуазель Бономи, но я не совсем понимаю, какое я имею отношение к вашим трудностям. — Вальяжно развалившись в кресле, я изо всех сил демонстрировал, как мне все это неинтересно.

— Самое прямое, синьор Дюпре. — Жестко сказала она, мило при этом улыбнувшись. Очаровательная женщина. — Это не мои трудности. Это — наши трудности. У меня много друзей. И один из них сообщил мне, что финансовая группа, контролируемая вашим отцом, также вела дела с моим поверенным. Вы хотите, чтобы я назвала его имя? Или и вы, и я понимаем, о ком идет речь?

— Нет, — покачал я головой, — не понимаем. Назовите его имя, будьте добры. У вас такой красивый голос.

— О'кей, — согласилась она. — Давид Липке. Я права?

— Возможно, вы в чем-то и правы. А возможно и нет. — Я пошел в атаку, все мне надоело. — Не я к вам пришел — вы ко мне. Я турист. Я наслаждаюсь вашим городом. До тех пор, пока вы не расскажете мне что-нибудь стоящее, я буду оставаться туристом. Если вас этот вариант не устраивает, потрудитесь проводить меня до выхода и забудьте о нашей встрече. А если вам все же есть, что мне рассказать, то начинайте, синьорина Бономи. Мы беседуем уже полчаса, но кроме того, что вы красивая женщина и волнуетесь за своего друга, я пока ничего не понял.

— А если я выберу третий вариант? — серьезно спросила она.

— Тогда я обойдусь без провожатого.

— Вы уверены? — Ее улыбка стала какой-то… неприятной.

— А вы уверены, что ваш знакомый рассказал вам о всех моих странностях? — довольно мерзко усмехнулся я ей в ответ.

Она секунду пристально меня рассматривала, потом опустила голову и пробарабанила ногтями быструю дробь по ручке кресла.

— Теперь уже нет… — произнесла тихо и куда-то в сторону. Затем продолжила: — Ваш отец вел дела с Давидом. Давид попадает под контроль американцев. А в Милане появляетесь вы. Вы должны его… нейтрализовать? Хорошо, не отвечайте. Я буду говорить о себе. При всем моем хорошем отношении к Давиду… Он слишком много знает, чтобы остаться в живых, в руках ЦРУ. Это невозможно. Он должен умереть. Раз вы не хотите этого произнести, скажу я. Да, черт вас подери, мне это необходимо! Но я этого сделать не могу.

Тут я удивленно поднял брови. Если ей это не под силу, то о чем вообще речь?

— Нет, вы не так поняли. Технически это вполне реально. Но если узнают, что за этим стою я…

Меня просто уничтожат. Американцы мне этого не простят. — Она помолчала, и глядя в окно добавила: — Поэтому я хочу, чтобы это сделали вы. — Она вскинула на меня глаза! — Ведь вы за этим сюда приехали, разве нет?

Ну, вот все и разъяснилось. Ничего-то наша красавица не знала. Встретив меня вчера в ресторане, дон Кольбиани решил, разумеется, что я прибыл по поручению отца наводить порядок. Поскольку после истории с Роже Анье он в моих способностях не сомневался, то тут же сообщил о моем появлении своей хорошей знакомой, синьорине Бономи. Мол, приехал приличный человек, которого мучают точь-в-точь такие же проблемы. Можно договориться. И бедная девушка, очертя голову, ринулась в эту авантюру. Замечательно…

— Скажите, синьорина Бономи… А вы знаете, где сейчас находится ваш друг? — осторожно спросил я. Но в ее глазах тут же зажглись огоньки интереса.

— Знаю, — быстро сказала она. — А еще я знаю, что до этого он проживал в отеле «Michelangelo». Так?

Так… Так-так-так. А ведь можно поработать. Раз она ничего не знает о происках российского империализма в лице Стрекалова, что вполне естественно, а папина команда на горизонте еще не появилась… Что мне мешает коварно обмануть бедняжку? Других-то помощников пока не предвидится.

— Хорошо, синьорина Бономи. Вы меня расстрогали и убедили. Да и не в моих правилах бросать красивую женщину в беде. Я вам помогу. Только давайте сразу договоримся — без этих ваших, итальянских штучек. Если вы попытаетесь и меня убрать как нежелательного свидетеля — уверяю, моя семья найдет способ сделать вашу жизнь короткой и невыносимо тяжелой.

— Вы принимаете меня за сицилийку? — фыркнула она. И, похоже, обиделась. Да и бог с ней. Лучше лишний раз предупредить, чем взлететь на воздух из-за недоразумения.

— Давайте к делу, месье Дюпре. Что вам нужно? — сухо спросила девушка.

— Если вы о деньгах, то ничего. Я же говорил вам — я любитель. Работаю из чувства долга. Но кое-что мне все же понадобится. Машина — это раз. Все данные наружного наблюдения, возможно, я попрошу что-то проверить еще раз и более пристально. И никакого наблюдения за мной.

— Мои люди никогда не следили за вами, — быстро перебила она.

— В меня вчера стреляли на Corso Garibaldi. Погиб какой-то прохожий.

— Я ничего не знаю об этом. Это правда, мне нет смысла вас убивать. — Если она и лгала, то очень убедительно. Ни проверить, ни опровергнуть ее слова я не мог. Я естественно, не стал упоминать о том, кто был этот прохожий. Но и на эту удочку она не попалась.

— Я постараюсь узнать, что это могло быть. Надеюсь, вы мне верите? — Она в этот момент была похожа на Мадонну. Та же чистота и непорочность. О, женщины!

— Разумеется, я вам верю, Паола. Вы позволите вас так называть?

— Разумеется, позволю. Андре. Вы не против?

Само очарование. Вот мы и сплясали танец примирения. На костях Давида. Сложновато будет вытащить его отсюда живым, ой, сложновато….

— И еще мне нужно оружие.

— Какое? — деловито спросила она. Если бы я попросил танк, то наверное, был бы у меня танк. Серьезная девушка. Уважаю.

— Пока просто пистолет. Лучше что-нибудь небольшое, типа «Дерринджер». Если найдете. — По снисходительной усмешке, промелькнувшей на её губах, я понял, что сморозил глупость.

* * *

Вернувшись в гостиницу, я позвонил Даше. Это уже стало входить у меня в привычку. Как своевременное кормление «тамагочи», ей-богу. Отношения между нами складывались совершенно противоестественным образом, но самое смешное — они все-таки складывались.

— Анри? Где ты был так долго? Я места себе не нахожу, ты ушел в одиннадцать, сейчас уже почти три, а тебя все нет…

— Подожди, подожди… Сейчас я зайду и все расскажу. — Понятия не имею, что ей рассказывать. Вообще-то маленьким девочкам принято рассказывать сказки…

Она была одета в легкий, короткий и, с точки зрения функциональности, совершенно бессмысленный халатик. Ничего-то он не скрывал. Наоборот, подчеркивал. А в Дашиной фигурке было что подчеркнуть, любая подсушенная фотомодель всплакнула бы от зависти. Однако когда она всем телом прижалась ко мне и доверчиво уткнулась лицом в мою мужественную грудь, я почему-то испытал массу чувств, но ни одного эротического среди них не нашлось. Оказывается, где-то глубоко внутри меня проживал этакий «добрый папа». И она его умудрилась пробудить. Причем я был готов поклясться, что в ее отношении ко мне эротики присутствовало примерно столько же. То есть — ноль целых и фиг десятых. Налицо был природный феномен. Половой катаклизм. У старины Фрейда случился очередной праздник. А я попал в неудобное положение.

— Ну? Где ты ходишь? Знаешь, как я волновалась? Запер меня в этом противном номере, сам ушел… Как тебе не стыдно? — оттолкнув меня, сказала Даша. Тоном «моей маленькой дочери». Что происходит-то, а?

— Извини. Извини-извини-извини. Хочешь, я на колени встану? Только дай подушку, пол жесткий. Честное слово, я был жутко занят. Знаешь, какая тяжелая работа у «жиголо»? Старая дама оказалась ужасно требовательной. Я одних комплиментов на целый роман наговорил.

— А она старая, да? — уже более участливо спросила девушка.

— Очень. Она была няней Гарибальди. Представляешь, сколько ей лет? Но она очень хорошо сохранилась. На вид ей не дашь больше восьмидесяти. Чудная женщина. Она приглашала заходить еще.

— Да ну тебя. Ты меня все время обманываешь! И оставляешь одну в гостинице. На целый день. А я знаешь как боюсь? Ужасненько… — Феерия. Ну не подобрать мне было другого слова. Детсадовский полицейский. Если она и валяла дурака, то надо отдать ей должное — получалось у нее это очень творчески и органично.

— Все. Честное слово, больше не буду тебя оставлять. Будем везде ходить вместе.

— Значит, сегодня вместе пойдем на прием, да?

— Какой еще прием? — От ее идей меня уже слегка потряхивало.

— Я же тебе говорила, вчера. Ты что, совсем меня не слушаешь? Сегодня в фестивальном центре прием, в честь какого-то итальянского режиссера.

— Стреллер? — наудачу спросил я. Но она обиделась.

— Ты меня что, совсем дурочкой считаешь? Я знаю, кто такой Стреллер. Нет, какой-то другой. Пойдем, да?

— Да, — безрадостно согласился я. Нет, похоже от театра мне не избавиться никогда. Раз вляпался, и запах на всю жизнь. Катастрофа какая-то.

— Чудненько! Тогда мне нужно купить платье. Я пока тебя ждала, все уже выяснила. Ты иди, я сейчас оденусь, зайду за тобой, и мы пойдем в магазин. Хорошо?

— Да просто… чудненько. — А что еще я мог сказать?

Вышли мы часа через полтора. Оказалось, что я совершенно не представляю всех сложностей, которые включает в себя простенькое слово «оденусь». Жара на улице уже достигла своего апогея и потихоньку начинала спадать. Рабочий день закончился, и основная масса миланцев успела покинуть центр города. Остались лишь праздношатающиеся граждане, типа нас с Дашей. Идти с ней рядом было сущим мучением. Ни один итальянец мужского пола в возрасте от десяти до ста пятидесяти лет не упускал случая отдать должное красоте «синьорины». Некоторые делали это вслух, нимало не смущаясь моим присутствием. Ей, правда, все эти славословия были глубоко безразличны. Она досконально успела изучить путеводитель и теперь упорно пыталась вложить его содержание в мою голову. Как оказалось, довольно тупую. Из всей этой бесконечной лекции я запомнил лишь одно: собор на Piazza Duomo начали строить в 1386 году. И, судя по доносящемуся из него жужжанию каких-то механизмов, до сих пор не закончили. Весь остальной килограмм информации со свистом пролетел мимо. Зато пару раз мне показалось, что за нами кто-то следит. По крайней мере, я дважды видел одного и того же мужчину, весьма неторопливо бредущего за нами. Не просто в ту же самую сторону, а именно за нами. Но когда я решил познакомиться с ним более близко, он вдруг словно передумал гулять дальше и быстренько сбежал в большой магазин. А искать его там мне, естественно, было лень. Буду нужен — сами найдут.

Улица, на которую в итоге привела меня Даша, была не просто улицей. Ряды домов, выстроившиеся вдоль нее, не имели ровным счетом никакого значения. Кроме одного — в них были расположены магазины. В воздухе витал ни с чем не сравнимый аромат, перебивающий запахи лучших творений итальянских парфюмеров. Пахло деньгами. Большими, баснословными деньгами. На пешеходной улице Via della Spiga, выложенной квадратными каменными плитками, расположились лучшие магазины города. «AGNONA», «BLUMARINE», «GIANFRANCO FERRE DONNA», «GIANNI VERSACE» — и, что характерно, ни одного супермаркета. Ходить сюда с большой сумкой и тощим кошельком было совершенно бессмысленно. В витринах даже не было ценников. Все было ясно и так.

Мне с детства прививали вкус к хорошим вещам. Отец всегда очень внимательно относился к своей внешности и старался окружить себя людьми, разделяющими его вкусы. А поскольку в списке двухсот самых богатых людей мира фамилия «Дюпре» никогда не опускалась ниже третьей полусотни, то возможностей у папы было — хоть отбавляй. Так что понимать толк в одежде я научился. Естественно, не на профессиональном уровне, но отличить костюм от «Versace» от костюма из «Krizia» мне обычно удавалось. Даша в этом море дизайна разбиралась скорее в силу природного женского чутья и благоприобретенного художественного образования. Плюс российские понты, разумеется. В общем, она сразу наладилась посетить «VERSACE».

— Я всегда мечтала купить здесь платье, — заявила она безапелляционно.

Будучи уже немного в курсе здешних приоритетов, я осторожно заметил:

— Говорят, что «DOLCE GABBANA» сейчас считается более… приличным. Может, стоит прислушаться?

— Кто говорит? — живо заинтересовалась Даша.

— Ну, пожилая синьора, с которой я сегодня утром беседовал. Поскольку она относится к высшим слоям миланского общества, это, наверное, имеет смысл, а?

— Да… Но она же — старушка? — удивилась девушка.

«Видела бы ты эту старушку…» — подумал я. А вслух сказал:

— Она сказала, что это общее мнение.

— Ладно. Пойдем, — согласилась Даша. — В конце концов, можно купить два платья.

«М-да?» — захотелось сказать мне. Нет, я мог заплатить и за дюжину, дело не в деньгах. Но каков размах! Есть, определенно есть женщины в русских селеньях!

Двумя шагами дальше мне довелось испытать настоящее потрясение. Честно признаюсь — в жизни я видел многое. Но очередь, стоящая в магазин «SALVATORE FERRAGAMO» — такого наблюдать мне еще не приходилось. Само понятие «очередь» являлось совершенно абсурдным для заведения, в котором все цены состоят из множества нулей. И, тем не менее, у огромных стеклянных дверей магазина, деловито вытянувшись в длинную цепочку, стояло человек двадцать — кого бы вы думали? Правильно. Хорошо организованных японских туристов. Чудное зрелище.

Дальше все происходило вполне заурядно. Поскольку мужская половина избранного нами магазина имела ярко выраженный латиноамериканский характер, то лично я был абсолютно лишним человеком на этом празднике жизни. Этот стиль я не воспринимал категорически. Мне любезно выдали парочку журналов, и я погрузился в их изучение. Зато Даша явилась истинной королевой бала. Вокруг нее увивалось штук шесть очаровательных продавцов обоего пола, а примерить она желала буквально все. Поэтому процесс шел хотя и весело, но достаточно долго. И результат превзошел мои ожидания на одну единицу. Я имею в виду — единицу товара. Мы купили два платья и еще один, очень скромный, костюмчик. Интересно — когда дело дошло до оплаты, мои услуги Даша категорически отвергла. И расплачивалась сама. Кредитной карточкой «American Express». Вот такой нынче пошел дизайнер. Ее материальное положение окончательно поставило меня в тупик. В магазине она оставила около десяти тысяч долларов, причем явно не последних. Откуда у небесного создания деньги в таком количестве, я даже представить себе не мог. Какая-то сплошная загадка, а не девушка. Здрав будь, Виктор Викторович.

Фестивальный центр был расположен прямо на Piazza del Duomo в бывшем королевском дворце. Во время последней войны над ним, похоже, здорово потрудились все противоборствующие стороны. В результате чего от былого великолепия остались рожки да ножки. Хитроумные итальянцы не стали восстанавливать исторические интерьеры, а художественно подремонтировали то, что чудом сохранилось, и аккуратно накрыли все это дело потолком. Получилось вполне прилично. Законсервированные развалины, ненавязчиво освещенные множеством электрических светильников в форме свечей и факелов, отполированный до блеска каменный пол, таинственная полутьма — все это придавало внутренностям Palazzo Reale необычайно привлекательный вид. На мой взгляд, это и было главным достоинством данного приема.

В отличие от Даши я достаточно хорошо знал, что из себя представляют театральные вечера. Как правило, это праздник сугубо для своих. Всегда есть большая группа людей, которые знают друг друга сто лет и дружно веселятся в своем кругу. И меньшая часть публики, которая либо пришла покушать и серьезно этим занимается, либо просто скучает в кругу малознакомых людей. Примерно так все и обстояло. Кстати, Дашино платье за две тысячи долларов среди массы джинсов и кроссовок смотрелось очень скромненько. На мой вкус. Зато восхищенный Джорджио увивался вокруг нее как юла. Очевидно, Даша сильно преувеличила эффект проведенной с ним беседы. Было непохоже, чтобы семейное положение «очаровательной Софи» хоть чуточку смущало этого прожженного ловеласа. И опять-таки, мне это было на руку. Отговорившись необходимостью сделать пару деловых звонков в милый сердцу Лилль, я потихонечку удалился, оставив Дашу веселиться в компании Джорджио и его театральных друзей. Кстати, Стреллер там был. А в честь какого режиссера все это безобразие устраивалось, я так и не понял.

Дойдя до гостиницы, я сразу же двинулся к стойке портье.

— Да, месье Будик. Вам оставляли послание. Одну секундочку. — И молодой итальянец, выйдя в соседнее помещение, вернулся с небольшим свертком в руках.

Поблагодарив, я взял депозит и, отойдя за ближайшую колонну, вскрыл его со всеми предосторожностями. Как я и предполагал, бомбы там не оказалось. Зато в аккуратной коробочке лежали ключи и документы на принадлежащую мне машину «Мерседес-300». Я вышел на улицу и осмотрелся. Да, видимо трудностей с парковкой люди синьорины Ботоми не испытывали. Темно-вишневый «Мерседес» стоял прямо напротив отеля. Любимый цвет. Любимый размер. Чудненько!

Забравшись в презентованное мне «чудо», я первым делом внимательно изучил содержимое «бардачка». Кроме миниатюрного двухзарядного «RG-16» там нашлась кобура, приспособленная для ношения пистолета на голени, армейский нож «Сервайер» в ножнах, набор стрелок для игры в «Дартс» и клюшка для гольфа. На заднем сиденье лежала сумка, в которой я обнаружил черный спортивный костюм и мягкие кроссовки. Опять-таки черные. Лично от себя синьорина Бономи презентовала мне сотовый телефон. Вся заказанная мною экипировка наверняка была должным образом радиофицирована любопытной синьориной, но пока мне это не мешало. Кроме того, в ближайшее время я рассчитывал всерьез побороться с этой бедой. Необходимый для этого технический арсенал ждал своего часа в подвале дома синьора Марсано. Ныне, увы, покойного. Туда-то я и намеревался отправиться. Дашу будут активно развлекать еще часа два-три, насколько я успел понять широкую итальянскую натуру. Этого времени должно было с избытком хватить на все мероприятие.

Маленький блестящий ключик в замке зажигания я поворачивал с необыкновенным душевным трепетом. Прекрасно зная, сколь мало нужно, чтобы превратить новенькую машину в пылающий шар, я всегда очень опасался этого момента. И дверь держал при этом открытой, хотя и подозревал, что это вряд ли поможет. Однако и на этот раз бог миловал. Мотор завелся с тихим, довольным урчанием.

Дом синьора Марсано находился за городом, километрах в десяти по шоссе, ведущему в Бергамо. Чтобы добраться туда, мне потребовалось полчаса, включая короткую остановку на какой-то стройплощадке. Там я поменял свой пижонский костюм для приемов на более практичную и малозаметную одежку «ниндзя».

Когда я подъехал к дому, вокруг уже окончательно стемнело. Причем стемнело так, что на расстоянии вытянутой руки ничего не было видно. Хорошо еще, что в машине нашелся небольшой, но мощный фонарик. Приладив на ноге кобуру с крошкой-«Дерринджером» и вооружившись клюшкой для гольфа, я отправился навстречу подвигам.

Из-за моей осторожности и предусмотрительности, идти до места возможного «подвига» пришлось минут десять. Примерно раз в минуту я чертыхался и клялся, что в следующий раз оставлю машину прямо под домом, невзирая на возможные последствия. Фонариком пользоваться пока не хотелось, а дорога была мало того что итальянской, так еще и проселочной. От ран и шишек меня уберегло чистое везение. Зато добравшись наконец до места, я обнаружил, что глаза почти привыкли к темноте, и я различаю массу полезных деталей. Например, что лента, которой полиция опечатала дом покойного, сорвана. Возможно, это проделки местных малолетних итальянцев. А возможно, и нет. Но в любом случае лезть сломя голову в дом явно не стоило. Плохие парни обычно любят прятаться в темноте.

У каждого дома есть как минимум два входа. Парадный и не парадный. И коли с первым получались неясности, я решил обратиться к старому, проверенному способу и нанести визит с черного крыльца. В конце концов, шел-то я без приглашения.

Дверь нашлась легко. И на ней ленты не было вовсе, более того — она оказалась открытой. Петли на ощупь показались масляными и я решил рискнуть. Перехватив клюшку как боевой шест и зажав ее подмышкой, я осторожно толкнул дверь, и… Поскольку никакого «и…» за этим не последовало, скользнул внутрь.

В доме было темно, тихо. Спокойно. Замерев посреди комнаты, я стоял, пытаясь как можно глубже уйти в себя, отрешиться от забот тела. В нем сомневаться не приходилось, наработанных рефлексов с избытком хватало на любую критическую ситуацию. То, что я делал, более всего походило на медитацию. Есида Коцукэ, который много лет учил меня этому Искусству, называл это «умением знать». Именно знать, а не видеть. Первоначально я учился достигать этого состояния во время наших зимних поездок в буддийский монастырь секты Сато, через медитацию входя в «самадхи». Сейчас все получалось проще и быстрее. И совершенно безотносительно религиозных таинств. Коцукэ-сан всегда считал это умение не более чем боевым навыком, позволяющим видеть шире, чем твой противник. А значит — сражаться удачнее и жить дольше. Что сейчас мне и требовалось.

В доме кто-то был. Даже отбросив в сторону все сверхчувственные стороны восприятия, я был в этом убежден. Синьор Марсано не курил, это я заметил еще во время нашего обеда, да и в доме не было застарелого запаха табака. Но легкий, едва заметный запах все же присутствовал. Так пахнет одежда заядлого курильщика. Стоящего в соседней комнате.

Я не зря рассчитывал на свое тело. Оно действительно все сделало само. Вспышка света от его фонаря, резкий окрик практически совпали с моим движением. Клюшка для гольфа почти в два раза увеличивает длину руки, а стальная загогулина на ее конце позволяет бить, не думая о последствиях. Его рука уже была сломана, когда он нажимал на спусковой крючок. Выстрел, пистолет летит в угол, стрелявший со стоном падает на колени, и в прыжке я вновь достаю его клюшкой, на этот раз уже по голове. Он больше не стонет. Громкий топот, приближающийся по коридору, я слышал еще долю секунды назад, и мне вполне хватает времени, чтобы выдернуть из кобуры пистолет и выстрелить сквозь дверь в невидимого противника. За дверью все затихает, а затем слышится звук рухнувшего на пол тела. Я снова стреляю, в этот раз — на звук. И в доме воцаряется тишина. Пожалуй даже гробовая тишина, в буквальном смысле этого слова. Все. Можно взять с полки пирожок.

К сожалению, в плен брать мне было некого. Два удара клюшкой оказались средством не менее эффективным, чем две пули из пистолета. «Никогда не бери в руки пистолет, если не собираешься стрелять. И никогда не стреляй, если не собираешься убивать», — как-то так это звучит. Они первые начали.

Понять что-либо о жизни покойных мне не удалось. Только перемазался весь, пока их обыскивал. Единственное, что я смог выяснить, что оба они вряд ли были итальянцами. Скорее уж тогда французы. Какой итальянец будет носить с собой французский нож «Opinel»? Документов у них не было, а пистолет оказался австрийским «Glock 26». Анонимные интернационалисты. Короче, дело ясное, что дело темное.

Дом обыскивать я не стал. Было понятно, что его успели внимательно осмотреть до меня. Самым умным я себя отнюдь не считал, и то что не смогли найти мои предшественники, имея массу времени и желания, я и подавно ни за что бы не нашел. А все, что мне было нужно, надежно спрятано в подвале. Даже искать не надо, я и так знаю, где тайник. «Справа от лестницы. Десятый кирпич снизу. Нажать». Так я и поступил.

В небольшом жестком чемодане лежал автомат «Узи» с двумя магазинами, любимая «Берета 92F», маленький приборчик, с помощью которого можно было засечь большинство не самых сложных «клопов» и два комплекта документов. Один на имя Дианы Грае, подданной Канады, а вот во втором чехле… Там я обнаружил все документы Андре Дюпре. Подлинные. Я лично отправлял их из Амстердама отцу, с людьми, которым на сто процентов доверял. И какого, спрашивается, черта, они теперь здесь делают? Что за игры затеяли эти два… деятеля? Почему отец передал документы Стрекалову? Ничего не понимаю. Вот ведь сволочи…

От сидения в подвале и сквернословия смысла в этой ситуации не прибавлялось ни на йоту. Опечатанный полицией дом, два трупа наверху, Даша, оставленная на произвол разгулявшегося самца Джорджио, — нет, пора было прощаться. Уничтожив все следы своего пребывания, я выбрался из подвала и, захватив по дороге клюшку, покинул этот далеко не самый гостеприимный дом.

Как я и предполагал, люди синьорины Бономи изрядно поработали над всеми ее презентами. «Клопов» не было только в ноже и пистолете. Даже в клюшку для гольфа, с которой я уже успел сродниться, эти паршивцы умудрились воткнуть какую-то гадость. С помощью ножа и благоприобретенных навыков я за полчаса избавился от всего лишнего. Все расковырял, все попортил. Весь салон в машине пришлось вверх дном перевернуть. Дело происходило все на той же стройплощадке, поэтому окровавленный костюм я безжалостно выкинул в какой-то колодец. Вместе с двуствольным пистолетиком. Свою службу они уже сослужили. И с отдельным удовольствием я запустил в бетонную стенку подаренной телефонной трубкой. Изъять из нее микрофоны мне было просто не под силу.

Разобравшись с делами, я изо всех лошадиных сил рванул обратно, в Palazzo Reale. И, естественно, опоздал. Хорошо еще, что догадался, как нужно спросить у сидящего на входе юноши, чтобы получить правильный ответ. На вопрос: «Где я могу найти синьора Джорджио?», он на отвратительном английском языке сообщил, что искомый синьор недавно ушел. Вместе с очаровательной молодой синьориной. Дойти до гостиницы было быстрей, чем доехать, слишком уж сложно с этим делом в центре Милана. Поспешным шагом я ринулся в отель. Почему-то мне стало совсем не безразлично, с кем и как закончит Даша сегодняшний вечер. Синдром «доброго папы» работал вовсю.

Ключа от ее номера у портье не оказалось. Значит, пришла. Слегка успокоившись, я поднялся на лифте в свои подоблачные выси. Номер Даши находился прямо перед моим, и тихий шум я услышал, едва поравнявшись с ее дверью. Судя по характеру доносящихся изнутри звуков легко можно было догадаться — если я войду, то окажусь весьма кстати. Так я и поступил. Пнув незапертую дверь, влетел на порог и увидел грустную и до боли знакомую картину. Старина Джорджио, не добившийся взаимности в открытом бою, решил наплевать на приличия и взять крепость штурмом. По принципу: «Ей это обязательно понравится!». А потом, мол, как-нибудь разберемся. Сладить со здоровенным мужиком Даше явно не удавалось. Создание милое, но слабое. Джорджио предусмотрительно зажал ей рот рукой, а второй вовсю шуровал по приглянувшимся ему округлостям. Так что девушке оставалось только мычать и трепыхаться. «Господи, ну зачем мне все это?»— подумал я, аккуратно пиная «друга дома» по копчику. Неимоверно болезненная процедура. Обо всех своих сексуальных притязаниях он, во всяком случае, забыл мгновенно. Следующим ударом я разбил ему нос. Долго будет заживать. Боевой пыл у мужчины сразу прошел, все ему стало безразлично, и вообще он сильно засобирался домой. Но я был еще слишком зол, чтобы отпустить его так просто. Поэтому проводил пинками до выхода, а потом легонько треснул ногой в грудь. Но, похоже, не рассчитал. От удара он взмыл в воздух и опустился лишь преодолев вполне приличное расстояние. С шумом и грохотом. Подойдя к нему, я тихо и внушительно произнес, следуя традициям жанра:

— Если я встречу тебя еще раз — убью. И забудь про полицию. Сам сядешь в тюрьму. Навсегда.

Пнув его напоследок в причинное место, я наконец счел себя удовлетворенным и удалился.

Даша в своем номере рыдала горючими слезами. Похоже, что утешать и воспитывать ее мне придется одновременно. Радостная перспектива… «Ну, хорошо, — подумал я. — Представим, что она моя дочь. А я — ее папа. Что бы я, интересно, сказал в таком случае? Представил. Сущий ужас. И тяжело вздохнув, начал «разбор полетов».

ГЛАВА ПЯТАЯ

Он плеснул в ладонь немного одеколона, смочил вторую руку и энергичными движениями протер свежевыбритое лицо, завершая ежедневный обязательный ритуал. Пристально вглядываясь в зеркало, смыл с рук остатки пряно пахнущей жидкости. Из стеклянной глубины на него хмуро смотрел Виталий Борисович Дмитриев. Майор Федеральной Службы безопасности. У зеркального двойника была крепкая, мускулистая фигура, волевое лицо, взгляд человека, уверенного в себе, — но все это было фикцией. Фантомом. Дмитриев знал, что будь эта стекляшка хоть чуточку более объективна, в ней отразился бы маленький, запутавшийся и запуганный человечек. Именно таким он себя ощущал в этот момент.

Вновь, в который уже раз он пытался решить извечный для русского человека вопрос: что делать? И не мог найти ответа. Слишком многое зависело от его решения. После полутора недель бессмысленного пребывания в Милане его группа наконец обнаружила объект. Это случилось позавчера, прямо в аэропорту, где постоянно дежурил один из сотрудников. Андре Дюпре и не думал скрываться. Лишь изменил имя и взял с собой какую-то девицу. Исходя из репутации самого Дюпре, можно было догадаться, какой фурией он обзавелся в Москве. Наверняка под сексапильной оболочкой скрывалась хорошо отлаженная боевая машина. Дмитриев приказал проследить, где остановится эта парочка, и осторожно наблюдать, не привлекая к себе внимания. То, прежнее задание, предусматривало охрану «объекта» от возможных неприятностей, но вряд ли это было необходимо. До сих пор Дюпре прекрасно охранял себя сам. Казалось бы, все шло нормально. Но прошедшая ночь переставила все с ног на голову.

Вчера ночью он встречался со своим старым товарищем, который давно и успешно работал в Италии как резидент российской Службы внешней разведки. Не имей сто рублей, а имей сто друзей — в эту поговорку Дмитриев верил до сих пор. Когда-то он здорово помог этому человеку и не видел ничего подозрительного в том, что теперь тот желал помочь ему. Резидент сам нашел майора в Милане. Семья российских спецслужб, при кажущейся своей громоздкости, была на самом деле очень тесно связана невидимыми ниточками, ведущими в общее прошлое. Все сотрудники, занимающие более или менее значимое положение в этих структурах, начинали работу вместе, в КГБ СССР. Это уже потом реформы и преобразования разбросали их по разным углам. И Дмитриев, и его знакомый успели послужить Родине в бывшем Первом Управлении. Там они познакомились и подружились. А о том, что и тот и другой состоят на службе еще в одной организации, оба узнали недавно и совершенно случайно. Выполняя задание, очень далекое от интересов Родины. Поскольку законы, установленные в этой структуре ее невидимыми руководителями, были куда более жесткими, чем в ФСБ или СВР, то и Дмитриев, и его товарищ предпочли тогда «не узнать» друг друга. Сейчас ситуация была намного более деликатной и личной. И резидент СВР в Италии решился на личный контакт. Разговор получился коротким. Эта встреча могла стать роковой для них обоих.

— Твоя группа разрабатывает Дюпре? — спросил резидент. Даже в темноте, царящей на улице, было видно, что он пребывает далеко не в лучшей форме. Скрыть волнение не помогал даже многолетний опыт разведчика. Дождавшись кивка собеседника, он продолжил: — Скорее всего, это связано с неким Давидом Липке. Насколько мне известно, его должны убрать. Может быть, это должен сделать Дюпре. Может быть — ты. Я не знаю.

— Скорее я, — ответил Дмитриев. — Дюпре мы пытались ликвидировать еще в России. Там он ушел.

— Он работает на Стрекалова. Помнишь его?

— Первое Управление? Он занимался активными операциями…

— Да. Стрекалов давно подбирался к этому Давиду. Неделю назад Липке взяли американцы. Позавчера приехал Дюпре. А вчера застрелили агента нашей Конторы в Милане. Прямо на улице.

— Когда?

— Днем, где-то около двух часов.

— Черт! В это время мы упустили Дюпре. С часу до трех он ушел из под наблюдения.

— Да хрен с ним, с этим французом! Я получил сегодня указания из Москвы. Не из Конторы, а… Сам понимаешь… Мне поручено принять какого-то человека, прикрывать его деятельность, а затем отправить обратно. Работать он должен в Милане. А знаешь, что ему необходимо для работы? Снайперский комплекс, куча другого оружия, пластиковая взрывчатка…

— Ликвидатор? — удивился Дмитриев.

— Да! Слушай дальше… Если о его отправке обратно меня предупредили, то о твоей группе не было ни звука. Понимаешь? Завтра тебе прикажут убрать или Дюпре, или Липке, или их обоих, а потом этот приезжий ликвидирует твою группу — и все. Никаких следов. Виталий, это приговор, поверь мне…

Дмитриев молчал. Он сегодня получил приказ дождаться того момента, когда Андре Дюпре установит местонахождение Давида Липке. А затем ликвидировать их обоих.

Головоломка сложилась. Он ждал, начиная с того неприятного разговора в московском кабинете, он все время ожидал чего-то подобного. Но когда это случилось, он оказался не готов. Нельзя подготовиться к собственной смерти. Безумно хотелось жить, но приговор уже был подписан. Дмитриев знал, как сложно уйти от карающей руки той организации, которая теперь желала его смерти. Невероятно тяжело, почти невозможно… Почти невозможно. Почти…

— Виталий, — очень тихо сказал резидент. — Я не могу ничего для тебя сделать. Сам знаешь, если они узнают даже об этом разговоре — со мной будет то же самое. Единственное, что могу — дать совет. Если сумеешь — беги. Это не люди, звери. Им нельзя служить за совесть. А страх тебя уже не спасет. Если бы я мог… — он замолчал.

Дмитриев молча протянул ему руку. То, чем он рисковал много лет назад, помогая этому человеку, было пустяком по сравнению с его сегодняшней услугой. Уходя, резидент обернулся и негромко сказал:

— Удачи тебе. И… Майор… — Он чуть замялся, но все же закончил: — Если что… Моя жизнь — в твоих руках. Я тебе верю.

И Дмитриев кивнул ему в ответ.

Всю ночь он мучительно пытался найти хоть какой-то выход из этого тупика. Но тщетно. Выхода, похоже, не было. Закрутив до предела кран, он перебросил через плечо полотенце и вышел из ванной.

Вторую минуту Даша пыталась размешать в чашечке кофе. От ее резких движений традиционно высокая пенка на «капуччино» давно уже превратилась в тонкую пленочку. Но девушка, кажется, этого не замечала. Я уже начинал жалеть, что вообще завел этот разговор.

Вчера день закончился в полном смысле этого слова плачевно. Оскорбленная поступком «душки Джорджио» в лучших чувствах, она впала в слезливую истерику, и я вынужден был успокаивать ее до трех часов ночи. А потом еще и убаюкивать. Естественно, что утром она проснулась после одиннадцати, причем не в самом лучшем расположении духа. Завтракать мы пошли в кафе. Там-то я и задал вопрос, после которого она расстроилась окончательно. И теперь перемешивала свои эмоции вместе с кофе, сливками и сахаром в одной большой чашке. А спросил я о том, что мучило меня уже третий день: «Какого черта она здесь делает?» Ибо после вчерашнего шоу у меня не оставалось ни малейших сомнений в ее профессиональной непригодности.

Наконец она решилась. Бросив ложечку на стол, подняла на меня глаза и тихо сказала:

— Извини, Анри. Я не могу тебе сказать. Это очень важно и… я обещала.

Вот так. Коротко и неясно. Стиль, во всяком случае, знакомый.

— Ну хорошо, — согласился я. — Обещала, так обещала. Меня сейчас интересует другое — что Стрекалов говорил тебе обо мне? Что я большой любитель Италии, а он мне достал туристическую путевку? Так? Или нет?

— Нет. Он говорил, что у тебя здесь дела. И все.

— А о том, что жить рядом со мной иногда бывает ужасно вредно для здоровья, он не говорил? Даша, я не понимаю, что ты здесь делаешь, но то, что делаю здесь я, подвергает нас обоих нешуточному риску. И у меня нет ни времени, ни желания вдобавок к своим проблемам заниматься благоустройством твоей личной жизни. Гонять от тебя итальянских маньяков.

— Я больше не буду, — тихо произнесла она, упорно глядя в пол. И я понял, что бьюсь головой о стену.

— Может, ты вернешься? — на всякий случай спросил я. Она покачала головой.

— Я не могу. — Посмотрела умоляюще и сказала, уже совсем тихо: — Извини, Андре, но я и вправду очень мало знаю. И даже эту малость рассказать тебе не могу. Не сердись, пожалуйста.

— А, ладно… — Я махнул рукой. Есть проблемы, которые по определению решаются именно так — складываешь руки и ждешь, чем все закончится. Другого пути нет.

— Знаете, мадемуазель Софи, я вас приглашаю на прогулку. По городу. Вы не против?

Судя по загоревшимся глазам, мадемуазель была «за» двумя руками.

* * *

Прогулка получилась своеобразной. По городу мы перемещались короткими перебежками, потому что солнце шпарило как сумасшедшее, из всех стволов разом. После длительных периодов пребывания в Африке я почти адаптировался к жаре, но, во-первых, в Милане было не просто много градусов по Цельсию, а много именно «влажных» градусов. А во-вторых, Даша в Африке не бывала. Поэтому стометровый забег по раскаленной улице с беглым осмотром достопримечательностей обычно заканчивался либо в кафе, либо в магазине. В результате через пару часов я стал похож на этакий бурдюк, до горлышка наполненный холодным соком, горячим кофе и мартини в разных вариациях. Вдобавок ко всему обвешанный многочисленными пакетами и пакетиками — Дашиными трофеями, добытыми в ходе «экскурсии». Если я скажу, что все это приводило меня в дикий восторг, ни один нормальный человек мне не поверит. И будет абсолютно прав.

Радость моя достигла предела в небольшом магазинчике, торгующем разнообразными керамическими изделиями. Когда я вдруг понял, что моя спутница вот-вот купит одно из этих изделий. В полюбившемся ей шедевре было сантиметров пятьдесят высоты, и по всем признакам эта штука напоминала разукрашенный безумным художником горшок типа «ночная ваза».

Вот тут мое терпение кончилось. Дело происходило в Galleria Vitt. Emanuele II, и, подстегиваемый нешуточной опасностью превратиться в некое подобие вьючного животного, я наконец-то вспомнил о «Мерседесе». Вчера я впопыхах оставил его как раз неподалеку, на небольшой улочке рядом со знаменитым театром Ла Скала. Вообще-то взглянуть на него имело смысл гораздо раньше. Машина была битком набита оружием и оформлена на мое имя, так что любой чересчур внимательный полицейский мог бы положить конец карьере Анри Будика. Правда, я очень тщательно парковался и оплатил стоянку в течение суток, но… Все равно нехорошо.

— Софи! — громко обратился я к Даше. — Если вы оставите синьору визитку нашего отеля, то эту прелесть вам доставят прямо в номер. И, знаете, у меня возникла чудная идея. Я хочу показать вам маленький фокус. А потом мы решим, что нам делать дальше. Согласны?

Фокус удался на славу. Когда я с таинственным видом подвел ее к чуду немецкой техники и на глазах у изумленной публики распахнул перед ней дверцу — восторгам не было конца. Правда, слегка отдышавшись, она таки задала традиционный вопрос: «Откуда это у тебя?» Но версия о любви к арендованным машинам ее полностью удовлетворила. Оказалось, что насчет нашей дальнейшей жизни в этом городе Даша уже подумала. Все из того же справочника, проштудированного ею от корки до корки, она узнала о существовании небольшой художественной галереи, расположенной на самой окраине «исторического центра города». Даже отдаленность этого очага культуры ее не пугала, а уж коль скоро транспорт был под рукой и стоял под парами… Узрев в этом руку провидения, Даша резво разместилась на переднем сиденье, а мне оставалось лишь тупо рулить в указанном направлении.

В избранной ею галерее очереди, по меньшей мере, не было. В глазах пожилой итальянки, встретившей нас на входе, застыл немой вопрос: «Как же это вас угораздило-то, бедные?» Я и сам не мог взять в толк, зачем меня сюда занесло, по-итальянски не понимал ни слова, поэтому все время молчал и улыбался. Придавая нашему визиту массовый характер. Когда служительница наконец уяснила, что мы именно посетители, а не просто заблудившиеся туристы, ее радость не имела границ. Она начала говорить. Я уже был знаком с этим процессом, поэтому вежливо самоустранился, отправившись самостоятельно гулять по нескольким залам, битком набитым творениями малоизвестных итальянских гениев. По крайней мере, только гений способен считать картиной аккуратно приклеенную к девственно чистому холсту муху. А таких шедевров оказалось подавляющее большинство. Наконец-то я понял, почему вход в галерею был бесплатным. Даже самый тупой итальянец смог бы догадаться, что за просмотр этой экспозиции зрителям нужно выплачивать компенсацию. Впрочем, Даша так не думала.

Полчаса, насмерть убитые в этом музее, окончательно подкосили мое здоровье. Выносить высокие духовные потребности, свойственные моей спутнице, я больше не мог. Категорически. К тому же через час была намечена встреча с человеком Паолы Бономи. Мне предстояло посетить новое место обитания Давида и получить исчерпывающие сведения, как о самом объекте, так и по результатам наблюдения. Брать с собой Дашу, при всем моем добром к ней отношении, я не собирался. Суп, в конце концов, должен быть отдельно, а мухи — отдельно. От супа. Оставалось придумать благовидный предлог.

Долго ломать голову мне не пришлось. В машине Даша заявила, что устала, и мечтает лишь о том, чтобы немного вздремнуть в спокойной и тихой обстановке. То есть в отеле. Так что, привезя ее в вышеупомянутый отель, я до вечера могу чувствовать себя абсолютно свободно. А насчет вечерней программы она пока подумает. Честное слово, в этот момент я был искренне счастлив.

Высадив девушку у парадного подъезда «Dei Kavalieri», я с удовольствием помахал ей ручкой на прощание. Хорошенького понемножку. Даша — чудная девушка, но выносить ее мне становилось все труднее и труднее. Время поджимало, встреча с посланцем Паолы была назначена на пять часов, причем до условленного места еще нужно было доехать. Что такое езда по Милану в часы «пик» рассказать нельзя, это нужно или пробовать, или хотя бы видеть. Все итальянцы твердо убеждены, что правила дорожного движения изучены ими в совершенстве. Но у меня сложилось полное ощущение, что каждый водитель в свое время учил какой-то отдельный, изданный специально для него экземпляр. В результате чего все ездят, руководствуясь своими собственными правилами и грязно ругая остальных профанов, мешающих им проехать, скажем, по встречной полосе. В общем, непривычному, нервному или излишне вежливому человеку в Италии лучше передвигаться пешком. Здоровее выйдет. Я дважды чудом избежал аварии, услышал целую поэму из непонятных, но явно очень сильных итальянских выражений, и едва не сбил почтенную матрону, которая невозмутимо переходила дорогу на красный сигнал светофора. Зато был и приятный момент, когда доведенный всем этим зоопарком до белого каления, я ответил очередному крикуну на чисто русском языке. Начал я со слов «Ну ты, козел!», и тирада получилась на редкость сочной, длинной и понятной даже тупому итальянцу. Эффект превзошел все мои ожидания — этот макаронник мгновенно затих, извинился и буквально испарился в воздухе вместе со своим «Фиатом». Воистину, велик и могуч русский язык. Черта с два я смог бы обложить его так по-французски. И чихать на то, что месье Будик по-русски говорить не должен.

Нужный мне человек уже ждал, когда я, наконец, добрался до Porta Romana. Я слегка притормозил, и белый «Citroen» занял место впереди. Двигались мы в направлении небольшого городка Piacenze. Километрах в двадцати от Милана, возле какой-то заправочной станции он помигал и начал притормаживать. Мы остановились, и мой провожатый, выбравшись из машины, не торопясь двинулся в мою сторону. Я успел хорошо его разглядеть, пока он преодолевал разделяющее нас расстояние. Уже не мальчик, лет сорока с лишним, светлые волосы, мощная фигура. Двигался он при этом очень легко, все движения были исключительно экономичными и даже изящными. Мужчина явно не чурался боевых искусств. При высоком росте и приличном весе он наверняка оказался бы опасным противником в рукопашной. И — он не был итальянцем. Это я понял, едва он заговорил со мной.

— Месье Анри Будик? — с вежливой улыбкой поинтересовался незнакомец. Его английский был превосходен. Стопроцентный Оксфорд. Серьезный дядечка…

— Да, — мило улыбнулся я в ответ. — У нас есть общие знакомые?

— Скорее, знакомая… Я от синьорины Бономи. Меня зовут Луиджи. И я буду сопровождать вас все это время, до момента… До нужного момента.

— Да? Это забавно. Насколько я помню, мы с мадемуазель Бономи договаривались иначе — никакого наблюдения.

С какой это стати? Я совершенно не горел желанием иметь еще одного соглядатая.

— Простите, месье Будик. Поскольку дальше нам лучше ехать на одной машине, может быть, вы позволите мне сесть?

Все это время мы общались через окно. Пришлось открыть ему дверцу. Ловко скользнув на переднее сиденье, он продолжил.

— Речь идет не о наблюдении. Просто мы установили, что вами уже интересуются какие-то люди. Причем это даже не одна группа, а как минимум две. Они ведут себя очень осторожно, наверное поэтому вы их не заметили.

Я изобразил удивление. Черта с два я не заметил. Единственной новостью было то, что за мной следили две группы, а не одна. Интересно. Посмотрим, что он еще скажет.

— Поскольку на вас уже было совершено нападение, синьорина распорядилась прикрепить к вам охрану. Поверьте, это исключительно забота о вашей безопасности. Кстати, за вашей спутницей тоже присматривают.

То есть мне вежливо давали понять, что я сижу на крючке, и единственное, что мне остается, это попытаться получить от этого удовольствие. Нет, братцы, это вы зря.

— Слушайте меня внимательно, Луиджи. И передайте вашей синьорине — чтобы к вечеру не было никакой охраны, вообще ни одного ее человека рядом. Если я еще раз почувствую — а я очень чувствительный человек, так вот — если я почувствую что-нибудь подобное, наш договор с ней будет аннулирован. И все ее проблемы так и останутся исключительно ее проблемами. Вы хорошо запомнили? Потрудитесь передать слово в слово.

Он склонил голову в знак согласия. Но в улыбке, проскользнувшей в этот момент на его тонких губах, ясно читалась не особенно скрываемая издевка. Понятно. Еще один супермен на мою голову. «Вы, ваше благородие…». Плавали. Знаем.

— Кстати, передайте вашей хозяйке, что я очень не люблю улыбчивых служащих. Просто терпеть не могу. Запомнили? Тогда говорите, куда ехать.

Улыбочку с его лица словно стерло. То-то… Холуй, а туда же… Врага я себе нажил, это понятно, но какое это имеет значение? Одним больше, одним меньше — роли не играет. Зато вел себя этот «Луиджи» в дальнейшем исключительно прилично.

Дом оказался неожиданно большим и причудливым по своей архитектуре. Он стоял у подножия невысокого холма и как бы врастал в него. Та часть дома, которая считалась фасадом, была трехэтажной, зато сзади, на вершине холма, получался всего один этаж. Там же, позади дома, на большой зеленой лужайке была оборудована посадочная площадка, посреди которой стоял небольшой вертолет. А вокруг дома был разбит большой и достаточно густой парк, окруженный забором. Все это было хорошо видно в бинокль, но даже для очень хорошего стрелка расстояние казалось слишком большим.

— Ближе не подойти. Вокруг разбросаны датчики, реагируют на движение любого тела крупнее мыши. Забор — три с половиной метра. Опять датчики и телекамеры. По периметру стоят прожектора. Пульт управления — двойной, один оператор сидит в доме, а второй в бронированной машине, которая ездит по парку. Дорожек там много, ездит всю ночь и без фар. Днем выпускают собак. Всего охраны — человек двадцать. Продукты и все остальное привозят на вертолете.

— А что с той стороны? — спросил я у Луиджи.

— Минное поле. — Заметив появившееся на моем лице выражение недоверия, он усмехнулся. — Я не шучу. Минное поле. Это частные владения, все огорожено забором. А за ним они — хозяева. Если вы думаете насчет того, чтобы «залететь на огонек», спешу успокоить — у них есть зенитный комплекс. Небольшой, но вполне эффективный.

— А итальянцы там есть?

— Ни одного. Все американцы. Мы смотрим за ними четвертый день, есть план здания. Фотографии. Все у меня в машине.

— Понятно.

Пока мы валялись на травке, которой поросла верхушка соседнего холма, неприступность Луиджи отошла на второй план, уступив место профессионализму. Как бы он ко мне ни относился, работа была прежде всего.

— Ну, и как вам, месье Будик, место? — спросил он серьезно.

— Хорошо, — искренне сказал я. — Только очень жарко. Сейчас бы сюда бассейн…

— Перед домом есть бассейн, — сообщил Луиджи. — Я тоже об этом думал. Там стоит система фильтров. Бессмысленно даже пытаться.

— А схема есть? — лениво спросил я.

— Есть… Да без толку все это. Я же говорю — тонкие трубы, да по пять, по шесть фильтров…

— Что еще?

В бинокль было видно, как возле вертолета лениво возится обнаженный по пояс мужчина. Нагнулся, поднял с земли бутылку «кока-колы» и надолго приложился к ней. Ему тоже жарко…

— Ничего. За это время вертолет взлетал четыре раза, но мои люди гарантируют, что наш «клиент» дома не покидал.

— Его могли загримировать…

— Или сунуть в ящик из-под «кока-колы»… Нет, он там, — уверенно сказал Луиджи.

— Скажите, Луиджи… Вы, похоже, человек опытный… Если бы вас попросили взять этот домик штурмом, тихо и быстро. Что бы вы сделали? Он ответил сразу, не размышляя. Значит, уже думал над этим. Вот, оказывается, почему он так воспринял мое появление. Ревнует, дурачок.

— Полувзвод хорошо обученных парней, два десантных вертолета, вертолет огневой поддержки и прикрытие со стороны парка.

— То есть — маленькое Ватерлоо… С грохотом орудий, адъютантами и аксельбантами… Да. Примерно этого они и ожидают… — пробормотал я. — Хорошо, Луиджи. Достаточно. Поедемте обратно. Жарковато здесь…

Мы расстались там, где он оставлял свою машину. Передав мне большой пакет с бумагами, он молча кивнул головой на прощание и, оседлав «Citroen», скрылся в наливающихся красноватыми закатными тонами далях. Вот уж совсем не жалко.

Оставив машину возле отеля, я направился в свой номер. Спрашивать у портье о мадемуазель Моран не стал. И так было видно, что ключ от ее номера лежит в своей ячейке. Несносная девчонка решила проявить самостоятельность. Нельзя сказать, что меня это сильно расстроило. Даша — чудная девушка, но если кушать много сладкого… В данный момент ее отсутствие устраивало меня гораздо больше, чем присутствие.

Внимание на эти следы я обратил совершенно случайно. На ковровом покрытии, устилавшем пол в коридоре, они были едва заметны. Но если приглядеться, то все же можно было различить две длинные параллельные полосы. Такие остаются от колес небольшой тележки. Или от ног человека, которого волоком тащили по коридору. Следы заканчивались возле двери без номера, ведущей в подсобное помещение. Обычно она была открыта только по утрам, горничные держали там свои тележки и прочий инвентарь. Но сейчас… Я осторожно толкнул дверь, и она легко поддалась. В небольшой комнатушке, привалившись к стене, полусидел, полулежал совершенно незнакомый мне человек. В тот момент, когда луч света из приоткрывшейся двери упал на его лицо, он пошевелился и застонал. Я выглянул в коридор и, убедившись, что там никого нет, быстро осмотрел незнакомца. Крови на нем не было, только на затылке вспухла огромная шишка. Видимо, его чем-то здорово шарахнули по голове. Других ранений я не нашел. Неотложная медицинская помощь синьору, похоже, не требовалась. Сотрясение мозга — штука достаточно неприятная, но в большинстве случаев отнюдь не смертельная. Если будет вести здоровый образ жизни и вовремя кушать спагетти, то через пару месяцев в голове все утрясется. Главное, не перевозбуждаться. Подтащив его поближе к выходу и оставив дверь широко распахнутой, я поспешил удалиться. Реклама такого рода всегда была мне противна. Что я, в конце концов, доктор, что ли?

Из своего номера я позвонил портье и попросил принести мне вечерние газеты. Минут через десять в коридоре поднялся шум, забегали люди, слышно было, как кто-то громовым голосом требовал врача… Все получилось именно так, как я и рассчитывал. Только в одном пункте я промахнулся. Когда через час вся эта суета прекратилась, в мою дверь постучали, и я с изумлением увидел стоявшего на пороге портье с кипой заказанных мною газет. На это я даже и не рассчитывал. Все, правда, быстро разъяснилось. Портье не был итальянцем, он оказался австрийцем. А то я уж было удивился. Растроганный полученными чаевыми, он заодно изложил мне последние новости. Оказывается, вызванная администрацией отеля полиция нашла на пожарной лестнице еще одного «больного», с теми же самыми симптомами, что и у первого. Здоровенная шишка на голове и временная амнезия. Поскольку оба пострадавших среди постояльцев гостиницы не числились, а все попытки поговорить с ними не увенчались успехом, в итоге полицейские увезли их с собой. Чем, собственно говоря, все и закончилось.

Проводив портье, я налил в стакан на два пальца «Glenfiddich» пятнадцатилетней выдержки, закидал всю эту радость кубиками льда и, закурив, плюхнулся на кровать. Чтобы дать представление о характере крутившихся в моей голове мыслей, скажу лишь, что идея достать из-под подушки «Беретту» и расстрелять грудастую девицу в телевизоре оказалась далеко не самой бредовой. Были и покруче.

Вокруг творилась какая-то белиберда. Получалось, что полуфинал нашей игры уже вовсю идет, только я участвую в нем с намертво завязанными глазами. Веселенькое ощущение. Под конец меня посетила одна особенно здравая мысль. А взглянув на часы, я решил, что сейчас самое время ее проверить. Заткнув пистолет за пояс, я подошел к дверям, и осторожно выглянул в коридор. Тишина стояла оглушительная.

Тогда я переместился к дверям Дашиного номера и совершил абсолютно противозаконное деяние, а именно — вскрыл простенький замок. И проник внутрь. Обстановка вполне отвечала творческой натуре и характеру мадемуазель Софи. Полный бардак и гордо стоящий посреди комнаты разрисованный горшок, приобретенный ею утром.

«Стыдно, стыдно, стыдно», — твердил я сам себе, перерывая вещи моей странной напарницы. Вещей было много, но среди них не оказалось главного. Отсутствовала небольшая сумка, которая была у Даши помимо чемодана, все ее документы, Деньги и, самое главное, косметичка. Эта штука, в которой Даша держала все свои туши, помады, тени и прочую ерунду, по размеру напоминала небольшой рюкзак. И была совершенно не приспособлена для вечерних прогулок по городу. Следовательно, девица скрылась. И достаточно далеко и надолго. Очень интересно. В свете последних событий я был склонен усомниться, что подобная идея принадлежала самой Даше. Нет, уходила она добровольно и не слишком спеша, но кто-то ведь вложил эту мысль в ее бестолковую голову? А затем слегка помог, оглушив двух оболтусов, которые, по всей видимости, за ней «присматривали». По поручению ужасно крутого синьора «Луиджи». За неимением лучшего мне безумно захотелось дать в морду хотя бы ему. Профессионал, мать его… Нет, Италия плохо действует даже на англичан. Жаркое солнце, спагетти, сплошные итальянцы вокруг — и результат налицо. У человека вместо мозга сплошная «pasta». Si?

Вне себя от ярости я вернулся в свой номер. Чудная итальянская ночь, серенады под окном, гондольеры, флибустьеры, итальянские дымчатые очки без стекол — мне ужасно хотелось крови и зрелищ. Очень похоже на солнечный удар. Килоджоулей эдак на триста.

У меня был номер сотового телефона Паолы Бономи. И плевать на то, что уже поздно. Жаль только, что трубку свою я расколотил. Звонить из номера я побоялся даже в таком состоянии. Эмоции — эмоциями, а дело — делом. Лучше спуститься и прогуляться до ближайшего автомата. Запихнув все материалы по «усадьбе» Давида в небольшой портфель и надев под пиджак плечевую кобуру с пистолетом, я поспешно выскочил из номера.

Молодой итальянец за стойкой портье ничего, естественно, о синьорине Моран не знал. Равно как и том, с кем, когда и куда она могла бы выйти. По-английски он говорил отвратительно и вообще вел себя как законченный кретин, усердно тыча пальцем в ячейку с ее ключами и пробуждая во мне самые кровожадные инстинкты. Чтобы не довести дело до греха, я поспешил уйти. Хотя на стойке был телефон.

Дойти я успел только до угла. На Corso Italia рядом со мной притормозил лимузин, до того двигавшийся вдоль ярко освещенной улицы тихо и неторопливо, словно крадучись. Затененное стекло опустилось, и я увидел очень знакомую физиономию. Ее владелец добродушно улыбался, приветливо глядя на меня своими глазами-буравчиками.

— Прекрасный вечер, не правда ли, месье Дюпре? Решил вот покататься… Не хотите составить старику компанию? — На этот раз дон Кольбиани вполне сносно говорил по-французски.

Я оглянулся. Сзади, метрах в пяти от его машины притормозил «Мерседес», в котором сидело четверо мужчин вполне бандитского вида. Гостеприимство, похоже, было весьма навязчивым.

— Это моя охрана, — сказал Кольбиани, заметивший мой взгляд. — С собой не беру, так они сзади ездят. Никак не могу прогнать, любят меня, как дети. Не подумайте дурного, месье Дюпре… Вы же знаете, как я дружен с вашим отцом. Просто хочу поговорить с вами по-стариковски, поучить немного. А то ведь вы, молодежь, забываете про нас, а мы еще много чего можем… Очень много. Садитесь, я один, места хватит.

В салоне кроме него действительно никого не было. Насчет «места хватит» он явно шутил, при желании мы вполне могли бы сплясать пару плясок. Решившись, я забрался в машину и сел напротив него.

— Хотите выпить? — спросил любезный хозяин.

Внезапно я понял, что хочу не только выпить.

Поесть бы я тоже не отказался, совершенно забыл и пообедать, и поужинать.

— Да, виски, пожалуйста, — ответил я машинально. Лучше бы я этого не делал. Существующие в мире многочисленные сорта виски были представлены в его баре бурбоном «Jim Beam», причем, по-моему, местного разлива. Льда, естественно, не было. Я сразу решил, что ужинать с ним не буду. Категорически. Чтобы пить бурбон без льда, нужно быть либо американцем, либо… Короче, ни тем, ни другим я себя не считал.

Себе он налил бокал красного вина.

— «Кьянти». С моих виноградников. Все остальное врачи запретили. Сердце, возраст. Старею… Вы не сердитесь, месье Дюпре, что я вас вот так затащил к себе. Знаете, каково нам, старикам… Да и ваш отец просил вас проведать. А мы так кстати встретились. Вот я и решил. Да… У меня для вас еще кое-что есть. — С этими словами он сунул руку в карман и достал оттуда маленький диктофон.

— Вы уж сами нажмите, куда надо, а то я в этой технике плохо разбираюсь. Берите, берите. — Он протянул его мне.

Я взял. Хорошая машинка. Дорогая. Нажал на «Play». Ну да. Так я и думал.

«Привет, Анри. Извини, что не предупредила тебя раньше, но ты сам виноват, обещал вернуться к вечеру и пропал… Я пока поживу у друзей. Не хочу мешать твоим делам, да и они сказали, что так будет безопаснее. Не сердись. Целую. Твоя мадемуазель Софи. Да, кстати: я купила цветок, проследи, чтобы его поливали. Хорошо? Пока…»

Идиотка… Нет, я точно в прошлой жизни был маньяком и обижал маленьких детей. Иначе за что мне все это?

— Что вы ей сказали? — как можно безмятежнее спросил я. — И зачем она вам?

— Честно говоря, мне она совершенно ни к чему. Я просто выполнял просьбу одного моего друга. Да и… за вами действительно кто-то следит. Мало ли что. А у нас девочка будет в безопасности. Вы ее совсем замучили. Держать такое прелестное дитя в душном городе, в жаре… Я попросил отвезти ее на море, пусть девочка развеется.

— Дон Кольбиани! Я спросил: зачем. Она. Вам? — Ей богу, плевать мне было на него и на его несчастную охрану. Я знал, что могу покрошить их в мелкий винегрет, и готов был сделать это.

— Об этой услуге меня просил ваш отец, месье Дюпре. Все ваши вопросы можете задать ему. — Сухо ответил Кольбиани. Почувствовал, старый лис, что может выйти боком. То-то.

— Обязательно задам, — пробормотал я и зашарил рукой по дверце, пытаясь найти ручку.

— Одну секундочку, месье Дюпре. Неужели вы думаете, что из-за таких пустяков я бы стал вас останавливать на улице? У меня есть к вам дело. Серьезное дело.

Ого! И этому от меня что-то нужно. Если убить Давида, то он опоздал, заказ уже есть. «В очередь, сукины дети! В очередь…»

— Я в курсе вашего знакомства с синьориной Бономи, месье Дюпре. И даже догадываюсь, что стало причиной такого сближения.

— Она очень красивая женщина. И как раз в моем вкусе, — заметил я.

— Согласен. — Кольбиани склонил голову, продемонстрировав блестящую лысину. — Но синьорина Бономи не только красивая женщина. Она еще и очень опасная женщина. Я бы сказал — безжалостная. Люди, ставшие ее врагами, обычно живут очень недолго. Поверьте, я знавал многих. — Он становился, чтобы сделать из бокала приличный глоток. Вытер рот рукой. И продолжил: — Так получилось, что и я, и ваш отец, мы вместе имели отношение к ее последней сделке. Очень крупной сделке. Сейчас возникла опасность того, что некоторые подробности этой операции станут достоянием гласности. Это угроза не только мне, но и вашему отцу, поймите. Единственная возможность избежать огласки — устранить свидетелей. Я знаю — она попросила вас… Об одной услуге. Я же иду дальше. Я хочу попросить вас, ради вашего отца, устранить последнюю угрозу.

— То есть — госпожу Бономи? — уточнил я. Он кивнул.

— Да. Как это ни прискорбно — да. Она слишком много знает.

— Об этой услуге вас тоже просил отец?

— Нет, что вы! — всполошился Кольбиани. — Синьор Дюпре ничего не знает о нашем разговоре. Как, впрочем… — Он хитро прищурился. — И о вашей миссии здесь, в Милане. Насколько я понял, он вас сюда не посылал. А уж коль скоро вы так болеете за дела отца — сам бог велит вам сделать еще один маленький шажок. Я не прав?

— А почему я? — проигнорировав его предположения, спросил я. — Неужели вам не под силу сделать это самостоятельно?

Кольбиани замялся. Снял и без того распущенный галстук, расстегнул еще одну пуговицу на рубашке. Налил себе вина, шумно глотая выпил.

— Видите ли, Андре… Вы позволите мне вас так называть? Так вот… Я уже говорил вам, что синьорина Бономи очень опасная женщина. Временами я даже думаю, что она даже не человек из плоти и крови, а какое-то исчадие ада. Она дьявольски хитра и осторожна. Вы первый посторонний человек, которого она подпустила к себе почти за полтора года. Ее люди ей преданы. Я пытался решить эту проблему сам, но… Не смог. А у вас есть такая возможность.

Он замолчал. Я смотрел на него и не понимал. Никак не мог понять, почему я до сих пор говорю с ним, слушаю его. Пью его поганый бурбон. Вместо того чтобы прострелить его ублюдочную лысую голову. Нет, как-то я неправильно живу.

— Я подумаю, синьор Кольбиани. Вы узнаете о моем решении, — сказал я, открывая дверцу машины. Он поднял голову и бросил на меня один из своих острых, колючих взглядов. Взглянул — и сразу опустил глаза, словно змея, ужалившая жертву.

— Уверен, что узнаю, месье Дюпре. Уверен.

И я совершил очередную ошибку. Я услышал эти слова. Но не придал им значения.

Кортеж дона Кольбиани скрылся за поворотом, а я остался одиноко стоять посреди тротуара. Звонить Паоле мне почему-то расхотелось. Все вопросы по поводу исчезновения моей спутницы разрешились сами собой, а рассказывать синьорине Бономи о заманчивом предложении ее «старого, доброго друга»? Мало ли какие мысли придут в голову этой особе… Избыточным гуманизмом она, судя по всему, не отличалась. Вдруг ей покажется, что сейчас самое время избавиться от непонятного месье? Окончить свои дни в Милане мне совсем не улыбалось. С другой стороны, Кольбиани был слишком хитер, чтобы ставить исключительно на меня. Наверняка у него был запасной план устранения опасной для него «крестной матери». И это меня немного пугало. Во-первых потому, что Паола была моим единственным союзником. А во-вторых, она мне просто нравилась. И чем больше я о ней думал, тем сильнее было это чувство. Никакого отношения к делу не имеющее.

Стоять на улице было глупо. Приняв решение, равно удовлетворяющее требования моего желудка и безопасности, я двинулся в сторону Piazza Duomo. К вечеру на площади собиралось множество праздношатающихся итальянцев, ее ярко освещали фонари и украшали карабинеры, парочками фланировавшие с автоматами наперевес. Все это меня вполне устраивало. Тем более что вокруг существовало большое количество ресторанов и ресторанчиков на любой вкус. Желудок мой откровенно прилип к позвоночнику, мешая ходить, думать и вообще жить. И я совершенно не намерен был с ним препираться. В результате чего довольно быстро оказался на Corso Venezia, в большом и оживленном ресторане «SANTINI».

С трудом объяснив метрдотелю, что место посредине зала меня устроить не может никоим образом, я заполучил столик у стены и кожаную папку с меню. Кухня в этом заведении была итальянской, но даже это не могло меня испугать. Как-то в Париже я имел несчастье посетить африканский ресторан с ярко выраженным сенегальским уклоном. Думаю, что ничего страшнее этого в моей жизни уже не случится. Впечатления от говядины под соусом из какой-то коричневой вонючей муки до сих пор жили в моем организме. А «котлетки по-милански», если абстрагироваться от их цены, мало чем отличались от столь любимых в России «котлеток по-киевски». В общем, о наслаждении здесь говорить было бы неуместно, но еда оказалась качественной и обильной. Посетителей в ресторане хватало, но все происходило на редкость тихо и благопристойно. Думать, по крайней мере, мне не мешали.

Похищение Даши, организованное доном Кольбиани, было мне на руку. Я склонялся к тому, что заказ действительно исходил от отца, а в этом случае ее жизни ничто не угрожало. Искупается в море, поест фруктов. Она как-то участвовала во взаимоотношениях отца и Стрекалова, но как именно — объяснять мне, похоже, никто не собирался. А раз так, то пусть сами с ней и нянчатся. Мне вполне хватало забот и без нее.

Настораживало другое. Раз отец не давал санкции на убийство Паолы Бономи, значит, инициатива целиком и полностью исходила от самого Кольбиани. И была чистой воды самодеятельностью. Вовлекая меня в свои игры, он не мог не понимать, что так или иначе это станет известно отцу. Хотел за мой счет укрепить свои позиции? Возможно… В любом случае, никаких шагов, направленных против Паолы, я предпринимать не собирался. Это их разборки, мне такие печали без надобности. Со своими бы разобраться. Пока я валялся в номере, выпивая и покуривая, в мою голову помимо очевидного бреда заскочила и парочка здравых идей, не лишенных практического смысла. Судя по всему, времени на затяжные игры с охранниками Давида у меня не было. Вариант со штурмом дома тоже отпадал по определению — откуда я возьму полувзвод обученных парней и три вертолета? Паола совершенно недвусмысленно намекнула, что не может участвовать в подобных игрищах. Получалось, что действовать мне придется одному и быстро. В духе героическом и неправдоподобном. Оригинальная помесь камикадзе, Джеймса Бонда и майора Пронина в одном лице. Интересно, кто в этом городе делает лучшие гробы? Ха-ха… Шутка.

На самом деле одна идея у меня все же возникла. Вероятность успеха в случае ее реализации была достаточно велика, загвоздка заключалась только в количестве исполнителей. Одному мне было не справиться, при всем горячем желании и больших возможностях. Все равно нужен помощник. Квадратура круга какая-то, право слово…

Записку мне принесли вместе с кофе. Небольшой листочек бумаги, взятой здесь же, в ресторане, сложенный вдвое. Развернув его я с искренним изумлением прочитал: «Нам необходимо встретиться. Приходите в 23. 30 на Piazza San Babila. Скамейки у фонтана. Я сам к вам подойду. Друг». Самое поразительное, что все вышеизложенное было написано на русском языке. Аккуратным, твердым почерком. Что-то я не припоминал никаких друзей из России. Большинство встреченных за последнее время «россиян» вели себя совсем не по-дружески. Скорее наоборот. Я подозвал официанта, без особой, впрочем, надежды на успех.

— Скажите, любезный, откуда эта записка? — спросил я по-английски.

Он недоуменно нахмурился, потом лицо его просветлело, и он радостно начал говорить. Бедняга думал, что тоже владеет этим языком. С пятого на десятое я понял, что синьор, просивший передать мне послание, перед этим расплатился и уже ушел. А сидел он «там» — и официант кивнул в сторону выхода. Я попытался вспомнить сидевшего «там» человека — и не смог. Костюм, галстук, мужчина. Ничего особенного. Раньше, во всяком случае, я этого «друга» не встречал. Чрезвычайно интересно.

Заплатив по счету и оставив «англоязычному» официанту щедрые чаевые, я покинул ресторан. До встречи с таинственным незнакомцем оставалось еще больше часа. Эх, гулять, так гулять! Я купил пакетик жареных каштанов и направился в сторону Via Brera. Даша, ныне томящаяся в лапах итальянской мафии, как-то говорила, что вечерами там собирается теплая компания гадалок, художников, туристов и экстрасенсов. Она утверждала, что это «ужасненько интересно». Странно, но думая о ней, я совершенно не испытывал угрызений совести, беспокойства или раскаяния. Полдня не видел, и уже привык. К хорошему быстро привыкаешь. Баба с возу — кобыле легче, так, кажется, считает великий русский народ? И потом, под папиным контролем ей действительно должно быть лучше, чем со мной. В том, что Кольбиани будет с нее пушинки сдувать, я даже и не сомневался.

На «ужасненькой» улице и впрямь оказалось интересно. Жители ее явно не относились к числу рядовых строителей итальянского капитализма, поэтому порядок поддерживался всеми возможными методами. Никакого безобразия многочисленные полицейские не допускали. Зато в остальном… Вся миланская богема была представлена в полном объеме. Художники писали картины и портреты всех желающих, гадалки — гадали, туристы бродили, экстрасенсы… В общем, они тоже что-то делали. Все выглядело по-итальянски сочно и колоритно.

Я нацелился на одну особенно живописную предсказательницу грядущего. Возможно, потому, что выглядела она намного профессиональнее всех прочих. В отличие от них она не пыталась привлечь к себе внимание, не суетилась и не бормотала какой-то белиберды таинственным голосом. Ей и лет-то было немного, максимум тридцать, тридцать пять. Длинные черные волосы обрамляли красивое, неестественно бледное лицо. Большие глаза с очень маленькими зрачками смотрели словно сквозь тебя, в одной ей ведомую даль. Закутанная в какие-то пестрые куски тканей, она сидела в позе лотоса на маленькой плетеной циновке и слегка раскачивалась в такт неведомой мелодии. Почему-то пройти мимо я не смог. Что-то в глубине моего сознания мощно и настойчиво подталкивало, притягивало меня к этой женщине. Такое иногда уже случалось, и всякий раз я убеждался в неслучайности происходящего. Подойдя поближе, я осторожно присел перед ней на корточки.

— Синьора! — Она смотрела прямо сквозь меня. И я ей, похоже, не мешал. — Синьора, прошу вас, погадайте мне… — снова сказал я.

И ее взгляд упал на меня. Секунду я погружался в эти глаза, и она показалась мне вечностью. А потом веки ее опустились, и это наваждение ушло. Она прикрыла глаза и протянула мне раскрытую ладонь. Я полез было в карман, хотел достать деньги, но гадалка остановила меня. По-прежнему не открывая глаз, она тихо произнесла:

— Нет. Дай мне руку… — И я сделал это.

Ее ладонь оказалась неожиданно горячей и сильной, она крепко держала меня, и в этот момент у меня вновь появилось странное ощущение. Словно кто-то невидимый заглянул в мой мозг и, в одно мгновение пролистав его содержимое, так же неуловимо исчез, унося с собой копию моих мыслей, чувств, эмоций, копию моего «Я». В этот момент я осознал, что не отрываясь смотрю в широко открытые глаза этой странной женщины. И ее взгляд… Ужас, отвращение, жалость — в нем было все.

— Уходи, — резко сказала она, отбрасывая мою ладонь. — В тебе нет добра, и нет зла. Ты живешь чужой жизнью, и путь твой — в тени. Твое будущее закрыто для меня, а прошлое… ужасно. Найди себя, иначе — тьма… Мне нечего тебе сказать.

Машинально, не отдавая себе отчета, я вновь полез в карман, но она буквально отшатнулась от меня.

— Нет! Оставь свои деньги, уходи!

И я ушел, быстро, толкая встречающихся на моем пути людей и спиной, кожей чувствуя провожающий меня взгляд. Остановился я, лишь завернув за угол. И там, вытирая со лба выступившие холодные капельки пота, я внезапно понял, сообразил, осознал… Я общался с этой женщиной, не зная итальянского языка. На французском? Английском? Не помню…

Закурив, я медленно побрел по улице, с трудом пытаясь привести в норму разбушевавшиеся нервы. Такого со мной еще не случалось. Нет, лучше бы я был закоренелым материалистом…

На встречу с таинственным незнакомцем я не пошел. Интересно было безумно. Но и опасно не в меньшей степени. Площадь San Babila я знал хорошо. Слишком уж много там было укромных местечек, способных приютить опытного стрелка. Перспектива получить пулю в голову меня почему-то не вдохновляла. Да и записка, написанная по-русски… Какая-то бредятина. Понемногу отходя от неприятной встречи с гадалкой, я доплелся до отеля. А попав в номер, первым делом усугубил это дело хорошей порцией виски. И рухнул в кровать.

Разбудил меня телефонный звонок. Это уже стало хорошей традицией, к этому я привык. Непривычно было другое. За окном стояла глубокая ночь, никаким утром даже и не пахло. Обычно мне все же удавалось поспать. Мысленно чертыхаясь, я снял трубку.

— Месье Будик? — Голос звонившего мужчины был мне незнаком.

— Э-э-э… Простите, а какого черта? — предельно вежливо спросил я. Будь этот засранец поближе, вот тогда я бы ему сказал…

— Вы получили мою записку?

А! Это же тот самый «Штирлиц» из ресторана!

— Какую записку? — Будем играть в «дурака». Миланский гамбит, бубны — козыри. Я терпеть не мог, когда мне мешали спать.

— Нам нужно встретиться. Это действительно очень серьезно.

А ведь похоже, что он не шутит. И волнуется…

— Нет таких дел в театре, которые нельзя решить днем, — твердо сказал я. — Но если вам так неймется… Вы знаете, какой у меня номер?

— Да, — быстро ответил звонивший.

— Ну, тогда заходите. Вы далеко от отеля?

— Нет, — сказал он. — Я скоро буду.

Насчет «скоро» он явно погорячился. Я успел измучиться ожиданием, сидя в той самой, памятной дневными событиями, кладовке. Глупые итальянцы поменяли на ее дверях замок. Но новый от старого отличался разве что в худшую сторону. Во всяком случае, вскрыл я его мгновенно. Дело в том, что окружавшая грядущий визит таинственность никак не располагала к сидению в номере. Я обычно старался занять место охотника, а не жертвы. Учитывая взрыв в гостинице «Украина», такая тактика казалась мне совсем не лишней. Поэтому сразу после звонка незнакомца я поспешил покинуть номер и устроился в кладовке, дававшей чудный обзор. А на «Беретту» накрутил глушитель. Мало ли что может случиться? Зачем же шуметь?

Он был один. Шел быстро, но осторожно, бросая внимательные взгляды по сторонам. Сложно было сказать, есть ли у него оружие. По крайней мере, не в руках. Мимо кладовки он прошел, ничего не заметив. А когда дошел до моего номера, я тихо вышел в коридор и оглянулся. Чисто. В этот момент он постучал в дверь.

— Да-да, — сказал я, стоя от него метрах в пятнадцати и все время держа его под прицелом. — Вы ко мне? — Похоже было, что мужчина удивился. Я медленно подошел к нему и доверительно спросил: — Оружие у вас есть, милейший?

Он покачал головой. Пришлось проверить. Оказалось, честный фраер. В том, что он — фраер, не было ни малейшего сомнения. «Профи» — разведчик? Возможно. Но как боец — полный ноль. Таким даже оружие не помогает, они не знают, что с ним делать. Высоколобый, думать привык. Хотя судя по фигуре, спортом он занимался. Форма для его сорока — сорока пяти лет вполне приличная. В теннис, наверное, играет.

— Вы же не настаиваете на беседе именно в моем номере? — спросил я. Он молча кивнул.

Молчун. Люблю молчунов. Хотя, по-моему, и здесь я не оригинален.

— Тогда пойдемте на лестницу. Там нам вряд ли помешают.

Спорить он не стал.

* * *

Убрав пистолет, я присел на ступеньки, жестом радушного хозяина предложив ему выбирать место. Он сел чуть пониже и прислонился спиной к перилам. Хорошее лицо, только осунувшееся какое-то. И взгляд уводит. Что-то его здорово беспокоит. Интересно…

— Кто вы? — спросил я напрямую. Он усмехнулся, не глядя на меня, и полез в карман за сигаретами. Закурил.

— Я — майор ФСБ. Дмитриев. Виталий Борисович. Вы — Андре Дюпре. До того — Андрей Бобров. Как вас звали еще раньше — не знаю. Моя задача — ликвидировать вас и Давида Липке.

— Ну и что? Я должен пожелать вам успеха? — спросил я. — Вы на кого работаете, майор? И как? Вы же не представляться ко мне пришли, верно? Ну так рассказывайте, чего тянуть кота за хвост.

И он начал рассказывать.

Большая часть его истории была интересна скорее Стрекалову, чем мне. Я и так догадывался, что в России есть мощная организация, которая объединила в себе «лучших» представителей властных структур, бизнеса, спецслужб и «бандитов». Дмитриев называл ее «Структурой». Подробности, которыми он поделился, особого интереса не представляли. В лучших традициях любой «мафии» исполнители, подобные ему, знали немного. Имена непосредственных руководителей, структура взаимодействия с «официальной» частью ФСБ — все это было любопытно, но совершенно бесполезно. Кроме личного свидетельства моего гостя, доказательств не было никаких.

— Я могу рассказать вам об этой организации все, что знаю сам. Но возвращаться в Россию и давать показания? Нет. Мне даже не дадут сойти с трапа самолета, понимаете? Я слишком хорошо представляю их возможности, чтобы рассчитывать на успешную борьбу с ними. Это как шторм, цунами. Кто-нибудь может остановить шторм? А здесь то же самое. И не потому, что все вокруг поголовно подлецы, нет. Все так перепутано… Нет ни «красных», ни «белых», все люди вокруг стали какими-то «серо-бурыми». Я всю жизнь служил своей Родине и никогда не был трусом. Я готов защитить ее интересы даже ценой своей жизни, но ведь этого не будет. Меня просто убьют одни негодяи или же используют другие. В той жизни, которой живет сейчас моя страна, честным, порядочным людям отводится роль пешек. И это в лучшем случае. Я глубоко уважаю генерала Стрекалова, и поэтому я пришел к вам. Я всей душой желаю ему успеха, но… Не верю в него. Стрекалов фанатик, он будет драться до конца и падет смертью храбрых. А я так не могу.

— Так чего же вы хотите от меня, майор? — спросил я.

— Я хочу помочь вам. И хочу, чтобы вы помогли мне, — устало ответил он. — Поймите, всему есть предел, в том числе и человеческой подлости. Я очень много сделал в своей жизни ошибок, но я не хочу и не могу становиться предателем. А выбор у меня небольшой. Или я стану покойником, или мне нужно бежать и сдаваться на милость тех, против кого я всю жизнь боролся. Я, конечно, не генерал, но знаю достаточно много и был бы желанным гостем для тех же американцев. Это — предательство. Такой ценой мне жизнь не нужна. — Он тяжело и горько вздохнул. — Стрекалову нужны данные по Структуре? Я расскажу все, что знаю. И помогу вам ликвидировать или захватить Давида. Как пожелаете. У меня есть группа, трое кадровых сотрудников ФСБ, и они искренне уверены, что работают здесь по заданию Родины и во благо ей. Интересы Структуры представляю только я. А я забуду о них. Официально наша группа занимается разработкой связей ЦРУ и итальянской мафии, так что все будет абсолютно честно. А когда вы получите все, что вам нужно, то поможете мне легализоваться на Западе, а моей группе вернуться в Россию. Они не интересуют Структуру, потому что ничего не знают. Весь сыр-бор только из-за меня.

— А вы не боитесь, что я постараюсь выжать из вас максимум информации, а потом передам тем же американцам? — спросил я. Он пожал плечами.

— Конечно, боюсь. Но другого выхода у меня все равно нет. Либо довериться вам, либо… Застрелиться самому. Не дожидаясь выстрела их ликвидатора. Кстати, он, по всей видимости, уже здесь.

— Да? Интересно… Виталий, а что вы о нем знаете? — спросил из чистого любопытства.

Он, похоже, из чистой вежливости мне ответил:

— Ничего. Он прибыл в Италию как турист, получил снаряжение и исчез. Документы наверняка поменял, никто его не видел. И не увидит до того момента, пока он не выполнит задание.

— А какое у него может быть задание?

— Зачистка. Вы находите Давида, моя группа ликвидирует вас обоих, а он уничтожает мою группу. И с тихой грустью возвращается домой. Все концы — в воду. Как раз в стиле Структуры.

— Понятно. То есть отловить этого деятеля нам не удастся? Даже объединившись?

— Думаю, что нет. Да и зачем это вам? Занимайтесь своими проблемами, до вас ему пока дела нет. Скорее всего, — уточнил он.

Почему-то я ему верил. Доверчивость — черта довольно опасная, но я интуитивно чувствовал, что этот человек не лжет. А помощь мне была нужна, очень нужна. Совместно с его группой мы вполне могли реализовать мой план захвата Давида. Обеспечить его надежными документами с помощью Стрекалова тоже было несложно. Похоже, это судьба. А если особенно не раскрываться, то и риск предательства с его стороны можно свести к минимуму.

— Хорошо. Тогда давайте определимся. Мне понадобится ваша помощь, причем в ближайшие дни. Стрелять ваши люди умеют? — спросил я.

К моему величайшему удивлению, он ответил:

— Естественно. Я — мастер спорта по биатлону, остальные прошли спецкурс. Это же боевая группа, мы сюда не отдыхать ехали.

А я-то его «высоколобым» обозвал… Хотя биатлон, конечно, не совсем то, что нужно для штурма укрепленных особняков. Но тоже неплохо.

— Оружие? — продолжал я.

— Только личное. Но можно заказать…

— Не надо. Это не проблема. Договоримся так — я сам вас найду. Оставьте номер телефона и предупредите своих людей о возможном звонке. Придумайте что-нибудь. Да, и ради бога, прекратите за мной следить. Надоело.

— Пожалуйста. Только имейте в виду — за вами наблюдают не только мои люди.

Он был уже третьим человеком, который мне об этом говорил. Простая арифметика подсказывала, что помимо уже известных мне участников этих «итальянских игр», есть еще как минимум одна компания. Может быть, американцы? Кто-то же стрелял в синьора Марсано?

— Я знаю, что не только ваши, — раздраженно сказал я. — И не только наблюдают. Позавчера меня чуть не пристрелили прямо на улице.

— Во время встречи с человеком Стрекалова? — спросил Дмитриев заинтересованно.

— А что, это ваша работа? — немедленно насторожился я.

— Нет. Как раз в это время мои люди вас упустили. Просто я случайно узнал о гибели агента СВР в Милане. А сейчас сразу вспомнил. Странно все это. Кто мог его выследить? И зачем убивать?

— Майор, если бы я знал все, то жил бы далеко, спокойно и счастливо. А не сидел бы с вами ранним утром на ступеньках лестницы. Оставим эту тему. Насчет связи вы все поняли?

Он кивнул. В отличие от меня Дмитриев сейчас ощущал себя на гребне волны. Его проблема кое-как начала решаться. А к моему вагону заморочек просто добавилась еще одна маленькая тележка. Битком набитая все теми же проблемами. С добрым утром, Италия!

— Тогда расходимся, — решительно закончил я. — Делайте зарядку, майор. Скоро вам это пригодится.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Наскоро перекусив, я выскочил из отеля. На часах было около девяти, и чтобы выполнить и перевыполнить все намеченное, нужно было поторапливаться. Для начала я забежал в магазин, расположенный на соседней Via Discipline и приобрел мобильный телефон. Отсутствие нормальной связи с окружающим миром стало меня порядком раздражать после вчерашней прогулки. Заодно я убедился в том, что за мной по-прежнему следят. Симпатичная рыжеволосая девушка шла следом, метрах в двадцати, старательно изображая нечто среднее между прогулкой и походом по магазинам. Не желая быть голословным, я немного погулял вокруг гостиницы, то и дело останавливаясь у витрин, заходя в кафе и маленькие магазинчики. Нет, синьорина определенно шла именно за мной, шла нагло и совершенно не пытаясь скрывать этого. Странно. Раньше они работали не в пример аккуратнее. В любом случае, такой эскорт мне был ни к чему. С трудом преодолев желание отловить эту девицу и задать ей пару вопросов, я повернул обратно, в сторону гостиницы.

«Мерседес» со вчерашнего дня стоял в подземном гараже отеля, и, судя по результатам внимательного осмотра, который я провел перед «вскрытием», его никто не пытался усовершенствовать и дополнить. Парой килограммов тротила, например. Заплатив за стоянку, я выехал на свет божий и не торопясь поехал по улицам, внимательно следя за окружающим пространством. Трех поворотов хватило, чтобы выделить из общей массы машин серенькую потертую «Ауди», которая словно приклеенная следовала за мной. Дистанцию они соблюдали приличную, но и отставать явно не собирались. Устраивать гонки по Милану было бы глупо, местные особенности эти орлы наверняка знали лучше. Но и тащить их за собой в мои планы не входило. Придется жаловаться. Что-то я давно не общался с синьориной Бономи…

Она ответила сразу же. Нет, мобильная связь — великое дело. Сейчас я им организую гонки за лидером.

— Добрый день, Паола! — Довольно нахально, конечно. Но она сама разрешила называть себя так. Как впрочем, и я…

— А! Это вы, Андре? Добрый день. Я давно жду вашего звонка. Как у вас дела?

Очень мне нравился ее голос. Бархатный, низкий, с легкой хрипотцой… Обворожительно.

— Мне нужна ваша помощь. За мной настойчиво присматривают какие-то синьоры, и меня это очень нервирует. Я как раз собирался за город, полюбоваться окрестностями Милана. Хотелось бы обойтись без свидетелей. Понимаете?

— Естественно. Сколько их?

— Пока одна машина. Серая «Ауди». Они, правда могут поменяться…

— Хорошо. Где вам удобно от них избавиться? — Реагировала она очень по-деловому.

Я прикинул соотношение места и времени. Вся наша дружная компания как раз проезжала мимо Piazza S. Maria della Grazie. Пока то, пока се… Минут сорок должно хватить.

— Дорога на Геную, километрах в двадцати от реки. Я там буду через час. Успеете? — спросил я на всякий случай. Судя по карте, разложенной на моих коленях, чуть дальше указанного мной места это шоссе пересекалось с другим, менее благоустроенным. По нему-то я впоследствии и доберусь туда, куда нужно.

— Через час… Шоссе «А 7»… Двадцать километров от Ticino… Да, вполне. Запишите телефон: 7600–2663. Когда будете подъезжать к месту, скорректируйте детали. А мне позвоните вечером, если вам не трудно. Я уже третий день ожидаю вашего приглашения.

— Какого приглашения? — искренне удивился я.

— Поужинать вместе, Андре. Вы что, забыли? — Она тоже казалась удивленной.

— Да… То есть — нет… — Эта женщина умудрялась все время поставить меня носом в угол. — Я обязательно позвоню вам, Паола, как только закончу с делами…

— О, не стоит торопиться ради меня…

Она уже положила трубку, а я все еще слышал ее переливистый смех. Чудная женщина. Кокетка, конечно, но очень нравится…

Номер телефона «координатора» пришелся весьма кстати. Буквально на выезде из Милана «Ауди» сменил мощный «Мерседес». Теперь мы сровнялись в скорости. Опытные, однако, ребятки. Ладно, посмотрим, что за сюрприз подготовили нам люди Паолы. Я перезвонил по указанному номеру и сообщил новые данные. Ответил мне не кто иной, как «Луиджи».

— Все в порядке. Их встретят после сорокового километра. Вам лучше проехать мимо, не задерживаясь. Удачи. — И он отключился. Вежлив, приветлив… Какая муха его укусила?

День выдался на редкость обыденным. В том смысле, что солнце палило в лучших итальянских традициях. В машине, правда, было прохладно, но я с ужасом представлял, что случится в случае поломки кондиционера. Жаркое в собственном соку по-милански. Кошмар. Местность вокруг простиралась веселенькая, поля, какие-то строительные площадки, деревушки, холмы. Я и не заметил, как миновал условленную отметку. На этом участке дороги вовсю шел ремонт. Строительной техники, во всяком случае, стояло великое множество. Хуже было с самими строителями. Ни одной живой души я так и не заметил. Наверное, обед. Плавно протянувшийся с завтрака до ужина. Удивительно ленивый народ.

Не успел я вспомнить добрым словом итальянских тружеников, как ситуация на дороге резко изменилась. Почти сразу после того, как я миновал основное скопление строительной техники, один из огромных бульдозеров внезапно ожил и неожиданно шустро для своей комплекции полез на проезжую часть. Вопреки инструкциям, полученным от Луиджи, я притормозил. Такое шоу не каждый день показывают. Белый «Мерседес» моих преследователей, постепенно снижая скорость, катился прямо на опущенный стальной нож, до тех пор, пока не остановился совсем. Метрах в пяти от несокрушимой громады «Caterpillar». И в этот момент в него сзади на полной скорости врезался груженый землей самосвал. Зажатую между двумя стальными монстрами машину в одно мгновение смяло в бесформенную лепешку. М-да… Из всех известных мне способов уходить от погони, этот, бесспорно, был самым эффективным. И надо признать, весьма впечатляющим. Не хотел бы я оказаться на месте тех парней…

Свернув с этого шоссе, я направился в сторону маленького города Pavia, миновал его и выехал на другую магистраль, на моей карте обозначенную как «А-1». И уже по ней добрался до усадьбы Давида. Точнее, до того места, где он проживал в данный момент. Где-то здесь засели наблюдатели Луиджи, но сейчас они меня не интересовали.

Сверив план водоснабжения дома с реальной местностью, я переложил пистолет в поясную кобуру, выпустил легкую пеструю рубашку поверх джинсов и отправился гулять по окрестностям. Сшибая полевые цветы клюшкой для гольфа, с которой я решил пока не расставаться. Во-первых, всегда можно было прикинуться эксцентричным миллионером — любителем гольфа, выбирающим место под будущую площадку. А кроме того, столь универсально го и с виду безопасного предмета, как клюшка, мне еще не попадалось. Отогнать собаку, проломить голову, просто повертеть в руках — положительно, эта штука мне нравилась все сильнее и сильнее.

Судя по схеме, выданной мне Луиджи, водоснабжение усадьбы осуществлялось двумя способами. Непосредственно в дом вода поступала из артезианской скважины, находящейся где-то на территории парка. А бассейн наполнялся из небольшого озера, расположенного за холмом, со стороны взлетной площадки и минного поля. Эта система была более старой и, по всей видимости, осталась в наследство от прежних хозяев. Она-то меня и интересовала в первую очередь.

До озера я добрался совершенно спокойно. Никакой охраны за территорией усадьбы, естественно, не было. Заборная труба тоже нашлась довольно легко. Ее архитектурно выделили из общего пейзажа, выложив вокруг гранитные блоки. Глубина в этом месте оказалась приличной, трехметровый кусок шнура с зажигалкой на конце дна не доставал. Но это большой роли и не играло. Главное, что труба выходила почти к самой поверхности воды.

Погуляв вокруг озера, я убедился в том, что проехать на машине здесь можно. Особенно на грузовой. Пока все складывалось на редкость удачно. Если не считать того, что новые туфли сначала натерли мне ноги, а потом насквозь вымокли.

Злобно ругаясь, я снова сделал большой крюк вокруг дома и взобрался на вершину холма. Того самого, с которого первый раз обозревал эту чудную местность. По всем моим выкладкам получалось, что расстояние до бассейна было больше двух километров, плюс деревья, сильно сужавшие картинку. Ни о какой прицельной стрельбе и речи быть не могло. Но… Это вполне меня устраивало.

Скинув туфли, я босиком спустился с этого холма и, радостно пыхтя, взобрался на соседний. Третий, и последний. Он был самым высоким. От дома его отделяло километра три с лишним, и та часть, которая выходила на усадьбу, почти отвесно обрывалась вниз. При определенных навыках и хорошем ветре… Вполне, вполне… Чрезвычайно довольный, я начал спускаться вниз, к машине. Все, что меня интересовало, я увидел. А если кто-то из обитателей дома и заметил мои метания, то все равно ничего не понял. Уж в этом-то я был уверен.

Обратно я возвращался по прямой дороге, не делая остановок, и до Милана доехал намного быстрее. Первое, что я сделал, попав в город, это заехал в недорогой, но вполне приличный магазин «Sartoria al Corso», рекламный проспектик которого валялся в моем номере. И купил там нормальные туфли.

В холле родного отеля меня усердно ждали. Причем не один человек, а сразу двое. С половиной. Первого я сначала не заметил, зато второй… Вторая, если уж быть точным. Ею оказалась синьорина Стефания. Да-да, та самая безумная девушка-менеджер из фестивального центра. Ее смело можно было считать за «полтора человека». Мне сразу нестерпимо захотелось стать маленьким и незаметным. Но у синьорины оказалось орлиное зрение, да и манеры мало чем отличались от повадок хищника.

— Месье Будик! — возопила она. И я решил, что жизнь закончилась. Было в ее вопле что-то эдакое… Роковое.

Но, как вскоре выяснилось, ничего страшного она в виду не имела. Просто дирекция фестиваля случайно вспомнила о нашем существовании и прислала приглашения на спектакль. По иронии судьбы это оказалась новая постановка Камерного Драматического театра. Похоже, бедняжка искренне верила в гениальность очередного творения Великого и Ужасного режиссера. Во всяком случае, конверт она вручала мне чрезвычайно торжественно. Я искренне поблагодарил Стефанию. Она уже уходила, а я все никак не мог поверить, что так легко отделался. Бывает же такое…

Наверное поэтому я и не заметил второго гостя. Он был уже в двух шагах от меня, когда я среагировал на его присутствие. Высокий, загорелый мужчина. У него были светлые волосы, длинные скандинавские усы, и он был страшно, феерически разъярен. Голубые глаза потемнели, а и без того тонкие губы сжались до предела. Человеку явно с огромным трудом удавалось сдерживать себя.

— Послушайте, Дюпре! — тихо, напряженным голосом произнес он. — Что вы себе позволяете? Вы что, с ума сошли?

Говорил господин по-французски, но с таким акцентом, что не признать в нем американца было невозможно. Только они могут так уродовать чужой язык. Да и свой тоже.

— Вы забыли представиться, мой дорогой, — холодно сказал я. — И перестаньте хамить.

— Да я тебе… — Он сдержался огромным усилием воли. — В этой машине ехал мой друг, понимаешь, ублюдок?!

Тут мое терпение иссякло. Не знаю, что этот янки думал о себе, но думал он это зря. Молниеносным, отточенным многолетней тренировкой движением я легко коснулся его груди, как раз напротив сердца. Все произошло так быстро, что заметить было невозможно. Никто и не заметил, а мой собеседник вдруг широко открыл рот, силясь вдохнуть в себя воздух, не смог и начал медленно оседать в стоявшее позади него кресло. Я ему лишь самую чуточку помог рухнуть прицельно. И сел рядом, на подлокотник.

— Мне плевать на ваших друзей, месье. А если вас действительно заботит их здоровье, то попросите их держаться от меня подальше. Это единственный способ. Что? Вы хотите что-то сказать?

Он действительно пытался. Здоровый мужик. Обычно такое «касание» отключает человека минут на десять. Хотя можно и навсегда. По желанию касающегося. Я склонился к нему.

— Ты… Покойник… — И сплошная нецензурщина на родном ему диалекте. Понятно. Из тугодумов мистер.

— Мальчик… — Я пренебрежительно похлопал его по щеке. «Мальчику», между прочим, было наверняка за сорок. — Оцени свое положение, а потом говори, как ты меня хочешь иметь. И — мистер? Вы ведь первые начали, вспомни Хельсинки. Последний раз говорю — не трогайте меня.

— Дурак… — прохрипел он. — Это раньше… Мы тебя не трогали… Теперь… Молись своему Будде… Засранец.

Все-таки нахамил. Проявив при этом знание моей биографии. Нет, не зря я после итальянцев больше всего ненавижу янки. Удивительно тупая народность. И упрямая при этом. Я слегка ткнул его пальцем в шею. Он тут же осел и замолк. Вот это уже точно надолго. Оглядевшись, я пришел к выводу, что нашей беседой никто не заинтересовался. Этот чудак примчался крушить меня один. Ну, ничего. Начальство ему мозги вправит. Точнее, сначала ему. А потом возьмутся за меня. Сунув ему в руки газету, я отправился к лифту.

Отмокая в душе, я прокручивал ситуацию со всех сторон, пытаясь сложить в своей несчастной голове эту большую головоломку. В принципе, та жесткость, с которой люди Паолы Бономи стряхнули с моего «хвоста» преследователей, была излишней. По большому счету. Но… Что выросло, то выросло. А хамил я этому американцу намеренно. Раз уж все прояснилось, то надо быстренько доводить ситуацию до кипения. И кушать руками вареную рыбу. Главное — не обжечься самому. Очень сложно работать, когда все сидят молча и внимательно смотрят друг на друга, исподтишка пинаясь под столом ногами. Совершенно неясно, кто именно тебя пнул. Поэтому я всегда старался убрать стол и дать каждому присутствующему по морде. А дальше по ситуации. Для полноты картины осталось выкрасть Давида и послать подальше дона Кольбиани. Вот тут-то и начнется самое интересное.

Выйдя из ванной, я взглянул на часы. Однако… Было уже хорошее начало седьмого. Самое время ужинать. Я залез обратно в ванную комнату, включил воду на «полную громкость» и набрал номер Паолы.

— Добрый вечер, синьорина. Спешу выразить вам свою признательность. И пригласить вас на ужин.

— Вы не слишком спешите, месье. Поэтому на ужин вас приглашаю я. А поскольку вы совершенно не знаете Милана, то мне придется за вами заехать. В… — Она замолчала, что-то вычисляя. — В 19. 45. У входа в отель. И… Месье Будик. Я терпеть не могу опозданий.

— Я учту, — потерянно сказал я, но она уже положила трубку.

* * *

В назначенный час я, как любовник молодой, стоял у большого окна в холле отеля, весь трепеща от волнения. Трепетал я отнюдь не в силу романтической настроенности. Одна мысль о том, какую великолепную мишень я сейчас из себя представляю, заставляла меня душевно содрогаться. Надо отдать Паоле должное — ее лимузин появился точно в 19.44. Поспешая изо всех сил и стараясь при этом не слишком суетиться, я приблизился к машине. Вышедший водитель открыл мне дверцу, и, убедившись в том, что синьорина Бономи скучает в салоне, и она там одна, я забрался внутрь. Дверца с тихим щелчком закрылась.

— Я совсем забыла вам сказать, — задумчиво произнесла она, критически обозрев мой вечерний костюм. — Мы будем ужинать в «CONCORDIA PUB». Это модный ночной клуб. Костюм там… Не обязателен. Придется вам оставить пиджак и галстук здесь.

Внимательно изучив то, во что была одета моя спутница, я был вынужден с нею согласиться. Предельно короткая черная юбочка, открытая блузка, не менее черная и обтягивающая ее тело как перчатка — да, галстук мне вряд ли понадобится. Выглядела она в самый раз для дискотеки. Только небольшие бриллиантовые серьги напоминали о ее «социальном статусе». Чуть больше месяца назад, в доме отца, я совершенно случайно просматривал последний каталог Garrard. Ему все время присылали подобные вещи, хотя на моей памяти он никогда ничего не покупал. Так вот, эти сережки там были.

— Вы на меня смотрите так, словно я сделала что-то ужасное, — заметила она. — А ведь я еще даже и не начинала.

— Не пугайте меня, — совершенно искренне взмолился я. — Честное слово, это — лишнее. Я и так до судорог боюсь красивых женщин.

— Да? — Она улыбнулась. — Мне так не показалось. Ну, хорошо. Чтобы не омрачать ужина, давайте закончим с делами сейчас. Хорошо?

— Хорошо, — согласился я.

Отвести взгляд от ее длинных, потрясающе стройных ног, затянутых в черные чулки, было совершенно невозможно. Да и бессмысленно, потому что тогда я упирался глазами прямо ей в грудь. А там тоже было на что взглянуть. На окнах шторки, сидим друг против друга — это почище «испанского сапожка». Она возбуждала меня со страшной силой, прекрасно это понимала и очень этим обстоятельством была довольна.

— Да. Давайте о делах, — пробормотал я.

— Я наказала людей, по вине которых исчезла ваша спутница. Кстати, вы знаете, где она?

Я кивнул. Вдаваться в подробности мне сейчас не хотелось.

— И где же? — с нескрываемой заинтересованностью спросила Паола.

— Давайте поговорим об этом позже. Достаточно интересный вопрос. Ему стоит уделить время отдельно. — Я сказал достаточно жестко, чтобы она поняла — не желаю я говорить на эту тему. Теперь настал ее черед согласно кивать.

— О'кей. Еще я хотела извиниться перед вами за утренний… Инцидент. Луиджи… Он бывает излишне резок. Иногда начинает палить из пушки по воробьям. Вряд ли вы хотели, чтобы все произошло именно так. Или? — Она вопросительно взглянула на меня.

— Это уже не важно, — честно ответил я. — Вы знаете, кто был в той машине?

— Нет. — Паола слегка напряглась.

— Американцы. Те же, что и в случае с Давидом. Один приходил ко мне в отель сегодня днем. Обещал обрушить на мою голову кары небесные.

— О-о… — Она тихо присвистнула. Глаза ее сузились, а взгляд на мгновение стал отсутствующим. — Забавно…

Да уж… Обхохочешься. Похоже, сейчас она прикидывала, во что ей может обойтись любовь Луиджи к «стрельбе по воробьям».

— О нет. — Она взглянула на меня, словно прочитав мои мысли. — Я не испугалась. Дело не в этом. Просто когда мои люди начинают делать глупости, я спрашиваю себя: «А кому это выгодно?». И обычно выясняю — кому. Но это мои проблемы. Мы, кстати, приехали, месье Дюпре. Соблаговолите снять ваш пиджак. О!

Последнее «О!», относилось к моему пистолету. С ним расстаться мне было гораздо тяжелее, чем с пиджаком или с галстуком. Несмотря на все уверения Паолы в том, что ее охраны нам будет вполне достаточно. Между прочим, меня просто потряс тот факт, что телохранители подпустили меня к ней с оружием. Это могло означать только одно — синьорина Бономи отдала им такой приказ. Неужели она настолько мне доверяет? С какой стати? Не понимаю…

О делах мы действительно больше не говорили.

Ресторан оказался именно таким, каким я его себе и представлял. Причудливая смесь дискотеки, бара и классического заведения, предназначенного для приема пищи. Все это объединялось не только общей крышей, но и всей атмосферой, пропитывавшей это заведение. Мы отправились в «ресторанный» отсек. Заказ принимала красивая молодая марокканка, одетая… В общем, девушка была скорее раздета, чем одета. Я очень отвлекался. Мы сошлись на французской кухне. Пельмени с гусиной печенью под соусом из трюфелей — последний раз я нечто подобное едал в Париже. В «Le Grand Vefour». Это и пельменями-то назвать можно только по российской привычке. С вином разбиралась Паола, и надо признать, получилось у нее это на редкость удачно. Я проникался к ней все большим уважением. Впрочем, гастрономическая сторона действа нас обоих занимала слабо. В воздухе витали некие флюиды… Проще говоря, эта девушка мне нравилась, и плевать на то, кто она есть. Я сам не Бодхисаттва, да и где они, критерии? Между тем настроение у нее неожиданно изменилось.

— Я редко здесь бываю в последнее время. А когда-то любила… — задумчиво сказала она, глядя куда-то в сторону.

— Что-то мешает?

— Не знаю… Наверное, я сама. Слишком мало времени остается на то, что еще живет во мне. В основном приходится делать то, что нужно, важно. Полезно. Не пугайтесь, Андре. Сегодня мне хочется хоть на время забыть обо всем этом. Давно… Очень давно я себе этого не позволяла.

Внезапно я понял, как она изменилась. Это произошло буквально на моих глазах. Пропала очаровательная броня, исчезла властность, энергия, кокетство. Передо мной сидела очень молодая, красивая и безумно уставшая девушка. И мне захотелось просто обнять ее. Обнять и погладить по коротким черным как ночь волосам. Это не было тем чувством «доброго папы», с которым я недавно бился в самом себе. Паоле нужна была не жалость. Всего лишь немного понимания. И много любви. Других лекарств от ее недуга не существовало. Взобравшись на свой Олимп, она сама себя загнала в ловушку. Да, у нее был прекрасный обзор с вершины этой горы из власти и золота. Но как же холодно и одиноко было ей там…

— Может быть, мы потанцуем? — предложил я. И она взглянула на меня так, что у меня по коже пробежали мурашки. В ее глазах я увидел радость, надежду, боязнь ошибиться и желание совершать ошибки. Я желал дать ей все это… Но было ли во мне столько? Как-то не получалось в моей жизни любить долго и счастливо. Обычно за очень коротким периодом счастья следовал чертовски неприятный промежуток проблем и расставаний. Я не хотел об этом думать, гнал эти мысли от себя, но все равно думал, сомневался, мучался. Все разом. Что ж за характер, почему все так, через…

Мы танцевали. Здесь оркестр играл что-то очень тихое, задушевное, располагающее не к безумному веселью, а к тихому, безмолвному языку взглядов, мимолетных касаний, к тому, что понятно без слов. Потом мы вернулись за столик. Я не помню, почему она начала говорить о себе, была ли какая-то причина, толчок. Или же просто лопнули стены, долгие годы сдерживавшие всю эту боль…

— Знаешь… — тихо сказала она, — сколько я себя помню, я всегда была одна. Мама рано умерла, а отец… Ему никогда не хватало на меня времени. А потом меня отправили во Францию, в пансион. Отец сказал, что это большая честь. Пансион ордена Почетного легиона. Вековые традиции, бывший монастырь Сен-Дени. Ты не представляешь, какой это ужас! Огромная спальня, сто девочек, всегда, все на виду, среди всех остальных, а ты все равно одна, потому что никому нет до тебя дела… Я плакала, умоляла отца забрать меня оттуда… Знаешь, что он мне ответил? Что он скорее убьет меня, чем я покину эти стены до срока… И я закончила его. С отличием. Поступила в Сорбонну. Я была счастлива, у меня были подруги, друзья… Друг… А потом все закончилось. Случилась эта история… С отцом. И от меня опять все отвернулись… Она — Дочь мафиози! В университете собирали помощь для голодных в Африке, я хотела участвовать, но они не взяли мои деньги. Они говорили, что от меня, от этих денег пахнет кровью. Я чуть не сошла с ума. Нервный срыв, так это называется? Меня положили в больницу, кололи какую-то дрянь, от которой я все время спала. Но однажды меня отвели в сад. Там было так хорошо, солнечно, пели птицы, и пахли цветы… Я долго сидела там и не хотела уходить. Вот тогда я и решила — если мир так жесток ко мне, то и я должна стать жестокой. К миру, к людям… Я уехала из Франции, вернулась в Милан. И встала во главе дома… Это было пять лет назад… Мне казалось, что это будет легко, и сначала мне было легко, я думала, что мщу им всем за себя. Но потом поняла, что это не так… Это не легко…

Она подняла глаза. Да. Это действительно было не легко. Иначе откуда в ее глазах могло взяться столько боли?

Я почти все время молчал. Говорить было незачем, да и не мог я в тот момент говорить. Она рассказала мне всю свою жизнь, но у меня было такое ощущение, что я ее буквально прожил, двадцать шесть лет за полтора часа. У вас в голове не взрывалась бомба? У меня тоже, но я думаю, что тогда испытал что-то подобное. Какая-то мешанина из осколков чувств, мыслей, главных слов, важных понятий. Только одно было явственно и четко — я не смогу ее предать, обмануть… Как бы она ни повела себя через час, через день, как бы далеко не спрятала бы вот эту, настоящую себя. Настоящую Паолу Бономи. Я узнал о ней главное. А все остальное… Все можно простить человеку, кроме бесчеловечности. Паола, при всей грязи, которую я о ней знал, все равно будет для меня маленькой, одинокой девочкой. Это — главное.

— Слушай, а давай сбежим? — внезапно предложила она. И у меня не нашлось ни единого аргумента против.

Обмануть охрану оказалось на удивление легко. Мы вновь пошли танцевать, постепенно отдаляясь от столика, который занимали ее телохранители.

— Оглянись незаметно, — сказала Паола, склоняясь к моему плечу. — Видишь дверь? Она открыта. Сейчас мы быстро войдем в нее, и ты запрешь за нами замок. Там подсобные помещения, через них можно пройти насквозь, на соседнюю улицу. Пока охранники будут ломиться в дверь, пока они догадаются выйти из клуба и по улице обогнуть здание — мы уже будем далеко. Ты готов? — Я молча улыбнулся. — Тогда пойдем.

Все получилось именно так, как она и рассчитывала. Провожаемые гулкими ударами в запертую дверь, мы быстро миновали какие-то кладовые, огромную кухню с множеством людей и выскочили на тихую улочку. Метрах в десяти от выхода стоял, поблескивая новенькой никелировкой, симпатичный красный «Порше». Я вопросительно поглядел на Паолу. Лукаво улыбнувшись, она протянула мне открытую ладонь. С ключами от «Порше», разумеется.

— Ты давно готовилась к этой авантюре? — поинтересовался я.

— Два года, — радостно ответила Паола. — Хозяйка этого клуба — моя хорошая знакомая. Мы давно придумали этот способ, но… — Она чуть смутилась, но все же закончила. — Но все это время мне было незачем убегать от охраны. Незачем и… не с кем.

— Почему ты мне так доверяешь, Паола?

— Не знаю… — Она задумчиво поглядела на меня. — Когда ты появился, я… У меня уже много лет никого не было. Я боялась приближать к себе людей, боялась предательства, боялась потерять человека, ставшего близким… Мне надоело бояться, Андре… У нас много общего, а мои деньги или власть — тебе они не нужны… И… Ты мне нравишься. Я действительно устала бояться, устала от этого одиночества, от такой жизни… Если мне суждено быть преданной, то… Пусть это будешь ты… Понимаешь? Я хочу тебе верить. И верю. Знай это.

Я не стал ничего говорить. Просто обнял ее, прижал к себе и поцеловал со всей нежностью, на которую только был способен.

Лучи прожекторов метались по залу, выхватывая отдельные лица, фигуры, движения, музыка оглушительным ритмом взрывалась в каждой клетке моего тела, полностью подчиняя его себе. Какой там галстук, мне и в рубашке было жарко, несмотря на огромные лопасти вентиляторов, усиленно разгонявших густой, насыщенный сотнями запахов, воздух. Огромный, ослепительно темный зал самого большого танцевального клуба в Милане поглотил меня целиком, лишь восхищение гибкой фигуркой девушки, танцующей рядом, жило в моем сознании. Паола была безумно, неправдоподобно хороша. В тот момент во мне жила только одна мысль, одна мечта, одна страсть. Забыть обо всем, отбросить тесные условности и, набросившись на нее, сорвать все лишнее с этого потрясающего тела. А потом раствориться в нем, утонуть, расплавиться как воск. С огромным трудом удавалось мне сдерживать это растущее безумие. Она прекрасно понимала мое состояние и искренне наслаждалась им, то обвиваясь вокруг меня всем телом, то отдаляясь и маня к себе призывной улыбкой. Все было ясно и понятно нам обоим, мы одинаково сильно желали друг друга, но я готов был наброситься на нее немедленно, а Паола доходила до экстаза, еще только предвкушая его. Мучительное и сладостное ожидание терзало меня, лишая воли, сил, разума. Внимания, к сожалению, тоже.

То, что я в нужный момент повернул голову и заметил этого человека, можно было объяснить лишь случайностью. Или слепым везением. У освещенной стойки бара стоял тот самый американец, посетивший меня днем в гостинице. И на губах его играла злорадная усмешка. Инстинктивно я оглянулся назад, увидел пристальный взгляд молодого итальянца, танцевавшего рядом с нами. Резкое движение, направленное в мою сторону, я скорее почувствовал, чем заметил в залитой яркими вспышками полутьме. И успел ударить, опережая его руку. Бил я на поражение, шансов у парня не оставалось. Лицо его мгновенно изменилось, помертвело, и он рухнул на пол, как подкошенный. Наступив на кисть, я наклонился и разжал его руку. Так и есть — маленькая ампула с иглой на конце. Я раздавил ее ногой. Паола, не успевшая ничего заметить, стояла рядом со мной и пребывала в полной растерянности. Ничего не объясняя, схватил ее за руку и, выдернув из толпы, начинавшей собираться вокруг нас, молча потащил к выходу. Этот «скорпион» наверняка был здесь не последним.

Кто-то заступил нам дорогу. Я не знал, враг это, случайный посетитель, охранник — выяснять было некогда. Отбив протянутую ко мне руку, я сильно пнул его по голени, одновременно ребром ладони нанося удар по горлу. Готов. Движение слева — и я, отпустив руку Паолы, прыгаю туда, прямым ударом ноги сбивая стоявшего там человека. А потом начинаю с бешеной скоростью раскручиваться вокруг своей оси, успевая наносить и принимать удары со всех сторон одновременно. Возможно, кто-то из окружавших меня людей не имел ничего против нас, разбираться было поздно, и первый удар обычно оказывался единственным. Через мгновение вокруг нас образовалось мертвое пространство. Быстро окинув взглядом зал, я попытался найти светловолосого американца, но так и не увидел его. Зато заметил напряженное лицо Паолы, смотревшей на что-то, что было за моей спиной. Мозг сработал как компьютер, я даже успел просчитать, не стоит ли она на линии огня. Мягко извернувшись, я метнул снятые с руки тяжелые часы в лицо человека, вскинувшего руку в мою сторону. И подхватив выпавший у него пистолет, снова бросился к дверям, увлекая за собой Паолу. Она уже полностью освоилась с ситуацией и энергично бежала рядом со мной, успевая делать угрожающие движения в сторону особо рьяных посетителей дискотеки. Последняя попытка остановить нас была предпринята уже на выходе, несколько молодцев из «секьюрити» неуверенно двинулось нам навстречу. У одного из них был пистолет, возможно, газовый, но какое это имело значение… Я на бегу выстрелил несколько раз, свалив вооруженного охранника и заставив лечь остальных.

Оказавшись на улице, я притормозил. Паола первой увидала «Порше», стоявший в отдалении. Мы переглянулись. Нет, не стоит, пожалуй. Й в это мгновение у входа в клуб, в двух шагах от нас, остановился роскошный кабриолет «Феррари». Я прыжком преодолел разделяющее нас расстояние и с ходу сунул в лицо юноше, сидевшему за рулем, ствол пистолета. Пока я выкидывал ошалевшего парня из машины, Паола, хохоча как безумная, выставила на тротуар спутницу незадачливого автовладельца. Похоже, что вся эта история ей очень нравилась.

— Садись за руль! — крикнул я ей, оборачиваясь к выходу из клуба и мощным пинком отгоняя начавшего было протестовать юнца. Повернулся я вовремя, как раз в этот момент из дверей выскочил тот самый американский «викинг» с пистолетом в руках. Выстрелили мы одновременно, просто я умел это делать немного лучше, чем он. Его пуля ушла в воздух, а две моих отбросили его в застекленную витрину заведения. Стрелял я в грудь, так что если он догадался надеть бронежилет, то шансы выжить у него оставались.

— Быстрей, быстрей! — торопила меня уже сидевшая за рулем Паола.

Я едва успел перевалиться через нее на свободное сиденье, как она резко рванула автомобиль с места. «Феррари» — хорошая машина, и стартовали мы со скоростью, полностью исключавшей преследование. Я только успел заметить, как выскочившие охранники бросились вынимать из витрины подбитого мною американца.

— Господи, как же это было весело! — радостно и совершенно искренне заявила Паола, виртуозно ввинчиваясь в очередную улочку. — Ты не представляешь, как давно я мечтал; сама участвовать в чем-то подобном.

— Отчего же не представляю? — хмыкнул я, разглядывая порез на запястье. — Я и сам только об этом и думал последние два месяца.

Мне бы ее проблемы. Она почувствовала мою иронию, бросила быстрый взгляд. Посерьезнела.

— Я понимаю, тебе это кажется смешным… Но отдавать приказы и действовать самой — разные вещи. А кроме того — неужели ты думаешь, что… Мы же в Милане, а не на Сицилии… Я работаю с деньгами, а не с людьми. Последние несколько лет Луиджи занимается только моей охраной. И постоянно ворчит, что я уже не нуждаюсь в его услугах.

— Зря. На его месте я бы не расслаблялся. — Памятуя о недавнем предложении дона Кольбиани, я был настроен весьма скептически. — Кстати — я думаю, нам уже можно ехать, а не лететь. Если кто-то и пытался нас догнать, то мы раз десять от него оторвались.

Она искоса посмотрела hi меня, но скорость уменьшила.

— Ты сказал — «Зря». Почему?

— У меня есть основания.

— Какие? — требовательно спросила она.

— Веские, Паола. Достаточно веские. — Последние события, вся эта беготня с применением стрелкового оружия, совершенно вышибли из меня все романтические настроения. Да и Паола, похоже, вновь стремительно возвращалась в сброшенную было золотую раковину.

— О'кей. Я вызову охрану, ты не против? Нет, я был не против. Вообще я всегда любил, чтобы меня берегли и обо мне заботились. Телефон, любезно оставленный в машине ее владельцем, мгновенно связал Паолу с проштрафившимися телохранителями. Я не понял ни слова из той длинной тирады, которую она им выдала, но мне показалась, что похвалы ребята не удостоились. Скорее наоборот. И это правильно. Охраняемое тело должно находиться в пределах видимости, любой ценой и вопреки всему. Упустили — получите.

— Минут через десять они будут возле клуба. Заберут машину, посмотрят, как там дела, и подъедут сюда. У тебя есть сигареты?

Сигареты нашлись в машине, юный владелец «Феррари» курил «Camel». Я начал было уважать этого молодого человека. Но затем, чуть пошарив по салону, снова в нем разочаровался. Бутылки чего-нибудь крепкого в ней, увы, не оказалось. Мы остановились у Piazza Castello, но вид щедро освещенного памятника архитектуры не производил на меня ровным счетом никакого впечатления. На Паолу, кстати, тоже.

— У нас есть немного времени, — сказала она, глядя куда-то в сторону. — Может быть, ты расскажешь, что означает твое многозначительное молчание?

— Расскажу, — легко согласился я. — Ты интересовалась судьбой моей спутницы? Так вот… Она у твоего старого и доброго друга, дона Кольбиани. И, естественно, приглашая ее в гости, он забыл посоветоваться со мной. Наверное, догадывался, что я буду против.

— Откуда ты знаешь, что она именно у него? — быстро спросила Паола.

— От самого синьора Кольбиани, разумеется.

— Вы встречались?

— Да. Вчера. Он ждал меня в своей машине, на улице.

— И о чем еще вы говорили? — Она смотрела на меня чуть прищурившись.

— О вас, милая синьорина, исключительно о вас. Если упростить нашу беседу до невозможности, то он предложил мне убрать, помимо Давида, последнего свидетеля вашей замечательной сделки. То есть — синьорину Бономи. Ради блага моей семьи. Тебя это удивляет?

— Ничуть. — Она резким движением выкинула недокуренную сигарету. — Cazzo! Я всегда ожидала от этой сицилийской свиньи чего-то подобного. Он не говорил, его это идея, или же ему посоветовал так поступить синьор Дюпре?

— То есть — старший Дюпре? — уточнил я. — Говорил. Насколько я понял, отец ничего не знает о наполеоновских планах дона Кольбиани. Думаю, что это исключительно его инициатива. — Мне показалось, что Паола вздохнула с облегчением. И впервые за это время взглянула мне прямо в глаза.

— И… Что ты ему ответил? — Вопрос прозвучал негромко, но напряжение, сквозившее в голосе, выдало ее.

— Сказал, что подумаю, — честно ответил я.

— Думаешь? — поинтересовалась она, не отводя взгляда.

— Думаю. — Я согласно кивнул головой. — Думаю, что вам, синьорина, тоже стоит мне кое-что рассказать. Чтобы я знал, какого черта мне придется отказывать уважаемому дону.

Она успела в последний момент спрятать ликующую улыбку. Похоже, что Паоле Бономи действительно очень хотелось мне верить.

— О'кей. Я попробую рассказать тебе, в чем тут дело. Насколько смогу, конечно. Все так запутано…

Она чуть задумалась. Потом закурила новую сигарету, покрутила изящную зажигалку. Тоже трофей, осталась в наследство от спутницы «автовладельца».

— Ты когда-нибудь слышал о человеке по фамилии Босси? — спросила Паола наконец.

Я отрицательно покачал головой.

— Я так и думала. Ну уж фамилия Берлускони, надеюсь, тебе знакома? Да, он был премьером. К сожалению, недолго. Понимаешь, Андре, на сегодняшний день Италия вовсе не такой единый организм, как это может показаться иностранцу. В свое время Гарибальди объединил страну, но… Слишком долго Италия была раздробленной. Мы, северяне, никогда не сможем опуститься на одну ступеньку со всем этим южным быдлом. А они никогда не смогут подняться на эту ступеньку. Север — это мозг, сердце, руки страны. Это ее денежный мешок. А юг… Юг — это в лучшем случае ноги. И, прости меня, яйца. Ничего другого эти грязные животные не могут и не умеют. Да и не хотят, по большому счету. Они занимают весь нижний и отчасти средний уровни государственного аппарата, но это их предел. Ты не обращал внимания — на некоторых кафе есть надписи: «Собакам и южанам вход запрещен»?

— Паола, я не говорю по-итальянски, — пришлось напомнить.

Хотя даже не зная языка, я все равно сейчас начинал вспоминать какие-то подробности своего пребывания в Милане, вполне укладывающиеся в эту схему. Сама Паола дважды с негодованием заявляла, что она «Не какая-то там сицилийка». Все горничные в отеле были южанками. А все менеджеры? Да, скорее всего северяне. Они и выглядели совсем иначе. Более лощеные, воспитанные, хладнокровные. Мозг и яйца, да? Ну, что ж, хорошее сравнение.

— Но это же уровень автобуса? Неужели подобные противоречия существуют и на высших этажах? — удивился я.

— Еще как существуют, — зло улыбнулась Паола. — Нам фактически приходится кормить всю эту ораву бездельников. Все деньги, все банки здесь, на севере. Милан, Турин, Генуя, Венеция — все это север. Юг — аграрная зона. Вино и оливки, это все, что у них есть. Но все налоги, все сборы в бюджет мы платим наравне. То есть на каждые сто тысяч лир с севера, приходится три, четыре тысячи с юга.

— И северян это, естественно, не устраивает? — спросил я.

— А тебя бы устроило? Как может нравиться откровенный грабеж? — резко бросила Паола. — Когда FORZA ITALIA, партия Берлускони, победила на выборах, все надеялись, что началась новая эра отношений с югом. Он обещал сделать Северную Италию почти независимой от остальной страны. Но у него ничего не получилось. Слишком много нашлось в Риме противников такой политики. Кабинет Берлускони распался прежде, чем он успел что-то сделать.

— И что случилось потом?

— А потом набрала силу партия Босси. LEGA NORD или LEGA LOMBARDA, ее называют по-разному. Официально Босси требует почти того же, за что выступал в свое время Берлускони. Большей самостоятельности, возможности самим распоряжаться большей частью собранных налогов. Фактически, он декларирует экономическое отделение Северной Италии от остальных провинций.

— Но это смешно! — Я не мог скрыть удивления. — В таком случае ваш Босси — откровенный сепаратист?

— Да, — согласилась Паола. — Он сепаратист. Но это не смешно. Слишком большие деньги задействованы. И не только деньги. Партию Босси поддерживают очень серьезные люди, и здесь, и в Риме.

— Ты, естественно, тоже.

— Конечно. — Она утвердительно кивнула головой. — У него есть одно преимущество перед Берлускони. В LEGA NORD есть люди, готовые не только просить, но и требовать.

— Взорвав перед этим парочку вокзалов на юге? — спросил я напрямик.

— Если потребуется — да. Этой весной в Венеции было восстание.

— Что было? Восстание? — Я не верил своим ушам.

— Да. Много людей, в том числе и с оружием, был даже танк, вышли на площадь Сан-Марко и потребовали у правительства отделения Северной Италии.

— Понятно, — сказал я. — А затем приехали карабинеры. И всем дали по шее.

— Тогда мы были не готовы! — горячо воскликнула девушка.

Что мне не понравилось, так это коротенькое слово «мы». Похоже, что синьорина Бономи по самые бриллиантовые серьги от Garrard увязла в этом политическом пюре. Жаль. Она была достойна лучшей участи.

— Группу организаторов арестовали. Сначала им грозило пять лет заключения. Но когда стали выплывать подробности, имена… Их осудили на двадцать пять лет за попытку государственного переворота. Правительство всячески старалось избежать огласки. Поэтому не было репрессий, и мы смогли быстро восстановить утраченное. И приобрести новые силы и средства. В следующий раз это будет уже не попытка. Это будет переворот.

— Прелестно, — искренне сказал я. — Но я все равно не понимаю, почему Кольбиани так жаждет твоей смерти. Ведь не потому, что он родом с Сицилии, а ты из Милана?

— Разумеется нет, — с досадой ответила она. — Честно говоря, я сама озадачена. От Кольбиани и вообще от южных домов я всегда ждала неприятностей, но теперь… Убить? Не понимаю, зачем это ему? Только потому, что я последний свидетель? Бред… Он знает, что я никогда не назову его имени, хотя эта жирная свинья вполне того заслуживает. Нет, здесь что-то другое.

— Скажи, а кроме тебя многие оказывают финансовую помощь этим радикалам из партии Босси?

Она задумалась.

— Нет… По крайней мере, не в таком объеме… Ты думаешь, что это как-то связано?

— Не знаю. Зато догадываюсь, кто должен знать.

— Кольбиани? — спросила она.

— Да. Но… Не только… В любом случае было бы полезно побеседовать с этим доном. Паола, ты по-прежнему считаешь, что из числа твоих старых и добрых друзей наиболее опасен для тебя Давид?

— Да. — Она жестко взглянула на меня и повторила: — Да. Если он начнет говорить — все остальное уже не будет иметь никакого значения. Помнишь, я говорила тебе о той, последней нашей совместной операции? Идея принадлежала Давиду. Он нашел способ взять под контроль Banca Lombarda. И обратился ко мне. Но сумма, которая требовалась для начала игры, была слишком велика даже для меня. Это было не страшно, со временем я все равно нашла бы эти деньги, но Давид заторопился. Я до последнего момента не знала, что он ведет переговоры с Кольбиани. Они поставили меня перед фактом. Южане предлагали мне огромный кредит. Настолько большой, что я насторожилась и начала осторожно узнавать, откуда эти деньги. Оказалось, что на две трети они принадлежали синьору Дюпре. Впрочем, это тебе должно быть известно.

На всякий случай я кивнул головой. Если бы я знал хотя бы одну треть из того, что делает мой отец…

— Словом, они меня убедили. Операция удалась. Давид — очень непрактичный человек в жизни, но в том, что касается финансов, — он гений. Банк теперь работает под моим контролем, а Кольбиани получил полтора миллиарда отмытых долларов. Все были довольны до тех пор, пока Давида не захватили американцы. К сожалению, он гражданин Америки, поэтому официально сделать ничего нельзя. А неофициально… — Она вопросительно взглянула на меня.

— Неофициально — можно, — заверил я ее. — Если правильно приложить усилие. Скажи, а Кольбиани не говорил с тобой на эту тему?

Паола фыркнула.

— Эта жирная свинья выставила мне ультиматум. Если в ближайшее время я не переведу ситуацию под свой контроль, то: «Мы будем вынуждены устранить угрозу нашим домам самыми жесткими способами». Животное! Самое неприятное, что все это — правда. Они начнут войну. А я к ней не готова. Сицилийцы обладают большой силой, и у них целая армия хорошо подготовленных людей. А у меня… Я же говорила тебе — я работаю с деньгами, а не с людьми. Шансов победить у меня нет. А погибнуть от рук Кольбиани? Нет. Лучше уж самой…

Да. С ней трудно было не согласиться. Попасть в потные руки дона Кольбиани в качестве побежденного — сложно представить что-то хуже этого. Но… Паола совсем не походила на человека, способного покорно дожидаться вынесения приговора.

— И что ты собираешься делать? — спросил я, уже заранее зная ответ. Просчитать его было совсем не сложно, но как же я не хотел его услышать… Паола «считала» медленнее.

— У меня остался один шанс, — быстро сказала она. — Я хочу обратиться за помощью к твоему отцу… У нас с ним общие интересы в этой… — И тут она поняла. Умоляюще подняла свои темные, бездонные глаза, порывисто потянулась ко мне… И остановилась, увидев в моем взгляде то… То, что я чувствовал в эту минуту. Так вот на чем основывалась ее «детская» доверчивость. Да. Она знала, что делала.

— Нет, Андре, нет! Это совсем не то, что ты думаешь… Я не думала об этом, когда…

Я остановил ее. Слишком часто мною пользовались. Слишком часто.

— О'кей, Паола. Все в порядке. В самом деле, позвони отцу. И заодно скажи, что я на твоей стороне. Ты ведь этого хотела?

Она еще мгновение смотрела на меня, словно не понимая произнесенных мною слов. А потом… Словно погасла. И отвернулась.

— Ты поедешь со мной? — тихо спросила, глядя на ярко освещенные кирпичные стены замка. Ее телохранители уже минут десять прогуливались поодаль, рядом стояли машины.

— Нет. Если тебе нетрудно — распорядись, чтобы меня довезли до Piazza Duomo. И пусть вернут мой пиджак и все остальное.

Она молча кивнула, по-прежнему глядя в сторону. Только на мгновение поникли плечи, и руки бессмысленно мяли край короткой юбки. От «Dolce Gabbana». Я выбрался из салона кабриолета.

Она вышла следом. Жестом подозвав охранника, произнесла несколько отрывистых фраз. Он смотрел на меня с уважением, и я далеко не сразу сообразил, что это дань моим способностям, проявленным на дискотеке. Учтиво пригласив следовать за ним, он направился к длинному лимузину, притулившемуся у края газона. Я двинулся следом.

— Андре!

Она произнесла это тихо, так тихо, что я едва услышал. Обернулся. Паола по-прежнему стояла возле машины и смотрела на меня. Губы шевельнулись, словно она хотела сказать что-то еще, но слово так и не прозвучало. Я ободряюще улыбнулся и подмигнул ей. Хотелось думать, что получилось весело.

— Все в порядке, синьорина Бономи. Я сделаю все, что вам нужно. Жизнь — удивительная штука… Не правда ли?

Она ничего не сказала. Просто отвернулась.

Я сидел на каменном парапете, обрамляющем лестницу Palazzo Reale, и смотрел, как из предрассветного тумана возникают величественные очертания собора, как проявляется его ажурная громада в первых робких лучиках солнца. Ночь отступала, теплели тона, окрашивающие каменные стены, и вдруг откуда-то из причудливого леса шпилей и башенок, венчающих храм, в небо беззвучно взвилась огромная стая голубей. Словами невозможно передать это ощущение. Если боги живут в домах, то я видел тем утром Дом Бога.

Меня довезли до площади на машине Паолы. По дороге я набросал небольшой список и попросил водителя передать его синьоре. Ничего особенного, разные пустячки, которые могли понадобиться вечером. Типа двух бензовозов и снайперского комплекса. А потом пошел, пиная ногами оставшийся от прошедшего дня мусор, никуда особенно не торопясь и ни о чем, по большому счету, не думая. Было очень больно и обидно, но ничего поделать с этим я не мог. От того, что мои едва зарождающиеся чувства к Паоле обернулись злой гримасой практичной суки-судьбы, я не стал относиться к ней хуже. Уже очень давно я понял, что не бывает людей одноцветных, черных или белых, хороших или плохих. Каждый человек подобен огромной Солнечной системе, в которой роль Солнца исполняет он сам, а вместо оси мироздания призрачно вьется тонкая нить, натянутая между жизнью и смертью. Вокруг него вращается великое множество других людей, окружающих его в жизни. Но это вращение взаимно. Сам человек по прихоти судьбы может обернуться к другим своей черной или белой стороной, равно как и цвет остальных людей меняется независимо от его желания. Мы не властны над этим постоянным кружением. Волей судьбы хороший человек может сегодня стать для вас плохим, плохой — хорошим, злой — добрым, и честный вдруг окажется негодяем. А завтра вы предадите лучшего друга и простите подлеца. Все это ничего не значит. Смысл имеет лишь ось из жизни и смерти, постоянное вращение вокруг этой оси и бесконечное число сторон, способных открыться в вас. И в других, тех людях, что вокруг вас. Я жалел лишь об одном. О том, что сегодня мне довелось увидеть два цвета Паолы Бономи. Белый. И черный. Слишком много для одного дня.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

— Месье Будик? — Портье поймал меня буквально у самого выхода из отеля.

Я как раз собирался сделать несколько важных звонков не из гостиницы и проверить машину. Последнее напрашивалось само собой. Слишком уж недружелюбно мы вчера разошлись с американскими друзьями. Поэтому сегодня я был вполне готов к тому, что мой «Мерседес» окажется до отказа набит какой-нибудь дрянью, типа пластиковой взрывчатки. Размазаться по потолку подземного гаража, чтобы доставить им удовольствие? Благодарю покорно… Поэтому я с откровенным неудовольствием уставился на суетливого итальянца, протягивающего мне какой-то конверт.

— Что это? — спросил я, демонстрируя крайнее раздражение.

Портье смутился. Хорошими чаевыми тут и не пахло.

— Это вам. Принесли утром. Синьор просил передать, что это очень важно.

Я взял конверт и, сунув служащему какую-то купюру, торопливо двинулся дальше, по дороге разрывая плотную бумагу. До содержимого я добрался уже на улице. Сложенный несколько раз листок бумаги, визитка какого-то ресторана и три фотографии. Я сижу рядом с Паолой за столиком, ее красный «Порше» на стоянке возле танцевального клуба и тело лежащего на асфальте человека. Судя по двум кровавым пятнам на груди, вчерашний американский «викинг» бронежилета не носил. Даже среднего качества фото не оставляло сомнений — труп. Мертвее не бывает. Ну-с… И что сие означает? Я развернул записку.

«Уважаемый господин Дюпре. Искренне сожалею о случившемся. Надеюсь, что добрые отношения между нами все еще возможны. Буду рад, если вы согласитесь сегодня пообедать со мной. Ресторан «Akasaka». С уважением. Дейв Стеннард».

Переговоры? Какого черта? Наши интересы в этой истории были диаметрально противоположны, о чем тут договариваться? А впрочем… Если это не ловушка, то вряд ли наша встреча что-то изменит в расстановке сил. А оказать честь противнику перед неизбежной схваткой — это достойно самурая. Ладно, посмотрим. Я сунул конверт в карман и зашагал в сторону выезда из гаража.

В течение сорока минут я самым внимательным образом изучал «Мерседес». Результат оказался поразительным. Бомба была. Даже не особенно напрягаясь, я обнаружил следы от взрывчатки под капотом. Но только следы. Сама взрывчатка исчезла. Означать это могло лишь одно. Сначала неизвестные злоумышленники сделали все, чтобы отправить меня в Край Великой Охоты, а затем неизвестные доброжелатели все гениально переделали. Почему? Изменились обстоятельства? Похоже, что мне все же придется пообедать с этим Дейвом Стеннардом. Уж больно интересно, что за каша в голове у моих американских «друзей». Спрятав фонарик, я с неоправданной смелостью полез в машину.

Первый звонок был адресован товарищу Дмитриеву. Не вдаваясь в подробности, я пригласил его прокатиться за город. Жутко полезно для здоровья дышать свежим сельским воздухом. Встретиться нам предстояло через полчаса, возле центрального вокзала — Stazione Centrale. Потом я позвонил Паоле.

— Доброе утро, синьорина Бономи. — Я решил делать вид, что вчера мы вообще не встречались.

— Здравствуйте, месье Будик, — довольно прохладно откликнулась она.

Вот и чудесно. Эмоции, как правило, в делах излишни.

— Вам передали мою записку? — спросил я. — Да.

— Проблемы?

— Никаких. Когда и где вам удобно получить груз?

— Сегодня. Оставьте обе машины там, где мы с вами познакомились. Не позднее семи часов вечера. И… Возможно, мне понадобится прикрытие. В известном вам районе.

— О'кей. Номер вашего телефона? Я быстро продиктовал.

— С вами свяжутся после того, как вы заберете груз.

— Луиджи? — Мне было любопытно, чем же закончилась вчерашняя история с дорожной техникой. Паола не обманула моих ожиданий.

— Нет. Другой человек. Луиджи… Он будет очень занят в ближайшие дни.

— Хорошо. Желаю вам удачи, Паола. Некоторое время она молчала, затем ответила, но как-то уж слишком равнодушно:

— Удачи вам. Постарайтесь не терять головы, месье Будик.

Вот и поговорили. Противный осадок, оставшийся после этого разговора, еще долго мешал мне, вызывая в душе странное, ноющее чувство.

Дмитриев подошел к машине сразу, едва я успел остановиться. По всей видимости, одновременно прибыло несколько пригородных поездов, и в густой толпе, выливающейся из центральных дверей вокзала, он был совершенно незаметен. Профессиональный дядечка. Достойно уважения. Я распахнул дверцу, и он быстро скользнул на переднее сиденье, рядом со мной.

— Здравствуйте, господин Дюпре! — Спокоен, собран, деловит. И, кажется, рад.

— Добрый день. Может быть — по чашечке капуччино?

— Нет, спасибо. Я не пью кофе. Мы куда-то поедем?

— Да. Хочу показать вам место работы. Это забавно, не пожалеете.

— Простите, что я спрашиваю, господин Дюпре, но… Вы уверены, что за вами не следят?

— Уверен, — коротко ответил я.

Уж в чем в чем, а в этом я был уверен. Последние полтора часа я проверялся буквально через каждые полминуты. Хвоста не было. Равно как и установленных в машине «маячков». Плохие парни сменили тактику. И у меня был хороший шанс выяснить, на что они ее поменяли. Во время обеда с мистером Стеннардом.

До усадьбы Давида мы доехали без приключений. Затащив Дмитриева на «сторожевой» холм, я ознакомил его с местными достопримечательностями. Не могу сказать, что майора при этом охватил неуемный восторг. А когда я посвятил его в детали моего плана, на его лице и вовсе появилась гримаса откровенного уныния.

— И вы думаете, что это сработает? — недоверчиво спросил он у меня.

— Понятия не имею. Но других вариантов нет. И времени на ожидание у меня тоже нет. Так что — решайте. Если вы со мной, то будем работать. Если нет — проваливайте на все четыре стороны и потом не жалуйтесь. Ну?

— Вы же знаете, что у меня нет выбора, — угрюмо ответил Дмитриев. — Естественно, я согласен. Ребят только жалко.

— Если они не будут валять дурака и лезть под пули, то ничего с ними не приключится. Я же вам сказал — в дом пойду только я, один. Да и потом — вы же утверждали, что они профессионалы и готовы служить Родине?

— Так и есть, — с кислой миной на лице согласился Дмитриев.

— Так вот им прекрасный повод. Пусть докажут это на практике. Логично?

Естественно, возразить ему на это было нечего. Я и сам прекрасно понимал, что затеваемая мною операция — чистейшей воды авантюра. Но у меня и в самом деле не было другого выхода. Как и у всех остальных участников этих «миланских сезонов». «Карфаген должен быть разрушен». Здравому смыслу вопреки.

— Тогда возвращаемся, — подвел я черту.

По дороге мы проговорили детали. Без десяти семь Дмитриев должен был ожидать меня возле Piazza Vetra. Затем мы забирали машины, оставленные людьми Паолы, и связывались с его группой, терпеливо ожидающей сигнала на квартире. Адреса мне Дмитриев, разумеется, не назвал, а я не стал допытываться. Какая разница, я и так во всем зависел от него. Если он решит меня подставить… Даже думать об этом мне было неприятно.

Люди Дмитриева должны были сами добраться до места, благо машина у них была, а разместить пять человек по двум грузовикам, без риска быть остановленными первым же полицейским, мы не могли. А дальше… Феерия обещала быть впечатляющей и красочной, вот все, что я мог сказать. Доживем — увидим. Доехав до центра города, мы расстались.

* * *

Ресторан «Akasaka» я обнаружил на Via Durini, то есть практически в самом центре города. Выглядело заведение вполне респектабельно. Мода на японские рестораны давно прошла, но этот, похоже, прочно держался на плаву. Наверное, хозяев выручали сушеные рыбки-окодзэ, висящие при входе. По японским верованиям они приносили удачу. Внутри меня почтительным поклоном встретил молодой японец. Он попытался заговорить по-итальянски, но я пресек это безобразие, сразу перейдя на родной ему язык. Глаза у юноши стали почти круглыми, начисто опровергая национальный типаж. Впрочем, он быстро справился со своим удивлением. Я сказал, что приглашен Дейвом Стеннардом. Видимо, этот господин пользовался здесь особым уважением, которое немедленно распространилось и на меня, его гостя. Мигом появившийся официант пригласил меня следовать за ним и быстро двинулся в глубь ресторана, умудряясь улыбаться и кланяться даже на ходу.

Вокруг была сплошная стилизация. Дух «ваби», но скверно понятый и еще более скверно воплощенный. Подсознательно я надеялся на встречу с маленьким кусочком Японии, но попав сюда, мгновенно ощутил беспочвенность своих надежд. Все было сделано для того, чтобы бестолковые европейцы вкусили экзотики, не отрываясь от привычных устоев. Даже традиционные татами заменили столами и стульями. Нет. Мне определенно здесь не нравилось.

Между тем мы уже пришли. Человек, поднявшийся из-за стола мне навстречу, приветливо улыбался.

— Мистер Стеннард? — уточнил я на всякий случай.

— Да, это я, — радостно ответил мужчина. — А вы — месье Дюпре? Знал, что вы придете. Я специально выбирал этот ресторан, чтобы доставить вам удовольствие. Присаживайтесь, прошу вас.

По-французски он говорил почти без акцента. Интересно, а что он еще может? По дороге сюда я тщательно изучал окрестности. И пришел к выводу, что этот ресторан едва ли не самое неудачное место для ловушки. Много посетителей, круглые, насквозь просматривающиеся залы, множество выходов — нет, нужно быть идиотом, чтобы надеяться поймать меня здесь. Но тогда зачем все это? Познакомиться? Они про меня и так все знают. Не зря же он упомянул про выбор ресторана. Интересно…

— Что вы будете пить? — Вопросы, вопросы… Любопытный какой.

— Спасибо, я закажу сам, — ответил я.

И снова перешел на японский, обращаясь к предельно внимательному официанту. Не глядя в меню, попросил принести мне тэмпура. Жареные креветки в тесте должны быть в каждом японском ресторане. Этот, разумеется, не стал исключением. Сакэ было трех видов, я выбрал «Саппоро». Отец всегда о нем отзывался с большой душевной теплотой. А я более чем за десять лет жизни в Японии так и не сумел составить своего представления. Не до того было. Да и возраст… Зато тэмпура, приготовленные в Осака, по праву считались лучшими в Японии, и уж в этом я успел убедиться на собственном опыте. Официант испарился, а мистер Стеннард тут же атаковал меня новыми вопросами.

— Как вам здесь? Правда, великолепно? Вы же жили в Японии, можете сравнивать. Или вам больше по душе русская кухня? С водкой и икрой, а? — Парень явно намеревался хорошо повеселиться на мой счет. А мне это не очень нравилось.

— Я предпочитаю французскую кухню, мистер Стеннард. А вы?

— А я, пожалуй, датскую. Хотя у них и кухни как таковой нет. Сплошные бутерброды.

Ему было около сорока. Черноволосый, загорелый, с тонкими чертами лица — определить навскидку его национальность было сложно. Слишком унифицированная внешность, главной приметой моего собеседника была роскошная, на все тридцать четыре зуба, улыбка. Других, пожалуй, я бы и не назвал. Человек из толпы, даже если и запомнишь, вряд ли сумеешь описать. Словом, профессионал. Возможно, стрелял этот деятель хуже меня, но что касается обработки «клиента» — тут он мог дать мне сто очков вперед. Я решил помалкивать. Типично японская линия поведения — не начинать первым.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Я вижу, что на приятную беседу вы не настроены. Что ж, поговорим о деле. Зачем вы впутались в эту историю, месье Дюпре? Вы вообще представляете, во что вы ввязались?

— В общих чертах, — честно ответил я, осторожно смакуя подогретое сакэ, которое официант принес в глиняном кувшинчике.

— Сомневаюсь. Вы попали в поле нашего зрения еще во Франции. Потом исчезли. А полтора месяца назад неожиданно вновь объявились, да еще в самом центре нашей разработки. Естественно, мы навели справки. И выяснили любопытнейшие вещи. Оказывается, вы работаете на хорошо известного в определенных кругах русского генерала Стрекалова? Вы, единственный сын и наследник Сержа Дюпре, французского мультимиллионера. Зачем вам это? Дань русской крови, текущей в ваших жилах?

— Ас чего вы взяли, что я работаю на какого-то русского генерала? — нагло спросил я.

— Месье Дюпре… — снисходительно улыбнулся мой собеседник. — Вы новичок в мире разведки.

У нас есть масса способов узнавать интересующие нас подробности. О вас мы теперь знаем все.

— Да? — удивился я. — Например?

— Пожалуйста. Вы родились от брака Аннет Дюпре, дочери Кристиана Дюпре, и русского дипломата Сергея Боброва. Ваша мать погибла, когда вам было четыре года. Вместе с отцом, который был назначен директором филиала концерна Дюпре в Японии, вы уехали в Осака. И жили там до семнадцати лет, прилежно обучаясь таинствам восточной борьбы у старого японца. Сказать, как его звали?

— Не надо, — глухо произнес я. — Я помню.

— Отлично. В семнадцать лет вы решили уехать в Россию. Нет, тогда это еще был Советский Союз. Зачем вам это понадобилось — не знаю. Некоторые мои коллеги считают, что вы уже в то время сошли с ума. Вас призывают в армию, и вы попадаете в Афганистан. Потом в плен. Отец выкупает вас, но вам мало, вы не останавливаетесь и продолжаете делать глупости. Знакомитесь со Стрекаловым, и он убеждает вас вернуться в Россию и работать в КГБ. Первое Главное Управление, если не ошибаюсь? Эфиопия, Румыния, Великобритания, Ливия — вы ведь были в этих странах, не так ли?

— Я был во многих странах, — вежливо уточнил я.

— Неважно. Затем вы были ранены. В Азербайджане, кажется? — Я пожал плечами.

— Да. Именно там. Ваша миссия в Баку провалилась, вас обвинили в неудаче, и вы ушли. И исчезли. Все это время вы работали в Петербурге, техником в каком-то театре. А полтора месяца назад вы вдруг вновь возникаете из небытия. Наверное, некоторые мои коллеги погорячились, но теперь этого уже не исправить. Узнав о вашем сотрудничестве с генералом Стрекаловым, который упрямо вмешивается во все, до чего способен дотянуться, вас решили устранить. Вы уже тогда представляли потенциальную угрозу для нашей операции в России. Кстати… Что у вас там случилось в Хельсинки? Наш сотрудник утверждает, что вы не стали в нее стрелять? Это правда?

— Не знаю. — Я пожал плечами. — Попробуйте сакэ. Или попросить подогреть?

— Хорошо, — широко улыбнулся Стеннард. — Не хотите говорить — не надо. По крайней мере, вы убедились в моей осведомленности?

— Нет. Кое-что вы знаете, но, как правило, не совсем то и не совсем так. Для серьезного разговора этого мало.

— Отлично. У нас есть данные, что вы участвовали в подготовке террористических актов в Северной Ирландии, обучали террористов в Ливии. Наконец, вы лично виновны в смерти трех сотрудников ЦРУ. Этого вполне достаточно для вынесения смертного приговора, вам не кажется?

— Правда? — изумился я. — Тогда о чем мы с вами говорим? И почему вы до сих пор не передали меня в руки какого-нибудь правосудия? Британского, например? Может быть, это оттого, что у вас нет ни фактов, ни доказательств? А, мистер Стеннард? Если вы думали меня напугать — забудьте об этом. Пока вы рассказывали мне весь этот бред, я успел закончить с десертом. Либо вы будете говорить по существу, либо я вынужден буду вас покинуть.

Он смотрел на меня пристальным, изучающим взглядом. Словно торговец лошадьми на иноходца: оставить или все-таки пристрелить? Нет, почему-то я ему нужен. Вернее, и ему тоже нужен. Иначе зачем была эта вводная часть?

— Хорошо, месье Дюпре, — заговорил наконец он. — Будем откровенны. Моя миссия заключается в том, чтобы вас предупредить. Вы вмешались в историю, всех масштабов которой вам просто не дано понять. Выходите из игры, месье Дюпре. Возвращайтесь к отцу. Возможно, он вам объяснит, почему все происходит так, как происходит. Генерал Стрекалов, пославший вас сюда, — фанатик. И неудачник. Ему никогда не дадут предать огласке те факты, которыми он располагает. В России есть люди, которые в силу своих интересов внимательно следят за этим. Стрекалов доживает последние дни, в то время когда вы здесь рискуете своей жизнью по его заданию. Бросьте. И — не советую вам особенно сближаться с Паолой Бономи. Прислушайтесь. У вас еще будет повод убедиться в моей правоте.

— Я обычно сам решаю, с кем мне стоит сближаться, а с кем — нет, — резко ответил я.

— В данный момент я говорю не о женщинах, а о том, чем эти женщины занимаются, — уточнил Стеннард. — Вы можете быть близки с кем угодно, но это не значит, что вы обязаны подчиняться всем их прихотям. Разве нет?

— Возможно. Я подумаю. Кстати — вы забыли сказать, что будет, если я не выйду из игры, — напомнил я.

— Тогда вас придется вывести. Всеми доступными нам способами. Вы ведь работали в КГБ и понимаете, о чем я говорю. За моей спиной стоит мощь целой организации. А за вами — загнанный в угол Стрекалов и синьорина Бономи, стоящая на грани войны со своими конкурентами.

— Которых вы поддерживаете? — Как же удачно он подставился под этот вопрос… Надо позвать официанта с тарелочкой суси. Вместо пирожка.

— Мы иногда оказываем услуги дружественным государствам. Если это в наших интересах.

— А мой отец тоже оказывает вам услуги?

Он удивленно взглянул на меня, потом ответил:

— Будет лучше, если вы спросите об этом у него. А впрочем… Если вы прислушаетесь к моим советам, это будет не только в ваших, но и в его интересах. Уверяю вас.

Я кивнул, соглашаясь. Все, что мне нужно было услышать, я услышал. А что касается мощи организации, стоящей за его спиной… Пока что мне это не слишком мешало.

— Я подумаю над вашими словами, мистер Стеннард, — произнес я стандартную фразу, специально заготовленную для подобных случаев.

— Сиката — ганай, — привстав и коротко поклонившись, ответил Стеннард. Повергнув меня в крайнее изумление. «Ничего не поделаешь» — так обычно говорят японцы в затруднительных случаях.

— Осорэиримас! — пробормотал я машинально.

* * *

Кофе казался слишком крепким, воздух — душным, и солнце светило как сумасшедшее, словно торопясь максимально прогреть город перед тем, как окончательно скрыться за горизонтом. Даже доисторическая громада церкви S. Lorenzo Maggiore, и та действовала мне на нервы своими внушительными габаритами. В довершение всему за соседним столиком в маленьком кафе на Piazza Vetra поселилась говорливая итальянская чета. Вдребезги разбившая мою мечту о тишине и покое. Мне определенно хотелось на необитаемый остров. Или обрызгать все вокруг ядом и изругать последними русскими словами. Наверное, я начал уставать.

Встреча с американским «знайкой» закончилась со счетом один — ноль. В мою пользу. Ему досталось туманное обещание подумать, зато я на время избавлялся от их слежки и попыток сделать мне «бяку». К тому же он полностью подтвердил мои подозрения относительно Кольбиани. «Жирная сицилийская свинья» действительно работал на ЦРУ. По крайней мере, ликвидация Паолы Бономи была заказана именно американцами. Причина, с моей точки зрения, была одна: Паола поддерживала сепаратистов из LEGA NORD. Почему этим занималось ЦРУ, я не очень понимал, но сама ситуация была вполне реальна. Чтобы выбить финансовую опору из-под ног чересчур радикальной части партии, Паолу решено было сначала скомпрометировать, с помощью информации Давида, а затем и вовсе уничтожить. Руками услужливого не по годам дона Кольбиани. А вот каким образом во всем этом участвовал отец, я понять решительно не мог. С ним были связаны все персонажи этой истории, и все они активно действовали, изо всех сил отстаивая свои интересы. Один лишь папа скромно стоял в стороне. Или мне это только казалось? Не знаю… В любом случае, до финала было еще далеко. И приблизить его становилось для меня делом чести. Славным и утомительным.

Я оставил на столике три тысячи лир и с облегчение покинул это кафе. Болтливая пара рядом выходила на проектную громкость, а я всегда с трудом выносил любителей громко вещать в тишине. Купленные взамен утраченных вчера часы показывали без пятнадцати семь. Скоро должен был объявиться Дмитриев. Разумеется, я не собирался отменять штурм дома, где пребывал сейчас Давид, из-за неопределенного разговора со Стеннардом. Ничего подобного я ему не обещал. Сейчас он замер — значит, для меня настало время атаковать. Великий Миямото Мусаси придумал гениальный принцип — Тай Тай Но Сен. «Присоединись и опереди». Стеннард считает, что он знаком с Японией?

Скоро мы проверим, насколько хорошо он с ней знаком…

Дмитриев возник словно из-под земли. Я уже привык к его манере появляться ниоткуда и реагировал на эти фокусы довольно лениво.

— Вы, по всей видимости, уже часа полтора здесь прогуливаетесь? — спросил я, открывая ему дверцу машины.

— Меньше, — коротко ответил он.

— Ну и как вам?

— Все тихо. Странно это… Почему за вами перестали следить?

— А я пообещал им вести себя спокойно.

— Кому — им? — удивился майор.

— Американцам, — меланхолично ответил я. — Все это время за мной, кроме вас, следило ЦРУ. Ну и местные мафиози, естественно.

— И вы так спокойно об этом говорите?

— А что мне делать? Биться в истерике и прятаться в парке под чугунными скамейками? Бросьте вы, майор. Тут такая каша заварилась, что повара уже сами не рады. А с американцами мы, бог даст, разберемся. Вряд ли они нас сегодня ждут. Так что — готовьтесь к подвигу, дружище. Вы своих бойцов проинструктировали?

— Да, — коротко ответил он. Не похоже, что мой оптимизм его заразил.

— Ну, тогда по коням. Если вы погибнете, майор, я поставлю вам роскошный памятник, — заявил я, трогая машину с места. Грубовато, конечно, зато эффективно. Лучше пусть обижается, чем боится. Я и сам боюсь, этого достаточно.

Два здоровенных бензовоза мы нашли быстро. Стояли они именно там, где я рассчитывал их увидеть. В небольшом тупичке вблизи офиса Паолы на Via Molino Delle Armi. Чудное, тихое место. В кабине одного из них на сиденье лежала сумка с рабочей одеждой. Все остальные «игрушки» также были на месте. Небольшая рыболовная сетка с грузиками на одной стороне и пластиковыми поплавками, соединенными в виде трубы, на другой. Разобранный дельтаплан, боевой арбалет с короткими стальными стрелами, 12,7-мм винтовка М82А2 с оптическим прицелом, два автомата «Узи» и три винтовки «М-16», масса патронов, гранаты. В общем, набор «Мечта террориста». Я радовался, как дитя, зато Дмитриев окончательно пал духом. Можно было переодеваться и двигаться в путь.

— Звоните своим подчиненным, Виталий Борисович. У нас сегодня по плану — подвиг. Нужны герои. — Я протянул ему трубку.

Скептически хмыкнув, он набрал номер. Я ковырялся с вновь обретенным богатством, укладывая его по возможности компактно и повисшую в воздухе паузу почувствовал не сразу.

— Они не отвечают, — напряженным голосом сказал наконец Дмитриев. Я обернулся.

— Наберите еще раз. — Он на меня посмотрел, как на дурачка. Согласен, глупость сказал.

— Они были там, когда вы уходили? Ужинать ядовитыми грибами не собирались?

— Нет. — Он казался растерянным. — Все было нормально… Мне это не нравится, Дюпре. Нужно ехать туда.

Честно говоря, мне все это тоже очень не нравилось. Особенно мне не хотелось идти на поводу у ситуации. Если это ловушка, то расставлена она классически. И я не настолько доверял Дмитриеву, чтобы исключать его участие в расстановке сачков и капканов. Экое скотство! Ведь придется ехать…

— Хорошо, — решился я. — Быстро в мою машину. Время еще есть, посмотрим на ваших раздолбаев.

Он повернулся, собираясь двинуться в ту сторону, где стоял «Мерседес», и мне вполне хватило этого мгновения. Достать из поясной кобуры пистолет вообще дело недолгое. Направив «Беретту» ему в затылок, я тихо скомандовал:

— Стоять. Руки в сторону и — лицом ко мне. У вас оружие есть, Виталий Борисович?

Он удивленно смотрел на меня. Потом на смену удивлению пришло раздраженное недоумение. Мне, конечно, было слегка неудобно, но уж очень я не люблю непонятных людей с пистолетами в руках. Если он хороший парень, я с радостью извинюсь. А в противном случае… Без оружия он мне больше нравился.

— Очень осторожно достаньте пистолет и положите его на землю. Да, вот так. А теперь отойдите. Не то чтобы я вам не доверяю, майор… Просто мне так спокойнее. Повернитесь спиной!

Я подобрал пистолет, потом подошел к Дмитриеву, обыскал его. Нет, больше у него ничего не было.

— Прелестно. Вот теперь мы можем ехать. И — не делайте глупостей. Без оружия вы — ноль.

Я сел в машину. Немного потоптавшись, он последовал моему примеру. Уже сидя рядом сказал, не глядя в мою сторону.

— Не доверяете — ваше дело. Только не надо стрелять в спину, хорошо?

Параллельным зигзагом мысли идут, однако. Я молча кивнул, выезжая на тихую в этот час улицу.

* * *

Место для своей квартиры Дмитриев выбрал на редкость живописное. Туристам обычно настойчиво не рекомендовали посещать этот район, расположенный за Statione Centrale. Грязные тротуары, облупившиеся дома, белье, висящее в открытых окнах. Негры с нагловатыми физиономиями, какие-то подозрительные типы, кучкующиеся возле парадных, чумазые дети всех цветов и возрастов. Даша говорила, что где-то здесь родился небезызвестный Адриано Челентано. Что ж, очень может быть.

Дмитриев посоветовал зайти с черного входа, и, подумав, я с ним согласился. Ломиться прямо в лоб не стоило. Но машину, его мнению вопреки, я оставил не за квартал от входа, а непосредственно у дверей. Что-то мне подсказывало, что уйти величаво и плавно у нас не получится. Отправив майора вперед, я с пистолетом наперевес двинулся за ним. Старая деревянная лестница отчаянно скрипела, и подниматься по ней на третий этаж было настоящим мучением. Создавалось ощущение, что ступеньки визжат на весь дом. Если наверху нас кто-то ждал, то отыскать лучший способ оповестить о нашем прибытии было бы сложно. Я облегченно вздохнул, когда мы оказались на небольшой грязной площадке, скудно освещенной слабенькой лампочкой. На нее выходила только одна дверь, возле которой и завис мой спутник. Я легонько подтолкнул его стволом пистолета.

— Ну? Есть ключи? Открывайте.

Он осторожно вставил ключ в разбитый замок, повернул его несколько раз. Потянул за ручку. Злорадно скрипнув, дверь начала открываться. Протолкнув внутрь майора, я с опаской двинулся вслед за ним. Длинный обшарпанный коридор, еще одна дверь, настежь распахнутая. И большая комната, тремя окнами, выходящая на улицу. Дальше можно было не ходить.

Смерть застала их врасплох. Один сидел за столом, уткнувшись лицом в еще работающий портативный компьютер, другой так и остался сидеть в кресле перед включенным телевизором. Третий и последний лежал на полу у окна, а вокруг него расплывалась небольшая лужица крови. Я вопросительно взглянул на майора.

— Говорите, ребят жалко?

— Да пошел ты… — ответил он, с ненавистью глядя на меня. И прислонился к стене, словно ноги отказывались его держать. У меня пропали последние сомнения. Этого он сделать не мог. Он — не мог. Или я ничего не понимаю в людях. Я бросил Дмитриеву его пистолет.

— Лови, майор.

По-моему, он поймал его случайно. Еще раз взглянув на его побледневшее лицо, я медленно пошел по комнате, переходя от одного трупа к другому. Убийца был профессионалом. Причем высочайшей квалификации. В течение каких-то секунд он положил всех троих. Тремя выстрелами. И потом еще три контрольных, в голову. Никто не успел даже потянуться за оружием, хотя у всех оно было. Машинально, проходя мимо, я выключил телевизор. Да, так все и произошло. Он вошел через дверь, не ту, которой воспользовались мы, а парадную, выходящую на другую улицу. Очевидно, у него были ключи. Или отмычка, замок там стоял из тех, что можно открыть пальцем. Телевизор работал, поэтому они ничего не услышали. Потом он с порога расстрелял всех троих, прошел по комнате, выстрелил еще раз в каждого, и тем же путем покинул квартиру.

— Дюпре? — тихо окликнул меня Дмитриев. Я обернулся. — Ты думаешь… Это я их? — Он уже опомнился и смотрел внимательным, каким-то глубоким взглядом. Я покачал головой.

— Нет. Это не вы. Тут работал профессионал. Он облегченно вздохнул. — Я же говорил… Насчет ликвидатора. Вот он и проявился, сука!

— Возможно. — Я решительно направился к выходу. — Пойдемте, майор. Не стоит здесь задерживаться.

Я уже почти миновал стоявшего у стены Дмитриева, когда вдруг заметил — это. Между ним и мной, на выцветших от солнца обоях замерло маленькое красное пятнышко. Очень похоже на крохотную лампочку, внезапно загоревшуюся в стене. Или на фокус лазерного прицела. Я успел перевести взгляд на Дмитриева, он посмотрел на меня, и в этот миг со звоном лопнуло оконное стекло, а в стенку, рядом с его головой с сочным звуком впилась пуля. Не сговариваясь, мы рухнули на пол и изо всех сил ринулись к дверям, отталкиваясь от грязного покрытия всеми возможными частями тела. Бежали по-пластунски, иначе не сказать. Все-таки я был прав. Это оказалась ловушка.

— Почему он выстрелил мимо? — Дмитриев задавал этот вопрос уже в третий раз.

Я давно сбросил скорость, мы уже миновали вокзал и теперь ехали по центру Милана. Никто за нами не гнался. Таинственный стрелок остался далеко позади.

— Не знаю. — Что еще я мог ответить вконец растерявшемуся напарнику?

— Почему он убил их, и не стал стрелять в меня? Почему он вообще начал убивать? Ведь он должен был дождаться, когда вы захватите Давида, а…

— Да заткнитесь вы наконец! — рявкнул я на него. Притормозил у какого-то сквера, остановил машину. — Слушайте меня внимательно, майор. Да, это тот самый ликвидатор. Скорее всего, он следил за вами, когда вы приходили ко мне. Или не он, а кто-то из тех, кто с ним работает. Возможно, это был один из ваших людей, я не знаю. Это и не важно. Охота началась. Только что он вполне мог пристрелить нас обоих. Вместо этого он фактически представился, пустив пулю в стену. Значит, это тщеславный сукин сын, которому доставляет удовольствие игра с жертвой. А раз он хочет играть — значит у нас еще есть время. И я хочу это время использовать! Забудьте обо всем этом! Сейчас у нас одна задача — Давид. И мы ее будем решать, если не впятером, то вдвоем! Хотите вы этого, или нет! Ясно?

Он долго молчал. Потом сказал уже другим, совершенно спокойным и угрюмым тоном:

— Если бы вы знали, Дюпре, как мне хочется дать вам в морду…

Я искоса взглянул на него. И промолчал. С тем же успехом он мог просто застрелиться.

К трем заветным холмам мы подъезжали уже в сумерках. Быстро надвигающаяся темнота вынуждала поторапливаться, все приготовления нужно было закончить еще засветло. Суетиться с фонариками в пределах видимости охраны поместья я не хотел категорически. Вряд ли эти американские «Рембо» забыли обзавестись приборами ночного видения. А на кой черт нам лишние трудности?

Остановившись возле самого высокого холма, круто обрывавшегося вниз со стороны поместья, мы почти бегом затащили на его вершину разобранный дельтаплан и еще кое-какую мелочевку. Арбалет, парочку «Узи», мой рюкзак со снаряжением и патронами. Стараясь не волноваться, чтобы не перепутать детали, я собрал дельтаплан. Потом мы прикрыли все это хозяйство маскировочной сеткой, и в том же темпе спустились вниз. Чтобы переехать к следующему холму. Там нужно было оставить снайперскую винтовку. При всем моем уважении к американской фирме «Баррет», производившей это чудо стрелковой техники, весило «чудо» двенадцать с половиной килограмм, да плюс прицел, и боеприпасы…

Склон холма оказался достаточно крутым. Дмитриев, тащивший на себе чемодан с разобранной М82А2, окончательно выдохся, добравшись до вершины. Слабоват был майор для таких упражнений. Спортом мало занимался. Биатлонист…

— Умеете пользоваться? — спросил я у рухнувшего рядом напарника, начиная собирать винтовку.

— Нет… — тяжело дыша, ответил он. — Такой — нет.

— Понятно, — кивнул я. — На самом деле все очень просто. Магазин на одиннадцать патронов, сменный. Стрелять будем вот этими — бронебойно-зажигательными. На дистанции 500 метров пробивает до 30 мм брони. У нас, правда, расстояние побольше, около двух с половиной километров. Но зато и броня нас не интересует. Прицел с десятикратным увеличением, вполне достаточно, чтобы попасть пальцем в небо. Смотрите внимательно, я сделаю только один выстрел, дальше работать будете вы. Подберите ориентиры, пригодится.

Он перевернулся на живот и некоторое время пристально вглядывался в силуэт дома внизу. Я закончил сборку и прикрыл готовый продукт сеткой. Лег рядом с ним. Мне и самому нужно было присмотреться к пейзажу. Некоторое время мы молчали.

— Вы всерьез думаете, что это сработает? — спросил он наконец.

Эх, лучше бы и дальше молчал, ей богу… Откуда я мог знать, что сработает, а что нет? Авантюра, она и в Италии авантюра…

— Всерьез думаю, — буркнул я. — Доживем — увидим. Главное, не суетитесь в финале. Мне бы очень не хотелось, чтобы вас засекли после первого же выстрела. Шума мы наделаем достаточно, но все равно… Вы поаккуратнее. О'кей?

— Хоккей, хоккей, — пробормотал он и отвернулся. Скучный человек, никакого энтузиазма. Эх, Рихо бы сюда… С ним бы мы в два счета своротили весь этот «тюрямок». Где он сейчас, интересно? Неужели где-то поблизости?

— Ну, раз хоккей, тогда помчались дальше. У нас еще масса дел, а уже почти ничего не видно. Руки в ноги, майор, спускаться легче, чем карабкаться.

С видимым отвращением он заставил себя подняться, и мы поскакали, как два горных… Гм… Барана. Да, именно так — два барана. Они же — два осла. Какой нормальный человек во все это ввяжется?

Одну машину мы оставили в небольшой рощице, возле того места, где дорога к поместью делала последний поворот перед почти километровым прямым участком. С большим запасом обогнув парк, минут через двадцать мы на втором бензовозе добрались до озера. К этому времени темнота окончательно запеленала окрестности. Теперь увидеть из дома нас не могли, но расслабляться все равно не стоило. Прежде чем подъехать к берегу, я еще минут сорок посвятил пешему изучению ландшафта. Охраны, конечно, здесь быть не должно, а вот парочка любителей купания при луне вполне могла забрести. Но, к счастью для них, не забрела, в этом я убедился, обшарив весь берег с нашей стороны озера. Вернувшись, я отдал сидевшему в машине Дмитриеву прибор ночного видения, и мы пустились в путь. Я, как первопроходец, шествовал перед машиной, а он ехал за мной. Таким вот караваном дружбы мы и добрались до озера. Каменные блоки, ограждавшие заборную трубу, по которой вода поступала в бассейн перед домом, по-прежнему невозмутимо торчали из воды. Пока все шло хорошо. Во мне начинала расти уверенность в том, что все у нас получится. Или не получится. Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить.

Вдвоем с Дмитриевым мы кое-как растянули вокруг трубы сеть. Грузики ушли на дно, а верхнюю часть мы за два конца закрепили на берегу, по обе стороны трубы. Всплывшие пластиковые поплавки образовали небольшой полукруг, более или менее ограждающий участок вокруг отверстия, через которое в трубу попадала вода. Я засунул туда руку. Напор оказался достаточно сильным и, что самое важное, постоянным. Больше всего я боялся, что они меняют воду в бассейне не непрерывно, а эпизодически, перекрывая систему в остальное время. Но — до этого местные умники не додумались.

— Тащите шланг, — скомандовал я, вытирая об себя руки. Махровых полотенец по деревьям развесить никто не удосужился.

Совместными усилиями мы запихнули сливной шланг бензовоза в отверстие трубы, после чего я на всякий случай закрепил его капроновым шнуром. Закончив, наконец, все эти водные процедуры, мы с облегчением выпрямились. И посмотрели друг на друга.

— Ну, что? — спросил Дмитриев. — Открываем?

Я взглянул на часы. Одиннадцать вечера. Да, самое время для гадких проделок. Утвердительно кивнул коллеге.

— Открываем. И да простят нас борцы за экологию… — Дмитриев усмехнулся и отправился к машине.

Через минуту не бурный, но обильный и мерный бензиновый поток устремился по трубам в сторону поместья. Так сказать, от нашего дома — к вашему. С наилучшими пожеланиями. До неприятельского бассейна, по моим выкладкам, получалось никак не менее четырех километров. Так что времени у нас в запасе было навалом. Оставалось окончательно загадить местную флору парочкой легких мин, совмещенных с сигнальными ракетами, пристроить к ним кучу растяжек, прикосновение к каждой из которых вызывало взрыв, — и все. Можно было отправляться на боевые позиции. Где нас ожидал холодный ужин и горячий кофе из термоса. «Непьющему» Дмитриеву я специально захватил чай.

Мы валялись на теплых подстилках, расстеленных на вершине холма, молчали каждый о своем, и любовались мерцающей роскошью небес. Теплая итальянская ночь сияла великим множеством ярких звезд, складывающихся в причудливые силуэты созвездий. Словно россыпь бриллиантов, усеивали они черный, глубокий бархат неба. В такие минуты мне отчего-то безумно хотелось летать. Когда-то, в детстве, старый Коцукэ-сан рассказывал мне о великом воине и самурае Ямамато Сакино, который, как говорилось в преданиях, умел передвигаться по воздуху. В те времена я мечтал вырасти и стать столь же великим, как легендарный герой. И тоже научиться парить над землей, коршуном набрасываясь на своих врагов, и, победив их в жестоком бою, вновь взмывать в облака. Вроде бы уже давно это было, успел вырасти, многое узнать и о многом забыть, но все равно, каждый раз, когда я вглядывался в великий небесный океан, меня безудержно тянуло в эти холодные и блистательные глубины. К чему бы это? Мечта, блажь, бред воспаленного сознания? Не знаю… Может быть, где-то в глубине души еще осталось что-то от меня — того, прежнего?

— О чем вы думаете, Дюпре? — спросил Дмитриев и… я вернулся на землю.

— О разном. Не сошел ли я с ума, например, — сказал я совершенно искренне.

— Ну-у… — усмехнулся он. — Это даже не вопрос. Конечно сошли. И, похоже, давно.

— Да, — согласился я. — Наверное вы правы.

— Я все хотел у вас спросить, — преодолевая нерешительность, продолжил майор. — Зачем вы все это делаете? Вы же богатый человек, а занимаетесь какой-то ерундой. В войну играете?

— Знаете, Виталий Борисович… Я и сам очень часто об этом думаю. И не могу найти одного, простого ответа. Богатый, говорите… У вас когда-нибудь было много денег? Настолько много, чтобы вы могли о них не думать?

— Конечно, нет. У меня и просто-то денег никогда не бывало, — ответил Дмитриев.

— А у меня их всегда было много. С детства. Вокруг меня было столько денег, что думать о них, как о чем-то очень важном, мне и в голову не приходило. Я родился сытым, и я нежадный человек. В сущности, мне не много надо. Поэтому и нет во мне этого общего для всех стремления выдрать чужой кусок и перегрызть за него глотку. Власти я тоже не хочу, слишком хорошо знаю, что это такое. Хотел бы жить спокойно и счастливо, вдали от всех, но скучно. Меня воспитывали как воина, а не как отшельника. А на чьей стороне воевать… Это субъективно, майор. Беда в том, что все вокруг разные. Вы, например, вчера утром работали на Родину, вечером на мафию, а сегодня на меня. Меняется жизнь, меняетесь вы. Так же и остальные люди. А я почему-то упрямо верю, что у меня свой, особенный цвет. И хочу его сохранить, не прельстившись ни деньгами, ни властью. Стрекалов пока со мной одного цвета, и я иду с ним. Изменится он — мы станем врагами. И я не удивлюсь этому. Такова жизнь. Многие думают, что распоряжаются ею, но это иллюзия. Понимаете?

— Не очень, — тихо сказал он, задумчиво глядя на меня. Боги, и зачем я ему все это говорю? Ведь и сам-то ничего в своей жизни не понимаю. Чего не хочу — знаю точно, а вот чего же я все-таки хочу… Не знаю. Пытаюсь понять — и не могу. Как, почему, зачем живу — не знаю. Может быть, просто зря?

Усилием воли заставляя себя закрыть эту часть души, так не вовремя распахнувшуюся перед чужим мне человеком, я поднялся на ноги. Три часа ночи. Пора. Время бросать камни.

— Ну что ж, майор. О высоком мы попробовали поговорить. Теперь вернемся к нашим баранам. Вы фокусы любите? Тогда смотрите внимательно…

Тщательно пристроившись к стоявшей на сошках винтовке, я прицелился, ориентируясь по освещенным окнам первого этажа, помянул всех известных мне богов и — выстрелил. Через мгновение ярчайшая вспышка осветила весь фасад трехэтажного дома. За четыре часа бензин перетек по трубе в бассейн и растянулся по всей его поверхности тонкой, но чрезвычайно горючей пленкой. А мой выстрел ее поджег. В красноватых отблесках, осветивших участок парка перед домом, мелькнул силуэт машины. И я наудачу послал в него несколько пуль. Не сбавляя скорости бронированный автомобиль с запасным пультом управления сигнализацией проехал еще несколько метров и величественно опрокинулся в пылающий бассейн. Интересно, что это за броня, если я ее с двух километров прошил пулей? Порча любимой хозяйской машины была сверх программы, а потому еще более приятна.

Настал момент для второй части нашего дивертисмента.

— Вы все помните? — спросил я майора. Он кивнул. — Чудненько. Тогда — к барьеру. Удачи вам, Виталий Борисович.

— Спасибо, — коротко ответил он. — И вам тоже… Ни пуха… — И начал быстро спускаться с холма.

Я искренне послал его «к черту», и тоже двинулся вниз, но в другую сторону. До моего «барьера», расположенного на соседнем холме, было еще километра три ходу. Спустившись, я перешел на легкий галоп.

Героически одолев подъем на вершину холма, я взглянул на часы. Потом вниз, на поместье. Переполох там был в самом разгаре, значит, времени у меня оставалось в обрез. Быстро начал натягивать на себя ремни со снаряжением, пристегивать всякие полезные чехлы и футлярчики, закрепил на груди арбалет, пристроил под обе руки по коротенькому «Мини-Узи». Напялил черную маску на свою героическую физиономию. Словом, кульминационная сцена из красивого голливудского боевика. Оружия было море, и меня, как в том старом анекдоте, интересовал только один вопрос — как вся эта ***** полетит? К сожалению, проверить это можно было только опытным путем.

Я закурил, прикрывая огонек зажигалки рукой. И в этот момент в беспросветно темной дали дважды мигнул желтый огонек. Дмитриев вышел на старт. Я достал фонарик и ответил. Прошло минут десять, и вот на абсолютно прямом участке дороги, который упирался прямо в ворота поместья, показался свет фар. Машина на большой скорости неслась вперед, нагло попирая законы о частных владениях. Люди, суетившиеся возле горящего бассейна, на мгновение замерли, очевидно получив сообщение от охраны ворот, а затем быстро направились в ту сторону, навстречу приближающейся машине. Но ничего изменить они уже не могли. Бензовоз смел закрытые створки автоматических ворот, проехал еще метров двадцать и взорвался, выплескивая из своего нутра тонны горящего бензина. Давненько я не видывал такого фейерверка. В то мгновение, когда прозвучал взрыв, я сильно разбежался и отважно нырнул с обрыва, равно надеясь на свою удачу и на большое крыло спортивного дельтаплана, раскинувшееся над моей головой. Вопреки здравому смыслу, и то и другое меня не подвело.

Пролетая над самыми верхушками садово-паркового ансамбля, начинавшегося сразу за забором, я лениво думал о том, какой же я все-таки талантливый. И даже гениальный. Все мои расчеты оправдались на сто процентов. Ветер дул достаточно сильный, и в нужную мне сторону, а мощный воздушный поток, бьющий от подножия холма, с похвальной четкостью доставил меня точно туда, где я и собирался высадиться. Весь местный люд был шибко занят тушением пожаров, и никто не заметил, как я легко и грациозно приземлился рядом с вертолетной площадкой. Непосредственно за световым пятном от прожектора, освещавшего небольшой вертолет. Положительно, дельтапланеризм потерял во мне гениального спортсмена.

С радостью ощутив под ногами твердую землю, больно треснувшую меня по пяткам, я первым делом избавился от своего «крыла». При всех его достоинствах стрелять, будучи вынужденным двумя Руками держаться за раму, я никак не мог. Конечно, существовали разновидности, вполне пригодные и для воздушных террористов. Я сталкивался с ними в наших тренировочных лагерях и в Ливии, но требовать подобную модель от Паолы было бы глупо.

Спасибо и за спортивный. Уложив его на землю, темной внутренней стороной кверху, я еще раз огляделся.

Вокруг царила мертвая тишина. Как и утверждали наблюдатели, вертолетная площадка не охранялась. Очень даже зря. Мимолетно пожалев о том, что вместо бронежилета я взял в сражение лишний автомат, который вполне мог добыть на месте, я направился к вертолету. И в силу своей вредной сущности не нашел ничего лучше, чем пристроить к нему мину. Установив часовой механизм на пятнадцать минут, я осторожно проскользнул к дверям. Замочек там был ну очень простенький. Наивные люди, на что они рассчитывали? На сигнализацию, что ли? Так мы ее… Пристроив к проводку небольшой приборчик, тут же взявший на себя функцию управления этим участком цепи, я спокойно вскрыл замок и проник внутрь. Для оператора, бдительно наблюдавшего за показаниями датчиков сигнализации где-то там, на основном контрольном пульте, картина ничуть не изменилась. Техника в руках дикаря — кусок железа, прав был мой инструктор.

Интересно, как там дела у Дмитриева? Насколько я понимал, как раз в этот момент он должен был, пыхтя, забираться на холм. Вообще в его задачу входило вывести бензовоз на финишную прямую и, заблокировав руль и педаль газа, покинуть машину на безопасном расстоянии от ворот. Предварительно включив взрывное устройство. Затем он должен был пешим порядком добраться до винтовки, оставленной нами на холме, и оттуда по мере возможностей поддерживать возникший в поместье беспорядок. Бронебойно-зажигательные патроны калибра 12,7 мм очень этому способствовали.

Планировка внутренних помещений дома прочно отпечаталась в моей памяти, так что сориентироваться на местности было проще простого. Третий этаж оказался почти пустым. Единственный обитатель встретился мне в тот момент, когда я уже собирался покидать этот уровень. Коренастый крепыш в белой футболке вышел из маленькой комнатки возле лестницы. И немедленно за это поплатился. Понятия не имею, кем он тут числился, но его короткая прическа мне не понравилась. Насколько я помнил, Давид брил голову наголо. Здоровяк не успел даже пикнуть — на таком расстоянии стальной болт, пущенный из арбалета, прошил его тело, словно воздушный шарик. Больше в той комнатке никого не было, и, вставив новую стрелу, я спустился на следующий этаж.

Дальше события развивались стремительно и для хозяев дома достаточно печально. Двое мужчин, сидевших в холле у телевизора, даже не заметили, что они уже умерли. Снабженный глушителем «Узи» тявкал тихо, словно извиняясь, но от этого он не стал менее эффективным. Не останавливаясь ни на секунду, все время меняя положение тела, наклоняясь, выпрямляясь, я как юла перемещался от дверей к дверям, постоянно контролируя каждый сантиметр окружающего пространства. Очередная дверь, я пинаю ее, в появившуюся щель замечаю фигуру человека и стреляю, не дожидаясь, пока дверь распахнется окончательно. Резко обернувшись, встречаю короткой очередью следующего. Он еще только-только начинал открывать дверь, ведущую в комнату напротив — мгновение и, отбросив его оседающее тело, я врываюсь в эту комнату и из двух стволов поливаю четверых людей, сидящих за столом. Вернее, сидевших за столом. Поменяв магазины, я возвращаюсь в коридор и прохожу его до конца. Чисто. На этом этаже больше никого нет. И Давида тоже нет.

Вот-вот начнут возвращаться люди, побежавшие к воротам, через несколько минут взорвется вертолет — время поджимало меня со страшной силой. Дверь! Короткая очередь, и человека буквально отбрасывает внутрь. Я прыгаю следом и сталкиваюсь лицом к лицу с пожилым седовласым человеком, онемевшим от изумления. Не думая, бью его стволом автомата по печени, разворот — и магазином в висок. Эх, черт, какой мог бы получиться «язык»… Все, поздно. Выскакиваю из комнаты, бегу дальше. Пусто. Пусто. Пусто. Заперто? Очередь в замок, ногой в дверь — пусто. Нет ни Стеннарда, ни Давида. Вообще больше на трех этажах никого нет.

Взрыв, от удара дом сотрясается до основания. Все, вертолеты у ребят закончились. Но следом раздается еще один взрыв, намного более мощный. Ага! Похоже, что хваленый зенитный комплекс тоже сделал хозяевам ручкой. Я бегом направляюсь в подвал, это моя последняя возможность найти Давида. Там находится пульт управления сигнализацией и охранным периметром, там же еще один выход в парк, возможно, и опального финансиста содержат где-то рядом.

Охранника, навстречу мне бегущего по лестнице, я замечаю сверху. Первым. Он на бегу поднимает голову, я замечаю, как расширяются его глаза, в них замирает удивление… Замирает навсегда. Перешагнув через его тело, бегу по коридору. Одна из дверей бронированная. А над ней подвешена небольшая телекамера. Странно, а в доме я их не видел. Пожалели средств, или просто не заметил? Не останавливаясь, стреляю на бегу. Брызги стекла летят во все стороны, а я уже стою перед дверью. Из пуленепробиваемого футляра, лежавшего в специальном кармашке моего жилета, осторожно вытягиваю гибкую полоску пластиковой взрывчатки. Быстро прилаживаю ее на замок, втыкаю детонатор, и пнув дверь рядом, прячусь в соседней комнате. Взрыв. В коридоре плотная дымовая завеса, сработала пожарная сигнализация, из трубы на потолке хлещет вода.

В прыжке двумя ногами выбиваю зависшую в металлическом переплете дверь и вбегаю в помещение. С пола начинает подниматься человек, и я, продолжая свое движение, наношу ему сильный удар по лицу, который отбрасывает его к стене. Несколькими очередями разбираю на микросхемы всю эту мигающую и звенящую электронику, выбрасываю автомат. Кончились патроны. Есть неполный магазин во втором, любимая «Беретта» с двумя обоймами и арбалет за спиной. Маловато. Пора прощаться. С тем, что осталось от хозяев. Человек у стены делает какое-то движение, и я, не успев еще толком обернуться, стреляю. К пистолету тянулся, ублюдок. Все. Я победитель, самый-самый, всех прекраснее и лучше. Где, говорите, у вас тут выход?

Раздается призывный писк зуммера. Оглядываюсь и вижу валяющуюся на полу трубку сотового телефона. И вот тут меня пронзает внезапная мысль — черт, свою-то «трубу» я впопыхах оставил в «Мерседесе»! Выходит, что связи с подчиненными синьорины Бономи у меня нет? И все из-за этой суеты со снайпером. Ладно, и до него дойдет черед… Где же Давид? Не понимаю… Времени больше нет. Наверху слышны голоса, похоже, что вернулась «пожарная команда». Устраивать с оставшимися охранниками соревнование по пулевой стрельбе у меня нет ни малейшего желания. В следующий раз, возможно…

Выход в парк я нашел легко, еще проще оказалось открыть замок, ключи просто лежали рядом на полке. Снаружи, сразу у дверей, расположились вольеры с собаками. Судя по доносившимся оттуда звукам, содержали в клетках отнюдь не болонок. И сидели бедняжки на жуткой диете. Оставалось только радоваться, что вся эта гавкающая и рычащая компания находится за забором, а не вне его. Только кросса наперегонки с голодными волкодавами мне не хватало.

В парке сейчас никого не было. Легко передвигаясь от дерева к дереву, я добежал до высокого забора. Три метра — пустяк, если, конечно, хотя бы в общих чертах представляешь, как это делается. В свое время я учился преодолевать и не такие препятствия.

Оказавшись на той стороне, я сразу же рванул в сторону холма, на котором, по идее, меня с нетерпением ожидал Дмитриев. У него был прибор ночного видения, у меня — нет, поэтому он заметил меня первым. Очевидно, майору стало одиноко на вершине, или же у него закончились боеприпасы. Хотя нет, последнее — вряд ли. За все время, пока я упражнялся в человеколюбии внутри дома, я лишь дважды заметил следы от его попаданий. Сочетание зажигательных патронов с обстановкой комнат создавало эффект мгновенный и ослепительный. С автоматом в руках майор выскочил мне навстречу. Мы сошлись вплотную и… остановились. Он с недоумением смотрел то на меня, то куда-то за мою спину, силясь, по всей видимости, разглядеть плененного Давида. Наконец до него дошло, что я стою перед ним в гордом одиночестве.

— Ну… И — что? — спросил он, явно ни черта не понимая.

— Ну… И — все, — столь же глубокомысленно ответил я. — Графиня с изменившимся лицом бежит к пруду… Делаем ноги, генералиссимус, сейчас нас многие будут хотеть.

Он собирался спросить что-то еще, но передумал и, махнув рукой, последовал моему примеру. Около трех километров мы бежали молча. Наконец я счел, что мы уже достаточно отдалились от театра военных действий. И выбрав кочку помягче, с удовольствием на нее свалился. Дмитриев, тяжело дыша, рухнул рядом.

— Что… Что все это значит? — не успев отдышаться, спросил он.

— Давида там не оказалось. Я перекрошил полдома в мелкий винегрет и обшарил вторую половину. Может быть, он там и был. Но сейчас его нет. Что еще вас интересует? — деликатно осведомился я.

— Как мы будем отсюда выбираться? — выдохнул майор, и я невольно восхитился. Вот что значит — аналитик! Зрит в корень мужчина, не разменивается.

— Сейчас попробуем, — пообещал я.

Слава богам, номер Паолы я помнил наизусть. А трубку сотового телефона догадался захватить в разгромленной аппаратной. Пока еще не улеглась суматоха и они не успели взяться за ум, этой связью вполне можно было пользоваться. Паола ответила сразу же, будто ожидала моего звонка. Собственно говоря, так оно и было.

— Андре? Где вы? — быстро спросила она.

— Возле дома. Километрах в трех от дороги. — Я понимал, что нам не до приветствий.

— Какой дороги? Той, что ведет к поместью? — Да. Если постараться, то минут через пятнадцать мы будем на ней. Кто-то сможет нас забрать?

— Да, конечно, только постарайтесь не задерживаться. Из дома уже звонили в полицию, скоро здесь начнется светопреставление. Мы будем ждать вас возле второго от дома поворота. Быстрее!

Вот в этом она была права. Весьма красноречиво посмотрев на своего спутника, я молча встал с земли и потрусил в сторону предполагаемого места встречи, постепенно наращивая скорость. Дмитриеву ничего не оставалось, как двинуться вслед за мной.

Что означало ее «мы», я понял, едва кортеж из нескольких машин поравнялся с небольшим камнем, на котором я восседал в ожидании спасителей. Нам с майором удалось опередить их минут на пять, и я даже успел закурить единственную целую сигарету, оставшуюся в изломанной пачке «Benson Hedges». Хороший, кстати, табак. Душистый.

Из первой и последней машин как горох посыпались вооруженные люди, а из второй… Один из «костюмов» услужливо придерживал дверцу, в то время как синьорина Бономи лично вышла поприветствовать своих героев. Впрочем, настроение у нее было так себе, на «троечку».

— Почему вы не отвечали на звонки? — сразу же, с места в карьер набросилось на меня «чудное видение».

— М-м-м… По ряду причин… — уклончиво ответил я.

— Вы могли погибнуть, вы это понимаете? — зло сказала она.

— Естественно.

А чего тут непонятного? И к чему, собственно, такая патетика?

— Да нет же, Андре! Вы зря все это делали! Наблюдатели сообщили, что Давида вывезли из дома на вертолете, и было это в восемь часов вечера. Вы еще только подъезжали сюда, а его уже не было в доме. Я приказала предупредить вас, но… Вы не отвечали… А о ваших планах никто не знал.

Ничего себе пикник… Получается, веселились мы исключительно для собственного удовольствия? И все потому, что я имел глупость оставить в машине телефон. М-да… Я посмотрел на Дмитриева. А он, очень выразительно — на меня. И мне не оставалось ничего другого, кроме как пожать плечами и отвернуться. Честное слово, если бы он сейчас пожелал дать мне в морду, я бы и пальцем не пошевелил, чтобы ему помешать.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Со стороны наша «скульптурная группа» должна была выглядеть на редкость живописно. Героический я, весь в автоматах и арбалетах, хмурый Дмитриев и прекрасная Паола, истинное украшение коллектива, стоим возле бронированного лимузина, окруженные плотным кольцом охранников и тупенько смотрим друг на друга. Совершенно не представляя, что делать дальше. Лично у меня, например, в голове крутилась только одна мысль — хорошо бы вернуться в гостеприимный дом «американских друзей» и разнести там все окончательно. До основания, так сказать. И уж затем… В общем, эту глупость я и к мыслям-то отнес только по привычке. Дмитриев, который наконец-то осознал, в какую он попал компанию, впал по этому поводу в легкое оцепенение, а Паола смотрела на нас обоих и явно с большим трудом удерживалась от длинной и вовсе не благозвучной тирады. Лишь телохранители реагировали на все происходящее нормально. Они просто зависли над ситуацией и смотрели в основном по сторонам, мудро предоставив нам право разобраться самостоятельно.

Неизвестно, сколько еще могла бы тянуться эта немая сцена. Прервал ее стрекочущий звук, издаваемый низко летящим вертолетом. Похоже, начал подтягиваться зритель. Почти одновременно на дороге показалась вереница автомобилей, состоявшая, судя по завыванию сирен и бегающим огням мигалок, большей частью из полицейских машин. Пока они были еще далеко, но приближались довольно резво и через несколько минут вполне могли оказаться здесь. Вот радость-то… Мы с Паолой переглянулись. И прекрасно друг друга поняли.

— Нам с ними не разминуться, — быстро сказала она. — У меня в этом районе есть ферма. Они не смогут ничего доказать, если…

— Если нас здесь не будет? — вежливо расшаркавшись, закончил я ее мысль. — Одобряю. Думаю, нам удастся выпутаться самостоятельно.

— Я искренне на это надеюсь, — чуточку быстрее, чем могла бы, произнесла Паола. — Мне будет очень жаль, если с вами что-нибудь случится. Очень жаль, поверьте…

Она посмотрела на меня так, что я почти поверил ей. Во всяком случае, мне очень хотелось ей поверить.

— Моя машина на месте? — торопливо спросил я, знаками приказав Дмитриеву отходить в сторону высокого и густого кустарника. Она молча кивнула, не сводя с меня глаз.

— Отлично. — Я тоже начал потихоньку отступать в кусты. — Как с вами связаться?

— Звоните по известному вам номеру. Когда все это закончится, я буду в своем доме, на озере Комо. Найдите меня, Андре, обязательно! Да бегите же, они сейчас будут здесь!

Совет был весьма своевременным. Махнув ей на прощание рукой, я быстро нырнул в колючие заросли. Уже углубившись метров на двадцать в этот итальянский вариант лесной чащобы, я услышал за спиной скрип тормозов, хлопанье дверок и резкие команды, которые были понятны и без перевода. Да, когда эти ребята доберутся до поместья и посмотрят на него свежим и непредвзятым взглядом… Паоле будет чертовски сложно убедить полицию в случайности своего присутствия в этом районе. Хотя улик против нее не было никаких. В конце концов, это ее страна, разберутся как-нибудь.

— Дюпре? — позвал меня из темноты Дмитриев.

— Он самый, Виталий Борисович. Как вам здесь? — откликнулся я шепотом.

— Хреново, — коротко охарактеризовал ситуацию майор. И я не мог с ним не согласиться.

Было уже около шести утра, когда мы добрались до шоссе. По дороге не обошлось без приключений, Дмитриев пару раз чувствительно стукнулся головой, решив бегом спуститься с холма и поскользнувшись на втором шаге, а я промочил ноги. Аж по самое «это самое». Успешно потрудившиеся в доме автомат и арбалет срочно требовалось выбросить, слишком уж явной была улика. Отойдя на несколько километров, я начал было подыскивать подходящее место, и почти сразу его нашел, провалившись по пояс в какую-то мокрую яму. Она-то и стала нашим «оружейным складом». Туда же полетела и винтовка майора, разгуливать при дневном свете с армейской «М-16» было просто неприлично. Теперь на двоих у нас имелся один пистолет с запасной обоймой, несколько хитрых технических штучек из моего арсенала, нож и невыносимое количество пессимизма. Этого добра и я, и мой напарник накопили с большим запасом.

— Что будем делать? — спросил у меня Дмитриев, с неодобрением взиравший на почти пустую дорогу. Лишь редкие грузовики пролетали по ней в этот ранний час. Мы сидели в придорожных кустах, восстанавливая силы и вырабатывая стратегию и тактику.

— Путешествовать, — ответил я. — Вы никогда не катались «автостопом» по любимой и необъятной Родине?

Он с большим недоверием взглянул на меня, потом с той же миной на лице осмотрел свой костюм.

Большой разницы не наблюдалось, оба мы были ободранными и грязными до безобразия.

— Честно говоря, я бы таких пассажиров не взял — предельно вежливо заметил он.

— А если вам показать пистолет? — поинтересовался я.

— Тогда это грабеж, а не путешествие. Нам есть, что терять?

Похоже, что мое общество влияло на него не самым лучшим образом.

— По-моему — нечего, — ответил я. Он кивнул, соглашаясь.

— Мне тоже так кажется. Работаем по стандарту? Я ложусь поперек шоссе, а вы убеждаете водителя, хорошо? У вас это должно получиться более… доходчиво.

— Хорошо, — согласился я. — Да, Виталий Борисович… Я давно хотел извиниться за вчерашнее недоразумение. И с пистолетом, и с телефоном. Людям свойственно ошибаться. Вы уж не держите зла…

— А, бросьте… — широко улыбнувшись, махнул рукой Дмитриев. — Кстати, мне начинает нравиться ваш стиль. Абсолютно непрофессионально, разумеется, но сама наглость потрясает. И, что характерно, действует ведь! Как вам это удается?

— Фамильная тайна, — раздуваясь от гордости, объяснил я. — Главное — бить первым. И не промахиваться.

Захват машины проходил в лучших традициях жанра. Дмитриев, кряхтя, разлегся на дороге, и это жалкое зрелище не оставило равнодушным водителя старенького «Фиата». Он остановился, вылез из машины и уже почти приступил к оказанию первой помощи, но тут Дмитриев внезапно ожил и саданул незадачливого автолюбителя по голове, отправив его сознание прогуляться. Я подбежал, когда все уже закончилось. Убедившись в том, что водитель остался жив, и оттащив его в кусты, я ненавязчиво поинтересовался у майора причинами столь негуманного поведения. Ответ был прямым и обескураживающим.

— Вы бы знали, как от него воняло луком, Дюпре… Я еще не сильно его ударил.

Умылись мы на ближайшей заправочной станции, в туалете, оборудованном на все случаи жизни. Поскольку машина нам досталась отнюдь не роскошная, никто из зевающих служащих заправки не обратил на нас внимания. Мало ли какие чумазые личности передвигаются в такое время по дорогам.

Затем мы вернулись в машину и в той же спокойной и невозмутимой манере доехали до Милана. Уже вовсю светило солнце, и в его теплых лучах городские улицы просыпались, на глазах наполняясь машинами, трамваями, пешеходами. Полицейскими. Первый раз увидав карабинеров, мы с Дмитриевым, не сговариваясь, полезли за оружием. Силовое решение проблем начинало входить в привычку. Но пригревшиеся на утреннем солнышке служивые проводили наш «Фиат» ленивым взглядом и, отвернувшись, тут же забыли о его существовании. Юные и длинноногие итальянки интересовали их гораздо сильнее.

Бросив машину возле церкви, мы прошли свежим, по-утреннему радостным парком, и оказались там, откуда вчера вечером стартовала наша экспедиция. Темно-вишневый «Мерседес» по-прежнему стоял в маленьком переулке, близ Via Molino delle Armi. Вместе со всеми нашими пожитками.

Переодевшись в чистую одежду и с наслаждением закурив, я не без интереса наблюдал за тем, как ведет себя мой напарник. С большим чувством, толком и расстановкой Виталий Борисович проверил свой коротенький Р7КЗ немецкой фирмы Heckler Koch и аккуратно разместил его в плечевой кобуре. После чего повернулся ко мне, всем своим видом демонстрируя готовность к подвигу. Шелуха цивилизации слетала с него крупными кусками.

— А давайте ограбим банк? А, Виталий Борисович? — спросил я, имея перед собой цель шаловливую и паскудную. Уж очень смешно было смотреть на новоявленного Рэмбо. Он, однако, насмешки не заметил и отреагировал на удивление четко.

— Какой?

Я понял, что мне осталось лишь назвать адрес. И нам придется грабить этот банк. Клиент дозрел.

— Я пошутил. Извините, — поспешил я разрядить ситуацию. — Вы не напрягайтесь так, Виталий Борисович. Это все — проходящее. Искусство вечно. Лучше помогите мне разобраться со стратегией… — И я вкратце рассказал ему все, что знал сам об этой истории. Раз уж судьба связала нас, пусть она и развязывает. Ему от меня теперь деваться некуда, а человек он, похоже, неплохой. Сыграем дуэт, авось получится.

Внимательно выслушав мою историю, Дмитриев некоторое время сидел молча, с отсутствующим видом уставившись прямо перед собой. Затем заговорил.

— Я думаю, что Кольбиани преследует какие-то свои цели в этой игре. Как игрок он на поле не нужен, это не его партия. Раз он решил в нее влезть, значит обладает максимально возможной информацией, знает больше, чем все остальные участники.

Нужно взять его и заставить говорить. Кроме того, ваша девушка, Даша, находится в его руках. И я не думаю, что она в безопасности. Рано или поздно, но Кольбиани узнает о вашем тесном сотрудничестве с синьориной Бономи. Если репутация вашего отца не остановила его, когда он предлагал вам убить синьорину, то она не остановит его и в дальнейшем. Далее…

Американцы сейчас должны проявить себя. Скорее всего, они начнут давление на клан Бономи легальными способами и одновременно спустят с поводка южан, которые устроят резню. В этой ситуации Давид нужен им как средство давления на вашего отца, чтобы удержать его в стороне, не дать вмешаться.

Он замолчал и посмотрел на меня.

— С чего вы взяли, что он будет вмешиваться в конфликт между итальянскими кланами и ЦРУ? — удивился я. — Насколько я его знаю…

Тут я остановился. Насколько я знаю… Да я ничего не знаю. Кто стрелял в Марсано? Почему отец приказал похитить Дашу? Зачем, наконец, он передал Стрекалову, а тот переслал сюда мои документы? Ответ один — понятия не имею.

— Хорошо. Согласен. И что дальше?

— Дальше? — Он пожал плечами. — Нужно что-то предпринять, и тогда возникнет какое-то «дальше». У вас есть три варианта — встать на сторону Паолы, поддержать Кольбиани или же просто скрыться в неизвестном направлении. С моей точки зрения — кстати, она мне кажется наиболее разумной, третий вариант оптимален. А вы уж сами решайте.

— Ну, насчет трех вариантов, это вы загнули. Впрочем, у вас-то их тоже немного, — напомнил я собеседнику. — Ваши бывшие московские хозяева — та же самая мафия. Они, мой отец, американцы, Кольбиани — насколько я понимаю, это одна компания, которую объединяют очень большие деньги. Не могу понять, как именно, но они все связаны между собой. Вам в ту сторону ходить не следует, киллер уже оплачен. Кстати, что с ним будем делать?

— А что мы с ним можем сделать? — вполне резонно спросил Дмитриев. — Он будет искать меня там, где будете вы. А кому достанется первая пуля — я не знаю. Вся эта компания, о которой вы только что так красиво говорили, имеет зуб не только на меня. Вы им тоже не нравитесь. Поживем — увидим.

— Доживем — увидим, — машинально поправил я его. За последнее время эта фразочка превратилась в одну из излюбленных. — Значит, будем дружить с синьориной Бономи против всех остальных?

— Придется, — согласился он. — Она очаровательная женщина. Помните это — «Красота спасет мир»?

— Сомневаюсь я, что речь шла именно о синьорине Бономи… — пробормотал я, заводя мотор.

— И куда мы направляемся? — спросил Дмитриев, устраиваясь поудобнее и набрасывая на себя ремень безопасности.

— В гости к синьору Кольбиани, — ответил я.

— А вы знаете, где его искать? — удивился майор.

— Нет. Зато я знаю, где он будет искать меня. Вот там-то мы и встретимся.

* * *

В отель мы проникали как заправские злоумышленники. Остановив «Мерседес» на соседней улице, я вооружил Дмитриева автоматом «Узи», оставшимся мне в наследство от покойного синьора Марсано, а сам прихватил полюбившуюся мне клюшку для гольфа. Плюс пистолет, естественно. Беспрепятственно миновав широкие ворота, ведущие в подземный гараж, мы прогулочным шагом добрались до лифта, находящегося в самом конце огромного помещения. Расположение видеокамер я запомнил по первому посещению гаража, и теперь мы шли специальным противолодочным зигзагом, избегая попадать под их бдительные объективы. Терпеть не могу всей этой «гласности».

Поднявшись на лифте до десятого этажа, мы вышли. Дальше нужно было двигаться пешим порядком. Время нам досталось самое что ни на есть неудачное. Утро, половина постояльцев идет на завтрак, другая половина уже возвращается с него, везде шныряют горничные со своими тележками — работать совершенно невозможно.

Первая ласточка встретилась нам на лестнице. Крупный мужчина, одетый, несмотря на жару, в джинсовую куртку и брюки, сидел на лестнице и читал пухлую газету. Мишень — пальчики оближешь. Разве что слепой не попадет. Подмигнув Дмитриеву, я сделал шаг вперед и направил пистолет на любителя утренних новостей. «Ку-ку» — произнес за моей спиной майор. Только тогда этот чудак нас заметил.

Пока я держал его на мушке, Дмитриев осторожно приблизился и задал несколько вопросов. Слава богам, хоть он знает итальянский. Чему-то довольно усмехнувшись, майор выпрямился и спросил у меня:

— Стукнуть синьора? Или вы его… — Он сделал неопределенный жест рукой.

— Стукните, Виталий Борисович, — милостиво разрешил я.

Врезал он ему малограмотно, но сильно. Детинушка рухнул на ступеньки, как подкошенный.

— Ну? И что мы имеем с этой птицы? — спросил я, сгорая от нетерпения.

— Как обычно, — ответил Виталий Борисович. — Жир. Вы были правы. Они приехали ночью и с тех пор ждут вас. Пять человек. Этот, один в холле, и трое в вашем номере. Желаете пройти?

— Непременно. — Я определенно разозлился. Мало того, что я всю ночь лазал по полям, так вот на тебе — у меня гости. Будут битые лица, как пить дать, будут.

Человека в холле мы нейтрализовали тем же способом. Тоже оказался читателем. Италия — страна поголовной грамотности! Смешно, ей-богу… Дмитриев снова выразил готовность «стукнуть» товарища, но я запретил. С ним у меня были связаны большие надежды. Терпеть не могу подставлять свою голову, когда рядом есть чужая. Да еще такая бестолковая. Кроме здоровья, парень ничем не рисковал, наш первый «язык» заверил, что у них есть твердый приказ взять меня живым. Что-то мало бойцов прислал дон Кольбиани. Он меня явно недооценивает. Тесным и сплоченным коллективом мы дошли до дверей моего номера.

— Готов? — шепотом спросил я коллегу. Тот молча кивнул и, распахнув пиджак, вскинул коротенькое дуло автомата.

Я укоризненно покачал головой. Глушителя на «Узи» не было.

— Утро же, майор. Люди спят. А вы шуметь собираетесь…

Дождавшись, пока он пристроит на место автомат и достанет пистолет, я еще раз представил себе вид номера изнутри и сунул пластиковый ключ в прорезь замка.

Резким толчком пропихнув в дверь нашего пленника, я следом за ним влетел в номер. Все произошло именно так, как я и рассчитывал. Разумеется, нас ждали, возня под дверью не прошла незамеченной. Но первый и единственный удар принимающая сторона нанесла по голове своего собственного игрока. За это время я успел двумя выстрелами уложить двоих присутствующих и воткнуть ствол пистолета в нос третьему. Короткая резиновая дубинка со стуком выпала из его рук. Памятуя о прошлых издержках во взаимоотношениях с «языками», этого я бить не стал. А то жди потом, когда он очухается.

— Закройте дверь, майор. И повесьте на ручку табличку. Я не хочу, чтобы нам мешали.

Совместными усилиями нам с Дмитриевым удалось выжать из плененного мафиози следующее: работали мужчины на дона Кольбиани. Мне пришлось несколько раз сделать товарищу очень больно, прежде чем он решился выдавить из себя эту прописную истину. Зато потом все пошло, как по маслу. К сожалению, знал он мало. В Милан прибывали люди с юга. Много людей. Вот-вот должна была начаться война с северными домами. Эту группу инструктировал какой-то Пьетро, человек, по всей видимости, бесконечно далекий от высших эшелонов власти. Но даже он точно знал, что этой ночью меня в отеле не будет. И вернусь я только утром. Кроме меня самого и Виталия Борисовича Дмитриева, о таких деталях моей биографии было известно только синьорине Бономи. Майору я теперь доверял почти полностью. Паоле — тоже. Значит, это кто-то из ее окружения, тот человек, который готовил меня к «американскому походу». Вот интересно… И еще: пленный клятвенно заверял, что самого дона Кольбиани сейчас в Милане нет. На днях намечалась свадьба его сына, проживающего в Риме, и любящий папочка отправился в столицу, Дабы подготовить событие надлежащим образом. Обидно.

Очень расстроившись, я стукнул его чуть сильнее, чем это было необходимо. Проводив глазами рухнувшее тело, я начал собирать вещи. Жить в этом гнезде порока не было никакой возможности. Два трупа и три бесчувственных тела — меня или посадят или убьют. Кто раньше доберется.

— Вам есть, где преклонить голову, майор? — спросил я, тщательно запихивая в портплед все четыре своих костюма. Он в этот момент выходил из туалета и от удивления не сразу вспомнил, что собирался застегнуть ширинку.

— Вы что, опять шутите? У меня теперь вообще ничего нет. Если вы меня бросите…

— Слушайте, у вас же семья в России? Не боитесь? — вспомнил я. Он усмехнулся.

— Ну, положим, у вас «клопы» в номере. Вы же не боитесь?

— Сдохли все «клопы». От воспаления среднего уха. Взгляните, вон штучка на столе. Знакома?

Я кивнул в сторону небольшой коробочки из черного пластика, лежавшей возле телефона. Дмитриев подошел и, внимательно осмотрев, кивнул.

— «Глушилка»? Конкретно такой не видел. Чудо заморской техники?

— Ага. Не поверите — маленькая фирма в Японии. Никто про них и не знает. Кроме… В общем, не важно… Так что с детьми?

— Я их отослал сразу, как только почувствовал неладное. Европа большая, я один знаю, где искать.

— Ну и ладушки. Я, собственно говоря, готов. Пойдемте отсюда, майор. А то как бы в нас опять из окон палить не начали.

Он инстинктивно бросил взгляд в окно. Солнце, лето. Жара, мать ее. Я осторожно прошел по комнате и задернул шторы.

— Куда мы теперь? — спросил он, принимая из моих рук портплед.

— У японцев есть очень толковая пословица на этот счет. По-русски она звучит примерно так: «Если уж укрываться, так под большим деревом». Поедем к Паоле. Заодно поможем ей разобраться со своими сотрудниками. Какая-то крыса у нее точно завелась…

Я уже был у дверей, когда за моей спиной прозвучало два глухих хлопка. М-да… Чем-то он становится похож на Рихо. Неужели это мое влияние? Не оборачиваясь, я покинул номер. Следом шел Дмитриев, на ходу укладывая в кобуру пистолет.

Нам удалось покинуть гостиницу незамеченными. Оба номера, свой и Дашин, я оплатил вперед, дело было не в администрации. Просто я не исключал того, что нас ожидали не только в номере, и не только люди Кольбиани. Но все обошлось. Лишь один раз, уже на улице, мне показалось, что кто-то пристально смотрит мне в спину. Быстро обернувшись, я потянул из кобуры пистолет, но… Никого и ничего подозрительного рядом не оказалось. И потом, уже пробираясь на машине по оживленным миланским улицам, я пару раз отметил белую «Ауди», настойчиво повторяющую все наши маневры. Но стоило мне озадачиться этой проблемой всерьез, как машинка моментально исчезла. К этому моменту мы уже выехали из города и направлялись в сторону Bellagio, маленького городка на берегу озера Комо. Возвращаться обратно ради сомнительного удовольствия погоняться за призрачным наблюдателем? Вот еще… Сам объявится. Дорога была отличной, и я с удовольствием выжимал из «Мерседеса» максимум скорости, на которую он был способен. Вторник, полдень, направление озера Комо — никакой конкуренции.

* * *

Звонить Паоле я побоялся. В ее доме был «крот», и лишний раз нарываться на неприятности мне не хотелось. Так доберемся, не маленькие. В небольшом, но очень уютном городке мы остановились у кафе, где Дмитриев быстро отыскал главного местного знатока. За каких-то пятнадцать минут этот «немногословный» старожил рассказал нам, как проехать к дому синьорины Бономи. Помимо чисто географических сведений наш информатор, возбужденно размахивая руками, сообщил, что как раз на этой дороге пару часов назад что-то случилось, и сейчас там находится вся местная полиция. Поблагодарив эрудита, мы отъехали.

— Может быть, не стоит? — вопросительно глядя на меня, сказал Дмитриев. — Зачем нам полиция?

— А мы ей зачем? — резонно возразил я. — Вы турист, я турист. Бросьте, майор, не вибрируйте.

— Туристы с автоматами не ездят, — ворчливо пробормотал он, запихивая «Узи» по сиденье.

Я промолчал. Доля истины в его словах определенно присутствовала. Вокруг перевернувшегося «Мерседеса» стояло несколько полицейских машин, санитарный микроавтобус, карабинеры отгоняли репортеров, назойливо вьющихся с фотоаппаратами вокруг места происшествия. Дел хватало всем, на нас никто даже внимания не обратил. Только какой-то плюгавый полицейский замахал руками, заметив, что я начинаю притормаживать. Мол, проваливайте, без вас разберемся. И я послушно прибавил скорость.

— Вот и началось, — с грустью в голосе прокомментировал события Дмитриев.

Я молча кивнул, соглашаясь. Значит, он тоже узнал машину. Этот «Мерседес-600» мы видели сегодня ночью. У Паолы их было два. На них разъезжала охрана.

Широкий стакан, на три пальца наполненный «Aberlour Antigue» со льдом, хорошая сигарета, горячая, парящая ванна — я всегда считал себя истинным стоиком. Если чуть-чуть вылезти из воды, то вполне можно разглядеть горную гряду со снежными шапками на вершинах и облаками, зависшими над всем этим великолепием. Всегда мечтал иметь такой вид из окна своей ванной. Жаль только, что ни в Бордо, ни в Париже нет гор. А там, где есть горы, нет моих ванных комнат. Но и эта, принадлежащая Паоле, мне очень нравилась. Оформление явно от «Versace», слишком уж все пестрое и причудливое, начиная от золоченой головы оленя на стене и заканчивая зубными щетками со стеклянными ручками. Мрамор, парча, золото. Зеркала… Бредятина. Но зато какой вид из окна!

Я уже час валялся в мраморной ванне и не испытывал ни малейшего желания покидать ее. Жизнь вполне удалась, и бокал с виски, стоявший на краю, служил этому наглядным подтверждением. Снаружи, вне этих пестрых стен происходил полный бардак, и погружаться в него я не хотел категорически. По крайней мере, не сейчас. Еще полчасика, и тогда… Ну, в крайнем случае, час…

Охрана пропустила нас без звука. Одного взгляда на мою мужественную физиономию им хватило. Кажется, я становился здесь чем-то вроде национального героя. И неудивительно. Позже выяснилось, что после осмотра дома, в котором некогда «гостил» Давид, полиция пришла к выводу: в нападении участвовало не менее десятка отборных головорезов. Они судили по результатам, а бедняги охранники видели воочию эту «десятку». Так что в их глазах я был пока круче тучи.

Сказать, что Паола была страшно, просто катастрофически занята — это значит вообще ничего не сказать. Ее буквально разрывали на части, в «Империи Бономи» происходило что-то вроде землетрясения. Когда она появилась на пороге, я вообще сильно усомнился в ее дееспособности. Но, как тут же выяснилось, зря.

— Луиджи оказался предателем, — бросила она с порога. Перед этим Паола мельком взглянула на Дмитриева и сразу же забыла о нем, в дальнейшем обращаясь только ко мне. Довольно невежливо с ее стороны. Но простительно.

— Он работал на Кольбиани и успел сбежать, пристрелив ваших дуболомов, — в тон ей продолжил я, устало опускаясь в кресло, из которого поднялся по случаю ее прихода.

— Да, — резко сказала она. — И это еще не все. Сегодня ночью умер Председатель Совета директоров Северо-Итальянского государственного банка. Официальный диагноз — сердце… Андре, я знала этого человека пять лет! До вчерашнего дня он был здоров, как Минотавр! Какое, к дьяволу, сердце, его убили люди Кольбиани! До тех пор, пока не выберут нового Председателя, я ничего не могу сделать. А новый будет человеком Кольбиани, и меня выкинут из банка, понимаешь?! Все акции всех моих предприятий со вчерашнего дня летят ко всем чертям, мои брокеры обрывают телефоны, и никто, понимаешь, никто не хочет мне помочь… Еще вчера они стояли в очереди, умоляя меня инвестировать их деньги в мои предприятия, а сегодня их секретарши говорят, что они заболели, не принимают, у них совещание! Ублюдки! Это война, понимаешь! И я знаю, кто стоит за всем этим! Только Давид мог спланировать такую атаку, это его мозг! И руки Кольбиани! О, дьявол… Она опустилась на диван, бессильно уронив руки. Я удивлялся самому себе, но… Меня не трогала вся эта финансовая драма. Когда Паола рассказывала о себе, о своей жизни, — мое сердце разрывалось от жалости, любви, сочувствия. А теперь… Ничего. Ноль.

— Простите, что я вас прерываю, синьорина Бономи, но и это еще не все. Я случайно побеседовал с одним из людей, работающих на дона Кольбиани… В Милан приехали боевики с Юга. Не сегодня-завтра, но война начнется. И то, что сбежал Луиджи, еще одно тому подтверждение.

— Не надо о нем, — Поморщилась Паола. — Это моя ошибка, и поверь, я дорого за нее заплатила.

Неожиданно и обворожительно улыбнувшись, она легким движением поднялась с диванчика и шагнула к дверям. Невероятное, титаническое усилие, сделанное Паолой, я ощутил почти физически. Она вновь входила в образ «железной леди». Уже на ходу, обернувшись, Паола сказала:

— Я очень благодарна вам, синьоры, за ваше желание поддержать меня в трудный час. Вам покажут ваши комнаты… Месье Дюпре, будьте добры, проводите меня.

Я едва успел выйти из гостиной и прикрыть за собой дверь. Резко обернувшись, она подступила ко мне вплотную, мгновение всматривалась горящими глазами в мое лицо, словно пытаясь разглядеть в нем что-то, потом отшатнулась и… Влепила мне пощечину. А потом разрыдалась.

— Никогда, слышишь, никогда не смотри на меня так… И не называй меня «синьориной», хотя бы наедине… Ты не понял, ты так ничего и не понял… Я… Кроме тебя, у меня сейчас ничего нет. Никого нет, понимаешь? Твой отец здесь ни причем, это другое, мне нужен ты, ты сам, а… Я… О, Боже!

И я сделал то единственное, что имело смысл в этот момент. Я обнял Паолу и нашел ее мягкие, соленые от слез губы своими губами.

С большим трудом, то лаской, то увещеваниями, мне удалось ее успокоить. Несколько раз наше невольное уединение прерывали какие-то насмерть перепуганные барышни, я понимал, что офис сейчас буквально разрывается на части. Она была нужна там, и в этом я помочь ей не мог. Мало того, что я ни черта не смыслил во всех этих финансовых тонкостях… Это была ее Империя. И ее поле боя. Если она проиграет эту битву — я смогу поддержать ее. Но властвовать, заменить собой живую Императрицу — нет. Это сломало бы ее навсегда. В этой девушке была сталь, и обращаться с ней, как со слабой, бессильной марионеткой я не мог, не имел права. Она сама никогда бы мне этого не простила. Через какое-то время, приведя себя в порядок, Паола ушла. Оставив мне на прощание свой взгляд и вкус своих губ, чуть солоноватых от слез.

Провести остаток жизни в ванной мне, естественно, не дали. Это и к лучшему, иначе я бы просто заснул в горячей воде. Нарушения распорядка дня вообще, и режима сна в частности, были налицо. Но кого бы это интересовало? Слегка вздремнув и пообедав, Виталий Борисович Дмитриев начал скучать. И не долго думая, решил зайти ко мне в гости. В отличие от меня, он не стал тратить свое драгоценное время, приводя в чувство итальянских красавиц, а без затей и изысков отправился почивать. Четырех часов сна ему вполне хватило.

— Дюпре? Вы слышите меня, Дюпре? Да что вы там, утонули, что ли? Вылезайте, у меня есть новости.

Мне ужасно не хотелось слушать его новости, а тем более покидать уютный мраморный «водоем». Но деваться было решительно некуда. Пришлось выходить.

__ Выпить хотите? — буркнул я вместо приветствия. Какого черта, несколько часов назад расстались…

— Вы бы лучше поели, Дюпре, — посоветовал он в ответ.

Разумно. После пары бокалов виски чувство голода притупилось, но ощущение пустоты в желудке осталось и даже чуточку усилилось.

— Где? — спросил я, стараясь сосредоточиться и вспомнить, куда могла запропаститься моя рубашка.

— Внизу, в столовой комнате. Вас уже давно ждут. Похоже, вы здесь числитесь как V.I.P. — особо важная персона.

— А вы? — рубашка почему-то оказалась под креслом.

— А я при вас. Наперсник и компаньон, так сказать, — радостно сообщил он, поудобнее устраиваясь в кресле. — Слушайте, Дюпре, возьмите меня к себе на службу, а? Я всегда считался неплохим аналитиком…

— Идите к черту, Виталий Борисович, вы темноты боитесь. И склонны к насилию… Я вам к Кольбиани рекомендательное письмо дам. С чего это вы так развеселились? И где, наконец, мои ботинки?

— Да вон они, на подоконнике… С чего веселюсь, спрашиваете? А мне больше ничего не остается. Я теперь как колобок — и от бабушки ушел, и от дедушки ушел. Ни хрена не осталось… — Он бросил ерничать и смотрел на меня с откровенной тоской. — Видите, даже вам, и то не нужен… Давайте, что ли, что вы тут пьете? Надерусь, может, полегчает…

— Бутылка с виски в ванной комнате, — сказал я, с интересом разглядывая его. — Только зря вы уж так-то, майор. Пристрою я вас на работу, и по специальности, не волнуйтесь. Найдете семью… Новые документы — новая жизнь. Все у вас получится.

— Если вы ищете галстук, то он здесь. Я на нем сижу, — взглянув на меня с сомнением, сообщил Дмитриев и, поднявшись из кресла, направился в ванную комнату. Уже оттуда он продолжил: — Да, про новости-то я забыл! Приезжала полиция. Синьорину Бономи допрашивал какой-то высокий чин, а все остальные в это время усиленно шарили вокруг дома. По-моему, назревает крупная заваруха. Вы можете смеяться, но у меня нюх на неприятности.

— Лед здесь, в баре… — откликнулся я. — Идите сюда, Виталий Борисович. Составите мне компанию.

— Какого рода? — поинтересовался он, появляясь в комнате со стаканом виски в руках, и прямым ходом направляясь к бару.

— Прогуляемся по владениям семьи Бономи. Оценим обстановку.

— А как же обед? Или завтрак, что у вас там по плану? — удивился он.

— Подождет. В крайнем случае, совместим с ужином. Отчего-то я начал ужасно неуютно себя чувствовать в этом доме. Пойдемте, посмотрим, как отсюда выбираться. Если вдруг случится страшное…

— А, в этом смысле? — сообразил наконец бравый майор. — Тогда конечно, стоит прогуляться.

И мы отправились в путь.

* * *

Через полтора часа я окончательно убедился, что дело наше правое и, увы, совершенно безнадежное. Заручившись поддержкой нового начальника охраны, назначенного Паолой вместо сбежавшего Луиджи, мы с Дмитриевым обошли кругом места нашего обитания. И сошлись на том, что бывает хуже. Но крайне редко.

Огромный старый дом стоял посередине настоящего леса, в котором произрастало все, начиная с сосен и заканчивая азалиями, причем пребывало это садово-парковое хозяйство в полнейшей заброшенности. Рихо Арвович Эвер мгновенно открутил бы головы всему персоналу, столкнувшись с таким отношением к мерам безопасности. Не было элементарной системы слежения, да что там — даже ограда отсутствовала, забор тянулся на сорок метров вправо и влево от ворот, а дальше начиналась девственная тайга в северо-итальянском исполнении. Где хочешь — там и входи. Дверей в доме я насчитал шесть штук, и ни одна из них не смогла бы выдержать взрыва ручной гранаты. Ставни на окнах были ровесниками века и держались на своих местах исключительно по привычке.

Не лучше обстояли дела и с личным составом. Всего в распоряжении Доменика, ставшего теперь главным охранником синьорины Бономи, находилось шестнадцать человек. И все они, на мой взгляд, были весьма далеки от совершенства. Да, учились понемногу… Чему-нибудь. И как-нибудь. Но серьезного отношения к себе явно не заслуживали. Если синьор Луиджи с самого начала ставил перед собой такую задачу — развалить систему охраны, то справился он с ней блестяще. Более гиблого дела, чем защита усадьбы имеющимися у нас силами и средствами, я себе не мог даже и представить. Виталий Борисович однозначно придерживался того же мнения. Закончив обход дома, мы отпустили Доменика и переглянулись. — Да-а. Попали.

— Может быть, лучше сразу удрать отсюда? — предложил майор. — Машины есть, заберем всех охранников и рванем в Милан. Там все же как-то спокойнее…

— И нас благополучно перестреляют по дороге.

Слишком хорошо я знал все эти практические тонкости, недоступные теоретику Дмитриеву. Когда готовится масштабная акция, жертве прежде всего перекрывают все пути к бегству.

— Ладно, Виталий Борисович, — сказал я, подводя итоги. — Наша позиция настолько безнадежна, что исправить ее нам с вами уже не под силу. Остается только молиться. Вы во что-нибудь верите?

— Не очень… — честно признался он.

— Вот и я… Не очень… Идите в дом, майор. Я еще немного погуляю. — И с этими словами я не торопясь направился в сторону озера, видневшегося сквозь деревья. Где-то вдалеке, у противоположного берега заходил на посадку гидросамолет, по водной глади шустро пронесся большой катер, за которым в пенных бурунах неслась маленькая фигурка «лыжника». Идиллия, понимаешь… В голове настойчиво крутилась какая-то мысль, но ухватить ее за фалды и всесторонне препарировать мне никак не удавалось.

В отличие от бездарно организованной системы обеспечения безопасности, качество сервиса в доме Паолы пребывало на уровне высочайшем. Когда в отведенную мне комнату вошел седовласый слуга в черном сюртуке и на превосходном французском языке предложил мне проследовать в каминный зал, дабы вкусить там от щедрот хозяйских, я на мгновение растерялся. Это до боли напоминало чопорную и церемонную атмосферу нашего дома под Бордо. «Не изволит ли месье Андре?», «Будьте так добры, месье Андре», «Прикажете подавать, месье Андре?». Короче говоря, форменная катастрофа. Увы и ах, здесь налицо была та же самая картина. Царство традиций и этикета. Бр-р-р… Терпеть не могу.

Но и уклониться от приглашения было решительно невозможно. Пришлось покорно «проследовать» за важно шествующим слугой, попутно используя возможность еще раз ознакомиться с антикварной роскошью внутреннего убранства дома. Покойный дон Витторио вкусами был сродни моему дедушке, Кристиану Дюпре. И тот и другой отдавали явное предпочтение помпезной эпохе Людовика XIV. Мебель, выполненная в стиле бидермайер, литье по контуру дверей, обилие красного цвета и позолоты, колонны и мраморные бюсты на высоких постаментах. Живописные полотна на стенах смело можно было датировать позапрошлым веком. Проходя через эти, с моей точки зрения, совершенно непригодные для жизни галереи, залы, гостиные, я воочию представлял детские годы Паолы, проведенные ею в этой антикварной лавке, рядом с суровым отцом. И под бдительным присмотром вышколенной прислуги. Мне бы не хотелось такого детства. Я ей искренне сочувствовал.

Несмотря на громкое название, каминный зал оказался весьма средних для этого дома размеров. Лишь сам камин и впрямь был огромным. Для предков синьорины Бономи не составляло труда зажарить в этой «духовке» средних размеров кабана. Перед тем собственноручно убитого на охоте. Посредине зала стоял массивный круглый стол, накрытый на три персоны. Одна из приглашенных «персон» уже успела занять отведенное ей место. Сильно оробевший от всей этой музейной роскоши Виталии Борисович Дмитриев скромно сидел на самом краешке старинного кресла и взирал на застывших в отдалении слуг с пронзительной тоской в глазах. Моему появлению майор обрадовался чрезвычайно.

— Где вы ходите, Дюпре? — спросил он почему-то шепотом. — Я уже был готов сбежать, честное слово. Это что, торжественный обед в нашу честь?

— Да нет, Виталий Борисович, — успокоил я его. — Обычный ужин. Сейчас, по всей видимости, придет хозяйка дома, и начнем.

Он посмотрел на меня недоверчиво и слегка испуганно.

— Послушайте, Дюпре, а… Вы что, всегда так ужинаете? Я имею в виду дома?

— Большей частью, да, — чуть подумав, ответил я. — В моем доме с традициями дела обстоят примерно так же.

— А… Да… Нет, я, пожалуй, так бы не смог, — честно признался Дмитриев, с тихим ужасом косясь на безмолвных и неподвижных слуг, облаченных в торжественно-роскошные одежды. — У меня от этих… официантов весь аппетит испарился. Нет, то есть я, конечно, бывал в дорогих ресторанах, как-то даже в парижском «Le Dome» обедал, но тут… Чтобы у себя дома, и в такой обстановке… — Он окончательно запутался в эмоциях.

Я решил его слегка подбодрить и сказал:

— А вы их игнорируйте, майор. Представьте, что вы «новый русский», и весь этот кабак вами уже оплачен. Честное слово, полегчает. Только не сильно увлекайтесь, а то привыкнете еще… Что мне потом с вами делать?

— Скажете тоже, — заулыбался Дмитриев. Ничего, оттает. Быт миллионеров прост только в дешевых фильмах да в книжках начинающих писателей-«остросюжетников». Иметь много денег — это тяжкий труд, особенно если тратить их приходится в соответствии с многочисленными правилами и традициями. Первая реакция людей, столкнувшихся с подобными «бытовыми» трудностями, обычно напоминает шок. Майор еще прилично держится. Этель, выросшая в грязной эфиопской лачуге а затем попавшая в дом отца, первое время боялась ходить по коврам и постоянно норовила вытереть руки об себя, чтобы не испачкать салфетку. Этель… Неудачное воспоминание. Настроение у меня испортилось окончательно.

Рискуя показаться банальным, все же скажу, что явление на пороге зала Паолы было из разряда видений чудных и… Даже слов-то не подобрать. Черные как ночь волосы были уложены в незатейливую, но безумно элегантную прическу, открытое вечернее платье глубокого алого цвета оттеняло смуглую кожу обнаженных плеч, изящное бриллиантовое колье на груди постреливало тонкими лучиками отблесков, и очаровательная улыбка играла на ее губах.

— Добрый вечер, господа! — произнесла она, глядя на меня в упор. — Надеюсь, я не заставила себя ждать?

Мы с Дмитриевым одновременно лязгнули зубами, закрывая разинутые от восхищения рты. И что-то дружно промямлили в ответ. Чудное видение, господа — оно для всех чудное. Никто не остается равнодушным.

— Тогда начнем, — легкой походкой проходя к столу, сказала Паола. — Присаживайтесь, господа. Луи? — Рядом с ней материализовался седовласый мэтр. Не глядя, она кивнула: — Можете подавать.

И в тот же миг разом ожившие слуги окружили нас, их проворные руки замелькали над приборами, в бокалы полилось вино, и тарелки наполнились, словно по волшебству. Освященное вековыми традициями таинство ужина началось. Насмерть перепугав вконец растерявшегося Дмитриева.

Повар в доме был превосходный, его творения, все время сменяющие друг друга на столе, оказались выше всяких похвал. Горшочки с лягушачьими лапками с чесноком и петрушкой, утиная печень с кисло-сладким соусом из ревеня и красной смородины, сочное мясо косули с сельдерей-пюре, яблоками и каштанами, обжаренными в каком-то сладком соусе. И потрясающий кус-кус из креветок… А какой выбор вин… Я чувствовал, что попал на праздник живота, сочиненный в лучших французских традициях. Когда на десерт вынесли шоколадный торт, оказавшийся едва ли не лучшим, чем классический вариант из венского отеля «Zaher», я окончательно понял, что такое рай.

За столом ни слова не было произнесено о делах. На эту тему легло хотя бы и временное, но прочное «табу». Виталий Борисович, вконец ошеломленный сложностью процесса, молчал по определению, как Портос из «Трех мушкетеров»: «Дерусь… Потому что — дерусь!». Так и тут: «молчу, потому что… — молчу!». Светскую беседу поддерживала Паола, как никогда обворожительная в этот вечер. Хотя нет, так говорить было бы неверно, ибо обворожительна, с моей точки зрения, она была всегда. Просто в тот момент совершенство превзошло самое себя. Отпустив слуг, мы уже не стесняясь болтали, смеялись, вспоминали какие-то истории. Паола, разойдясь, рассказала, как однажды в шутку начала соблазнять Версачи, вилла которого находилась неподалеку, на озере Комо. Знаменитый кутюрье, известный своими нетрадиционными пристрастиями, пришел в неописуемый ужас и потом очень долго скрывался от своей «ненормальной» соседки, не отвечая на телефонные звонки.

В общем, было довольно весело. В какой-то момент я вдруг вспомнил, что именно в это самое время должен, по идее, присутствовать на спектакле Камерного Драматического театра, гастролирующего в Милане. Приглашение, любезно присланное нам с Дашей дирекцией фестиваля, до сих пор валялось где-то в чемодане. В ответ Паола неожиданно заявила, что была на премьере и может мне все гениально пересказать. Не то чтобы мне было интересно… Еще не так давно я работал в этом театре. Как бы смешно и глупо это сейчас ни выглядело.

Паоле понравился спектакль. Сексуальные проблемы главного героя тронули ее до слез.

— Ты бы видел, Андре, до чего он дошел! Мало того, что окончательно запутался в своих женщинах, так он еще умудрился изменить красивой юной любовнице с какой-то генеральшей, старой, страшненькой каракатицей. Это уму непостижимо! Естественно, она его застрелила…

Такая оценка меня по-доброму восхитила. Великий и Ужасный Главный Режиссер умудрился поставить сексуальный боевик по мотивам творчества Чехова. В свое время я прочитал эту пьесу. Бесспорно, не лучшая вещь Антона Павловича, но по-своему сильная и интересная. Сумел же Никита Михалков поставить по ней прелестный фильм? «Неоконченная пьеса для механического пианино», так он, по-моему, назывался. А тут… Похоже, что Гениального Режиссера окончательно заклинило на половом вопросе. Паола все поняла совершенно правильно. Диковато, но правильно.

Однажды я услышал интервью с неизвестным английским режиссером, поставившим спектакль по «Собачьему сердцу» Булгакова. На вопрос: «Чем вы руководствовались, выбирая эту пьесу?», он совершенно серьезно ответил — «О, но это же очень важно! Проблема защиты животных меня всегда волновала. А эта пьеса о враче-садисте, проводящем опыты над собаками… О! Это важно для человечества!» Помню, я тогда долго смеялся над загадочной английской душой. С Паолой все произошло с точностью «до наоборот». Пьесы Чехова она не читала, зато спектакль поняла совершенно правильно. Довели главного героя бабы… Господи, и в этом театре я работал шесть лет? Да я рехнулся!

Постепенно бурное веселье стихло, растворившись в неторопливой и все более и более личной беседе. Тут Дмитриев наконец сообразил, что его присутствие за столом становится, мягко говоря, необязательным. Он, бедняга, весь вечер чувствовал себя в «чужой тарелке» и за все это время с трудом произнес пару слов. Поэтому дождавшись удобного для бегства момента, воспользовался им незамедлительно. Церемонно пожелав нам спокойной ночи, он удалился. Готов спорить, что, закрыв за собой дверь, майор чуть ли не бегом рванул подальше от этого царства «желтого дьявола».

Невидимо и бесшумно проскользили по залу слуги, сметая со стола остатки посуды и расставляя на его идеально отполированной поверхности свечи в причудливых канделябрах, тонкие бокалы с вином. Последний взмах руки, затянутой в белую перчатку, гаснет старинная хрустальная люстра — мы остаемся одни. И долго смотрим друг на друга в неверном, мерцающем свете свечей, отражающихся от зеркальной глади стола. Он разделяет нас, но и объединяет в тот же миг. Вокруг нет ничего реального, все призрачно, все — тени, лишь ее глаза сверкают в полумраке, затмевая блеск алмазов на смуглой груди.

— Хочешь, я покажу тебе свой дом? — тихо спрашивает она.

Я согласно киваю, потому что готов идти за ней хоть на край света.

— Тогда пойдем, — говорит Паола, легко поднимаясь, и я встаю ей навстречу. Первыми встречаются наши руки, потом сливаются в нежном поцелуе губы, и вот уже ничто не разделяет наши тела, жадно прильнувшие друг к другу.

* * *

Мы медленно брели по пустому дому, замершему, словно замок Спящей красавицы. Длинной чередой лестниц и коридоров, подъемов и спусков, Паола привела меня в свою и только свою часть старого дома. Как небо и земля отличаются друг от друга, так и покои Паолы не были похожи на все, что я уже видел здесь. Огромное пространство, весь верхний этаж был поделен на разного размера помещения, комнаты, залы; перегородки между ними то поднимались почти до крыши, а иногда были чуть выше человеческого роста. Паола с загадочной улыбкой коснулась рукой какой-то маленькой кнопочки, и вдруг темная плоскость над нами на глазах стала светлеть и я увидел звезды, а яркий лунный свет залил все вокруг. Вся крыша состояла из больших листов стекла, с управляемыми жалюзи на них. Прямо перед нами раскинулся широкий зал с полами, отделанными гранитом, покрытыми светлой глянцевой краской стенами и ажурными решетками вместо окон, тянувшихся нескончаемой чередой. Паола с силой влекла меня за собой и уже через мгновение мы оказались в другом помещении, похожем на спальню. Во всяком случае, у стены стояла высокая кровать, напоминавшая деталь из какого-то сумасшедшего конструктора, а дальше, за большим зеркалом-перегородкой, прямо в светлый тиковый пол была вмонтирована огромная круглая ванна. Это был откровенный, махровый модерн, которого я никогда не понимал и не любил, но… Почему-то мне здесь нравилось.

— Это сделал Жан Нувель, и это первый дом, в котором мне захотелось жить, — прошептала Паола, прижимаясь ко мне. — Тебе нравится?

И я, не задумываясь, ответил — «Нравится!». Хотя скорее я имел в виду не причудливый интерьер, созданный прославленным дизайнером, а горячее, гибкое и такое желанное тело девушки, прижимающейся ко мне. Нежно, едва касаясь, я целовал прекрасные губы, шею, плечи, осторожно снимая с нее все лишнее. Все, мешающее моим губам и рукам. С игривым шелестом упало на пол платье, и маленькая, тугая грудь упруго сжалась под моими осторожными пальцами. Крупные соски напряглись и затвердели, и Паола тихим и долгим стоном отозвалась на мое прикосновение, податливо изгибаясь навстречу ласке. Первая волна страсти уже прошла, и меня переполняла не первобытная сила, а тихая нежность к этой прелестной статуэтке из плоти и крови. Не было ни единого места на ее теле, которого я не нашел бы своими губами, и эта сладостная пытка заставляла ее метаться в моих руках, сбивая белую гладь простыней. Смуглая кожа казалась матовой в ярком лунном свете, льющемся на нас с небес. Точеные формы, тончайшая талия, непостижимым образом переходящая в широкие, полные бедра и длинные, бесконечно стройные ноги — словно резец гениального ваятеля прошелся по куску темного мрамора, с ювелирной точностью отделив все лишнее. И это чудо, это совершенство было всецело подвластно моей воле, моему желанию, моей страсти, которую я отдал ей без остатка, вновь и вновь погружаясь в ее тело. Эта ночь останется в моей памяти навсегда, в ней было что-то волшебное, то, что бывает в жизни лишь однажды и никогда не повторяется вновь. Казалось, что наши тела не знают усталости, мы расставались лишь на мгновение, чтобы слиться опять, забывая обо всем.

Лишь к рассвету силы покинули нас. Похоже, что произошло это одновременно. Паола лежала на мне, и впервые за эту ночь ее запах, жар ее тела не вызывали во мне дикой волны возбуждения. Страсть ушла, отступила на время, оставив вместо себя огромную нежность. Я ласково гладил ее растрепавшиеся, влажные от пота волосы, а она молча уткнулась мне в шею. И иногда сладко, очень вкусно посапывала. Первые лучи солнца робко освещали комнату, понемногу вытесняя из нее ночной мрак. Они лились через прозрачное стекло крыши, просачивались сквозь ровные ряды решетчатых окон. Мелькнула случайная мысль о крайне невыгодном с точки зрения безопасности интерьере, мелькнула и — пропала, растворившись в сладкой истоме, переполнявшей тело. Паола пошевелилась, скатилась с меня, легла рядом и, прижимаясь щекой к моему плечу, тихо позвала:

— Андре?

— Что, милая?

Она потянулась, крепко прижимаясь ко мне своей упругой грудью, и замурлыкала, как кошка. Потом спросила, пряча глаза:

— Ты… Тебе было хорошо?

— Да. Ты чудная женщина, Паола. И у тебя такая попа!

— Да ну тебя! — Она засмеялась и легонько шлепнула меня ладошкой.

— Почему? — удивился я. — Нет, это конечно, не главное твое достоинство, но… Немаловажное…

— Ты дурачок. — Она улыбаясь ткнулась мне в шею. — Андре?

— Да, Паола?

— Я… Я хочу… Ну, в общем, я хочу, чтобы ты всегда был со мной… — Она на мгновение подняла глаза, и вновь опустила их.

Я усмехнулся, прижимая ее к себе. Большинство женщин на ее месте сказали бы — «Я хочу быть с тобой». Стальной характер. Везде и во всем она хотела быть «сверху». А я… Пойду ли я под седлом?

Вряд ли… Я открыл было рот, собираясь свести все к шутке, и… совершенно неожиданно для себя произнес:

— Я люблю тебя, Паола.

В этот момент и послышался приближающийся гул вертолета.

Словно распрямившаяся пружина, я вылетел из кровати. Взгляд на часы — начало шестого утра. Нет, в этой стране я никогда не высплюсь…

— Где твои вещи? Одевайся, быстро! — лихорадочно озираясь в поисках своей одежды, рявкнул я на Паолу.

И еще раз убедился — она потрясающая женщина. Ни одной эмоции, лишнего вопроса — змейкой скользнула по кровати и исчезла за одной из перегородок. Я перевел взгляд на пол, заметил свои брюки, успел сделать шаг — и ажурная рябь оконной решетки буквально взорвалась, разлетевшись на куски. Влетевший в окно человек выпрямился, утверждаясь на обеих ногах, но короткий «МР-5» в его руках уже мгновение назад был направлен мне в живот. Метров шесть расстояния, с голыми руками бросаться на автомат? Я расслабился и замер. В соседнее окно ворвался еще один «Тарзан», и я понял, откуда они берутся. Съезжают по тросам прямо с борта вертолета. Рационализаторы. В этот момент вновь прибывший стянул с лица маску и широко осклабился, с интересом озирая меня сверху донизу. Понятное дело. Я бы на месте Луиджи тоже порадовался, застав его голышом в спальне. А стоявший передо мной человек был именно синьором Луиджи.

— Доброе утро, месье Дюпре! — радостно сказал он. — Я вижу, вы не теряете времени даром?

— Изволите трахать синьорину? Что ж, одобряю. Мне, правда, пока не доводилось, но как раз сегодня надеюсь попробовать. Впрочем… Желающих много. Дон Кольбиани обещал устроить для синьоры марафон — человек двести-триста. Сколько выдержит. Но первым буду я. Не правда ли, синьорина? — крикнул Луиджи, подмигнув мне. И вдруг пустил длинную очередь поверх моей головы. Кивнул своему напарнику: — Найди ее, притащи сюда. И — без глупостей. Она мне нужна живая. Целенькая. Да, Дюпре?

Я упрямо молчал, и это его, похоже, раздражало.

— Ты онемел от счастья, французик? — Он еще раз оглядел меня, задержав взгляд на уровне моих бедер. — Ну что ж, я понимаю, чем ты удивил синьорину. — Луиджи похабно ухмыльнулся. О'кей. Вбрасывание.

— Мой член короче твоего языка, мон шер, — мягко сказал я и улыбнулся.

— Отлично, ублюдок. — Ухмылка сползла с его лица, сменившись злой гримасой. — Я тебе его отрежу, вместе с яйцами. Потом померим. Он будет напоминать синьорине о тебе, когда ее…

Не закончив, Луиджи потянул из ножен, укрепленных у него на бедре, большой нож. «Железный зуб выживания»? Ну-ну.

— Ты ужасно смешной человек, Луиджи, — как можно небрежнее заметил я. — Ты не итальянец, но в то же время ты намного больший мудак, чем все итальянцы, вместе взятые. Я еще в первый раз подумал — может быть, ты крашеный ирландец?

Похоже было, что я угадал. Глаза его загорелись злобой, а рука покрепче перехватила нож. В этот момент послышался шум, глухой звук удара, слабый вскрик, и в комнату вошел второй «коммандос», волочивший по полу Паолу. По ее лицу текла кровь, но я с облегчением заметил, что она была одета. И то ладно.

— Пыталась напасть… Каратистка… — буркнул напарник Луиджи.

Тот зло приказал:

— Дай ей еще разок. И следи за этим… плейбоем. Он думает, что круче него могут быть только яйца? Вот мы это сейчас и проверим. Да, французик? Я кастрирую тебя в честном бою, не беспокойся…

И с этими словами он, перебросив коллеге автомат, пошел на меня, разминая кисть руки с зажатым в ней ножом. С кислым видом я двинулся по кругу от него. Внутренне я ликовал. Этот баран думал, что у него есть преимущество, он был одет, на нем были тяжелые ботинки, жилет со снаряжением, нож. А перед ним стоял голый человек, на котором отсутствовало даже нижнее белье. Для нормального Homo Sapiens гибели подобно ощутить себя голым перед противником, это ломает его чисто психологически, и, судя по довольной ухмылке, опытный Луиджи об этом знал. Но он и не подозревал о том, что меня когда-то специально учили не бояться наготы. В детстве, во время наших летних поездок на малые острова южной Японии, когда мы неделями жили с Есидой Коцукэ вдвоем на клочке земли и питались тем, что могли поймать в море или в воздухе, он в первый же день забирал у меня всю одежду. И совсем не потому, что ему нравились маленькие мальчики. Есида часто повторял во время тренировок: «Голый человек слаб. Но не потому, что он лишен одежды, а потому, что он думает об этом. Забудь о том, что ты наг, — и ты будешь в два раза сильнее противника, потому что он будет ожидать от тебя слабости. А фундоси на твоих бедрах не поможет тебе ударить сильнее». Я хорошо усвоил наставления Мастера. А Луиджи был всего лишь ничтожным гайдзином.

Все закончилось мгновенно. Держа нож жестким хватом с обращенным вниз клинком, он широким движением, словно плетью, выхлестнул руку перед моим лицом и в верхней точке этой дуги начал разворачивать нож, переводя его клинком вверх. И в этот миг время остановилось. Редко, очень редко удавалось мне «обмануть свою тень», как называл это Коцукэ-сан. Это особое состояние, охватывающее дух и владеющее телом бойца, и оно позволяет двигаться со скоростью, намного превышающей возможности нормального восприятия. Мне казалось, что я перемещаюсь медленно и плавно, но со стороны это наверняка больше напоминало бросок змеи, невидимый человеческому глазу. Поднырнув под руку Луиджи, я выбил нож из его пальцев, в воздухе перехватил тяжелую стальную тушку и, не прекращая движения, метнул нож в лениво наблюдавшего за поединком второго «гостя». Одновременно тыльной стороной кулака я сровнял нос Луиджи с остальным рельефом его физиономии — легкое возвратное движение руки, низко присесть — и мой локоть врезается в его пах. Подсечка, толчок — и, рухнув на него сверху, я всем своим весом вбиваю локоть в его лицо, ломая слабые лицевые кости.

Не поднимаясь, я с места прыгаю в сторону второго «бандита», приземляюсь рядом с ним и лежащей на полу Паолой и… Замираю. «Циклон 600» всегда нравился мне именно в качестве метательного ножа. Добрая сталь, хороший баланс… Добавить сюда умелые руки, типа моих, и успех практически гарантирован. М-да… На весь аттракцион ушла даже не секунда. Доли секунды… Аплодисменты, пожалуйста.

Нож вошел напарнику Луиджи прямо в переносицу, и умер он мгновенно. Ленивая ухмылка на его лице навсегда замерла, став похожей на презрительную гримасу.

Выдернув из его рук автомат, я не оборачиваясь короткой очередью добил хрипящего на полу Луиджи. И склонился над Паолой. Она уже пришла в себя и смотрела на меня с каким-то суеверным ужасом, в ее глазах перемешались злость, страх за меня, радость и еще какое-то чувство, которое я затруднялся определить. Словно вместо ног у меня были маленькие, аккуратные копытца, и она их только что увидела. Ей явно хотелось сказать что-то типа — «Чур меня, чур!» И широко перекреститься. Идея здравая, жаль не было времени на ее воплощение.

— Ты в порядке? — спросил я у нее, быстро начиная собирать свои вещи, разбросанные по комнате.

Она молча кивнула и села на полу, внимательно следя за моими движениями.

— Андре? — Позвала тихо. — Ты — убил его?

— Да, Паола, естественно, я убил их обоих. И если ты не хочешь продолжить общение с этими ребятами, то нам лучше поторапливаться.

Она уже окончательно пришла в себя и даже смогла подняться на ноги. Я к этому времени успел натянуть на себя брюки, туфли и жилет со множеством карманов, набитых патронами и другими полезными вещами. Жилет я снял с пострадавшего напарника Луиджи, вытащив заодно нож из его черепа. Хорошая вещь пропадает, жалко. А подумав, снял с самого Луиджи и чехол от ножа, закрепив его на своем бедре. Паола успела вооружиться вторым автоматом.

— Стрелять умеешь? — спросил я на всякий случай.

Она кивнула.

— Учили… Он. — Паола мотнула головой в сторону лежавшего на полу тела Луиджи.

— Ну, он об этом уже не пожалеет, — усмехнулся я. — Надо уходить, Паола.

— Куда?

— К первоисточнику. Ты плавать умеешь? Вот и чудненько. Пошли, труба зовет.

В доме шел бой. Глушители были только у нападающих, поэтому звуки перестрелки говорили о том, что не всех «наших» удалось застать врасплох.

— Где наши комнаты? — спросил я, когда мы быстро, с максимальной осторожностью спустились на второй этаж.

— Там.

Она показала в сторону, откуда раздавались особенно грамотные звуки. Били короткими, не более двух патронов, очередями. «Дмитриев» — с облегчением подумал я. Живой. Ладно, сейчас мы устроим этим синьорам горячую пиццу «на дом».

— Вперед не лезь, когда скажу — начинай стрелять короткими очередями поверх голов. Лучше даже в потолок. Не жалко интерьера?

Она весело улыбнулась и отрицательно покачала головой. Чудо природы, а не женщина. Пять минут назад лежала без чувств, а теперь, пожалуйста — веселится. Другая бы на ее месте уже в истерике билась.

— Ты прелесть, Паола, — совершенно искренне сообщил я. — Знаешь, по-моему, я снова тебя хочу.

— Ты ненормальный. — Она весело засмеялась. — Пойдем быстрее, нас же здесь убьют.

Дмитриев забаррикадировался в большой гостиной, расположенной рядом с нашими комнатами, и сдаваться на милость оккупантов, похоже, не собирался. То есть вел себя очень достойно и заслуживал всяческой поддержки. Незаметно подобравшись поближе, я наскоро ознакомился с Дислокацией. На моего «коллегу» наседало трое орлов, экипированных по последнему слову. У одного из них был даже гранатомет. В дело они его еще не пускали, но все шло именно к этому. Вовремя мы подтянулись…

— Когда я доберусь до крайнего — начинай стрелять. Только нас не перебей, — проинструктировал я спрятавшуюся за колонной Паолу и не торопясь заскользил вдоль стены, подбираясь к ближайшему ко мне «неприятелю». Но близко подойти мне так и не удалось, уж больно тот оказался чувствительным. Когда этот деятель обернулся и я понял, что он меня видит — какой уж тут, к черту, гуманизм… Пришлось стрелять. Паола тут же гениально размолотила большую хрустальную люстру, висевшую над головой одного из нападавших, он с перепугу рванулся в сторону и я красиво подрезал его длинной очередью. Третьего и последнего ухитрился достать выскочивший из своего укрытия Дмитриев. Мы одержали блестящую и убедительную победу.

— Надо сваливать, Дюпре! — быстро сказал Дмитриев, меняя магазин в своем «Узи». — Я видел, как эта сволочь высаживалась. Их тут человек тридцать, с вертолетами, так что на машине нельзя, догонят.

— Вертолеты, говоришь? — задумчиво протянул я, поднимая гранатомет. Швейцарский «Фальконет» 24 мм. И целый ранец гранат на любой вкус. Хорошо…

— Ладно, посмотрим, какие у них вертолеты…

— Андре! — позвала подбежавшая к нам Паола. — У меня есть катер, там, на пристани. Вчера Доменик объезжал берег, так что он должен быть заправлен…

Последняя деталь плана, со вчерашнего дня назойливо крутившегося у меня в голове, встала на свое законное место. Катер? Отлично. А с вертолетами мы поборемся…

— Паола, ты даже больше, чем просто прелесть! Я тебе потом все расскажу. Как спуститься в парк?

— Можно через гараж, — быстро предложила она.

— Веди. Майор, бросьте вы свою сумку! У меня там костюмов на двадцать тысяч, я же не суечусь с чемоданом? — крикнул я появившемуся на горизонте Дмитриеву.

В ответ он огрызнулся:

— Вы последние штаны бросить можете, вам плевать. А я человек бедный, и будущее мое туманно. Давайте, показывайте, куда бежать…

Единственный вертолет стоял прямо на лужайке перед домом. Других я не заметил. Скорее всего, нападавшие их отпустили, побоявшись излишнего ажиотажа. В доме еще продолжалась стрельба, но при всем уважении к преданным своей госпоже охранникам, вмешиваться в события я не собирался. Пусть героизм проявляют герои, а я простой человек, у меня своих дел по горло. Вывести «народ» и уйти самому — вот такая программа-максимум.

— Мы идем к причалу, — сказал я Дмитриеву, когда они с Паолой немного отдышались.

Расстояние от дома до псевдолеса, состоявшего из редких сосен, пришлось преодолевать бегом.

— Вы остаетесь здесь и ждете меня. Вот, берите. — Я протянул ему гранатомет и ранец с гранатами. — Если у катера охрана, я с ними быстренько разберусь, и вернусь за вами. Подорвем это летающее чудо и под шумок скроемся. Логично?

— Логично… — кисло согласился майор. — Дюпре, а вы не того… Без меня, а?

— Не валяйте дурака, Виталий Борисович, — рассердился я. — У меня было множество возможностей избавиться от вас, но мы же до сих пор вместе? Сидите здесь и ждите.

В последний раз окинув взглядом вертолет и возвышающийся за ним дом, всеми окнами радостно блестевший навстречу восходящему солнцу, я потянул за руку Паолу. И мы углубились в «лес».

Катер действительно охраняли. Потрясающие люди итальянцы. Они решительно ничего не могут сделать правильно. Один оболтус, стянув с лица маску, вышагивал по освещенной солнцем полянке, очевидно, согреваясь таким образом. А второй и вовсе сидел на низкой причальной тумбе и, по-моему, вдумчиво плевал в воду. Для того чтобы снять эту «охрану», мне хватило двух выстрелов. Миновав раскинувшееся на траве тело «пешехода», мы с Паолой быстро пробежали по причалу и запрыгнули в большой катер. В темпе осмотрев его, я убедился в том, что третьего охранника внутри не было.

— Ты умеешь управлять катером? Паола даже обиделась.

— Андре, я умею не только управлять катером, — сердито заявила она.

— А самолетом?

— Смотря каким? — осторожно ответила девушка.

— Вон тем. — И я указал на покачивающийся у противоположного берега небольшой гидросамолет. Его-то я и видел вчера днем. Он как раз заходил на посадку. Паола проследила за моей рукой и на лице ее появилась радостная улыбка.

— Этим? Разумеется. Я даже летала на нем. Он принадлежит старому другу моего отца, депутату Винанти.

— Хорошо иметь старых друзей, — глубокомысленно заметил я. Сбежавшая было от нас удача явно потихонечку возвращалась на свое законное место. — Возьмите автомат, синьорина Бономи. И безжалостно отгоняйте всех посторонних от нашего парохода. Я сейчас быстренько разберусь с их вертолетом, и мы с коллегой вернемся, чтобы составить вам компанию. Вы будете самым прелестным пилотом во всей Италии, честное слово…

— Не «вы», а — «ты»… — И она прижалась ко мне, на мгновение соединив свои губы с моими.

Я осторожно стер засыхающую кровь с ее щеки. Спросить, не планирует ли она удрать на катере без нас, у меня не повернулся язык.

Дмитриев сменил место, и я нашел его только после того, как он тихонько меня окликнул. Должен признать, что из тех зарослей азалии, в которые он умудрился забраться, вид был не в пример лучше. Майор уже изготовил гранатомет к стрельбе, начинать можно было хоть сейчас.

— Что там у них? — поинтересовался я, пристраиваясь рядом с ним.

— Кажется, добивают последних, — мрачно ответил Дмитриев. — Только что приехало еще две машины с людьми. Сейчас бегают по дому, наверное, ищут синьорину. Как вы проскочили?

— А мы не проскакивали. К нам в гости заглянул Луиджи с приятелем, пришлось драться.

— А-а-а… — многозначительно протянул Виталий Борисович. И ничего не стал спрашивать.

— Вы-то как отбились? — спросил я в свою очередь.

— А я после вчерашней экскурсии так перепугался, что лег спать не в своей комнате, а прямо в гостиной. В бронежилете, и с автоматом в обнимку. Так что когда они решили вскрыть мою комнату. Отлились кошкам мышкины слезки. Слушайте, Дюпре, а чего мы ждем?

— Кворума, — коротко ответил я. — Видите, идут двое? Один в штатском, второй в комбинезоне и с оружием? Вот сейчас они залезут в вертолет, и… Полетят.

Эта парочка явно торопилась. Возможно, ребята поняли, что их провели, или вспомнили о срочных делах… Не знаю. Через мгновение после того, как я нажал на спусковой крючок, все эти мотивы и причины перестали иметь место. Вертолет взорвался, превратившись в огненный шар и далеко разбросав свои лопасти, винтики и колесики, а мы в это время вовсю поспешали к причалу. Никого, к счастью, не встречая на своем пути.

Паола встречала нас с выражением большого человеческого счастья на лице. Она успела привести себя в относительный порядок и с коротеньким и изящным МР-5 в руках выглядела настоящей амазонкой. Едва мы успели запрыгнуть в катер, как мотор приглушенно взревел и крупногабаритная посудина легко стартовала, с места взяв хорошую скорость. Оставив управление плавсредством на попечение женщины, мы с майором занялись, наконец, сугубо мужским делом. То есть залегли на корме, грозно выставив все имеющиеся у нас стволы в сторону предполагаемого противника, и расслабились. Закурив сигарету из найденной в трофейном жилете пачки, я задумчиво сплюнул в чистейшие воды озера Комо. Жизнь в очередной раз удалась.

— Забавно это все… — негромко произнес Дмитриев, глядя на быстро удаляющийся от нас берег.

— Вы о чем? — поинтересовался я.

— Да вот об этом… Вчера, за столом, я с ужасом понял, как мы с вами далеки. А сегодня… На одном катере с двумя миллионерами обоих полов улепетываем от итальянской мафии… Забавно…

— Да вы философ, майор, — улыбнулся я. — Ничего. У меня такое ощущение, что вы еще ко мне привыкнете. Мне, знаете ли, тоже нравится ваш стиль. Ужасно занудно, правда. Но — действует ведь?

Секунду он смотрел на меня, ничего не понимая, потом до него дошло. Когда мы дружно и весело расхохотались, Паола, энергично рулившая нашей посудиной, оглянулась и сердито погрозила пальцем, вызвав очередной взрыв смеха. Ничего не поделаешь, такие уж мы, мужчины, эгоисты и эксплуататоры.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

— Ну? Как он там? — спросила Паола, когда я вернулся в кабину.

— Нормально, — солгал я, не глядя ей в глаза. — Веселится и требует рюмочку абсента. Говорит, что иначе ему не уснуть.

Она удовлетворенно кивнула и отвернулась. Я сел в кресло позади нее и молча уставился в круглый иллюминатор. В данный момент отвлекать Паолу было не только нежелательно, но и просто опасно; она являлась главным и единственным пилотом нашего самолетика. А помочь бедняге Дмитриеву она уже ничем не могла.

Все произошло слишком быстро и слишком внезапно. Мы высадились на узкий, сильно вытянутый причал, возле которого покачивался небольшой бело-синий гидросамолет. Молодой парень, вначале резво выбежавший навстречу, постепенно замедлил шаг, а потом и вовсе замер в недоумении, метрах в десяти от нас. Вид нашей троицы явно отличался от всего того, что ему доводилось видеть ранее. Мы совсем не были похожи на долгожданных гостей хозяина виллы. Паола что-то громко сказала ему по-итальянски, но это, по-моему, возымело прямо противоположный эффект. Юноша попятился и смотрел теперь на нашу компанию с откровенным испугом и недоверием. Переговоры, похоже, зашли в тупик. Я взглянул на стоявшего чуть поодаль Дмитриева, намереваясь привлечь его к дипломатическому процессу, но Паола отнюдь не собиралась выпускать инициативу из своих рук. Пока мы с майором менялись многозначительными взглядами, синьорина Бономи решительно скинула с плеча автомат и короткой очередью вспорола дощатый помост прямо у самых ног юного «цербера». Разом позабыв об охране частной собственности депутата Винанти, бледный юноша испарился с неимоверной скоростью. Оно и понятно, от такого «предложения» сложно отказаться.

— Плакала моя репутация… — весело сообщила Паола.

— Репутация или жизнь… — хмыкнул за нашими спинами Дмитриев. — Плевать на репутацию, синьорина, к чему она покойникам?

— Не уверена, что вам дано это понять, — искоса взглянув на майора, снизошла до ответа Паола.

— А впрочем… Давайте поторапливаться, господа. В доме сейчас переполох, наверняка вызывают полицию. Хотелось бы улететь раньше, чем сюда прибудут карабинеры.

С такой постановкой вопроса трудно было не согласиться. Дверка, ведущая в кабину самолета, была заперта, но на такой смешной замочек… Паола мигом забралась внутрь, мы с Дмитриевым тоже собирались последовать ее примеру. Но… Не собрались. Я увидел уже знакомую красную точку на его груди буквально за долю секунды до того, как пуля вошла в тело майора. Отброшенный сильным ударом, он навзничь рухнул в узкий промежуток, остававшийся между корпусом самолета и причалом. Не раздумывая, я прыгнул следом за ним. Погрузиться основательно он не успел, максимум полметра от поверхности. Крепко вцепившись в безвольное тело напарника, я, отфыркиваясь, вынырнул из воды. Пуля прилетела с того берега, и сейчас между нами и невидимым снайпером находился невысокий деревянный причал, надежно прикрывающий нас от неприятеля. Я несколько раз крикнул, привлекая внимание Паолы, наконец ее удивленное лицо появилось в открытом окошке кабины. Она не сразу увидала нас, зато заметив, не стала тратить время на дурацкие вопросы, а мигом бросилась на помощь. Ведя за собой на буксире потерявшего сознание майора, я обогнул самолет. Паола уже открыла с этой стороны дверь, ведущую в салон, и совместными усилиями, толкая и вытягивая, нам удалось поднять тяжелое тело на борт. Я забрался следом.

— Что случилось? — спросила Паола, с тревогой глядя на меня.

— Кто-то подстрелил его с того берега, — ответил я, не вдаваясь в подробности. — Как у тебя? Можем взлетать?

— Да, все нормально, полные баки, и ключ был в кабине. Заводить?

Я энергично кивнул, и проводив взглядом метнувшуюся в кабину фигурку, начал торопливо закрывать внешнюю дверь. А уж потом склонился над распростертым на полу телом. Дмитриев был жив, но… Не более. Стрелял не просто снайпер, это был выстрел профессионала «экстракласса». С расстояния более полутора километров он попал именно туда, куда целился — на полсантиметра выше края бронежилета. Майора спасло чудо, наверное, в момент выстрела он откачнулся, и пуля вошла не в горло, а чуть правее и ниже.

Двигатель уже несколько минут гудел, постепенно набирая обороты, наконец самолет мягко качнуло, и я заметил, как берег начал быстро отдаляться, Паола выходила на старт. Я сумел отыскать в салоне обязательную аптечку и уже приступил к оказанию первой помощи, когда наш «аэроплан» оторвался от воды. Насколько я мог судить, Дмитриеву везло, как утопленнику — пуля прошла навылет, не задев ни одного важного кровеносного сосуда. Правда, из поврежденных «неважных» кровь хлестала ничуть не хуже, но мне кое-как удалось наложить повязку, приостановив этот поток. На этом мои медицинские познания заканчивались. Единственное, что я мог сказать определенно, — если через максимум полтора часа мы не доставим его в больницу не было смысла вытаскивать майора из воды. Он просто истечет кровью, так и не приходя в сознание. Тяжко вздохнув, я пристроил его поудобнее и отправился в кабину.

Мне и в голову не приходило винить в случившемся бандитов Кольбиани. Красная метка — фокус лазерного прицела был хорошей визитной карточкой. Да и уровень подготовки стрелявшего… Я прошел достаточно суровую школу и хорошо знал, что людей, способных сделать такой выстрел, считают по пальцам. И двух рук обычно вполне хватает.

Дмитриева свалил тот же господин, который за день до этого положил всю его группу. И оставил свою «визитку», пальнув между нашими глупыми головушками. Тот же почерк, класс, оснастка. Как же ему удалось нас вычислить… Дмитриев считал, что ликвидатор сначала придет за ним. Но искать майора он будет рядом со мной. Веселенькая история. Уровень осведомленности нашего «друга» наводил меня на нехорошие подозрения. Нехорошие, но увы, абсолютно необоснованные.

Так или иначе, но теперь была моя очередь. Московские «доброжелатели» заказывали нас обоих, Виталий Борисович свою долю получил — месье Андре Дюпре, пожалуйте строиться… Обидно. Досадно.

Но… Ладно. Для того чтобы зажарить рыбу, ее сначала нужно поймать. Пусть попробует… Фантазер.

— Андре? — окликнула меня Паола. — У тебя такое лицо… О чем ты думаешь?

— О разном… — рассеянно ответил я, перебираясь поближе к ней, на соседнее кресло, и закуривая. — Настала пора поговорить о королях и капусте. Например, о том, с какой стати ты решила приехать на эту виллу? Я же был в твоем миланском офисе. Он вполне прилично оборудован, даже в нем было бы менее опасно, чем посреди всей этой дикой природы. Зачем, Паола?

Она недовольно отмахнулась от сигаретного дыма и искоса посмотрела на меня.

— Что за гадость ты куришь?

— «Camel» без фильтра. Нормальные сигареты. Если не хочешь говорить…

— Дай мне сигарету, — без всякого перехода попросила она. Закурила, глубоко затянувшись. Закашлялась. — Я же говорю — гадость… — Некоторое время она молчала. Потом начала, не глядя на меня. — Мне посоветовал Луиджи. То есть он советовал не вкладывать деньги в реконструкцию этого дома. Я редко в нем бывала, у меня есть еще один, на другой стороне озера. Тебе бы там понравилось. Забор до неба, везде сигнализация, подземные ходы. Как… Тюрьма. А старый дом… Он принадлежал отцу. Это его дом. Когда он умер, я назло ему переделала третий этаж. Но сам дом, все вокруг — это осталось прежним. Я не могла в нем жить. Слишком мешали воспоминания. Не знаю, поймешь ли ты… Мне все время казалось, что отец жив, что сейчас он выйдет из-за угла мне навстречу, и… Я никогда не любила его. И всегда боялась.

Она потушила сигарету и медленным движением откинула упавшие на глаза волосы.

— Когда я стала подозревать Луиджи, у меня началась паника. Он работал еще у отца, потом поддержал меня, когда я вернулась. Когда-то Луиджи пытался ухаживать за мной, но я… В общем, у него ничего не получилось. Наверное, уже тогда он затаил обиду. Но больше мы никогда не возвращались к этому, все шло нормально. Он стоял со мной рядом шесть лет, знал почти все обо мне и абсолютно все о моей охране. Как, где, что… И этот человек — предатель… Представляешь? Он участвовал в переоборудовании всех офисов, загородного дома, квартиры в Милане, он ориентировался везде, кроме дома отца. И я решила уехать сюда. Он начал уговаривать меня не делать этого, потом испугался и позвонил Кольбиани. Доменик засек этот звонок… А остальное ты видел сам. — Она посмотрела на меня. Хмуро, через силу улыбнулась. — Ну? Я ответила на твои вопросы. Ты доволен?

— Почти, — уклончиво сказал я. — Что ты собираешься делать дальше? И куда мы летим? Майору нужен врач. Он истекает кровью.

— Мы летим в Геную. Там есть место для посадки. И там стоит моя яхта. Я еще несколько дней назад приказала капитану быть готовым к отплытию в любую минуту. А дальше… Кольбиани в Риме, Давид исчез… Состояние дел таково, что… В общем, все плохо.

— Что значит — «плохо»? — поинтересовался я.

— Когда мы стояли под автоматом Луиджи, все было «очень плохо». Можешь сравнивать.

— Да уж… — пробормотал я, отворачиваясь. Под автоматом Луиджи наше положение выглядело совершенно безнадежным. С ее точки зрения. То есть это — «очень плохо». А вообще дела обстоят просто «плохо». Невелика разница, однако…

— И что?

— Ничего, — отрезала Паола. — Пойми, Андре, меня сейчас может спасти только одно — союз с месье Дюпре. С твоим отцом. Если он откажется от поддержки Кольбиани и встанет на мою сторону — все еще можно переиграть. А вести дела со мной будет гораздо удобнее, чем с этими… Сицилийцами. Твоему отцу…

— Давай поговорим о музыке, Паола, — оборвал я ее. — Или я выйду прямо сейчас.

Она замолчала, проглотив конец фразы, и непонимающе уставилась на меня. Потом взглянула через плечо на землю, проплывающую где-то далеко внизу и… Отвернулась. Значит, поняла. Свет знавал множество ипостасей Паолы Бономи. Сильных, слабых, добрых, злых. Разных. Но я-то любил только одну…

* * *

Пронзительный звук сирены, сопровождавший санитарную машину, постепенно растворялся в шуме бьющихся о причал волн, и сама «скорая помощь» уже давно скрылась из вида, а я все еще продолжал стоять и смотреть в ту сторону. Суетливость, желание быть хоть чем-то полезным сменились какой-то апатией, лень было даже уйти со стремительно нагревавшегося на солнце дебаркадера. Полнейшая неизвестность только усугубляла это состояние. Жизнь оставалась одной сплошной загадкой, и впереди не виднелось ни малейших признаков определенности. Так и не пришедшего в сознание Дмитриева забрали недавно отъехавшие «эскулапы», Паола скрылась на борту роскошной посудины, которую она упрямо называла яхтой. Одиноко маячить на выложенной каменными плитками площадке, соединявшей несколько причалов этого небольшого частного порта, было достаточно глупо. Да и жарко, к тому же. Нехотя развернувшись, я медленно направился к «яхте».

Со вкусом у синьорины Бономи был полный порядок, это сказывалось на всех вещах, ей принадлежавших. Здоровенное «водоплавающее», без затей нареченное «Джульеттой», отнюдь не являлось исключением из общего правила. Хотя и походило более на причудливую помесь маленького парохода с большой лодкой, чем на яхту. Ослепительно белые борта, метров тридцать длины, высокая рубка, мачта. В данный момент парусов на ней не было, но во-первых, к чему все эти дешевые понты, когда в трюме стоит мощный двигатель, а во-вторых — я не сомневался, что одного желания Паолы будет достаточно для того, чтобы на яхте появились паруса любых размеров и цветов. С развевающимся над ними «Веселым Роджером» включительно. Капитан «Джульетты», юный красавец итальянского происхождения, буквально облизывал хозяйку глазами, налету подхватывая ее распоряжения, и хвостом не вилял исключительно в силу отсутствия такового. Его желание услужить синьорине доходило до абсурда, а исполненные жгучей злобы и ревности взгляды, выпавшие на мою долю, лучше всяких слов говорили о причинах такого поведения. Юноша любил прекрасную Паолу любовью трепетной и нежной, свойственной всем морякам вообще, и итальянским в частности. Мое появление нанесло сокрушительный удар по его иллюзиям, поэтому наши отношения испортились еще до того, как мы были представлены друг другу. Что меня совершенно не опечалило. Я всегда считал, что каждому Ромео для семейного счастья вполне достаточно одной «Джульетты». У мальчика уже был свой экземпляр. Так что — вот вам Бог, а вот — очередь на прием. Записывайтесь, пожалуйста.

Разумеется, он попался мне навстречу, едва я миновал трап и поднялся на борт нашего «ковчега». Смотрел капитан хмуро, и говорил, соответственно, сквозь зубы:

— Синьор, вас просили пройти в салон. Синьорина ждет вас.

Мило улыбнувшись, я поблагодарил его. Получив в ответ многообещающий взгляд. Довольно гадкий мальчишка.

Паола действительно ждала. В отличие от меня, она уже успела переодеться и выглядела так, как выглядела всегда. То есть — шикарно. Только вот выбор, сделанный ею, меня немного смутил. Повторяю, я отнюдь не специалист, но с моей точки зрения деловой костюм из черного шелка от Hanae Mori не слишком подходит для морских путешествий. С чувством глубокого неудовлетворения я оглядел свой собственный наряд. Трофейная жилетка с кучей карманов, темные костюмные брюки, порванные на колене и покрытые кровью раненого товарища, до сих пор не высохшие после купания туфли. Зрелище унылое и поучительное. Налицо был явный мезальянс.

— Мы куда-то собираемся? — спросил я на всякий случай, удобно располагаясь на мягком диване.

Меблировкой этого плавучего будуара явно занимался фанатичный последователь идей модернизма, но идеологический сдвиг не помешал ему сделать диваны мягкими, а столы низкими. Появившийся следом стюард молча поставил передо мной широкий и низкий стакан, наполненный виски вперемежку с кубиками льда, и, неслышно ступая, удалился. Сделав хороший глоток, я убедился в том, что мои пристрастия уже известны местному обслуживающему персоналу. Скотч, причем отменного качества. Браво, синьоры.

— Отправляюсь я, Андре, — сказала Паола, с улыбкой наблюдавшая за моими действиями. — Ты останешься здесь. И будешь терпеливо ждать моего возвращения. Хорошо?

Что она находила в этом хорошего, я понять решительно не мог.

— Нет. По крайней мере до тех пор, пока ты мне не скажешь, куда и зачем ты идешь.

Мгновение она колебалась, глядя на меня пристально и немного сердито, потом вдруг вздохнула и, легко поднявшись с места, быстрыми шагами пересекла разделявшее нас пространство. И присела рядом, крепко взяв меня за руки своими горячими ладошками.

— Последние пять лет я ни перед кем не отчитывалась в своих действиях и… Уже привыкла к этому. Хорошо, Андре. Ты хочешь знать? Пожалуйста. Пока ты отправлял своего друга в больницу, я много говорила по телефону. Пыталась понять, что же все-таки происходит.

— Ну и как? — поинтересовался я. — Поняла?

— Нет. Точнее… Поняла кое-что. Кто-то скупает мои акции, бешеными темпами, даже не пытаясь торговаться. Четыре контрольных пакета уже уплыли, еще пять сделают это в ближайшие минуты. Это огромные деньги, Андре. Кольбиани просто не имеет в наличии таких средств. Есть еще кто-то, желающий расправиться со мной. Или же… Спасти меня.

— Тебе сказки в детстве читали? О добрых самаритянах?

Она ошпарила меня гневным взглядом. Религия — больное место всякого итальянца, это я впрямь зря.

— Ты просил рассказать? — резко спросила Паола. — Тогда прекрати иронизировать и слушай!

— Да, мэм! — рявкнул я, вскакивая на ноги и вытягиваясь во весь рост. — Прошу прощения, мэм! Больше не повторится! Мэм!

Она сама поняла, что перегнула палку, и вымученно улыбнулась. Заставила меня сесть, села рядом сама.

— Извини. Я и в самом деле не привыкла к тому, чтобы меня перебивали. Не сердись и попробуй дослушать спокойно. — Паола взяла мой стакан и сделала большой глоток. На ее лице тут же появилась смешная гримаска, она скривила губы и с отвращением передернула плечами. — Я позвонила депутату Винанти, принесла ему свои извинения за угнанный самолет, испорченный причал и перепуганного охранника. Он очень странно себя вел… Все понял, все простил, ни одной претензии… И очень настойчиво рекомендовал мне связаться с неким доктором Массимо Сиано, здесь, в Генуе. Этот человек близок к партии Босси, хотя всегда старался держаться в тени. Возможно, через него мне удастся выйти на людей, готовых помочь. Понимаешь?

— Нет, — честно сознался я. — Чем он может тебе помочь? Каким образом? Он волшебник? Итальянский Санта-Клаус? Babbo Natale?

— Не знаю, Андре… — Она задумчиво смотрела куда-то мимо меня. — Но… Лучше сделать и пожалеть об этом, чем не сделать и сожалеть об упущенном. Разве не так?

— Так, не так… — Я пожал плечами. Так-то оно так, вот только кто даст гарантию, что это не ловушка? — Извини, Паола, — сказал я, решительно отставляя стакан и поднимаясь с места. — Но я не отпускаю тебя. Одну.

Последнее уточнение было сделано как нельзя кстати. Взрыв не состоялся, хотя за секунду до этого мне показалось, что — все. Сейчас-то оно и начнется… Паола расслабилась и даже позволила себе улыбнуться, окинув меня оценивающим взглядом.

— Знаешь, Андре… Возможно, мне это понравится… Когда-нибудь. — В ответ на мой недоуменный взгляд, она пояснила: — Яимею в виду — забавно, когда тобою командуют. Со мной это редко случалось. Раньше…

И тут я спросил сам себя: «Ну-с, месье? Так это и есть то, за что вы всегда бились с таким упоением?» И — не дождался ответа.

По распоряжению Паолы молчаливый стюард принес мне белую футболку с надписью «Милан» и вылинявшие джинсы, явно снятые с одного из членов экипажа. Пистолет вместе с кобурой я засунул в небольшую сумку, вытребованную у того же стюарда, и мы отправились в путь. Паола уверяла, что знает в Генуе парочку приличных мужских магазинов, а портмоне с кредитками и документами я успел захватить во время нашего побега с ее виллы. Она также сообщила, что уже звонила доктору Сиано, и сейчас он с нетерпением ожидает ее визита. Путь перед нами лежал широкий, относительно прямой и очень хорошо освещенный. Солнце жарило, как сумасшедшее.

Но увы. Последовавшие за тем события окончательно убедили меня в том, что в Италии практически все пути вымощены благими намерениями. И все они ведут черт знает куда.

Уже стоя на трапе, Паола отдавала капитану последние распоряжения, касавшиеся, насколько я мог понять, сообщений, поступающих по факсу. Мальчик ел ее глазами, время от времени косо поглядывая на меня, я в ответ строил презрительные гримасы и вел себя хуже некуда, в общем — все было нормально. До того момента, пока за невысокой оградой, окружавшей территорию порта, не затормозила машина. Из нее поспешно выскочило несколько разновидностей «синьоров», в которых я наметанным глазом мгновенно опознал полицейских. Мне это почти всегда удается, но особенно точно я угадываю этих ребят, когда они вылезают из автомобиля с надписью «Полиция». Согласитесь, ошибиться почти невозможно.

Вновь прибывшие быстрыми шагами приближались к нашей красавице «Джульетте», не обращая никакого внимания на все прочие причалы. Если это были не гости, то я ничего не понимаю в гостях. На всякий случай я спустился пониже, по возможности прикрывая своим телом Паолу.

Подойдя к яхте вплотную, они перестроились в боевой порядок. То есть — двое помоложе отстали, а старший и, видимо, главный, вышел на первый план. И замер, не дойдя до трапа нескольких метров. Вид у него был весьма заурядный, я бы даже сказал — вполне полицейский вид. Несвежая белая рубашка, галстук с жирным пятном, опущенный, по случаю жары, на уровень третьей пуговицы, неаккуратная смуглая плешь и профессионально-едкий взгляд. Так и хочется стукнуть, ей-ей.

— Синьорина Бономи? — утвердительно спросил он, едва удостоив меня беглого взгляда и сосредоточив все свое внимание на Паоле. Зато двое других «мальчиков» очень профессионально держали меня в поле зрения, бдительно следя за каждым движением.

— Да, — холодно ответила Паола, глядя на него сверху вниз. — Кто вы? И что вам угодно?

Чтобы понять эту часть диалога, моих знаний итальянского еще хватало. Но и только. Из ответной речи до меня дошло только имя этого синьора. Зато какое это было имя!

— Комиссар Катани. — И какая-то абракадабра на итальянском. Однако…

— Простите, комиссар, — я абсолютно невежливо встрял в этот монолог, — а Дик Трейси, случайно, не из вашего участка?

Ну не смог я удержаться. Услыхав его фамилию, ставшую знаменитой после километрового итальянского сериала, и соотнеся мужественную физиономию Мигеле Плачидо с этой затрапезной личностью, я поневоле начал давиться от смеха. Его, беднягу, просто перекосило от злости. Я явно оказался не оригинален в своих ассоциациях.

— Это кто такой? — рявкнул он, старательно избегая моего взгляда. Паола пожала плечами.

— Это мой знакомый. Он француз.

— Стефано! — Обернулся «киногерой» к одному из своих помощников. Отданный им приказ в переводе не нуждался. «А проверь-ка этого типа, Стефано!» Как-то так. И вновь он обернулся к Паоле. — Пройдемте, синьорина.

Я посмотрел на нее, совершенно не представляя, что делать дальше. Она слабо улыбнулась, и быстро произнесла:

— Все нормально, Андре. Только не уходи с яхты. Я найду способ известить тебя. Если меня… задержат, отплывай в Рим. Там мы встретимся. В моей каюте фотография — пожилая женщина. На обратной стороне — адрес. Я… Ты нужен мне, Андре.

— Ты прелесть, Паола. Удачи тебе. — Она развернулась и, «не заметив» руку комиссара, решившего ей помочь, сошла с корабля. А меня уже вовсю атаковал Стефано, наглый и потный, что довольно редко случается с южанами.

Мои документы были изучены досконально. Этот вонючий здоровяк их только что на вкус не попробовал. Но, увы. Ничего криминального во мне не обнаружилось, придраться парню было решительно не к чему. А прихватить с собой еще одного клиента, после того как им досталась такая «рыбища», как синьорина Бономи — нет, это уже перебор. Так или не так, но грубо кинув мне паспорт и посоветовав держать «свой поганый язык засунутым в собственную задницу», Стефано бегом присоединился к своим коллегам. И через минуту они отъехали. Увозя с собой Паолу. А я остался одиноко стоять на палубе.

Ужасно захотелось курить. Я начал было шарить по карманам, но в джинсах и футболке их практически не было, равно как и сигарет. Все осталось в жилете. Я обернулся. Капитан стоял рядом и смотрел на меня с откровенной враждебностью. Сопляк…

— Какие указания оставила вам синьорина Бономи? — спросил я жестко, игнорируя его неприязнь.

— Следовать вашим указаниям, — коротко ответил капитан. Я кивнул.

— Трап поднять, на борт без моего разрешения никого не пускать. Ожидать дальнейших распоряжений. Ясно? — Он что-то пробормотал. — Не слышу?

— Я понял вас…

— Месье Дюпре, — подсказал я. — Идите. И пришлите стюарда, пусть принесет сигареты.

* * *

Я сидел на небольшой деревянной скамейке, пристроенной на корме, курил, тупо смотрел в воду. Плевал в нее, если уж быть до конца откровенном. За этим глубокомысленным занятием меня и застал появившийся откуда-то сзади капитан.

— Месье Дюпре? — позвал он голосом нейтральным до отвращения. Я обернулся. В руках у него была черная трубка сотового телефона. И он протягивал ее мне. — Это вас…

— Паола? — Я соскочил со своего насеста и вырвал у него трубку. Парня аж перекосило.

— Нет. Какой-то мужчина. Француз. Он не назвал себя.

Я осторожно приложил к уху телефон. Одни боги ведают, что я рассчитывал услышать, но то, что сказал мой невидимый абонент… Это вываливалось за рамки любой программы.

— Месье Дюпре? — У него был глухой голос и легкий, почти неуловимый акцент.

— Да.

— Давид находится в Риме. Вилла дона Кольбиани в Monterotondo. Желаю успеха.

Я открыл было рот, собираясь о чем-то спросить, но — короткие гудки разорвали это странное общение. Странное, потому что мне показалось… Да нет же, я был просто уверен в том, что голос звонившего знаком мне. Я знал этого человека и… Не помнил его.

* * *

Паола позвонила вечером. Уже темнело, когда внезапно ожил лежавший рядом со мной телефон. Я вцепился в него, как утопающий в соломинку, чуть не уронил, чуть не сломал…

— Андре? — Она говорила быстро и тихо. — У меня очень мало времени, не перебивай и не спорь. Уходите на «Джульетте» в Рим, я прошу тебя. Помочь мне ты не сможешь, поэтому просто уезжай и постарайся дожить до нашей встречи. Я найду тебя… Ты знаешь, где. Все будет хорошо, я все улажу. И мне ничего не угрожает, полиция охраняет меня. Все, я не могу больше говорить, до встречи, милый…

И опять эти короткие гудки. В ярости я швырнул легкое телефонное тельце о стену, мгновенно превратив его в бессмысленную россыпь всякой дребедени. Дьявол, это уже третий за один месяц! Схватил бутылку виски, отхлебнул прямо из горлышка. Какой там, к свиньям, режим… Спрыгнув с дивана, я направился наверх, в рубку. Доводить поступившие указания до сведения капитана. Пускай мальчик тоже повеселится. Не все же мне одному…

* * *

Мне снился комиссар Катани, гарцующий верхом на жирном и отвратительном борове, удивительно похожем на его коллегу Стефано. Комиссар делал мне ручкой и посылал воздушные поцелуи. Следом за ними на маленьком трехколесном велосипеде ехал мрачный дон Кольбиани. Он укоризненно качал головой, а на его элегантном черном костюме красовалась исполненная во всю спину надпись: «Элвис — жил, Элвис — жив, Элвис будет жить». Все это безобразие происходило на фоне заснеженной вершины Фудзи, у подножия которой расположился большой симфонический оркестр, с чувством исполнявший «Play Bouzouki». Дирижировал оркестром Виктор Викторович Стрекалов. Не уверен, но по-моему, это был классический случай ночного кошмара. Проснулся я оттого, что кто-то буйно ломился в дверь моей каюты, предусмотрительно запертую накануне. Одного взгляда на часы было достаточно, чтобы оценить позицию, — Джек Пот, елки зеленые! Призовая игра! Каким-то чудом мне удалось проспать почти двенадцать часов и впервые за все время пребывания в Италии нормально выспаться. Не иначе, как наш «ковчег» заходил в экстерриториальные воды, на итальянской земле чудес не бывает. Но за все в жизни приходится платить. Судя по громкому стуку, доносившемуся из-за дверей, кредиторы сами себя не помнили от нетерпения.

— Да. Слышу. Иду. Уже начал идти, — терпеливо бормотал я, уговаривая в основном сам себя.

Когда я наконец доплелся до красивой дубовой Двери, покрытой изящным резным орнаментом, накал страстей на той стороне достиг своего апогея. Странно. Уже не первый раз с этим сталкиваюсь. И почему все так уверены, что я должен срываться с места по первому их желанию? Чудные люди…

Однако то, что я увидел, открыв дверь, разом стряхнуло с меня остатки сна вместе с тягой к философствованию. Бледность на лице капитана проступала даже сквозь смуглую от природы кожу.

— Я знал… Я знал, что это не кончится добром, это вы во всем виноваты, вы, из-за вас…

Он почти кричал странным голосом, который я классифицировал как «низкий фальцет», размахивая при этом какой-то бумажкой. Присмотревшись, я узнал листок сообщения, полученного по факсу. Унять эту визгливую трагедию не было никакой возможности, да и особого желания я к этому не испытывал. В конце концов он мне тоже не нравился. Не откладывая приятностей в долгий ящик, я аккуратно воткнул указательный палец в один из нервных узлов на шее этого крикуна. После чего у мальчика мгновенно закончился кислород, вместе с криком и дыханием. Пока он сползал по стенке, судорожно разевая рот, я вытащил из его руки листок с посланием и прочитал в тишине и покое. Прямо сказать, ничего приятного там не предлагалось. Скорее наоборот.

«Уважаемый месье Дюпре! Очень рад нашей случайной встрече. С удовольствием приглашаю вас на борт своей яхты, гарантирую роскошный обед. На судне отличный повар, его конек — дары моря. Уверяю — вам понравится. Моя яхта находится в трехстах метрах от «Джульетты», и если вы перезвоните мне по номеру, указанному в конце, то через пятнадцать минут катер вас заберет. Кстати. Как друг спешу вас предупредить: ваша яхта заминирована террористами. У меня есть все основания предполагать, что вам удастся избежать взрыва, приняв мое предложение. В противном случае…

С уважением. Дейв Стеннард.

P.S. Не советую отнимать работу у профессионалов. Насколько мне известно, взрывное устройство на борту «Джульетты» разминировать невозможно». Вот ублюдок!

— Бомбу нашли? — спросил я у полусидевшего-полулежавшего на полу капитана.

Он испуганно посмотрел на меня снизу вверх и быстро ответил:

— Да. — От его заносчивости не осталось и следа. — В трюме…

— Ведите, — коротко приказал я и ухватив его за воротник, рывком поставил «Адониса» на ноги. Потирая шею и время от времени бросая на меня косые взгляды, он двинулся вперед.

Прочным тандемом мы поднялись на палубу, обогнули надстройку и спустились в трюм. Ну да, классический вариант, машинное отделение. «Верещагин, не заводи баркас!» Гениальный все-таки фильм.

Дела обстояли, по введенной Паолой классификации, «совсем плохо». Хуже некуда. Я неплохо разбирался во всевозможных взрывных устройствах, при большой нужде сам мог изготовить чудную «адскую машинку». Но все это равнялось нулю в сравнении с парнем, создавшим этот шедевр. Гораздо проще было спокойно и без затей застрелиться, нежели пытаться разрядить эту диковину.

— Где механик? — скорее по инерции спросил я у онемевшего от ужаса капитана.

— Исчез, — судорожно сглотнув, ответил он.

Естественно. Страна непуганых идиотов. Ничему их не научили многочисленные «доны», пускают в свой дом кого ни попадя.

— Если поймаете, попробуйте утопить его в венецианском канале. Там, говорят, вода жутко вредная, — мрачно посоветовал я капитану. И ведь кивнул в ответ, засранец! О, боги…

Я развернулся, и пошел на палубу. Вид у меня был соответствующий — трусы, часы. Турист в свободном парении. Яхта Стеннарда была заметна без всяких оптических новаций, насчет трехсот метров американец явно ошибался. Или они уже успели приблизиться. Мина оказалась радиоуправляемой, «моему другу» достаточно было нажать на кнопку, сидя в тепле и уюте на собственной яхте, и все население «Джульетты» с песнями отправлялось в Край Вечной Охоты. Или Рыбалки, применительно к месту действия.

— Сколько до берега? — спросил я, не оборачиваясь. Капитан сопел как паровоз, его приближение легко было заметить, даже несмотря на шум волн, бьющихся о корпус яхты.

— Километров пятьдесят, может быть, чуть меньше… — потерянно ответил он.

Чуть меньше, чуть больше. Что я — рыба, что ли? Да и… Вокруг большого парусника Стеннарда бойко увивались «валианты», большие надувные лодки, в которых сидели люди в черных блестящих гидрокостюмах. Плавал я едва ли хуже рыбы, но без акваланга, снаряжения, против боевых пловцов? Без вариантов…

— Где у вас телефон? — поинтересовался я.

— В рубке, — быстро ответил капитан. В его глазах появилась надежда. — Что вы собираетесь делать? — спросил он, сам не веря в возможность такой удачи.

— Обедать, — мрачно буркнул я. Аппетит у меня в этот момент отсутствовал совершенно.

* * *

Сама ситуация не нравилась мне категорически, я вообще не любил, когда меня принуждали к чему-либо, а уж в такой форме… К сожалению, хитрый Стеннард сделал все возможное и невозможное, и мне оставалось только тихо и самозабвенно ругаться. Что вовсе не способствовало хорошему настроению. Без всякого энтузиазма отправив ответный факс со своим согласием, я вернулся в каюту, дабы наконец умыться и привести себя в предобеденное состояние. То есть — напялить джинсы и футболку. Другой одежды у меня просто не было. Вид получился скорее затрапезный, чем торжественный, но мне на это было в высочайшей степени наплевать. В конце концов я особенно и не настаивал на этом визите. Как любят говорить в России — «не на блины, чай, приглашают».

Большой «валиант» был уже на полпути к нашей яхте, когда я вышел на палубу. Капитан шарахнулся от меня, как от чумного, несколько матросов, присутствовавших на борту, тоже постарались скрыться от греха подальше. Так что встречать «дорогих друзей» мне пришлось в гордом одиночестве. Опустив за борт складной трапик, больше похожий на обыкновенную лестницу, я облокотился на гладкий и широкий деревянный поручень и закурил, внимательно изучая приближающуюся надувную лодку. Пятьдесят километров, говорите… Мотор мощный, запас хода у этого поплавка тоже вполне подходящий, а весь экипаж в составе четырех человек выглядел не так уж грозно. Обедать, значит, будем? Ну-ну…

Однако вскоре стало понятно, что я сильно недооценил коварство и способности «принимающей стороны». Во-первых, водолазного снаряжения в лодке не оказалось, а все ее жители были настроены весьма решительно и стволов с меня не спускали. А «во-вторых» выяснилось после того, как они причалили к трапу, и их «полномочный представитель» ловко и энергично поднялся по скользкой от морской воды лесенке. На вид ему было не больше тридцати, мой ровесник. Крепкий, шустрый, веселый. Ишь, как зубы скалит… И глаза — добрые-добрые. Это не он, случайно, тот самый «гениальный повар»?

— Добрый день, сэр! — радостно сказал он, едва очутившись на палубе. — Отличная погода, не правда ли?

— Угу, — вежливо ответил я, озирая пришельца со всех сторон. Оружия при нем, похоже, не имелось. А почему?

— Мистер Стеннард просил вам кое-что передать, — продолжил парень, явно наслаждаясь моей реакцией. — Он очень высоко оценивает ваши способности, поэтому просил предостеречь вас от возможных ошибок. Дело в том, что в нашей лодке горючего осталось ровно на полкилометра. Точнее, его вообще уже не осталось. А во втором «валианте» ожидают команды пятеро очень профессиональных пловцов. Так что вам лучше последовать совету мистера Стеннарда и не делать глупостей. А мы вас аккуратно доставим на борт «Звезды». О'кей?

Я мрачно кивнул и расслабился. Прокатиться до берега в одиночестве, следовательно, не получится. Удивительно хитрый ублюдок этот Стеннард.

— Что у вас на обед? — поинтересовался я. Улыбчивый визитер в это время сноровисто обшаривал меня в поисках оружия. Ищи, ищи, дурачок. Все равно ничего нет. К сожалению.

— Простите? — не расслышал тот.

— Нет. Ничего. Все в порядке. Мы уже можем ехать?

Он замялся, и посмотрел на меня почти просительно.

— Извините, сэр… Но я хотел бы получить от вас гарантии… Примерного поведения. В противном случае я буду вынужден… — И он достал из кармана спасательного жилета пару наручников. Я даже не колебался. Садиться за стол без единого козыря? Нет уж, увольте. Лучше пообедать.

— Я даю вам честное слово. Этого достаточно? — Он вновь улыбнулся и кивнул аккуратно подстриженной головой.

— Разумеется. Честное слово плюс три автомата — это отличная гарантия, сэр.

Я посмотрел на него, как на сумасшедшего.

Действие моего «честного слова» естественным образом закончилось, едва я оказался на борту «Звезды», оккупированной Стеннардом. Стоило нам взобраться по уже знакомому трапику-лестнице на палубу, как ко мне мгновенно подступило двое здоровенных «боев» с наручниками наготове. Впрочем, они тоже улыбались. Еще человек пять «весельчаков», с автоматами в руках, стояло чуть поодаль. Вздохнув, я молча дал надеть на себя наручники. И «наножники», стальные браслеты, скрепленные коротенькой мощной цепью. Насколько я знал, эта металлическая «упряжь» являлась в своем роде достижением, национальной гордостью американцев. Из всех цивилизованных стран кандалы нынче использовались только в Америке. У «янки» всегда была своя, особенная гордость. В сопровождении двух автоматчиков я двинулся в указанном мне направлении, намеренно громко звеня цепью и спотыкаясь через каждый шаг.

Парусник Стеннарда оказался значительно крупнее «Джульетты». И людей на нем болталось не в пример больше. По дороге нам повстречалось Девять человек, плюс еще как минимум столько же в этот момент оставалось на палубе. Все — мужчины старше тридцати, с хорошей выправкой и очень серьезной наружностью. И все вооружены. При виде меня никто из них за пистолет не хватался, но стоило мне неловко развернуться и… Думаю, мало бы мне не показалось. Я очень внимательно следил за своими движениями и смотрел на окружающих взглядом кротким и доверчивым, мило улыбаясь всем встречным и поперечным.

Как бы ни велика была эта посудина, но ходить по ней бесконечно все же невозможно. Двое молчаливых крепышей ввели меня в каюту, по размерам и обстановке более напоминающую очень приличную гостиную. Обитые спокойного цвета шелком стены, мебель из английского клена, стилизованная под XIX век, ненавязчивая позолота, резьба. Словом, очень и очень добротное помещение. У большого окна стоял внушительных габаритов стол, накрытый на двоих. Узнать в сидевшем за ним человеке Дейва Стеннарда не составило для меня никакого труда.

— Чертовски рад вас видеть, Дюпре! — радостно воскликнул он, поднимаясь из-за стола. — Я знал, что вы не откажетесь пообедать со мной.

С момента нашей последней встречи он ничуть не изменился. Все та же блистающая улыбка на сорок восемь белоснежных зубов, прекрасная прическа, загорелое лицо. Ничто не говорило о том, что мои безобразия доставили ему хоть чуточку хлопот. Я отнюдь не рассчитывал застать его при смерти, но враг мой имел настолько цветущий вид, что я даже расстроился. Нет в жизни счастья, и радости от этого свидания я совершенно не испытывал. А потому ограничился сухим кивком в ответ. Стеннард, надо отдать ему должное, ничуть не огорчился.

— По-моему, вы не рады нашей встрече. А зря, — заметил он, возвращаясь за стол и жестом предлагая мне последовать его примеру.

В ответ я молча вытянул скованные руки и демонстративно звякнул цепью. Американец, в свою очередь, гениально разыграл удивление.

— Как? Вы в… Ну ничего, это легко исправить. Реджи? — Он вопросительно взглянул на одного из моих конвоиров. — Снимите наручники с месье Дюпре. Он умный человек и прекрасно знает о возможных последствиях, которые может повлечь за собой его… Небрежность. Не правда ли, месье Дюпре?

Я снова кивнул. Оставались еще кандалы на ногах и два автоматчика за спиной. Этого было вполне достаточно, чтобы отбить у меня охоту делать глупости. Еще неизвестно, что у этого хитреца приготовлено «про запас».

— Вы весьма настойчивы в своем гостеприимстве, — заметил я, со звоном занимая отведенное мне место.

Стеннард дружелюбно улыбнулся:

— Я боялся, что все остальные способы вызовут у вас… Неадекватную реакцию, назовем это так. Вы, насколько мне известно, тепло относитесь к морской кухне?

— Смотря что вы имеете в виду, — осторожно ответил я.

— Мне как раз доставили свежих устриц из Сен-Ваастля-Уг, я успел попробовать, пока ожидал вас. По-моему, они восхитительны. Прошу. — Он вновь сделал широкий жест.

Феерическая сволочь, даже это он обо мне знает… Подавив тяжелый вздох, я взял с большого блюда, выложенного крупной солью, несколько уже вскрытых раковин. Стеннард с улыбкой наблюдал за мной.

— О'кей, месье Дюпре. Я тоже знаю этот анекдот. «Если изнасилование неизбежно — попытайся расслабиться, и получить удовольствие». Это любимая шутка одной моей знакомой. — Он пригубил светлое вино из тонкого бокала, и указал на бутылку, стоявшую передо мной: — Рекомендую. «Puligny Montrachet», 1985 года.

Кивком головы я поблагодарил его. При всех своих недостатках, которые в принципе исчерпывались нашим противостоянием, этот человек почему-то был мне симпатичен. И не только потому, что он знал, какое вино полагается подавать к устрицам «Жилярдо». Он был в высшей степени профессионалом, и я… Не чувствовал в нем зла по отношению к себе. После всего того, что я учинил во имя процветания России на их базе под Миланом, такое отношение казалось мне по меньшей мере странным.

Словно угадав мои мысли, Стеннард негромко произнес, без улыбки глядя мне прямо в глаза:

— Вы можете мне не поверить, месье Дюпре, но… Я отнюдь не собираюсь причинять вам… Вреда. Вы мне симпатичны, это раз. А кроме того… Реджи! — Он перевел взгляд на охранника, стоявшего за моей спиной. — Передай мне автомат. И оставьте нас. Месье не собирается делать глупостей.

Хмурый Реджи неслышно возник откуда-то сзади, отдал Стеннарду коротенький «Bushman IDM» и, одарив меня настороженным взглядом, скрылся. Я услышал, как стукнул? закрываясь, дверь, и с облегчением вздохнул. Ненавижу, когда мне в спину направляют автоматическое оружие. Да и неавтоматическое тоже. Мой сотрапезник проводил телохранителей взглядом, и вновь обратил на меня свое внимание. Подтянув при этом автомат поближе к себе.

— Я умею им пользоваться. — Он мягко улыбнулся, словно отвечая на мои невысказанные мысли. — Но я остановился на том, что вы мне симпатичны. И вдобавок к этому, мне сейчас очень не выгодно вас потерять. Скорее наоборот.

Он взял с блюда раковину, подцепил моллюска трезубой вилкой, аккуратно отправил его в рот и зажмурился от удовольствия. Гурман, понимаешь…

— В прошлый раз я рассчитывал напугать вас, но похоже, с вами такие вещи не срабатывают. Будете горячее? Насколько я помню, это должны быть фаршированные кальмары. Нет? Жаль… Вы, наверное, предпочли бы хороший бифштекс? С кровью, а?

— Почему вы так решили? — искренне удивился я.

— Потому что вы произвели на меня определенное впечатление. Судя по вашим последним шагам, вы удивительно кровожадны, месье Дюпре.

— Это вам кажется, мистер Стеннард. — Я пожал плечами. — На самом деле я очень мягкий и добрый человек. Поверьте.

— Попробую, — согласился он, отпивая из бокала. — Правда, после того, что вы учинили на вилле… Не думаю, что у меня получится.

— Вы начали первыми, — парировал я. Он поморщился.

— Не будем пререкаться, месье Дюпре. В данный момент это уже неважно — кто первым начал. Важно другое. Вы произвели на меня впечатление не только своей кровожадностью, но и своей настойчивостью. И я решил пойти вам навстречу. Вы хотели увидеть мистера Липке? Извольте. Через несколько часов у вас появится такая возможность. Я повторяю! — заметив скептическое выражение, промелькнувшее на моем лице, Стеннард предупреждающе поднял руку с зажатой в ней вилкой. — Я повторяю — я не желаю вам зла. Вашей жизни ничего, кроме вас самого, разумеется, не угрожает. Пока я лишь хочу объяснить вам кое-что, Андре. Вы позволите мне вас так называть?

Я молча кивнул. К дьяволу все эти церемонии, мне даже есть расхотелось. Слишком уж все лихо закручено, какие тут кальмары.

— Я уже говорил вам, — продолжил американец, — что вы ввязались в историю, масштабов которой оценить вам просто не дано. В силу элементарного отсутствия информации. Генерал Стрекалов внушил вам, что главное — это выкрасть Давида. На самом деле, это отнюдь не главное. Информация, которой располагает Давид, способна убивать почище любого излучения. Если бы вам и удалось его выкрасть, главным для вас стало бы отнюдь не то, как обнародовать эту информацию. А то, как сохранить жизнь, обладая ею. Слишком много есть людей, готовых любой ценой не допустить возможной огласки. Между прочим… Ваш отец, Андре, тоже входит в число этих людей.

Я усмехнулся. Подумаешь, новость. Это я давно знаю. Ты-то здесь с какой стати вертишься, голубь?

— Стрекалов влез в чужую игру. Это не его поле, здесь разыгрывается совершенно другая партия. Я скажу вам больше, скажу то, чего, по идее, говорить не имею права. Это наша игра. Итальянцы очень обеспокоены растущим влиянием северных сепаратистов. Но Босси поддерживают слишком многие. Устранить его с политической арены официально, своими силами? Рим не способен на подобные подвиги. Они обратились с просьбой к нам, и «Фирма» им не отказала. В конце концов, они наши союзники, и Америка кровно заинтересована в сохранении политического единства Италии. Мы изучили ситуацию и приняли решение, как эффективное, так и… Бескровное. Устранить Босси способом, которым ранее был уничтожен Советский Союз — выбить финансовую опору из-под его ног. Для разработки конкретной акции нам понадобился мозг Давида. Он уже работал с «Фирмой», хорошо знаком с ситуацией. Но стоило нам взять его под свою охрану — на сцене тут же появляетесь вы. И устраиваете бог знает что. Разве не так? Зачем-то начинаете сотрудничать с Паолой Бономи, против которой, в основном, и направлена атака…

— В прошлый раз вы больше говорили о «русской линии» в этом деле, — прервал его я.

— Все, что вы сейчас сказали, — правда, я вам верю. Но… Это ведь далеко не вся правда? Почему вы так боитесь Стрекалова? Что связывает Россию, Липке, моего отца — и ЦРУ?

Он взглянул на меня с интересом. Потом отставил бокал, потер ладони. Снова взглянул.

— Вы упрямец, — заявил он наконец. Произнесено это было так, словно Стеннард обвинил меня в скотоложстве. Я привстал и поклонился.

— Черт с вами… Не хотите выходить из игры — придется вас вывести. Спокойно! — Он мгновенно направил на меня автомат. — Я же говорил вам — я умею им пользоваться. Не надо нервничать. Когда я говорю — вывести, я именно это и имею в виду. Нейтрализовать на время, отнюдь не убивать. На ваше счастье Серж Дюпре слишком серьезная фигура, чтобы можно было не принимать его в расчет. А он, естественно, не хотел бы потерять единственного сына.

Стеннард помолчал, задумчиво глядя на меня. Под внимательным зрачком автомата мне уже не хотелось немедленно свернуть ему шею. Да и зачем? Стеннард желал сохранить меня на «всякий случай»? Как говаривал старина Лао-Цзы — «Тот, кто знает, где остановиться, не подвергает себя опасности». Я пока остановлюсь. А там посмотрим.

— В общем-то вы правы, — сказал он наконец.

— Связь есть. И… Не слишком приятная для меня связь. У нас в Лэнгли тоже не все так просто. Есть чересчур умные финансисты, готовые копаться в любом дерьме ради лишнего доллара. Но… Я не слишком влиятельная фигура в своем ведомстве. То, что я рассказал вам относительно просьбы итальянцев, — правда. Это поручено мне официально, и занимаюсь я этим с удовольствием. Но все остальное… Это… Закрытая информация. Стрекалов вышел на нее случайно, сам не зная, какую бомбу он нашел. ЦРУ иногда занимается отнюдь не «добрыми делами». Вспомните «Ирангейт». Большего я не могу вам сказать. Просто хочу, чтобы вы поняли — я не всегда с радостью выполняю приказы. — Он помолчал, а потом закончил: — Но выполняю их — всегда.

— «Финансовые гении» из Лэнгли, должно быть, высоко ценят вашу исполнительность? — с усмешкой заметил я. Лицо Стеннарда скривилось, как от зубной боли.

— Не пытайтесь меня разозлить, Дюпре, ничего из этого не получится. Я вам и так сказал гораздо больше, чем нужно.

— Да бросьте вы… Уже в Москве я знал, что ЦРУ совместно с русской мафией прикрывает производство наркотиков на территории бывшего Союза, и их последующую реализацию, которой занимаются сицилийские кланы. А полученные деньги направляются в так называемые «секретные фонды» вашей «Фирмы». Через длинную цепочку, включающую в себя и Липке, и моего отца. Разве нет?

— Вы уверены, что не хотите горячего? — поинтересовался Стеннард.

Я пожал плечами.

— Не уверен.

— Вот и прекрасно. Давайте закончим на этом, хорошо? В конце концов, я приглашал вас на обед, а получилась какая-то викторина… Кто, что, почем… Разве счастье в этом?

— Счастье в движении, Дейв. — Если ему можно называть меня по имени, то почему бы и мне не сделать то же самое?

— Только ответьте мне на последний вопрос, хорошо? Для чего Липке нужен мне — известно нам обоим. А вам-то он зачем?

Стеннард испытующе посмотрел на меня. Как аптекарь на весах тщательно взвешивает составляющие своих пилюль, так и он сейчас скрупулезно отмерял ту порцию истины, которую собирался мне доверить. Наконец американец широко улыбнулся и легонько хлопнул обеими ладонями по столу.

— О'кей, месье Дюпре. Поскольку через некоторое время вам все равно предстоит встреча с нашим общим другом — Давидом, я уповаю на вашу порядочность. Не стоит говорить с ним… Обо всем. Ладно? Лично у меня нет на его счет никаких планов. Абсолютно. А что касается моих шефов… Очень многое зависит от позиции, которую займет ваш отец. И в любом случае — никому, поверьте, никому не нужна огласка. Весь вопрос заключается в цене, которую нужно будет заплатить за сохранение «статус-кво». И в том, кому конкретно придется платить эту цену. Когда выяснится это — остальное разрешится само собой. Так что наберитесь терпения. Так я звоню повару?

— Валяйте.

Интерес к жизни угас во мне окончательно. Опять, уже в который раз, все заканчивалось на моем отце. Он был последней инстанцией, все ниточки вели к нему. Как ему это удавалось? Много лет назад я раз и навсегда решил не задаваться этим вопросом. Рожденный ползать — летать не может, прав был господин Пешков. Играя с отцом, я проигрывал даже не постоянно — я проигрывал ему всегда. А Липке они, похоже, просто убьют. Так о чем тут говорить…

— Кажется, вы расстроились, Андре? — участливо спросил Стеннард, отложив телефонную трубку.

— Ас какой стати? Я же говорю вам — все решится так или иначе, и мы с вами еще будем друзьями. Честное слово, вы мне очень симпатичны. Жизнь развела нас по разные стороны, но это сегодня. Кто знает, как она обернется завтра? Смотрите на все проще и выкиньте из головы ваш «комплекс короля». В этой игре и вы, и я — пешки, профессиональные пешки. А хозяйничают на доске совсем другие фигуры. О! Вот и наши кальмары…

И я послушно выбросил все мысли из головы. Собственно говоря, там и выбрасывать-то было особенно нечего. Не мысли, а так… Сплошное недоразумение.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Проснулся я так, как это и происходит со всеми нормальными людьми — внезапно. И привычно отметил для себя, что опять упустил самое главное. С детства мечтал поймать тот момент, который отделяет сон от «не сна». Ну, может быть, не поймать, а осознать, понять, уловить, как именно это получается. Только что мое сознание витало в заоблачных далях, бац — и вот я уже ощущаю себя лежащим в постели. Немного побаливала голова, но в остальном мне было удивительно хорошо и уютно. Пахло свежим бельем, в воздухе витали едва уловимые ароматы дорогого мужского одеколона, хорошего трубочного табака. Thomas Radford? Mac Baren? He вспомнить… Интересно, куда это я попал?

Окончание «званого обеда» с Дейвом Стеннардом я помнил отлично. На десерт он угостил меня чудным «Calem» десятилетней выдержки, потом мы еще долго беседовали, обсуждая тонкие и исполненные очарования хайку Бусона, большим знатоком которого оказался Дейв. Затем он извинился, сказав, что должен еще очень многое успеть сделать до прибытия в Рим, а посему хотел бы откланяться. Точнее, откланяться он предлагал мне. Отказаться не было ни малейшей возможности, и я без лишних рассуждений согласился проследовать в отведенную мне каюту.

Дальше, правда, Стеннард повел себя не по-джентльменски. Заявив, что опять-таки очень сожалеет, он пригласил в нашу «трапезную» какого-то господина, облаченного в белый комбинезон, который явился в сопровождении двух здоровенных, вооруженных до зубов «бойфрендов». Господин оказался местным врачом, и он страстно желал облегчить мою участь. Посредством шприца с какой-то дрянью. Таким образом эти господа надеялись обезопасить экипаж яхты от моих домогательств. Стеннард уговаривал меня, «добрый доктор» согласно кивал и улыбался, а подпиравшие стены каюты санитары бдительно следили за тем, чтобы я не выкинул какого-нибудь фортеля. Скрепя сердце, я согласился. И тут же получил в вену лошадиную дозу снотворного, мгновенно свалившую меня с ног. Последнее, что я помнил, — серьезное лицо Стеннарда, склонившегося надо мной. И все. Продолжительный провал в памяти, закончившийся только что.

Сквозь опущенные веки я ощущал свет солнечных лучей, откуда-то доносилось щебетание птиц. Значит — день. Если предположить, что с ценителем фаршированных кальмаров мы расстались где-то около четырех часов дня, то… Получается сплошной праздник жизни. По самым приблизительным выкладкам я проспал не менее пятнадцати часов.

Положительно, мой организм вступил в полосу везения. Выяснить бы еще, где находится эта полоса…

Я открыл глаза и, не меняя положения тела, быстро огляделся. Комната. Стол, стулья, шкаф. Окно. За окном — деревья, но что-то мешает мне видеть их отчетливо. Приглядевшись, я понял что. Весь оконный проем был закрыт частой решеткой из тонких, но наверняка очень прочных металлических прутьев. Иначе с какой стати их сюда поставили, спрашивается? Обстановка в комнате была скромная, но мебель отнюдь не выглядела «казенной». Наоборот, в ней чувствовался стиль, и соответствующая стилю цена. То есть — не больница. Жаль. Медсестры в коротеньких халатиках, массаж, питание с «ложечки»… Свободный вход и выход. М-да…

Стараясь производить как можно меньше шума, я осторожно потянулся и сел на кровати. Поставил ноги на мраморный пол, гладкий и прохладный на ощупь. Обнаружил, что пребываю в первозданной наготе, даже трусов неизвестные домохозяева меня лишили. Впрочем, новая одежда лежала на стуле, стоявшем рядом с постелью. Больше я ничего сделать не успел. В соседнем помещении послышался легкий шум, звук неторопливых шагов, и на пороге комнаты возник среднего роста мужчина лет пятидесяти, одетый в черные брюки и белую рубашку без галстука. Ничего из ряда вон выходящего во внешности этого человека не было, за исключением, может быть, прически. Вернее, демонстративного отсутствия таковой. Голова вошедшего была напрочь лишена какой-либо растительности, но от этого отнюдь не проигрывала. Красиво вылепленный череп, умеренно загорелая кожа, мелкие, но выразительные черты лица, проницательные темные глаза — все в нем было удивительно «в меру». Людей без волос я всегда классифицировал по трем разрядам: лысина запущенная, искусственная и элегантная. Вошедший явно относился к последнему типу. И он мне отчего-то был безумно симпатичен.

— Вы проснулись? Это прекрасно, я уже заждался. Будете завтракать? — глубоким приятным голосом спросил он, улыбаясь.

— Спасибо, с удовольствием. Доброе утро, Давид. — И я искренне улыбнулся ему в ответ.

* * *

— Шах, — извиняющимся тоном сказал он. И уже совсем грустно добавил: — и мат.

Я чуть было не расплакался от досады. Взглянув на мою расстроенную физиономию, Давид, как обычно, начал меня утешать.

— Ну что вы, право, Андре… Хотите, сыграем еще партию? Вы и в самом деле очень хорошо играете. Я расставлю?

— Да бросьте вы, Давид. И так все понятно. Девяносто девять — ноль. Это даже неприлично.

Я действительно неплохо играл в шахматы. По крайней мере, до встречи с Давидом я имел наглость так думать. Но это… Играть с ним было сущим мучением, мне постоянно казалось, что он уже давно успел просчитать всю партию от начала до конца и продолжает игру лишь из снисхождения к моим жалким потугам. Обыграть его — эта мечта давно развеялась, превратившись в дым.

— Ну хорошо. Попробуем завтра. Мне, наверное, просто везет.

— Давид, в шахматах не существует везения. Это не та игра.

— Правда? — Он искоса посмотрел на меня.

— Правда, правда, вы об этом прекрасно знаете. Вам никогда не доводилось играть с гроссмейстерами?

— Нет, — удивленно вздохнул он. — Я вообще очень давно не садился за шахматы. Последний раз это было лет десять назад, мы тогда часто играли с дочерью…

Он внезапно замолчал и испуганно посмотрел на меня. Я хотел было сделать вид, что ничего не заметил, но потом передумал. И двинулся напролом.

— У вас есть дочь? Взрослая? И где же она? Давид отвернулся. Его лицо словно окаменело, и он каким-то «чужим» голосом выдавил из себя:

— Она… Она далеко. Я не знаю, где она сейчас…

— Извините, — сказал я мягко. — Я не хотел вас испугать. Просто не знал, что у вас есть семья, и удивился. Честное слово, мне совершенно ни к чему знать о вашей дочери.

Кажется, он мне поверил. Да я и не лгал, мне на самом деле все это было ни к чему. Он был одним из немногих знакомых мне людей, которые просто не заслуживали плохого к себе отношения. Паола была права, когда говорила, что Давид — гениальный финансист, но абсолютный профан в житейских вопросах. Ха… Профан — это еще мягко сказано. Он просчитывал любую ситуацию с точностью до долей, но приложить свои расчеты к практике… Что-то предпринять? Даже во имя спасения собственной жизни он был на это не способен. Давид существовал в каком-то своем, непонятном мне мире, и этот мир никак не соотносился с реальной действительностью.

Мы уже третий день совместными усилиями обживали этот «тюрямок». Собственно говоря, особенно работать было не над чем, кругозор нам сузили до невозможности. Большая, около сорока квадратных метров комната, со вкусом отделанная и обставленная добротной классической мебелью, служила нам гостиной. Из нее выходило три двери.

Две из них вели в наши спальные комнаты, ничем особенным не примечательные. Необходимая мебель, ванная комната, туалет — вот и все. Они были практически идентичны, за одним лишь исключением — на столе у Давида стоял компьютер. У меня такой роскоши не было, но я не сильно переживал по этому поводу. Подсчитывать шахматные проигрыши можно в уме, для мемуаров пока еще рановато, а факс-модем в компьютере, естественно, отсутствовал. То есть — никакой связи с внешним миром добиться от этой железяки было нельзя. Давид работал с информацией, предварительно записанной на дискеты. Он очень переживал по этому поводу, не без оснований утверждая, что полезны лишь свежие сведения и полная картина, предоставляемая компьютерными сетями, а все записи устаревают раньше, чем они попадают в его руки.

Дискеты появлялись через третью дверь, находившуюся в гостиной. Она служила единственным «окном» во внешний мир, оттуда к нам регулярно поступала пища, приходили редкие визитеры. Методика таких посещений была отработана до мелочей. Вначале нас предупреждали о предстоящем «нашествии» звонком. По этому сигналу мы с Давидом расходились по своим комнатам, оборудованным металлическими дверями. Убедившись в том, что оба заключенных покинули гостиную, охранник снаружи блокировал замки в наших дверях. И только после этого открывалась дверь внешняя. Накрыв на стол и оставив то, что они считали нужным оставить, охранники выходили, после чего нас вновь выпускали. Стены в комнатах были сделаны из какого-то чрезвычайно прочного бетона, рамы в окнах стояли стальные. Плюс решетки, плюс сигнализация, плюс несколько телекамер и бог знает какое количество микрофонов. Минус инструменты, минус оружие. Я пока еще не слишком задумывался над всем этим, но отчетливо представлял, что сбежать отсюда будет крайне затруднительно. Да и откуда — «отсюда»? Неизвестный доброжелатель, которого я, несмотря на максимум приложенных усилий так и не смог «разъяснить», назвал римскую виллу дона Кольбиани в качестве места пребывания Давида. Так это или нет, мне выяснить не удалось. Самого Давида доставили сюда так же, как и меня, до отказа накачав какой-то дрянью. Очнулся он уже в постели. Ни Кольбиани, ни Стеннарда он с тех пор не встречал, а вид из окна был настолько стандартным, что ориентироваться по нему не имело смысла. Деревья — они по всей Италии деревья. Единственное, что говорило против «римской версии», так это полное отсутствие какого-либо шума вокруг. Никакого города рядом не было и в помине. Деревня. Глушь.

Общаться с Давидом было легко. Даже с точки зрения «языковой» совместимости, поскольку он знал как минимум восемь европейских языков, включая даже русский. За свои неполные пятьдесят лет Давид сумел не приобрести ни единой идиотской привычки, не выбивал остатки табака из своей трубки на пол, не включал телевизор на полную мощность, не занудствовал и ни в коем случае не желал мешать мне. Говорил он всегда очень мягко и рассудительно, ко всему относился с философским спокойствием и был исключительно доброжелателен даже по отношению к такой сволочи, как Кольбиани. Во всем, что касалось реальной жизни, Давид разбирался неважно, но зато проблемы «общечеловеческие» были проработаны им до основания. И выводы, сделанные в результате, удивительно совпадали с моими собственными. Чем-то он походил на меня, чем-то Давид был мне близок… А кроме того, мне было искренне жаль этого человека. Щедро одаренный умом от природы и приумноживший природный дар упорным трудом, он в теории мог бы сворачивать горы. Но вокруг были сплошные практики. Его талант использовали все, кто мог до него дотянуться. Давиду было безумно интересно играть с цифрами, и он постоянно забывал о стоявшем за ними золотом эквиваленте. Но остальные участники его игр помнили об этом даже чересчур хорошо. В результате им доставались сливки, в то время как Давид довольствовался остатками. А потом его просто сломали. Я чувствовал в нем какой-то глубоко зарытый страх, но докопаться до причин, породивших его, мне никак не удавалось. Давид очень неохотно говорил о себе. Вот и сейчас он испугался, проговорившись о своей дочери.

— Вы мне не верите? — спросил я у него. Он встал и отошел к окну. Достал трубку, взял с мраморного подоконника банку с табаком, долго возился с нею. Наконец закурил, выпустив ароматный клуб дыма. Посмотрел на меня.

— Наверное — верю, — нарушил он затянувшееся молчание. — Во всяком случае, мне почему-то хочется вам верить.

— А Кольбиани? Стеннарду?

— Нет, — мягко ответил он. — Им — нет. Я знаю, чего они хотят от меня. И знаю, чего они боятся. Это так просто.

— Вы понимаете, чем все это может закончиться? — спросил я осторожно. Как-то так получилось, что эту тему мы затрагивали впервые.

— Я понимаю, чем все это должно закончиться, — улыбнулся Давид. — Видите ли, Андре. В деле, которым я всю жизнь занимаюсь, существует некий предел информированности. Чем выше твое положение, тем более далек этот запретный порог. Но переступать его не позволено никому. А я даже не заметил, как проскочил эту отметку. И теперь моей смерти желают все. Это не значит, что я хороший, а они плохие, просто так повернулась ситуация. Чьи-то действия повлекли за собой цепную реакцию, и, чтобы остановить ее, надо чем-то жертвовать. Моя жизнь нарушила равновесие, и мне нужно уйти.

— Просто уйти? Даже не попытавшись что-то изменить? Займите более высокое положение, и вам простят то, что вы знаете, ради того, что вы сможете? Нет?

— Нет, Андре. То есть это возможно — теоретически. Но…«Теория, мой друг, суха…»

— «Но зеленеет жизни древо», — мрачно закончил я.

— Да, именно так. Я не хочу ничего менять. А кроме того… Я болен. В любом случае мне осталось жить не больше года. Причем смерть может оказаться очень… Длительной. А это не слишком приятно. Так что уж лучше погибнуть от пули моего бывшего компаньона.

Я задумался. Это была вторая новость за сегодняшний день. Первая показалась мне бесполезной, а эта… Безрадостной. Я понимал его, но что это меняло? Когда умирает хороший человек, на одного хорошего человека в мире становится меньше. Это данность. А все остальное, все эти фатализмы, идеализмы, рационализмы — всего лишь теории. Не более того.

— Я вижу, у вас испортилось настроение… — обратился ко мне Давид. — Это я виноват. Не нужно было вам говорить. На самом деле все это ерунда, забудьте, я вас прошу.

— Расскажите мне, почему все это произошло? — неожиданно для самого себя вдруг выпалил я. Давид удивленно посмотрел на меня и подошел поближе. Сел в кресло напротив. Вежливо наклонив голову, попросил:

— Если вам не трудно, Андре… Налейте мне немного джина. Пожалуйста.

— Сколько вам льда? — спросил я, поднимаясь и подходя к бару.

— Не надо льда. И тоник тоже не нужен. Мне нравится чистый джин. — Он взглянул на меня, и добавил, словно извиняясь: — С детства люблю запах можжевельника… — И почти без паузы продолжил: — Все началось достаточно давно… Видите ли, друг мой, меня всегда более интересовал процесс, нежели результат. Поэтому, когда мне предлагали участвовать в интересной сделке, я, как правило, не отказывался. Так они меня и поймали. Помните, в 1986 году был скандал с двумя банками, принадлежащими BCCI? Город Тампико, Флорида, дело об отмывании «кокаиновых денег»? Нет?

Я отрицательно покачал головой. В то время меня волновали совсем другие проблемы.

— Ну, не важно. Словом, тогда все и началось. Официально все лавры достались Таможенной службе США, но вряд ли это так на самом деле. Во всяком случае, на меня тогда вышли люди из ЦРУ. По закону они не имеют права действовать внутри страны, но это только видимость, сказка для налогоплательщиков. У них были все материалы по моей деятельности за несколько лет, и этого с лихвой хватило бы на пожизненное заключение. Я согласился на все, что они предлагали, и начал работать на них. Тогда мне было интересно. Операция прошла идеально, и на какое-то время меня оставили в покое. Но в конце восьмидесятых они вновь появились на моем горизонте. Я уже активно работал с Россией, или нет — в те годы это был еще Советский Союз. Удивительная страна! Чрезвычайно богатая и совершенно дикая. Вы не поверите, но я заключал сделки на миллионы долларов, давая взятки в пару тысяч! Впрочем, это все быстро закончилось… Мне предложили организовать большую сеть по перекачке Денег через Россию. Кстати — предложение пришло из Лэнгли, но передал его мне господин Дюпре. Ваш отец, Андре…

Он улыбнулся мне своей мягкой и извиняющейся улыбкой. Я пожал плечами. «Здравствуй, папа…» так это называется. Интересно, есть на Земле место, где не ступала его нога?

— Он весьма интересный человек, ваш отец. И знаете — вы с ним очень похожи.

— У нас сильная наследственность. Фамильный профиль, — пробормотал я угрюмо.

— Наследственность? Да, пожалуй… Только я говорю не о внешности, ваше сходство гораздо глубже, его не так легко уловить. Просто я достаточно хорошо знаю господина Дюпре, и вот уже третий день общаюсь с вами, была возможность наблюдать и делать выводы. По-моему, вы оба все время стремитесь оказаться «над» ситуацией, стараетесь сломать правила чужой игры и навязать свои. Сил и воли у вас одинаково много, вот только живете вы по разным законам…

— То есть? — удивился я.

— Ваш отец — Император. Но одновременно он — раб своей империи. Его удел — объединять и властвовать, а это процесс бесконечный, и остановиться, однажды встав на такой путь, уже невозможно.

— Интересно, — скептически улыбаясь, сказал я. — А я? Каков мой путь?

— А вы, Андре, прошу прощения — ошибка природы. Ибо ваш отец развивается вполне в русле общечеловеческих понятий, а вы… Я бы назвал вас Пророком Энтропии.

— В каком смысле?

— В вас живет удивительная способность к решениям, достигаемым лишь посредством максимального упрощения реальности. Проще говоря — вы слуга Хаоса, в то время как ваш отец стоит на стороне Порядка. Помните, вы рассказывали мне о своей бурной молодости? Неужели вам никогда не приходило в голову, что жизнь, которую вы ведете, совершенно не нормальна для единственного наследника Сержа Дюпре? Да-да, я понимаю — были хиппи. Но во-первых, в отличие от вас, те «золотые детки» имели хоть какую-то философскую, идейную базу. А во-вторых — к вашему возрасту они уже давно остепенились. А вы?

— По-моему, нет. Судя по тому, что сидим мы с вами вместе — нет, мне далеко до степенности.

— Не далеко. Нет. Вам это просто недоступно. Нормальное человеческое существование подразумевает нарастание сложностей. Бизнес, семья, знакомые — возникает масса проблем. А вы подсознательно стремитесь уйти от них, упростив свои взаимоотношения с жизнью до предела. Разве не так?

Я не ответил. Мне просто нечего было ему ответить. Много раз я пытался понять — как, почему, зачем живу я на этом свете? И так и не смог решить это для себя. А в его версии было много, очень много «не бессмысленного». Вот только… Гадалка, странная женщина, испугавшаяся меня на миланской улице… Как она тогда сказала — «Ты живешь чужой жизнью, и путь твой — в тени…» С этим-то что делать? Если жизнь «Пророка Энтропии» — чужая, то где же тогда моя?

— Не знаю, Давид… Возможно, вы и правы, — тихо сказал я.

— Возможно? А вы взгляните на свои поступки. Вы приезжаете в Милан и сталкиваетесь со сложнейшим узлом из интересов и противоречий. Множество самых разных людей запутано в этой истории, и все живо заинтересованы в том или ином Решении проблемы. Но вместо того чтобы спокойно играть по правилам, которые соблюдают все, вы вмешиваетесь и ломаете всю игру. Придуманную, между прочим, вашим отцом.

— Подождите, — остановил я его, — что значит — моим отцом?

— А вы до сих пор не поняли? Андре, Андре… Это же так просто… Впрочем, мы отвлеклись от главной темы. Вы же хотели знать, как все началось?

Он отложил давно потухшую трубку и встал. Взял стакан с джином, отошел к окну. Не глядя на меня, продолжил:

— Когда меня арестовали в Цюрихе, я впервые за все это время по-настоящему испугался. Вдруг до меня дошло, что тот «порог информированности», о котором я вам говорил, мной давно уже пройден. Моими руками были «отмыты» колоссальные суммы.

Поверьте, то, о чем знают ваши шефы в Москве — мизер, на самом деле это миллиарды долларов. И все они заработаны… Мягко говоря, противозаконным путем. После того как меня освободили, я решил выйти из игры. Но… Знаете, я до того оружие видел только на экране телевизора, поэтому когда мне приставили к голове пистолет… Им легко удалось меня переубедить. И все продолжало идти как и прежде. Пока в Москве не началась эта история с наркодолларами. Забавно, что сумма, послужившая первопричиной паники, была совершенно ничтожна по сравнению с общим оборотом. Но камень был брошен, круги пошли — и тут внезапно выяснилось, что только я знаю ВСЕХ участников этого предприятия, и все вокруг знают меня, я оказался главным и единственным связующим звеном. Не станет меня — и исчезнет проблема. К сожалению, это пришло в голову не только мне. Думаю, меня бы уже давно убили, но тут у американцев возникли трудности с синьориной Бономи, и им пришлось временно оставить меня в живых. Они хотели уничтожить ее финансовую опору, а без меня это сделать было бы затруднительно. Кстати, Стеннард сказал мне, что она хотела меня убить? И даже наняла для этого одного ловкого и профессионального человека?

— Она попросила меня об этом. А я не отказался огрызнулся я. — Мне необходимо было добраться до вас, а других союзников у меня все равно не было.

— Да? — Он загадочно улыбнулся. — Впрочем, это не важно. Я вполне понимаю чувства, которые ею руководили, и совершенно ничего не имею против синьорины Бономи. Она прелестная девушка. Только чересчур доверчивая для того, чтобы… Добиваться успеха.

Паола — доверчивая? Он что, шутит? Я был поражен.

— Вся эта история с Banca Lombarda была ловушкой. И госпожа Бономи попалась в нее, даже не заметив этого.

— Но подождите… В этой операции участвовал мой отец? И именно его деньгами пользовался Кольбиани?

— Совершенно верно.

— Но тогда выходит, что он всего лишь работает на ЦРУ? А как же — Империя?

Давид посмотрел на меня с искренним сожалением.

— Вот поэтому вы и проигрываете мне в шахматы, Андре. Вам никак не удается понять, что жизнь — удивительно нестабильная конструкция. В самом начале игры все фигуры занимают отведенные им места и начинают ходить в строгом соответствии с правилами, но затем наступает черед самой игры. И в какой-то момент незаметная до того пешка вдруг превращается в ферзя и начинает диктовать условия всем остальным фигурам. Понимаете? Господин Дюпре ходил по правилам, придуманным американцами, но это продолжалось недолго, он сумел выскользнуть из их комбинации, приду, мать и воплотить в жизнь свою, и теперь игра идет по его законам. Все сейчас зависит от него, и ваше присутствие здесь — лишнее тому доказательство. Он замолчал и отвернулся. Я судорожно пытался навести порядок в своей бестолковой голове. За каких-нибудь полчаса Давид умудрился поставить там все вверх тормашками, и я окончательно запутался в позициях, мотивах, причинах и прочих важных подробностях. Разобраться в этом «террариуме единомышленников» мне явно было не дано. Гораздо проще отстрелять их по одному, начиная со Стеннарда. И заканчивая самим собой… Нет, Андре, ты окончательно рехнулся.

— Вы знаете, Андре, я пожалуй, прилягу. — Даже голос у него стал другим. Лицо Давида осунулось, взгляд потух, во всем его облике чувствовалась неожиданно нахлынувшая усталость. А он ведь действительно очень болен — вдруг я осознал это в полной мере. Врач навещал его каждый день, но мне и в голову не приходило…

— Не обижайтесь, но это и в самом деле нелегко — доказывать другому человеку, что твоя смерть неизбежна.

Он слабо улыбнулся, чуть кивнул мне, и медленно направился к своей комнате. Давид был уже на пороге, когда я, повинуясь какому-то внезапному внутреннему толчку, окликнул его:

— Давид?

Он обернулся.

— А вам самому никогда не хотелось стать Пророком Энтропии?

В его глазах промелькнуло недоумение, и тогда я произнес то, чего не решался сказать в течение трех дней:

— У вас есть отличный шанс упростить эту партию. До безобразия. И вам совершенно нечего терять. Если я вытащу вас отсюда — вы поедете со мной в Москву?

— Чтобы дать показания? — тихо и задумчиво откликнулся он. — Не знаю, Андре…

Потом он взглянул на меня и на мгновение мне почудился промелькнувший в его глазах задорный огонек.

— Приставить пистолет к их голове… Знаете, друг мой, а в этом что-то есть…

И кивнув мне головой, он закрыл за собой дверь.

Прошло еще два дня. За это время мы успели несколько раз вернуться к этому разговору, прояснились какие-то детали, что-то изменилось. Я окончательно открыл перед ним все карты, а Давид начал постепенно привыкать к совершенно новой для него идее. Мало-помалу он склонялся на мою сторону, причем отнюдь не потому, что я постоянно прессовал его. Наоборот. На следующий день после нашей беседы он сам, первым заговорил на эту тему. Давид сообщил, что с удовольствием представляет, как вытянутся лица у многих, очень многих и очень известных людей, когда они узнают о его поступке. При этом он мечтательно улыбался. Давид всерьез начал думать об этом, зерна соблазна, посеянные мной, упали на благодатную почву. Нам обоим было нечего терять, кроме своих цепей. Точнее — даже не цепей, а тонких ниточек, привязывающих нас к жизни. Нить Давида укорачивалась с каждым Днем, зная о его болезни и постоянно наблюдая за ним, я понимал это совершенно отчетливо. Да и не только я, в первую очередь это понимал сам Давид. А что касается моих собственных взаимоотношений с этим бренным миром… Отчего-то мне вдруг стало Удивительно неинтересно думать об этом.

Наши беседы носили предельно откровенный характер, даже несмотря на микрофоны, которыми наверняка были оборудованы все комнаты. Между нами — я имею в виду себя, Давида и Дейва Стеннарда, наверняка внимательно просматривающего отчеты наблюдателей и «слушателей» — между нами уже не оставалось серьезных тайн. Так, разная мелочь. Стеннард знал, зачем я приехал в Италию; я знал, что он это знает, а Давид, как мне стало казаться после нашего с ним разговора, вообще знал все, и обо всем. Единственное, чего я старался не афишировать, так это своих планов относительно нашего с Давидом дальнейшего пребывания в этом милом и уютном заведении. За пять дней, проведенных в тиши и покое, я успел порядком измучиться от вынужденного бездействия. Вдобавок меня бесило полнейшее отсутствие информации о том, что происходило вне этих стен. Я искренне надеялся на то, что там пока еще жила Паола, загнанная в угол своими «доброжелателями». Ее жизнь была мне вовсе не безразлична. А кроме того, абсолютно неизвестной оставалась судьба странной и непонятной девушки Даши, что в свете последних поступков дона Кольбиани выглядело достаточно зловеще. Дурой я считал ее феерической, но это совершенно не оправдывало моего бездействия. В конце концов, это «моя» дура, и не какому-то там Кольбиани решать ее судьбу. Она уехала со мной, и если по моей вине с ней что-то случится — Стрекалов с меня потом не слезет до гробовой доски. Учитывая все вышеизложенное, я ощущал невиданный жар в пятках, и последние два дня старательно рассматривал все, даже самые идиотские планы побега. Попутно мягко подводя к этой мысли своего сокамерника. Тут слово, там — намек, а микрофоны стояли везде, нас исправно слушали и к вечеру пятого дня последовал «общественный резонанс» — меня посетил мистер Стеннард. Собственной персоной, надежно защищенной тремя дюжими автоматчиками. Настроен он был пессимистически.

— По-моему, вы готовите какую-то гадость, месье Дюпре, — заявил он, поудобнее устраиваясь в кресле.

— Вы ко мне пристрастны, — откликнулся я довольно холодно. Разговор проходил тет-а-тет, Давид, сославшись на плохое самочувствие, удалился в свою комнату.

— Возможно, возможно, — широко улыбнулся Стеннард, в очередной раз продемонстрировав мне превосходство американских стоматологов над всеми прочими. — Но уж слишком спокойно вы себя ведете. Это на вас совершенно не похоже.

— «Самурай холоден, как меч, хотя и не забывает огня, в котором он был выкован», — процитировал я вольно переведенную японскую поговорку. — Вашими заботами я общаюсь с крайне интересным собеседником. Узнаю о жизни много нового. Кстати — Давид сказал, что вы отказались от его услуг? Что это значит? Корпорация Бономи прекратила свое существование?

— Ну, скажем — не совсем прекратила. Изменились обстоятельства. — Улыбка американца показалась мне чуть натянутой.

— И… — Я вопросительно поднял брови. Стеннард, в свою очередь, покосился на своих телохранителей. «Искусство общения глазами и бровями — пособие для «слепо-глухо-немо-глупых» — очень интересно.

— Вы удивительно нетерпеливы, месье Дюпре. — повторил он полюбившуюся ему мысль.

— Я же говорил вам — все так или иначе решится. В свое время. Надо немного подождать.

— Знаете, Дейв, — я ему тоже улыбнулся, — у меня есть одна дурацкая привычка. Я стараюсь принимать решения самостоятельно.

— Знаю, — согласился он. — Поэтому и хочу вас предупредить — не усложняйте жизнь себе и другим. Наберитесь терпения. Похоже, что ждать осталось не долго.

— А если мне не понравится ваше «окончательное решение»? — поинтересовался я. Американец пожал плечами.

— Ну, во-первых, оно — не мое. И потом, за вами остается право подать жалобу. — И он кивком указал куда-то вверх.

— Вы имеете в виду всевышнего? — уточнил я.

Он утвердительно покачал головой. Ясненько…

— Знаете что, Дейв? Убирайтесь-ка вы к дьяволу! И поторопите свою «судейскую коллегию, мне уже осточертело сидеть в этой тюрьме.

Похоже на демонстрацию мирных намерений? Вот-вот. Но другого я ему предлагать и не собирался, с какой стати… Все равно это ничего не меняло, нас охраняли так, что добавить уже было нечего. Даже если бы я торжественно поклялся, что постараюсь сбежать при первой же возможности. Стеннард убрался восвояси, а его «смутные сомнения» так и остались при нем.

У него были все основания подозревать меня в коварном умысле. Идея уже оформилась в реальный план действий, и я вовсе не собирался сидеть, сложа руки. За ночь, последовавшую за этой беседой, я умудрился провести большую подготовительную работу, а непосредственно с утра повел решающую атаку на Давида. Но «Столетней войны» не получилось.

— Я согласен, — просто сказал он, остановив меня на полуслове. — Знаете, нельзя бояться вечно. В конце концов страх — это мы сами, а вовсе не то, что вокруг нас. Моя жизнь заканчивается, и жаль уходить из нее так бездарно, хочется хоть раз испугать то, чего сам боялся все эти годы. Говорите, что я должен делать?

«Ну? Где у вас тут скала для свободных людей?» Мысленно я снимал шляпу перед этим человеком. Он победил себя, выиграв схватку со страхом, а это заслуживало уважения.

К вечеру все было готово. Избегая подозрительного взгляда телекамер, я напрочь вывел из строя компьютер в комнате Давида, аккуратно лишив его всех проводов. Затем, в тишине и покое своей ванной комнаты, где стояла всего одна камера с узким сектором обзора, мне удалось изготовить нечто вроде «сухого кипятильника». Примитивный прибор, идея и исполнение авторские. Пригоден исключительно в одном случае — если вам срочно понадобилось устроить короткое замыкание. Доведя количество своих творений до двух штук, я остановился. Главное сделано. Далее шли детали и инструктаж соратника по борьбе, абсолютно лишенного хулиганского опыта. Вдобавок ко всему приходилось таиться от бдительных соглядатаев, так что процесс подготовки затянулся до ужина. Зато все было учтено до мелочей. Давид, при всей своей непрактичности, оказался очень пунктуальным человеком, и метод импровизации категорически отвергал, требуя подробностей по любому поводу. Что говорить, как делать, где стоять — и все это с точностью до миллиметра. Ох, и устал же я…

Обычно, закончив с ужином, мы еще некоторое время приятно проводили вместе, сидя в креслах у окна и дегустируя различные напитки, которыми был укомплектован бар в «гостиной». Точно так же мы поступили и в этот раз, с одной лишь разницей. Весьма существенной, хотя и незаметной на первый взгляд. Каждый раз подходя к изящному шкафчику с множеством стоявших в нем бутылок, я незаметно выливал некоторое количество виски, джина, текилы и иных крепких спиртных напитков мимо стакана. А подходил я к бару в тот вечер намного чаще обычного. В результате все вокруг оказалось пропитано легко воспламеняющимися жидкостями, а все присутствующие в баре бутылки лишились пробок. Заметить подобную мелочь, наблюдая за мной по монитору, — ха, ха!

Затем мы церемонно пожелали друг другу приятного отдыха и разошлись по своим комнатам, оставив, против обыкновения, двери открытыми. Но далеко от двери я не ушел. Мой экземпляр «шедевра электротехники» лежал прямо у порога, там же находилась розетка, в которую включалась большая напольная лампа. Планировка комнаты Давида была идентична. Якобы «случайно» оступившись, я наклонился и поднял «прибор». А затем встал так, чтобы видеть стоявшего наготове в своей комнате Давида. Это было легко, двери, ведущие в наши комнаты, располагались друг напротив друга. Он вопросительно посмотрел на меня, я ободряюще улыбнулся и кивнул, подавая условленный сигнал.

А дальше случился фокус. Главным тут было — не пострадать самому. Резко наклонившись, я воткнул оголенные концы проводов в розетку, Давид сделал то же самое, и случилось то, что и должно было случиться. Приобщенным к цивилизации итальянцам и в голову не могла прийти возможность такого использования бытовой розетки. Но я-то не зря много лет прожил в «отсталой России», и что такое кипятильник, знал очень хорошо. Короче говоря, произошло короткое замыкание, от соединенных вместе противоположных концов моего прибора с отчаянным треском отделился огненный шар, похожий на одноименную молнию, и наш «тюрямок» погрузился в кромешную темноту. Естественно, если бы это случилось по каким-то другим причинам, то все исправили бы в считанные минуты, включив аварийную электростанцию, которая наверняка имелась в доме. Но в том-то и заключался весь фокус — линия была в полном порядке, полетел «автомат», пробки, а я готов был дать голову на отсечение, что ни один охранник не помнил, где находится электрический щит. Пока они сообразят, в чем дело, пока найдут вылетевший «автомат» — времени хватало с избытком. Но поторапливаться все равно стоило. Я тенью метнулся к бару, одним широким движением повалил всю бутылочную массу и с огромным удовольствием поднес к получившейся горке зажигалку. Накануне я отобрал у Давида его любимую, фирмы Zippo, как нельзя лучше подходившую для подобных пакостей. Огонь радостно рванулся на волю, мигом облизав горячими языками все прилегающее пространство. Вот, собственно говоря, и все. Мавр сделал свое дело, мавр может уходить. На заранее облюбованную зимовку. Ругаясь злобным шепотом, я вскарабкался на внешнюю дверь и замер, балансируя на едва выступающем из стены верхнем ее косяке. Руками я упирался в потолок. Если кто-то думает, что стоять таким образом легко, — пусть попробует. Уверяю, останется доволен.

В проеме дверей, ведущих в его комнату, мелькнула фигура Давида. В неверном свете занимающегося пожара его черный костюм был едва различим. Операция вступила во вторую, решающую фазу. Если и здесь все окончится удачно — путь на свободу виделся мне совершенно отчетливо. Удостоверившись в том, что я уже завис на исходной позиции, Давид закричал. Мельком я подумал, что в этом человеке погиб великий актер. Не откликнуться на такой призыв о помощи было просто невозможно.

— Помогите, — голосил опальный финансист, — врача! Скорее врача, я не могу помочь, он весь в крови!

Мой расчет строился на двух опорных точках. Во-первых — микрофоны, которые в отличие от телекамер работали автономно и в полной темноте были не менее эффективны. А во-вторых, вопли Давида однозначно говорили всем любопытствующим о том, что несчастье случилось со мной, то есть наиболее ценный и одновременно опасный заключенный выпадал из игры и нуждался в помощи. По моим представлениям, они должны были на это клюнуть. И достаточно резво, в противном случае я мог просто «перезреть» на своем шестке и свалиться на глазах у изумленной публики. К счастью, они успели.

Дверь начала открываться внезапно, света по-прежнему не было как внутри комнаты, так и за ее пределами. Спасательная команда воспользовалась фонарями. Более всего я опасался за свои «тылы и обозы», но Давид не подвел. Увидав мощные лучи света, возникшие в дверном проеме, он набрал в легкие побольше воздуха и заголосил с новыми силами, привлекая все внимание к себе. В этот момент наконец сработала пожарная система, и из скрытых в потолке труб хлынула вода, добавляя в царящую в помещении сумятицу новые краски. Нервы у вновь прибывших не выдержали, и, поддавшись на провокационные вопли Давида, они бросились спасать положение. Начиналась самая интересная и захватывающая часть фокуса. Бои без правил. Ловкость рук и никакого мошенничества. Пропустив вперед двоих охранников, я спикировал на следующую пару, всем телом вступая в игру.

Все это очень напоминало кегельбан. Еще в прыжке ударом ноги я отшвырнул левого охранника и тяжко рухнул на спину правого, мгновенно сломав ему шейные позвонки. В правой руке у гостя был стандартный «Узи» без ремня, перехватить его было делом элементарным. Двое охранников, первыми ворвавшиеся в комнату, успели обернуться, но перед ними стоял их коллега, и они замешкались. Как раз на ту долю секунды, которой мне так недоставало. Короткой очередью прошив обоих, я вместе с телом уже павшего бойца развернулся на месте и остаток магазина достался тем, кто стоял сзади. Толкнув вперед неудержимо оседающее тело «бодигарда», я прыгнул следом за ним, уже наметив для себя цель — автомат, хорошо освещенный лучом фонаря, выпавшего у кого-то из рук. Он также лежал на полу, но уже за порогом, а ведь там начиналась свобода… В кувырке подхватив с пола «Узи», я ответил на пронесшуюся над головой очередь, с той стороны раздался короткий вскрик, но это уже было неважно, в тот момент я как раз методично высаживал пулю за пулей в окружающее пространство, делая его чище и добрее. На этот раз патроны закончились одновременно с населением. Второй этап тоже остался за нами.

Вспыхнул яркий свет, наглядно продемонстрировавший, что победа силы над разумом неизбежна. Передо мной метров на десять простирался узкий коридор, заканчивавшийся обычной дверью, а на полу лежало три тела. Так-то, детки… Отлились кошкам мышкины слезки, как сказал бы Виталий Борисович. Как он там, интересно…

Затягивать паузу явно не стоило, четверо в комнате, плюс трое здесь — итого семь. Если это все вооруженные люди, присутствующие в доме, то я — китайский летчик. А устраивать корриду в узком коридоре я как-то не планировал. Быстро обшаривая лежавшие передо мной тела, я крикнул, обращаясь в сторону двери в наше узилище:

— Господин Липке? Вы живы? Мы очень спешим, присоединяйтесь…

И Давид показался на пороге. Вид у него был совершенно отсутствующий, но по некоторым признакам я безошибочно определил — либо я его сейчас тресну, либо он просто рухнет в обморок. Для человека, один раз в жизни видевшего настоящий пистолет, Давид держался очень прилично, но растекающиеся на полу лужи крови его доконали. Подскочив к «напарнику», я схватил его за лацканы пиджака и сильно встряхнул.

— Нет времени на эмоции, Давид, нужно бежать, понимаете? — Он безвольно кивнул, не отрывая расширившихся глаз от страшной картины. Знакомо… Крепко вцепившись в его руку, я бросился вперед по коридору, волоча финансиста за собой. Возможно, у меня и не аналитический склад ума, зато мое Добро — с кулаками, согласно марксистско-ленинской теории и народной мудрости. Это вам не в шахматы играть, господин Липке, тут думать не надо. Ну, почти не надо.

Один «Узи» был у меня в руке, второй я зажал под мышкой, и на протяжении всего пути до двери, а затем вверх по узкой и явно служебной лестнице, я главным образом беспокоился о том, как бы его не уронить. Давид послушно шлепал за мной, но выражение отстраненности с его лица исчезать, похоже, не собиралось. Ничего, крепкий пинок по эмоциям иногда хорошо прочищает мозги, будем надеяться на лучшее. И стремиться к худшему, благо далеко ходить не надо — пожалуйста, вот оно.

Мы еще были на предпоследних ступеньках, а двое мужчин, стоявших прямо перед нами в большом зале, начинавшемся без перехода от самой лестницы, нас уже заметили. Но — они-то стояли, представляя из себя идеальные ростовые мишени, а я был им виден только по пояс. Дуэль получалась не совсем по правилам, но я считал себя стороной «пострадавшей», а потому имеющей право на преимущество. Сноровки в обращении с оружием синьорам явно не хватало, в отличие от команды «тюремщиков» эти более походили на мирных итальянских селян, чем на «коммандос». Одного я снял первым же выстрелом, после чего у его напарника пропало всякое желание вступать со мной в перестрелку. Выпустив куда-то в сторону длинную и бессмысленную очередь, он бросился наутек, направляясь к расположенным на той стороне большим дверям. Наверное, никто ему не говорил, что в таких ситуациях нельзя бегать по одной прямой. Или же синьор просто забыл обо всем этом. В любом случае, небрежность обошлась ему дорого. Опустив автомат, я обернулся, ища взглядом Давида. Он сидел на пару ступенек ниже, закрыв глаза и прислонившись к стене.

Не говоря ни слова, я вновь схватил его руку и насильно потащил вверх по лестнице, а потом через зал, к дверям. Освещение было скудным, горели лишь небольшие локальные светильники, вмонтированные в потолок, но и в таком варианте легко угадывался интерьер отнюдь не городской. Огромные окна, за которыми начинались едва различимые в ночной темноте деревья, мозаичные полы, мраморные колонны, все это напоминало мне скорее загородный дом, очень похожий на те, что я во множестве встречал на Юге Франции. Неужели все-таки Кольбиани? Куда же дальше-то, черт…

— Мне кажется, я знаю, где мы находимся.

Мы добежали до противоположной стены и сейчас прижимались к ее чуть шершавой на ощупь поверхности, рядом с высокой двухстворчатой дверью. Это были первые слова, произнесенные Давидом за все это время. Я с удивлением уставился на него. Впрочем, удивление тут же сменилось любопытством и нетерпением.

— Видите вон ту картину? — продолжил он, все более оживляясь. — Это набросок Пикассо. Несколько лет назад я лично купил его в Женеве, на аукционе Christie,s, по просьбе Винченце Кольбиани, двоюродного брата известного вам синьора Кольбиани. Кажется, он тогда жил где-то недалеко от Рима…

— Отлично, — радостно воскликнул я. Главным образом для того, чтобы его подбодрить. Давид постепенно возвращался в строй, преодолев последствия обрушившегося на него шквала неприятных впечатлений. Это следовало поощрить. На самом деле такая новость стоила недорого. «Где-то недалеко от Рима…». Толку-то? А в том, что здесь замешан Кольбиани, я и раньше ничуть не сомневался.

— Вы здесь уже бывали? Раньше? — на всякий случай спросил я.

Он отрицательно качнул головой. Нет, значит. Жаль…

— Тогда пойдем напролом. Если начнется стрельба — падайте и не поднимайте головы, пока все не закончится. Хорошо?

— А, может быть… Вы дадите мне эту штуку? Правда, я не знаю, как ею пользоваться, но вы можете мне показать… — произнес он вдруг нерешительно.

От изумления я лишился дара речи. Уж от кого от кого, а от господина Липке я ничего подобного не ждал. Неужели это и впрямь заразно? Сначала Паола, затем он… У меня начинало складываться впечатление, что все эти финансовые короли в душе самые настоящие бандиты с большой дороги, и поголовно у всех руки чешутся от желания сменить калькулятор на автомат. На секунду я даже представил себе нечто подобное. М-да… Мрачная перспектива…

— Извините, Давид, но автомат я вам не дам. Честное слово, так будет лучше. Но — все равно спасибо.

Он в ответ понимающе кивнул и даже слабо улыбнулся. Определенно, погода налаживалась.

С максимальной осторожностью я скользнул к дверям и потянул на себя тяжелую створку. Она подалась неожиданно легко, и в образовавшуюся щель хлынул яркий свет от горевшего над входом фонаря. Ничего более страшного не произошло, и, ободренный таким началом, я выглянул наружу. Тишина. Дверь вела прямо на «улицу», впереди, метрах в двадцати начинался то ли лес, то ли парк, тут и там стояли высокие, раскидистые деревья. И никого, ни одной живой души. Прелестно. То, что доктор прописал.

Я обернулся, собираясь позвать своего спутника, но в этот момент внезапно распахнулась другая дверь, наискосок от нас, и в зал на приличной скорости влетели новые действующие лица. Количеством в две штуки. Взглянув на них, я мельком подумал, что это даже не смешно. Противник, похоже, провел мобилизацию, поставив в строй последние резервы. Оба персонажа были далеко не первой молодости, у обоих успело отрасти приличное брюшко. Плешивый коротышка был вооружен национальной лупарой, которую в России назвали бы обрезом, его напарник где-то разжился огромным револьвером, который сильно походил на классический «Peacemaker» им. Самюэля Кольта. Вид у вновь прибывших был при этом весьма воинственный, но, увы… Длинная автоматная очередь развеяла все их иллюзии. Больше никто из той двери не появлялся, и, привычно ухватив за рукав Давида, я ринулся навстречу природе, пинком распахнув Дверь и аккуратно срезав выстрелом большой фонарь, горевший над входом. Следом неуклюже двигался Давид.

Отбежав ровно настолько, чтобы не попадать в свет соседних с «погибшим» фонарей, висевших вдоль здания с равными интервалами, я свалился под первое же попавшееся дерево. Рядом приземлился запыхавшийся господин Липке.

— Как вы себя чувствуете? — спросил я. Во всей этой суете у меня как-то вылетела из головы его болезнь, и сейчас, вспомнив об этом, я испытывал некоторые угрызения совести.

— Знаете, — отозвался он, — на удивление хорошо. Сначала мне стало как-то не по себе, но сейчас все уже прошло. А что мы будем делать дальше, Андре?

— А вы как думаете? — машинально отозвался я, вставляя на место опустевший магазин и отбрасывая бесполезный автомат в сторону. На самом деле меня гораздо больше интересовало, что будут делать «они». Учитывая, что у нас оставался только один «Узи», и патронов в нем было — чуть, это становилось едва ли не главной проблемой.

Перекатившись на живот, я с любопытством изучал окрестности. Дом оказался с сюрпризами, наконец-то я понял, почему из наших окон не было видно ничего, кроме нескольких деревьев и неба над ними. «Казематы» размещались в подвальном помещении, и как раз в том месте вплотную к зданию примыкал высокий, П-образный забор, из-за которого торчали верхушки деревьев. Похоже, что за забором находилась довольно глубокая «яма», своеобразный «внутренний дворик». Попробовав сбежать через окно, мы бы оказались перед отвесной стеной, высотой не менее восьми метров, и надолго бы там застряли.

— Здесь где-то должен быть гараж, — неуверенно сказал Давид, отвлекая меня от археологических изысканий. — Я думаю, что он вон там…

Он ткнул рукой куда-то в сторону дома. Я послушно обернулся. Да, похоже, что так. Не знаю, как обстояли дела со зрением у моего спутника, но у меня в этом смысле был полный порядок. Обрамленный широким черепичным фризом и каменными колоннами фасад дома в том месте заканчивался, а из-за угла торчала тупая морда джипа, сильно напоминавшего классический «Defender». Ай да Липке, ай да сукин сын!

— Давид, вы — гений, — торопливо поздравил я его. — Это именно то, чего сейчас так не хватает в нашей жизни. Только нужно поторопиться, пока нас не опередили.

Польщенный Давид кивнул, и, дружно снявшись с места, мы рысью двинулись в указанную сторону, черными тенями скользя между деревьев.

Я не ошибся, это действительно оказался английский Land Rover. И, что еще более приятно, никаких часовых и караульных рядом не болталось. «Выход» нашелся сам собой, стоило нам выглянуть за угол дома. Широкая аллея, расположенная между двумя зданиями, просто упиралась в эти хорошо освещенные ворота. Правда, они были заперты и, скорее всего, охранялись, но по сравнению со всеми уже решенными нами проблемами это выглядело сущим пустяком. На пару очередей патронов у меня вполне хватало, а вынести мощным автомобилем створки ворот и вовсе было ерундой. Кажется, жизнь наша удалась. Странно только, что вокруг стоит такая тишина. Неужели я перебил все население этой виллы?

Коротким броском я преодолел освещенное пространство перед домом, и вновь оказался в тени. Эта сторона дома была лишена архитектурных наростов, поэтому, наверное, и не освещалась. Эстеты, понимаешь. Никто не пытался меня обидеть, и, осмотревшись, я махнул рукой Давиду, остававшемуся до этого момента под защитой деревьев. Достаточно быстро для своих лет и состояния он перебежал через опасный участок и присоединился ко мне.

— Андре, а вам не кажется все это странным… — начал было он, но тут я предупреждающе вскинул руку, заставив его замолчать. Ага, кажется, накликали…

Из соседнего здания, больше напоминавшего небольшой средневековый замок с высокой квадратной башенкой, вышел человек. Дверь, из которой он появился, была не парадной, и никакого фонаря над ней не висело, поэтому я видел только общий контур, фигуру, не различая деталей. Вооружен ли этот человек, как одет, — совершенно непонятно. Тем временем он, мгновение простояв у входа, внезапно развернулся и уверенным шагом двинулся в нашу сторону. Так-так… Либо это хозяин машины, некстати собравшийся покататься на сон грядущий, либо… Но шел он настолько решительно, что у меня пропали последние сомнения — это был наш клиент. Знаком приказав Давиду спрятаться за машиной, я тоже присел, стараясь слиться с плавными обводами железной «савраски». Гость, не гость — стукну по голове, потом разберемся. Словно угадав мои намерения, человек остановился, не дойдя до джипа буквально несколько метров. А вокруг по-прежнему стояла тишина… Ни черта не понимаю…

— Дюпре? — Его голос разорвал ночной покой, прозвучав для меня громче выстрела. Не узнать Дейва Стеннарда было невозможно. — Я знаю, что вы здесь. Видел вас из окна. Не стреляйте, я пришел один, и оружия у меня нет. Даю честное слово.

Вот так номер! В благородном и проницательном доне проснулась страсть к общению? По меньшей мере, я был удивлен. Но это вовсе не означало, что я сошел с ума.

— Подойдите сюда, Дейв, и постарайтесь не делать резких движений. У меня автомат, и я тоже умею с ним обращаться.

Как я его! Пустячок, а приятно… Вылезать из-за машины на радость всем возможным единомышленникам Стеннарда я отнюдь не собирался. Если он сумел углядеть меня из окна, то что мешало ему посадить на свое призовое место хорошего снайпера?

— Иду, — откликнулся американец коротко.

В его голосе мне послышались какие-то новые нотки. Усталость, разочарование, равнодушие… Интересно, раньше за ним такого не замечалось…

Когда между нами оставалось не больше метра, я выпрыгнул из-за машины, низким маховым ударом ноги сбивая Стеннарда на землю. Классический «хвост дракона», простенько и со вкусом. Он упал навзничь, и тут же получил удар в солнечное сплетение, нанесенный мной скорее по инерции. Рывком оттащив его в безопасное место, я быстро и тщательно обыскал визитера. По крайней мере, насчет оружия он не врал, ничего похожего на пистолет я не обнаружил. Значит — переговоры? Отлично.

— Ну? — коротко рявкнул я. Даже шепотом получилось убедительно.

Стеннард последний раз откашлялся, сплюнул в сторону и уставился на меня долгим, тоскливым взглядом. Мое «Ну?» не произвело на него ни малейшего впечатления.

— Что с моими людьми? — спросил он совершенно безнадежно. — Скольких вы убили?

Я смутился. Несколько странное начало для переговорного процесса.

— Человек десять. — Чуть помедлив, я уточнил: — Или одиннадцать.

— То есть — всех — произнес он, глядя на меня с отвращением. — Бог мой, Дюпре, какой же вы…

Что-то удержало его от окончательной оценки. Возможно, это был инстинкт самосохранения? Держась одной рукой за грудь, он сел, еще раз сплюнул под колеса джипа, и спиной привалился к его колесу.

— Вы неисправимы, Дюпре, — устало произнес Стеннард, не глядя меня. — Если бы вы только знали, как вы мне надоели… Я же просил вас, умолял — не делайте глупостей, подождите… А, ладно… У меня в нагрудном кармане ключи от этой машины. Возьмите и — убирайтесь… Все равно она приготовлена для вас. Я еще днем получил указание — выпустить вас завтра утром. Тихо и спокойно. А вы…

Ключи лежали там, где он и говорил — в нагрудном кармане его пиджака. Что же касается всего остального… Возможно, ему и приказали отпустить лично меня. Но я-то хотел уйти вместе с Давидом.

— А что ваши шефы думают о господине Липке? — спросил я, возвращаясь на место.

— Ничего… — равнодушно ответил он, прикрывая глаза. — Добрый вечер, Давид. Вылезайте из-под машины, там грязно. Вас я тоже видел из окна.

Послышалось тихое шуршание гравия, и рядом с нами появился Давид, изрядно потрепанный, но выглядевший вполне довольным. Жизнью, собой и приятной компанией, в которой он очутился.

— Добрый вечер, мистер Стеннард, — вежливо поздоровался он. — Поверьте, мне очень жаль, что все так получилось.

— Вы даже не представляете, как жаль мне, — эхом откликнулся американец. — Вы всерьез решили связать свою жизнь с этим… Человеком?

— Увы, — согласился Давид. — Он, по крайней мере, не собирается меня застрелить.

— Я не получал такого приказа, — вяло возразил Стеннард.

— Пока не получали, — со свойственной ему мягкостью уточнил Давид. — Но мы-то с вами понимаем, что это неизбежно. Не правда ли?

Крыть ему было нечем. Стеннард пожал плечами и взглянул на меня.

— Надеюсь, вы понимаете, что делаете…

— Я уезжаю и увожу мистера Липке с собой, — ответил я. — Вы ведь не против?

— Разумеется, я против. Но что я могу поделать? У меня здесь было двенадцать человек. Насколько я понимаю, ворота охраняет последний… Проваливайте отсюда, Дюпре, сделайте одолжение, а?

— С удовольствием, — кивнул я. — Только вам придется прокатиться с нами. После того шедевра, который я обнаружил на яхте… Если уж взлетать в воздух, то в хорошей компании.

— С вас обед, — вяло пожав плечами, согласился американец. — Вы весьма осторожный человек, месье Дюпре. Если бы вы к тому же умели играть по правилам, с вами еще можно было бы иметь дело…

И, безнадежно махнув рукой, он отвернулся.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

«Если вы сохраняете голову на плечах, когда все вокруг теряют свои, значит, вы просто не понимаете ситуацию». Закон Эванса как нельзя лучше описывал создавшееся положение. Кое-что вполне мог бы разъяснить Давид, но ему было не до того — мистер Липке покойно дремал на заднем сиденье, утомленный праведными трудами, беготней под пулями и прочими непривычными для него занятиями.

Поместье дона Кольбиани мы покинули совершенно спокойно, без каких-либо осложнений. Мистер Стеннард, который, казалось, окончательно утратил интерес к происходящему, позвонил по телефону, найденному нами в машине, и распорядился открыть ворота. Что и было исполнено на наших глазах. Следуя полученным инструкциям, одинокий охранник вышел на хорошо освещенную площадку перед «сторожевой будкой» и аккуратно разоружился, сложив на мелкий гравий традиционный «Узи», кобуру с пистолетом и снятый с себя армейский бронежилет. Затем он отошел метров на десять в сторону и нехотя улегся на землю лицом вниз, заложив руки за голову. Как старый гуманист я прекрасно понимал все неудобства, которые сейчас испытывал этот человек, и отнюдь не собирался затягивать его мучения. Давид уже сидел в машине, и, не тратя время, я направил короткий автоматный ствол на стоявшего рядом американца.

— Умоляю, Дейв. Без глупостей. Мне вовсе не хочется вас убивать.

Окинув меня с головы до ног недоверчивым взглядом, он тяжело вздохнул и молча полез на соседнее с водительским место. Для проигравшего Стеннард вел себя очень прилично. Я забрался в «Land Rover» следом за ним.

— Что дальше? — поинтересовался сидевший сзади Давид. — Вы хотите пригласить мистера Стеннарда в качестве проводника?

— Идите к черту! — опередив меня, откликнулся Стеннард. — Мы находимся в Monterotondo, это тридцать километров от Рима. Карта лежит в бардачке, что вам еще от меня нужно?

— Достаньте карту, — приказал я, по-прежнему держа его на прицеле.

Стеннард молча повиновался. В просторном ящичке обнаружилась не только карта. Там же лежал большой конверт из плотной синей бумаги.

— А это что? — поинтересовался я, перенимая у него карту. Американец пожал плечами.

— Ваши вещи. Документы, портмоне.

— Отлично. Давайте сюда. Кстати — при мне были не только мои документы…

— А… Паспорт Дианы Грае? Он тоже там.

— А сама девушка? — с угрозой в голосе спросил я. Но в ответ Стеннард лишь удивленно приподнял брови.

— Откуда я знаю? Вы же передали ее Кольбиани, с тех пор она перестала меня интересовать. Если уж зашла речь о ней… Скажите, Дюпре, а кто это такая?

— Спросите у Кольбиани, — мрачно посоветовал я, заводя машину и медленно трогаясь с места.

В этот момент все, что не касалось взрывов и их печальных последствий, отошло для меня на второй план. Я наблюдал за американцем, когда он садился в машину, отметил его олимпийское спокойствие, но не могу сказать, что это меня сильно обнадежило. В конце концов, он не самый умный американец в мире, вполне могло оказаться так, что бомбы у них проходят по другому ведомству. Или же его коллеги повторили недавний фокус с радиоуправляемой миной. Существовала еще добрая сотня подобных вариантов, и все они меня одинаково не вдохновляли. Притормозив у ворот, я ловко овладел имуществом распростертого на земле охранника. Опять-таки не факт, что это все его вооружение, но лучше уж зыбкие надежды, чем гарантированная пуля в спину. Резко сорвавшись с места, наш джип проскочил ворота и быстро понесся навстречу свободе.

Стеннарда я высадил уже на шоссе, километрах в десяти от поместья. Предварительно тщательно его обыскав. Как попутчик американец оказался ниже всякой критики. Несмотря на все попытки завязать с ним приятную беседу, он упорно молчал, пристально разглядывая мелькающие за окном достопримечательности. После нескольких неудачных экспериментов я наконец оставил эту затею, и в салоне установилась тишина, нарушаемая лишь мерным шумом двигателя да сладким посапыванием прикорнувшего на заднем сиденье Давида. Картина идиллическая, но уж больно монотонная. Выбравшись на оживленную магистраль, ведущую непосредственно к Риму, и выбрав равноудаленное от всех очагов цивилизации место, я затормозил и съехал на обочину.

— Прощайте, Дейв. Насчет обеда я запомнил. Будет настроение — звоните.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Невесело улыбнувшись, ответил:

— Я пошутил. Искренне надеюсь никогда вас больше не увидеть. Да и… Скорее всего, именно этим все и закончится.

— Да? — Я изобразил удивление.

Он мрачно кивнул на спящего Давида.

— За вашей спиной — оружие массового уничтожения. Ему не дадут открыть рот, а коль скоро вы решили его сопровождать… Прощайте, Андре. — Уже открыв дверцу, он внезапно обернулся и покосившись на заднее сидение, быстро и тихо сказал: —

Помните, что я вам говорил о… Разных точках зрения, существующих в «Фирме»?

Я молча кивнул.

— Вы, конечно, можете мне не верить, но… Я действительно ничего не имею против вас. И мне очень не нравится то, чем я здесь занимаюсь.

Выпалив все это, он еще мгновение смотрел на меня, потом улыбнулся как-то смущенно и выпрыгнул из машины. Аккуратно закрыв за собой дверцу.

* * *

До Рима оставалось не более десяти километров. Точнее, мы уже ехали по нему, просто безликая вереница огромных ангаров, автостоянок, складов плохо увязывалась в моем представлении с Вечным Городом. В отличие от Милана, Рим был мне знаком достаточно хорошо, еще в позднем отрочестве отец несколько раз брал меня с собой во время кратких деловых поездок, а года четыре назад я был здесь на гастролях с театром. Но тогда вся моя жизнь ограничивалась «историческим центром города», и, как любой турист, я и понятия не имел, что же находится за древней стеной, окружавшей этот центр. Как выяснилось — ничего примечательного. Неприглядная изнанка, похожая на окрестности любого крупного мегаполиса, как две капли воды. Разве что немного грязнее и безалабернее.

Свернув с оживленной автомагистрали, я заехал на последнюю перед городом большую стоянку, оснащенную парой ресторанов, заправочной станцией и небольшим магазинчиком. Закрыв машину вместе со спящим в ней Давидом, я не спеша направился к миниатюрному «коммерческому центру».

В маленьком и небогатом магазинчике почти никого не было. У стенда с игрушками коротал время бойкий чернокожий мальчуган лет пяти, его длинноногая мамаша, с модной прической «афро» на голове, вполголоса о чем-то беседовала с молодым то ли китайцем, то ли вьетнамцем, стоявшим за прилавком. Я вошел как раз в тот момент, когда маленький «афроитальянец» наконец сделал свой выбор и с победным кличем ухватив за хвост большого плюшевого льва, энергично раскрутил его над головой. Что, естественно, никак не могло понравиться ни маме «охотника», ни ее приятелю-продавцу.

Под бурный аккомпанемент их воплей я прошел внутрь и двинулся вдоль стены, увешанной безразмерными футболками с самой разнообразной символикой. Наугад выбрав две из них, я заодно прихватил пару черно-красных «бейсболок» с Длинными козырьками, дешевую спортивную сумку и самые скромные солнцезащитные очки из тех, что были в этой лавке. Взяв несколько бутылок охлажденной минеральной воды, я вернулся к кассе. Охотничьи страсти там уже улеглись, сам охотник получил по заслугам и тихо рыдал, уткнувшись в стройную мамину ногу, словно вырезанную из цельного куска эбенового дерева. Я бы и сам не отказался быть сейчас на его месте. Даже просто подержаться за такую прелесть… М-да… «О деле надо думать, о деле!» — пришлось одернуть мне себя. С сожалением покосившись в последний раз на прелестную «шоколадку», я расплатился и, купив на предпоследние шесть тысяч лир любимые «Benson Hedges», покинул это заведение. Кстати — чернокожая синьорина, как и любая женщина на ее месте, заметившая мое томление, проводила меня взглядом, полным искреннего сожаления. Судя по всему, мы могли бы чудно провести этот вечер. Черт, ну никакой личной жизни…

У входа в ресторан висел телефон. Вспомнив о купленной еще в Милане карточке, я остановился и, пристроив на полу пакет с покупками, набрал номер сотового телефона Паолы. Ее личного телефона. Но кроме большого количества длинных гудков, ничего так и не услышал. О том, что могло означать это молчание, мне даже и думать не хотелось.

Давид уже проснулся и успел переместиться с заднего сиденья на переднее, рядом с местом водителя. Вид у него был сонный и чуточку обиженный.

— Зря вы меня не разбудили, — укорил он меня, принимая бутылку воды. Сделав несколько глотков, закрутил крышечку и озабоченно спросил: — Вы что-то покупали?

— Да. Но платил наличными, — поспешил успокоить я его. Давид кивнул.

— Это я так… На всякий случай. У вас еще остались деньги?

— Тысяч пять, — покачал я головой.

— То есть не осталось, — подвел итог Давид. — И воспользоваться вашими кредитными картами мы тоже не можем, это слишком легко установить…

Он вопросительно посмотрел на меня. В очередной раз пожав плечами, я ответил:

— У меня есть один адрес… Мне дала его Па… Синьорина Бономи перед тем, как мы расстались! В Риме живет ее няня…

— Надо же… Забыл трубку, — задумчиво произнес Давид, глядя на меня в упор. — Вы случайно не купили сигарет?

Я протянул ему открытую пачку, подождал, пока он неумело вытянет сигарету, взял сам.

Мы закурили, в молчании выпуская дым в открытые окна. Где-то рядом, в кустах, настойчиво стрекотал сверчок. Или кузнечик, кто их разберет… Со стороны шоссе доносился шум пролетающих на большой скорости машин.

— Видите ли, Андре… — осторожно сказал Давид, не глядя в мою сторону. — Я уже говорил вам, что ничего не имею против синьорины Бономи лично, но… Насколько я знаю, именно она предлагала вам меня… Устранить. Вас это не смущает?

— Нет, — коротко ответил я, щелчком отбрасывая сигарету в сторону шумного сверчка. Или кузнечика. — Вашими усилиями она сейчас оказалась в крайне неприятном положении. Думаю, что ей сильно не до вас, по крайней мере, в данный момент. А с инерцией мышления, я надеюсь, мы как-нибудь справимся.

— Вы так ничего и не поняли… — грустно констатировал Давид. — Выкрав меня, вы изменили позиции всех участников этой игры. И то, что было вчера, завтра уже будет отдаленной историей. Впрочем, альтернативы у нас, насколько я понимаю, все равно нет. Поедемте к синьорине…

— Мне кажется, нам с вами стоит несколько… Видоизмениться. Обидно будет, если вас опознает кто-то из старых знакомых. Я тут купил кое-что, примерьте.

С этими словами я засунул руку в шуршащий мешок и наугад достал из него футболку и шапочку.

Пару минут спустя, когда наш джип уже влился в тесный поток движущихся к центру города машин, изучавший обновки Давид сердито засопел и спросил, причем с нескрываемой обидой в голосе:

— Это что, намек?

Удивленный столь странной реакцией, я искоса взглянул в его сторону.

Господин Липке держал в руках свой экземпляр футболки, демонстрируя ее мне, и вид у него был при этом весьма и весьма недовольный. Что могло вызвать такую реакцию, я решительно не понимал. Нормальный рисунок, увеличенная во всю грудь картинка с пачки сигарет «Camel», мне она понравилась именно своей «обыкновенностью». И лишь приглядевшись повнимательнее, я наконец понял, в чем тут дело. С трудом сдерживая душивший меня смех, я поспешил извиниться, уверяя его, что никакого коварства с моей стороны здесь нет, простая ошибка. Обиженно поджав губы, Давид бросил футболку обратно в мешок и, взяв из него другую, принялся придирчиво ее изучать.

Мой дотошный спутник умудрился заметить то, на что я совершенно не обратил внимания. Известная картинка с верблюдом и пирамидами была скопирована довольно точно, и даже немного приукрашена веселым художником. Совсем немного, чуть-чуть, но зато как…

К знаменитому верблюду, или, скорей уж, верблюдице, сзади была приставлена небольшая стремянка, с помощью которой маленький поросенок энергично вступал с нею в противоестественные половые отношения. Поросячья морда при этом лучилась неземным блаженством и восторгом. Да уж… Учитывая национальность Давида и его соответствующее отношение к свинине… Может, еще раз перед ним извиниться?

Машину мы оставили недалеко от древней и известной даже мне базилики Санта Мария ин Трастевере. Дальше ехать я просто побоялся, опасаясь заблудиться в изогнутых и кривых улочках «самого итальянского» квартала в Риме. Именно здесь, в Трастевере, и проживала старенькая няня синьорины Бономи. Во всяком случае, на обратной стороне фотографии, стоявшей в каюте Паолы на «Джульетте», было написано черным по белому:

Via Berrani, 36. Siniora Longhi.

А каждый болван в Риме знает, что Via Berrani находится в Трастевере! Примерно так ответил Давиду один из жителей этого города, когда тот решил пойти «в народ» за информацией. На всякий случай я заскочил в какой-то отель, попавшийся нам по дороге, и с независимым видом прогулявшись по холлу, прихватил из общей кучи различных рекламных проспектиков небольшую карту города. Глупо, конечно, но куда безопаснее, чем все остальные способы выяснить, где же находится нужный нам дом. А купить нормальный план не было возможности — в пол-одиннадцатого вечера и с пятью тысячами лир в кармане… Разве что обменять на «Узи».

В принципе, от машины нужно было бы избавиться раньше. Слишком уж приметным выглядел наш «Defender» на улицах большого города; я подозревал, что мне его и подсунули-то исходя из этих соображений. Но Давиду внезапно стало плохо, он побледнел и сидел, как-то неудобно скрючившись, обеими руками держась за живот. Через силу улыбаясь, он пытался уверить меня, что все с ним в полном порядке, но я-то прекрасно видел, как обстоят Дела на самом деле. Пришлось тянуть до последнего. А что такое ехать по большому итальянскому городу на машине, пусть даже и вечером, это я уже знал по Милану. Чудное занятие. Только миновав Ponte Garibaldi и убедившись, что мы почти у цели, я вздохнул с облегчением.

Перекидав все оружие в сумку, я натянул на себя трофейный бронежилет, а сверху напялил злосчастную футболку с трахающимся кабаном, уповая на то, что в сгустившейся над городом темноте пристально меня разглядывать никто не станет. Зато она была абсолютно «one size», и, выпустив ее поверх брюк, я легко спрятал засунутый сзади за пояс брюк пистолет. Чего, собственно, и добивался всем этим маскарадом. Элегантную голову Давида увенчала, бейсбольная кепка, и костюмированные таким вот экзотическим образом, мы двинулись в путь. Более всего меня сейчас волновало состояние Давида, мужественно ковылявшего рядом со мной. Похоже, что лучше ему не становилось.

На площади Santa Maria Trastevere было по-вечернему шумно и оживленно. Ярко горевшие фонари освещали ее гуляющее и веселящееся население; в нескольких кафе, выходящих прямо на площадь, десятки людей умело и вкусно провожали остаток вечера за круглыми столиками. В воздухе пахло жареными каштанами, которыми прямо с жаровни торговал молодой чернокожий парень, бегали дети, в одном из уличных заведений, за символической оградой из низких столбиков с натянутой на них гирляндой, пронзительным голосом пел местный Карузо, профессионально подыгрывая себе на гитаре. На ступеньках фонтана плотно сидели юные и уже не совсем юные влюбленные, в углу площади кучковались итальянские рокеры, ни в чем не уступающие «Ангелам Ада». Лениво прохаживались перепоясанные белыми ремнями полицейские, и над всем этим базаром невозмутимо возвышалась умело подсвеченная церковь Святой Марии. Насколько я помнил, построенная в триста каком-то году.

Кажется, после Рождества Христова. Или — до. Большие часы на ее башне показывали пять минут двенадцатого, и они, по-моему, не так уж сильно заблуждались.

Миновав площадь, мы еще минут десять блуждали по крайне колоритной, но достаточно неприятной местности. Стоило нам чуть отойти от широкой и оживленной Via Luciano Manara и углубиться в лабиринт узеньких и причудливо изогнутых улочек, зажатых между трех — или четырехэтажными домами, как все вокруг разительно изменилось. Булыжная мостовая под ногами разом состарилась на несколько веков, освещение сделалось скудным, а стены домов приобрели крайне потасканный вид и цвет. Люди нам навстречу попадались все реже, зато количество переброшенных через улицу веревок с сохнущим на них бельем превосходило все разумные пределы. Но главное — запах! В воздухе витала ни с чем не сравнимая гамма ароматов, причудливо сочетавшая в себе запахи отбросов, жареной рыбы, лука, бензина, каких-то благовоний, просто дерьма — в общем, добротный итальянский пинок по обонянию. Мне приходилось сталкиваться и с более колоритными сочетаниями, но бедняге Давиду стало совсем не по себе. Зажав нос платком, он едва шел, поминутно останавливаясь, не то отдыхая, не то готовя свой желудок к акробатическому этюду. Слава богам, мы уже были почти на месте.

— Постойте здесь, — тихо попросил я своего спутника, когда мы миновали дом номер 32. — Я быстро проверю, нет ли там оркестра и представителей муниципалитета, и вернусь.

Давид молча кивнул и прислонился к грязно-желтой стене дома, по-прежнему зажимая нос платком и страдальчески морщась. Стараясь двигаться как можно естественней, я неторопливо зашагал по разбитой каменной мостовой. Заблаговременно расстегнув сумку с оружием, которую держал в левой руке.

В доме номер 36 располагался крохотный магазинчик. Дверь была заперта и дополнительно перекрыта крупной решеткой. Решетки стояли и на двух окнах этого торгового «монстра», специализировавшегося на продаже искусственных цветов. Судя по всему, дела у хозяина шли очень даже «так себе». Больно уж запущенный вид имела эта лавочка — грязные окна, пыльные букетики на деревянных лотках, стоявших за стеклом, древняя вывеска. На которой, кстати, я и обнаружил подтверждение своей способности ориентироваться в трех соснах. Первые два слова оказались выше моего разумения, но фамилию Longhi, написанную ниже, я узнал не напрягаясь.

Квартира хозяйки находилась, похоже, на втором этаже, непосредственно над магазином. На окнах стояли давно не крашенные деревянные ставни, но сквозь огромные щели между ними пробивался неяркий свет. Я огляделся еще раз. Тишина. Никогда не обманывавшее меня досель предчувствие деликатно молчало, да и вокруг не было ни единого намека на возможную опасность.

Позади меня еле стоял на ногах Давид, где-то вдалеке маячила пара-тройка «доброжелателей» типа бандитов Кольбиани и неизвестного русского киллера — словом, отступать было некуда. Велика Италия, но за спиной сплошная засада. Перекинув сумку через правое плечо и поудобнее ухватившись за скрытый в ней автомат, я решительно надавил на кнопку звонка.

* * *

— Что она говорит? — этот вопрос я задавал Давиду уже, наверное, раз сто. Синьора Лонги бесспорно была добрейшей души человеком, но, к сожалению, она не знала ни единого языка, кроме родного ей итальянского. Коммуникационные трудности начались буквально тут же, и ни конца, ни края им не предвиделось.

— Она позвонила синьорине Бономи и предполагает, что та скоро приедет, — перевел Давид почти десятиминутную речь нашей «домохозяйки».

Мысленно я стонал и плакал. Подобное многословие всегда доводило меня до исступления.

— А сейчас синьора предлагает вам принять душ, — продолжил лежавший на низкой кушетке Давид.

Синьора глядела на меня с материнской нежностью, согласно кивая головой. Положительно, у этой женщины было огромное сердце, переполняемое добротой и состраданием. Если бы она при этом еще чуточку поменьше говорила…

— А вы? — поинтересовался я у своего спутника. — Как вы себя чувствуете?

— Спасибо, уже лучше. Мне ужасно неловко, из-за моей рассеянности вам пришлось нервничать. Нет, в самом деле, мне уже намного лучше.

Оказалось, что предусмотрительный Давид прихватил с собой несколько ампул с каким-то лекарством, как я сильно подозревал, чем-то типа морфина или другого сильного обезболивающего средства. Но впопыхах забыл шприцы и всю дорогу стеснялся мне об этом сказать. А в результате чуть было не отдал концы. Спасла его добрейшая синьора Лонги, быстро нашедшая в своем хозяйстве все необходимое и собственноручно сделавшая Давиду инъекцию. Теперь он возлежал на антикварной лежанке в небольшой, заставленной старой мебелью комнате, и с удовольствием портил свое здоровье, покуривая мои сигареты. Попутно он внимательно слушал синьору Лонги, а та, в свою очередь, с увлечением говорила, говорила, говорила… И это продолжалось уже третий час. Мне начинало казаться, что я схожу с ума.

— Будьте добры, Давид, спросите у нее — как мне пройти в душ? Я, пожалуй, приму ее предложение.

Пожилая женщина все поняла без перевода и, всплеснув пухлыми руками, потащила меня из комнаты. Естественно, при этом она что-то оживленно тараторила, эмоционально взмахивая свободной рукой и бросая на меня быстрые взгляды. Мне не оставалось ничего другого, как покорно плестись в кильватере и кивать головой в ответ на совершенно непонятные вопросы.

Фотография в каюте Паолы запечатлела маленькую девочку, сидящую на коленях немолодой женщины. На мой взгляд, случилось это знаменательное событие лет двадцать назад. Во всяком случае, Паола за это время успела вырасти и превратиться в синьорину Бономи. А вот ее няня практически не изменилась с тех пор, так и оставшись полной пожилой женщиной с густыми черными волосами, собранными на затылке в аккуратный пучок. Смуглая кожа, живые карие глаза, маленькие усики над верхней губой, большая родинка на шее. У меня родилась парадоксальная гипотеза — возможно, обильное словоотделение замедляет процесс старения организма? Черт, это же почти готовая Нобелевская премия… С чувством неимоверного облегчения я закрыл за собой дверь в маленькую ванную комнату, вежливо отказавшись от дальнейшей помощи синьоры. С одной стороны, ее, конечно, жаль — скучно женщине. Но ведь у нее еще оставался Давид, не так ли?

Вода текла еле-еле, да и по всем остальным признакам этот «оазис чистоты» более всего подпадал под определение «запущенный». Но даже это не могло испортить мне удовольствия. Медленно поворачиваясь под тонкими струйками воды, я лениво размышлял над «реалиями».

Паолы в доме не оказалось. Но все распоряжения, касающиеся моего возможного появления, она отдала, и, признав во мне описанного ей человека, синьора Лонги приняла нас как дорогих и долгожданных гостей. Когда суета с медикаментами вокруг едва дышавшего Давида закончилась, и он пришел в себя настолько, что смог приступить к обязанностям переводчика, начали выплывать детали. Паола появлялась здесь три дня назад, но лишь на несколько минут. Оставив подробные инструкции и номер своего телефона, она вновь исчезла, и с тех пор о ней не было ни слуха, ни духа. А сделав, по моей просьбе, условленный звонок, синьора Лонги наткнулась на примитивный автоответчик. Тем не менее, сигнал был послан, оставалось только ждать.

Когда я вернулся в комнату, нашей милейшей хозяйки там не оказалось. И я не могу сказать, что это меня очень расстроило.

— Нам подали аперитив, — слабо улыбнувшись, сообщил Давид. Я проследил за его взглядом и обнаружил стоявшую на столе бутылку граппы и пару стареньких рюмок.

— А где… Сама синьора? — тихо, боясь спугнуть едва устоявшуюся тишину, спросил я.

— На кухне, — пожал плечами Давид. — Она что-то говорила о спагетти «болоньезе»… Мне не удалось ее отговорить.

— И напрасно, — искренне подосадовал я. — Терпеть не могу спагетти.

Подойдя к столику, я с опаской взял в руки бутылку с дешевой итальянской водкой и, сняв пробку, осторожно понюхал ее содержимое. Б-р-р… В России такое называется косорыловкой. Я торопливо завинтил крышечку и поставил страшную бутылку на место.

— Да… — протянул Давид, внимательно следивший за моими действиями. — Вам, наверное…

Что именно он собирался сказать по этому поводу, узнать мне так и не довелось. За окном послышался характерный шум, и прямо под нашим окном остановилась машина. Хлопнула дверца. В этот момент я уже держал в каждой руке по автомату и даже успел в длинном прыжке дотянуться до выключателя, погрузив комнату в кромешную темноту. Может быть, и зря. А возможно и нет. Боги любят тех, кто сам о себе умеет позаботиться.

Осторожно прокравшись мимо испуганно притихшего Давида, я подошел к окну. На улице было темно, но не совершенно, и сквозь большую щель в рассохшейся деревянной ставне я увидел машину, стоявшую под окном. Маленький «Жук», которого раньше здесь не было. Серьезно утешало то обстоятельство, что на моей памяти еще ни одна группа захвата не использовала для своих операций подобную модель «Фольксвагена». Внизу раздался звонок. Короткий, длинный, короткий, короткий. Похоже на примитивный код — опознавательный знак для «своих». Неужели все-таки Паола?

В комнату заглянула хозяйка, и ее радостный вид подтвердил мои предположения. Она как раз шла открывать дверь. Не выпуская из рук оружия, я крадучись последовал за ней.

Последние сомнения пропали, когда дверь внизу с треском захлопнулась и до меня донеслись возбужденные голоса. Итальянский язык по-прежнему оставался для меня загадкой, но голос Паолы, ее интонации — не узнать их было невозможно. На этом этапе жизнь удалась окончательно. Прогрохотав по ступенькам, я пинком распечатал мощную деревянную дверь и влетел в крохотное помещение магазина. Две пары глаз уставились на меня, вначале с испугом, а затем…

— Андре! — Вырвавшись из рук заботливой няни, Паола молнией пролетела разделявшие нас несколько метров и очутилась в моих объятиях.

Даже руки, занятые парочкой «Узи», не помешали мне крепко обнять девушку. И как-то совершенно само собой получилось, что наши губы соединились еще раньше, чем ее горячее, трепетное тело прижалось ко мне.

— Ты жив! Боже, ты не представляешь, как я молилась за тебя… — тихо, но — громко прошептала Паола, когда нам удалось на мгновение разрушить тесные объятия. — Я люблю тебя, милый… — И вновь мы оказались сжатыми в одно нежное и страстное целое.

Сзади сердито закашлялась синьора Лонги, явно не одобрявшая столь вопиющего поведения своей «маленькой Паолы». Няни, как и матери, упрямо не желают видеть своих детей взрослыми. Какая-то часть сознания настойчиво пыталась одолеть захватившие меня эмоции, и с помощью кашля сердитой синьоры и оттягивающих руки автоматов ей это наконец удалось.

— Я должен тебе кое-что сказать, Паола, — произнес я, с трудом отрываясь от ее мягких, горячих губ, отстраняя от себя это гибкое, желанное тело, на корню пресекая инстинкты и давя эмоции. — Я здесь не один.

Она непонимающе смотрела на меня, и, с усилием отводя взгляд от ее влажных, приоткрытых в ожидании губ, я закончил:

— Там, наверху, Давид. И — он мне нужен.

Она отшатнулась, словно от удара. Разом вырвавшись из моих рук, Паола отступила на шаг, глядя на меня сузившимися глазами.

— Ты! — Секунду она подбирала подходящее слово, а затем выпалила мне в лицо: — Подонок! И ты, ты тоже предал меня, боже…

Она отступила еще дальше, не сводя глаз с моих рук. В это мгновение я искренне любовался ею, и к черту весь бред, который она еще может сказать… Она была — Леди в Черном, короткие волосы, джинсы, футболка с причудливой разноцветной надписью «Paris», туфли — все это было цвета ночи и ее огненный взгляд завораживал и сжигал меня одновременно, словно колдовство, удар молнии в зловещей тиши Стоунхенджа. Ты прекрасна, спору нет…

— Вы не совсем правы, Паола, — раздался за моей спиной мягкий, по-домашнему уютный голос Давида, и я кожей ощутил, что пик пройден.

Взгляд Паолы потух, она, расслабившись и отступив к дверям, смотрела куда-то за мою спину. Насколько я понимал, кроме скрипучей лестницы и мистера Липке, стоявшего у ее подножия, смотреть там было особенно не на что.

— Мне кажется, нам всем стоит объясниться, — вкрадчиво продолжил Давид. — Возможно, между нами гораздо больше общего, чем вы думаете. Кроме того, ведь это вы, синьорина Бономи, желали моей смерти? Совершенно не имея на то оснований… Так что у меня гораздо больше поводов к неудовольствию, нежели у вас. Не правда ли? Выслушайте месье Дюпре, и, возможно, вы станете иначе относиться ко многим вещам.

С этими словами мудрый Давид почтительно и церемонно поклонился Паоле и, развернувшись, нарочито тяжело начал подниматься по ступенькам. Проводив его взглядом, я обернулся к Паоле, и — наши глаза встретились. «Узлы надо рубить», — подумалось мне, а губы уже сами произнесли необходимое:

— Я не работаю на отца, Паола. Прости, но все это время я обманывал тебя.

* * *

— Поймите, синьорина, — уже в который раз повторял Давид, — я вовсе не собираюсь сдаваться итальянскому правосудию. Это бессмысленно. Давать показания я хочу в России, и говорить намерен лишь о том, что касается самой России, а отнюдь не Италии…

— Паола! Необходимо, чтобы господин Липке уехал в Россию, — поддержал я его. — Это очень важно… Лично для меня. И не имеет никакого отношения к твоим делам. Ваша банковская операция — внутреннее дело твоей страны, в России это совершенно никого не интересует. Тем более что ты сейчас не в том положении, чтобы опасаться за свою репутацию.

— Словом, все очень плохо, — понуро произнесла Паола. Машинально она взяла со стола рюмку с налитой туда заботливой синьорой Лонго граппой, сделала маленький глоток и, сморщившись, быстро отставила ее в сторону.

— Наверное, ты прав, Андре… Моим друзьям в Риме хватило сил и желания вытащить меня из рук комиссара Катани, но… Не более того. Я разорена, и вдобавок к этому за мной охотятся люди Кольбиани.

— Насколько мне известно, синьорина, подобная участь постигла не только вас, — осторожно заметил сидевший в углу Давид. В ответ Паола гневно полыхнула в его сторону глазами.

— Да! И в этом виноваты вы! — обвиняющим тоном заявила она.

— Тише, тише… — Мне до смерти надоели их препирательства. В течение всего этого времени они с завидным упорством занимались тем, что пытались обвинить друг друга во всех смертных грехах, возможных в банковском деле. Половины их доводов я просто не понимал, но зато вторая половина надоела мне чрезвычайно. — Проблема вовсе не в том, кто из вас более виноват в случившемся. Главное, на мой взгляд, заключается в том, как нам всем выбраться из этой ситуации.

— Это уже не проблема, Андре, — отвернувшись, тихо сказала Паола. — Лично у меня нет выхода.

— А как же… Ты говорила с… — Я никак не мог произнести слово «отец». — С месье Дюпре?

— Нет. Я четыре раза пыталась связаться с ним, и… Бесполезно. Он не желает говорить со мной. Все кончено, Андре…

Она опустила голову. Тонкие пальцы нервно теребили край старой скатерти, тонкая прядка волос свисала вниз, закрывая от меня часть ее лица, но и так я прекрасно видел — силы Паолы на пределе. Еще чуть-чуть — и она расплачется. Выразительно взглянув на сидевшего в глубоком кресле Давида, я без околичностей взглядом указал ему на дверь. В сложившейся ситуации консультант нам был не нужен. Он это понимал не хуже меня, поэтому молча выбрался из своего убежища и, учтиво поклонившись не обратившей на это внимания Паоле, тихо покинул комнату. А я присел перед ней на колени, крепко и очень нежно обняв ее за бедра и уткнувшись лицом в холодные, узкие ладони. Какое-то время она сидела без движения, прижавшись грудью к моей голове, а потом я услышал тихий, наконец прорвавшийся на волю, полувздох-полувсхлип. Высвободив руки, Паола порывисто обняла меня, прижимая к себе, и душившие ее слезы полились чистой, легкой рекой, придавая вкус соли нашему поцелую.

Комната была погружена во тьму, и только слабые намеки на бушующую снаружи лунную ночь прорывались сквозь частую решетку деревянных ставень. В этом призрачном свете смуглое тело Паолы казалось матовым, лишь узкая полоска на крутых бедрах светилась белизной не загорелого тела. Она лежала на спине, тесно прижавшись всем телом ко мне, и шелк ее кожи будоражил мою кровь, пробуждая к жизни очередную волну страсти. Мягкими, нежными касаниями поглаживая тугую, устремленную вверх грудь, я осторожно сжал крупную ягоду соска. От этого прикосновения по ее телу прошла волна дрожи, и она еще плотнее прижалась ко мне.

— Ну, прекрати, Андре, мне щекотно… — с нервным смешком прошептала Паола и тут же добавила, словно оправдываясь: — Ты же все равно больше не можешь…

— Это я тогда не мог — резонно заметил я, все настойчивее поглаживая ее гладкие бедра и постепенно забираясь по ним все выше и выше. — С тех пор прошло… Ну, довольно много времени. Потрогай… Видишь, как все изменилось?

— О! Ты… Обманщик и… — Она замолчала на полуслове, прогибаясь всем телом навстречу мне и со стоном принимая в себя то, что еще недавно казалось уже ни на что не годным.

— Знаешь, Андре? — задумчиво сказала Паола, когда мы некоторое время спустя уютно лежали в объятиях друг у друга.

— Я много думала все эти дни. О тебе. Точнее, о нас, — тут же поправилась она.

— Наверное, гадости? — улыбнувшись, спросил я.

— Нет, почему гадости? Я… Знаешь, мне кажется, что я смогла бы жить так, как живут все остальные… Я буду твоей маленькой женой, и вместе нам будет совсем-совсем ничего не страшно, правда? А потом я рожу тебе мальчика. У нас будет много детей, и дом, красивый и просторный, на самом берегу моря…

Она мечтательно улыбалась, уткнувшись в мое плечо, а я нежно и ласково поглаживал ее короткие спутанные волосы, и думал, думал… Наверное, я все-таки пессимист и склонен к поиску дерьма даже в шоколадных конфетах, но таким уж я уродился. В самом прямом смысле этого слова. Всем сердцем веря ей и желая, чтобы каждое слово Паолы стало реальностью, я какой-то самой дальней, самой трезвой и безжалостной частью рассудка понимал, что… Этого не может быть. Потому что не может быть никогда. Слишком мы разные, слишком много в нас заложено разных граней. Сегодня жизнь повернула нас и на миг соприкоснулись самые схожие, близкие друг другу части наших душ. Но утром наступит завтра, и будет новый поворот. У меня никак не шла из головы фраза, сказанная Давидом в машине: «…Вы изменили позиции всех участников этой игры. И то, что было вчера, завтра уже будет отдаленной историей». Завтра… Паола страдала, потому что лишилась многого. Я отказался от многого, чтобы не испытывать страданий. Забавная игра ума, парадокс, но мне было мучительно больно именно от того, что я знал. Быть идиотом намного проще, чем не быть им.

Паола заснула буквально у меня на руках. Бережно укрыв ее простыней, я осторожно встал и на цыпочках подошел к окну. Сигареты лежали на подоконнике, и, взяв пачку, я машинально выбил одну, потянулся за зажигалкой и… Замер. Внизу, прямо под окном, послышался какой-то металлический звук. Напряженно вслушиваясь в оглушительную тишину, я усиленно отгонял от себя то, в чем уже практически не сомневался: там, у дома, враг. И… Возможно, уже не только у дома. Разом обострившиеся чувства реагировали на малейшие шумы, и я, еще не услышав, знал наверняка — кто-то поднимается по лестнице. И это не Давид, и не хозяйка дома. Крадучись, я тенью скользнул к кровати и, одной рукой зажав Паоле рот, второй сильно встряхнул ее за плечо. Она проснулась мгновенно, успела испугаться, и только моя рука помешала ей вскрикнуть.

— Быстро одевайся! — шепотом, одними губами произнес я. — Пришли наши друзья.

Она сразу все поняла и, бесшумно спрыгнув с постели, бросилась к своей одежде. За это время я успел натянуть брюки, кинуть белую футболку в сумку, достать оттуда оба автомата и пистолет. Даже носки, и то не достались врагу. Сержант Вуцик, когда-то обучавший меня подъему за 45 секунд, мог бы сейчас мной гордиться. Бронежилет я, не раздумывая, бросил Паоле.

— Одевай! — Она замешкалась и получила чувствительный шлепок ниже пояса. — Быстро! — рявкнул я шепотом, и протянул ей один автомат. В том, что Паола умеет им пользоваться, я уже убедился.

В коридоре что-то едва слышно скрипнуло, словно резиновая подошва неловко скользнула по мраморной плитке, устилавшей пол. Ручка двери бесшумно повернулась, и в этот момент я нажал на спусковой крючок. Короткая очередь с оглушительным треском вспорола деревянную поверхность. С той стороны раздался короткий вскрик, и в комнату ввалился какой-то человек, одетый в черное. Точнее, он впал в комнату, потому что добрая половина 9-мм пуль нашла свою мишень. Метнувшись к зияющему дверному проему, я у самого выхода нырком упал на пол и, перекатившись на спину, с двух рук открыл огонь, вычищая весь коридор справа и слева от себя. В пистолете патроны закончились раньше. Сунув его за пояс, я подхватил короткое помповое ружье, оставленное в наследство первым «гостем», и, пригнувшись, выглянул в коридор.

Тишина. Резко пахло пороховыми газами, но в остальном экологическая ситуация была вполне приемлемой. В дальнюю часть коридора я палил совершенно напрасно, зато справа, недалеко от того места, где начиналась лестница, на светлом каменном полу лежала «нечто», отдаленно напоминавшее человеческую фигуру. На всякий случай я шарахнул туда из трофейного «Benelli — Super». Если этот парень выживет после прямого попадания из дробовика, я буду за него только рад.

— Паола? — Она сразу же оказалась рядом со мной. — Бегом к Давиду и синьоре. Сейчас я перепугаю эту сволочь и пойду вперед, через двор. Вы — за мной. Понятно?

Она кивнула, и ловко перехватив автомат, проскользнула мимо меня, направляясь к соседней комнате. Почти одновременно с ней в коридоре появилась непривычно молчаливая и какая-то взъерошенная синьора Лонги, а глубине комнаты мелькнул приметный даже в темноте череп Давида. «Тылы и обозы» ущерба не понесли. Разом успокоившись, я быстро переместился к лестнице, на ходу одним движением перезарядив дробовик. Смена позиций оказалась весьма своевременной, встречали меня как очень дорогого гостя — длинной автоматной очередью, из-за глушителя выглядевшей как серия плевков и шлепков по стенам и потолку. Плохие парни уже вовсю штурмовали лестницу. Мельком погоревав о скудности своего арсенала, я разрядил вниз ружье, передернул, выстрелил снова. Грохот эта штука производила оглушительный, но и эффект от ее применения не заставил себя ждать — снизу, из магазина, до меня донеслась отчаянная ругань. «Вот вам, синьоры, и вся конспирация…» — злорадно подумал я и, чуть помедлив, выстрелил туда еще раз.

Наступала самая ответственная часть феерии — пора было сматывать удочки. Рим — вовсе не глухая деревня, и полиция там работала достаточно четко. У нас в запасе оставалось всего несколько минут. У нападавших, впрочем, тоже. Привлекая внимание своего «обоза», я махнул им рукой и первым бросился на кухню, а оттуда дальше, через короткий коридор к лестнице во двор. Едва войдя в этот дом, я по привычке сразу же изучил все возможные пути отхода, и сейчас мои знания пригождались на сто процентов. Из чистой предосторожности выпустив короткую очередь в закрытую дверь, я сильным ударом ноги вышиб замок и осторожно выглянул наружу. Темнота, пустота — с этой стороны нас явно не ждали. Мое мнение о ночных визитерах, и без того достаточно дурное, скатилось до откровенного презрения. Быстро сбежав по лестнице, я на мгновение остановился, изучая особенности ландшафта сквозь застекленную дверь. Сразу за ней располагался маленький внутренний дворик, поросший аккуратно подстриженной травой. В дальнем, левом от меня углу виднелось что-то вроде примитивной «альпийской горки», между двумя чахлыми деревьями был натянут гамак. Спрятать в этом «живом уголке» засадный полк было решительно негде. С другой стороны — если бы я собирался штурмовать дом синьоры Лонги, то первое, что пришло бы мне в голову, так это посадить способного автоматчика на крышу. Вполне достаточно, чтобы держать под контролем весь двор. А если вдобавок послать пару бойцов на соседнюю улицу, присматривать за выходом… Оставалось надеяться, что сейчас я самый умный в этом районе.

— Рысью — марш! — шепотом скомандовал я по-русски и на всякий случай добавил уже по-французски: — Если я спокойно добегу до той стороны — следуйте за мной. Сначала — синьора, потом Давид. Паола?

Она выглянула из-за плеча Давида, возбужденно поблескивая глазами.

— Ты пойдешь последней. Если что — стреляй не раздумывая. Все. С богом.

Давид перевел ошалевшей от свалившегося на нее приключения пожилой синьоре мои последние слова, и та, поспешно кивнув, несколько раз истово перекрестилась. Не дожидаясь, пока крестное знамение коснется и моего чела, я бережно открыл дверь. Окинув беглым взглядом крыши домов, хорошо освещенные яркой луной, и не обнаружив на них ничего подозрительного, я мысленно взмолился Инари и, петляя, бросился через двор. И — совершенно спокойно добежал до аналогичной двери напротив. Определенно, никто из нападавших не мог тягаться со мной в стратегии и тактике. Взмахом руки я подал знак замершим в ожидании спутникам.

Давид был уже на полпути, когда Паола открыла беглый и совершенно беспорядочный огонь. Похоже, «плохиши» перегруппировались и решили добиваться результата любым способом. Задев меня плечом, тяжело дышавший Давид влетел в небольшой вестибюль, второй выход из которого вел на соседнюю улицу. Я буквально разрывался на две части, и каждая из этих частей нуждалась в десятке глаз и парочке автоматов. Нас вполне могли поджидать на улице — деревянная дверь отнюдь не гарантировала безопасного тыла, а с другой стороны — по двору сломя голову неслась Паола, и ее обязательно нужно было прикрывать от огня преследователей, которые вот-вот могли возникнуть на пороге. Они и возникли, но девушка уже была совсем рядом, предоставив мне тем самым идеальную позицию для стрельбы. Расстояние не превышало двадцати метров, и первого выскочившего наружу человека я скосил мгновенно, одной короткой очередью. Добавив шума и звона выстрелом из «Super-90», заряженного патронами «супер-магнум» со стальной дробью, я захлопнул за Паолой дверь и, резко развернувшись, ринулся по широкому коридору в противоположную сторону, к выходу, на бегу увлекая за собой всю компанию. Синьора Лонги, похоже, наконец пришла в себя, и за моей спиной слышалась ее быстрая и громкая речь. Но вдаваться в детали мне было некогда, и, высадив последним остававшимся в дробовике патроном замок, я резко рванул дверь на себя. Тут же прижавшись на всякий случай к стене.

Времени на выжидание и планирование не оставалось. Вой полицейской сирены приближался, и нужно было быстро шевелить ногами, чтобы потом не раздавать свои автографы в участке. К сожалению, плохишам также не оставалось ничего другого, кроме как тупо следовать за нами. После того как была вскрыта дверь, прошло уже секунд тридцать, и, уповая в основном на собственное везение и глупость противников, я героически выскочил наружу. Но — ничего страшного не произошло. Обычная улица, кривая и грязная, точь-в-точь как уже знакомая мне Via Berrani. Только возле поворота, там, где начинался глухой и высокий забор, на мгновение промелькнуло какое-то темное пятно, мелькнуло и — пропало. Я решил, что мне просто показалось. Уж больно противно было думать о невидимом в темноте снайпере, который, гнусно хихикая, целится сейчас мне в спину. Окликнув свою «команду», я быстро двинулся вдоль череды стоявших под домами машин, методично дергая за дверные ручки. Вообще-то автомобили в Италии угонять не принято, поэтому мне повезло почти сразу. Призовой номер достался новенькому серому «гольфу», в котором отродясь не бывало никакой сигнализации и прочей ерунды. А заводить машину без ключа я умел почти так же хорошо, как и с ключом.

Распахнув заднюю дверку, я с автоматом в руках завис над машиной, ожидая, пока мои спутники заберутся внутрь. Давид уже шмыгнул на заднее сиденье, Паола собиралась последовать его примеру, и только тут я заметил отсутствие синьоры Лонги.

— Где няня? — рявкнул я на Паолу, толчком помогая ей войти в салон. От приданного мною ускорения она не удержалась на ногах и буквально врезалась в съежившегося в углу Давида.

— Она сказала, что останется там, у нее был ключ от квартиры соседки, как раз из этого дома, так что она в безопасности, — ответил за Паолу Давид. От избытка чувств я плюнул на историческую мостовую.

Мне оставалось убрать ногу и захлопнуть дверь, я уже почти сидел в машине, когда из окна над нами раздался жуткий крик проснувшегося хозяина «гольфа». И одновременно с этим, из только что оставленной нами двери появилось двое людей. Увидав готовую отъехать машину, они среагировали мгновенно, и заднее стекло буквально вдребезги разлетелось от прицельной очереди. Лишь по чистой случайности никого из нас не задело. Резко дав задний ход, я врезался в стоявшую позади «Тойоту» и, левой рукой выкручивая руль, обернулся, выбрасывая назад правую с зажатым в ней «Узи». Попал бы я или нет — этого уже никто и никогда не узнает. То, что произошло в следующую секунду, никакому разумному объяснению не поддавалось.

На моих глазах стрелявший по машине «черный человек» вдруг выпустил из рук автомат и, резко сложившись пополам, рухнул на землю. Его напарник, отброшенный сильным ударом к стене, медленно сползал по ней, постепенно исчезая из моего поля зрения. И все это в почти абсолютной тишине, если, конечно, не считать разъяренных воплей владельца «Гольфа». Нет, технически ничего сложного в этом не было, хороший глушитель, приличная винтовка и опытный стрелок — вот и все составляющие успеха. Но с какой стати? Размышлять над неожиданным подарком судьбы времени не было, оставалось лишь принять как должное помощь неизвестного доброжелателя и быстро смываться с места происшествия, дабы его старания не пропали зря. Под аккомпанемент негодующих воплей экспроприированный «Гольф» вихрем промчался по неудержимо просыпающейся улочке, унося нас из этого безобразия.

Плеск воды смешивался с разноязыкой речью людей, неудержимо неслась вперед колесница Океана, запряженная парой диких коней, трубили в свои раковины бородатые Тритоны, и лились, струились по причудливому каменному склону потоки воды. Мельчайшая водяная взвесь окутывала мраморное тело Океана, а чуть ниже, отделяя от реальности неистовство мифа, тихо разливался широкий и спокойный бассейн. По его поверхности бежала легкая рябь, веселые солнечные зайчики метались в разные стороны, отражаясь от объективов многочисленных фотолюбителей; то и дело взлетали в воздух монетки, на миг зависая над водой, а потом с легким всплеском уходя на дно. Народная примета. Хочешь вернуться в Рим — брось пару денежек в фонтан Треви, и твое желание непременно сбудется. Совершенно машинально я поддался на эту массовую провокацию и тоже кинул в воду несколько новеньких «полтинников». На самом деле я с гораздо большим Удовольствием утопил бы там пару сотен долларов, лишь бы никогда больше не возвращаться в эту чудную страну. Не спорю, никто и не говорил, что все будет очень просто. Но количество происходящих вокруг меня неприятностей уже давно переросло в качество, казалось, что я иду по плодородному минному полю, и каждый шаг приходится на очередной заряд гадких неожиданностей. А удача, как и любое другое проявление милостей Фортуны, имеет одно подленькое свойство — иногда она оставляет тебя в самый ответственный момент. Образно говоря, сейчас я стоял посреди этого самого минного поля с задранной ногой и решительно не понимал — как же мне ее опустить без риска для жизни? И я был отнюдь не единственной «цаплей» в этом болоте. В полной мере все вышеизложенное относилось и к Паоле, и к Давиду.

Прятаться лучше всего среди толпы — это я усвоил хорошо. После поспешного бегства из дома синьоры Лонги мы еще некоторое время колесили по ночному Риму, но возле Parco Traianeo «гольф» пришлось бросить. Разъезжать на украденной машине по столице было просто глупо. Там же остался бронежилет и все оружие, с которого я тщательно удалил отпечатки пальцев. Патроны практически закончились, а таскать с собой груду бесполезного железа? Зачем…

Остаток ночи мы провели под сенью кедров и пиний, как разжалованные римские патриции без определенного места жительства и занятий. Согласно традиции посвятив это время беседе. Легко можно догадаться о том удовольствии, которое мы все получили, обсуждая реалии нынешнего дня. Несколько часов такой жизни доконали меня окончательно, и, с трудом дождавшись утра, я начал действовать.

Отправив Паолу с Давидом на такси в центр и условившись с ними о встрече на Piazza di Spagna, возле которой всегда была масса людей, а рядом располагались целые кварталы самых престижных римских магазинов и кафе, я поймал другое такси. И потребовал от шофера доставить меня прямо к местному отделению Royal Bank of Canada, в котором я держал почти все свои «сбережения». Где именно он находится, не знал никто, так что поездка получилась увлекательной и дорогостоящей одновременно. На ее оплату ушли последние деньги, изъятые мною у Паолы. Зато в результате я стал обладателем вполне приличной суммы в местной валюте, и совершенно перестал зависеть от «опасных» кредитных карт. Опасность «засветиться» во время подобной операции была ничтожно мала. Установить движение денег на счете можно элементарно, но зато поймать меня, проследить дальнейшие действия — практически невозможно. Мало кто знал о наших взаимоотношениях с этим банком.

Паолу и Давида я обнаружил сидящими возле фонтана, у подножия знаменитой лестницы, которую я по привычке называл Испанской. Хотя на самом деле ее звали как-то иначе. Выглядели мои соратники неважно, и дело тут вовсе не в помятой одежде. С тех пор прошло почти три часа, мы успели позавтракать и истратить кучу денег на то, чтобы привести себя в божеский вид, но… Настроение от этого совершенно не изменилось. И сидя сейчас у фонтана Треви, я чувствовал это в полной мере. Слишком уж неестественен был наш «триумвират». Паола, окончательно выбитая из колеи ночным происшествием. Давид, усталый и больной. И я, довольный и счастливый, с любимой девушкой по одну руку, и ценным трофеем в виде Давида — по другую. Они были нужны мне поодиночке, и каждый из них был мне по-своему дорог, но имея на руках эту сладкую парочку «в комплекте»… Я решительно не представлял, как мы будем уживаться в одной компании. Наша ночная беседа окончательно выявила в моих спутниках резкую взаимную антипатию. Проще говоря, они друг друга терпеть не могли. Хотя, в отличие от Паолы, Давид всячески старался не демонстрировать своих чувств. Кроме того, оставалась нерешенной проблема с Дашей, и я не видел пока ни одного реального способа вытащить ее из рук Кольбиани. А бросать девушку на произвол судьбы… Нет, это как-то не по-джентльменски.

— Андре? — Паола коснулась моей руки, и я с облегчением вернулся на землю.

Она сидела рядом со мной, на низком каменном парапете, окружавшем бассейн. Легкое яркое платье очень шло девушке, но на его фоне была особенно заметна бледность ее лица, темные круги под глазами, усталый, потухший взгляд. Легко шлепнув ладошкой по поверхности воды, Паола прохладной и влажной рукой коснулась моего плеча.

— Я устала. И хочу кофе. По правилам конспирации можно пить кофе, правда? — И она попыталась улыбнуться. Вместо ответа я обнял ее за обнаженные плечи и притянул к себе.

Давид сидел чуть поодаль, на мраморной скамье, которая тянулась вдоль всего фонтана. Вокруг него появлялись и исчезали люди, пришедшие полюбоваться на одну из достопримечательностей Рима, но они ему, похоже, абсолютно не мешали. На моих глазах две молоденькие японки подскочили к нему и, буквально впихнув в руки Давида фотоаппарат, попросили гениально запечатлеть их на фоне фонтана. Он добросовестно сделал все, что было нужно, вернул огромный «Canon» и вновь мгновенно погрузился в молчаливое созерцание. Опознать в этом человеке Давида Липке, гения и виртуоза финансовых операций, — мало кто справился бы с такой задачей. То, что я о нем знал, и то, что я сейчас видел… С ним что-то происходило, он словно перерождался, на моих глазах превращаясь в совершенно другого, незнакомого человека. И это в первую очередь сказывалось на его поступках. Именно Давид стал виновником нашей экскурсии по Вечному Городу. Паола настаивала на скорейшем отъезде из Рима, предлагая взять напрокат машину и уехать в один из небольших городков, окружавших столицу. По здравому размышлению я тоже склонялся к этому варианту, но Давид думал иначе. Свое мнение он изложил нам во время завтрака в одном из самых известных и уютных римских кафе — «Greco».

— Но, Давид… — В очередной раз я пытался доказать ему очевидное. — Рано или поздно нас либо арестуют, либо убьют.

— Я не могу уезжать. Не могу прямо сейчас. Дайте мне всего один день, а потом…

— Этой ночью меня уже хотели убить, — резко бросила Паола. — Вы уверены, что в следующий раз им снова не повезет?

Вот и вся благодарность — подумалось мне. Бегаешь, суетишься, в людей стреляешь. А оказывается, все так просто. Повезет — не повезет. Обидно, да?

— Вы не понимаете… — тихо сказал он. — Я всю жизнь занимался тем, чего не существует в природе, я перекладывал воздух из одного банка в другой, потом в третий, и так до бесконечности. И всегда я искренне думал, что это и есть главное. Мне казалось, что еще чуть-чуть, еще одна сделка, еще один миллион — и я наконец позволю себе отдохнуть. Поехать в Рим, в котором я был уже сотни раз, и хотя бы однажды пройтись по нему пешком. Понимаете? Просто прогуляться… Я объехал весь мир — Иерусалим, Париж, Бомбей, Прага, Ленинград, Вена — это же потрясающие города, не так ли, Андре? И что же? Ничего. Везде одно и то же — отель, офис, мониторы, телефон, переговоры с… Да бог с ними, с людьми, но я же никогда, ничего, нигде не видел, понимаете? Я не был в Лувре, не был у Стены Плача, не был в… В музее мадам Тюссо — я даже там не был, хотя неделю мой офис находился в двух шагах от него. Потом, потом… Вот оно, мое «потом»… Вряд ли я теперь увижу Иерусалим… Вряд ли я вообще увижу хоть что-нибудь…

С каждым словом он говорил все тише и тише, а последние слова Давид произнес почти шепотом, отвернувшись от нас и глядя куда-то в окно, на пальмы, церковь, лестницу, художников, расположившихся на ней. Он не хотел смотреть на нас, и я его понимал.

— Это мой последний день в Риме…

Я молча взглянул на Паолу, она — на меня, мазнула взглядом и мгновенно отвела глаза, неопределенно пожав смуглым плечиком. Наши глаза встретились лишь на мгновение, но я увидел, успел заметить в ее взгляде ответ на мой невысказанный вопрос. Я хотел спросить у Паолы — когда она последний раз гуляла по Риму? Но не спросил.

— Мы решили зайти в ресторан, Давид. Хотите капуччино? — окликнул я его, когда мы подошли совсем близко.

— Да, — коротко ответил он, с трудом поднимаясь навстречу. Давид вообще сильно сдал за эти несколько часов, прошедших с момента нашего бегства с виллы Кольбиани. Я имею в виду — сдал физически. Морально же… Никогда еще я не видел у него такого выражения глаз. Словно ребенок, впервые увидевший мир, шагнувший сам и замерший у порога от восхищения…

— Смотрите, Андре, видите — вон там, девочки у самой воды? Видите? — Привлекая внимание, Давид тронул меня за плечо и кивнул в сторону фонтана.

Я обернулся. Да, действительно, девочки. Хотя сами они явно придерживались на этот счет иного мнения. Лет тринадцати, не больше, обильно подправленные косметикой, они, как и все южанки, выглядели намного старше своего возраста. Крашенные рыжие волосы очень забавно смотрелись в сочетании со смуглой от природы кожей. Все четыре девицы усиленно курили, и было в них что-то… вульгарное, пока еще не свое, наносное, но уже старательно культивируемое. В восьмидесятые годы, когда я впервые оказался в Союзе, подобных девиц называли «пэтэушницами». Заинтересовавшись, Паола тоже взглянула в ту сторону, но рассмотрев объект нашего внимания, брезгливо поморщилась и отвернулась. Давид, впрочем, этого даже не заметил.

— Взгляните — та, крайняя, с короткими волосами — видите? Она не умеет курить, но ей предложила подруга, и она не может отказаться, иначе те не будут общаться с ней, как с равной. Смотрите, как она держит сигарету… А вон там, напротив, на балюстраде сидят мальчики. И ей, этой девочке, нравится тот крепыш в черной рубашке, с колечками в ухе. Видите, как она на него смотрит? А теперь отвернулась… А ведь этот паршивец заметил, но делает вид…

— Какая разница, синьор Липке, как эта девица себя ведет? — негромко, но очень отчетливо спросила Паола, стоявшая рядом. И Давид словно потух. Опустив плечи, он виновато взглянул на меня и быстро, торопливо сказал:

— Да, да, разумеется… Извините меня… Это и в самом деле не имеет никакого значения…

— Забавная девочка, — ответил я. И он, искоса взглянув на меня, слабо улыбнулся.

* * *

Площадь Треви, фонтан Треви. Ресторанчик, естественно, тоже назывался «Треви». Думаю, это однообразие вызывало немалую путаницу у влюбленных, назначающих здесь свидания. Заведение было популярным и многолюдным, но нам повезло, сразу нашелся свободный столик. Паола заказала крепкий черный «экспрессо», я, по обыкновению, взял «капуччино», а Давид попросил официанта принести ему рюмку коньяку. Я с удивлением взглянул на него.

— Никогда в жизни не пил коньяк утром, — смущенно улыбнувшись, сказал Давид. — Вот, решил попробовать.

Паола, смотревшая в окно, при этих словах едва слышно фыркнула. Мне очень захотелось наступить ей под столом на ногу.

— Паола, спроси, пожалуйста, нет ли у них миланских газет? — обратился я к ней.

Она жестом подозвала немолодого официанта и сказала ему несколько слов по-итальянски. Мужчина понимающе кивнул и, что-то ответив, скрылся за стойкой. Провожая взглядом удаляющуюся спину официанта, я машинально отметил, что за последние десять минут в ресторане значительно прибавилось посетителей. Все высокие стулья, стоявшие вдоль стойки, были заняты; за столом у противоположной стены расположилась шумная компания молодых французов. Говорили ребятки во весь голос, и, послушав их пару минут, я классифицировал эту группу как команду спортсменов. Что-то мне не нравилось в этой ситуации, но занервничать окончательно я не успел: неся в руках внушительную пачку газет, к столику вернулся официант.

— Я попросила принести все утренние газеты, которые у них есть, — прокомментировала Паола эту ходячую библиотеку.

— Замечательно, — одобрил я. И разделив всю кипу пополам, подвинул одну часть ближе к девушке. — А теперь окажи мне еще одну услугу, найди в этой груде ерунды все, что касается нас троих. Пожалуйста, Паола, — добавил я, когда она скорчила недовольную гримаску. И протянул вторую половину Давиду: — Увы, мистер Липке. Вас, как носителя языка, это тоже касается.

Определив в едином гениальном порыве фронт работ, я с удовольствием откинулся на спинку стула. Ужасно люблю смотреть, как другие работают.

Я успел прикончить еще одну чашечку ароматного «капуччино» и уже подумывал о том, чтобы заказать какой-нибудь омлет, когда Паола, наконец, отложила последнюю газету в сторону.

— Дай мне сигарету, — нервно пошевелив длинными пальцами над столом, попросила она.

— Что интересного пишут в газетах? — поинтересовался я.

— Многое, — ответил за Паолу Давид, бросив на стол свой экземпляр.

— «Ночная война», «Перестрелка на Via Berrani», «Арестована пожилая женщина», — процитировал он.

— Эти ублюдки арестовали Франческу, — зло сказала Паола.

— Кого? — не понял я. — Синьору Лонги?

— Да. Но им это ничего не даст. Франческа всегда была самым близким мне человеком. Она любит меня и будет молчать.

— Наши приметы даны? — на всякий случай спросил я у Давида.

— Здесь — нет. Зато в миланской газете… — Он переложил несколько штук, нашел нужную, раскрыл. — «Убийство в отеле». Таинственное исчезновение француза и его спутницы… Так-так… Ага… Четыре трупа… Есть основание утверждать… Вот — Анри Будик и Софи Моран. Приметы… — Он с интересом взглянул на меня, и вздохнул. — Все совпадает, месье Дюпре. Почему бы вам не избавиться от этого шрама?

— Не вы первый… — буркнул я. — Он мне дорог. Как память. К тому же я без него буду не так привлекателен.

— Хватит, Андре, — оборвала меня Паола. — Все это очень серьезно. Тебя наверняка ищет полиция, и не только в Милане. Четыре трупа — это чересчур. Да и комиссар Катани наверняка вспомнит твой шрам.

— Кстати, Паола, — вспомнил я. — Ты ни словом не обмолвилась о том, почему отпустили тебя. Бойня на вилле, да и твое присутствие возле дома Стеннарда… Это куда больше, чем четыре трупа.

— Именно поэтому меня и отпустили, Андре. Ты, возможно, не знаешь, но у нас принято считать, что в Италии мафии нет. А кроме того, я слишком тесно связана Со многими людьми, чьи фамилии фигурируют только в избирательных бюллетенях. Поэтому меня решили выпустить до «конца следствия». А кроме того… Возможно, кто-то намекнул руководству синьора Катани, что я могу и не дожить до этого момента. Что устроило бы все стороны.

— Вы слишком много знаете, синьорина. Вас нельзя оставлять в живых, — усмехнулся Давид.

Я тихо застонал.

— Я вас умоляю, только не нужно все начинать сначала!

При одной мысли об этом мне делалось дурно. Они почти всю ночь препирались по этому поводу, хотя по отдельности каждый из них уверял меня, что ничего не имеет лично против своего оппонента. Проклятье!

— Все это бессмысленно, поймите. Сейчас мы все трое крепко привязаны друг к другу…

— А к нашим ногам привязаны камни… — тихо закончила Паола. — Я устала, Андре.

— Я тоже. Но я предлагаю выход, а вы продолжаете выяснять, кто из вас больше виноват.

— И что вы предлагаете? — поинтересовался Давид. — Документов у меня нет. Но даже будь у меня паспорт — ни вы, ни я, ни синьорина не можем официально покинуть страну — нас тут же схватят.

— Совершенно верно. Но мы вполне можем нанять небольшое судно и на нем добраться до Корсики. А уже оттуда во Францию. Там я сделаю вам документы и…

— И я уеду в Россию, — мягко сказал Давид. — Я уже решил, Андре. Собственно говоря, вам совершенно ни к чему ехать вместе со мной. Вы закончили свою миссию и вполне можете остаться дома вместе с синьориной.

— Я не останусь в Европе, — тихо сказала Паола. — У Кольбиани длинные руки и долгая память. Они решили меня убить, и они сделают это.

— Значит, мы не будем жить в Европе. — Я улыбнулся ей со всем энтузиазмом, на который был способен.

— Да, кстати. — Давид порылся в своей пачке газет, и, достав одну из них, открыл на второй странице. Откашлявшись, он с выражением прочитал: — Синьор Джузеппе Кольбиани, почетный гражданин города Палермо, внес полтора миллиарда лир в Фонд помощи детям-инвалидам. На днях состоится бракосочетание сына синьора Кольбиани с синьориной Радиче, дочерью синьора Альберто Радиче.

— Я знакома с синьором Радиче, — откликнулась Паола. — Его дочери восемнадцать лет, и это полное ничтожество, но ее отец? Он — владелец контрольного пакета акций двух крупнейших строительных фирм в Италии… Зачем ему это?

— Ему сделали предложение и подкрепили его вескими аргументами, — устало ответил Давид, сворачивая газету.

— Много лет назад у меня не взяли пятьсот франков на помощь голодающим африканцам, — тихо проговорила Паола, глядя на меня. И жестко усмехнувшись, закончила: — Наверное, я просто мало предложила.

Я предупреждающе взглянул на Давида. И он промолчал, хотя очередная колкость уже вертелась у него на языке.

За окном, прямо перед кафе, раздались какие-то крики, шум, и я невольно оглянулся в ту сторону. На тротуаре, буквально перед самым нашим носом, двое молодых людей устроили миниатюрный матч по «стрит-болу», использовав в качестве мяча небольшой кожаный рюкзачок. Невысокая, крепенькая девушка с короткими черными волосами что-то кричала, явно протестуя против подобного обращения с ее имуществом, и металась между ними, пытаясь перехватить у игроков импровизированный мяч. «Везде одно и то же», — лениво подумал я, мгновенно просчитав ситуацию. Примитивное дорожное хулиганство. Два юных балбеса не нашли лучшего способа познакомиться с понравившейся им красоткой. Хотя… Нет, похоже, они уже знакомы. Шутки шутят… Ну-ну. Я отвернулся. Мои спутники, которых также отвлекла неожиданно возникшая суета, последовали моему примеру.

— Забавно… — протянул Давид, все еще косясь в ту сторону.

— Весьма забавно, — язвительно поддакнула Паола. — Между прочим, синьор Липке, мы сейчас мало чем отличаемся от этого «рюкзачка».

Я тяжело вздохнул и достал из пачки еще одну сигарету. В своей Бенаресской проповеди Будда объявил Путь, ведущий к избавлению от страданий. Всех восьми составляющих этого Пути я уже, естественно, не помнил, но праведное поведение и праведное стремление там точно присутствовали. Надо, пожалуй, обратиться к первоисточникам. Уж больно я как-то неправильно живу. И воздается мне соответственно…

— Синьор? — Обратившийся ко мне официант застыл перед столиком в позе настолько почтительной, что я сразу же заподозрил неладное. Нужно вложить приличную сумму, чтобы вызвать у итальянского служивого подобный пиетет. А поскольку я с ним еще даже не расплачивался… В руках у синьора был небольшой поднос, на котором стояло красивое ведерко для шампанского и три высоких фужера.

— Что это значит? — Я подозрительно посмотрел на своих спутников, но они едва ли лучше меня разбирались в происходящем. Давид удивленно взирал на раболепного официанта, а Паола с недоумением — на меня. Было не похоже, чтобы кто-то из них мог заказать бутылочку «Veuve Clicquot», горлышко которой недвусмысленно торчало из белоснежной салфетки.

Ни слова не говоря, официант протянул мне большой, очень красивый конверт. Затем он торжественно налил в бокал немного шампанского и заученным движением преподнес его Паоле. Пить она, впрочем, не спешила. Такой же бокал появился перед Давидом. Ко мне у официанта явно было какое-то особое отношение. Наполнив последний бокал, остававшийся на подносе, он, заметно волнуясь, одной рукой достал из ведерка со льдом нечто, весьма напоминающее стеклянную пробирку, и опрокинул ее в предназначенное мне шампанское. И только после этого бокал был торжественно водружен передо мной.

— Синьор, приславший вам эту бутылку, просил передать ее именно таким образом, — глуховатым от волнения голосом сообщил наконец этот «фокусник».

И я прекрасно понимал причину, заставившую его нервничать. Еще бы! В стоявшем передо мной высоком, идеально чистом бокале, наполненном шипящим и пенящимся шампанским, плавал какой-то противный, длинный и зеленый червяк. «Здравствуй, папа», — обреченно подумал я. И игнорируя изумленные взгляды своих спутников, привстал из-за стола, внимательно оглядывая зал. Ну да, все так и есть. Осталось только выяснить, где прячется этот… Чурка нерусская!

Композиция была разыграна классически. Компания «спортсменов», резко переставшая веселиться, наглухо заблокировала выход из ресторана и, не скрывая интереса, во все глаза наблюдала за моей реакцией. Двое молодых парней, сидевших на высоких никелированных «табуретках» возле стойки, также обернулись в нашу сторону и всем своим видом демонстрировали — «Проход закрыт». Расстегнутые спортивные сумки, лежащие у «мальчиков» на коленях, лишний раз это подтверждали. Слишком хорошо я представлял, что можно носить в таких сумках. Была и еще парочка «напряженных спин», но их присутствие уже не играло никакой роли. Капкан ставил «профи» высочайшего класса, и вырваться из него без потерь было невозможно. Да и желание совершать очередной подвиг во мне почему-то отсутствовало. Жизнь повернулась в очередной раз, вот и все… Дьявол, ну где же этот поганец?

И тут я его заметил. Метрах в десяти от нашего столика спиной к нам сидели двое — мужчина в легкой шелковой рубашке и молодая светловолосая женщина. До шумной сценки на улице данный столик пустовал, значит, вся эта спортивная возня с рюкзаками и девушками была разыграна специально для меня. И пока я щелкал клювом, он совершенно спокойно вошел в кафе и занял место за колонной, почти скрывавшей его от меня. М-да… Единственное, что мне оставалось сделать, — это почтительно снять шляпу и вручить ему переходящую пальму первенства. Распечатав конверт, я вынул из него лист превосходной бумаги с золотым обрезом и развернул его. Ну, естественно… Ничего другого я от него и не ожидал.

«Сир! С чувством глубочайшего удовлетворения сообщаю вам:

Как единственный член Ордена я принял решение: избрать Вас Почетным Кавалером Ордена Зеленого Червяка. По этому случаю счастлив преподнести Вам персональный экземпляр и беру на себя обязанность заменить вышеозначенный Символ в случае его издыхания.

P.S. Рекомендую держать врученную Вам регалию в шампанском сортов «Veuve Clicquot», и «Roederer Cristal 1888». Кажется, это способствует его здоровью».

Подпись отсутствовала, но и без этого я прекрасно помнил свое письмо, посланное месяц назад из Амстердама. Искать автора не было никакой необходимости. Медленно, с большим чувством скатав послание в тугой бумажный шарик, я с силой запустил его в аккуратно подстриженный затылок сидевшего за колонной мужчины.

— Здравствуй, сукин сын, — вежливо поздоровался я по-русски, когда его счастливая физиономия появилась из-за колонны.

В ответ Рихо Арвович Эвер, с лицом, исполненным прямо-таки неземного блаженства, продемонстрировал жест, известный, по-моему, даже новозеландским папуасам — сжатая в кулак рука с вытянутым средним пальцем. И скрипя всем сердцем, я вынужден был с ним согласиться. Особенно когда обернулась его спутница. Радостная улыбка мадемуазель Софи Моран, иначе известной как девушка Даша, просто не оставляла мне иного выбора. В этом раунде чертов эстонец «поимел» меня решительно и бесповоротно.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

«Кх-ха!» — с громким выдохом закончив сложную фигуру и разжав пальцы, я резко развернулся и замер в классической стойке. Две пары тяжелых нунчак стремительно неслись к мишени, издавая в полете тонкий, едва различимый свист. Следить за ними не было нужды, я и так знал, что они неминуемо воткнутся в макивару, укрепленную в углу большого зала. Короткая дробь ударов лишь подтвердила мою уверенность.

Со стороны входных дверей послышались жидкие аплодисменты. Вошедший несколько минут назад в зал Рихо выражал свое восхищение. Я обернулся.

— Ну вот, — произнес он, подходя ближе. Оглядевшись по сторонам и не обнаружив ничего подходящего, Рихо со вздохом подтянул повыше брюки и уселся прямо на гладкую деревянную поверхность пола.

— А ты ныл, что совсем вышел из формы, — закончил он, окидывая меня взглядом.

— Я не ныл, — буркнул я, садясь на поджатые под себя ноги рядом с ним. — Я жаловался.

— Я и говорю — ныл.

— Дурак ты, Рихо. С теплыми, волосатыми ушами, — вернул я любезность. — Там есть какие-нибудь изменения?

И я кивнул вверх, подразумевая этаж над нами. Он пожал плечами.

— Да почти никаких. Все то же самое. Филипп контролирует процесс, твоя мамзель разрывается между факсом, телефоном и компьютером… Слушай, а ловко у нее это получается. Она в койке тоже кнопки пальчиками ищет, а?

— А в морду? — угрюмо поинтересовался я.

Он на всякий случай прикрылся рукой, с деланным испугом косясь на меня.

— Да ладно, ладно… Шутка! У тебя, старик, с юмором совсем плохо стало.

— Зато у тебя хорошо, — огрызнулся я. — Как рука, кстати?

Весной, во время нашей парижской эскапады, ему прострелили руку. С тех пор прошло уже больше двух месяцев.

— Нормально, — ответил он. — К дождю побаливает… Да в этой сраной Италии дождей в принципе не бывает…

— Ты неподражаемо говоришь по-русски, — сообщил я ему. Рихо знал пять или шесть языков, начиная с родного эстонского и заканчивая несколькими африканскими, но со мной упрямо общался только по-русски.

— Я еще стреляю неплохо… — потупился он скромно.

— В порядке, говоришь, рука-то? — поинтересовался я. — Тогда, может быть — спарринг?

— Пошел ты… — отмахнулся Рихо. — И потом, это будет нечестно. У меня преимущество.

— С какой стати? — удивился я.

— Ну, ты же знаешь, что я был ранен, начнешь меня жалеть… А поскольку я в любом случае сильнее, тут-то я тебя и разделаю под орех. Логично?

— Ну ты и сволочь! — искренне изумился я. — И где только делают таких хитрых эстонцев?

— В Таллине, — сообщил он, потягиваясь. — Мустамяэ, Ретке Тээ. Только тебя даже там уже не переделают. Это, Андре, судьба… Против нее не попрешь.

Он взглянул на меня с сожалением.

— Может, хватит ерундой заниматься? С тебя уже семь потов сошло. Пойдем лучше, по стопочке жахнем, а?

— «По стопочке жахнем…» — передразнил я его. — Это-то у тебя откуда?

— Советская Армия, старик, — не паханое поле для юных лингвистов. Равно как и Военно-Морской флот.

— Ну, положим, на флоте ты не служил, — усмехнулся я.

— А что, для того чтобы знать о существовании дерьма, в него обязательно нужно вляпаться? — резонно возразил Рихо. И закончил в лучших традициях: — Встать, салабон, когда с тобой дедушка Эстонского флота разговаривает! Зелень подкильная, губа червячья, сосок говяжий! Сказано — убежал в душ! — И радостно ухмыльнувшись, добавил: — А потом — по стопочке.

Познакомились мы с Рихо в Пакистане, куда он приезжал по заданию отца, чтобы выкупить меня из плена. И было это уже более десяти лет назад. С тех пор мы не только успели хорошо узнать друг друга, в каком-то смысле мы даже подружились.

Судьба Рихо Арвовичу Эверу досталась не из простых. Родился он действительно в Таллине. Стал офицером, дослужился в Советской Армии до капитана. Но в двадцать пять лет он умудрился застрелить двух солдат «среднеазиатской национальности», угрожавших ему оружием, и вынужден был сбежать на Запад. Обратно его почему-то не выдали. А поскольку кроме как воевать, он ничему обучен не был, то довольно скоро оказался в числе профессиональных «диких гусей», и в этом качестве успел облазить всю Африку и повоевать в Никарагуа. Оттуда он попал во французский Иностранный Легион, где его и нашел мой отец. Как именно это произошло, я не понимал, а Рихо очень неохотно рассказывал о своем боевом прошлом. У отца он начинал в службе безопасности, которую со временем и возглавил. Сейчас в его распоряжении была вся мощь финансовой Империи Дюпре, сотни людей, новейшая техника и почти неограниченные ресурсы. Не всякий глава государственной службы безопасности располагал такими возможностями, как Рихо. Во всяком случае, французскому Министерству Юстиции мы этой весной утерли нос вполне качественно. За мою недолгую, но достаточно бурную жизнь я сталкивался с разными людьми, иногда среди них попадались весьма и весьма опасные экземпляры. Но если бы эти «монстры» сошлись с Рихо… Я бы поставил на него. Его внешность часто ставила в тупик тех, кто встречался с ним впервые. Лет сорока с небольшим, длинный, нескладный, с добродушным круглым лицом и постоянно розовыми щеками, он производил впечатление этакого деревенского простака. Между тем он стрелял гораздо лучше меня и мог довольно долго противостоять мне в рукопашной, а это редко кому удавалось. При этом Эвер обладал очень холодным, аналитическим складом ума и отличался чрезвычайной жесткостью, иногда даже жестокостью в решениях и поступках. А главное — он был исключительно предан отцу. И пользовался его безграничным доверием. В общем, та еще фигура.

Прошло уже четыре дня с тех пор, как состоялась наша «случайная» встреча в маленьком ресторанчике на площади Треви. Тогда Рихо Арвович решительно взял инициативу в свои руки, и волей-неволей нам пришлось подчиниться. Под ненавязчивым, но крайне грамотным присмотром-охраной его людей мы дошли до Piazza Poli, где нас ожидало три одинаково черных и бронированных микроавтобуса «Форд». Там нас разделили. Давид и Паола ехали вместе; во второй машине — Даша, под бдительным присмотром троих «спортсменов», а мы с Рихо заняли последний «броневик». Охранник забрался в кабину водителя, отделенную от остального салона, и, получив у Рихо разрешение отъезжать, закрыл звуконепроницаемую переборку. Мы остались наедине. Деликатно взревели моторы, и наш кортеж тронулся с места. Внимательно на меня поглядев, Рихо вздохнул и полез в небольшой чемоданчик, лежавший рядом, доставая из него бутылку любимого «Glenfiddich» и пару стаканов.

— Льда нет, извини, — сообщил он, аккуратно разливая янтарную жидкость. — Рад тебя видеть, Андре. Честное слово.

— Взаимно, — признался я. И мы выпили. Где-то внутри меня разом стало тепло, а мне самому — уютно и спокойно. По крайней мере, сейчас я точно знал, что моей жизни ничто не угрожает.

— Насколько я понимаю — ты сгораешь от любопытства, так? — спросил он, аккуратно завинчивая крышечку на бутылке.

— Естественно.

Закурив, я развалился на мягком сиденье. В салоне работал кондиционер, и вместо дикой жары, стоявшей на улице, здесь царила приятная прохлада.

— Тогда спрашивай, так будет проще. — Он был непривычно серьезен.

— Это ты позвонил мне в Геную?

— Я, я, — усмехнулся Рихо. — Натюрлих… И вчерашний снайпер — это тоже я. В смысле — мой.

— Как ты меня нашел?

— Элементарно. За мадемуазель Бономи мы следим уже несколько дней, а сегодня я с утра отправил своих людей во все отделения Royal Banc of Kanada. Сам понимаешь, остальное — дело техники.

— Понял. Скажи, а какого черта ты здесь делаешь?

— Как обычно… — Рихо пожал плечами. — Стою на страже интересов босса.

«Боссом» он всегда называл отца. Только — «босс», и никак иначе.

— Насколько я знаю, ты ведь в курсе всей этой истории? — поинтересовался он.

— Почти в курсе. О планах отца я понятия не имею.

— Ну… О его планах знает только он. Мне достаточно указаний. Короче говоря, дело обстоит следующим образом… Босс и твой мудак генерал заключили пакт о ненападении. Стрекалову достался ты, а боссу… Ты ведь слышал о досье, которые хранятся у Стрекалова?

Я молча кивнул.

— Вся эта ерунда с американцами началась из-за Стрекалова. Они почему-то до смерти перепугались возможной огласки и решили убрать Давида Липке. А параллельно затеяли операцию, в результате которой сицилийские кланы, в том числе известный тебе дон Кольбиани, получали доступ к финансовой структуре Северной Италии, куда раньше их никто бы не допустил. Все это наносило сильный удар по нашим позициям здесь. Босс пытался договориться с Кольбиани, чтобы хоть как-то ограничить его аппетиты, но ЦРУ умудрилось пообещать сицилийцам «зеленый коридор», и Кольбиани закусил удила. Он и слушать ничего не хотел о разделе сфер влияния. Вот тогда меня сюда и прислали.

Он замолчал, задумчиво глядя на меня своими круглыми голубыми глазами. Потом решительно открутил крышку с бутылки и сделал из нее большой глоток. Я забрал у него виски и тоже основательно приложился.

— В общем, я здесь уже почти месяц. Ей-богу, если мне когда-нибудь удастся вырваться из этой чертовой страны, при слове «Италия» я еще долго буду вздрагивать и ходить под себя. Так все запутать…

Он покачал головой и отнял у меня бутылку.

— Ты ведь общался с этим ублюдком — Стеннардом? И как он тебе? Вот-вот… Они, по-моему, сами запутались в своих потенциях. Денег у ЦРУ не было, а итальянцы им ничего не дали. Тогда Стеннард связался с Кольбиани и через него начал воплощать план, разработанный Липке — скупать все, на чем держалась Паола Бономи. Они хотели таким образом выбить почву из-под ног этого… Как его?

— Босси, — подсказал я. Рихо кивнул.

— Да. LEGA NORD. В финансовых тонкостях я не очень разбираюсь, знаю только, что на каком-то этапе Филипп перехватил у них инициативу.

— Подожди… — прервал я его. — Филипп тоже здесь?

Филипп служил личным секретарем и советником еще у моего деда, Кристиана Дюпре. Он сохранил свои позиции и тогда, когда главой дома стал отец. Последние десять лет Филипп являлся вторым человеком в Империи и все «деликатные» проблемы, не требующие вмешательства отца, решал именно он.

— Естественно, — удивился Рихо. — Неужели ты думаешь, что босс сам занимается этой ерундой?

Я промолчал. Масштабы Империи, которой руководил отец, упорно не желали помещаться у меня в голове. Если эта схватка Севера и Юга Италии ерунда, то что же тогда — не ерунда? Свихнуться можно…

— Короче, сейчас все структуры, которые ранее контролировала синьора Бономи, принадлежат боссу. И его совершенно не устраивает поведение сицилийцев. Кольбиани окончательно зарвался, и в последние несколько дней вступил в открытую конфронтацию. Его поддерживают некоторые политики в Риме, плюс американцы давят на итальянское правительство… В принципе, все это решаемо, но сделать мы ничего не могли, потому что у Стеннарда было мощное оружие — Давид. Если бы они устроили легкую утечку материалов по фактам сотрудничества концерна Дюпре и Давида Липке… Случился бы большой скандал. Поэтому боссу пришлось заключить с американцами договор — он отказывается от борьбы с Кольбиани и уступает ему Север, а они не дают хода материалам Давида.

— Скажи, а эти переговоры тоже велись между Филиппом и Стеннардом? — спросил я.

— Нет. Это гораздо более высокий уровень. До нас доходили уже результаты. В частности — то, что Стеннард тебя отпустил — одно из условий прошлого договора.

— Что значит — прошлого? — не понял я.

— Ха! — весело ухмыльнулся Рихо. — Ты же вытащил Липке из рук Стеннарда. Понимаешь?

— То есть… У американцев теперь нет ни одного козыря против отца? — начал постепенно соображать я.

— Иногда ты бываешь удивительно проницательным, — сделал мне комплимент Рихо. — Особенно, если тебе все разжевать и положить в рот. Ну ладно, ладно, не злись… Филипп сейчас с нетерпением ждет эту самую синьору Бономи…

— Синьорину, — машинально поправил я.

— Да какая, к черту, разница! — рявкнул он. — Мадам, мадемуазель… Лишь бы польза была. Если она согласится на те условия, которые поставит ей Филипп, то мы поддержим ее в борьбе против Кольбиани. Ты даже не представляешь, как мне хочется выпотрошить этого старого барсука.

— А какие условия?

— Отказ от поддержки партии Босси — раз. Все ее вложения возвращаются к ней в виде кредита, который ей дает корпорация Дюпре — два. Она становится представителем босса в Италии и делает для него то, что раньше делал Кольбиани, — три. Много?

— Не знаю… — задумчиво произнес я. — Дай-ка сюда бутылку.

Насколько я знал Паолу, она должна была согласиться. Гора из власти и золота по-прежнему владела ее сознанием. Потеряв все, она не смирилась с поражением, а сейчас отец манил ее реальной возможностью отыграться, и я не верил, что Паола будет колебаться. «Я буду твоей маленькой женой…» Трое детей, шалаш на берегу моря… Не знаю, смог бы я жить так, но в том, что Паола не смогла бы, — я даже не сомневался. Сделав большой глоток, я закашлялся. Глядя на меня с сожалением, Рихо забрал бутылку, аккуратно закрыл ее и спрятал в кейс.

— Извини… — с трудом откашлявшись, сказал я. — Что-то я выбился из формы.

— Ничего, — сочувственно проговорил он. — Я тебя быстренько верну к человеческому облику.

— Слушай, а как к тебе попала Софи? — спросил я.

— В смысле — Дарья Латышева? — уточнил он. — Элементарно. Мы решили, что обременять тебя лишним багажом ни к чему, и Филипп обратился к Кольбиани с просьбой. Тогда у нас еще были вполне приемлемые отношения, он согласился. Она и была-то у него часа полтора в общей сложности. Потом мои люди ее перевезли в Авентин, а вчера — сюда, в Рим. Между прочим, пришлось и ее багаж вытаскивать из отеля, она такой скандал устроила…

— Интересно… — протянул я. — Получается, твои люди следили за мной с первого шага?

— А ты как думал? Я что, зря здесь месяц болтаюсь? Все подходы к Липке, Стеннарду, Кольбиани и Бономи были блокированы намертво. Как только ты появился, тебя сразу же взяли на поводок. Кстати — одному из моих парней ты обязан жизнью.

— То есть? — не понял я.

— Вокруг Липке вертелся какой-то итальянец, Марсано. Мы за ним немного следили, а когда он полез в отель, я приказал его ликвидировать. На всякий случай. Тот, кто стрелял, узнал тебя в последний момент, так что ты — наш должник. А на кого, кстати, работал этот толстяк?

— На Стрекалова, — глухо отозвался я. — Ты мне покажешь этого… Стрелка?

— Чтобы ты свернул ему шею в порыве праведного гнева? Обойдешься. Между прочим, те двое, которых ты уложил в его доме, тоже были моими людьми.

— Я уже догадался.

— Только не надо становиться в позу, — резко сказал Рихо, внимательно за мной наблюдавший.

— Если ты думаешь, что я заплачу и скажу, что беднягу Марсано убили напрасно, — этого не будет. Маленький мальчик влез в игру взрослых дядей и получил по рукам. А в такой игре от этого умирают. Я это знаю, ты это знаешь. Так что — забыли. Согласен?

Я угрюмо кивнул. Возразить было нечего. А эмоции… От них тоже иногда умирают.

— Что будет с Давидом? — Этот вопрос меня сейчас волновал даже чуть больше, чем грядущие проблемы во взаимоотношениях с Паолой. Рихо помолчал.

— Андре… Ты же знаешь… Я — цепной пес. Если бы этот вопрос решал я — он был бы мертв уже сейчас. Липке слишком много знает. Но… Существуют еще взаимоотношения босса и этого твоего любимого Стрекалова… Не знаю. Прикажут убить — пристрелю, не моргнув глазом. Прикажут отпустить? Что ж… Отпущу. Хотя лучше — пристрелить.

Машину мягко качнуло, и, выглянув в затененное окно, Рихо улыбнулся.

— За приятной беседой время летит незаметно… Мы приехали, Андре. Можешь считать, что ты — дома.

— Дома? Кстати, — вспомнил я, — за мной охотится какой-то русский киллер. И ему уже удалось пару раз подобраться совсем близко.

— Да? — На мое сообщение Рихо отреагировал удивительно спокойно. Я бы даже сказал — слишком спокойно для настоящего профессионала, каковым он, безусловно, являлся. — Русский киллер? Забавно… Не бери в голову, Андре. В этот дом насекомые без разрешения не залетают, а уж тем более…

И он пренебрежительно махнул рукой.

Назвав наше новое пристанище «домом», Рихо проявил несвойственную ему скромность. На мой вкус, слово «крепость» подошло бы данному сооружению куда больше. К трем «официальным» этажам, возвышающимся над землей, прилагалось еще два подземных. Там размещалось что-то типа казармы, технический центр, оснащенный на уровне следующего века, арсенал и масса других, не менее полезных вещей. Штат охраны состоял целиком из питомцев Рихо и насчитывал не менее пятидесяти человек, вооруженных по последнему слову техники. Все они были профессионалами-практиками, и почти все могли не только грамотно убивать, но и думать, сопоставлять, делать выводы. Многостаночники, одним словом.

С точки зрения архитектуры дом почти не выделялся среди вилл, расположенных в этом районе Рима. Насколько я понимал, мы находились где-то в районе Villa Taverna. Были в этом свои достоинства, но были, увы, и вполне осязаемые недостатки. Например — Римский Зоосад, от которого нас отделяло не более семисот метров. Из-за жары, или просто по закону подлости, но запахи зверинца долетали до дома во всей своей первозданности, и этот ароматический букет раздражал меня невероятно. Впрочем, уж в чем в чем, а в поводах для раздражения я недостатка не испытывал.

* * *

В римском «Отеле Дюпре» я находился уже четыре дня. За это время произошло довольно много событий, но лично меня они затрагивали скорее косвенно. Беседа с Филиппом состоялась, но на редкость краткая и туманная. Он всячески увертывался от прямых ответов на мои вопросы и очень опасался сказать что-нибудь лишнее. Зато в Паолу Филипп вцепился буквально мертвой хваткой и не отпускал от себя ни на секунду. За все это время она лишь однажды ночью появилась в моей комнате, но то, что произошло между нами… Один мой знакомый определял такую форму отношений емким словом — «перепихнулись». Ей просто было не до меня.

Как я и предполагал, Паола согласилась на все условия, выдвинутые отцом. Это произошло в первый же день, и с того момента они сутками занимались тем, что приводили в божеский вид остатки финансовой корпорации Бономи. Я почти ничего не понимал из их объяснений, но суть сводилась к следующему: Паоле возвращались контрольные пакеты акций в тех случаях, когда это можно было сделать официально. Такие передачи оформлялась как кредиты, получаемые лично Паолой Бономи от различных фирм, представлявших интересы отца. Через агентов влияния параллельно готовилась почва для сложных случаев, когда необходимо было менять баланс сил в уже сложившейся ситуации. В частности, были подобраны кандидатуры нескольких человек, которых следовало расставить по ключевым постам, в том числе — новый Председатель Banca Lombarda. Переговоры велись сразу по всем направлениям, Филипп по своим каналам добивался полной реабилитации синьорины Бономи в глазах властей, а сама Паола в бешеном темпе проводила вербовку новых союзников. Теперь это перестало быть проблемой, никто уже не пытался уклониться от разговора. Узнав о той поддержке, которую известная и влиятельная финансовая группа Дюпре оказывала синьорине Бономи, очень многие склонялись на ее сторону без боя. Единственным темным пятном являлись те банки и компании, в которых уже сидели ставленники Кольбиани. Но это уже целиком относилось к компетенции Рихо Эвера. Когда я поинтересовался его точкой зрения на этот счет, он ответил честно, и без обиняков:

— Андре, я уже месяц здесь. Понимаешь? Месяц. У меня есть планы на все случаи жизни, я могу устранить Бономи, Липке, Кольбиани… Папу Римского, если понадобится У меня нет приказа. Как только там, наверху, решат — кого именно я должен ликвидировать, я тут же начну. Ясно?

Что уж тут неясного… В общем, я оказался совершенно не у дел. В отличие от Паолы лично меня содержали в этом доме на положении пусть и почетного, но тем не менее пленника. В этом я убедился, когда два дня назад из чистого озорства попробовал выйти на улицу. Стоило мне только приблизиться к воротам, как навстречу вышел предупредительный охранник, вооруженный новейшим «Р-90» бельгийского производства. Дверь, из которой он появился, оставалась полуоткрытой, и наверняка это было сделано намеренно. Во всяком случае, я без труда заметил остававшихся в комнате «церберов». И должным образом оценил их состояние. Ребятки пребывали в готовности «номер раз» и наблюдали за мной во все глаза, не выпуская из рук оружия.

— Добрый день, месье Дюпре, — вежливо приветствовал меня охранник. — Чем я могу вам помочь?

— Откройте дверь, — распорядился я.

— Это невозможно, — твердо ответил он. — Приказ месье Эвера.

Задумчиво оглядев шедевр фортификации, который заменял здесь ворота, я сразу решил ограничиться устным воздействием. Бронированная сталь, кодовый замок, камеры слежения — возможно, танк и смог бы тут что-нибудь сделать, только где его взять? Кроме того, это, как-никак, фамильная собственность, зачем же портить?

— Вы хотите сказать, что месье Эвер запретил мне покидать мой дом? — высокомерно спросил я. Но успеха, похоже, не добился.

— Да, — коротко ответил мой собеседник, ничуть не смутившись. Продолжая внимательно за мной наблюдать, он левой рукой включил портативную рацию, и быстро произнес: — Пост «X». Сложности с номером вторым.

Выключив ее, он отступил на пару шагов и замер, не сводя с меня настороженных глаз. Я еще не сталкивался с «Р-90», но в том, что эта штука способна быстро и качественно сделать из меня решето, сомневаться не приходилось.

Рихо появился через несколько минут. Быстро миновав двор, он приблизился к нам и повелительным жестом отослал охранника.

— Пойдем, прогуляемся? — предложил он, кивнув в сторону аккуратного внутреннего дворика.

— А почему не туда? — Я в свою очередь кивнул на ворота. — Я хочу в город.

— Извини, Андре. — Он пожал плечами. — У меня приказ. Никто не покинет дома до особого распоряжения.

— Почему?

— Потому что, — отрезал он. — Я выполняю приказы. А отдает их другой человек. Ты об этом прекрасно знаешь.

— А если я все же попытаюсь уйти? — спросил я с усмешкой.

Он быстро шагнул назад и замер, холодно глядя на меня.

— Тогда я прострелю тебе ногу, и пока она не заживет, буду добросовестно кормить Твое Величество из ложечки и рассказывать тебе эстонские народные сказки.

И я ни на секунду не усомнился в том, что именно так все и случится. Рихо стоял метрах в пяти от меня, пиджак на нем был расстегнут, а выхватить пистолет и нажать на курок… Я знал, что он это сделает. А он знал, что я это знаю.

— Я пошутил, Рихо, — примирительно сказал я. И он облегченно расслабился.

— Слушай, а кто такой — номер первый? — поинтересовался я, уже когда мы шли от ворот мимо небольшого розария, разбитого посреди двора. В самом деле: если я — второй, то кто тогда — первый? Рихо удивленно посмотрел на меня, и сказал как нечто само собой разумеющееся:

— Босс. По коду охраны номер первый — это босс.

То есть — отец. Понятненько… Определив, таким образом, положение вещей, я с тех пор больше не предпринимал никаких провокационных действий, справедливо рассудив, что лежать с простреленной ногой в постели гораздо скучнее, чем все остальное. Тем более что остального оказалось вполне достаточно: все тридцать три прелести цивилизации, плюс большой спортивный зал, целиком отданный в мое распоряжение. Хочешь — физкультурой занимайся, хочешь — пьянствуй с утра до вечера, благо Рихо всегда готов был составить мне компанию. На него алкоголь, по-моему, вообще не действовал. Но из активной жизни «номер первый» вычеркнул меня однозначно и бесповоротно.

* * *

Отказавшись от «рюмашки» и с трудом избавившись от Рихо Арвовича, окончательно ошалевшего от безделья, после тренировки я надолго забрался под душ. А потом решил нанести визит Давиду. Странно, но за это время они с Дашей успели сойтись довольно близко и проводили вместе почти целые дни. За Давидом наблюдало двое врачей, входивших в «ограниченный контингент» этого дома, но несмотря на это ему с каждым днем становилось все хуже и хуже. Сначала я заподозрил неладное, но сам Давид быстро объяснил мне, что травить его сейчас никому не выгодно. Скорее наоборот: пока еще он нужен живым, договор отца со Стрекаловым был заключен именно на таких условиях. Просто болезнь прогрессировала сама по себе, и ни о каком улучшении здоровья уже не было и речи. Эта дорога вела в одну сторону, и дальше могло быть только хуже. Он мало ходил, почти не покидал своей комнаты и подолгу просиживал в кресле у окна, выходившего в зеленый внутренний дворик. При этом Давид продолжал с удовольствием курить свою трубку и никогда не отказывался от порции джина. Без тоника и льда. «В моем положении нет ничего более бессмысленного, чем забота о своем здоровье…» — говорил он.

И Давид, и Даша заметно сторонились меня, и я понимал, почему. Со мной все было ясно — могучий папа наконец-то отловил своего блудного сына и держит его в золотой клетке, пытаясь решить — что же делать с этаким сокровищем дальше? Их положение было гораздо менее понятным и приятным. Давид пребывал на грани между заложником и смертником, в зависимости от того, как договорятся ребята с Олимпа, а Даша… О ней я по-прежнему ничего не знал. У меня не было ни малейших сомнений в том, что эта девушка не имеет отношения к российским спецслужбам. Но при этом она крепко держалась в самом центре этого «гордиева узла» и отчего-то была очень нужна моему отцу… Рихо упорно отказывался говорить на эту тему, Филипп сразу заявил, что подобные проблемы лежат вне его компетенции, а больше и спрашивать-то было не у кого. Кроме самой девушки. Я так и поступил: отловив ее в комнате Давида, прямо и недвусмысленно поинтересовался — что все это значит? А в ответ — тишина… Даша молчала, как крымская партизанка на допросе. Кончилось все тем, что, заплакав, она убежала в свою комнату и с тех пор всячески меня избегала. Хотя… У меня осталось стойкое впечатление, что против меня лично Даша абсолютно ничего не имеет. Просто именно мне она не могла ничего сказать. В общем — тайна, покрытая мраком. Причем на самом деле все эти секреты наверняка уже не стоили выеденного яйца. Сплошная инерция мышления.

Против обыкновения, сегодня Давид сидел в своей комнате один. Увидав меня, он приветливо улыбнулся и показал рукой на кресло:

— Добрый день, Андре. Как дела, что у вас нового?

— Ничего, мистер Липке, — честно признался я. — Абсолютно ничего нового.

— Странно… — протянул он. — По моим расчетам… Все уже должно определиться.

— Что именно? — поинтересовался я.

Давид покачал головой.

— Андре, Андре… Неужели вы сами не пытались размышлять на эту тему?

— Чего стоят мои рассуждения… — Я скептически улыбнулся. — Предположим, я знаю, что сейчас происходит передел собственности. Мой отец и какая-то высокопоставленная сволочь из ЦРУ пытаются решить, кто из них будет главным в этом муравейнике. Так?

— Не совсем, — снова улыбнулся Давид. — Главным в этом, как вы изволили выразиться, муравейнике, будет месье Дюпре. Это уже понятно. Вопрос в том, какой ценой ему достанется эта роль. Что попросят американцы?

— Я сдаюсь, Давид. Вы самый умный в этом городе, и я вас внимательно слушаю.

— Американцы отдадут ему Кольбиани, а синьорина Бономи станет единственным и главным партнером месье Дюпре в Италии. Взамен… Мое молчание будет той ценой, которую заплатит ваш отец. Уверяю вас, он это сделает.

— Вас это радует?

— Нет, Андре. По ряду причин меня это просто не волнует. Кстати — еще есть господин Стрекалов, вы не забыли?

Я уходил от Давида со странным ощущением. Фактически, он сейчас рассказал мне, как именно ему предстоит умереть. Но у меня осталось твердая уверенность в том, что на самом деле Давид думает совсем иначе, чего-то недоговаривает, о чем-то умалчивает. Как и все остальные. Какой-то заговор молчания, честное слово. А может быть — он по-прежнему играет со мной в шахматы?

* * *

Но в том, что касалось судьбы Кольбиани, Давид оказался прав на все сто пятьдесят процентов. В этом я убедился утром следующего дня. В доме существовала защищенная от прослушивания внутренняя телефонная линия, и звонок Рихо застал меня в ванной. Выругавшись и бросив на мраморную плиту зубную щетку, я наспех прополоскал рот и ринулся к телефону.

— Андре?

Он что, рассчитывал поговорить с Санта Клаусом? У меня с утра было плохое настроение, и я с удовольствием рявкнул в ответ:

— Нет, мистер Эвер, это приемная апостола Павла. К какому часу вы будете?

— Понятно, — ответила трубка голосом Рихо Арвовича. — Бросай валять дурака, одевайся и приходи ко мне в кабинет. Ты мечтал прогуляться? Я тебя приглашаю. Сегодня по плану — охота на жирного итальянского барсука. Ты участвуешь? Или я тебя вычеркиваю?

— Бегу, — коротко ответил я и бросил трубку на кровать. Рихо показали цель. Это стоило видеть.

Синьора Эвера я застал в его кабинете, который располагался на «минус втором» этаже. То есть — метрах в пятнадцати ниже уровня моря. Или суши, черт его разберет. В общем, под землей. Рядом находилось просторное помещение, более походившее на офис биржевой фирмы — много столов, компьютеры, постоянные телефонные звонки. Человек пять «мальчиков» умело и деловито распоряжались всем этим подмигивающим и позванивающим хозяйством. Сам шеф сидел в соседней комнате, отделенной от «операционного зала» прозрачной перегородкой, закинув ноги на низкий компьютерный столик и время от времени одним глазом поглядывая на экран стоявшего перед ним монитора.

— Что-то ты долго идешь, — с укоризной сказал он, когда я вошел. — Я тебя пригласил разделить мою радость, а ты еле ноги передвигаешь… Бери кресло, садись.

Плюхнувшись в кресло, я с удивлением уставился на новый элемент интерьера, которого раньше здесь не было. На противоположной от Рихо стене сейчас висел большой деревянный щит, отдаленно напоминавший доску объявлений. Во всяком случае, на нем тоже присутствовало множество фотографий, пришпиленных цветными кнопками. В несколько фотографий были воткнуты узкие и длинные ножи, идеально подходящие для метания. А еще с десяток таких «булавок», упакованных в перевязь, лежали на коленях у хозяина кабинета.

— Праздник у меня сегодня, — объяснил он в ответ на мой удивленный взгляд. — Хочешь выпить? Ну — нет, так нет…

— А ножи? — осторожно спросил я.

— Руку разрабатываю, — сказал Рихо, не отрывая взгляда от монитора. Внезапно его лицо озарила довольная улыбка.

— Отлично! — Короткий взгляд на часы. — Восемь двадцать две. Успеваем. Счастливого пути, синьор Луккези…

С этими словами он ловко перехватил правой рукой стальной клинок и, коротко размахнувшись, метнул его в доску. Острие пробило лоб изображенного на фотографии толстяка. Я постепенно начинал понимать.

— А кто остальные? — тихо поинтересовался я.

— Барсуки, — ответил Рихо, внимательно наблюдая за экраном. — Ты уверен, что не хочешь выпить? Ага! Есть!

И еще один нож с глухим стуком вонзился в щит, пришпилив фотографию моложавого мужчины в элегантном сером костюме. Я быстро пересчитал оставшиеся. Девять штук. Плюс семь уже «оприходованных» — итого шестнадцать.

— Варфоломеевская ночь? — спросил я у Рихо. Он кивнул.

— Ага. Избиение младенцев. Вон тот, последний — Лучиано Феррони, глава семьи Феррони. Редкая сволочь и большой друг синьора Кольбиани. Рядом — Грациано Скьянти. То же самое. Короче, старые добрые друзья. Я решил, что вместе им в аду будет намного веселее.

— Понятно. И долго ты это планировал?

— Неделю. То есть следили мы за всеми этими синьорами почти месяц, но окончательно операция была разработана на днях. Нравится?

— Впечатляет, — вздохнул я. — У тебя талант большого стратега.

— Ха! Я, по-твоему, Высшее Командное училище зря закончил? Между прочим, с отличием. Другого выхода не было. Ага! Восемь тридцать четыре. Удачи, синьор Поликано!

Очередной нож улетел в цель.

— А какой во всем этом смысл? — спросил я, наблюдая за ним.

— Исключительно практический. На десять утра назначено бракосочетание синьорины Радиче и синьора Кольбиани-младшего. Со стороны жениха, помимо отца, соберется весь цвет и бомонд. Друзья и коллеги, так сказать.

С этими словами Рихо с силой метнул клинок в большую фотографию дона Кольбиани, расположенную на почетном центральном месте.

— Приглашаю. — Он резко обернулся ко мне. — Поехали, такого ты еще не видел. Мои ребята уже на местах. Ну?

— Поехали. — Я пожал плечами и вытянул вперед правую руку, ладонью вверх.

— Чего тебе? — Он секунду недоуменно смотрел на меня, потом сообразил. — А! Оружие? Пожалуйста…

Достав из ящика вороненый пистолет, он кинул его через стол. Поймав на лету «игрушку», я удивился. Во-первых, это была излюбленная мною «Беретта 92F», а во-вторых… Отличать пистолет со снаряженным магазином от разряженного я научился давно. Выщелкнув пустую обойму, я вопросительно уставился на Рихо. Он ухмыльнулся.

— Обойму? Не дам. Она тебе не понадобится. Я же тебя не воевать приглашаю. Так, полюбуемся. Смотри… — И вытащив из плечевой кобуры свой пистолет, он положил его на стол.

— Видишь? Я вообще с собой не беру.

— Хватит рассказывать мне сказки! — рявкнул я. — У тебя на каждой ноге по револьверу, я же прекрасно знаю!

— Ошибаешься. — Он хитро прищурился. — Можно было бы заключить пари, да времени нет. На, смотри…

И он ловко поддернул вверх обе штанины. Пришлось сдаться. Чехлы на обеих голенях были, но сами «стрелялки» отсутствовали.

— Ладно, черт с тобой… Экскурсия, так экскурсия.

— Ты замечательно выглядишь, — сказал Рихо, в последний раз придирчиво изучив мой наряд. — Я тебе уже говорил, что ты похож на молодого Делона?

— Ты на себя посмотри! — огрызнулся я. — Звериное лицо эстонского национализма…

— Ага… — неопределенно ответил он. В этот момент тихо курлыкнул его сотовый телефон. Выслушав звонившего, Рихо удовлетворенно хмыкнул и улыбнулся.

— Все. Аллее капут. Все шестнадцать. И нас уже ждут на площади. Двинулись?

— Двинулись… — согласился я. И бросил на соседнее сиденье бесполезный пистолет. Рихо ехидно усмехнулся, но промолчал.

Церемония бракосочетания проходила в здании муниципалитета, расположенном на Капитолийском Холме. По всей видимости, младший Кольбиани уже успел познать узы брака, потому что обычно такие сделки итальянцы предпочитали заключать в храмах. Но — в первый и единственный раз. Перед богом жена может быть только одна.

На большой площади перед Дворцом Сенаторов никогда не бывало малолюдно. Неисчислимые туристы со всех концов света с утра до поздней ночи бродили по «историческому центру города», отдавая должное экскурсионной программе. Желающих вступить в законный брак тоже хватало, а если учесть, сколько родственников, друзей и знакомых присутствовало на каждой итальянской свадьбе, становилось понятно, откуда возникало все это столпотворение. Впрочем, сегодняшнее утро было посвящено одному браку. Дон Кольбиани женил сына не каждый день, и уж на это событие он не пожалел ни сил, ни денег. К тому же хитроумный дон все еще чувствовал себя «на коне», и удачное совпадение семейного торжества с успехами в бизнесе делало его счастливым вдвойне. Это я заметил, едва только его сияющая физиономия показалась в дверях муниципалитета. Несколько крепышей, одетых, несмотря на жару, в строгие черные костюмы, довольно профессионально начали оттирать толпу зевак от появившейся на площади процессии. Впереди шел новобрачный — полный мужчина лет сорока, весьма похожий на самого дона Кольбиани, а рядом с ним шествовала юная красавица, выглядевшая в своем роскошном белом платье настоящей царицей. Мне невеста очень понравилась, я так и не понял, с какой стати Паола обозвала ее «ничтожеством»? Возможно, конечно, что синьорина Радиче — пардон, теперь уже синьора Кольбиани — являлась законченной идиоткой, но при ее внешности количество ума не имело никакого значения. Красивые женщины вообще не часто бывают умными, умные — красивыми, а если такое и случается изредка, то в девяносто девяти случаях из ста мир получает классическую стерву. А зачем, спрашивается, миру нужны стервы?

— Слушай, Рихо, а ты не боишься, что полиция заснимет эту церемонию для своего архива? Здесь, насколько я понимаю, собрался весь цвет «Lapiovra». Я бы обязательно посадил своего оператора.

Не отводя взгляда от разворачивающегося зрелища, Рихо быстро проговорил:

— Филипп все отрегулировал. В Италии телефонное право действует без осечек. Пара звонков нужным людям — и всем спецслужбам отдается строжайший приказ — даже близко не подходить к Капитолию. — Бросив на меня недовольный взгляд, он добавил: — Если ты не заткнешься, и не перестанешь меня отвлекать, мы пропустим самое интересное. Смотри внимательно, сейчас начнется…

Действительно, тут-то все и началось… Рихо выудил из кармана портативную рацию, с виду напоминавшую обыкновенный радиотелефон, и произнес одно короткое слово:

— Начали.

И толпа словно взбурлила, пошла волнами, люди заметались в разные стороны, началась суматоха. С того места, где находился наш наблюдательный пункт, было видно лишь какое-то непонятное «броуновское» движение, разом охватившее всех, присутствующих. Я заметил полицейского, который с недоумением взирал на происходящее со своего поста у дверей муниципалитета, оседающего на землю Кольбиани, метнувшегося и разом сбитого с ног охранника — и все. Никаких автоматных очередей, визга тормозов, взрывов, вертолетов и прочей киношной ерунды. Рихо пошел по пути наименьшего сопротивления, благо его возможности это вполне позволяли. Он просто расставил человек пятнадцать своих «работников», замаскированных под туристов и прочий праздношатающийся люд, вокруг выхода из здания. По его сигналу большинство этих людей организовало суматоху, которая позволила нескольким стрелкам, вооруженным небольшими пистолетами с глушителями, тихо и методично расстрелять заранее намеченных «барсуков». Толпа быстро рассеивалась, и через минуту на площадке перед «твердыней власти» осталась лишь маленькая горстка людей, растерянно озирающихся по сторонам. Самый дурацкий вид был у жениха, который в испуге присел на корточки и, обхватив себя руками, что-то пронзительно кричал по-итальянски. «В семье не без урода», — вспомнив о редкой «профессиональной пригодности» старшего дона Кольбиани, подумал я. На сером камне мостовой черными пятнами выделялись неподвижные тела павших «барсуков». Всего я насчитал пять трупов.

— Придурок… — куда-то в пространство сказал Рихо, с удовлетворением оглядывавший поле брани.

— Кто? — Не понял я.

— Гоблин… Охранник, — пояснил он, безмятежно глядя на меня своими голубыми глазами. — «Мишеней» было всего четыре. Этот баран сам виноват, полез под пулю. Пойдем, Андре. Ничего интересного больше не предвидится. Приедет полиция, еще запишут нас с тобой в свидетели… Вон, слышишь?

Вой сирены приближался с каждым мгновением, еще пара минут — и эта шумная компания примчится на место происшествия. Я кивнул и полез в карман за сигаретами. Никуда не торопясь, мы прогулочным шагом двинулись по направлению к Via dei Fori Imperiali, где нас ожидала машина. Рихо молчал, но на круглой физиономии блуждала счастливая улыбка, выдавая его с головой. И действительно, он имел все основания гордиться собой. За каких-нибудь два часа ему удалось сделать то, чего итальянская полиция не могла добиться годами. Вся верхушка сицилийской мафии была ликвидирована, но помимо этого пунктуальный эстонец устранил и большинство крупных политиков, защищавших интересы кланов в коридорах власти. На восстановление работоспособной структуры требовалось время, а времени-то как раз у них и не было. Синьорина Бономи стояла наготове, и ей оставалось только поднять с земли оброненную южанами пальму первенства. «Я работаю с деньгами, а не с людьми», — так, кажется, она говорила? Прошло совсем немного времени, но как все изменилось… Паола успела упасть с Олимпа и вновь взойти на него, но увы — нельзя взобраться на один и тот же Олимп дважды. Все стало иным, а главное — изменилась Паола. Теперь ей придется «заниматься людьми». И это ее — сегодняшнюю — уже не пугало.

* * *

Она пришла вечером. Резко распахнув дверь, в мою комнату стремительной походкой прошествовала Ее Величество Синьорина Бономи. Она очень изменилась за эти дни, и я вновь особенно остро ощутил эту перемену. Наши последние встречи были короткими и поспешными, но даже этих минут мне хватало, чтобы понять — пропасть между нами растет с каждым днем. Вроде бы все оставалось таким же, но исчезало главное — любовь, страсть, желание… Я не знаю, как называется чувство, которое делает некрасивую девушку — прекрасной, одну из многих — единственной, обычную — неповторимой. Все это время оно жило во мне вопреки голосу разума, опыту, знанию — вопреки всему. Любовь «благодаря» чему-то — бред, ее не бывает в природе. Мы любим только «вопреки», и хорошо, прекрасно, что это происходит именно так. Но… Что-то ушло из моей души. Паола по-прежнему была необычайно красива, но сквозь нежный шелк ее смуглой кожи вдруг проступил стальной каркас, которого я не замечал, не видел раньше. Маленькая девочка исчезла, и на ее место вернулась Железная Леди. А железо — удивительно холодная штука…

— Ты не представляешь, как я устала, — с порога заявила она, входя в комнату. — Целый день ушел на переговоры с попечительским советом фонда «Rinascente»… Но зато они согласились на встречу, это главное. Налей мне «Cointreau»… Филипп уезжает со мной, нужно окончательно…

— Ты уезжаешь? — мягко прервал я Паолу. — Когда?

Она удивленно посмотрела на меня, потом словно вспомнила о чем-то, слегка смутилась.

— Разве я не говорила тебе? Странно… Наверное, просто вылетело из головы. Сегодня, через… — Паола взглянула на изящные часы, украшенные мелкими бриллиантами, и закончила: — Через час. Со мной летит Филипп и охрана. Завтра в восемь утра у меня уже начинаются встречи в Милане, нужно столько сделать… Спасибо, достаточно льда.

— Красивые часы, — заметил я.

— Это «Omega», — улыбнулась она. — Подарок Филиппа. Он, по-моему, просто помешан на часах…

— Это его хобби, — подтвердил я, подавая ей тонкий бокал. — Если я когда-нибудь буду в Милане, я позвоню тебе, ты не против?

— Но… — Паола с недоумением взглянула на меня. — Разве ты… Разве мы не будем там вместе?

— Нет, Паола. — Я покачал головой. — Нет.

— Но почему? — Она еще не понимала, как ей реагировать. — Что-то случилось? Я спрашивала у Филиппа, он сказал, что это вполне возможно, ты будешь занят еще пару дней, и все… Я думала, что… Что ты будешь рядом со мной…

Паола окончательно растерялась. Я присел на ручку кресла рядом с ней и обнял ее за плечи, прижимая к себе. Опустив голову, она тихо произнесла:

— Почему, Андре? Я… Я уже решила, где и как мы будем жить, и потом — я хочу, чтобы ты помогал мне, ты же превосходный специалист… Почему ты бросаешь меня сейчас, когда ты так нужен мне…

— Зачем, Паола? Чтобы организовать твою охрану? У тебя будут прекрасные специалисты. А устраивать мою жизнь за меня… Не стоит, наверное. Я долго добивался именно такой «неустроенности», и она меня устраивает. Мы слишком разные люди, Паола. Ты стремишься стать главной, а я — нет. Но и быть «при тебе» я не смогу. Роль принца-консорта не для меня. А других мест рядом с тобой нет и никогда уже не будет…

— Мы могли бы просто жить вместе…

— Вместе… Мне было безумно хорошо с тобой, и это могло продлиться еще какое-то время, месяц, два… А потом? Ты сделала свой выбор. А лезть вместе с тобой на высокую золотую гору? Нет, Паола.

— Ты не любишь меня?

— Я любил маленькую девочку, которая жила в большом доме и плакала по ночам от одиночества. Помнишь ее? И я никогда не смогу любить главу дома Бономи, Железную Леди со стальными когтями. Даже если она будет плакать по ночам… Нельзя жить с человеком только из жалости, понимаешь?

Она взглянула на меня, и на мгновение мне почудилась в ее глазах та, прежняя Паола. Почудилась и — исчезла.

— Ты не любишь меня… — горько повторила она, словно подтверждая свою мысль. — Жаль. — И, резко вскинув твердый подбородок, она закончила: — Жаль, что все именно так. Но я рада, что это выяснилось сейчас. Лучше быть отвергнутой сегодня, чем преданной завтра. Прощай, Андре. И… Знаешь что, если ты когда-нибудь еще окажешься в Милане… Не звони мне.

Резко развернувшись, она быстро вышла из комнаты.

Всю ночь я тупо пялился в телевизор и пил виски прямо из горлышка, вслух разговаривая с самим собой. Если бы я знал, как непросто будет вырывать из души ту часть «меня», в которой жила Паола… Возможно, все было бы иначе? Не знаю… Наверное, нет. Но от этого мне не становилось легче.

А утром в мою комнату ворвался Рихо. За ночь я умудрился одиноко прикончить бутылку «Lagavulin», но даже это не помешало мне сообразить: он был страшно, феерически разъярен. Что совсем не походило на всегда спокойного Рихо Эвера.

— Где она? — заорал он с порога.

— Уехала, — ответил я, с трудом разлепляя глаза. Черт, надо же… Так и заснул в кресле.

— Как — уехала? Куда уехала? Какого черта?

— Чего ты орешь? — поинтересовался я. Затекшее тело болело в самых неожиданных местах, словно меня всю ночь сгибали мимо суставов.

— Паола уехала в Милан, вчера, вместе с Филиппом, — по буквам сказал я.

— Да при чем здесь Паола?! Я говорю о твоей мамзели, этой Софи-ибн-Даше! Ее нет нигде!

— Ну и что? — резонно спросил я.

— Что — ну и что? — опешил Рихо.

— Ну и что с того? На кой черт она вообще тебе нужна?

— О боже… — Он рухнул на кровать. — Как же тебе хорошо живется…

— Твоими молитвами… — отозвался я. — И папиными заботами. Так я не понял — чего ты суетишься?

— Ладно. — Рихо обреченно махнул рукой. — Зная твой дурацкий характер, тебе было решено ничего не говорить. Слушай, ты и в самом деле ничего не знаешь? Она с тобой не разговаривала?

— Да о чем, скажи на милость? — взвыл я. — Я расстался с девушкой, с горя напился, у меня трещит голова, а тут врывается какой-то идиот и начинает загадывать мне загадки… Либо ты скажешь, в чем дело, либо я сейчас выкину тебя ко всем чертям, понял?

— Эта су… Эта твоя Даша — жена генерала Стрекалова, — устало произнес Рихо. Подобрав с пола бутылку, он покачал ею перед глазами. — Ну, естественно… Все высосал… Где у тебя бар? — И не дожидаясь ответа, направился к стоявшему в углу бюро. У меня было полное ощущение, что я окончательно рехнулся.

— Рихо, — тихо позвал я. — Жена Стрекалова умерла. Лет семь назад. Ты ничего не путаешь?

— Я похож на идиота? — спросил он, возвращаясь со стаканом на кровать. — Твой Стрекалов — старый кобель. Пару лет назад он где-то подобрал эту девицу, долго охмурял ее и в конце концов женился. Его уже тогда начали прижимать, так что все это он держал в строжайшем секрете. Самое смешное, что эта дура в него влюбилась. Ты не пробовал ее трахнуть? Меня она отшила мгновенно. Стерва…

Его сексуальные неудачи интересовали меня сейчас меньше всего. Суть происходящего по-прежнему оставалась совершенно недоступной для моего сознания.

— Подожди… — промямлил я. — Пусть она его жена, ладно. Но какого черта он послал ее со мной? Он же прекрасно знал, зачем я еду? Надоела она ему, что ли?

— Его попросили, — нехотя сказал Рихо. — Ты же в курсе их договора с боссом?

— Стрекалову — Давид, отцу — досье, — ответил я.

— Правильно. Но не только. Стрекалову нужен был ты. Почему-то он вбил в свою тупую голову, что кроме тебя ему послать некого.

— Потому что так оно и есть, — усмехнулся я. И отнял у него почти опустевший стакан.

— Хам, — беззлобно прокомментировал Рихо. — Короче, босс устроил твой отлет в Россию, но взамен потребовал заложника. Собственно говоря, это я настоял. Об этой его… Латышевой, я узнал довольно давно. А тут как раз и пригодилось. Стрекалов, конечно, сперва подергался, но деваться-то ему было некуда… Послал ее с тобой, а дальше ты знаешь…

— Она знала, зачем едет? — поинтересовался я.

Он кивнул.

— Конечно. Что она — идиотка?

— Знала и молчала… Хорошая девушка. И куда она делась?

— Понятия не имею. Пока мы с тобой беседуем, охрана ставит на уши весь дом. Странно все это…

Обычно мягкие и расплывчатые черты его лица затвердели, а глаза недобро сузились. Настроение у нас обоих было хуже некуда, так что я не стал к нему приставать, а молча направился в ванную принимать водные процедуры. Тут его очень кстати вызвали по рации. Молча выслушав короткое сообщение, Рихо тихо выругался и, забыв обо мне, пулей вылетел из комнаты. Пожав плечами, я пинком закрыл за ним дверь.

Очень скоро все прояснилось. Даша действительно сбежала, но даже не это было самым интересным. Она исчезла не одна, вместе с ней пропали еще два человека. Охранник и один из двух врачей, находившихся в доме. Рихо рвал и метал. Оба беглеца служили под его началом уже много лет, и их неожиданное предательство поставило шефа службы безопасности в весьма и весьма неприятное положение. Зная характер отца, я вовсе не завидовал Рихо. Но и терзаться по этому поводу отнюдь не собирался. Как он там говорил — «Игры взрослых дядей»? Проиграл? Плати…

Днем я зашел к Давиду. Большой и достаточно «многонаселенный» дом словно вымер, испуганно притаившись в ожидании грандиозного разноса.

Рихо пребывал в таком состоянии, что соваться к нему явно не стоило, собственные покои мне уже опротивели. О самосовершенствовании в спортзале после ночной пьянки мне даже думать было тошно. Компания Давида показалась мне оптимальным выбором. К тому же я не видел его со вчерашнего дня.

Давид встретил меня приветливой улыбкой.

— Добрый день, Андре, — поздоровался он, по обыкновению указывая рукой на кресло, стоявшее рядом с кроватью. — Присаживайтесь, прошу вас. Партию в шахматы?

— Нет, спасибо, — решительно отказался я. — С вами бессмысленно играть. Вы не умеете проигрывать.

— Отчего же, — усмехнулся он. — Это умение присуще всем. В игре, Андре, важно только одно — способность всегда выбирать единственно верную позицию. Всегда, понимаете? Увы, мне это удавалось не так уж часто.

— Вы очень скромный человек.

— Нет, Андре. Скорее, я очень доверчивый человек. Впрочем, вы в этом еще убедитесь. Я слышал, мадемуазель Софи нас покинула?

— Ее звали Даша, Давид, — ответил я. Он кивнул.

— Это уже неважно. Как вы думаете, ее найдут?

— Вряд ли. Насколько я понимаю, генерал Стрекалов заранее готовил этот вариант. А он неплохой профессионал. Не думаю…

Давид покачал головой. И, протянув руку к узкой полке над изголовьем кровати, заваленной книгами и прочей печатной продукцией, взял с нее какую-то газету. Которую протянул мне. Я с удивлением признал московский «Коммерсант-daily».

— Вот, полюбопытствуйте. Вчерашняя. На седьмой странице, правая полоса. Криминальные сообщения.

Послушно выполнив его указания, я нашел нужную заметку. Она оказалась короткой и скупой, как и множество других, напечатанных на этой странице.

«В Москве произошло очередное заказное убийство. Сегодня около девяти часов утра у дома № 6 по Алтуфьевскому шоссе был взорван автомобиль «BMW», принадлежавший генерал-майору Федеральной Службы Безопасности РФ В.В. Стрекалову, который в момент взрыва находился в машине. Дело об убийстве высокопоставленного разведчика взято под особый контроль Генпрокуратуры РФ и Главного Управления ФСБ. По предварительным данным…»

Прелестно… Стрекалов все-таки нашел свою Голгофу…

— Даша видела это? — спросил я, откладывая газету в сторону.

Давид кивнул.

— Вчера.

— А сегодня она исчезла… Рихо в курсе?

— Думаю, да. Но дело не в этом. Скажите, Андре, что вы думаете о моей судьбе? Честно?

— В свете последних событий… Мне она кажется весьма печальной, — чуть помедлив, признался я.

— Мне тоже, — согласился Давид. — Американцы наверняка запросили у месье Дюпре мою голову. Сделка заключена, Кольбиани мертв. Значит — месье Дюпре согласился. Я рассчитывал на помощь господина Стрекалова, но… Похоже, напрасно. Обмена не состоится. Меня просто убьют.

— Но… — Я чувствовал себя на редкость неуютно. Искренне симпатизируя Давиду, я, тем не менее, не видел ни малейшей возможности ему помочь. А признаваться в своем бессилии… Он меня остановил.

— Нет, Андре, вы меня неправильно поняли. Поверьте, я вовсе не сожалею об этом. Так или иначе, но я все равно умру. И достаточно скоро. У меня есть месяц, максимум — два. Не больше. Вот только… Ужасно не хочется умирать просто так. Я много думал об этом, Андре. И пришел к совершенно гениальному в своей простоте заключению: за все надо платить. Единственное, что я еще могу сделать хорошего в жизни, это поехать в Россию и заплатить там. По всем счетам. Разом.

— Вряд ли моему отцу понравится ваш выбор — грустно усмехнулся я.

— Ваш отец здесь совершенно ни при чем, — ответил Давид. — Он не нарушал законов России и никогда лично не вел там никаких дел. Его это не коснется. Я уже говорил вам, что ничего не имею против него лично. Он гений, и именно поэтому глубоко внутри себя он — очень несчастный человек. Поверьте, я знаю, о чем говорю. У нас с ним очень много общего. Просто я уже стою на краю жизни, а он еще идет к этому краю. И знаете — осознание вины гораздо страшнее, чем забвение. В конце жизни я понял, что на всем ее протяжении творил зло. И не попытаться исправить его, хоть часть, хотя бы малую толику этого зла — не имею права…

— Вы верите в бога? — тихо спросил я. — Хотя бы в одного из них?

— Бог один, Андре. Не знаю… Раньше не верил, а теперь… Не знаю. Но если он есть — он простит мне мое неверие.

— Вы похожи на камикадзе, Давид. В вас тоже есть «божественный ветер». Даже если мне каким-то чудом удастся вас вытащить, посадить в самолет и привезти в Россию… Раньше еще можно было надеяться на защиту генерала Стрекалова, но теперь его нет. Вас убьют, едва вы ступите на русскую землю. Вы знаете об этом?

— Знаю. — Он мягко улыбнулся. — Вы никак не хотите понять, Андре… Искупление заключается не в поступке, вернее — не в самом поступке. Главное — это искренне хотеть его совершить, несмотря ни на что. Это цена искупления, понимаете? И я хочу ее заплатить.

— Если бы я мог… — Я замолчал. Давид закончил фразу за меня:

— То вы — помогли бы мне? Так?

— Да. Но я не могу. Простите.

— Вы опять торопитесь. — Он укоризненно покачал головой. — Вот. Возьмите. Мадемуазель Софи просила передать это вам…

С этими словами он вложил в мою руку листок бумаги, сложенный вдвое. С каким-то странным предчувствием принимал я это письмо. Аккуратный, разборчивый почерк. Русские буквы. И всего несколько слов.

«Андре! Раз ты читаешь это письмо — тебе уже все известно. Прости меня за упорное молчание, но я обещала Виктору, и не могла… Неважно. Прости за все. Прощай. Даша.

P. S. Оставляю тебе мою «птичку». Заботься о ней. Она очень, очень ценная».

Я поднял глаза на Давида и увидел в его руке небольшой округлый предмет, похожий на яйцо. Только почему-то розовое. «Тамагочи». Давид протягивал его мне.

— Она уже умерла, Андре, — сказал он, указывая тонким пальцем на дисплей. — И довольно давно. Так что смело можете ее «препарировать». Думаю, вас это удивит.

Хрупкая пластмасса лопнула от одного удара. И на мою ладонь выпало два маленьких, чуть больше горошины, черных цилиндрика. Завороженным взглядом я уставился на свою руку.

— Вы знаете, что это? — тихо спросил Давид.

Я кивнул.

— Да. Это микрофильмы. А на них — досье. Боги… Все это время она носила их с собой? И знала об этом? Стрекалов умел выбирать жен…

— Как вы думаете, Андре, если вы предложите месье Дюпре закончить обмен? Он согласится?

— Он не откажется. — Я усмехнулся. Похоже, на этот раз проиграл ты, папа…

Не выспавшийся и злой Рихо молча сидел рядом, упрямо не желая даже смотреть в мою сторону. А я особенно и не настаивал. Все, что мы могли сказать друг другу, уже было сказано. Вчерашняя «дискуссия» удалась на славу. А сегодня я пожинал ее плоды. Девять утра, дорога, ведущая к аэропорту Ciampino, эскорт из двух бронированных «фордов», и мы с Рихо, молча сидящие в просторном «Мерседесе-600». Оказалось, что в автопарке римского «Отеля Дюпре» есть не только боевые вездеходы. Я ехал на встречу с Императором. Отец лично прилетел в Рим.

Его персональный «Fokker-F28» рано утром приземлился в той части необъятного аэродрома, которая проходила под категорией V.I.P, и не имела никакого отношения к народным массам. Еще издалека я заметил знакомый бело-синий фюзеляж, на котором по настоянию не то пилота, не то штурмана, был золотом выведен фамильный вензель рода Дюпре. Моего рода… Забавно. Отец был лишен подобного тщеславия, более того, все это он совершенно искренне считал глупостью. Но когда его поставили перед уже свершившимся фактом, почему-то он оставил все как есть. Я как раз был тогда во Франции и хорошо помнил эту историю с «летающими вензелями». Но объяснить, почему он тогда поступил именно так… Нет, понять отца мне, видимо, было не дано.

Эта мысль возникла у меня не зря. Чем ближе подъезжали мы к самолету, тем неуверенней я себя чувствовал, вчерашнее ощущение победы куда-то исчезло, а на его месте вдруг оказалось тягостное предчувствие. Я прилично играл в шахматы, Давид Липке был почти гроссмейстером — но по сравнению с отцом мы все равно казались жалкими приготовишками. Выдвигать ультиматум титанам? Сейчас я уже сильно сомневался в успехе нашего предприятия. Но отступать было поздно.

Большой самолет в свое время полностью переоборудовали, но совсем не так, как обычно изображают подобные «авиаяхты». Просторный конференц-зал, в хвостовой части — кабинет отца и несколько личных помещений, небольшая кухня со своим поваром и стюардом — и никаких бассейнов из золота, биллиардных столов и антикварной мебели. Все подчинялось главному требованию отца — каждая вещь должна быть функциональна и обязана работать на сто процентов. Думаю, что люди также входили в его перечень «вещей». По умолчанию, так сказать.

Наш караван остановился у трапа, из микроавтобусов горохом посыпались охранники, занимая круговую оборону. После вчерашнего инцидента с Дашей Рихо содрал с них три шкуры, сам потерял штук восемь и поклялся страшной клятвой никогда в жизни не перестраховываться менее чем на двести процентов. Судя по тому, что происходило сейчас на гладкой бетонной поверхности аэродрома, он свое слово держал. Дождавшись разрешающего сигнала, поступившего от старшего охранника по рации, мы вышли из «Мерседеса». В лучших традициях своей профессии Рихо Арвович вырядился в темный костюм и, едва выбравшись из машины, сразу же надел темные очки. С моей точки зрения, вид у него был весьма комичный, и, немного поколебавшись, я ему об этом сообщил. Молча взглянув на меня из-за скрывающих глаза «хамелеонов», он отвернулся. Что потрясло меня больше, чем любые слова. Впервые за десять лет нашего знакомства он не ответил на мою «шпильку». Пожав плечами, я начал подниматься по трапу.

Внутри самолета было прохладно. Кивнув почтительно вытянувшемуся охраннику, я миновал короткий коридор и оказался в просторном помещении, в котором обычно проводились деловые встречи. Длинный стол, простые и удобные стулья. Несколько кресел, тесным кружком собравшихся вокруг низкого столика. Навстречу мне шагнул еще один рослый «голем», быстро окинувший меня с головы до ног цепким взглядом. Результат проверки его, видимо, удовлетворил. Отступив, тихим и ровным голосом охранник произнес:

— Добрый день, месье Дюпре. Присядьте. Я доложу господину Дюпре о вашем прибытии.

Вежливо растянув губы в профессиональной улыбке, он удалился, оставив меня в гордом одиночестве. Из вредности отвергнув предложенное мне кресло, я некоторое время прогуливался взад и вперед, измеряя шагами длину стола, а потом сел на один из стульев. Рядом тихо возник стюард, облаченный в белую форменную куртку, и, поставив передо мной запотевший высокий стакан, наполненный минеральной водой с кубиками льда, так же неслышно удалился. Прошло десять минут, двадцать, полчаса, а отец все не появлялся. Меня ставили на место? Возможно…

Я докуривал уже вторую сигарету, когда он быстрыми шагами вошел в зал. Машинально поморщившись от едва ощутимого запаха дыма, он бросил короткий взгляд на следовавшего за ним телохранителя. Тот мгновенно испарился, и буквально в ту же секунду я почувствовал, как усилилась циркуляция воздуха в салоне. Отец очень давно бросил курить и с тех пор не выносил даже запаха табака.

Он первый сделал шаг навстречу, я тоже шагнул вперед, и мы сошлись, осторожно заключив друг друга в объятия. Не так уж часто нам доводилось встречаться в последние годы, привычный для французов ритуал вызывал в нас обоих чувство смущения, словно мы что-то делали не так. Едва коснувшись щеки, он поцеловал меня. Дважды, а не три раза, как принято у русских. В отличие от меня отец не забивал себе голову «национальным вопросом», тридцать лет назад он просто стал Сержем Дюпре. Раз и навсегда.

— Здравствуй, Андре, — сказал он, делая шаг назад. Под внимательным, изучающим взглядом его серых глаз я всегда чувствовал себя неуютно.

— Здравствуй, папа.

Последний раз мы встречались не более двух месяцев назад, и это было своеобразным рекордом. Обычно паузы между встречами затягивались, и случались они не чаще одного раза в год, а то и в два. Мне всегда казалось, что время не действует на него, что он совсем не меняется. Отцу было шестьдесят пять лет, но выглядел он лет на двадцать моложе. Высокий рост, загорелое лицо, легкая седина — в нем было то, что принято называть элегантностью, а подтянутая фигура и легкие, скупые движения говорили о том, что папа по-прежнему не чурается спорта. Все у него было хорошо. Вот только… Морщинок вокруг глаз стало больше, и в уголках рта залегли какие-то складки. Или мне показалось?

— У меня, как всегда, мало времени, — произнес он, жестом приглашая меня сесть. Сам он уже занял одно из кресел. Я последовал его примеру.

— Рихо уже изложил мне в общих чертах твои… требования. Хочешь что-нибудь добавить?

— Нет. — Я покачал головой.

— Может быть, тебя снова интересуют причины? В прошлый раз…

— Нет. Меня не интересуют причины. Я знаю все, что мне нужно знать. Жаль только… Не от тебя.

— Да, — согласился он, задумчиво глядя на меня. — Жаль. Но ведь ты сам выбирал себе союзников?

— Да. И я их выбрал.

Он опустил глаза, и покачал головой.

— Не думаю, что это окончательный выбор. Впрочем… Ты хочешь увезти Липке в Россию?

— Он хочет уехать в Россию. А я хочу ему помочь. Так будет точнее.

— Но Стрекалов умер. Зачем ему это надо? Насколько мне известно, Липке осталось не так много жить, это что, самоубийство?

— Нет, отец. Это искупление. Вряд ли ты поймешь…

— Пожалуй… Андре, я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы понимать, кто автор этого плана. Ты не аналитик. Давид решил принести себя в жертву и упрямо движется к своей цели. Это его дело. Но — он слишком много знает. Ты понимаешь, что может произойти?

— Ты имеешь в виду — много знает о тебе? Он кивнул.

— И это может кого-то заинтересовать в России? Отец с усмешкой откинулся в кресле.

— Узнаю Давида Липке… — произнес он. — Хорошо. Рихо сказал, что досье у тебя. Но сам он их не видел. Где гарантия того, что ты не блефуешь?

— Вот. — И я сунул руку в нагрудный карман рубашки. Отец вскинул голову и взглядом остановил кого-то, кто стоял за моей спиной. «Голем». Эх, папа, папа… Я аккуратно положил на толстое стекло, из которого была сделана крышка стола, маленький черный цилиндрик.

— Стрекалов передал мне две микропленки. Одна надежно спрятана. Вторая — перед тобой. Я не знаю, чье это досье, твое или мое. Но это, по-моему, не имеет большого значения?

Отец согласно кивнул, не сводя глаз с черной «горошины», лежавшей перед ним.

— Если бы ты только знал, сколько мне пришлось… — Он замолчал, не договорив.

— Отец, — окликнул я. — Давид должен улететь.

— Хорошо. — Он устало откинулся в кресле. Его лицо осунулось, резче проступили морщины.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — закончил он. — Я отдам распоряжения Рихо.

Он словно ждал чего-то от меня, каких-то слов, но… Мне нечего было сказать. Поднявшись на ноги, я поклонился. Сейчас всем своим обликом отец напоминал мне маску «дейган», одну из масок театра Но. Уставший человек, много страдавший и не нашедший покоя. Он тоже встал и смотрел на меня долгим, испытующим взглядом.

— До свидания, папа, — сказал я негромко. Он усмехнулся уголком рта.

— До свидания… сын. Мне жаль, что все получается именно так.

Я до боли закусил нижнюю губу. Еще недавно, провожая меня в Амстердам, он сказал то же самое. И я слишком хорошо помнил, чем все это закончилось. Но… Отец уже развернулся и удалялся от меня легким, стремительным шагом. Он был в дверях, когда я окликнул его:

— Папа? Когда ты последний раз просто гулял по Парижу?

Он сбился с шага, и на мгновение мне показалось, что его плечи устало поникли, словно враз придавленные непосильной ношей. Не оборачиваясь и не ответив, отец скрылся за дверью.

И я так и не понял, выиграл я этот раунд или проиграл…

* * *

Попадая в любой аэропорт мира, я всякий раз волей-неволей вспоминал муравейник. И его многочисленных обитателей. Вокруг ходили, сидели, стояли многие сотни людей, мимо сновали шустрые служащие, чьим-то гением поставленные на роликовые коньки; непрерывно звучали мелодичные «громкоговорящие» женские голоса, которые объявляли о прибытии и отлете рейсов во все концы света. Воистину, все дороги ведут в Рим, сейчас я это понимал совершенно отчетливо.

Длинным и просторным коридором, одной сплошь стеклянной стеной выходящим прямо на взлетное поле, мы шли по направлению к своему терминалу. Посадка на рейс «Аэрофлота» Рим — Москва уже была объявлена. Обгоняя нас, к нужной всем стойке стремительно неслись русскоязычные граждане, деловито звеня объемистыми пакетами, набитыми в «Duty Free». Разные люди, туристы и проститутки, бизнесмены и бандиты спешили упасть в объятия любимой Родины, а на смену им уже вылетали из Пулково и Шереметьево новые россияне. Круговорот людей в природе. Россия действительно распахнула свои двери, жаль только, что при этом на другие страны выплеснулась добрая лохань настоящих отбросов. Так сказать: от нашего дома — вашему дому. Сэ ля ви.

Давид шел медленно, каждый шаг давался ему с трудом. Мне вообще казалось, что им сейчас движет уже нечто большее, чем просто сила воли. Врач, в последний раз осматривавший Давида в «крепости», был категоричен в своей оценке: каждое движение должно было причинять Липке невыносимую, адскую боль. И тем не менее он шел рядом со мной, о чем-то говорил, пытался шутить. Я не понимал, как ему это удается, и мысленно преклонялся перед ним.

Позади нас черными тенями скользили Рихо и еще двое его людей. С того момента, как приказ о нашем отъезде был им получен, все проблемы между нами исчезли сами собой. По крайней мере, я хотел так думать. Какая-то едва уловимая напряженность оставалась, но я относил ее целиком за счет эстонского упрямства Рихо Арвовича. Он сам настоял на том, чтобы нас сопровождала охрана, и лично возглавил тщательно отобранных для этой цели людей. Смысла в этом, на мой взгляд, не было никакого, но спорить я не стал. Знал, что обойдется себе дороже. Отъезд, приезд, переезд — все шло настолько замечательно, что чувство тревоги взыграло во мне с новой силой. Когда очень хорошо — тоже не хорошо, это я усвоил четко. Слишком уж все гладко…

— Вам не кажется все это странным? — слегка наклонившись к Давиду, поинтересовался я.

— Кажется, — безмятежно улыбнувшись, ответил он. И тут же чуть поморщился от боли.

— Я не верю в подарки судьбы, Давид. Мы слишком легко победили.

— Ну и что?

— Не знаю. У меня плохое предчувствие. Может быть, вы передумаете?

— Андре, Андре… Передумать стоило бы вам. Я вовсе не настаивал на том, чтобы мы летели вместе. А что касается меня… Знаете, мне даже интересно. Ужасно хочется хоть раз напугать то, чего сам всю жизнь боялся…

Мы уже прошли паспортный контроль и теперь очутились в небольшой очереди, выстроившейся перед «звенящими воротцами», последним барьером, отделяющим пассажиров от всех прочих нелетающих граждан. Рихо снабдил своих людей пластиковыми карточками внутренней службы «секьюрити», но даже это уже не срабатывало. Дальше им хода не было. Наступала пора расставаний. Я обернулся к Рихо.

— Ну, прощай, сук-кин сын, — сказал я, подражая его манере тянуть звуки.

Рихо как-то печально улыбнулся одними глазами и ответил:

— До свидания, Андре.

Хлопнув его по плечу, я прошел мимо бдительного полицейского. Прозрачная, но уже непреодолимая стеклянная стена окончательно встала между нами. Обернувшись, я увидел, что Рихо по-прежнему стоит на том же самом месте и внимательно смотрит мне вслед. Улыбнувшись, я помахал ему рукой.

Давид уже прошел последнюю проверку на металлоискателе, и теперь меня отделяло от него несколько метров. Рослый полицейский кивком предложил мне повернуться, и пока он сосредоточенно водил по моей спине своим жезлом, я на мгновение выпустил Давида из поля зрения. А когда обернулся, было уже слишком поздно.

В зале находилось несколько полицейских, все они были одеты в одинаковые форменные рубашки с именными бирками на груди, все вооружены, и в шумной толчее я не обратил на них никакого внимания. Все итальянцы в тот момент были для меня на одно лицо. Даже увидав пистолет в руке одного из них, я не сразу понял, в чем дело. Этот полицейский стоял дальше всех, у самого окна, и был почти не виден из-за спин пассажиров. Отыскивая взглядом Давида, я вдруг заметил невысокого человека в форме, стремительно выдвигавшегося из толпы, его вскинутую руку, вороненый ствол пистолета. Инстинктивно рванувшись, я отшвырнул возившегося с металлоискателем итальянца, прыгнул вперед и буквально наткнулся на острый, ненавидящий взгляд. Из-под низкого козырька форменной фуражки на меня глядели знакомые бесцветные глаза. Вещий! В эту секунду и прозвучал первый выстрел. Первый, потому что остальные слились для меня в одну нескончаемую очередь. Вещий пулю за пулей выпускал в грудь Давида Липке, но — не глядя!

Он смотрел на меня, и его тонкие губы кривила какая-то странная, болезненная усмешка. Я прыгнул, но достать его не сумел, слишком велико было расстояние, нас по-прежнему разделяло несколько метров, но он почему-то не стрелял в меня. Время сжалось в тугой комок, я метнулся еще раз и в невероятном выпаде достал его, ударив вытянутыми пальцами в плечо. Удар прошел вскользь, он отшатнулся и, потеряв равновесие, взмахнул рукой. И я ударил опять, вложив всего себя, все силы в этот удар, ломая кулаком кости черепа, сминая его лицо, как картонную маску. Его отбросило назад, но он все еще стоял на ногах, опираясь на толстое стекло, и тогда вновь раздались выстрелы. Полицейские так и не успели среагировать, у них в руках даже не было оружия. Стрелял Рихо, стрелял сквозь отделявшую его от нас перегородку, зажав тяжелый «Магнум» в обеих руках и спокойно, словно в тире, всаживая пулю за пулей. Белая рубашка на груди Вещего буквально взорвалась красными пятнами, стекло за его спиной с оглушительным звоном лопнуло, и изрешеченное тело рухнуло вниз. Таинственный киллер, Олег Петрович Масляков, Вещий — этот человек перестал «быть».

Не обращая внимания на панику, царящую вокруг, я медленно подошел к распростертому на мраморном полу Давиду. Вокруг него расплывалась огромная лужа крови, вся грудь превратилась в кровавое месиво, и от этого господства красно-черного цвета еще сильней выделялась бледность его лица. Широко открытые глаза смотрели прямо на меня, а на губах навсегда застыла его неповторимая, мягкая улыбка. Давид заплатил свою цену. И боги приняли жертву.

Кто-то тронул меня за плечо. Медленно подняв голову, я увидел — кто. Я понял — кто. Вещий никогда не смог бы найти меня после Милана без посторонней помощи. Никогда не узнал бы сам время и место нашего отлета. И никогда не оставил бы меня в живых, имея возможность убить. Он смотрел мне в глаза, а стрелял в Давида… Потому что кто-то приказал ему оставить меня в живых. Вещий всегда четко выполнял приказы.

— Андре? — позвал меня стоявший рядом Рихо.

И молча взмыв на ноги, я отшвырнул его в сторону, вложив всю свою ненависть в этот удар.

* * *

В соседнем ресторанчике тихо играла музыка, изредка с легким шелестом проносились мимо машины. Прямо подо мной, на широком песчаном пляже замирала дневная жизнь, бродили какие-то люди, вдалеке несколько раз весело пролаяла собака, бегущая «краем моря» от наседавшего на нее мальчишки. Я уже очень давно сидел на невысоком каменном парапете, отделявшем прибрежное шоссе от просторной ленты пляжа. Смотрел на солнце, падающее в море. За это время оно успело желтым глазом прокатиться по небу и теперь с каждой минутой все глубже и глубже погружалось в морскую пучину. А я просто сидел и смотрел. Ничего, по большому счету, не видя. Ничего не боясь. И ничего не желая.

Сзади послышались шаги, но я даже не обернулся. Этого человека я знал слишком хорошо и слишком давно, чтобы не научиться узнавать его по звуку шагов. К тому же с недавнего времени он стал сильно прихрамывать. Когда он подошел совсем близко, я просто сказал:

— Здравствуй, Рихо.

— Здравствуй, Андре, — ответил он. И присел рядом.

Мы помолчали. Сигарета сама по себе догорела в моих пальцах, я и забыл про нее… Мир вокруг сузился до пределов, доступных взору. Словно и не было в нем больше ничего, только вот эта веселая собака, музыка, льющаяся из открытых окон ресторана, и красноватая полоска над горизонтом, оставшаяся на память об утонувшем солнце.

— Как ты себя чувствуешь? — чуть смущаясь, спросил я у Рихо. Мне и в самом деле было неловко за тот удар.

— Спасибо. Уже почти нормально, — спокойно ответил он. — Нога еще побаливает, а так…

— Тебя послали? — поинтересовался я.

Да нет. Я завтра уезжаю, решил попрощаться. Заодно заберу твоего приятеля, этого… Как его? Дмитриева. Виталия Борисовича. Спасибо, Рихо. Пожалуйста. Я ведь был в Милане. Видел твою Паолу. Она спрашивала о тебе.

— Да? — без всякого интереса спросил я.

Он почувствовал это и, коротко взглянув на меня, усмехнулся.

— Пройденный этап, да?

— Почему? — Я пожал плечами. — Просто все это — прошлое. Жизнь опять повернулась, Рихо, только и всего…

— Опять повернулась, и опять задом… — пробормотал он. — Ты не представляешь, какую выволочку мне устроил босс. Все из-за тебя.

— Бесплатных пирожных не бывает, — усмехнулся я. — Ты же умный, знаешь.

— Читал… В детективах, — хмыкнул Рихо. — Кстати — босс просил передать, что микропленка, которую ты ему передал, — его. Значит, вторая — твоя. Надеюсь, ты знаешь, что с ней делать?

— Уже сделал. — Я кивнул на небольшое черное пятно, видневшееся на парапете. — Растолок, сжег и даже заплатил штраф за экологическую диверсию. Можешь взять щепотку праха, проверишь в лаборатории.

— Возьму, — серьезно кивнул он. — Я после этой сучки стал ужасно пунктуальным. Даша… Она, кстати, больше тебе писем не писала?

Я пожал плечами. Смешно, конечно, но он угадал. Вчера на мое имя пришло письмо. О том, что я живу в Генуе, мало кто знал, но факт оставался фактом. В простом конверте без обратного адреса лежала открытка с видом Великой Китайской стены. А на ней крупным почерком «покойного» Виктора Викторовича Стрекалова было написано всего несколько слов:

«Жизнь, Андрюха, прекрасна и удивительна. Я только ни хрена не понимаю — почему же она более удивительна, чем прекрасна?»

Любимая поговорка Стрекалова. И число вместо подписи. Как раз на следующий день после его «смерти». Генерал в очередной раз всех обманул. Но не говорить же об этом Рихо?

— Нет, — как можно равнодушнее ответил я. А он, кажется, поверил.

— Рихо? — позвал я. — Дело прошлое… Откуда взялся Вещий?

— Кто? — не понял он.

— Масляков, киллер… Тот, кто стрелял в Давида? Где ты его нашел?

— Поймал. — Он осторожно посмотрел на меня. — Когда вы устроили потасовку на озере Комо, я не выдержал, примчался туда. Мы тогда быстренько переколотили всех бандитов Кольбиани, начали искать тебя. А нашли этого «гуся». Ну и… Приберег я его до лучших времен.

— А кто отдал приказ убить Давида?

— Я. — Рихо замешкался лишь на мгновение, но мне этого хватило. Я понял — кто. Точнее — кто именно… А он, конечно, это заметил.

— Андре… Я сделал все, что мог. Ему категорически запретили в тебя стрелять, в толпе было два моих человека, стоило ему только дернуть стволом в твою сторону, и… Ты же сам захотел лететь с Липке, помнишь? — Он смотрел на меня с отчаянием.

— Дело прошлое, Рихо, — повторил я, слегка подтолкнув его плечом.

Он отвернулся.

— Жизнь повернулась, Андре… Это твои слова.

— Да. И опять — задом, — подтвердил я. Он кивнул.

— По-другому не бывает. Пойми, Андре… Босс — великий человек. Поэтому я ему служу. И для меня он — царь и бог…

— И император, — закончил я. Он покачал головой.

— Да. И император. А императоры не проигрывают. Им разрешен только выигрыш, и ничего более. Иначе…

— Заткнись, пожалуйста, — попросил я его. — Видишь? Корабль…

И мы долго смотрели на крохотный кораблик, упрямо тащившийся по линии горизонта, на ленивые волны, облизывающие песчаную кромку пляжа. На мягкие переливы, словно змейки бегущие по загоревшему за день телу воды. «…Если выпало в Империи родиться, лучше жить в глухой провинции у моря…». А потом наступила темнота.

— Куда ты теперь? — спросил Рихо, когда мы прощались.

И я сказал первое, что пришло мне на ум:

— К морю, Рихо. К морю…

Content

Разуваев Петр Синдром гладиатора

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ