Алина Кускова

Вам хорошо, прекрасная маркиза?

© Кускова А., 2014

© Оформление. ООО Издательство «Эксмо», 2014

* * *

Глава 1

Все хорошо, прекрасная маркиза, Дела идут и жизнь легка

В декабре в театре всегда витал запах мандаринов. По утрам проводили новогодние утренники, на которых детям в театральном фойе, где установили огромную наряженную елку, упирающуюся макушкой в потолок, вручали подарки. Они, возбужденные и восторженные, тут же на месте разрывали красочные упаковки и, как саранча, поедали сладости и фрукты. А потом, довольные, сидели на спектакле и хлопали в ладоши. И это создавало необыкновенно праздничную атмосферу, одновременно уютную и торжественную.

Я пробиралась к Заславскому, чтобы позвать его на последнюю примерку фрака, в котором он должен был играть вечерний спектакль. Навстречу бежала толпа дошкольников. С криками:

– Не так! Не так! Ты пел неправильно про елочку!

– Плохой Дед Мороз!

– Он ненастоящий!

Впереди детей бежал запыхавшийся Заславский, поддерживая полы длиной красной шубы. Я поняла, что он по традиции переврал слова известных детских песен, за что ему досталось от ушлой ребятни. Да, у нас замечательные артисты в театре! Ну есть у них свои маленькие слабости. Пожилого актера подводила память. Но на взрослых постановках он всегда выкручивался, заменяя забытые фразы на схожие реплики из разных спектаклей и фильмов. С детскими так не получалось, за что Заславский и получал. Я встала впереди бегущей на меня детворы и заслонила от них артиста. Пока за углом он отдышался, я сказала детям, что настоящий Дед Мороз только что зашел в зрительный зал. И они дружно побежали туда.

Заславский поблагодарил меня и поклялся, что это был последний спектакль в его жизни.

А вечером состоялась демонстрация на сцене первого сшитого мною фрака. Ну почти только одной мной. Ведь я тоже много сделала, чтобы он появился на Заславском.

– Лорд Гринворд, что с вами?

– Леди Риана, я болен!

– Ах, лорд Гринворд, насколько серьезен ваш недуг?!

– Леди Риана, он разбил мне сердце! Парализовал душу, атрофировал мозги.

Бум-с! И лорд Гринворд припадает на колено, одной рукой держась за сердце, а вторую протягивая леди Риане. Я вздрагиваю, вспоминая, как в прошлый раз Заславского прихватил радикулит и пришлось вызывать «Скорую помощь».

– «Я старый солдат и не знаю слов любви»…

Фраза из другого спектакля – Брэндона Томаса «Тетка Чарлея».

О! Только этого не хватало! Заславский снова забыл текст и занялся самодеятельностью. Привычка цитировать фразы из известных кинофильмов и спектаклей скоро выйдет ему боком. Режиссер его убьет. Нет, скорее, уволит, что грозился сделать пару дней назад. И кому будет нужен шестидесятилетний артист, умеющий только паясничать на сцене? Мне искренне жаль Заславского, хоть артист он средний, но человек-то хороший.

– Катерина, вот ты где…

Ко мне за кулисы подплыла Ванда Вольфовна с неизменной сигаретой в зубах. Сигарета ненастоящая, эрзац, моя руководительница и по совместительству главная костюмерша театра в который раз бросала курить.

– «Я старый солдат и не знаю слов любви»…

Его что, заклинило?!

– Старый дурак, – ехидно бросила Заславскому на сцену Ванда Вольфовна и улыбнулась. Сигарета при этом грозила вывалиться, но чудом удержалась в ее желтых зубах.

– Старый дурак, – повторил за ней Заславский и повернулся в нашу сторону.

Ванда Вольфовна знала реплики наизусть. Ее покойный муж, которого я в живых не застала, подрабатывал написанием сценариев. И этот спектакль о неземной любви старого лорда и пожилой леди сочинил именно он.

– Я старый дурак, – ехидничала Ванда Вольфовна, оттягивая подсказку.

– Я старый дурак, – покорно повторил Заславский, понимая, что угодил в ловушку.

– «И готов бросить к вашим очаровательным ножкам весь мир», – процитировала, смягчаясь, Ванда.

– Я готов забросить весь мир…

Заславский в своем репертуаре! Опустил пару слов, и фраза приобрела совершенно иной смысл.

– Ноблесс оближ, леди Риана. Перевожу – благородство обязывает.

– Вы весьма благородны, лорд Гринворд…

– Катерина, пойдем!

– Еще немного, Ванда Вольфовна! Еще чуть-чуть, – прошу я.

Нет, не из-за Заславского, безбожно перевирающего дальше текст, я хотела задержаться за кулисами. Тот, на кого я время от времени поглядывала, сидел в первом ряду зрительного зала и не сводил со сцены глаз. Серых, стальных, пронзительных. По большому счету, этого парня красавцем назвать можно было с большой натяжкой. Но что-то особенное и демоническое в нем явно присутствовало. Я заметила, что приходил он третий вечер подряд и неотрывно смотрел на актеров. Завзятый театрал? Вряд ли. Нормальный человек не пойдет третий раз на одну и ту же дурацкую постановку. Тем более что перед Новым годом полно премьер! Ох, извините меня, Ванда Вольфовна, но ваш муж шедевры явно не писал. Парень влюбился? Но в кого? В леди Риану? Ей тоже под шестьдесят. Ну не в Заславского же, в самом деле! Хотя между репликами леди Рианы и лорда Гринворда, появлялась смазливая горничная. Но я в третий раз внимательно наблюдала за реакцией сероглазого парня. Нет, не ради нее он здесь сидел.

– Катерина, пош-ш-ш-ли, – зашипела позади меня Ванда Вольфовна и потянула за блузку.

Я любила торчать за кулисами и наблюдать не за игрой актеров, а за тем, как на них смотрятся мои костюмы. Вообще-то я хорошо шью. Крою тоже сама. Всему этому меня научила бабушка, проработавшая всю сознательную жизнь в ателье женской одежды. Мама науку кройки и шитья постигать не стала, она работала экономистом, но всю жизнь мечтала о сцене. Благодаря ее связям я попала в этот театр. Благодаря Ванде я попала не на сцену в качестве статистки, а в пошивочный цех. Конечно, про цех это я слишком громко сказала. Мы обитали в двух больших комнатах, одна их которых была гардеробной, забитой сценическими костюмами.

Кинув последний взгляд на сероглазого, мучимая догадкой, что же ему на самом деле нужно в нашем средненьком театре, я пошла следом за Вандой. Мне предстояло отгладить костюмы к следующему выступлению. На этот раз на сцене собиралась блеснуть красотой и изяществом форм наша прима. Но не о ней речь.

Если кто-то подумал, что я завидовала ее красоте, то ошибся. Безусловно, я не являла собой образец Музы Микеланджело или красотку Мэрилин Монро, но определенный шарм у меня был. В результате чего к двадцати восьми годам у меня в наличии имелось дважды разбитое сердце, один вялотекущий роман и масса надежд на светлое будущее.

Гримерка Заславского по иронии судьбы располагалась как раз напротив нашего пристанища. Профессионально орудуя утюгом, через полчаса я услышала его зычный бас, от которого дребезжали тонкие стенные перегородки:

– Пшел к черту, Богомольцев! Умри, несчастный! Я все сказал.

Хлопнула дверь, погас свет… У нас всегда гас свет, когда кто-то хлопал дверью. Я не понимала связи между этими двумя явлениями, но она определенно была. На всякий случай отключив утюг, я вышла в коридор. Там, грозно размахивая кулаками в сторону двери Заславского, стоял режиссер Богомольцев.

– Собирай свои манатки и проваливай! – кричал он, обращаясь непосредственно к двери.

Дверь многозначительно молчала.

Увидев меня, Богомольцев едва не задохнулся от ярости, гикнул и понесся вскачь к выходу. На мгновение в коридоре воцарилась зловещая тишина. Я испуганно прислушалась, не раздастся ли щелчок курка пистолета. Заславский грозился покончить жизнь самоубийством, если его выставят из театра. Мне было б его жаль.

Я постучалась к нему.

– Изыди, сатана!

– Это не сатана, Иван Сергеевич, это я, Катерина.

– Катерина? – трагически простонал актер. – Тогда входи!

Мужчины довольно непредсказуемые создания, я это знала. Но каждый раз сомневалась. Вот и уволенный Заславский представлялся мне стоящим у окна с приставленным к виску пистолетом. Наяву он сидел в кресле и наливал себе водки в большой граненый стакан.

– Может быть, не надо? – тоскливо поинтересовалась я, собираясь начать успокаивать человека.

– Надо, Катя, надо, – тоном Гамлета произнес Заславский и поднес стакан ко рту.

И тут в дверь постучали.

Интеллигентно так постучали, можно сказать, что поскреблись. Мы с Иваном Сергеевичем напряглись. В нашем театре так никто не мог просить разрешения войти. Значит, гость был пришлый, не от мира сего и, чем черт не шутит, вполне возможно – поклонник Заславского. Давненько их не было у старого актера. В таком случае можно было привести Богомольцева и ткнуть поклонником в его наглую морду, указав, как народ любит и ценит Ивана Сергеевича.

– Все хорошо, прекрасная маркиза, – пропел Иван Сергеевич, подмигивая мне.

– Дела идут, и жизнь легка, – подпела ему я.

Мы переглянулись, и я толкнула дверь, открывая ее.

Каково же было мое удивление, когда на пороге показался сероглазый!

Неужели я обманулась насчет великих талантов Заславского?! Этот симпатичный проницательный парень приходил на спектакли ради Ивана Сергеевича?! Давно пора научиться разбираться в людях, мир на самом деле не так жесток…

– Добрый вечер, – сказал сероглазый и приподнял бровь, глядя на меня.

– И вам того же, – хмыкнула я, стараясь не волноваться.

Есть у меня такая глупая привычка. Если мужчина мне нравится, то я начинаю краснеть, бледнеть и даже дрожать. Но если мне все равно, какие у него глаза, то ничего подобного не происходит.

– Давыдов, – представился он, протягивая руку Заславскому.

– Заславский, – пожал ее тот.

– Очень приятно.

– Весьма признателен.

Мужчины, они такие… мужчины.

– Я хотел бы поговорить с вами на довольно щекотливую тему, – начал Давыдов и покосился на меня.

– Баронесса! Пошла вон!

Смотрели оперетту Иоганна Штрауса-сына про летучую мышь? Так вот эта фраза оттуда. И на этот раз она относилась непосредственно ко мне.

– Так нечестно, – заявила я упрямо. – Отсылать меня на самом интересном месте!

– Боюсь, – прищурился Давыдов, – вас мое предложение не заинтересует.

– А вы не бойтесь, – подсказала я ему, – говорите.

– Катерина! – повысил голос Заславский. – Я что сказал? Придешь позже.

Конечно, у меня было чувство гордости и все такое. А еще мне очень нравился Давыдов. Нет, не до такой степени, чтобы я увидела его и сразу безоглядно влюбилась. Но захотелось постоять рядом с ним подольше, вдыхая аромат парфюма для настоящих мужчин. Его еще рекламировали по всем телеканалам. Парфюм, конечно, рекламировали, а не Давыдова. Хотя я б на месте рекламщиков задумалась над этим вариантом.

– Позже это когда? – ненавязчиво, как мне показалось, спросила я.

– Когда мы завершим наш разговор, – вместо Заславского ответил Давыдов.

– Тогда одна нога там, другая здесь? – игриво попятилась я к двери.

– Обе – там, – рявкнул в нетерпении Заславский и выставил меня за дверь.

А я еще пришла ему посочувствовать!

Мир жесток и несправедлив. Особенно жестоки некоторые особи мужского пола, возомнившие себя непревзойденными красавцами! Нет, определенно в Давыдове что-то было, что цепляло и не отпускало, как липкая лента наивную муху.

Вот женский мир гораздо умнее и изворотливее мужского. Я громко для вида топотала, показывая вид, что ухожу навсегда, а сама тем временем припала к замочной скважине. Хорошо, что двери, как и сам театр, были старые и такие древние, что еще помнили Гражданскую войну. Воевать я не собиралась, без меня как-нибудь обойдутся, а вот послушать, о чем мужчины будут говорить, мне захотелось до умопомрачения. Когда меня одолевало любопытство, то я, как всякая нормальная девушка, теряла над собой контроль.

– Мое положение обязывает… ш-ш-ш-ш-ш…

– Мне нужно подумать… ш-ш-ш-ш-ш…

– Времени мало… ш-ш-ш-ш-ш…

– Пять минут… ш-ш-ш-ш-ш…

Шептуны, блин! Я досадовала, что половину услышать не смогла. А наверняка-то дело стоящее, иначе бы Заславский вообще не думал. Он и мозги – это разные категории человеческого бессознательного. М-да, иногда я могу завернуть такую заумную фразу, что сама ее не понимаю. Ну, в ообщем, вы меня поняли…

– …ш-ш-ш тысяч…

– Хорошо! Я согласен! – внезапно прогромыхал голос Заславского. – Ваши доводы кажутся мне довольно убедительными.

На что он подписался?! Почему так быстро сдался? Сумма слишком велика? Ох, Иван Сергеевич, большие деньги приносят большие беды, вам ли этого не знать…

– Тогда мне еще нужна жена, – решительно сказал Давыдов.

О, эту фразу я слышала отчетливо.

– Ваша дочь, – уточнил он.

– Моя дочь?! – задумался Заславский.

Я поняла, что ничего не поняла. Откуда у закоренелого холостяка Заславского дети? Возможно, я просто мало о нем знала. Вдруг он не холостяк, а разведенный? И у него в наличии пять бывших жен и куча детей, мал мала меньше. Ванда Вольфовна говорила, что Заславский всю жизнь любил только ее одну. С его стороны это была жертвенная любовь без взаимности. Впрочем, моя наставница признавалась, что поначалу взаимность была, и какая! Их с Иваном Сергеевичем уносило на волнах безумия в мир страсти и грез. Но потом Заславский как-то после спектакля остался наедине с поклонницей, а затем после еще одного спектакля со второй… Ванда Вольфовна его бросила и вышла замуж за другого.

Я бы на ее месте точно так же поступила. Ненавижу измены.

Тогда получается, что одна поклонница родила ему дочку, затем вторая…

Только сколько ж тогда дочкам лет-то, если драма разыгрывалась во времена молодости Заславского и Ванды? Дочери должны быть ровесницами моей мамы. А Давыдову на вид не больше тридцати лет. Или больше, и он просто хорошо сохранился?

– …найти жену нелегкая задача, – услышала я из уст Заславского. – Это будет стоить…

Заславский торгует собственными дочерьми?! Лицемер. Лизоблюд. Или это не то определение? Короче, сволочь он порядочная. Бедные тетки, они не знают, какой им достался отец-работорговец!

– Цена не имеет значения, – перебил его Давыдов. – Но у меня к ней есть определенные требования. Она должна быть красива, умна, воспитанна…

О, меня прямо описывал.

Я немного помечтала, что стану делать, если Давыдов внезапно сделает мне предложение руки и сердца. У-у-у-у-у, я раздумывать не стану. Сразу соглашусь. Сначала соглашусь на всякий случай, а потом уже подумаю, и если что, откажусь. Отказаться всегда можно. Вот и меня бросали двое идиотов прямо у порога загса. Только я о них не жалела, спустя время поняла, что судьба меня таким образом оберегала.

Первый раз я согласилась выйти замуж в семнадцать лет назло маме. Мы с Петькой пришли в загс, где нас огорошили новостью, что расписывают только с восемнадцати. После чего Петька решил не ждать целый год, а жениться на девятнадцатилетней Ксюхе. Я всю ночь прорыдала в подушку, проклиная всех Петек на свете, а на следующий день познакомилась с Толиком. С ним роман продлился три года. После чего он ушел в мужской монастырь. Помню, как ко мне прибегала его мама и орала, что я испортила ему мнение о человечестве в целом, и требовала вернуть сына в лоно семьи. Но Толик так и остался невозвращенцем. Третий мой роман даже вспоминать не хочется. Собственно, его как бы и не было. Мы переписывались в социальных сетях, собирались встретиться в реале, но так и не собрались…

– Катерина! – заорал вдруг Заславский и распахнул дверь.

Я едва успела отскочить.

– Катерина!

– Здесь я, Иван Сергеевич.

– Подслушивала?!

– Еще чего! К вам шла. Вы уже закончили?

– С тобой мы только начнем.

Что бы это могло значить?

Я зашла в гримерку и осмотрелась. Давыдов вальяжно развалился в кресле, закинув ногу на ногу, и внимательно разглядывал меня, словно собирался заполучить в полную собственность.

– Мелковата, – поморщился он.

– Катерина, встань боком, – скомандовал мне Заславский и хлопнул по моей выпирающей попе.

Да, с этой частью тела у меня нет никаких проблем, как у Дженифер Лопес. Я ударила Заславского по наглой руке. Ненавижу, когда меня трогают все подряд.

– Я говорил относительно верхней части тела, – усмехнулся Давыдов.

Значит, нижняя его устраивала?! Вот гад!

– Что вы себе позволяете? – возмутилась я.

– Я позволяю себе выбирать, – нахально ответил он, – за вознаграждение.

– Я не продаюсь!

– Неужели? – и он назвал сумму.

Я тут же вспомнила анекдот в тему.

Королева спросила у Шекспира, правда ли, что он считает, будто все женщины продажны. Шекспир ответил, мол, да. Тогда королева попросила назвать, во сколько он ее оценивает. Шекспир назвал. Ей не понравилось, уж слишком мало, сказала она. «Вот, – ответил Шекспир, – вы уже и торгуетесь».

То, что сумма была равна моему годовому доходу, я пропустила. То, что мне надлежало за эти деньги делать, тоже. В голове крутился только один вопрос, а где все это время, пока я буду куплена, будет сам Давыдов?

– Разумеется, я не стану торговать своим телом, – начала я.

– Ваше тщедушное тело никого не интересует, – заявил Давыдов.

– Как?! – возмутилась я. Ему же понравилась моя попа! Я видела! Не слепая.

– Катерина, – встрял Заславский, – вопрос в другом.

– В чем же?

– В блестящем актерском исполнении ролей, – горделиво выдохнул Заславский.

– Но я не актриса, – я пожала плечами. – Что я могу исполнить?

– В том-то и проблема, – процедил Давыдов.

И я поняла, что его теряю.

Вот отчего-то пришло понимание того, что именно этот мужчина мне нужен до зарезу. И если он сейчас встанет и уйдет, моя жизнь лишится чего-то важного, большого и безумно красивого. Казалось, просветление произошло в моей голове, все мои романы-не-романы-влюбленности вдруг сразу обесценились. Мне стало страшно – я влюбилась. Обычно я этому радовалась. Но на этот раз…

На этот раз все было по-другому.

Давыдов сидел, смотрел на меня, усмехался…

Но уходить не собирался.

Я с облегчением вздохнула и уселась напротив него на стул. Заславский встал рядом с нами и сложил руки на груди, словно собирался исполнять трагическую роль.

– Катерина, – сказал Заславский хорошо поставленным басом, – ты согласна стать женой господина Давыдова?

– Да! – ответила я, не задумываясь.

– Поразительная беспечность, – пожал плечами Давыдов, округлив серые глаза.

И тут я поняла, что должна совершить неординарный поступок. Взяла со стола стакан водки и залпом выпила. По организму мигом растеклась обжигающая жидкость с дурным запахом и вкусом, которого я, впрочем, толком не почувствовала. Всегда удивлялась тому, как можно по доброй воле пить подобную гадость. Сидела пару минут и глотала ртом воздух гримерки, стараясь, чтобы глаза окончательно не вылезли на лоб от адской мешанины, случившейся у меня внутри.

– Она алкоголичка? – пренебрежительно поинтересовался Давыдов.

Я поняла, что мой подвиг его оставил совершенно равнодушным. Другими словами – я его потеряла.

– Да, – хмыкнула я вместо испугавшегося Заславского. – Запойная. В третьем поколении.

После чего встала и постаралась гордо удалиться.

– Кто бы мог подумать, – более мягким тоном произнес Давыдов мне в спину, – что она…

Я даже не повернулась.

Вернулась к себе и попыталась немного подумать на трезвую голову, пока меня окончательно не развезло. Водка делала свое разрушительное дело постепенно, изменяя сознание до такой степени, что оно могло подружиться с сердцем. А от такого содружества я могла ожидать только неприятностей. Первоначальное впечатление от Давыдова я собралась поменять в противоположном направлении. Итак, более мерзкого и наглого хама в своей жизни я еще не встречала! Подумал, что может меня купить… Кстати, сумма-то неплохая, мало того, а ведь она очень хорошая.

На что я могла потратить эти деньги?

Во-первых, отдала бы долг за снимаемую квартиру за год вперед. Во-вторых, оплатила бы маме лечение в Ессентуках. В-третьих… Я могла бы приврать, что отдала бы деньги на благотворительность. Но не буду. Это те, кто привык все получать вовремя и в достатке, могут себе позволить жертвовать на храмы. Я бы пожертвовала бабуле на новый дом. Она до сих пор живет в деревне, где воды и электричества никогда в достатке не было. А остальное… Если там еще что-то останется, потрачу на себя – займусь изучением английского языка! Зачем? А чтобы развиваться!

Определенно, обещанное вознаграждение мне необходимо.

– Катерина, что с тобой?!

Ванда Вольфовна всплеснула руками и так ненавязчиво раздвоилась.

– Ты прожгла приме подол, несчастная!

– Я сошью ей новое платье, – запинаясь, пробормотала я. Отчего-то так захотелось спать. – Не ругайтесь только, Ванда Вольфовна…

– Чем от тебя несет? Водкой? Этот старый дурак начал тебя спаивать?! Вот я ему покажу!

– Я сама…

– Я покажу тебе сама! С какого перепуга ты напилась?!

Ворча и ругая меня, наставница – разумеется, я прекрасно понимала, что она одна, но видела отчего-то двух – уложила меня спать под вешалками с барахлом, прикрыв сверху плющевым пледом.

– Не приведи господь, это бесчувственное тело увидит Богомольцев, – причитала она, укрывая меня.

– Я чувственная, – не соглашалась я. – Очень чувственная… А он не верит…

Мне приснился странный сон.

Я, веселая и радостная, бегала по какому-то гарему среди полуголых одалисок. За мной, веселый и радостный, носился Давыдов, разодетый во фрак с бабочкой и брюки с лампасами. Он осыпал меня деньгами, обещая златые горы, а я игриво показывала ему кукиши. Несомненно, такое свинское поведение не понравилось местным одалискам, и одна из них ловко подставила мне подножку. Я споткнулась, взмахнула кукишами, как гордая птица, и упала на пол, звонко ударившись лбом. После чего сразу проснулась.

– …Где она? – спрашивал голос Заславского.

– А тебе зачем? Ишь, ирод!

– Вандуся, сколько раз тебе говорить, что она сама взяла мой стакан с водкой и хряпнула его до дна?!

– Не верю!

– Ты не Станиславский, чтобы мне не верить!

Они препирались, стоя рядом с вешалками, совсем близко от меня. Я видела полные ноги Ванды Вольфовны в шелковых чулках. И где она их только берет, такие доисторические? И черные ботинки с черными брюками Заславского. М-да, обувной лоск и блеск явно не его конек. И вдруг я вспомнила о Давыдове! Меня принялось терзать любопытство, куда он делся и на какой стадии переговоров мы с ним остановились!

– … Уходи и больше не появляйся мне на глаза! – горячилась наставница.

– И уйду! И больше не появлюсь! – кипятился Заславский.

– Стоять, – сказала я и схватила его за ноги.

От неожиданности он подпрыгнул и приземлился Ванде на ногу. Она вскрикнула от боли и врезала ему под дых. Заславский застонал и согнулся в три погибели, благодаря чему увидел меня.

– Привет, – ласково сказала я, глядя на страдальца из своего укрытия.

– Все в порядке, Агнесс-сс? – пробормотал он.

Я кивнула.

Конечно, меня зовут Катерина, а не Агнесс, Агнесс здесь вообще ни при чем. Это была очередная и самая излюбленная присказка Заславского. Фильм-комедия «Свидание вслепую», сцена суда. Судья стучит молотком, тот отлетает и ударяет секретаря суда по голове. Судья участливо спрашивает: «Все в порядке, Агнесс?» Та кивает стукнутой головой, и суд продолжается.

– И что все это значит, Катерина?! – прокричала мне Ванда Вольфовна.

– Дурость, – честно призналась я и вылезла из-под вешалок. – Сама не понимаю, что меня толкнуло…

– Или кто, – многозначительно кивая на Заславского, хмурилась наставница.

– Не-а, – честно призналась я дальше. – Правда-правда, я сама повела себя как идиотка.

– По какой такой причине? – прищурилась Ванда.

– На радостях, – выручил меня Заславский. – Ее наняли играть роль жены!

– Катерина, – обомлела Ванда Вольфовна, – тебя ангажировали?!

– Что, честно? – не поверила я Заславскому. – Он же сказал, что я проблема!

– Он сказал, что ты ему подходишь.

– Не может этого быть! – все еще не верилось мне.

– Однако это так, – хмыкнул Заславский и сунул мне листок. – Это договор. Ознакомься и подпиши.

– Ванда Вольфовна, – закричала я как укушенная комаром, – дайте мне авторучку!

– Ознакомься сначала, дорогуша, – подмигнула мне Ванда.

– Я заранее на все согласна!

– Что это с ней? – не понял Заславский.

– Театр, театр, – вздохнув, пропела Ванда. – Тебе не снился сон подобный…

– Мне не нравится этот пункт, – говорила Ванда и тыкала наманикюренным ногтем в листок с договором. – Почему она должна молчать, отвечая только на задаваемые вопросы? У Катерины что, в замужестве не будет права голоса?

Мы втроем сидели за гладильным столом и рассматривали договор, в котором меня привлекала приятная сумма гонорара.

– Сколько раз говорить, – морщился Заславский, – что это мнимое замужество! Мнимое.

– Сколько раз тебе говорить, что таких девочек, как наша Катерина, не бросают!

– Но он собирается ее бросить, как только она отыграет свою роль.

– Он еще пожалеет о своем опрометчивом решении. Катерина, когда он приползет за тобой на коленях, не смей его прощать!

– Хорошо, не буду, – сразу согласилась я. – Пусть только возьмет меня сначала напрокат.

– И этот пункт как-то не соответствует дружелюбному настрою молодой семейной пары, – не унималась Ванда Вольфовна, во всем видя подвох. – Что значит, они будут спать раздельно?

– Это значит, – объяснял Заславский, – что он будет спать на кровати, а она – на диване, но, возможно, в одной комнате.

– Я не согласна! – возмутилась я.

– Хорошо, – пожал плечами Заславский, – сейчас позвоню, узнаю, захочет ли он спать с тобой, Катерина, в одной постели.

– Я не согласна спать на диване! – уточнила я. – Пусть он на нем спит, а я буду ночевать в постели. Одна.

– Как-то это неправильно, дорогуша, – вздохнула Ванда. – Молодая семья, а начинаете с дележа мебели.

– Это мнимая молодая семья, – не уставал напоминать Заславский. – Мнимая. Все хорошо, прекрасная маркиза…

– Дела идут, и жизнь легка, – радостно допела я. – Пить очень хочется.

– Это с бодуна, – посочувствовал опытный Заславский.

– Потом, – строго сказала Ванда, – сначала разберем договор по косточкам.

– Ночь уже на дворе, – пробурчал Заславский.

– Так сам же сказал, что подпись ему нужна уже утром!

– Давайте, Ванда Вольфовна, мне авторучку!

– Сиди на попе ровно, Катерина, – оборвала она меня. – И не ищи на нее приключений. Мне не нравится и про беспрекословное подчинение!

– Кому я должна подчиняться?

– Господину Давыдову, – развел руками Заславский. – Кому же еще?

– Современная женщина эмансипировалась не для рабской покорности мужчине!

– Вандуся, о чем ты? – недоумевал Заславский.

– О тебе, – в сердцах призналась Ванда Вольфовна. – Это ты, подлец и негодяй, ломал меня под себя, чтобы мое женское естество не мешало твоим адюльтерам.

Заславский принялся уговаривать ее, что он не ломал и адюльтеры себе позволял только в крайних случаях, когда под натиском обезумевших от страсти поклонниц отступать было некуда. Ванда утверждала, что отступать следовало в семью. В это время я сидела и представляла нашу с Давыдовым ячейку общества. Рабская покорность, полное молчание, близость на раздельных кроватях, вернее, полное ее отсутствие. Хорошенький такой брак, ничего не скажешь. Может быть, Ванда права и мне не следует на все это соглашаться? С другой стороны, это всего лишь фиктивный брак. Но в любом браке, пусть даже фиктивном, я должна отстаивать свою гордость.

– …Ты тоже хороша, Вандуся, – ругался Заславский. – Перепрыгнула из одной постели в другую с проворством озабоченной макаки!

Наверное, приятно, когда тебя любят, рассуждала я, глядя на разгоряченные спором лица. Вот так – неистово, бурно, исступленно и всю жизнь. Интересно, Давыдов способен в принципе на такие высокие чувства? Я в себе уверена на сто процентов, для меня любить и жить – это синонимы.

– …Ах ты, старый дурак! Нашел когда ревновать! Через сорок лет!

– Любви все возрасты покорны!

(Ну, эту фразу Пушкина вы знаете.)

– Подождите с вашей любовью, – возмутилась я. – Давайте поговорим о моей!

– О чем? – нахмурился Заславский.

– Ты влюбилась, дорогуша? – поразилась Ванда.

– Фиктивно. Ну, по идее, я же должна любить своего мужа?

– Сейчас посмотрим в договоре, – сразу успокоилась Ванда и углубилась в чтение. – В договоре об этом ничего не сказано, – резюмировала она через пять минут.

– Вот и хорошо, – вздохнула я с деланым облегчением. – Значит, я ему ничего не должна. Кстати, а сколько он мне должен?

Я продалась к утру, когда сил спорить с Вандой Вольфовной ни у меня, ни у Заславского больше не осталось. Но она неожиданно согласилась, сказав, что учиться лучше на собственных шишках, чем злорадствовать над чужими. Корявым росчерком пера… х-м, авторучки конечно же, я подписала договор и отдала его Заславскому. Они договорились встретиться с Давыдовым утром у памятника Маяковскому. Иван Сергеевич так и сказал мне:

– Катерина, раз ты все подписала, то приходи ровно в десять, потому что в пять минут одиннадцатого нас уже там не будет, и закорючку ты ставила зря. Давыдов – мужик деловой, у него каждая секунда на учете и приносит деньги. Короче, я тебя предупредил, не вздумай опаздывать. Король – вдовец, я и тебя пристрою.

Последняя фраза из фильма про Золушку, где роль мачехи исполняет великая Фаина Раневская. Собственно, это ее реплика. Заславский за чужим словом в карман не лезет, это уж точно.

Рассуждая над тем, зачем деловому мужику Давыдову понадобилась фиктивная жена, я пошла домой пешком. Обычно все те, кто кидался меня провожать после театра, жутко разочаровывались. Идти приходилось всего пять минут, я жила за поворотом. Специально сняла комнату поблизости, чтобы не опаздывать на работу. Но опаздывала часто, Заславский знал эту мою слабину, потому и предупредил.

Десять часов должно было стукнуть через пять часов. Выспаться за это время я все равно бы не успела, а вот проспать – наверняка. Я шла по городу, сверкающему новогодней иллюминацией, и радовалась тому, что впервые за много лет могу не спеша ее разглядеть. Отчего-то подумалось, что я многого себя лишала, трудясь в театре на благо режиссера Богомольцева. Он же исполнял роль худрука и директора театра, исполнял скверно, как говорила Ванда Вольфовна, и все время норовил не донести голос до задних рядов, до костюмерного цеха то есть. В этом моем труде тоже чувствовалась какая-то рабская покорность и молчаливое согласие работать на чужого дядю. Хотя вряд ли у него были племянники. Такие вредные личности обычно круглые сироты.

У меня была мечта. Да, у меня была мечта.

Я хотела работать сама на себя, шить в свое удовольствие – то, что хочу и нравится. И чтобы мои модели нравились другим. И чтобы у меня был свой костюмерный цех или хотя бы небольшая мастерская с большой вывеской «Екатерина Гринева». На самом деле у меня бескрайняя фантазия, и название вывески я бы придумала другое, более звучное, чем моя фамилия… Я могла бы нафантазировать много нарядов для выпускных балов, для свадебных торжеств, для золотых юбилеев… Дайте мне иголку в руки, и я переверну этот мир! Но судьба словно посмеялась надо мной – исполнила мамину мечту, дала мне роль и вывела на сцену, о которой я никогда не мечтала. Правда, роль оказалась не фартовой, а фиктивной, да и где находится эта сцена, я знать не знала. И в чем-то чувствовала себя обманутой.

Думая об этом, я перегнулась через перила и посмотрела на бурление речушки. Декабрь стоял теплый, река еще не замерзла. Холодные волны перекатывались, торопя друг друга, толкаясь и переговариваясь, словно спешили на самое главное свидание в своей бурной жизни. И я твердо решила не опаздывать! Кто знает, ведь эти богатые мужики и впрямь двинуты на своих комплексах: для одних опоздание – страшная провинность, для других – жениться, как утопиться, для третьих – рабская покорность – залог крепких семейных отношений.

Дома я достала большой бабушкин чемодан – другого у меня просто не было, переезжала я обычно с картонными коробками – и покидала в него вещи. Затем в десятом часу сварила себе кофе… Ну да. Вещи я собирала долго, разглядывая каждую тряпочку на предмет годности к образу Давыдова. Честно говоря, ни одна не годилась! Все они были мои, дизайнерские, но кто знал дизайнера Екатерину Гриневу?! Ванда Вольфовна знала, и она говорила, что у меня в этом ремесле есть будущее. Из ее уст приятно было такое слышать.

Ровно в половину десятого мы с чемоданом втиснулись в лифт.

Через пару секунд двери закрылись и…

…И лифт никуда не поехал!

Люди, если вы куда-то спешите, не пользуйтесь коварным вертикальным транспортом! Ноги – лучшее транспортное средство, поверьте опытной страдалице, напрасно поставившей закорючку в договоре про мнимую жену. А какой там был гонорар! А какие перспективы сотрудничества с богатым холостяком! Стоп. А с чего это я взяла, что Давыдов – холостяк?! Он мне об этом сам не говорил, Заславский тоже ничего про жену не знал. Может быть, это и к лучшему, что я никуда не попала?!

– Катерина, не держи лифт! Езжай уж быстрее! – прокричала мне соседка снизу.

Я всего лишь кнопку первого этажа забыла нажать.

Это судьба, подумалось мне. От нее никуда не деться.

Глава 2

Ни одного печального сюрприза,

За исключеньем пустяка

Возле памятника Маяковскому я была без двух минут десять. Идти по легкому снежному налету было скользко, еле дотащила тяжеленный чемодан! Пару раз пришлось отбиваться от назойливых парней, желающих помочь бедной провинциалке, приехавшей покорять областной город. Как бы не так! Своя ноша не тянет и все такое, сама дотащила. Жаль, что во времена бабулиной молодости к чемоданам не приделывали колесики. Живи я тогда, наверняка бы получила патент на это полезное для человечества изобретение. Или у меня часы отставали, или у Давыдова шли вперед, однако никого из знакомых рядом с собой я не обнаружила. Встала, отдышалась, представила, как попру чемодан с пожитками обратно в съемную квартиру, и чуть не заплакала. Ну надо же такому грандиозному делу провалиться! Пусть теперь Давыдов отыскивает себе другую фиктивную женушку, такую дуру, как я, еще нужно хорошенько поискать!

Я корила себя, нервно оглядываясь по сторонам, словно предчувствовала что-то хорошее. И оно произошло. Ровно в десять на проезжей части передо мной, шипя шипованными шинами, остановился черный «Мерседес». Задняя дверца распахнулась, приглашая меня заглянуть внутрь, но я не стала спешить, чтобы не показывать свое нетерпение. Пусть Давыдов подумает, что я еще сомневаюсь, стоит ли мне погружаться с головой в его сомнительное предприятие.

Но из машины показался не он, а Заславский, разодетый в тот же фрак из нашей театральной мастерской и прочие атрибуты завзятого аристократа.

– Катерина, – прокричал он, – давай запрыгивай быстрее!

Я ему белка, что ли?!

– Здравствуйте, Иван Сергеевич, – чинно поприветствовала я его. – Какое сегодня хорошее зимнее утро!

– Ты что, не выспалась? – опешил Заславский и вышел из машины. – Едешь или нет, я что-то не понял.

А то непонятно, если я стою с чемоданом!

– А-а, у тебя багаж!

Наконец-то, за это время и слепой бы увидел.

– Мишаня, – Заславский обратился к водителю, – погрузи даму в авто! А то я при параде.

С водительского места вылез шкафоподобный бритоголовый парень и с недоумением уставился на мой ободранный, видавший те еще виды чемодан.

– Второго нет, – заметила я ему.

– И слава богу, – хмыкнул Мишаня и играючи кинул мои пожитки в багажник.

– Дочка, – обратился ко мне Заславский, когда я села рядом, – твой драгоценный муж уже ждет тебя в поместье!

Я чуть не подавилась собственным языком, на котором вертелся вопрос, а куда мы, собственно, едем.

– Я знаю, – продолжал играть свою роль Заславский, – как тебе не терпится с ним воссоединиться!

Громила Мишаня кинул заинтересованный взгляд в зеркало заднего вида. Я ему кровожадно так улыбнулась.

– Они так любят друг друга! Очень любят, – сказал Мишане Заславский. – Не могут друг без друга!

Мишаня еще раз заинтересованно посмотрел на меня, но ответной улыбки ждать не стал, быстро отвел глаза. Ну да, я такая, еще и укусить могу.

– Что вы такое говорите, Иван Сергеевич? – прошептала я, толкая Заславского в бок.

– И тут Остапа понесло, – вздохнул он заговорщически.

Кто не знает, фраза вышла из-под пера блестящего дуэта Ильфа и Петрова. Возможно, не дословно, Заславский любил перевирать даже шедевры русской литературы.

– Зови меня папой, – попросил Заславский.

– Зачем?

– Так надо.

– Я соглашалась только на жену!

– Я что, забыл тебе рассказать об операции «Прекрасная маркиза»?

– Первый раз о ней слышу, – прошипела я.

– Между прочим, основное действующее лицо здесь я, маркиз Заславский.

– Почему маркиз?

– Граф как-то слишком вычурно звучит, не находишь?

– Я, честно говоря, вообще смысла во всем происходящем пока не нахожу.

– Это явное упущение с моей стороны, – покачал седой головой актер. – Дочка! Сейчас я попрошу Мишаню остановиться, и ты сделаешь свои дела!

Последние слова он сказал достаточно громко, чтобы водитель их услышал.

– Какие такие дела? – прошептала я.

– Маленькие! – торжественно объявил он. – Так спешила, что в туалет забыла забежать. Вот что делает любовь с человеком. Мишань, ты остановись возле тех кустиков.

– Я вас убью, – пообещала я совершенно искренне и снова толкнула Заславского в бок.

– Ща, – ответил Мишаня, не оборачиваясь. – Как только за город выедем, так и остановлю.

Я не понимала, к чему клонил Заславский.

Догадалась только, когда Мишаня остановил автомобиль на заправочной станции, на отшибе которой впритирку друг к другу стояли две покосившиеся туалетные кабинки. В одну вошел Заславский, в другую я.

– Катерина, – сказал Заславский, сторожевым взором оглядывая окрестности из туалетного окошка в виде сердечка, – ты моя дочь!

– Интересно, от кого?

– Катерина, прошу тебя, не лезь в дебри моих личностных отношений с противоположным полом. Я сам в них путаюсь. Ты же знаешь, путеводной звездой мне всегда служила Ванда.

– Где вы встретили мою маму, Заславский?!

– Твоя мама тут совершенно ни при чем.

– Она меня родила!

– Катерина, не тупи. Времени мало. А я должен тебе объяснить азы, остальное расскажет Давыдов на месте представления. Слушай внимательно: ты моя дочь, я маркиз Заславский. Мы оба из благородного дворянского рода, затерянного на просторах Европы. Я в отличие от тебя еще сохранил остатки благородства. С тобой безжалостно обошлась судьба, ты растеряла навыки хорошего тона.

– Что я растеряла?

В туалетной кабинке нестерпимо воняло. Я уже хотела согласиться на все, лишь бы быстрее отсюда выбраться. Но, как говорится, истина дороже.

– Пользоваться ножом и вилкой за столом умеешь?

– А то, – обиделась я. – Не все же стаканами водку пью.

– Больше этого не делай, Катя. Давыдов нас нанял не для куража, а для поддержания имиджа.

– Он что, больной?! Не мог найти профессионалов?!

– Катерина, я в отличие от тебя профессионал. А ты ему просто понравилась. Он сказал, что в тебе есть непосредственная стервозность, граничащая с дебильностью.

– Что во мне есть?!

Нет, повторять дважды было не нужно, я и так все прекрасно слышала. И я обиделась. Заперлась в кабинке и категорически отказалась из нее выходить. Разумеется, я осознавала, что выбрала неприемлемую для истинной леди форму протеста, но другую просто придумать не смогла.

Мишаня, заправивший своего «мерина» топливом, застал Заславского бегающим возле туалетов.

– Катерина, – твердил мой мнимый папаша, – давай, давай! Сделай это, и сразу почувствуешь облегчение!

– Скоро? – поинтересовался амбал.

В это время я пригнулась, спрятавшись под окошечко, из которого смотрела на мир злющими глазами. Я-то думала, что понравилась Давыдову! А он всего лишь нашел мой характер занятным! И это еще очень-очень мягко сказано. С другой стороны… если он в меня сразу не влюбился, то мне будет легче отыграть роль и вернуться с деньгами обратно. В конце концов, я в выигрыше. Нет, ну надо же так сказать о такой творчески окрыленной невинности, как я! Дебильная непосредственность! Ха, я ему скажу, что он сам такой. Кстати, нужно будет подумать над этим на досуге. Интересно, сколько еще ехать до этого поместья? Последнюю фразу я сказала вслух, открывая дверь кабинки, находиться в которой больше не хватало никаких протестных сил.

– Тридцать минут ехать, если тащиться на сотне кэмэ в час, – как-то подозрительно ответил мне Мишаня, разглядывая мой безупречный вид.

– Вот и хорошо, – обрадовалась я свободному времени.

И мы поехали дальше, ловя лобовым стеклом кружившиеся снежинки.

Мы сидели с Заславским, как два настоящих разведчика, попавших в сложную международную обстановку, прямо в самое пекло политических интриг закормленного Запада, глумящегося над доверчивым Востоком. Время от времени Иван Сергеевич говорил двойственные по смыслу фразы, стараясь подготовить меня к очередному сюрпризу. Судя по всему, он сам знал не много, но все же гораздо больше меня.

– Это так по-современному, – рассуждал «папаня», – когда молодежь знакомится с родителями после года совместного проживания под одной крышей.

Ага, сделала я вывод – меня везут с кем-то знакомиться.

– Свекровь свекрови рознь, – продолжал разглагольствовать Иван Сергеевич. – Иной раз родные матери бывают хуже добрых мачех.

Понятно, едем к свекрови. К моей свекрови?! К кому?!

– Стерпится-слюбится, как говорится…

Как-то не так я представляла свою первую встречу со свекровью. Честно говоря, я ее вообще не представляла, собираясь в один прекрасный момент выйти замуж за круглого сироту. Наслушавшись рассказов подруг о бесчеловечных отношениях между этими двумя антагонистами – свекровью и невесткой, я и в брак-то кидаться не спешила.

И вот как отомстила мне судьба – подкинула фиктивное замужество. И как бы не замужество вовсе, а так, одно название. Во всем этом деле были две приятности: Давыдов и гонорар. Они находились на воображаемой чаше весов, и кто-то из них постоянно перевешивал, нарушая баланс и равновесие сил.

Я решила абстрагироваться от понятий «невестка», «свекровь», «папаня», «муж»…

Нет, последнее время мне нравилось, представлять Давыдова в образе мужа. За это можно было зацепиться утомленному загадками сознанию, чтобы продержаться нужное количество времени…

– А сколько, кстати, мы там пробудем?

– В договоре, который ты подписала, значилась неделя, – прошептал мне на ухо Заславский.

– Вот и славно, – пропела я, – трам-пам-пам!

Неделя – это всего лишь семь дней, которые пролетят незаметно, потому что рядом со мной будет мачо Давыдов. Безусловно, я не собиралась в него влюбляться дальше и больше, мне хватало и того, что я уже к нему чувствовала. Стопором служила фраза про то, чем я конкретно его зацепила. Ага, про стервозность, дебильность и прочие прелести моего характера. Мужчины они такие… мужчины!

– Дочка, – сказал Заславский, когда вдали на холме среди снегов показался громадный дом в стиле псевдорусского терема, – помнишь наш спектакль «Квазиопа»?

Помнила ли я «Квазиопу»?! Еще бы. Для него я сшила первый сценический костюм! Балахон в лохмотьях!

– Так вот у него была жена…

Дальше можно было не продолжать. Жена Квазиопы была глухонемая. Играть ее никто не соглашался, потому Богомольцев сделал ее роль со словами. В процессе общения с мужем и его родственниками она мычала.

– Мы-мы-мы-мы…

Мило, ничего не скажешь, так вот что мне уготовил Давыдов. И во мне еще сильнее стало зреть и шириться зародившееся после встречи с ним чувство протеста.

Я не думала, что он кинется нас встречать с распростертыми объятиями. Но хотя бы мог выйти на резное крыльцо и поднять бровь, чтобы как-то отреагировать на мое появление. Ничего другого, тем более помпезного, я и не ждала. Вместо этого Мишаня выудил мой чемодан из багажника и поставил его на заснеженные ступеньки крыльца.

– Гостевые комнаты на втором этаже, – бросил он, залез обратно в машину и уехал в сторону строения, напоминающего гараж.

Обходительные здесь люди! Гостеприимные, однако.

– Ничего, Катюша, прорвемся, – процитировал неизвестного мне героя Заславский и пошел в дом.

Тащить чемодан, разумеется, пришлось мне самой.

А такое на первый взгляд богатое поместье! Не абы какие шесть соток, а настоящий господский рай: луга, поля, по кромке леса – озеро. И все в снегу. Только крепостных не хватало, обрабатывающих пахотные земли. Впрочем, за них всех, как поняла, отдуваться придется мне. А я-то собиралась покорять аборигенов неземной красотой и дизайнерскими нарядами! Ау, люди, где вы?

– Как-то пустынно у них, Катерина, – сказал Заславский, заходя в просторные сени. – Калиброванное бревно, – он с нежностью дотронулся до стены и втянул запах дерева. – Дышится легко и приятно, не то что в наших каменных джунглях.

Холл, он же сени, был обставлен добротной деревянной мебелью, судя по всему, сделанной на заказ. Лавки, покрытые бархатистыми коврами ручной работы, стояли вдоль стен, чередуясь между небольшими шкафами с филенчатыми украшениями. Посредине холла стоял круглый дубовый стол, увенчанный вазой с цветами. Мы присели с Заславским на лавку и переглянулись. Подниматься по широкой лестнице с витыми балясинами в гостевые комнаты самим как-то не хотелось. А трехэтажный особняк словно вымер, лишь только мы приехали.

– Должна же здесь быть кухня, – глубокомысленно заметил Заславский и встал.

Он принялся ходить, поочередно открывая двери, ведущие из холла в другие помещения, и принюхиваться к ароматным запахам.

– Или я потерял нюх, – заявил он через пять минут напряженного поиска, – или они здесь не едят!

Лишнее подтверждение тому, что нас не ждали.

Что ж, мы с ним наемные работники всего лишь. Но неужели готовить придется мне?! А Заславскому что, нужно будет встать у входа и открывать дверь посторонним? Хорошенькое дело, вернее, в хорошенькое дельце втянул нас Давыдов!

– Все в порядке, Агнесс? – поинтересовался Заславский, глядя на мое удрученное тяжелыми думами лицо.

– Угу, – угукнула я. – Мне кажется, что у нас были времена и похуже.

Вообще-то это реплика героини фильма «За бортом», но сейчас она была как нельзя кстати. Собственно, мы собирались не остаться за бортом и выплыть, по мере возможности, к людям. Хотелось бы, конечно, к нормальным и адекватным.

В этом я очень засомневалась, когда первый из обитателей особняка появился на пороге.

– Вы кто? – спросил тощий, нескладный, но довольно высокий парень, глядя на нас с Заславским.

– Люди, – на всякий случай, если он плохо видит сквозь свои очки, уточнила я.

– Какие? – напрягся парень и пятерней зачесал назад длинную белобрысую челку.

Я пригляделась и заметила у него волосы, собранные сзади в куцый хвостик. Отчего-то, когда я смотрю на подобные прически, возникает стойкое желание взять ножницы и отрезать это непотребство. Еле сдерживаюсь, вот честно.

– Человеческие, – отрезала я.

Нечего выспрашивать то, что мы сами не знаем. Кто мы здесь? Кто мы, об этом может сказать Давыдов.

– А почему на лавке сидите? – парень решил сменить тему.

Но ему это не помогло, потому что мое настроение перенастроилось на отвратительное.

– Предлагаешь сидеть на полу?!

– Добрый день, уважаемый господин… пардон, мы не были представлены друг другу! – Заславский ринулся спасать разговор.

– Племянник я, – несколько взволнованно отреагировал парень, снял очки и принялся краем хлопчатобумажной рубашки протирать стекла.

– …Господин племянник, – завершил фразу после очередного вопроса заходивший в тупик Заславский и задумался. – Чей?

– Ихний, – парень кивнул наверх. – Внучатый и троюродный.

– Вот и познакомились, – хмыкнула я. – А где твое «Добро пожаловать, гости дорогие»?!

Я сама не поняла, отчего начала ему дерзить. Видимо, сказывалось напряжение сегодняшнего дня.

– Добро пожаловать, гости дорогие, – пробубнил племянник и уставился на мой чемодан. – А вы к кому?

– Какой любознательный молодой человек! – откликнулся Заславский. – Мы, дорогой друг, приехали к господину Давыдову.

– А-а-а, – испугался племянник.

Точно-точно – испугался!

– А-а-а, так к нему – в другой дом! Я провожу.

И быстро, словно спешил от нас избавиться, пошел к выходу.

– Э-э-э-эй, племяш! – окликнула я его. – Чемоданчик мой прихвати!

Сгибаясь под тяжестью моих шмоток, племянник повел нас по дорожке из красной плитки, обрамленной небольшими сугробами, через двор в малоприметный двухэтажный дом. Шли мы до него минут семь, восхищаясь ухоженностью территории. Племянник принимал близко к сердцу наши дифирамбы, словно непосредственно участвовал в процессе очищения поместья. И на каждый комплимент восхитительной действительности говорил «спасибо». Безусловно, ухоженность поместья мне понравилась, я знала, какой это адский труд, не раз и не два чистила двор от снега у бабули в деревне. Так что щедро раздавала похвалу, чем заслужила странное благоволение со стороны внучатого племянника. Подведя нас к дому, он внезапно повернулся ко мне и крепко пожал руку. После чего собрался возвращаться в особняк.

– Чемоданчик-то оставь, – на всякий случай напомнила ему я.

– Он с ним почти сроднился, – многозначительно заметил вслед удалявшемуся племяшу Заславский. – Странный парень, сразу видно, что не сноб.

– Простецкий такой племяш, – согласилась я с ним. – Мы с ним подружимся.

– Интересно, есть здесь кто-то еще, кроме этой невинной души?

Возле небольшой беседки нас встречал Давыдов. Он так изумленно посмотрел на меня, словно я шествовала за Заславским полностью раздетая и нисколько этого не стеснялась. Сравнить с ни с чем мой брючный костюмчик цвета молодой пробивающейся травы и изумрудных оттенков дубленку было верхом неприличия. Яркая зелень всегда выгодно оттеняла мои рыжие волосы длиной до плеч и лицо с мелкими, едва заметными веснушками. А уж как она смотрелась вкупе с моими зелеными глазами – словами не передать. Так что я могла с чистой совестью обидеться на Давыдова, развернуться и уйти. Но вспомнила о чемодане и решила, что с такой тяжестью путь домой я сегодня не осилю.

– Добрый день, Иван Сергеевич! – вышел навстречу Давыдов и пожал Заславскому руку.

– И вам не хворать, Артур Олегович! – радостно ответил Заславский и принялся трясти руку Давыдова.

Я тоскливо подумала, что от переизбыточного рвения он ее сейчас оторвет и мне придется довольствоваться одноруким объектом любви. Я не идолопоклонница, нет. Но в моих чувствах к Давыдову – и откуда они только взялись – проглядывала нездоровая привязанность язычника. При этой мысли отчего-то вспомнился французский поцелуй…

– … очень хорошо, что вы приехали, – продолжал Давыдов, отцепляясь от Заславского.

Как будто мы могли не приехать за такими деньгами! Ха! Смешно.

– …до ужина еще много времени, я успею вас, Иван Сергеевич, посвятить в нюансы нашего дела.

А меня посвящать он не собирался?! Давыдов вообще старательно избегал встречаться со мной глазами и общался исключительно с Заславским. Приехали, как говорится! И что бы это значило? Радовало одно – Артур Олегович, которого я из вредности решила звать просто Арчи, жена ведь, не чужая женщина, схватил мой чемодан, словно пушинку, и понес в дом. На втором этаже нам были отведены гостевые комнаты. Оказалось, Мишаня, есть же такие тупые люди, перепутал коттедж. Вместо господского дома мы должны были поселиться в гостевом флигеле. Хорош же был этот флигель, такой же добротно обставленный, только более уютный. Мне никогда не нравились хоромы, напоминающие дворцы, в которых можно запутаться не только темной ночью, но и светлым днем.

Комната, куда Давыдов принес мой чемодан, показалась раем. В ней было много горшечных цветов, света и тепла. И, конечно, вся мебель была деревянная! Засилье дерева в этом поместье отчего-то не казалось мне странным и давящим. Наоборот, лучше дышалось и ощущалось единение с природой. Так и думалось, что сейчас в окно заглянет белка с высокой сосны, где у нее оборудовано дупло.

– Располагайся, Катя.

Вот так просто, без комплиментов, без эмоций, практически мимоходом сказал Давыдов. Мило, ничего не скажешь. Разве только…

– Спасибо, Арчи, дорогой!

Все-таки опыт околотеатрального существования иногда бывает очень полезным.

– Что?! – поразился Давыдов.

– Я полагаю, – церемонно начала я, садясь в высокое деревянное кресло с медвежьими мордами на подлокотниках, – мы должны общаться как близкие люди.

Ни дать ни взять кресло-трон. А я тут царица. А Давыдов… А кем бы я его ни назначила, он все равно не согласится.

– Безусловно, – прищурился он. – Но только на людях. Так меня зовут Артур Оле…

– Нет, так не пойдет, Арчи, дорогой. Я могу перепутать. И что люди подумают? А вдруг они узнают правду?

– За шантаж, госпожа Гринева, последуют нехилые штрафные санкции!

О, он выглядел умопомрачительно в своем отутюженном строгом сером костюме! Такой злой и неприступный, словно водопад Виктория, грозящий снести со своего пути всех несогласных. Впрочем, в этом году, говорят, водопад первый раз за все время своего существования замерз и застыл мраморным изваянием. Не знаю, не проверяла, но зрелище впечатляющее. В нашем лесу тоже кто-то бессмертный сдох, раз я наконец-то влюбилась.

Отчего мне так нравятся брутальные и злющие мужчины, понять не могу. Наверное, потому что глаза у них сразу становятся цвета грозового неба, губы сжимаются, как два берега одной высохшей реки, ноздри начинают раздуваться как у необъезженных жеребцов… Красиво.

– Все равно, – отчеканила я, укладывая ногу на ногу. Так он сидел в гримерке Заславского. – Буду звать вас Арчи.

– Хорошо, – неожиданно согласился он, – договорились.

Развернулся и вышел.

Только я вдохнула полной грудью воздух, чтобы восстановить равновесие мозгов и сердечных импульсов, как дверь распахнулась снова.

– Опять вы?! – удивилась я.

– Не рады, значит, – прищурился Давыдов.

– А почему я должна радоваться?

– Входите в роль, Кэт!

– Кэт?!

– Кэт.

– Мне не нравится эта кошачья кличка.

– А мне не нравится Арчи.

– Хорошо, – неожиданно согласилась я, – договорились!

– О чем?

Все-таки я произвожу на него неизгладимое впечатление, если он не понимает таких мелочей.

– Договорились о том, что вы Арчи, а я Кэт.

– Ладно, – бросил он и исчез за дверью.

– Как-то мы не договорили, – пробормотала я, снимая дубленку.

Под ней у меня была надета легкая рыженькая блузочка. Ну да, с красной помадой на губах я тот еще светофор. Но помадой я пользовалась исключительно цвета терракот, так что придраться было не к чему. С другой стороны, дизайнер тот же художник, у него свое видение прекрасного. Если для кого-то серый цвет глаз и одежды наиболее подходящий, то для себя я выбираю яркие оттенки, чтобы разнообразить свою тусклую личную жизнь.

Я встала и принялась разбирать чемодан с вещами. Достала все содержимое и начала развешивать на вешалки в шкаф, попутно прикладывая тряпочки к телу и любуясь на себя в зеркало, висевшее посредине шкафа. Кстати, довольно примитивная меблировка для солидного особнячка. В этот важный вечер знакомства с будущей свекровью… или уже состоявшейся свекровью, не разберешься с этим Арчи, чего он хочет на самом деле… я собиралась блистать. Приготовила красное вечернее платье в пол с блестками. У него был еще такой глубокий вырез на спине… Не моя идея, но эффектное платье.

– Не надевайте его, Кэт! – раздался позади меня голос фиктивного мужа. – Вы не в кабаре пришли выступать.

Я резко повернулась к входной двери, но Давыдов стоял возле другого входа. А я думала, что эта дверь ведет в ванную комнату.

– Э-э-э-э, – сказала я.

– Наши комнаты смежные, – заявил Давыдов. – За этой дверью, – и он показал на ту, через которую вошел, – моя спальня и ванная комната.

– Одна на двоих?!

– Перечитайте контракт, – сухо сказал Давыдов, подходя к шкафу с моими вещами. – Там все обстоятельно описано. Все, что от вас требуется, и все, что вам предоставляется. Это не годится, – он отбросил мой самый лучший сарафан. – Слишком коротко! Это тоже спрячьте…

– Еще чего! – возмутилась я. – С какой стати вы здесь командуете?! Что хочу, то и ношу. А если считаете мой вкус дурным, то я могу развернуться и уехать. Ищите себе мисс безупречность!

– Не кипятитесь, Кэт, – неожиданно мягко сказал Давыдов. – Это всего лишь игра. Повторяйте себе всякий раз, когда начнете со мной не соглашаться, что это всего лишь игра. И у нее есть свои правила, которые нельзя нарушать.

– И эти правила придумали вы.

– Кто банкует, тот и придумывает правила, Кэт. Это жизнь, а она частенько бывает несправедлива и жестока. Наденьте эту блузку к вашим зеленым брюкам.

Хорошо, что я захватила ворох одежды. Но белую блузку к зеленым брюкам! Какой же он сухарь, этот Артур Олегович Давыдов.

– И спускайтесь на перекус.

О, меня наконец-то покормят. Ради этого я была готова надеть на себя даже дырявый балахон. Ведь как все нормальные девушки, когда я волновалась, то часто ела, бывало, что ела много. Бабуля всегда удивлялась, как в меня столько влезало. На этот раз, конечно, я должна была проявлять выдержку. Но хотя бы выпить чаю я могла.

Чай устроились пить в просторной столовой. Когда я пришла, он уже сидел там, переодетый в белую майку поло с длинным рукавом и черные брюки. Погода стояла сказочная – с морозными узорами на стекле, до Нового года оставались считаные дни, и природа баловала нас солнцем и снегом. Я похвалила себя за то, что предугадала привычки Давыдова строить из себя сноба, переодевавшегося по сто раз на дню. Не зря я тащила свои пожитки, ох не зря. Одними джинсами с блузками мне здесь не обойтись.

Рядом с Давыдовым за круглым столом высился облагороженный Заславский. После дороги он выглядел помятым, но успел принять душ и вылить на себя флакон дешевой туалетной воды. Давыдов морщился, но молчал. Зато я тихо злорадствовала.

– Присаживайся, Кэт.

О, мы уже перешли на «ты»? А если я не согласна?

Согласна, сказала я себе, смотри пункт такой-то в правилах игры.

И плюхнулась рядом с Заславским.

– Твое место, Кэт, – прищурился Давыдов, – рядом со мной. Привыкай.

– Я боюсь, – честно призналась, между прочим.

– Чего? – удивился Давыдов.

– Боюсь, что привыкну, и потом меня будет от вас не отодрать!

– Ничего, – усмехнулся он довольно, – я как-нибудь от тебя избавлюсь.

– Дети мои! – разрядил обстановку Заславский. – Давайте выпьем за нашу встречу! Чаю, – растерянно добавил он, оглядывая стол. – Но на брудершафт!

– Оригинальный вы человек, – хмыкнул Давыдов.

– А то, – заступилась я за актера. – Мы все тут оригинальные, потому и собрались в игры играть. Кстати, а как играть-то будем? С правилами вроде как ознакомлены, а сама суть так и осталась непонятной.

– Ладно, – сказал Давыдов, – сейчас я все вам поясню.

И огляделся по сторонам.

Кругом гостевого дома стояла звенящая морозная тишина, спокойная и умиротворенная, а мы сидели и слушали зловещие планы Давыдова, оказавшегося наследником этого богатого поместья. Слушали и ничего толком не понимали. Мы-то с Заславским ему для чего?

Суть дела оказалась банальна до невозможности.

Артур Олегович Давыдов являлся близким родственником богатого промышленника Олега Васильевича Давыдова, как признался сам Арчи. Я домыслила, сопоставив имена, отчества и фамилии, что он был его сыном. Зачем скрывать очевидное? Но, видимо, уж таков Арчи – в детстве не наигрался, перенес свою любовь к головоломкам в зрелую жизнь. Так вот. Год назад богатый семидесятилетний промышленник скончался, оставив после себя нехилое наследство. Капиталы, как я поняла, наследники поделили без проблем. А вот поместье стало камнем преткновения в наследственном споре. Что и к чему, Давыдов, разумеется, нам объяснять не стал. Сказал только, что мы – тесть и жена – нужны ему для того, чтобы представить перед мачехой, вдовой отца, полнокровно текущую жизнь. При этом тесть должен сыграть роль одухотворенного благородного дворянина, а я, то есть жена, обязана показать талант молчаливой и послушной супруги. Еще, как намекнул Давыдов, было бы неплохо сочинить про подрастающее потомство. С мачехой он не виделся лет пять, так что потомство можно представить максимум из четырех невинных душ. Зачем ему все это понадобилось, мне было непонятно. Но раз я жена молчаливая и во всем согласная со своим мужем, так и быть, свой вопрос озвучивать не стала.

Я уминала пирожные одно за другим, выслушивая лекцию о правильном поведении в присутствии злой мачехи. Но сколько ни пыталась представить Давыдова обиженной сиротой, никак не могла этого сделать. Это что ж за мачеха должна быть, чтобы скрутить в бараний рог такого сурового брутального парня?! Впрочем, до вечера оставалось немного времени, что грозило мне нелегким испытанием.

Почему? Да потому что молчать я вряд ли смогу.

Нет, конечно, я не болтушка. Могу днями молчать и разговаривать только с собой и то мысленно. Но это другой случай! Здесь задета моя гордость. А за нее часто заступается… нет, не мозг, как бы вы могли опрометчиво подумать, а вредность. Вот она-то и толкает меня на безумные поступки. Пример? Пожалуйста! Не удостоил меня должным вниманием Давыдов при первой встрече и что? А то, что я согласилась сыграть роль его жены за определенное вознаграждение. Согласилась сыграть роль! Подумать только! А ведь я нисколько не актриса. И провалюсь на первом же спектакле.

Что мне за это будет? Ничего. То есть фактическое ничего от обговоренного гонорара. Это плохо. Тогда придется молчать. Замкнутый круг, тупик, из которого выход только один – смерть. Чья? Чья-нибудь, хоть бы старушкина. Вот тогда бы я проявилась в полную силу певческого таланта – поголосила. Но, судя по всему, умирать раньше времени никто не собирался. И я решила набить рот орешками, жевать их для того, чтобы дольше молчать. Как хорошо, что мама приучила меня не разговаривать с набитым ртом!

Я пересыпала из вазочки орешки к себе в сумочку, на что Давыдов отреагировал довольно странным взглядом. Я улыбнулась ему, мол, держись, ничего страшного, я промолчу! Скажу «мы-мы-мы-мы», когда толкнешь меня в бок. Вроде бы роль со словами, а вреда от меня никакого.

– Кстати, – сказала я после этой мысли. – Арчи, вы станете меня толкать в бок всякий раз, когда потребуется выразить мое мнение?

– Твое мнение никого не будет интересовать, Кэт, – нагло заявил мой работодатель.

– Вообще никого?!

– Вообще никого! – отрезал он высокомерно.

Сноб! Из тех, кто даже не задумывается над тем, а есть ли жизнь за МКАДом. Кроме как возле него, нигде больше жизни нет. Остальные люди – инопланетяне, которые должны молчать в его присутствии. И чем он меня только зацепил?! Вот этим – своей ненормальностью и зацепил, мимо любого нормального парня я бы прошла не оглядываясь.

– Все хорошо, прекрасная маркиза… м-да, могу ли я, – покорно вставил Заславский, – вечером прочитать монолог мятущейся души из спектакля о короле Артуре?

О, Заславский заранее был на все согласен!

– Можете, – кивнул Давыдов. – О короле Артуре будет как раз по теме.

Да у мужика мания величия!

В таком случае, ему следует обратиться к медикам. Впрочем, какое мне дело до его душевного состояния? Отыграю спектакль и уеду с крупной суммой. Что я, промолчать не смогу? Не смогу! Если меня заденут… Где мои орешки?

– Белка, – усмехнулся Давыдов.

– Где?! – обрадовалась я, собираясь увидеть хоть одну незамутненную коварством особь.

– Сидит напротив меня, – заявил Давыдов.

Это он говорил про меня. Мило, что тут скажешь.

– Любишь? – и кивнул мне.

– Кого?! – испугалась я, схватившись за свои щеки, полные орехов.

Ванда Вольфовна часто повторяла, что все эмоции у меня написаны на лице. Неужели и на этот раз отразилась неприкрытая гамма моих трепетных чувств к Давыдову?! Правда, сегодня они перемешались с недоверием, неверием и прочей ерундой, свойственной для влюбленной девушки.

– Орехи любишь? – уточнил он.

Фу-у-у! Я закатила глаза к потолку беседки. Чуть не поймал! Действительно, нужно быть осторожной и лучше лишний раз промолчать. Что я и сделала, едва ему кивнув.

Давыдов тут же переключился на Заславского. И у них потекла неспешная беседа двух философов, озабоченных поиском смысла жизни на земле. Мне бы их проблемы!

И как будто у них не было других проблем!

Глава 3

Так, ерунда, пустое дело,

Кобыла ваша околела…

Вечер подобрался незаметно, как хорошо обученный сторожевой пес к вору, перелезшему через забор. И дернул меня за штаны, призывая надеть платье. Но вечернее, забракованное Давыдовым, у меня было всего одно. Как-то не настраивалась я на легкомысленное времяпрепровождение. Пришлось остановить свой выбор на черном блестящем топе с белыми шелковыми брюками. Раз уж Давыдов предпочитает сдержанную классику, то не стану его злить в первый же вечер. Но вредность, полезная в некоторых случаях черта моего скверного характера, подсказала обуть красные атласные шпильки. Собственно, другой обуви у меня и не было. Красные шпильки я взяла под красное платье, оттенки совпадали до невозможности, ведь туфли мне сшила Ванда Вольфовна из остатков пошедшей на платье материи.

Волосы я предусмотрительно помыла, высушила феном, взбила и собрала в пучок.

Да, еще вниз я надела шелковое белье телесного цвета. Дорогущий комплект, между прочим! На всякий случай купила его на распродаже. Мне с распродажами обычно везло, на маленький размер, а у меня – сорок второй, мало кто покушался. Иногда доставались такие экземпляры! Покупала бы и покупала. Ну что поделаешь, одежду я люблю: и чужую покупать, и свою изобретать.

– Сойдет, – как обычно, без стука вошел Давыдов и окинул меня придирчивым взглядом. – Как я понимаю, другой обуви нет?

– Нет!

– Придется завтра проехаться по магазинам.

– Я никуда не поеду!

– Почему?!

В его вопросе было столько изумления, что он ушам своим не поверил. В этом его «почему» слышалось: да как ты можешь, все нормальные девушки любят шопинг; все нормальные девушки на халяву очень любят шопинг; все любят халяву. Он не учел, что я тоже ненормальная.

– Потому что все необходимое у меня есть, – отчеканила я, отворачиваясь от него.

– Ты действительно так думаешь? – прищурился он.

Я заметила, что он всегда щурился, когда задавался трудным для себя вопросом. Скорее всего, прищуром подстегивал мыслительный процесс, тормозивший после моей реакции.

– Да, я действительно так думаю.

– Мы еще поговорим об этом, Кэт, – пообещал Давыдов и приблизился ко мне.

Очень-очень близко встал рядом, от чего моя голова пошла кругом и ноги сделались ватными. Если он сейчас поцелует, подумала я, то рухну в его объятия, наплевав на приличия и правила игры. Кстати, правило третьего свидания, на котором позволяется первый раз целоваться, тоже никто не отменял… Хоть бы это сделал он сам! Он же все может.

– Тебе больше идут распущенные волосы.

Давыдов отколол заколку и распустил мой пучок. Рыжий каскад свалился на плечи, нагло демонстрируя мою сексуальность. Сейчас точно поцелует, решила я и закрыла глаза. Но он только провел рукой по моим волосам и отошел в сторону.

Какой облом! Первый раз я встретила мужчину, которого мне придется соблазнять долго и упорно. А мне придется его соблазнять? Я обернулась, он уже выходил, поправляя свой безупречный черный фрак. Придется, решила я. Не смогу же я остаться в стороне, будучи по уши влюбленной в этого сомнительного типа.

А если он сам укокошил своего отца?!

А если он собирается так же расправиться со своей мачехой?!

А если его разыскивает международная полиция?!

О, я же ничего о нем не знаю!

Только полная идиотка без мозгов может влюбиться с первого взгляда.

С этим нужно что-то делать.

Я подошла к окну и посмотрела вниз, прыгать со второго этажа как-то расхотелось. Снега было недостаточно много, чтобы избежать неприятных последствий. Но я понимала, что должна что-то предпринять, чтобы оказаться случайной, а не нанятой соучастницей будущего преступления. Я чувствовала, что такой необыкновенный мужчина, как Давыдов, появляется в жизни девушки не зря, а с намерениями. И не всегда они бывают чистыми! Как хорошо, что я вовремя засомневалась.

– Привет от Михал Иваныча! – ко мне без стука, вот уж привычка у мужчин, вошел Заславский в строгом черном костюме.

Кстати, приветственная фраза – из фильма «Бриллиантовая рука». Там как раз один бандит собирался увезти честного человека в неизвестном направлении!

– Готова? О! Катюха, ты божественно хороша!

– Правда?! – обрадовалась я. Доброе слово и мне приятно, и еще как. Я прямо растаяла от комплимента умного опытного мужчины. – Ничего выгляжу? – еще раз напросилась.

– Обворожительно! Король – вдовец, я и тебя пристрою!

(Ну, с этой фразой вы уже знакомы.)

– Тогда пойдемте, Иван Сергеевич, – я взяла его под руку.

– Катерина, дочь наша! Ты обязана звать меня папой. А еще лучше – любимым папенькой.

– Папики в наше время у девочек с чем-то другим ассоциируются, – хихикнула я. – Но хорошо, я стану звать вас папой.

– С попой только не перепутай.

Иногда Заславский очень плоско шутил, видно, потому и пользовался заимствованиями.

– На сцену, господин Заславский! Ой. На сцену, папа! На сцену, господин маркиз!

– Вот это другое дело. Вот это правильно.

Встреча поколений происходила в гостиной хозяйского особняка, правда, я так и не поняла, кто являлся истинным владельцем поместья. С другой стороны, мне было без разницы, владел ли им Давыдов или старуха…

Когда я вошла в просторную светлую комнату в псевдорусском стиле, то потеряла дар речи. Не сразу, а постепенно. Посредине зала стояла сверкающая елка, на которой висели одинаковые игрушки, конверты и конфеты. Такая дизайнерская елка, где все одинаково блестит и переливается, радуя привычный офисный глаз. Редкая мишура разбавляла строгую тональность новогоднего дерева. А стоявший под ним придурочного вида Санта-Клаус в коротких красных штанишках и курточке до пупка добавлял общей картине карикатурности. Впрочем, поразилась я не этому, а другому.

Она стояла у окна и смотрела вдаль. Когда мы с Заславским зашли, госпожа Давыдова медленно повернула голову, увенчанную пучком густых светлых волос, и посмотрела пронзительными синими глазами. У нее линзы, сразу подумала я. Не может быть естественным такой изумительный цвет глаз! Конечно, она носит линзы, в ее-то возрасте зрение явно не стопроцентное. Впрочем, о точном возрасте госпожи Давыдовой говорить не приходилось. Разве что путаться в датах рождения, вычисляя, насколько она выглядит моложе истинной. Артур говорил раньше, что его мачехе за шестьдесят. Я и представить не могла, что женщина за шестьдесят может так хорошо выглядеть!

Мне нечего было терять, кроме своего гонорара, так что я продолжала ее бесцеремонно разглядывать, пока она жестом не указала мне место за столом. Итак, мадам Давыдовой на вид чуть больше сорока. И она это прекрасно осознает, держится истинной королевой. Высокая, стройная, в облегающем черном вечернем платье, магнетически прекрасная – такая была мачеха моего мнимого мужа. Ко всем внешним ее достоинствам я предположила ум, что меня несколько испугало. Вдруг она догадается о наших настоящих отношениях?! Вернее, об их полном отсутствии.

Я поискала глазами Давыдова. В комнате его не было! Что бы это значило? Бросил нас с Заславским на вражеские баррикады… Или она не враг ему? Тогда почему он ей врет про нас? Сплошные вопросы и ни одного ответа.

– Как устроились? – с холодной улыбкой поинтересовалась в пространство Давыдова.

– Спасибо, миледи, прекрасно! – встрепенулся Заславский, тоже, видимо, опешивший от неземной красоты хозяйки поместья.

То, что она являлась хозяйкой, я уже не сомневалась. Я могла поверить, что такой красавице отец Давыдова оставил все на этом свете, отправившись на тот. Но что тогда хотел Давыдов?!

В любом случае, я точно знала, что он хотел, чтобы мы с Заславским сыграли свои роли.

– Да, папа, – сказала я елейным голоском, – здесь так восхитительно! Кругом дубы!

И сразу почувствовала, что последняя фраза прозвучала как-то двусмысленно. Словно я призывала Давыдову, такую тупую-раступую, увидеть, что ее обманывали.

– Я рада, что вам понравилось, – ответила она и провела рукой по накрытому как на роту солдат столу. – Угощайтесь сами, прислуги в моем доме нет.

Ага! В ее доме, значит, Давыдов здесь ни при чем. Кстати, где же он?

– Спасибо, господа! – радостно ответствовал Заславский, пододвигая к себе блюдо с фаршированной щукой.

Реплика главного героя спектакля «Тетка Чарлея», когда он падает на пол, усаживаясь мимо стула. Но вроде я об этом уже говорила. Иногда я буду повторяться, чтобы вы окончательно не запутались в его цитатах.

Давыдова удивленно посмотрела на него, но промолчала.

– К-хе, к-хе, – сказала я. – Извините, но нас не представили друг другу.

– Неужели? – снова удивилась Давыдова.

Да, ее день сегодня полон сюрпризов, мстительно подумала я. Нет, все-таки обидно, когда о знакомстве с тобой не помнят.

– Вы Екатерина Давыдова, я знаю. Артур о вас говорил.

Ее глаза выражали такую рассеянность, что я решила, дамочка сидит на наркоте или пригоршнями глотает успокоительное. Еще бы! Я ее понимала. Приехал пасынок и заявил свои права на такой домище. Я б, наверное, тоже расстроилась.

– А вы Иван Сергеевич Заславский…

Заславский собирался соврать, но эта информация приперла его к стенке.

– Да, – гордо заявил он. – Я отец этой юной леди! И еще я маркиз!

– Кто?

Да-да, сегодня был явно не ее день.

– Маркиз, – менее уверенно заявил Заславский, поправляя бабочку на воротничке белой сорочки. – И брюки превращаются, – ляпнул он не к месту, чтобы разрядить обстановку, – в элегантные шорты!

Реплика из фильма «Бриллиантовая рука».

И даже положенную паузу выдержал. Смешно получилось, но отчего-то улыбнулась только я.

– Давыдова Фаина Борисовна, – бросила хозяйка нам небрежно и чинно уселась за стол напротив нас.

– Весьма приятно познакомиться, – сказал мой «папочка» и потянулся за салатом.

– А где же… – начала я и замолчала.

Хотела поинтересоваться, где же Давыдов, но вовремя поняла, что вопрос глупый. Если я его жена, то должна об этом знать.

– Да, – схватила самую суть Фаина Борисовна, – где же наши мужчины?

Наши мужчины?! Так их еще несколько?!

Теперь сюрпризы сыпались на меня.

– Поразительно, поразительно, – прожевав, воскликнул Заславский. – У вас, Фаина Борисовна, золотые руки! Приготовить такую изысканную фаршированную щуку может далеко не каждый!

– Я и не могу, – повела она плечиком. – Это Луша приготовила, моя помощница по хозяйству.

Ага! Прислуга все-таки была. Барыня она и есть барыня! Рабовладелица.

– Хорошо готовит ваша Луша, – кивнул Заславский. – А можно ее арендовать на время нашего пребывания в вашем поместье?

– Разумеется, – как-то недовольно, словно у нее отнимали последнюю сорочку, сказала Фаина. – Вам она тоже будет готовить, больше все равно некому.

– Отчего же, я умею жарить яичницу…

Фаина окатила меня потоком презрения. Нет, определенно она Давыдову врагиня.

Да где же он?!

Фаину, казалось, больше ничего не волновало, она растерянно водила вилкой по пустой тарелке и смотрела в окно. Ждала почтового голубя, что ли?

Вместо него в дверь влетели двое.

– Давыдов! – радостно прокричала я, видя своего работодателя.

Заславский испуганно пнул меня под столом ногой. Ну, конечно, я же должна быть немой, глухой и слабовидящей. А бросать меня на растерзание этой молчаливой и отстраненной от мира нормальных людей фурии разве честно?!

Давыдов недовольно покосился на меня, прошел и сел рядом. Выглядел он сногсшибательно! Но, вероятно, просто вечерний электрический свет слишком выгодно освещал его мужественное лицо.

– Извините, господа, – сказал он, глядя на Фаину. – Мы со Степаном Терентьевичем задержались, знакомясь.

Только тут я заметила второго мужчину. Вот ему уж точно можно было дать под шестьдесят. Невысокий, склонный к полноте, с поблескивающей лысиной, он мало походил на кавалера хозяйки дома. Тем не менее, судя по всему, им и был.

– Степан Терентьевич Дуло, – толстяк протянул руку Заславскому.

Тот привстал, пожимая ее.

– Степан Терентьевич Дуло, – и мне протянул ладонь.

Я пожала кончики его пухлых пальцев. Не стала говорить, что по правилам этикета девушка первая протягивает руку для приветствия. Еще подумает, что я спесивая.

Следующей на очереди была хозяйка дома. Ей Степан Терентьевич галантно поцеловал ручку. Она восприняла это как должное. Он уселся рядом с ней и принялся наполнять свою тарелку.

– Значит, – пробормотал Давыдов, глядя на Дуло, – это ваш, Фаина Борисовна, жених?

– Кто?! – обомлела я.

Честно говоря, в моем представлении женихи выглядели гораздо моложе и привлекательнее. Конечно, нужно было делать скидку на возраст невесты, но она так безупречно выглядела, что сомнения в равенстве пары все же закрадывались.

– Да, – тихо сказала Фаина. – А что тебя удивляет?

– Годовщина смерти уже прошла, – нагло заявил Дуло и вытер рот салфеткой.

Б-р-р-р, не хотела бы я себе такого жениха. Ни за какие поместья на свете.

– Траур закончился…

– Настоящая любовь носит траур в душе всю жизнь! – громогласно изрек Заславский и тут же процитировал героя Булгакова из «Ивана Васильевича»: – Меня царицей соблазняли, но я не поддался!

Я хихикнула. Поздно вспомнила, что должна быть безучастной рабой на этом празднике жизни. Давыдов страдальчески поднял свои серые глаза к потолку. Хорошее настроение мигом улетучилось, я вспомнила про штрафные санкции.

– Мы поженимся осенью, – резко сказала Фаина.

Мне сразу как-то не поверилось про большую и чистую любовь.

– Разумеется, это твое право, – пожал плечами Давыдов и постарался казаться равнодушным.

Но меня-то он обмануть не мог! Я видела, что он удивлен. А, собственно, чему? Одинокая немолодая, но хорошо сохранившаяся дама собиралась связать свою жизнь с немолодым одиноким мужчиной сомнительной наружности. Что в этом такого удивительного? Нельзя же всю жизнь страдать по одному человеку. Хотя… Как сказать, я б по Давыдову всю жизнь страдала. Или нет? Вот и я засомневалась.

– Вот и встретились два одиночества, – затянул Заславский, потянувшийся к бокалу.

Песня. Какая, не помню. Вроде ее раньше пел актер Кикабидзе.

– А не выпить ли нам, друзья, за знакомство?!

– И правильно, – поддержал его Степан Терентьевич. – А не выпить ли нам?!

И с сомнением уставился на Фаину. Та на своего жениха даже не посмотрела. Тогда он расхрабрился и на правах будущего хозяина налил всем вина. Честно говоря, я не понимала ничего в их отношениях. Мало понимал и Давыдов, пристально разглядывающий поочередно мачеху с ее протеже.

– Все в порядке, Агнесс? – поинтересовался Заславский, встревоженно глядя на мой полный бокал.

– Агнесс? – уловила его слова Фаина. – Разве не Екатерина?

Ага, значит, она все слышала, просто делала вид, что далека от всего, как горизонт – от любопытного наблюдателя.

– Мое второе имя, – соврала я, – Агнесс. Папа любит меня так называть. С детства.

И посмотрела на Давыдова. Мол, чего он-то молчит? Самой приходится за все отдуваться. Он округлил глаза и вздохнул. Его правила игры, по которым я молчалива и пуглива, как газель, с треском разваливались.

– Все хорошо, прекрасная маркиза, – пропел Заславский после принятого внутрь вина.

– Дела идут, и жизнь легка, – привычно подпела ему я, поймав на себе злой взгляд Давыдова. – Ни одного печального сюрприза, за исключеньем пустяка…

Нет, тут на всех не угодишь! Придется поговорить с работодателем о повышении гонорара, работать приходится в сложных условиях.

– …Так, ерунда, пустое дело, – внезапно с чувством запел Степан Терентьевич. – Кобыла ваша околела!

Здрасьте вам, приехали!

Фаина от неожиданности подавилась салатным листом, который мучила все это время. Пришлось бросать фаршированную щуку и кидаться ей на помощь.

Я проследила за Давыдовым, с каким чувством он отнесется к тому, что его мачеха вот-вот может двинуть коньки, другими словами – помереть от удушья. Но он казался искренне заинтересованным в том, чтобы она выжила! Или я ничего не понимала в людях, или он к ней как-то бережно относился. Но к чему тогда устроил весь этот спектакль с нами, не знала.

Спасти Фаину, конечно же, удалось довольно быстро. Только возвращаться за стол она не стала, демонстративно вышла из гостиной и больше там не появлялась. После этого стало значительно легче, напряжение упало, даже Дуло стал казаться милым и привлекательным. А он старался понравиться Давыдову и нам с Заславским. Что ж, понятно, перед будущими родственниками надо предстать в выгодном свете. И что? Предстал. К завершению вечера он мне уже нравился.

Во всяком случае, он честно пытался не фальшивить, подпевая Заславскому песенку про маркизу. Они вдвоем сели за пианино возле елки и в две руки наиграли пару мелодий, отдаленно напоминавших это бессмертное произведение. Скорее всего, у Степана Терентьевича пальцы были кривые, он бил не по тем клавишам. Но Заславский ему все прощал, собираясь поддерживать с Дуло и дальше приятельские отношения.

– Наелась? – внезапно спросил меня Давыдов.

Я вздрогнула от неожиданности, такой суровый был его голос! И посмотрела на стол. Оказывается, глядя на музицирующую парочку, я машинально залезла вилкой в салатницу и прямо оттуда наворачивала салат. Волновалась, получается, раз так много ела. С другой стороны, это всего лишь салат, а не блюдо с плюшками. Между прочим, я б и плюшки все съела.

Говорят, что у великого Чайковского от фальшивых нот начинал болеть сначала один зуб, затем другой… У меня же просыпался жуткий аппетит. Но если особенно не придираться, то вечер, плавно перешедший в глубокую ночь, получился веселым.

– Вполне наелась, – бросила я Давыдову, который пожалел для меня салата.

– Тогда пойдем.

– Куда?

– Спать.

И как он себе это представляет?! Лично я представляла плохо. Если смежная дверь не закрывается, а никакого замка я на ней не обнаружила, то придется ее припереть стулом или столом. Я представила, какой грохот раздастся, когда ко мне попытается зайти Давыдов…

– Размечталась? – поинтересовался он, вставая и беря меня за руку. – И не надейся.

Интуичит? Читает мысли?

– Еще чего! Вспоминала, не забыла ли я бабуле позвонить, чтобы пожелать ей спокойной ночи!

– Позвонишь еще раз.

– Зачем? Бабуля спит уже давно и видит девятый сон.

– Тебе тоже пора. Завтра будет тяжелый день.

– И в чем же выразится его непомерная тяжесть?

– Ты еще не поняла?

– Что вы! Я, как семечки, щелкаю кроссворды, так что ваши загадки давно разгадала. Просто спросила, так, на всякий случай.

Я заметила, что Давыдов упорно не называл меня по имени. Даже с противной кличкой Кэт не обращался. И тоже стала с ним разговаривать обезличенно. Пусть не воображает, что я простая провинциальная актриса! Я, между прочим, подающий надежды дизайнер! Иногда необходимо поднимать себе планку, чтобы не упасть ниже травы.

Мимоходом попрощавшись с подружившимися Заславским и Дуло, Давыдов вышел из гостиной, ведя меня за собой. Хотя, ведя – слишком мягко сказано, он буквально тащил меня из господского дома! Как последнюю холопку, осмелившуюся откусить часть барского пирога. Я шла и думала, а чем же он меня пороть станет, уж не розгами же. При этом вспомнила один нашумевший роман, где главный герой страдал детскими комплексами и вываливал их на свою возлюбленную в виде садомазохизма. Ну и натерпелась та, бедняжка, аж на три здоровенных тома! Лично я терпеть не собиралась. Пусть только попробует дотронуться до меня пальцем, пусть только попробует!

– Катя, вы постоянно наступаете мне на ногу! Прямо на больную мозоль.

Я очнулась от своих дум, когда Давыдов резко остановился, и я впечаталась в его широкую спину. Стукнулась и обомлела – он назвал меня Катей! Но не дала себе вольности мечтать дальше.

– Тропинка узкая, кругом сугробы, – фыркнула я, – а ночка темная была! Ой, Артур, смотрите! На небе луна!

– Чудо из чудес, – пробурчал Давыдов, – луна на небе! Никогда раньше не видел.

– Никогда вы раньше не видели такой луны, – разозлилась я. – Она такая большая! И небо такое звездное! И все вокруг такое…

И тут Остапа, как бы сказали классики и Заславский, понесло.

Но разве я была виновата в том, что темная морозная ночь на моих глазах превращалась в романтичную?! С бесчисленным количеством звезд, яркой полной луной и сверкающим под ее светом снежным нарядом! Когда в такую ночь рядом с тобой, влюбленной по уши, стоит мужчина мечты, разве можно думать о больных мозолях?!

Можно думать только об этом мужчине.

Точно, я просто романтичная дура.

– Фиг с ней, с луной, – согласилась я. – Идемте спать.

– Отчего же?! – прищурился Давыдов и встал ко мне лицом. До этого он разглядывал меня полубоком, словно чего-то опасаясь. – Давайте полюбуемся на звезды. Полагаю, иногда девушкам это необходимо, не так ли? Нет, я, безусловно, вас понимаю. Идешь, идешь в темноте, смотришь себе под ноги, чтобы не споткнуться. И вдруг бум-с! Блин, а на небе-то луна! И звезды на небе есть! И всякая другая романтическая придурь. Нужно встать и все это хорошенько разглядеть, чтобы потом вспоминать непонятно зачем, ведь такие ночи повторяются. Извините, Катя, меня волнуют сейчас более прозаические вещи.

– Такие ночи никогда не повторяются, – прошептала ему я.

– Почему? – совершенно искренне удивился Давыдов.

Жаль, что я не кошка и плохо вижу в темноте. Так бы сейчас хотелось посмотреть в его серые глаза!

– Потому что каждая ночь неповторима, как и каждое мгновение.

– Вы такая…

– Какая?

– Такая странная, Катя.

– Зовите меня Кэт!

Я поняла, что Кэт увеличивает расстояние между нами, а Катя как-то слишком сближает. Но что толку, если душевной близости на самом деле нет! А о физической пусть даже не мечтает. Но ведь мечтаю я, а не он. Какая я глупая…

– Пойдем, холодно, – сказал Давыдов и поправил прядь моих волос.

Так бережно и нежно, что я потеряла не только дар речи, но и ход своих мыслей. В голове начался разброд и шатание. Одни мысли твердили, что этот жест, несомненно, что-то значил, другие упивались сарказмом, что жест это всего лишь жест и ничего больше. Третьи мыслишки гадливо напоминали, что мы с ним идем в смежные комнаты, между прочим. Не голова, а рассадник паразитов! Хоть одна умная мысль затерялась между ними и привела меня в чувство.

Он повернулся и пошел, я за ним следом поплыла, стараясь не думать. Это было очень сложно сделать в темноте, к тому же он не отпускал мою ладонь. Наша связка приблизилась к домику довольно быстро. Там двор освещался гораздо лучше. Я еще подумала, что над тропинкой, где много звезд на небе и полная луна, можно совершить идеальное преступление и все свалить на мистику. И в голове снова закрутились навязчивые мысли, как бы все это организовать.

Знаете, какое состояние считается идеальным для постижения смысла жизни? Полное отсутствие мыслей в голове. Мне никогда не доводилось его добиваться. Я садилась, старательно выбрасывала весь «мусор» из мозгов, расслаблялась, чтобы ни одна мыслишка не вертелась – только тогда могла б достичь нирваны. Но что бы я ни предпринимала, одна мысль крутилась постоянно – как бы не думать вообще, чтобы и ее не было. Но она, единственная, все портящая, была. Замкнутый круг! Вот поэтому я чаще задумываюсь не о смысле жизни, а о любви, считая, что смысл жизни – в ней, иначе не было бы на Земле рода человеческого.

– Пришли, – Давыдов толкнул незапертую дверь и одновременно отпустил мою руку.

Словно на свету меня держать было обременительно. Как проводник слепого, сделал свое дело – перевел ущербную, меня то есть, через дорогу и успокоился. А дальше пусть сама мыкается, горемычная. Тут я и споткнулась о высокий порог и свалилась на пол, больно ударившись коленкой. Стук раздался такой, словно уронили пакет с куриными костями!

– Да что это такое?! – возмутился Давыдов и кинулся меня поднимать.

– Уй-юй-уй! – взвыла я тихонько, держась за ушибленное место.

– Что, нога?! – взволнованно спросил он, наклоняясь к моей коленке.

– Нет, уши! – выпалила я. Коленка покраснела как вареный рак и грозила рассыпаться на составные части.

– Подожди, Катя! Я сейчас тебя на диван отнесу!

– Сама доковыляю. Уй-уй-уй…

Когда его руки дотронулись до моей талии, а потом подняли меня за… х-м, попу, пострадавшая, я то есть, забыла про боль и настроилась на получение удовольствия. Как все-таки приятно, когда тебя несут сильные мужские руки! Как все-таки приятно, что руки эти принадлежат мужчине, с которым ты только что невинно болтала про романтическую ночь, звезды, луну и все такое…

Тут следует напомнить, что обстановка в холле этого дома, как и хозяйского, состояла исключительно из сделанной на заказ мебели. И тому, кто заказал длинные узкие лавки в псевдорусском стиле, руки бы оторвать! Лавки были хоть и обиты бархатом, но все равно жесткие, и Давыдов почему-то упорно называл их диванами. Им лучше подходило название «скамейки для пыток».

На одну такую он меня и уложил.

Я, недолго думая, с нее свалилась. Просто, когда он отошел от меня, решила перевернуться на другой бок. Не лежать же в том положении, в каком меня оставили – попой к людям.

– Уй-юй-уй!

На этот раз ударила копчик.

– Что за неваляшка такая! – рассердился Давыдов.

Вообще-то он шел на кухню за стаканом сока для меня.

И без всяких лишних слов схватил меня… опять за талию, потом за… х-м… и понес наверх. Я обвила руками его шею. Боже, как приятно он пах! Обняла его только для того, чтобы не свалиться с лестницы. Тут коленкой и копчиком не отделаешься. Вон в мексиканских сериалах девицы, которые гроздьями скатываются с лестницы, теряют память и потом долго не могут прийти в себя, ничего не помнят из произошедшего. Я же не хотела забывать об этом волнующем моменте. Честно говоря, хотела б выбросить из памяти то количество шампанского, которое я выпила вечером. Но раз ничего нельзя, так ничего.

Разумеется, я не пью. Стакан водки и шампанское не считается, они стали моими аргументами в мысленном споре с работодателем. Ну, вы поняли, что с мыслительным процессом у меня бывают большие проблемы, особенно, когда я влюбляюсь.

Давыдов положил меня на кровать, как бесценный груз. Я даже удивилась, откуда в таком мужчине прячется столько нежности! Но он, как будто прочитал это, резко поднялся и отошел к двери. Дальше было невозможно, если только из окна выпрыгнуть наружу.

– Схожу за мазью. Полагаю, подойдет что-то типа «Спасателя».

– С цианидами не перепутайте, – нервно хихикнула я.

Не хотелось, чтобы он уходил. Но коленка болела, копчик ныл.

Я вздохнула, когда за Давыдовым закрылась дверь.

Вот мне и романтичная ночь! Напилась, как босячка, дорвавшаяся до алкоголя, и валялась у его ног, как последняя бродяжка. Мило, ничего не скажешь.

А ведь мог бы мне сказать! Я, когда волнуюсь, не только много ем. Я машинально могу и много пить все, что попадет под руку. Давыдов мог бы предупредить, мол, Катерина, хватит жрать и пить что попало! Салата-то он пожалел.

Его светлый образ несколько померк в моих глазах.

Порой мужчины бывают такими зашифрованно-меркантильными, что на первый взгляд и не скажешь. Коленка опять разнылась, зато успокоился копчик. Пока не было Артура, я прислушивалась к своему организму, тот вел себя довольно странно. Только успокоилась коленка, заныл копчик. После копчика – коленка… Синдром чего-то там? После этого откажет голова? Я умираю?!

Давыдов не дал мне умереть в одиночестве. Вернулся быстро с мазями и сам принялся натирать мне ушибы. Как-то неловко было давать ему себя частями. Наверное, и он предпочел бы меня сразу и целиком. Но уж что досталось, то и осталось.

Его руки были теплыми и бесконечно заботливыми.

Мама дорогая, я влюбилась в него! Безрассудно.

Мама дорогая сказала бы мне:

– Катерина, а ты уверена? А в нем уверена? Ты его знаешь всего ничего, а уже позволяешь ему дотрагиваться до твоего тела?!

Представила бабулю с ее укоризненным покачиванием головы:

– Катерина, а твой ли это человек?

Ну невозможно заниматься любовью при родственниках!

Мне пришлось подумать над тем, как охладить свой пыл. Ведь Давыдов был так близко, так предательски близко сидел на краешке моей постели, что я могла натворить тех еще дел, накинувшись на него с поцелуями.

– В чем смысл жизни, Артур?

– Ну знаешь ли, Катя. Такие глубокие вопросы на ночь глядя задаешь. Смысл жизни заключается в поиске истины, в стремлениях сделать мир лучше, помочь ближнему… Вот как в нашем с тобой случае.

– Мы с тобой разные люди, – глубокомысленно заключила я, отворачиваясь от него. – Смысл жизни – в любви.

– Что ты говоришь! – усмехнулся он.

Но я демонстративно засопела.

Не понимает меня мужчина, ну и ладно. Разные мы с ним люди. Из разных миров.

Ну совершенно не мой человек! Бабуля права.

Он встал и подошел к двери наших смежных комнат.

– Если что-то понадобится, Катя, позови. И да… Давай перейдем на «ты» постоянно. Иначе забудем и станем при Фаине выкать.

– Хорошо. А Фаина тебе враг?

– Как тебе сказать, – задумался Артур. – Давай поговорим об этом завтра.

– Давай, – согласилась я, мучительно думая над тем, отчего сейчас он такой добрый.

Неужели, чтобы мужчина обратил на тебя внимание и начал заботиться, нужно обязательно чем-нибудь хорошенько стукнуться и получить хотя бы легкие увечья?!

Когда он ушел, я затаила дыхание и стала прислушиваться к тому, что происходило за стенкой. Слышимость была так себе. Пришлось сползти с кровати и доковылять до двери. Я приложила к ней ухо и замерла. Давыдов в своей комнате шагал из угла в угол. Метался, бедный! Мучился, страдал из-за меня! Уснуть не мог, все обо мне думал!

– Катя!

Дверь внезапно распахнулась, и я свалилась ему в руки.

– Катя?!

– Нет, спелая груша!

Мне было обидно, что он меня застукал на месте преступления. Я попыталась выкрутиться.

– В душ хочу, – пробурчала я. – А он один. И не в моей комнате.

– Конечно-конечно, – нахмурился он, помогая мне добраться до ванной комнаты.

– Вы… ты что-то хотел сказать?

– Да. Катя, я не хочу посвящать тебя в наши семейные разборки. Постарайся сделать все, от тебя зависящее, о чем мы с тобой договорились, и больше не спрашивай меня о Фаине.

– Хорошо, как скажешь.

В ванной комнате я открутила краны и сначала просто хотела немного посидеть, но затем разделась и влезла в воду. Прохладные струи отрезвляли меня, приводили в порядок растрепанные чувства и мелкие ушибы. Я вспоминала о том, что же страшного сегодня произошло, и не могла припомнить. Так, досадные оплошности. Завтра я буду вести себя намного интеллигентнее и умнее. Действительно, пить не буду, есть не буду, зато буду молчать. Об этом мы и договаривались.

Честно говоря, мне так обидно было, что Давыдов думал не обо мне. Ну, не совсем обо мне. Хотелось, чтобы совсем! Видно, так только у меня от любви крышу сносит.

Я вышла из душа, замотанная полотенцем, Артур стоял возле окна и курил.

– Все хорошо? – поинтересовался он, глядя на меня с интересом.

«Ничего личного», – пробурчала я под нос. Его интерес связан с тем, сумею ли я отыграть второй акт. Первый чуть ли не с треском провалился. Хотя, как сказать, Заславский, опытный партнер, все взял на себя и вытянул.

– Все просто отлично!

Глава 4

А в остальном, прекрасная маркиза,

Все хорошо, все хорошо!

На следующее утро страшно болела голова. Буквально раскалывалась на две половинки, и хотелось обвязать ее полотенцем, чтоб не случилось непоправимого. Хотя Давыдов наверняка о моей скоропостижной кончине не пожалел бы. Сегодня он снова выглядел безупречно: гладковыбритый, напарфюменный, отутюженный… Хотела добавить – сверкающий белозубой улыбкой, но не могу. Нет, с зубами у него все было в порядке. Скорее всего, по темным переулкам Давыдов не ходил, за беспомощных девушек там не заступался. Только вот он не улыбался. Сидел за столиком, смотрел в свой планшетник и не обращал на меня никакого внимания.

А я ведь постаралась привести себя в порядок, перед тем как появиться перед людьми. С больной головой это был настоящий подвиг. И блузка на мне была легкомысленная…

– Здрасьте! – сказала я достаточно громко, но в мою сторону повернулся только Заславский.

– Ну что, красавица, поехали кататься?! – пропел мне Иван Сергеевич.

– Куда?! – испугалась я. – Представление разве окончено?

– Кончен бал, погасли свечи, – вздохнул тот и рассмеялся. – Катерина, ты божественно выглядишь!

Как же я ему была благодарна! Только после этого на меня посмотрел Артур.

– Дайте, я вас расцелую! – прокричала я и бросилась на шею изумленному Заславскому.

Подбежала к нему и чмокнула в щеку. В самом деле, дочь я ему или не дочь?! Должна же я как-то проявлять родственные чувства.

При этом скосила глаза на Артура. Он поморщился. У-у-у, это хороший знак!

– К чему скорбеть от глупого сюрприза, – пропел Заславский излюбленную песенку, глядя на недовольного Давыдова. – Ведь это, право, ерунда…

– И не ерунда я вовсе, – обиделась я. – А ваша дочь!

– Кстати, – сказал Давыдов, глядя на Заславского. – Действительно, пора прекратить заниматься ерундой и полностью войти в образ отца и дочери.

– Я это и делаю, между прочим, – сказала я и плюхнулась на стул рядом с ним.

Заславский принял позу задумавшегося гения и замолчал, закрыв глаза.

– Сегодня придется позавтракать вместе со всеми на зимней веранде, – сказал Артур, кивая на наш пустой столик. – Через полчаса отправимся…

И он принялся давать необходимые указания, во время которых я смотрела на него, слушала его, но думала о другом. Какими переменчивыми все-таки бывают мужчины. Прямо как северный ветер! То покажется, что он приятно охлаждает, то омерзительно пронизывает до костей. Еще вчера Артур буквально носил меня на руках, а уже сегодня выдвигает требования и напоминает правила игры. Да, все дело в том, что мы с ним играем. И мне в этой шахматной партии уготована роль пешки. Но люди такие странные, поразительно. Никто не догадывается, что любая пешка мечтает стать королевой? Конечно, для этого придется пройти через все поле брани. Но бывают мужчины, ради которых это нужно сделать, честное слово. Есть вероятность того, что при переходе получишь массу тумаков, увечий и прочих неприятностей, но победа того стоит. Несомненно!

– Что, несомненно?

Я очнулась от требовательного звука его голоса.

– Что?

– Это я спрашиваю тебя, Кэт, что?

Вот, еще вчера носил на руках и назвал Катей, а сейчас этот повышенный тон и эта Кэт…

– Несомненно что? – переспросил Давыдов.

Одно у моего мужа, подумала я, точно будет приятное качество – он терпелив. Со мной без терпения никак не обойтись. Иногда меня уносит в облака, и там я могу прогуливаться довольно долго. Хорошо, что мозгов у меня не так много, гулять особенно негде. А представьте умных людей? Какой у них обширный океан сознания. Вот там они постоянно теряются – в себе то есть.

– Несомненно, что в ваших словах есть доля истины, – выкрутилась я.

– Еще бы, – удовлетворенно откинулся на спинку стула Давыдов. – Я все продумал. Должно сработать.

– Зачем?

О, иногда я не к месту любопытна. Впрочем, чего уж, вы и без того знаете, что я любопытна не в меру.

– Это вас не касается, – отчеканил мне Давыдов.

– Если мы, – прищурилась я, говоря с негодованием, – будем продолжать общаться на «вы», ни к чему хорошему это не приведет! Фаина вас сразу раскусит.

– Тебя.

– Меня?! – возмутилась я. – Меня – нет! Во мне погибла великая актриса.

– Тебя, это меня, значит. Спасибо, что напомнила. Кэт. Мы с тобой будем общаться на «ты»…

– А вчера как общались? – схитрила я.

– Прекрасно! Замечательно! – подал голос Заславский, которому надоело сидеть и слушать. – Дуло показался мне отличным парнем. Я бы сыграл с ним «Гамлета»!

– Сыграйте для начала отца этой девушки, – пробурчал Давыдов.

И мы замолчали, понимая, что настроение у нашего работодателя отчего-то именно сегодняшним утром мерзопакостное. Но следует отдать ему должное, он хорошо держался.

Я подумала, а не могло ли стать причиной тому мое вчерашнее поведение? Нет, не то, что я чуть больше выпила и наставила себе синяков. А то, что вышла из душа в одном полотенце и направилась спать. И только уложила голову на подушку, как отключилась и погрузилась в сон. Как бы мне хотелось докопаться до причины его плохого настроения!

Но я тоже решила быть терпеливой.

Зимняя веранда оказалась большим, довольно светлым помещением, утепленным со всех сторон. Посредине стояли солидный стол с плетеными стульями, на каждом из которых лежала бархатная подушечка. На примыкающей к дому стене висели полотна, изображающие натюрморты. На других двух стенах, представляющих собой плетеные ограждения, висели горшки с цветами. Растений на веранде было много, даже слишком много, они цвели и источали сладкие ароматы. У меня сразу возникло неприятное ощущение, а вдруг, откуда не возьмись, прилетят осы и начнут завтрак вместе со мной. Мило, ничего не скажешь.

Но сказать все же пришлось – я поздоровалась с Костиком. Он стоял возле небольшого буфета и пытался заварить зеленый чай. Пока Давыдов с Заславским рассаживались, я подошла к Костику и невинно поинтересовалась, почему не видела его вчера вечером. Он смутился! Краска залила его худое вытянутое лицо, и он начал нервно поправлять съехавшие на нос от усердия очки. Когда-то в старших классах в меня был влюблен мальчик из параллельного класса. Так он при виде меня так же краснел и протирал стекла. Когда Костик успел в меня влюбиться?! Или это что-то другое?

Он пролепетал, что вчера был занят и не смог присутствовать на ужине.

Но я ж как клещ, если вцепилась в несчастного щенка, то ни за что не отстану. Да, я не в меру любопытна. Спросила, а чем он был занят? Он принялся говорить про курсовую работу к преддипломной практике. Ему сильно повезло, я бы потребовала озвучить мне всю работу по главам, но пришел Дуло. Он сразу кинулся обниматься к Заславскому, жать руку хмурому Давыдову, кивать мне. Только кивать! С другой стороны, не мой же он жених, а Фаины. Ее еще не было.

Зато я наконец-то увидела Лушу, помощницу по хозяйству. Она накрывала стол к завтраку с неспешностью утомленного жизнью философа. Ее необъятная фигура в белом переднике медленно плавала вокруг стола, но как по волшебству, тот оказался быстро заставлен блюдами с едой и пустой посудой.

Зеленый чай я не любила никогда, и от предложения Костика составить ему компанию наотрез отказалась. Попросила кофе, Луша флегматично поставила передо мной кофейник. Конечно, я села рядом с Давыдовым! Ведь надо же было изображать его жену.

– Арчи, дорогой, тебе кофейку или другой какой гадости?

– Спасибо, Кэт. Разве ты забыла, по утрам я всегда пью кофе.

– Что ты, дорогой! Как я могла об этом забыть?! Просто подумала, а вдруг в родовом поместье ты изменил своим правилам…

– Правила никогда не должны меняться, – твердо сказал Давыдов. – Ни при каких обстоятельствах, на то они и правила.

Ох, какой же он до занудства правильный, подумала я. Но вслух сказала другое:

– А где же Фаина Борисовна? Хотела пожелать ей доброго утра.

И пожала плечами.

– Фаина Борисовна, – вздохнул Дуло, – плохо себя чувствует после вчерашнего.

– Тоже перепила? – поинтересовалась я радостно.

Отчего-то мысль о том, что и другие склонны к злоупотреблениям, мне очень понравилась.

– В смысле? – нахмурился Дуло.

– Ах, с кем не бывает, – отмахнулась я. – И повернулась к Костику, – Костик, а вы вчера, значит, курсовую писали…

– С Фаиной Борисовной не бывает, – недовольно перебил меня Дуло.

Ого, как жених заступался за невесту! Я укоризненно посмотрела на Давыдова, но тот на меня даже не взглянул.

– И брюки превращаются, – торжественно произнес Заславский, – и брюки превращаются…

Тут он сделал театральную паузу.

– …в элегантные шорты!

– Не понял, – изумился Степан Терентьевич.

– Фильм «Бриллиантовая рука», слова Андрея Миронова, – вздохнула я.

Не знать такого шедевра, растащенного на крылатые выражения!

Разумеется, к чему это сказал Заславский, никто не понял, кроме меня. Я-то его знаю! Так неуклюже захотел поменять тему мой названый папочка. Как будто Фаина – это сам господь бог и о ней всуе говорить нельзя. Я посмотрела на Давыдова. Тот никак не реагировал и жевал хлеб с маслом.

– А вы играли когда-нибудь в нырки? – невинно поинтересовалась я у Дуло, решив поддержать игру Заславского.

Слова Татьяны Васильевой из фильма… Да какая разница, он и фильмы не смотрит, и в театр не ходит.

– Не понял, – пробубнил Дуло, взглядом спрашивая у Заславского, что происходит.

Я добилась своего: Давыдов оторвался от созерцания чашки.

– Кэт хочет сходить к озеру! – заявил он.

– Здесь есть озеро? Какая прелесть! – и я захлопала в ладоши.

– У вас тут весело, – раздался резкий женский голос.

Перед нами во всем своем великолепии появилась Фаина. Картина маслом «Не ждали». Конечно, не ждали, понадеявшись на слова Степана Терентьевича. У меня даже настроение было хорошее, а тут сразу возникла напряженность. Словно Фаина принесла с собой оборванный высоковольтный провод. Есть такой тип людей, обязательно, сами того не желая, испортят настроение другим. Или желая. Кто ее знает, вот даже жених ошибался, говоря, что ее не будет сегодня утром. Ожила Снежная королева, теперь грозится заморозить остальных.

Фаина прошуршала длинным атласным платьем мимо меня и села по правую руку от Давыдова. После чего обвела всех умильным взором и изрекла:

– С добрым утром, друзья!

О, какая честь, я попала в число ее друзей.

Вот вроде ничего плохого лично мне эта дама не сделала, а у меня на нее образовалась стойкая аллергическая реакция. Интересно, а как у Давыдова? Я взглянула на него. Он сидел с недовольным выражением лица. Что ж, с его стороны никаких поползновений в ее сторону нет. Мне стало легче, а потом гораздо тяжелее, потому что внезапно я поняла, что ревновала его к Фаине! Это уже никуда не годилось.

– С добрым утром и прекрасным тебя днем, Фаиночка, – с готовностью отозвался Дуло и бросился целовать своей невесте пальчики.

Вот это высокие отношения, подумала я. И в это время поймала на себе придирчивый взгляд Давыдова. Он молча говорил, как тебе могут нравиться такие глупости! Да, мне нравится, когда мужчина ухаживает за любимой женщиной, пусть даже таким старомодным образом. Вот он, между прочим, мой муж! И кто, глядя на нас, скажет, что мы влюблены друг в друга до помешательства?! То-то.

– Все хотела спросить, Екатерина, – обратилась ко мне Фаина, пока ее обслуживала Луша. – Как вы познакомились с Артуром?

Ого! А мы не успели об этом договориться. Упустили такой важный момент.

– В метро, – брякнула я.

А что, я там со многими парнями знакомилась. У меня такое доверчивое лицо, что ко мне постоянно обращаются гости города. И пока я доходчиво и подробно объясняю, как доехать до памятника Маяковскому, парни просят номер моего телефона…

– В метро?! – поразилась Фаина.

– Кэт шутит, – поспешил вставить Давыдов. – Мы познакомились в театре.

– В театре?! – я поразилась такому простому выходу из положения.

– Да, – поддержал меня Заславский, окрыленный тем, что может говорить правду. – В моей гримерке!

– Артур, – радостно пропела мачеха, – что ты делаешь в чужих гримерках?! И почему она ваша? – это уже вопрос на засыпку Заславскому. – Вы же маркиз и что-то там.

– Моя гримерка, – принялась я объяснять, – выкуплена папой на весь сезон.

– Надо же, – поджала губы Фаина, – я думала, что можно выкупать только ложи.

– Вы ошиблись, – понесло меня. – Теперь можно выкупать все: вешалки, гардеробную, буфет, туалет и даже авансцену! Занавес у нас приобрели на парочку сезонов профсоюзы. Сами понимаете, главное в театре это занавес, его шить долго, тяжело и муторно…

– Кэт шутит, – сухо произнес Давыдов.

– А что, – воодушевился Дуло, – я бы буфет выкупил!

– Это не спасет отца русской демократии, – многозначительно вздохнул Заславский.

Для тех, кто не в курсе, – фраза из «Двенадцати стульев» Ильфа и Петрова.

– В смысле? – удивился Дуло.

Ну не догонял мужик тонкой иронии Ивана Сергеевича.

– Значит, Екатерина, вы актриса?

– Да, я играю, – кивнула я, а что оставалось делать?

И укоризненно посмотрела на Давыдова. Правила правилами, а об элементарной вещи не договорились!

– Играла, – поправил меня он.

– Неужели?! – явно обрадовалась Фаина. – И в каком театре?

– В разных, – улизнула я от ответа, – всех и не упомнишь. Сейчас дома сижу, другие заботы навалились.

Раз ей так нравится, что Давыдов женат на актрисе, решила я, навру про другое.

– Какие заботы? – продолжала допрос с пристрастием Фаина.

– Детские, – сказала я, мило улыбаясь. – У нас есть дети!

Обломись, Снежная королева!

Над детской темой еще ни одна душа не черствела.

– Дети? Какая прелесть! – улыбнулась Фаина. – И кто же у вас?

– Три мальчика и две девочки, – отчеканила я.

– Странно, – прищурилась Фаина. – Вчера Артур мне говорил, что у вас только четверо детей.

Она что, из гестапо?! Дитем больше, дитем меньше, зачем придираться-то?!

– Все в порядке, Агнесс? – всполошился Заславский и похлопал себя по животу.

Фаина метнула в него настороженный взгляд, но тот уже успел отдернуть руку.

– Один еще не родился, – улыбнулась я довольно. И ласково погладила себя по животу. – УЗИ показало девочку. Но мы этого ребенка уже считаем членом семьи!

– Да-да, как же иначе, – пробормотала Фаина, явно подозревая, что ее где-то надули, но не понимая в чем. – Теперь ты не так одинок, Артур. Впрочем, как и я. Степан Терентьевич, подайте мне пирожное! Заварное, пожалуйста.

– И мне! – подхватила я. – Стол такой огромный, что не дотянуться.

– Вам нельзя, – заявила Фаина. – Там крем с консервантами. И вчера, – она снова прищурилась, – вы пили шампанское!

Здрасьте, приехали.

– В свете последних научных изысканий, – сказал Заславский, – гениальные умы пришли к выводу, что шампанское оказывает благотворное влияние на беременный организм.

– Что вы говорите!

– Оказывает, – кивнул Давыдов, – это точно. Пузырьки воздуха, проникая в этот обремененный явно не интеллектом организм, устремляются прямо к мозгу, активируя его деятельность. Правда, когда мозгов нет, то активируется другая функция…

– Это не в моем случае, – я растянула улыбку, хотя хотела убить его.

И потянулась за пирожным сама.

Бряк! Со стола на пол под моим локтем слетела чашка.

– Любимая чашка Олега Васильевича! – вскрикнула Фаина.

Разумеется, чашка разбилась. Олег Васильевич, царство ему небесное, что, перевернулся от этого в гробу? Чего орать, как ужаленная?! Если б я умерла, мне было бы все равно, кто и почему бьет мои чашки. Да и особо ценных у меня нет. Хотя та, с надписью «Катюха, жизнь твоя непруха», мне всегда нравилась. Ее парень подарил, перед тем как сбежать к моей подруге. Я б ее разбила, но она была как пиалка, в ней быстро чай стыл. У меня вообще парни были хозяйственные: один сковородку подарил на Восьмое марта, другой – на набор ножей разорился, третий – вот на чашку. И как-то спокойно я ко всему этому относилась. Впрочем, и к ним относилась спокойно, не так, как к Давыдову. Вот они и сбегали.

И началось: Луша забегала, Степан Терентьевич засуетился, даже молчавший все это время Костик встал, чтобы наблюдать за происходящим. И я поняла, что ничего не потеряла от его отсутствия вчера вечером. Студент явно служил декорацией, такова участь всех бедных родственников. Когда все, наконец, угомонились, я вздохнула с облегчением.

– Ты никогда не ценил отца, – внезапно заявила Фаина, обращаясь к Давыдову.

С чего она это взяла? Он тоже должен был суетиться возле осколков?!

– Тебе глубоко наплевать на все, что связано с ним!

В ее голосе послышались истерические нотки.

– Началось, – недовольно поморщился Артур и встал. – Кэт! Пойдем! Иван Сергеевич, вы тоже можете быть свободны.

– В смысле? – удивился Дуло.

Ну, день у него сегодня был такой удивительный.

– А вас, Штирлиц, я попрошу остаться, – грустно процитировал ему Заславский героя Юлиана Семенова и встал.

– Останься, дружище, – попросил Степан Терентьевич как-то слишком жалобно, словно просил о помощи.

– Останьтесь, доешьте, – махнула рукой Фаина, вскочила со стула и побежала в дом.

– Вот и попили чайку, – ничего не поняла я.

– Пойдем к озеру, – сказал мне Давыдов и взял за руку.

К озеру! Как жаль, что сейчас не лето! А, может, попробовать моржевать? Если там замерзла вода и есть приличная прорубь… Конечно, лезть в воду я бы не стала, но разделась бы и помочила ножки с большим удовольствием. Заодно продемонстрировала свое тело некоторым мужчинам, которым я до лампочки. Пусть увидит, что теряет! Ох, подумала я, а если он разденется и я увижу, что теряю?! Очень хорошо, что сейчас зима.

Пока шли, Давыдов не отпускал мою ладонь. Я настроилась помечтать о том, что он делает это не ради того, чтобы наши трогательные отношения увидела Фаина, а от чистого сердца. Но не позволила себе витать в облаках и решила подумать о хлебе насущном. Итак, ужин прошел кое-как, после завтрака я вообще осталась голодной, Артур буквально выдернул меня из-за стола. Если и обед пройдет в такой же «теплой дружественной» обстановке, то я скину пару-тройку килограмм, а скидывать мне нечего. Буду светить позвоночником и прилипшим к нему животом. Хорошенькая семейка, нечего сказать.

Получалось, что у Давыдова с мачехой давние разногласия по поводу умершего отца и мужа. Что они не поделили? Хотя, ясно – поместье. Или было еще что-то? Не материальное, а… Что она там брякнула про одиночество? Не здесь ли зарыта собака? Иначе зачем Давыдову нанимать для роли жены и тестя актеров?! У-у-у, какая у меня логика, прямо зашкаливает интеллектом. А кто-то так опрометчиво высказался о моих мозгах!

– Ты не устала?

Я очнулась от неожиданного вопроса. О, сколько нежности в его голосе. С чего бы это?

– Извини, Фаина не сдержалась. Давние счеты.

– А что вы с ней считаете?

Да, любопытство – мой порок. Не раз оно меня подводило. Но я, как девушка слабая и доверчивая, могу себе позволить хоть один маленький недостаток.

– На протяжении всего ее замужества мы делим моего отца.

Внезапная откровенность Давыдова заставила меня остановиться.

– Но сейчас его уже нет!

– Сейчас мы доказываем друг другу, кто без него может жить.

– А что? Без него жить нельзя? Извини, Артур, что лезу в душу, но ты сам начал. Так что продолжай. Представь меня случайным попутчиком в поезде дальнего следования и выверни душу наизнанку…

А я погрею уши.

– А я сохраню все это как в могиле. Ой, извини, если напомнила про отца… Буду хранить гробовое молчание… Х-м…

– Все, что я хотел тебе сказать сегодня, я уже сказал, – он отвернулся от меня и пошел дальше.

Руку мою брать не стал. Ну и ладно, не очень-то и хотелось! Ладно-ладно, хотелось-хотелось, чего уж там.

Озеро оказалось очень красивым! Окруженное хороводом стройных высоких елей, оно блестело гладкой застывшей поверхностью воды, маняще призывая забыть обо всем на свете и насладиться общением с природой. Раз уж со мной Давыдов общаться не хотел…

Он сел на камень у берега и принялся смотреть на замерзшую воду.

Я знала, что на некоторые вещи можно смотреть бесконечно долго: на воду, огонь и плавающих рыбок. Здесь еще можно было смотреть на фонтан. Он бил в полынье посредине льда, непокорными струями взмывая вверх, назло зиме и ее морозам. Ничего удивительного. Я и раньше знала, что таким образом спасают рыбу от удушья подо льдом. В городском парке прошлой зимой такой же фонтан бил. Нужно будет сходить и посмотреть, есть ли он сейчас. И как там живется-зимуется щукам и мелким золотым рыбкам…

Давыдов поднялся и пошел вдоль озера по расчищенной тропинке, не оглядываясь, словно собирался вернуться назад один, а меня, как лишний рот, оставить в глухом непроходимом лесу. Хотя, про лес я, конечно, преувеличила. Я сделала пару шагов за ним и остановилась, подождала, когда он обернется и позовет.

Не позвал, а каждый раз напрашиваться – себе дороже. Еще подумает, что я девушка без гордости! Еще подумает, что я им увлечена до неприличия… Или пусть думает? Опять у меня в голове возник сумбур. Как раз то настроение, чтобы общаться с природой. Ах какие кусты симпатичные, ах какой снег искрящийся, ах какое небо голубое и озеро подо льдом глубокое. Или поверить ему, что оно неглубокое, и в полынье искупаться? Ах какой он все-таки… Какой он все-таки…

Нет, лучше буду думать о кустах.

Обратно мы шли порознь. Темная фигура Давыдова мелькала впереди, а я плелась за ним, хлопая на ходу по кустам и веткам деревьев, до которых могла дотянуться. С них с легким шумом и шуршанием сваливался мне под ноги снег. Изредка я смотрела на спину Давыдова, но боялась прожечь там дыру, любуясь его спортивной фигурой. Шла и думала, что мне самой не мешало бы подкачаться, увеличить грудь, накачать силиконом губы, правда, они у меня и так пухлые. Можно еще нарастить волосы до пола… Тогда он точно обратил бы на меня более пристальное внимание! А то шел и даже не оглядывался.

И о чем он только думал? Я бы многое отдала, чтобы оказаться в его мыслях. Наверняка в них таилась какая-то загадка. Разгадай я ее, Артур проникся бы ко мне уважением и благодарностью. Неплохая замена страстной любви, на которую я, конечно, не надеялась, с чего бы это вдруг…

– Она была на пятнадцать лет его моложе.

Давыдов внезапно остановился и повернулся ко мне. Пошел! Пошел, обрадовалась я, наружу поток сознания.

– Я был категорически против этого брака.

– Почему? – тихонько спросила я.

– Потому что недавно умерла мама, потому, что у меня был не лучший период в жизни. Сам не знаю почему.

– Они любили друг друга?

– Странные вы существа – женщины. Для вас важнее всего любовь. А как же принципы, устои, поиски смысла жизни?!

– Смысл моей жизни, – призналась я неожиданно, – в любви.

– В любви?! – искренне удивился Давыдов. – И все?!

– Странные вы – мужчины! Разве этого мало, – я пожала плечами. – На ней держится наш мир: начинается с материнской любви, потом возникает любовь для продолжения рода, в зрелые годы любовь поддерживает семью с повзрослевшими детьми, в старости она позволяет не бояться смерти. Любовь – синоним жизни!

– Философия романтичной девочки.

– Ну и пусть!

– Когда-нибудь придется взрослеть, – с горечью сказал Давыдов, повернулся и пошел дальше.

Я сразу поняла, что какая-то стерва разбила ему сердце! Любой нормальный мужчина ставит любовь если не на первое место, то уж точно на второе. Да, к сожалению, для некоторых важнее карьера или философские глубины, в которых я тону безвозвратно и поэтому никогда в них не погружаюсь.

Я пожалела о том, что наш разговор ушел в сторону. Могла бы лучше узнать о взаимоотношениях Давыдова и мачехи, если б сдержалась и не села на своего любимого конька. С другой стороны, мне все было ясно, как в солнечный декабрьский день. Отношения Артура и Фаины сводились к бескомпромиссной войне на моральном уровне, грозившем перейти в физическую расправу. Это я домыслила, полагаясь на свою интуицию. Конечно, она меня не раз подводила, но я всегда ее слушала.

Мы пришли к дому Давыдова, где нас уже ждал Заславский. Компанию ему составлял Степан Терентьевич. Они сидели в гостиной и резались в карты. Я присела рядом с ними и немного поболтала. Заславский всегда любил покер и страдал, когда ему было не с кем играть. Я немного последила за игрой и удивилась.

– Иван Сергеевич, разве вы играете в дурака?

Дуло пристально посмотрел на меня и склонил набок голову. Я что-то сказала не то? О! Назвала якобы родителя по имени-отчеству.

– А ты азартен, Парамоша! – похлопал его по руке Заславский, переключая внимание на себя.

Фраза из пьесы «Бег» Булгакова. Ну вы это наверняка знаете.

– Но! М-м-м-да уж, – пробормотал Дуло.

– Дочь всегда ко мне обращается столь официально, когда злится.

Фу-у-у, выдохнула я. Несомненно, Заславский прекрасный партнер на сцене, всегда приходит на выручку.

– Ненавижу карты, – соврала я. Вообще-то я относилась к ним довольно снисходительно. – Папуля, тебе не скучно? Мы вот сходили к озеру, прогулялись.

– Олег Васильевич всегда говорил, что карты развивают мозг!

Я повернулась и увидела Фаину Борисовну. Оказалось, она умела передвигаться как завзятый индеец – тихо и незаметно подкрадываться, чтобы напасть в самый неожиданный момент.

– Я тоже ничего против «дурака» не имею, – почему-то захотелось оправдаться перед властным Олегом Васильевичем. Вдруг, он смотрит на меня с небес и грозит пальцем.

– И правильно, – холодно бросила мне Фаина. – Где Артур?

Я оглянулась, с какой стати она меня спрашивала? Ах да, он же якобы мой муж. Но жена разве должна следить за каждым шагом супруга?!

– Я здесь, Фаина.

Давыдов зашел в гостиную, успев переодеться. Вот это скорость!

– Ты хотела меня видеть?

– Завтрак прошел довольно скомканно, – поморщилась Фаина.

Как будто в этом были виноваты я и Артур!

– Я не успела тебя предупредить, что завтра приедет Марина.

– Марина?!

Я поняла, что это удар ему ниже спины, только его железная воля не позволила согнуться в бараний рог. Смутная догадка осенила меня сразу. Но я подумала, что Давыдов при желании все расскажет мне сам. Или хотя бы намекнет, ведь должна же я, как его жена, знать про какую-то Марину хотя бы самую малость.

Внезапно Давыдов приблизился ко мне вплотную и обнял за талию. Дальше вообще случилось невероятное – он наклонился и впился в мои губы долгим требовательным поцелуем. Мне ничего не оставалось делать, как ответить на этот страстный призыв, особенно не соображая, к чему все это он затеял.

Что сказать? Целоваться с ним было безумно приятно. Я могла бы парить в облаках своего безрассудства, могла бы упиваться блаженством, могла бы горячо отозваться на поцелуй… О, сколько всего я могла бы сделать, но ничего этого так и не совершила! Слишком много зрителей было вокруг нас. Слишком много! Люди, отчего вы все так любопытны? Не могли бы вы покинуть сцену и скрыться за кулисами? Занавес, где ты?!

Скрой нас от всего мира, нам сказочно повезло и…

И все.

Артур отстранился от меня.

– Как ты видишь, – тяжело дыша, сказал он, – мне уже все равно.

– Я вижу, – процедила Фаина и села за стол к картежникам.

Те закрыли рты и принялись делать вид, что они увлечены только игрой.

Значит, взгрустнулось мне, это было всего лишь представление. Жаль, очень жаль. Но разве я могла надеяться на что-то другое?! Другое, другое, другое…

В голове закрутилось это слово. Я постаралась его трансформировать в более подходящее – другая, другая, другая… Ага. Соперница! Марина – та самая девушка, которая разбила его сердце, и теперь она приезжает для чего-то. Артур собирается показывать, что ему на нее глубоко наплевать. Он собирается это делать с моей помощью.

Соединим пазлы воедино, получим общую картину: соперница и я. Возле меня будет увиваться Давыдов, пытаясь показать Марине всю бесперспективность их возможных отношений. И в этой игре все козыри у меня на руках! Судьба порой бывает довольно благосклонна ко мне. Главное, не совершить очередной промах.

Иногда появление соперницы лично меня подстегивало. И понравившийся парень становился дороже в два раза, если за него приходилось бороться, а не сидеть амебой и получать комплименты от тех, к кому оставалась равнодушной. Из холодной массы костлявого студня я сразу превращалась в бойкое фруктовое желе, грозившее в своей тягучей приторности потопить любого противника. Противницу, вернее. Слово, между прочим, какое правильное по звучанию! Противную противницу…

Марина представлялась полной моей противоположностью: высокая толстая жгучая брюнетка с тонкими губами и темно-карими глазами, которые смотрели со скуластого лица двумя арбузными семечками. Такими же скользкими и противными. Ну да, противница ведь.

С другой стороны, я прекрасно понимала, что с нелепой и некрасивой женщиной Давыдов никогда бы не связался. Я же ему понравилась! Значит, у него хороший вкус. Этот очевидный факт отрицать было бессмысленно. Так что я добавила верзиле с глазами-семечками утонченный вкус в виде строгого черного платья в пол и туфли на высоком каблуке, в каких ходят только настоящие леди. Ненастоящие леди таскаются, как я, в «балетках». Через секунду решила, что позволила своему воображению разыграться слишком вольно, и поставила Марину на «платформу». Вернее, туфли ее стали невыносимо высокими из-за огромной платформы. Ну, знаете, такие, в которых обычно стоят девочки в известных местах…

Как-то в обувном магазине я примеряла одну такую пару сексапильных туфель на «платформе». Вы не поверите! Присутствующие в зале мужчины все, как один, сразу заинтересовались мной. Один тип, сопровождавший пухлую даму неопределенного возраста, забыл про нее и уставился на меня с вниманием дрессированного ужа – немигающими глазами в упор через двойные линзы. А что? У меня в меру длинные, стройные ноги, тонкая щиколотка, худая ступня… Сначала я почувствовала себя королевой, но потом опомнилась и сняла это непотребство. Конечно, приятно добиться внимания мужчин, но только не такой ценой.

Сейчас отчего-то я пожалела, что не купила ту пару. Туфли мне здесь непременно бы пригодились, чтобы травмировать присутствующих своим вызывающим видом. Дух противоречия возник как-то незаметно, вообще-то шокировать родню работодателя я не собиралась. Просто мне стало интересно, а как бы он показывал пылкий интерес ко мне, если бы я выглядела как… Впрочем, о чем тут говорить – туфель все равно нет. Значит, провоцировать Давыдова мне нечем. Всем, получается, крупно повезло.

И еще.

Отчего-то мне показалось, что я стала его ревновать к этой Марине. Я ее еще не видела, а уже ревновала!

Попыталась разобраться в себе. С чего это вдруг во мне заклокотало чувство собственницы? Разве Артур мой или что-то мне обещал? Он ведь не клялся в вечной любви, ах, жаль-то как, что не клялся. Вполне могло быть после поцелуя. Если бы мы с ним остались наедине, он бы сказал мне что-то вроде:

– Катенька, ты лучшее, что было в моей жизни!

Я бы ему ответила:

– И ты, Артур!

– Катерина?!

– Что? – я очнулась от мечтаний и поймала на себе строгий взгляд Заславского.

– Все в порядке, Агнесс?!

– Угу, – кивнула и посмотрела на Давыдова.

Тот с флегматичным выражением лица сидел за столом и пил из бокала вино. Белое столовое, которое должно подаваться к белой рыбе. Этот момент мне Иван Сергеевич просветил.

Вот так просто – сидел и пил, глядя перед собой на заснеженные деревенские просторы в окне.

И вообще не думал о том, что несколько минут назад страстно, практически на уровне безумия, целовал меня на глазах многочисленных свидетелей!

Стало обидно. И, разумеется, я решила обидеться.

Глава 5

Все хорошо, прекрасная маркиза,

Все хорошо, как никогда

Марина приехала к ужину. И я ее поняла, сама бы неслась к Артуру на крыльях любви. Выглядела она, здесь придется признаться честно, умопомрачительно. Нет, умопомрачительно выглядела я…

Как раз перед ужином решила выпендриться – дизайнер я одежды или не дизайнер. Попросила у Давыдова белую футболку, она пришлась мне на пять размеров больше, как раз – мини-платьице. Взяла ножницы и разрезала вертикальными полосами низ. Подолом низ называть не стала, так как подола у моего коротюсенького платья не было в помине. Треугольником сделала вырез на спине, он получился довольно глубоким и дерзким. Обработала его небольшими разрезками, чтобы закучерявился. И отрезала один рукав, сделав пройму довольно широкой. Не поленилась сходить на кухню и взять у Луши свеклу, чтобы на чистом белом фоне наставить ярких свекольных пятен. В этом сезоне цветочный орнамент как раз в тренде…

Обула, помирать так помирать, свои красные туфли и в таком виде потрындела в господский дом, накинув зеленую дубленку.

Марина выглядела скромно.

Высокая стройная (вот здесь я ошиблась) брюнетка с пухлыми губами (наверняка силиконовыми) нервно оправила свое черное в пол платье (может, мне заняться поисками пропавших сокровищ?) и сказала чарующим, как фруктовое желе, голосом:

– Здравствуй, Артуро!

Мне тут же захотелось ляпнуть ей «До свидания!», подхватить Давыдова под руку, развернуть и увести в сад. А еще лучше – за линию горизонта, подальше от этой красивой холеной стервы. Разве я не сказала, что она была красивой? Ох, она была очень красивой, словами об этом не рассказать.

– Здравствуй, Марина.

Я замерла до такой степени, что у меня получилось на целую секунду достичь наивысочайшего уровня медитации – выкинуть все мысли из головы. Я превратилась в слух! Замерла и прислушалась, с какой интонацией он с ней здоровался. Звуки «Здр» раздались как-то слишком бодро! «А-а-а-а» он обыденно, по-московски растянул. «Вст» прозвучало скомканно, это точно. Зато «уй» Давыдов проглотил, чем меня безмерно порадовал. Но так как мыслей в этот момент в моей голове не было, осознала это я гораздо позднее. «Ма» вышло из него слишком мягко, я простила, чего уж, ассоциируется с самым родным человеком, против этого ничего не скажешь. Но «Рина» он сказал слишком пафосно. Хорошо это или плохо для меня и чем окажется в будущем, стало непонятно.

– Ты не один? – нахмурилась Марина, разглядывая меня несколько пренебрежительно.

Зря я так вырядилась! Если бы знала, что эта фурия примчится через тридевять земель за столь короткий промежуток времени, шокировать публику ни за что бы не стала. С другой стороны…

– Это жена Артура, – усмехнулась Фаина.

Как же без нее обойдется такая трогательная встреча!

– Она, – и тут Фаина замялась.

– Я дизайнер, – брякнула я. – Одежду моделирую…

– Моде… что? Дизайнер?! О-о-о-о!

В глазах Марины появился неподдельный интерес.

– Последний тренд, – я показала на свекольные отпечатки. – Кровавый ангел!

Как говорила моя наставница Ванда Вольфовна, если начала врать, то ври до конца. Чем больше вранья, тем меньше шансов нормальному человеку в нем разобраться. Впрочем, разве я говорила, что Марина показалась мне нормальной?!

Она накинулась на меня как фанатка, озабоченная судьбой мировой модной индустрии денно и нощно!

– Дизайнер?! – и принялась крутить меня. – Отпад! Улет. Кровавый ангел? Хочу его. Безумно! Умру без него. Ни есть, ни спать не смогу! Вы же не хотите моей смерти?! Сколько?!

– Всего-то пару дней, – я вздохнула и честно призналась, что знакома с Давыдовым всего ничего. – И ничего серьезного не было…

Бедная брошенная фурия, вон как ее без него, оказывается, плющило! У меня не черствое сердце, и ее смерти я точно не хотела. Чтобы потом на меня показывали пальцем? Ах, это та Катерина, из-за которой Марина покончила жизнь самоубийством! Вернее, из-за Давыдова, но виноватой окружающие выставят меня. И вряд ли я его так сильно люблю, как она…

Не зря на меня пристально смотрела в этот миг Фаина.

– Сколько стоит? – прищурилась Марина, щупая футболку.

Я всегда считала, что некрасиво спрашивать у мужчин про заработную плату. А ведь действительно, интересно, сколько стоит Давыдов? Ей интересно, мне все равно. Я бы могла с ним на необитаемом острове жизнь прожить. Но я ведь его жена! А жене полагается знать зарплату мужа.

– Э-э-э, – я перевела взгляд на Артура, мысленно прося его мне помочь.

Но он молча улыбался.

Сколько может получать такой мэн, как Давыдов? Я решила, что тысяч шестьдесят в месяц. Для меня это были огромные деньги.

– Семь… десятков… тысяч рублей, – еле выпалила я.

– Беру! – прищурилась Марина. – Скинь до шести.

– Ладно, – я пожала плечами, – шесть. Но с премией больше!

– Премия? Это что? – напряглась Марина.

Вот глупая баба! Точно, все красавицы дуры.

– Это поощрение за проделанный труд.

– Хорошо, – фыркнула она. – Я поощрю тебя бесплатным визитом в спа-салон.

Я для приличия помолчала немного. Как-то странно менять мужчину на омолаживающие процедуры.

– Снимай.

– Кого?! – не поняла я.

– Я уже достаю карточку! Фаина, у тебя есть наличные?

Когда я пришла в себя, Артур вел меня в спальню и объяснял, что я только что продала Марине его футболку за шестьдесят тысяч рублей.

– Ты надо мной издеваешься?!

Он сказал, что нет.

Я сняла футболку, завернулась в простыню и принялась ждать, когда мой мнимый муж сходит за ярко-розовым платьем в белый горошек. Почему я сказала принести именно это платье?! Сама не знаю! От шока, наверно.

Сидела в гостевой спальне огромного дома на такой же огромной кровати и выбирала, кто из нас сумасшедший: я или бывшая пассия моего мужа. То есть работодателя. Но суть этого вопроса на данный момент меня не волновала. Я думала, почему Марина вдруг, ни с того ни с сего внезапно решила, что я столь креативный дизайнер. И почему она купила у меня с ходу вещицу за немалую сумму. Нет, дурой я не была и понимала, что в этом жесте кроется какая-то тайна, и мне безумно хотелось понять, какая именно. Может, тоскливо подумала я, в последней мысли ключевое слово «безумно»? И это все-таки я сошла с ума… Говорят, что сумасшедшие не признают себя сумасшедшими. Отсюда я сделала вывод, что вполне адекватна. Умная и адекватная? Да, я такая. Марина, тогда получается, слетевшая с катушек дура. Нет, я ее прекрасно понимала. Если бы меня бросил такой мужчина, как Давыдов, я бы тоже последнего ума лишилась! Уже лишаюсь от одного его вида.

Оставалось только одно нормальное объяснение: глаза Марины при покупке моей дизайнерской майки ясно говорили, что теперь я ей по гроб жизни за эту майку обязана.

– Держи, – он протянул мое розовое безобразие. – Я отвернусь. Там Фаина караулит возле дверей. Ты меньше обращай внимания на Марину, она втерлась в доверие так, что Фаина стала считать ее своей младшей подружкой.

– Значит, она и ко мне собиралась втереться в доверие?! Ничего, меня, как воробья, на мякине не проведешь, – хмыкнула я, принимая из его рук платье. – Кстати, можешь не отворачиваться.

И что я ляпнула?! А то, что думала!

Давыдов смерил меня пристальным взглядом и многозначительно хмыкнул.

Отвернулся, разумеется. Уставился в окно и начал тихо петь какой-то победный марш.

Пока одевалась, успела подумать, насколько прилично смотрится то, как я его соблазняю. А ведь соблазняю, приходится самой себе в этом признаваться. Но он такой крепкий орешек!

И все равно мне по зубам, решила я, видя, как он косит в мою сторону, подглядывая.

– Все, – я расправила складки платья. – Можешь оценить мой внешний вид.

– На троечку, – после беглого осмотра заявил он.

Злится! Подумала я, но вслух не сказала.

Мы спустились вниз, где все уже сидели за столом и чинно пили чай. Марина не напялила мою футболку, за что я была ей очень благодарна. Совесть не позволила бы мне открыто смотреть в глаза обманутой покупательнице. Ладно, решила я, потом сделаю для нее что-нибудь хорошее, отплачу добром за добро. Кстати, деньги за футболку Марина отдала Давыдову, словно меня рядом с ним не было! Намекая тем самым на общий семейный бюджет или проверяя, так ли это на самом деле. Давыдов не стал отнекиваться, спокойно взял купюры и положил себе в карман брюк. Я тревожно проследила за его жестом, все-таки честно заработанные средства… Нечестно, но все равно мои… Он поймал мой взгляд и подмигнул.

– Костик, – обратилась я к студенту, чтобы разрядить обстановку. – Рада тебя видеть! Как твои дела?

Казалось бы, невинный вопрос! Почему я выбрала для него Костика? Да просто он сидел рядом со мной.

Вместо ответа тот округлил глаза и подавился плюшкой.

– Все в порядке, Агнесс?! – испугался за него Заславский.

От этого Костик округлился еще больше и зашелся тяжелым кашлем. Пришлось его стучать по спине и возвращать к нормальной жизни. Боже, я и не знала, что студенты такие трепетные существа!

– Он не выносит, когда спрашивают, как дела, – многозначительно сказала Фаина, при всей этой суматохе со студентом не сдвинувшаяся с места.

– Почему? – поразилась я.

– Глупый вопрос, – поморщилась она и замолчала, всем своим видом показывая, что больше ничего сказать не хочет.

– Значит, – резюмировала я, – дела у него идут фигово. Иначе бы просто ответил, что все в порядке.

– Он не любит, когда говорят, все в порядке, – бросила мне Марина, стоявшая возле Костика и державшая его за руку, пока Дуло с Заславским били парня по спине.

О чем с ним тогда говорить?! Господи, ну что за семейка! Что ни человек, то с приветом.

– Давайте тогда, – попытался меня выручить Заславский, – говорить о погоде! «У природы нет плохой погоды»… Костик, я надеюсь, против погоды вы ничего против не имеете?

Спасенный студент помотал головой из стороны в сторону.

– Говорят, – поддержала я интеллигентную беседу, – это лето будет жутко жарким. Просто пора выживания и борьба за существование! Вы знаете, Фаина Борисовна, хуже всего придется пожилым людям. Они часто не выдерживают борьбы с природой и умирают…

Фаина резко побледнела и гневно уставилась на Артура.

Я подумала, что нужно закруглить выраженную вслух неудачную мысль как-то более оптимистично.

– Но некоторые отдельные индивиды обязательно выживут…

– Все хорошо, прекрасная маркиза, – пропел Заславский, возведя глаза к потолку. – Дела идут, и жизнь легка!

– Ни одного печального сюрприза, – подхватила я, – за исключеньем пустяка.

– Так, ерунда, – заголосил с нами Дуло, оставив Костика в покое, – пустое дело. Кобыла ваша околела…

На Фаину страшно было смотреть, и тем не менее я допела:

– А в остальном, прекрасная маркиза, все хорошо, все хорошо.

Невинная песенка, лично мне всегда поднимающая настроение! Я честно не понимала, что такой мотив может приводить кого-то в бешенство.

Нешуточные страсти рвутся на свободу в этом поместье, решила я, заметив, как Фаина согнула чайную ложку пополам. Конечно, это могла быть дешевая ложка китайского производства. Те гнутся без зазрения совести и вдоль и поперек. Безусловно, сама Фаина Борисовна не могла купить подобную дешевку, но возможно же, что ложку купил ныне покойный Олег Васильевич, а он в китайских товарах не разбирался…

Порассуждать на экономические темы с умным человеком – с самой собой мне не дали. Фаина пригласила всех перейти на зимнюю веранду, чтобы полюбоваться звездным небом и выпить легкого игристого вина. При этом она опять так на меня посмотрела, словно я всю жизнь страдала алкоголизмом и тщательно скрывала от нее сей порок.

На веранде благоухали цветы, и в воздухе царил запах жасмина. Откуда ему было взяться? Может, цветы, как и все остальное в этом доме, были ненастоящими?

Мужчины расселись за белым столом, уже накрытым для поедания фруктов и питья вина, а мы с Фаиной встали по разным углам веранды и принялись любоваться тем, за чем пришли. Звезд на небе сегодня было больше чем предостаточно! Глядя на такое безрассудно романтичное небо, хотелось целоваться с Давыдовым, а не выслушивать гадости от его мачехи.

– Вам нельзя, – сказала Фаина суровым тоном, когда я потянулась к бокалу с вином, заботливо налитым мне Заславским. – Я не верю гениальным умам.

Я собиралась брякнуть, а кто она такая, чтобы я ее слушалась? Фаина, опередив меня, ответила:

– Вы собираетесь продолжить род Давыдовых. Это честь для всякой девушки. Вот Мариночка была ее достойна, но, увы, у них с Артуром не сложилось. Несмотря на это, Марина осталась мне близким другом. Попасть в нашу семью нелегко. И раз вы уже попали…

…Раз вы уже вступили в это дерьмо, подумала дальше я.

– …то должны вести себя благоразумно в интересах рода.

Боже мой, какой пафос!

Я повернулась к Артуру. Он сидел и никак внешне не реагировал на слова своей родственницы. Интересно, как он объяснит потом Фаине мое исчезновение из собственной жизни? Вела себя неблагоразумно? Не в интересах рода? А что, Фаина могла бы ему поверить. Давыдов тот еще сноб!

Пока мужчины беседовали о чем-то непонятном, а Фаина пялилась на присутствующих, я пристально изучала звезды и думала над тем, как себя вести дальше.

Ситуация складывалась довольно простая, но только на первый взгляд.

Давыдов привез меня на встречу родственников, не особенно любивших друг друга. Такое случается в каждой второй семье, особенно, если родственникам после смерти главы семейства есть что делить. Пока мне не озвучили, что именно делится, но правда скоро вылезет наружу. Узнала же я, как бы Фаина это ни пыталась скрыть, что она немного не в себе. Как и ее ближайший родственник – Костик. А женишок Степан Терентьевич Дуло – вообще экземпляр кунсткамеры. Нет, я не злая, я просто люблю думать и рассуждать здраво, когда нахожусь в критической ситуации. Конечно, не все мои мысли безупречно умны и логичны, но уж как получается. Не на всех критическая обстановка действует положительно.

Вот сам Давыдов чувствует себя слишком уж хорошо. Не то что мы с Иваном Сергеевичем! Мы как мартышки, посаженные в тесную клетку, мечемся с Заславским и мечемся в поисках выхода. А по ту сторону решеток стоит Марина и показывает нам фигу… Кстати! А где она на самом деле стоит?! На веранде ее не было.

Я поставила бокал с вином на стол. Пусть подавится Фаина, вина ей для меня жалко. И направилась на поиски бывшей пассии своего мнимого мужа. Какое-то десятое чувство подсказывало мне, что я должна ее разыскать. Вдруг она повесилась от несчастной любви?!

– Пройдусь немного, – сказала я Давыдову, остановившись возле его стула.

И наклонилась к нему, подставив щеку для поцелуя. Замерла, затаила дыхание. Поцелует или нет?

Он поцеловал. Нежно очень. Наверное, его чмок остался гореть у меня на щеке огненным пятном. Я чувствовала, что он вот-вот прожжет во мне дыру, и поспешила ретироваться.

– Тебе составить компанию, дорогая? – бросил вслед Артур.

– Нет, дорогой! – промямлила я и понеслась, как испуганная лошадь.

Не захотела, чтобы он увидел мое смятение.

Я пронеслась по коридору и остановилась у большой дубовой двери. Она распахнулась с протяжным скрипом, словно приоткрывала завесу тайны. И тут же смятение от внезапно нахлынувшего к не моему мужчине не моей мечты чувства сменилось привычным любопытством.

– Здесь кто есть? – поинтересовалась я, заглядывая в комнату, освещенную лишь одной тусклой люстрой.

И услышала за дверью шорох.

Другая бы на моем месте страшно перепугалась. Но любопытные девушки ничего не боятся на самом деле.

– Будь так любезна, Катарина! Принеси мне лестницу!

Мило, ничего не скажешь.

Когда-то в далеком детстве я ходила на цирковое представление. Эквилибристы, проделывающие невозможное под куполом цирка, мне понравились. Но каждый раз я закрывала глаза, когда они оказывались в сантиметре от пропасти. Знала, что я сижу не под ними, и на меня вряд ли кто свалится, что у них страховка, и она сдержит падение… И все равно это щемящее чувство «на грани» не давало в полной мере наслаждаться отвагой циркачей. Сегодня я испытывала то же самое, глядя на то, как балансирует на высоте двух метров Марина.

Мы находились в библиотеке, огромной комнате с пыльными стеллажами и старыми кожаными креслами. Марина возилась наверху, стоя на стремянке, под ней валялась куча сброшенных книг. Зачем она это сделала?

– Что принести?

– Лестницу, дорогуша! Спроси у Костика, у нашего студента! Ты же видишь, я немного не достаю.

И она протянула руку наверх, к полкам под самым потолком.

Сначала я захотела отказаться. С какой стати я буду выполнять требования бывшей пассии не моего мужчины?! Что она о себе возомнила?! Что я, девочка для побегушек?!

– Ты не хочешь мне помочь? – обиженно поинтересовалась Марина.

И я вспомнила, что она-то мне помогла уже тем, что купила за дурные деньги футболку.

– Сейчас схожу, – вздохнула я и пошла к выходу. – А что ты ищешь?

Конечно же, я не стерпела!

– Старинный манускрипт, – снисходительно усмехнулась Марина, тряся очередной том. – Так ты идешь?

– Иду, – пробурчала я.

Вернувшись на веранду, я подошла к Костику и спросила, где он прячет лестницу. Мне было интересно, как присутствующие к этому отнесутся. Должны же они как-то отреагировать на то, что мне нужна здоровенная трехметровая деревяшка! Конечно, меня больше всего интересовало, удивится ли Давыдов.

Странно, но удивился только Заславский! Словно другие знали про меня нечто такое, что я сама о себе не знала.

– Зачем тебе лестница, дщерь моя?! – пробасил он, отрываясь от разговора с Дуло.

– Веревку за люстру зацепить, – хмыкнула я, – чтобы повеситься, тем самым разнообразив вялотекущую жизнь в этом доме. Константин! Марине срочно требуется лестница.

– Значит, повеситься решила Марина, – усмехнулся Давыдов, хоть как-то реагируя на мой призыв.

– Из-за некоторых мужчин, – недовольно скривилась я, – женщины вешаются пачками!

– Ничуть этому не удивлена, – сказала, не поворачиваясь к нам, Фаина.

Она все еще стояла и пялилась в небо, цедя свое вино.

– Я тоже! Некоторые мужчины легко доводят до крайнего состояния своих и не своих женщин!

– Ничуть не удивлена тому, – пропустив мимо ушей мой трагический монолог, продолжила Фаина, – что Марина решила искать его в библиотеке.

Я поняла, что ничего не поняла.

– Бесполезно, – лениво сказал Давыдов. – Там его нет.

– А что мы ищем? – радостно улыбнулась я. – У меня по поискам сокровищ в школе всегда была пятерка.

– Для начала найдем лестницу. Костик, голубчик, – Фаина обратилась к молчавшему все время студенту. – Отнесите лестницу в библиотеку и помогите Марине.

Костик встал и пошел к выходу, я за ним.

– А вы, Екатерина, останьтесь!

Фаина сказала это так резко, что я вздрогнула. И не смогла поверить своим ушам. Она мне приказывала! Подумать только! Давыдов при этом даже не возразил. Мне стало обидно. Что, я пленница в этом доме и не могу ходить туда, куда мне хочется?!

– А не сыграть ли нам в подкидного? – вкрадчиво предложил Степан Терентьевич, глядя на Ивана Сергеевича.

– Лед тронулся, господа присяжные заседатели! – согласился Заславский вместе с Остапом Бендером.

Первой веранду покинула Фаина, за ней ушли игроки. Я осталась наедине с Давыдовым. Меня сразу бросило в жар, словно я наелась дымящихся головешек. Конечно, я никогда их не ела, но состояние было соответствующим. Пытаясь отвлечься от его изумительно правильного профиля, я решила поговорить на другую, менее интересную тему.

– И что Марина ищет? – невинно поинтересовалась я, присаживаясь с ним рядом.

– От любопытства кошки дохнут, – хмыкнул он, подливая себе в бокал вина.

– И мне, – я пододвинула к нему пустую посудину.

Тот, который оставила, брать не стала. Мало ли чем промышляет здесь Фаина. А вдруг она профессиональная отравительница?

– Тебе нельзя.

– Почему?! – возмутилась я. – Я не беременная! И тебе это прекрасно известно.

– Откуда? – удивился Давыдов.

– Оттуда, – промямлила я. – Оттуда… У нас же ничего не было!

– А ты бы хотела?

Вот этот вопросик прямо в тему! Хотела бы я с ним переспать?

– Нет! – честно призналась я.

И про себя добавила, что не хотела бы с ним переспать. Я просто мечтала заняться с ним любовью!

Но мужчины, они такие… мужчины. И эти слишком много значащие для женщин тонкости не понимают. Для них любовь и секс – неразделимые понятия. А для меня – нет.

– Кого ты обманываешь сейчас? – прищурился Давыдов, не сводя с меня заинтересованных глаз. – Меня или себя?

– Я честная девушка. Я никого еще никогда не обманывала.

– А Фаину? – хмыкнул Давыдов.

– Фаину я обманываю ради тебя.

О ужас! Прозвучало как признание в любви! Хорошо, что мужчины – такие мужчины… и намеков не понимают.

– Так что же ищет Марина? – я решила перевести разговор на другую тему.

– То же, что и мы все, – подмигнул мне Давыдов и встал.

– Более точной информации я не заслужила?

– Зачем тебе забивать голову чужими проблемами? – пожал плечами он и направился в сторону двери.

– А если я хочу ее забивать?!

– Хочешь?

Он обернулся. Как-то внезапно что-то решил, подошел ко мне и взял за руку.

– Пойдем.

И повел прочь. Куда? Мне было все равно. Это ужасно, да, я понимала. Но ничего с собой поделать не могла.

Мы пошли через замершие кусты по тропинке, едва освещаемой лунным светом. Я, чувствуя, насколько горяча его ладонь, начала настраиваться на романтический лад. И принялась думать, стоит ли девушке в моем положении сразу принимать предложение о близости или нужно хотя бы для вида поломаться, изобразив из себя святую невинность. Решив, что Давыдов все равно проинтуичил, что я в него влюбилась, как последняя кретинка и соврать не получится, решила не ломаться. К тому же, пока мы шли, я успела подумать о том, должны ли мы зависеть от других.

Любовь – это зависимость, чтобы ни говорили по этому поводу. Ты настолько зависишь от любимого человека, что постоянно о нем думаешь, тревожишься, живешь его печалями. Другими словами – портишь себе нервные клетки, которые, как известно, не восстанавливаются. Ну, это в том случае, когда любовь несет с собой грусть. Ведь недаром секты призывают своих адептов забыть о близких людях. Думай только о себе и будешь счастлив. И они правы: будь эгоистом – станешь жить радостней и легче. У меня никогда так не получалось. Меня всегда страшило то, что мою зависимость от близких людей могут насильно разорвать. И останусь я, вся такая независимая, совершенно одна. И от меня никто не будет зависеть, то есть – не будут любить. Я так не хочу.

Да, любовь – зависимость. Но это жизненно необходимая связь с тем, кто становится частью тебя. Безусловно, скажете вы, лучше зависеть от любимого человека в разумных пределах, чтобы не терять голову, оставаться с трезвым рассудком… Любовь и трезвый рассудок? Честное слово, по мне, так эти два понятия – антагонисты. Мне зависимость, читай – любовь, нравится гораздо больше трезвого рассудка. И я хочу быть зависимой, и чтоб от меня зависели. При этом я люблю одиночество и вполне самодостаточна, мне интересно с самой собой. И если мой мужчина вдруг заявит о своей от меня независимости, то мой самодостаточный мир рухнет. Тьфу-тьфу.

Я искренне не понимаю тех, кто боится зависеть от любви. И еще мне кажутся безумцами те, кто с любовной зависимостью борется…

– Тише! – шикнул на меня Давыдов, словно подслушав мои крамольные мысли.

В этот момент мы как раз проходили возле открытого окна господского дома, откуда струился мягкий свет. Я остановилась, уткнувшись ему в плечо носом. Давыдов круто развернулся и…

Он наклонился ко мне и начал целовать.

Боже, как это было приятно! Я выкинула из головы все, что передумала за короткое время нашего знакомства. Мир перестал для меня существовать в единственном экземпляре. Вокруг нас сразу закрутился калейдоскоп разноцветных галактик, манящих в свои неизведанные дали. Мне показалось, что ноги оторвались от бренной земли и я, подхваченная Артуром, понеслась с ним ввысь, навстречу волнующему счастью, шальным мечтам и безрассудной надежде.

– Все, – он оторвался от моих губ, но руки, крепко сжимавшие меня в объятиях, не опустил. – Вроде пронесло.

Кого? Куда? Я чувствовала себя, как золотая рыбка, выброшенная на берег. Вроде бы все могу, а без глотка воды ничего сделать не в состоянии.

– Спелись, стервы, – прошептал Артур и отошел от меня в сторону окна.

С его ростом легко можно было заглянуть внутрь. Но я уже слышала голоса Фаины и Марины и догадалась, что они находятся в библиотеке.

– Ничего здесь нет, – расстроенно говорила Марина.

– Я это подозревала, – холодно ответила ей Фаина. – Олег Васильевич был мастаком играть в дурацкие игрища…

– Не нашли, – удовлетворенно констатировал подслушанный нами факт Артур.

Я могла бы в очередной раз спросить, а что они искали, но уже заранее знала ответ на свой, в сущности, навязчивый, а потому глупый вопрос.

– Я могу тебе помочь в поисках.

Вместо этого я предложила ему помощь.

– Ты, Кэт? – удивился Артур.

– Конечно, я, кто же еще? Или ты считаешь, что против двух стерв справишься совершенно один?

Давыдов поднял мой подбородок указательным пальцем и снова наклонился к моим губам. Я затаила дыхание и приготовилась снова получить немыслимое блаженство на морозе, забыв об обветренных губах. Но он только хмыкнул и отвернулся.

– Пойдем спать, Катя.

И это все?! И это все, что он мог мне сказать?! Я ради него была готова буквально закрыть собой амбразуру дзота, смутно понимая, что такое дзот. Я была готова… была готова… да чуть ли не на все! Пылая праведным гневом, я пошла за ним. Шла и мысленно проклинала тот день и час, когда оказалась в гримерке Заславского. И еще…

Еще по дороге в наш маленький дом я внезапно вывела свой состав счастья.

Моя личная формула любви

Отброшу все философско-психологические доводы и аксиомы и скажу так.

За что любят? Любят не за внешность, возраст, голос, жесты, профессию, деньги, жилье и прочую внешнюю атрибутику. Любят за результат.

Сумел достучаться до сердца, заполнил его теплом и светом, позволил ему биться сильнее при каждом твоем слове, раскрасил мир новыми красками – подарил мечту. И как итог – влюбил.

А если наоборот: стучался не сердцем, а копытами, заполнил обидой, обидел словами, мир погрузил во мрак – забрал мечту. Сальдо отрицательное, «итого» – положительного результата нет. И уже нет любви… Нет ли? Если была истинная, то она пробьется через завесу непонимания потому, что в ней теплится надежда. Ведь мечта не может быть без надежды. А любовь не может существовать без мечты.

Сложение реализовавшейся надежды и исполненной мечты в результате дает истинную любовь. Ключевые составляющие этой формулы – результат и любовь.

Прямо вижу, как математики нервно курят в сторонке, но дискутировать на эту тему с ними ни за что не буду. Хотите, принимайте мою формулу, хотите – нет, ваше право. При этом я посмотрела на Давыдова. Он математик, точно. Слишком холодный и жутко рассудительный. И жаль, что он не в состоянии потерять голову от любви. И моя формула ему до лампочки…

Ночь, пронизанная морозцем и легким ненавязчивым снежком, располагала к неумеренному проявлению всех чувств. Я злилась и была готова порвать Давыдова на части за один только пренебрежительный взгляд. Как он только может, мимикрист несчастный, после искреннего поцелуя совсем меня не замечать?! Ага, а был ли его поцелуй искренним? А было ли что-то вообще между нами искреннее и…

– Не спишь?

Дверь смежной комнаты приоткрылась. Я непроизвольно натянула на себя одеяло и подогнула под ним коленки. Он зашел ко мне с бутылкой виски и бокалом, сел на краешек постели и поинтересовался, не выпью ли я с ним за компанию. Я сказала, что не буду. Тогда Давыдов заявил, что я просто обязана с ним поговорить, потому что ему в этом доме больше разговаривать не с кем. Здорово, ничего не скажешь.

– Ты хочешь знать, что здесь все ищут? – вздохнув, спросил он.

Я кивнула и тут же получила в руки бутылку виски. Он опрокинул содержимое бокала в рот и поставил бокал на пол.

Безусловно, я хотела знать, что именно ищут, но не думала, что это делают все. Все?! Все против одного Давыдова?! Бедненький, как ему, наверное, тяжело.

– Ты хочешь, – он провел пальцем по моей щеке и остановил его на губах.

– Хочу, – честно призналась я.

– И не боишься последствий?

Взяла ли я с собой противозачаточные таблетки… Или он имел в виду что-то другое? Да ничего другое мне не страшно! К тому же Фаина все равно думает, что я беременна.

– Я тебе скажу, – пробормотал он, наваливаясь на меня всем своим безупречным оголенным торсом. – Потом, если захочешь…

Похожая фраза звучала в фильме «Здравствуйте, я ваша тетя», только там говорили про поцелуй, пронеслось у меня в голове. Бутылка виски прижалась ко мне со всей своей стеклянной неизбежностью.

– Осторожно!

Я, чуть освобождаясь, умудрилась поставить ее на пол рядом с бокалом.

– Я буду очень осторожен, – прошептал Артур прямо мне в ухо, отчего по телу дружным строем пробежали возбуждающие мурашки. – Тебе понравится, Кэт.

Кэт? Кэт?! Кэт!

Во мне тут же подняли голову привычные сомнения.

– Что мне понравится? – борясь с собой, поинтересовалась я.

– Секс со мной, – бесхитростно признался Давыдов.

– Секс?!

Лучше бы он не произносил этого слова!

Но он его произнес. Произнес в отрыве от любви. А это могло означать только одно: да, я его хочу, но без любви заниматься с ним сексом не собираюсь. Голимый секс мне не нужен. Я девушка влюбчивая, но не до такой степени! И вообще!

– И вообще, – сказала я, резко спихнув его с себя. – Иди ты к черту!

– Куда?! – удивился Давыдов, пикируя с кровати вниз. – У-у-у-у, – взвыл он, – дьявольщина! Больно же!

Я хмыкнула. Конечно, больно, когда тебя девушка посылает. А он что думал? Пусть морально прочувствует всю тяжесть момента, отвергнутый похотливый самец!

Давыдов, лежа на коврике перед моей кроватью, морщился от боли и держался за спину. За голую спину, между прочим. Все-таки какие у него рельефы умопомрачительные. Может быть, все же стоило попробовать хоть раз без… Ни за что! Пусть даже не давит на жалость.

– Вставай и шагай к себе, Арчи, – безапелляционно заявила я.

– Бинт у тебя есть?

И он показал мне руку, она была в крови. А потом повернулся ко мне спиной, словно я должна была прочувствовать всю тяжесть момента. Спина тоже была в крови. Я толкнула Давыдова на стеклянный бокал и бутылку виски. Бутылка выдержала, а вот бокал оказался довольно хрупким, раскололся на куски и порезал такой замечательный торс! Честное слово, стало жалко… бокал.

Я вскочила и забегала по комнате в поисках чемодана. Всегда с собой брала аптечку! Но сейчас не помнила, доставала ее из багажа или нет. Я так разволновалась, что все забыла. Ведь не хотела причинять ему физическую боль, нисколечко не хотела. Бедный, как он страдал!

– Какой у тебя аппетитный за… э… д!

– Что?!

Я и забыла, что бегала почти раздетой.

Давыдов сидел на полу и довольно улыбался.

– Что ты сказал?! – возмутилась я, перестав искать бинты.

– Я сказал: какой у тебя аппетитный… позвоночник. Весь в позвонках.

– Никогда такого не видел? – хмыкнула я и полезла в шкаф. Все-таки аптечку я из чемодана достала.

– Никогда такого не видел, – согласился со мной Давыдов. – Слушай, Катя, а правда, помоги мне!

– Не видишь, я и так помогаю.

– Помоги мне найти письмо, которое дарует сокровища. Ты же говорила, что у тебя по сокровищам была пятерка…

– Нашел о чем думать, исходя кровью! – возмутилась я. – Нет ничего ценнее на свете человеческой жизни.

Взяла бинты и принялась ему «зализывать» раны.

– Прости, – сказал протрезвевший и перебинтованный Давыдов, – больше этого не повторится.

Не повторится? Не повторится?! Я чуть не разрыдалась. Обидно же! Была в шаге от безумного счастья, и надо же такому свалиться… то есть случиться!

С другой стороны, Артур решился мне доверить свою тайну. А это гораздо важнее, чем секс. Но не так важно, как любовь. Впрочем, для всего у меня еще есть время.

Глава 6

К чему скорбеть от глупого сюрприза,

Ведь это, право, ерунда

Ночь прошла спокойно потому, что я обиделась и закрыла дверь своей комнаты на длинноногий подсвечник. Довольно прочный и узкий, чтобы кому-то со спортивной фигурой протиснуться между двумя ручками. Он заклинил дверь в неподвижном положении. К сожалению, никто не попытался проверить прочность подсвечника, хотя я спала чутко и прислушивалась к каждому шороху. Беспокоилась о раненом, это же так естественно. Из соседней комнаты доносилось мирное сопение. Так спать после того, что между нами случилось, мог только бесчувственный жестокосердный человек! Утром я специально раскрыла окно, чтобы влетевший бешеным ураганом холоднющий сквозняк разбудил Давыдова.

Погода стояла замечательная: солнце, небо, снег и прочие атрибуты внешнего мира побуждали к активным действиям на благо своего работодателя. Да, я постаралась выбросить из головы сентиментальные бредни и заняться исключительно делом. Каким конкретно, слабо еще представляла, но очень надеялась, что Давыдов мне все разъяснит.

Шел десятый час утра, а он все еще ничего объяснять не торопился!

Я подошла к двери и приложила ухо к щели. С трудом разобрала странные звуки, похожие на мычание – Артур пел в ванной, стоя под душем. Мило, ничего не скажешь. А я из-за своего подсвечника была вынуждена довольствоваться только видом из окна и сквозняком… Б-р-р-р-р, как холодно.

– Бум-с!

Дверь неожиданно дернулась, замерла и дернулась еще раз. Я не успела отскочить в сторону, когда, сопровождаемая громким чертыханием, она резко открылась. Подсвечник упал мне на ногу, и я взвыла.

– Доброе утро! – сказал мне чисто выбритый и посвежевший Давыдов.

– Привет, – поморщилась я, стоя как цапля на одной ноге и пряча за нее вторую, ушибленную.

– Проснулась?

– Нет! – съехидничала я.

Как будто он не видел!

– Вижу, – кивнул он, оценивая меня пристальным взглядом. – Успела одеться.

– Нравится? – я с надеждой натянула короткую футболку на пояс джинсов и на всякий случай поставила на пол обе ноги.

– Очаровательно, – хмыкнул Давыдов и кивнул мне на дверь. – Легкий перекус, после чего мы начинаем поиски!

– Что ищем? – проявила я готовность к общению с ним.

– Неопубликованное письмо Пушкина. Оригинал. Довольно дорогой, с точки зрения наследства и аукционной стоимости.

– А подробнее? – заинтересовалась я.

– Подробности тебе не нужны, Катя. Достаточно будет взглянуть на почерк, и ты сразу поймешь, что это оно.

– А что не так с почерком у Пушкина? Страдает каллиграфия или каракули слишком амбициозны?

– Тупишь? – прищурился Давыдов.

Я отпустила несчастную футболку, сразу обнажившую мне живот. Да, я хотела этим утром выглядеть немного сексуально. Совсем немного.

– Или издеваешься? – он не сводил глаз с моего живота, который я на всякий случай втянула к позвоночнику.

– Как ты можешь так думать?! – возмутилась я. – Я искренне хочу тебе помочь.

– Тогда помогай.

Развернулся и вышел. Ни тебе «хорошо выглядишь», ни «прекрасно мыслишь», ни «классно излагаешь»… Нет, правда, мог что-нибудь приятное сказать. Но мужчины такие… мужчины, что ничего хорошего от них не дождешься!

Стоп, сказала я себе, пора настраиваться на позитивный лад.

Не все так плохо, к чему имеет касательство Давыдов.

Во-первых, мне в поместье нравится. Во-вторых, здесь полно и без него довольно интересных людей… Кто же это… Сейчас соображу… А! Взять хотя бы Костика! Нет, Костика лучше не брать, он какой-то угрюмый и запуганный. Интересно, а он-то где ищет раритетное письмецо? Шарит небось по одежным шкафам…

– Ты идешь?! – в дверь снова заглянул Давыдов. Нахмурился и недовольно покачал головой. – Катя, за мной!

Он мной еще управляет! Терпеть не могу, когда мной кто-то управляет, пускай более умный и привлекательный. Все. Довольно с него парочки определений, остальные он не заслужил.

Стоп, еще раз сказала я себе. Обычно я с первого раза понимаю, но здесь у меня выдался тяжелый случай. Стоп, сказала я себе, почему я на него злюсь? Снег, солнце, небо, покой – мир такой прекрасный и предсказуемый! Как Давыдов. Могу с ходу предсказать: если он сейчас заглянет, мы поругаемся.

У нас словно так заведено – одну половину дня мы проживаем мирно, а вторую обязательно ругаемся. Ну, не так чтобы с битьем посуды и прочим мордобоем, но обнаглевшая черная кошка между нами регулярно пробегает. А всего лишь нужно, чтобы он подошел ко мне, обнял, поцеловал, сказал: «Катя, милая, нам же так хорошо вдвоем»…

– Кэт! – рявкнул под окном Давыдов. – Спускайся вниз! Иначе я уйду один.

И уходи, пронеслось у меня в голове, за рога не держу. Иногда я бываю жутко вредной. При чем здесь рога? Для экспрессии! Я могу и про копыта пару словечек завернуть, которыми стучат в сердце девушки. Копытами, конечно, а не словами. Если бы он мне сказал…

– Я ухожу!

– Сейчас! Подожди меня!

Я схватила дубленку, выбежала из комнаты и понеслась вниз.

На теплой веранде нашего дома за столом привычно сидели Заславский с Дуло и играли в карты. На краю стола сиротливо ютился стаканчик обезжиренного йогурта и сахарная плюшка. Светлая куртка Давыдова мелькала впереди, где-то среди заснеженных деревьев.

– Мне?! – кивнула я на скромный завтрак.

– В смысле? – округлил глаза Дуло.

– Мое?!

Есть-то хотелось. Тем более плюшка была такой аппетитной!

– Настоящая леди должна есть как птичка! – громогласно заявил мой «папаша».

Фраза из романа «Унесенные ветром» Маргарет Митчелл, но за дословность не ручаюсь. Ну вы знаете, что Заславский кое-что перевирает обычно.

Птичкой я не была, схватила провиант и побежала дальше.

– Потерпи, милая, – прокричал мне вслед Заславский, – может, еще обойдется!

Я догнала Давыдова на тропинке, извилисто уводящей доверчивых путников в самую гущу леса. Он даже не остановился, хотя прекрасно слышал, как я пыхтела позади него! Черствый мужик, зря я в него влюбилась, решила я, сверля ему спину глазами. Если глаза могли прожигать, мои бы это сделали непременно.

– Куда мы идем? – спросила я невинным голоском идущей на заклание жертвы.

Лес все сгущался и сгущался, всеми своими соснами и елями показывая, что в эти снега давно не ступала нога нормального человека.

– Вперед, – ответ Давыдова был предельно лаконичен.

И я резко засомневалась в его адекватности.

Нет, подумайте только, разве может нормальный мужчина не поцеловать девушку, находясь с ней наедине в густом, непроходимом лесу?! Ладно-ладно, «непроходимым» я приукрасила окрестности, все-таки мы шли по заснеженной тропинке.

– Сворачивать не будем? – я попыталась поддержать дружескую беседу.

– Только вперед!

Одержимый, подумала я. Только вот чем? Письмом? Но каким образом письмо окажется в глухом лесу? Интересный вопрос.

– Через пять минут подойдем к охотничьему домику, – не оборачиваясь, сказал он.

– И? – я что-то не поняла и потребовала уточнений.

– И займемся делом.

– Каким?

Глупость спросила! Ясно же, мужчина совершенно один… х-м, с девушкой в охотничьем домике… Я живо представила камин, брошенную перед ним шкуру убитого Давыдовым медведя и нас на ней.

– Поищем письмо в архиве отца.

– Он что, в охотничьем доме?!

– Отец писал там мемуары, должны были остаться какие-то черновики…

Что-то в этом было. Природа располагала к написанию страшилок, жутких историй с воскрешенными мертвецами и прочих прелестей семейной жизни четы Давыдовых. Возможно, они жили мирно и счастливо, но мне отчего-то этот лес казался филиалом ада и навевал мысли о криминале.

– Не бойся, – почувствовал мою тревогу Артур. – Тебе там понравится.

Собирался меня поцеловать? И что за навязчивая идея?!

Но действительно, через пять минут перед нами открылась прекрасная поляна с расчищенной от снега территорией перед аккуратным, опрятным домиком в стиле шале. Мы прошли к двери, но она оказалась закрытой на ключ.

– Придется лезть через окно, – вздохнул Давыдов, глядя на меня с надеждой.

Знаю я такой взгляд! Так смотрят мужчины, когда хотят от меня невозможного.

– У одного окна форточка открыта, – прищурился он.

Мне захотелось показать ему язык, но мой озабоченный сексуальным подтекстом мозг тут же связал язык с французским поцелуем! Пришлось сдержаться и пожать плечами.

– А стоит ли туда лезть? – хмыкнула я.

– Ты о чем? – нахмурился Давыдов.

– Снег расчищен, – кивнула я ему на вход.

– И что?

Такой умный, а элементарных вещей не понимал.

– Территория расчищена совсем недавно, ее еще не успело замести, значит, здесь кто-то побывал, вполне возможно, что вчера.

Его кураж спал, настроение испортилось. Как мало нужно мужчине, чтобы сникнуть на пороге дома, в котором можно заняться… Да чем угодно, и не только поисками сокровищ.

– И то, что искали, если оно там лежало, уже нашли.

– Понял, не тупица.

Мне стало его жаль.

– Возможно, в доме есть потайной сейф и ты знаешь его код?

– Я даже не знаю, есть ли там сейф!

Жаль парня, чего уж там.

– Форточка открыта, – я решила его поддержать. – Я влезу.

Первый раз чувствовала себя форточницей!

Сначала жутко боялась, что застрянет голова, а потом – что не пролезет попа. Но правду говорят: если пролезла голова, то за остальное бояться не нужно. Разве что если нога сорок шестого размера, то пяткой можно зацепиться за подоконник. Но у меня был тридцать шестой размер, и я благополучно миновала все архитектурные выпуклости, спрыгнув на пол внутри дома.

Внутреннее убранство меня порядком разочаровало: камина со шкурой не было. Обычный дачный домик с печкой-буржуйкой и старой мебелью. Я прошла через небольшую комнату и открыла Давыдову дверь. Он не спешил входить. Стоял, прислонившись к косяку, и рассуждал вслух:

– А стоит ли заходить. Снег… Сейф… Код…

– Да чего уж там, раз пришли, заходите, гости дорогие! – мне приспичило строить из себя радушную хозяйку.

– Тише, – сказал мне Давыдов.

– А чего тише? Разве мы не одни? – в очередной раз разочаровалась я.

– Ти-и-иш-ш-ш-ше…

И попятился на меня.

Начинается, подумала я, не выдержал моей безрассудной храбрости как проявления бесконечной любви…

И оборвала мысль на самом интересном месте, потому что на меня смотрели два немигающих глаза. Раскосых и желтых. Нет, у Давыдова глаза были в сто раз красивей. Но эти, такие хищные…

– Откуда здесь взялся тигр?!

Давыдов рывком толкнул меня внутрь, зашел сам и захлопнул дверь.

– Тигр?! – ужаснулась я и, пока он закрывал дверь на засов, побежала к окну убедиться в страшном прогнозе.

Жуткое чудовище в черно-желтую полоску стояло у окна и протяжно выло.

У меня подогнулись ноги и часто-часто забилось сердце. Лучше уж волосы встали бы дыбом, получилась бы приличная укладка.

– Чего он хочет? – прищурился Давыдов, подходя ко мне.

– Я бы спросила: кого из нас он хочет? И не в том смысле, о котором ты постоянно думаешь!

– А я должен был о чем-то подумать? – рассеянно поинтересовался он и положил мне руку на плечо, как бы защищая от хищного самца. – Странный окрас, не находишь?

– Ничего странного не нахожу, – призналась и, я не будь дурой, крепко прижалась к его груди. – Обычный саблезубый тигр! Я его по телику видела.

– Они же вымерли черте когда…

– Этот выжил специально ради того, чтобы сожрать нас! Эй, животное! Держи мою булку!

И я кинула в форточку аппетитную плюшку.

Она моментально исчезла в его огромной пасти.

– Придется отдать ему йогурт, – вздохнула я. – Интересно, он сожрет его вместе с тарой или бутылку нам все-таки удастся сдать…

– Этим его не прокормишь.

– Ты предлагаешь отдать меня?!

– Тебя? – в его глазах забегали хитрые бесенята. – А что, хорошая идея.

– Я худая, я застряну в его утробе!

– Любая крупная собака, – глубокомысленно заметил Давыдов, едва сдерживая улыбку, – с успехом перемалывает своими органами пищеварения крупные кости.

– У меня мелкие кости, – простонала я, понимая, что бояться мне с Артуром нечего. И вполне возможно, что тигр нам не помешает. Жаль, что шкуры нет, но я же любительница животных. – Ты гораздо вкуснее.

– Хочешь попробовать? – он склонился над моим лицом.

– Рискну, – прошептала я.

– Машка! Машка! Где тебя черти носят?!

Нам все-таки помешали.

На поляну вышла большая толстуха, облаченная в длинное черное пальто с затасканным песцом, с почтовой сумкой наперевес. Она продолжала звать какую-то Машку, а мы оцепенели от ужаса, что тигр сейчас кинется на нее и растерзает. Первым очнулся Артур, он побежал к двери, собираясь выскочить на хищника и опередить его бросок на бедную, ничего не подозревающую жертву, вполне возможно, искавшую свою потерявшуюся козу.

Я схватила Давыдова за куртку, прокричав, что ни за что его не пущу, а кинусь на тигра сама. Артур принялся меня отцеплять от себя. Но он-то не знал, что влюбленные девушки могут цепляться к любимым мужчинам, как майские клещи к блудливым собакам! Короче, я спасла ему жизнь. Или он – мне. Как-то все перемешалось, а потом мы пораженно замерли.

Толстуха спокойно подошла к тигру, достала из сумки поводок и пристегнула его!

Тигр разинул пасть и гавкнул.

– Ах ты, зараза такая, сбежала с тропинки черте куда! Добрый день! Эй вы, там, в доме! Фаина Борисовна?!

И толстуха пошла к нам, по пути подхватывая крючковатый сук.

– Степан Терентьевич?! – продолжала сыпать догадками тетка.

Тигр послушно плелся за ней и махал полосатым хвостом.

– Костька, лихоманка тебя забери?!

– Нет! – громко заявил Давыдов, распахивая дверь. – Это я.

Мой мужчина безумно храбрый! Ну, пока не мой, но это лишь дело времени…

– Артур Олегович?!

– Да, это я.

– А я подумала, что к вам воры забрались. Вон и форточка открыта.

– Проветриваем, – высунулась я из-за него. – Любим дышать свежим морозным воздухом.

– А кто это с вами?

Я давно заметила, что местные жители в любом месте жутко любопытные.

– Моя жена. Знакомьтесь, Капитолина, это Катя. Катя, это Капитолина, наш постоянный почтальон. Я не ошибся? Столько времени прошло.

– Сколько прошло, а ничего не изменилось, – отмахнулась Капитолина. – Только вы женились!

– Он женился, – кивнула я, не рискуя выйти из-за его широкой спины. – По любви! – уточнила на всякий случай.

– Обалдеть! – хлопнула себя по широким бокам толстуха.

– Гав! – поддержал ее тигр.

– Хороший песик, – сказал Артур.

– Где? – спросила я.

– А, Машка-то моя? – улыбнулась Капитолина. – Хороша, слов нет.

Собака?! Это была собака?

– А какой она породы? – засомневалась я.

– Дворянской, – хмыкнула Капитолина. – Да вы не бойтесь, она смирная. За компанию со мной бегает, одной к вам в поместье ходить скучно. Далеко уж больно от деревни…

– А почему она такая? – не сдавалась я, собираясь уличить предков добродушного животного в хождении налево. Возможно, тайком в зоопарк.

– Какая?

– Полосатая!

– Ах, это! Это внучка моя ее выкрасила рыжей краской для волос. Моей внучке семнадцать, такая дылда выросла, а ума нет…

– Вы уверены, что это дело рук внучки?!

– Катя, – сказал Давыдов, снова обнимая меня, – прекрати. Что за допрос? Ты еще спроси, где письмо…

– Письмо! – хлопнула я себя по лбу.

Больно, но иногда помогает вернуться к действительности.

– Я знаю, где может быть письмо.

– Нет, – покачала головой Капитолина. – Сегодня писем нет, одни рекламные листовки да газеты.

– Сегодня нет, а завтра – может быть, – прошептала я, кивая собачьему тигру. – Какой ты молодец, что мне попался!

– Машка, она…

– Есть идея? – прищурился Давыдов.

– Есть, – сказала я.

Идея действительно была, и она была блестящей.

– Совсем обнаглели наши начальники, – продолжала причитать тем временем Капитолина. – Газеты нынче носить невыгодно. За разноску одной газеты нам платят меньше копейки… В почтальонах остались одни энтузиасты и те, кому больше податься некуда. Вот и мне некуда… чего уж… А писем нет. Письма перестали писать люди друг другу, совсем одичали. Живут одинокие, каждый сам по себе.

– Вы знаете что, Капитолина? – перебила я ее.

– Что? – она достала из кармана очки, протерла их и нацепила на нос.

– Если кому-нибудь в поместье, – прищурилась я, собираясь с мыслями, как бы лучше донести свою идею до озабоченных внучкой и копейками мозгов Капитолины. – Если кому-нибудь в поместье пришлют письмо, то, будь добра, скажи об этом Артуру Олеговичу!

– Мне?! – поразился Давыдов. – Зачем?

Я наступила ему на ногу и придавила, чтобы он почувствовал отвлекающую боль.

– Если придет письмецо, – уставилась на меня в четыре глаза почтальонша, – то сказать вам?

– Да, – на всякий случай кивнул Давыдов, извлекая свою ногу из-под моей.

– Если оно даже не вам будет адресовано? – не сводя с меня изучающих глаз, уточнила та. Словно ко мне обращалась, а не к Давыдову!

С другой стороны, я ведь была представлена ей как его жена. А муж и жена – одна сатана с прочими преимуществами перед одиночеством.

– Даже если будет адресовано не ему, – поддакнула я.

– Вы просто скажите, – нахмурился Артур, возможно, догадываясь, что я задумала.

Или он не догадывался, по его унылому выражению лица об этом трудно было сказать что-то определенное.

– Значит, так вот просто взять и сказать, – неожиданно подмигнула мне Капитолина.

И я поняла, на что она намекала.

– Не просто, – усмехнулась я, – а за вознаграждение.

И тоже подмигнула ей.

– Р-р-р-гав! – поддержал нас «тигр», предвкушая, что с гонорара ему достанется сахарная косточка.

– Договорились, – хмыкнула Капитолина, опять-таки обращаясь исключительно ко мне. – Я пошла? Писем нынче нет.

– Идите, – разрешила я, – раз уж нет. Но если завтра хоть одно будет!..

– Всегда готова, – козырнула мне почтальонша и спросила: – Сколько?

– Не обидим!

– Тогда я пошла?

Я толкнула Давыдова в бок. Он ничего не понял! Пришлось мне сказать ему на ухо, что Капитолина ждет благодарности. Только после этого он полез в бумажник и достал купюру. Стыдоба какая! Я, такая честная и порядочная девушка, подкупаю сельского почтальона, которому за доставку одной газеты платят меньше копейки! Мама дорогая, до чего я дожила?!

До искренних отношений с возможно любимым человеком!

Возможно, до искренних отношений… с любимым мужчиной, ради которого я готова свернуть горы, а уж найти ему какое-то письмо – легче легкого!

– Не понял, – сказал мне Давыдов, когда пальто Капитолины с полосатым хвостом скрылись из виду. – При чем здесь почта?

– Пока еще не придумали другой организации, которая доставляет бумажную корреспонденцию, – хмыкнула я.

– Ты думаешь, – прищурился он, – что…

– Да, я иногда делаю это в ущерб остальным чувствам. Я думаю, что твой отец, явно человек сообразительный и находчивый, спрятал письмо не в зданиях и сооружениях, а приказал его послать по почте как раз во время вашей с Фаиной трогательной семейной встречи. Так что не ищи его, а жди со дня на день!

– Ты считаешь, что мой отец мог доверить бесценную бумагу российской почте?! Тогда ты просто бредишь!

– Ну, во-первых, не кричи на меня. Во-вторых, не веришь, иди, ищи. И в-третьих, наша почта не такая страшная, как о ней говорят. Видишь, какие хорошие почтальоны там работают! Еле подкупили!

– Мой отец – сообразительный и находчивый игрок…

– Это игра, Артур. Это игра! Как же ты не поймешь, что он решил отдать поместье самому сообразительному и находчивому?! Слушай, Арчи, а ты, случайно, не игрок? Может быть, я зря тебе помогаю? Ты найдешь письмо, получишь поместье и спустишь его с молотка!

– У меня нет такой привычки, – нахмурился Давыдов. – И вообще, я тебе не верю. Мой отец не мог так поступить с раритетной вещью. Он спрятал ее где-то в доме или здесь. В доме ищет Фаина, здесь я. Довольно честное распределение, не находишь?

– Я не нахожу, это ты ищи.

– И найду! – разозлился Давыдов, словно я отказалась от первой брачной ночи.

Развернулся и пошел в домик.

Я сидела и пила божественный нектар, так, во всяком случае, было написано на этикетке напитка, найденного мною в холодильнике. А Давыдов упорно искал раритетное письмо, категорически отвергая теорию о том, что раз оно письмо, то должно посылаться по почте. Логика вполне понятная. Кстати, пока он искал, небо потемнело, и где-то поблизости завыла пурга. Я решила, что нам лучше помириться, мало ли что. Если придется сидеть в охотничьем домике весь вечер и всю ночь, то лучше это делать миролюбиво.

– Пить хочешь, Арчи?

– Не зови меня так! – раздался голос из подпола.

Я пыталась объяснить Давыдову, что бумаги нормальные люди там не хранят, листки там отсыревают. Я это еще от бабушки знала. Но он ответил, что его отец никогда не был нормальным, иначе бы на Фаине не женился, и продолжил свои поиски. Остальная часть домика уже была исследована им вдоль и поперек. Я боялась, что мы опоздаем к ужину и мачеха что-то заподозрит. Хотя она должна была понимать, что и ее пасынок вовсю ищет драгоценное письмо. Но если бы он мне не признался, я бы вряд ли сообразила что тут к чему. Конечно, мне-то в наследство целое поместье никто не оставлял! Ему, правда, тоже.

– Ничего нет! – раздосадованно выкрикнул Давыдов, и из отверстия показалась его всклоченная голова.

– Ба-бах! – прогремело в лесу, словно подтверждая его слова.

– Ничего, – я должна была поддержать близкого человека в трудную минуту, – в следующий раз что-нибудь найдешь.

– Мне не нужно что-нибудь, – поморщился тот и собрался вылезать.

И тут хлопнула дверь. Входная дверь хлопнула, и сразу раздались голоса.

– Кхе, кхе, кхе…

– Вы неправильно меня поняли, Степан Терентьевич…

– Фаина! – обомлела я. – Что делать?!

И молнией метнулась в подпол к Давыдову, прыгнув ему в прямом смысле слова на голову.

– С ума сошла?! – возмутился он.

Я попыталась прикрыть его губы поцелуем, но мне почему-то попался его нос. С досады я укусила нос.

– Больно ж-ж-же, – прошипел Давыдов и свалился вниз вместе со мной.

– Вы не так меня поняли, Степан Терентьевич…

Голос Фаины приближался, и явно вместе с телом!

Давыдов вскочил на ноги, ударился головой о потолок-пол, подпол был довольно невысоким, и чертыхнулся.

– Тише, тише, быстрей, быстрей, – говорила я ему, пока он закрывал люк.

Наконец-то, как мне показалось, это длилось целую вечность, он справился.

В кромешной темноте мы ударились друг о друга лбами, издав глухой, но торжественный звук, и сели рядом.

– Фаина там, – сказал мне Давыдов.

– Я слышала. Она обращалась к своему жениху Дуло. Ой, а если они пришли сюда, чтобы заняться любовью?! Как-то нехорошо быть лишними свидетелями.

– Нормальные люди, – Давыдов сделал ударение на нормальности людей, – занимаются этим в своих спальнях.

– В других местах, – не согласилась я с ним, – напротив, гораздо интереснее.

– Видимо, у тебя большой опыт по этой части, – ехидно заметил он.

– Вовсе нет, я просто умею фантазировать.

– Не представляю, чтобы это умела делать Фаина.

– Ага, – согласилась я, – она кажется мне таким сухарем!

Спорить с Артуром, сидя плечом к плечу в сыром и тесном помещении, не хотелось. Наоборот, моя фантазия начинала двигаться в сторону более тесных отношений. Не прижаться ли мне к нему, списав все на страх перед его мачехой… С другой стороны, а чего мне ее бояться?

– А почему мы ее боимся? – прорвалось мое любопытство.

– Мы? – удивился Давыдов. – Я собирался вылезать, когда ты свалилась на меня с криком ужаса. Я подумал, что ты увидела привидение. А это всего лишь Фаина…

– Дорогая! – над нами прогремел голос Дуло. – Я вновь у твоих ног!

– Брям-с! – и над нашими головами словно кто-то уронил мешок с куриными костями.

– Не можем же мы вылезти в такой ответственный для Степана Терентьевича момент, – прошептала я на ухо Давыдову.

– Почему? – удивился он.

Вот бесчувственный чурбан!

– Он объясняется твоей мачехе в любви, – предположила я.

– Раз он ее жених, – резонно заметил Давыдов, – то объяснился ей раньше.

– Тогда она на что-то обиделась, и он повторяет свои клятвы.

– Очень хорошо, если он не успеет поклясться этой мегере…

– Нет! Мы не должны мешать влюбленным, Артур!

– Тише, не кричи.

– Я говорю шепотом.

– Ты кричишь шепотом. Прямо мне в ухо. Боюсь, мою барабанную перепонку уже сдуло.

– Господин Дуло, – раздался ледяной голос Фаины Борисовны прямо над люком, – разве я вам не доходчиво объяснила? Между нами ничего не может быть общего. Ничего.

– Точно, поругались, – прошептала я.

– Но как же так, дорогая Фаина Борисовна, – пролепетал тот. – Я надеялся…

– Вы зря надеялись.

– Вы были так добры, и я посмел подумать…

– Зря посмели.

– Разве я мог предположить…

– Зря предположили… Я люблю и всегда любила только одного мужчину – своего супруга… И знаете что, Степан Терентьевич? Я не хочу больше говорить об этом. Посмотрите лучше, в каком состоянии охотничий дом!

– Да, крыша подтекает…

– Мне плевать на крышу! Посмотрите, здесь все перевернуто вверх дном!

Ага. Я же говорила Давыдову, что убирать за ним не собираюсь, не настоящая жена, между прочим, чтобы горбатиться… Но какова мачеха! Говорит, что всю жизнь любила только одного своего супруга? Это кого же, интересно? У! Это Давыдова! Не моего, а его отца. Другого Давыдова. Сильно, ничего не скажешь.

– Они здесь были! – заявила Фаина. – Он здесь уже искал!

– А смысл? – сказала Дуло. – Мы все равно его опередили.

– Смысл в том, – гремел голос мачехи Давыдова, – что он мне соврал! Сказал, что приехал всего лишь для того, чтобы увидеться со мной.

– Сказал так, – прошептал Давыдов, оправдываясь. – Для того чтобы усыпить ее бдительность.

– И вы поверили, дорогая?!

– Я никому и ничему не верю!

– Железная тетка, – прошептала я.

– Он весь в своего отца. Тот тоже порядочностью не отличался…

– Ах ты, стерва, – засопел Давыдов, сжимая кулаки.

– Мог бы оставить все мне, – продолжала тем временем Фаина, даже не предполагая, что на самом деле у нее гораздо больше слушателей, чем ей кажется. – Вместо благодарности за то, что я отдала ему лучшие годы жизни, он затеял возню с письмом! Итак, что мы имеем?

– Ничего, любезная моя, – поддакнул Дуло.

– Не ваша, – возмутилась Фаина.

– А чья? – заинтересовалась я. Конечно, шепотом обращаясь к Давыдову.

– Ничего, – вздохнула Фаина. – В доме письма нет, в охотничьем домике тоже нет. Беседку мы разобрали и собрали заново. В бане перебрали каждое бревно. Осталась конюшня.

– Конюшня, – прошептал Давыдов. – Точно! Как я мог про нее забыть.

Я представила, как он ищет в стойлах ценный листок бумаги, и усмехнулась. Странные люди, ничего не понимают в поисках сокровищ.

Судя по всему, Дуло был со мной солидарен.

– Может быть, дорогая, все-таки наймем профессионального сыщика?

– Профессионального?! Чтобы он нашел и прикарманил все себе?! Вы в своем уме, Дуло?! Письмо дает право любому стать хозяином поместья. Любому! Даже вам, если вы меня предадите.

– Никогда! – пламенно пообещал тот.

Раздался чмок – Степан Терентьевич целовал ручку невесты. Впрочем, они вроде поругались. Или я ничего не поняла.

– Пурга кончилась, – сказала Фаина и застучала каблуками к выходу.

– Подождите, дорогая, – побежал за ней следом Дуло. – Я закрою вас от непогоды своим бренным телом!

Давыдов встал, опять ударился головой о потолок-пол и чертыхнулся.

Интересно, отчего я все время влюбляюсь в предсказуемых мужчин?

Он открыл люк, и в подпол хлынул свет.

– Пурга действительно закончилась, – сообщил Артур, выпрыгивая наверх. – Давай руку!

Я протянула ему руку, встав на какой-то ящик.

– Ящик! А в ящике смотрел?! – меня захлестнул азарт.

– Смотрел, – пожал плечами он. – Ничего нет.

Когда я выбралась, он повернулся ко мне и внимательно поглядел.

– Ты слышала, Кэт, что тот, кто найдет письмо, получит поместье?

– Слышала.

– И что?

– Что?

– Что скажешь на это?

– Хочешь, чтобы я соврала? Что найду письмо и отдам тебе?

– Все ясно.

– Ничего тебе не ясно! Я врать не стану. Найду и отдам!

– Не понял, – протянул Давыдов.

– Более бестолкового мужчину я еще в своей жизни не встречала! – припечатала я, повернулась и пошла к выходу.

– Подожди, Катя, давай договоримся…

О, прогресс, с Кэт он перешел на Катю.

– Нам не о чем договариваться. Капитолина принесет письмо тебе, а не мне.

– Почему ты так уверена в том, что оно придет по почте?!

Почему я уверена в этом? Не знаю. Просто я бы так сделала. Да и в романах наподобие этого обычно бывает. Собираются родственники на годовщину смерти хозяина, а тут им приходит бумага, в которой сюрприз – наследство уплыло от них к другому адресату. Или вот-вот уплывет, а чтобы этого не произошло, нужно переделать кучу дел. Или сделать всего одно, но такое, такое… Такое, как наше, – найти письмо.

– Хорошо, – согласилась я, – если отмести идею с почтой, – то другая нормальная идея – искать письмо в банках и нотариальных конторах тебе не приходила?

– Это первое, что пришло Фаине в голову, – усмехнулся Давыдов. – Поиски зашли в тупик, потому и стали искать в доме. Отец последний год болел и никуда не выходил.

Я не стала спорить, себе дороже. Хотя вариантов проиграла за пару секунд великое множество.

– Осталась конюшня, – кивнул в сторону хозяйского дома Артур.

Мы вышли на улицу, где нас сразу окатило прохладой. Мороз и метель очистили воздух, им дышалось легко и свободно. Артур обнял меня за талию и повел вперед. Я шла и думала, что готова вот так идти за ним на край света. Еще я думала, что мы с ним неплохо смотримся со стороны. И вместе нам хорошо, и его я никогда не предам. Если Капитолина принесет письмо мне, я его отдам Артуру.

Возле самого дома нас внезапно застал ледяной ливень. Мы вымокли и вымерзли до нитки. Визжа и смеясь, забежали в холл, где сидела Марина…

В нашем доме вдруг сидела Марина!

– Привет, – бросил ей Давыдов, снимая с себя сначала мокрую куртку, затем майку. – Ты ко мне? Подожди. Я пойду переоденусь.

– Ой-ля-ля, какие страсти, – прощелкала языком ему вслед она.

Я посмотрела, куда упирался ее взгляд. Ему в спину. В поцарапанную осколками спину!

– У тебя, деточка, острые коготки, – обратилась она ко мне.

– Я еще хорошо кусаюсь.

– Слушай, Кэт, а принеси-ка мне что-нибудь выпить!

Я только собралась ей сказать, что не прислуга и все в таком роде, как заметила на ней свою «дизайнерскую» майку и замолчала на полуслове.

– Выпить что-нибудь есть? – повторила Марина, требовательно глядя на меня, словно я ей за проданную майку должна прислуживать до конца дней.

– Сейчас принесу, – пробурчала я, не зная, как ей отказать.

Все-таки она купила за бешеные деньги тряпку. Да, я старательно выводила свекольные мотивы, но совесть меня все равно мучила оттого, что моя старательность была неравноценна ее затратам. Ладно, решила я, хоть выпивку ей принесу. Но больше ни-ни. Ничего больше. Ох, как же я ошибалась.

Глава 7

Кобыла что – пустое дело –

Она с конюшнею сгорела

К моей большой радости, Фаина не пригласила нас на ужин, сказавшись уставшей от повседневной суеты. К моему великому огорчению, ужинали мы в компании Марины, которая не собиралась покидать нас поздним вечером. Она сидела в глубоком вольтеровском кресле, принесенном из незанятой гостевой комнаты, и курила. Я поначалу решила ей сказать, что не переношу запах дыма, но подумала о том, что она совершила такой благородный жест – поддержала меня в стремлении начать дизайнерскую карьеру… И да, я теперь ей по гроб обязана!

Я пару раз кашлянула, но она не обратила на это внимания. А сидевшему рядом с нами Давыдову было на сигаретный дым глубоко наплевать. Хотелось бы думать, что на Марину ему тоже было наплевать, но я так не думала. Давыдов поглядывал на нее довольно часто и слишком задумчиво, чтобы полностью игнорировать свою бывшую подружку.

– Она засланный казачок, – прошептала я ему, когда мы перешли к десерту. – Сидит у нас и вынюхивает, что мы будем делать.

– А что, Катя, – воодушевился он, склоняясь к моему уху, – у нас намечается что-то интересное?

– Когда? – опешила я от его намека.

Разумеется, я не малолетка, чтобы не понимать, что подразумевает мужчина. К тому же ночь – это, прежде всего, время любви, а не чего-то там…

– Ночью, – он словно подслушал мои мысли.

– Ночью?

– Да. Разве сегодняшней ночью мы не идем искать письмо в конюшню?

– В конюшню?

Я нагнулась над столом и посмотрела на Марину, она сидела с другой стороны и, казалось, мирно ковыряла ложечкой взбитые сливки.

Вот нисколько не сомневалась, что это лишь повод затащить меня на сеновал. Я не могла поверить тому, что Давыдов и впрямь думает, что его отец, находясь в нездравом уме, спрятал там письмо Пушкина. Все-таки мой любимый мужчина романтик. Как приятно! Спрятаться на сеновале от любопытных глаз и…

Ну уж нет, никаких «и». Я не такая доступная, какой он меня себе вообразил. Пусть сначала, как положено, проведет букетно-конфетный период, а там я посмотрю, идти ли с ним на сеновал.

– Спасибо вам, господа, за компанию, – томно изрекла Марина, поглядывая на Давыдова. – А то прямо не знала, что делать! Фаина легла спать, а Дуло срочно вызвали к больному теленку. Не есть же мне в одиночестве. Я к одиночеству не привыкла. Возле меня всегда много мужчин, – она опять выразительно посмотрела на Давыдова, подумала секунду и добавила: – И женщин.

– А с Костиком что не так? – заинтересовалась я.

– С Костиком? – удивилась Марина. – Я не знаю, что с ним. Какое мне дело до двор…

И она словно поперхнулась, после чего растянула рот в улыбке.

– Мариночка, – прогремел Заславский, – я старый солдат и не знаю слов любви, но говорю, что счастлив оказаться с вами за одним столом!

Я могла бы заметить, что мой лжепапаша никогда не служил в армии и слов любви, благодаря театральным постановкам, знает предостаточно, но не стала. Отвлеклась на странную заминку. Почему Марина сказала про Костика, что он «двор»? Что это значит? Дворянин? Или изображает всего лишь голубую кровь, как Заславский? А что, ведь похож! Такой же мрачный, задумчивый и весь в себе. Наверное, поэтому Марина не принимала его в расчет. Или все-таки перед самой собой я должна быть честна, она до сих пор не теряет надежды вернуть Давыдова?!

Я посмотрела на Марину. Она ворковала с Заславским. Тот настолько увлекся роковой красавицей, что принялся ей декламировать монолог одинокого странника.

– Откуда это? – поразилась я. – Не помню такой пьесы.

– Я сам ее пишу, – похвастался Заславский, выпятив грудь. – Это будет революция на малой сцене!

– Уверена, что так и будет, – выразила уважение к собеседнику Марина.

– А знаете что, Мариночка, – обрадовался Заславский, – я вам вкратце расскажу весь сюжет!

– Когда?! – оторопела она.

– Сегодня ночью! Такая звезданутая ночь сегодня! Грех сидеть в комнате, нужно идти в сад и гулять.

– Откуда это? – напряглась я.

Обычно Заславский говорил заимствованиями. Я как-то сразу почувствовала, что не к добру он изменил стиль разговора.

– Это тоже мое!

– Божественно, – хмыкнула Марина.

Но Заславский принял все за «чистую монету».

– Все в сад! – прокричал он, и я с облегчением вздохнула. – Все в сад!

Фраза из телеспектакля…

– Мариночка, – Заславский впился в ее ладонь долгим поцелуем, – пройдемся!

А это уже не радовало.

– Отчего бы нам не прогуляться, – хмыкнула та и посмотрела на Давыдова.

И я посмотрела на него. Наши с ней взгляды встретились на его переносице, перехлестнулись как две шпаги, укололи друг друга и разошлись для того, чтобы зазвенеть металлом вновь. Давыдов остался совершенно равнодушным, за что я была ему безмерно благодарна. Удар шпаг остался висеть в воздухе.

Марина фыркнула и пошла с Заславским.

Не понимаю, вот чего иного она ожидала? Один раз бросила, предала своего мужчину, так глупо надеяться, что он поверит и даст второй шанс. Не за этим же она сюда приехала?! Мне гораздо приятнее думать, что ее истинной целью было письмо!

Мы остались за столом вдвоем. Я продолжала смаковать чай с сиропом из шиповника, искоса глядя на то, как Артур поглощает печенье. Одно, второе, третье… Нет, я не считаю обычно, кто сколько ест, но пятнадцатое как-то насторожило.

– О чем думаешь? – невинно поинтересовалась я, отодвигая от него вазочку с печеньем.

– О наследстве, – рассеянно ответил Давыдов, рукой шаря по столу в поисках печенья.

Он смотрел прямо перед собой, на уровне его глаз на каминной полке стояла фотография в рамке. На ней были сняты Артур и Олег Васильевич, веселые, довольные жизнью и собой.

– Зачем он это сделал, я не пойму.

– Вы разве не были с ним близки?

Я знала, что давить не стоит, но ведь было так любопытно!

– Разве я не говорил? Когда он собрался жениться на Фаине, я был против. Слишком мало времени прошло, как мама умерла.

– Ясно, – вздохнула я. – Как у всех. У большинства так бывает. Отцы и дети часто не понимают друг друга в таких случаях.

– Я его никогда не понимал. В последнее время…

– Фаина – настоящая стерва.

– Да, она довольно стервозна.

– Арчи, тебе следует ее опасаться…

– Не зови меня по-собачьи!

– Хорошо, Артур.

– Я никого не боюсь, кроме себя. Самый страшный враг человека – это он сам.

– А то я не знала, – я хмыкнула.

М-да, не лиричное настроение у моего мужчины. С каких это пор он стал моим? С тех самых, как я его увидела. Хватит мне колебаться по этому поводу. И точка.

– Пойдем!

Он встал и взял меня за руку. Как я люблю, когда он так властно меня ведет черте куда!

Мы вышли на улицу, где нас сразу захватила в плен густая черная декабрьская ночь. На небе не было ни одной звездочки! А как же Заславский?! Я за него испугалась, вдруг Марина решит с ним что-то сделать, чтобы избавиться от конкурента?! Как ни крути, все мы здесь конкуренты друг другу. Правда, бедный Иван Сергеевич вообще не знает, зачем он здесь находится. Вернее, зачем здесь находится Давыдов.

– Чернее черной черноты пустая пустошь пустоты!

Бодрый голос Заславского раздавался где-то рядом, значит, с ним пока все в порядке.

– Нужно незаметно пройти к конюшне, – прошептал Артур.

– Никаких проблем, дорогой. Кругом такая темнота… Слушай, а не могла Фаина специально отключить все фонари?! Взгляни, ведь ни один не светит! Светло лишь от окон домов.

– Это я отключил, – неожиданно признался Давыдов.

В другой бы раз я обрадовалась, но не сейчас. Хотя, возможно, я слишком драматизирую ситуацию?

– А в конюшне есть свет?

– Нет, она запитана от уличного освещения.

– Тогда нам нужно взять с собой фонарик.

– Я уже взял.

Боже, какая романтичная атмосфера! Я иду в кромешной тьме неизвестно куда, хрустя свежим снежком, ведомая самым лучшим мужчиной в мире! И мы идем тайком для того, чтобы предаться поискам… удовольствия… раритета, чтоб ему пусто было.

Наверное, я все-таки не тем озабочена. Меня наняли для другого. Для чего? Для того, чтобы я изображала жену, между прочим. А я ее отвратительно изображаю, если думаю о чем-то, кроме своего мужа.

Ладно, если отбросить в сторону романтичные и не очень бредни, то согласна ли я стать женой мужчины, который собирается стать состоятельным и несносным?! Это сейчас он лучший мужчина на свете, а когда получит наследство, вдруг изменится? Посчитает меня не ровней и все такое в этом духе. Стоит ли мне помогать ему искать это дурацкое письмо при таком раскладе?!

– Ты вся дрожишь, – прошептал Артур и обнял меня. – Ночь прохладная.

– Ага, – еще бы мне не дрожать! Такое надумала, что мурашки пробежали по телу. – Холодно.

– Сейчас согреешься, – и Артур втолкнул меня в теплое помещение, пахнувшее сеном и луговыми цветами.

Луговые цветы пахнут солнцем, ветром и свободой. Я их люблю потому, что считаю себя похожей на полевую ромашку, растущую на самом краю поля, у дороги. Шел мимо путник – Давыдов, наклонился и сорвал меня. И попала я в его теплые руки…

– Что ты делаешь? – прошептала я, чувствуя себя зажатой в тесных объятиях.

– Тиш-ш-ш-ше. Мы здесь не одни.

– Конечно, не одни. А сколько их?

– Не знаю, возможно, двое. Или трое.

– И все жеребцы?

– Ты имеешь в виду меня? Или кого-то еще? Странные фантазии.

– Ничего странного, мы же на конюшне!

– Да нет здесь лошадей. Фаина, лишь только отец умер, сразу от них избавилась.

– Почему?

– Потому что я их любил. Особенно Грома. Продала его соседу за копейки. Он был слишком норовистым, никого не подпускал.

По тому, с какой грустью Артур рассказывал о лошадях, я поняла, он их действительно любил. Понятно, что мачеха не стала тратиться на слишком дорогое удовольствие пасынка и распродала коней. Не хотелось думать, что она сделала это назло Артуру, видно, денег не хватило. Содержать конюшню в наше время довольно затратно.

– Ш-ш-ш-ш-ш, – прошуршало возле меня.

Я чуть не заорала!

– Мы тут не одни…

– А что я говорил!

– Если это мышь, то я умру.

– Ты боишься мышей?!

Сейчас тебе признаюсь. Да, милый, я до ужаса боюсь мышей. Мой самый страшный кошмар – мышь залезла мне на грудь и скрестила лапки на животе, прикидывая, откуда меня начать кусать.

– Не так, чтобы очень, просто они противные такие.

– Здесь нет мышей.

– Фу-у-у…

– Здесь только крысы.

Ого-го! Мой самый страшный кошмар – крыса залезла… Этого вполне достаточно!

– Боишься крыс, Катя?

Катя, Катя, Катя… Он назвал меня Катей, как мило с его стороны. Крысы? Да фиг с ними. Пусть повторит еще: Катя, Катя, Катя…

– Катя? Ты меня слышишь?

– Скажи еще…

Я уткнулась ему носом в грудь.

– Слышишь?

– Нет, не это…

– Что с тобой?

Не назвал.

– Ничего.

Я отошла от него и прислушалась. Шуршание раздавалось где-то поблизости, и это явно шумел не человек. С другой стороны, я не могла показать, что боюсь крыс. Бывают такие моменты в жизни каждой девушки, когда ей обязательно нужно сохранять хладнокровие и выдержку, не хуже самого бесстрашного мужчины.

Очертания внутреннего убранства конюшни показались под слабым светом фонаря мрачными и таинственными. Никаких стогов сена и в помине не было, одни пустые стойла и посредине небольшая площадка.

– Здесь есть шкаф, – прищурился Артур. В свете фонаря его лицо казалось мне суровым и жестко очерченным, как у профессионального сыщика. – В нем хранились лекарства для коней. Всякие сборы, мази, настойки.

И он прошел куда-то в темноту. Вернее, он-то прошел вперед, освещая себе путь фонариком, а я осталась стоять в темноте. Сразу обострилось чувство опасности. Словно какое-то десятое чувство открылось!

– Бам-с!

Входные двери конюшни проскрипели и захлопнулись от порыва ветра.

– Нашел! – обрадованно прокричал Артур, – Катя, иди ко мне!

Катя, Катя, Катя… У меня красивое имя, однако.

Только сейчас не об этом следовало думать. Я прошла к окну, оборудованному чуть ли не под потолком деревянного строения, и прислушалась. Действительно, на улице поднялся сильный ветер, в небе замелькали снежинки. Декабрьские метели не редкость для наших мест, по идее я должна была к ним привыкнуть, но не могла.

– Люблю грозу в начале мая, – прошептала я бессмертные слова Тютчева наперекор стихии и пошла на голос Артура.

– Я нашел письмо! – он кивнул на открытый ящик какого-то сооружения, гордо именуемого шкафом. – Я его все-таки нашел!

Я пригляделась туда, куда он светил фонарем. Обычный конверт лежал на стеклянной полке в застекленном отделении шкафа, запертом на висячий замок. Хороша же охранная сигнализация у раритета! Раз плюнуть, чтобы его оттуда достать.

– Зря думаешь, что это легко, – усмехнулся Артур. – Стекло непробиваемое.

– Зачем? Кому это было нужно?

Вместо ответа он стал пытаться открыть замочек. Я в это время разглядывала конверт. Неужели в нем мое несчастье? Богатые мужики такие вредные! Заносчивые эгоисты, денно и нощно думающие только о своем капитале. Зачем мне такой мужчина?! Зачем мне такой Давыдов?!

Я представила нашу с ним семейную жизнь. Начала почему-то с того, что Давыдов запретил мне видеться с Заславским и Вандой Вольфовной, сказав, что это негативно воспримет его ближайшее окружение. Я попыталась объяснить ему, что его ближайшее окружение – это я, и никто больше нам не нужен, но внезапно поняла, что это я ему не нужна. И стало так больно, так больно… И в горле запершило, и грудь сдавило спазмом, воздуха стало не хватать…

– Фу, чем-то пахнет, – вздохнула я, очнувшись от своих горестных мыслей.

– Разве? – Артур возился с замком, ни на что другое не обращая внимания. – Подожди, сейчас открою. Посвети лучше мне фонарем… Еще немного, еще чуть-чуть…

В конюшне явно чем-то пахло. Сначала этого запаха не было, он стал распространяться сразу после того, как захлопнулись двери. Ну, правильно, вонь перестала выветриваться, и все дела. Нужно пойти и открыть двери. Но я одна это сделать не смогу, они тяжелые и до них еще нужно в этой темноте дойти. А Артур сейчас занят, не может он бросить это злосчастное письмо и броситься мне на помощь!

– Катя, не отвлекайся, свети прямо!

Ему это письмо дороже всего на свете?!

– Я не настаиваю, Артур, но у меня уже глаза от этого запаха режет.

– Действительно, воняет дымом. Открой дверь!

– Не могу.

– Катя, ну что за «не могу», в самом деле?!

– Не могу потому, что я свечу тебе!

– Солнышко мое ясное, как же мне с тобой хорошо, – довольно пропел увлеченный делом Артур.

В любое другое время я бы обрадовалась, но сейчас у меня полились слезы. Едкий дым буквально выедал мне глаза.

– Артур, милый, ты только не волнуйся, – сказала я нарочито твердым, спокойным голосом. – Только мне кажется, что конюшня горит!

– Что?

– Конюшня запертой была, а в ней кобыла умерла…

– Катя, я рад, что ты поешь. Кстати, у тебя приятный голос.

– Скажи мне еще что-нибудь приятное, милый…

Я всхлипнула. Разве я могла предположить, что он променяет меня на кусок бумаги, пусть даже раритетной?!

– Катя!

– Очень приятно, да.

– Катя! Что ты сидишь?! Мы же горим!

– Я только что тебе об этом сказала.

– Не время устраивать разборки, – Артур вскочил так быстро, что я уронила фонарь. – Видишь окно?! Двери – напротив него! Пробирайся быстрее!

– А ты?

– Я сейчас еще немного попытаюсь…

– Я без тебя не пойду!

– Катя! Как ты смеешь меня не слушаться?!

– Не пойду, да. Я не смогу открыть двери, они тяжелые. И я не хочу, чтобы ты тут оставался.

– Огня не видно, он еще далеко…

– Артур! Что ты говоришь?! Конюшню подожгли! Мы горим, а ты думаешь о письме?! Да ни один раритет в мире не стоит человеческой жизни! Тем более – двух.

Я схватила его за руку и потянула за собой. Он нагнулся, поднял фонарик, чертыхнулся… Ах, как мне все же нравится эта его милая привычка…

И тут мы увидели огонь.

А в нем – живого человека!

Он плясал среди вспыхнувших остатков сена, бодро перебирая ногами и отмахиваясь от дыма.

– Костик! – узнала я танцующего поджигателя. – Что ты тут делаешь?!

И, глотнув дыма, закашляла.

– Костик?! – взревел Артур, бросаясь к нему. – Какого дьявола ты тут делаешь?!

Он схватил студента за шкирку и потащил к выходу.

– Катя! – рявкнул мне. – Иди за мной!

Чего уж – иди, я побежала.

Нам удалось открыть дверь благодаря тому, что на улице стоял крепкий мороз, и металлическая ручка не успела раскалиться добела.

– Там письмо! – трагически простонал Костик, коленками рухнув в снег, словно собирался молиться сгорающей святыне.

– Быстро пошли отсюда, – скомандовал Артур, поднимая его. – Пламя в любой момент может перекинуться на нас!

– Да, – поддакнула я своему нанимателю, – мы слишком близко стоим от очага пожара!

– Вы не понимаете, – стеклянным взглядом одарил нас Костик. – Там письмо Пушкина! Его все ищут.

– Уже нет, – пожала я плечами и подхватила Костика под руку, под вторую его подхватил Давыдов. – От него осталась незаметная горстка пепла.

– У! – взвыл студент.

И его полный нетеатрального трагизма стон пронесся над пожарищем, озарившим окрестности.

Мы оттащили Костика к господскому дому и встали, пытаясь выровнять дыхание. Все-таки тяжело идти, надышавшись всякой гадости. К этому времени отовсюду высыпали остальные. Заохали, запричитали, кинулись вызывать пожарных.

А я подумала о том, что иногда нужно бояться своих желаний – они исполняются мгновенно. Только засомневалась, а нужен ли мне богатый испорченный мужик, как сразу его богатство сгорело синим пламенем. Но оно-то ему нужно! Неужели гораздо больше, чем я?! Я повернулась и пристально посмотрела на Давыдова.

Он не казался опечаленным или как-то еще трагически переживающим потерю.

– Хорошо, что там уже не было Грома, – произнес Артур и повернулся ко мне. – И хорошо, что мы успели выбраться.

Обнял меня за плечи, прижал, поцеловал в пропахшую дымом макушку и повел в гостевой домик.

– Я не поняла, – как-то неестественно произнесла увидевшая нас Фаина, – что произошло?!

– А что тут непонятного? – развел руками Заславский. – Все хорошо, прекрасная маркиза, все хорошо, все хорошо!.

– Вот именно, – бросила я, не оборачиваясь. – Все хорошо!

Конечно, я вредное создание. Нужно же было уколоть и без того растерянную и испуганную Фаину, находясь в крепких объятиях мужчины, который фактически спас мою жизнь! Или я ему спасла?! Опять все запуталось! В любом случае, мы спасли бестолкового Костика. И это нас должно обязательно как-то сблизить.

– Я не поняла, – подбежала ко мне Фаина, хватая за руки, – она сильно пострадала?! Почему ты в нее так вцепился?! Что у нее?!

Неужели она ревнует своего пасынка ко мне, к его настоящей жене, хмыкнула я. Ну или почти настоящей. Тут дело не в нюансах произношения.

– Срочно ведите ее в дом и уложите на мою кровать! Вызовите врача! Ребенок не должен пострадать!

Фаина отдала приказ, и меня тут же подхватил на руки… Дуло.

Мило! Ничего не скажешь!

– Я не ребенок! – возмутилась я. – Я совершеннолетняя!

– А он там, – подмигнул, кивая на мой живот Артур, – пока еще нет.

Забыла! Забыла, что я считаюсь беременной.

– Ах, – я демонстративно схватилась за живот, – моя тройня! Они надышались гарью…

Больше ничего сыграть мне не дали. Заславский помог Дуло оттащить меня в спальню к мачехе. И я толком не увидела разбирательства, в ходе которого прибывшие огнеборцы выясняли, кто, зачем и в отместку кому поджег конюшню.

Я приняла душ, тщательно вымыла волосы, переоделась в то, что нашла, надеясь, что Фаине это не слишком нужно. И упала в постель.

Конюшня тем временем замечательно догорала. Я лежала на втором этаже и любовалась отблесками ее сияющего пламени. Все-таки хорошо, что там не оказалось лошадей. Одно дело сгорел пустой сарай, и совсем другое, если бы пострадали живые существа. Ну, Костик не в счет.

Оказалось, правда, что Костик в этом деле был замешан целиком и полностью. Как я узнала позже, выпытав у своего мнимого папочки Заславского: наш Константин берет гитару и тихим голосом поет… Нет, все было гораздо хуже. Костик не нашел лишнего фонаря, а у его мобильного телефона, который нормальные люди обычно используют для освещения потемок, закончился заряд, и он решил обыскать конюшню с помощью свечки. Возможно, он не искал, а, возможно, что лишних фонарей и мобильников действительно в доме больше не было. В любом случае, он зажег свечку в конюшне, по привычке отбросил спичку в сторону…

Люди! Кладите использованные спички себе в карман! Уж пусть лучше пострадают ваши никчемные органы, чем случится непоправимое. Эту доходчивую и простую мысль бывает очень тяжело донести до мужчин. Они отчего-то считают непоправимым, если у них пострадает один никчемный орган.

Таким образом, благодаря Костику мы лишились возможности дальнейшего поиска ценного письма, дарующего его владельцу поместье. Мне было обиднее всего! Все уже давно знали о письме и за ним охотились, а я только узнала и сразу лишилась возможности поучаствовать хотя бы в процессе! Поместье мне на фиг было не нужно. Но сама идея того, как я нахожу письмо и с гордым и независимым видом передаю его Давыдову, нравилась безумно. Фактически эта идея составляла мою последнюю, увы, несбыточную, мечту.

Долго валяться я себе не позволила. Как только до меня дошло, что прибывший доктор разоблачит мою лжебеременность, то сразу вскочила с постели и побежала к себе. Пробираясь по темноте, освещенной ярким всполохом догорающей конюшни, я слышала отдаленные голоса.

– Охваченный огнем шифер, многоуважаемые господа погорельцы, – рассказывал бравый пожарный в это время зевакам, среди которых стоял Давыдов, – представляет собой катастрофическую опасность. Разлетаясь на тысячи осколков, он убивает наповал лошадь!

– Как капля никотина, – страдальчески изрек Костик, поддерживаемый за руки Заславским и Дуло.

– Потому с крышами, где в качестве укрывного материала используется шифер, мы предпочитаем дел не иметь!

– Почему это? – возмутилась Фаина. – А если крыша горит? Вы обязаны ее потушить!

– Вашу крышу уже ничего не спасет, – благоразумно не стал вступать с ней в прения огнеборец.

Я проскрипела снегом чуть тише, стараясь передвигаться на цыпочках. Но предательский кашель меня выдал. Все-таки дымом я надышалась. Бедный мой будущий ребенок! Если он когда-нибудь будет, конечно.

– Екатерина?! – возмутилась Фаина, оторвавшись от созерцания ущерба. – Ты почему не в постели?!

– Я отлично себя чувствую! И вообще…

– И вообще, – тут же активизировался пожарный, – с этой гражданочки мы еще показания не снимали…

– Я не помню ничего, – отмахнулась я, – была не в себе. И не помню, где и была-то. Просто пришла посмотреть, что вы тут делаете…

Мой чистый, ухоженный вид говорил сам за себя, так что больше ко мне не приставали. Артур снял с себя куртку и накинул на меня, показав в сторону нашего домика. У него было мерзопакостное настроение, так что я решила не усугублять. Промолчала, что поверх Фаининой шубы из шкурок нерожденных ягнят его куртка смотрится лишним аксессуаром. Я догадалась, что этот жест он произвел инстинктивно – на уровне подсознания защитил свою женщину от холода. И ничего, что она в шубе и куртке, а он теперь в одном пуловере…

Какой благородный мужчина!

– Замерзнешь! – возмутилась Фаина, глядя на Давыдова, и…

Она сняла с Дуло дубленку и накинула на плечи пасынку.

– У вас что здесь, – не понял пожарный инспектор, – эстафета передачи верхней одежды?

– Да, – возмутилась Марина, глядя на все эти трогательные отношения, – не пора ли нам всем перейти в дом?! Декабрь все-таки, явно не лето!

– А конюшня? – простонал Костик.

– Ребята делают, что могут, – вздохнул инспектор.

Что мог поделать один-единственный экипаж, прибывший на место пожара с явным опозданием?! Ровным счетом – ничего. К тому же по невероятной традиции у них не оказалось в машине воды. Пока нашли пожарный гидрант, пока размотали рукава и шланги… Пожарные возились без особого энтузиазма, понимая, что от них больше ничего не зависит.

– Мы спасли соседние постройки от переметного пламени! – торжественно подвел итог работы своей команды инспектор. – Претензии есть?

– Мы с вами потом разберемся, – процедила Фаина.

Все это я уже слышала буквально спиной.

– А-а-а-а! – закричал внезапно Костик, с силой буйнопомешанного вырвался из рук Заславского и Дуло, промчался мимо меня, едва не сбив с ног.

– Ты куда, студент?!

Можно было сразу догадаться, чего спрашивать-то? Костик несся на остатки шкафа, стоявшего в конюшне. Бедолага, шкафчик – это не несгораемый сейф! Все, что в нем было, наверняка сгорело.

– Ах ты гад! – прокричал огнеборец и понесся за ним следом.

Под шумок я вернулась обратно, сняла куртку и отдала ее Давыдову. Он молча снял дубленку и отдал ее Дуло.

– Если письмо было там, оно, несомненно, сгорело, – заметил Дуло.

– Ключевая фраза, – прищурился Давыдов, – «если письмо было там».

– Завтра новогодняя ночь вообще-то, – как бы невзначай заметила я.

– Принеси мне выпить! – тут же отреагировала Марина, хватаясь за горло, словно ее начали душить.

Сейчас, разбежалась! Вот стерва! И зачем я только взяла у нее деньги за немыслимо красивую дизайнерскую футболку?!

– Я принесу, – выручил меня Дуло. – А еще лучше, Мариночка, пойдемте в дом. Простудитесь еще…

– Чего это она? – спросил Заславский у Давыдова, когда они ушли.

– Срок, – пожал плечами Артур. – Катя напомнила о том, что срок истекает 31 декабря. Если первого января письмо не будет представлено заинтересованной общественности, поместье отойдет в пользу…

– Бедных! – обрадовалась я.

– Как бы не так, – хмыкнул Артур. – В пользу довольно богатого сообщества полуподпольных миллионеров.

– Почему? – ну, это мой любимый вопрос.

– Потому что мой отец был довольно большим оригиналом!

– Зачем ему все это нужно? – нахмурился Заславский.

– Если бы я знал, – развел руками Давыдов.

– А я знаю! – сказала я. – Если бы вы не поодиночке искали, а собрались и приложили совместные усилия, то поиски давно бы уже увенчались успехом! Одиночки никогда не выигрывают.

– Тем не менее, – хмыкнул Давыдов, – олимпийский марафонец всегда один!

– Не правда, за его плечами целая команда, помогающая ему победить!

– Ты не замерзла? – внезапно сменил тему он.

– У меня теплая шуба. Фаинина. Как думаешь, она будет сильно возмущаться?

– Ничего страшного, куплю ей новую.

Ей?! А почему не мне?! Своей-то жене!

– Иди в дом, дщерь моя! – торжественно подпихнул меня Заславский. – Я отвечаю перед Вандой за твое драгоценное здоровье. Ибо все, что случится с тобой, она обязательно спишет на меня! Будур, дочь наша! Цигель, цигель, айлюлю.

(Непередаваемая игра слов из советских кинофильмов.)

Ну, спорить с ним – себе дороже. К тому же пожар уже унялся, боевой состав пожарной машины сматывал удочки… вернее, рукава и прочие бесполезные принадлежности. Я вздохнула и пошла к себе в комнату.

Через полчаса, когда пожарный расчет с въедливым инспектором уехал, поймали Костика. Так как наш дом был ближе всего к месту пожара, разбираться с ним пришли именно в нашу гостиную.

– Костик, – елейным голосом говорила Фаина, – будь хорошим мальчиком! Разожми свой грязный кулачок. Покажи тете, что ты нашел!

– Фигу вам, – обрадованно отвечал тот, крепко сжимая эту самую фигу.

– Придурок! – нервничала Марина. – Ты все равно должен показать письмо заинтересованной общественности!

– Дамы, умоляю вас, давайте не будем ссориться! – суетился рядом Дуло. – Возможно, что у него там вообще ничего нет!

– Есть! – возмутился Костик. – Я его нашел! Шкаф сгорел не полностью, а частично.

– Костик, дорогой, разожми кулачок…

– Придурок, если ты сейчас мне не покажешь, я тебя убью!

– Вас посадят, – криво ухмыльнулся студент. – А я все равно не разожму!

– Ребятки, давайте щекотать ему пятки! – глубокомысленно изрек Заславский.

– Это страшная инквизиторская пытка, – сузила глаза Марина. – Начинайте, маркиз!

– С какой начать, госпожа? С левой или правой?

– А есть принципиальная разница?

– Конечно! Левая пятка связана с правым кулаком, правая, соответственно, с левым.

– Костик, разожми кулачок по-хорошему! Послушай свою тетю.

– Вы мне не тетя! Вы мне – никто.

Совсем сдурел, подумала я, перестав подслушивать у приоткрытой двери и собираясь спуститься вниз. От родных отказывается!

– В каком это смысле? – сразу заинтересовался Давыдов.

И он там!

– В прямом, – шмыгнул носом Костик. – Она меня купила за гроши! Чтобы я изображал ее родственника, потому что на самом деле у нее никого нет! А теперь и ничего не будет. Все будет у меня. Я теперь новый владелец поместья! Слышали все?! Видели?!

– Дурашка, – пропела Марина, – и что несет… Не в себе. Давайте, Степан Терентьевич, снимайте с него обувь!

– Вы не имеете права! Я новый хозяин…

Мне отчего-то было жаль Костика. Наверное, где-то в глубине души он хороший человек. Но это письмо сделало его полным придурком, Марина права. Богатство часто до неузнаваемости портит людей. Ну мне, как романтической дурочке, дороже всех богатств на свете, конечно же, любовь.

Через пять минут все было закончено. Я даже спуститься не успела. Дуло пощекотал Костику левую пятку, и тот, мучительно хихикая, раскрыл правый кулак. Там был зажат клочок бумаги, изучением которого решили заняться следующим утром. На оставшиеся пару часов сна клочок бумаги поместили в несгораемый сейф в гостиной дома.

Глава 8

Но Вам судьба, как видно из каприза, еще сюрприз преподнесла

Утро следующего дня началось для меня ровно в полдень. В канун новогодней ночи я обычно спала гораздо меньше, возникали непредвиденные дела или просто торчала на работе. В это время в театре игрались елки-утренники для юных зрителей. Как там Ванда? Как она одна справляется с костюмами? Артисты такие неуклюжие и неловкие! Всякий раз норовят что-нибудь порвать, зацепить и растянуть по швам. За ними постоянно приходится подшивать.

Я сладко потянулась в постели и прислушалась. В доме стояла тишина. Я бы назвала ее зловещей, но для этого недоставало парочки фактов: письма и собственно того, кто его нашел. В смежной комнате, а я уже встала, прокралась на цыпочках и подслушала, приложив ухо к двери, тоже мышь повесилась. Пришла мысль, что родственнички наконец-то разобрались со своим наследством, которое нашел Костик, и празднуют это событие в господском доме.

Костик! Он признался, что Фаина ему никто! Какой интересный факт. Я не успела подумать об этом вчера. А ведь и Дуло Фаине никто! Мы с Давыдовым подслушали разговор, когда она призналась, что всю жизнь любила одного-единственного мужчину. Конечно, если старший Давыдов был таким же харизматичным бруталом, как его сын, то я искренне понимаю эту женщину. Но тогда почему она представляла Дуло как своего жениха, а Костика – как племянника? Боялась предстать перед нами одинокой страдалицей по прошлому счастью? Вряд ли Фаина волновалась о том, какое впечатление произведет на меня. Скорее всего, весь этот театр был задуман для пасынка. А Артур Давыдов между тем сам одинок до неприличия, раз нанял меня и Заславского. Хорошая семейка! Милые люди, ничего не скажешь. Все друг другу врут. И в эпицентре этого вранья – я! Беременная сразу тройней.

Я схватилась за свой живот. Он чувствовал себя прекрасно и угроз для своей владелицы не представлял. Наспех накинув то, что попалось мне под руку, – джинсы и блузку, я поспешила спуститься вниз. По мере того, как я спускалась, дом оживал разными голосами.

– …овса четыре кило! – говорил мой мнимый папаша маркиз Заславский.

– Кило… метров здесь написано! Километров, – не соглашался с ним Дуло.

– Это рука Пушкина, – стонал Костик, – я ее узнал.

– Ничего подобного, – возражал Давыдов, – рукой поэта тут и не пахнет. Бумага серая!

– Это потому, что она горела…

Мужчины склонились над грязным куском записки и пытались понять, то ли Костик нашел или судьба опять жестоко посмеялась над ним. Я хихикнула. Ну, не верю я в то, что достается слишком легко и просто!

– А-а-а! Катя? – бросил на меня рассеянный взгляд Давыдов. – Уже проснулась? Будь добра, сходи в дом к Луше и попроси ее накрыть у нас стол.

– Как успехи? – я кивнула на стол.

– Ничего не понятно, – отмахнулся Давыдов.

– Руки оторвать тому гаду, который писал эту записку! – в сердцах признался Дуло.

– Они забыли алфавит, – презрительно поморщился Костик. – Тут все понятно!

Оставив мужчин наслаждаться разгадкой тайны, я набросила дубленку и вышла на улицу.

– Мороз и солнце – день чудесный, – продекламировала я Пушкина, вдыхая полной грудью свежую красоту зимнего рая.

– Отвратительный день! – возле нашего дома появилась Марина в длиной белой шубе. Она укуталась в нее и подняла воротник. – Столько усилий коту под хвост! Костик нашел не то, что нужно. Или то?

Она с нескрываемой надеждой посмотрела мне в глаза. Я пожала плечами.

– Значит, – процедила Марина, – убедительных доказательств все еще нет! Принеси мне что-нибудь поесть!

Отдав это четкое распоряжение, она не потрудилась обойти меня на узкой тропинке, и мне пришлось шагнуть в снег! Какое свинство, подумала я. Стоит лишь взять чьи-то деньги, как этот человек сразу начинает вести себя так, словно ты ему должна как минимум жизнь. Нужно будет отдать ей деньги! И сказать, что свою дизайнерскую майку я просто дарю.

Пропустив Марину, я выбралась обратно на дорожку и отряхнула сапоги от снега.

– Что там, Екатерина?!

Ну, разумеется! Следом за Мариной шла Фаина. Я демонстративно встала обратно в снег.

– Я так и думала, – прищурилась она, разглядывая мое бесстрастное лицо. – Пойду, проверю сама. Скажи Луше, чтобы накрыла стол в гостевом доме!

А я зачем иду, интересно?

– Луша! – я закричала с порога, начав внезапно торопиться. – Хозяйка сказала, чтобы ты перенесла завтрак в гостевой дом! Луша, ты где?!

Мне не терпелось вернуться обратно. Они там все, и все заняты чем-то интересным! И такое впечатление, что решили отделаться от меня, отправив к помощнице по хозяйству.

– Добрый день, новобрачная!

Я вздрогнула от неожиданности. Голос раздался у меня за спиной. Там была входная дверь. Надеюсь, это не маньяк, озабоченный уничтожением счастливых молодоженов. Я повернулась. Нет, это был не маньяк, с чего бы это мне вдруг показалось, а почтальонша Капитолина.

– Я принесла, – она мне подмигнула.

– Давайте! – обрадовалась я.

– Здрасьте вам всем, – не вовремя выкатилась Луша из кухни.

Рука Капитолины, держащая письменную корреспонденцию, застыла в воздухе. Она, видимо, собиралась торжественно описать большой эллипс, ну, как все почтальоны это любят – пригласить станцевать или что-то в этом духе… Но Луша помешала. Подпрыгивать за письмами мне показалось как-то неудобно. Я скорчила физиономию почтальонше, которой вроде бы доходчиво показала, чтобы она руку с письмами опустила вниз.

– Зуб болит? – поинтересовалась та участливо.

– Нет, мозги у некоторых, – пробурчала я, вращая глазами на почтовую корреспонденцию.

– А я тут почту принесла! – торжественно объявила Капитолина и руку опустила на журнальный столик.

Писем десять, прикинула я стопку.

– Как будто ты могла принести что-то другое, – хмыкнула Луша.

Десять писем, среди них вполне может оказаться то самое! Настоящее и ценное, тогда и мне цены не будет.

– Пойдем, – кивнула Луша почтальонше, – чаем напою. А вы, Екатерина Ивановна, не беспокойтесь. Передайте хозяйке, что через полчаса все будет сделано.

Как она это успеет, мне было наплевать. Но то, что она стоит и ждет, пока я уйду – бесило однозначно. И еще улыбалась при этом! Словно чувствовала, что мне очень хотелось прихватить все письма с собой. Я посмотрела на Капитолину, она в это время мне подмигивала всей краснощекой физиономией. Что бы это значило? А, я же пообещала ей деньги за письмо. Придется отдать, мой бюджет потянет такую сумму… И на всякий случай я улыбнулась. Пока тянула улыбку, искала повод задержаться и передать деньги. Второй раз возвратиться сюда незамеченной не получится – на входе дебильный колокольчик не даст проникнуть тихо и без проблем.

– Ну, так я пошла, – сказала я, опуская глаза в пол.

– Идите, Екатерина Ивановна, – сказала Луша.

– Ой! – крикнула я… какой все-таки талант пропадает в этой богом забытой провинции. – Смотрите! Там… крыса!

– Где?!

– А-а-а-а!

– Туда побежала! Туда! На кухню!

Луша, задрав юбки, резко освободила холл. Я спокойно передала купюру почтальонше, которая тут же с довольным видом поспешила за Лушей, сгребла в карман дубленки письма и пошла к выходу. Находчивость всегда следует проявлять в небольших дозах. Передозировка чревата подозрениями во вранье.

Любопытство – моя основная прогресс-черта. Любопытные люди – это толкачи нашего современного общества. Без их любознательности мир окрашивался бы только в серые тона и казался пустым набором бессмысленной ерунды. Можно было еще порассуждать над этим интересным моментом, но письма жгли карман. Я решила хотя бы посмотреть адреса отправителей. Остановилась под окнами библиотеки и принялась читать надписи на конвертах.

Разумеется, это мне ни о чем не сказало! На первый взгляд – обычные поздравления к Новому году. Оставалось надеяться, что внутри одного из них точно лежит то, что весь коллектив Давыдовых и к ним примкнувшие разыскивают который день. Я отошла под елку и стала на ощупь отделять толстые конверты от тонких. Через пять секунд у меня замерзли пальцы. Еще через пять секунд я поняла, что конверты все толстые. В каждом лежит или открытка или еще что-то. Тогда я решила вернуться к себе в комнату, закрыться и просмотреть все содержимое писем.

Мужчины, а с ними еще и две женщины сидели за столом в гостиной нашего дома и спорили. Когда я зашла, все затихли. Но, увидев, что это я, опять перешли к бурному выяснению отношений. Я помахала им рукой, сказала, что через полчаса мы все наконец-то поедим, и побежала к себе наверх. Если кто-то и заметил, что я не сняла дубленку в прихожей, то промолчал. А может, никто и не заметил, что очень хорошо.

Я закрыла дверь двумя стульями и уселась на кровать. Достала письма и углубилась в их изучение. Я не могла их разорвать как попало, ведь ненужные, а такими окажутся все минус одно, придется вернуть на журнальный столик.

Мама дорогая! Из десяти писем, адресованных Фаине, девять оказались банальной рекламой! Я-то думала, что ее кинулись перед Новым годом поздравлять друзья и хорошие знакомые! Ничего подобного. О ней 31 декабря вспомнили косметические салоны, спа– и фитнес-центры. И только одно письмо было от какой-то древней приятельницы. Судя по штампованным выражениям, она перед каждым новогодним праздником производила массовую рассылку поздравлений всем своим бывшим подругам.

И это было все! То есть больше ничего. Никаких намеков, никаких поэтов, никаких шифров и загадок. Того, одного-единственного письма не было и в помине. Я как-то даже стала сомневаться, а существует ли оно на самом деле. Не трюк ли это почившего в бозе хозяина дома, чтобы скрасить унылое существование своих оставшихся счастливо доживать наследничков?!

Только я подумала, что этой блестящей мыслью нужно будет поделиться с Артуром, как за дверью раздались его шаги.

– Катя, спускайся к столу, – позвал он.

И отчего эта простая фраза показалась мне приглашением в загс! Правда, сдобренным какой-то грустью и безысходностью. Письма-то нет!

– Письма нет, – нервно повела плечиком при моем появлении Марина. – Нигде! Это что, идиотская шутка?! Сегодня последний день поисков! Кому достанется поместье?! Давайте вызовем адвоката!

– Он сам к нам приедет первого января, – вздохнула Фаина.

– Я настаиваю на том, что письмо сгорело, – всхлипнул Костик.

– Смею вас заверить, молодой человек, – встрял Заславский, – что это была записка. Вполне возможно, довольно старая, прошлого века, но не старее. Пишите письма, сэр, пишите письма!

– Вы были сегодня на конюшне? – тяжело вздохнул Степан Терентьевич. – Удручающая картина.

Наверное, он решил поменять тему разговора. Но я бы на его месте воспользовалась чем-то менее трагическим.

– Ах, – вздохнула Фаина, – моя конюшня!

И осеклась, потому что вспомнила, что сегодня последний день всего того, что она привыкла считать своим.

– И зачем отцу только это понадобилось? – пробурчал Артур, явно жалея мачеху.

Это было уже что-то новенькое!

Только я перестала ревновать его к Марине, на уме у которой было только поместье и ничего другого, как неприятность подкараулила меня с другой стороны. Я всегда чувствовала, что у Давыдова хороший вкус! Не зря он нанял меня для исполнения роли жены. Но Фаина такая женщина без возраста, что с легкостью может завладеть нестойким мужским вниманием. Не говоря уже о том, что с легкостью обольстит, одурачит и бросит! Может быть, мне постараться как-то донести до Артура эти простые женские истины?!

Мы сидели за столом, Луша ухаживала за нами, и обедали. Шел третий час дня, последнего в этом году. И до новогодней ночи нужно было чем-то себя занять. Я решила, что наряжу и поставлю здесь елку! Настоящее зеленое дерево стояло только в господском доме. А в нашем висела одна мишура. Я спросила у Дуло, где можно взять елку. Он ответил, что где угодно – поместье большое и елок в нем много. Так мы с ним разговорились, договорившись до того, что он срубит и принесет мне после обеда небольшую елочку, которую я наряжу.

Я хотела объявить украшение новогоднего дерева доброй традицией всех присутствующих в поместье людей. Но отчего-то решила, что буду слишком навязчива. Хотя ничего криминального в том, чтобы украшать елку всем вместе, не было. Раньше подобные мероприятия всех сплачивали. Особенно, если елки были высокими и, чтобы дотянуться до макушки, требовалась помощь мужчин.

После обеда я напросилась к Степану Терентьевичу в помощницы. Уж лучше с ним ходить по лесу, чем сидеть в окружении расстроенных физиономий и разводить руками. Или, как Давыдов, курить одну сигарету за другой, думая об уплывшем наследстве. А ведь он, возвращаясь в родные пенаты, на что-то наделся! Если не сказать, что надеялся на все.

Я попыталась поднять ему настроение своим независимым видом, но он только промычал: «Смотри, не заблудись, я буду волноваться» – и опять уткнулся в созерцание облака дыма, выпускаемого из своего носа. Как только мужчины так беспечно управляются со своими органами дыхания, ума не приложу!

Мы шли со Степаном Терентьевичем в глубь леса мимо сгоревшей конюшни, которая в уже наступающих сумерках казалась внезапно затухшим очагом ада. Словно вчера в пламени плясали тысячи чертей, переворачивая мир с ног на голову, а сегодня зима как-то не по-хозяйски прикрывает следы их бесчинства белой дорожкой. Обуглившиеся стены чернели немым укором – если бы я знала, что в конюшне Костик со свечой, то не должна была допустить пожара.

– Да не было там этого письма никогда, – махнул рукой в сторону пожарища Дуло. – С чего они это только взяли?

– Степан Терентьевич, – набралась я наглости, – можно задать вам один вопрос?

– Задавай.

– А зачем вам письмо? Вот что вы с ним сделаете, если найдете?

– Фаине Борисовне отдам.

Он так просто ответил, что мне больше не требовались доказательства его преданной любви к вдове. В чем-то я даже ей позавидовала! Я вот тоже собиралась найти и отдать письмо Давыдову. Это что, вирус такой или повальное увлечение членами семьи Давыдовых?!

– Может, его вовсе не существует! – упрямо заявила я.

– Нет, оно есть, – хмыкнул Степан Терентьевич. – И все слишком просто, потому и не дается в руки. Мы не делаем чего-то главного, чего-то правильного, по мнению усопшего господина Давыдова.

– А можно еще один вопрос?

– Спрашивайте.

– Вы действительно не обручены с Фаиной?

– И вряд ли буду. Она все еще любит своего мужа.

– Тогда зачем вы с ней…

– А вы с Артуром?

Он посмотрел на меня так, словно уличил в чем-то неприличном.

Я пожала плечами, раз уж все очевидно, отнекиваться не буду.

– Смотрите, Катерина, какая славная елочка! – показала топором Дуло на дерево неподалеку от тропинки. – Рубим? А то скоро совсем стемнеет!

– Рубим, – кивнула я.

– Срубил он нашу елочку под самый корешок…

Это я напевала для поднятия настроения, потому что елка рубилась плохо, или топор был недостаточно заточен.

Если бы мне пару недель назад сказали, что я буду переживать за то, насколько остро заточен топор у мужика, находясь с ним в темном густом лесу, я бы ни за что не поверила! Но Степан Терентьевич не казался мне маньяком. Добрый пожилой мужчина, к тому же влюбленный. Вот и мне делает приятность – елку рубит. Разве можно разбрасываться такими кавалерами?! Нужно будет Фаине сказать, что живой мужчина в сто раз лучше мертвого! Пусть даже ее супруг и был сто раз идеальнее…

Нет, жалость все-таки плохой советчик. Ничего не стану я говорить Фаине, потому что она права. Любить нельзя по указке и просто потому, что человек живой и хороший. К хорошим людям нужно хорошо относиться, по-человечески. А любовь – это такая непонятная субстанция, она появляется сама собой и совершенно неуправляема.

– Вам помочь, Степан Терентьевич?

– И чем же ты мне поможешь, Катерина? – усмехнулся он. Но в этот самый момент топор обрушился на ствол еще раз, и дерево поддалось. – Гляди ж ты! Помогла.

– У меня аура хорошая, – я поспешила похвастаться.

– Елкодробильная у тебя аура, – хмыкнул Дуло и поднял елочку. – Нравится?!

– Ага! А игрушки у Давыдовых еще есть?!

– Для тебя найдем.

И мы пошли с ним и с елкой назад. Я радовалась, как в детстве! Ведь это была моя личная елка, я могла с ней делать все, что захочу! Наряжать так, как я одна считаю нужным, без всяких дизайнерских украшений… Впрочем, если я будущий дизайнер, то могу легко и оригинально украсить свою елку.

Когда мы вернулись, народ уже разошелся. А на улице действительно резко наступили сумерки, грозящие обернуться предновогодним вечером. А платье, которое я взяла на новогоднюю ночь, было еще не отглажено и лежало в дальнем углу чемодана. И волосы нужно было еще помыть и уложить. И небольшие косметические процедуры провести, чтобы выглядеть отдохнувшей и посвежевшей. Но все это отошло на второй план, когда Степан Терентьевич установил елку и принес из господского дома оставшиеся елочные украшения.

– Возись, Катерина.

Сказал он мне и ушел, как я начинала подозревать, играть с Заславским в подкидного дурака.

И я принялась возиться, распаковав коробку с хрупкими игрушками.

Наверное, не одно поколение Давыдовых собирало эти раритеты! Мне показалось несправедливым, если я одна буду украшать новогоднее дерево. Я поднялась к Артуру и позвала его вниз, к елке. Он бурчал что-то, долго отнекиваясь, но я была настойчивой. В результате елку мы наряжали вместе: я непосредственно украшала, а Артур сидел в кресле, курил и наблюдал за мной. Время от времени он вздыхал, просил отдать ему игрушку. Брал ее в руки, вспоминал, где и когда ее приобрели, удивлялся, что до этого времени ее еще никто не разбил, и возвращал обратно. Я вешала украшение на елку и брала следующее. Получался такой грустный праздник! Словно были чьи-то поминки, а не Новый год!

И в то же самое время мне стало казаться, что я вижу третьего участника нашего милого домашнего шоу «наряди елку». Я видела отца Артура. Он сидел на другом кресле, внимательно разглядывал игрушки и качал головой, с чем-то соглашаясь. В комнате не горел свет, она заполнялась сумраком, потому мне и стали мерещиться призраки – ничего необычного. Пробежала шальная мысль: а не поинтересоваться ли у господина Давыдова, куда он дел письмо. Но мысль пробежала без последствий, непонятно, что мог обо мне подумать Артур! Сбрендила девица от хождения по холодному лесу в компании малознакомого мужчины сомнительной наружности. Жаль, подумала я, глядя на то, как призрак старшего Давыдова исчезает… Тот кивнул мне в последний раз, я проследила за кивком… кивал на елку. На мою елку. Радовался, наверное, что я наряжаю ее с сыном! Может, его тоже ввели в заблуждение наши чисто внешние отношения?! И призрак думает, что мы с его сыном – настоящие муж и жена?! Ох, какие только глупости не лезут в голову, забитую любовью и прочей галиматьей!

Елочка получилась веселенькая! Без дождей и прочих излишеств. Торчали ее настоящие иголки, ласково кололись настоящие лапы, вся она источала одуряющий смоляной аромат.

– Давай встретим новогоднюю ночь здесь, – предложила я Давыдову. – Пусть они веселятся там, а мы с тобой посидим здесь. Ведь правда она получилась живая и красивая?

– Конечно, малыш, – рассеянно кивнул Артур.

Малыш?! Малыш?! Я оглянулась, вдруг с нами опять кто-то сидел. К примеру, Марина?! Нет, мы были одни. Это меня он так назвал!

– Только это будет неудобно, – добавил Артур. – Они не захотят без нас. Придется идти.

– Хорошо, – согласилась я. Когда меня любят, я бываю такая покладистая! – Пойдем к ним.

– А знаешь что? – он внезапно сузил свои красивые глаза. – Если у меня ничего не получится, я скажу, что посвятил себя семье.

– А что у тебя должно получиться? – заволновалась я.

– У меня большие планы на эти гектары, – еле слышно прошептал Артур. – Это было бы нечто грандиозное!

Меня так и подмывало спросить, что именно. Но я сдержалась. Хорошее ведь качество для будущей жены – сдерживать свое любопытство? Не правда ли?

Если у него ничего не получится, тогда он выберет семью. Меня, что ли?! И я первый раз в жизни пожалела, что не беременна на самом деле! Чтобы Давыдов нас выбрал уж точно и наверняка.

Я окинула взглядом свою елку, поймала еще одну пробегающую мысль. Подумала о письме, потом о письмах, которые не успела вернуть обратно на журнальный столик… И ощущение чего-то важного и обязательного к исполнению заполнило мое существо.

– Не забудь поставить под елку Деда Мороза, – пропыхтел сигаретой Артур.

– Забыла! – улыбнулась я и достала из коробки ватно-бумажного хозяина зимы. – Раритет. Охраняй нашу елочку и жди нас. А где же твой красный мешок? Ах, вот он! Раритет чуть не рассыпался на части. Артур, смотри. Тебе нравится?!

Еще бы он не кивнул! Я бы на него тогда обиделась.

Ничего не происходит. Ничего не происходит. В наших отношениях по-прежнему остается непонятный мне холодок. Впрочем, чего уж тут непонятного! Когда перед глазами мужчины маячит целое состояние, кроме него, он ничего больше не видит. Это для нас, слабых созданий, гораздо важнее чувственная сфера, а не материальное благополучие. Это мы, эфемерные произведения природы, можем питаться одним нектаром, перепархивая с цветка на цветок. Это в наших головах романтическая дурь сочетается с бескорыстием и верностью… Мужчины – они другие. Им ближе всего материальное, потому что именно им кормить нас, романтических созданий, порхающих по жизни с цветка на цветок. Так в них заложено высшими силами. Такая у них программа, путь выживания всего человеческого. Правда, кого будет кормить Давыдов, совершенно непонятно. Я его, судя по отсутствующему виду, мало интересую. Может быть, пора согласиться на секс?

Я искоса посмотрела на его горделивый профиль.

И как ему это предложить, чтобы он не счел меня полной идиоткой?

– Артур! Давай займемся… сексом, – просипела я последнее слово еле слышно.

Он даже не повернул головы в мою сторону.

Все. Я его потеряла! Правильно девчонки говорили, что на третий день знакомства секс мужчине уже необходим, иначе он задумается о другой женщине. Ах так! Пусть думает, раз он такой вертихвост! А я-то была практически в него влюблена! Я была готова отдать самое ценное, что имела, – свою гордость… Я практически наступила на горло собственной песне… «Все хорошо, прекрасная маркиза. Все хорошо, все хорошо!»

Давыдов курил и не подозревал, какая буря чувств только что пронеслась в моей голове. С одной стороны, хорошо, что не подозревал. Но с другой – пусть знает, что я боюсь его потерять. А я боюсь? Еще как! Но я чувствую, что уже теряю его, уже теряю. Это дурацкое письмо, обещающее целое поместье! Оно – причина моих бед. Если я его найду, то немедленно уничтожу. Извините, дорогой Артур Олегович, но в любви каждый старается сам для себя!

– Так чем ты предложила нам заняться? – задумчиво произнес Артур.

Я буду выглядеть полной кретинкой, если повторю то, что только что сказала.

– А ты умеешь собирать кубик Рубика?

Он посмотрел на меня как на сумасшедшую.

Я так и знала! Он ничегошеньки не понял.

– Кубик Рубика? Зачем?

– Предложи что-нибудь другое, – пожала я плечами.

– Кэт, – он подмигнул, – а не заняться ли нам се…

– Еще чего! – вспылила я, краснея. – Я честная и порядочная девушка!

– И о чем же думает честная и порядочная девушка? – хитро прищурился Давыдов.

– О сексе, – призналась я. – Это ты думаешь о нем!

– Я? Я всего лишь собирался предложить заняться се…

– Вот! Вот! Опять!

– Заняться сегодня подготовкой к праздничной ночи! – выпалил он и рассмеялся.

Я почувствовала себя неуютно.

– А чего ее готовить? Переоденемся, Луша салатов нарежет, сядем, все съедим и выпьем.

– Ну, по большому счету и вкратце так. Но я обычно просматриваю коробку с фейерверками. Сортирую те, у которых истек срок годности. Это обязательная процедура, чтобы избежать бед.

– Фейерверки?! – обрадовалась я. – У нас еще будет салют?! Как это здорово!

Не слишком ли я радуюсь? Вон какой важный и значимый он сразу стал!

– Деньги в воздух. Не понимаю тех людей, которые тратят деньги на яркие недолговечные вспышки.

– Я тоже их не понимаю, – согласился со мной Давыдов. – Но отец любил салют. И каждый год покупал новые упаковки. Если не хочешь подниматься со мной на мансарду, я схожу один.

– Нет! Я пойду. Как раз закончила наряжать елку и думала, чем бы заняться… х-м…

Мы поднялись на мансарду, слабо освещенную несколькими лампочками. Артур достал с антресолей коробку, полную ярких упаковок. И мы принялись рассматривать числа. Процедура не заняла много времени, если бы Артур внезапно не начал рассказывать, как какой фейерверк взрывается и на какие красивые огоньки распадается. Я заслушалась! Представила, насколько это красиво. Нечаянно придвинулась к нему ближе. Подумала, что если человек умеет так увлеченно рассказывать другим о чуде, то он настоящий волшебник.

Да, я выбрала классного мужчину своей мечты!

Вернее, это он меня выбрал. Или все-таки я его…

У нас произошла такая путаница, что уже неважно, кто первый начал.

– Я покажу тебе, как его запускать. Зажимаешь в правой руке, а потом…

– А потом, – повторила я шепотом.

– А потом… У тебя очень красивые глаза, Катя. И губы…

Он наклонился низко-низко, и я затаила дыхание, боясь спугнуть эту секунду. Боялась, что он так и не сможет меня поцеловать. Вдруг его что-то отвлечет, что-то помешает нашему единению сердец…

И когда я уже чувствовала его дыхание возле своих губ…

…зазвонил телефон!

В кармане моих джинсов.

Все по закону подлости.

– Не отвечай, отключи его, – прошептал мне Артур, касаясь губами завитка моих волос.

И тут я струсила.

– Как это не отвечай, – дернулась, привстав, и ударила его подбородок своим затылком. – А вдруг это Заславский?!

– У! – просипел Давыдов, хватаясь за ушибленный подбородок. – Заславский?! Тебе в данную минуту Заславский ближе и дороже, чем я?!

– Нет! – поспешила я оправдаться. – Он дальше и дешевле!

– Дешевле?! – поразился Давыдов.

– Ну, я имела в виду… Да какая разница! Я должна ответить.

– Отвечай! – возмущенно согласился он, вскочил и принялся ходить по мансарде.

– Я слушаю… я… Ванда Вольфовна! Я же говорила, что это очень важный звонок. Что? Нет, со мной все хорошо…

– Разумеется, любой звонок важнее моего… нашего… наших… тьфу!

– И вас с наступающим новогодним праздником! Конечно, мы о вас думаем! Только о вас с Заславским и думаем. Нет, мы не забыли старую лошадь… Ох, что я повторяю… Давыдов! Не мельтешите! Я из-за вас Ванду Вольфовну лошадью обозвала. Вернее, это она так сказала, а я повторила из-за вас!

– Может быть, мне вообще отсюда уйти?!

– Нет, не уходите. Мы еще не проверили те две яркие упаковки! Вдруг там бомба. Нет, Ванда Вольфовна, мы не готовим террористический акт. Нет, Заславский здесь вообще ни при чем. Это господин Давыдов. Нет, он не народоволец. Нет, ну что вы! Я не вовлеченная дурочка… Дать ему трубку? Артур Олегович, Ванда Вольфовна просит вас…

Давыдов вырвал у меня трубку. Я ничего толком не смогла объяснить старушке. Та теперь будет волноваться, думая, что мы скрываем от нее взятие Бастилии в одном отдаленном поместье.

– Разумеется, нет! О чем вы подумали?! Вашу сироту никто не обижает. Попробовал бы кто, она больно бьется по подбородку… М-да… Конечно, я несу за нее полную ответственность. Конечно, я готов выполнить возложенные на меня обязательства. Стоп! А это какие? Что значит, супружеский долг?! Минуточку. Давайте уточним детали… Это твоя дуэнья?! – отвлекся он в мою сторону.

– Это моя почти родная бабушка! И почти мать!

– Понятно, – хмыкнул Давыдов, – родственные связи довольно сомнительные. Нет, Ванда Вольфовна, наша договоренность остается в силе. Да, Ванда Вольфовна, я считаю Екатерину своей женой, но понарошку… И у нас об этом есть подписанный контракт… Да, Ванда Вольфовна, я человек чести! И что я должен сделать на бедной девушке?! Жени…

Он подавился и закашлял.

– Не обращай внимания, – махнула я ему рукой, постучав предварительно по спине, – Ванда Вольфовна – женщина старой формации. Она считает, что если мужчина сделал предложение девушке, то после этого просто обязан на ней жениться!

Давыдов вращал глазами и продолжал кашлять.

Жалкое зрелище! Как все-таки глупо со стороны мужчин держаться за свое никчемное холостяцкое существование. Когда им в руки плывет такое счастье. А что? Я хорошая, заботливая, временами рукодельница. И целеустремленная! У меня есть цель – развить свой бизнес и стать востребованным дизайнером театрального костюма. Так что тому мужчине, который окажется рядом, несомненно, повезет. И еще я умею любить. Очень ценное качество в наше время. Вот как влюбилась в этого никчемного холостяка, так и продолжаю его любить даже во время того, как он от меня отказывается!

Я хорошенько ударила Давыдова между лопаток. Разозлилась, чего уж там.

Но он сразу перестал кашлять и выпрямился.

– Тебе не удастся, – пригрозил он мне пальцем.

– Ой, очень надо выходить замуж за непонятно кого! – фыркнула я.

– Не удастся перебить мне хребет, – прищурился он. – Скажи своей дуэнье, что у меня еще есть время!

И он отдал мне телефонную трубку.

– Ванда Вольфовна, я не слышала, о чем вы говорили, но господин Давыдов просил вам передать, что у него еще есть время! Нет, он сам не может говорить, он подавился… Чем? Собственной слюной!

А что? Разве все не так было? Пусть подберет слюни, не для него моя роза цвела…

– Хорошо, Ванда Вольфовна. Я ему передам. И вам спокойной новогодней ночи! И вам крепкого сна в новом году! И вам…

Я вздохнула и отключилась.

– Заславскому привет, – сказала я вслух пожелание Ванды Вольфовны. – А вам… тебе она передала… привет. Тоже.

– Ты чего-то недоговариваешь! Хотя мне совершенно все равно, что могла сказать какая-то сумасшедшая старуха!

– Она не какая-то старуха! Она суперчеловечище! И она сказала, чтобы ты внимательно посмотрел на Заславского!

– Зачем это еще?

– Потому что не успеешь оглянуться, как время пролетит, и ты станешь таким же несчастным одиноким остолопом, как он.

– Я зачем тебя нанимал?! – возмутился Давыдов, хватая меня за запястье. – Чтобы ты говорила мне гадости?!

– Я сказала тебе то, что передала Ванда Вольфовна. Она умудренная жизненным опытом женщина.

– Бред, бред полнейший, – пожал плечами Давыдов. – Я и Заславский?! Ничего общего!

И он повел меня вниз.

Там нас встретил Заславский. Выглядел он довольным и вполне счастливым. Он обнял Давыдова и похлопал его по плечу.

– Зятек! Зятек! Весь в меня! Такой же, как я, один в один. Прямо я и моя тень!

(Одноименный фильм для детей Иван Сергеевич тоже смотрел с удовольствием.)

Давыдова отчего-то перекосило.

А я улыбнулась, посмотрела на свою наряженную елку и опять улыбнулась. Если в жизни что-то не получается, найти повод для того, чтобы порадоваться бренному существованию – без проблем. Я позитивный человек, обязательно повод найду! И поделюсь хорошим настроением с другими.

– Да, мальчики, – кивнула я радостно, – вы удивительно похожи!

Ну, не получилось с другими.

Глава 9

Ах, до чего мне тяжело!

Я вне себя, скажите прямо, как это все произошло?!

Безупречная красота моего внешнего вида вступала в диссонанс с состоянием души. Мне покоя не давала мысль, что Давыдову, кроме меня, нужно было еще что-то! И это что-то гораздо нужнее меня! Он даже флиртовать со мной перестал, словно озадачился стойким мыслительным процессом, в котором даже мелкой мыслишке обо мне недоставало места. Тем не менее я продолжала смотреть на него глазами, полными восхищения, потому что не восхищаться его строгим подтянутым видом в смокинге с черной бабочкой было нельзя. Гладко зачесанные назад волосы, хмурое лицо с правильными чертами, которые так хотелось исказить блуждающей улыбкой влюбленного, нервное подергивание кончика безупречной формы носа… Мне нравилось в нем буквально все! Я была готова смотреть на него и смотреть, потому что чувствовала, что после этой новогодней ночи мы расстанемся, вполне возможно, навсегда.

Как бы я ни относилась к мужчине, но стоять на втором или третьем месте после денег и достатка ни за что не стану. На первом плане должна безумствовать любовь, заполнять душу моего любимого человека до отказа и плескаться живительной влагой, подпитывая наши бурные и крепкие отношения. Если ничего этого нет и не предвидится, я, конечно, отойду. Пусть будет больно, плохо, тоскливо, но ранить свою гордость не позволю. Или позволить? Ах, если бы я могла переступить через себя! Но мои акробатические этюды Давыдову не нужны. Он настолько озадачен поисками письма, дарующего право собственности на поместье, что вряд ли понимает, что подступает новогодняя ночь. Новогодняя ночь – самое волшебное время года, когда исполняются заветные желания и сбываются несбыточные надежды!

Во всяком случае, я в это всегда верила.

Мы собрались в большой гостиной господского дома и ждали, как обычно, хозяйку. Фаина привычно опаздывала, я с замиранием сердца представляла шокирующее появление богини. Вот она сходит с небес на бренную землю, чтобы осчастливить несколько недалеких личностей своим присутствием. Дальше, как я полагала, все кинутся на поиски письма. А раз искали его везде, то начнут, скорее всего, перелопачивать снег и копать землю. Если дойдет до разрытия могилы великого шутника, то я пас, сразу поеду домой. Мне моя совесть дороже чужих денег.

Когда Фаина вошла, я машинально поправила свое черное платье-футляр в пол, затем схватилась за колье, подаренное мне Вандой Вольфовной. Этой безделице, как она призналась, три века. И раз у нее нет наследниц, то она подарила его мне. Дальше руки пошли трепать собственные волосы. Правая схватила левый локон и засунула его в рот… Так обычно я делаю, когда волнуюсь. Заславский меня всегда ругает, вот и сейчас закивал строго, мол, убери руки от лица! Я-то уберу, но совершенство Фаины от этого нисколько не пострадает. Какая же она все-таки красавица! Без возраста и без сомнений. Длинное кипенно-белое платье облегает ее идеальную фигуру, приковывая мужские взгляды. И на этом белом великолепии небрежно (наверняка работал дорогой стилист) рассыпана роскошь иссиня-черных волос. И бриллианты в ушах. Ничего лишнего. Да, таким вот и должно быть совершенство. А я! Ах, мне тоже нужно к этому стремиться. Если у Фаины очень много недостатков, то достоинство тоже есть – у нее врожденное чувство вкуса. Мне придется постараться, чтобы достичь такого же! Иначе какой из меня получится дизайнер… Я способная, я научусь.

– Вы великолепны, Фаина Борисовна! – восторженно приветствовал ее Дуло.

Она ответила ему королевским кивком.

– Привет, рыжая кошка, – раздалось рядом со мной.

Я и не заметила, что вместе с Фаиной в гостиную зашла Марина.

– Чешешь свои коготочки, чтобы побольней вцепиться в нашего Артурчика?!

– Знаешь, – я прищурилась, борясь со злостью, – давно хотела тебе сказать, что пошутила!

– Ты о чем? – напряглась Марина.

– Держи, – я достала из клатча деньги и сунула их Марине. – Майка не стоит того, что ты за нее отвалила. Зато я стою гораздо дороже. И знаешь что?

– Что? – испугалась она.

– Иди и принеси мне выпить! – скомандовала я.

– Тебе нельзя, Катя, – к нам подошел Давыдов и взял меня под руку. – Это навредит нашему малышу.

– Вот-вот, – у Марины голова затряслась, как у китайского болванчика, – тебе нельзя!

– Дамы и господа, – взялся тем временем за проведение вечера Заславский. – Прошу вас поднять фужеры и проводить старый год, который стал для нас довольно неплохим в смысле…

И он осекся, глядя на блистательную вдову.

– И он стал для некоторых из нас довольно плохим! Но время лечит…

– Да, – пылко подхватил Степан Терентьевич, – время лечит все!

– Кроме дураков, – многозначительно хмыкнул Костик, материализовавшийся из-за портьеры.

– Не обращайте на него внимания, – отмахнулась Марина. – Студент не в духе. Он хотел купить экзамен, а денег на взятку так и не нашел!

– Денег на взятку, денег на взятку, – прошипел Костик как заправский змей, – я-то переживу. А вот ты вряд ли переживешь свою старую грудь! Что, золотая рыбка, накрылись силиконовые губки?!

– Константин, – возмутилась Фаина, – что вы себе позволяете?! С какой стати?!

– Заткнись, придурок, – прошипела ему Марина.

– Тю-тю письмецо-то, – продолжал Костик, и я поражалась его внезапной наглости. – А в гробу смотрели?!

– Молодой человек! – возмутился Заславский. – Или вы покинете сейчас это помещение, или я за себя не ручаюсь!

– Драться нехорошо, – скривился Костик. – Тем более титулованным особам. Вы же у нас кто, граф? Нет? Князь? Тоже мимо! А, маркиз! Маркиз из погорелого театра!

– Почему это из погорелого? – опешил Заславский. – Театр наш жив и здоров, чего и вам желает.

– Щааз! – ухмыльнулся Костик. – Да чтоб я в такие маркизы…

Он не успел договорить, потому что к нему подошел Давыдов и сделал ему очень больно. Во всяком случае, я вскрикнула, когда увидела, как Артур неестественно вывернул хилую руку студента.

– Обстановка накаляется, – протер лысину носовым платком Дуло.

– Я полагаю, – взяла слово Фаина, – перед тем, как мы начнем пить, расставим все точки над «i».

Костика оттеснили обратно за портьеру, и она начала.

– Ни для кого больше не секрет, зачем мы здесь сегодня собрались. По воле моего усопшего мужа поместье с первого января отходит тому, кто найдет раритетное письмо Пушкина. Если письмо не будет найдено, то дома и угодья отходят другому заинтересованному лицу, которое пожелало остаться неизвестным. Не суть. Важно то, что письмо мы не нашли. Срок истекает. И мы должны с достоинством встретить поражение. Не берите пример с Константина, он всего лишь дворник. Человек, привыкший работать не головой, а руками.

– Подождите, – не поняла я. – Как это всего лишь дворник? Ваш племянник дворник?! Но он хоть учится?

– Ничему он не учится, придурок, – пробурчала Марина. – Это мой дальний родственник. Я его пожалела, устроила этого бездаря работать к Фаине, дура! Думала, свой человечек будет…

– Но зачем вы выдавали его за племянника?!

– Катя, – взял меня за руку Давыдов. – Это не важно.

– Как не важно?! – возмутилась я. – Тут все важно! Дуло, оказывается, вовсе не жених! Костик не племянник! Марина не твоя бывшая?!

– Его бывшая, – обрадовалась та, придвигаясь к нам ближе. – В этом можешь не сомневаться, детка. Хочешь, я скажу, на каком интимном месте у твоего благоверного родинка?

– Не хочу! – возмутилась я. – Это заговор какой-то, а не семья.

– Берем пример с вашей, – усмехнулась Фаина.

– А что с нашей? – струхнула я.

– Господин Заславский вам не отец! – торжественно выдал из-за портьеры Костик.

– Откуда он знает?! – возмутилась я.

Костик высунулся и радостно сообщил:

– Я спер из вашей сумочки паспорт, Екатерина Васильевна! И посмотрел. Заславский Иван! А вы – Васильевна!

– Как нехорошо вы поступили, молодой человек, – покачал головой Заславский. – Это наша семейная тайна. Екатерина! Мне безумно жаль, что ты узнала ее от чужих людей, а не от родного отчима!

«Голова без мозгов». Сцена пятая, действие второе. Или я что-то путаю?

– Ты от меня должна была узнать, что я не твой отец!

– Мексиканский сериал прям! – выдохнула Марина, залпом выпивая бокал вина.

– Да я это знала, – отмахнулась я. – Подумаешь, новость. Но душевно, – прокричала я внезапно, – мы очень близкие люди! Прям душевнобольные!

– Мы тоже, – вздохнул Дуло и сел рядом со мной с другой стороны. – Фаина Борисовна – необыкновенная женщина. И я не устаю говорить, что, как только она разрешит, я сразу сделаю ей предложение руки и сердца.

Фаина, вот бездушная Снежная королева, не проронила ни слова. Будто слова любви были адресованы кому угодно, только не ей. Мне стало жаль Степана Терентьевича. Хороший же мужчина, по большому счету, если особенно не придираться. Но на жалости далеко не уедешь! Если в жизни женщины был тот единственный мужчина, без которого ее мир опустел, то никакая новая любовь не восполнит утрату. Нет, заменить былую любовь ничем нельзя. Но разве нельзя попробовать начать жить заново?! Для того чтобы не ходить, окруженной пронзающим холодом, а дарить тепло хорошим людям, готовым тебя любить просто за то, что ты есть?! Со всеми твоими недостатками. А недостатков в Фаине пруд пруди! Достоинство одно – безупречный вкус. Нужно будет взять его на вооружение.

Иван Сергеевич сменил тему, почувствовав небывалую напряженность.

Я подумала, что для Фаины письмо тоже гораздо важнее чувств. И этим она схожа со своим пасынком. Мы вот со Степаном Терентьевичем совершенно другие!

– Я забыл принести фейерверки, – спохватился Давыдов, встал из-за стола и ушел.

– Ну и как он в постели? – наклонилась ко мне Марина. – У меня были мужики и получше…

– Я не собираюсь с тобой это обсуждать!

– Что? Тошнит? – участливо поинтересовалась она, решив меня довести до белого каления.

– Нисколько, – я показала ей язык.

Глупо, но временами я бываю жутко глупой и несдержанной. Еле сдержалась, чтобы не врезать ей пощечину!

– Может, тогда ты не беременна пятым ребенком? – подмигнула она мне.

Ах вот она к чему?! Я посмотрела на Заславского. Тот кинулся меня выручать, шагнул к Марине и принялся говорить той комплименты. Нет, если я иногда бываю глупой, то эта курица глупа по жизни постоянно. Она сразу схватила наживку! Мужская лесть – это всего лишь мужская лесть и ничего больше. Если мужчина говорит тебе, что ты неотразима, то это вовсе не значит, что он будет так думать и в следующие пять минут. В следующие пять минут у него будет другой тост и тостуемая, за которую он выпьет до дна, стоя. Но я была рада, что Заславский отвлек внимание Марины от моего положения. Обстановка действительно накалялась. Раздосадованные тем, что не нашли письма, родственники и друзья вдовы тихо переругивались друг с другом. А я сидела и думала, зачем все еще здесь сижу?!

– Письмо где-то в доме, – шептал Костик, которому позволили сесть за общий стол.

– Мы перекопали все, что было в доме, – заверила его Марина.

– Все, – кивнула Фаина, – кроме…

И она обвела взглядом нас.

– Кроме винного погреба, наверное.

– Если вы не против, – спохватился Дуло, – то я схожу в винный погреб.

Он был готов ей угождать и угождать! Какая влюбленная самоотверженность!

– Я против вас, – прищурилась Фаина. – Пусть Константин туда сходит.

– С удовольствием! – обрадовался тот. – В бочках тоже смотреть?

– В тех, что наполнены вином, нет. Оно размокнет там.

Костик сорвался с места и убежал. Фаина кивком послала за ним Марину. Я поняла, что таким образом она убрала невоздержанного гостя – мнимого родственника, исключив его из борьбы за поместье. А скорее всего, избавив от его присутствия утреннего визитера, который приедет за письмом. Правильно, проигрывать нужно достойно. А Костик слишком горяч и глуп для этого. Фаина печется о своей репутации.

Когда вернулась Марина и пришел с коробкой Давыдов, мы сидели и чинно пили шампанское.

– Ей же нельзя, – хмыкнула Марина, указывая ему на меня. – Третий бокал глушит, алкоголичка!

Третий?! Я и не заметила. Ее же не было, как она могла сосчитать?!

– Боже, – всплеснула руками Фаина, – какая прелесть! Артур! У нас будет салют?!

В ее всплеснутых руках был бокал с красным вином. И он опрокинулся на подол платья Марины. Если бы вместо вина было шампанское, то ее платье цвета шампанского мало бы пострадало. А так на нем моментально растеклось темное пятно.

– Ах, – жестко сказала Фаина, – какая я неуклюжая.

– Пойду, переоденусь, – пробурчала Марина.

Я догадалась, что Фаина, таким образом, остановила ее. Уж слишком она на меня накинулась! Но я никак не ожидала, что за меня заступится Фаина, ведь Марина до этого вечера была ее лучшей подругой. Хотя я не понимаю, как можно с такими дружить! Конечно, я и сама могу огрызаться, но меру знаю и держусь до последнего. И с приличиями в отличие от бывшей невесты своего жениха знакома не понаслышке! Меня хорошим манерам Ванда Вольфовна обучала.

И все-таки странно, что Фаина за меня заступилась. Неужели она наконец-то поняла, как ошибалась в этой эгоистичной вредине?

Если присмотреться, то не так уж много у Фаины недостатков. Наверное, на ледяную холодность и дружбу с Мариной ее толкнуло одиночество. Она ведь так одинока в этом огромном доме! Тяжело терять любимого человека. Одно дело, если он предал, ушел к другой, променял тебя на более свежее личико. И совсем другое, когда он ушел, любя. Когда часть того огромного и сильного чувства забрал с собой. В некотором смысле я понимаю Фаину. Если бы Давыдов меня разлюбил и ушел к другой, то я бы о нем нисколечко не жалела! Ох, о чем это я мечтаю! Он-то мечтает совсем о другом.

– На крыше смотрели? – внезапно решила я хоть как-то помочь.

– Нанимали осмотрщиков, – вздохнул Дуло. – Я с ними лично осмотрел каждый сантиметр.

– Давайте оставим эту суету сует, – нахмурилась Фаина. – Сегодня начинается новогодняя ночь! Наступает следующий год, за ним будет еще один и еще один. Жизнь продолжается, и она прекрасна, несмотря ни на что.

Как-то я стала очаровываться этой женщиной!

– Мы что-нибудь придумаем, – нахмурился Давыдов. – Опротестуем в суде, наймем лучших адвокатов. Поместье должно остаться нам.

Нам?! Я не ослышалась? Что он такое говорит! У него лично были на поместье какие-то планы. А Фаина Борисовна, может быть, хочет здесь разбить вишневый сад? Впрочем, если раньше не разбила, то вряд ли хочет, времени для этого у нее было предостаточно.

– Мы отстоим поместье, – сурово сказал Артур.

Да, мой мужчина суровый и справедливый.

– Разве я смогу тебе чем-нибудь помочь, кроме небольших средств? – развела руками Фаина.

– Средства у меня есть, думаю, на судебные издержки хватит.

– Позвольте, господа, выразить мысль, – решился Заславский. – А нельзя ли признать вашего почившего мужа и отца сумасшедшим?

– Нельзя! – хором ответили Фаина и Давыдов.

– Отпадает, – пожал плечами Заславский. – Это я так предложил, на всякий случай. Случаи, как вы понимаете, бывают разные. Вот есть такой анекдот про поручика Ржевского. Помните фильм «Гусарская баллада»?

И он осекся под моим тяжелым взглядом.

– Действительно, – усмехнулся Давыдов, – маркиз, а анекдоты про поручиков себе позволяете.

– А, может, он никакой не маркиз! Как и не твой тесть.

Вернулась Марина. Ну что за женщина?! Вцепиться ей, что ли, в волосы?!

– И она не жена Давыдову!

Здрасьте, приехали. Я опешила.

– Я тоже умею читать, – торжественно произнесла Марина, не сводя с меня насмешливых глаз. – И лазить по чужим сумкам!

– Паспорт, – догадалась я. – Он стал энциклопедией для всех, желающих получить обо мне конкретные сведения?! Кто еще не лазил в мою сумку?! Только ленивый!

– У нее в паспорте нет печати загса, – повернулась к Фаине Марина. – Гнать ее надо в три шеи отсюда.

– Возможно, у них, как теперь это называется, гражданский брак, – передернула плечами Фаина.

Ясно было, что она не хочет копаться в наших семейных отношениях. Я ее еще больше зауважала.

– Она ему не жена, – продолжала настаивать Марина, тыча в меня пальцем. – Они совершенно не похожи на семейную пару! Совсем не ругались. Вот мы с моим бывшим спорили так, что клочья летели! Это тот, который был до тебя, – уточнила она, обращаясь к Давыдову.

– Мило, ничего не скажешь, – пробормотала я, ожидая его реакции на столь нелепые заявления своей бывшей подруги.

– А ничего говорить и не нужно! – разошлась Марина. – Я узнавала! Давыдов один, как перст! Он одинокий и холостяк.

– У тебя устаревшие сведения, – прищурился Артур и обнял меня за плечи.

– Больше меня не проведете! – помахала перед моим носом пальцем Марина.

– Да вам-то, Мариночка, какое дело?! – перехватил ее руку подскочивший Дуло.

Я так и подумала – еще немного, и она накинулась бы на меня с кулаками.

– А пусть она не участвует в дележке! Не имеет права.

– Марина, прекрати! Нам нечего делить, – одернула ее Фаина.

И правильно сделала.

– Я ни на что не претендую! – вспыхнула я.

– Да! – поддержал меня Артур. – Она ни на что претендовать не может, об этом сказано в контракте.

– В контракте?! – обомлела Марина. – В каком?!

– В брачном! – соврала я.

Ну или почти соврала, совсем немного приукрасила действительность.

– С Новым годом, дамы и господа! – прокричал Заславский, наполняя бокалы шампанским. – Уже куранты бьют!

– Пусть они ударят ее по голове! – орала Марина.

Совсем с катушек съехала, глупая курица.

– Прекратите сейчас же! – прокричала Фаина.

После этого все замерли. Марина успокоилась и села напротив меня. Рядом демонстративно сел Дуло, с другой стороны – Артур. Они словно взяли меня в двойную оборону. Заславский, вот ведь изменник, принялся ухаживать за Мариной.

Включили телевизор, там действительно били куранты. Наступал Новый год, а мы все еще не могли распроститься со старым. Из подвала донесся голос Костика. Он показался мне нетрезвым. Костик требовал, чтобы его выпустили на волю.

Фаина не оставила это требование без внимания.

– Утром выпустишь и гони на все четыре стороны, – позвала она Лушу, и та кивнула.

Думаю, сейчас всем хватало Марины. Есть же люди, которые одним своим присутствием могут вызвать негатив! Конечно, год у нее не удался: Давыдов бросил, письмо не нашла, брат подвел. Но вести себя из-за этого как раненая фурия мало того, что неприлично, глупо как-то.

У меня вот тоже год не удался: Давыдов бросит, письмо я ему не нашла, Заславский подвел. Хорошо, что еще есть Ванда Вольфовна! Что-то я по ней соскучилась. Старая мудрая женщина могла дать ценный совет, что мне делать, когда Давыдов начнет прощаться. Разумеется, он не увидит моих слез!

Конечно, хотелось бы верить, что не оставит, а позовет замуж. Но надеяться смешно – он опять вспомнил про этот свой контракт! А по контракту мы действительно всего лишь фиктивные супруги. И да, я ни на что не рассчитываю.

– А в коробке смотрели? – нервно подергиваясь, поинтересовалась Марина, указывая на разноцветные упаковки фейерверков.

– Смотрели, – отмахнулся Давыдов. – Проверяли срок годности.

– Только срок годности?! – обрадовалась Марина.

Она вскочила и принялась перебирать упаковки.

– Осторожно, Мариночка, – оттащил ее от коробки Заславский. – Тут заводская упаковка. Вскрывать ее нельзя! Ни один нормальный человек бы не решился!

– Олег был ненормальным! – проорала Марина.

– Ничего подобного! – возмутился Давыдов.

– Не говори глупости, – презрительно оборвала ее Фаина. – Олег был замечательным человеком!

– И хорошим отцом, – добавил Артур.

– Если бы он был нормальным! Если бы он был нормальным, то не затеял бы эту дурацкую шутку с письмом!

– Это не шутка, – покачала головой Фаина. – Я поняла, чего он добивался.

– Я тоже понял, – вздохнул Артур.

– А что нужно было понять? – заинтересовалась я.

– Жаль, конечно, что мы поняли это так поздно…

– А что поняли-то? – не понимала я.

– У тебя будет глупая жена, Давыдов, – усмехнулась Фаина. – Она ничего не понимает!

– Придется ее сечь по выходным, – подмигнул мачехе тот.

Нормально, да?! Обозвали тупицей и собрались высечь! Хорошая семейка! Главное, дружная!

Хорошая, дружная семья.

Крепкая и надежная.

«Мы что-нибудь придумаем». «Поместье должно остаться нам». Так они это имеют в виду?!

– Просто встретились два одиночества, развели у дороги костер, – запел невпопад Заславский в озвученную тему. – Все хорошо, прекрасная маркиза, – подошел ко мне и похлопал по плечу. – Чин-чин?!

– Чин-чин! – сказала я. Ну хоть кто-то выражается нормальным языком!

– Ничего у вас не получится, – сверкнула злобными глазками Марина. – Вы же не родные!

– А пошла бы ты отсюда, подруга, – брезгливо отмахнулась от нее Фаина.

– Правда, Марин, вали, ты у нас явно лишняя, – указал ей на дверь Артур и уточнил: – Ты лишняя в нашей семье.

– Не очень-то и хотелось общаться с лузерами! – фыркнула та и, резко отодвинув стул, ушла.

И только тогда наступил Новый год. После ее ухода. Настоящий Новый год!

Сначала меня пригласил танцевать вальс Артур. Под легкую музыку мы кружились с ним в восхитительном танце, задевая наряженную елку. Не боясь испортить платье затяжками от ее острых колючек, я позволяла Артуру вести меня так, как ему было удобно. На елку так на елку! Если она пострадает – мы попросту ее сшибем, но это будут незначительные потери по сравнению с конюшней.

Но ничего подобного не случилось, потому что музыка смолкла, Артур галантно поцеловал мне руку и на следующий танец пригласил Фаину.

Они кружились возле елки, а я сидела и мысленно просила новогоднее дерево свалиться и преградить им путь. Да, я ревновала. Внезапно поняла, что эти двое обрели друг друга, только не могла решить, в качестве кого! Холодная красавица раскрылась и стала улыбчивой гостеприимной хозяйкой. То, что ей оставалось хозяйничать совсем немного, мне удовольствия не доставляло, несмотря на терзания мук ревности.

К тому же Фаина танцевала гораздо изящнее меня. Я решила, что после новогодних каникул запишусь на курсы, где обучают танцам. И пусть тогда Давыдов поймет… Да что он может понять?!

Он не сводил глаз с Фаины и говорил ей, несомненно, приятные слова. Она улыбалась и ласково трепала его за плечо всякий раз, когда он наклонялся к ней ближе. Этот нежный жест не ускользнул от моего пристального внимания. Еще бы! Даже я не позволяла себе трепать его так интимно за плечо!

– Катерина, – позвал меня Иван Сергеевич, – составь компанию старому маркизу!

– Мне туфли жмут, – соврала я, – новые почти.

– Уже натанцевалась, – вздохнул Дуло, который, так же как и я, внимательно следил за Фаиной и Артуром.

– Тогда не обессудь, дорогая. Все в порядке, Агнесс? – подмигнул мне Заславский. – Партию в подкидного, Степан Терентьевич?!

Какой коварный ход!

– Иван Сергеевич, – напомнила я ему, – сейчас идет новогодняя ночь! Люди веселятся. Скоро и у нас будет салют.

– Вряд ли скоро, – кивнул на танцующих Заславский.

– Им нужно обсудить семейные проблемы, – развел руками Дуло.

– Утку в яблоках подавать?!

Это в гостиную приплыла Луша и поинтересовалась планом праздничного застолья.

– Подавай срочно! – обрадовалась я. – Я голодная!

Только так удалось усадить обратно за стол Фаину и Давыдова. Только на этот раз она села рядом с нами, вернее, рядом с Артуром, и они продолжили разговор. Я уже не ощущала вкуса утки, а ведь Луша готовила изумительно. Во рту внезапно возник привкус горечи, словно я перед этим поцеловалась с банкой горчицы.

Заславский с Дуло уплетали за четыре щеки! Ну ладно, Иван Сергеевич. Предмет его обожания остался далеко, в театре. Но Дуло! Разве может влюбленный человек столько есть! Оказывается, любовь голоду не подруга. А мне кусок в горло не лез. И откуда только взялась эта дурацкая ревность?! Я попыталась отвлечься – выпить шампанского, но мысли упорно возвращали меня к тому, что я видела.

В некоторых странах до сих пор сохранился обычай, по которому вдова отца или брата становится женой следующего родственника. Эта мысль напала на меня, как блоха на шелудивую собаку! Я понимала, что такая огромная разница в возрасте не может положительно сказаться на их отношениях. Тогда, подумала я, эти теплые отношения действительно родственные. А кто тогда я? Никто! Всего лишь актриса на договоре, попытка, чтобы скрыть свое одиночество. И вот теперь скрывать нечего, и я стала не нужна.

Они действительно обрели друг друга: мачеха и пасынок. И потеряли поместье. Но об этом они не говорили, рассказывали друг другу, что делали после смерти старшего Давыдова, чем занимались. О планах молчали почему-то. Может быть, еще верили в то, что письмо найдется?

Я встала из-за стола и прошла к журнальному столику в холле. Там лежала пачка корреспонденции, которую я вернула перед тем, как идти в гостиную. Все письма были вскрыты и выпотрошены. Я села рядом, взяла стационарный телефон и позвонила Ванде Вольфовне. Сказала, что возвращаюсь сегодня утром. Она обрадовалась. И я обрадовалась тому, что хоть один человек на целом свете мне рад. После вызвала такси на шесть утра. Диспетчер заломила огромную сумму, но я решила не экономить на своем спокойствии.

А потом Артур устроил всем праздничный салют.

Фаина накинула мне на плечи свою шубку, все еще пахнувшую дымом, Давыдов накинул ей на плечи свою куртку… Мило, ничего не скажешь! Такая трогательная забота! Мы вышли во двор и встали, уставившись в черное небо без единой звезды. И оно тут же раскрасилось яркими вспышками!

Было удивительно красивое зрелище. Артур выпускал петарду за петардой, один сноп огней сменялся другими, рассыпаясь фонтаном разноцветных брызг прямо на наших глазах. Все рассмеялись. Отчего-то салют всегда вызывает смех и радость. После того, как в небо улетела последняя петарда, Фаина подошла к Артуру и поцеловала его в щеку – поблагодарила. Меня прямо пробила нервная дрожь.

Степана Терентьевича, видимо, тоже, потому что после завершения праздничного салюта он засобирался домой.

– Ну куда вы пойдете?! – не отпускала его Фаина. – До деревни пять километров пешком!

– Я на машине, – пробурчал тот, – и практически не пил спиртное.

– Дорогу, возможно, замело, – не соглашалась Фаина.

– У меня внедорожник, – вяло напомнил тот.

– Оставайся, дружище! – уговаривал Заславский. – Партию в подкидного сыграем!

Но Степан Терентьевич так и не уговорился. Мы все проводили его до гаража, где он сел в машину и уехал, махнув нам на прощание рукой. Грустная картина, но Фаина не расстроилась. Крикнула ему, чтобы он приезжал к обеду.

– Луша приготовит вкусный обед!

Но мне показалось, что Дуло этого не услышал.

– Тогда я тоже спать пойду, – заявил Заславский, попрощался со всеми и повернул в сторону гостевого дома.

– Ничего, девчонки, – потер руки Артур, – а мы продолжим веселиться! Кто хочет кофе с праздничным тортом?!

– Я! – обрадовалась Фаина.

– И я.

– Как-то не радостно ты заявляешь об этом, Катя!

Я ничего не сказала, понимая, что сегодня у Давыдова широко открытые глаза совершенно ничего не видят. Пошла следом за ними.

Кофе Луша принесла в кабинет, Фаина с Артуром перебрались туда, не прекращая разговаривать. А я осталась сидеть под елкой, словно брошенная Снегурочка. Сидела, цедила ароматный напиток и крутила в руке упавший с елки блестящий конвертик. Потом поддалась любопытству и вскрыла его. Там было написано пожелание: «Ничего не происходит просто так. Продолжи то, что начато». Я хмыкнула и продолжила вскрывать конвертики. Их было немного, этих желаний. И все они были очень даже оптимистичные. Можно было поиграть в вопросы и ответы. Только в одном конвертике лежал странный обрывок старой бумаги с корявым размашистым почерком. Это тоже было пожелание, только прочесть я его не смогла, написано было на русском, только слишком старинном…

Тогда я поняла, что это и есть то письмо, которое все ищут.

Оно на самом деле оказалось короткой запиской-желанием. И каким! Я все-таки его расшифровала: «Любви все возрасты покорны». Мило, ничего не скажешь! А поэт знал толк в этом, несомненно.

Я взяла драгоценную записку, накинула дубленку и пошла в гостевой дом. Проходя на улице мимо окна кабинета, прислушалась, но ничего не услышала. Тогда встала на цыпочки и подтянулась.

Фаина сидела на столе, болтая ногами…

Фаина и вдруг – на столе!

А Давыдов ходил вокруг нее и что-то с неподдельным интересом рассказывал. Она смеялась.

Я фыркнула и пошла дальше. Близилось назначенное таксисту время.

Собралась моментально, так мне не хотелось больше задерживаться в этом месте. Напоследок прошла в комнату к Артуру и положила ему на постель клочок ценной бумаги. Отошла чуть в сторону, решила, что он придет, возможно, не включит свет, сразу бухнется в постель и помнет драгоценность. Переложила письмо на стол. Опять не понравилось! Стала думать, куда положить. Немного походила по комнате, трогая предметы, к которым прикасались руки не моего, но любимого мной мужчины. Словно прощалась через эти предметы с ним самим. И положила записку на его мобильный телефон у прикроватной тумбочки. Днем он точно кому-нибудь соберется позвонить или позвонят ему. Или я позвоню ему часа через два. Ничего не скажу, просто дам звонок, чтобы он обратил внимание на телефон с запиской.

Конечно, у меня возникла мысль оставить ее себе и предоставить сегодняшнему адвокату. Я вообразила, какие лица были бы у Фаины с Артуром! А может быть, им было бы все равно. Но сейчас все равно мне, поэтому я ничего себе не оставлю. Сделаю, как решила раньше, пусть поместье достанется Давыдову!

Я немного подождала такси на улице. Не захотела, чтобы его гудки перебудили всю улицу, особенно Давыдовых. Я теперь стала думать о них во единстве множественного числа. Бросила последний взгляд на окна библиотеки и махнула рукой.

– В город, – сказала я твердо.

Ехала, смотрела на мелькающие пейзажи и думала, что шутка старшего Давыдова удалась. Он сплотил семью. Видно, никак не мог из-за ревности сына сплотить близких, пока был жив. Подумал, что его кончина уж точно сблизит Фаину с сыном. Новогоднюю ель, это он тоже предположил, они будут наряжать вместе, семьей. И тогда и наткнутся на желание-записку. Или он мог подумать, что, когда соберутся вместе и начнут играть в желания, вытащат заветный клочок бумаги… Как бы то ни было, он так решил и у него получилось. Я была уверена в том, что Артур Фаину не обидит! Такой уж у него характер.

Обидел ли он меня? А разве я подписывалась на что-то иное, чем на фиктивную жену? Раз я позволила себе влюбиться и ревновать, то сама сто раз виновата. Сама и больше никто!

И опять позволила себе слабину…

Набрала номер мобильного телефона Артура. Прошло пять звонков, прежде чем я услышала его голос. Честно говоря, я вообще не надеялась услышать, но мне повезло. Или ему повезло, наверняка ему повезло больше…

– Катя! – прокричал он в трубку. – Ты где?! Катя! Черт, что это…

И я отключилась.

Всего хорошего, господин Давыдов! Владейте поместьем и будьте счастливы!

Глава 10

Попали свечи на ковер, и запылал он как костер!

А в остальном, прекрасная маркиза, все хорошо, все хорошо!

– Все в порядке, Агнесс?! – торжественно восклицал Заславский, стоя на нашей сцене в образе, придуманном им самим. – Я старый солдат и не знаю слов любви!

– Неужто вам покой не по карману? – делано жеманилась Ванда Вольфовна, воздевая глаза с очками к самой верхотуре занавеса.

– Быть или не быть! Вот в чем вопрос! – не унимался «старый солдат», бухаясь перед дамой своего сердца на колени. – Меня царицей соблазняли, я не поддался!

– Короче, господин Склифосовский, – просила Ванда Вольфовна, которой все это чертовски нравилось.

Все это – это сценарий Ивана Сергеевича. Попурри, надерганное из разных фильмов и спектаклей. Каким образом Заславский уговорил режиссера театра Богомольцева поставить это ассорти, я не знала. Но то, что в главных ролях были задействованы сам Заславский с Вандой Вольфовной, нашему искушенному зрителю понравилось. Ванда Вольфовна играла как профессиональная актриса! А Иван Сергеевич на этот раз не путал слова. Он же сам их написал! Надеюсь, великие классики и прочие менее великие авторы не предъявят ему претензий.

Премьера прошла с аншлагом. Сегодняшним вечером играли этот спектакль уже пятый раз! И пятый день подряд на центральном месте в первом ряду сидел… громила Мишаня. Что водитель Давыдова делал в театре пятый день подряд, оставалось для меня загадкой. Неужели он внезапно стал завзятым театралом?! Или ему понравился именно этот спектакль? Запал, так сказать, в душу, и он старается запомнить все диалоги? Ну, не нанимать же он собрался опять Заславского? Или на этот раз им понадобилась Ванда Вольфовна?! Ни за что и никогда.

Когда действующие лица постановки вышли на сцену в заключительный момент, чтобы поклониться третий раз и сорвать еще немного аплодисментов, Мишаня встал, выставил вперед огромный букет красно-бордовых роз и преподнес их Ванде Вольфовне.

– О! – я приподняла бровь. – Это что-то новенькое. До этого Мишаня себе такое не позволял.

Гордый тем, что все-таки позволил, водитель Давыдовых вернулся на свое место, сел и скрестил руки на здоровенной груди. Я подумала, что если он соберется похитить несчастную старушку, то ему это удастся легко и быстро, хоть она и весит больше центнера.

Я привычно стояла за кулисами и смотрела спектакль с текстом в руках, намереваясь в случае необходимости подсказать забытую фразу. Но Ванда Вольфовна отлично выучила свои реплики, а Заславский по старой привычке, если что-то и забывал, то перевирал безбожно. Но в этом ассорти одна фраза, близкая по смыслу, с легкостью заменяла другую.

– Великолепно, – потирал рядом со мной руки режиссер Богомольцев. – Такой успех! Наши конкуренты подавятся собственным ядом!

– А вы, между прочим, Заславского хотели уволить, – укоризненно напомнила я Богомольцеву.

– Хотел и уволил, – отмахнулся от меня режиссер. – А потом, когда он пришел с гениальной идеей, восстановил. Мы должны двигаться вперед! К новым идеям и свершениям. Топтание на месте погубит театральную жизнь страны! Чего страны! Всего мира! Катерина, пойдем на сцену! Я хочу поклониться своему зрителю!

– Это который сидит в первом ряду? – прищурилась я.

– Они сидят везде, – обрадовался Богомольцев. – Их в последнее время так много…

Он схватил меня за руку и потащил из-за кулис на сцену.

– Ну, я-то там зачем?

– Твои креативные костюмы, сшитые специально для этого попурри, нечто невообразимое! Вырвиглазовское! Уверен, что публика так азартно реагирует и на них!

Ну да, я скреативила, одела героев постановки в стиле пэчворк. Это такой веселенький стиль в виде деревенских домотканых половичков с заплатами. Представьте только, что у Заславского из такого половичка сшит смокинг! Несомненно, что-то в этом есть. Богомольцев прав, я должна стоять на сцене.

Я ничего не увидела, находясь между дружно отбивающими поклоны Богомольцевым и Заславским. В зрительном зале, оказывается, такая темнота! Я первый раз стояла на этой сцене после спектакля. В любое другое время, когда в зале не было зрителей, я изображала из себя звезду. Что было, то было.

Но вот так – стоять перед публикой, которая находилась под впечатлением увиденного и услышанного, и эти впечатления были весьма и весьма приятными, мне не доводилось еще ни разу. Приятно-то как!

Внезапно я все-таки увидела Мишаню. Он поднялся, выудил из-под своего сиденья букет белых роз и направился к сцене. Я попыталась удрать, но Заславский с одной стороны, а Богомольцев с другой крепко держали меня за руки. Вырываться было бесполезно! Они восприняли бы это как провокационный демарш, направленный для поддержки конкурентов.

Я затаила дыхание! Но Мишаня ловко сунул мне букет под мышку и опять вернулся на свое место. Он что, знал заранее, что меня выволокут на сцену?! Или у него, как у завзятого театрала, под сиденьем всегда находится запасной вариант?! Нет, он пять вечеров подряд ждал именно этого момента.

– Боже, спасибо тебе! Как же я счастлива! – говорила Ванда Вольфовна, одаривая публику книксенами.

– Принимаю благодарность, хоть и не называюсь столь громко, – ответил ей Заславский.

– Ванечка, и тебе огромное спасибо! Я и не думала, что еще способна на безумные поступки!

– Ха, – подмигнул мне Иван Сергеевич, – то ли еще будет! Вместе сходить с ума гораздо интереснее, чем поодиночке.

– Это точно, – вздохнула я, вспомнив отчего-то Давыдова.

Он так и не позвонил. А я не из тех девушек, которые звонят первыми. Да и нужна ли я ему?! Теперь у него есть целое поместье. А у меня скоро появится своя мастерская! Вот только нужно найти просторное помещение для аренды. И я начну брать заказы из других театров, что значительно расширит мои возможности. Когда я стану богатой и знаменитой, Давыдов еще пожалеет, что бросил меня! А я обязательно стану, потому что упорная и всегда достигаю поставленной цели. Вот сказала, что найду письмо, и нашла. Сказала, что отдам его Артуру, и отдала. Что бы еще такого сказать, чтобы оно сбылось?

– Браво! Браво! Браво! – раздавалось тем временем из зала.

– Ох, стояла бы и слушала, слушала и слушала, – восхищалась Ванда Вольфовна.

– Я напишу еще одну пьесу! – торжественно пообещал Заславский. – Мы еще сыграем с тобой, Вандуся!

– Напишите роль для меня, – приказным тоном заметил Богомольцев. – Можно без слов. Слова учить некогда.

– И для Катерины что-нибудь найдется! – щедро обещал Заславский.

Что-нибудь меня никогда не устраивало ни в ролях, ни в мужчинах. Да, я слишком разборчивая, вот и попалась на крючок своих собственных предпочтений. Больно срываться с крючка, но нужно. Если тебя не ценят, если тобой не дорожат, если к тебе относятся наплевательски, то незачем тратить время и чувства на недостойный объект! Вот возьму и влюблюсь в… Мишаню! А что? Что-то хорошее в нем наверняка есть.

– Я устала кланяться, – сказала я Богомольцеву. – Пойдемте, оставим их наедине с благодарной публикой.

– Идите, идите, – смахнула слезу Ванда Вольфовна, – я еще тут немного постою. Ах, свет рампы слепит до слез…

Иван Сергеевич наконец-то сделал счастливой свою любимую женщину. Надо же, а я ведь никогда не думала о том, что Ванда Вольфовна мечтает сыграть в пьесе. Я думала, она мечтает сшить что-то кружевное и воздушное, одновременно экономное и недорогое. Как же часто я ошибаюсь в людях!

Мы с Богомольцевым ушли со сцены, но не потому, что мне надоело, а потому что к нему кинулись репортеры с телекамерой из местных СМИ. Сунув ему под нос микрофон, они начали задавать вопросы, на которые режиссер отвечал с энтузиазмом и гордостью.

Ко мне с вопросом подошел Мишаня.

– Как дела? – хмыкнул он, оглядывая меня с ног до головы.

– Пока не родила, – хмыкнула я ему в тон. – Как рожу, так и скажу.

– В каком это смысле? – напрягся он.

– А ты в каком? – схитрила я.

Мишаня впал в ступор.

Нет, все-таки лично я считаю, что в мужчинах самое сексуальное – это не мышцы, а мозг! Я б с Мишаней долго не продержалась. Наша семейная лодка разбилась бы не о быт, а о его безмозглую башку. Впрочем, что я на него так налетела? Для любой другой девушки Мишаня – замечательная находка. Это рыжим кошкам подавай интеллект!

– Артур Олегович заболел. Гриппом. С температурой. Вот меня послал. Сиди, сказал, каждый вечер в этом театре, охраняй ее и окультуривайся.

– Как он там? – не выдержала я. – Сделал ей предложение?

– Предложение? Какое?

– Руки и сердца, разумеется!

– А, это, сделал, – обрадовался Мишаня. – Они решили расписаться на Красную горку. Через, – он стал загибать пальцы, считая, – через три месяца.

– Передавай им мои поздравления!

– Обязательно передам. А ему что сказать?

– Кому?

– Артуру Олеговичу?

– А ему что-то отдельно нужно говорить?

– А не нужно?

– Не нужно. Хотя, нет. Передай ему, чтобы он был счастлив!

– И все?

– Разве этого мало? Я пожелала ему огромного счастья. Ему и Фаине.

– Ей тоже передать привет? Подожди, мне нужно записать, я так сразу всех и не запомню.

– Издеваешься?! – возмутилась я. – Или намекаешь на свадебный подарок? От меня они не получат ничего, я и так подарила им поместье.

– Да, поместье, – обрадовался Мишаня. – Оно изменилось!

– Я рада, – сказала я, хотя на самом деле особенно радоваться было нечему.

– Ну, так я пошел? А то еще приветы нужно расписать, не забыть.

– Миш, а ты чего сюда приходил-то? В театр, – на всякий случай уточнила я.

– Цветы подарить, – честно признался тот.

– А пьеса тебе понравилась?

– Честно? Я ничего не понял. Но мужик молоток. Маркиз то есть.

– Никакой он не маркиз, – вздохнула я. – Но молоток, это точно.

– И ты не маркиза?

– И я нет, – усмехнулась я. – Если бы я была титулованной особой, богатой и знаменитой, то, думаешь, он бы меня бросил?!

– Что-то я запутался, – признался Мишаня, – лучше пойду приветы передавать.

Мы тепло попрощались, я выразила надежду, что ближайшие дни водитель точно не станет присутствовать на спектакле. Он подтвердил, что не будет. Ходил каждый вечер потому, что у него было задание – как только я выйду на сцену, сразу подарить мне белые розы. Почему белые и почему мне?! И кто дал ему это задание? Вопросы вертелись на языке, но я сдержалась. Сказала себе, что мне совершенно не интересно, что там обо мне думает Давыдов, собираясь на Красной горке жениться на своей великолепной мачехе!

– Катюха, это полный успех!

Наконец-то Заславский с Вандой Вольфовной покинули сцену и своих восторженных поклонников.

– Айда с нами кататься по ночному городу! За такси плачу я!

– Спасибо, Иван Сергеевич, но я так устала, так устала, домой пойду.

– А мы вспомним молодость! – решилась Ванда Вольфовна. – Детка, – прошептала она мне на ухо, – ты знаешь, что дороже всего на свете?!

– Знаю, – кивнула я, прекрасно помня ее прежний постулат. – Дороже всего на свете – здоровье. Его нельзя купить.

– Глупенькая, – она потрепала меня по щеке. – Какая ты еще молоденькая и глупенькая! Дороже всего на свете – любовь. Это ее нельзя купить ни за какие деньги! А здоровье? Что здоровье? Врачи научились вживлять людям новые сердца. Но нам всего дороже старые, надтреснутые, раненые, больные любовью… Люби, Катенька, люби! Это так прекрасно!

И она, грациозно взмахнув подолом длинного платья в стиле пэчворк, упорхнула вместе с Заславским кататься по ночному городу.

А я подхватила свой букет белых роз и потопала домой, по дороге размышляя, что действительно дороже всего на свете. У меня выходило не что, а кто.

Февральская стужа промораживала мой хрупкий организм до костей. Ледяной ветер, договорившись с мрачным тусклым небом и едва светящими уличными фонарями, дополнял картину апокалипсиса в отдельно взятом месте города. Я возвращалась через стихию домой, где меня, увы, никто не ждал. Прижимала к себе букет роз и молила небеса, чтобы цветы не превратились в жалкие ледышки. Яркий, праздничный целлофан, в который они были обернуты, уже пораженчески хрустел на морозе. Я шла мимо реки, которая все-таки не справилась со стужей, проиграла – ее вода замерзла, покрывшись толстым слоем льда. В выходные сюда приходили дети, чтобы покататься на коньках. Да, во всем этом холоде я нашла позитивное начало того, что зима вовсе не так плоха, ведь когда-нибудь она обязательно пройдет и наступит весна.

После Нового года и январских каникул короткий февраль тянулся нескончаемо долго. И если бы не новая постановка Заславского, увидевшая свет буквально за считаные дни, то на меня навалилась бы страшная апатия. Я часто думала о том, насколько правильно поступила, сбежав из поместья Давыдовых. Возможно, нужно было остаться, чтобы посмотреть на реакцию Артура при виде раритетного письма, дарующего ему право собственности на богатое наследство. Просто посмотреть ему в глаза и сразу увидеть в них… что?

Я боялась это увидеть: безразличие, вранье, испуг.

Я предпочла испугаться сама и сбежать.

Артур еще несколько раз позвонил, но я поставила его номера в «черный список» и, казалось бы, зажила спокойно.

Конечно, мне так только казалось! Давыдов снился мне практически в каждом сне. Чаще всего это был сон о том, как я от него убегала, а он меня догонял, и все заканчивалось на самом интересном месте. Я просыпалась и думала: а дальше-то что?! В реалиях дня оставалось одно большое ничего. А ведь он мог не только звонить, но прийти в театр! Мог бы прийти, подойти ко мне и сказать… Я бы ответила, что в нем не нуждаюсь и видеть его больше не хочу. Скорее всего, он потому и не приходил.

Что ж, их свадьба будет взаимовыгодным мероприятием. Надеюсь, мне не пришлют приглашение на это замечательное бракосочетание?!

Я по-настоящему испугалась, когда пришла домой, скинула пальто, развернула цветы, чтобы отогреть их в теплой воде, и увидела внутри букета конверт. Дрожащими руками я достала его и положила на стол, решив посмотреть содержимое после того, как поставлю в воду розы. Потом нашлась тысяча мелких дел, только чтобы не смотреть это коварное послание.

Конверт лежал на столе и был отлично виден из любой точки комнаты. Его белый цвет в жуткую мелкую розочку должен был возбуждать мое любопытство, но возбуждал страх. Я боялась, что не выдержу, сорвусь, позвоню Артуру и скажу ему все, что о нем думаю.

Ночью, перед тем как лечь в постель, я решила, что тянуть дольше нельзя. Не смогу спать спокойно, пока не узнаю, что там лежит. Когда я приняла это решение, страх отошел на задний план, выпуская вперед себя любопытство. Наконец-то оно прорвалось наружу и от удовольствия сплясало ламбаду.

Я взяла в руки конверт и села на кровать, – если там будет свадебное приглашение, то хоть свалюсь на мягкое, меньше пострадаю. Разорвав осторожно конверт, я нащупала его внутренности. Несколько бумажек! Что бы это значило?

Никогда не была меркантильной особой. Вот уж о чем, о чем, а о деньгах я не думала! В белом конверте с мелкими жуткими розочками находились деньги, плата мне за мнимое замужество! А я об этом совсем забыла. И это все, на что он оказался способен, разгневалась я.

Нет! Между купюр лежала записка. Не раритетное письмо великого поэта, разумеется, но для меня не менее ценный экспонат музея новогодних чудес.

«Катя, – писал Давыдов, – спасибо тебе за то, что ты для меня сделала. Это было благородно с твоей стороны, маркиза. Зря ты отклонила мои звонки, я просто хотел услышать твой голос».

Мило, ничего не скажешь!

Я отбросила записку в сторону, пересчитала деньги, прикинула, что могло бы быть и больше, плюнула и положила их в сумку. Завтра же, подумала, устрою себе шопинг и все потрачу, чтобы не вспоминать о своей продажной молодости.

Стала ли я мудрее через пару месяцев после всего этого? Не знаю, но вот умнее стала точно. По крайней мере, понимала, что нельзя было бросать любимого мужчину на произвол судьбы, то есть на его одинокую мачеху. Нужно было сражаться за него до победного конца! Как жаль, что простые истины приходят в наше сознание слишком поздно! Сначала их не позволяет замечать гордость, эгоизм, стремление не нарушать зону своего комфорта.

Ночью я спала плохо и видела сны, в которых бегала от Артура, а он меня по-прежнему догонял. И даже во сне мне хотелось проснуться, чтобы остановиться наконец-то и повернуться к нему лицом.

На следующий день в театре я преподнесла Заславскому брендовые часы, а Ванде Вольфовне подарила настоящий японский шелковый шарф. Мои старики обрадовались, как малые дети!

– Все в порядке, Агнесс? – засомневался в моей щедрости Иван Сергеевич.

– По какому поводу кутеж? – поинтересовалась Ванда Вольфовна.

– Все в полном порядке, – кивнула я. – Трачу оплату за мнимое замужество! Хочу потратить все, до копейки, чтобы эти деньги не напоминали мне, как низко я пала и дала себя продать!

– Тогда с меня тоже причитается, – подмигнул мне Заславский. – Все деньги не трать. Оставь на свадебный подарок. Если мы с тобой скинемся, то получится значительная сумма, достойная титулованных особ.

– Я Давыдову на свадьбу поместье подарила! – сгоряча бросила я. – Больше ничего им не дам.

– А я знаю, – задумчиво сказал Заславский, – что Степан Терентьевич хотел приобрести породистого кобеля для охраны дома.

– У меня есть один знакомый заводчик ротвейлеров, – поддержала его идею Ванда Вольфовна. – Я могу с ним договориться о скидке.

– А при чем здесь Степан Терентьевич? – не поняла я.

– Как при чем? – удивился Заславский. – Так это он же женится!

– На ком?!

– На Фаине Борисовне.

– На Фаине женится Давыдов!

– Этого не может быть! – воскликнул Заславский.

– Я тоже так думала, – вздохнула я.

– Вандуся, – попросил Иван Сергеевич, – подай, будь добра, со стола те две бумажки! Это наши с тобой, Екатерина, приглашения на майское торжество. Прочитай, будь так добра, Вандуся, чьи имена там стоят. Может, я что-то не так понял…

Ванда зачитала.

Я попросила зачитать ее еще раз.

Потом вырвала приглашения и прочитала сама. Люблю во всем убеждаться собственными глазами.

«Фаина Борисовна Давыдова и Степан Терентьевич Дуло приглашают Вас отметить важное для них событие…».

– Ничего не поняла, – призналась я.

– Это в твоем стиле, дорогая, – отмахнулся от меня Заславский. – Напугала только зря! Так по сколько будем скидываться… Сколько, ты говоришь, Вандуся, стоит приличный кобель со скидкой?

У меня голова шла кругом! Столько приятных событий только за последние несколько дней! Какая молодец Фаина! Я в ней нисколько не ошибалась. Умная женщина всегда сделает правильный выбор. Только вот мне ни за что не хотелось бы выбирать между любовью и разумом. Да я бы и не стала. Я сразу выбрала любовь, такой уж у меня характер. Рука потянулась к мобильному телефону…

Должна ли девушка звонить парню первой? Этот вопрос волнует многих мужчин и практически всех девушек. Если да, то чего бы ей съесть или выпить перед этим, чтобы голос предательски не дрожал, а слова не цеплялись за мысли? Я нашла кардинальный способ позвонить первой и при этом остаться второй. Я набрала номер Артура, дождалась трех звонков и быстренько отключилась.

– Позвони ему, – догадалась Ванда. – Скажи, что время без него стало настоящей проверкой твоего большого и сильного чувства.

– Вот еще, – фыркнула я и… позвонила еще раз.

Дождалась трех звонков и быстро отключилась.

Если Давыдов еще не научился моментально материализовываться возле своего мобильного аппарата, то в том не моя вина. С чувством выполненного долга я отложила выяснение отношений до окончания спектакля. Теперь, следуя моей нехитрой логике, Артур должен был названивать мне сам.

Спектакль прошел в привычном режиме бурных аплодисментов. История любви двух старых друзей, прошедших через сложные жизненные испытания, нашему зрителю опять понравилась. Богомольцев снова потянул меня на сцену…

На протяжении спектакля я выглядывала из-за кулис, но Мишаню не видела. Догадалась, что он ходил на спектакли, чтобы улучить момент и передать цветы с конвертом. Выходить на поклон совершенно не хотелось. К тому же со мной всегда был мобильный телефон, установленный на режиме виброзвонка, но за все это время он не зажужжал ни разу. Я уже хотела было обидеться, но вовремя вспомнила, что номера телефонов Артура находятся у меня в игноре. Посмотрела, так и есть! Давыдов звонил два раза. Я обрадовалась! По крайней мере, он жив и здоров, раз в состоянии подумать обо мне и нажать на сенсор мобильника! Перезванивать я не стала.

После спектакля привычно пошла домой.

– Екатерина! – позвал меня отдаленный мужской голос, и кто-то схватил за рукав пальто. – Постой!

– Ой, вот только не надо, Давыдов, – поморщилась я, изображая из себя уставшую звезду. – Мне от тебя ничего не надо ни вообще, ни в принципе, ни по большому счету!

– Зазналась, – резюмировал мужской голос. – А я хотел предложить тебе работу! И вообще-то я Николай Разумовский.

Николай Разумовский?!

Я обомлела.

Далеко вперед продвинутый Николай Разумовский ставил шекспировский «Сон в летнюю ночь» в новом видении через призму межличностных отношений современных поколений!

– Да, – он предстал передо мной в образе уставшей звезды, – ставлю тут вот Уильяма нашего Шекспира. Нужен сообразительный художник по костюмам. Полный креатив! Посмотрел сегодня на твои работы, ты мне подходишь. Берешь подработку в качестве основной?

Помещение, подумала я, как мне не хватает большого светлого помещения! Я бы разгулялась! Взяла б еще двух-трех толковых девочек, Ванду Вольфовну…

– Катя!

Я дернулась от звука этого голоса. Как я могла ошибиться, приняв за него Разумовского?! И это после того, как он мне снился каждую ночь… Наверное, я стала отвыкать и забывать… Нет, разве такое можно забыть?! Разве можно не помнить того, что между нами было!

– Артур!

– Катя! Я тебе звонил, но…

– Знаю, я поставила твои звонки в «черный список»…

– Прости, я виноват.

– Нет, это я виновата…

– Пардон, господа, – встрял Разумовский. – Когда вы определитесь со степенью виновности, мы сможем с Екатериной перейти непосредственно к принятию моего недвусмысленного предложения?

– Ах ты, сволочь! – развернулся к нему Давыдов и врезал между глаз.

Только этого мне не хватало!

Надежда всей отечественной культуры лежала на снегу и громко материлась, держась за ушибленный нос.

– Он собрался делать предложение моей невесте! – взревел Давыдов и опять попер на Разумовского.

– Эх, – удержала я его, – не видать мне выгодного контракта!

– Екатерина, это твой жених?! – встал тем временем Разумовский. – Он полный неадекват! Бросается на людей! Ты собралась с ним строить светлое будущее?! Откажись, прими лучше мое предложение!

– Ух ты, гад! – возмутился кулаком Давыдов. – Убью!

И началась драка.

Нет, не так я представляла наше трогательное воссоединение! А я представляла его каждое утро, когда просыпалась.

Кто-то вызвал полицию. Давыдова с Разумовским забрали в отделение для выяснения личностей, мы с Заславским и Вандой Вольфовной поехали с ними. Замечательные артисты разыграли в полиции целый спектакль, за что протокол задержания оформлять не стали. Драчунов отпустили, обменяв на пригласительные билеты – контрамарки в наш театр.

– Еще пара драк твоих поклонников, Катерина, – ворчливо заявил Заславский, – и наш театр пойдет по миру! Зал заполонят представители доблестных органов, для которых мы будем играть совершенно бесплатно.

– Дорогая, – умилилась произошедшему выяснению отношений Ванда Вольфовна, – тебе пора замуж.

Из ее уст всегда сыпались грандиозные предложения.

– Мое предложение в силе, – опасливо оглядываясь на Давыдова, перед тем как прыгнуть в такси, заявил Разумовский.

– Что он предлагал? – запоздало и хмуро поинтересовался Давыдов.

– Он предлагал мне работу. Шить костюмы для спектакля «Сон в летнюю ночь».

– Катерина, – обрадовалась Ванда Вольфовна, – тебя опять ангажировали! Ты становишься популярной, детка.

– Шить костюмы?! – недоуменно произнес Артур.

– Ну, может, – решила я приврать для куража, – еще что-то другое…

– Ничего другого у моей невесты быть не может! – отсек Давыдов.

– Какой прекрасный и решительный молодой человек, – восхитилась Ванда Вольфовна.

– Нам пора, – подхватил ее под руку Заславский. – А вас, Штирлиц, я попрошу остаться!

Это он сказал Давыдову. И мы остались.

Стояли на улице, пронзаемые ветром, засыпанные снегом, заметенные вьюгой, и ничего вокруг себя не замечали. Смотрели друг на друга и молчали. Конечно, Артур меня обнимал, а я прятала свое лицо в его теплой куртке. Слышала, как бьется его сердце и ответно стучит мое. Чувствовали себя одним целым, одной вселенной, единым миром, в котором оказались только мы, и нам этого вполне хватало. Быть вдвоем и чувствовать себя единым и неделимым, что может быть прекраснее?! Только быть вдвоем.

Глупы те, кто считает, что одиночество – это свобода! Свобода – это любовь! Подарить всего себя любимому человеку – вот ради чего стоит жить. Разве это не так?!

Я взглянула ему в глаза.

– Согласен, – прошептал Артур. – Смысл жизни – в любви.

Разве могло быть иначе? Разве мог мой любимый мужчина подумать, что смысл жизни заключается не в нашей любви?! Наверное, все влюбленные эгоистичны и отождествляют себя с этим высоким чувством. Но они имеют на это право! Ведь возможность любить дается далеко не каждому. И если кому-то так сказочно повезло и он влюбился, то нужно бережно нести по жизни это необыкновенное, светлое и прекрасное чувство, боясь расплескать хоть одну его каплю.

– Смысл моей жизни – в тебе!

Все-таки он остался верен себе. И я ничуть из-за этого не огорчилась.

Эпилог

– Пилите, Шура, пилите!

Заславский сидел под тентом, прячась от ярких лучей апрельского солнца, попивал пиво и воодушевлял прораба с непритязательным именем Шура.

В поместье строили заново конюшню. Артур решил возобновить любительское коневодство и даже купил мне лошадь Метелицу. Когда я узнала, сколько она стоит, то возмутилась. Лучше бы купил мне автомобиль. А то приходится добираться до города общественным транспортом, а ведь я везу с собой костюмы, сшитые в собственной мастерской. Она располагается в левом флигеле при господском доме. Моя мечта сбылась! И да, Николай Разумовский все-таки подписал со мной контракт. Так что мой бизнес идет в гору. Сегодня я первый раз сяду на свою Метелицу. Немного боюсь, но надо же соответствовать своему мужу, обожающему этих великолепных животных.

Иван Сергеевич с Вандой Вольфовной все лето, пока в театральном сезоне длится творческая пауза, собираются провести у нас. Мы поселили их в правом флигеле, закрепив за ними на все время это помещение, в котором еще предстоит сделать такой же ремонт, какой мы провели в гостевом доме. Там теперь обосновались Фаина Борисовна со Степаном Терентьевичем. Артур неоднократно говорил мачехе, что не желает ее переезда из большого дома в маленький, но Фаина каждый раз отвечала, что нашей семье еще расти и расти, а они с количеством членов уже определились. Вечерами, когда мы с ней остаемся на летней веранде, а мужчины уходят пить кофе в кабинет, разговариваем обо всем. Она немного оттаяла. Я вижу, что страсти у молодоженов нет, зато есть уважение и забота друг о друге. А это ведь немало. Мне очень хочется, чтобы Фаина Борисовна полюбила Степана Терентьевича так, как она любила отца Артура! Дуло – очень хороший и надежный человек.

Конечно, я люблю своего Артура не за это. А за что? Кто бы мне самой подсказал! Просто люблю, безо всяких оговорок. И мы с ним отлично ладим. Он уже привык к моим капризам, как и Луша к тому, что из всех блюд я совершенно неинтеллигентно выковыриваю репчатый лук. В нашем рационе теперь обычно преобладает чеснок. Еще меня мутит от запаха говяжьего бульона. Ну, я не могу появляться на кухне, когда варят борщ! А вчерашней ночью внезапно мне так захотелось ананасов, что Артур поехал их покупать в круглосуточный супермаркет… Да, я беременна. Врачи говорят, что двойней.

Что стало с Мариной и Костиком, я не знаю. Честное слово, нам не до них. А Капитолина по-прежнему носит нам почту. И отчего-то каждый раз подмигивает мне, когда отдает корреспонденцию. И я вспоминаю, как все началось…

На следующий Новый год я собираюсь преподнести Артуру самый лучший подарок, на который только способна. По всем расчетам это случится в новогоднюю ночь. Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить!

А записка Пушкина оказалась ненастоящей! То есть она, конечно же, была, и со словами великого поэта. Но написанная самим покойным, провернувшим такую акцию для сближения членов семьи. И юрист, приехавший утром первого января, об этом знал. И поместье никому другому не перешло бы… Но разве ж в этом дело?! Все дело в том, что у него получилось всех объединить! Мы стали настоящей семьей.

Content

Алина Кускова
Вам хорошо, прекрасная маркиза?

Глава 1 Все хорошо, прекрасная маркиза, Дела идут и жизнь легка

Глава 2 Ни одного печального сюрприза, За исключеньем пустяка

Глава 3 Так, ерунда, пустое дело, Кобыла ваша околела…

Глава 4 А в остальном, прекрасная маркиза, Все хорошо, все хорошо!

Глава 5 Все хорошо, прекрасная маркиза, Все хорошо, как никогда

Глава 6 К чему скорбеть от глупого сюрприза, Ведь это, право, ерунда

Глава 7 Кобыла что – пустое дело – Она с конюшнею сгорела

Глава 8 Но Вам судьба, как видно из каприза, еще сюрприз преподнесла

Глава 9 Ах, до чего мне тяжело! Я вне себя, скажите прямо, как это все произошло?!

Глава 10 Попали свечи на ковер, и запылал он как костер!

Эпилог