Порджес Артур

Пьян - мертвецки

Артур Порджес

ПЬЯН — МЕРТВЕЦКИ

Не так это просто — поставить в тупик опытного патологоанатома, а удивить его вообще вряд ли возможно. Ибо тот, кто повидал на своем веку множество самых изощренных форм поругания человеческого тела, кажется, уже не способен испытать потрясение.

Однако несколько недель назад я принимал весьма активное участие в завершении одного дела. Случилось так, что я вынужден был заглянуть в его суть гораздо глубже, чем этого требуют большинство подобных случаев. И представьте: я запутался в собственных эмоциях, как несмышленый котенок, играющий с клубком пряжи.

Следствие вел лейтенант Эйдер — и, надо сказать, не без головной боли. Несколько лет мы проработали с ним бок о бок. И хотя формально я не связан с Норфолкской городской полицией, госпиталь Пастера — единственное лечебное учреждение в округе, имеющее в своем штате полную ставку патологоанатома. Ее-то и занимает д-р Джоэль Хоффман, неженатый мужчина средних лет, ваш покорный слуга. А холост я, скорей всего, потому, что слишком предан своему занятию. Поскольку ближайшая криминологическая лаборатория находится в ста пятидесяти милях отсюда, Эйдер время от времени обращается ко мне с просьбами произвести вскрытие и сделать какие-нибудь анализы — работу, которую не в состоянии выполнить как следует местный следователь по делам о насильственной смерти, натуральная марионетка в руках наших политиканов.

В действительности все началось пятнадцать месяцев назад, и свидетелем этого начала я оказался совершенно случайно, ничуть не подозревая о возможных последствиях. В тот день лейтенант вез нас на машине с южной окраины города, где несколькими часами ранее произошла поножовщина. Случай был простейший, без какой-либо особой подоплеки: нож для разделки мяса всадили в легкое человеку. Уже по дороге домой в машине вдруг заговорила рация, сообщив об аварии недалеко от того места, где мы находились. Эйдер решил взглянуть. По его мнению, подчиненным только на пользу идет, если начальство изредка застает их за работой. Это не позволяет им, так сказать, излишне расслабляться.

Пример был столь же банален, сколь и возмутителен, и относился к разряду «убийство в законе». На месте происшествия мы увидели огромный, с откидным верхом, аляповатый автомобиль, плохо державшегося на ногах водителя и оглушенную горем женщину, склонившуюся над телом своего ребенка, мальчика лет восьми.

Когда мы подошли, виновник трагедии бурно выражал протест, адресуя его толпе, но в основном — двум полицейским офицерам из патрульной машины с застывшим на лицах суровым выражением.

— Я не пьян! — разглагольствовал он хрипловатым голосом.— У меня диабет, мне инсулин нужен. Ну, допустим, парочку я пропустил, но я трезв абсолютно!

От мужчины разило спиртным, но действия не выдавали в нем пьяного. Феномен довольно распространенный: шок от случившегося в мгновение выветрил хмель из его мозгов, так что стороннему человеку могло показаться, что он вполне владеет собой.

Я занялся ребенком. Надежды не было ни малейшей. Минут через пять появилась «скорая», но смерть наступила еще раньше. Мать, привлекательная, со вкусом одетая женщина, стояла на коленях. Смертельно бледная, она застыла, словно в трансе. Это была как раз та опасная стадия, предшествующая мгновению, когда из глаз прольется благословенная влага.

Я так и не поинтересовался подробностями происшествия. Очевидно, мать с сыном стояли и ждали на перекрестке зеленого света. На поводке мальчик держал собачонку. В этот момент щенок вырвался вперед. И прежде чем женщина успела что-либо сделать, ребенок оказался на проезжей части. Поскольку все случилось на перекрестке, малыш так или иначе должен был остаться жив: закон на сей счет достаточно строг. Но автомобиль двигался с превышением скорости, водитель был нетрезв. В общем, история, старая, как мир.

Эйдер стоял и безучастно смотрел на санитаров, вносивших крошечный трупик в машину «скорой помощи». Желваки на его лице ходили ходуном.

— Я знаю и убийцу, и его авто,— сказал он мне сдавленным голосом.— Рано или поздно он должен был кого-то погубить. Законченный тип. Хорошо бы нам хотя бы на этот раз его арестовать.

Я внимательно взглянул на того, о ком шла речь. Упитанный, отлично одетый, со здоровым загаром, эдакий сияющий благополучием мужик. Таких прищучить сложновато. Скуластая физиономия, мешки под глазами. Румянец уже вернулся на его щеки, но он все еще, казалось, нервничал, хотя и держался довольно надменно, будто так и ждал от нас зуботычины, и уже готов был бежать жаловаться на грубиянов полицейских.

— Вы не имеете права обвинять человека в том, что у него диабетическая кома, лейтенант,— произнес он с вызовом.— Вы уже прибегали к подобным приемам, да присяжные не купились. Не забывайте, что перед вами — Горден Вэнс Уитман, а не какой-то трусливый сопляк. За меня есть кому заступиться. Так что пришить мне дело вам вряд ли удастся.

— Вы пьяны,— промолвил Эйдер.— И еще. Вы забыли добавить к вашему достопочтенному имени титул «Третий».

— Черта лысого — пьян. Диабетическая кома.

Его крошечные глазки горели лукавым огнем.

Я перевел взгляд на лейтенанта. Тот с отвращением пожал плечами.

— Мы уже несколько раз ловили его за рулем в таком состоянии. Он и людей сбивал — правда, не насмерть. И у него действительно диабет: ты же знаешь, симптомы почти такие же. Суд недостаточно хорошо разбирается в этих нюансах, а шайка высокооплачиваемых адвокатов сделает все, чтобы окончательно сбить с толку присяжных.

— Присяжные — ребята что надо,— улыбнулся Уитман, слегка покачиваясь. — Мне надо принять лекарство.

С показным хвастовством он вынул из кармана флакон, открыл его и сунул в рот таблетку. Я заметил надпись на этикетке: это был один из недавно введенных в практику препаратов — заменитель инсулина для людей, чей возраст превышает сорок лет.

— Все дело в избытке сахара в крови,— произнес он, убедившись, что неплохо сыграл на публику.

— Кажется, вас не очень волнует, что погиб ребенок,— обратился к нему я, с трудом, сдерживая желание двинуть изо всех сил по его изумительным коронкам.

— Ну как! Я, понятно, сожалею,— ответил он скорбным тоном.— Так я ж не виноват. Мальчишка ни того ни с сего погнался за этой придурковатой собакой,

— Это вас не оправдывает,— выпалил Эйдер.— Не будь вы накачаны и если бы не давили на газ, вы вполне успели бы остановить машину. Ребенок был сбит на перекрестке.

— Если я и ехал с превышением,— принялся объяснять Уитман,— так это все из-за комы. Я вообще отключился на мгновение и, должно быть, нажал на газ.

— Позаботься хотя бы о том, чтобы он за руль никогда не садился,— напомнил я Эйдеру.

— Ладно,— устало отозвался тот.— Родителям мальчика от этого не легче, Ты, сынок, и половины пока не знаешь. Давай-ка выберемся отсюда. Об остальном похлопочут Бриггс и Гербер.

— Погоди,— сказал я.— А про нее забыли?

Эйдер вздрогнул:

— Ты прав. Я уже совсем чокнулся.

Мы взглянули в ее сторону. Она все еще была на коленях, но теперь обеими руками прижимала к груди собачонку и раскачивалась из стороны в сторону. Из ее горла вырывался низкий горький стон; несчастное маленькое животное, прижимаясь к человеку, пронзительно и жалобно скулило, вторя.

— Послушай,— сказал мне Эйдер.— Ты и Бриггс сажайте ее в нашу машину и везите домой. Сообщите мужу, вызовите врача.

Я не стал возражать. Мне с трудом удалось поднять ее на ноги и довести до полицейской машины. Рядом сел Бриггс, и мы тронулись. Издаваемый ею стон становился все громче, и тут она разразилась душераздирающими рыданиями. Само по себе это было к лучшему, хотя и несколько пугало своей несдержанностью.

У меня не было ни одного живого пациента уже лет десять. Я работаю исключительно с трупами. И тем не менее я всегда ношу с собой саквояж на первый случай. Сейчас он оказался как нельзя кстати. Пришлось повозиться, пока мне удалось дать ей успокоительное. Я не забуду той поездки: женщина, ее изысканное платье, перепачканное в уличной грязи, аккуратный грим на лице и безумная гримаса отчаяния... Да еще этот жалкий щенок, его безостановочный скулеж, временами доходивший до визга...

Она дважды отталкивала меня и пыталась выпрыгнуть из машины.

— Пустите меня! — кричала она.— Куда они отвезли Дерри? Пустите меня! Пустите!

В конце концов мы привезли ее домой и позвонили мужу, профессору колледжа. По дороге он заехал за семейным врачом, и только тогда я смог оставить свой пост. На обратном пути Бриггс высадил меня у госпиталя, где уже успело поднакопиться дел. Но работа не отвлекла меня: случившееся никак не шло из головы. Интересно, неужели доктора так и не могут привыкнуть к подобным вещам? Я, как никогда, теперь понимал преимущество того, что полностью отказался от лечебной практики. Равнодушным при этом оставаться попросту невозможно. На протяжении нескольких последующих дней я всякий раз вздрагивал, вспоминая о той женщине, о постигшем ее горе.

Прошло еще немного времени, и Эйдер поведал мне невеселую историю человека по имени Гордон Вэнс Уитман Третий. Это был плейбой среди «тех, кому за пятьдесят», причем количество миллионов в его бюджете в цифровом исчислении почти соответствовало его возрасту. Одновременно он был знаменит огромным числом судебных тяжб, связанных с его именем. Причем в молодости он был не намного лучше. Но самым поразительным в его биографии был факт предвидения, которым обладал его отец, старый хитрый разбойник предыдущего поколения — планка морали для Уитмана Второго была установлена еще ниже, нежели это бывает в наши дни. Он вложил наследство Гордона в создание «вечного» треста, и теперь сынок мог всласть пользоваться доходами, не прикасаясь к основной сумме. Подобные трюки, охраняющие неправые деньги безответственных лиц вроде Гордона, запрещены законом в большинстве штатов, но — увы! — не в моем. А доходы были баснословными, и ни одна, пусть даже самая малая, часть этих денег не могла уйти на сторону или пропасть бесследно. Все уловки, известные современному закону, были пущены в ход ради достижения этой цели.

Уитман, как это водится в таких случаях, поочередно заключал браки с несколькими шоу-девицами, и каждая при разводе уносила с собой по жирному куску от его заранее распределенных дивидендов. Многочисленные обвинения юридического свойства предписывали ему уплату штрафов, общая сумма которых составляла уже не один миллион, но взыскать их с ответчика было совершенно невозможно благодаря прошлым махинациям Уитмана-старшего, покойника.

Одним словом, Эйдер не питал особых надежд на то, что в этот раз, в отличие от предыдущих, ему удастся отдать Уитмана под суд.

Ну, а я... У меня было слишком много своих дел, чтобы следить за тем, как в нашем обществе свершается еще одна несправедливость: нелепое, оставшееся без наказания убийство ребенка. Кажется, Уитмана надолго лишили водительских прав, и к общему списку был присовокуплен еще один штраф. Ему удалось отклонить обвинение в нетрезвом вождении машины, поскольку анализы крови у нас запрещены. На выручку снова пришел диабет. А что касается того, как он передвигался,— так ведь всегда найдется желающий водить машину за хорошую плату. Через какое-то время некие крупные специалисты установили, что состояние его здоровья уже в норме и не вызывает тревоги, и этот «образцовый гражданин» даже, возможно, вернул себе права, точнее, право вновь калечить людей на дорогах.

Я случайно наткнулся на газетную заметку о нем (в его жизни всегда была масса сюрпризов). Еще одна женитьба, на этот раз — на какой-то звездочке. По-видимому, он предпочитал маленьких и рыжеволосых. Появлялась четвертая по счету миссис Уитман. Я вспомнил раздраженное замечание Эйдера:

— Еще несколько жен — и, может, этот тип окончательно лишится сил и желания водить автомобиль. Тогда и дети в округе погибать станут не так часто.

Со времени изложенных событий прошло больше года. Казалось, они уже навечно канули в прошлое, как вдруг недавно, около месяца назад, история Уитмана получила неожиданное развитие, да еще какое!

Эйдер позвонил мне поздно вечером во вторник. В запертой комнате на третьем этаже дома был обнаружен труп мужчины. Никаких признаков насилия. Более того: ни малейших следов присутствия в комнате посторонних. Впечатление такое, будто пострадавший в одиночку, за запертой дверью, сильно надрался, после чего вытянулся на диване и уснул. Но вместо того, чтобы проснуться с раскалывающейся головой и бунтующим желудком, не проснулся вовсе.

— Так вот, уважаемый усопший есть не кто иной,— со зловещим удовлетворением в голосе произнес Эйдер,— как наш старый знакомый Гордон Вэнс Уитман Третий.

— Нормально, — заметил я.— Ну, а я тут каким боком могу помочь?

— Понимаешь, мы здесь, в управлении, все до ужаса любознательные. И нам хотелось бы выяснить, от чего же скончался этот подонок.

— Давайте сфотографируйте там все, как обычно, а потом привезите тело ко мне,— ответил я.— До завтра, скорей всего, из больницы вообще не выйду. В любом случае, судя по твоему рассказу, это инсульт или инфаркт миокарда.

— Похоже,— согласился Эйдер.— Но у меня на такие вещи нюх, понимаешь? Так что давай убедимся наверняка. Идет?

— Ладно. Привези труп, и я сегодня же проведу вскрытие.

Конечно, тогда еще и подумать никто не мог об убийстве: запертая дверь и все прочее. В жизни загадок бывает куда как меньше, чем в книжках Джона Диксона Карра.

Около пяти вечера полицейские привезли тело, а с ним и некоторые подробности и фотоснимки. То, что Уитмана нашли так быстро, было еще удачей. Одна из его многочисленных подружек давила на звонок до тех пор, пока не убедилась, что разбудить его не удастся. Тогда она решила позвать хозяйку, сдававшую квартиры, которая в свою очередь сообщила в полицию. Взломали дверь и увидели, что Уитман мертв. А остальное предстояло рассказать мне. После вскрытия. Мы все ожидали, что причина смерти — нечто скородействующее, массивное, обычное в таких случаях. Тут-то меня и подстерегал сюрприз, каких я давно уже не чаю.

Дело в том, что медицинское вскрытие, если его производить по всем правилам, — штука длинная, сложная и утомительная. Основная часть «программы», по сути, производится на столе и представляет собой то же самое, что и операция на живом, находящемся под действием анестезии, пациенте, то есть требует той же аккуратности и тщательности. Никаких размашистых ударов ланцетом и лихих разрезов! На все — про все у добросовестного патологоанатома уходит от трех до шести часов времени. Этап микроанализа, который носит чисто лабораторный характер, может длиться несколько недель, поскольку порой включает химическое, бактериологическое, токсикологическое исследование — и еще Бог знает какое, чему и имени-названия нет.

Предварительный осмотр тела свидетельствовал в пользу какого-то нарушения дыхательных функций: лицо было серым, губы — синими. Такое состояние называется синюхой, или цианозом. Сама процедура вскрытия предполагает определенную последовательность действий, поэтому я начал с черепной коробки. Ткани мозга были без видимых изменений, сгустки крови тоже отсутствовали, что уже исключало кровоизлияние.

Далее, согласно очередности процедур, я исследовал полость грудной клетки — и сразу же напал на золотую жилу. Мне бросился в глаза внешний вид легких: явный отек и следы сильнейшего раздражения. Я склонился над трупом с трехкратной лупой в руках и, приблизив лицо к легким, мгновенно почувствовал необычный запах — едва заметный, затхлый такой запах свежескошенного сена на фоне резкого, ни с чем не сравнимого смрада соляной кислоты.

А ведь я вполне мог этого не заметить. Нет, обнаружить, конечно, удалось бы, но лишь после долгих часов лабораторного анализа. Если вам доводилось служить в армии, вы уже никогда не сможете забыть этот запах лежалого сена. В первые месяцы 1942 года, когда никто не исключал возможности газовых атак, — всех солдат, и особенно тех, кто, как и я, служили в медсанбате, специально обучали распознавать важнейшие виды отравляющих газов. Такой запах был характерен для фосгена, ядовитого химического вещества, введенного в практику в период первой мировой войны. Несколько глубоких вдохов — и человек, слегка откашлявшись и ощутив небольшое стеснение в груди, спокойно отправлялся по своим делам, и лишь позже падал и умирал совершенно, казалось, внезапно. Фосген — штука хитрая и действует в разных случаях неодинаково, образуя и скапливая в легких соляную кислоту. Ужасная мерзость этот газ.

Как я уже говорил, передо мной была настоящая головоломка: человек, погибший от действия фосгена в запертой изнутри комнате. Я поэтапно завершил вскрытие, и на этом мою работу с формальной точки зрения можно было считать выполненной. Но когда мне перепадает от лейтенанта что-нибудь особо интересное (а случается это довольно редко) и в больнице нет неотложных дел, — я предпочитаю лично встретиться с Эйдером. Иногда и от меня кой-какая польза бывает. В конце концов, я всегда могу молча выслушать любого, кому надо выговориться.

В общем, Эйдер отвез меня в свое отделение, где меня ждала еще одна неожиданность. Я предполагал, и это было вполне разумно, что фосген накачали в комнату откуда-то снаружи. Никакого другого объяснения, казалось, и быть не могло. Но я ошибся. Несколько простейших анализов показали, что в таком количестве газ в помещении не присутствовал. Невероятно, но впечатление складывалось такое, будто ядовитое вещество было введено непосредственно в легкие жертвы. В других местах его следы обнаружены не были. Выходит, преступник должен был воспользоваться баллоном с газом, да еще и трубкой или маской впридачу. Вот вам и новая загадка!

Но Эйдер решил временно оставить в покое именно эту деталь. Мы принялись размышлять об источнике ядовитого вещества, поскольку решить такую задачу было проще. Баллон газа достать не так легко — в любой и каждой аптеке его не купишь. В то же время не представляет труда приготовить небольшое количество яда самому, но уж во всяком случае не в таком виде, который бы позволил закачивать его в легкие человека.

Лейтенант проверил все находившиеся поблизости военные городки. И мы не очень удивились, узнав, что ни в одном из них не хранится интересующее нас вещество. Применение газа в военных целях уже почти нигде не практикуется. Все, что у них было — это учебные наборы для демонстрации характерных запахов новобранцам. В количествах совершенно безопасных. С единственного крупного военного склада химического оружия нам уверенно сообщили, что весь фосген — кстати, содержащийся там в больших резервуарах — на месте.

Но ведь оставался неразгаданным еще и вопрос о мотивах преступления, вызвавший у меня и у Эйдера мрачную усмешку. Ясное дело — у Гордона Вэнса Уитмана Третьего была куча врагов. Их было, правда, не столь много, как у покойного Адольфа Гитлера, но все же предостаточно. Денежные интересы сразу пришлось отбросить: Уитман не имел ни одного наследника. В случае его смерти огромный капитал превращался в нечто подобное фондам Рокфеллера или Форда. А это означало, что и судившиеся с Уитманом не получали ни цента компенсации ни теперь, ни когда-либо в будущем.

Работа в полиции — занятие, как правило, скучное. Убит господин Уитман. Ни самого преступника, ни способа убийства мы пока не знали. Так что оставалось докапываться до мотивов. Эйдеру и его ребятам предстояло тщательно проверить список из двадцати лиц, которых можно было подозревать прежде всего. У каждого из этих людей были веские причины испытывать к покойному ненависть. На этой стадии следствия я отошел от дела: меня уже ждали — не могли дождаться в госпитале. Однако я не переставал раздумывать над загадкой фосгена. Я пытался решить ее и так, и эдак все те несколько недель, пока люди Эйдера бегали от одного подозреваемого к другому.

И в конце концов их усилия были вознаграждены. Исключенными из списка оказались все, кроме одной особы. Подозрение падало именно на нее. Как ни странно, но лейтенант поначалу даже сомневался, стоит ли вносить ее имя в список. Однако те принципы, которыми руководствуются опытные полицейские офицеры, все еще достаточно тверды, и имя этой женщины появилось рядом с другими. Это была горничная, убиравшая в основном в коридорах здания. Что касается комнат, то за их чистотой должны были присматривать сами жильцы.

Она назвалась миссис Тэлбот, но после первой же проверки было установлено ее подлинное имя — Элеонора Олденбергер. Выпускница колледжа, вдова известного профессора, в самом недавнем времени она перенесла тяжелейшее нервное потрясение. Лежала в больнице, а выписавшись, через какое-то время стала работать горничной. У Эйдера только промелькнула догадка, что ее появление в данном конкретном здании может быть не случайным, — и он стал искать возможные связи между ею и Уитманом. Долго эти поиски не продлились. Уж если у кого и были причины не жаловать своей любовью покойного — так прежде всего у миссис Олденбергер. И мы тут же вспомнили малыша, сбитого машиной пятнадцать месяцев назад.

Его звали Дерри, это был единственный ребенок Олденбергеров. Потеря сына, несомненно, ускорила и смерть профессора. Мизерная сумма, выплаченная по страховке, ушла на оплату лечения вдовы: нервные срывы нынче обходятся недешево. Компенсация за нанесенный ущерб, согласно разбирательству, возбужденному еще профессором, составила триста тысяч долларов, но при этом невыплаченными оставались гораздо большие суммы по предыдущим решениям суда.

Когда Эйдер все это мне выложил, я взглянул ему прямо в глаза и сказал: — Если это действительно она его порешила — так тому и быть. Почему бы тебе не прекратить следствие прямо сейчас?

Эйдер ни на секунду не отвел взгляда.

— Я офицер, полицейский. Сделать этого я не могу. Я не судья, и тебе это хорошо известно.— Но тут лукавая улыбка чуть тронула его губы.— Конечно, я сделаю все, чтобы узнать, каким образом она это совершила. Но если доказательств окажется недостаточно, сердце мое не разорвется от горя.— Он помолчал.— Потерять сына, потом мужа, и все из-за этого подонка... Кто способен бросить ей обвинение?

— Как она выглядит? — спросил я.

— Ты сам ее видел. Женщина лет сорока, кажется. Я пока что встречался с ней только у нее на работе, и на ней было надето... Ну, в общем, как на всех уборщицах. Сильно подозреваю, что это в целях маскировки. Но я прекрасно запомнил пару проницательных голубых глаз, никак не соответствующих нынешнему занятию их хозяйки. Собираюсь теперь поговорить с ней в домашней обстановке. Пошли вместе?

Я был рад его предложению. И хотя я ничуть не приблизился к решению загадки с фосгеном, мне все же было интересно с ней повидаться — ради нее самой. Каким бы ни был ее замысел, в нем виделся холодный и расчетливый ум — как, впрочем, и жестокость приговора Минервы.

Она жила в крошечной и очень опрятной комнатке на Орэйндж-Гроув. Я заметил, что Эйдер смущается в ее присутствии. На ней были отлично скроенные брюки серого цвета и бледно-голубая блузка. Одежда подчеркивала стройную, хотя и не худую фигуру, которая могла принадлежать, скорее двадцатипятилетней, нежели сорокапятилетней женщине. Взглянув на ее волосы, Холмс назвал бы ее «положительной блондинкой»: они были светлыми, но с необыкновенным, «светящимся» переливом. Держалась она совершенно спокойно.

С почти неприличной в таких случаях холодностью она настояла на том, чтобы мы выпили мартини. Когда мы уселись с бокалами в руках, она устроилась на большой софе, по-кошачьи подобрала под себя ноги и одарила нас слабой улыбкой.

— Приступим к следствию? — едва, слышно произнесла она.

Внешне она была абсолютно невозмутима. Я доктор, и мне хорошо известно, что порой делается в душе человека при безупречной выдержке. И я понимал: нервы этой женщины напряжены до предела, она находится буквально на грани истерики.

Эйдер не стал церемониться. Видно, он тоже уловил ее состояние и решил действовать натиском.

— Почему вы скрыли от нас ваше настоящее имя?

На этот раз она не стала прятать улыбки.

— Что вы, лейтенант! Я ведь занималась крайне непрестижной работой — на это меня толкнула нужда. Для чего же мне было выставлять напоказ свое подлинное имя? Чтобы молва закрепила за мною репутацию опустившейся женщины?

— Но вы остановили свой выбор на этом здании намеренно. Хозяйка дома сообщила, что вы несколько раз звонили ей по телефону. Почему вы решили работать именно в этом месте? Не для того ли, чтобы почаще встречаться с Уитманом?

— Вам, конечно, известно,— любезнейшим тоном заметила она Эйдеру,— что я не обязана отвечать ни на один из ваших вопросов, пока здесь не будет сидеть адвокат. Но мне нечего скрывать. Меня устраивает расположение здания. Как вы теперь можете убедиться, оно находится недалеко от моей квартиры, и я без труда добираюсь туда пешком. У меня слишком расшатаны нервы, чтобы садиться за руль. Такси мне тоже не по карману. А все же — почему вы подозреваете меня в убийстве Уитмана?

—Послушайте, миссис Олденбергер,— сказал Эйдер,— нам ведь известно о том происшествии с Дерри. Напомню: я и доктор Хоффман оказались там сразу после того, как эта свинья Уитман...

Тетерь она смертельно побледнела, но, перебив Эйдера, вновь заговорила спокойно и ровно:

— Так, значит, вы тоже согласны, что он был свиньей?

— Разумеется. И я всецело на вашей стороне. Но я никогда не пойду на то, чтобы оправдать убийство.

— Потрудитесь сначала доказать его,— вспыхнула она.— Насколько я понимаю, комната была заперта изнутри.

— Зато фрамуга над дверью была приоткрыта. Вы пользуетесь небольшой лестницей, когда протираете рамы и двери в холлах. Это правда?

— Да. Мой рост — всего пять футов и шесть дюймов, как видите.

— Вы брали лестницу в тот день?

— Брала. Выходит, я влезла к Уитману через фрамугу и погубила его?

Эйдер нахмурился.

— Не думаю. Лестница для этого недостаточно высока. Я сам измерял.

Она взглянула на него с деланным, насмешливым испугом.

— Боже мой, перед кем это я хвастаю своим ростом?

— Нам неизвестно, как вы это совершили. Пока неизвестно. Вы наверняка сначала выяснили, где он живет, после чего приложили все усилия, чтобы получить там работу горничной. И каким-то образом умудрились наполнить его легкие ядовитым газом. Фосгеном, если быть точным. Нам осталось узнать, как вы этого добились. Разгадка — дело времени.

Она подняла свои идеально подведенные бровки и, казалось, еще глубже ушла в мягкие подушки. Вот сейчас, судя по внешнему виду, она полностью расслабилась, хотя на виске у нее продолжала беспокойно биться крошечная жилка.

— Фосген? Да я не уверена, смогу ли правильно написать это слово, хотя и прослушала в колледже курс общей химии. А что касается моей нынешней работы... У меня было полное нервное расстройство — возможно, это вам тоже известно. Я несколько недель пролежала без движения. Когда поднялась, поняла, что все еще не в состоянии заниматься умственным трудом. Поэтому мне и пришлось подыскать себе несложную физическую работу. Вот и все. У меня элементарно не хватит сообразительности, чтобы приготовить ядовитый газ и наполнить им комнату.

— Приготовить? Зачем? — выпалил Эйдер. — Когда можно купить!

Она заметно напряглась, поняв, что допустила промах.

— А что, у нас действительно можно в любой момент пойти и купить ядовитый газ? — спросила она, просияв.— Я и не знала. Однако, джентльмены, уже достаточно поздно, и если вы не возражаете...

После этого мы ушли: делать у нее нам больше было нечего. Напряжение ее достигло предела, но сломить ее так и не удалось. Я чувствовал, что ближайшие дни тоже не принесут ничего нового, и это не давало мне покоя.

Но, обуреваемый обычным своим любопытством, я уже был не в силах выкинуть все из головы. Поэтому назавтра же я добился первого своего настоящего успеха. Я сделал ставку на имя Олденбергер. Когда-то мне наверняка попадались на глаза статьи этого человека. О чем в них шла речь? И я вспомнил: Олденбергер был виднейшим специалистом в области биохимии. К нему часто обращались за консультациями представители крупных военных химических центров.

Не теряя времени, я связался с ближайшим из таких центров, и это принесло ошеломляющие результаты. Все! Загадка была решена, хотя оставался еще один маленький вопрос. И поставлен он был Эйдером, который сам того не подозревал. В первый и единственный раз мне пришлось кое-что утаить от лейтенанта. Я попросил, чтобы мне показали список химикатов, которыми пользуются горничные в известном здании во время работы. Среди прочих веществ, конечно же, оказался четыреххлористый углерод для выведения пятен с мебельной обивки. И я решил нанести визит миссис Олденбергер по собственной инициативе.

В этот раз она встретила меня в простом платье — ну, то есть неброском таком, понимаете? — хотя и не из дешевых. Эта со вкусом сшитая одежда убедила меня в том, что она вовсе не терпит такую уж нужду и пошла работать горничной не из-за нехватки денег.

Увидев ее снова, я осознал, насколько привлекательной женщиной она была. Теперь рядом со мной не сидел Эйдер — и она держалась более естественно. Как я и подозревал, ее непоколебимость и внешняя твердость, продемонстрированные во время нашего первого визита, были не чем иным, как средством защиты.

Мной все больше овладевали эмоции. Я уж был уверен, что знаю разгадку тайны, но теперь... Теперь моя уверенность вдруг куда-то улетучилась.

Я взял из ее рук предложенный бокал, и несколько минут мы проболтали ни о чем. Я уже стал терять всякую надежду на то, что узнаю истину: эта женщина была абсолютно спокойна. Видимо, совесть ее больше не мучила: в результате долгих раздумий она пришла к заключению, что вины за ней нет.

Выдержанная, но и не замкнутая, она обладала редким талантом владеть своею незаурядной внешностью, словно неким мощным, ошеломительным и молниеносным оружием. Я был перед ней беззащитен. Откровенно говоря, такое положение меня начинало устраивать.

Беседы ни о чем тоже рано или поздно кончаются. И тут я сделал решительный шаг:

— Я совершенно точно знаю, как вам это удалось.

Легкая тень прошла по ее лицу.

— Вы для меня представляли большую опасность, нежели офицер,— сказала она.— Мой муж иногда хвалил вас как хорошего специалиста. Кажется, мы тогда говорили с ним о новых методах выявления отравлений морфином.

Должно быть, в этот момент я залился краской. Вот уж чего никак не ожидал от нее услышать!

— Благодарю. Я тоже кое-что знаю о научных трудах профессора. С его именем связан один весьма пикантный случай, произошедший в военном центре. Возможно, он и с вами об этом поделился. Разгадка кроется в пристрастии Уитмана к спиртному. Любому химику известно, что если человек с повышенным содержанием алкоголя в крови хорошенько нанюхается четыреххлористого углерода, то эти два вещества вступят в реакцию, и при этом образуется фосген, один из самых ядовитых газов, которые применялись в военных целях. Я думаю, дело было так: вы обильно смочили какой-нибудь лоскут пятновыводителем и при помощи швабры или другого достаточно длинного предмета поднесли его — через фрамугу — к лицу спящего Уитмана. Вы стали на лестницу — и нет проблем! Потребовалось две-три минуты, не больше. Если бы в это время кто-то появился поблизости, вы могли тут же вернуться к выполнению своих прямых обязанностей — при помощи той же тряпицы на швабре. К тому же, как горничная, вы наверняка знали, что коридоры дома днем, как правило, пустынны.— Я взглянул на ее бледное, маловыразительное в этот момент лицо.— Я прав? Мы говорим без свидетелей. Почему бы вам не признаться?

Она сидела передо мной, такая беззащитная и милая, что все мое существо прониклось состраданием к ней.

— Все произошло не совсем так,— промолвила она дрогнувшим голосом.— Я воспользовалась удочкой. Руфус, мой муж, очень любил ловить форель. Он и Дерри научил рыбной ловле...— прерывисто добавила она и на секунду отвернулась от меня.

— Вряд ли это дело подлежит разбору в суде,— сказал я.— Сомневаюсь, чтобы присяжные...

— Нет! — воскликнула она.— Не говорите так! Я потеряла от горя рассудок. Я превратилась в чудовище. Мне до сих пор кошмары снятся, я не могу забыть, как держала эту жуткую тряпку у лица человека... Спящего, беспомощного...— Она выпрямилась на стуле.— Я уже написала признание. Можете приглашать сюда лейтенанта.

К моему собственному изумлению, я принялся страстно возражать. Поток слов так и срывался с моих губ. Совершенно безосновательно я уверял ее в том, что состава преступления тут нет и я ни за какие награды не пойду в суд. И что Эйдер понятия не имеет о пятновыводителе. Она улыбалась, глядя на меня, как на младенца.

Она призналась во всем сама и теперь ждала судебного разбирательства. Я раздобыл самого лучшего в нашем штате адвоката. Я был глубоко убежден, что она действовала в состоянии аффекта. Этой линии мы и придерживались до самого конца. Суд присяжных вынес оправдательное решение.

За те долгие недели, пока шло судебное разбирательство, мы с ней очень сблизились. Вот уж не подозревал, что мне придется когда-нибудь жениться на женщине-убийце! Да ведь я говорил вам в самом начале, что опытного патологоанатома удивить не так-то просто.

Перевел с английского Сергей Николаев

___________________

© «Дон» № 7, 1991 г.

Создано программой AVS Document Converter

www.avs4you.com

Content

Порджес Артур Пьян - мертвецки