И.В.Собецкий, Н.Н.Федотов

Фишки нА стол!

Все события и персонажи, описанные в этой книге, являются вымышленными. Любые совпадения с реально существующими людьми могут быть только случайными.

Предисловие

Все, что вы здесь прочтете — правда. Хотя описанное и не происходило в действительности, но, тем не менее, каждая сцена, каждая деталь, фраза и каждый характер являются подлинными, ибо взяты из жизни. Авторы, ничего не выдумывая, лишь скомбинировали все это в единый сюжет, который, впрочем, тоже основан на реальных событиях.

Сентябрь 1989 года. Москва.

Пролог

В комнате было очень тихо — уличный шум почти не долетал до четырнадцатого этажа. За окном потемнело, накрапывал дождь. Очертания предметов в захламленной комнате постепенно расплывались, вечер на глазах превращался в ночь. В такую погоду обычно хочется лечь спать пораньше.

Однако единственный человек в комнате — молодой парень крепкого сложения со стертым невыразительным лицом — предпочел присесть на простой жесткий табурет в углу. Он сидел в одной позе уже три часа, но не испытывал ни усталости, ни скуки. ОБЪЕКТ мог появиться до 23:00, и ожидать следовало до этого времени. Не было и страха пред тем, что предстояло сделать. От эмоций он избавился еще ТАМ, в далеких горах под злым солнцем…

ОБЪЕКТ не дотянул до крайнего срока. Молодой человек услышал шаги в коридоре. Когда в дверном замке повернулся ключ, он уже стоял за дверью. Как только ОБЪЕКТ закрыл за собой дверь, молниеносный удар по сонной артерии отключил его. Дальнейшие действия гостя были столь же расчетливы и хладнокровны. Он переодел ОБЪЕКТ в домашнее, достал из своей сумки бутылку и стаканы, оттиснул на них пальцы лежащего без сознания и выставил на стол. Затем вытянул нож из ножен на левом предплечье и привычным движением вогнал его в промежуток меж ребер. Примерившись, чтобы не запачкаться кровью, вынул нож и упаковал в пластиковый мешок, чтобы чуть погодя, отнести туда, где его должны найти. То, что следовало проделать в комнате, заняло, в соответствии с планом, три с половиной минуты, после чего исполнитель снял с вешалки и надел поверх рубашки черную ветровку с надписью во всю спину "US Air Force" и спокойно вышел из комнаты, направившись к лифту — без спешки, пошатывающейся походкой слегка подвыпившего человека.

Очередное МЕРОПРИЯТИЕ близилось к успешному финалу.

Глава 1

Ставь беленькую к беленькой, черненькую — к черненькой

1-я заповедь "козла"

— Товарищ милиционер! Там стреляют! — набросилась на капитана пожилая женщина в синем халате уборщицы, стоило ему сделать пару шагов в глубину коридора.

— Где еще стреляют, гражданочка?

Женщина молча махнула рукой в сторону рассохшейся деревянной двери, на которой кривыми буквами химическим карандашом было написано "ШПАГИН". Чуть ниже, помельче и другим карандашом было добавлено "КОЗЁЛ". В этот момент из-за двери и в самом деле раздались звуки, весьма похожие на выстрелы и возбужденный голос "Вот тебе! Получай!"

— Караул! — робко пискнула сзади женщина.

— Не волнуйтесь, гражданочка, сейчас разберемся, — пообещал капитан и открыл дверь своим ключом.

За спиной послышался топот неожиданно прытко удиравшей уборщицы. Спасалась она, однако, напрасно. В комнате никто ни в кого не стрелял. Участковый Шпагин на пару с опером Кулиничем забивали "козла". Их противниками были помощник дежурного по отделению Семен, два часа тому назад отпросившийся на пять минут, и неизвестный интеллигентного вида гражданин. Он сидел спиной к двери, ненавязчиво демонстрируя входящим кобуру с внушительным "стечкиным".

— Ну, чего надо? — вежливо поинтересовался Шпагин.

Помощник дежурного Семен, увидав вошедшего начальника, сделал вид, что попал в эту компанию минуту назад, и с озабоченным видом стал листать записную книжку. Опер, не оборачиваясь, стремительным движением, несколько неожиданным для его комплекции, убрал что-то со стола.

— Ребята, завязывайте с "козлом". Тут труп обнаружился, сходите туда, что ли.

Субъект со "стечкиным" поспешил откланяться, заявив, что у него дела. Семен бесследно исчез. Шпагин печально смотрел то на дежурного, то куда-то под стол.

— Слушай, Палыч, а подождать полчасика этот труп не может? Ведь наверняка туфта. Только зря ноги бить.

— Нет, ребята, так дело не пойдет. Выкатывайтесь-ка отсюда и давайте по-быстрому исполнять свой служебный долг.

Крепко высказавшись по поводу долга и чертовых трупов, которым почему-то никак до утра не лежится, неудачливые игроки вывалились в коридор.

— А это кто еще с такой бандурой? — мимоходом спросил дежурный.

— Проверяющий из главка. Вот, приволок нам макулатуры, — Кулинич вытащил из необъятного кармана скомканную брошюрку с грифом "Секретно". "Методические рекомендации по раскрытию умышленных убийств с корыстной мотивацией".

— Это как?

— А когда за раскрытое убийство премию давать будут — вот тебе и корыстная мотивация для раскрытия, — пояснил Кулинич, — а то бескорыстно в наше время только кошки родятся.

За разговором коллеги дошли до лифта. Отделение милиции занимало "приспособленные" помещения в полуподвале здания старейшего в России университета. Комнаты отделения были расположены вперемежку с другими, так что Кулинич то вталкивал очередного задержанного в подсобку местного буфета, то вернувшись в свою комнату, находил там неизвестного происхождения ящики с какими-то минералами.

На четырнадцатом этаже общежития сыщиков встретил бородатый парень с сильно выпученными глазами, в мятом свитере. От парня явственно попахивало алкоголем.

— Я только вошел, а он там, на полу лежит! Кровь, всюду кровь, вся комната в крови, я не могу, помогите мне, это все коммунисты, не ходите туда! похоже, свидетель находился в состоянии стресса.

Шпагин просто взял его за шкирку и пошел, ориентируясь по кровавым следам на полу коридора. Возле комнаты с приоткрытой дверью участковый прислонил парня к стене, а опер на всякий случай приковал его к двери наручниками. Затем сыщики зашли внутрь.

Крови было совсем не так много, как показалось нервному свидетелю. Небольшая, уже почти черная лужа натекла возле трупа, испачкав джинсовую "варенку". Имелись также почти демонстративный, как в американском триллере, кровавый отпечаток ладони на крашеной стене и окровавленный стакан на столе. В отличие от лужи, эти следы выглядели посвежее.

Стараясь не наступить в лужу крови, Кулинич прошелся по комнате. Обычная комната студенческого общежития — пенал пять на два с половиной метра, два дивана и колченогий стол. Обыкновенный бардак, горы неубранных вещей за диванами, невымытая посуда на подоконнике, но, похоже, драки тут не было. На столе находился склад грязной посуды, в котором наиболее свежими выглядели бутылка без этикетки, но весьма характерного вида, и две пустые банки — из-под крабов и анчоусов (опер машинально прикинул, где сейчас можно это купить). На краю стола стоял недопитый стакан с водкой, украшенный кровавым отпечатком ладони.

Хозяин помещения скромно лежал между диванами. Водянисто-голубые глаза смотрели прямо перед собой, рот полуоткрыт, по щеке стекает тонкая струйка крови. На лице застыло слегка удивленное выражение. Серо-голубой джинсовый костюм залит кровью. Руки подогнуты к груди, точно мертвец пытался зажать рану.

— Надо сообщить на Петровку, — мрачно сказал участковый, — тут должна работать бригада.

— Ладно, действуй. И заодно скажи там, пусть Палыч пришлет кого-нибудь на охрану места происшествия. Я пока поговорю со свидетелем.

Шпагин направился в холл. В будке телефона-автомата было совершенно пусто — в смысле, отсутствовал телефон. Зло выругавшись, участковый ткнул в кнопку вызова лифта. Кнопка щелкнула и влипла в стену. Лифт не появился.

Десять минут спустя Шпагин побрел к лестнице на первый этаж. "Да, промелькнуло в голове, — хреново у нас тут".

— Да хреново у нас тут, — донеслось ему навстречу с лестницы, — все время дожди, толком на природе не оттянешься, а у тебя-то сейчас как?

Воспрянув духом, Шпагин стремительно ворвался на лестничную площадку. Как и следовало ожидать, в углу площадки обнаружился студент, болтающий по телефону. Почти все обитатели общежития экономили на междугородных звонках и самостоятельно подключались к телефонной коробке. Коробки торчали на каждом этаже, а оплачивали счета разные богатые организации вроде деканата.

При виде милиционера студент отважно прыгнул через перила. Шпагин перехватил его уже в воздухе, отобрал телефон-трубку и отпустил. С воплем "Не имеете права!" студент исчез. Шпагин поудобнее перехватил драгоценный аппарат и стал звонить в отделение.

Поблагодарив за нечаянную радость, дежурный пообещал прислать на этаж наряд. С оперативной группой оказалось посложнее.

— Понимаешь, они там чего-то трубку не берут.

— А попробуй по прямому проводу!

— Они и прямой тоже не берут. Но я еще перезвоню.

Шпагин хотел разбить телефон о стену, но решил по памяти набрать сперва все же номер дежурного по городу. Как ни странно, дежурный оказался на месте. Однако прореагировал на сообщение несколько странно:

— Весь личный состав мобилизован на ЧП. Опергруппа тоже. Но вы там посидите немного ("Сам садись!" — подумал Шпагин), я что-нибудь придумаю и постараюсь направить к вам хоть кого-нибудь.

— А что там за ЧП?

— Это компетенция Главка, — ловко уклонился от ответа дежурный. — Так что, ожидайте группу.

Шпагин оторвал телефон от коробки, засунул его в карман и направился обратно на место происшествия.

Здесь уже кое-что изменилось. Прямо на участкового по коридору резво пятились несколько любопытных. Зевак выпроваживал, помахивая нунчаками, известный в отделении дружинник ОКОДа[1] Миша Галкин. Любопытные вытягивали шеи, чтобы получше рассмотреть все подробности, но Миша был непреклонен. Участковый вовремя успел прижаться к стене и протиснулся на другую сторону лавины.

— Еще кто-нибудь там есть? — Шпагин притворился, что не видит нунчаков.

— А как же, товарищ лейтенант! Мы сюда втроем прибежали, но Толя уже пошел за врачом, а Володя — вот, охраняет.

Возле комнаты прохаживался парень, напоминающий киношного гангстера. Сходство усиливалось кожаной курткой и увесистой арматуриной в руках. Свидетель исчез. На вопросительный взгляд Шпагина ОКОДовец молча раскрыл дверь комнаты напротив. Участковый вошел.

Недокуренная сигарета в пепельнице и распахнутая постель свидетельствовали о поспешном изгнании хозяев. За столом восседал Кулинич. Несколько пришедший в чувство свидетель торопливо писал на мятом протокольном бланке.

Шпагин подошел и заглянул в показания. Гражданин Гринберг Руслан Аркадьевич (1968 года рождения, русский, беспартийный антикоммунист, студент МГУ, ранее к уголовной ответственности не привлекался) около 24 часов пришел в свою комнату 1430 в общежитии. В комнате он застал труп соседа по комнате Паши Фотиева, своего лучшего друга и единомышленника по скандально известной организации "Союз демократов". На это последнее обстоятельство свидетель больше всего напирал.

— Не может быть сомнений, что Пашу убило КГБ! Вы не понимаете, эта охранка ради спасения прогнившего коммунячьего режима способна на любое преступление. Недавно кагебешники уже устроили нападение на Пашу. Лишь чудом нам удалось его спасти!

— Его что, пытались арестовать? — поинтересовался Кулинич.

— Нет, КГБ устроило чудовищную провокацию. Кагебешник вымогал у Паши деньги, представляясь автобусным контролером! Когда же Павел стал отстаивать свои гражданские и общечеловеческие права, тот стал высаживать его из автобуса.

— Так может это и был контролер? — не сдержался Шпагин.

Кулинич решительно прервал начинающуюся дискуссию.

— А стакан с водкой так и стоял на столе, когда вы вошли?

— Нет. Понимаете, когда я увидел Пашу… мне стало очень страшно, и я немного растерялся. Помню, что тряс Пашу, уговаривал встать и пойти со мной, мне казалось, что убийцы еще здесь. А потом я налил себе водки, чтобы немного успокоиться. Тогда смог пойти и позвать на помощь.

— А где вы были до 24 часов? — Кулинич постарался, чтобы вопрос прозвучал как можно менее весомо.

Но Гринберг неожиданно серьезно взглянул на опера и, переведя дыхание, ответил:

— Я был на видео-сеансе на четвертом этаже. Смотрел фильм "Молчание ягнят".

Уточнять, о каком видео идет речь, Кулинич не стал, поскольку все хорошо знали, что это за сеансы. А для незнающих стоит рассказать подробнее.

С наступлением перестройки в общежитиях начали заводиться так называемые видео-салоны. Предприимчивые ребята покупали видик и крутили для желающих разные фильмы. Обычно, по рублю. Затраты минимальные, а прибыль верная: по всей стране наблюдался видео-бум, и студентов, желающих приобщиться к новой культуре, было хоть отбавляй.

Естественно, такие легкие деньги не могли не привлечь любителей еще более легких. У содержателей видиков стали вымогать деньги, воровать аппаратуру, да и конкурировали они между собой не вполне цивилизованно — бывали драки, погромы. Опять же, нетрудовые доходы, нарушение порядка ИТД[2] и т. д.

Традиционные методы борьбы очень быстро показали свою несостоятельность. Строжайшие приказы милицейского начальства прекратить безобразие и прикрыть эти, по выражению начальника РУВД полковника Сидорчука, "рассадники криминогенной ситуации" приводили лишь к тому, что участковый тихо опускал в карман лишнюю купюру, и наверх докладывалось, что все в порядке. Но порядком такое положение вещей начальство, еще не успевшее отвыкнуть от прежнего порядка, считать отказывалось.

Единственным отделением, где с видюшниками удалось справиться, было наше, 206-е. Его начальник Валентинов подошел к делу творчески. Вначале он, как и другие, добросовестно пытался прикрыть и запретить, давал подчиненным нагоняи и даже лично ходил имать нахальных видеопиратов, но быстро убедился, что если даже иной раз и удается закрыть лавочку, то на ее месте уже завтра появляется две.

Тогда он применил метод, который можно было бы приводить в качестве примера в учебниках для Высшей школы милиции. Валентинов договорился с руководством кооператива "Снежок", одного из самых крупных и, пожалуй, наименее вороватых на его территории. В обмен на хорошее отношение со стороны начальника отделения, чем он крайне дорожил, председатель кооператива распорядился каждый вечер устраивать в общежитии видео-сеанс. Выделил человека, магнитофон и телевизор (для "Снежка" — затраты копеечные), а помещение предоставила администрация общежития.

С началом бесплатных сеансов все подпольные видеосалоны моментально закрылись. Помешать никто даже не пытался: о том, что данное предприятие находится под покровительством Валентинова, быстро стало известно всем, кому надо.

Благодать эта продолжалась довольно долго. Студенты быстро привыкли, первокурсники даже считали само собой разумеющимся, что каждый вечер им бесплатно показывают кино, как при коммунизме.

Так вот, именно такой сеанс и имел в виду Гринберг. На алиби вполне тянуло.

Кулинич еще раз просмотрел протокол.

— Вот здесь внизу еще напишите "Записано мною собственноручно и верно" и вашу подпись. Пока вы свободны. И не надо много болтать о том, что тут случилось.

Гринберг аж задохнулся от негодования:

— Вам не удастся скрыть убийство правозащитника! Я немедленно подниму всю демократическую общественность. Я самой Стародомской позвоню! И верните мой паспорт.

— Нет, до беседы со следователем прокуратуры паспорт останется у нас. Вы пока что — подозреваемый номер один.

Гринберг величественно удалился, бросив на прощание: "Увидимся в суде!" Кулинич устало положил голову на руки.

— Между прочим, Серега, — заметил Шпагин, — подозреваемый из этого дерьмократа липовый. Кровь пролита, как минимум, три часа назад, а он заявился совсем недавно.

— Это еще надо проверить!

В этот момент за дверью раздался грохот подкованных ботинок, и в комнату ввалился Семен. По такому случаю он напялил увесистый зеленый бронежилет и прихватил автомат.

— Вот, это самое, прислали охранять. Но я смотрю, это самое, тут уже архаровцы сами справляются. Так что я, это самое, наверно отлучусь на пять минут.

— Ну ладно, только быстро, — кивнул Кулинич.

Семен загрохотал по коридору в обратном направлении.

— Слушай, а откуда тут взялись дружинники? — заинтересовался участковый.

— Я вызвал.

— Это как же? У тебя, что ли, рация с собой?

— Да какая там рация, — махнул рукой Сергей, — там же вся комната пустой посудой уставлена!

— Ну и..?

— Ну я и выкинул одну в окно. Эти холмсы всю ночь крутятся по общежитию. Вот и сейчас сразу прибежали, думали, что тут пьянка идет.

— А как они узнали, из какого окна вылетело?

— А черт их знает. Давай-ка лучше поговорим с соседями.

Шпагин пригласил хозяев комнаты вернуться. Оказалось, что в комнате проживают две весьма симпатичные девушки — Оля и Света. К сожалению, обе они убийцу не видели. Надежда на раскрытие преступления по горячим следам постепенно улетучивалась.

— А что вы вообще знаете про соседа? Ну, например, ходил к нему кто-нибудь?

— Да у Паши половина Университета в знакомых. Все ходили.

— Оленька, а поточнее?

— Да всякие друзья его ходили. Но мы их не знаем, все на одно лицо бородатые, в джинсах и руками машут. Еще молодые ребята какие-то ходили. Только последнее время Паша бегал от них. Они в дверь стучат, а он иной раз в комнате затаится и даже свет не зажигает. А пару раз даже у нас от них спасался. Вроде бы деньги какие-то он им был должен.

— А когда они последний раз приходили?

— Да вроде бы вчера. А сегодня вечером приходил еще какой-то кавказец. Он вообще ногами в дверь барабанил и кричал, что зарежет.

— И как? Его пустили?

— Нет, дверь никто не открыл. Этот черный еще постучал и ушел.

Кулинич самозабвенно строчил в протоколе. Забрезжила надежда на раскрытие.

— Девочки, а вы опознать этого кавказца сумеете?

— Ой, лучше бы не надо. А то он и нас потом зарежет! От этой мафии нигде не спрячешься!

Наконец договорились, что опознание будет неофициальным, без протокола.

— А еще девушка к нему ходила, — добавила Света, — подружка его, Катя.

— Подружка? — обрадовался Кулинич, — они что, часто встречаются?

— Ой, теперь она вовсе не ходит. Они вроде бы поссоримшись. А раньше каждый день приходила, да еще и на ночь иногда оставалась.

— А откуда эта Катя? — словно между делом поинтересовался Шпагин.

К сожалению, тут их ожидало фиаско. Училась ли в Университете таинственная Катя, девушки не знали. Кулинич мог бы узнать еще что-нибудь, но тут в комнату заглянул Володя.

— Тут вот врач пришла. Она труп осматривает.

Предчувствуя недоброе, Кулинич опрометью выскочил за дверь. Опасения подтвердились. Труп Фотиева был раздет, и над ним с некрофильским азартом склонилась девушка в белом халате. Вещи Фотиева были разложены на кровати. Опер представил, что скажет следователь, и сдержал крепкое словцо.

Шпагин пришел в себя первым и принялся за изучение содержимого карманов.

— Ребята, вы хоть знаете, что до приезда опергруппы труп трогать никому не положено?!

— Да эта опергруппа, может, и вовсе не приедет, — успокоил его Толя, — а так хоть нормальный врач посмотрит.

Девушка оторвалась от трупа и церемонно представилась:

— Доктор Михайлова. Четвертая подстанция "Скорой".

Похоже, что новая должность еще не успела ей надоесть.

Кулинич показал свое удостоверение и мрачно спросил:

— Ну, и к каким же выводам пришла медицина?

Девушка поднесла к самым глазам термометр с тупым наконечником.

— Судя по температуре в анусе трупа, температуре в помещении, конфигурации трупных пятен и консистенции крови трупа, смерть наступила от трех до четырех часов назад. Причиной смерти стало проникающее ранение в грудную клетку, нанесенное острым предметом типа ножа. Предполагаю, что нож прорезал сердечную сумку, и смерть была мгновенной. Впрочем, все подробности можно будет сообщить только после вскрытия.

Судебная медицина явно не была слабым местом доктора Михайловой.

— А сюда вы как попали, доктор?

— А я состою в ОКОДе мединститута. Сейчас уже институт закончила, работаю на подстанции, но в отряд хожу. Молодых надо учить.

— На "Скорой" давно работаете?

— Ну да, третий месяц уже. Клиента оставите до опергруппы или, может, свезем к нам в институт? Я вскрытие сделаю в лучшем виде — пальчики оближете!

Кулинич подавил приступ тошноты и от предложения отказался.

— Спасибо вам за содействие. Эти сведения нам очень помогли. Не смею больше вас задерживать, доктор. Толя, проводи!

Шпагин тем временем добыл в одном из карманов одежды убитого толстую записную книжку и погрузился в чтение. Кулинич решительно пресек интеллигентское занятие.

— Ну-ка, Коляныч, ты лучше помоги мне его одеть, пока следак не приехал.

Вдвоем они, чертыхаясь, снова натянули на Фотиева его одежду. Как ни странно, сыщикам удалось не перепачкаться в крови.

— А теперь лучше я ее почитаю, а ты сходи вниз к вахтеру. Постарайся выяснить, в котором часу в общежитие вернулся Гринберг.

Шпагин ушел. Кулинич остался изучать записную книжку. Пухлый блокнот был весь исписан телефонами, но большинство из них оказались оперу незнакомы. Он узнал лишь телефон Антона Аверченко — председателя студкома, по слухам, нечистого на руку. В блокноте имелся и телефон Алексея Петровича, который курировал Университет по линии КГБ. Телефон почему-то был помечен "Независимое общество прав человека". Тем не менее, Кулинич знал, что докладывать туда все равно придется. Чуть погодя в книжке нашлась и Катя — в виде загадочной записи "Катя Дрожжина — БФ305".

От размышлений, что же может означать загадочное "БФ", опера отвлек вскрик и глухой удар в коридоре. Кулинич поднялся и распахнул дверь. Краем глаза он успел заметить лежащего на полу Галкина, но тут же видимость загородил огромного роста кавказец. В руках он держал нож — нечто среднее между мачете и кавалерийской саблей.

С торжествующим рычанием кавказец прыгнул на опера. Кулинич машинально поймал руку с ножом в скрещенные кисти, ударил кавказца в пах и попробовал завернуть ему руку за спину. Однако испытанный прием не прошел. Кавказец зарычал еще сильнее и рванул руку. Ему удалось бы вырваться, но тут Кулинич лишний раз смог убедиться в справедливости пословицы "Против лома нет приема". Из двери напротив вышел ОКОДовец Володя. Не говоря лишних слов, он изо всей силы хватил кавказского гостя арматуриной по голове.

Арматурина слегка погнулась. Кавказец упал на пол и старательно прикинулся ветошью. Володя бросился на него убедиться, не пропал ли пульс и, нащупав жилку на шее, успокоился и повеселел. Кулинич аккуратно вынул из руки поверженного гиганта нож и надел "браслеты".

— Вот и все! — заявил Володя. — Убийца попался!

И он отошел помочь Галкину. Как ни странно, Миша был жив. Несколько минут спустя он даже сумел встать. Ноги не держали, и Миша присел на поверженного врага. Кулинич сел рядом. Так их и застал вернувшийся от вахтера Шпагин.

— А это что за тип?

— Не исключено, что убийца.

— Вернулся на место преступления, не в силах вынести мук совести?

Пока Кулинич думал, что ответить, из своей комнаты выскочили Оля со Светой и радостно зашептали:

— Это он, он! Тот, что сегодня приходил!

Оправившийся от слабости в присутствии девчонок Галкин принялся объяснять им, что они все испортили, что опознание должно проводиться не так, а с участием понятых и статистов…

Кулинич действительно не верил, что убийца станет возвращаться через три часа на место преступления и кидаться на всех с ножом. Но додумать эту мысль до конца не удалось. Снова заявился Семен.

— А, это самое, опергруппа уже у вас? — как ни в чем не бывало, поинтересовался сержант, подергивая плечами, пытаясь поудобнее пристроить бронежилет. — Они, это, значит, вышли раньше меня.

— А почему ты с ними не пошел? Тут же заблудиться — раз плюнуть!

— Так они же, это самое, в лифт сели. А я как бы не поместился. Ну вот они сами, так сказать, отбыли. А это кто тут, значится, лежит? Еще одного, это самое, убрали, да?

Отпускать гостей одних в лифте не стоило. Университетские лифты стали легендой еще при их установке (ввиду новизны и скорости) и оставались легендой поныне, но уже ввиду их исторической ценности. На порожках лифтов ценители старины могли прочитать выпуклые цифры "1949" и переступали эти пороги со смешанным чувством преклонения перед гением сталинских инженеров и страха, поскольку с указанного года этот антиквариат ни разу не ремонтировался. От поездки в сталинских лифтах можно было ожидать чего угодно, и ожидания нередко сбывались.

Кулинич встряхнул сержанта за плечо. Пистолет выпал из кармана и повис на ремешке.

— Семен, всех твоих родителей! — страшным голосом начал вещать опер. Куда ты группу дел? Где их теперь искать?

Сержант лишь пожал плечами:

— Да вон они, кажется, приехали вроде…

Из холла доносился ужасный скрежет вперемешку с ругательствами. Выйдя в холл, Кулинич как раз смог увидеть, как прибывшие сыщики, отжав двери, выбираются из лифта.

Приглядевшись к группе, Кулинич несколько удивился. Единственное знакомое лицо принадлежало следователю прокуратуры Жбану. Это явление само по себе уже относилось к событиям из ряда вон выходящим — найти Жбана и днем-то было непросто. Каким образом он дал себя поймать ночью, оставалось загадкой.

Жбана сопровождала сказочно красивая женщина в вечернем платье, будто сошедшая в холл с рекламного плаката. От нее распространялся легкий аромат явно импортного происхождения. Вслед за красавицей трое парней в форме с курсансткими погонами почтительно вынесли и поставили посреди холла дряхлого старичка. Один из курсантов поправил на старичке шляпу, а другой вручил тросточку. Последним из лифта выбрался мятый мужик в гражданском, волоча за собой огромного неопрятного пса в наморднике.

В памяти опера всплыла одна из "крылатых" фраз начальника РУВД: "Я просил приехать на развод двенадцать человек, из них две собаки" На сей раз состав присутствующих также мог бы вызвать нарекания, ибо наводил на мысль о чем угодно кроме оперативно-следственной бригады.

На вопросительный взгляд Кулинича Жбан нехотя пояснил:

— Опергруппа уехала расследовать диверсию экстремистов. А сюда народ собирали с бору по сосенке. Это вот товарищи из школы милиции, это…

— Лариса Николаевна, — кокетливо представилась благоухающая красотка.

— …старший оперуполномоченный УР Шестопер, — невозмутимо продолжал Жбан, — это ветеран судебно-медицинской экспертизы Воронов Фридрих Гермогенович, а это инструктор-кинолог… э-э-э… с собакой.

Мужик пробормотал что-то неразборчивое, обдав собравшихся перегаром.

В присутствии Прекрасной Дамы Кулинич не решился сплюнуть. "Вот послал Бог помощничков, — подумал он. — Лучше б они в лифте остались!"

— А что за диверсия экстремистов? — поинтересовался по пути к комнате Шпагин.

— Кошмарное дело! — возмутился Жбан. — С машины первого секретаря МГК колеса сняли! Ну ничего святого у людей нет!

Шпагин понял, что в ближайшие сутки нормальную бригаду ждать не стоит.

Пока сыщики любовались старшим оперуполномоченным Шестопер, старичок осторожно освободился от своих носильщиков и, согнувшись в три погибели, подобрался к лежащему кавказцу.

— А вы знаете, молодые люди, — донесся до Кулинича его вкрадчивый голос, должен вам заявить, что я не усматриваю здесь признаков насильственной смерти. Я осмелился бы рекомендовать вам переквалифицировать дело на причинение менее тяжких телесных повреждений.

Кавказец к тому времени начал слегка шевелиться и даже, кажется, пытался встать.

Пес, до тех пор меланхолично осматривавшийся, вдруг вскочил, волоком протащил проводника по коридору и крепко ухватил зубами кавказца за правую руку. Намордник его почему-то не стеснял.

С некоторыми усилиями глуховатому старичку и прочим членам сборной команды объяснили, кто есть кто на этой сцене.

— Так дело раскрыто! — обрадовалась Лариса Николаевна. — Убийца уже пойман. Они всегда так возвращаются, я сама читала. Теперь надо все оформить. Я сейчас напишу постановление о возбуждении уголовного дела, вы (кивок в сторону Шпагина) напишите протоколы допросов свидетелей — только разборчиво и не забудьте про поля. А товарищ следователь пусть составит обвинительное заключение! — прекрасная опересса имела весьма причудливые представления о порядке составления документации.

Кулинич уже открыл было рот, но от удивления не смог сказать ни слова. Жбан как-то подозрительно хрюкнул, закашлялся и предложил начать с осмотра места происшествия и обыска в комнате.

В понятые Кулинич записал Толю с Володей — Миша Галкин за прошедший день фигурировал уже в пяти протоколах. Улучив момент, опер поинтересовался у Жбана:

— Слушай, а ты у нее удостоверение смотрел?

— Не волнуйся, удостоверение настоящее. Просто она на самом деле работает начальником канцелярии. А сейчас вот сюда послали…

Кулинич успокоился и решил лишний раз Ларису Николаевну не напрягать. Ситуация оказалась вполне обычной — за работу в оперативной группе шла надбавка к зарплате. Поэтому в составе группы числилось много людей, которым просто требовалось прибавить жалование. Вреда они обычно не приносили, поскольку на происшествия не ездили. Пользы тоже.

Пока Жбан со Шпагиным обыскивали комнату, Фридрих Гермогенович начал осматривать труп, а Шестопер села за стол и принялась с необыкновенной скоростью строчить какие-то бумаги.

Осмотрев труп Фотиева, старичок вынес авторитетное заключение:

— Точные данные о причинах смерти я смогу сообщить только после вскрытия в стационарных условиях. Однако сейчас можно предполагать, если основываться на температуре в анусе трупа, температуре в помещении, конфигурации трупных пятен и консистенции крови трупа, что смерть наступила от четырех до пяти часов назад. Причиной смерти могло оказаться проникающее ранение в сердечную сумку, нанесенное твердым острым орудием. Смерть, по всей видимости, была мгновенной.

— А когда можно будет получить результаты вскрытия? — машинально поинтересовался Шпагин.

— Молодые люди, вскрытие — это дело чрезвычайно ответственное. Я думаю, что патологоанатомическое исследование можно будет провести послезавтра. Приглашу студентов и сам все сделаю — пальчики оближете!

Кулинич начал догадываться, у кого училась доктор Михайлова.

— Кроме того, молодой человек, хочу обратить ваше внимание на интересную подробность. Отверстия в одежде не совпадают с раной в теле пациента. По всей вероятности, или удар был нанесен голому человеку, а одели его уже потом, или вы начали осмотр, не дожидаясь нас.

Прошедшие годы явно не притупили способностей Фридриха Гермогеновича.

— Судя по вашей реакции, молодой человек, отражать эту подробность в акте не стоит, — преспокойно закончил эксперт.

Обыск комнаты, кроме огромного количества пустой посуды и грязного белья, принес некоторые положительные результаты. Из-под дивана был извлечен ящик новых магнитофонных кассет — пятьдесят штук. Под подоконником, приклееный скотчем, нашелся загадочный сверток. На антресолях оказалось с десяток импортных косметических наборов с надписью фломастером "Авер".

Развернув сверток, Жбан обнаружил несколько листовок "Союза демократов", накладную бороду и записку печатными буквами "ВИТЯ — СЕКСОТ". Пересчитав листовки, следователь с надеждой спросил:

— А может, передать дело в Комитет? Вон явная политика.

Курсанты насторожились. Лариса Николаевна оторвалась от бумаг. Пес на секунду отпустил кавказца.

Приятные надежды развеял Шпагин:

— Да какая политика, тут явная экономика! — и участковый со злостью пнул ящик с кассетами.

Лариса Николаевна снова согнулась над протоколами. Курсанты успокоились. Пес опять вцепился в задержанного. Обыск продолжался.

В кармане плаща Фотиева ретивые курсанты обнаружили удостоверение преподавателя юридического факультета — с фотографией Фотиева, но на имя Лейфера Аркадия Моисеевича.

— Собаку от комнаты пускали? — поинтересовался Кулинич у кинолога.

— Да его пока не надо пускать, — отозвался тот, — когда захочет на двор выть начнет.

— Нет, по следу убийцы пускали?

— Мы следов искать не умеем! — решительно пресек неуместные притязания инструктор. — Мы этапы сопровождаем. Вот если у вас побежит кто-нибудь, тогда будем работать. А следов тут все равно нет — вон сколько народа топталось. — И вполголоса пробурчал что-то насчет парфюмерии Ларисы Николаевны.

Когда обыск уже заканчивался, как вихрь ворвался Гринберг. Он тащил за собой слегка упиравшегося Киндера, "координатора" университетской организации "Союз демократов". Всем сотрудникам отделения Киндер был прекрасно известен, так как его не раз задерживали за распространение демократических газет. В отделении каждый конфисковывал у Киндера пару экземпляров, якобы для рапорта, и все читали свежую демократическую прессу, а Киндер наказывался экономически, поскольку его "Гражданское достоинство" стоило по два рубля за штуку. Впрочем, сейчас Михаил Яковлевич выглядел весьма плачевно. Судя по всклокоченной бороденке, сбившимся набок очкам и шлепанцам на босу ногу, достойного демократа вытащили прямо из постели.

— Вот как попираются права человека! — лекторским голосом воскликнул Гринберг, указывая на самозабвенно строчащую в протоколе Ларису Николаевну.

При этих словах пес отпустил кавказца, заворчал и оскалился. Но так не дождавшись команды, он вновь сосредоточился на задержанном.

Увидев Гринбега, Жбан мгновенно вспомнил, что его надо включить в протокол, как проживающего в комнате. Гринберг стал что-то возражать, но один из курсантов уже подал Ларисе Николаевне его паспорт.

Гринберг замолчал и лишь сильнее вцепился в Киндера.

— Между прочим, обыск можно проводить только с санкции прокурора, мучительно освобождаясь от Гринберга, выдавил Киндер.

Все дружно проигнорировали это замечание, лишь пес, не прерывая своего занятия, снова зарычал.

— А, кстати, Руслан… э-э-э… Аркадьевич, это случайно не ваши кассеты? — вежливо поинтересовался Жбан.

После мучительной внутренней борьбы Гринберг преодолел искушение присвоить дефицитный товар.

— Нет, это Пашины вещи. И косметика тоже не моя.

Выяснилось, что все интересное в комнате, включая листовки, принадлежит убитому. Где и на какие средства Фотиев покупал дефицит и что собирался с ним делать, Гринберг не знал или не хотел говорить. Впрочем, все и так догадывались об этом — спекуляция в Университете была всеобщим занятием.

— Мы считаем, что это политическое убийство! — заявил Киндер, косясь на разложенные товары. — Совместно с мировой общественностью мы будем…

Остальное он договаривал из коридора, куда его вежливо вытеснили курсанты. Отдельные слова долетали, пока Киндера не погрузили в лифт.

Опечатав комнату, все направились в дежурную часть. Пес подгонял задержанного, курсанты поддерживали Фридриха Гермогеновича, Лариса Николаевна прижимала к груди неимоверно распухшую кипу документов. Дружинники волокли косметику и кассеты, обсуждая меж собой, сколько они могут стоить и ради забавы деля сумму на размер стипендии. Шпагин уносил листовки. Злобно ворчащий Гринберг отверг предложение переночевать в КПЗ и перебрался куда-то к своим знакомым.

Ехать на лифте Жбан отказался категорически. Однако его примеру последовали не все. Кулинич и дружинники все же доверились технике времен культа личности, и это стоило им еще одного приключения. Этажом ниже в лифт залез длинноволосый небритый молодой человек с рюкзаком. Безошибочно выбрав Мишу Галкина, растиравшего огромный синяк на скуле, он доверительно обратился к нему:

— Переезжаете, что ли?

— Угу, в новую комнату заселяемся, — отозвался Миша.

— Слушай, сэр, а у вас там нельзя переночевать? Я из Питера приехал тут к пиплам, а их на "Трубе" менты повинтили.

Миша раздумывал недолго.

— Ладно, ночуй. Если хочешь, сможешь задержаться недели на две.

Кулинич тяжко вздохнул и пробурчал:

— Да не стоит, наверное. Там и так сейчас народу полно.

В отличие от дружинников, опер не любил без повода закрывать людей в камеру, ограничиваясь удалением бродяг с территории. Но Галкин был неумолим:

— Для хорошего человека ничего не жалко. Найдем место.

Лифт достиг первого этажа быстро, всего минут на пять отстав от Жбана с компанией. Когда подошли к дверям отделения, хиппи вдруг заволновался:

— Э, нет, там менты, мы туда не пойдем!

— Нет, дорогой, — ласково сказал Галкин, подхватывая хиппи под локоток, именно туда-то мы и пойдем!

— У-у, змеи! — прошипел хиппи, привычно опускаясь на скамейку в обезьяннике.

Шпагин перехватил за рукав уходившего из дежурки Галкина и всучил ему бланк протокола.

— Нет, дорогой, — передразнил он дружинника. — Вот ты сам все и пиши! Для хорошего человека ничего не жалко!

За поздним временем все столы в ленинской комнате и тем более диван-люкс были уже заняты. На ночлег располагались в служебном кабинете Шпагина. Хозяин помещения удобно устроился на столе, подложив под голову телефон. На долю опера достались три стула, поверх которых он бросил шинель и чье-то теплое пальто. Несмотря на удобство, сон не шел.

— Ну и в дерьмо мы сегодня вляпались, — начал беседу Кулинич. — Мало того, что по горячим следам не раскрылось, так еще и с политикой попутались. Теперь жди "накачки" с верху.

— Да уж, — охотно поддержал Шпагин беседу. — По убийствам прокуратура должна работать, а тут, чувствую, на нас все повесят. Да и группу нам прислали — не бей лежачего.

Перемыв косточки всем членам сборной Главка, коллеги перешли к обсуждению перспектив дела.

— Как ты думаешь, его по спекулянтским делам замочили, али любовницу с кем не поделил?

— Ну-у-у… Трудно сказать… Может и так. А может, и с абитурой что связано. Слышал, что кавказец показал? Если Фотиев такого "джигита" на две штуки кинул, то вполне мог и кого-то из серьезных ребят обуть тем же способом.

— Да, деятельный сукин сын, — подытожил Кулинич. — Удивительно, что его раньше не пришили. Теперь гадай, кто из его "друзей" первым успел.

— Да, — согласился участковый, — если по горячим ничего не нарыли, теперь повиснет оно у нас как хрен на люстре. Гы-гы.

Безрадостное предсказание как бы провисело в застоявшемся воздухе кабинета до утра — именно такое чувство появилось у Кулинича, когда он утром открыл глаза.

Глава 2

Свои не руби, на чужих не дуплись

2-я заповедь "козла"

Когда ясный сентябрьский рассвет только позолотил звезду на шпиле высотного здания, а барометр на северной башенке Университета показал пятнадцать микрорентген выше нуля, Шпагина разбудил раздавшийся у него из-под уха телефонный звонок. Подбородком нажав кнопку на телефоне, участковый пробормотал:

— Шпагин слушает!

— Скорее приходите, тут такое творится! — прорыдал в трубку истеричный женский голос, — на вас последняя надежда!

— Что у вас там случилось? — прохрипел участковый, спуская ноги на пол, опять труп?

— Какой труп?! Если вы сейчас не придете, на соседей протечет! И умыться невозможно!

По необъяснимой причине половина звонков дежурному слесарю попадала в кабинет участковых.

Злобно ткнув в кнопку отключения, Шпагин окончательно слез на пол и, натягивая ботинки, пробурчал продравшему глаза Кулиничу:

— Умыться им, видите ли, невозможно! Тут живешь сутками в кабинете — хоть языком умывайся!

— Чего? — Кулинич еще не проснулся окончательно.

— Вставать пора, — терпеливо пояснил участковый. Он с некоторых пор не выносил, когда кто-то спал в кабинете дольше положенного срока. Это началось после давнишнего случая. Рано утром Шпагин привел в свой кабинет задержанного и был немало смущен представившейся картиной: его напарник развалился на рабочем столе среди немытых стаканов, обратив к вошедшим не самую привлекательную часть своего тела. Не в силах вынести это зрелище в присутствии посторонних, Шпагин тогда, мягко выражаясь, разнервничался. С тех пор он безжалостно будил коллег ни свет ни заря.

На пороге комнаты, почувствовав прохладный сквознячок, Кулинич передернул плечами, потом сладко потянулся и собирался зевнуть, но начавшийся зевок резко вылетел обратно.

Через дверь, ведущую во внутренний дворик, в контору входил начальник отделения майор Валентинов. Будучи в штатском, как сейчас, он имел вид непрезентабельный — низкий рост, красное лицо, кривые ноги, поношенный пиджачок. Незнакомый человек мог бы принять его за подсобного рабочего или в лучшем случае — за мастера ПТУ. Но в мундире Валентинов преображался. Откуда-то появлялась осанка, он казался выше, а единственного брошенного взгляда хватало, чтобы нагнать на любого священный трепет пред лицом закона. Во всяком случае, подчиненные у него трепетали постоянно. Даже увидав начальника в штатском.

Живо представив, что начнется, когда Валентинову доложат об убийстве, Сергей поторопился к умывальнику. Еще минут десять-пятнадцать на доклад дежурного и совещание с замом по розыску — и все подчиненные забегают на полусогнутых.

Умывальники, которыми приходилось пользоваться отделению, строители знаменитого здания расположили так неудобно, как только смогли. Их разместили вдоль стен небольшого прохода, соединяющего коридор отделения со столовой. Вокруг уже толклись студенты, пришедшие за завтраком, доносилось лязганье посуды и покрикивание кассирш.

Впрочем, относительно бытовых неудобств (называть это "удобствами" язык не поворачивается) 206-е находилось еще не в самом худшем положении. Много шума наделала сортирная история в соседнем, 210-м отделении. Туда пришел новый начальник. Увидав впервые сортир отделения, он долго не мог произнести ни слова — то ли от негодования, то ли от вони дыхание перехватило. По рассказам очевидцев, сортир 210-го напоминал тогда кишечник алкоголика изнутри. Новый начальник пришел в ярость и устроил строгое внушение своему заму, возложив на последнего обязанность в течение месяца, до его возвращения из отпуска, сделать ремонт и привести санузел в порядок. Зам, надо отдать ему должное, приложил все старания к исполнению приказа — изыскал некие подкожные резервы, где надо надавил, где надо подмазал, и уже через две недели сортир засиял чистым кафелем и новой сантехникой. Обозрев сие великолепие, ушлый зам рассудил: "Снова все загадят, сволочи", — и до приезда начальника запер шедевр гигиены на ключ. Как быть и куда ходить личному составу, его мало волновало. Но люди хотят справедливости. Промучавшись несколько дней, они пожаловались случившейся тут некстати инспекции из Главка. "Что за безобразие! напустилась инспекция на зама. — По чьему приказу заперт туалет?" Зам не нашел сказать ничего лучше, чем "По указанию начальника отделения" — в конце концов, ему принадлежала инициатива благоустройства санузла. Несчастного начальника, не помнившего за собой никакого греха, отозвали из отпуска и начали тыкать носом в сортир, вопрошая, что же это такое. Чем закончилась эта история, рядовые сотрудники так и не узнали, но зампотылу еще в течение месяца был бледен как сортирный кафель.

Так что наши бытовые условия еще можно назвать хорошими.

Совещание по делу началось, как и предположил Кулинич, через пятнадцать минут.

С начала зампорозыску Хусаинов взял официальный тон:

— По факту обнаружения трупа гражданина Фотиева прокуратурой возбуждено уголовное дело. Дело ведет старший следователь Жбан.

Все слушатели синхронно прошептали одно и то же слово.

Юрий Никодимович Жбан был отлично знаком всем присутствующим. До того, как стать следователем прокуратуры, он пятнадцать лет проработал в розыске, причем значительную часть этого срока — в том же 206-м отделении. Здесь его знали как облупленного и поэтому особых надежд не возлагали. Наилучшей характеристикой Жбана была та неофициальная устная рекомендация, которую его предпоследний начальник, передавая последнему, присовокупил к официальной характеристике: "жизнерадостный похуист".

Любимой присловкой Жбана была: "Херня — раскроем. Не раскроем — откажем". Отказать в нашем случае при всем мастерстве Жбана представлялось затруднительным, так что, судя по всему, придется раскрывать, причем раскрывать силами отделения. Была еще надежда на некую помощь "убойного" отдела МУРа, но основную работу предстояло совершить нашим сыщикам. Эту мысль зам по розыску и постарался довести до подчиненных.

— Подведем итоги, — стал закруглять разговор Хусаинов. — Версии нет, поэтому будем копать по связям убитого. Первая связь — спекуляция, вторая — по женской линии, третья — что касается мошенничества с абитуриентами. Политическую версию, конечно, серьезно рассматривать нельзя, но для начальства придется. Поэтому ее я возьму себе. Спекулянтов поручим Кулиничу, любовницу Шпагину, абитуру — Муравьеву. — И, повышая голос, так как все трое немедленно начали роптать, закончил совещание. — Все ясно, вопросов нет, по местам!

Плетясь к себе в кабинет, Кулинич углубился в раздумья. Но размышлял он не о том, как лучше взяться за порученное направление, а о том, что на него, как всегда, повесили самое трудное. Дойдя до кабинета и посидев там еще немного с этой грустной мыслью, он решил, что пора пообедать, а потом можно и браться за дело.

Возвращаясь из закусочной и проходя мимо двери штаба оперотряда, Кулинич вспомнил, что Крот последнее время, кажется, занимался спекулянтами, и у него можно было бы получить первичную информацию.

Крот, то есть Кротов числился в отделении внештатником. Кличку он получил не столько из-за фамилии, сколько из-за своей тяги к сыскной работе. Начинал он в оперотряде, где вследствие своей активности быстро стал членом штаба и из-за нее же быстро вылетел, поскольку комсомольское начальство слишком рьяных не любило. В вину ему поставили то, что он завел в штабе картотеку на студентов, куда заносил не только задержанных, но и всех потенциальных, по его мнению, нарушителей, к коим причислял процентов девяносто студентов. Картотека эта (сразу же прозванная "крототекой") была организована по всем канонам оперативного учета. Для облегчения поиска каждая карточка имела на торце цветную метку в соответствии с категорией потенциального или действительного нарушителя: хулиганы отмечались черным цветом, бляди — желтым, пьяницы зеленым, диссиденты — розовым и так далее. Через некоторое время грянул скандал. Комсомольское начальство усмотрело в ведении такого учета нарушение соцзаконности. Крот тщетно пытался оправдаться, ссылаясь на гласность и Конституцию. Крототека была запрещена, а ее создатель исключен из отряда со строгим выговором по комсомольской линии.

После этого Крот пошел к начальнику отделения, и тот с готовностью взял его под свою опеку. Правда, затем Валентинов не раз раскаивался, что выдал ему удостовернение внештатника. Каждый раз, когда помощник прокурора вызывала начальника на ковер по очередной жалобе, Валентинов уверял, что Кротов — его единственная и преступная ошибка, и что он немедленно примет меры. Пару раз, вернувшись после таких разборок, начальник действительно изымал у Крота удостоверение, но всякий раз к концу квартала его приходилось возвращать: Крот обладал редкой способностью лепить добротные уголовные дела буквально из воздуха. Результаты работы отделения оценивались по количеству "палочек" и "галочек", и на этих весах пять изготовленных Кротом мелочевок ценились соответственно в пять раз выше одного раскрытого под руководством Валентинова убийства.

Крот сманил из оперотряда еще нескольких ребят, уставших от руководящего комсомольского влияния. Этим он страшно рассердил командира оперотряда Костю Побелкина, в одночасье лишившегося наиболее активных работников. Побелкин то и дело писал на Крота кляузы в партком и деканат, правда, упоминать при этом Валентинова все же не рисковал. Он поднимал страшный шум из-за всяких мелочей, вроде самодельного микрофона под столом секретаря Приемной комиссии или поддатого члена парткома Университета, который по пути в милицию в сопровождении Крота случайно ударился лицом о косяк двери (судя по лицу, не меньше десяти раз). Секретарь парткома, однако, уже уладил с начальником отделения эту историю к обоюдному согласию сторон и договариваться еще и с Побелкиным не собирался. Поэтому Костя лишь время от времени безрезультатно пытался поймать Крота на чем-нибудь абсолютно незаконном, а также строго запретил пускать возмутителя спокойствия в штаб оперотряда.

Здесь, в штабе его легче всего было застать. Вот и сейчас Кулинич, заглянув внутрь, увидел Крота, забивающим "козла" с окодовцами. Присев рядом, опер взял фишки и завел разговор. Подведя к интересующей теме, он попросил Крота сориентировать его в мире университетских спекулянтов.

Мира спекулянтов как такового в Университете не оказалось в силу того, что, по словам Крота, спекулировали здесь все.

В 206-м отделении милиции, как и в других, имелась группа угрозыска и паспортный стол. Представительств же других милицейских служб, в том числе БХСС, отделению не полагалось. Бэхаэсэсники из района если и заглядывали в Университет, то крайне редко, так что спекулянты чувствовали себя здесь достаточно вольготно. Пустующую экологическую нишу в отделении заполнял, по мере своих возможностей, Крот, исполняя роль местной службы БХСС.

Крот с готовностью согласился поделиться своими знаниями и под стук костяшек и возгласы "А мы поперек!", "Приплыла!" и "Считайте фишки!" он прочел вводную лекцию на тему "Спекуляция и черный рынок в Университете".

Черный рынок в Университете был особенным, не похожим на тот, что функционировал на всей остальной территории страны, хотя и столь же черным. Во-первых, движение товаров здесь не подчинялось нормальным рыночным или хотя бы базарным (ибо в нашей стране пока не рынок, а базар) законам. В то время, как везде поток товаров, поступая от производителей (либо расхитителей) к оптовикам, далее дробился, переходя к более мелким спекулянтам, и от них уже попадал к потребителям, в Университете путь обычных в общем-то товаров бывал порой весьма причудлив. Отдельные оптовые торговцы доставляли в общежитие крупные партии дефицитных вещей, и сюда же стекались более мелкие, закупленные в торговой сети и у тех же спекулянтов. Лишь немногие товары находили в Университете своего потребителя. Большей частью они перепродавались по нескольку раз среди студентов как партиями, так и поштучно, естественно, цена каждый раз возрастала. Покрутившись так некоторое время, товар уходил обратно к московским спекулянтам или в другие города. Получившаяся в результате каша не подчинялась никаким экономическим закономерностям, но позволяла почти каждому студенту получить каким-то образом небольшой доход.

Во-вторых, университетский рынок, в отличие от городского, имел, так сказать, заочный характер. Никто не стоял с товаром в руках, не ставил лотков и не открывал ларьков. Все сделки заключались посредством объявлений, под которые были отведены десятка два больших стендов в разных корпусах. Объявлений громоздились тысячи и тысячи, их постоянно растущие напластования среди роящихся вокруг студентов чем-то напоминали пчелиные соты. Бумажный слой был таков, что если Кроту требовалось, к примеру, изъять интересующее его объявление, он просто втыкал под него ножик и, подрезав снизу, выдирал вместе с сантиметровой толщины куском более ранних наслоений. Образовавшаяся рана моментально зарастала новыми бумажками. Практически все объявления были анонимными. Свой телефон или номер комнаты на них писали покупатели, а продавцы обращались к ним самое большее через полдня. Подобная традиция возникла из опасений спекулянтов; таким манером они надеялись сохранить анонимность и уберечься от милиции. Против милиции это, возможно, и помогало бы, если б та вздумала ловить университетских мелких спекулянтов. Но молодым росткам рыночной экономики противостоял Крот, а от него никакие уловки не спасали!

За всеми этими разговорами Кулинич, не уделяя достаточно внимания игре, два раза остался козлом. Уходить побежденным он посчитал оскорбительным для чести мундира и поэтому задержался еще, чтобы преподать урок дружинникам. В паре с Кротом взяв реванш и в довершение навесив соперникам "яйца", он заметил, что времени уже "ого-го", и пора бы действительно взяться за спекулянтов.

Тяжко вздохнув, опер уже хотел идти, но тут оказалось, что ближайший спекулянт фактически у него в руках. Ребята собрались на операцию. Накануне Крот договорился по телефону с неким Андреем о покупке у него наручных часов по явно завышенной цене, и сейчас собирался взять этого Андрея и пустить его по административке за "незаконную продажу по ценам, превышающим…". Как понял Кулинич, это была уже отработаная процедура: подставной покупатель задержание — протокол — статья 1502 — судья — штраф с конфискацией. Отделению регулярно сыпались "палочки", а Крот тренировал своих ребят для более серьезных дел.

Естественно, опер заявил, что примет участие в операции и договорился о получении задержанного спекулянта в свое распоряжение.

Возле дежурной части его окликнул Петрович, дежурный по отделению:

— Але, Николаич! Это для тебя, кажется. Тут ребята жилой сектор отрабатывали…

Петрович почему-то ко всем обращался исключительно по отчеству и на "ты" и к своим коллегам, и к гражданам, и к задержанным. "Ну, че, Сергеич, подписывать будешь", — добродушно говорил он арестованному и при этом так искренне улыбался, что задержанный тоже расплывался в улыбке как дурачок, совершенно забывая, что ему светит лет пять срока. Единственным исключением для Петровича был начальник отделения, именовать которого Владимирычем он решался только за глаза.

— …Нашлось двое свидетелей, как накануне убийства этот сукин сын Фотиев поругался с каким-то черным. Но не тем, что у нас отдыхает, а другим, вроде бы, спекулянтом. Вот протоколы, почитай.

Эмоциональная оценка потерпевшего не вызвала у опера протеста. Так испортить показатели отделения, позволив убить себя в конце квартала, мог только законченный сукин сын.

В показаниях утверждалось, что накануне вечером Фотиев на лестнице бурно объяснялся с неким гражданином упомянутой национальности, о котором известно было лишь то, что это оптовик, регулярно носивший в общежитие партии товаров. Ни имени, ни подробностей внешности очевидцы не сообщили. Хотя у Кулинича возникли определенные сомнения относительно искренности свидетелей, но протокол составлял зампорозыску Хусаинов, и если уж он не смог вытянуть у свидетеля всей правды, значит уже ничего не поможет. Не исключено, впрочем, что свидетель действительно не знал имен.

Вот и стало ясно, о чем расспрашивать спекулянтов.

Все вышло удачно. Продавец явился на встречу один, товар принес с собой и, как только взял деньги, был немедленно повязан. Формальности заняли около часа времени. Следовало составить рапорта о доставлении нарушителя, административный протокол, получить объяснение с "покупателя" и составить протоколы об изъятии полученных продавцом денег и добровольной выдаче купленных часов. Для протоколов пригласили двух понятых, за которыми пришлось бегать на второй этаж и еще уговаривать. Последний документ — расписка "покупателя", что деньги ему возвращены — и дело можно было передавать на рассмотрение.

Здесь Кулинич несколько изменил обычный ход процедуры. Он увел задержанного к себе в кабинет и долго втолковывал ему, что теперь дело плохо, его отчислят из Университета, он попадет "на учет" как спекулянт и тому подобное. Уже через двадцать минут задержанный "потек" и согласился ответить на некоторые вопросы в обмен на заминание дела.

Последующая беседа дала кое-какую полезную информацию. Торговец, который оказался никаким не Андреем, а вовсе Никитой, немного знал замаячившего в деле пока что анонимного кавказца, носящего оптовые партии товара в общежитие. И даже не одного, а двух. Работали они, по его словам, в паре, появлялись регулярно то один, то другой. Одного, который постарше, звали Рустам, а более молодого — Шамиль. Скидывали они товар десятку своих знакомых, а те распродавали более мелкими партиями. Никита знал только одного из таких "дилеров" и, немного поупиравшись, назвал его имя и номер комнаты — Антон, 417.

Задержанного спекулянта Кулинич отпустил с миром. Изъятые часы (супермодные "Командирские") хотел сперва оставить себе, но, вспомнив о щепетильности Крота в таких вопросах, вернул Никите, отчего тот совсем развеселился, и чтобы испортить ему настроение, опер на прощание пообещал помочь, если впредь возникнут сложности: "Вы, как наш секретный сотрудник, можете рассчитывать…". Благодаря усилиям журнала "Огонек" и иже с ним, в последнее время слово "сексот" стало страшнейшим оскорблением, и большинство граждан скорее согласились бы умереть под пытками, чем пойти в "секретные сотрудники". Услыхав, кем он теперь стал, Никита ушел с такой кислой миной, что опер искренне порадовался. Теперь он никому ни за что на свете не расскажет, что Рустамом заинтересовалась милиция.

"Ну вот, — рассуждал Кулинич, — есть ниточка к Рустаму. А как ее реализовать? Если Рустам действительно имеет отношение к убийству, то, скорее всего, здесь появляться больше не станет, во всяком случае, какое-то время. Хотя, черт его знает, если он уверен, что доказательств на него нет, то скрываться — давать лишний повод для подозрений. Может и придти как ни в чем не бывало. Хорошо, допустим, придет. И как же до него добраться? Поставить наблюдение за комнатой Антона? Оптовик может приходить раз в неделю, кто же станет столько сидеть в засаде? Да и вообще, кто станет сидеть? Людей для этого у нас нет. Можно обратиться к следователю, пусть заказывает Семерку. Нет-нет, нереально: ему не дадут, да и не сделает тут ничего хваленая Семерка. Общежитие — здесь не замаскируешься. Потом, сколько может быть у этого Антона контактов? Он же спекулянт — по нескольку десятков в день, всех отследить совершенно нереально! Значит, придется с ним беседовать и пытаться получить информацию о Рустаме. Может и не знать. С какой стати оптовик станет оставлять сведения о себе? Нет, не может быть, чтобы ничего о нем не знал. Конспирации их не учили. Но может просто не сказать. Конечно, добровольно не скажет, прошли те времена. Надо будет припугнуть. Чем? Он — спекулянт, значит, найдется, чем. Итак, решено: берем в оборот этого Антона."

В паспортном столе общежития опер выяснил фамилию и другие данные Антона. Проживал он в комнате один. Это навело на мысль, что Антон — не простой студент. Да и семнадцатая комната считалась в некотором роде привилегированной.

"Социальный статус" обитателя 417-й выяснить оказалось нетрудно. Антон Аверченко вот уже два года занимал пост председателя студкома одного из факультетов. Невесть какая шишка, но, если окажется вредным, может получиться скандал. По опыту Кулинич знал, что самое отвратительное по нынешним временам — это нарваться на такого вот общественного активиста мелкого размера.

Простой студент (если он, конечно, не юрист — об этих разговор особый) знает свое место. С другой стороны, если вдруг попадется действительно солидный человек типа замдекана или какой-нибудь профессор, то он по положению своему скандала боится. С таким спокойно и по-деловому можно договориться. А вот всякая мелковажная шелупонь вроде председателей студкомов — это что-то! До хрипоты будет права качать и после не успокоится. Таким чем больше скандала, тем лучше. Они на этом популярность имеют. Сейчас ведь кто громче крикнет, тот и прав. А начальство с молодежью заигрывает. Те почувствовали слабину — и наглеют раз от разу.

Настроившись на неприятный разговор с Аверченко и очень вероятный скандал, Кулинич уже собрался отправиться в гости к Антону, но в коридоре столкнулся с начальником отделения майором Валентиновым.

— Ты чего бездельничаешь? — как всегда, начал тот.

В ответ Кулинич подробнейшим образом расписал ему свои поиски в мире спекулянтов, естественно, кое-что приукрасив и дополнив постоянно возникавшими на пути трудностями.

Начальник отделения очень любил быть в курсе всех дел, и чем больше информации ему сообщить, тем выше он оценивал работу подчиненного. Правда, пользоваться этой чертой начальника для завоевания его расположения коллеги не торопились. Еще одна черта руководителя состояла в том, что, получив хоть какую-то информацию, он тут же начинал строить планы, организовывать суперхитрые ОПЕРАЦИИ и задействовать в них всех подчиненных, кого мог найти.

Так, например, однажды кто-то из оперов, застигнутый Валентиновым за забиванием "козла" в рабочее время (любое время у него автоматически считалось рабочим), пытаясь задобрить начальника, выложил ему агентурную информацию о том, что студент такой-то, прогуляв много занятий, достал фальшивую медицинскую справку для оправдания прогулов. В результате доложившему, а также еще двоим ни в чем не повинным сотрудникам отделения пришлось два дня пахать как проклятым, ибо Валентинов придумал ОПЕРАЦИЮ по выявлению подделки документов. Опера перерыли личные дела нескольких сот студентов в поисках поддельных медсправок.

Муравьев накануне по учебнику криминалистики освежил в памяти признаки поддельных документов. Там говорилось, в частности, что "в изображениях нарисованных оттисков печатей отмечаются сдвоенные штрихи, несоответствие текста названию учреждения, орфографические ошибки, нарушение геометрической формы, асимметричное расположение частей текста, неровность строк, нерадиальное расположение букв, различие в размерах интервалов между строками и буквами, неодинаковый рисунок одноименных букв, извилистость и утолщение штрихов, расплывы красящего вещества…" Практически все эти признаки усматривались не только в проверяемых справках, но даже в печати на его собственном служебном удостоверении.

Наконец опер наткнулся на несомненную фальшивку. В трех справках, выданных якобы нашей, университетской поликлиникой, на штампе сидела вопиющая грамматическая ошибка. Предвкушая несколько полновесных "палочек" по 196-й, коллеги отправились в поликлинику, которая к тому же была в двух шагах, дабы убедиться, что найденные справки на самом деле не выдавались. Каково же было удивление, когда им объявили, что в медицинских картах указанных студентов, как и в журнале регистрации выдача справок зафиксирована. После продолжительного разбирательства обнаружилось, что штамп поликлиники действительно содержал опечатку, но на это до сих пор никто не обращал внимания.

Однако, надо признать, что ОПЕРАЦИИ Валентинова все же иногда удавались.

В этот раз Кулинич тоже рисковал нарваться на очередную затею начальника, делясь полученными сведениями.

— И как ты думаешь подступиться к этому Антону? — заблестевшие глаза Валентинова не предвещали ничего хорошего.

— Потолкую с ним, припугну ответственностью за спекуляцию и узнаю, кто этот Рустам и как его найти, — обреченно поведал Кулинич.

— Так не пойдет, — отрезал начальник, — ничего он тебе не скажет. Ну-ка, пошли ко мне.

Привычно ухватив опера профессиональной хваткой — за рукав повыше локтя начальник потащил его в свой кабинет, крикнув по пути дежурному:

— Разыщи Муравьева и Шпагина и — ко мне!

Очередная ОПЕРАЦИЯ вступила в фазу планирования.

Заседание в кабинете начальника по разработке плана ОПЕРАЦИИ длилось около часа. Причем, большая часть времени ушла на простое ожидание — у Валентинова то и дело звонил телефон, и сыщики терпеливо ждали, когда он закончит разговоры. Остальное время они выслушивали планы начальника, время от времени печально кивая, когда представляли себе, сколько придется побегать.

Через час закипела работа. Кулинич и Муравьев препирались, с какой периодичностью они будут сменяться, осуществляя наружное наблюдение за комнатой. Сержант Вощанов, получив подзорную трубу и рацию, отправлялся занимать место на крыше, откуда просматривалось окно комнаты 417. Сам Валентинов обсуждал с Кротовым, под каким предлогом тот сможет нанести визит Антону, чтобы взглянуть на комнату изнутри. К ОПЕРАЦИИ были привлечены еще многие сотрудники отделения и даже один опер райотдела БХСС, которого Валентинов вызвонил из РУВД.

К середине следующего дня, когда пыл начальника немного угас, он передал управление ОПЕРАЦИЕЙ вернувшемуся из командировки в Щелково Хусаинову. Зам по розыску немедленно свернул это безобразие, прекратив разбазаривание людей и ресурсов. Но к тому времени уже имелись некоторые результаты.

Надо заметить, что, как всегда, все дружно осуждали Валентиновскую ОПЕРАЦИЮ, называя ее авантюрой, и ни за что бы не стали делать подобных вещей, если бы не прямой приказ начальника отделения. И, как всегда, невозможное оказалось возможным. Для Кулинича, например, было очевидно, что поставить наблюдение за комнатой нельзя, ибо в коридоре общежития любой человек, промаячивший дольше 15 минут, неизбежно будет распознан как шпик. Но Валентинов приказал выставить наблюдение, и пришлось выставить. Слоняясь между подокоником, кухней и лестницей, пугая проходивших студентов верещанием рации и чувствуя себя "Прожектором перестройки", опера несли вахту и, вопреки пессимистичным ожиданиям, кое-что увидели.

Удалось засечь несколько людей, приходивших к Антону, а двоих из них даже отследили и установили личность.

Крот заходил в 417-ю, представившись знакомым знакомого и поинтересовался закупкой партии чего-то дефицитного. Хозяин, видимо, принял его за обычного спекулянта, ничего не заподозрив, и они договорились о сходной цене.

Картина постепенно прояснялась. Аверченко, судя по всему, устроил у себя в комнате перевалочный склад. Стоявший практически бессменно в наружке Муравьев конечно же, в доску засветился (проживающие в окрестных комнатах не могли только сойтись во мнении, кого именно он "пасет"), но сумел засечь доставку нескольких партий товара, в числе которых наиболее заметным был телевизор. Двое студентов протащили в 417-ю коробку с "Рубином", судя по виду, новым, только из магазина. Опер из района, позвонив всеведущим коллегам, узнал, что сегодня выбросили "Рубины" в магазине на Ленинском проспекте; это была единственная помощь от него, не считая ценных советов типа "это вы делаете не так, а то — и вовсе неправильно".

Данный телевизор Хусаинов и избрал рычагом для оказания давления на Антона. Можно было попробовать пришить ему спекуляцию. Для этого надо было доказать "скупку и перепродажу с целью наживы", как гласила статья 154 УК, причем, чтобы "навар" оказался не меньше ста рублей.

"Он весь день просидел в комнате, — рассуждал опер. — Предположим, что он сам ездил в магазин и купил этот телевизор. Продавец его опознает, никуда не денется, организуем еще двух свидетелей. Скупка есть. Перепродажа тоже будет, ведь купили они его явно не себе. Подставим своего покупателя или поймаем настоящего — вот тебе и перепродажа. Цель наживы — более проблематично. Телевизор всего один, вот если бы два… Ладно, будем давить на косвенных. К тому же, все равно нам это дело не в суд нести. Сойдет!"

На другой же день Антона взяли на продаже телевизора. В роли покупателя выступал один из дружинников.

Операция чуть не сорвалась, поскольку не могли собрать требуемую для покупки сумму. Деньги после оформления протокола покупателю возвращаются, но занять 1700 рублей на два часа оказалось почти неразрешимой проблемой. Хусаинов вывернул карманы у себя, у Валентинова, у двух сыщиков и дежурного по отделению, но добыча составила только 550. В конце концов Валентинов плюнул на принципиальность и позаимствовал деньги из кассы закусочной. Заведующая дала с радостью: она давно уже прикормила (к счастью, пока в буквальном, а не переносном смысле) всех сотрудников отделения кроме начальника. Сейчас она обрадовалась, что и Валентинов стал ей хоть чем-то обязан. Глядя на ее довольную рожу, на которой подхалимство смешалось с высокомерием, Валентинов про себя решил в ближайшем будущем натравить на закусочную Крота. Как всего лишь внештатник, он не входил в круг прикармливаемых и мог основательно попортить кровь общепитовским жуликам.

Аверченко, как и ожидалось, пытался поднять несусветный шум, когда его задержали и стали оформлять дело.

Антон бушевал, ссылаясь на права человека, демократию, а также требуя немедленного медицинского освидетельствования, поскольку ему, мол, сломали руку при задержании. На самом деле, Кулинич только слегка заломил спекулянту запястье, когда тот не пожелал идти в отделение.

Против подобных скандалистов у Кулинича имелись свои средства. Но он логично рассудил, что раз ОПЕРАЦИЯ проходила (по крайней мере, начиналась) под личным контролем начальника, то и унимать этого деятеля тот должен сам. Они с Муравьевым отвели задержанного под ручки в кабинет к начальнику отделения и доложили, что операция завершена — спекулянт задержан.

— Значит так… Антон Васильевич, — мягко начал Валентинов, проглядев паспорт, — вы ведь знаете, что вам грозит? Вы, кажется, аспирант?

Задержанный промолчал.

— Какого факультета?

Аверченко еще думал, отвечать или нет: упускать инициативу в разговоре он не хотел, собираясь продолжить предъявление претензий. Повисла пауза.

Валентинов волновался. Он имел влияние на руководство любого факультета, за исключением одного. Юридический факультет, напротив, имел влияние на Валентинова, поскольку там училось много сотрудников главка, РУВД, да и его собственного отделения, не говоря уже о детях министерского начальства.

— Физического, — дал справку Муравьев, найдя наконец сведения в бумагах.

— Ага! — у начальника отлегло от сердца. — Значит, мне придется поговорить о вас с деканом.

Аверченко все же поборол робость перед майором и возобновил свои речи насчет нарушений закона и прав человека. Не слушая его, Валентинов набирал номер.

— По Конституции, вы не имели права входить в мою комнату без санкции прокурора! А нанесение телесных повреждений — это вам обернется крупными неприятностями! И я отказываюсь говорить без присутствия адвоката. Съезд народных депутатов скоро примет указ о свободе торговли, а вы обвиняете меня в спекуляции! Вы меня охранять должны от бандитов. Я завтра же пойду к знакомому депутату — и вы узнаете, как нарушать закон! Хотите устроить здесь тридцать седьмой год? Я имею право ознакомиться со всеми…

— Здравствуйте, Степан Васильевич, — повысил голос Валентинов. Он наконец соединился с деканом и врубил на аппарате громкую связь.

Аверченко осекся.

— Здравствуйте, Борис Владимирович, — голос декана сильно искажался громким динамиком телефона, но не узнать его было нельзя.

— Извините, что беспокою по мелочам.

— Ну что вы, в вашей работе мелочей нет.

Декан физфака Степан Васильевич был кадром старой закваски и помнил еще те времена, когда на заседания Ученого совета захаживал сам Лаврентий Палыч[3].

— Вот тут ваш аспирант Аверченко Антон Васильевич…

Когда разговор закончился, Аверченко был морально раздавлен, сломлен и смят. Аспирантура явно накрывалась. Выселение из общежития казалось вопросом решенным. Да и в студкоме вряд ли не станут считаться с деканским мнением там же тоже аспиранты.

Далее задержанного передали на "потрошение" Кулиничу. Для начала Сергей счел полезным помариновать его минут десять в обезьяннике. Тем временем там происходило действо под названием "борьба с наркомафией". Опер Ветров приволок парня и спичечный коробок с "травкой". Интрига заключалась в том, что задержанный был отдельно, а травка — отдельно. Парень от коробка отказывался категорически. Вежливо но настойчиво. Ветров крутился так и эдак, но всучить вещдок задержанному не мог. Явился Хусаинов, окинул картину понимающим взглядом и повернулся к сыщику:

— Понятые готовы?

Понятые были уже готовы, но, к сожалению, пришли только что и факт принадлежности коробка засвидетельствовать не могли.

— Карманы ему выверни!

— Смотрели уже…

— Выверни, говорю. Глянь, нет ли чего в складках. Товарищи понятые, обратите внимание…

Под пристальными взглядами понятых из складок карманов были извлечены несколько крошек. Задержанный, кажется, запоздало понял, что все обойдется не так легко, как казалось вначале.

— Запечатать в пакет. На экспертизу! — распорядился Хусаинов. — И вообще, изыми-ка у него всю куртку.

При последних словах зам по опер плечом вытолкнул Ветрова из комнаты и добавил ему кое-что приватно.

Ветров заскочил за угол, высыпал щепотку зелья из изъятого коробочка и тщательно растер между ладонями. После этого состроил честные глаза и под пристальными взглядами понятых содрал с "наркодельца" его куртку и запечатал в пакет. Теперь можно быть спокойным. Экспертиза опровергнет все его бредни типа "это не мое".

Вздохнув, Кулинич подцепил за рукав понуро сидевшего Аверченко и повлек его в кабинет допрашивать. Насчет Рустама и Шамиля сведения оказались правильными. Действительно, то один, то другой привозили Антону партии товара. Знал он о них немного, но вполне достаточно, чтобы можно было установить их личности. По сведениям Антона, Рустам и Шамиль были студентами Московского института инженеров землеустройства.

На другой день Кулиничу пришлось ехать в этот институт, где он полчаса препирался с зав. учебной частью, пока смог получить списки студентов. Работы хватило до вечера, поскольку искомые ребята оказались бывшими студентами, но их дела опер все же нашел. Бачиев Рустам Умарович и Басаев Шамиль Саламбекович были отчислены в прошлом году за неуспеваемость.

— А где они сейчас живут, вы не знаете? — без особой надежды поинтересовался опер у начальника курса.

— Да откуда ж? Я их с тех пор и не видел.

— А с кем из студентов они дружили?

— А хрен его знает, — простодушно ответил начкурса. — Со мной они особо не откровенничали.

— Но все-таки, видели вы их с кем-то в компании?

— Кажется, они только со своими, грузинами водились. Видел пару раз стоят и разговаривают о чем-то не по-русски. Громко так, нахально. Может, и обругали тебя, а не поймешь.

Согласно сведениям из личных дел, по национальности Бачиев и Басаев являлись чеченцами, а вовсе не грузинами, но для администрации это, видимо, были несущественные нюансы.

Чеченцев в институте оказалось немало, но сразу обращаться к землякам с вопросами Кулинич не решился, ибо знал, что круговая порука у них сильна как нигде.

Валентинов, выслушав доклад, установил местонахождение подозреваемого эвристически:

— Раз отчислен, значит в их общаге живет. Слыхал я про это чеченское гнездо у Курвского вокзала. Собирай завтра группу и отправляйся на задержание. С прокурором проблем не будет.

Проблемы возникли не с прокурором, который действительно легко завизировал постановление, а с группой. Отдавая распоряжение, начальник отделения забыл, что на завтра уже раздал задания всем сотрудникам.

В общежитие землеустроителей Кулинич смог прихватить с собой только Муравьева. Закрепленная за розыском машина, как водится, сломалась, и им пришлось тащиться на автобусе. Однако неторопливая доставка имела и свои преимущества — за две остановки до общежития опера увидели вывеску: "219 отделение милиции".

— Я сейчас забегу к местным, — предложил Муравьев, — может, они чего-нибудь знают.

Ждать ответа было некогда, и он торопливо выскочил из автобуса. В общежитие Кулинич явился один.

Против ожидания, отыскать в большом здании непрописанного человека оказалось совсем легко. Комнату Бачиева указал первый же встречный кавказец. Лишь когда Кулинич уже направился в указанном направлении, абориген с запозданием поинтересовался:

— А зачем он тебе?

— Бизнес, — туманно бросил Кулинич. Впрочем, кавказец удовлетворился этим ответом.

В комнате, как и следовало ожидать, обнаружилось человек десять уже подогретых чеченцев. Интуиция подсказывала оперу, что милицейское удостоверение здесь вряд ли сможет добавить ему популярности.

В памяти тут же всплыло давешнее задержание в одной из общаг на проспекте Вернадского. Там тоже потребовалось выдернуть из комнаты одного кавказца, причем подозреваемого даже не в убийстве, как тут, а только в развратных действиях. Кулинич тогда был вдвоем с местным участковым. Не успели они еще произнести заветное "Пройдемте, гражданин", а в коридоре уже собралось десятка полтора кавказцев, не считая сочувствующих зрителей других национальностей. С ужасом вспоминались даже не полученные синяки и не беседа в прокуратуре, а последствия статьи появившейся вскоре после этого в известной газете "Масонские новости". В заметке с громким названием "ОМОН терроризирует студентов" с мазохистским смакованием расписывалось, как милиция врывалась в комнаты, как невинных студентов выволакивали в коридор и избивали ногами и дубинками, при этом самому Кулиничу отвели роль командующего карательной акцией. Фактически же по полу валяли именно их с участковым, но знакомого журналиста у них не оказалось.

Сейчас, похоже, история была склонна повториться.

Но службу следовало исполнять. Кулинич решительно шагнул в комнату.

— Слушай, брат, ты тут чего хочешь? — уже повернулся к нему один из чеченцев.

Опер вздохнул, достал из кармана гранату и выдернул чеку.

— Вы все ложитесь на пол!

Чеченцы поспешно легли.

— А ты, брат, сейчас пойдешь со мной! — Кулинич сгреб Бачиева за воротник и вывел в коридор. Здесь он аккуратно прикрыл дверь, не забыв вложить в щель гранату. При открывании граната обязана была рвануть, и Бачиев что-то тревожно крикнул по-чеченски.

Не слушая ответа из-за двери, Кулинич зло ткнул чеченца стволом в бок и повлек его к лестнице. Оставленная им в двери зажигалка была подарком к прошлому дню рождения, отлично служила уже почти год, и он был огорчен потерей.

Когда они спустились на первый этаж, сверху послышались грозные крики, и на лестницу высыпала толпа аборигенов. Возможно, они хотели вернуть ему зажигалку, но у некоторых в руках что-то подозрительно поблескивало. Бачиев рванулся, но Кулинич изо всех сил потащил его ко входной двери. Едва опер приладился открыть дверь пинком, как она распахнулась сама, и в вестибюль ввалился здоровенный сержант в бронежилете и с автоматом в руке. За ним следовало еще человек десять — похоже, весь личный состав двести девятнадцатого отправился на прогулку. Замыкал колонну Муравьев.

Чеченцы на лестнице моментально сделали вид, что идут просто погулять. Ножи куда-то исчезли. Кулинич нагло забрал у шедшего впереди свою гранату.

— Ты как, живой? — обеспокоенно поинтересовался Муравьев. — Мне тут объяснили, что в это общежитие вдвоем не ходят. Даже сейчас народу маловато.

— Ну вот, — подвел итог местный капитан. — Все живы-здоровы, а на этажи мы не пойдем. Черт знает, что там может быть!

Все гурьбой вывалились на двор. Вместо "воронка" Кулинич с некоторым изумлением увидел солидный "Икарус" с надписью по борту "Интурист". Новоявленные интуристы забрались в автобус и направились в отделение. По дороге притормозили у магазина — чудесное спасение требовалось отметить. Разумеется, ставил Кулинич.

Рустама Бачиева отвели в камеру, народ облегченно снимал бронежилеты. Капитан отпустил шофера автобуса, неискренно пожелав тому впредь не развозить блядей и, следовательно, не попадаться. Опера прошли в дежурную часть.

На двери дежурки Кулинич заметил кодовый замок, какой обычно устанавливают в подъездах. Огромный жестяной ящик с черными кнопками выглядел здесь как-то диковато. Миг спустя Сергей понял, почему: замок установили кодом вовнутрь. Чтобы войти в отделение, достаточно было повернуть ручку, а вот выйти просто так не получилось бы. Улыбнувшись, опер продолжил изучать интерьер конторы, где оказался впервые.

Визуальное знакомство с 219-м отделением дало картину неутешительную. Во-первых, Кулинич отметил тот факт, что дежурный был навеселе. Видимо специально для такого случая его рабочее место отделялось от посетителей сплошным стеклом. Пол дежурной части усеивали окурки, а ключ от оружейной комнаты торчал в замке. Короче, Сергей про себя охарактеризовал обстановку в отделении как "бардак в хронической стадии". Впрочем, нам здесь работать не довелось и, видимо, не доведется. И слава богу.

Тут же вспомнилось соседнее с нашим 316-е отделение, куда Сергея однажды занесло в не слишком подходящее время — в новогоднюю ночь. Привелось сдавать туда пьяного дебошира (конечно, под Новый год на пьянство велено смотреть сквозь пальцы, но разбивание чужих голов бутылками по-прежнему рассматривается как нарушение порядка). В отделении Кулинич слегка офигел — доставленный ими дебошир оказался самым трезвым человеком в этой конторе.

При входе в отделение их попросили держаться у стенки, а то, мол, старшина упился так, что ему душманы мерещатся, он заперся в оружейке и никого не подпускает. Словно в подтверждение послышался мощный рык "Не пройдете, гады!", и несколько пуль царапнули по стенке. Задержанного долго били валенком с вложенной гантелей, а потом, чтобы привести в чувство, предложили полить водичкой. Идея почему-то показалась всем остроумной. Несмотря на протесты Кулинича, парня выволокли на мороз и стали поливать из шланга. Два сержанта, которые его поддерживали, мокли за компанию…

Да, по сравнению с 316-м здешняя контора выглядела весьма благопристойно всего лишь попили пивка на рабочем месте.

Гостеприимный капитан, открывая очередную бутылку пива при помощи табельного "Макарова", заметил, что конструктор был "наш человек". С каким оружием лучше ходить на операцию — это еще вопрос, но для всего остального лучше ПМа не придумаешь. Если поставить затвор на задержку, то образовавшаяся конструкция до миллиметра подходит к пивной бутылке, и лучшей открывашки не найти.

Друзья поспешили вежливо распрощаться с хозяевами и, забрав задержанного, отправились к себе. Естественно, тоже на общественном транспорте.

Приближаясь к родному отделению, опера настроились на лучшее — что их сейчас похвалят, а может быть даже разрешат отправиться к вечеру по домам. Все-таки сегодня они взяли возможного убийцу. Настроение было испорчено еще на подходе к конторе. Возле подъезда стояла машина с четырьмя кавказскими рожами. При виде друзей Бачиев приободрился.

— Давай-давай, — проворчал досадливо Муравьев, дергая наручники, которыми был пристегнут задержанный.

Внутри отделения ждала еще одна неприятность. Она стояла в коридоре, непринужденно болтая с замполитом отделения Незлобиным. Неприятность персонифицировалась в майоре Пчелкине — методисте из Главка, который появлялся у них изредка, преимущественно в те моменты, когда можно было ждать какого-либо успеха. Последний раз он заглядывал совсем недавно — как раз накануне убийства, они еще забивали "козла" у Шпагина, и Кулинич отметил, что этот "кабинетный оперативник" неплохо играет.

"Раз приперся так скоро, значит, почувствовал удачу, — отметил про себя Кулинич. — Ишь, нашел себе друга. Два бездельника! Небось, с нами к чеченцам не полезли бы."

Замполита Незлобина в отделении отчего-то недолюбливали. На первый взгляд — совершенно незаслуженно. Ничего худого за ним не числилось ни здесь, ни на предыдущем месте службы (перешел он сюда с освобожденной должности комсомольского секретаря РУВД). Всегда вежливый, исполнительный. На приказы начальника никогда на забивал. И выпить с коллегами не чурался. Но отчего-то его добрые белые глаза и открытое круглое лицо вызывали у сотрудников подсознательную антипатию.

Требовалось провести опознание Бачиева студентами-свидетелями. Самое трудное в таком деле — это найти понятых. Отчаявшись уговорить хотя бы кого-нибудь исполнить свой гражданский долг, Муравьев вернулся в дежурку. Телефон штаба ДНД тоже почему-то не отвечал. В конце концов Муравьев поручил поиск понятых помощнику дежурного.

Ротозей Семен уже успел смениться. Помощником стоял сержант Вощанов, который готовился получить офицерское звание и искренне считал, что главное качество оперативника — находчивость. Сам Вощанов имел ее явно в избытке.

Понятых будущий опер привел уже через минуту. Выйдя из отделения, сержант остановил двух первых попавшихся студентов и сурово потребовал документы. Положив паспорта в карман, сержант отвел несчастных в отделение, решительно ответив на вопрос "За что?":

— За все хорошее!

Узнав от Муравьева, что от них требуется всего лишь расписаться в протоколе, студенты облегченно вздохнули и приступили к своим обязанностям. Еще через минуту Вощанов привел статистов, пойманных тем же способом. Этот метод грозил жалобами и практиковался лишь при недостатке времени.

Здесь вмешался Пчелкин. Он заметил, что статисты совсем не похожи на Бачиева и потребовал, чтобы, в соответствии с УПК, нашли других, "сходных по внешности с опознаваемым". Требование, конечно, правильное, но попробуй-ка найди двоих статистов в студенческом общежитии, да еще и кавказцев! Именно это — пойти и найти — все в один голос и предложили Пчелкину сделать самому. Он начал отказываться, ссылаясь на незнание территории, и в конце концов с ним отрядили Муравьева — как самого молодого.

По дороге на этажи Муравьев вспоминал свое первое опознание. Он тогда только-только пришел в милицию и был полон всяческих вредных идей, а также предрассудков, почерпнутых в основном при чтении УПК. Дело вел следователь Жбан, а опер выступал в роли свидетеля и должен был опознать одного злодея. Явившись в назначенное время в прокуратуру, он заметил возле кабинета следователя того самого злодея, понуро сидевшего на стуле. Муравьев, войдя в кабинет, только собрался заметить следователю, что это вообще-то непорядок, что по правилам положено, чтобы опознающий находился в отдельной комнате и не мог видеть заранее ни опознаваемого, ни статистов. Но не успел он открыть рот, Жбан сам захватил инициативу:

— А-а-а, пришел? Видел, в коридоре сидит? Это он?

— Он… — пролепетал сбитый с толку Муравьев.

— Хорошо! — следователь продолжал рыться в бумагах. — Значит так. Выйди сейчас на улицу и найди двух понятых и двух статистов для опознания. Только чтоб с московской пропиской были. Давай, по-быстрому!

— Я вообще-то опознавать его должен… — опер еще надеялся, что тут какая-то ошибка.

— Ну и что? — нимало не смутившись, отреагировал Жбан. — Мне, что ли, идти? — и развел руками, как бы демонстрируя свой внушительный зад, который, на взгляд, действительно трудно было оторвать от стула.

Идти в конце концов пришлось все-таки ему. После этого случая для Муравьева прокуратура перестала быть авторитетом.

Спустя полчаса Пчелкин понял, что экспедиция провалилась. Опознание придется проводить с теми статистами, что были. Возвращаясь в отделение, Пчелкин решительно протолкался через толпу молодых людей, куривших на лестнице. Один из них ловко вытащил бумажник опера. Муравьев укоризненно посмотрел на начинающего жулика. Бумажник вернулся на место. Пчелкин ничего не заметил.

Опознание прошло довольно гладко. К сожалению, опознал Бачиева лишь один из студентов. Другой, пряча глаза, заявил, что для него все кавказцы на одно лицо, и он не может ничего с уверенностью утверждать.

После опознания за Рустама взялся лично Хусаинов. Зампорозыску отличался располагающей к откровенности внешностью и особенно фигурой. Хотя Хусаинов никого никогда не бил и даже не угрожал побоями (скажем так — почти никогда), оказавшиеся в его кабинете люди вдруг становились удивительно словоохотливыми. Улыбка Хусаинова (все передние зубы — металлические) и его худощавая фигура (всего 150 килограмм при росте 180) почему-то производили на них огромное впечатление.

И на этот раз попавший под обаяние зампорозыску Рустам рассказал, что Фотиев как-то упомянул о своем конфликте с неким Раджаповым по поводу абитуры. Вроде бы, на этой почве он кого-то не то кинул, не то подставил.

Насчет абитуры же приходил в комнату Фотиева и тот громила с тесаком, которого с трудом повязали в ночь убийства. Он уже получил свой год за незаконное ношение холодного оружия (доказать нападение на сотрудника милиции не удалось, поскольку телесные повреждения наличествовали только на задержанном) и уехал в "дом родной". Но фамилия его была не Раджапов. И ничего другого о фотиевских делах из него вытрясти не удалось. Если на почве вступительных экзаменов у Фотиева случился один конфликт, то логично предположить, что могли быть и другие.

Понимая, что доказательств недостаточно, чтобы сделать его хотя бы подозреваемым, но понимая и то, что при необходимости их изыщут, Рустам с готовность закладывал фотиевские связи, но, тем не менее, категорически отказывался от убийства. Он даже признал конфликт с Фотиевым. Но на время убийства Бачиев располагал железным алиби — весь вечер он провел в комнате милиции на станции "Арбатская".

Рустам не без оснований главной достопримечательностью Москвы считал хорошеньких и любвеобильных русских девушек. Благодаря то ли тугому кошельку, то ли каким другим столь же выдающимся достоинствам, девушки частенько отвечали Рустаму взаимностью. Однако в тот вечер случился Облом (именно так, с большой буквы). Увидев в метро очередную волнующую сердце красавицу, Рустам по обыкновению начал знакомство незамысловато — встав у нее на пути с обаятельной улыбкой. Дальнейшие события запомнились самому Бачиеву лишь страшной резью в глазах и болью в паху, а в официальных документах поста милиции были отражены как "нападение на младшего лейтенанта КГБ Садомцеву" и "ненадлежащее несение службы нарядом ППС по охране метрополитена". После продолжавшейся всю ночь беседы Рустам покинул гостеприимную станцию "Арбатская", лишившись всех своих карманных денег и значительной части обаяния. Однако приобрел неопровержимое алиби, в чем теперь с гордостью признавался.

Версия "Бачиев" медленно угасала. Хусаинов поручил сыщикам вплотную заняться абитурой.

Глава 3

С бланкового не заходи

3-я заповедь "козла"

Тем временем участковый Шпагин, которому было поручено отработать "женскую линию" Фотиева работал в поте лица, стараясь спихнуть с себя это поручение. Для начала он надел форму и посетил деканат и учебную часть биофака, где, судя по записи в блокноте убитого, училась фотиевская подружка. Факультет, к несчастью, находился на его участке, так что эту часть работы свалить все равно было не на кого.

Административные работники (а особенно работницы) Университета то ли потому, что относились в основном к старшему поколению, то ли потому, что постоянно были окружены студентами — народом беззаботным и недисциплинированным — всегда испытывали почтение к представителям власти. Современные нравы в студенческой среде, помноженные на демократизацию, вызывали у них раздражение, что оборачивалось хорошими отношениями с участковым, в лице которого они видели желанный "порядок". Чтобы эффективно пользоваться таким отношением, для всех контактов с администрацией Шпагин старался надевать форму. Пользуясь хорошим расположением, он быстро, без лишних формальностей выяснил, что интересующая его студентка — Дрожжина Екатерина Ивановна, из города Щелково Московской области, недавно отчислилась по собственному желанию и уехала домой. О причине этого поступка в официальных бумагах ничего не было, но инспекторша курса повторила участковому приблизительно то же, о чем ходили слухи в общежитии: что студентка эта забеременела от Фотиева, а тот со скандалом отказался на ней жениться. Переписав установочные данные из личного дела Дрожжиной, участковый отправился беседовать со студентами, знавшими ее.

Щелково ему понравилось, поскольку в его зону ответственности никак не входило, и на основании этого можно было спихнуть работу на кого-нибудь из оперов, а то и еще подальше.

Для беседы с друзьями и подругами Дрожжиной участковый переоделся в штатское. В отличие от сотрудников, студенты на дух не переносили милицейской формы, причем не из-за того, что были не в ладах с законом, а просто в силу господствовавшей идеологии, которая недавно из кухонь перебралась на страницы газет, и которую он характеризовал как "лагерную". Доходило до смешного (это если смотреть со стороны), когда студента приглашали в качестве свидетеля по делу, он начинал возмущаться: "Стукача из меня хотите сделать!"

С женщинами разговаривать было намного проще. Политические веяния на них мало повлияли. Как и раньше, достаточно было сделать вид, что тебе интересна ее болтовня и время от времени поддакивать или, еще лучше, выражать легкие сомнения — и дело в шляпе, оставалось лишь терпеливо вылавливать нужное из обильного потока информации обо всем и обо всех.

О гибели Фотиева студенты уже знали, поэтому сразу же соображали, отчего милиция интересуется его подругой. Кто пытался уклониться от разговора, кто начинал ломать комедию, а иные делали вид, что ничего не знают. Участковый делал вид, что верит и спешил к следующему студенту.

После нескольких бесплодных бесед Шпагин наконец добрался до Лены близкой подружки Екатерины Дрожжиной. Подружку Лену ему удалось разговорить по полной программе. Она выболтала, что после объяснения с Фотиевым Дрожжина долго плакала, всячески проклинала неверного любовника и грозилась сделать что-то страшное то с ним, то с собою. В частности, она говорила (точнее, всхлипывала) примерно следующее: "Я брату скажу!.. Он его… Ему человека убить — что муху!"

Сболтнув последнее, подружка Лена сразу прикусила язычок, сообразив, что, указала на возможного убийцу, то есть совершила грех, именуемый стукачеством. Но сделанного не воротишь, поэтому после непродолжительного колебания она выдала и остальное о брате Дрожжиной. О нем подружка знала немного — со слов Кати, он служил в звании капитана в одной из частей Минобороны около Щелкова, и работа его касалась чего-то секретного.

Полученная информация явно давала версию. Сегодняшнюю работу участкового можно было считать успешной, поэтому он не стал обходить остальных знакомых Дрожжиной, а нашел себе более приятное времяпровождение до назначенного Хусаиновым срока доклада.

Недавно кто-то из оперов поделился, что дежурная комната ВОХРа прекрасное место, где можно передохнуть, забить фишки, покемарить часок, а то и пропустить стаканчик, находясь при этом "на территории" и не будучи досягаемым для начальства. Кстати, и партнерами для "козла" вохровцы были неплохими, и, в отличие от оперотряда, в дежурке всегда кто-нибудь сидел. Подойдя к двери, Шпагин услышал характерное бряканье фишек. Он радостно распахнул дверь (стучаться в служебные помещения считалось неэтичным) и остолбенел. За столом с костяшками в руке сидел зам по розыску Хусаинов.

— А, привет! — после некоторого замешательства бросил он Шпагину. — Ну, как успехи?

— Есть кое-что, — ответил участковый, присаживаясь к столу. Но при вохровцах не стал распространяться.

— А как у вас с заходными?! — воскликнул соперник, сидевший справа от Хусаинова, и долбанул костяшкой так, что все остальные подпрыгнули.

— С заходными хорошо, — флегматично отозвался зам по розыску, — без них плохо. — Он легонько постукал уголком фишки по столу.

— Так че ж ты с них заходил, — возмутился его партнер, сидевший напротив, — если у тебя бланковый!

Пока играющие заканчивали партию, Шпагин осмотрелся в дежурке. Стены были увешаны старыми плакатами застойной эпохи, которые ныне смотрелись необычайно прикольно. На почетном месте висел удивительный по своей глупости плакат "Так ли надо строить?" с домиком из фишек домино и окурком вместо трубы.

Партия очень скоро закончилась. Хусаинову с партнером вписали, и немало.

— Ну, ребята, нам пора, — зам по розыску делал вид, что Шпагин зашел сюда за ним. — Давай, Сергей, рассказывай, что выяснил.

Подхватив коллегу под локоток, он поспешил покинуть гостеприимных вохровцев.

Еще не зайдя в контору, коллеги уловили в воздухе запах озона. Из отделения доносились грозовые раскаты. То Валентинов орал на опера Ветрова, грозя всеми земными и небесными карами.

В свое оправдание Ветров не мог сказать ничего вразумительного. Как нашкодивший подросток, он только уставился в пол и обиженно пробубнил:

— А чего она…

После того, как начальственные грозы отгрохотали над опером, закончившись многообещающим "Пишите рапорт!", Хусаинов подошел спросить, а что, собственно, произошло. Судя по накалу валентиновского гнева, Ветров обвинялся, как минимум, в измене Родине в особо крупных размерах.

Оказалось, дело шло всего лишь о необоснованном применении оружия.

— Иду я по подвалу, — рассказывал виновный, — а навстречу мне… Именно навстречу! Прямо по середине коридора! Нахально! Идет! Именно идет, не торопясь! Крыса!!! И, главное, дорогу уступать на хочет, сволочь! Ну, я и не выдержал.

Ветров и не выдержал — пристрелил крысу из табельного оружия. Теперь ему грозила высшая мера — изгнание из органов, если служебное расследование не признает применение оружия правомерным. Неприятность вполне могла отразиться на Хусаинове, который уже и без того являлся кавалером двух строгих выговоров с "неполным служебным". Оценив ситуацию, зампорозыску устремил просительный взгляд на стоявшего рядом Шпагина:

— Сергей Николаич! На тебя вся надежда. Выручать надо.

— А я-то здесь при чем?

— Ну… у тебя же были знакомые на биофаке. Ну, я прошу тебя! Сходи к ним. Сделай заключение, что крыса была бешеной, представлявшей опасность для здоровья граждан. — Он обернулся. — Где это животное?!

— Тут я, — тихо отозвался Ветров.

— Крыса где, я спрашиваю?! Быстро в подвал за крысой! Сейчас Сергей Николаич нам экспертизу организует.

Шпагин вздохнул и хотел что-то сказать, но Хусаинов замахал руками:

— Конечно, конечно! С нас бутылка.

Со всей необходимостью для кого-то из сотрудников розыска замаячила командировка в Щелково. Приказ об этом, отданный начальником отделения через Хусаинова, однако, ниже уйти не сумел. Зам по розыску не обладал такой непререкаемостью тона, как его шеф, поэтому всем сыщикам удалось отбрехаться от столь выгодного предложения. В результате длительных препирательств по поводу того, кому ехать в Щелково, ехать туда пришлось самому Хусаинову.

Созвонившись накануне с коллегами из Щелково, Хусаинов рано утром, отчаянно зевая, занял место в вагоне электрички. Гонять в такую даль собственную машину он не решился, о служебной же не могло быть и речи.

Перед тем, как повидать Дрожжину с ее братцем, он предпочел собрать о них хоть какие-то сведения. В райотделе ничего узнать не удалось, а вот участковый поделился одной историей.

Два года назад Николай Иванович Дрожжин, 1963 года рождения, русский, военнослужащий в/ч номер 45703 был задержан милицейским патрулем Щелковского ОВД при обстоятельствах, которые хорошо запомнились ввиду их нетривиальности.

Старший лейтенант Дрожжин шел по двору и увидел, как трое ребятишек играют ножичком. Хороший был ножичек, финский, такой, каким, по понятиям старшего лейтенанта, пристало играть не маленьким мальчикам, а взрослым дяденькам. Ребята кидали его, пытаясь воткнуть в дерево, но это у них плохо получалось. Покачав головой, Дрожжин забрал игрушку и сказал: "Эх вы, вот как надо", — и шагов с десяти засадил ее в забор аж по самую рукоятку. В тот же момент с другой стороны раздался страшный вопль. Оказалось, что нож, пройдя сантиметровую доску, вонзился с спину прорабу Степанову, который покуривал, привалившись спиной к забору. К счастью, все обошлось малой кровью, этот инцидент в милиции решили считать несчастным случаем. Дрожжина отпустили, заступничества воинского начальства не понадобилось, хотя оно и изъявило живейшую готовность сделать все для вызволения из неприятностей своего подчиненного. Больше Дрожжин с милицией не сталкивался.

Почерпнув сии ценные сведения, Хусаинов почему-то подумал, что стоит для начала поговорить с сестрой и матерью Дрожжина, которые жили отдельно от него, а потом уже навестить самого секретного военнослужащего. Опер попытался зазвать с собою участкового, но тот, минуту назад травивший байки, сослался на страшную занятость и мгновенно зарылся в бумаги, точно варанчик в песок. Пришлось идти одному.

В доме Хусаинов застал чисто женскую компанию: Екатерину, ее мать и некую родственницу, называемую Верой. Еще на лестнице опер услышал их голоса, все трое не то спорили, не то ссорились, не то просто эмоционально беседовали. Беседа с опером вышла не менее эмоциональной. Для начала ему пришлось около получаса успокаивать всех троих, объясняя, что никто из них ничего не натворил, что он пришел только поговорить. Сообщение о смерти Фотиева вызвало новую бурю эмоций. Как понял Хусаинов, это было для них новостью.

Несколько успокоив женщин, Хусаинов попробовал приступить к допросу.

— Когда вы познакомились с гражданином Фотиевым Павлом Сергеевичем?

— Ваш Фотиев — подлец, каких свет не видел! — взвилась Екатерина. Мерзавец! И вы еще спрашиваете! Зачем вы пришли? Ему мало, что бросил меня как последнюю шлюху!?

— Да что же это такое!? — подскочила Вера. — Как вы смеете обзывать Катю такими словами? Я вот пожалуюсь вашему начальству.

Мать Екатерины тоже стала протестовать, но ее уже не было слышно. Хусаинов с трудом уговорил женщин сесть и продолжить беседу.

— Вы знаете, что Фотиев был убит два дня назад?

— Я сама хотела покончить с жизнью! Что теперь моя жизнь? Образования не будет, семьи не будет… — Екатерина пустила слезу.

— Простите, вы, кажется, не осознали. Фотиев убит. Я расследую преступление, и мне необходимо знать…

— Давно пора! Таких подлецов давить надо!

— Вам что-нибудь известно об убийстве?

— Известно… Теперь всем известно о моем позоре. Все пальцем показывали: "Вот, ее бросили" В общежитии все друг о друге знают. Кто может выдержать такой позор! Вам не понять! Вы можете только неприятности людям устраивать!

Последовала новаю буря возмущения со стороны родственников. Хусаинов попробовал перейти к другой теме.

— Скажите, ваш брат Николай знал Фотиева?

— Мой брат — настоящий мужчина. Он бы женщину не бросил. Он благородный и никогда не совершит такую подлость! А ваш Фотиев… Мне даже эту фамилию противно произносить! Все они, в Москве, такие! Им только одного надо.

— Так ваш брат знал убитого?

— Что мой брат знает — это военная тайна. У него служба секретная. И вы с вашим Фотиевым ничего ему не сделаете! Руки коротки!

Хусаинов вздохнул и перешел к вопросам о знакомых Фотиева.

— Скажите, с какими людьми Павел поддерживал отношения, вы ведь встречались с его знакомыми?

— Зачем вам его знакомые, если он уже умер? Чем это поможет?

— Вы понимаете, мне нужно установить все связи потерпевшего, чтобы определить, кто мог ему угрожать, какие отношения могли привести…

— Так зачем же вы спрашиваете о пашиных друзьях, если интересуетесь его врагами? Вы хотите свалить убийство на его друзей? Объявить хороших людей преступниками! Да вы…

— Послушайте, зачем сразу такие выводы? В обязанности следствия входит установить все обстоятельства дела. Так вы знали, с кем он поддерживал отношения? Видели, кто приходил к нему в комнату?

— У него и комнаты-то не было! Его все время пытались выселить. Ему просто невозможно было жить. Ни посидеть негде, ни встретиться. Почему человек не имеет права на собственную комнату? Кто придумал такие законы? Сами довели его до смерти, а теперь еще хотите, до его друзей добраться.

Остальное бабье вновь обрушило на опера кучу упреков. Промучавшись еще с полчаса подобным образом, Хусаинов решил завязывать. Для себя он понял, что о смерти Фотиева Дрожжина до сего времени не знала, и мыслей своих скрывать не умела.

С облегчением расставшись с нервными дамами и получив в спину еще десяток упреков, Хусаинов направился к дому Николая Дрожжина, который жил отдельно.

Складывалась вполне правдоподобная версия. Николай Дрожжин, обидевшись за сестру, прирезал подлеца-любовника. Пока из всех проходящих по делу он имел наиболее веский мотив. В армии же, возможно, приобрел привычку убивать.

Поднимаясь в квартиру Дрожжина, Хусаинов на всякий случай переложил пистолет в боковой карман пиджака.

Дверь распахнулась сразу после звонка. На пороге стоял невысокий небритый парень в майке и мятых спортивных штанах. Он хмуро посмотрел на сыщика и неожиданно спросил:

— Документы есть?

Хусаинов разозлился. Этот деятель будет еще права качать! Он, нависнув над Николаем, резко взял его за плечо и втолкнул в квартиру.

— Сейчас я тебе покажу документы!

В следующую секунду Хусаинов обнаружил, что лежит, упираясь лицом в пол, а к его затылку прижат ствол его же собственного пистолета. Сыщик непроизвольно рванулся, но правую руку прострелило мгновенной невыносимой болью. Дрожжин вывернул руку еще сильнее и коротко, без всякого выражения, приказал:

— Замри.

— Вот за это ты сядешь. Я сотрудник милиции! — иногда удавалось взять на испуг.

Дрожжин куда-то убрал пистолет и быстро обшарил карманы поверженного соперника, вытащив удостоверение.

— "Хусаинов Марат Ахметович, капитан милиции, состоит в должности старшего оперуполномоченного УР"… Какое отделение?

Хусаинов ответил.

— Должность?

— Зам по розыску.

Дрожжин ощутимо напрягся.

— Не совпадает.

— Ксиве уже три года. Новую не получал.

Через несколько секунд Дрожжин резко поднялся, отпустил опера и шагнул к телефону. Приподнявшись, Хусаинов отметил, что пистолет направлен ему в солнечное сплетение. Грамотно, черт возьми!

С тем же хмуро-равнодушым выражением лица, с которым он открыл дверь, хозяин квартиры быстро накрутил номер. Опер попытался определить его на слух, но неудачно. Дрожжину наконец ответили. Однако вместо нормальной речи он понес совершенную абракадабру.

— Алло, это К-25-24-15. У меня скандинав и плюс семь. Хусаинов Марат Ахметович, Москва-шесть… Есть, жду. — Дрожжин положил трубку.

У Хусаинова появились некоторые сомнения относительно виновности этого хмурого типа. Явный профессионализм не очень-то сочетался с поножовщиной в общаге и грязными стаканами. Дрожжин, наверное, мог бы разделаться с Фотиевым просто голыми руками.

Через десять минут, в течение которых, Дрожжин спокойно стоял, прислонившись к столу, в квартиру вошли двое. Один из гостей остался возле двери, а другой, похожий на медведя средней величины, молча забрал пистолет у Дрожжина и протянул его Хусаинову рукояткой вперед. Затем он вынул удостоверение в темно-красной сафьяновой обложке.

Ксива удостоверяла, что Рагозин Андрей Андреевич является инструктором Отдела административных органов ЦК КПСС. Небольшой вкладыш с двумя печатями предоставлял Андрею Андреевичу право прохода на территорию всех учреждений Министерства обороны и МВД. Судя по мозолям на костяшках пальцев, Рагозин инструктировал подведомственные административные органы по карате или чему-то подобному.

— Товарищ Хусаинов, я непосредственно курирую часть, где проходит службу товарищ Дрожжин, и мне докладывают обо всех ЧП. Вы обратились к товарищу Дрожжину по служебной необходимости?

Хусаинов коротко объяснил, почему оказался здесь.

— К сожалению, едва ли товарищ Дрожжин может быть чем-то вам полезен, вздохнул Рагозин. — Тем не менее, он, конечно, постарается ответить на ваши вопросы.

Дрожжин с безучастным видом кивнул.

Заму по розыску несколько полегчало. Могло обернуться и хуже. Больше всего он радовался, что его сейчас не видят сослуживцы.

— Вы знали об отношениях вашей сестры с Фотиевым? — по обязанности поинтересовался Хусаинов. Он уже понял, что тут ничего не получит.

— Нет, не знал.

— А вы вообще поддерживаете отношения с сестрой?

— Я давно уже живу отдельно от сестры, и она ничего мне не рассказывает. У нее своя жизнь, у меня своя.

— Ваша сестра беременна от Фотиева.

— Это ее дело.

Надо было поскорее кончать эту комедию.

— Где вы были во время убийства? — по привычке поинтересовался Хусаинов.

Рагозин громко фыркнул, а Дрожжин лишь спокойно осведомился, а когда произошло убийство. Старый номер не прошел.

Спросив о чем-то еще и получив столь же малозначащие ответы, Хусаинов покинул негостеприимного хозяина.

Выйдя на улицу, он досадливо плюнул и собрался возвращаться в Москву, но профессиональная привычка не позволила уйти просто так. Осмотревшись, нет ли лишних наблюдателей, опер нырнул в заросли неподалеку, откуда просматривался дрожжинский подъезд. Ждать пришлось недолго. Трое спутников вышли через десять минут и забрались в ожидавший их "газик" с военным номером. Через минуту показался еще один субъект с такой же хмурой физиономией. Он вышел из-за угла дома, очевидно, все это время караулил под окнами квартиры. Как только он сел в машину, она резко взяла с места и быстро исчезла. Записав на всякий случай номер, Хусаинов поплелся по направлению к местному райотделу. Он подумал, что прежде чем возвращаться, будет нелишне проинформировать по телефону непосредственного начальника о результатах сегодняшней работы. Хотя бы в общих чертах.

"Да, именно так — в общих чертах", — повторил про себя Хусаинов и принялся мысленно подбирать формулировки для доклада.

Он вернулся в местный ОВД и позвонил оттуда Валентинову. Выслушав доклад, начальник, не отвечая, положил трубку. Это значило, что информация принята к сведению и дополнительных указаний не будет.

Покопавшись в своей папке, Хусаинов нашел захваченную из Москвы шоколадку и вспомнил еще об одном деле, которое следовало выполнить. К счастью, паспортный стол располагался в том же здании, и не пришлось тащиться черт-те куда по пыльным дорогам городка. Шоколадка в сочетании с удостоверением МУРа возымела должный эффект. Через десять минут Хусаинов положил в папку фотографию Николая Ивановича Дрожжина, с помощью которой надеялся выяснить, не видели ли его в Университете в день убийства. Впрочем, на это он уже надеялся мало.

Обратно, тащиться электричкой не пришлось. Хусаинов отправился в Москву в компании местного гаишника на грузовике автостопом, причем, весьма оригинальным.

Конечно, гаишник — не дурак платить за проезд свои кровные. Но и водитель — тоже не дурак бесплатно возить пассажира. Поэтому инспектор расплатился индульгенцией. Она представляла собой его визитную карточку, где на обороте он поставил подпись и цифру "1". Это означало, что на территории района данному водителю прощалось одно нарушение правил. Существовало соответствующее соглашение между всеми инспекторами райотдела ГАИ.

По возвращении из Щелково, не заезжая в контору, Хусаинов навестил Жбана, чтобы отдать ему документы и посоветоваться насчет отношения к Дрожжину, в котором он с некоторых пор небезосновательно предполагал профессионального убийцу.

Не без труда найдя следователя, он поделился своими наблюдениями и соображениями. Жбан на минуту задумался, а потом заявил:

— Ты знаешь, когда я услышал про ее брата, мне сразу вспомнилась одна история. Один знакомый следователь рассказывал. Значит, стояла на их территории военная часть — стройбат. И была там, естественно, жуткая дедовщина. И вот, когда прибыло молодое пополнение, один из солдатиков отказался подчиняться дедам и решил жить по уставу. Был он парень крепкий, имел разряд по чему-то рукопашному, потомственный военный и вообще… Такому бы, конечно, куда-нибудь в ВДВ, но подвело здоровье, и угодил в стройбат. Парень смелый, но дедов было много. Короче, в конце концов его-таки уделали, и закончил он свою службу в госпитале, откуда вышел с инвалидностью.

Эту предысторию следователь выяснил позже, когда стал распутывать события, последовавшие дальше. Началось все с обычного несчастного случая. Один из военных строителей работал на высоте и сорвался вниз. Страховочный пояс почему-то оказался не пристегнут. Ну, ничего особенного, обычный несчастный случай, командир получил выговор, и все пошло своим чередом. Но через два дня другой военный строитель тянул проводку, и его убило током. А той же ночью еще один в пьяном виде свалился в колодец и тоже — насмерть. Причем, все трое деды, как раз из тех, кто обижал нашего паренька. Вот тут уже у начальства появились подозрения. За последующие два дня еще один дедушка угодил под бульдозер, а другой отравился самогоном. Тогда и возникла версия мести.

Пострадавший от дедовщины парнишка еще лежал в госпитале, но следователь узнал, что к нему приезжал брат. Брат оказался офицером разведбата, специалистом, так сказать, определенного профиля. Когда следователь попытался вызвать его на допрос, тот срочно вылетел в очередную командировку. А через день дело забрали в военную прокуратуту, и больше об этом никто ничего не слышал.

— Но в данном случае, боюсь, такой благоприятный исход нам не грозит, заключил с сожалением Жбан.

Он подшил протоколы и засунул папку с делом куда-то в груду бумаг на полу.

Вернуться мыслями к самому делу Фотиева заму по розыску привелось лишь через два дня, когда была отработана и отброшена спекулянтская версия.

Хусаинов еще раз перебирал в уме все известное по делу. Был вечер, самое горячее время в отделении, но среди этого всегдашнего бардака ему удалось выкроить несколько минут, чтобы запереться в кабинете и попить чаю. В спокойной обстановке хорошо думалось.

"Кажется, одну вещь мы упустили из виду. — сообразил Хусаинов. — Фотиев проживал в своей комнате нелегально. Учебу он уже закончил. По списку проживающих в комнате 1430 значились Гринберг и Пчелкин. Первый был налицо, а о втором никаких сведений не собирали. Сперва подумали, что это простая ошибка."

Давно прошли те времена, когда документация на проживающих содержалась в относительном порядке и всегда была к услугам милиции и администрации общежития. Нынче никто бы не удивился, если бы списка проживающих не оказалось вообще. Поэтому сначала подумали, что просто ошибка в документах, поменялись комнатами, например. Но затем выяснили, что Фотиев уже не студент, не аспирант, а что же он тогда делает в общежитии — эта мысль как-то никому в голову не пришла. Сейчас зам по розыску старательно восполнял интеллектуальный дефицит в расследовании.

"Судя по его торгово-демократическим связям, Фотиев просто решил обосноваться в Москве, благо, возможностей для предприимчивых людей сейчас хватает. За комнату дал на лапу коменданту или купил "мертвую душу". Сейчас это в порядке вещей, и никто его не заложит."

Торговля мертвыми душами с некоторых пор прижилась в Университете. Огромное общежитие, которым распоряжалось, с одной стороны, специальное Управление общежитий, а с другой — администрации двух десятков факультетов и подразделений, даже в лучшие советские времена порядка не знало. А уж с наступлением Перестройки воцарился полнейший бардак. Руководство Университета было озабочено исключительно вопросами самосохранения, ибо сверху прозвучало, что такой большой бюрократический аппарат нам не нужен. Студенты же, прослышав о неприкосновенности жилища и прочтя в прессе, что институт прописки не соответствует демократическим нормам, заключили, что теперь милицию, администрацию и оперотряд можно посылать подальше, и многие так и делали.

Те студенты, которые имели родственников в Москве, предпочитали жить у них, а свои места в общаге сдавали многочисленным желающим вроде Фотиева. Это называлось торговлей мертвыми душами. Стенды "куплю-продам" пестрели объявлениями типа "Куплю мужскую мертвую душу в ГЗ".

"Значит, скорее всего, Пчелкин — мертвая душа, — продолжал рассуждать Хусаинов. — Возможно, что-то удастся раскопать по этому направлению. Надо будет провести…"

Мысли прервал телефонный звонок. Забыв, что "его нет", Хусаинов привычно схватил трубку и ответил.

Звонил дежурный. Несколько минут назад комендант корпуса сообщила, что на 14 этаже в коридоре лежит человек. Поднявшийся туда наряд милиции нашел молодого человека без сознания, но не пьяного. Последнее обстоятельство сержантов насторожило. Они привели пострадавшего в чувство, и тот, очнувшись, заявил, что на него напали двое вооруженных людей, которых он заметил в комнате 1430, что они угрожали ему и что-то от него требовали. Когда его спросили, где он живет, он еще сильнее испугался и сказал, что в свою комнату не пойдет, потому что они его там поджидают.

Поскольку найденный молодой человек явно не был пьян, значит, находился в наркотическом опьянении. Так бы и решил дежурный, если бы не услышал упоминания о комнате, где недавно произошло убийство. И он посчитал необходимым немедлено поставить в известность зама по розыску, несмотря на то, что Хусаинов заперся у себя, то есть, не желал, чтоб его беспокоили.

Да, упоминание комнаты убитого превращало бред наркомана в заслуживающее тщательной проверки заявление гражданина. Хусаинов, выскочил в коридор, прихватил подвернувшегося сержанта Вощанова и поспешил на 14 этаж, где, по сообщению дежурного, ожидал и разрешения ситуации пострадавший и двое сотрудников. По дороге, рассказывая сержанту вкратце суть дела, он сообразил, что если и могло там случиться что-то неприятное, то уже случилось.

Лифт, как назло, стопорился почти на каждом этаже. Когда он остановился на двенадцатом, Хусаинову пришла в голову мысль, а не заглянуть ли сперва в комнату пострадавшего, уж коли он уверен, что его там поджидают. На четырнадцатом ждет наряд милиции, там вряд ли что случится до его прихода.

— Выходим, — бросил он Вощанову, и они свернули из лифтового холла налево, в плохо освещенный коридор, где была расположена комната 1252, та, в которую опасался возвращаться подвергшийся нападению неизвестных гражданин… его фамилию еще предстояло выяснить. Комната находилась как раз в начале перпендикулярного коридора, так что ее дверь смотрела вдоль коридора основного и была хорошо видна издалека. Когда Хусаинов с Вощановым миновали половину пути, дверь неожиданно отворилась, и оттуда показался человек, рассмотреть которого они не успели, поскольку он, бросив быстрый взгляд на идущих по коридору, моментально подался назад и захлопнул дверь.

Подбегая к комнате, Хусаинов оценил реакцию незнакомца: тому потребовалось никак не больше секунды, чтобы заметить их двоих в полутемном коридоре, понять, кто они и куда направляются (сам Хусаинов, как обычно, был в штатском, а шедший чуть позади сержант — в форме). Надо отдать должное Вощанову, ему не пришлось объяснять, он сообразил на лету и тоже ринулся к двери. Но она была уже заперта.

Интуиция подсказывала Хусаинову, что они зацепили что-то существенное, и выломанная дверь им простится, в крайнем случае, ее можно будет свалить на тех неизвестных, с 14 этажа.

Дверь поддалась после шести-семи ударов. С оружием наготове они с Вощановым ворвались в комнату и увидели только распахнутое окно. Сержант кинулся смотреть вниз, опер же поступил более осмотрительно — отступил назад и приготовил пистолет: злоумышленик мог затаиться в комнате и тогда бросившийся поспешно к окну полетел бы наружу вверх ногами.

— Вон он! — воскликнул сержант, перевесившись через широченный подоконник. — Вон, на трубе!

Поколебавшись секунду, Хусаинов тоже выглянул в окно, жестом приказав коллеге прикрывать тылы; ему не верилось, что можно вот так запросто вылезти из окна 12 этажа. Но на водосточной трубе несколькими метрами ниже действительно виднелась темная фигура, поспешно спускавшаяся к земле. Подняв взгляд по трубе вверх, Хусаинов опешил: труба проходила на изрядном расстоянии от окна; от одной мысли о таком прыжке у него перехватило дух.

Так и не решив для себя, мог ли неизвестный сигануть из окна, или на трубе они видели кого-то другого, опер, тем не менее, понял, что догнать его они уже не смогут. Принимая необходимые меры предосторожности, они осмотрели комнату на предмет спрятавшегося здесь человека, но никого не нашли.

Следовало идти на четырнадцатый, разбираться с нападением. Сержанту Хусаинов приказал связаться с ближайшего телефона с дежурным, известить его о происшедшем, а затем ждать его или сыщиков возле этой комнаты; ее следовало осмотреть подробнее.

На сержанта он мог полностью положиться.

Встречаются еще энтузиасты в нашем деле! Вощанов был из их числа. За первые же полгода службы весь энтузиазм у большинства улетучивается. Меньшинство составляют те, у кого душа лежит к милицейской работе. Еще большая редкость — когда работа отвечает взаимностью. В 206-м отделении подобных уникумов водилось двое — начальник отделения Валентинов и старший сержант Вощанов.

Наблюдая такой неподдельный служебный энтузиазм Вощанова, начальник отделения спал и видел, как бы поскорее надеть на него офицерские погоны и сделать своей верной рукой и зорким оком в должности инспектора службы роты ППС. С этой целью под угрозой дисциплинарного взыскания Вощанов регулярно направлялся для получения высшего образования в ведомственный юридический институт. Вощанов же, напротив, спал и видел, как бы подольше оставаться в сержантах. Ибо сейчас он отвечал только за себя, а к ответственности за кого-то другого он был не готов. Особенно к ответственности за таких разгильдяев, что водились в их роте. Незначительная разница в жаловании никак не компенсировала подобных моральных проблем. Поэтому каждый год он на экзаменах проваливался. Хотя весьма затруднительно провалить экзамены при условии, что количество рекомендованных в институт сотрудников по традиции в точности равнялось числу мест.

(Осмотрели комнату 1430 и поговорили с Кузьминским.)

От Кузьминского добиться толку не удалось. Он был страшно возбужден и ничего не хотел слушать.

— Они, наверное, из КГБ. Они хотели меня убить!

— Да кто они?

— Эти громилы! Они меня ударили и втащили в комнату! Они хотели получить видеомагнитофон с кассетами. Они меня били и пригрозили, что выбросят в окно. Я чудом сумел от них сбежать.

— Сколько было этих людей?

— Меня били трое! И, по-моему, еще двое сторожили в коридоре. Они все были с автоматами.

— Как по-твоему, зачем сотрудникам КГБ, тем более с автоматами, нужен твой видеомагнитофон?

— Да они же из КГБ, как вы не понимаете! — Кузьминского просто трясло.

В конце концов Хусаинов выставил эту ходячую истерику из кабинета, приказав прийти завтра в 10:00 и успокоиться.

Выпроводив Кузьминского, Хусаинов снова взялся приводить в порядок мысли.

"На комитетчиков они совершенно не походили. Те ни в коем случае не станут грозить оружием и устраивать ограбление. Впрочем, автоматы ему, наверно привиделись — воевать у нас тут все равно не с кем. "Соседи" без проблем получили бы санкцию на обыск, спокойно изъяли видик и… кино, что ли смотрели бы у себя в конторе?

Мафия? Нет, слишком умело они работали, слишком хорошее у них снаряжение. Да и зачем им прилагать такие усилия ради какого-то Фотиева и его видика. Для бандитов главное — деньги, а тут, вроде бы, игра свеч не стоит.

Значит, наши? Нет, это просто смешно! Видел я, как менты гоняются за ментами[4], но чтобы вот так…

Значит, все-таки коллеги Дрожжина. А то и он сам. Появились эти молодцы сразу после того, как я его побеспокоил. Оружие, прыжок из окна… Похоже на спецназ."

Немедленно следовало доложить Валентинову. Но тот уже ждал возле дежурной части.

— Ты где сейчас был?

Вопрос прозвучал как-то странно. Хусаинов не понял, просто ли начальник хочет знать подробности происшествия, или они что-то напортачили, и сейчас последует разнос. Обычно это становилось ясно по тону начальника, но в этот раз понять было нельзя. Пока зам по розыску думал, в каком ключе построить свой доклад — в оправдательном или информативном, начальник под локоток отвел его в угол и сам начал рассказывать.

— Помнишь, вчера у тех грузинов изъяли в машине радиостанцию. Сейчас я ее включил, думал, послушаю, какие волны она ловит. И слышу буквально следующее. Ему, дескать, сообщили, что тот очнулся и рассказал милиции, что в комнате 1252 его могут поджидать, так что давай быстрее заканчивай и смывайся. Другой ответил, что понял, а через минут пять говорит, мол, меня застали прямо в комнате, пришлось уходить через окно. Комнаты с такими номерами в ближайшей округе только в нашем здании. Я спрашиваю у дежурного, он говорит, ты с ребятами на двенадцатом кого-то ловишь.

— Да, именно в 1252! И он ушел через окно! — подхватил Хусаинов. — Значит, у них еще и рации были!

Он подробно доложил начальнику о происшедшем. Мысль о том, что неизвестные прослушивали телефон, пришла к ним одновременно.

"Жучок" на телефонном щитке отыскался довольно быстро. Гораздо больше времени ушло на поиски самого щитка. Валентинов пришел в тихий ужас от созерцания, в каком состоянии находятся провода от телефонов его отделения. В грязнейшем тупике темной лестницы, насыщенной недвусмысленными запахами, в распахнутой коробке, со следами многочисленных подключений… К счастью, ответственными за такой вопиющий бардак являлись не его подчиненные, а то бы им пришлось сильно пожалеть, что вообще на свет родились — устраивать разносы Валентинов умел и где-то даже любил.

Казалось нелишним проверить на предмет прослушивания и саму контору. Для этого начальник связался с Алексеем Петровичем, и тот пообещал прислать наутро специалистов. История с прыжками из окон двенадцатого этажа показалась ему заслуживающей внимания. Валентинов тоже склонялся к версии, что "неизвестные с четырнадцатого" могут быть связаны с Дрожжиным, и хотел попробовать задействовать здесь "соседей".

Но особой надежды узнать что-то по этому каналу не возникало. Комитет оставался верен своему "принципу черной дыры" — они с готовностью выслушивали любую информацию, но дождаться хоть слова в ответ было почти невозможно.

Специалисты от Алексея Петровича прибыли рано утром и, повертев ручки на своем аппарате, уверенно направились в кабинет зама по розыску.

Хусаинову позволили, хотя и со скрипом, присутствовать при процедуре. Микрофон нашелся на самом видном месте — на оконном стекле. Он был замаскирован под пятнышко грязи. На многочисленные вопросы по поводу типа устройства, дальности действия, происхождения, времени установки и т. д. спецы отмолчались.

— Вам сообщат то, что следует, — заявил один из них, стараясь придать голосу весомость.

Зам по розыску сообразил, что здесь спорить бесполезно.

"Ладно, Алексей Петрович потом расскажет, никуда не денется," — подумал он. С куратором у зама сложились свои, пускай редкие, но взаимовыгодные отношения. Снова повернувшись к спецам он ахнул:

— Что ж вы делаете, вашу мать?!

Комитетчики вынимали оконное стекло. Отцеплять микрофон здесь они не захотели. Несмотря на все протесты, одного стекла Хусаинов лишился. На возврат он даже не надеялся. Второе же стекло в окне его кабинета разбили еще весной, и таким образом сейчас в комнате установилась приятная сентябрьская погодка, осенний ветерок весело шевелил документы на столе, а к вечеру в гости пожаловала кошка.

— Под пятно грязи, говоришь? — заметил Валентинов, выслушав отчет зама. Бардак у тебя в кабинете. Я сам такого никогда не допускаю, — он кивнул на окна своего кабинета, как всегда, плотно зашторенные.

И в этот раз доклад начальнику не остался безнаказанным. Найденные "жучки" вызвали проведение очередной ОПЕРАЦИИ, правда, несколько нетрадиционной. В это утро весь личный состав с тряпками и ведрами "обеспечивал безопасность" окон конторы. Начальник приказал, чтобы к концу смены все стекла были идеально чисты. Но накопившаяся с 1953 года[5] грязь упорно сопротивлялась, явно став на сторону врага.

Кулинич попытался было улизнуть от работы. Он направился в контору Треста озеленения, собираясь задержать кого-нибудь за пьянство на рабочем месте (там труднее было встретить трезвого) и заставить работать вместо себя. Но Валентинов моментально пресек эту попытку, Кулинич был публично обозван "уклонистом" и отправлен на работу. Работали, согнувшись в три погибели, так как окна отделения располагались на уровне земли, а иные даже ниже. Тут Кулинича настиг еще один удар. Пробившись через первый слой грязи на внешней стороне окна своего кабинета, он обнаружил, что это вовсе не его кабинет, а соседняя комната, принадлежащая, кажется, какой-то хозяйственной службе.

К 10 часам, как и было назначено, в отделение явился Кузьминский. Внеочередной субботник к тому времени уже сошел на нет. Ребята из безопасности тоже отработали. Хусаинов вместе с начальником отделения взялись за центрального персонажа вчерашних событий (впрочем, Валентинов вскоре вынужден был заняться своими делами), а Кулинича со Шпагиным услали опрашивать проживающих на 14-м и 12-м этажах по тому же поводу.

Студенты, живущие поблизости от 1430, которые и в день убийства крайне неохотно отвечали на вопросы, теперь возмущались, что их "уже в третий раз беспокоят с идиотскими вопросами"; доходило даже до непарламентских выражений.

Через некоторое время Шпагин сообразил, что они обходят соседей убитого лишь вторично, в то время как все в один голос повторяют примерно одно и то же: "В третий раз, сколько ж можно!". Сергей осторожно поинтересовался, и выяснилось, что не далее как вчера кто-то уже обходил комнаты и выспрашивал про Фотиева и его знакомства. Посовещавшись с Кулиничем, Шпагин позвонил на всякий случай Валентинову, чтобы твердо увериться, что никто из отделения вчера здесь на работал. Следователь также не мог никого прислать, ибо он звонил вчера же, жаловался на нехватку времени и фактически полностью переложил дело на них. Оставалось одно — связать этот факт со вчерашними действиями двух неизвестных.

Пришлось решиться на непопулярные меры — обходить жилой сектор в четвертый раз и собирать сведения об этом вчерашнем визитере. Вырисовывалась интересная картина: некто, скорее всего, один человек, вчера обошел соседей и знакомых Фотиева, пытаясь узнать примерно то же, о чем спрашивали после убийства связи Фотиева, возможные конфликты, появление посторонних. Он, как выяснилось, представлялся работником милиции и демонстрировал удостоверение, которое никто толком не рассмотрел. Приметы, достаточно скудно описанные студентами, при желании можно было натянуть на одного из напавших на Кузьминского — там и там все было среднее и незапоминающееся. Один из студентов вспомнил, что приходившего к нему человека, он видел часом позже на первом этаже.

Многим из свидетелей показалось подозрительным, что их опрашивают повторно о том же самом, да и спрашивающий имел ряд странностей. Но никто в милицию не сообщил, поскольку в прессе очень много писали о шпиономании в сталинские времена. Прослыть же сталинистом каждый боялся куда сильнее, чем, к примеру, педофилом.

Тем временем в отделении "потрошили" Кузьминского. Допрос вел в основном Хусаинов, в начале участвовал также начальник, а позже ассистировал Муравьев. Кузьминский кололся туго, но без особых проблем. При аккуратном и дотошном отношении к деталям опытный зам по розыску достаточно быстро запутал его и постепенно продавливал, вынуждая сознаваться шаг за шагом. То, что он наплел вчера на этаже, было, мягко выражаясь, не вполне точным изображением реальности.

Двое неизвестных не затолкали Кузьминского в 1430-ю комнату, а застали его там. Оказалось, что наш герой имел довольно тесное знакомство с убитым, в основном делового характера. Узнав о его смерти, он сильно испугался, но чего именно — сам толком не мог объяснить, он называл это одним словом "впутаться". Кузьминский оказался человеком мнительным и даже, пожалуй, трусоватым. Кроме торговых контактов, они с Фотиевым вместе клеили безотказных девчонок-филологов, пару раз вместе выпивали, обсуждая довольно откровенно политические проблемы. Но дело не в этом. После колебаний Кузьминский рассказал, что перед убийством он одолжил Паше одну свою видеокассету не очень пристойного содержания. И боялся, что кассету найдут, по ней выйдут на него и совершат над ним то самое ужасное действие — "впутают". И Кузьминский решил кассету выкрасть.

Проникнуть в комнату Фотиева оказалось совсем не сложно. Пять минут страха — и Кузьминский держал в руках свою кассету. Вот тут-то его и накрыли двое неизвестных. Появившись в комнате как из-под земли, они напугали незадачливого вора до полусмерти. Сначала Кузьминский подумал, что это милиция, но чуть позже даже у него хватило ума сообразить, что милиция так не действует. Отобрав вырученную было кассету, Олегу сунули под нос пистолет с глушителем и начали втолковывать, что он отсюда живым не выйдет, если сейчас же не сообщит, где остальные кассеты. С трудом соображая, Кузьминский пролепетал, что остальные у него дома — действительно, у него дома лежала еще одна кассета подобного содержания. Далее действие в основном не расходилось с его прежними показаниями: эти охотники до видеокассет повели Кузьминского в его комнату, по дороге он попытался сбежать, но получил по затылку и остался отдыхать в коридоре, где его и обнаружила комендантша. Страшное слово "впутаться " вновь прозвучало в ушах любителя клубнички. И сама собой сложилась в голове стройная, как пакет лапши, версия…

Кузьминский Олег Владимирович, 1967 года рождения, уроженец Москвы, русский, студент философского факультета, постоянно прописанный в Смоленске и проживающий в общежитии, в комнате 1252, ранее уже задерживался за незаконную продажу сигарет, Муравьев поднял соответствующие документы. К тому задержанию приложил руку Крот. По его сведениям, Кузьминский был обычным спекулянтом.

Когда фальшиво раскаивающийся спекулянт покинул кабинет, Хусаинов позвонил Алексею Петровичу. Он надеялся использовать против разведчиков (он уже не сомневался, что двое незнакомцев — из ведомства Дрожжина) возможности КГБ. Как и всегда, из этих планов ничего не получилось.

— Изъятые вчера предметы, по всей вероятности, иностранного производства ("Особенно стекло", — тоскливо подумал Хусаинов). Так что надо произвести ряд специальных мероприятий. О результатах мы вам сообщим.

На предположения Хусаинова о принадлежности вчерашних разведчиков к военному ведомству Алексей Петрович ответил столь же туманно. Понять, что он имеет в виду, как любили писать сыщики в своих рапортах, "не представилось возможным".

На столе у Алексея Петровича лежал поступивший утром запрос. Отдел административных органов ЦК КПСС настоятельно требовал представить все имеющиеся данные на сотрудников 206 отделения милиции Хусаинова М.А. и Валентинова Б.В., в особенности об их побочных заработках и возможных связях с иностранными гражданами. Поверх запроса красовалась резолюция "Окажите помощь" — точно такая же, как и на докладной Валетинова. Рассматривая эти бумаги, Алексей Петрович испытывал беспокойство за свою дальнейшую карьеру и сильное желание уйти в отпуск. Поразмыслив, Алексей Петрович взял обе бумаги, скрепкой прикрепил к ним стопку листовок "СД" и записку "ВИТЯ — СЕКСОТ" и аккуратно засунул собранные материалы в щель за полку в своем сейфе. "Потеряв" таким образом бумаги (причем, без нарушений режима секретности) и опечатав сейф личной печатью, Алексей Петрович почувствовал себя гораздо увереннее.

В отделении тем временем тоже все улеглось. Суматошное утро с уборкой микрофонов, беготней по этажам и выжиманием Кузьминского наконец закончилось. Начальник отбыл в управление (напоследок надавав всем заданий), и по кабинетам ненадолго распространилась благословенная тишина.

Глава 4

Увидел пьяного — отойди

4-я заповедь "козла"

— Ты чего, мать твою, не видел, какие я фишки ставил?!

— А у меня они были?!

Кулинич после разгромного поражения предъявлял претензии своему партнеру сержанту Вощанову, в то время как победившая сторона в лице Муравьева злорадно рисовала под столбцом "ОНИ" жирную букву "К".

— А фигли ты на пустых дуплился?

— Чтоб не отрубили.

— Дурак! Заходчик-то — я!

— Сам зашел, сам и играй!

— Да-а-а… Тяжело играть одному против троих!

— Играете? — в приоткрывшуюся дверь шагнул университетский куратор из Комитета, Алексей Петрович (известный также как Владимир Николаевич). За его спиной мелькнуло лицо Кости Побелкина.

— Давайте с нами, — попытался пошутить Муравьев.

— Доигрались уже! — Алексей Петрович был явно не в лучшем расположении духа и, по-видимому, собирался испортить настроение всем остальным. — Вы ЭТО видели?

Он извлек из портфеля мятый листок бумаги, вложенный в прозрачную пластиковую корочку. То была листовка Союза демократов, призывавшая студентов и сотрудников Университета на митинг, "посвященный памяти члена Союза Павла Фотиева, убитого палачами коммунистического режима за свои убеждения". Митинг должен был состояться сегодня. Подписала листовку Стародомская.

— Ого, — мрачно заметил Муравьев, проглядев бумажку.

— Что "ого"?

— Митинг не успел начаться, а вы уже знаете.

Алексей Петрович возмущенно всосал воздух, собираясь разразиться ругательствами, но в разговор вовремя встрял Кулинич, одновременно пихнув молодого коллегу в бок:

— Из города силы будут, или мы сами обеспечиваем?

Куратор начал инструктаж.

Через час вернулся Хусаинов, ходивший вместе со Шпагиным осматривать комнату Кузьминского, и застал в отделении Алексея Петровича, распоряжавшегося как начальник. Валентинов уехал вовремя.

Митинг не был разрешен, но разгонять его самочинно не рискнул бы ни Валентинов, ни тем более оставшийся за начальника зам по розыску. От Алексея Петровича при всех стараниях не удавалось добиться инструкций, как действовать в отношении нарушителей Указа о митингах и шествиях. Звонили в ректорат. Там были уже в курсе, но ректору срочно понадобилось в Академию наук по делам, а остальные дружно кивали на него. В районнном управлении мямлили нечто вроде того, что надо действовать в строгом соответствии с законом, но в то же время в духе демократизации и гласности и ни в коем случае не допустить провокаций экстремистов и тому подобное. Короче, приказа на разгон не поступило, но и допускать несанкционированный митинг начальство тоже не велело.

Рассерженный Шпагин неофициально предложил поручить митинг Кроту или Галкину — с них все равно спрос невелик. Однако предложение было отвергнуто как антисоветское и пораженческое, а также слишком жестокое по отношению к участникам митинга.

Митингу придавали значение не только демократы, но и власти. Его даже удостоил своим посещением один из руководителей "Пятерки", курировавший подобные мероприятия.

Этот специалист по митингам был известен под кличкой Ватсон. Каждый раз, когда собирался или только планировался митинг или какое-нибудь подобное безобразие, он прибывал на место на своей машине, которую неизменно узнавали по номерам. Номера, конечно же, каждый раз менялись, но жуткие разводы от гаечного ключа на них из-за многократной перестановки бросались в глаза всем. Собравшихся милиционеров он, верный комитетовскому высокомерию, приветствовал иронически: "Привет, холмсы!" Естественно, ему отвечали: "Здравствуйте, Ватсон!"

Однажды демократы каким-то чудом смогли его провести. Ватсон определил, что митинг "СД" планируется на площади Маяковского. Своевременно ее оцепили, стянули соответствующие милицейские силы на случай, если митинг все же попытаются провести. Пришло время, но манифестантов не наблюдалось. Ватсон в раздражении вышагивал по площади, стараясь походить на штатского, но это у него плохо получалось, потому что на всей оцепленной площади он был один. А митинг тем временем шел на Пушкинской.

На сей раз вышел тоже в некотором роде конфуз. Стянутых сил оказалось явно больше, чем участников митинга. Вокруг оратора толпилось десятка два студентов, и еще примерно столько же стояло группками поодаль. От Большой Конторы кроме Ватсона с помощником присутствовал также Алексей Петрович, рядом с ним стоял командир взвода ОМОНа, а его бойцы ждали в автобусе в ста метрах от места митинга. Трое сыщиков, не считая самого Хусаинова, были в штатском и еще два сержанта в форме сидели на лавочке неподалеку. Разумеется, замполит Незлобин влез как дурак в самую гущу студентов и внимательно слушал оратора. Конечно же, приперся Крот со своими ребятами. Проректор по режиму невдалеке болтал о чем-то с секретарем парткома, а четверо их сотрудников, почтительно обступив, внимательно слушали руководство. Еще двух мужиков в строгих костюмах не удалось идентифицировать, раньше Хусаинов их не встречал. Комсомольское начальство старалось держаться поближе к партийному и в то же время не слишком дистанцироваться от основной массы студентов. Первого секретаря вузкома Слонова сопровождали четверо комсомольских деятелей, в их числе Костя Побелкин, который, заметив Крота, заскрипел зубами.

Хусаинов приметил даже появление Индуса — многократно судимого рецидивиста-карманника, лицо которого он хорошо помнил по ориентировкам МУРа. Этот щипач специализировался на массовых мероприятиях, а митингов сейчас проводилось предостаточно, и народ на них увлекался до такой степени, что Индус ходил по чужим карманам, как по своим собственным. Для него настали золотые времена. Более того, стало значительно безопасней. Скажем, в транспорте или на рынке в случае провала вор рисковал поплатиться собственной шкурой, и даже при задержании сыщиками граждане норовили устроить над ним самосуд. На митинге же расклад был совершенно иной. Стоило крикнуть что-нибудь о преследовании агентами КГБ, как возбужденная толпа бросалась на выручку и отбивала вора у оперативников[6].

Индус покрутился минуту и, видимо, не сочтя данное вече достойным своего внимания, исчез.

Едва подошли первые слушатели, на постамент памятника рядом с Ломоносовым вылез Гринберг. Яростно размахивая руками и поминутно рискуя свалиться, он начал речь. Руслан Аркадьевич то срывался на фальцет, заливая первые ряды слушателей потоками слюны, то понижал голос до интимного шепота. Хусаинов понимал лишь отдельные слова: "Мировое сообщество… тяжелая утрата… тоталитарный режим… чудовищное преступление… наглая провокация КГБ… мировое сообщество… борцов за права человека… преследования по убеждениям… присутствующие здесь осведомители… уедем все… не потерпим… массовые убийства свидетелей…"

Вскоре Гринберг пошел уже по третьему кругу и, видимо, поняв это, остановился. Митинг начал потихоньку рассасываться. Инцидентов не случилось. Хусаинов направился к отделению, вслед за ним пошли проректор и мужики в костюмах. До Хусаинова донеслись сказанные вполголоса слова кого-то из них: "Да сколько же с ними цацкаться будем, товарищ подполковник?!" В отличие от выступления Гринберга, эта речь звучала куда эмоциональнее.

Алексей Петрович выглядел довольным, и сыщики надеялись, что он на этом основании не станет докучать им своими дурацкими поручениями. Его пригласили в отделение на чашку кофе, хотя имелся в виду несколько иной напиток.

За стаканом Алексей Петрович ударился в воспоминания, припомнив далекие блаженные годы, когда он мог позволить себе несколько месяцев искать автора одной антисоветской листовки, поскольку за все это время ничего более значительного не случалось. И любого крикуна типа Гринберга турнули бы из Университета моментально и без оглядки на всякие там митинги да "голоса".

Алексей Петрович припомнил курьезный случай из тех времен. Как-то в одном из учебных корпусов появилось объявление: "Такого-то числа в такой-то аудитории состоится встреча студентов Университета со старым членом партии, участником Октябрьской революции Львом Давидовичем Бронштейном". Алексей Петрович даже не стал выяснять, чья это шутка, поскольку посчитал ее безобидной. Самое интересное, что многие из студентов пришли на встречу. На двери аудитории их встретила записка: "Встреча с тов. Бронштейном отменяется, поскольку он умер"; кто-то, не обладавший столь тонким чувством юмора, приписал: "…в 1940 году".

Другая история, дошедшая до Алексея Петровича, проходила не по его ведомству, а через партком. В недавние застойные года жили в одной комнате общежития два первокурсника с Кубы и с ними один наш парень. Он был спортсменом, каждое утро вставал в шесть, делал гимнастику, пробежку вокруг корпусов и так далее. И ему обидно было смотреть, как соседи сладко дрыхнут чуть не до девяти, в то время как он поднимается с гимном. Тогда наш спортсмен придумал и кубинцев тоже поднимать чуть свет, утверждая, что гимн Советского Союза полагается слушать стоя. Кубинцы — ребята дисциплинированные, послушно вставали и стоя выслушивали гимн. Эта патриотическая идилия продолжалась целый семестр, а потом несколько освоившиеся иностранцы решили выпросить себе поблажку. И отправились в партком с нижайшей просьбой. Мы, говорят, очень уважаем вашу страну и все ее символы, готовы выполнять все установления, но ввиду больших учебных нагрузок, не могли бы вы в порядке исключения, если это только возможно, разрешить нам по воскресеньям не вставать в шесть утра слушать Государственный гимн СССР. Парня отчислили моментально. Алексей Петрович выразил сожаление, что люди в парткоме оказались совершенно без чувства юмора.

Кулинич в ответном слове вспомнил, как он в те же благословенные застойные годы сдавал в КГБ агента марсианской разведки. Некий воришка вздумал разыгрывать из себя психа. Он утверждал, что прилетел с Марса, отказываясь под этим предлогом сообщать свою фамилию. Бить задержанных в университетском отделении всегда было не принято (что поделать, "с кем поведешься…"), поэтому Сергею поручили расколоть мужичка, ибо сдавать его в психушку — дело муторное и заведомо безвыигрышное. Кулинич пришел в дежурную часть и поинтересовался у задержанного, кто он и откуда. Услышав, что перед ним марсианин, опер деловито осведомился: "Паспорт попрошу! Виза, надеюсь, в порядке?" "Какая виза?" — опешил марсианин. "Как, какая виза? Вы же прибыли с Марса — из-за границы, значит, должны иметь визу на въезд. Нет визы? Очень жаль. Вынужден вас задержать. Дела о нарушении госграницы подведомственны Комитету государственной безопасности, туда я вас и передам" Поскольку воришка рассчитывал в худшем случае на психбольницу, но никак не на следственный изолятор КГБ, он предпочел признаться в своем земном происхождении.

После того, как Алексей Петрович ушел, воспоминания на комитетовскую тему продолжились, но уже не столь беззлобные. Кто-то припомнил видеокамеры в сортирах — старую мозоль Хусаинова.

Несколько лет назад, во времена застойные, теперь почти былинные, в туалетах Главного здания были замечены надписи и изображения фашистского содержания. В отличие от традиционных голых баб и непристойных стишков, коими непризнанные творцы испещрили в уборных все вертикальные поверхности, данное явление заслуживало, по мнению компетентных органов, пристального изучения. Комитетчики установили в туалетах скрытое видеонаблюдение, пытаясь поймать неонацистов. Как раз в тот же период опера отделения занимались кражами сумок у библиотек, в смысле, искали, кто ворует сумки. В последнее время вещи стали пропадать чаще, некоторые заявители настояли на возбуждении дел, потом дошло до ректора, и там тоже настоятельно попросили принять меры. Короче, очень надо было поймать хотя бы одного сумочного вора, дабы представить пред светлы очи ректората, а также списать на него имеющиеся заявления. Как назло, сумочный вор не ловился. Тут совершенно необходима была техника. Опера обратились к "соседям" с просьбой одолжить хоть одну видеокамеру, но так ничего и не получили. С тех пор Хусаинов свое мнение об Алексее Петровиче и его службе изменил к худшему, хотя старался этого не выказывать. Кстати сказать, сумочного вора они через пару недель таки поймали при помощи иного технического средства. Через муровских знакомых опера достали армейский взрыв-пакет и, заделав его в "дипломат", сели в засаду. Громыхнуло тогда здорово. За использование опасного для здоровья окружающих устройства Хусаинов схлопотал выговор и надолго распрощался с мечтой о майорском звании.

На другой день Валентинов прибыл в отделение после двенадцати. С утра он ездил на совещание к начальнику РУВД полковнику Сидорчуку. Дело Фотиева имело уже широкую известность, не столько общественную, сколько среди верхов. Благодаря активности "Союза демократов", им заинтересовались в МГК. Как всегда, заинтересованность верхов выразилась в понуканиях милиции и требовании ежечасных отчетов. Полковник, видимо, уже получил "накачку" и теперь наседал на Валентинова. Добрую половину совещания он говорил о том, как важно поскорее раскрыть это "дело с политическим душком".

Районный начальник вообще любил поговорить по случаю. К несчастью, существовали люди, по должности обязанные его выслушивать.

— Меня переставили перед фактом, — распространялся полковник. — Обычную уголовщину превратили в политическое дело. И это дело висит над нами как мандоклов меч!

Один не в меру образованный капитан, не сдержавшись, прыснул, после чего судорожно зашуршал бумагами.

Валентинов робко заметил, что расследование — вообще-то должен вести следователь прокуратуры, но Жбан пока что пальцем не шевельнул, крутятся только опера.

— Ваша работа, она тоже оставляет желать быть лучшему, — огрызнулся полковник. Но следователю пообещал "прописать стимул".

Сидорчук, надо сказать честно, был не таким уж дубом. Сам он начинал с участкового инспектора, от "земли" оторвался не так давно и до сих пор еще имел представление о том, что службе помогает, а что — нет.

Сразу от начальника Валентинов поспешил в свою контору.

Подойдя к дежурной части, он хотел уже приказать вызвать к себе Хусаинова с докладом, но дежурный его опередил:

— Еще одно убийство, товарищ майор!

Новость подействовала ошеломляюще.

— По сообщениям граждан, некто Кузьминский выброшен из окна прошлой ночью. Возможно, и сам выбросился, но заявители настаивают на убийстве. Работает бригада с Петровки.

Из всего, что произнес начальник, цензурным было только одно слово:

— Где?

— В северном дворике.

Валентинов тут же направился к выходу из отделения, намереваясь увидеть все лично, однако навстречу ему уже шел следователь дежурной бригады ГУВД. После представления гость сразу взял быка за рога:

— А куда вы девали труп?

— А с чего вы взяли, что мы его куда-то девали?

— А с того, что его там нет!

— А он там был?

— Очевидцы утверждают, что был. И кровь на земле…

"Вот незадача! — подумал Валентинов. — Неужто из моих кто-то учудил? Не должны бы. Все знают, что на месте происшествия трогать ничего не положено. Сказать, что не трогали? А вдруг действительно наши? Выяснять при следователе неудобно…"

В памяти тут же всплыла давнишняя история, происшедшая, к счастью, на территории другого отделения, хоть и в общежитии Университета. Какой-то местный кузьминский навернулся тогда с шестнадцатого этажа. Пролетая, зацепился головой за подоконник на полпути. Голова, естественно, оторвалась и отлетела метров на тридцать, а тело упало прямо под стеной. Дежуривший там молодой сержант сообщил в отделение, а сам отправился охранять место происшествия. Неизвестно, отчего ему взбрело это на ум, то ли решил оказать помощь следствию, то ли подумал, что так удобнее охранять, но он разыскал голову пострадавшего, невозмутимо взял ее за волосы и подтащил к телу. Над сержантом смеялись все окрестные отделения.

Конечно, везде может найтись подобный деятель, но Валентинов, подумав, решил, что у него таких нет.

— Наши не брали. Может, кто из студентов… Решили, например, что он еще жив. Кто охраняет место происшествия? — последняя фраза адресовалась дежурному.

— Я Семена направил, — отозвался Петрович. — Но только мы поздно сообщение получили. Наверное, бригада даже раньше приехала.

Валентинов чувствовал себя неуютно. Он привык знать на своей территории все. Во всяком случае, знать все лучше городских. Увидев, что на этот раз оплошал, он немедленно развил кипучую деятельность. Кому-то влетело, и сотрудники под строгим взглядом начальника забегали на полусогнутых.

Достоверно было установлено следующее.

Неизвестный гражданин позвонил в "02" и сообщил, что некто Олег Кузьминский выброшен из окна своей комнаты в общежитии. Прибывшая бригада обнаружила под окнами на асфальте бурое пятно, вокруг которого толпились студенты, возбужденно обсуждая преступление.

Непосредственных очевидцев среди них не нашлось, либо таковые слишком скромничали. Передавали, что кто-то видел, как двое тащили его по коридору к окну, но указать таких свидетелей то ли не могли, то ли не хотели. Однако, студенты утверждали, что это было именно убийство, и убили именно Кузьминского, и сделали это сотрудники КГБ.

Труп же с места происшествия исчез.

При более плотной работе с оказавшимися на месте происшествия удалось получить информацию, что, якобы, все видел аспирант Туманов. За ним тут же послали сотрудника.

Однако эксперт, произведя предварительный анализ на месте, взялся однозначно утверждать, что пятно на асфальте может быть чем угодно, но не кровью. Пока криминалист продолжал суетиться со своими пробирками, Валентинов медленно обошел вокруг страшного бурого пятна на асфальте, возле которого кто-то уже положил цветы. Затем осторожно присел, поскреб ногтями поверхность и понюхал.

— Бычки в томате "мировой закусон" — вынес Валентинов свое заключение. И, взглянув на криминалиста, добавил. — Что бы мы без науки делали! Трудись, Уленгут[7]. Вон и банка валяется, не забудь приобщить.

Где-то в середине всего этого бардака прибыл следователь Жбан. Ему, видимо, накрутили хвост, ибо он примчался в отделение взмыленный и даже попытался взяться за расследование. Но в такой обстановке ни о каких следственных действиях не могло быть и речи. Покрутившись немного, Жбан уехал.

Сборище зевак возле предполагаемого места гибели демократа Кузьминского плавно переросло в очередной митинг, который, забегая вперед, скажем, повлек и очередные нагоняи. Алексею Петровичу начальство вставило за то, что не смог узнать о готовящемся митинге (который на самом деле никто не готовил). Валентинов же получил по шапке дважды. Первый раз — за то, что допустил антисоветский митинг на своей территории, не принял мер к предотвращению оного. Второй раз — за разгон этого же митинга. На самом деле, разгона не было, Валентинов — не дурак проявлять инициативы в таких делах. Просто собравшиеся во дворике мешали проехать мусоровозу (имеется в виду машина коммунальной службы), водитель долго сигналил, а потом пытался проехать, раздвинув толпу и крыл всех отборным матом. Студенты из принципа не желали уступать дорогу, ругались в ответ, и чуть не дошло до драки. Присутствовавшему здесь Киндеру моментально усмотрелась аналогия с "бульдозерной выставкой", и он тут же кинулся писать статью об этом для газеты "Гражданское достоинство".

Семен, отправленный разыскивать Туманова, вернулся лишь через два часа. Ничего этот аспирант не видел, правда, видела его жена, тоже асирантка. И не сегодня, а 6 дней назад. И не убийство Кузьминского, а инцидент с ним на 14 этаже, когда он пытался сбежать от пресловутых двоих неизвестных и получил по кумполу. Все произошло на глазах у Тумановой. Правда, сообщить в милицию она не поспешила. Хорошо, хоть сейчас не стала отпираться. Показания Кузьминского, подтверждались. Но сегодняшнее происшествие еще больше запутывалось.

В дежурной части Валентинов застал коменданта общежития, принесшую заявление. Как ни странно, кляуза касалась все того же Кузьминского, однако в ней он фигурировал отнюдь не как потерпевший. Полчаса назад, по словам оскорбленной комендантши, Кузьминский стремительно пронесся по этажу, сбил ее с ног и еще впридачу обозвал "партократкой". Комендантша демонстрировала всем, кто не успевал отскочить, свои разбитые очки и требовала сатисфакции. Таким образом, начальник окончательно убедился, что нынешний возмутитель спокойствия жив, хотя, возможно, и не совсем здоров.

Не успел Валентинов вернуться в кабинет, раздался звонок Сидорчука. До начальника РУВД уже дошла информация об убийстве Кузьминского, но, конечно, не успело дойти опровержение.

— …….! — начал полковник. — Что там у тебя…….! Ты что там…….?!

— Никак нет, товарищ полковник. Сообщение об убийстве оказалось ложным, Валентинов поспешил успокоить Сидорчука и пересказал ему полученные на сей час сведения.

Полковник несколько остыл.

— Значит, не убивали, говоришь? Но на меня наседают, понимаешь? Нужны убедительные факты. Значит, во-первых, экспертиза. Ну, это я Жбану поручу. Твое дело — найти Кузьминского живым и здоровым и представить его общественности. И еще показания очевидцев собери, что никто, дескать, из окна не падал, и никого не убивали.

— Зачем показания? Ведь уголовного дела нет. Свидетельств смерти нет, да и заявлений официальных не поступало.

— Ты что, не понимаешь? Демократы вопят… А с меня начальство требует.

— Так почему бы главку не забрать дело себе?

— Умный какой! Там тоже не дураки сидят. Им надо, чтоб было, на кого свалить, если что. Короче! Чтоб завтра у меня на столе были показания свидетелей и сам Кузьминский в живом виде.

Полковник бросил трубку. Валентинов вздохнул. Он уже давно привык спокойно воспринимать самые дурацкие указания начальства. В системе МВД такой навык являлся обязательным для всех, и молодых прежде всего обучали этому "здоровому пофигизму", без которого сотрудник не имел никаких шансов на выживание.

Хусаинов, которому начальник отделения передал приказ Сидорчука (правда, в несколько более мягких выражениях) тоже отнесся к нему внешне спокойно. Его не стоило учить, как надо выполнять идиотские указания.

Разыскивать потерпевшего, который к тому же вовсе не потерпевший, и собирать доказательства того, что преступления не было — такая задача зама по розыску не вдохновляла. Поэтому он искренне обрадовался, когда дежурный привел к нему заявителя о краже. Обычно подобный визит означал еще одно дело, вполне могущее войти в число нераскрытых, ухудшив показатели отделения. Но сейчас Хусаинов видел в нем не потенциальный висяк, а повод заняться любимой работой вместо откровенного идиотизма.

Мужчина лет сорока казался, на первый взгляд, взволнованным, но держался довольно уверенно.

— У нас похищено сто килограммов ртути! Вы обязаны принять немедленные меры! Скорее вызовите собаку!

— Подождите-ка, товарищ. Может и без собаки обойдемся. И покажите ваши документы.

Заявитель оказался доцентом химического факультета. У них из лаборатории пропали несколько сосудов ртути. В принципе, заявителя с таким тухлым делом следовало сплавить. Однако дежурная фраза "Оставьте ваше заявление участковому" замерла на губах. Хусаинов не хотел возвращаться к политическим играм и разборкам с Гринбергом. Он вызвал Муравьева и вместе с ним отправился осматривать место происшествия.

На месте картина выяснилась безрадостная. Бутыли со злосчастной ртутью хранились в незапертом чулане в коридоре факультета. Несколько месяцев туда никто не заглядывал, и вот наконец сегодня утром завкафедрой обнаружил пропажу. Тут же выяснилось, что эта ртуть жизненно необходима для работы всего факультета, и ученый муж направился в милицию.

Как и следовало ожидать, на месте происшествия никаких следов не оказалось. Чулан находился на бойком месте, и украсть бутыли мог кто угодно. Учет — фактически никакой. Стены коридора еженедельно мыла уборщица, так что отпечатков пальцев тоже не нашлось. Сотрудники, работавшие в соседних комнатах, ничего подозрительного не видели и не слышали.

Тем не менее, это все же было нормальное честное уголовное дело без политического подтекста. По нему вполне можно работать и даже попытаться поймать воров.

— Здесь мы больше ничего не найдем, — заявил Хусаинов. — Надо идти от сбыта. Ртуть — вещь редкая, обязательно всплывет.

— Я узнаю, кому вообще может пригодиться ртуть, — предложил Муравьев. — У меня тут есть одна… один знакомый химик…

Знакомые у Муравьева имелись на каждом факультете.

Не заходя в контору, Хусаинов направился в поликлинику. Он помнил, что пары ртути вызывают отравление, и собирался проверить этот вариант.

Со ртутью Хусаинову раньше сталкиваться не приходилось. Слышал он одну историю, которая, впрочем, их не коснулась. Рассказывали, что студенты как-то стащили в лаборатории целую бутыль — несколько литров — ртути. И потащили ее в авоське домой. Бутыль была тяжеленная — вдвоем еле несли. И то ли сил не хватило, то ли авоська порвалась, но на платформе метро они эту бутыль кокнули. Серебристое озеро разлилось по всей платформе и по путям. Людей пришлось эвакуировать. К тому же, что-то там замкнуло — короче, ЧП. Виновники быстренько смылись, кажется их так и не нашли.

Вернувшись в контору, он начал прикидывать план мероприятий — контроль черного рынка, запросить агентуру, ориентировать дружинников, выяснить, в каких производствах она используется. И позвонить знакомому из ЭКУ — спросить, нет ли какого детектора на ртуть.

Тут ввалился начальник, потребовал отчета и заявил, что берет ртутное дело под свой контроль. Ему, видимо, тоже не доставляло особого удовольствия копаться в скользких политических делах. Как обычно, на свет родилась ОПЕРАЦИЯ по поиску и обезвреживанию ртутной мафии.

Уже на следующий день ОПЕРАЦИЯ принесла первые плоды. Муравьев приволок в отделение студента мединститута с пузырьком ртути, с которой тот собирался совершить химическую реакцию купли-продажи. Но под воздействием непредвиденного "катализатора", который заложил экспериментатора, реакция пошла по иному пути, и в результате студент выпал в осадок в "обезьяннике" отделения, а тяжелый металл отложился в сейфе дежурной части.

Привязать задержанного к краже на химфаке не удалось. Ртуть изъяли, а дело отправили в следственный отдел, откуда оно, впрочем, через неделю вернулось.

Свою лепту в ртутное дело внес и Крот. Прекрасно ориентируясь на черном рынке, он в течение следующего дня "сосватал" операм по объявлениям две партии ртути. Одного взяли прямо с товаром, он оказался студентом химфака, но источник живительной влаги находился совсем в другой лаборатории, где, кстати, тоже можно было заводить уголовное дело по факту хищений. А вот с другой парочкой алхимиков пришлось повозиться.

Так вышло, что к назначенной встрече Муравьев, изображавший покупателя, явился вовремя, а обеспечивавшие задержание Кулинич и Хусаинов запоздали зампорозыску с кем-то говорил по телефону. Задержка чуть не обернулась полным провалом, поскольку Муравьев, не имея достаточно хорошего обзора, рассчитывал, что коллеги на месте. Он, договорившись с продавцами, подал условленный "маяк" и вытащил ксиву. Но подкрепление не появилось, и Сергей неожиданно оказался в одиночестве против двоих нарушителей, которые ситуацию моментально просекли.

Опоздавшие сыщики еще на подходе услышали тревожные крики и звон стекла. Когда они подбежали, то застали на месте встречи Муравьева, прижимающего к полу злодея, который уже оставил попытки вырваться, а также перепачканную кровью дверь. Одного из торговцев Сергею удалось заломать, а второй дернул с места происшествия настолько поспешно, что руками вышиб стекло во входной двери и, видимо, располосовал себе осколками руки.

— Займись, — кивнул зампорозыску Кулиничу на дверь.

Но бросаться в погоню за сбежавшим злодеем тот и не подумал. Вместо этого Сергей спокойно развернулся, дошел до отделения, вызвал по радио патрульную машину и попросил отвезти его к станции метро. Подождав у входа несколько минут, он безошибочно выдернул из потока людей парня с безумным взглядом, который торопился к станции, постоянно оглядываясь. Опер отвез его для начала в медсанчасть, а после перевязки водворил в камеру. Бежать задержанный больше не пытался.

Повязанная парочка алхимиков, оказавшихся студентами МИФИ, явилась на назначенную встречу на всякий случай с пустыми руками. Но часок в КПЗ произвел на впечатлительных юношей нужное действие, и они признались, где ртуть и согласились все отдать добровольно. Опера, съездив в мифишное общежитие, привезли две тяжеленных банки с серебристым содержимым.

Какое счастье, что горячие ребята не захватили ртуть с собою на встречу. А то было бы недалеко до беды. Хусаинову недавно рассказали случай, имевший место в Мытищах.

Книга рекордов Гинесса могла бы существенно пополниться, если бы ее создатели черпали материал из наших уголовных дел. Именно в уголовном деле, о котором идет речь, был официально зафиксирован мировой рекорд по метанию тяжестей. Расследуя кражу на автобазе, где в числе прочего похитили некоторое количество аккумуляторной кислоты, сыщик вышел на продавца, предлагавшего аналогичный товар, и решил его застремать. Продавец назначил встречу возле железной дороги. Он явился туда без опаски, с товаром: на тележке у него стояло в сумке два стеклянных баллона по 20 литров каждый. И вот, опер собирается достать кошелек, чтоб расплатиться. А кошелек он держал в сумочке "кенгуру". Молния на сумочке заела, опер рванул сильнее, сумочка распахнулась, и на землю выпали и кошелек, и красная книжечка с надписью "Главное управление внутренних дел". Вор сориентировался в обстановке очень быстро — значительно быстрее опера. Подхватив сумку, он метнул ее на 25 метров (протокольно зафиксированная дистанция) под проходящую электричку, после чего вознамерился скрыться. Правда, сумка угодила не под колеса, а прямо в окно вагона, в результате чего шесть пассажиров получили ожоги разной степени тяжести. Последовавший за метанием спринтерский забег кончился вольной борьбой, и верх в поединке одержали наши.

Авторское отступление

Может быть вы, дорогие читатели, подумали, что авторы обладают слишком буйной фантазией?

Любая фантазия пасует перед нашей советской действительностью!

Еще раз хотим подчеркнуть, что ВСЕ БЕЗ ИСКЛЮЧЕНИЙ эпизоды данного произведения — подлинные. Случаи из практики, приемы работы, способы совершения преступлений, даже высказывания дубов-начальников, коими "крепка наша оборона" — все, что упомянуто в повести, имело место. Пускай не в одно время и не с теми же людьми, но это случалось в действительности! На самом деле, авторы — люди совершенно без фантазии, им даже лень выдумывать имена героев.

Поработайте в милиции хоть годик — поймете, что это один сплошной трагикомический сериал. Комедия здесь на каждом шагу. А трагедия в том, что нельзя переключить на другую программу.

С алхимиками разбирались до поздней ночи. Но на следующий день с утра начальник явился на работу свежий и бодрый. Хусаинов безошибочно понял: у Валентинова снова ИДЕЯ. Догадка незамедлительно подтвердилась. Вызвав зама, начальник без предисловий начал:

— Убийство убийством, а не заняться ли нам сегодня нашими сумчатыми?

Это была старая мозоль 206-го — кража сумок от библиотек. Правила университетской библиотеки, не разрешали заходить туда с сумками и прочими вещами. Студенты — народ легкомысленный — относить вещи в камеру хранения ленились и обычно бросали у входа. Возле каждой двери библиотеки (коих в Университете насчитывался не один десяток) в любое время плохо лежали горы вещей. Уследить за ними никто был не в состоянии, так что пропадали сумки чуть не ежедневно. Ловились сумочные воры плохо, почти совсем не ловились. Правила же библиотеки, овеянные сединою веков, никаким сомнениям подвергаться не могли. И с этой вечной головной болью Валентинов уже почти смирился.

Но временами все же предпринимал некие слабые попытки хоть как-то обуздать библиотечную клептоманию. Вот и сейчас, в порядке очередной ОПЕРАЦИИ, зам по розыску вышел от начальника со специальным, работы некоего мастера Самоделкина чемоданом, который громко ревел, когда его пытались украсть. Хусаинов, в свою очередь, подрядил Кулинича постоять с этим чемоданом возле читалки в первом корпусе, подождать, пока его украдут.

Оставив опера в обед, к вечеру захотел проверить, как тот несет службу. Зайдя в вестибюль корпуса, Хусаинов остолбенел: навстречу ему несли чемодан. Их чемодан, этот самый, противоугонный. Кулинича не видать. Чемодан молчит. Мелькнула даже такая мысль, что наконец-то кто-то Кулинича замочил, не будет он тут больше сачковать.

Хусаинов последовал за чемоданом, хотел посмотреть, в какую комнату пойдет вор, но тот ни в какую комнату не шел, а направился к метро, и зам по розыску дотопал за ним аж до станции. При этом жулик уже настолько расслабился, что когда в вестибюле метро Хусаинов показал ему ксиву и предложил пройти, он искренне удивился: "А в чем дело?!" Чемодан продолжал хранить скорбное молчание. Опер затолкал его в дежурку на станции и вызвал из отделения машину.

Вор попробовал разыграть из себя правозащитника:

— За что вы меня арестовали, не предъявив обвинения? Это противозаконно…

— Да за чемодан, который ты недавно свистнул* в первом корпусе. Не забыл еще?

— Вы не имеете права. Это территория другого отделения.

— Ишь, грамотный! Имею право. И не только правой, но и левой!

Поднесенный к носу аргумент оказался весомым, задержанный успокоился.

Его увезли в отделение, а Хусаинов с чемоданом отправился назад, к библиотеке разыскать Кулинича и объяснить ему, что тот неправ, когда спит на посту. На входе он задел чемодан дверью, и тут-то раздалась душераздирающая сирена. Выключить сразу не получилось: ключ от чемодана, видимо, остался у Кулинича. Пока разъяренный на своенравную технику Хусаинов склонился над ней, пытаясь разобраться, где же кнопка, из-за угла выскочил Кулинич и радостно бросился крутить руки заму по розыску с криками: "Попался, ворюга!" Он очень скоро понял, что обознался, но разок в челюсть схлопотать успел.

Все это происходило при немалом стечении народа. После происшествия собралось еще больше и продолжали подходить, привлеченные воем неуемного чемодана. Комментарии студентов звучали примерно так: "Вот этот черный (это про Хусаинова) чемодан наконец-то украл от дверей библиотеки" — "Почему наконец-то?" — "А потому что вот этот белобрысый мент (это про Кулинича) с утра там его караулил". Слыша подобные комментарии, Хусаинов был вне себя. Выяснилось, что прозорливость студентов зиждилась на том, что Кулинич, сидя в засаде, свою рацию не выключил. Он стоял за углом, возле курилки, пугая проходящих студентов эфирным бормотанием из-за пазухи. Самым удивительным было то, что, невзирая на подобную засветку, чемодан все-таки украли. И вор даже мог бы иметь шансы на успех, не попадись Хусаинову на глаза.

Отослав Кулинича оформлять задержанного, зампорозыску не спеша направился на физфак, где учился, точнее вот уже год как не учился Фотиев, будучи отчислен оттуда в результате происков КГБ, то есть, за академическую неуспеваемость.

По дороге Хусаинов в очередной раз предпринял "мозговой штурм" — попытался осмыслить результаты и выстроить схему дальнейших действий. В голове почему-то вертелась известная песня Высоцкого, не исключено, что она-то и определила логику его рассуждений.

"Ели в этой солнечной Австралии

Друг дружку злые дикари."

1. Фотиев активно занимался спекуляцией, а у них, известно, законы волчьи. Правда, в этой сфере не выявлено конфликтов, могущих привести к убийству. Эта версия крайне маловероятна.

"Мне представляется совсем простая штука:

Хотели кушать — и съели Кука!"

2. Он обманул абитуриентов, причем многих. Те, которых мы нашли, до него не успели добраться. Возможно, добрались другие, но причина для убийства незначительная. Маловероятно.

"За что — неясно, молчит наука."

3. История с Дрожжиной так и не прояснилась. Военное начальство не должно бы покрывать обычного убийцу. Либо Дрожжин не при чем, либо здесь что-то особенное. Версия возможная.

"Но есть, однако же, еще предположенье,

Что Кука съели из большого уваженья"

4. Его смерть принесла выгоды демократам. Провокация? Но они политические убийства, вроде, не практикуют. И Комитету он вряд ли мог сильно помешать: на занятие политикой у Фотиева времени не оставалось. С другой стороны, вокруг этого дела столько завертелось, что, возможно, политика здесь каким-то боком замешана. Однако, маловероятная версия.

"И вовсе не было подвоха или трюка"

5. Не исключено, что к убийству привели отношения или дела Фотиева, о которых мы пока не знаем. Проверка его связей была достаточно глубокой, так что и эта версия крайне маловероятна.

"Ошибка вышла — вот о чем молчит наука:

Хотели — кока, а съели — Кука!"

6. Наконец, случайность. Убийство без особых причин, либо вследствие путаницы. Чем менее вероятны предыдущие версии, тем более вероятна эта.

Какие же следуют выводы?

Надо отработать версии 5 и 6 — неизвестных конфликтов и случайного убийства.

Если это 4-я версия — политика или 3-я — какие-то военные разборки, то ну их на фиг! В такие дела влезешь — ничего хорошего не жди. Правда здесь никому не нужна, зато часто бывает нужен крайний, и сделать таковым милицию очень даже могут. Пусть сами копаются в своем дерьме!

А две первые версии уже достаточно отработаны, пока их оставим, можно будет вернуться лишь в крайнем случае, если ничего больше не найдем.

Эх, жаль, что его ножом! Не могли просто из окна выкинуть: быстро, просто, наверняка и не запачкаешься. Вон, Зинатулина в позапрошлом году выкинули, так ведь одно удовольствие было расследовать. День работы — самоубийство и никаких проблем. Да еще и палку сделали, по 146-й[8].

В тот же день начальник отделения Валентинов, слушая доклад о ходе расследования убийства, неожиданно вспомнил:

— Да, кстати! Линия абитуры у нас была поручена Муравьеву. Ну-ка… начальник потянулся к селектору и велел вызвать молодого опера к нему.

Муравьев явился через минуту. Валентинову это явно не понравилось. Если прибыл сразу, значит, сидел в кабинете и ничем особо важным не занимался. Следовательно, бездельничал.

Про себя Кулинич решил позже по-дружески разъяснить коллеге, что начальнику нравится, когда про опера каждый раз говорят, что он на территории. Но полная неуловимость тоже не поощряется, лучше всего, если тебя можно найти за пятнадцать минут.

Недовольным голосом начальник потребовал отчета по поводу того, что Муравьев сделал в поисках абитуриентских связей убитого. Неожиданно оказалось, что кое-что он сделал. Сергей выложил на стол шесть человек, наказанных им по административке за нарушение порядка занятия индивидуальной трудовой деятельностью, а именно — репетиторской. Он добросовестно отлавливал по одному репетитору в день, составлял протокол, приобщал показания свидетелей занимавшихся у него ребят и их родителей. После чего спрашивал у изобличенного не знал ли тот Пашу Фотиева или кого-то, кто имел с ним дело. Никто не сознался, несмотря на обещание амнистии в случае сообщения требуемой информации. Хотя других своих коллег, левых репетиторов задержанные с удовольствием закладывали.

— Да… шесть — это не статистика, — задумчиво протянул начальник. Муравьев, так ты долго провозишься.

— Быстрее невозможно, товарищ майор. Пока застанешь его, пока свидетелей найдешь, пока все протоколы. Опять же, на репетитора еще выйти нужно. Мне еще кротовские ребята помогали. Каждый протокол — не меньше пяти часов работы.

— Да… пять — это не дело… — так же задумчиво промолвил Валентинов. Кулинич, придется тебе подключаться. Спекулянтская линия у нас практически закрыта, так что переходи на абитуру. Ты сможешь быстрее, я знаю!

— Да, и свяжись с этим… как его… Головастиковым, — бросил начальник, когда опера уже выходили из кабинета. — Он ими перед отпуском занимался. А сейчас укатил в…

Закончить напутствие помешал телефонный звонок. Валентинов, схватив трубку, сделал сложное движение рукой, что означало примерно следующее: "Ну, в общем, не маленькие, сами его найдете"

Прошедшим летом перед уходом в отпуск Валентинов распорядился насчет очередной ОПЕРАЦИИ, объектом которой на этот раз стали репетиторы и мошенники вокруг вступительных экзаменов. "Крепко ударить" по экзаменационным жуликам он поручил участковому Лягушкину. Приказ был суров:

— Пока две сотни жуликов не наловишь, — объявил начальник, — в отпуск не уйдешь!

— На свободу — с чистой совестью, — сострил тогда Лягушкин, выйдя от Валентинова.

Собственная свобода (в виде очередного отпуска) оказалась для Лягушкина важнее чистой совести. Поэтому жуликов он наловил много. Пусть и не две сотни, но значительно больше того, что мог себе позволить добросовестный участковый.

Летом возле приемной комиссии было многолюдно. У дверей толпились родители абитуриентов, мелкие экзаменационные жулики, продавцы шпаргалок, ребята Крота и городские сыщики, прикатившие за легкой добычей. Изредка попадались и сами абитуриенты.

Именно Крот, без хлопот забивавший дежурку мелким жульем, соблазнил тогда Лягушкина (как самого морально неустойчивого сотрудника) на авантюру. Через старого знакомого Хусаинова по "вышке" (Московской высшей школе милиции) участковый выпросил под свое командование Примадонну. Под этой партийной кличкой скрывалось очаровательное создание с такими чистыми глазами за такими наивными очками, что ее казалось невозможным не обмануть. На самом же деле, внештатный сотрудник милиции Яна Чурикова обладала актерскими способностями Людмилы Гурченко в сочетании с хваткой голодного крокодила. На контрольной закупке, где бы она ни проводилась, двух других покупателей обсчитывали на 10–20 копеек, а Яночку — не меньше чем на рубль. Если речь шла о спекуляции, то Яночке неизменно предлагали самый дефицитный товар по таким зверским ценам, что судья потом только диву давался. Где бы Яночка ни появлялась, она моментально вводила во искушение всякого продавца, таксиста, спекулянта, работника сферы обслуживания. Цены моментально превышались, весы начинали врать, квитанции и чеки куда-то исчезали… В общем, наивнейшие глазки Яночки пользовались широчайшей известностью и громадным спросом в узком кругу московских сыщиков, и ее рабочее время было расписано на полгода вперед.

Потолкавшись перед приемной комиссией филфака, несчастная абитуриенточка из провинции за четверть часа обзавелась тремя десятками визитных карточек всевозможных репетиторов и родственников декана. В отделении Яночка огорошила Лягушкина простым вопросом:

— Работаем только по мошенничествам?

— А что, — поинтересовался Игорь, — там еще что-то есть?

— Если надо, сделаем три четких изнасилования. Кроме того, там есть еще один брачный аферист и пара кобелей, но это уже просто аморалка, — Яночка выбросила в корзину несколько визиток, на одной из которых опер успел прочитать фамилию замдекана.

В отделении отловленные жулики винили в своей беде кого угодно, кроме ясноглазой провинциалочки. В один день Лягушкин стал счастливым обладателем сразу шести свеженьких уголовных дел. Настроение омрачал только выговор от Валентинова.

— Ты кого к нам привел? — грозно рычал хорошо отдохнувший в отпуске начальник.

Оказалось, что прекрасная Яночка сделала несколько собственных, весьма нелицеприятного свойства, выводов о работе 206 отделения. И как-то при случае поделилась этими выводами ни много ни мало с начальником ГУВД, с которым оказалась в приятельских отношениях. В результате первый рабочий день Валентинова был омрачен разговором с начальником Инспекции по личному составу. Борец за чистоту милицейских рядов пригрозил лично приехать в 206-е и пересажать весь сержантский состав за поборы, а заодно и самого Валентинова за потворство. По закону всемирного тяготения, лавина нагоняев распространилась вниз и настигла участкового Лягушкина в последний день перед отпуском. Уехал он отдыхать с глубоким чувством неразделенной обиды. И этим своим чувством сейчас и делился с Муравьевым, который сумел-таки найти его по телефону в Кисловодске. Почти никакой полезной информации кроме того, что Валентинов — … Лягушкин не сообщил. Видимо, предстояло начинать разработку абитуриентской темы с нуля.

Муравьев ловил репетиторов достаточно сложным способом. Сейчас эта задача перевалилась на Кулинича. Время на такую ерунду он тратить не хотел, поэтому пошел более быстрым путем.

По его прикидкам, репетиторы-"леваки" должы были проводить свои занятия в университетских аудиториях. Занятия у студентов кончаются в основном к 17:30, так что репетиторам имеет смысл начинать в 18. За 15 минут до этого срока Кулинич сидел в вестибюле второго корпуса.

Он не прогадал. Сразу же обратили на себя внимание несколько молодых людей, судя по их робким повадкам, не студенты. Отправившись за ними, опер дошел до аудитории на 8 этаже. К шести там собралось человек двадцать школьников, чуть позже появился искомый репетитор. Это был молодой человек лет тридцати в ужасных квадратных очках, с безнадежно испорченной осанкой и каким-то нескладным портфелем. У него на лбу явственно проступала должность младшего научного сотрудника.

"Попробую взять на понт," — подумал Кулинич и, спустившись вниз, вызвал из отделения двух сержантов в форме. Когда он вместе с ними бесцеремонно ввалился в аудиторию, произведя даже несколько больше шума, чем необходимо, это оказало должное действие на преподавателя, а уж о школьниках и говорить не приходится.

— Так, кто тут организатор подпольного предприятия? — напористо начал опер. Сержанты за его спиной угрожающе зазвенели наручниками.

Школьники, сидевшие за столами, сделали геройскую попытку бежать через заднюю дверь. Дверь была забита со дня основания Университета, и побег не удался. Преподаватель замычал что-то неопределенное.

— Вам придется пройти со мной!

— А… это надолго? — робко поинтересовался преподаватель.

— Нет, всего лет на пять, — сострил Кулинич, но молодой человек оказался без чувства юмора, сильно побледнел и лихорадочно стал собирать вещи, пытаясь запихать увесистую папку с бумагами себе во внутренний карман. В контору он прибыл уже полностью готовым к употреблению.

Глядя, как струхнул препод, как он сгибается под каждым словом, опер сразу понял: слабак, расколется на раз. Так и получилось. Написав подробнейшее объяснение, в котором заложил с потрохами своего работодателя и всех коллег, он даже как-то повеселел, ободрился. Облегчил душу, так сказать. Внимательно изучив продукт облегчения, Кулинич наморщился и подумал:

— Оригинально устроена так называемая совесть у русского интеллигента. Совершать преступления она ему обычно не мешает. Только после начинает доставать.

Нескладный преподаватель заложил организатора теневого репетиторского предприятия. Он нанимал преподавателей из числа сотрудников Университета и аспирантов, привлекал слушателей-абитуриентов, устраивал занятия. Себе за посреднические услуги хозяин забирал 50 % выручки. Эксплуататором трудовой интеллигенции, пережитком капитализма, ростком нового предпринимательства оказался некий Янев Анатолий Кириллович.

Хотя и представлялся доцентом, но фактически он состоял в должности техника, заботам которого поручалось обслуживать оборудование лекционных аудиторий. Благодаря этому обстоятельству, Янев имел помещение для проведения занятий и пускания пыли в глаза ученикам. Впрочем, надо отдать ему должное, математику в объеме школьного курса он знал хорошо, а собранная за три лета коллекция экзаменационных билетов давала возможность поднатаскать ребят в решении задач.

Два часа неутомительных наблюдений за "кабинетом" Янева дали полное представление о характере его занятий. Здесь Кулинич не собирался затягивать разработку и посчитал, что сможет добиться желаемого решительностью и напором.

Бесцеремонно зайдя в комнату, где Янев занимался с двумя абитуриентами, он продемонстрировал удостоверение, записал фамилии школьников и отослал их.

Как только ребята вышли, опер откинулся на кресле и взял самый развязный тон, на какой оказался способен:

— Короче, Кирилыч, мне до фени твой маленький гешефт за казенные средства. Я расследую убийство, и ты меня интересуешь лишь постольку-поскольку. Через 24 часа я хочу знать, кого этим летом кинул Паша Фотиев на абитуре. Даю наводку: скорее всего, это человек с солнечного Юга. Иди куда хочешь, но принеси мне информацию. Не узнаешь до завтра, этого, — он бесцеремонно замахал перед лицом притихшего Янева отобранными ключами от аудитории, — ты больше не имеешь. Дело я на тебя оформляю — это раз. Письмо проректору Зайцеву о твоих художествах это два. Ну и по линии парткома тебе устроим, товарищ кандидат в члены КПСС… На девятом этаже[9] бывал? Видал, в приемной картину "Допрос коммуниста"? Это про то, что делают на девятом с такими, как ты. Короче, с универом можешь уже прощаться… Веришь, что я тебе это организую? Правильно, с меня станется. А посему вот такие мои условия. Зайдешь завтра ко мне в отделение, в первый кабинет.

Не слушая ответа, Кулинич вытолкал несостоявшегося доцента из его комнаты, замкнул дверь и положил ключи себе в карман.

— Паспорт захвати, — бросил он через плечо, направляясь к выходу. — А если без информации придешь, еще и теплые вещи.

Конечно, Янев на другой день явился без теплых вещей.

Описанная им ситуация оказалась весьма близкой к тому, что предполагали сыщики. Фотиев еще в прошлом году превратил вступительные экзамены в доходное место. Знакомясь с родителями абитуриентов, коими летом были обсижены возле Университета все скамейки, он предлагал им протекцию при поступлении. Брал по-божески и давал при этом "гарантию": не поступившим все деньги возвращались назад.

Разумеется, Паша Фотиев и не думал никому помогать. Вопреки сплетням, повлиять на решение приемной комиссии было не так-то просто. Как и всякий дефицит, места в Университете если и продавались, то не всем подряд, а только своим и через надежных посредников. Однако и ненадежные, вроде Паши, без дела не оставались. Из нескольких десятков доверившихся ему абитуриентов кто-нибудь да поступал — без всякой протекции, как Михайло Ломоносов. Их деньги Паша считал своим законным гонораром, остальным добросовестно возвращал.

Верный и безопасный способ заработка он решил применить и этим летом, но то ли пожадничал, то ли пустил деньги в оборот… одним словом, решил ничего не возвращать неудачникам, надеясь, что жаловаться они все равно не пойдут. В этом предположении Паша не ошибся, но некоторые из потерпевших захотели разобраться с ним самостоятельно и предприняли некие попытки найти несостоятельного посредника. Долго искать не пришлось: кое-кто из коллег Янева (не исключено, что и он сам), видя в Паше недобросовестного конкурента, с готовностью сообщил интересующимся его адрес.

Одним из дававших деньги Фотиеву за липовую протекцию при поступлении своих чад был некий Реваз, тот, которого повязали в ночь убийства, а о другом Янев знал только то, что зовут Рашид, и что он постоянно торгует фруктами на одном из столичных рынков.

По поводу того, как провинциалы "поступают" своих чад в институты, Кулинич вспомнил историю, дошедшую до него из МВД Эстонии.

Бедная эстонская бабушка из Пыльва отправилась устраивать своего внука в Тартусский университет. Она приблизительно выяснила, кому в университете нужно дать, взяла с собой деньги и поехала. В поезде словоохотливая старушка рассказала попутчикам о своем внуке, о том, куда едет и зачем. Попутчики поведали о своих детях, а также надавали провинциалке кучу полезных советов.

На вокзале в Тарту к бабушке подошли двое вежливых молодых людей сотрудников милиции. Они поинтересовались у приезжей, не везет ли она с собой наличных денег. Получив утвердительный ответ, милиционеры сообщили, что имеются сведения о появлении фальшивых денег и предложили бабушке пройти в комнату милиции, чтобы проверить, нет ли среди ее денег фальшивых. Необходимая мера предосторожности для всех приезжих, всего на пять минут. Хотя в соседней комнате человек со штампом "ВЗЯТКА" трудился не покладая рук, ушло минут десять. Бабушке вернули ее деньги и отпустили, извинившись за беспокойство.

Превратившаяся в смертоносного троянского коня старушка отправилась в Тартусский университет. Она успела дать взятки пятерым преподавателям, пока остальные не заподозрили неладное, видя, как их коллег выводят в наручниках.

Бабушка, не подзревая о подставе, сработала артистично. Ее простодушные показания, а также наглядно светящиеся в ультрафиолетовых лучах надписи на купюрах позволили соорудить громкое и показательное дело.

На поиски узбека-мецената Кулинич тоже зазвал с собою Муравьева. Памятуя историю в чеченском общежитии, решили сначала заехать "к местным", а потом уже на рынок.

Про трехсотое отделение Кулинич ничего не знал, никогда там не бывал, а поскольку находилось оно в другом районе, то и слышать о нем от коллег из РУВД не приходилось.

Зайдя внутрь, опера на секунду опешили. Представившаяся им картина никак не гармонировала с таким учреждением, как отделение милиции. В коридоре небольшая толпа людей в форме и в штатском при помощи деревянного бруса штурмовала дверь с табличкой "Начальник отделения". Ритмичные удары сопровождались тревожными криками. На подошедших гостей никто не обратил внимания.

— Что это?.. — открыл рот Муравьев.

Кулинич сам ничего не понимал, но сия фантасмагория паники у него не вызвала. Он подумал, что не могли сойти с ума столько людей одновременно. И решил посмотреть, что будет дальше.

После очередного усилия дверь наконец вылетела, и толпа ворвалась в кабинет. Раздались удивленные восклицания, все вывалились обратно и рассыпались по другим комнатам, по-прежнему не обращая внимания на вошедших. Из одной комнаты послышалось: "Здесь они, бля!" Все бросились туда. Заинтригованные Кулинич с Муравьевым, увлеченные общим движением, тоже кинулись на зов и успели заметить три неподвижных тела на полу служебного кабинета и несколько опрокинутых бутылок.

Когда пострадавших отправили в больницу, и все разошлись по делам, наши друзья вспомнили, зачем они здесь и обратились со своим делом к местному начальнику розыска.

Тот с неослабевающим интересом выслушал предысторию вопроса. Когда же Кулинич дошел до того факта, что подозреваемый находится на здешней территории, зампорозыску просто засветился надеждой.

— Ребята, любое содействие с нашей стороны! С этими черножопыми и прочими чурками церемониться нечего. Сейчас скрутим, и он у нас вмиг во всем признается! — зам снял трубку прямого телефона и скомандовал: — Сафронов, машину! А где, вы говорите, он живет?

— Торгует фруктами на здешнем рынке.

Зампорозыску внезапно помрачнел и снова схватился за телефон:

— Сафронов, не надо машину!

Он поглубже устроился в кресле и заявил:

— Боюсь, помочь вам будет непросто. Вы же знаете, что для задержания гражданина требуется мотивированное постановление с санкцией прокурора.

— Нам следователь постановление выпишет, надо только его фамилию установить, — простодушно ответил Муравьев.

— Мы не можем просто так, без достаточных оснований проводить оперативно-розыскные мероприятия. А вдруг скомпрометируем невиновного человека? В таких вопросах надо быть очень осторожным и четко следовать букве Закона…

Кончились эти словоизлияния тем, что зам сбагрил визитеров участковому инспектору со следующим недобрым напутствием:

— Окажите нашим коллегам содействие в сборе интересующих их сведений, хотя я полагаю, что дело это бесперспективное.

Участковый покивал и вяло пригласил следовать за собой. Выйдя до двор отделения, он прошел вдоль сверкающего строя иномарок. Кулинич оглянулся, но никакого посольства поблизости не заметил — дворик принадлежал исключительно 300-му отделению милиции. Машина участкового инспектора — серебристо-серый "БМВ" с подозрительно тяжелыми дверцами — находилась в глубине стоянки. На ней все трое отправились на рынок выполнять заведомо бесперспективную работу.

В машине Кулинич наконец задал мучивший его вопрос:

— А что это у вас происходило сегодня?

— А-а-а, — собеседник сразу догадался, о чем речь. — И смех и грех! Кто такие клофелинщицы, надеюсь, знаете?..

Сегодня утром участковый 300-го отделения Смирнов поймал наконец двух особ подобного рода занятий, которые вот уже полгода были у него как бельмо на глазу. Снимали мужика или двух, опаивали водкой с клофелином, после чего клиент лишался всех денег, а если еще имел неосторожность привести их к себе домой — то и всех ценных вещей из квартиры. За указанный период таким образом были обчищены несколько десятков любителей женщин (только официальных заявлений имелось восемь), среди потерпевших оказались несколько представителей кавказских общин, контролировавших рынок. В силу последнего обстоятельства расколоть задержанных не представляло особого труда, достаточно было пригрозить отпустить их на свободу, где поджидали жаждавшие мести представители Закавказья. При обыске изъяли три бутылки водки с клофелином, кстати говоря, хорошо запечатанные. Эти вещдоки участковый оставил в кабинете на подоконнике. Вернулся — бутылок нет. Куда они могли деваться, сообразил моментально. О том, что сегодня должна приехать проверка из управления, все знали.

Известно, как надо принимать гостей. Но кто-то подвел. Когда проверяющие уже прибыли, у начальника не оказалось водки. Он побежал по кабинетам и увидел у Смирнова на подоконнике. "Передай Коле, что я ему завтра верну", — крикнул он дежурному, пробегая с бутылками в свой кабинет.

На счастье, участковый вскоре пришел и сразу же поднял тревогу. Кабинет начальника оказался заперт, и на стук никто не отзывался. Выбили дверь, но внутри никого не нашли. Начальник отделения с гостями оказались в ленинской комнате. Срочная медицинская помощь в виде промывания желудков дала результат, и проверяющие вскоре отбыли восвояси.

На рынке они с участковым пробыли около часа. Как и ожидалось, безрезультатно. Единственным результатом были несколько килограммов отборных фруктов, которые неведомым образом очутились в машине участкового, пока они гуляли по рынку. Впрочем, хозяин автомобиля эту перемену проигнорировал. Задумчиво сжевав грушу, Кулинич лишь еще больше уверился в первоначальных выводах.

Но дела не бросил. "Ладно, — подумал он, — но несмотря ни на что, люди должны оставаться людьми" На следующий же день он снова прибыл в 300-е, на этот раз в компании большой черной сумки, в которой призывно позвякивало.

Безотказный в обычных случаях метод не сработал. Случай оказался запущенным. Коррупция проникла в 300-е отделение настолько глубоко, что даже водка не заставила вспомнить о служебном долге.

— Ты знаешь, я нашего шефа по-настоящему уваж-ж-жаю, — разоткровенничался участковый, с которым Кулинич "проводил воспитательную работу". — Не по должности, нет. Как личность. Знаешь, за что? За выдержку. За твердость д-д-духа… Ик!

Муравьев проявил деликатный интерес и услышал следующую леденящую кровь историю.

— В прошлом году один хрен*… ну, ты его не знаешь, тоже участковым у нас служил. Так вот, он был с начальником на ножах. Ну, не поделили они кое-что… неважно. Пытался он все время начальнику гадость сделать. И случай представился. Свистнул* он у него печать гербовую. И заныкал. Ну, сам понимаешь, утеря печати — дело подсудное. Другой бы на его месте — в панику. И пропал бы точно. А наш — ничего. Полное спокойствие! Как будто нич-ч-чего не случилось. Так здорово себя держал… Короче, нет печати — и фиг* с ней. И так два или три месяца держался. Если очень надо было — ездили в соседние отделения печать ставить. Потом случайно обнаружили — за сейфом лежала. Сейф у нас такой, доисторический монстр, никогда его не двигали, а тут стали ремонт делать… Короче, нашли эту чухнутую* печать…

Кроме различных баек и сетований Кулинич не добился от "проросших" коллег ничего. Видимо, предстояло действовать на чужой "земле" на собственный страх и риск.

За сутки Кузьминского не нашли. Сидочук был разозлен.

Впрочем, еще через пару часов пропащая жертва партократии уже показалась на горизонте. Муравьев докладывал шефу:

— Я тут на агентурной встрече был. Есть ценная информация.

На самом деле, никакой настоящей агентуры у Муравьева еще не было. Тем не менее, осведомителей и осведомительниц насчитывалось несколько десятков. Причем все они даже не подозревали, что являются осведомителями. Еще со студенческих времен (а учился он тут же, в Университете) Муравьев легко сходился с людьми, и на каждом факультете, в каждой общаге у него было несчетное число знакомых студентов, а еще больше — студенток. За чашкой чая, за бутылкой водки, а то и в совсем интимной обстановке ему простодушно выбалтывали такие вещи, о каких опытный агент мог и не мечтать. И нельзя сказать, что Муравьев старался ради службы. Заводя очередное знакомство, он меньше всего думал об агентурной работе. Но как-то так получалось, что все его амурные и иные похождения шли делу на пользу.

Вот и сегодня, более чем хорошо к нему относившаяся первокурсница Аэлита Владимировна, будущий социолог, пока он коварно кормил ее пирожными, губя стройнейшую фигуру, вдохновенно пересказывала Сергею так взволновавшую всех студентов историю о несчастном спекулянте Кузьминском, которого преследует не то мафия, не то КГБ, как он метался по общежитию, умоляя всех его спрятать, пока наконец не нашел приют у одного доброго человека. У кого именно — большая тайна, но Кузьминский там спрятан надежно, потому что это человек солидный, как выяснилось через минуту, председатель студсовета. А после того, как оказалось, что живет этот отважный герой-подпольщик на четвертом этаже, у Муравьева исчезли последние сомнения.

"Аверченко, гад, опять у нас поперек дороги! Спрятал Кузьминского и радуется, небось, что устроил ментам гадость. Ну, ладно, придется вторично ткнуть его мордой в соответствующую субстанцию, пусть знает свое место!" Впрочем, об этом Сергей думал уже потом, расставшись с наивной Аэлитой Владимировной и решительно направляясь к Главному зданию.

Он решил сразу заглянуть в комнату к Аверченко. Подойдя к комнате, первым делом прислушался. Из-за двери доносилась музыка. Муравьев осторожно нажал ручку, но замок оказался заперт. Опер постучал в дверь. Музыка тут же стихла и послышались крадущиеся шаги. Кто-то на цыпочках подходил к двери. Замок так и не открылся, но через некоторое время приподнялась крышечка почтового ящика, вделанного в дверь. Из-за крышечки на Муравьева уставился внимательный глаз. "Кто там?" — утробно спросил глаз. Муравьев вынул удостоверение и показал его почтовому ящику:

— Милиция. Откройте, пожалуйста!

— А у вас есть ордер на обыск? — поинтересовались из-за двери.

— Я не собираюсь делать у вас обыск, — объяснил Муравьев. — Мне просто надо задать вам пару вопросов.

— А вы Конституцию СССР читали, статью пятьдесят пятую? — назидательно прозвучало из почтового ящика. — Неприкосновенность жилища гарантирована Правительством! Без прокурора вы сюда не войдете!

— Я имею право вызвать вас повесткой в отделение милиции, гражданин Аверченко! — вспылил опер.

— Хорошо. Опустите повестку в почтовый ящик, — с этими словами щель закрылась.

В раздражении развернувшись и направившись обратно, Муравьев столкнулся на лестнице с парнем, спешившим навстречу. "Кого-то он мне напоминает" подумалось ему. Через некоторое время Муравьев вспомнил — это же сам Аверченко. "Интересно, а с кем же я разговаривал?"

Об этой интересной встрече опер, спустившись в отделение, поведал Кулиничу:

— Нет сомнений, что он там. Сидит где-нибудь в шкафу… Но, честно говоря, ума не приложу, как его можно выкурить.

— Выкурить, говоришь, — у Кулинича блеснули глаза. — Ладно, сделаем. Учись, пока я жив!

Опер сорвался с места и побежал в кабинет Хусаинова. Молодой коллега последовал за ним. Сунув нос в приоткрытую дверь и спросив "Разрешите?", Сергей обернулся, сделал рукой жест подождать и скрылся внутри, захлопнув дверь перед носом Муравьева. Примерно минуты три из комнаты слышались невнятные голоса. Кулинич что-то возбужденно доказывал, а зам по розыску, судя по всему, с ним спорил. Когда Кулинич выскочил наружу, по его лицу было видно, что он добился желаемого.

— Значит, договорились? — обернулся опер, уже стоя на пороге.

— Смотри, если что, отвечаешь ты, — донесся в ответ голос зама.

Подмигнув, Муравьеву, Сергей юркнул в помещение дежурной части и несколько секунд втолковывал что-то дежурному, перегнувшись через пульт. Подойдя, Муравьев услышал ответ Петровича:

— Ну… Если Ахметыч разрешил — пожалуйста.

Они оба исчезли в оружейной комнате.

— Пошли.

— Куда?

— Как куда? Брать твоего Кузьминского.

Полдороги они молчали, потом Муравьев все же не выдержал.

— Так что ты намерен делать?

— Это ты правильно сказал — выкурить. Вот мы его сейчас и выкурим.

— Как ты собираешься?..

— Ты, возможно, заметил, что во всех дверях в общаге имеется почтовый ящик.

— Надеюсь, ты не собираешься устраивать поджог?

— Нет, у нас есть кое-что получше! — Кулинич извлек из кармана маленький черный цилиндр. — Последнее достижение демократии, слезоточивый газ в удобной упаковке. Говорят, что эффективнее "Черемухи". Сейчас проверим…

Баллончики со слезоточивым газом появились совсем недавно. О них ходили разнообразные слухи вплоть до самых невероятных. На прошлой неделе первый такой баллончик попался в руки сотрудников 206-го отделения. Его изъяли у фарцовщика Красовского. Собрались уже сажать его за незаконное ношение оружия, но начальник выяснил в РУВД, что имеется установка — баллончик оружием не считать.

Подойдя к двери 417-й комнаты, Кулинич оглянулся, потом осторожно приподнял пальцем заслонку почтового ящика и заглянул в щель. Каждая комната в этом общежитии, построенном еще на закате эпохи Репрессанса, была снабжена почтовым ящиком. На дверях снаружи имелась облицованная бронзой щель с заслонкой, а изнутри под ней крепился ящик, куда падали опускаемые письма. Конечно, почту по комнатам не разносили еще со времен разоблачения культа личности, но иногда можно было оставить записку, не застав хозяина дома.

Кулинич вытащил достижение демократии и скрепку, которую тут же разогнул и начал прилаживать к баллону. Повозившись несколько секунд, он еще раз оглянулся и закрутил проволоку. Раздалось шипение, и Сергей быстро сунул баллончик в почтовую щель. Муравьев машинально добавил несколько спичек в замочную скважину. Опера выскочили на лестницу, удовлетворенно отметив, что их никто не видел. Неожиданно Кулинич повлек коллегу по лестнице вверх, а не вниз.

— Там нам делать нечего, — махнул он в сторону выхода из корпуса, Петрович через минуту вышлет наряд. Считается, что кто-то позвонил в дежурную часть и сказал, что одному человеку на четвертом этаже стало плохо. — Сергей предвкушенно захихикал. — Ну а мы пока зайдем в гости.

На пятом этаже они завалились к девушкам — знакомым опера. Кулинич, оказывается, тоже был не промах по части симпатичной агентуры. С очаровательной Юлей и ее соседкой Боряной они приятно провели время, напившись чая и уничтожив небольшой тазик варенья. А тем временем этажом ниже разворачивались драматические события.

Даже до пятого этажа донеслись дикие вопли из комнаты 417. Затем послышался звон разбитого стекла. Выглянув в окно, Кулинич проводил взглядом вылетевший из окна стол. К сожалению, сам Кузьминский вслед за столом не вылетел, и опера вернулись к прерванному чаепитию.

По возвращении в контору в дежурной части застали примечательную картину. Кузьминский с подбитым глазом сидел на лавочке в обезьяннике. Медицинская сестра из поликлиники сноровисто накладывала шину на ногу стонущей студентке. Постовой крепко держал за рукав приятеля студентки, не давая тому подбить Кузьминскому второй глаз. У всех троих были жутко красные лица — видимо, заграничная демократия оказалась не хуже отечественной "Черемухи". То, что осталось от стола, лежало кучкой в углу.

— Вот, полюбуйтесь на этого бандита! — профессионально возмущенно воскликнул Петрович. — Столами из окна швыряется, честным гражданам не дает прохода. Так этого ему мало, потом еще бросается на людей с железяками!

В целом события разворачивались так. В дежурную часть в самом деле позвонили возмущенные граждане и пожаловались на летающий стол. Правда, заявители не заметили, из какого окна он вылетел, но наряд милиции в это время уже подходил к комнате злоумышленника. В коридоре глазам постовых явилась фантасмагория. Прочная дубовая дверь сорвалась от страшного удара изнутри, и в коридор с зажмуренными глазами, держа наперевес железную спинку от кровати, вылетел Кузьминский. По инерции он промчался по коридору и со всего размаху приложил спинкой по ноге проходившей мимо студентки. Сопровождавший ее парень не пожелал оставить дело так. Только вырвавшиеся из комнаты слезоточивые облака спасли несчастного спекулянта от дальнейшей расправы.

По дороге в отделение беглец проветрился и прозрел. Теперь он мало чем отличался от обычного подвыпившего дебошира. Правый глаз наливался предгрозовой синью. Левый со страхом косился на кавалера. Кузьминскому уже разъяснили, сколько могут дать за причинение менее тяжких телесных повреждений, и он даже не пытался жаловаться или качать права. Пусть и в несколько подпорченном виде, Олег Владимирович готов был предстать перед общественностью, дабы опровергнуть слухи о своей трагической кончине.

Но прежде ему пришлось ответить на вопросы Хусаинова. Зама по розыску интересовало, почему же Кузьминский скрывался. Врать он уже не имел сил. Скрывался из-за того, что боялся преследования КГБ. Неизвестных с 14 этажа он упорно считал комитетчиками, которые расправились с Фотиевым и теперь стремились убрать свидетелей. О том, что его непременно хотят убрать, и лучше будет на время скрыться, Кузьминский услышал и от Гринберга. Он в панике кинулся искать убежища, и неожиданно свою помощь предложил Аверченко, спрятав жертву политического террора у себя в комнате.

Не успел еще Валентинов дозвониться начальнику РУВД с целью доложить, что приказ найти Кузьминского выполнен, как в отделение заявился Пчелкин и моментально кинулся докладывать об успехе своему начальству.

Пока они соревновались, кто быстрее дозвонится и отрапортует, Кулинич подмигнул Муравьеву, намекая, что их работа выполнена, и не мешало бы немного отдохнуть. Компанию в домино им составил сержант Алешкевич, а после первого замеса в кабинет заявился и отзвонившийся Пчелкин, отчего игра приобрела должный интерес. Кулинич привычным движением разметил "пулю" на первом подвернувшемся листке: "МЫ/ОНИ".

Такая шапка являлась местной традицией, которой все ужасно гордились. Рассказывали следующую легенду. Когда-то очень давно в отделении был начальник, не терпящий "козла" и всячески преследовавший игроков. Когда он находил в конторе "пулю", то устанавливал игравших по их инициалам в заголовке, после чего следовали репрессии. С тех пор стало принято обозначать стороны не инициалами игроков, а абсолютно нейтральным "МЫ/ОНИ" при парной игре, либо "Я/ТЫ/ОН" при игре втроем.

Не успела "пуля" протянуться и на один столбик, как Сергей каким-то третьим ухом уловил в коридоре нарастающее шевеление. Чуть погодя на пороге, в точности как три дня назад, возник Алексей Петрович и, покосившись на фишки, сообщил об очередной пакости демократов. На этот раз они устраивали антисоветское сборище под названием заседание клуба "Демоперестройка" с темой "Путь в демократическое мировое сообщество". Сборище было назначено в одной из поточных аудиторий первого корпуса.

Пчелкин, услышав про собрание, дематериализовался.

Кулинич смыться не сумел, так как начальник отделения стоял в коридоре прямо напротив его двери, и попытка выскользнуть безусловно обрекалась на неудачу.

Из-за приоткрытой двери доносились препирательства Валентинова с Алексеем Петровичем. Кажется, куратор требовал у начальника отделения людей.

— Твою мать! Митинг за митингом! Нам работать дадут?

— Это ты спроси у Стародомской. Все ее штучки.

— Плевал я на Стародомскую! Людей от меня не она требует.

— Наши люди тоже все задействованы. Да у меня их не так много.

— А у меня, значит, до хрена? А убийство кто раскрывать будет? А на нас еще четыре дела висят.

— На всех дела висят. С меня, между прочим, тоже за Фотиева спрашивают.

— А не проще ли просто-напросто запереть аудиторию? Там ведь, кажется, есть замки…

— Нельзя. Замдекана дал им разрешение провести семинар.

— Кто, Петров?! Так он же сам — член Большого парткома!

— Все согласовано.

— Ну, если разрешили — пусть проводят. Мы-то при чем?

— Вы что! Знаете, что они там собираются устроить?! Стародомская опять представление дает!

— Че ж тогда разрешали?

— Ну, вы ж понимаете… Сейчас такие времена, нельзя по-старому: запретить — и все.

Кулинич под звуки начальственных споров задумчиво разглядывал бумажку с недоигранной партией, в которой у них с Пчелкиным были все шансы на почетный выигрыш (соперникам успели навесить "яйца", но до победного окончания партии это не считается). "Пулю" он, оказывается, нацарапал на обороте заявления о краже в общежитии. "Все равно я его регистрировать не собирался, — думал Сергей. — Глухарь это. Висяк. Безнадежно. Видать, судьба." Он скомкал документ и кинул в пепельницу.

А дискуссия двух начальников тем временем продолжалась. Валентинов не хотел участвовать, ему вполне хватало позавчерашней "бульдозерной выставки", но Алексей Петрович оказался настойчив.

Кончилось тем, что Кулинича извлекли из его кабинета и послали к учебному корпусу с приказом не впускать Стародомскую любой ценой. Приказ отнюдь не радовал. Калерия Стародомская, клиническая демократка, славилась по всей Москве истеричным характером и хамскими выходками. Ранее Калерия некоторое время лечилась у Кащенко, но была выписана оттуда как жертва коммунистического террора. На воле ее состояние усугубилось затяжным климаксом, и теперь Стародомская обрушивалась с матерной бранью на всех встречных молодых людей, подозревая их в сотрудничестве с КГБ. Алексей Петрович однажды рассказал, что приставленный к Стародомской информатор, благообразный пожилой священнослужитель с репутацией заядлого диссидента, пообщавшись с ней, потребовал двойного гонорара за свои труды. Кроме того, в медотделе несчастному выписали путевку в санаторий Ессентуки — лечить обострившийся гастрит. Сталкиваться с такой особой Кулиничу решительно не хотелось.

На полдороге к корпусу Кулинича нагнал Крот.

— Вы тоже на собрание? — поинтересовался он.

— Увы, — тут у Кулинича забрезжила надежда. — А ты туда один?

— Нет, со всей командой, — тут же отозвался Крот. — Говорят, там будет сама Стародомская. Вот бы прихватить ее на чем-нибудь!

— Есть такая возможность. Надо эту заразу не пустить в корпус.

В отличие от опера, Крот с ребятами взялись за дело энергично и с энтузиазмом. Подойдя к факультету, они обнаружили в дверях заслон из троих окодовцев во главе с Мишей Галкиным. Они получили еще более сложное задание от комсомольского начальства. Командир ОКО Костя Побелкин строго-настрого приказал не пускать в корпус не только Стародомскую (что являлось еще принципиально возможным, поскольку можно было придраться к отсутствию пропуска), но и Крота (что было куда труднее, так как у Крота имелись пропуска на все случаи жизни). После короткого совещания Галкин отвел своих людей, сдав вахту Кроту. Довольный тем, что его дело в надежных руках, Кулинич отошел чуть подальше и присел на подоконник.

Впрочем, долго отдыхать не пришлось. В окно опер заметил, что со стороны троллейбусной остановки показалась явно организованная группа. К корпусу валила компания молодежи, а во главе процессии вышагивала грузная баба, в которой при приближении он узнал Стародомскую.

Демократы поднялись на ступени парадного входа. Повернувшись от окна, опер к своему удивлению обнаружил, что на дверях никого нет. Стародомская со свитой беспрепятственно прошла внутрь. Обидевшись на исчезнувшего Крота, Кулинич пошел вслед, раздумывая, что теперь можно предпринять. Часть демократов направилась вверх по лестнице, а Стародомская подошла к лифту. Опер ускорил шаг. Ему удалось бы вскочить в лифт вместе с ней, но кто-то крепко схватил за руку. Это оказался вынырнувший из-за угла парень из команды Крота. Стародомская уехала наверх в компании двух молодых демократов — больше в шестиместный лифт не поместилось.

Кулинич вопросительно посмотрел на окодовца.

— Монетка на счастье, — хитро прищерившись, заметил тот и высыпал в пролет лестницы пригоршню мелких монет.

Из подвала послышался звон, и в тот же момент что-то ухнуло, и раздались приглушенные стенами ругательства из шахты лифта. Лампочки указателя этажей погасли. Стародомская попалась.

Из подвала уже поднимался радостно осклабившийся Крот.

— Я вырубил лифт, — заявил он. — Пульт управления заперт. Зная нашу вертикалку[10], можно быть уверенным за ближайшие два часа. А теперь лучше слинять. Сейчас эти демократы устроят митинг прямо здесь.

Кроме митинга возле отключенного лифта было еще две радиопередачи и депутатский запрос министру внутренних дел СССР, посвященные "покушению на жизнь ведущего деятеля демократического движения России Калерии Стародомской". Во всем обвинялись секретные службы режима. По верхушкам снова пронесся шквал, и вниз полетели шишки. Алексей Петрович примчался к Валентинову с наскипидаренной задницей.

— Не знаю, не знаю, — отпирался начальник отделения. — Это ваши дела. Мы тут ни при чем. Мы политикой не занимаемся и такие методы не используем. Это, скорее, кто-то из ваших…

Он догадывался, кто все это устроил, и про себя решил, что Кроту не поздоровится.

На другой день Муравьев явился в отделение значительно позже положенного, но с торжеством на лице.

В коридоре отделения, как всегда, было не повернуться. Вечно здесь валялись какие-то изъятые вещи, не поместившиеся в комнатах. Вчера, например, проход загромождали два крутейших мотоцикла, отобранные у случайно попавшихся рокеров. Сегодня мотоциклы исчезли, зато коридор заняло иное транспортное средство. Муравьев задержал шаг и удивленно присвистнул: такого он еще не видал. На полу стояла корзина воздушного шара! Рядом лежали свернутая оболочка, горелка и прочая оснастка.

Пощупав диковинку, опер вспомнил о своем деле и кинулся к Хусаинову. Нашел он его у начальника в кабинете за обсуждением хода операции "Ртуть".

— Я как раз по этому делу, — радостно начал Муравьев. — Нашел! Есть два азербайджанца, предлагающие двести грамм КРАСНОЙ ртути! Представляете! Хотят по сто баксов за грамм. Если их возьмем…

— Над нами будет смеяться вся Москва, — закончил Валентинов.

Что такое красная ртуть, никто толком не знал, но в газетах о ней писали нечто ужасное. Якобы, это сырье для производства ядерной взрывчатки, и каждый грамм стоит сто тыщ долларов. Начальник отделения был убежден, что это сказки. Зам по розыску, напротив, считал, что красная ртуть существует.

Консультации на химфаке ничего не дали: профессора и доценты не знали такого вещества, предполагая лишь, что под именем красной ртути может скрываться одно из ее соединений, а то и вовсе что-нибудь из трансурановых элементов.

После некоторых колебаний начальник решил азербайджанцев брать, но прежде чем докладывать наверх, посмотреть, что за красную дрянь они притащат. На всякий случай одного сержанта послали в штаб ГО за прибором, который меряет радиацию. Черт его знает, что за гадость там может быть.

Сержант приволок не только прибор ДП-5А, но и ВПХР и еще несколько противогазов. В ГО весьма обеспокоились, зачем милиции понадобился радиометр, очень хотели знать, что случилось, но сержант, следуя указаниям начальства, ответил уклончиво. На всякий случай его снабдили еще счетчиком и специальными таблетками против радиации, хотели дать антирадиационный костюм, но тот отказался: и так еле дотащил.

Азербайджанцы дались легко, но, в отличие от студентов-алхимиков, оказались ребятами крепкими и, по-видимому, бывалыми, наотрез отказываясь говорить, где товар. Документы были в порядке, так что через три часа их следовало отпускать.

Хусаинов зашел в дежурную часть, где Петрович проводил личный досмотр "гостей с юга". Ничего предосудительного при них не нашлось. Зам по розыску повертел в руках выложенные на столе предметы: сигареты, записная книжка, ключи, бумажник с несколькими червонцами, зажигалка, четки… Стоп, ключи! Это ж ключи от автомобиля! "Гости" прибыли к нам на машине.

Подождав, когда задержанные отвлекутся на протокол, Хусаинов небрежным движением опустил ключи в свой карман и вышел из дежурки. Сначала он осмотрел стоянку у центрального входа, потом у зоны "Б". Искал автомобиль ВАЗ (судя по ключу) с теплым двигателем. К седьмой по счету машине ключ подошел. В бардачке отыскался пружинный нож, а в багажнике — две тщательно завернутые бутылки огромного веса.

Ртуть (судя по виду, не красная, а самая обычная, и без намека на радиоактивность) оформили как изъятую непосредственно у задержанных. Все их протесты пошли в пользу бедных, ибо понятыми были свои ребята-дружинники. Ножик Хусаинов оставил у себя, решив пожалеть азербайджанцев, не вешать на них еще и ношение холодного оружия.

Кулинич еще дважды ездил в 300-е отделение, и дважды возвращался ни с чем. Требуемая помощь в поисках рыночного торговца Рашида не оказывалась под явно надуманными предлогами, а самостоятельная работа на рынке встречала столь дружный саботаж всех его обитателей, что у опера опускались руки.

Все рыночные торговцы с видимым рвением стремились помочь сыщикам и охотно отвечали на вопросы. Но почему-то все как один дружно забывали русский язык и общались исключительно на родном, которого Кулинич не понимал.

Сергей наконец дошел до крайнего средства — обратился за помощью к начальнику отделения. Валентинов и без того был уже в курсе неудачи. Ему позвонил начальник 300-го отделения и попросил оставить территорию рынка в покое:

— Если вашим операм, — сказал он, — не хватает своей "земли", почему они должны кормиться на моей? У меня, кстати, лежит четыре заявления от торговцев о том, что ваши сотрудники Кулинич и Муравьев вымогали у них деньги и продукты. Хорошо, что эти торговцы пошли все-таки ко мне… У меня налажены оперативные позиции. А если в следующий раз они сунутся в прокуратуру или, не дай бог, к "соседям"? Кто знает, что этим черножопым в голову взбредет? Вы уж там у себя разберитесь. Жалобы эти я, конечно, похерю, но вы уж примите меры…

Валентинову дважды намекать не пришлось. Он задумчиво выслушивал пространный доклад Кулинича, пытавшегося оправдаться за неудачу:

— Трехсотка вся проросла, прямо как огород. По-хорошему с ними не сладить — с барыгами одна шайка-лейка.

— Ясное дело, — понимающе кивнул начальник, — Что охраняешь, с тех и имеешь.

— Но нам-то это никак не в кассу. С этими бойцами надо что-то делать. Может на них Главк наслать?

— Нет, работа работой, а западло людям делать незачем. Надо все же с ними по-человечески, — и Валентинов не глядя ткнул пальцем в одну из кнопок модернового телефона.

— А чем же их взять? Не будут они ничего делать за красивые глаза, хоть тресни!

Телефон на столе у Валентинова наконец набрал номер и прохрипел что-то неразборчивое. Не глядя на аппарат, начальник рявкнул:

— Зайди сейчас ко мне!

— Совсем обнаглел, Валентинов! — разразился телефон голосом начальника РУВД, — Ты что теперь, министром заделался? Вот сам заходи по форме одежды и объясни, чего стал хамить!

То, что по отношению к подчиненным считалось добродушным тоном, начальством однозначно расценивалось как хамство. Извинившись перед полковником, Валентинов вновь нажал кнопку. На этот раз он уже смотрел, куда тыкает и соединился правильно. Зампорозыску, слегка пошатываясь и благоухая одеколоном, явился через минуту.

— Если трехсотка так проросла, у них рыло изрядно в пуху. Попробуем устроить обмен. Поезжай на Петровку и разузнай там у народа, что на них висит, — распорядился Валентинов.

Хусаинов старательно кивнул.

— А на оперативные расходы, — обратился начальник к Кулиничу, — принеси денег из "банка".

Когда Кулинич вышел, начальник выразительно понюхал воздух и покосился на зампорозыску. Хусаинов из последних сил сделал трезвый вид.

— Ой, Ахметыч, смотри у меня…

Не рискуя открывать рот для оправдания, Хусаинов замахал руками, выражая уверенность, что он смотрит и непременно сделает все в лучшем виде.

Чтобы проветриться, зам по розыску поехал на Петровку в своей машине, открыв окна, подставляя голову потоку воздуха. Подышав свежими выхлопными газами, он почувствовал себя бодрее. На Петровке Хусаинов собирался зайти к своему знакомому Иванову из убойного отдела, а заодно и проконсультироваться по делу Фотиева.

Иванова в кабинете не оказалось, зампорозыску с разрешения коллег присел за его стол подождать.

На рабочем столе Иванова лежали под стеклом четыре фотографии формата личного дела — 9 на 12. На всех на них был заснят сам хозяин рабочего места. Но в разное время. На первой он был без усов и с лейтенантскими погонами. Вторая изображала его старшим лейтенантом, третья — капитаном. Хусаинов улыбнулся, изучая эту фото-летопись. Четвертая же фотография при ближайшем рассмотрении оказалась искуссно выполненным карандашным рисунком, где в том же официальном стиле изображался Иванов, но основательно постаревший, поседевший, с полной грудью наград (в том числе, двумя значками "почетный чекист") и погонами генерал-лейтенанта.

Ожидание, хотя и затянулось, оказалось вовсе не бесплодным. Хусаинов успел наслушаться последних новостей и баек, а заскочившая девица из канцелярии поведала "ужасную историю", которая приключилась как раз в 300-м отделении.

Наряд отделения прибыл по вызову в один ресторан, где случилась драка. Заведение это было несколько непростым: на первом этаже — забегаловка, на втором — "номера" для солидных клиентов и еще отдельно, на первом же — кабинет для более солидных. Так вот, в забегаловке частенько случались всякие мелкие инциденты, дававшие патрульным удобный повод заскочить и пропустить по маленькой.

Главный герой-виновник нашей истории, старший сержант Пивкин в хорошем расположении духа переступает порог заведения и тут же получает стакан виски. В смысле, виски ему плеснул в морду кто-то из распоясавшихся посетителей. Позже он хотел строго разобраться с хозяевами заведения по поводу того, какую гадость они там подают, поскольку эффект от стакана этого так называемого "виски" оказался не слабее, чем от баллона "CS". Разборку, правда, пришлось отложить на неопределенное время ввиду проистекших затем событий. Так вот, от такого "глотка" сержант наш совершенно потерял зрение и пока коллега взялся объяснять бузотерам, что те неправы, отправился наощупь в туалет умыться. Заведение ему было хорошо знакомо, так что заблудиться он не боялся. Уверенно найдя нужную дверь, сержант зашел в санузел, но почему-то прежде решил справить малую нужду. Так же, вслепую найдя писсуар, он расстегнулся и…

Пивкин не знал, несмотря на частые посещения, что на первом этаже заведения располагался еще небольшой банкетный зал для особо уважаемых гостей. Сейчас он это узнал. Неожиданно прозрев, сержант с ужасом обнаружил, что стоит не в сортире, а перед накрытым столом с застывшими от изумления гостями и мочится прямо на журнальный столик, где сложены подарки виновнику торжества. Именинником оказался ни кто иной как председатель исполкома его района, а среди гостей… ой, лучше не вспоминать!

И сейчас над 300-м висело служебное расследование "с перспективой".

В обмен на прекращение этого расследования по протекции Валентинова "рыночное" отделение с большим удовольствием согласилось посодействовать в поисках Рашида.

В течение нескольких часов после получения соответствующих инструкций от начальника 300-го гражданин Раджабов Рашид Раджабович был не только найден, но и уличен в обмане покупателя, что сделало его весьма сговорчивым.

Хусаинов уединился с ним в любезно предоставленном коллегами кабинете 300-го отделения и стал намекать на взаимовыгодные возможности. Собеседник стал делать вид, что не понимает, о чем речь.

Хусаинов стал нажимать:

— Гражданин Раджабов, ваша медицинская справка содержит явные признаки подделки. Думаю, экспертиза это подтвердит. Вы имеете все шансы быть привлеченным к уголовной ответственности за использование заведомо поддельного документа.

Торговец выпучил глаза и начал, по своему обыкновению, валять дурака:

— Слушай, друг, зачем так говоришь? Хороший справка! Смотри, хороший!

Хусаинову пришлось перейти на понятный собеседнику язык:

— Слушай, зачем говоришь, хороший? Плохой справка! Очень плохой! Будешь тюрьма сидеть.

Раджабов почесал тюбетейку и согласился все рассказать.

Выяснилось, что он действительно заплатил Фотиеву, принимая его за посредника в даче взятки. Тот деньги взял, но ничего не сделал. Оказывается, что в прошлом году он тоже этим занимался. Брал деньги за содействие в поступлении, а тем, кто не поступит — возвращал, имея таким образом простой и безопасный источник прибыли. В этом году он зажадничал и решил денег не возвращать, думая, что жаловаться все равно не станут. От обманутых он надеялся отбрехаться или просто скрыться. Обо всем этом вся торгующая на рынке братия знала в подробностях, поскольку о таких вещах торговцы друг другу рассказывали запросто, не стесняясь.

Недавно они разыскали Фотиева и потребовали с него ответа.

Торговец честно признался, что они с земляками угрожали Фотиеву, но ничего против него не предпринимали.

Многое еще предстояло уточнить, но Хусаинову уже стало очевидным, что они убить не могли.

Глава 5

Есть "чемодан" — ставь "чемодан",

нет "чемодана" — руби "чемодан"

5-я заповедь "козла"

Подмога пришла, как всегда, неожиданно: опера давно уже привыкли не ждать ниоткуда помощи и расчитывать на собственные силы. Днем в отделении появился неброско одетый мужчина средних лет со строгим деловым взглядом. Зашел в Университет через служебный вход, взмахнув перед постовым милицейским удостоверением, быстро огляделся во внутреннем дворике и направился ко входу в контору. Зайдя внутрь, он безошибочно определил, в какой комнате базируются сыщики и, шагнул туда. В кабинете гость застал Муравьева.

— Иванов, убойный отдел, — лаконично представился визитер, предупредительно протягивая Муравьеву ксиву, которую тот машинально пожал.

Молодому оперу ничего не говорила эта фамилия, но окажись на его месте кто-то другой, моментально бы припомнил: "Тот самый Иванов из МУРа, который…" — далее следовала бы одна из десятка захватывающих историй, что ходили об опере с простой русской фамилией. Например, такая.

Как-то заехал Иванов к знакомым в дивизию Дзержинского — пострелять. Там у них есть отличное стрельбище, много разного оружия, и с боеприпасами гораздо лучше, чем у нас. А знакомые ему и говорят: "Игорь, мы тут кое-что смастерили. Патроны новые к пистолету. Вот, попробуй, если хочешь" Он взял, но расстрелять их забыл, так и унес с собою. Через несколько дней случилось ему применять оружие. Кричит бандиту "Стой!", тот бежит. Делает предупредитеьный, тот не останавливается. Тогда Иванов, как обычно, стреляет ему в ногу. И страшно удивлен результатом. Нога летит в одну сторону, бандит в другую. Не доехав до больницы, задержанный скончался от болевого шока. В расследовании, которое затем началось, опер занял единственно верную и неуязвимую позицию: "Не знаю как, не знаю что, какие патроны выдали, такие и использовал" (оставшиеся спецбоеприпасы он успел заменить на обыкновенные). Расследование окончилось ничем, а кулибины из дивизии Дзержинского остались очень довольны незапланированным испытанием их ртутных пуль в боевых условиях.

Фантастических историй об опере Иванове ходило множество, и некоторые из них он даже не опровергал.

Кроме того, именно Иванова называли виновником недавней манифестации возле здания ГУВД, о которой много писали газеты. На самом деле, как рассказывают знающие люди, не было никаких пикетов, не было задержанных демократов, не было разгонов и митингов, а было вот что.

На Петровке, на первом этаже случилась распродажа, и Иванов, пробегая мимо, присмотрел себе там ботинки. К несчастью, у него не оказалось ничего кроме сотенной бумажки, а разменять ее продавщица не смогла. Опер, озабоченный вечной нехваткой времени, обратился к знакомому сержанту, стоящему на посту на главном входе, и одолжил у него "буквально на минуту" тридцать рублей, которые обещал вернуть, как только сбегает наверх, в свой кабинет. Естественно, об этом он тут же забыл и помчался по срочному делу в город, выйдя через боковой подъезд. Вернулся он в контору через три часа и был пойман на проходной сержантом, у которого уже заканчивалась смена. "Ты куда!" — воскликнул он, хватая Иванова за рукав. "Ах, да, извини, совсем забыл", — стал оправдываться опер и немедленно вернул сержанту долг.

Как всегда, у подъезда толклись несколько правдоискателей-жалобщиков, которых было велено внутрь не пускать ни под каким видом. Они ревниво следили за всеми входящими и выходящими и, естественно, наблюдали вышеописанную сцену, не зная, однако ее предыстории. Короче, на глазах уставших и злых от долгого бесплодного стояния просителей некто спокойно прошел через пост, ничего не предъявляя, заплатив постовому три червонца. Терпение у склочных теток не выдержало. То, что случилось после этого, в газетах и назвали "манифестацией протеста у здания ГУВД".

Пожалуй, широкая популярность Иванова в узких милицейских кругах была лишь чуть ниже, чем у знаменитого полковника Солнцева, главы Отдела по борьбе с молодежью, отдела, за решительные методы прозванного в МУРе одиннадцатым. Вот такая, почти легендарная фигура посетила нынче 206-е отделение.

Через пару минут забежал Кулинич. Оказалось, что с Ивановым он хорошо знаком. После приветственных возгласов и взаимных похлопываний по плечу перешли ко взаимным претензиям.

— Вы, вообще, убойный отдел или где? — начал Сергей. — Мы тут уже две недели надрываемся, нам плешь проели с этим убийством…

— Во-первых, только десять дней, — проявил гость некоторое знакомство с положением вещей. — Во-вторых, вы тут больше фигней страдаете, чем расследованием. Диссидентов в лифтах запираете…

Кулинич крякнул. Что-то очень быстро слухи расходятся. После некоторых колебаний он решил не развивать политическую тему.

— Я вообще-то тебя с утра ждал. Кстати, у нас тут ртутная лихорадка: взялись ловить алхимиков — теперь остановиться не можем…

— Не мог я с утра. Мне утром из пистолета в глаз попали.

— Угм?!

Иванов тренировал своего стажера в стрельбе. Стоя рядом с ним в тире, он указывал, как надо держать руку, как целиться. Вылетевшая гильза угодила Иванову в глаз. Пока он держался за ушибленный орган зрения, кто-то из коллег побежал к инструктору (который, вопреки инструкции, находился не на огневом рубеже, а в другой комнате) и взволнованно сообщил, что Иванову только что попали из "Макарова" прямо в глаз. Инструктор ахнул и схватился за сердце… Впрочем, к делу не относится.

Еще некоторое время Кулинич с Ивановым полусерьезно препирались по поводу того, кто должен больше работать по убийству Фотиева — отделение или МУР.

Когда речь зашла о трупах и их принадлежности, вспомнился прошлогодний случай с утопленником.

Поступило сообщение, что на берег (на границе отделения протекала речка) выбросило труп. Приехав, наряд обнаружил весьма неаппетитного вида покойника, который сильно портил не только вид местности и воздух в округе, но и отчетность отделения. "Какого черта! — подумали патрульные. — Это утопленник, приплыл по речке, значит, дело водной милиции." И вызвали коллег. Однако водники, подъехав на катере, сразу, как увидели покойника, запротестовали: "Он на берегу, значит — ваш" Наши тут же возразили, что утопленники на берегу не водятся и предложили соседям забирать свое добро, спихнув его для пущей убедительности в воду. "Нет уж, нет уж! — возмутились водные товарищи, — По месту обнаружения!" — и багром выкинули жмурика обратно на сушу. "Он всплыл из воды, — ответили сухопутные, — там его место", — и снова спихнули в речку. Скандал разгорался. "Какого хрена!" — "Ни хрена!" — "Пошли вы на хрен!" Они еще долго перекидывались хренами, а заодно и утопленником, который уже начал расползаться… В тот раз нервы оказались крепче у водной милиции, и утопленника пришлось оприходовать в 206-м.

Иванов поговорил с Кулиничем. В этом разговоре он впервые предположил, что убийцей может быть Гринберг.

— Мы все линии отработали. Везде не подтверждается. Видимо, придется с начала.

— Начинать следует с самого простого. А самое простое — это простая бытовуха. А бытовуха — это сосед, как там его? Гринберг.

— А мотив? Мы его и не рассматривали всерьез, потому что у него мотива нет никакого.

— Чужая душа — потемки, Сережа. Мы о нем почти ничего не знаем; может, и был мотив… К тому же, много бывает и безмотивных преступлений. Особенно в последнее время. Просто жуть какая-то творится. Тут вот один случай был с виртуальным убийцей… Впрочем, потом расскажу. Так, значит, у этого Гринберга алиби? Проверяли?

— Да нет, в общем-то…

— Давай займемся. Что там он говорит?

— Смотрел кино. Сеанс начался в 22:30, закончился около полуночи.

— Алиби — это последнее, что мы обычно принимаем в расчет. Практически у всех убийц, что я вязал на своем веку, было алиби. У одного даже два одновременно. Представляешь: неопровержимо доказано, что мужик в час убийства находился в другом месте, и столь же неопровержимо — что был в тот же момент в третьем.

Иванов поднял вопрос об орудии убийства. Нож так и не нашли. Иванов потратил значительное время на запоздалый осмотр здания.

— А теперь я бы хотел…

— Э, нет, дорогой. Война войною, а обед по распорядку, — Кулинич увлек коллегу к дверям столовой.

Народу в университетской столовой в этот час толпилось порядочно. Кроме тьмы студентов сюда прибывали обедать экипажи патрульных машин, рабочие с близлежащих предприятий, таксисты, спекулянты и бог знает кто еще. Среди посетителей Кулинич сразу заметил толстую сияющую рожу хорошо (даже слишком хорошо) известного в отделении фарцовщика Красовского. Университет, входя в число трех десятков интуристовских объектов столицы, имел и площадку валютного бизнеса, с коим милиция безуспешно боролась с начала времен. Одной из виднейших фигур такого бизнеса и являлся Красовский. Его задерживали по нескольку раз в неделю, а бывало, что и дважды в день, но посадить никак не могли — каждый раз приходилось ограничиваться штрафом, а штрафы он платил с удовольствием, цинично заявляя, что это даже меньше подоходного налога. Завидев Кулинича, Красовский расплылся в самодовольной ухмылке и, видимо, собирался отпустить какую-нибудь колкость, но заметив рядом Иванова, почему-то резко погрустнел и уткнулся в тарелку. Иванов сделал вид, что фарцовщика не знает.

Кулинич бесцеремонно протолкался к раздаче без очереди и, проигнорировав слабые протесты студентов, завел разговор с коллегой:

— Так ты обещал рассказать про виртуального убийцу.

— А, да. Так вот. Представь себе, приходят раз в милицию с повинной шесть граждан. И заявляют: "Мы человека убили". И рассказывают, что накануне была у них большая попойка. Что случилось во время попойки, никто вспомнить не может, но утро один из этой веселой компании встретил с ножом в спине. С повинной явились все шестеро, но никто из них на себя вины не брал. Не то, чтобы отрицали, а просто не помнили ввиду совершенно свинского состояния. Сначала думали, дурака валяют, чтоб запутать следствие, но применение испытанных приемов раскола круговой поруки ни к чему не привели. Следователь велел дактилоскопировать всех присутствовавших (даже потерпевшего!) и сравнить с отпечатками на ноже. Выяснилось, что следы не принадлежат ни одному из них. Стали уточнять, кто приходил, кто уходил в ту ночь. Ответы "очевидцев" не отличались оригинальностью: "Не помню, пьяный был…" Через некоторое время допросили потерпевшего, который, к счастью, остался жив. А он — буквально то же самое: "Не помню, пьяный был…" В общем, дело совершенно тухлое. Даже не знаю, как следак исхитрился его прекратить. На несчастный случай списал, что ли…

Коллеги получили свой обед впридачу с улыбочками раздатчиц (блюдо, для простых студентов недоступное) и с подносами отправились искать свободный столик. Все места были заняты либо самими обедающими, либо их вещами, которые, по традиции, складывались на стулья, чтоб забить место, пока хозяева стоят в очереди. Походив с минуту, Иванов, не проникшийся уважением к университетским традициям, снял на пол чьи-то сумки и устроился за столом. Когда подошли хозяева вещей и заявили, что "здесь занято", он удостоил их косым взглядом и подтвердил: "Да, занято. Мной!" Студенты потоптались и отвалили.

Устроившись за столом, Иванов перешел к делу.

— Ты знаешь, отсутствие ножа опять-таки наводит на мысль о незапланированном убийстве, то есть, скорее всего, бытовухе. Если кто готовится к преступлению, то скорее всего, воспользуется не случайным ножом, а возьмет такой, который потом можно оставить на месте, лучше всего даже не вытаскивать из тела — чтоб не запачкаться. Если нож унесли, значит, либо его могли опознать как принадлежащий убийце, либо преступник просто дурак, решил, что чем меньше улик, тем лучше. И то, и другое предполагает непредумышленное убийство.

— Думаешь, нож выбросили?

— Думаю. Только нож с убийства выбросить не просто. Я тут облазил ваше здание. Смотрел, куда можно было бы спрятать ножичек.

— Если это Гринберг, то у него на прятки было совсем мало времени.

— Вот я и смотрел в радиусе пяти минут от комнаты. Любопытное зданьице у вас, я замечу. Столько укромных уголков! Столько нежилых областей! На чердаке южной башенки я нашел залежи… Никогда не догадаешься, чего. Женских трусов! Десятка два! Представляю, что там творится.

— Да уж… Здание у нас ничего, — улыбнулся Кулинич. — И не такое можно найти…

Когда в 1985-м, перед Фестивалем чистили подвалы Главного здания, на минус третьем нашли пару трупов "возрастом" лет десять-пятнадцать. Идеальное место, чтоб прятать трупы: там же холодильные установки, которые грунт под зданием замораживают, тела могли там и сотню лет пролежать. Тогда начальник отделения удачно сообразил заявить, что третий подвал не входит в их территорию, поскольку официально числится секретной зоной. Жмуриков записали на Комитет, и отделение по итогам Фестиваля выглядело очень неплохо.

— Значит так, — вернул Иванов разговор в прежнее русло. — Если бы я был убийцей, я бы запаковал нож как следует, например, в молочный пакет и спустил в мусоропровод. Достаточно надежно. Либо есть еще там вентиляционная шахта, похоже, до самого низа идет. Туда тоже можно бросить. Куда она выходит, я так и не нашел, но тебе советую проверить, если будет возможность.

Кулинич собрался было пойти проверять алиби Гринберга, но… Но текучка заедает!

Какая-то сволочь донесла начальнику отделения, что рабочие автобазы по ночам вытаскивают запчасти. Кулинич подозревал, что сволочь эта — Крот, но подтверждений не имел. Собственно, ничего плохого в самом факте такого доноса не было. Как не было и ничего нового — что на университетской автобазе воруют, в отделении знали все. Но донос Валентинову иногда мог иметь печальные последствия для личного состава. И на сей раз имел!

Валентинов раздобыл где-то прибор ночного видения и назначил очередную свою ОПЕРАЦИЮ. В качестве исполнителей ему подвернулись под руку Кулинич и Незлобин. Им предписывалось провести нынешнюю ночь в корпусе напротив автобазы, наблюдая за расхитителями социалистической собственности.

Замполит долго и занудливо пытался доказать начальнику, что его никак нельзя посылать на подобные операции, поскольку от этого страдает его основная работа — воспитание личного состава в духе… В общем, говорить долго и правильно бывший профессиональный комсорг умел. Валентинов не нашел ничего возразить по существу, поэтому, скорбно выслушав замполита в пределах, определяемых его должностью, сделал вид, что сии речи к нему не относятся и заключил:

— Значит, поняли: не спать, в домино не играть, байки не травить. Выступайте!

После чего быстро убежал по делам, не дав Незлобину продолжить сачковательские речи. Нерастраченные запасы занудства пришлось выслушивать Кулиничу.

Идти "в разведку" с замполитом оказалось сущей пыткой.

Конечно, о том, чтобы покемарить в засаде, не могло быть и речи. Фишки замполит не забивал. А что касается баек, то Кулинич попробовал было, но убедился на собственном опыте, какие моральные страдания доставляет отсутствие у человека чувства юмора. Причем, не тому, у кого оно отсутствует, а его собеседнику. Поэтому через несколько минут в комнате, где они засели, установилась тягостная тишина.

Через полчаса, несмотря на холод из приоткрытого окна (через стекло пользоваться оптикой оказалось невозможным), Сергей начал клевать носом, то и дело вздрагивая и просыпаясь. Очнувшись в очередной раз, опер с удивлением обнаружил, что перед автобазой стоит фургон. Какие-то личности, негромко матерясь, вытаскивали из кузова ящики и несли их внутрь базы. Кулинич припал к ПНВ, но никаких подробностей не разглядел. Он несколько раз щелкнул фотоаппаратом и кинулся будить Незлобина. Тот дрых, откинувшись на стуле.

— Вставайте, принц, нас ждут великие дела!

Замполит подобрал слюни и вытаращил глаза:

— Кто, кто?

— Воры приехали!

Они поскакали по темной лестнице вниз. В вестибюле, к счастью, задержались ненадолго. Вахтер сладко спал на раскладушке, укрывшись двумя ватниками, а ключи от входной двери лежали на столе. Отомкнув двери, соратники по несчастью выскочили на улицу и заметили удаляющиеся огни грузовика. Перед входом в автобазу никого уже не было.

— Звездец*, - заметил Кулинич. — Кажется, снова отсосали.

— Начальнику докладывать будем? — поинтересовался Незлобин.

— Надо посмотреть внутри, — кивнул опер на территорию автобазы.

Они перелезли через ворота. Прислушались и уловили слабые голоса и какое-то шебуршение за одними из ворот гаража.

— Туда! — шепнул Кулинич.

— Ты оружие взял? — спросил замполит, неохотно трогаясь вслед. Сам он оружия не носил, как-то признавшись, что больше всего на свете боится его потерять.

— Взял, взял, — успокоил его опер, ощупывая под курткой кобуру.

Ворота оказались незаперты. Зайдя внутрь, милиционеры увидели двух характерного вида работяг, суетящихся в углу с куском брезента. Вошедших они не заметили.

Убедившись, что больше в гараже никого нет, Кулинич ткнул одного из работяг в спину черенком перочинного ножа — этот инструмент всегда хранился у него в кобуре — и негромко сказал:

— Руки вверх, мы из милиции. Стреляю без предупреждения!

Замполит, проявив совершенно неожиданную сноровку, надел на второго злодея наручники, порвав при этом Кулиничу задний карман брюк.

— Сдаемся, не стреляйте! — заголосил один из работяг. — Это не мы украли! И вообще мы их первый раз видим!

— Вот и отлично, — миролюбиво согласился Кулинич, заглядывая под брезент. — Сейчас пройдем в отделение, там все напишем, а потом суд решит. Вперед, голуби!

Другому голубю связали руки ремнем Незлобина, и опер повел задержанных в отделение, цепко придерживая их за плечи. Замполит столь же цепко придерживал свои брюки. Величавое шествие, однако, прервалось совершенно неожиданно. Когда вышли за ворота, в конце проезда показались две яркие фары — автомобиль приближался на полной скорости. Кулинич машинально оглянулся — сзади тоже накатывала машина. Дело принимало серьезный оборот: слева возвышался забор автобазы, а справа свободу маневра ограничивало здание с раскисшим газоном перед окнами, в котором уже увяз Незлобин, запутавшись в некоторых предметах своего туалета.

Кулиничу не хотелось лезть в болото. Кроме того, голуби не слишком напоминали мафиози, а за ветровым стеклом одного из налетающих автомобилей опер разглядел мигалку. Поэтому он лишь развернул плененных голубей, прикрывшись ими с обеих сторон, и стал ожидать развития событий.

Из подъехавшего "Москвича" выскочил почти квадратный человек в кожаной куртке. Квадратным он казался не из-за широких плеч, а, скорее, из-за маленького роста. Он сразу же направил на Кулинича пистолет и прокричал:

— Граждане расхитители, вы окружены! Бросайте оружие, суд учтет ваше содействие следствию!

Некто, сидевший с другой стороны "Москвича", сделал попытку претворить эту угрозу в жизнь, но дверца с его стороны не желала открываться. Видно было, как машина, поскрипывая, раскачивается из-за его усилий. Из остановившегося с другой стороны ослепительного "Мерседеса" одновременно вышли двое в форме ГАИ и по колено завязли в газоне. Один из гаишников, увязший сзади, вскинул автомат и передернул затвор.

— Не надо! — в один голос вскрикнули его напарник и Незлобин.

Кулиничу надоел цирк на дрожках. Он резко пригнул задержанных к земле и двумя пальцами достал ксиву.

— Двести шестое отделение милиции, старший оперуполномоченный Кулинич! Произвожу доставление задержанных.

— Фигово доставляешь! — рассмотрев ксиву, заметил кожаный, — вон у тебя один уже сбежал.

Шедший первым гаишник тем временем выкопался из газона и пытался крутить руки Незлобину, который старательно загораживался от него удостоверением. Кулинич сделал вид, что ничего не замечает.

Лихие налетчики на древнем "Москвиче" оказались сотрудниками "транспортного" отдела УБХСС. Для содейсвия им выделили экипаж автоинспекции. Старший из городских оперов убрал оружие и взялся за задержанного работягу:

— Где товар?

Тот мычал нечто нечленораздельное.

— На базе, в первом боксе, — ответил за него Кулинич.

Маленький торопливо покатился по направлению к гаражам. С расстояния он очень напоминал колобка, поблескивая лысиной в свете фар.

— Да, кстати, а что там было под брезентом, — спохватился Незлобин.

— Крокодил.

Замполит надулся:

— Ты не выеживайся! Я с тобой серьезно разговариваю.

— Я тоже серьезно. Там были пачки журнала "Крокодил".

Вернулся сияющий колобок и распорядился сегодняшнюю операцию считать удачной. Оказывается, они накрыли крупную партию "левого" тиража журнала. По поводу же упущенного грузовика Кулинич беспокоился напрасно: его надежно вела "семерка"[11].

В отделение не поехали. Опираясь на народную мудрость "Что не видно глазу, не огорчает желудка", бэхаэсники стали составлять бумаги на месте.

Пока другой сотрудник занимался составлением документов, Солодков, кругленький опер разговорился с Кулиничем.

Поведав о существе операции, пожаловавшись на бессонную ночь и на жуткий автотранспорт (выделили гаишный "Мерседес" и к нему будто в нагрузку "Москвич"-развалюху с хлопающими на ходу крыльями), Солодков сообщил недавнюю узковедомственную сенсацию.

Начальник московского управления БХСС пробил через высшее начальство очень смелый эксперимент. Именно эксперимент, а не операцию, поскольку целью было исследовательское любопытство и не более. После успешного завершения дела по выявлению и поимке с поличным расхитителей из числа служащих МГТС была предпринята следующая акция. На неделю из различных подразделений управления выделили нужное (достаточно большое) количество сотрудников и приставили по одному к каждому из инкассаторов телефонов-автоматов. Ровно неделю офицеры милиции ездили вместе с телефонистами, внимательно следя за их работой. Конечно, страшно нерационально использовать кадры таким способом, но уж больно любопытно было, какой выйдет результат. И результат вышел. И неслабый. За отчетную неделю собираемая с автоматов выручка возросла в 2 раза против среднего! За годы застоя в нашей экономической науке не проводилось равного по смелости эксперимента.

Коллеги расстались, сойдясь на мнении, что воровали, воруют и будут воровать. Бэхаэсники уехали на своей колымаге, а Кулинич с замполитом направились в контору, справедливо сочтя свою засаду оконченной. К удивлению своему, они застали дверь отделения незапертой, а дежурного — бодрствующим и необычно нервным.

— Что у вас случилось? — забеспокоился Кулинич.

— Звездец* случился, — лаконично доложил дежурный, кивнув на комнату для задержанных. Там на лавке лежал Муравьев, не подавая признаков жизни.

Склонившись над ним, Кулинич, однако, уловил знакомый запах и успокоился.

— На трупе признаков смерти не обнаружено, — процитировал он один из протоколов Шпагина. — А в чем проблема, Палыч?

Из дальнейшего рассказа выяснилось вот что.

Муравьев был сегодня посылаем в ЭКО[12] за каким-то документом, который никому нафиг был не нужен, но от наличия которого в деле зависели сроки следствия. От соблюдения сроков следствия — "слоны и бананы" от начальства. Вернулся он ни с чем. В ЭКО тянули старую песню "зайдите завтра". Услыхав о неудаче, Валентинов пристыдил молодого сотрудника.

— Чего же ты, Сергей Николаевич? Тебе что, даже простого дела доверить нельзя? Знаешь же, как для всех нас это важно… Ну и что, что не хотят? Ты же парень крепкий, Афганистан прошел, не можешь, что ли, с бюрократами справиться, натиск проявить?! Давай, короче, отправляйся снова. Что хочешь делай, но бумагу из них вытряси. Иначе я буду в ВАС сильно разочарован.

Переход на "вы" означал серьезность намерений Валентинова. Сергей, видимо, внял начальнику. С решительным видом он развернулся и зашагал к выходу.

Возвратился он поздно вечером, даже, скорее, ночью с нужным документом и пьяный в дым. С трудом доползя до дежурной части, он проворочал непослушным языком примерно следующее:

— Все, конец*! Выбил-таки я, блин*, из них! Троих на фиг* пристрелить пришлось — тогда зашевелились.

С этими словами он рухнул на скамейку в "обезьяннике" и заснул сном героя.

Услыхав такие речи, Валентинов занервничал — а не натворил ли спьяну его подчиненный серьезных делов. Конечно, вряд ли могло действительно дойти до расстрела саботажников на месте именем революции, но все же… На всякий случай начальник вытянул у спящего табельное оружие и… Валентинова прошиб холодный пот. От пистолета несло пороховой гарью, а в магазине не хватало четырех патронов!

Дрожащей рукою он набрал номер ЭКО и спросил у дежурного:

— Мой Муравьев… у вас там… натворил что-то?

— А то! — отозвался взволнованный голос. — Натворил, и еще как! Трое лежат!

"Конец! Вот это действительно конец*! Уголовное дело, прокуратура, звездопад с погон, тюрьма. Натворили!!!"

Трубка выскальзывала из вспотевших пальцев.

— И… что?.. Как они… серьезно?

— Конечно. Надрались в стельку. До утра, по меньшей мере, из строя выведены. Если вы мне будете из-за каждой дурацкой бумажки спаивать сотрудников…

Трубка выпала у Валентинова и грохнулась об аппарат.

Чуть позже Муравьев, поднятый с ложа необычайно суровым способом, заглянул в глаза начальника и увидал в них что-то настолько ужасное, что моментально протрезвел. Стрелял он, как выяснилось, утром в тире и оружие просто не вычистил. А бумагу выбил из коллег, основательно "проставившись", да так, что сам едва дотянул потом до конторы, а что при этом болтал — уже и не помнит.

Валентинов вторично облился потом, на этот раз с облегчением, присел на скамейку и бессильно прошептал Муравьеву:

— Ну… ты… даешь…

Сергей ничего не понял.

Кулинич решил сейчас не нервировать начальника докладом о происшествии на автобазе. Пройдя в кабинет, он сел писать рапорт, но долго не мог сосредоточиться — его преследовали кошмары наяву, в которых он представал то на месте Муравьева, перестрелявшего чужой отдел, то на месте начальника, которому предстоит за все отвечать. Но потом взял себя в руки, ибо составление документов не терпит рассеянности, и ошибки здесь бывают чреваты много большими неприятностями, чем даже необоснованное применение оружия. Месяц назад из районного ОУРа выперли сережкиного друга Леху Зотова. Тот погорел именно на документах. Рапорт на имя начальника отдела полковника Зуева Леха печатал в спешке и при этом допустил непростительную опечатку — прямо в фамилии полковника. Как известно, буквы "З" и "Х" находятся на клавиатуре рядом…

Покончив с рапортом, Сергей запер его в сейф и задумался, стоит ли попробовать сейчас поспать.

Сейф Кулинича являлся предметом его особой гордости перед коллегами и считался достопримечательностью отделения. Кроме обычного дверного замка в дверце сейфа имелась задвижка, закрываемая ИЗНУТРИ. Сергей шутил, что в этом сейфе он мог бы пережидать инспекторские проверки.

Вообще, проверки работы отделения являлись главным ночным кошмаром для всех сотрудников, который, в отличие от добропорядочного кошмара, не растворялся с пробуждением, а неуклонно сбывался с периодичностью примерно раз в месяц. Проверяющие норовили прибыть в отделение внезапно. И это им часто удавалось. Не потому, конечно, что в управлении или главке не находилось порядочных сорудников предупредить коллег, а потому что инспектора зачастую сами не представляли, что они собираются делать сегодня. Мысль заехать произвести проверку могла придти им в голову совершенно неожиданно для них самих.

Обычная проверка включала в себя и просмотр содержимого сейфов, столов, шкафов и вообще всей комнаты сотрудника на предмет наличия таких крамольных вещей как незарегистрированные заявления граждан, просроченные поручения, изъятые паспорта, а также водка, лишние патроны и прочие необходимые в работе, но строжайше запрещенные предметы.

Все прекрасно знали, что именно нельзя держать на рабочем месте. Знали, куда это надо прятать. Подвергались постоянным напоминаниям со стороны начальства о том, чтобы "смотри у меня, ничего чтоб лишнего!". Но все равно отчего-то попадались, и "лишнее" находилось при каждой проверке.

Самый простой и самый надежный способ избавиться от инспекции, а, следовательно, и от неприятностей — чтобы твой кабинет проверяющие застали запертым, а тебя самого — отсутствующим (по уважительной, понятно, причине). Этого им крыть нечем, ибо инструкция запрещала проводить проверку кабинета в отсутствие работника, а инспектора были слишком ленивы, чтоб дожидаться. Поэтому в тех редких случаях, когда становилось известно заранее о проверке, отделение вымирало.

Как-то, в эпоху расцвета своих оперативных талантов, Жбан, не успевший улизнуть из здания до прихода проверки, проявил дар перевоплощения, воспользовавшись наукой знаменитого Шерлока Холмса. Пока инспектора выясняли отношения в дежурной части, он, выглянув и убедившись, что прошмыгнуть к выходу незамеченным не удастся, вытащил из-под шкафа драный ватник (который обычно подклыдывал, когда лазил под машину), натянул его на себя, вымазал пылью брюки, надвинул на глаза не менее перепачканную шляпу и, заперев кабинет, устроился прямо на полу в коридоре. Подошедшие инспектора брезгливо поинтересовались, кто он такой и чего тут расселся, как на вокзале, на что Юрий Никодимович похмельным (здесь притворяться не пришлось) голосом ответствовал: "Я, блин, это, тут, вот, значит, Никодимыча, блин, поджидаю…" На это грязному бомжу было велено немедля убираться за порог, что он и исполнил.

Немного помедитировав перед своим сейфом, Кулинич решил, что укладываться спать уже бесполезно, ибо через полтора часа на службу. После этого он сел за стол и немедленно заснул.

Сонный Кулинич утром в конторе продолжал медитацию.

Из дежурной части появился начальник отделения. Взгляд у Валентинова был ищущий. Это означало, что кто-то сейчас будет озадачен.

— Во, Сергей! Поди-ка сюда.

— Товарищ майор, — загодя перешел Куинич в оборону, — я сейчас не могу…

— Что случилось?

— У меня встреча назначена. Очень важная. По поводу ртути!

— Ртуть? М-да… О, Ветров! — приметил начальник другую жертву. — Поди-ка сюда!

— Кстати, насчет ртути, товарищ майор, — включился в разговор дежурный Петрович. — Нельзя ее больше в оружейке держать.

— Это почему?

— Она же улетучивается. Тут вчера Ахметыч притащил еще банку, а крышка там еле держится… Нельзя так, от ртути, говорят, оружие ржавеет.

Кулинич поспешил скрыться в кабинете.

Последние дни ртуть стала поступать в диких количествах.

"Пора с этим кончать", — решительно подумал Валентинов и пошел давать заму соответствующие указания. В коридоре Муравьев одной рукой держал какого-то парня, а в другой у него была зажата бутылка из-под шампанского, в которой тяжело плескалась до боли знакомая серебристая жидкость.

— Вот! — радостно провозгласил опер, увидав начальника. — Еще один алхимик!

Он попытался победно взмахнуть бутылкой и чуть не выронил ее из-за огромного веса.

Валентинов отреагировал на успех опера весьма сдержанно.

С трудом выкроили время отдохнуть и забить фишки.

— С фотиевским-то делом, похоже, тупик! Все версии накрылись.

— А что с военными? Узнали что-нибудь через Алексея Петровича?

— От него допросишься! Ахметыч попросил знакомого из убойного отдела…

Ветров выставил шестерку и осторожно заметил с полувопросительной интонацией:

— "Чемодан", выходи.

— Но пасаран! — воскликнул Кулинич, забивая ветровскую шестерку. "Чемодан" не пройдет!

Партнер Ветрова Вощанов заметно погрустнел и принялся подсчитывать свои фишки.

— У нас больше часа не думают, — намекнул Шпагин. — И что этот знакомый?

Сержант скорчил страдальческую гримасу и со вздохом выставил шестерку на другой конец.

— Какой знакомый? — не понял Кулинич и, взлянув на стол, меланхолично заметил. — "Чемодан" под отруб пошел.

— А то! — отозвался Шпагин и размашистым жестом "перекрестил" вощановскую шестерку. — Знакомый ваш из убойного.

— А, Иванов! Так вот. Он вышел на военную разведку и по своим каналам неофициально поинтересовался, дескать, не ваши ли ребята нашего спекуля завалили. Если, мол, Родине надо, то мы не в претензии…

— Так они и признаются!

— Нет, там все по понятиям… Давай, слазь с конца, спекулянт хренов! злорадно пропел Сергей, поставив фишку.

— И что они? — заинтересованно повернулся сержант Вощанов, простучав свой ход.

— И они заявили, мол, по понятиям, не наш Фотиев. И более того, Дрожжин в тот вечер находился в другом месте. Где и зачем — сообщить не можем, но к Университету не подходил, за что, мол, ручаемся своей офицерской честью.

— Да, Ахметыч говорил, Дрожжин — тот еще тип.

— Скорее всего — диверсант профессиональный. Наверняка, не одна душа у него на совести. Но вашего Фотиева, сказали, порешил не он.

Ветров радостно грохнул костяшкой по столу, воскликнув:

— Считайте фишки, господа!

Вощанов облегченно выбросил отрубленный дупель…

Ртуть всех уже достала.

Сбагрить накопившуюся ртуть было поручено Хусаинову. Ни одного уголовного дела по ртути так и не возбудили. Он пригласил доцента-химика, который приходил заявлять о краже и убедил его согласиться считать пропавшую ртуть найденной и возвращенной ему, о чем был составлен соответствующий документ. Тот факт, что возвращалось в несколько раз больше, чем пропадало, зам по розыску старательно замял.

На другой день утром начальник еще раз напомнил всем сотрудникам, что операция "Ртуть" закончилась, и чтобы они больше этой гадости не приносили. Правда еще одну бутылку притащил Крот, проинформировать которого забыли. Хусаинов попытался и ее передать на химфак, но там больше принимать не хотели, требовали каких-то документов. Зам по розыску поставил пузырек к себе в шкаф, но к вечеру понял, что присутствие в комнате тяжелого металла его нервирует, и вылил опасный трофей в унитаз. На всякий случай, в женском туалете.

Операция "Большая сумка". Валентинов объявляет операцию против несунов и несушек из столовых.

Как позже узнали, виновником рейда был очередной проверяющий из РУВД.

Проверка оказалась разделенной на две части — до обеда и после. Обед оказался роковой чертой. До обеда проверка по документам шла в основном нормально, проверяющий особенно не придирался. С обеда, однако, проверяющий вернулся злой как черт, сразу все стало ему не так и не этак. Валентинов начал осторожно интересоваться, в чем дело. Проверяющего, как оказалось, накормили тараканом. В доставшемся ему гуляше плавал таракан, тоже, видимо, пришедший пообедать, но не успевший найти дорогу обратно. Переменить тарелку ему отказались, просто вычерпав таракана ложкой. Добило его замечание раздатчицы в ответ на настойчивые претензии:

— Отвали отсюда, а то милицию вызову!

Замаливать грех столовой пришлось Валентинову. Он пообещал проверяющему не оставить бедное насекомое неотмщенным и учинить товарищам из столовой хрустальную варфоломеевскую ночь длинных ножей. Обещание это он исполнил.

Проинструктировав народ по поводу вылавливания несушек, начальник отделения напомнил всем присутствующим о соблюдении режима секретности. На всякий случай начальник запретил всем покидать ленинскую комнату до выхода на операцию.

Столовая в Главном здании была окружена, то есть, на выходах из нее расставили посты и приготовились отлавливать работниц, выходивших оттуда с полными сумками.

Операция провалилась. Почему-то все несушки вышли с пустыми сумками и хитрыми рожами.

… За единственным исключением. Одна из работниц столовой таки тащила сумку с крадеными продуктами. Оказавшись в автобусе, она в сердцах высказалась: "Ой, дура я! Говорили мне, что сегодня ловить будут — не поверила!" Правда, развить эту мысль под протокол она отказалась.

Но даже и без откровений неверующей несушки у Валентинова сложилось определенное мнение, что здесь что-то не так. По возвращении в контору он учинил разбирательство.

…

Когда Кулинич, одуревший от бессонницы, уже предвкушал, как пойдет домой отсыпаться, начальник преподнес ему неожиданную новость. Оказывается, "в связи с отсутствием результата" в прошедшую ночь, ему предстояло потрудиться еще. Организовывалась охота на воров во втором корпусе. Кто-то из доверенных лиц запустил информацию, что в комнате такой-то хранятся собранные на #### деньги. Ключ от комнаты нынче днем предусмотрительно оставили торчать в двери снаружи, к вечеру он исчез, так что ночью ожидалась кража.

Валентинов с гордостью продемонстрировал новую игрушку, которую он загадочным путем достал в районном ЭКО. Называлось устройство "химловушка" и предназначалось для очередной ОПЕРАЦИИ по поимке воров во втором корпусе.

Выйдя от начальника, Кулинич позволил себе едкое замечание:

— Тоже мне, химловушка! Вот один мой знакомый устроил раз химловушку так химловушку…

Указанная история приключилась со Жбаном в те времена, когда он еще работал опером. На стройплощадку повадились ночами воры, и молодому лейтенанту Жбану было поручено их словить. Место для ночной засады он выбрал оригинальное: малярную люльку. Вися на высоте нескольких метров, опер прекрасно видел всю территорию, а сам был совершенно незаметен. Расчет оправдался, осторожные воры не обнаружили засады и принялись вытаскивать стройматериалы. Вот тут и настал час эффектного появления опера как "Deus ex machina". Но задуманный финал не удался. Пригвоздив воров к месту криком "Стоять, милиция!", Жбан нажал кнопку "вниз", но мотор не заработал. Кто-то вырубил на стройке электричество. Воры вскоре опомнились и сообразили, что достать их висящий в люльке сыщик не может, а стрелять в такой ситуации он не имеет права. Посмеявшись над незадачливым сыщиком, они собрались спокойно уйти. Видя, что крики и угрозы не помогают, Жбан в отчаянии схватил ведро краски, стоявшее в люльке и весьма удачно выплеснул на головы ворам. "Теперь все, — крикнул он им, — никуда не денетесь!" Действительно, человеку с ног до головы в белой краске трудно не привлечь внимания. Один из воров предпочел сразу сдаться, другой попытался все же скрыться, но далеко не ушел — рация у Жбана была.

Нынешняя химловушка, несмотря на гордое название "Купель", оказалась заметно менее эффективна, чем ведро краски. С величайшими предосторожностями, помня о заряде несмываемой краски, Кулинич установил ее в ящике стола в нужной комнате. Процедура заняла не меньше часа. Опер трижды вспотел, пока прилаживал ее так, чтобы сработала при открывании ящика. Химловушка больше всего напоминала новогоднюю хлопушку и активизировалась аналогично: для выстрела следовало потянуть за веревочку. Боясь вздохнуть, Кулинич закрыл ящик, с величайшей осторожностью вытянул шнурок и привязал его.

До времени, после которого стоило ожидать воров, оставалось еще порядочно. Кулинич решил сходить посмотреть видик. Каждый вечер студентам бесплатно показывали по три фильма. С таким видео-сеансом было связано алиби Гринберга, поэтому заодно опер решил попробовать расспросить киношника. Увидев афишу у входа в общежитие, Кулинич замедлил шаги и остановился. На афише значился фильм "Молчание ягнят". Страшное подозрение мелькнуло в голове. Торопливо поднявшись в холл, Кулинич нашел парня, крутившего кино, и ненавязчиво поинтересовался:

— А вроде бы фильм "Молчание ягнят" две недели назад показывали?

— Да нет, мы его тогда только в объявлении написали. Оказалось, я кассету спутал.

"Вот тебе и алиби! — подумал Сергей. — Ну, что ж, завтра мы тебе покажем, маньяк-самоучка!"

Неплохо выспавшись на видео-сеансе, Кулинич с энтузиазмом взялся организовывать засаду на воров.

Операция с химловушкой блестяще провалилась.

Удрученный опер отправился снимать химловушку. "Разминирование" стоило Кулиничу еще нескольких седых волос. Когда же наконец спусковая веревочка была освобождена, она неожиданно без всякого усилия отделилась от хлопушки и повисла на руке у опера. Его тут же посетила мысль, что было бы невредно действительно расстрелять некоторую часть ЭКО, чтоб остальные работали как положено.

Утешала лишь одна мысль — дело Фотиева наконец-то сдвинулось. Ложное алиби Гринберга давало возможность довести его до победного конца. Лишний раз уважительно вспомнив Иванова, который опять оказался прав, коллеги поспешили донести радостную новость до своего непосредственного начальника.

Вчера Хусаинову удалось наконец связаться со своим наиболее ценным агентом. Правы комитетчики, что самые ценные агенты — те, которые по убеждению. Этот жил в соответствии с принципом "Пусть рушится мир, но торжествует закон". "Есаулъ", как он подписывал свои донесения, закладывал Хусаинову воришек, наркоманов и спекулянтов, имея лишь моральное удовлетворение, коим, впрочем, вполне удовлетворялся. Для сбора ценнейшей информации ему не приходилось делать ничего особенного: ни расспрашивать, ни подслушивать, ни вербовать осведомителей, а только жить нормальной жизнью студента и запоминать, о чем болтают знакомые. Рисковал засыпаться он лишь при встречах с Хусаиновым.

С начала учебного года зам по розыску не мог с ним связаться и вот наконец прозвучал условный телефонный звонок — сигнал готовности. В тот же вечер Хусаинов повесил в Главном здании объявление "Кто нашел забытый в аудитории 2021 калькулятор МК-54 — верните пожалуйста в 103 группу". В тексте содержалась информация о месте и времени встречи.

От дежурной части начальник розыска пешком дошел до метро. Поглядывая на часы, дождался поезда. В вагоне было много свободных мест, но Хусаинов сел в закуток рядом с патлатым парнем, заслонившимся от окружающих свежим номером "Частной жизни". Со стороны казалось, что он заинтересовался весьма откровенными фотографиями.

— Травка будет через два дня, — вполголоса рассказывал между тем парень. Постоянных разносчиков у него нет, нанимает случайных студентов, так что лучше брать сразу, как принесут.

— А основание, чтобы войти в комнату? И потом, у нас же нет точного времени.

— Да с каких это пор вам требовалось основание? — удивился осведомитель. А что касается времени, так я у себя окно открою, как только травка придет.

Лучшего варианта все равно не было, и Хусаинов согласился. Информация Есаула всегда была совершенно точной.

Время свидания ограничивалось четырнадцатью минутами, пока поезд шел до станции "Проспект Маркса". Хусаинов поторопился прояснить следующий вопрос.

— Что за история там вышла с Кузьминским?

— Кузьминский Олег? Он немного не того… — Есаул постучал пальцем по голове. — Впрочем, у философов это профессиональное. Вбил, понимаешь, себе в голову, что за ним охотятся. Дескать, Пашу убили, а теперь его хотят замочить. Он тут на днях по общаге метался, ко всем просился: "Спрячьте меня!" Сначала у одной сокурсницы отсиживался, а потом Антон его приютил.

— Аверченко?

— Да. У вас там здорово получилось с газовой атакой, — агент захихикал, он потом дня три не мог в комнату зайти. Кстати, насчет убийства. Вы когда Гринберга-то арестуете? Надоело уже за ним присматривать, он же сбежать может!

— За что арестую? — машинально спросил Хусаинов.

— Да ведь это он Фотиева ножом ткнул.

Опер опешил:

— Как это он? Нет. Мы его действительно сначала подозревали, но у него алиби до двенадцати часов.

— У Руслана алиби? Да не может быть! Он весь тот вечер по общаге шатался. С Рустамом еще повздорил — за товар рассчитаться не мог. Да и Светка его видела… Да, явно до полуночи видела. Бежит, мол, по коридору, весь какой-то офигевший* и все время руки вытирал обо что попало, и зачем-то наверх, в башенку понесся.

— Та-а-ак, — многозначительно протянул Хусаинов, — значит, в тот вечер он был в общаге. Чего же ты сразу не сообщил, через почтовый ящик?

Теперь удивился Есаул:

— Уж никак не думал, что он у вас числится в невинных. У нас все знают… А что, Рустама разве не допрашивали? Он с ним виделся в тот вечер. Я слышал, вы его разыскивали по этому делу, не нашли, что ль?

— Та-а-ак, — снова протянул Хусаинов, на этот раз несколько обескураженно. Похоже, студенты знали о его делах больше, чем он об их.

Уговорившись напоследок о другой встрече, Хусаинов расстался с агентом и задумчиво побрел в контору.

— Значит, все-таки Гринберг! — досадливо бормотал про себя зам. — Пора этого гаденыша брать за жопу! Только действовать наверняка! И без того много вони будет, а если еще и доказать не сможем… Пожалуй, посоветуюсь завтра с Ивановым — и возьмем.

Глава 6

Приплыла — ставь, остальное не волнует*

6-я заповедь "козла"

Муравьев прилетел к зам по розыску как на крыльях. Вопреки ожиданиям, тот выслушал доклад об установленном убийце не слишком внимательно и даже как-то равнодушно. Заглянув в объяснение киношника, он кивнул и принялся подшивать бумажки.

— Его надо брать! — стал горячиться Муравьев.

— Зачем? — меланхолично отозвался Хусаинов. — Никуда он уже не денется.

— Ну, как же… Допросить, обыск…

— Обыск в комнате мы уже проводили. А обвинение ему предъявит следователь. Он же решает насчет меры пресечения. Отправим материалы ему.

Муравьев сообразил, что осторожный зам не хочет принимать ответственных решений по такому скользкому делу, и сбавил тон.

— Но ведь теперь ясно, что убийца — Гринберг? Липовое алиби…

— Липовое алиби еще ни о чем не говорит. Человек мог испугаться, что его заподозрят и сочинить алиби, хотя к преступлению и не причастен.

— Но ведь другие версии отпали…

— Да ладно… — решил не валять дурака Хусаинов. — Ясно, что Гринберг. Мне тут поступила информация: его видели в тот вечер на этажах. Бегал, как дикий бабуин, и все время руки вытирал — то об стену, то об штаны!

— Так вы все знали?!

— Ну, во-первых, узнал только вчера вечером. А во-вторых, ты-то сам где был? Почему не допросил киношников сразу?

Муравьев взял паузу.

— Но все-таки, — продолжил он минуту спустя. — Гринберга брать будем или как?

— Или как. Сначала надо собрать доказательства. А у нас пока кроме фальшивого алиби — ничего.

— А он не скроется?

— Если скроется, это будет нам большой плюс. Срок следствия приостановим.

— Так, ладно. Какие будем искать доказательства?

— В первую очередь — очевидцев. Поскольку теперь точно известно, что Гринберг был с 22:30 до 24:00 на этаже, мы знаем, кого и о чем именно спрашивать.

— Боюсь, что так просто не получится. Студенты не склонны закладывать своих. Если кто Гринберга и видел, думаю, смолчит.

— Правильно. Закладывать не будут, но и свою задницу подставлять охотников нет. Спрашивай у каждого, где он САМ был в тот период, и кто может это подтвердить. Встречавшие Гринберга назовут его.

— И все равно, раз убийца, то должен сидеть…

Но тут совещание было прервано. В кабинет постучал дежурный и извиняющимся тоном заметил:

— Марат Ахметович, тут вот заявительница пришла. Требует самого главного начальника. Вы примете?

— А Семен что, сплавить ее не смог? — недовольно поинтересовался Хусаинов.

Помощник дежурного по отделению Семен, невзирая на свои лычки, виртуозно расправлялся с дерзнувшими потревожить покой милиции гражданами. Он надувал щеки и гордо изрекал: "Вам что, гражданин?" — таким тоном, какой не у всякого генерала получается. Многие посетители не рисковали тревожить далее столь значительных персон, и до дежурного добиралось не более половины страждущих. К оперу же прорывались только самые настойчивые. Искусством ликвидации таких прорывов владел каждый опер.

Об этом следовало бы рассказать чуть подробнее.

Бандиты нынче уже не заботятся о сокрытии следов преступлений. Эта задача официально возложена на милицию. Все оперативные работники, находясь перманентно в позиции "снизу" по поводу процента раскрываемости, только и думают, как бы не зарегистрировать лишнее преступление. В связи с этим искусство работы с заявителями считается одним из главных для любого сыщика. У каждого из них есть свои излюбленные методы.

Ленивый Ветров, например, приняв заявление от потерпевшего, о чем бы оно ни было, дописывал внизу волшебную фразу: "Ущерб для себя считаю незначительным", после чего с чистой совестью выносил отказной1.

Кулинич обычно действовал тоньше. Он сообщал заявителям, что введена новая форма заявления, которой всем обязательно следует придерживаться. Начинать следует так: "Довожу до вашего сведения следующую информацию" Получив такую писульку, он регистрировал ее не как заявление, а в виде сообщения "доверенного лица" и подшивал в оперативные дела.

Муравьев же как-то, в период обострения борьбы за раскрываемость, когда в его дежурство заявился настырный потерпевший, дело которого безнадежно испортило бы квартальные показатели, пошел нетрадиционым путем. Он долго сочувственно беседовал с бывшим владельцем автомашины, потом ненавязчиво извлек из загашника бутылку "агентурного" коньяка и выразил готовность разделить с гражданином его горе. Позже появилась еще одна бутылка… В итоге заявитель уполз из отделения на четвереньках и долго еще не решался там появиться.

В этот раз самому Хусаинову предстояло продемонстрировать свою отражательную способность, отослав заявительницу как можно более убедительно и как можно более далеко, и желательно без рецидивов. Он жестом изобразил Муравьеву, чтобы тот не уходил, он, дескать, сейчас быстренько разберется, и они продолжат разговор.

Пожилая дама весьма благообразной внешности тихо постучала, вошла и скромно присела на стул. Она явилась с заявлением об избиении. Правда, не ее самой, а ее сына. Сын, как выяснилось, сейчас отсутствует, но мама вызвалась написать и сделать все, что потребуется от его имени. Удивленный Муравьев хотел что-то вставить, но привычный к подобным выходкам зампорозыску строго на него взглянул и пригвоздил к стулу.

Итак, маменькина сыночка избили неизвестные бандиты по дороге в Университет. За что?

Сыщик попросил уточнить подробности. Дама неохотно начала рассказывать. Была у мальчика подруга. Затем они расстались. Но ее родители, такие нехорошие люди, натравливают на мальчика разную шпану. Вдохновенно наговорив массу гадостей про бывшую подругу, ее семейку и ее компанию, заявительница все же вернулась к теме. Так вот, эта шпана сегодня побила сыночка и разбила ему очки. Бедный мальчик из-за этого не сдал зачет!

— Что, просто беспричинно избили? Ничего не сказали? — проницательно спросил Хусаинов.

Дама помялась и сообщила, что сказали. От ее мальчика потребовали, чтобы он подругу не бросал, "а не то еще хуже будет".

— А свидетели при этом были?

Дама снова помялась и рассказала, что мальчик был со своей новой подружкой, которую можно найти там-то и там-то.

Затем выяснилось, что бывшая подружка беременна. От кого, опер даже уточнять не стал. "Повезло вам с сынком, — подумал Муравьев, — что у нее только дружки-хулиганы с классическим понятием о благородстве и чести дамы. У некоторых обманутых девушек встречаются братья-диверсанты. Тут можно разбитыми очками не отделаться."

Из дальнейшего изложения выяснилось, что "мальчик" не просто бросил свою подругу, но и отказался алименты платить. Даже разговаривать с ней не хотел. И вот, кто-то из общих знакомых решил, видимо, объяснить ему, что джентльмены себя так не ведут. И, подкараулив сыночка возле Университета (черт, не могли возле дома разборку устроить!), когда он шел со своей новой подругой, "потолковали по-мужски". Ну, не то, чтоб искалечили, следов-то, как выяснилось, не осталось, а так — очки разбили.

Чем больше подобных сведений выяснялось, тем раздраженнее становилась дама. Под конец, когда оказалось, что девушка еще и несовершеннолетняя, мама и вовсе сорвалась на крик:

— Я согласна не писать заявление, если вы только избавите нас от преследования этой бандой, этой шпаной из Марьиной рощи! Да, МЫ не хотим на ней жениться! Это же уроды какие-то!

Впрочем, на этом условии и согласились. Хусаинов пообещал унять распоясавшихся марьинорощинских бандитов.

Благополучно сплавив заявительницу, он вернулся к прерванной беседе.

— Короче, — решительно заявил Хусаинов, — без Жбана задерживать Гринберга я не буду. Если он возьмет на себя ответственность, тогда — с дорогой душой! Иначе — извини! Мне всего три года до пенсии осталось!

Пенсия Хусаинова, служившая (как и у любого сотрудника милиции) критерием допустимого авантюризма, была чем-то загадочным. В прошлом году до нее оставалось два года. В позапрошлом — Хусаинов как раз собирался уйти на пенсию. Впрочем, это были не самые большие странности вокруг начальника розыска.

Безутешному Муравьеву вместо розысков Гринберга пришлось заняться розысками Жбана, что было гораздо труднее.

В прокуратуре телефон упорно не отвечал, дверь кабинета Жбана оказалась заперта. Поразмыслив, Муравьев вышел на улицу и занял позицию напротив здания военной прокуратуры за "Фрунзенской". Это заведение охраняли бдительные солдаты, не обремененные к тому же знанием русского языка, и никто посторонний не мог преодолеть границу и добраться до мало кому интересных кабинетов военных юристов и до притягательно дешевой прокурорской столовой. Облизывавшиеся на столовую менты со всего района много раз пытались подобрать ключик к заветной кормушке, но военные оборонялись насмерть. Не помогло ни официальное письмо, в минуту пьяной расслабленности подписанное в бане командующим военным округом, ни "воронок" из медвытрезывителя, регулярно по вечерам дежуривший у выхода. Прокурорские держались стойко, оплакивая павших (на койки в вытрезвителе) бойцов, но столовую не сдавали.

Например, столовая мясокомбината, где столовались работники РУВД, сдалась довольно быстро, стоило лишь пару раз отправить в вытрезвитель всю смену охраны. С тех пор милицейское удостоверение давало там своему обладателю статус желанного гостя. В прокуратуре же военнослужащие Советской армии стояли насмерть.

Жбан каким-то образом проходил через кордон. Впрочем, никто не подозревал следователя в двурушничестве — уникальные способности Жбана по просачиванию через преграды были притчей во языцех. Всю прокуратуру облетел рассказ коллеги, как Жбан делал свои новогодние покупки. 31 декабря 1984 года, когда он служил еще опером в 206-м отделении, ему выпало новогоднее дежурство…

Кстати сказать, дежурство в новогоднюю ночь — далеко не самое худшее, что может ждать сотрудника милиции. Напротив, это довольно приятное времяпрепровождение, когда начальство с гарантией отсутствует, граждане (как добропорядочные, так и не очень) заняты праздничными хлопотами и милицию особенно не беспокоят, и можно хорошо отметить праздник и отдохнуть в душевной компании, а после отправиться для продолжения отдыха домой с чистой совестью. Самое худшее, что может придумать начальство для нерадивого милиционера или опера — это дежурство ПОСЛЕ Нового года. Мало того, что после семейного праздника, тебе надо вместо уютной постели отправляться на службу, там тебя ждут все последствия новогодней ночи на подведомственной территории: жертвы пьяных драк, несчастные случаи с пиротехникой и "паленой" водкой, изнасилования и прочие прелести российского "отмечания".

Так вот, Жбан был назначен встречать Новый год в конторе.

Вечером выяснилось, что с "горючим" на Новый год полный порядок, а вот из закуски на праздничный стол поставить совершенно нечего. Поэтому Жбан вместе с участковым Лягушкиным отправились "в обход территории" — раздобыть что-нибудь. В Университете совершенно ничего не оказалось, пришлось коллегам ехать в центр. Там, на проспекте Маркса навстречу им попался мужчина, несший авоську с мандаринами.

Жбан с загоревшимися глазами кинулся к нему:

— Где?!! Где вы купили мандарины? Товарищ!

Товарищ долго отнекивался, утверждая, что "это неважно", "вам туда все равно не попасть". Но Жбан пристал как банный лист. Знающий его сразу бы понял: если Жбан возжелал мандаринов, то не существует на свете преград, способных его сдержать. Незнакомый товарищ некоторое время поупирался, но наконец, не выдержав пыток, сознался, что мандарины — из буфета, что на втором этаже главного здания на Лубянке.

Лягушкин подумал было, что вопрос исчерпан и предложил вернуться в контору, но Жбана уже было не остановить — он рвался за вожделенным фруктом. Игорь некоторое время пытался его удержать, потом плюнул и отправился назад в контору.

Приехав, Игорь поведал коллегам о глупой блажи. Все похихикали над любителем фруктов. Но когда только-только разлили по первой, на пороге возник Жбан. К груди он прижимал пакет с мандаринами!!! Как ему это удалось, он не рассказал. Все полагали такое невозможным, но мандарины — упрямая вещь.

Вот и на этот раз Жбан, демонстрируя легендарную проникающую способность, появился возле военной прокуратуры. Зная, насколько голодный Жбан может быть опасен, Муравьев пропустил его вовнутрь, но при выходе со всей возможной деликатностью преградил служителю Фемиды дорогу.

— Здравствуйте, Юрий Никодимович! — сладко пропел он, увлекая следователя к своей машине (точнее, машине, взятой для такого дела у Хусаинова). — А у нас для вас хорошие новости…

Главной трудностью было Жбана изловить. Уговорить его было значительно легче. Главное в этом деле — знать основной движущий мотив следователя, каковым являлся принцип наименьшего действия.

Следуя полученным от Хусаинова инструкциям, опер выложил перед следователем заранее напечатанные постановления о привлечении Гринберга в качестве обвиняемого и об аресте.

— Вот, Юрий Никодимович, надо это подписать у прокурора.

Жбан не глядя подмахнул постановление о привлечении, а другую бумагу вернул Муравьеву:

— Эту цидульку тебе Муравьед ни за что не подпишет.

Почетное прозвище прокурор района получил не без помощи самого Муравьева, по итогам дела о разбойном нападении.

Как-то, проходя по Фрунзенской набережной, Сережа увидел, как двое подвыпивших парней походя отобрали сумку у проходящей мимо девчонки. Дальнейшее со слов Муравьева выглядело как вежливое приглашение пройти в отделение милиции, а со слов разбойников — как вопиющее нарушение прав человека. Прокурор сразу же поверил в это второе объяснение и возбудил против опера уголовное дело. Возможность лишиться погон, а то и свободы для Сергея выглядела совершенно реальной. Но тут неожиданно вмешался отец девчонки простой советский труженик в ранге Чрезвычайного и Полномочного Посла СССР. Уголовное дело растаяло, как утренний туман, а Генеральный прокурор обозвал районного законника "муравьедом". История эта давно уже забылась, но кличка осталась. Осталось и отношение райпрокурора к Муравьеву.

— Но ведь можно как-то его объехать! Ну давайте, пойду не я!

На Жбана предложение не произвело ни малейшего впечатления.

— Все равно не подпишет. Ни на какое обострение Муравьед сейчас не пойдет. Ему год до пенсии остался.

Пенсия не только в МВД служила универсальным мерилом всех ценностей.

— Юрий Никодимович, ведь у вас такой огромный опыт, — простонал Муравьев, — ну неужели нельзя что-нибудь придумать?

Жбан был сыт и, следовательно, добр.

— Ладно, — протянул он, откидываясь на сиденье и прикрывая глаза, поехали в прокуратуру.

Поездка заняла немного времени, поскольку до подъезда районной прокуратуры было никак не больше ста метров по прямой. По прибытии Жбан нехотя проснулся и стал вылезать из машины.

Муравьев привычно достал из кармана зажигалку и подхватил Жбана под локоть. Когда дверь прокуратуры захлопнулась за коллегами, наступила кромешная темнота. Сергей сразу щелкнул зажигалкой. В неровном свете проступила вторая дверь в десятке метров впереди, малярные козлы и несколько проводов, протянутых примерно на уровне щиколотки. В отличие от милиции, в прокуратуру посторонние не попадали.

Прождав положенное по рангу время в приемной, Жбан и Муравьев оказались перед прокурором. Разумеется, Муравьед сразу выгонять их вон не стал, а предложил присаживаться на диван, внимательно, не торопясь перечитал бумаги и пустился в словоблудие по поводу политической ситуации и социалистической законности.

Опер заерзал на диване. Он завидовал хозяину кабинета черной завистью, поскольку мягкий и глубокий диван, на котором они со Жбаном помещались, был явно предназначен Создателем для более приятного времяпровождения и в более симпатичной компании.

Из бокового кармана брюк у Муравьева выскользнули ключи и провалились в щель между подушками дивана. Опер покраснел и лихорадочно стал копаться у себя под задом, стараясь достать потерю. Он втиснул руку между подушками (пальцы едва шевелились), что-то нащупал и вытянул наверх. Но вместо ключей на свет извлеклись белые женские трусики.

Прокурор уже закруглял свою речь, неизбежно подводя к тому, что постановление он не подпишет, и вообще все они — козлы. Увидав, ЧТО Муравьев вытянул из его дивана, прокурор смешался лишь на мгновение. Он откашлялся и завершил свой монолог словами:

— Я вижу, на этот раз вы правильно понимаете принципы социалистической законности.

Опер наконец оправился от удивления и поспешно запихал страшный компромат в карман. Прокурор подписал постановление и приложил круглую печать.

— Вот видишь, как надо обращаться с прокурорами! — самодовольно заметил Жбан, когда они вышли в приемную.

Муравьев же снова достал УЛИКУ, задумчиво посморел на нее, потом перевел взгляд на секретаршу, мысленно примерил ей находку и разочарованно отвернулся.

Хусаинов посовещался с Ивановым, и они решили Гринберга колоть. Прижать его фактически было не на чем. Все, что имелось — это липовое алиби.

Иванов пододвинул свою папку, с которой обычно ездил по делам. Среди вороха бумаг, газет и бланков в ней виднелись чей-то паспорт, записная книжка, радиостанция, пара магнитофонных кассет, какие-то прозрачные пакетики с мусором и окурками, носовой платок, отвертка и прочие предметы оперативного обихода. Покопавшись, опер извлек из вороха документов ксерокопию собственноручного объяснения Гринберга, всю испещренную цветными карандашами.

— Я тут провел небольшой анализ. Совсем простенький — на тип мышления. Так вот, судя по частоте употребления глаголов разной модальности, Гринберг наш ярко выраженный визуалист.

— Это что? Я такого извращения не знаю.

— Хм! — Иванов оценил шутку. — Это из области психологии. Потом как-нибудь расскажу… В общем, это дает нам ключ к оказанию на него психологического воздействия.

— А если применить воздействие попроще? — Хусаинов выложил на стол пудовые кулаки и показал свою знаменитую нержавеющую улыбку.

— Каждому свое, — глубокомысленно заметил Иванов.

Когда Иванов был еще молод и горяч, он свято верил во всемогущество Разума и Науки, пытался строить из себя Штирлица и выкладывал ежика из спичек. Но относительность Истины он понял на одной истории. Назовем ее "История про небитого грабителя".

Гражданина Зинатулина задержали по горячим следам после того, как он на улице ограбил женщину. Потерпевшая его опознала. При грабителе нашли похищенные серьги и ожерелье. На сумочке жертвы, которую тоже обнаружили, оказались отпечатки пальцев Зинатулина. Кроме того, его видел свидетель. Но "царицы доказательств" у оперативников не было. Грабитель упрямо отрицал свою вину.

Иванов взялся его расколоть. Он много читал о психологическом поединке с преступником и уже видел себя в образе комиссара Мегрэ… Но психологического поединка не получилось. Задержанный тупо отрицал очевидные вещи!

— При вас обнаружены вещи потерпевшей…

— Подбросили.

— Они изъяты у вас в присутствии понятых…

— Врут.

— Кто врет?

— Понятые.

— Проведенное опознание позволяет со всей очевидностью утверждать, что ограбление совершили именно вы…

— Врет она все.

— Экспертиза подтвердила, что ваши отпечатки пальцев…

— Вранье.

— Вы понимаете, что все улики прямо указывают на вас?

— Нет. Не грабил я.

Вся "железная логика" молодого детектива разбивалась о каменный лоб Зинатулина. Они промучались два часа, пока наконец не выдержал коллега Иванова:

— Ты че, не видишь, кто перед тобой!?

С этими словами он съездил злодея в ухо так, что тот кувырком полетел со стула, потом приложил пару раз мордой об сейф.

— Ты грабил?

— Ну, я.

— А чего дурака валяешь?

— Ну, это… Так бы сразу и сказали.

После этого задержанный беспрекословно подписал признательные показания и с видимым облегчением отправился сидеть.

Под воздействием того случая Иванов несколько пересмотрел свои взгляды на психологию и дифференцировал подход, в зависимости от личности подозреваемого.

Вместе с Хусаиновым они разработали "индивидуальный подход", который, по науке, должен был сработать против Гринберга.

Пришло время для ответственного шага. Пора было задерживать убийцу.

Муравьев вызвался добровольцем.

— Нет, — сказал Валентинов. — Если этот мерзавец будет на нас жаловаться (а он непременно будет — нутром чую), нам необходимо подстраховаться. Я вызвал ОМОН. Пусть они его и задерживают. Постановление и санкция есть. А если потом что случится — крайними окажемся не мы.

— А что это за "омон"? — поинтересовался Кулинич.

Ответа на этот вопрос от начальника он так и не получил. Дверь кабинета Валентинова, которую все сотрудники открывали очень почтительно и осторожно, не иначе, как по великой нужде, распахнулась, чуть не слетев с петель. Дверной проем загородила почти квадратная увешанная оружием туша, которая, удостоив отскочившую дверь еще одного могучего пинка, решительно двинулась на начальника. Вслед протиснулось еще пятеро тяжеловесов. Все как один чертами лица удивительно напоминали стоявший тут же любимый несгораемый шкаф Валентинова.

Главный взял начальника отделения за плечо и сунул ему красное удостоверение:

— ОМОН Москвы, — грозно сказал он, — капитан…сов, — фамилии никто не раслышал. Впрочем, и так все стало ясно.

Отряд представлял собой удивительное зрелище. Формы на них не было, однако и нельзя было сказать, что бойцы в штатском. На некоторых были детали полевого армейского камуфляжа, у одного из-под бронежилета выглядывала форменная рубашка, в целом же складывалось впечатление, что из трудного рейда вернулся партизанский отряд.

— Ну, чего нужно? — начал командир, бесцеремонно усаживаясь на диван.

Валентинов потерял дар речи. Кулинич сообразил, что название подразделения, вероятно, расшифровывается как "орава ментов особой наглости". Он протянул им постановление на задержание Гринберга.

— Убийцу надо задержать, — пояснил он.

— Сделаем! — сложенный в восемь раз документ отправился в задний карман джинсов одного из прибывших. — Брать живым?

— По возможности, — ответил Кулинич.

Уточнив адрес, группа захвата с достоинством последовала к лифту, сдвигая со своего пути встречных студентов. Предчувствуя неладное, Кулинич поспешил за ними, но не уместился в лифт и вынужден был отправиться на следующем. К сожалению, его лифт останавливался по пути на двух этажах, и он пропустил самое интересное. На 14-м этаже из комнат уже высовывались студенты, привлеченные автоматной очередью.

У дверей комнаты 1430 опер застал финал операции задержания. Гринберга в наручниках двое омоновцев выволакивали из комнаты за ноги. Гринберг лежал совершенно спокойно и смотрел в потолок. Через несколько минут, уже в отделении он пришел в себя и спросил: "Кто там?" Но омоновцы к этому времени уже отбыли.

Допрос Иванов начал с того, что перерыл все отделение в поисках табурета. Сажать допрашиваемого на стул со спинкой знаток научных методов категорически запретил. Найденный табурет установили на самой середине комнаты и торжественно усадили туда Гринберга. Иванов начал допрос…

Иванов выдержал паузу, затем, уставившись подозреваемому в глаза, закончил рассказ:

— Мне осталось выяснить только одну несущественную деталь. Куда вы дели орудие убийства?

Гринберг повел глазками и возмутился:

— Я? Орудие? Да вы что?!

— Может быть, вы думаете, что нет орудия — нет и убийства? Ошибаетесь. Среди доказательств это не самое главное.

— Это вообще несущественно для суда, — вступился Хусаинов. — Я вам могу показать копии приговоров, где встречаются формулировки типа "для передачи взятки неустановленным лицам" или "совершил убийство неустановленным огнестрельным оружием" и тому подобное.

Не дав Гринбергу отреагировать на замечание, Иванов вновь взял в свои руки нить разговора:

— А ведь мы его найдем. Все равно найдем, укажете вы, или нет. И докажем, что орудие убийства принадлежит вам.

— Докажете? Каким же образом? — Гринберг попытался усмехнуться, но вышло какое-то нервное повизгиванье.

— Во-первых, дактилоскопия…

Гринберг скривился.

— Хорошо, допустим, отпечатки пальцев можно стереть. Но существует масса других следов.

— Каких следов?

— Ну, вы же умный человек. Подумайте. Вот, например, волосы, частицы кожи.

— Какой кожи?

— Да вашей же! — Иванов доверительно склонился над столом. — Вы, надеюсь, знаете, что кожа у человека постоянно обновляется? Снизу растет новая, а сверху постоянно отмирает и отслаивается. Знаете?

— Ну.

— Ну так сами подумайте. Мельчайшие чешуйки кожи должны прилипать.

— Чушь.

— Почему это чушь? — Иванов постарался сделать как можно более глупое лицо.

— Никакие чешуйки к пластмассе не прилипают.

— Вы какую пластмассу имеете в виду?

— Ну, рукоятку ножа…

— Стоп! — опер торжествующе откинулся на стуле. — Откуда вам известно, что рукоятка пластмассовая?

— Э-э-э-э, — Гринберг зашнырял глазками.

Иванов не дал ему времени сообразить:

— И откуда вы знаете, что орудие убийства — нож? Я этого слова не произносил.

— Ну и наконец… — Иванов попытался изобразить комиссара Мегрэ. После выдержанной паузы элегантным (насколько мог) жестом он извлек из ящика стола объяснение, которое они с Хусаиновым сочинили полчаса назад, — Вот. Свидетель Меснянкин, проживающий в комнате 1437, указывает, что видел вас выходящим из своей комнаты в двадцать три часа тридцать пять минут, время точное! Как раз в момент, когда наступила смерть потерпевшего.

Хотя в указанной комнате действительно проживал некий студент Меснянкин, однако никаких показаний он не давал и вообще отсутствовал в тот день. Липовое объяснение подшивать в дело никто не собирался, но глупо не использовать для раскола имевшуюся информацию. Привлекать настоящего свидетеля — видевшую его в 23:35 Светлану, о которой говорил Есаул, было нельзя, чтобы не засветить стукача.

Известно, что агент дороже любой информации, которую он передаст. Как-то Кулинич сподобился наблюдать у Хусаинова замечательную сцену. На его глазах зам по розыску, припугнув двух пойманных за спекуляцию студентов отчислением из университета, содрал с обоих подписки о согласии сотрудничать. Глядя на такое вопиющее нарушение всех и всяческих правил агентурной работы, Сергей только рот раскрыл. После того, как ребят отпустили, он поинтересовался у Хусаинова, всерьез ли тот надеется получать от них информацию.

— Нет, конечно, — ответил зам. — Я с ними больше дела иметь не буду.

— А зачем же тогда это?

— А надо же отчитываться. Неужто я сведения о моих настоящих агентах наверх отправлю?

Если в других областях требования секретности соблюдались не слишком строго (честно говоря, на них всегда плевали), то в агентурной работе все опера даже перестраховывались сверх требований Приказа, ибо понимали прекрасно, что лишение агентуры лишит их половины всей раскрываемости.

Но вернемся обратно.

— Ну, — продолжил Иванов, как только Гринберг просмотрел объяснение, — ну, скажите еще раз, что вы в это время смотрели кино!

— Вы, кажется, еще и название фильма помнили, — поддержал Хусаинов, не давая возможности допрашиваемому сосредоточиться.

— Да, "Молчание ягнят".

— О чем фильм, можете рассказать?

— Конечно! — Гринберг явно приободрился.

— Ну, расскажите.

Гринберг начал пересказывать сюжет. Иванов слушал его с нескрываемой иронией на лице. Под конец Гринберг снова занервничал.

— И вы настаиваете на этой версии?

Гринберг кивнул.

— Что ж, мы ее проверили, — Иванов с торжествующим видом вытащил протокол допроса киношника, на это раз уже без всякой липы. — Вы опять попали впросак, Руслан Аркадьевич. Не было тогда этого фильма. Не-бы-ло.

Ознакомившись с показаниями киношника, Гринберг заметно погрустнел. Внимательно посмотрев на Иванова, он опустил глаза и пробормотал:

— Хотите взять меня на испуг? Как это не было фильма? Все прочие были, а именно в тот день не было? Чушь это все. Придумали, чтобы выбить из меня признание. Не верю я этому протоколу. Вы его сами написали.

— Конечно, сам, — спокойно заявил Иванов, глядя прямо на собеседника. Там это указано. Написал именно я. Со слов гражданина Карасева. Хотите с ним очную ставку? Будет очная ставка! И с ним, и другие свидетели подтвердят, что в тот вечер демонстрировался иной фильм.

— Вы сказали, что не верите в такое совпадение? — напирал со своей стороны Хусаинов. — Что именно в тот вечер заменили фильм на другой?

— Да, не верю. Вы это придумали, — повернулся в его сторону Гринберг, но голос звучал гораздо менее уверенно. Слова "очная ставка" его порядком напугали.

Иванов моментально понял мысль и напустился на подозреваемого со своей стороны:

— Верить или не верить в совпадения может лишь тот, кто не видел своими глазами. Если бы вы там были, если бы ЗНАЛИ, то не говорили бы "верю, не верю". Таким образом, вы сами продемонстрировали, что все ваше алиби выдумка!

Несколько секунд до Гринберга доходил смысл сказанного. Иванов предоставил ему такую паузу и как только понял по расширившимся глазам Руслана, что тот переварил мысль, напористо продолжил допрос:

— Отвечай на вопросы быстро, не задумываясь. Только "да" или "нет". Ты уже судился?

— Нет.

— Наркотиками колешься?

— Нет.

— Деньги у Фотиева брал?

— Нет.

— Ты собачился с Фотиевым?

— Нет.

— Знаешь, где орудие убийства?

— Нет.

Иванов обратил внимание, что на последние два вопроса Гринберг отвечал с задержкой — примерно на секунду позже, чем на предыдущие. Перед ответом, он прокручивал в мыслях упомянутую сцену. Если же отвечал моментально — значит, вспоминать было нечего.

Иванов продолжал бомбардировку вопросами:

— Тебя видели в тот вечер в общежитии?

— Ты спрятал орудие убийства?

— Ты пил вместе с Фотиевым?

— Был в компании третий?

— Кузьминский Олег здесь замешан?

— Дрожжина угрожала Фотиеву?

Ответов он не слушал, фиксируя лишь время реакции отвечающего и движения его глаз. Анализируя реакцию, он быстро нащупал истину и дальше уже бил в точку:

— Водку ты покупал?

— Ты с ним поссорился?

— Свидетеля ты не заметил или пожалел? Ведь он-то тебя хорошо запомнил!

Прессинг со временем дал результат.

— Итак, давайте попробуем восстановить всю картину преступления, — перенял инициативу Хусаинов. Хотя Гринберг еще не признался, разговор вели уже так, будто признание есть. Ему будет легче.

Возвращаться, хоть и мысленно, на место преступления всегда нелегко. Особенно для таких эмоциональных натур, как наш подопечный. Уловив это, Хусаинов старался как можно более ярко описать картину той ночи. Внимательно следивший за реакцией подозрева емого Иванов подавал знаки типа "горячо-холодно".

— Я его не убивал!!! — Гринберг бился в истерике.

— Конечно, ты его не хотел убивать. Ты его только ударил, да? Ножом ударил, да? Чтобы он замолчал, — Хусаинов подталкивал #### к главному, стараясь заглядывать ему в глаза.

— Да…

— Так получилось. Ты не хотел. Куда ты его ударил?

— В грудь… — Гринберг уже рыдал.

Вот он, момент истины!

— И он упал, да? И ты испугался, правда?

— Я… — за всхлипами трудно было разобрать слова.

— А ножик ты выбросил, да?

— Да…

— Куда?

— В шахту…

Переспрашивать, в какую шахту, Иванов не стал, а просто записал в протоколе допроса так, как он себе представлял. Хусаинов тем временем занялся утешением "раскаявшегося", называя его признание "смелым и мужественным поступком". Чуть успокоившись, Гринберг поставил свою подпись.

"Ну, вот и все, — подумал Иванов. — Дальше дело техники". Он чувствовал облегчение.

Хусаинов понимал, что сейчас как никогда важен темп. Немного остыв, Гринберг сообразит, что своими руками наматывает себе срок, и откажется от признания. Надо закрепить доказательства как можно скорее. Поэтому он развил бурную деятельность, и уже через полчаса все было готово для проведения следственного действия.

У Валентинова взяли его любимую видеокамеру. Оператором, как обычно, выступал сержант Вощанов, которого по такому случаю сдернули с поста. Ценой немалых усилий Хусаинову удалось выследить, схватить за пуговицу и доставить на место действия Жбана — следственный эксперимент без следователя в суде не котировался. Иванов тем временем обеспечил понятых и основательно прокомпостировал им мозги, чтоб не выкинули какого-нибудь номера в неподходящий момент2. Вовремя вспомнили об освещении. Место действия было довольно темновато, и следовало обеспечить свет достаточной мощности, чтобы защита потом не придралась. Собравшись, двинулись к месту.

После многочисленных формальностей Жбан, обращаясь почему-то в камеру, а не к подозреваемому, задал наконец главный вопрос:

— Итак, гражданин Гринберг, укажите еще раз, куда именно вы выбросили нож после убийства.

— Сюда, — Гринберг указал в темноту провала.

— В эту шахту?

— Да.

Иванов с Хусаиновым переглянулись. Подозреваемый вколотил последний гвоздь в собственный гроб.

— На этом съемка прерывается, — провозгласил Жбан, — для подготовки к извлечению из шахты предметов.

Вощанов выключил камеру и, сняв ее с плеча, подошел заглянуть в шахту.

Хусаинов тоже заглянул и присвистнул:

— Ничего себе! Похоже, на все восемнадцать этажей. До самого низа.

Из шахты сильно тянуло запахами столовой, которая находилась в цоколе.

— Сейчас достанем веревок, фонарь… Кто полезет?

Кулинич тоже сунул нос в темноту провала. Его служебное удостоверение, выскользнув из кармана пиджака, красиво спланировало вниз и растворилось в пахучей тьме. Опер только тихо ахнул.

— Так, ясно. Лезть тебе, Серега, — тут же отреагировал зам по розыску, заметив неприятный инцидент. — Давай за веревками!

Кулинич понуро побрел вниз по лестнице, раздумывая, где бы достать веревку достаточной длины и прочности. Навстречу попался спешивший к месту действия Пчелкин. К удаче.

Через минуту его догнал Муравьев:

— Слушай, Сергей, я тут вспомнил… У меня есть один знакомый, то есть знакомая, так она рассказывала про их клуб альпинистов. Он здесь, в Главном здании. Там точно есть и веревки, и прочее. Пойдем!

— Кругом у тебя знакомые! Что б без тебя делали!

К счастью, в комнате за табличкой "Клуб альпинистов" они застали кой-какой народ.

— Мужики! Надо послужить Родине! — провозгласил Муравьев, разворачивая ксиву. Затем он объяснил ситуацию.

Руководитель клуба давать снаряжение категорически отказался, объяснив, что для неподготовленного человека спускаться будет слишком опасно. Зато он выделил двух своих ребят, которые, по его словам, сделают все как надо.

Часа через три (Кулинич удивился, какое, оказывается, сложное дело спуск в шахту, а он-то разбежался!) скалолазы поднялись на поверхность с добычей. Кроме заказанных ксивы и ножа они принесли еще найденную внизу полуистлевшую кисть руки. За расчлененку Хусаинов их сердечно поблагодарил, а чуть позже, подумав, бросил руку обратно в шахту — лишние висяки нам не нужны.

Гринберга тем временем сыщики отвели обратно в контору и попытались пристроить в кабинете Хусаинова, но там было занято. Начальник розыска вкушал подозрительного вида, но великолепного вкуса напиток, только что прибывший к нему из Иркутска. В компании с напитком прибыл и опер Иркутского УВД неопределенного возраста, но огромного веса мужик, татуированный как зек с большим стажем, наполовину седой и с носом одного цвета с удостоверением. Иркутский гость очень интересовался одним своим "протеже", который сбежал из заключения (Хусаинов его хорошо понимал) и, по слухам, обосновался где-то в общаге Университета (этого Хусаинов уже простить не мог).

— Ты секи, как, мерзавец, подстроил, — рассказывал приезжий. — Чалится он, значит, у нас в академии. Тянуть еще девять с половиной лет ломает. Ему, видать, скучно стало! И вот, этот фраер захарчеванный вдруг раскручивается еще на одно дельце — берет скачок в Москве. Кореша на Петрах проверили — вроде, подтверждается. И терпила тоже говорит: "Да, пропало то-то и то-то" Возбуждают дело, и везут его в Москву на следствие. Это у них бывает — подписывается еще на какое-нибудь дело (иногда — чужое, иногда — свое) чтоб лишний раз по этапу прокатиться, а то скучно им париться безвылазно, понимаешь! Здесь все в темпе расследуют и отправляют в суд. На свадьбе, представь себе, этот козел идет в полную несознанку! Терпила (видать, отбашляли) — тоже. Пропавшее, трендит, нашел на антресолях. Ну, тут, в натуре, делу конец. Патриарх выносит вердикт: этого фраера вчистую оправдать и освободить из-под стражи в зале суда. Там, в деле должна была быть ма-а-аленькая справочка, что обвиняемый в настоящее время отбывает наказание по другому преступлению. И эта бумажечка куда-то заныкалась. И эта тварь с видом честного человека сваливает из-за барьера и фьюить! А мне его теперь здесь искать! Ух, поймаю — кишки на шею намотаю!

Гринберга, уважив гостя, пристроили в "обезьяннике".

Кулинич не возвращался. В дежурке то и дело звонили телефоны, бормотала рация, дежурный что-то неразборчиво бубнил сразу в три микрофона, успевая одновременно лениво препираться с какими-то гражданами, потрясавшими из-за барьера, как флагами, пачками старинных заявлений.

Оглушительно хлопнула дверь в коридоре, зазвенело стекло и по раздавшимся возмущенным голосам дежурный понял, что работы ему сейчас прибавится. Сержант Семен, отлучившийся три часа тому назад пообедать, вернулся не с пустыми руками. Он приволок за рукав отчаянно возмущавшегося студента в сером джемпере с эмблемой юридического факультета. Студент все время кричал, так что уже несколько охрип и утратил членораздельность. Из общего потока выделялись лишь отдельные слова: "Конституция, прокуратура, презумпция, пустите руки, заявление, пресса!"

С явным облегчением Семен дотащил юриста до деревянной скамейки в обезьяннике, усадил его и поспешно улизнул.

— Да вы сами тут сидеть будете! — завопил ему вслед студент.

Дежурный, не отрываясь от телефонов, ловко поймал Семена за полу кителя и всучил ему бланк рапорта. Попытавшись вырваться и не преуспев, Семен достал ручку и принялся сочинять.

Бланки рапортов были изобретены от отчаяния Валентиновым. Сержанты, отслужившие в милиции по нескольку лет и доставившие в дежурку не одну тысячу граждан, тем не менее, испытывали необъяснимый ужас при виде чистого листа бумаги, на котором им предлагалось что-либо написать. Результаты же этих трудов вызывали нервный смех следователей и судей и постоянный стыд начальника. После того, как один из постовых сообщил в рапорте, что "доставил в дежурную часть гражданина Сенькина по приказу начальника отделения, который был пьян и дебоширил", а судья ехидно посоветовал Валентинову впредь не напиваться на работе, начальник решился на радикальные меры. Он самолично сочинил Универсальный Рапорт, пригодный на все случаи жизни. Для заполнения бланка требовалось лишь вписать несколько слов, после чего возникал более-менее приличный документ. Например, как у Семена:

НАЧАЛЬНИКУ 206 ОТДЕЛЕНИЯ МИЛИЦИИ

МАЙОРУ МИЛИЦИИ ВАЛЕНТИНОВУ Б.В.

РАПОРТ

Докладываю, что "16" с-ря 1989 года я совместно с никем

доставил в 206-е отделение милиции гр. студента юрфака МГУ

Вышинского А.Я., который ударил сотрудника по совместной работе

на месте совместной работы.

Зам ком. взвода ППС

206 ОТДЕЛЕНИЯ МИЛИЦИИ

с-й с-т Редкий С.Н.

Семен протянул дежурному рапорт. Едва дежурный взял бумагу, сержант тут же исчез. Второй раз поймать его уже не удалось. Петрович обреченно вздохнул и повернулся к задержанному:

— Документы у тебя, батькович, есть?

— Вы за это ответите!

— Ну непременно ответим, что же ты так волнуешься. А пока давай-ка сюда документы.

Будущий Плевако неохотно протянул дежурному студенческий билет. Заполняя протокол, дежурный попутно уличил Семена в невнимательности — фамилия в билете была совсем не Вышинский, а другая. Добравшись до описания правонарушения, дежурный снова приподнялся над бумагами и без энтузиазма поинтересовался:

— И кого же ты, Алексеич, там ударил?

Из юриста снова полился поток слов. От попыток выделить в нем смысл дежурного отвлек вывалившийся из кабинета Хусаинова иркутский гость. Впрочем, тот сразу же восстановил вертикальное положение и твердым шагом, внимательно смотря себе под ноги, направился в сторону дежурки.

— Как вам тут работается, товарищ капитан? — вежливо поинтересовался гость. Одной рукой он оперся на стол дежурного, а другой успел присвоить и целиком отправить в необъятный рот сбереженный дежурным коржик.

— Да как везде…, - неопределенно ответил дежурный.

— Не-е-е, тут у вас хорошо, чисто, спокойно. У нас нигде такого не увидишь!

Ответ дежурного был заглушен новым фонтаном правозащитных слов. Иркутянин медленно повернулся к обезьяннику.

— А это еще что за шкворень тут сидит?

— Ну, чего… избил кого-то а теперь не признается и права качает, — не подозревая худого, отозвался Петрович.

Гостю было уже очень хорошо. Отличная выпивка и вкусная закуска, выставленная Хусаиновым, примирили его с миром. Своим счастьем он стремился поделиться со всеми окружающими людьми. Естественно, за таковых у него считались только сотрудники родного ведомства.

— Да как это не колется? — широко улыбнувшись, спросил сыщик. — Как же это может быть, чтобы человек в милиции не кололся?!

Все еще улыбаясь, гость зашел в обезьянник. Ласково взглянув на задержанного, он спросил:

— Слушай, братишка, ты Уголовный кодекс читал? — и сыщик махнул рукой в угол комнаты, где на стенде под самым потолком были вывешены правила работы с заявлениями граждан.

— Не читал и не собираюсь! — с вызовом ответил юрист. — Я его получше вас…

— Так почитай! У нас в Иркутске его все читают!

С этими словами иркутянин легко подхватил одной рукой студента за волосы и поднял так, что правила оказались у того перед самыми глазами. Студент яростно дернулся, едва не лишившись при этом скальпа, и завыл уже на одной ноте, как водопроводный кран. Не обращая на это внимания, сыщик столь же ласково продолжал втолковывать:

— Вот видишь, там написано, что чистосердечное признание смягчает вину. Вот сейчас покайся, и тебе скидка на суде выйдет. Будешь сидеть по нижнему пределу.

Студент был согласен не только сидеть, но даже и стоять, лишь бы не болтаться в воздухе.

— Так что надо сделать? — задал контрольный вопрос сыщик.

— Ууууууууу!

Дежурный, стряхнув оцепенение, бросился в обезьянник, но зацепился карманом за ручку двери. Пока он освобождался, студент, видимо, уже успел в чем-то чистосердечно признаться, поскольку иркутский сыщик опустил его на пол и подтолкнул к обшарпанному столу в углу комнаты, где лежала бумага и ручки. Выходя из обезьянника, сыщик потрепал сидящего в углу Гринберга по щеке и поинтересовался:

— Ну а ты кодекс читал?

Гринберг лихорадочно закивал, но дежурный уже уволок просветителя из обезьянника. Несколько минут спустя в кабинете у Хусаинова возобновился звон стаканов и прерванная беседа. Гринберг остался цел и невредим, если не считать почему-то прилипших к ногам брюк.

Незамысловатые провинциальные методы работы, безраздельно царившие на пространстве за Московской кольцевой автодорогой, здесь, в столице, а тем более — в Университете, полном начальственных сынков и дочек, были чреваты.

Драчливого юриста отпустили, оштрафовав за мелкое хулиганство. А вот Гринберг несколько дней спустя, посоветовавшись с адвокатом, написал в прокуратуру заявление, что в дежурной части 206-го отделения милиции его, применив насилие, заставили признаться в убийстве, которого он не совершал. Признание, якобы, выбивал некий милиционер из Иркутска, таская его за волосы. (Как ни странно, сцена задержания ОМОНом в жалобе не фигурировала — она начисто стерлась из памяти у Гринберга.) В доказательство была представлена справка от врача. Прочитать докторские каракули в прокуратуре никто не сумел, но сразу же поверили.

Впрочем, позиции Хусаинова были тверды.

— Ну вот сами подумайте, — объяснял он Муравьеду, — если бы мы решили применить к задержанному незаконные методы принуждения к даче показаний, зачем было вызывать для этого кого-то аж из Иркутска? Мы что, сами не умеем?

Муравьед согласно кивнул и полез в тошнотворные рассуждения о политической подоплеке дела, общественном резонансе и "так называемых демократах".

Иркутский гость к тому времени уже благополучно убыл восвояси, прихватив с собой пойманного беглеца. Это оказалось несложно, стоило лишь иркутянину минут пятнадцать погулять по этажам. ("Слышь, братишка, другана ищу. Не подскажешь, где он живет?") Документальных следов его пребывания не осталось, задержание, согласно договоренности, записали за угрозыском 206-го отделения.

Гринберга же после такого мерзкого заявления отправили в ИВС.

По дороге в изолятор Гринбергу стало еще хуже. В голове проплывали лишь какие-то обрывки мыслей, фантастические планы побега — прямо в США, какие-то люди в полосатой одежде за колючей проволокой и почему-то палач Иванов, умирающий с ножом в груди. За всеми этими размышлениями Руслан Аркадьевич даже не услышал, как дежурный сержант что-то ему втолковывал, как отбирал брючный ремень, шнурки и бумажник и как его втолкнули в камеру.

Наконец Гринберг вернулся к реальности. Он находился в большой мрачной комнате с зарешеченным окном. Ярко горели две электрические лампочки под металлической сеткой, освещая темно-зеленые шершавые стены и ряды странных двухъярусных нар. На нарах сидели и лежали два десятка человек самой разной внешности — от мрачного бандита, покрытого наколками (попавшегося за то, что справлял нужду под окнами этого самого ИВС) до щеголевато одетого, уверенного молодого человека в костюме-тройке (который до ареста числился главным бухгалтером в нескольких десятках кооперативов). Возле Гринберга сидел пожилой мужичонка незапоминающейся внешности. Мужичонка тянул Руслана Аркадьевича за рукав и спрашивал:

— Эй, мужик, ты сюда за что подсел?

Это хамское обращение стало последней каплей, переполнившей чашу. Гринберг вскочил, сжал кулаки и заорал на мужика:

— Да идите ВЫ ВСЕ на хрен* со своими проблемами! На хрен* идите!!!

В камере водворилась зловещая тишина…

Тем временем адвокат Гринберга, потратив двое суток на тщетные поиски следователя, заявился в кабинет Хусаинова. С собою он привел Киндера, который был обрадован возможностью наконец-то официально сыграть роль правозащитника.

Нежданные визитеры ничуть не обрадовали зампорозыску. Даже одного Киндера Хусаинов выносил с трудом. Но в присутствии адвоката Зверева он испытывал невыносимую тошноту и временами ощущал себя великорусским шовинистом, хотя и был чистокровным татарином.

Виталий Ноевич Зверев начал свою трудовую биографию в ХОЗУ ГУВД. Однако скромные доходы, извлекаемые там, вскоре перестали его удовлетворять. Он перешел на работу следователем. Но в новой должности Виталий Ноевич не успел по-настоящему развернуться. Со своими инстинктами он пришелся как нельзя более "ко двору", когда новый министр Федорчук объявил жестокую войну старым порядкам. В тесном кабинетике с видом на "Детский мир" очень вежливый молодой человек стал задавать Звереву смешные вопросы:

— Виталий Ноевич, на какие средства вы приобрели кооперативную квартиру на проспекте Калинина?

— Виталий Ноевич, почему вы отдыхали в санатории Министерства внешней торговли?

— А как вам удалось построить такую замечательную дачу всего за 500 рублей?

— По какому праву вы получали продовольственные заказы в магазине номер 51?

Расставшись с Виталием Ноевичем и так и не получив ответов на свои вопросы, молодой человек поделился сомнениями с начальником — крупным мужчиной в лоснящемся на локтях отечественном костюме.

— Да гони ты этого чудака* в жопу из милиции! — рявкнул шеф.

— Но ведь он у нас на связи уже два года, — осторожно возразил молодой сотрудник!

— Гнать в жопу, я сказал! — отрезал начальник.

Распоряжение было исполнено частично. Вместо указанного органа Виталий Ноевич перебрался в Московскую коллегию адвокатов, где быстро поправил пошатнувшееся материальное положение. Ореол жертвы КГБ и действительно неплохие ораторские способности по нынешним временам ценились и привлекали клиентов. На этом достоинства их защитника не исчерпывались — он действительно знал, КАК надо разваливать дела.

Вот и сейчас Ноевич взялся явно за самые уязвимые места.

— Изъятие ножа из вентиляционной шахты было проведено с нарушением процессуальных норм, — заявил адвокат. — А предметы и документы, полученные с нарушением закона, как известно, исключаются из числа доказательств. Так что про ножик можете забыть, Марат Ахметович.

— Но вы забыли про…

— Нет, Марат Ахметович, я-то все помню!

— Но даже если следственный эксперимент и проведен неправильно, нож к делу все равно привязан — на нем кровь Фотиева, и это доказано…

— Это неважно! Раз нож выпадает, то и заключение эксперта из доказательств исключается.

— Ничего подобного, Виталий Ноевич! — ласково сказал Хусаинов, — насчет нарушения процессуальных норм при изъятии ножа — это только домыслы! Нож доставали из шахты незаинтересованные граждане, и суд это нарушением не признает!

Спор в таком духе продолжался еще минут 10 и закончился ничем. Наконец, Зверев решил прибегнуть к сильнодействующим средствам. Благоразумно приоткрыв дверь, он предложил зампорозыску подтвердить свою правоту некоторым количеством денежных знаков.

— …мне кажется, Марат Ахметович, это решение было бы действительно справедливым и приемлемым для всех, — соловьем разливался адвокат, держась за ручку двери и приготовившись спастись бегством.

Впрочем, чрезвычайные меры не понадобились. Взяв под локоток защитника и выведя его в курилку, зампорозыску растолковал, что гораздо выгоднее для них обоих будет иной вариант. Хусаинов раскручивает клиента на убийство с отягчающими, предъявляя дополнительные улики, а адвокат "отмазывает", естественно за дополнительное вознаграждение, которым делится. Ноевич сразу же почуял, что так действительно будет выгоднее, и быстро согласился. Нож снова вернулся в число доказательств по делу.

Избавившись таким образом от адвоката, Хусаинов принялся спроваживать Киндера, что оказалось не так легко. Кривозащитник изливался безостановочно, не делая пауз. Казалось, что он не нуждается в кислороде. Из общего потока иногда вылетало: "права человека… демократическое общество… президент США… независимая пресса… Хельсинкские соглашения… вы совершаете ошибку…"

Смысл в этом потоке отсутствовал полностью. Хусаинов и не пытался его уловить. Он просто скорчил ужасную гримасу и приложил палец к губам Киндера. Тот потрясенно замолк.

— Нет, Михаил Яковлевич, это вы совершаете ошибку! — Хусаинов выложил на стол три толстенные папки. Верхняя в самом деле касалась убийства Фотиева, две другие зам по розыску достал за компанию. — Вот эти доказательства, — он внушительно похлопал по бумагам, — убедят любую "демократическую общественность", что член вашего "Союза демократов" — вор и убийца. Хотя я лично думаю, что он не имеет к вашей организации непосредственного отношения, — Хусаинов скорчил физиономию "я все понимаю".

До Киндера начало доходить, что в этом кабинете он ничего не добьется. Еще через какой-то час он окончательно уверился в таком мнении и в раздражении покинул кабинет зампорозыску.

В великом гневе захлопнув дверь отделения, Киндер отправился прямо на квартиру Стародомской. Собственно говоря, Калерия Ильинична постоянно опасалась ареста и скрывалась на квартирах своих знакомых. Сейчас она жила в громадной квартире в "сталинском" доме на Фрунзенской набережной, где ее пригласил пожить один из самых надежных и доверенных соратников и в которой, по ее мнению, под диванами не сидели "стукачи" и "сексоты". Уважая одиночество великой демократки (а еще больше свои нервы), хозяин квартиры предпочитал ночевать в своем кабинете на площади Дзержинского, ограничив общение с Калерией Ильиничной прослушиванием всех ее разговоров. На квартире в основном сидели двое его подчиненных, выполнявших мелкие поручения Стародомской и заодно фотографировавшие всех гостей.

Киндер позвонил в дверь условным звонком. Открывшая ему девушка радостно улыбнулась, пропуская гостя в прихожую, и убрала в карман приготовленные сигареты с зажигалкой "Минокс" — Киндер уже всем намозолил глаза. Девушка заглянула в гостиную и интимным шепотом предупредила:

— Калерия Ильинична, к вам Миша Киндер!

Тут Киндер просочился в комнату собственной персоной. Он уже не мог сдержать словесный понос.

— Гринберга арестовали! — воскликнул почти восторженно Киндер. — Надо его вы… — слово "выручать" замерло у него на языке, показавшись неуместным, его… защищать от преследований режима, — подобрал он наконец формулировку, соответствующую окружению.

Негодованию Стародомской не было предела. От ее мощного голоса вибрировали стекла и звенела посуда. В соседней квартире человек в наушниках страдальчески сморщился и торопливо выдернул штеккер — он мог все слышать и без техники.

Громкие заявления Стародомской однако не вылились в громкие акции "СД" ввиду наступивших уже назавтра чрезвычайных обстоятельств. У "Союза демократов" пропала казна.

Возможно, судьба Гринберга сложилась бы несколько иначе, начнись кампания в его поддержку. Но кампания не началась. Все, включая комитетчиков, были бы очень удивлены, если бы узнали, что благодарить за это следует маленького скромного человечка, известного в определенных кругах как Сергуня Ковалевский, а в еще более определенных — как агент "Пилигрим".

Операцию "Пилигрим" гостеприимный квартирохозяин Стародомской готовил полгода и всерьез рассчитывал на повышение по службе после ее завершения. Задумка действительно была грандиозной. Главным героем операции волею судьбы стал настоящий советский патриот и неудачливый воришка Сергуня Ковалевский. Этот импозантный господин ("Сергей Адамович, к вашим услугам!") издавна пробавлялся мошенничеством, но в последние, перестроечные времена его стала преследовать неудача, которая в конце концов и привела интеллигентного жулика в объятия грозного Комитета. Грозного, но милосердного. Если, конечно, "грешник" проявит благоразумие…

Далее предполагалось внедрить Ковалевского в ряды "Союза демократов", позволить ему продвинуться в организации, стать широко известным диссидентом. Потом естественным образом следовала эмиграция. Попав же в США, Сергей Адамович при всем желании не смог бы удержаться от многочисленных соблазнов. Ибо клептомания — это не политические убеждения, а медицинский диагноз. Здесь-то и планировалось взять реванш у забугорной пропаганды. На этот раз видного советского диссидента будут судить по уголовной статье не у нас, а в самой демократической стране — стране развитого капитализма.

План операции получил одобрение на самом верху и полным ходом начал воплощаться.

Акции Сергея Адамовича в "Союзе демократов" постепенно, но уверенно росли, о нем уже говорили пару раз в передачах "Немецкой волны", эмиграция неуклонно приближалась.

Но тут самым печальным образом проявилась ошибка гебешников. Сергуня был вором по призванию и не красть уже не мог. От многих соблазнов его удерживало всевидящее око Старшего брата, но и оно оказалось не таким уж всевидящим. Сергуня, благодаря навыкам профессионального жулика, опередил Комитет в поисках "золота партии" — секретной кассы Союза демократов. Но вместо того, чтобы доложить своим хозяевам, Ковалевский по-тихому "приватизировал" всю кассу, причем так ловко, что демократы его даже не заподозрили, а все привычно списали на происки КГБ.

Уже через несколько месяцев, благодаря щедрым пожертвованиям заокеанских друзей, фонд восстановился. Сергуня же раздумал уезжать в Америку: ему стало неплохо и здесь.

Последствия сего неприятного происшествия сказались на наших героях. Стародомской стало резко не до арестованного Гринберга, да и выручать его уже было не на что. Таким образом, благодаря правозащитнику и диссиденту Сергуне Ковалевскому, уголовное дело на Гринберга далее двигалось, почти не встречая на пути препятствий. Не причастные же к тайным тропам истории объяснили это тем, что дело перешло от разгильдяев-оперативников в руки опытного следователя Жбана.

Когда дело Гринберга окончательно прилипло к прокуратуре, в 206-м отделении все вздохнули с облегчением.

Примечания к гл.6

1 Постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. По идее, находится в компетенции следователя, но на практике пишется операми и участковыми.

2 Понятые, когда их подбору не уделяется должного внимания, способны выкидывать самые немыслимые номера. Как-то Шестое управление (ныне РУБОП) проводило операцию по задержанию с поличным банды вымогателей. Процесс вымогательства, происходивший в общественном месте, следовало снять на видео. Оператора с камерой замаскировали в строительном вагончике-бытовке, которую специально для такого случая притащили к месту действия, поскольку иных укрытий поблизости не нашлось. Согласно нашему (не будем уточнять, какому) законодательству, аудио- и видеозапись должна вестись в присутствии понятых. Поэтому в вагончик вместе с оператором посадили в качестве понятых двух отловленных в близлежащем общежитии студентов, пообещав компенсировать затраты времени милицейскими повестками (игравшими роль индульгенций за прогулы занятий). Операция затягивалась. Вымогатели прибыли не место за три часа до срока, проверили местность, расставили наблюдение. Все это следовало фиксировать на пленку. Понятые — парень и девушка — сначала скучали за спиной у оператора, а потом нашли себе занятие. Несмотря на тихие протесты оператора, этого своего занятия они не прерывали и так увлеклись, что вагончик начал заметно раскачиваться. Тем временем рекетиры осматривали местность, предполагая, что их может ждать милицейская засада. Их внимание привлек наш строительный вагончик. Один бандит подошел, внимательно посмотрел, прислушался, после чего с улыбкой пошел заверить своего босса, что все нормально, никаких ментов там быть не может. Вымогателей успешно задержали.

Глава 7

Сливай больше — впишут меньше

7-я заповедь "козла"

Десятого ноября отпраздновать не удалось. Почти весь день начальник неотлучно находился на месте, и опера бегали на полусогнутых. Собрались одиннадцатого вечером.

Отмечание праздника проходило в общежитии. О том, чтобы собраться в конторе, не могло быть и речи — Валентинов сурово пресекал и куда менее крамольные вещи. Место для общей пьянки подобрал Кулинич. Комната 1430, вокруг происшествия в которой вертелись все последние события, оказалась свободной. Один жилец отправился в мир иной, другой же готовился отбыть в места не столь отдаленные. Комната стояла опечатанной. Не составило никакого труда получить у следователя Жбана разрешение на использование площади "в оперативных целях". Узнав, где именно Сергей запланировал торжество, Хусаинов передернулся:

— Ты че, обалдел? На месте убийства…

— Ну и что? Может, нам еще траур по нему носить?

— Вроде, неудобно.

— Неудобно, когда сын на соседа похож. Другой комнаты у нас сейчас все равно нет.

Хусаинов, вздохнув, согласился. Он подумал, что альтернативой злополучной комнате может являться лишь пьянка в конторе, а это чревато начальником отделения, которого следует опасаться значительно больше, нежели неприкаянных душ невинно убиенных демократов.

Никому не пришла в голову кощунственная мысль вовсе отменить праздничную пьянку. День милиции отмечали даже во времена недоброй памяти сухого закона, когда запрещалось вообще все человеческое. Остатки этой практики еще взирали со стен дежурки в виде извлечения из кодекса и грозного приказа ректора, в котором спиртное приравнивалось к ядерному оружию и провозглашались безъядерные принципы — "запрещение проноса, хранения и распития" эликсира радости на территории Университета.

Как раз в те жестокие времена и случилась с нынешним замом по розыску неприятность, мягко выражаясь, весьма отрицательно сказавшаяся на его служебном росте. Он только-только получил новую долгожданную должность начальника в новом 253-м отделении милиции. Неприятность, как и все неприятности, началась с того, что людям в главке оказалось нечем заняться. В такие минуты тамошние бездельники любят учинять "внезапные проверки".

Посидев немного в РУВД и не найдя ничего интересного, проверяющие решили: "А заедем-ка мы в 253-е отделение". Особую пикантность этому решению придавало то, что пути до отделения — ровно три минуты на машине. Как только инспекторы ступили за порог, Хусаинову сообщили по телефону радостную новость: "Инспекция из главка будет у тебя через три минуты! Давай!" Что именно давать, объяснять было некогда, да и незачем. Он кинулся в дежурную часть. Неположенные предметы, несмотря на их субъективную ценность, полетели прямо в форточку, лишние бумаги скрылись в карманах. Скомкав последнее заявление, Хусаинов увидел в окно, как инспекторская машина заруливает во двор отделения. В последний раз обводя взглядом дежурку — не забыл ли чего — начальник с ужасом заметил, что не убрал самый крупный из компрометирующих предметов. Прямо посреди дежурки безжизненно развалился на табурете опер Чекин. Внешний вид сыщика и в особенности исходящий от него запах не оставляли сомнений в причинах его неподвижности — опер был пьян в то самое место, которое Хусаинов уже не успевал прикрыть от высокой комиссии. Не слишком опытный начальник отделения на секунду растерялся, но тут послышался хлопок входной двери, впускающей страшных гостей, и решение моментально нашлось. Хусаинов подхватил под руки мычащего опера и с трудом запихнул его в "обезьянник".

— Сиди здесь, будешь задержанным, — злобно прошептал он Чекину и ринулся навстречу инспекции.

Внимательно оглядевшись и не заметив ничего предосудительного, проверяющий обратил внимание на "задержанного", который все еще размышлял над услышанным от начальника. Инспектирующий палец требовательно уперся в Чекина.

— Это задержанный за появление в общественном месте в нетрезвом состоянии, — пролепетал Хусаинов.

Чекин же тупо посмотрел на инспектора и неожиданно произнес:

— Зззаявляю, что мое здержание прзведено свершнно неправмерно!

Слегка обалдевший инспектор потребовал протокол и все полагающиеся документы на правонарушителя, но документов, естественно, не оказалось.

— А они меня еще и избили, — подал голос Чекин.

— Да что ты врешь-то! — возмущению Хусаинова не было предела. — Кто тебя трогал?!

В ответ задержанный опер, который, видимо, окончательно решил подвести начальника "под монастырь", закатал рукав и продемонстрировал здоровый синяк на плече.

Делом заинтересовалась особка, и могло кончиться совсем плохо, не вступись Валентинов, который взял Хусаинова обратно в 206-е отделение на должность зама по розыску.

Но сейчас страшные плакаты остались в дежурке. Место встречи было глубоко законспирировано на 14 этаже, и проверяющих можно было не опасаться. Все не без труда разместились за небольшим столиком, уставленным недоброхотными дарами местной закусочной, и Хусаинов провозгласил первый тост.

Когда стали пить "за дам", очень кстати завалился Иванов. С собою он привел белокурое создание, которое представил как Зою. Создание щебетало ангельским голоском и умопомрачительно взмахивало ресницами, однако водку трескало наравне с мужиками. Это особенно умилило старшину отделения Калашникова. Склонившись к Иванову, он восхищенно зашептал:

— Какая девочка! Наша? Откуда она?

— Из пресс-службы.

— Что-о-о?!! Она?

— Да.

— Не может быть!

— Точно тебе говорю.

— Вот эта?! И она — прессует? Надо же…

Пришлось объяснять, что пресс-служба и пресс-хата — это несколько разные вещи.

Закупка водочки была поручена старшине отделения. С этой непростой задачей он блестяще справился. Непростой — потому что подавляющее большинство продаваемой в комках водки не имело ничего общего с исконно русским напитком. В лучшем случае — разбавленный спирт, в худшем можно было нарваться и на отраву. Статистика несчастных случаев по городу убедительно свидетельствовала, что к покупке спиртного следует подходить предельно серьезно. И старшина подошел. Заявившись в комок, он первым делом предъявил удостоверение и попросил чего-нибудь крепкого, предупредив продавца, что они это будут пить. Сами. И если что… Продавец торопливо закивал и полез куда-то вглубь своих закромов. После десяти минут возни он извлек из недр несколько бутылок водки, по виду, точь-в-точь как на прилавке. И заявил, что на ЭТО дает гарантию.

Водка оказалась действительно качественной. Но подействовала на всех по-разному. Иванов, например, впал в пессимизм. С горечью в голосе он толковал старшине:

— В восемьдесят седьмом прокуратура неожиданно взяла все хозяйственные дела и… Представляешь: все до одного — "за отсутствием состава", "за отсутствием состава"… Амнистировали всех подчистую, все хозяйственные статьи. Указание из ЦК… Падлы… Мы тогда только Рамизова засадили. Год работали, представляешь! У него одного золота на двести тридцать тыщ изъяли. Через полгода возвращается — мне в лицо смеется, сука. И в должности восстановили!.. Всех, понимаешь, без разбора… Не было у нас хозяйственных преступлений, понимаешь, все менты поганые придумали…

Калашников уважительно выслушивал излияния опера, время от времени сочувственно кивая.

Кулинич — напротив, воспрял духом. Обнявшись с пресс-дивой, они на пару горланили привезенные из Главка частушки:

Вот идет БХСС

Водка, бабы, деньги есть.

Вечно пьян и вечно хмур

Вслед за ним плетется УР.

А за ним идут ГАИ

Эти пьют не на свои.

И последним — прокурор.

Среди них он главный вор.

— Спой что-нибудь нормальное! — у Муравьева, видимо, проснулось и запротестовало его эстетическое чувство потомственного интеллигента.

— Действительно, — поддержал кто-то из присутствующих. — Давай че-нибудь наше.

Ко всеобщему одобрению Кулинич затянул "Мурку".

Как ни странно, но среди личного состава бытовали, на первый взгляд, довольно странные музыкальные пристрастия. "Наша служба и опасна, и трудна" никогда не пели, хотя слушали с удовольствием. Наиболее популярны были такие вещи как "Мурка", "Гоп-стоп" и, конечно же, знаменитая "Таганка". Раздумывая над причинами таких предпочтений, Кулинич сначала подумал, что вкусы формируются по принципу "с кем поведешься…". Но он чувствовал, что ребята как бы вкладывают в блатные песни иной смысл, и те звучат совсем не по-блатному. Атмосфера, что ли, иная. Вроде костюма пирата на маскараде — из воплощенного зла получается шутка.

Музыка, кажется, вернула Иванову жизненный оптимизм. Отбросив свое похоронное настроение, он протянул руку за гитарой:

— Ну-ка, дай-ка. Я тут на днях классную вещь слышал. Не знаю, кто написал, но — наш человек, точно. За душу берет.

Он посерьезнел, настроил инструмент и в наступившей тишине зазвучали аккорды в темпе марша.

Карабин — на плечо.

Слезы — к чертовой матери.

Будет нам горячо

В жаром пышущем кратере.

Мы прочешем весь лес

Как породу старатели.

Натворим мы чудес

Батальоном карателей!

Войте, волки, в лесах,

В затаенных местах!

От фуражек зеленых

Зарябило в глазах!

Вы подохнете скоро

Без могил, без крестов.

Мы — собачая свора

В двадцать тысяч штыков.

Егерями войдем

В лес в околышах синих.

Хутора обольем

И землянки бензином.

Мы прочешем листву,

Перемесим мы глину,

Расстреляем Литву,

Разопнем Украину!

Впереди — темнота,

А в руках — автоматы.

Позади нас — война,

Буковина, Карпаты…

Сантименты — потом!

В то, что делаю, верю я!

Помни: в сорок шестом

Нас послал сюда Берия.

Сантименты — потом!

Смерть идет неизбежно.

Снова в бой, но зато

Наше все побережье.

Мы прочешем листву,

Перемесим мы глину,

Расстреляем Литву,

Как тогда Буковину.[13]Выслушав благодарности и пообещав всем желающим потом записать слова, исполнитель снова заметно погрустнел.

Задумчиво рассматривая свой захватанный стакан, Иванов заметил старшине:

— Между прочим, стаканы надо мыть с обеих сторон.

— Во-во! — поддержал Кулинич. — Изнутри тоже!

Еще раз неприязненно покосившись на стакан, Иванов встал и прихватив сколько смог посуды, направился в умывальник. Плеск воды был перекрыт неприличным звуком со стороны Шпагина. Рация у него в папке издала нечто среднее между автоматной очередью и предсмертным хрипом.

— Достала уже! — он попытался извлечь аккумулятор, но безуспешно. Выключатель же отломался уже давно.

Рация хрюкнула и вполне членораздельно произнесла: "…одтверди прием!".

Сладив с техникой, Шпагин вновь вооружился бутылкой, но стаканов на столе не было. Как по заказу, за спиной скрипнула дверь.

— Давай посуду, — и участковый протянул руку!

— Не дам! — грозно рявнул зашедший в комнату Валентинов. — Вот вы чем занимаетесь! И это на месте происшествия! В служебное время!

Из-за спины разгневанного начальника с ненатурально честной физиономией торчал замполит Незлобин. Время от времени он пытался выскользнуть за дверь, но начальник мертвой хваткой придерживал его за пуговицу на обшлаге.

— Наливай! — очень кстати провозгласил Иванов, появляясь с чистыми стаканами.

— Я запрещаю вам спаивать моих подчиненных! — загремел Валентинов, обернувшись. — Вы дезорганизовали работу всего отделения. Вон, старшина уже лыка не вяжет!

— Никак нет, товарищ майор! Вяжу! — с этими словами Калашников вскочил, опрокинул стол и вытянулся по стойке "смирно".

На китель Валентинова выплеснулась изрядная порция водки с соответствующим количеством закуски. Замполит за спиной у начальника остался сухим и, воспользовавшись замешательством, улизнул, оборвав пуговицу. Пресс-дива геройски попыталаь спасти положение:

— Минуточку, товарищ начальник! Я вам сейчас тряпочку принесу и все приведем в порядок! — она ослепительно улыбнулась и выпорхнула из комнаты.

Валентинов с видимым героическим усилием притормозил на языке поток вполне конкретных эпитетов. На Иванова (с его молчаливого согласия) свалилась вся ответственность за учиненную пьянку — как на единственного неподчиненого Валентинову в этой комнате.

— Мальчики, а в этой комнате правда убийство было? — Зоя вернулась из ванной, держа в руках забрызганную кровью футболку.

— Кажется, еще одно будет сейчас! — Валентинов все не мог успокоиться.

Но Иванов сориентироваля мгновенно. Он как-то сразу заполнил собой всю комнату, оттерев начальника в угол. На глазах у присутствующих опер мгновенно протрезвел. Кажется, исчез даже запах.

— Откуда у тебя это?!

— Да вот, я же за тряпкой пошла, под ванну заглянула, а она там лежит…

— Опер взял футболку двумя пальцами. Из-под пятен крови ехидно улыбающийся ковбой предлагал дармовое "Мальборо".

"Есаулъ" в своем рассказе как раз и описывал эту майку. Хусаинов очень гордился тем, что потом сумел исключить ее из протоколов допроса. Найденные взамен липового Меснянкина реальные свидетели, видевшие Гринберга в тот вечер в общаге, не сговариваясь, показывали, что он был в майке "Мальборо", но таковой среди вещей подозреваемого не нашли. Прекрасно сознавая, что такое несоответствие материалов дела тянет, по меньшей мере, на возврат на доследование, если не на оправдательный приговор, Хусаинов приложил неимоверные усилия на сглаживание противоречий. Уговорить свидетелей на другую одежду не удалось. Была мысль заменить несговорчивых свидетелей другими, более сговорчивыми ребятами, но сложностей такой вариант сулил не меньше. В результате в протоколах допроса свидетелей Жбан ловко опустил вопрос об одежде.

И сейчас неожиданное появление на свет вожделенной улики произвело на всех посвященных потрясающее впечатление.

— Сергей, понятых! — скомандовал Иванов.

— Остынь-ка лучше, — вяло посоветовал Хусаинов, — следствие закончено, дело в суде, уже поздно пить боржоми.

До Валентинова наконец тоже дошло.

— Эх, твою бы девочку — да на неделю пораньше, — с обидой в голосе протянул начальник. — Кстати, а кто проводил обыск в комнате?

В комнате явственно запахло дисциплинарными взысканиями.

— Жба-а-а-ан!!! — хором откликнулись все пристутствующие.

— Ну что ж, — резюмировал Иванов, — тогда только и осталось — положить ее обратно и забыть. К делу все равно не пришьешь.

— Да, Борис Владимирович, давайте забудем, — застенчиво намекнул Хусаинов, имея в виду скорее не майку, а все остальное, находящееся в комнате.

— А зачем забывать, мальчики? — мило поинтересовалась пресс-офицерша, — В каком суде, говорите, дело?

— В Ленинском, — машинально отозвался Иванов и тут же, вспомнив прошлогоднюю печальную историю, добавил. — Только не вздумай звонить Мариночке! Не хватало нам ЕЩЁ ОДНОГО скандала.

Иванов намекал на секретаршу Ленинского райнарсуда Марину Тузову. Толстая и на вид вполне добродушная Мариночка втихомолку подрабатывала охраной ценных грузов. В кабине трейлера все принимали ее за обычную "плечевую". Правду, по слухам, узнавали лишь те, кто пытался напасть на груз, но они уже никому ничего не могли рассказать. В качестве вооружения Мариночка преспокойно использовала приложенные к уголовным делам "пушки" и потом, возвращая на место, частенько путала их. Из-за этого, собственно, история и выплыла на свет. Сунуть в дело лишний вещдок оказалось сущим пустяком, на что Зоя сейчас и намекала.

Невозможность приобщения к делу только что обнаруженного доказательства прекрасно понимали все кроме, может быть, Валентинова, который еще некоторое время хорохорился, утверждая что-то про доследование. Дело уже лежало в суде, и перспективы у него виделись знающим людям как весьма безрадостные.

В итоге майку действительно сунули обратно под ванну и начали расходиться.

Вот уже несколько недель все оппозиционные газеты и западные голоса смаковали политическое убийство, обвиняя КГБ в смерти Паши Фотиева, а милицию — в укрывательстве убийц. Комитет, как всегда, хранил гордое молчание, а не отличающееся таким благородством милицейское ведомство неубедительно пыталось оправдаться. Прокуратура, как ни странно, под горячие языки не попала, поэтому Жбан чувствовал себя достаточно спокойно и к работе относился по-прежнему наплевательски. Валентинов же с заместителем отдувались за всех. В отделение зачастили проверки из главка и министерства. А какой еще реакции можно было ожидать?

Очередной проверяющий после небольшого совещания в кабинете Валентинова и осмотра его коллекции спиртных напитков проявил участие и понимание:

— Я тут должен хоть что-нибудь накопать, иначе меня не поймут. Лучше покажите мне сами, какие у вас недостатки.

Хусаинов без излишних предисловий начал диктовать инспектору перечень выявленных недостатков для акта проверки.

— Дежурная часть, оружейная комната и обезь…, то есть, помещение для доставленных лиц находятся в антисанитарном состоянии. Для сведения граждан не вывешены выдержки из законов о правах. За сотрудниками УР не закреплен автотранспорт.

— Ладно, на акт хватает, — удовлетворился инспектор. — Ну, на ремонт, я понимаю, средств нет. А что, так трудно права вывесить? Не можете отпечатать как положено — хоть от руки напишите.

— Да нет, мы отпечатали в типографии и стенд оформили.

— И где же он?

— Я его снял.

— Зачем?

— Вам нужно отчитываться… ну и мне тоже. Когда вы уйдете, я его повешу обратно и напишу, что недостатки устранены.

Инспектор лишь крякнул и погрузился в бумаги.

Закончив писанину, он с видимым облегчением согнал с лица официальное выражение и высказался:

— Кстати, насчет нарушений. Когда я служил в областном главке, поехали мы как-то проверять один ОВД. По пути слышим по радио сообщение оперативной группе прибыть по адресу такому-то задержать квартирного вора. Я смотрю — мы как раз мимо нужного дома проезжаем. Велел я завернуть во двор. Посмотрим, думаю, как быстро прибудут и в каком составе. В бригаде, как известно, полагается опер, следователь, криминалист и кинолог. Полный комплект встречается довольно редко… Так вот, подъезжает машина, из машины вылезают двое мужчин и женщина, все в штатском. "Интересно, — думаем, — кого на этот раз в группе не окажется?" Мужики бегут в подъезд, а женщина вытягивает из машины, с заднего сиденья… как вы думаете, что? Вилы! Обычные вилы на деревянной ручке и становится с ними под окном. Видимо, у них уже отработанный сценарий. Распахивается окно, и вор пытается выпрыгнуть, благо невысоко второй этаж. Но видит наставленые на него снизу вилы и раздумывает прыгать. Когда его вывели, мы подходим, представляемся и начинаем выяснять, кто есть кто в этой странной бригаде. Один из мужиков (самый крепкий, который вора и заломал) оказывается техником-криминалистом. Другой представляется кинологом. Что любопытно, собак в этом ОВД по штату не числилось, но кинолог был и при захвате справлялся, как показала практика, не хуже четвероногого друга. Женщина же с вилами оказалась опером. Безвестно отсутствовал лишь следователь…

— У вас с комплектом, надеюсь, все в порядке?

С комплектом, точнее, с некомплектом личного состава в отделении, как везде, было трудно. Но последнее время помогли комсомольцы… Кто-то из ребят додумался почитать положение об ОКОДах, где черным по белому было записано, что руководство оперативного комсомольского отряда избирается на ежегодном общем собрании. Подбиваемые Кротом, окодовцы устроили собрание и сместили Костю Побелкина с его поста. Это переполнило чашу терпения руководства. На первом же заседании бюро ВЛКСМ Университета оперотряд был распущен. Своими задержаниями да протоколами он давно уже вызывал недовольство студентов, а комсомольское начальство с некоторых пор не отчитывалось о воспитательной работе среди молодежи, но зато заботилось о своей популярности в указанной среде. Наиболее активные ребята из оперотряда пошли к Валентинову во внештатники. Неприятностей от этого, конечно, добавилось, но зато самую рутинную часть работы теперь можно было спихнуть на них.

С пьянки все расходились в дурном настроении, недобрым словом поминая начальника. Хусаинов отправился в отделение забрать свою сумку, с ним за компанию поплелись Кулинич и Муравьев. В дверях конторы они столкнулись с Китаевым из патрульно-постовой службы. Его лунообразная, обычно пылающая довольством физиономия на этот раз наводила на мысль о лунном затмении.

— Ребята, хорошо, что вы здесь! — воскликнул Китаев. Поскольку он остановился в дверном проеме, полностью, его загородив, игнорировать это обращение не удалось.

— Что еще случилось? — худенький Муравьев попытался протиснуться мимо Китаева в двери конторы, но безуспешно.

— Ребята, у нас все на выезде, а тут в зоне "Е", сообщили, в одной комнате изнасилование происходит.

Корпуса главного здания Университета почему-то именовались "зонами".

Сыщики направились к зоне "Е". Китаев сильно отстал, делая вид, что автомат для него — непосильная ноша.

За указанной дверью действительно раздавались женские крики и стоны, значение которых можно было истолковать двояко. Однако после стука в дверь они приобрели вполне определенный характер: "Помогите!"

Муравьев толкнул дверь, та не подалась, после чего сыщик начал грозно колотить по ней ногами с криками "Откройте, полиция!" Он уже примеривался, как бы поудобнее встать, чтобы выбить филенку двери и открыть замок изнутри. Но тут неожиданно дверь в комнату сама распахнулась, и кто-то стремительно проскочил под рукой сыщика и унесся в коридор.

Злодея начали преследовать. Он выбежал на лестницу, скатился вниз, промелькнул через холл, безнадежно оставив позади преследователей, кинулся в крутящуюся дверь, ведущую на улицу и застрял в ней. Как обнаружилось мгновение спустя, застрял не по воле случая, а по воле левой ноги Китаева, которая вовремя заклинила вертушку. Увидев из-за толстого стекла сияние китаевской ряхи, которая снова расцвела довольством, нарушитель повел себя довольно странно. Его лицо исказила гримаса, он накрыл голову руками, скорчился на полу внутри вертушки и затих. Подбежавшие с другой стороны опера далеко не сразу смогли извлечь его из двери.

В "обезьяннике" задержанный также продолжал вести себя странно — скорчился на полу и тихонько скулил.

Прибывшие медики вынесли диагноз: "нервное потрясение, клаустрофобия". Об уголовном деле забыли. Сыщики небезосновательно опасались, как бы не пришлось отвечать за явную психическую травму задержанному. По нынешним временам, за это можно было поплатиться. Даже потерпевшая, узнав, что он, видимо, останется на нервной почве импотентом, обозвала милицию "изуверами" и пригрозила пожаловаться.

После этого сели забить фишки.

— Ну, значит, главк против отделения, — заметил Кулинич, оценив рассадку соперников за столом. Сам он очутился напротив Муравьева, а Иванову выпало играть в паре с Пчелкиным.

Согласно старой русской традиции, опера каждый день на работе "забивали фишки". А в свободное время, за фишками, естественно, обсуждали служебные вопросы.

— По делу еще кучу справок собирать. Иван, ты нам окажешь содействие?

— Вы думаете, у меня нет дел кроме вашего? — парировал Иванов. — Вот хотя бы аналогичное убийство-бытовуха на площади Восстания. Одного МИДовского чиновника прирезали. Так я практически в одиночку все раскрыл! Там, кстати, тоже вони много было, с Минобороны один генерал-лейтенант все наезжал, но, конечно, с вашим демократом не сравнить.

####

— Жбан его в суд все же загнал.

####

— "Рыба"! — торжествующе провозгласил Иванов, грохнув по столу костяшкой. — Считайте фишки!

Кулинич разочарованно вывалил на стол содержимое своей ладони. Взглянув на фишки партнера, он присвистнул.

— Это наша "рыба".

— И нам, кажется, хватает, — заглянул Муравьев в "пулю".

Через месяц, пасмурным декабрьским утром в старинном особняке, что живописно красовался на высоком холме над Москвой-рекой, слушалось дело по обвинению гражданина Гринберга Руслана Аркадьевича в совершении умышленного убийства без отягчающих обстоятельств.

Народу в зале было достаточно много — человек двадцать. Пришли несколько студентов. Хотя ажиотаж давно прошел, и Киндер решил не поднимать шумиху вокруг процесса, здраво рассудив, что популярности СД это не добавит, кое-кто из его соратников, которых не удалось убедить, развесил объявления о предстоящем судебном заседании. В итоге собралось несколько любопытствующих. Слава богу, обошлось без журналистов.

В первом ряду сидел Иванов, с профессиональным интересом наблюдая за работой адвоката. Виталий Ноевич Зверев с таким видом, как будто только что нашел на дороге тысячу долларов (возможно, именно так и случилось), перебирал толстую пачку бумаг, то и дело рисуя на них какие-то пометки или отчеркивая отдельные фразы желтым фломастером.

А возле окна устроился на первый взгляд ничем не примечательный мужчина средних лет. На второй, более подробный взгляд он также ничем не выделялся, и это обстоятельство бросалось в глаза. Хотелось сказать, что он "в штатском", хотя никто вокруг тоже форму не носил. На протяжении всего заседания он сидел неподвижно и не выказывал абсолютно никаких эмоций.

Из официальных лиц в зале первой появилась секретарь суда — ухоженная семнадцатилетняя дама с видом Снежной Королевы. Усевшись за свой столик, она разложила целую пачку бумаг и начала непонятно что строчить в блокноте.

Затем появился милицейский сержант из конвойной роты. Окинув зал беглым взглядом, задержавшимся на секретарше, он вошел и направился проверить окна. Проходя мимо секретарши, сержант положил ей руки на плечи, нагнулся и прошептал на ухо что-то, по его мнению, ласковое, а судя по выражению лица секретарши, весьма похабное. Она пискнула и передернула плечами. Сержант ухлестывал за нею давно и при этом не отличался изысканностью манер. К примеру, он полагал комплиментом ущипнуть даму за попку, что, однако, не совпадало с ее представлениями. От другого секретаря, Мариночки Тузовой он уже разок получил за такой "комплимент" профессиональный пинок по голени, после чего она ему разонравилась.

Оставив секретаршу, конвойный сержант направился к "скамье подсудимых" обыкновенной деревянной банкетке с поставленным перед ней ученическим столом. Он заглянул под банкетку в поисках припрятанных записок и сунул руку в стол.

Резкий металлический щелчок, нечленораздельно-матерный вопль сержанта и сдавленное хихиканье секретарши прозвучали одновременно. Конвоир выдернул из-под крышки стола руку, на которой болталась хорошо известная и достаточно примитивная по конструкии адская машина, именуемая по традиции мышеловкой. Он злобно покосился на Снежную Королеву, швырнул в нее мышедавку и с грохотом вышел. С задних рядов послышались аплодисменты. Секретарша торжествующе посмотрела ему вслед, смахнула со своего стола мышеловку и поправила юбку, подтянув ее повыше.

В зал ввели Гринберга. Один сержант шел впереди арестанта, второй сзади. Инвалид мышеловки появиться в зале второй раз не рискнул. Гринберг несколько недоуменно покосился на студентов, еще больше развеселившихся при виде его "матросской" походки. В изоляторе Гринбергу пришлось самому сходить туда, куда он по недомыслию послал своих сокамерников. После процедуры его стали посещать философские мысли о бренности всего сущего.

Он проследовал на банкетку подсудимых и примостился на краешке. К подсудимому тут же бросился Зверев и стал что-то быстро объяснять, показывая отчеркнутые места в бумагах.

Предстоящий процесс волновал Виталия Ноевича. Всего три дня назад в этом же зале на глазах судьи его личность подверглась неслыханному оскорблению. Виталий Ноевич защищал клиента по привычному делу об изнасиловании. И столь же привычно сказал, в своей защитительной речи, что "обвинение опирается только на нетрезвые показания обколотой девицы с подмоченной репутацией". Дальнейшая речь была прервана громовой оплеухой. Обколотая свидетельница с подмоченной репутацией работала в одном из лесных лагерей и прекрасно знала, как обходиться с хамами. Защитительная речь была сильно скомкана и прозвучала весьма шепеляво. Самой же обидной для Виталия Ноевича стала реплика председательствовавшей судьи Пельшер: "Целиком присоединяюсь!"

Ленинский район — это была не его территория. По хорошему, следовало бы отказаться от подобного дела. Среди московских адвокатов не принято браться за дела, которые слушаются не в "своем" суде. И дело вовсе не в разделе рынка. Со "своим" судьей всегда можно если не договориться, то, по крайней мере, четко предсказать исход процесса. Не зная заранее приговора, адвокату весьма затруднительно строить финансовые отношения с клиентами. Несколько спасал положение лишь внеочередной отпуск судьи Пельшер.

Судья Мария Пельшер вела дела непозволительно вольно. Зам. председателя суда решил провести с молодой коллегой разъяснительную беседу, выбрав для этого совместную поездку в один дом отдыха. Однако Мария ехать отказалась. Ее дедушка, когда-то сталинский сокол, а ныне скромный председатель Комитета партийного контроля, пригласил внучку отметить его девяностый день рождения на государственной даче. Употребив весь запас валидола в кабинете председател суда, зампред решил впредь не связываться и лишь старался деликатно отводить именитую внучку от наиболее каверзных дел. Вот и на этот раз, поинтересовавшись мнением Марии Яновны, как она намерена разрешать дело Гринберга и услышав в ответ твердое "По закону!", зампред горячо похвалил такую принципиальность и поспешил предоставить Марии от греха очередной отпуск. Процесс Гринберга был поручен старому проверенному кадру — товарищу Бугаевой, не замеченной в родственных отношениях с деятелями международного коммунистического движения.

Кстати, различные сыновья-кумовья имели с точки зрения начальства и положительные стороны. Можно, например, вспомнить опера одного из райотделов.

Его так и звали за глаза — "Сын". Кто именно его папа, знали не все, но значительность родителя была подтверждена одним любопытным случаем. Как-то коллеги намеревались предпринять достаточно смелую акцию — обыск в доме одной шишки районного масштаба. Все необходимые формальности в прокуратуре были выправлены, но… Кроме "буквы закона" есть еще и "генеральная линия". Поэтому с собой на операцию зазвали Сына — под предлогом получения им опыта расследования сложных дел. Опасения оказались не напрасны и опревдались на все двести процентов. В разгар обыска прибыл сам второй секретарь Московского областного комитета партии и начал всех строить. В разгар его речи на тему "Да как вы посмели!" вперед выдвинулся опер по прозвищу Сын и вежливо, но твердо послал товарища второго секретаря достаточно далеко. Тот захлебнулся от ярости, ибо видел такую наглость первый раз в жизни. "Я — второй секретарь Обкома!" — заорал он. "Не волнуйтесь, — парировал опер, — это ненадолго"

На следующее утро секретарь отправился прямо на Старую площадь, но там его уже ждал сюрприз от сыновнего папы. Из-за двойной дубовой двери донеслась пара грозовых раскатов, но в целом все свершилось тихо. Второй секретарь Московского обкома партии был снят с должности и отправлен на хозяйственную работу.

Виталий Ноевич честно пытался отработать свой гонорар, путая свидетелей. Свидетели не путались. Накануне процесса верная своим правилам Бугаева устроила пятичасовой семинар для всех участников, пока каждый свидетель не заучил свои показания наизусть и мог повторить их с любого места.

Еще раз оживление в зале вызвало последнее слово подсудимого. Судья, как советский работник и как женщина привыкла, чтобы последнее слово всегда оставалось за ней. Поэтому неоднократно перебивала Гринберга, который и без того запутался и нес какую-то чушь. Когда судья, раздраженная невразумительностью речей подсудимого, спросила "Так вы все-таки раскаиваетесь в содеянном?", Гринберг выдал следующее:

— Мне не в чем раскаиваться, поскольку я не виновен в том, в чем меня обвиняют, но если вы все же признаете меня виновным, то я раскаиваюсь.

По окончании судебного заседания присутствовавший на нем "мужчина в штатском" молча вышел из здания и не торопясь дошел до метро. Сойдя на "Павелецкой", штатский затерялся в лабиринте замоскворецких переулков. У входа в небольшой особняк любитель судебных заседаний поздоровался со старушкой в халате, сидящей при входе, и прошел на второй этаж. Оказавшийся за железной дверью автоматчик отнесся к посетителю куда внимательнее — около минуты он изучал предъявленную пластиковую карточку-пропуск и даже зачем-то провел пальцем по магнитной полосе. После всех этих формальностей гость попал в приемную, обставленную весьма скромно, если не считать роскошных белых штор на окнах.

— Андрей Андреевич у себя? — поинтересовался посетитель у секретарши.

Секретарша протянула руку куда-то под скопившиеся на столе бумаги.

— Товарищ Рагозин вас уже дважды спрашивал. Заходите!

Красный огонек над дверью кабинета при этих словах сменился зеленым. Для верности гость сосчитал в уме до десяти и только тогда распахнул дверь.

Инструктор ЦК КПСС по рукопашному бою и на этот раз был одет в непритязательный штатский костюм. Тем не менее, посетитель приветствовал его так, что на плечах у обоих как будто проступили просветы и звездочки.

Рагозин начал без предисловий:

— Как там?

— Четыре года общего режима. Ниже низшего предела по этой статье.

— Гринберг никого не интересует. Что по нашему вопросу?

— Чисто все. Ни Кузьминского, ни Двадцать пятого в деле нет.

— Ну, значит, вроде, обошлось… Ты присаживайся… С МЕРОПРИЯТИЕМ, как будто, тоже чисто прошло. Правда, у нас тут генерал-лейтенант Пуров пытался волну гнать, но я постарался объяснить ему, что не стоит… Напрасно тогда твои ребята светанулись с этим Кузьминским.

— Андрей Андреевич, но вы же понимаете… Ребята работали, не зная полного расклада. Они и предположили, что двести шестое отделение расследует как раз наше МЕРОПРИЯТИЕ.

— Даже если бы так. Зачем же силовую акцию проводить? Инструкцией предусмотрены случаи…

— Да, но тут, можно сказать, уникальное стечение обстоятельств. Понимаете, некоторые детали дела совпадали с нашей акцией. И видеокассета… Ведь Двадцать пятый на Восстания должен был как раз кассету изъять…

— Вот именно, детали! Откуда твоим ребятам известны детали совсекретной акции?

Подчиненный Рагозина виновато замолчал. Начальник выдержал строгую паузу, затем перевел разговор на несколько иную тему.

— Я все-таки так и не понял. При чем здесь этот Кузьминский? Ну, допустим, кассета — всего лишь совпадение. Но почему милиция после всего этого принялась расследовать падение Кузьминского из окна?

— В деле ничего об этом нет, — развел руками разведчик. — Известно лишь, что он нашелся через три дня живой. Но чтобы его взять, милиции пришлось выносить дверь комнаты и применять спецсредства. Видимо, ихний спецназ работал. И после всего этого Кузьминский оказался на свободе. Непонятно… А вы, кстати, ничего не узнали по каналам КГБ?

— Да, темнят они что-то. Два запроса моих похерили. Я так понимаю, это игры уже на самом верху. Видимо, в связи с тбилисскими событиями, Председатель установку дал — выслуживается, зараза, перед депутатами.

Еще некоторое время коллеги анализировали последствия проведенного в сентябре МЕРОПРИЯТИЯ и все больше недоумевали по поводу нелогичных действий милиции, неясной роли Кузьминского в этом деле и других загадочных обстоятельств.

Рагозин задумчиво крутил в руках старый финский нож с зарубками на рукоятке.

— И все-таки что-то здесь не так. Совпадения, конечно, бывают, но я привык их остерегаться.

— Дрожжина, думаю, стоит отправить в командировку.

— Да. А этого Кузьминского… Знаешь, береженого бог бережет. На всякий случай надо его "зачистить".

Эпилог

К середине дня погода испортилась, начал накрапывать дождь. Порывами налетал холодный ветер. Ожидавший у станции метро "Университет" молодой человек был лишь в черной ветровке с надписью "US Air Force" поверх серой майки. Ветровка не выглядела очень уж теплой, но молодой человек не стал заходить в вестибюль метро. Если ему и было холодно, то он никак не выражал этого.

Впрочем, слишком долго ждать не пришлось. Всего через полчаса на другой стороне проспекта в группе студентов показался ОБЪЕКТ. Молодой человек хорошо запомнил его лицо по фотографии. Имени ОБЪЕКТА он не знал, да и не хотел знать.

Молодой человек подошел к ларьку с соблазнительной вывеской "Горячие закуски" и склонился над своим кейсом. Он набрал на кодовом замке кейса комбинацию цифр, но открывать его не стал, а вынул деньги из кармана брюк. Купив чебурек, исполнитель не спеша направился ко входу в метро. В дверях кипела давка — почему-то каждому было просто необходимо пройти первому. ОБЪЕКТ локтем толкнул молодого человека и едва не выбил из руки чебурек. Спасая свою еду, исполнитель прикрыл чебурек кейсом. ОБЪЕКТ остервенело оттолкнул ребро кейса и скрылся в метро. В толпе их отнесло в разные стороны, но молодого человека это уже не интересовало.

В вагоне ему очень кстати досталось сидячее место — ехать было далеко. Как всегда после МЕРОПРИЯТИЯ, хотелось спать. Все же он мельком увидел, как ОБЪЕКТ, выйдя на "Кропоткинской", вдруг вцепился в идущего рядом мужчину и съехал на пол. Впрочем, исполнитель не заинтересовался этой сценой. Сердечный приступ от духоты и сутолоки в метро — почти обычное дело.

Молодой человек вышел на "Кировской" и все так же не спеша дошел до узкой тихой улицы, покосившись на табличку с именем непрофессионально убитого классика. Исполнитель подумал, что в те годы смерть еще не умели ОРГАНИЗОВАТЬ на должном уровне. Да и сейчас случаются проколы…

Занятый своими мыслями, молодой человек прошел в калитку с большой красной звездой, привычно взмахнул пропуском перед носом у часового и нырнул в старое здание с облупившейся штукатуркой. Пройдя через гараж, он открыл своим ключом железную дверь с табличкой "Аккумуляторная". Аккумуляторов там, правда, не оказалось. Зато имелся в наличии мрачный мичман с автоматом. Не обращая на него внимания, исполнитель открыл вторую дверь, спустился по лестнице и вошел в новый, не столь обшарпанный коридор. В одной из комнат он сдал свой кейс хромому пенсионеру в синем халате. Тот покосился на кодовый замок и хотел что-то сказать, но в это время коротко прозвонил телефон. Пенсионер послушал, что-то пробурчал и положил трубку. Делая пометки в амбарной книге, он лишь коротко бросил:

— Дрожжин, зайдешь к начальнику.

Молодой человек мрачно кивнул и попросил:

— А вы не уходите обедать до моего возвращения. Вы можете опять понадобиться.

Пенсионер и сам это понимал. Вызов к начальнику предвещал очередное МЕРОПРИЯТИЕ.

Словарик терминов

БЛАНКОВЫЙ (дупель) единственная фишка данного достоинства на руках у игрока.

ЗАЙТИ выставить первую фишку в игре.

ЗАХОДЧИК игрок, имеющий на руках меньше других фишек, который, таким образом, закончит игру, если не будет пропускать ходов.

ИГРАТЬ ПОПЕРЁК дуплиться.

МАГИЧЕСКИЕ ЧИСЛА 98, 99 и 100 — в игре "пара на пару" при наборе такого количества очков следующий проигрыш является фатальным, поскольку два игрока не могут набрать в сумме менее 3 очков.

ОТОЙТИ отдуплиться.

ОТРУБИТЬ (дупель) выставить третью пару фишек какого-либо достоинства без дупля; после этого отрубленный дупель уже не может быть выставлен ни при каких обстоятельствах.

ПЕРЕКРЕСТИТЬ жест, который обычно делается, когда отрубают дупель.

РЫБА вариант окончания партии, когда у всех соперников остаются на руках фишки.

РЫБА АДМИРАЛЬСКАЯ (в некоторых вариантах игры) "рыба", которую ставят двумя дуплями одновременно.

СТУЧАТЬ постукивание по столу означает, что играющий пропускает ход.

ФИШКИ костяшки домино.

ФИШКИ НА СТОЛ возглас игрока, намеревающегося поставить "рыбу" (ударение на втором слове).

ЧЕМОДАН дупель 6:6.

ЯЙЦА ситуация, когда после "рыбы" у соперников остается одинаковое количество очков.

Примечания

1

ОКОД — Оперативный комсомольский отряд дружинников (Здесь и далее примечания авторов)

2

ИТД — Индивидуальная трудовая деятельность

3

Ученые физического факультета принимали активное участие в создании советского ядерного оружия, а проект этот, как известно, курировал Л.П.Берия. Так что некоторые ветераны факультета были с ним лично знакомы.

4

Такое Хусаинов сподобился увидеть в Ленинграде. Там в 1987 году был создан первый в стране полк милиции (формально ВВ) из срочнослужащих. Ребятами усиливали штатные патрули, использовали для оцеплений и другой тупой работы. Носили они обычную милицейскую форму, отличаясь погонами рядовых — таких почти нигде больше не увидишь. Ну, конечно, как все солдаты, ходили в самоволку, а милицейские патрули их, конечно, ловили, а те, естественно, убегали. И Хусаинов своими глазами видел это редчайшее зрелище: по улице мчится один милиционер в форме, а двое других, тоже в форме, его преследуют.

5

Авторы вовсе не хотят сказать, что у нас не было порядка со времен Культа личности. Просто стекла не мыли с момента постройки здания.

6

См. Милицейские байки. Вторая сотня. — "За идею".

7

Пауль Уленгут — один из классиков судебной медицины.

8

См. Милицейские байки. Первая сотня. — "Ночной гость".

9

Главный административный этаж Университета, место расположения кабинета ректора и парткома.

10

Служба вертикального транспорта.

11

Седьмое управление ГУВД — служба наружного наблюдения

12

ЭКО — экспертно-криминалистический отдел

13

Автор песни — Михаил Косой, (c) 1987.

Content

И.В.Собецкий, Н.Н.Федотов
Фишки нА стол!

Предисловие

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Эпилог

Словарик терминов

Примечания