Вячеслав Бондаренко

Вечный огонь

Посвящаю моей жене

Охраняется законом об авторском праве. Воспроизведение всей книги или любой ее части запрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

© Бондаренко В. В., 2012

© Подготовка, оформление. ООО «Харвест», 2012

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru), 2014

Глава первая

– Равня-я-я-йсь!

Голос командира полка гулко ударился в стены домов, окружавших минский плац. Звонкое эхо пронеслось над огромным пыльным прямоугольником двора, плотно заполненным людьми. Владимиру Шимкевичу показалось даже, что знамя полка чуть шевельнулось под напором этого эха. Или это теплый летний ветерок, налетевший со Свислочи, пошалил?.. Владимир чуть прищурил глаза, стремясь разглядеть в толпе минских обывателей, глазевших на смотр из-за пределов плаца, ту Единственную, ради которой стоило жить на свете. Но не разглядел. Только белая кипень платьев и летних зонтиков… Невесты и молодые жены любовались офицерами полка.

– Смирно! Равнение на середину! – продолжал биться сильный, напористый голос полковника Протопопова. – Господа офицеры!..

Почему-то именно эта часть команды – «Господа офицеры», на которой офицеры и подпрапорщики поднимают руки к козырькам фуражек, – всегда особенно волновала Владимира. Возможно, потому, что он очень остро чувствовал свою принадлежность к великой семье русских офицеров, а возможно, и потому, что был он еще совсем молодым, «зеленым» подпоручиком, субалтерном, всего год как выпустившимся из училища и еще не расставшимся с военной романтикой. Вот и сейчас все внутри Владимира замерло, когда он четко бросил к козырьку фуражки ладонь, и это движение одновременно с ним повторили все офицеры полка. Шимкевич чуть скосил глаза направо – там, выставив вперед подбородок, стоял его друг по училищу и земляк, неистощимый балагур Павел Долинский. Вот и сейчас, несмотря на торжественность момента, он одними губами прошептал, обращаясь к соседу:

– Смотри, смотри. Протопопа будто за ниточки дергают.

И в самом деле, 47-летний полковник Борис Викторович Протопопов шел к начальнику дивизии, словно марионетка – сотрясаясь всем крупным телом, подпрыгивая при каждом шаге. Солнце бликовало на клинке шашки, поднятой «подвысь», и на прыгающем в такт ходьбе на груди «Святом Владимире».

– Ваше превосходительство! – Звучный голос полковника налился металлом, и Шимкевич согнал с лица появившуюся было улыбку. – 119-й пехотный Коломенский полк для проведения полкового смотра построен. В строю полка четыре батальона. Командир полка полковник Протопопов!

Начдив, генерал-лейтенант Эдуард Аркадьевич Колянковский – седоусый, высокий, – шагнул вперед, обвел замершие ряды офицеров и солдат строгим взглядом.

– Здорово, молодцы-коломенцы!

– Здравия желаем, ваше превосходительство!!! – слитно отозвался строй.

Генерал в сопровождении полковника медленно двинулся вдоль шеренг, придерживая левой рукой шашку, и полк так же медленно поворачивал головы вслед за ним, не отрывая глаз от начальника дивизии. Со стороны это было похоже на хорошо отрепетированный балет, где каждый знал свою партию и не отступал от нее ни на йоту.

Но основная часть представления была впереди. Полку предстоял еще церемониальный марш, и именно его ждали сейчас невесты и жены, толпившиеся в отдалении.

И вот они, долгожданные, непонятные непосвященному, но такие праздничные в своей непонятности слова командира, произнесенные почти нараспев:

– По-о-олк. Побатальонно. На двух линейных дистанции… Равнение напра-а-а…

Над плацем повисла короткая пауза. Невесты и жены замерли. Владимир чувствовал, как по спине под мундиром ползет, извиваясь, струйка горячего пота. Протопопов, неторопливо оглядев полк, нахмурился и коротко рубанул, словно выпалил:

– Ву!!!

Слитный, жаркий шорох сапог по плацу, единое движение сотен голов, и снова пауза.

– Первый батальон – на пле-чо! Первый батальон, равнение напра-а-а-ву!!! Ша-а-агом… арш!!!

Грянул полковой марш, и Протопопов молодцевато ударил надраенными сапогами в пыль, а за ним, словно привязанные невидимыми нитями, двинулись младший штаб-офицер полка с полковым адъютантом, в одном шаге за ним – полковой горнист, еще в четырех шагах – барабанщики, а следом – командир первого батальона с батальонным адъютантом и сам батальон. Дети, облепившие деревья вокруг плаца, с восторгом глазели на рослых, подтянутых военных и, конечно же, больше всего на свете мечтали о том, чтобы самим надеть красивую форму с золотыми эполетами.

Владимир был уже третьим офицером в семье. Его дед, Андрей Павлович, рожденный в победном 1814-м (тогда русские войска были в Париже), происходил из мелкого шляхетского рода. Когда Шимкевичам нужно было доказать свое шляхетство в Сенате, они не смогли собрать все необходимые бумаги и были переписаны в землепашцы. Впрочем, статус семьи из-за этого не сильно изменился – никаких владений за Шимкевичами и так не числилось.

Единственной возможностью как-то выбиться в люди была армия, и потому Андрей Павлович, безупречно отслужив положенные рекрутские девятнадцать лет, из них двенадцать фельдфебелем, сдал в 1854-м экзамен на прапорщика, надел-таки заветные золотые погоны и стал дворянином. До больших чинов ему дойти было не суждено – умер в 1883-м скромным поручиком без единого ордена. Зато передал лучшие черты характера – упорство и трудолюбие – сыну Игнатию. Тот уже с самого детства знал, что будет офицером, и первые шаги к заветной цели сделал в Полоцкой военной гимназии (так тогда назывался Полоцкий кадетский корпус), где считался одним из лучших. Закончив гимназию в 1873-м, поступил в Виленское пехотное юнкерское училище, женился и к моменту рождения в 1891-м сына Владимира был штабс-капитаном.

Жизнь, как в любой офицерской семье, состояла из переездов, но начиная с 1888-го, когда в Белоруссию выдвинули большое количество войск из внутренних округов, Шимкевичи жили-служили на земле своих предков. Так что родился Владимир в Минске. Мать его – Евдокия Матвеевна, урожденная Прасницына (ее Игнатий Андреевич встретил в Полоцке, во время одной из посиделок с бывшими соучениками), умерла через пять лет после рождения сына, и помнил он ее плохо…

И, конечно, Игнатий Андреевич нисколько не удивился, когда услышал от сына о его намерении стать профессиональным военным. Перечить ему отец, разумеется, не стал, и вместе со своим приятелем, сыном минского акцизного чиновника Павлом Долинским, Владимир в 1901-м отправился держать экзамены в Полоцкий кадетский корпус – тот самый, который закончил отец. Выдержал и… понял, что не ошибся. Армейская служба оказалась его стихией.

Кадетские годы Владимир всегда вспоминал с удовольствием. Какое счастье было – впервые надеть красные с белой выпушкой и желтой шифровкой «П.К.» погоны, самые первые погоны в жизни! Какое счастье – ставить свечу в Крестовоздвиженском соборе, мчаться в роту к полудню, чтобы первому захватить желанную черную горбушку с крупной солью (из этого состоял завтрак), радоваться тому, что за поведение снова получил «12», и с наслаждением козырять встречающимся на пути офицерам, а если не офицерам, то хотя бы городовым!..

А непременные шалости, без которых кадет – не кадет? Владимир до сих пор помнил, как подкашивались от страха и восторга коленки, когда они вместе с Долинским забрались на колокольню собора Святого Николая, с которой был виден весь Полоцк, и перевели стрелки соборных часов на полчаса назад, чтобы продлить время прогулки…

Выпускные экзамены Владимир и Павел сдали на «отлично». А дальше отправились поступать в Виленское пехотное юнкерское училище. Три года пролетели, как один. Как радовались они с Долинским, когда узнали, что служить им предстоит в одном полку, да что там – в славном 119-м пехотном Коломенском, то есть совсем недалеко от родных мест! Коломенский полк уже сорок лет как квартировал в Минске, в его честь в городе даже была названа улица.

В августе 1913-го юные подпоручики прибыли в полк, и полетели служебные будни, наполненные тысячами разнообразных хлопот. Жизнь молодого офицера вовсе не была такой уж сладкой в бытовом плане. На свои пятьсот рублей в год Владимиру нужно было обзавестись несколькими комплектами формы, платить отчисления в эмеритальную кассу, делать регулярные взносы в полковой фонд – на Пасху, Рождество, праздник полка и тому подобное, – а ведь еще и жить где-то надо было. Игнатия Андреевича, как на грех, перевели по службе из Минска в польский Люблин, помощником уездного воинского начальника, да и совестился бы Владимир просить помощи у отца… Квартирных денег между тем подпоручик получал всего-навсего семьдесят рублей в год. Где уж тут мечтать о роскошных апартаментах в центре города – они стоили сотню в месяц! Пришлось снимать на пару с Долинским половину частного дома, стоявшего на окраине города, на Золотогорской улице, неподалеку от полкового храма и военного кладбища.

Разумеется, у владелицы дома, пятидесятилетней мещаночки со сладким моложавым личиком, обнаружилась пара дочек на выданье, которые немедленно начали перекрестную стрельбу глазами по господам офицерам. Но если Долинский был отнюдь не прочь завести интрижку с «дочерью полей и лесов», то сердце Шимкевича к этому времени уже было занято. В отличие от легкомысленного Павла, который гордился училищной славой ловеласа, Владимир влюбился всерьез и надолго.

Случилось это так. Через пару месяцев после прибытия Шимкевича в полк вторую бригаду 30-й дивизии ни с того ни с сего выдернули на маневры в Скобелевский Лагерь, в ста пятидесяти верстах от Минска. Погода стояла отвратительная – плотно зарядили дожди, дул сырой гадкий ветер, к тому же полк действовал вяло, вразброд, на стрельбах результаты были хуже некуда, комполка, принявший полк только полгода назад, ходил злой как черт, а батальонные командиры срывали плохое настроение на ротных. Словом, все было не так. За исключением одного – вечеров в расположенном неподалеку маленьком поместье Ситники. Когда одуревший от полковых будней Владимир впервые переступил порог небольшого, судя по архитектуре, столетнего дома и увидел глаза дочери хозяина, гостеприимно зазвавшего к себе молодых офицеров, – сердце его споткнулось и пропустило один такт. А потом снова забилось, но уже восторженно, примерно так же, как во время команды «Господа офицеры». Их представили друг другу. «Варя», – просто сказала невысокая хрупкая барышня, вовсе никакая не столичная красотка, но показавшаяся почему-то Владимиру ослепительной. Долинский, как всегда, бывший рядом, хмыкнул:

– Вольно, вольно, господин подпоручик…

– Предупреждаю, – быстрым шепотом сказал Шимкевич, не отрывая глаз от Вареньки, – если замечу хоть один твой взгляд в ее сторону…

– Упаси Боже, Володенька, – замахал руками Павел, – ты меня, верно, путаешь с кем-то. Дочери провинциальных бобров не для меня. Ты же знаешь, меня влечет исключительно мир будуаров, аксессуаров и таксомоторов. Почему в военные и подался. Помнишь завет Козьмы Пруткова: «Хочешь быть красивым – поступи в гусары»? Мы, правда, не гусары, но все же…

Но Шимкевич уже не слышал болтовни друга. Он видел только ее, Варю, Вареньку, счастье, песню, радость…

И какое это было счастье, когда среди множества однополчан она выбрала его, подошла, улыбнулась, протянула тонкую руку:

– Хотите, я покажу вам дом? А то, кажется, предмет общего разговора неинтересен только мне да вам.

– Странно, – преодолевая смущение, хмыкнул Шимкевич, – я и не заметил, что все заняты разговором.

Варя оглянулась на отца, о чем-то азартно спорившего с гостями:

– Они обсуждают, как долго продлится война, если на нас решится напасть Германия…

– Какие пустяки, – беспечно махнул рукой Владимир. – Мы будем в Берлине самое большее через два месяца. Есть о чем спорить! Кроме того, России с Германией попросту нечего делить, повода для войны нет.

Варя улыбнулась в ответ, но как-то странно, грустно, ускользающей улыбкой…

Дом в Ситниках был больше, чем он казался снаружи, но еще старше, чем предполагал Шимкевич – настоящая панская усадьба, построенная в восьмидесятых годах восемнадцатого века. Варя, не таясь, откровенно рассказала о своей семье – мать ее давно умерла, а отец, отставной военный врач родом из Белгорода, купил Ситники за бесценок у разорившегося и спившегося местного помещика. «Здесь, конечно, бывает скучновато, – откровенно призналась девушка, – но, если честно, я люблю одиночество. А если бы вы знали, какая поэзия в этих лесах зимой, когда все вокруг усыпано снегом!..»

Потом были еще и еще вечера в Ситниках – Владимир старался бывать там каждую свободную минуту. А однажды, когда выкроить время не удалось и он, кутаясь в плащ-палатку, мок у входа в блиндаж, слушая с другими офицерами нудный разбор только что прошедшего учебного «боя», ему послышался сквозь сетку дождя оклик такого знакомого, родного голоса. Варя? Сама?!..

– Да, вы не ошиблись, – смеялась она десятью минутами позже, когда ошалевший от счастья Шимкевич уже целовал ее мокрые от дождя пальчики. – Почему меня пустили в расположение? Так ведь мой папа и ваш командир полка – старые сослуживцы, еще по Павловскому военному училищу.

– Но такой дождь, грязь… – От волнения Владимир не мог найти нужных слов, он только смотрел и смотрел неотрывно в ее большие карие глаза.

– Я не видела вас целых пять дней, – тихо произнесла Варя, опустив глаза. – Это очень, очень много…

Казалось бы, свадьба неизбежна. Но на пути влюбленных встал извечный бич всех молодых русских офицеров – проклятый возрастной ценз. И кто же выдумал эту загвоздку – то, что офицеру нельзя жениться до двадцати трех лет?

– Да уж наверняка какой-нибудь престарелый штабист, которому в его двадцать три года отказала невеста, – философски отозвался Долинский, когда Шимкевич пожаловался ему на судьбу. Парад только что отгремел, но начдив продолжал о чем-то вещать в кругу подчиненных, и младших офицеров пока что не отпускали. – Ладно, не переживай ты так. Варя же из офицерской семьи, все эти нюансы знает.

– Не из офицерской, – машинально поправил Шимкевич, – военный врач – это же не офицер, а чиновник.

– Все равно, по военному ведомству. И вообще, почему такой кислый вид? – Павел по-дружески хлопнул Владимира по погону. – Радоваться надо! Гляди, как Варенька на тебя смотрит…

«Ах, если бы так продолжалось всегда, – подумал Шимкевич, ловя взгляд невесты. – И этот жаркий день, и друг рядом, и нетерпеливо ожидающая Варенька… Господи, как же я счастлив! Как же прекрасно жить на этом свете!»

Все эти немудреные счастливые мысли крутились в его голове каким-то невообразимым вихрем, так что он даже не сразу понял, что прозвучала команда «Вольно!», смотр завершен и Варенька уже бежит к нему. А еще через минуту он уже целовал ее нежные губы и шептал на ухо какую-то жаркую чепуху, не обращая внимания ни на ироничную усмешку скептика Долинского, ни на полные скрытой зависти взгляды Варенькиных подружек, толпившихся поодаль…

Вся эта летняя картина – плац, наполненный разгоряченными людьми в красивой форме, нарядные барышни, – казалась совершенно неподвластной времени. И никто из людей, которые волей судеб собрались сейчас на окраине Минска, издавна называемой Ляховкой, не догадывался, что будет с ними буквально через несколько месяцев…

Генерал Колянковский не знал о том, что его дивизия совсем скоро будет с тяжелыми боями отступать по лесам Восточной Пруссии и его отрешат от должности за сокрытие того, что в хаосе отступления связь с одним из полков – с этим самым 119-м Коломенским – будет утрачена.

Полковник Протопопов не знал о том, что в феврале 1915 года пропадет без вести.

Полковое знамя, так гордо реявшее над солдатами, будет потеряно в бою.

И уж, конечно, не знали своего будущего ни субалтерн-офицер 2-й роты Коломенского полка Владимир Шимкевич, статный розовощекий юноша в новеньком двубортном мундире «царского» цвета – цвета темно-зеленой морской волны, ни его невеста, двадцатилетняя Варенька Лепешихина…

Глава вторая

Поезд, составленный частью из желтых, частью из зеленых вагонов – соответственно второго и третьего класса, – подкатил к перрону вокзала Минск-Виленский. Толпа пассажиров хлынула к выходу в город, а поручик Владимир Шимкевич немного замешкался на перроне. Сделал он это специально: трудно шагать в спешащей толпе, когда у тебя раненая нога. Она уже совсем не беспокоила офицера, рана, полученная в марте 1915-го, благополучно зажила, но быстро ходить все еще не получалось. Шимкевич заметно прихрамывал, опираясь на щегольскую палку – подарок сопалатника по госпиталю, уланского корнета Юрия Петерса.

Военный Минск ошеломил Владимира своим многолюдием. Куда подевался спокойный, размеренный быт того города, где еще год назад стоял Коломенский полк?.. Казалось, народу на улицах прибавилось вдвое, а то и втрое, и все военные – серые шинели, многие с госпитальными повязками. Намного больше стало и легковых автомобилей. «Ну правильно, – подумал Шимкевич, – здесь ведь находятся штабы Западного фронта, Минского военного округа, двух армий, а значит, и штабные гаражи».

По привокзальной площади, обдав поручика выхлопными газами и пылью, как раз прокатил такой штабной американский «Паккард», на заднем сиденье которого сидел, оживленно болтая с дамой, вальяжный, в щегольской форме капитан с аксельбантами и знаком Николаевской Академии Генерального штаба. «Вот что он, к примеру, знает о войне? – невольно подумал Владимир, провожая глазами машину. – Сидит в теплом кабинете, подписывает, а скорее всего, носит кому-нибудь на подпись бумаги…» Как далека была такая армейская служба от того, что пришлось испытать Шимкевичу на своей шкуре за минувший страшный год!

Да, это был воистину проклятый год – 1914-й. Начался он с внезапной, дурацкой смерти отца Вареньки – поскользнулся на обледенелой дорожке в Ситниках, неудачно ударился виском. А потом война. До сих пор Владимир не мог без дрожи вспоминать прощание с Варенькой на перроне этого самого вокзала. Она обнимала его с совершенно неженской силой. А вокруг целовались, плакали, обещали писать из Берлина и скоро вернуться живыми однополчане-коломенцы. Им, в отличие от многих других, ехать на фронт было всего-ничего: сутки в поезде, и уже на войне.

– Не забывай обо мне. – Сквозь слезы карие глаза Вареньки казались Владимиру совсем вишенками. – Пожалуйста, не забывай… Тебе будет тяжело, я знаю. Но… постарайся.

– Ну что ты говоришь, – бессвязно утешал он ее. – Как же я могу забыть тебя, любимая? Это ты не забывай. И не грусти, пожалуйста, я буду тебе писать…

– Обязательно постарайся повидать отца. Ты же послезавтра будешь уже в Люблине.

– Конечно, конечно.

Оба говорили что-то, говорили безостановочно, а в глазах другое: Боже мой, Боже мой, неужели навеки? Неужели вот на этом перроне мы видим друг друга в последний раз, и на этом все?.. Как это страшно, когда не знаешь этого в точности…

Паровоз рявкнул, плач вокруг усилился, где-то оркестр заиграл новый марш «Прощание Славянки»…

«На-вой-ну. На-вой-ну», – отстукивали колеса вагона, и сердце колотилось где-то в горле – конечно, через пару месяцев будет победа, и мы сфотографируемся у Бранденбургских ворот, «и вымоем сапоги в Шпрее», как кричал в перерывах между тостами веселый чернявый штабс-капитан Петр Будыка, убитый во втором же бою.

Послезавтра Владимир действительно уже был в Люблине, но с отцом повидаться ему так и не удалось. Этапный комендант, хмурый седоусый полковник Максимович, сказал ему только, что подполковник Игнатий Андреевич Шимкевич буквально накануне начала войны был откомандирован в Ченстохов и пропал без вести. «Как это – пропал?» – оторопел Андрей.

Этапный комендант поднял на него воспаленные глаза. Хотел, видимо, рявкнуть на младшего по чину, но передумал.

– Ченстохов был взят германцами сразу же, – хмуро сказал он. – Это что, родственник ваш? Тогда понятно… Эх, война-война, – добавил полковник как-то совершенно по-штатски и тяжело вздохнул.

Но Владимир не поверил вздохам старого служаки. Чтобы с отцом да могло случиться что-то плохое? И потом, что за нелепость – пропал без вести? Не может человек просто так подеваться неизвестно куда. Погиб, ранен, попал в плен – да, но пропал?..

– Пошли, – тронул его за плечо присутствовавший при разговоре Павел Долинский. – Нашему эшелону посадка.

Поезд, на который полк перегрузили в Люблине, шел на север, в Восточную Пруссию. А еще через сутки изматывающей езды по бескрайним сумрачным лесам, рассеченным железнодорожной колеей, коломенцев бросили в бой, из которого большинство однополчан Владимира уже не вернулось…

Да и сам он, конечно, по чистой случайности избежал смерти или, в лучшем случая, плена – 30-я дивизия разделила горестную судьбу многих и многих соединений русской армии, попавших в германский «мешок». Владимир был свидетелем того, как на дороге застрелился от отчаяния потерявший управление своей армией генерал Самсонов.

А потом были десять ужасных суток отступления по заболоченному лесу, по немецким тылам. Группа из семи офицеров – в их числе Шимкевич и Долинский – и двадцати трех нижних чинов вышла к своим. Им удалось вынести замки от трех орудий и два исправных пулемета. Шимкевич за это был представлен к ордену Святого Станислава 3-й степени с мечами и бантом – первому своему кресту… Потом-то его нашла и «Аннушка» 3-й степени, тоже с мечами, и «Станислав» с мечами на шею, и – почему-то последней – «клюква», как называли армейцы «Аннушку» 4-й степени, носившуюся не на груди, а на эфесе шашки. Но это только в мирное время орденами награждали в строгой очередности, в войну с наградами начался кавардак.

А потом Шимкевича, Долинского и еще двух офицеров, с которыми свела военная судьба, – выпускников ускоренных курсов, славных прапорщиков Костю Ляхина и Дмитрия Радченко, – перевели совсем в другой полк, из другой дивизии, до войны стоявшей в центральной России. По правде говоря от полка уже мало что оставалось – одна полноценная рота, двести пятьдесят человек. Стояла эта рота покуда в Орше, и надо было принимать пополнения, а приходили они – курам на смех. Выяснялось, что люди винтовку держали в руках только раз, а пулемета в глаза не видели. Молодые офицеры, ругаясь на чем свет стоит, обтесывали это горе-воинство. Потом прислали нового командующего полком – призванного из запаса подполковника по фамилии Бовт. Командиром он оказался отменным, полк при нем через месяц уже блестел, будто его тряпкой натерли, и даже в самых бестолковых новобранцах появилась та нотка, которая делает из безнадежно штатского – военного.

Всех этих новобранцев, и Ляхина, и Радченко, и подполковника Бовта, и еще многих других офицеров Шимкевичу пришлось схоронить. Погибли они в боях весной 1915-го.

Заново сформированный полк снова провезли через всю Белоруссию и окунули в кровавую польскую кашу. Бои были жесточайшие – за каждый лесок, за каждую вшивую речушку, которую собака вброд перейдет. До сих пор перед глазами стояла та проклятущая колокольня в деревне под Иновлодзью, на берегах Пилицы – скольких прекрасных ребят угробил пулемет, который тевтоны поставили там!.. Только он, Шимкевич, да еще неизменно улыбающийся Долинский ходили словно заговоренные. После гибели Бовта командиры полка начали меняться как перчатки, за два месяца их было четверо, пока не прижился сухой, молчаливый, похожий на усатую щепку подполковник фон Донберг, до войны служивший столоначальником в военном министерстве. И офицеры, и солдаты его недолюбливали.

А долбануло Владимира совсем по-глупому. В тот день – серенький, обычный польский весенний день, когда дождя можно было ждать в любую минуту, – они с денщиком, общительным и бойким солдатом Ивашиным родом из Москвы, осматривали брошенный и наполовину сгоревший сельский дом на предмет размещения в нем полкового лазарета. Осмотрели, признали дом никуда негодным, вышли во двор, и тут, откуда ни возьмись, налетел германский «Таубе» – аэроплан-разведчик. Обычно на эти самолеты особого внимания не обращали – разведчики ведь не бомбят и не обстреливают никого, а ведут в соответствии со своим названием разведку. Но тут с «Таубе» ни с того ни с сего швырнули гранату. Ивашин остался целехонек, а у Владимира два осколка застряли в левой ноге, в верхней трети бедра. Больно поначалу не было вовсе, но на другой день рана взялась за него всерьез, и Шимкевича, невзирая на его протесты, отправили в дивизионный госпиталь на операцию, а после нее, когда рана начала гноиться, и вовсе повезли далеко в тыл – в Полоцк. Он-то просился в Минск, зная, что Варенька с начала войны служит в тамошнем госпитале, но кто послушает обычного пехотного поручика? Повезли куда повезли.

Честно признаться, в глубине души Шимкевич даже почувствовал некое облегчение. Во-первых, потому что везли все-таки в родной с кадетских времен Полоцк, а во-вторых, потому что боялся, дурень, – как встретит его Варенька? Примет ли такого – огрубевшего, матерящегося как заправский извозчик, с растрескавшимися, неухоженными руками, красными от вечного недосыпа глазами? Да еще раненого? Смотрел на себя в зеркало – что осталось от того красавца, который мечтал закончить войну в Берлине через два месяца?.. Да ничего не осталось. А тут еще общительный прапорщик, которого везли в одном с ним санитарном вагоне, рассказывал бесконечные истории о каких-то сволочных женах и невестах, которые дружно отрекались от раненых мужей и женихов. В общем, Владимир накрутил себя так, что совсем уже решил было не писать Варе о своем ранении.

И как же ему было стыдно, когда в один прекрасный день – уже неделя прошла, как он валялся в чистенькой палате лазарета Всероссийского Земского союза, смотревшей окнами на собор Святого Николая, – в дверях появилась его любимая, облаченная в строгое платье сестры милосердия. Стыдно и сладко, до боли, когда она бросилась к нему, в слезах начала целовать огрубевшее лицо, руки.

– Родной мой… я попросила перевод из Минска сюда… – Все это в перерывах между поцелуями. – Ждала… что с ногой, что, что?..

Владимир, чувствуя, как защипало в горле, смущенно начал поднимать невесту с колен. «Варя, Варенька», – бормотал он, а мысли в голове были злые и короткие: вот осел, ах ты, какой осел! И как можно было о ней так думать!

– Желаю всем нам таких невест, господа, – со вздохом подвел итог наблюдавший сцену однорукий уланский корнет Петерс и невесело подмигнул прочим обитателям палаты.

Ах, как же прекрасно было выздоравливать под ее присмотром!.. Три месяца промчались как один день. Варенька стала всеобщей любимицей, за ней даже начал ухаживать тот самый однорукий Петерс, и Шимкевич с добродушной улыбкой следил за тем, как снисходительно принимает Варя комплименты героического улана.

В конце августа Варю отозвали в Минск, в тот госпиталь, где она служила до Полоцка. Причиной был Свентянский прорыв – германская кавалерия неожиданно для всех проникла в тыл русской армии. Прорыв этот скоро ликвидировали, но панику немцы навели тем не менее немалую. Из Минска спешно начали вывозить на восток госпитали, вот Вареньку и выдернули под эту марку. Получилась порядочная неразбериха, потому что ее госпиталь ехал, как нарочно, именно через Полоцк, а Шимкевич как раз выписался и получил направление к минскому уездному воинскому начальнику… «Но это ведь только в чувственных романах героев ведет навстречу друг другу, – грустно улыбнулся поручик, пропуская на пыльной привокзальной площади очередной норовящий сбить его с ног автомобиль. – А жизнь – она наоборот, разбрасывает. И только потом, пропустив героев через все положенные испытания, соединяет вновь».

Владимир с оглядкой прохромал через площадь и вовремя подгадал к вагончику конки – он как раз выползал на залитую солнцем Захарьевскую улицу. Кучер придержал лошадей, а усатый рабочий подвинулся, давая раненому место на лавке, так что до воинского начальника Шимкевич добрался с комфортом. И стоило только войти в двери присутствия, как Владимира кто-то похлопал сзади по погону.

– Ку-ку!

Ну конечно же, Долинский! Невзрачная полевая форма шла ему не меньше шикарной довоенной, а на эфесе шашки друга Владимир не без некоторой зависти заметил черно-желтую ленточку и надпись «За храбрость». Значит, Павел успел отличиться и заслужить Георгиевское оружие. Обнялись.

– Ты откуда? – не скрывая удивления, поинтересовался Шимкевич.

– Оттуда, – подмигнул Долинский на дверь кабинета воинского начальника. – От нашего же полка рожки да ножки остались. Так что позвольте представиться – командующий полком поручик Долинский!

Павел говорил в своем обычном полуерническом-полусерьезном тоне, но сейчас Владимир почувствовал, что он не шутит. Взглянул в глаза Долинского – они были потухшими, полумертвыми, хотя силились блестеть весело.

– Как… командующий?

– Очень просто. Я – единственный офицер. И сорок шесть нижних чинов… Полк расформировывать хотели, но, когда я принес наше знамя, – голос Долинского дрогнул, – размякли. Так что – айда на доукомплектование! Новых офицеров послезавтра пришлют.

Владимир все еще не верил своим ушам. Что же должно было произойти, чтобы в полку остался единственный офицер?

– Прикрывали отход, – коротко пояснил в ответ на незаданный вопрос Павел и неожиданно тихо попросил: – Не надо об этом. Было тяжко…

– Тебе за спасение знамени что-то дадут? – зачем-то поинтересовался Шимкевич.

Павел равнодушно пожал плечами.

– Обещали Георгия.

Шимкевич попросил однополчанина дождаться его в приемной. Как он и предполагал, визит к воинскому начальнику оказался коротким – его направили в тот же «полк», которым командовал Долинский.

– Вот и подчиненный появился! – сразу повеселел Павел. Все-таки чувство юмора не изменяло ему даже в самых трудных ситуациях.

Поручики вышли из здания присутствия на улицу. Пока шли мимо бюста Александра II в центре Соборной площади и гостиницы «Европа», Шимкевич рассказал свою госпитальную сагу. А еще через десять минут оба начали оглядываться в поисках заведения, где можно было бы освежить душу чем-нибудь прохладным.

– И кто это придумал сухой закон во время войны? – задал риторический вопрос Владимир. – Эх, сейчас бы дюжину холодненького «Калинкинского»…

– Помнится, ты у меня спрашивал когда-то, кто запрещает офицерам жениться до двадцати трех лет, – засмеялся Долинский. – Наверное, это тот же самый зловредный деятель.

Свернув с шумной Захарьевской налево, а потом еще раз направо, на Юрьевскую, друзья оказались возле модного заведения под названием «Аквариум», помещавшегося в доме Сагаловича. Заняли столик возле окна. За соседними столиками о чем-то болтали средних лет бородатые господа, облаченные в полувоенную форму с большими замысловатыми вензелями ВЗС на чиновничьих погонах.

– Земгусары, – помрачнел Долинский. – Сколько я на них насмотрелся тут! Здоровые, как быки, а околачиваются в тылу под предлогом помощи родине! Да еще знай языками мелют. «А знаете ли вы, что экономика Германии в десять раз лучше приспособлена к войне, чем наша? А вы в курсе, что в правительстве заговор?..» Ух, ненавижу!

– А ты знаешь, мне кажется, они в чем-то правы, – задумчиво отозвался Владимир. – Я много думал о том, что произошло с нами за год. Ведь в страшном сне не могло привидеться, что мы оставим противнику всю Польшу, что германцы будут в Варшаве. А сейчас они не только в Варшаве, но и в Бресте, и в Вильне. В пяти часах хорошей езды отсюда. Я слышал, что Брест-Литовскую крепость, к примеру, отдали без боя. А предательство генерала Бобыря?.. Ведь что-то же привело к этому. Встает логичный вопрос: «Что?». Вот люди и пытаются разобраться по-своему.

Равнодушная барышня принесла на подносе две бутылки холодной минеральной воды «Фиалка». Пшикнул газ, защекотало в носу. Отхлебнув воды, Долинский со стуком поставил стакан на стол.

– Пока идет война и враг топчет нашу землю, долг каждого настоящего мужчины – защищать эту землю, – сухо проговорил он, – а не заниматься выяснением, что делать, кто виноват и что делать с тем, кто виноват. На это есть Государственная дума. Уж там языком молоть можно сколько угодно, за это им и жалованье дают.

Посидели молча, отчужденно разглядывая интерьер «Аквариума». Владимира удивило то, как спокойно и беспечно выглядели люди, сидевшие за столиками. Словно и войны никакой нет, словно Минск – не прифронтовой город.

– Слушай, а как твоя… «дочь лесов и полей»? – почувствовав необходимость нарушить тягостное молчание, заговорил наконец Шимкевич.

– Кто-кто? – рассеянно отозвался Долинский.

– Ну, помнишь, мы снимали домик на Золотогорской, у…

– А-а, – протянул Павел, мрачнея на глазах. – Да почем я знаю. Я же там не был.

– Так сходил бы, – подмигнул Владимир. – Время же есть, авось счастье и улыбнулось бы снова.

Но Павел, против ожидания, шутку не поддержал. Вздохнул и отхлебнул воды из стакана.

– Знаешь что? – произнес он задумчиво, барабаня пальцами по столу. – Чем больше я вспоминаю себя довоенного, тем больше понимаю, каким идиотом был тогда. В отношении к барышням в том числе. Поэтому мой идеал сейчас – ты, вернее, твои отношения с Варенькой. Можешь считать меня старомодным болваном, но выше простого семейного счастья все-таки ничего на свете нет. Завидую я тебе, – заключил Павел.

Шимкевич не смог скрыть улыбку. Да полно, Долинский ли перед ним сидит?.. Или это действительно война так меняет людей? Но Владимир тут же скосил глаза на большое зеркало, висевшее в простенке. Где тот восторженный юноша в темно-зеленом двубортном мундире с золотыми эполетами, который маршировал чуть больше года назад на минском плацу?.. Из зеркала на него исподлобья смотрел молодой человек, сотни раз видевший смерть в лицо. Усы, год назад выглядевшие на свежем юношеском лице почти бутафорскими, смотрелись уже вполне солидно. А вместо красивой довоенной формы на Владимире был китель цвета хаки с невзрачными полевыми погонами – коричневые просветы, защитного цвета звездочки. Да, война изменила все бесповоротно, и возврата к прошлому не будет уже никогда. Каким бы ни было будущее…

– Ну, это прямо-таки тост, – стараясь скрыть смущение, произнес Владимир и поднял стакан с водой. – Давай, Паша, за то, чтобы и ты встретил свою даму сердца.

– И за то, чтобы твое счастье с Варенькой было настоящим и долгим, – негромко отозвался Долинский, поднимая свой стакан.

Глава третья

«Счастье, счастье… Помнится, когда мы сидели в Минске в «Аквариуме», Павел пожелал мне, чтобы наше счастье с тобой было настоящим и долгим. Временами мне начинает казаться, что нам так и не суждено быть вдвоем. Проклятая война, которая нас разлучила…»

Владимир со вздохом отложил начатое было письмо, вынул из потертого портмоне трофейную золингеновскую бритву и принялся чинить затупившийся карандаш. Мягкая мелкая стружка полетела на дощатое дно хода сообщения. Поздний август выдался совсем теплым, и можно было сидеть босиком на свежем воздухе, что офицеры с удовольствием и делали. Благо полк стоял на самом тихом участке кревского направления – германцы не беспокоили тут неделями. Последняя газовая атака случилась и вовсе четыре месяца тому назад.

Карандаш снова забегал по дрянной желтой бумаге.

«С другой стороны, не кажется ли тебе, что, только проходя через тяжкие испытания, мы научаемся любить по-настоящему?.. Ну вот представь, жили бы мы в Минске, я бы служил. А теперь, когда ты далеко, я так сильно чувствую, что люблю тебя, как только могу…»

«Черт, и слова какие-то глупые… – Шимкевич со вздохом прищурился на солнце. – Разучился писать. Да и не умел никогда, по большому счету. Мне об этом еще в «кадетке» говорили…».

Доски под пальцами слегка завибрировали. Значит, кто-то идет по ходу сообщения. Через секунду из-за поворота вынырнула тонкая, изящная даже во френче фигура штабс-капитана Долинского. На груди – одинокий «Георгий» 4-й степени, другие ордена на полевой форме не носили.

– Что, строчишь письмо Онегина к Татьяне? – подмигнул он, бесцеремонно пихая приятеля сапогом в бок. – Хочешь обрадую?

– Мы заняли Берлин?

– Очень остроумно. Кортики разрешили, вот что!

– Кортики! Вот здорово!

Владимир отложил письмо. Значит, можно будет больше не таскать по окопам шашку? Конечно, в городе и на параде шашка производит очень внушительное впечатление, но в окопной войне с ней попробуй побегай. Намаешься за день так, что возненавидишь эту самую шашку. Цепляется за все подряд. Да и надобности в ней, прямо скажем, нет. Кого ей рубить-то? Поэтому в атаки офицеры мало-помалу начали ходить с пистолетом в одной руке и коротким кортиком в другой. Но это было, в общем, неофициально и начальством не поощрялось.

А теперь, выходит, кортики разрешили. И в ту же минуту вместе с радостью и облегчением Шимкевич ощутил еле заметный укол грусти. «Вот и еще одна примета прежней красивой армии ушла в прошлое, – подумал он. – Кортики вместо шашек… Еще раньше разрешили шить френчи какого угодно покроя и цвета – лишь бы напоминал защитный». На нем самом был такой френч пыльно-коричневого цвета. А на Долинском – и вовсе синеватого оттенка. Все можно… Война.

– Пошли, комполка зовет, – без всякого перехода продолжил Павел.

– Прямо сам? – не удержался от язвительности Владимир.

– Ага. Да еще и срочно. Пошли, пошли.

Шимкевич со вздохом спрятал недописанное письмо в полевую сумку, отнес ее в землянку и принялся обуваться. Командира полка никто не любил, потому и звали его коротко – по должности. В ней он находился всего третий месяц и был уже четвертым командиром в полку за последний год. Объяснялось все просто – поскольку участок фронта был тихим, сюда приезжали генштабисты – на армейском языке «моменты», ибо карьера у них была моментальной, – получив необходимый ценз командования полком, отбывали свой срок и исчезали, не оставляя о себе в части ни малейшей памяти.

Но Генерального штаба полковник Филипп Евтихиевич Коломейцев выделялся даже на этом невеселом фоне. Ну ладно, принял человек полк и сидел бы тихо, поручив дело старшему штаб-офицеру, начальнику штаба и комбатам. Так нет же. Коломейцев был из тех «моментов», которые лично лезут даже в те дела, в которых не смыслят. Он просто обожал всяческие мелочные проверки, «инспекции», как он выражался. Ну и придирался, конечно, без этого никуда. С важным видом распекал всех, от полкового казначея до последнего кашевара. Старательного, заслуженного старшего унтер-офицера Карнаухова – Георгиевского кавалера – лишил унтерских лычек за какое-то мелкое упущение по службе.

Только полковой врач, седоусый коллежский советник Тихомиров, не стал терпеть поучений Коломейцева. Когда тот сунулся в лазаретную палатку и, нахмурившись, начал читать эскулапу лекцию по поводу того, что, дескать, запах тут нехороший и все такое прочее, Тихомиров, как раз копавшийся в ране подстреленного накануне снайпером солдата, исподлобья глянул на полковника сквозь золотое пенсне и рявкнул:

– Господин полковник, прошу прощения, но здесь не Александровская военно-юридическая академия, а полевой лазарет! Кровушкой-с пахнет, не бумагами!

Коломейцев, говорят, побагровел как вареный рак, но достойного ответа врачу не придумал. А поддел его Тихомиров крепко – до полка Коломейцев служил по судебному ведомству. Штаб-офицеры за глаза полупрезрительно звали его Прокурором.

Пока шли к штабу полка, Владимир размышлял, чем может быть вызван неожиданный приказ командира явиться к нему. Рота, которой командовал Шимкевич, считалась одной из лучших в полку. Происшествий на ротном боевом участке не случалось уже давненько. Какие там происшествия? Ну, снайперы иногда постреливали, по ночам солдаты портили друг другу сон пулеметными очередями в никуда. Над головами, рокоча моторами, проплывали туда-сюда аэропланы и цеппелины, по которым все азартно и безрезультатно палили из всего, что стреляет. И все. Фронт в этих местах стабилизировался еще год назад, в октябре 1915-го.

Правда, перед этим полку, который с таким трудом подняли из руин Долинский с Шимкевичем, предстояло пройти через настоящий ад, на этот раз уже не на польской, а на белорусской земле. Весь фрагмент карты между Вилейкой, Молодечно, Крево и озером Нарочь Владимир, наверное, и сейчас смог бы воспроизвести по памяти. Бесконечные форсирования лесных речушек по горло в воде, рассветные атаки под холодным сентябрьским дождем, убийственный встречный огонь… и все это ради того, чтобы через неделю-две снова кружить по тем же местам, то настигая германцев, то уходя от них. И еще помнился дым. Дым, евший глаза, застилавший все вокруг. Германцы, отступая даже на небольшое расстояние, педантично жгли деревни и села, а жителей не забывали эшелонами вывозить в фатерлянд.

В октябре 1915-го попытки как-то вышибить, выдавить – какой еще глагол подобрать? – противника из Белоруссии прекратились. Выдохлись обе стороны. И стали зарываться в землю. Протянули многоверстовые линии окопов и ходов сообщения, оплели их колючкой. Владимир на германской стороне сам не был, но из рассказов командира полковых разведчиков, полуседого в свои тридцать лет поручика Мессе, знал, что немцы обустроились на своей стороне словно навеки. Понастроили бетонных дотов – это бы ладно, так ведь даже лазареты и полевые кухни у них бетонные! Возвели каменные мосты через реку, электростанции, протянули к фронту железные дороги. И самое грустное: если год назад, в пятнадцатом, ни у кого не было сомнений в том, что все это временно, что немцы уберутся к себе, то сейчас не только солдаты, но и многие офицеры уже не бурчали себе под нос, а вслух и возмущенно говорили:

– За что воюем?

А действительно, за что? Поди объясни нижнему чину, ради чего он сидит в глубокой яме недалеко от местечка Крево, тогда как его родная Рязань Бог знает где. Был бы это настоящий, довоенной закалки солдат, который за свою полковую семью глотку был готов любому порвать – тем молодцам ничего объяснять не надо было… Так таких солдат всех закопали еще в четырнадцатом. Под знамена шли уже ратники второго разряда, крестьяне от сохи, которым армия, война – не почетная обязанность, не гордость, а бедствие, крах всей прежней нормальной жизни. Начали надевать шинели и те, кого раньше вовсе не призывали – девятнадцати-, двадцатилетние…

Да и офицеры пошли совсем уж не те, что в начале войны. Кадровых, как Шимкевич и Долинский, оставалось по пять-десять человек на полк, большинство повыбило. А в основном – выпускники ускоренных курсов и школ прапорщиков. Три месяца, и вперед, за веру, царя и Отечество. От офицеров в них только погоны на плечах. Многие не то, что держать себя в обществе – писать грамотно и то не умели. Появилась дурацкая, но, в общем-то, справедливая поговорка: «Курица не птица, прапорщик – не офицер». Как нижний чин станет уважать такого?

– Пришли. – Голос Долинского вывел Владимира из невеселой задумчивости. – Разрешите войти, господин полковник?

Комполка сидел в уютной, отлично обставленной штабной землянке. Ковры на полу и стенах, изящная мебель, даже граммофон, богатый иконостас в углу – и не скажешь, что хозяин этого жилища обитает на фронте. Офицеры доложились по форме, но Коломейцев в ответ только кивнул и сразу перешел к делу.

– Вот зачем я пригласил вас, господа. Из штадива мне сообщили, что завтра в наш полк ожидается визит кого бы вы думали?.. – Комполка выдержал игривую паузу, но офицеры молчали, и он продолжил:

– Самого командарма. Сами понимаете, начальствующие лица такого уровня гости у нас нечастые. И принять их нужно по высшему, так сказать, разряду.

– Я не вполне понимаю, господин полковник, – начал было Шимкевич, почувствовав, как Долинский недоуменно дернул плечом.

– Не понимаете? Я вам что, лично все растолковывать должен? – Комполка повысил голос, на его круглом, самодовольном лице зло вздыбились бровки. Выглядел он очень комично. – Ваши роты, господа, должны будут произвести демонстрационную атаку на германские позиции. Красивую, в полный рост, как полагается. А командарм будет наблюдать за ней. Проведет, так сказать, инспекцию. Что непонятного?

Штабс-капитаны молча переглянулись. В уставах не сказано, что офицеры после получения приказания могут молча переглянуться, но в этом случае движение получилось непроизвольным у обоих. Первым справился с ошеломлением Владимир.

– Но, господин полковник… Боевые участки наших рот приходятся на сильно укрепленную позицию обороны противника. Чистое поле, в котором расположено десять бетонных дотов! А перед ними – пятнадцать рядов наэлектризованной колючки… Атаковать такие укрепления в лоб – это значит бессмысленно погубить роту.

– Че-пу-ха, – безапелляционным тоном оборвал полковник. Наверняка таким же тоном он осаживал какого-нибудь зарвавшегося слушателя своей юридической академии. – По-вашему, безвылазно сидеть годами в окопах, ничего не предпринимая, – это более осмысленно? Командарм пожелает увидеть бодрые, активные войска, рвущиеся в бой. Войска, которые сметут на своем пути любые доты! А вы что предлагаете? Показать ему одуревших от скуки босых людей, которые уже забыли, как заряжать винтовку?

– Господин полковник, – чувствуя, как внутри него начинает подниматься что-то очень опасное, сжатым голосом проговорил Шимкевич, – эти, как вы выражаетесь, одуревшие от скуки люди держат на себе всю оборону в течение года. Без их героических усилий фронт сейчас проходил бы где-нибудь в лучшем случае под Смоленском. И бросать их сотнями на германские пулеметы и проволоку только потому, что командарму нужно показать активность, я не позволю!

По мере того, как Шимкевич произносил эти фразы, лицо Коломейцева становилось все более и более красным.

– Что-с?.. – наконец выговорил он свистящим шепотом. – Что вы изволили заявить только что, господин штабс-капитан?!

– Я сказал, что никогда не отдам такого приказа своей роте, – с ненавистью глядя на Коломейцева, негромко повторил Шимкевич.

В землянке повисла короткая пауза.

– Молчать! Мальчишка! – внезапно выкрикнул полковник глянцево-басовитым голосом и от души стукнул маленьким кулачком по столешнице, покрытой красной скатертью с бахромой. – Вы недостойны высокого звания русского офицера, штабс-капитан! Вы не просто трус, вы еще и не выполняющий приказы начальства трус!

Кровь бросилась Шимкевичу в голову. Он шагнул вперед, решительно сбросив с рукава руку Долинского.

– Подожди, Паша. Обвинять в трусости офицера, раненого в бою, все ордена которого – с мечами, вам… – Владимир почувствовал, что еще немного, и эмоции захлестнут его с головой. Невероятным усилием воли он заставил себя сдержаться, сбросил руку с кобуры «парабеллума». – Вам, который отбудет здесь ценз и уедет в Петроград, в свою академию. Жалко, что в военное время дуэли запрещены, – бессвязно закончил он, чувствуя невероятную усталость.

Полковник почему-то был уже не перед ним, а в дальнем углу землянки. Его круглое лицо блестело от мелкого пота, а в глазах плескался страх.

– Разрешите идти? – вяло проговорил Владимир и, не дожидаясь реакции Коломейцева, вышел из землянки.

Долинский догнал его через минуту.

– Ты… ты… – Павел задыхался. – Ты хоть понимаешь, что ты сейчас натворил? Понимаешь ты это или нет?!

– Понимаю. – Шимкевич закурил, с наслаждением выдохнул в летнее небо облачко дыма и проследил за тем, как его понесло в сторону Крево. – Спас от ненужной гибели две с половиной сотни жизней.

– Ты приказ отказался выполнять, Вовка! Приказ!!! Ты забыл, что в нас вбивали в училище?!

– Если мне не изменяет память, – скупо усмехнулся Шимкевич, – в нас вбивали то, что офицер должен думать головой. Если не всегда, то в некоторых особенных, самых важных случаях. По-моему, сегодня случай был как раз особенный.

– Случай был самый обыкновенный! Банальный «парад» для приезжего генерала! Что, сложно поднять роту в атаку? Ты же делал это десятки раз!

– Я делал это не ради удовольствия приезжих генералов, Паша. И только тогда, когда это было действительно нужно. И не на пятнадцать рядов колючки… А исполнять преступные приказы заезжего болвана – уволь.

– Я бы уволил!.. – в бешенстве заорал Долинский, топая от досады ногой. – Да ведь тебя не уволят, понимаешь ты это?!!

Шимкевич еще раз глубоко затянулся папиросой, выдохнул дым в небо. Низкорослый солдатик, шедший мимо с котелком в руках, бодро откозырял офицерам, но они этого не заметили. Краем глаза Владимир следил за двумя фуражками, прыгавшими поодаль поверх хода сообщения. Ну конечно, Коломейцев уже пришел в себя и возмездие близко…

– Понимаю, Паш, – сказал Шимкевич и улыбнулся приятелю. – Понимаю и не могу иначе. Прощай. Надеюсь, мы еще увидимся.

Долинский застыл с раскрытым ртом, красный от возмущения. Сказать он ничего не успел – подошли полковой адъютант, стройный красивый поручик Звейниек, из латышей, и командующий первым батальоном, капитан Урсуленко.

– Господин штабс-капитан, – певучим голосом произнес Звейниек, – командир полка поручил мне произвести дознание по факту совершенного вами только что преступления. Пройдемте со мной, будьте добры.

Урсуленко, на секунду задержав Шимкевича рукой, шепнул ему на ухо:

– Что вы ему там наговорили?! На Прокуроре лица нет.

Коломейцев, как профессиональный юрист, действительно взялся за дело с размахом. Дознание приказал произвести в течение суток, хотя полагалось трое, и лично потребовал предать Шимкевича суду армии без предварительного следствия. Отстоять Владимира не смогли ни комбат, ни офицеры его роты. Штабс-капитана суду мог предать только начальник дивизии, но Коломейцев и тут расстарался – видимо, съездил на доклад к начдиву, изложил обстоятельства выгодно для себя, а будет ли генерал разбираться? Букет обвинений командир полка подобрал пышный – оскорбление начальника, вызов начальника на поединок по делу, касающемуся службы (так он истолковал фразу Владимира о дуэлях) и, само собой, неповиновение. В мирное время все это вместе тянуло лет на пятнадцать каторжных работ. В военное – на расстрел.

Увозили Владимира в тюрьму через пять дней. На душе у него творилось странное. Конечно, первое время кипела ненависть к сволочному полковнику, решившему устроить ценой чужих жизней «активность» на своем участке, чтобы порадовать инспектора. Грызли сомнения – имеет ли он право так ломать свою жизнь и боевую карьеру? Может, не стоило связываться с идиотом, надо было махнуть рукой, положить солдатиков, а завтра новых прислали бы – на то война?.. Но тут же представлял себе глаза матерей этих ребят, что полегли бы по милости Коломейцева. И неважно, что он никогда не увидел бы этих безвестных крестьянок из украинских сел, белорусских фольварков, сибирских заимок и латышских хуторов. Важно, что не простил бы себе самому.

«Варя одобрила бы мой поступок», – почему-то подумал он и даже улыбнулся от этой мысли. Даже стоявший рядом часовой, с которым предстояло отправиться в Минск, покосился недоумевающе. И тут же снова обожгло: «А Варя?.. Как же она, как же ее любовь?.. Выходит, вместо венчания, счастья – сам себя подвел под расстрел?.. Известно ведь: чужой промахнется, а уж свой-то в своего всегда попадет. Оскорбленное достоинство полковника-юриста, разумеется, жаждет только крови. Он ведь и от роты его жаждал того же… Поймешь ли, любимая? Простишь ли? Будешь ли ставить свечки в тесном, привычном полковом храме коломенцев на Военном кладбище?..»

С чего-то вспомнилась эта церковь, построенная в память о последней – нет, теперь уже предпоследней – русско-турецкой войне. Коломенцы по праву гордились своим храмом – был он каменный, нарядный, стоял на пригорке. Соседям по бригаде, серпуховцам, такой и не снился. Они довольствовались деревянной церковью, расположенной на Комаровских развилах, недалеко от рынка. Шум, толкотня, как следует и не сосредоточишься на молитве.

А на Военном кладбище – дело другое. Кругом могилы офицеров-коломенцев, служивших в полку еще в конце прошлого века. И тоненькие деревца, высаженные недавно. Прямо душа поет, когда подходишь к храму. Благодать…

И снова, как и в тот злополучный день, от благодатных мечтаний пробудил Шимкевича подошедший Долинский. Приятели не виделись с того самого момента, как Владимира увели на дознание. На Павле лица не было. Мрачный, небритый. Смотрел он странно – все время в сторону.

– Когда тебя повезут?

– Должны вот-вот. Паша, обещай мне, что отправишь Варе письмо, которое лежит в моей полевой сумке. Оно не дописано. Припиши, пожалуйста, все обстоятельства дела. А она уж в Минске меня разыщет.

Долинский кивнул.

– Само собой. – И с болью, с чудовищной болью (Шимкевич вдруг почувствовал эту боль) добавил: – Ты дурак, Володя. Извини.

– Почему вдруг? – Владимир даже улыбнулся.

– Так… Ты извини еще раз, но я свою роту в атаку сводил. Командарм-то приезжал, от него никуда не деться.

Внутри Владимира все оборвалось. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели.

– И что? – спросил так тихо, что не расслышал своего голоса.

– Все, как ты говорил. Немцы в голос смеялись. Понимаешь, им было смешно… – Снова мелькнула чудовищная, зажатая боль в голосе Павла. – А потом они открыли огонь в упор. Все десять дотов. Десять «Максимов»…

Владимир закрыл глаза. Ясно представил себе поле, устланное трупами.

– Что сказал командарм? – не сказал, прошелестел он.

– Что комполка молодец. Что дух у войск отличный, бодрый. Что с такими молодцами матушку-Россию мы отстоим. Сел в «Рено» и уехал.

Наступило молчание. В небе пел песню жаворонок, ему не было дела до войн, людей, их печалей и радостей.

– Ты сделал свой выбор, Паша, – тихо сказал Владимир. – Сделал…

– Да, – чужим голосом откликнулся Долинский, – я только теперь это понял. Прости меня.

– Бог простит.

В отдалении показался сопровождающий – прапорщик недавнего выпуска Богоявленский, из тех, про кого пели «Был я раньше дворником, звали все Володею, а теперь я прапорщик – ваше благородие». Как и все недавние выпускники, он старался выглядеть очень по-фронтовому. Шел размашистым шагом, придерживая на боку новенькую, неисцарапанную шашку, хмурился. Шимкевич машинально улыбнулся.

– Ну прощай.

– Прощай. Письмо я отправлю сегодня же. Володя… – Долинский коснулся рукой, затянутой в коричневую перчатку, руки Шимкевича.

– Я знаю, Паша. Будь здоров. Бог даст, свидимся еще.

Глава четвертая

Еще зима вокруг, форменная зима, и снегу на панели вон сколько, и снег этот неприятный, грязный, с вытаявшими из-под него окурками и бурыми прошлогодними листьями. И ботики надеваешь теплые. Надо было бы купить новые, еще год назад надо бы, да с обувью дамской во время войны стало совсем худо. И даже некий шик появился – ходить в сапожках, повторяющих офицерские, а еще лучше – гусарские, с розетками на голенище. Но Варя такую моду, проникшую даже в строгую среду сестер милосердия, не поддерживала. Было, во-первых, немного стыдно самого желания форсить, когда кругом такое, а во-вторых – просто не до того. Когда работаешь в лазарете, устаешь так, что пока до дому дотащишься, только мелькнет в голове мгновенная усталая мысль – ах, хорошо бы целые ботики, а то вон правая ступня уже мокрая, воды нахлебалась – мелькнет и пропадет не пойми куда.

Все военные годы для Вари Лепешихиной прошли на таком вот усталом бегу. Как закрутилась в четырнадцатом, так и бегала без передыху. Лазарет, в котором она получила службу после окончания курсов, был маленький, частный домашний лазаретик обычной минской семьи Казакевич – в громадной шестикомнатной квартире на Захарьевской, с видом на собор Святых Симеона и Елены, они выделили под койки три комнаты. Как уж это у них получилось, Варя не вникала – кажется, глава семейства Казакевич, немного похожий на бегемота, каким его рисуют в детских книжках, имел какое-то отношение к Союзу земств и городов. Во всяком случае, ходил он в полувоенном и со смехом рассказывал, как его задержал армейский патруль за то, что он носил не положенный земгусарам стэк. Так вот в этом частном лазарете Варя провела полгода. Когда привозили туда офицеров из-под Августова и Сувалок, все замирало внутри: где-то там воевал и ее Володя. Офицеры выглядели ужасно: обросшие бородами, все с очень тяжелыми ранениями. И все они умерли от ран, кто позже, кто раньше. Умирали удивительно мужественно, просто. Хоронили их на новооткрытом Братском кладбище, за городом, на Сторожевке. Просто поле с рядами крестов и простая деревянная церковка.

Девочки в лазарете подобрались все хорошие, симпатичные. Три выпускницы Оршанской учительской семинарии, гимназистки-старшеклассницы, пишбарышни, даже одна дочь какого-то промышленника. Носа никто ни перед кем не драл, напротив, сразу начали помогать друг другу. У Вари как раз закончился срок аренды квартиры, так ей плотненькая, круглолицая Неля Миркина помогла найти новую за два дня. А молчаливая Муся Липницкая подсказала, в каком кафе, если хорошо попросить официанта, могут шампанское в чайнике подать. Только надо сказать ему «чаю», дать трешку сверху и еще эдак выразительно подмигнуть два раза.

Нелегальным (сухой закон) шампанским барышни поминали Мусиного мужа – она, хоть и молодая совсем, двадцать два года, но успела уже выскочить замуж за драгунского поручика, похожего на фотографии на бубнового валета. И овдовела так же быстро. В январе 1915-го поручика зарубили австрийцы в какой-то неудачной разведке.

– Ну, девочки, – Муся, и без того всегда бледная, стала и вовсе белой, бокал чуть дрожал в ее вытянутых пальцах, – помянем раба Божия Дмитрия Липницкого, пусть земля ему будет пухом.

Молча выпили не чокаясь. Неля смахнула со щеки слезу. Второй тост подняли за скорейшее возвращение тех, кто жив. И одновременно посмотрели на Варю.

– Что пишет? – чуть слышно спросила Липницкая.

Варя улыбнулась.

– Все то же. Воюет.

– Слушай, Варь, а чего вы не обвенчались-то? – с присущей ей непосредственностью поинтересовалась Миркина, – она была из простых, поэтому не стеснялась – во время войны вообще всяческие церемонии как-то незаметно ушли в прошлое, а уж тем более когда каждый день рядом в палате крутишься, так и вовсе нечего разводить политес.

– Так когда? – вздохнула Варя. – Офицерам же до двадцати трех лет нельзя жениться. А ему сейчас вот двадцать три. Разве что отпуск дадут, так тогда.

– Ну, дай тебе Бог, дай тебе Бог…

С Миркиной было Варе легко, душевно, тепло; есть такие люди – вроде чужие, а дают тебе больше самого близкого родственника. И из казакевичского лазарета Варя ушла в знак солидарности с Нелькой. К ней вздумал приставать содержатель лазарета, тот самый бегемот-земгусар. Неля, в своей простоте, залепила ему такую оплеуху, что на звук удара прибежал из палаты легкораненый штабс-ротмистр с шашкой – рубить обидчика. Крови Неля, впрочем, не жаждала, потом даже хохотала, а тогда попросту ушла в другой лазарет, Серафимовский, тем более что звали – они как раз поставили еще пятьдесят коек, поэтому руки были очень нужны. Вместе с Нелей пошла и Варя, и не пожалела нисколечко.

Серафимовский лазарет размещался в двухэтажном здании духовной семинарии на Александровской. Был он непростым – деньги на него собирали слушатели духовных семинарий по всей стране, а начальником был иеромонах Николай, о котором новичкам рассказали, что он – единственный в России (а может, и в мире) монах-хирург. Сестры в Серафимовском были немолодые, трое даже русско-японскую прошли, большинство из столичной Свято-Троицкой общины. И атмосфера отличалась от той, что царила в частном госпитале. Чего стоило одно только правило, согласно которому утренние и вечерние молитвы раненые читали и пели вместе с санитарами!

В пятнадцатом был ранен, к счастью, неопасно, Володя, но надежды Вари, что привезут его к ней в Серафимовский, не оправдались, так что пришлось ей бить челом отцу Николаю и просить отправить ее в Полоцк. Ей дали не перевод, а командировку. В глубине души надеялась она на то, что в Полоцке они обвенчаются, но, Бог знает почему, Володя молчал об этом. То есть не молчал, был ласков необычайно, и ни разу не пожалела Варя о том, что встретила его – молчаливого и смущенного тогда – на вечере, который отец устраивал в Ситниках, ныне сожженных германцами. Но… молчал. А потом завертелась эвакуация Серафимовского лазарета из Минска в Бородино, под Москву, и снова их разбросало. Только письма, открытки, слезы по ночам, в жестоком морозе ранней подмосковной зимы. Лазарет пробыл там всего три месяца, а запомнилось навсегда: холод такой, что вода замерзала по ночам на полу.

В Минск вернулись под самое Рождество. Здание лазарета успело прийти почти в полную негодность: электрические провода пооборваны, через выбитые стекла на полы палат намело снегу, потолки грозили упасть на голову. Ремонт затянулся до апреля шестнадцатого. В это время Варя так уставала, что часто оставалась ночевать в лазарете: не было сил добрести до квартиры.

А тайное беспокоило, жгло по-прежнему. Нелька выведала. Варя помнила: в марте они шли по Немигской через Свислочь, мела злобная, совсем фронтовая метель, прямо с жалостливой картины «Холодно в окопах», тек плачущий, «постный» звон с колокольни Петропавловского собора. И тогда Нелька сказала:

– Я же вижу… Что, не пишет, бросил? Забыл?

– Нет, – неохотно отозвалась Варя. – Пишет. Просто…

– Ну, чего просто?

Проговорилась.

– Знаешь чего? – простодушно, как обычно, но задушевно сказала Нелька. – Сходи к отцу Евлогию. И расскажи. Он поможет.

Если бы подруга начала тут же этого Евлогия пылко хвалить или еще что, Варя ни за что не пошла бы. Но Нелька сказала и сказала. Добавила только, где он служит, и умолкла.

А служил отец Евлогий в маленькой деревянной церковке в Ляховке. Варю и зацепило это – то, что церковь была именно в Ляховке. Шла и вспоминала тот летний день двухлетней давности, тот полковой парад, как любовалась она Володей, четко чеканившим шаг в составе своей роты. Господи, где же все это – такое недавнее и такое далекое?.. Кажется, что полжизни прошло, а на самом деле – всего два года.

С трудом разыскала храм среди корявых, закопченных домишек ляховских рабочих. Внешний вид церкви ей не понравился. Построенная, казалось, на живую нитку, из невидного, старого дерева, сильно поеденного жуком. Шла вечерняя служба, в храме толпился народ. Прихожане были, видно, окрестные жители: работяги, мещаночки, старухи в платках, с десяток солдат запасных батальонов. Терпко пахло сырыми шинелями вперемешку с теплым запахом свеч.

– Где отец Евлогий? – шепнула Варя низенькой хромоножке, стоявшей у самого входа.

– Служит, где ж ему быть-то…

Она вгляделась. И изумленно увидела не старичка, каким его себе представляла, и даже не мужчину в годах – нет, службу вел священник лет тридцати с небольшим, с лицом очень приятным, окаймленным небольшой русой бородкой, с чуть раскосыми умными глазами. На какой-то миг Варя растерялась, даже думала – не уйти ли, но задержалась: показалось неловким пробираться через храм к выходу. А там и прониклась, заслушалась. Голос у отца Евлогия был низкий, можно сказать, бархатный.

Подошла она к нему после службы. Батюшка встретил ее теплым, неуставшим взглядом. И предложил сразу:

– А пойдем-ка домой ко мне, тут рядом. И матушка как раз пироги стряпает. Там и поговорим ладком.

Тот разговор в маленькой теплой комнатке, где улыбчивая матушка потчевала Варю пирогами из темной ржаной муки, запомнился надолго. Отец Евлогий выслушал сбивчивый рассказ Вари внимательно, не перебивая, лишь поощрительно улыбаясь одними глазами. Только подливал чаю и угощал. А сказал потом вот что:

– Ты, Варвара, не томи себя, не огорчай сердца. Вы оба долг выполняете. Ты свой, а он свой. А как придет время, так будет и пора, так и встретитесь, и обвенчаем вас, и детишек нарожаете. Так что не думай ты ни о чем плохом. Трудно тебе, а ему легко, что ли?..

И странное дело, эти простые слова – и не утешение даже, не объяснение – успокоили Варю. Действительно, придет время – будет и пора. Не дано человеку знать того, что пора делать, а чего не пора. Оттого и все ошибки, неприятности, непонимания. Ну еще и от гордости, само собой, от гордыни. Ее отец Евлогий ставил выше всех прочих грехов.

– Ох, гордыня, гордыня… – хмурился он. – Змея подколодная. Кругом вьется, кругом… И хвать человека за самое тонкое место, а он и рад. Радостно чувствовать себя гордым, лучше других. Только не Божья эта радость, а бесовская.

Весной и летом шестнадцатого Варя (и Нелька с ней) бывала у отца Евлогия часто. Показывала письма Владимира, стояла службы и просто слушала разговоры батюшки. Это не были никакие проповеди, потому что говорил он дома, за какими-то обыденными занятиями. А на душе становилось мягче, теплее, и июль, который был в тот год просто невыносимым – все лило и лило, словно в октябре – весь был для нее пронизан этой теплотой, этим светом, на который уставшие от войны люди текли словно бабочки на огонь.

А потом случилось ужасное. То, ради чего торопилась Варя сегодня к помощнику военного прокурора Минского военного округа.

Не верилось в то, что рассказал приехавший в отпуск Долинский, сослуживец Володи. Черный с лица, мешки под глазами, набрякшие углы губ – за тридцать можно было дать штабс-капитану-окопнику. Варя не поняла – что это значит, не выполнил приказ командира?.. Павел объяснил. Смотрел в сторону, голос звучал глухо. Камнем ударило слово «расстрел»…

Тоже не поняла. Как это так: ее Володю и расстреляют? Господи, да за что же?! Свои?!!.. Павел говорил еще что-то. Показывал толстую книгу «Свод военных постановлений». Что-то там было сказано о преступлениях в военное время.

И началось. Она заметалась, кинулась к начальству – отцу Николаю, у которого были знакомые средь высших чинов округа. Но оказалось, что судить Володю будет не окружной, а армейский суд, подчинявшийся штабу фронта. Долгий жарящий день – август стоял не чета июлю – парилась у высоченных стен Пищаловского замка в центре Минска. Там помещалась тюрьма.

Пролетка подъехала тихо. Варя думала, его привезут в какой-нибудь карете с решетками, словно зверя, а тут вышел – любимый, рослый, красивый, в коричневом френче, такой непривычный без ремней и оружия, загорелый, – и прежде чем сопровождающий прапорщик смог что-либо сделать, она уже прижималась к его груди. Кричала что-то непонятное самой себе. Горе, любовь – все вместе. Целовала его руки, щеки, грубые губы. Жестко кололись усы.

– Барышня, барышня… – жалко кричал сбоку прапорщик, пытаясь оттащить ее.

Набежали какие-то солдаты с винтовками, помогли. Втолкнули, впихнули в острог его. Навсегда запомнился раненый взгляд, который он кинул на прощание. И слова, сказанные надломленным, щемящим голосом, негромко в общем крике, но она расслышала:

– Я люблю тебя. Прости…

Теперь его жизнь была для нее смыслом. Собственно, и раньше была, на фронте, но теперь смерть угрожала ему рядом, угрожала остро, быстро, несправедливо. Она только через какое-то время поняла суть рассказа Долинского и нисколько не удивилась тому, что ее любимый поступил именно так. Ну а как же еще можно было поступить? И отец Евлогий одобрительно кивнул, когда узнал о том, как действовал Владимир. Сказал кратко и ясно:

– По-Божески поступил.

Варя подумала: «Самое точное определение. По-Божески».

Свиданий им не давали, записок никаких нельзя было, но передачи для Владимира брали еженедельно. Варя успела подать прошения на имя главнокомандующего Западным фронтом и главного начальника Минского военного округа, несколько раз сходить на прием к военному прокурору фронта. Время шло, а Владимир так и сидел в Пищаловском замке. Холодало. Она уже передавала для него теплое, зимнее, а суда все не было.

Одним январским днем толстый раздраженный полковник в кабинете сказал ей, что дело штабс-капитана Шимкевича передано из армейского в окружной суд. И теперь она ходила туда, к помощнику военного прокурора капитану Прилепкину. Капитан, несмотря на смешную фамилию, смотрел на нее злобно, разговаривал сухо, прошения принимал двумя пальцами, словно в них рыбу заворачивали. Однажды даже сказал, глядя исподлобья:

– Послушайте моего совета – найдите себе другого штабс-капитана.

Варю коробило, но она научилась разговаривать со всеми этими типами, от которых зависела жизнь Володи, вежливо, снизу вверх. Пару раз с ней для моральной поддержки ходила Нелька, да помогали очень разговоры с отцом Евлогием. Он, кстати, первый заметил, как всегда мудро:

– Что-то долгонько они его держат. Сколько уж – сентябрь, октябрь…

– Ноябрь, декабрь, январь, февраль, – продолжила Варя. – Полгода уже.

– Странно это, – сказал батюшка. – Непохоже на военных. Они-то свои суды быстро делают: раз, два, и готово. Значит, что-то не ладится у них с ним.

И вот она шла к капитану Прилепкину, в который раз уже. Шла, меся ботиками снег, не обращая внимания на то, что народу на улице гораздо больше, чем обычно, и радостные все. «Наверное, весну чуют», – думала Варя, вздрагивая от волнения. Ее трясло всю – вчера из прокуратуры пришло письмо на официальном бланке, ее саму вызывали к четырнадцати часам, чего раньше не бывало.

В здании штаба округа тоже было людно и нервно. Какие-то молодые офицеры громко смеялись, дымя папиросами и столпившись в кружок. Кто-то резал зачем-то на полосы большую штуку красной материи. Дежурный поручик сказал ей номер комнаты, хотя она и так знала, что Прилепкин занимает 125-ю.

Капитан стоял у окна, заложив руки за спину и смотрел на улицу. В открытую форточку тек сырой зимний воздух, гомон людей, раздраенные звуки духового оркестра. Варя назвалась, он не обернулся.

– Проходите, садитесь, – скрипнул бесцветным голосом.

Внутри нее все оборвалось. Неужели худшее? Но Боже мой, разве так сообщают о худшем? Кроме того, просто не верила. Ни капли, ни секунды не верила в то, что с Володей может что-то случиться. Глупо, по-девчачьи совсем, и все же.

Прилепкин наконец соизволил отвернуться от окна. Прошествовал к столу, взял двумя пальцами какой-то лист и протянул Варе:

– Ознакомьтесь, пожалуйста.

Она попыталась вчитаться. Фразы были сухие: «открытие доказательства невинности», «противозаконное обхождение с подчиненным», «преступный приказ». Варя подняла глаза на капитана:

– Володя… не виноват?

Прилепкин криво усмехнулся.

– Как изволите видеть. Радуйтесь.

– Но… как же это открылось? – прошептала она, уронив бумагу на колени.

Вместо ответа капитан снова подошел к окну, словно там творилось что-то очень интересное.

– Рекомендую вам, барышня, поспешить к Пищаловскому замку, – внезапно проговорил он злым голосом. – Там, видите ли, выпускают на свободу несчастных жертв проклятого режима. В том числе и вашего Шимкевича.

Варя не поняла, но топнула ногой:

– Прекратите так себя вести! Мало того, что вы и раньше надо мной издевались, так теперь, когда выяснилось, что Володя не виноват…

Капитан оборвал ее подчеркнуто-любезно:

– Да-да-да, разумеется. Конечно же, Володя не виноват. Вот из-за таких вот невиноватых Володей… – Он снова сорвался на злобу и враз умолк, словно растоптал ее в себе. Уставился невидящим взглядом в окно, вниз.

Тогда Варя подошла к окну и тоже посмотрела на улицу. Прилепкин смолчал.

Там, бухая барабанами и завывая оркестрами, шла веселая толпа людей с красным знаменем. На нем косыми белыми буквами было выведено «Да здравствуетъ Революцiя!» и «Николая Кроваваго – въ тюрьму!».

Ни Варя, ни Владимир так и не узнали никогда, что спасло его от неизбежного расстрела. А был это честный военный следователь, которому поручили вести дело Шимкевича. Дознаватель вник в обстоятельства, заинтересовался фигурой полковника Коломейцева и не сразу, в течение полугода, но сумел повернуть все так, что суду за преступный приказ был предан сам Коломейцев. Владимир же был полностью оправдан и с триумфом вышел на свободу вместе с другими заключенными минских тюрем 2 марта 1917 года – в день отречения императора.

Повенчались Владимир Шимкевич и Варвара Лепешихина после Пасхи. Венчал их отец Евлогий, венчал по их просьбе в бывшем полковом храме коломенцев на Военном кладбище. А когда шли после венчания домой, Владимир читал жене на ухо новые стихи Ахматовой, только что напечатанные в «Русском слове»:

Все обещало мне его:

Край неба, тусклый и червонный,

И милый сон под Рождество,

И Пасхи ветер многозвонный,

И прутья красные лозы,

И парковые водопады,

И две большие стрекозы

На ржавом чугуне ограды.

И я не верить не могла,

Что будет дружен он со мною,

Когда по горным склонам шла

Горячей каменной тропою.

И было радостно. Пришло время – и вот была пора…

Навстречу шли счастливые люди с красными бантами на груди, что-то пели. Глаза у них были невидящие.

А Варя, помнится, тихонько прижалась носом к виску любимого и шепнула:

– Навсегда?

И Владимир кивнул.

Красивое, страшное слово – навсегда. Не имеющее никакого отношения к земным людям. Ибо никакого «навсегда» в их хрупком мире не существует. Но зачем знать об этом штабс-капитану в парадной форме и его молодой жене, идущим неведомо куда по галдящей весенней улице?..

Глава пятая

Место для митинга солдатики выбрали себе привольное, видное – поляну на берегу Ислочи, там, где она изгибалась плавно. Реку здесь можно было перейти вброд, а над ней нависал красивый песчаный обрыв – невысокий, сиди да болтай ногами, глядя на воду. На другом бережку густо рос молодой ельник, частью повыжженный еще в боях шестнадцатого года. Красота!.. И тишина. Последний приступ боевой активности был здесь в марте 1917-го, когда весь полк, поддавшись общей весенней одури и германским зазывалам, намалевал плакат «Выхадите на дружныя разгаворы и закуски» и пошел брататься с противником. Длилось это до тех пор, пока наша артбатарея не шарахнула по братальщикам – и своим, и чужим – из трехдюймовок. Потом от любителей дружных разговоров только клочки шинелей пособирали…

В этот полк капитан Владимир Шимкевич попал после того, как закончился отпуск, данный ему на венчание. Полк был третьеочередной, с номером далеко за семьсот, без знамени, укомплектованный соответственно – 18-летними весеннего призыва. Из кадровых офицеров были только командующий полком, подполковник Боклевский, да командующие батальонами – капитаны Крусс, Гогенава. Остальные – прапорщики, подпоручики и поручики ускоренных выпусков, люди самых разных политических взглядов. Владимиру дали третий батальон, командир которого недавно подал рапорт о переводе в другую часть.

После полугода, проведенного в минском Пищаловском замке, после бесконечных допросов и таких же бесконечных мыслей о скорой смерти – а о чем еще думать, если заранее известно, к чему тебя приговорят? – возвращение к службе давалось Владимиру тяжко, с трудом. Да не просто к службе, а к жизни даже. И дело здесь было не только в том, что он снова получил свободу, а в том, что сама жизнь была уже совершенно иной, чем прежде. Всеми вокруг словно овладела какая-то болезнь, лихорадка. Где-то Шимкевич читал, что у психически больных людей весною начинаются обострения; так вот такое обострение весной 1917-го охватило всю страну снизу доверху. Все почему-то поверили в то, что случившиеся перемены («царя скинули! Свобода!») ведут к чему-то огромному, колоссальному, к какому-то быстрому волшебному улучшению всех людей и отношений между ними. Как и большинство людей вокруг, Владимир не был монархистом и совсем не жалел о перемене власти, но ему невольно чудилось что-то детское и одновременно жалкое в этих истерических митингах, гремевших на всех площадях, в этих красных бантах, надетых на гимнастерки и кителя, в лозунгах, старательно выписанных на огромных полотнищах цвета раздавленной вишни. И еще временами, в минуты полной откровенности с самим собой, Шимкевич ловил себя на чувстве подленького, крохотного, далеко-далеко запрятанного страха. А что если весь этот хаос – только начало чего-то дикого, вседозволенного? Если дальше цвет раздавленной вишни станет кровавым цветом?..

Такие мысли Владимир отгонял от себя. В конце концов, он спасся от смерти, вышел из тюрьмы, полностью восстановил свою репутацию, а его гонитель полковник Коломейцев попал под суд. И самое главное – рядом с ним теперь был любимый человек. Не просто, абстрактно любимый, а жена. «Какое верное, хорошее, доброе слово – жена, – думал Владимир иногда ночами, глядя на лицо спящей Вареньки. – И как печально, что оно рифмуется с другим: война…»

Да, война продолжалась. Правда, до мая для Шимкевичей она отступила на задний план – им обоим предоставили отпуска по случаю женитьбы, и им было не до войны и даже не до революции, которая нагло, жарко лезла в глаза и перла изо всех щелей. Но в мае Владимир получил назначение в новый полк. К уездному воинскому начальнику пошли вместе, Варя осталась во дворе.

Седоусый, сухопарый полковник с нашейным крестом Святого Владимира и другим Владимиром, за выслугу 35 лет, смотрел на Шимкевича странно – с любопытством и долей жалости. Это не понравилось Владимиру.

– За эти месяцы многое изменилось в армии, господин капитан, – сказал полковник, подписывая какую-то машинопись, принесенную юным, сияющим прапорщиком с красным бантом на френче. – Многое… Готовы ли вы к этим переменам?

– К тому, что теперь нет «благородий» и «превосходительств», к тому, что солдат нельзя называть на «ты» – готов, – улыбнулся Владимир.

– Вы не поняли, – нахмурился полковник. – Я имею в виду не чисто внешние, формальные перемены, а введение в каждой части комитета, который может отменить приказ командира.

Шимкевич растерялся. Ему даже подумалось, что полковник шутит, хотя вид у того был вовсе не веселым.

– Как это так? – только и выговорил он.

– Да-с, – горько ухмыльнулся воинский начальник. – Комитет теперь в армии – царь и Бог, командир ему не указ. Более того, нижние чины… виноват, солдаты армии свободной России, – не без яда поправил сам себя полковник, – могут, если захотят, любого неугодного им офицера удалить из части. Объявят недоверие, и все, вы уже не в полку. Нести службу в таких условиях… – Он еще раз скептически окинул Владимира взглядом. – …далеко не все, знаете ли, согласны.

– Но ведь война продолжается, господин полковник, – сдержанно возразил Шимкевич. – И армия, какая она ни есть, должна защищать Отечество. А для этого необходимы командиры.

– Ну, даст Бог, все у вас и получится… – скомкал разговор полковник, подписывая очередную бумагу. – Удачи вам, господин капитан.

Приехав в полк и получив под командование батальон, Владимир очень скоро понял, что от прежней службы действительно не осталось больше ничего. В марте 1917-го появился Приказ № 1 Петроградского Совета, вводивший в каждой воинской части комитеты, а в конце мая военный и морской министр Керенский подписал Декларацию прав солдата, после которой власть офицера практически была сведена к нулю, приказать он уже почти ничего не мог. Вернее мог, но солдат имел теперь полное право приказ не выполнять и послать офицера к едреной фене. Под видом свободы армию стремительно захлестывала анархия, и помешать этому офицеры были не в силах.

– Господа, это же черт знает что такое! – горячился в офицерском собрании полка подполковник Боклевский. – Ну ладно, отменили в марте «благородия» и «превосходительства», ввели «господ», черт с ним, это формальность… Но вдумайтесь, вдумайтесь только в эту дичь: «Каждый военнослужащий – читай, солдатик – имеет право быть членом любой политической, национальной, религиозной, экономической или профессиональной организации, общества или союза». А как вам пункт 9 сей Декларации? Отменяются всякие там «есть», «здравия желаю», «так точно», «никак нет» и заменяются знаете чем?.. «Да», «нет», «не знаю», «здравствуйте», «постараемся». Как вам это «постараемся», а?.. Вы приказываете солдату доставить в штаб донесение, а он вам в ответ: «Постараемся!» Командир приветствует полк, а ему строй в ответ: «Здравствуйте, господин полковник!» Смех сквозь слезы!

Владимир обвел присутствующих взглядов. Большинство офицеров молчали, уткнувшись в тарелки. Кто-то уже закончил обедать и приступил к чаю. За спинами офицеров бесшумно двигались солдаты-вестовые (денщиков отменили), меняя столовые приборы.

– Юрий Николаевич, – шепотом предостерег комполка капитан Крусс, – вы бы потише возмущались, право слово. Вестовые могут в солдатский комитет донести.

– Благодарю вас, Николай Леонидович, – оскалившись, почти прорычал Боклевский. – Русский офицер уже и мнение свое должен держать при себе, опасаясь собственных подчиненных! А как же эта чертова Декларация, пункт 3, где сказано… – Боклевский пошарил по столу, брезгливо, двумя пальцами сдернул с него листовку и, кривясь, прочел: – «Военнослужащий имеет право свободно и открыто высказывать устно и письменно политические, религиозные, социальные и иные взгляды». Вот я и высказываю! Имею полное право!

– Так то вне службы, – спокойно заметил вдруг один из вестовых, ефрейтор Куроедов, склоняясь над Боклевским и забирая со стола поднос с чайной посудой. – А вы на службе высказываете.

Красивое лицо Боклевского побелело, глаза его сузились. На груди подполковника подпрыгнул крест Святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом. «Господи, – подумал Шимкевич, наблюдавший эту сцену с другими офицерами, – да он же сейчас разорвет его в клочья! А еще полгода назад этот ефрейтор и заговорить бы с Боклевским первым не посмел…»

– А ну… а ну повтори, что ты сказал, ефрейтор! – хрипло проговорил комполка, поднимаясь из-за стола.

– И снова промашка, господин подполковник, – с усмешкой, за которой скрывалась неистребимая вера в свою правоту, негромко сказал Куроедов, стоя с подносом в руках. – На «ты» солдат еще мартовский Приказ № 1 запретил называть. Видать, запамятовали…

В столовой воцарилась звенящая тишина. Боклевский и Куроедов, один с полыхающими яростью глазами, другой спокойно-насмешливо, стояли вплотную друг к другу, и только поднос в руках солдата разделял их. Наконец, подполковник, тяжело дыша, взял себя в руки и сквозь зубы произнес:

– Вон отсюда. – И добавил, обернувшись к другим вестовым: – Относится ко всем нижним чинам.

Солдаты отозвались дружным гулом возмущения:

– Ну, началось…

– Не при царском режиме живем…

– Да за такие слова под суд надо…

– Мы солдаты армии свободной России, а не нижние чины!

– Оставьте офицеров одних! – в бешенстве выкрикнул Боклевский, ударяя кулаком по столу.

Вестовые притихли. Куроедов неторопливо поставил поднос на столик с грязной посудой и, издевательски бросив: «Постараемся…», – первым вразвалку пошел к двери.

Минуты три офицеры угнетенно молчали.

– Все… – упавшим голосом произнес комполка, закрывая лицо ладонями. – Русской армии больше нет. Есть скопище политизированных идиотов.

– Побереглись бы вы, Юрий Николаевич, – негромко заметил капитан Небоженко. – Куроедов ведь фигура в солдатском комитете.

– Да знаю, знаю! – взорвался Боклевский, снова вскакивая. – Все я знаю, Павел Сергеевич! И то, что я, комполка, не имею права отменить решение комитета, а могу лишь обжаловать его. И то знаю, что в одном полку командира попросту распяли за несогласие с комитетом.

– Как распяли? – ахнул юный прапорщик Баранчеев.

– Как-как! – передразнил подполковник. – Как Господа нашего Иисуса Христа! Гвоздиками к кресту приколотили! Не германцы, не австрияки, не турки – наше, русское христолюбивое воинство! А все потому, что полковник выразил сожаление по поводу ухода с должности главкома фронта генерала Гурко. И не согласился с резолюцией фронтового комитета.

– Что же это за резолюция? – спросил Шимкевич.

Боклевский брезгливо пожал плечами, лицо его передернулось.

– Насколько я понимаю, обыкновенный большевицкий треп. Дескать, война вызвана захватнической политикой царизма, поэтому демократиям всех стран нужно объединиться и вместе ударить по своим же правительствам. А победа одной страны над другой не приведет ни к чему, кроме как к укреплению военщины.

– И что же тут неверного? – раздался высокий, чуть насмешливый голос.

Владимир обернулся. Подпоручика Николая Латышева, командовавшего в его батальоне ротой, он знал всего пару недель, как и всех прочих офицеров в полку. Ему невольно импонировал этот рослый веселый парень с аккуратным пробором и щегольскими усиками над верхней губой. Сейчас он сидел за столом, повернувшись боком к Боклевскому, и на лице его играла та же спокойная усмешка уверенного в себе человека, которую Владимир видел недавно на бородатом лице Куроедова.

– А то тут неверного, господин подпоручик, – упираясь кулаками в столешницу, едко заговорил комполка, – что пока идет война и на русской земле находится неприятель, нормальный человек не имеет права рассуждать о том, справедливая эта война или нет, чем она вызвана и во имя чего развязана. Если вас тянет к таким рассуждениям, то вы, милый юноша, просто шпак, и место вам не в офицерском собрании, а во Временном правительстве, где можно болтать сколько угодно, не заботясь о последствиях. Дело солдата, не задавая никаких вопросов, защищать Отечество и, если надо, умереть за него. А как воевать с солдатами, которые хотят знать: а зачем нам нужно защищать такое Отечество? А обязательно ли за него умирать? А может, Отечество как-нибудь и так обойдется? Потом они от скуки сбиваются в стаю, называют себя комитетом и принимают резолюцию «Не наступать». А завтра они примут резолюцию сдать Россию к чертовой матери кайзеру, нас перережут, а сами расползутся по домам, к бабам своим поближе! И некоторые, с позволения сказать, офицеры, – он бросил уничтожающий взгляд на Латышева, – будут с ними!

Дверь офицерского собрания грохнула. Вслед за Боклевским потянулись к выходу другие офицеры. А подпоручик Латышев с насмешливой улыбкой на лице дымил папиросой, стряхивая пепел в блюдечко с отбитым краем.

Было это с неделю назад. А теперь на плавном изгибе Ислочи, на накаленной летним солнцем поляне, ревел солдатский митинг. Солдаты вольно расположились на травке, все были без фуражек, с расстегнутыми воротами гимнастерок, кое-кто разделся до пояса и потягивал из фляг бражку (в полку было восемь своих самогонных аппаратов). Офицеры, бледные, молчаливые, столпились поодаль тесным кружком, прислушиваясь к происходящему. Речь держал ефрейтор Семен Куроедов.

– Граждане солдаты! – гудел над поляной его густой голос. – На повестке дня собрания несколько вопросов. И первый из них – самый важный. Вам уже известно, что в скором времени на Запфронте ожидается большое наступление. Нам нужно решить, участвовать нашему полку в нем или нет. Слово имеет фельдфебель шестой роты Ляцкий, социалист-революционер.

– Товарищи! – на надрывной ноте закричал Ляцкий. – В армии уже немало агитаторов, подбивающих нас не воевать с германцами. Дескать, зачем нам это надо, лично нас германцы не трогали. Кому надо, тот пусть сам и воюет. Но это же чистейшая контрреволюция, товарищи! Чем скорее мы разобьем врага, тем сильнее укрепим знамя свободы и демократии в России! Поэтому призываю вас дать смертельный бой врагам нашего свободного Отечества! Война до победного конца!

– Верно! Ура! – раздались отдельные голоса.

– Нежданов пускай скажет, – крикнул чернявый ефрейтор, сидевший с краю.

– Слово предоставляется гражданину Нежданову, свободному беспартийному активисту, участнику братаний, – объявил Куроедов.

На импровизированной трибуне появился коренастый солдат в расстегнутой до пояса гимнастерке. У него было курносое, с низким лбом, щекастое лицо и бегающие белесоватые глаза.

– Вот тут предыдущий оратор говорил, что агитировать против войны – это контрреволюция, – прищурившись, начал он. – А я вам скажу, что агитировать за войну – это контрреволюция еще похуже. Почему, спросите? А я вам объясню. Потому что гонят на лимпералистическую бойню невинных людей. Зачем нам война? Сидели бы мы с вами мирно по домам, вели бы хозяйство, детей бы растили… А нас умирать заставляют. За что? За веру, царя и отечество? Так ведь нету уже царя, и отечество не то уже – свободная Россия! Она с Германией не ссорилась, как царская! А за веру… так и веры-то никакой не нужно. Вон в дехларации прав че написано? Общая молитва необязательна. – Полк загудел. – Так какая нам радость в том, что скоро наступление? Опять братьев наших сотнями зарывать будем? Так что предлагаю следующую резолюцию: полку в наступлении не участвовать, наступление считать изменой революции. Зас-служили кровью, и точка!

Полк ревел. Офицеры молча переглядывались. Кто-то от стыда опустил глаза в землю, кто-то закрыл руками уши…

– Правильно! Чего воевать? Повоевали уже, попили кровушки! – шумели солдаты.

– Неясно! – исступленно орал кто-то из толпы. – Вон дивизионный комитет вчера наступление одобрил! А мы, значит, против?

– А Минский совет не одобрил! Товарищ Позерн сказал, что ради смазочного масла неча людей зазря губить!

– А мы Минсовету не подчиняемся!

– Так мы и дивкому тоже не подчиняемся!

– Ти-ха! Тиха, граждане солдаты!!! – пытался перекричать толпу Куроедов. – Это еще не все! На повестке дня еще контрреволюционные настроения среди наших офицеров.

– Всех в расход пустить! – вскочил чернявый ефрейтор. – Контры вонючие!

– Сядь, Цыклин! – рявкнул Куроедов. – Ты в полку вторую неделю, обстановку еще не освоил, а уже высказываешься!

– Так я ж с революционных позиций! – обиделся Цыклин.

– Сядь, я сказал! – повторил Куроедов. – Наш комитет не слепой, он в людях сам разбирается. И мы видим, что среди офицеров есть правильные, близкие к революционным настроения. Вот хотя бы гражданин Латышев. Выслужился из вольноперов, наш брат, из прогрессивных студентов. Правильный гражданин. – Латышев самодовольно усмехнулся, глядя на бледного комполка. – Или гражданин Шимкевич – жертва проклятого царского режима. Полгода оттрубил в царских застенках, был приговорен к расстрелу.

– Ого, – иронично подтолкнул Владимира капитан Круссер, – поздравляю, коллега. Сейчас вас куда-нибудь выберут.

Но Владимир не расслышал издевки. Он впервые присутствовал на настоящем солдатском митинге и сейчас ошеломленно наблюдал за происходящим.

– Хорош за офицеров агитировать! – орали в толпе между тем.

– Все они одним миром мазаны! Знаем мы их!..

– Ти-ха! – снова повысил голос Куроедов. – Но есть в полку и настоящие контрреволюционные гады! Имею в виду командующего полком подполковника Боклевского, комбатов Круссера, Небоженко и Гогенаву, поручиков Антонова, Дымшица, Засса, Федорчука.

Солдатская толпа взорвалась кровожадными криками. Казалось, это стадо озверевших людей растерзало бы сейчас любого, кто посмел бы выступить против них.

– Вот кто настоящие драконы старого режима! – гремел голос Куроедова. – Вот кто по-старому говорит солдату «ты» и гонит его на бойню! Вот кто мечтает вернуть царские военно-полевые суды!

– К наступлению готовиться заставляют! – вскочил чернявый ефрейтор. – А я, может, против!

– Боклевский сегодня «вон отсюда» сказал, как при старом режиме! И еще нижними чинами обозвал!

– Так что предлагаю перейти к обсуждению кандидатур, – подвел итог Куроедов, – кому оставаться в полку, а кому валить из него к чертовой матери! – Он обернулся к группе офицеров, нащупал взглядом стоявшего впереди Зураба Гогенаву – командующего вторым батальоном, рослого, красивого грузина, напряженно сжимавшего эфес своей шашки. – Господин капитан, чего вы там жметесь? Давайте сюда.

Несколько солдат кинулись к группе офицеров. Бледного Гогенаву за руки выволокли на трибуну.

– Ну что, гнать его из полка?

– Недоверие! – заревели сотни голосов. – К черту его!

– В Грузию к себе вали!

– Дракон царский! Орденов на нашей крови нахватал, сволочь.

Растерянный Гогенава умоляюще озирался.

– Граждане солдаты… – волнуясь, с сильным акцентом проговорил он. – Товарищи то есть. Мы же с вами вместе германцам глотки рвали. Вот этот Георгий, – он коснулся пальцами ордена Святого Георгия 4-й степени на груди, – кровью под Нарочью оплачен. Братцы… Что же это такое, а? За что?..

Толпа хохотала. В воздухе висел густой мат.

– Это когда мы с тобой германцам глотки рвали? – крикнул кто-то. – Полк только в январе сформирован, храпоидол!

– Недоверие! – махнул рукой Куроедов. – К черту из полка, капитан! На базаре в Тифлисе тебе место, а не в армии свободной России. Следующий – подполковник Боклевский.

Гогенаву уже стаскивали с трибуны. Преодолевая оцепенение, Шимкевич повернулся и пошел куда глаза глядят с этой страшной поляны…

Теперь он не знал, как можно служить дальше. И нужно ли. И как командовать этой пьяной, матерящейся вооруженной толпой… Голова гудела. А может, это издалека доносился рев толпы, жаждущей крови своих командиров.

Владимир сам не понял, как ноги вынесли его на обрыв, нависавший над Ислочью. Природа была равнодушна к людским радостям и горестям, к войне и миру. Как и сотни лет назад, бормотала о чем-то холодная речка, купались в ней корни деревьев, мелькала на свету мелкая рыбешка…

Капитана Гогенаву Владимир увидел внезапно, шагах в ста справа от себя. Он тоже стоял на обрыве, но не с папиросой, как Шимкевич. В руках у Зураба был «наган», поднятый к груди. А лицо было жестким, собранным, словно капитан шел в свой последний бой.

– Нет! – выкрикнул Владимир, отшвыривая папиросу. – Нет, не надо! Капитан!

Офицер чуть повернул к нему голову, лицо его дрогнуло. Гогенава что-то неслышно произнес одними губами и нажал на спуск.

Когда Владимир подбежал к капитану, тот был еще жив. Яркая, будто нарисованная талантливым художником-баталистом кровь шла сильными толчками, пачкая френч, окрашивая белые лучи креста Святого Георгия и училищный знак. Гогенава силился что-то сказать. Шимкевич приблизил ухо к его губам.

– Честь, – еле слышно прошептал умирающий.

Негнущимися пальцами снимая фуражку, Владимир не слышал, как в отдалении собрание солдатского комитета постановило объявить недоверие шестидесяти из семидесяти пяти офицеров полка и назначить зампредом комитета подпоручика Латышева, а командиром – жертву проклятого царского режима, капитана Шимкевича.

Отказаться от назначения не получилось. Дивизионный комитет его утвердил, а недавно назначенный командующим дивизией генерал-майор – седой, старенький, призванный из запаса – был насмерть напуган непонятными ему революционными порядками и послушно соглашался со всем, что делал дивком, лишь бы его самого не трогали.

Наступление было назначено на послезавтра. Накануне в полк приезжал с агитацией сам Керенский. Ревя от восторга, солдаты хором клялись ему умереть за Родину и Революцию. Как только Керенский уехал, полк еще раз принял резолюцию – не наступать.

Три дня на фронте грохотала артподготовка. Артиллеристы, как и вообще все технические части, были еще верны присяге и выполняли приказы. Днем воздух буквально гудел от разрывов тяжелых снарядов, перепахивавших германские позиции. Ночью отрывисто рявкали трехдюймовки, разгоняя пытавшихся восстановить разрушенные днем позиции немцев. Иногда над головами, утробно гудя, проплывали в сопровождении истребителей «Ильи Муромцы», и где-то в глубине германских позиций ухали взрывы тяжелых бомб.

Атака была назначена на 6.15. Целую ночь перед атакой полк не спал – заседали комитеты низового уровня, ротные и батальонные. Большинство поддержало решение полкового комитета – не наступать, но два ротных комитета все-таки в последнюю минуту переменили мнение, и теперь пятьсот угрюмых, невыспавшихся солдат, вяло переругиваясь и дымя цигарками, сидели в окопах первой линии, ожидая сигнала к началу атаки. Тут же были все оставшиеся в полку пятнадцать офицеров во главе с Владимиром.

Артподготовка стихла. Небо буквально на глазах из черного становилось чернильным, фиолетовым, синим и, наконец, бледно-розовым. Над далеким лесом, который был сильно укреплен германцами, нехотя вставало солнце. Какая-то бесстрашная пичуга пищала что-то высоко в небе, словно заранее отпевая тех, для кого этот день – 9 июля 1917-го, станет последним…

Как всегда перед началом атаки, Владимир испытывал сильное нервное возбуждение. Есть такое выражение: поджилки трясутся. У него с поджилками было все в порядке, а вот живот поджимали неприятные спазмы, даже подташнивало слегка. На первом году войны Шимкевич стыдился этого, но потом понял, что ничего стыдного в этом нет. Все – люди, всем хочется жить. В том-то и есть отличие героя от не-героя, что герой выходит на бой, победив прежде всего самого себя, свой страх, свои боли, свои тошнотные спазмы.

Резкий хлопок ракеты, возвещавший о начале атаки, послышался издалека, но все-таки прозвучал он пугающе четко. Пора. И сразу же беспокойству пришел конец – теперь только собранность, только работа мускулов и оружия, только вперед, на врага!..

– По-олк! – Владимир почему-то вспомнил далекий летний плац 1913-го, зычный голос полковника Протопопова… Усилил голос, соизмеряя его с пространством. – За мной, в атаку! Вперед!

В левой руке – отточенный кортик, в правой – верный трофейный «парабеллум». И первые шаги с переходом на бег по растрескавшейся от долгой жары земле за «нашей» колючкой, и вот уже впереди – только открытое пространство, те самые сто пятьдесят шагов, которые отделяли от германских позиций… Что там? Пулеметы? Снайперы? Огнеметчики?.. Не думать, не думать, бежать вперед по родной земле, за которую не жаль ни крови, ни жизни, ни черта…

Владимир оглянулся только через сорок шагов. И понял, что вместе с ним бегут еще шестеро офицеров. Поручики Маев, Зубрицкий, Андрющенко, подпоручик Липкин, прапоры Гессен и Французов. Он узнал их загорелые лица, огрубевшие, злые, отчаянные. Они бежали с хриплым «ура», и рассветное солнце блестело на клинках их кортиков. А потом Владимир услышал смех. Это смеялись солдаты, оставшиеся в окопах. Свои солдаты… Среди них был подпоручик Латышев.

– Эй, герой, чего встал? – крикнул кто-то из них. – Давай-давай, Берлин в той стороне!

Офицеры растерянно сбавили темп, кто-то остановился. Они тяжело дышали и смотрели только на своего командира. Наверняка со стороны они выглядели нелепо – семеро в поле, против германских позиций, на виду у своих ржущих солдат… Шимкевич понял: как он прикажет, так и будет. «Честь», – внезапно обожгло мозг предсмертное слово капитана Гогенавы…

– За мной, – хрипло сказал Владимир и зашагал в полный рост на германские позиции. Шестеро офицеров последовали за ним.

Смех за их спинами продолжался еще несколько минут, потом прекратился.

Багровое солнце, вставшее из-за леса, уронило на френчи шедших в атаку тяжелый луч, кроваво окрасивший форму офицеров…

В тот день, 9 июля 1917-го, Владимира и шестерых верных присяге офицеров его полка спасло только то, что передовые немецкие позиции на этом участке были полностью сметены трехдневной артподготовкой. Окопы и дзоты были разрушены, входы в доты завалены обломками деревьев и засыпаны землей. Здесь не осталось ни одного живого существа. Офицеры, не встречая сопротивления, прошли три линии германских окопов и остановились. Противника не было и дальше. Только безмолвный, суровый, несмотря на лето, лес, сплошь оплетенный колючкой в человеческий рост, да бесчисленные воронки от наших снарядов. Тишина навевала ужас, это была тишина смерти…

Через три часа офицеры вернулись на позиции полка. Там они не нашли ни одного человека.

Глава шестая

– …Я готов понести самое суровое наказание, господин генерал-майор, – закончив доклад, выговорил Владимир фразу, которую с таким трудом произносит любой человек, состоящий на любой службе. Но что поделать – за все надо отвечать. За победы и за поражения тоже. За себя и за своих подчиненных. За то, что полк не поднялся в атаку и самовольно оставил позиции, ответственность несет его командир. Вернее, командующий – командиром мог быть только полковник, чином выше или ниже – уже командующий.

Начальник штаба Западного фронта, моложавый, с остро закрученными усами генерал-майор Сергей Леонидович Марков, скупо усмехнулся, глядя на стоящего перед ним навытяжку капитана.

– Если бы ситуация с вашим полком была единичной, капитан. – Марков молча сделал несколько шагов по кабинету, остановился у окна, глядя на пыльную Губернаторскую улицу. По ней брела куда-то колонна запасных – одно название, что солдаты. Шли вразброд, многие в строю курили. Прапорщик, шагавший сбоку, делал вид, что не видит. – Из четырнадцати дивизий, задействованных в операции, пошли в наступление только семь. Полностью боеспособными оказались четыре. Как видите… – генерал снова горько, сухо усмехнулся странной, похожей на задушенное рыдание усмешкой, – как видите, вы не исключение.

Ошеломленный Шимкевич молчал. Значит, наступление полностью провалено, и только по вине наших войск.

– Что касается вашего подвига, то Георгиевская Дума фронта уже утвердила приказ главкома о вашем награждении Георгиевским оружием, – продолжил Марков. – Так что потрудитесь получить его. Но вызывал я вас, в общем, не за этим. – Генерал снова вернулся к столу, взял с него какую-то бумагу. – Вам известна дальнейшая судьба вверенного вам полка?

– Так точно. В то время, как семеро офицеров полка производили атаку, на экстренном собрании полкового комитета комполка был избран подпоручик Латышев. Он и увел полк с позиций.

– Не просто увел, – перебил Марков, – а увел на пятьдесят верст в тыл! На пятьдесят, понимаете? Их задержали на окраине Минска. На приказ сдать оружие эти скоты ответили отказом. Их пришлось расстреливать из трехдюймовок прямой наводкой. К несчастью, самой главной сволочи, Латышеву, удалось улизнуть. Сегодня же полк приказом главкома фронта расформирован.

Владимир продолжал молчать. Раньше рассказ Маркова потряс бы его, а сейчас он ощущал только громадную, чудовищную усталость, отчего-то навалившуюся на плечи…

– В этой связи я предлагаю вам перевод в штаб фронта, – пристально глядя на Шимкевича, продолжил Марков. – Офицеры, верные присяге, стали сейчас слишком ценным материалом, чтобы разбрасываться им. С ответом не тороплю, подумайте. Подумайте о том, кем и как вы будете командовать в нынешних условиях, что вас ожидает в окопах… А в штабе вас ждут, поверьте, очень хорошие перспективы.

– Благодарю, господин генерал-майор. Я подумаю.

– Не смею задерживать, – кивнул Марков.

– Честь имею!

Жена ждала Владимира в небольшой кофейне на углу Губернаторской и Захарьевской. Здание штаба фронта – бывшая мужская гимназия – было видно из ее окон. За соседним столиком пила чай компания из пяти солдат лет двадцати. Они оценивающим взглядом окинули вошедшего в кофейню капитана с орденами и золотой нарукавной нашивкой за ранение. Вставать никто даже не собирался – взаимное приветствие в армии уже давно было добровольным. Хочешь – козыряй старшему по чину, не хочешь – не козыряй.

– Ну что? – тихо спросила Варя. Они не виделись с тех самых пор, как Владимир получил перевод в новый полк.

– Часть расформировывают. А мне Марков предложил перевод в штаб. Мол, строевой службы больше нет, а штабная продолжается.

– И что ты думаешь по этому поводу?

– Да какой из меня штабист? – грустно усмехнулся Владимир. – Я же всю жизнь в строю, в штабах не служил ни дня. К тому же – должен же кто-то воевать, защищать страну, даже когда творится такое. – Он покосился на солдат, которые за соседним столиком общались исключительно матом. – Если все уйдут в штабы, кто останется в окопах? Немцы же в пятидесяти верстах от Минска.

Варя чертила чайной ложечкой по скатерти какие-то узоры.

– А я? – тихо проговорила она наконец. – Что ты думаешь о нас, о нашем будущем?

Владимир закусил губу. Ну конечно же, он думал об этом. Варя на пятом месяце. Что будет с ней, если на очередном собрании очередного комитета солдаты решат тут же прикончить его? Если армия развалится окончательно?.. Голова гудела и пухла от этих мыслей. Он непроизвольно взялся руками за виски, потер их пальцами.

– Глянь-ка, – раздался за соседним столом насмешливый голос, – небось перепил вчера капитан. За голову держится.

Солдаты дружно заржали. И это словно открыло в Шимкевиче какой-то шлюз. Его рука молниеносно упала на кобуру «парабеллума». Отчаянно вскрикнула в углу кофейни какая-то дамочка. Солдаты разом повскакали со стульев.

– Э, э… Ты чего, капитан?! Охренел, что ли?!!

Еще мгновение – и всю обойму в эти наглые, лоснящиеся хамские хари… Но тонкая прохладная рука Вари оказалась неожиданно сильной. «Не надо», – словно издалека услышал Владимир ее ласковый голос. И – схлынуло, отпустило, будто и не было никогда. Он втолкнул пистолет в кобуру, не обращая внимания на солдат, обнял жену:

– Прости. Прости, пожалуйста. Я не знаю, что со мной и что с нами всеми…

В тот день они пошли туда, куда давно не ходили – к отцу Евлогию. Батюшка очень обрадовался им, по обыкновению угощал чаем с вареньем и пирогами. Здесь, в маленькой тихой комнатке на окраине Минска, Владимира будто накрыло теплой, легкой волной, мрак, охвативший его в кофейне на миг, схлынул окончательно и забылся. А отец Евлогий будто в душу смотрел своими светлыми веселыми глазами и спрашивал вроде спроста:

– А отец твой отыскался ли?

– Отец… – Владимир опустил голову. – Я пытался его найти. Надеюсь, что он… в плену. В худшее не хочется верить.

– А ты и не верь, тогда и не сбудется, – улыбнулся батюшка. – А то вот вижу, по ночам не спишь, ворочаешься. Все не знаешь, как дальше жизнь устроить, как повернуть, верно ведь?

Шимкевич изумленно моргнул.

– Откуда вы…

– Да оттуда, оттуда, – посмеялся отец Евлогий, – из глаз твоих. Все ж по ним видно. И как служится тебе, и как за жену душа болит. И как дальше жить, непонятно. – Он умолк на мгновение. Варя и Владимир смотрели на него. – Ведь это только тем непонятно, у кого вместо души пустота, а вместо веры – любовь к себе. Вот и суетятся такие люди, крутятся, а спроси – чего крутятся, сами сказать не могут толком. А у кого огонек внутри, ровно вот у лампадки, – он указал на колеблющееся копьецо пламени в углу, – так тому все наперед уже расписано. Огонек-то этот вечный, не задуть его. Убить человека, где огонек горит, – это можно. А задуть – не получится. Ну а у вас таких огоньков целых два, комнату осветить можно! – Он засмеялся, и Варя с Владимиром невольно засмеялись тоже.

Возвращались по тихой Ляховке. Ночевать шли в Серафимовский лазарет, там была свободная комната для гостей. Взбираясь на Троицкую гору, Варя остановилась, переводя дух.

– Сердце стучит.

– Давай понесу на руках, – предложил Владимир.

– Уронишь. Я же растолстела… – Он склонился к ее лицу, целуя его, она отвернулась: – Не смотри близко. Лицо отекло.

– Глупенькая моя. – Он ткнулся козырьком фуражки в ее лоб, оба рассмеялись. Снял фуражку. – Любимая.

– Я знаю. – Она вздохнула. – Я очень-очень тебя люблю.

На предложение Маркова перевестись в штаб фронта Шимкевич ответил отказом. Он выбрал другую службу – в Ударном батальоне, формировавшемся в эти дни в Минске.

Ударные части в русской армии появились явочным порядком еще в марте 1917-го – как реакция фронтовиков на засилье комитетов и Приказ № 1. В них переводились те офицеры и солдаты, которые считали, что политике в армии не место, а борьбу с внешним врагом нужно вести по-прежнему активно. В июне существование Ударных батальонов было оформлено рядом приказов уже официально. Им выдавали особую форму – на левый рукав полагался черно-красный шеврон (красный цвет означал революцию, черный – нежелание жить, если погибнет Родина), а вместо кокарды – череп с костями, так называемая Адамова голова.

Дисциплина в Ударных частях была железная. Никаких комитетов, беспрекословное подчинение старшим по чину, обязательное приветствие, молитва… Все, как до революции. Хором приносили особую клятву, завершавшуюся словами «Я – воин смерти». В наступлении ударников предполагалось использовать на самых опасных участках – они должны были прорывать оборону врага, парализуя его в том числе и своим эффектным внешним видом.

В своем батальоне Владимир получил должность помощника командира. А командиром был не кто иной, как его старый друг Павел Долинский. В последний раз они встречались вскоре после освобождения Шимкевича из тюрьмы – тогда Павел приезжал на побывку в Минск и присутствовал на венчании друга. А во время неудачного июльского наступления Долинский получил пулю из «маузера» в спину от своих же солдат, в миллиметре от позвоночника. Выжил чудом и сразу же после операции, встав на ноги, перевелся в Ударный батальон.

– Ну, про личную жизнь не спрашиваю, – грустно улыбнулся Владимир, когда они с Павлом вместе шли из расположения части. – Такие дела пошли, что не до личной жизни.

Худое, хмурое лицо Долинского стало ожесточенным. «Да у него же седина на висках», – только теперь заметил Шимкевич.

– Мне кажется, Володя, что сейчас, в эти минуты, все люди, защищающие Отечество, должны вообще забыть об этих словах – личная жизнь, – выговорил он не сразу, глядя в сторону. – Я надеюсь, ты понимаешь, что страна сейчас держится только на нас с тобой. На тех, у кого на плечах погоны. Не будет нас – не будет страны. Помни об этом, пожалуйста.

Шимкевич кивнул, про себя удивляясь тому, куда подевался училищный весельчак Паша. От кого-кого, а от него такой серьезности и возвышенности еще три года назад никто бы не ожидал.

…Так прошли июль и август. Поскольку никаких наступательных операций на Западном фронте после неудачного Кревского сражения не было, ударников держали в городе, время от времени задействуя в поимке и разоружении расплодившихся дезертиров. Иногда ударники патрулировали улицы вместе с милицией. Среди офицеров с обожанием произносили имя нового главковерха – генерала от инфантерии Лавра Георгиевича Корнилова, который, наконец, может повернуть страну и армию на нормальный путь.

Варя по-прежнему пропадала в лазарете, рассказывала, что среди раненых стали преобладать так называемые палечники – солдаты, которые нарочно стреляли себе в ладонь, чтобы быть комиссованными по ранению.

Погожим утром 29 августа 1917-го Владимир возвращался с дежурства по части. Извозчика не брал, решил пройтись пешком. Шел и думал, что Вареньке нужно покупать новые ботики, она жаловалась недавно, что ноги опухли, увеличились на целый размер, это бывает у беременных. Потом улыбнулся, вспомнив разговор с Долинским про личную жизнь. Паша весь в службе, закаменел прямо после того случая с пулей в спину, а он, Владимир, все-таки совмещает. И как ни крути, а должна быть у человека в погонах поддержка, должен ждать его теплый, уютный дом, домашний стол, любимая…

– Эй, ударничек, куда разлетелся? – раздался внезапно чей-то негромкий сиплый голос.

Перед Владимиром, перекрывая ему дорогу, стояла небольшая группа солдат. Он быстро пересчитал их – двенадцать. Все рядовые, на погонах номер запасного полка. Вооруженные – у кого трехлинейка, у кого японская «Арисака» или трофейный австрийский «Манлихер»…

– Чего встал, капитан? – каркнул другой. – Давай сымай свои цацки.

Страха Владимир не чувствовал. Только ощущал, как внутри наливается железом какая-то пружина.

– Дай пройти офицеру, – проговорил он тихим, сжатым, ненавидящим голосом.

– Дадим, дадим, – отозвался третий. – Ты только шеврончик свой спори да погончики. Или ты за Корнилова весь?

– В каком смысле? – зачем-то переспросил Шимкевич.

Солдаты переглянулись, осклабились.

– Во малахольный. Изменником твой Корнилов оказался, понял? Сам Керенский вне закона его сегодня объявил.

– А все ударники – за Корнилова, – пояснил второй.

– Сымай, сымай, – поощрил еще один, поднимая винтовку. – Да живенько.

«Кажется, я их уже где-то видел, – холодно, отстраненно подумал Шимкевич, роняя ладонь на кобуру. – В кофейне? Или на митинге у реки? Неважно. Какая разница… Снять погоны – и остаться живым… Выбор. Мой выбор».

– А ты попробуй, сними, – по-прежнему очень тихо произнес он, глядя в упор на стоящего в центре группы солдата. – Давай, сними мои корниловские погоны. Попробуй, мразь…

Он успел выпустить в упор только одну пулю. Били его долго, кололи окровавленное тело штыками, и только огонь, который открыл по группе убийц с проезжавшей мимо пролетки какой-то офицер, разогнал озверевших, опьяненных кровью солдат.

Глава седьмая

Сознание вернулось как-то сразу, рывком. Человек, лежавший в небольшой палате Серафимовского лазарета, открыл левый глаз и посмотрел на высокий белый потолок. Потом открыл и правый глаз. Видел он почему-то хуже, мутнее.

«Что я здесь делаю? – думал человек, забинтованный и распростертый на походной койке. – И что это за комната?» Он попытался вспомнить последнее, что с ним было, но вместо памяти почему-то была странная, абстрактная пустота, словно все воспоминания вымерзли…

Дверь в палату приотворилась, и в комнату вошла женщина в косынке сестры милосердия. Она привычным движением раздвинула на окнах шторы, впустив в комнату яркий зимний свет, повернулась к раненому… и, ошеломленно вскрикнув, бросилась к нему. Рыдала, целовала руки. А человек смотрел на нее, не понимая, почему, отчего плачет эта красивая сестра милосердия, кто он, что вообще происходит…

Операцию Владимиру делал главный хирург госпиталя, одновременно возглавлявший его – иеромонах отец Николай. Ассистировать хотела Варя, но ее не пустили. На офицере не было живого места. Глаза уцелели чудом, вместо правого – сплошная кровяная корка. Девятнадцать штыковых ран. По кусочкам восстанавливали лицо, тело… Операция длилась пятнадцать часов без перерыва. Все это время Варя молилась в лазаретной церкви. Плакала и молилась. Ей, беременной, тяжело было стоять на коленях, но она стояла, пока не упала без сознания…

Витенька родился 5 ноября 1917-го. За это время много чего успело случиться – в Петрограде произошел переворот, власть взяли большевики. В Минске какое-то время царило «междуцарствие» – был Комитет спасения революции и Военно-революционный комитет, который в итоге и победил. Вернее, как победил – просто громко заявил о том, что власть в городе и на фронте переходит к большевикам. Защищать Временное правительство желающих не было: солдаты ненавидели его за то, что Керенский затягивает войну, офицеры – за то, что после объявления Корнилова изменником офицерство было практически отдано на растерзание солдатам. Владимир и стал одной из первых жертв этой расправы, которая прокатилась в конце августа по всему Западному фронту.

25 ноября Второй съезд армий фронта отменил в войсках все чины и знаки различия. Пятью днями раньше в Могилеве был растерзан революционными матросами главковерх генерал Духонин. Фронт разваливался на глазах – солдаты десятками уходили с позиций в тыл с оружием в руках и больше не возвращались… Об этом рассказал Варе приехавший в лазарет в самом конце ноября рядовой Долинский.

– Рядовой?.. – Варя не могла поверить, глядя на плечи Павла. Погон там не было, привыкнуть к этому было трудно. – Ты же… капитан!

Долинский коротко, странно хмыкнул. Варя увидела, что нескольких зубов у него нет.

– Разжаловали. После того как Ударный батальон расформировали, нас, его офицеров, как корниловцев, бросили на самые тяжелые участки фронта. Не в том смысле, что там бои, чего нет, того нет… а в том, что солдаты невменяемые. Вот и разжаловали в рядовые общим собранием. И это я еще легко отделался. Начдива, так того штыками закололи, когда он отказался погоны снять… – Павел неловко запнулся. – Прости. Я ведь надеялся Вовку перед отъездом повидать, в смысле, что он очнется.

Варя покачала головой.

– Он с августа так лежит. Он чудом тогда…

– Я знаю, – быстро перебил Долинский. – И хочу, чтобы вы знали, Варя… вы мой идеал. Правда. Простите, совсем разучился говорить красиво. – Он покраснел от злости на себя и коротко, невнятно закончил: – Поверьте, я отомщу за вас, за него и за себя тоже. За все, что они разрушили и продолжают разрушать. За то, что у вашего сына будет такое детство…

Варя изумленно смотрела на Долинского. Он волновался, моргал, теребил шинель.

– Вы сказали – перед отъездом? – вернула она его к реальности.

– Да. Еду на Дон. Неважно как, неважно, доеду ли… А вам – дай Бог счастья. Дай Бог Витеньке легкой жизни. И дай Бог Вовке выздороветь. Я в это верю. Честь имею.

Неловко щелкнул каблуками стоптанных солдатских сапог, поклонился и ушел по коридору лазарета – несгибаемый, упрямый, с трехлинейкой за плечами. Не зная почему, Варя заплакала. Где-то недалеко, в жилой комнате, отведенной ей, всхлипнул во сне, будто услышал ее голос, Витенька.

Наступила зима, лютая, без топлива, непонятная зима 1918-го. В феврале большевики в хаосе, без боев оставили Минск. 20-го в город вошли передовые части Польского корпуса генерала Довбор-Мусницкого, а затем и германцы. Провозгласили БНР – Белорусскую Народную Республику, и на домах появились бело-красно-белые флаги. Но все это проходило мимо Вари, все ее мысли были о муже, по-прежнему лежавшем в коме, и сыне, которого нужно было как-то кормить и одевать. Германцы лазарет не тронули. Только раненые поменялись – вместо своих теперь были немцы, идешь, бывало, по коридору и слова русского не слышишь, будто в Берлин переехала.

Первое время на душе у Вари было ужасно тяжело. Оказывая помощь врагам, с которыми столько воевали, с которыми сражался муж… Но потом она постепенно выучилась видеть в германцах людей, разных, далеко не всегда горевших желанием идти на войну с Россией. Многие сильно тосковали по дому, плакали тайком. И она представляла, что где-нибудь там, в Лигнице или Кельне, тоже бедует какой-нибудь русский пленный, и лазаретная немка перевязывает ему рану. Об этом она советовалась с отцом Евлогием.

– А это тебе бес нашептывает, – сразу сказал он, услышав о сомнениях Вари. – Мол, добро разное есть: своих любить надо, а чужих необязательно. А добро ведь – оно ж одно. Все просто: ты к людям с добром – и они к тебе с ним же. Если не сразу, то в ту минуту, когда тебе добро особенно будет нужно.

Отец Евлогий в тот год был для Вари ангелом-хранителем. Помогал доставать питание для Витеньки, крестил его в своем маленьком храме, заходил к Варе запросто – под видом узнать, как положение Владимира, а сам приносил то полфунта чаю, то молока с Троицкого базара, то свежих бинтов. За этот год всех минских подруг Варя как-то подрастеряла: Муся Липницкая еще в конце 17-го нашла себе какого-то комиссара и с ним эвакуировалась из Минска, а Нелька Миркина сначала охладела после Вариного замужества, а потом и вовсе начала язвить, избегать встреч и пропала непонятно куда, уволилась из лазарета.

10 декабря 1918-го в Минск вернулись красные. Германский лазарет эвакуировался, немецкий врач уговаривал Варю ехать с ними, но она даже слушать его не стала. Красные тоже разместили в здании госпиталь. А потом был вот этот нежданный день, по-зимнему яркий, солнечный, который Варя не забудет до конца своих лет. День спасения. День жизни… Муж открыл глаза. Сам! От неожиданности Варя за плакала.

Говорить Владимир начал не сразу, через несколько дней. Вспоминать – и того позже. Память возвращалась к нему картинами, как в театре: первая сцена, шестая, восемнадцатая. И были мучительные головные боли, когда он скрипел зубами, взявшись за виски тонкими любимыми пальцами, и тот дикий крик, который он издал, впервые попытавшись встать… И то счастье, что залило его лицо, когда он впервые увидел сына.

– Витенька, это папа. – Варя сквозь слезы улыбалась, а Владимир бережно держал неуверенными еще руками легкое и такое родное, сладко пахнущее тельце. И этот маленький человечек агукал и улыбался ему в ответ.

Выздоравливал Владимир на удивление быстро. А вот с тем, что творится в стране, Варя знакомила мужа постепенно, исподволь. Знала, что болью резанет по сердцу все то, что случилось начиная с сентября 1917-го. Развал фронта, германская оккупация… Об отъезде Долинского на Дон она тоже рассказала, промолчав, правда, про сцену в лазаретном коридоре и непонятные слова: «Поверьте, я отомщу за вас».

– Мне будет его не хватать. – Владимир поднял на Варю глаза. Он ласково гладила ее руку. Вдруг усмехнулся: – Знаешь, как нас звали в Полоцком корпусе и потом в училище? Два брата-акробата. Мы были лучшими по гимнастике. Как будто сто лет назад это было.

– А на самом деле – семь лет всего, – эхом отозвалась жена.

– Даже интересно, – Шимкевич приподнялся на койке, – смогу сейчас повторить то, что мы тогда делали?

– Не надо, – испугалась Варя, – еще хуже станет!

Но Владимир уже рывком поднялся с кровати. Тот, кто никогда не валялся беспомощным на госпитальной койке, никогда не поймет, как сладко чувствовать свое тело сильным, литым, подчиняющимся тебе. Да как сладко просто взять нож и отрезать себе кусок хлеба!.. Шимкевич начал махать руками, разогревая себя для шведской гимнастики.

– Доброго здоровья, – раздался от двери чей-то густой голос.

Владимир и Варя обернулись одновременно. В дверях стояли двое – рослый бородатый солдат в шинели внаброску и начальник красного госпиталя, бывший полковой врач старой армии в чине коллежского советника. Он делал Варе извиняющиеся жесты, мол, как тут возразишь против того, что в палату да без халата.

– Хотя здоровье, я вижу, у вас и без того доброе, – утверждающе продолжил солдат, входя в палату. – А это хорошо. К вам у меня, гражданин Шимкевич, серьезный разговор.

Визитер казался Владимиру смутно знакомым. Но где, когда он с ним сталкивался? Поди догадайся.

– Вы, гражданочка, и вы, товарищ врач, побудьте в коридоре, – мельком взглянув на Варю, продолжил солдат. – А мы с гражданином тут побеседуем ладком.

– Только недолго, – обеспокоенно сказала Варя, – муж еще плохо себя чувствует.

– Я вижу, – с какой-то сложной интонацией отозвался солдат.

За Варей и врачом закрылась дверь. На улице хрипло просигналил автомобиль. В открытую форточку ветер донес далекие звуки оркестрового «Интернационала».

– С кем имею честь? – сухо осведомился Шимкевич.

Солдат усмехнулся.

– Да мы знакомы, Владимир Игнатьевич. Семен Куроедов. Помните, в июле 17-го мы вас комполка еще выбрали?

Владимир нахмурился. Он вспомнил ефрейтора, схлестнувшегося с подполковником Боклевским в офицерском собрании.

– Допустим. И что же?

Солдат снова усмехнулся, на этот раз смущенно.

– Ну, тогда я еще дурошлепом был. Стоял на меньшевистских позициях. Но теперь все, Советская власть для меня родная. Дрался за нее в начале восемнадцатого, потом на внутреннем фронте. И я от имени этой власти призываю вас, Владимир Игнатьевич, вступать в ряды Литовско-Белорусской армии.

– Какой-какой армии?

– Тьфу ты, я ж позабыл, что вы это… долго без памяти были, – поморщился Куроедов. – Литовско-Белорусской Красной Армии. Объединенных сил Советской Литвы и Советской Белоруссии. Против белополяков.

Куроедов зашагал по палате. Шимкевич молча наблюдал за ним.

– Обстановка на фронте сейчас, скрывать от вас не стану, – аховая. Поляки Слоним и Пинск взяли, а на днях и Вильну возьмут. В тылу всякие гады шевелятся, слыхали, в Гомеле мятеж был? В общем, мобилизуем большевиков отовсюду, где только можно. А силенок все равно маловато. И тех, кто имеет командирский опыт, тоже. Потому военспецы нам во как нужны!.. – Куроедов провел ладонью по горлу. – Вот я кто? – он ткнул себя в левый рукав шинели, и Шимкевич только сейчас обратил внимания на странные знаки различия, нашитые на нем: красную звезду и четыре красных квадрата.

Владимир пожал плечами.

– Комиссар полка! – раздраженно пояснил Куроедов. – А комполка нету! И сам я комполка быть не могу, образование не то… Так что придется вам, Владимир Игнатьевич. Жалованье, довольствие – все, как положено. И с дисциплиной не сомневайтесь, бойцы железные. Это вам не царская армия, чуть что – комиссар рядом. Я то есть, – усмехнулся он.

Шимкевич молчал, отвернувшись к окну. Сказать, что он не ожидал подобного визита, было бы неправдой. Варя успела рассказать ему о том, что офицеров старой армии красные мобилизуют в свои войска, а у несогласных берут в заложники семьи. Услышав об этом, он не поверил. Как это так – семью в заложники? Владимир не сталкивался с большевиками до революции, знал только, что они стоят за немедленное прекращение войны. И вот на тебе – значит, воюют не хуже других. За что же?

– Как за что? – непонимающе сморгнул Куроедов. – За мировой интернационал. За братство народов. Да ведь если сюда белополяки придут, – вдруг загорячился он, – это считай все, прощай, Минск!.. Они же все на нас навалились, всем скопом! Вся Антанта! Мы ж у них как кость в горле, у буржуев, стоим! А что сомневаешься, то понятно, – вдруг проговорил он, сменив «вы» на «ты». Владимир поморщился, но промолчал. – Тебе ж наверняка баба твоя в уши напела, как красные с бывшим офицерьем обращаются. Только я могу дать тебе честное слово большевика, что к тебе отношение будет особое. Это уж положись на меня, Владимир Игнатьевич.

– Что ж так? – усмехнулся Шимкевич углом рта.

Куроедов развел руками:

– Ну а как же? При царе в тюрьме посидел? Посидел. За то, что отказался гнать солдат на бессмысленную бойню. И при Керенском пострадал от рук анархистов. В расправах над большевиками не замечен. С местными мелкобуржуазами в прошлом году не сотрудничал… Чист аки ангел! Происхождение у тебя, правда, офицерское, но с другой стороны поглядеть – военный пролетарий. Домов, пароходов, имений за тобой вроде как не числится?

– Откуда? – пожал плечами Владимир. – Никакого имущества, кроме казенного. Как и у отца, и у деда…

– Ну вот, – кивнул Куроедов, – выходит, жил только на жалованье. Значит, пролетарий. Да и сам посуди – ну что ты умеешь делать-то в жизни? Воевать! Родину защищать! Это ж и есть твоя работа!

Шимкевич помолчал. Почему-то последние слова Куроедова сильно отозвались внутри, задели что-то больное, правильное. Внешний враг… Пока у его земли есть внешний враг – с ним надо драться. Все остальное – чушь и сантименты. Ему полегчало.

– Ну а как ты, Семен… – Он впервые назвал Куроедова по имени.

– Захарович, – подсказал тот.

– Семен Захарович, смотришь на то, что офицер не может продолжать службу, если подвергся оскорблению действием?

Куроедов изумленно заморгал, почесал бороду.

– Ч-чего?

– Ну, если на офицера напали на улице и избили, он не может больше служить, – терпеливо объяснил Шимкевич. – Обязан подать в отставку. Офицера может коснуться оружие врага, но не его рука.

Куроедов фыркнул, засмеялся.

– Ну ты, Владимир Игнатьевич, и даешь! Нет же офицеров больше! Есть краскомы, комиссары и военспецы! А насчет отставки – так то до старой армии касаемо. А ее тоже нет давно. Вот и считай, есть на тебе какой должок перед старым или нет.

В дверь палаты заглянула Варя. Куроедов неожиданно подмигнул ей.

– Не боитесь, барышня, полк ваш муж получит – любо-дорого посмотреть! Героический 15-й стрелковый имени Германского Пролетариата!..

– Какого пролетариата? – поморщился Шимкевич.

– Германского. А что ты удивляешься, Владимир Игнатьевич? Скоро ж мировая революция будет, буржуям крышка.

Глава восьмая

Впервые взглянув на себя в зеркало в командирском мундире (к тому, что слова «офицер» больше не существовало, Владимир привыкал еще долго), Шимкевич невольно улыбнулся. На летней рубахе – три красных клапана, прозванных «разговорами», на левом рукаве – красная звезда и четыре квадрата. Чины как отменили в ноябре 17-го, так восстанавливать и не стали. Звать в Красной Армии друг друга полагалось по должностям: товарищ комполка, товарищ комот.

– Комод? – переспросил Владимир недоуменно. – Это что ж за должность такая?

– Да не комод, а комот, – раздраженно отозвался Куроедов. Он топтался рядом, глядя, как Владимир облачается в только что выданную форму. – Командир отделения. Ладно, потопали, комполка, время не ждет.

Полк, которым Владимиру предстояло командовать, был битый-перебитый на внутренних фронтах, против поляков его перекинули с Украины. Некомплект бойцов был сорок процентов. Пополнения шли местные, необученные. Одно радовало – весь комсостав, начиная с уровня комрот, состоял из бывших офицеров. А значит, в бою часть будет управляться профессионально, грамотно.

Первое время Владимир еще сомневался, нервничал, правильный ли он сделал выбор, верно ли поступил, что пошел в Красную Армию. Служба ведь отличалась от старой в корне. Все, начиная с отсутствия погон и обращений и заканчивая отсутствием полковых священников, было другим. Чужими, безликими казались и лозунги, которые кричали на митингах комиссары всех уровней. Всемирный Интернационал, угнетенные братья в Европе, власть буржуев и кровопийц – все это скользило по поверхности сознания, не задевая никак. Да и для большинства бойцов – обычных деревенских ребят – как заметил Владимир, вся эта риторика была зачастую просто непонятна. Многие были крепко верующими. А насчет дисциплины Куроедов не обманул, скомандовать можно было что угодно и знать – выполнят. Никакого сравнения с пьяной, расхристанной толпой середины 1917-го, поднимавшей офицеров на штыки.

И все-таки, ворочаясь бессонными ночами на койке в лазарете (командиру полка разрешалось ночевать дома), осторожно куря на лестнице, чтобы не разбудить жену, задремавшую после бессонной ночи с маленьким Витькой, Владимир вспоминал неожиданно верные, простые слова Куроедова. Ну а правда, что он еще умеет, кроме как защищать Отечество? Ради чего шел он в Виленское, ради чего служили его отец и дед? Все то же самое. Все меняется, линяют знамена, уходят в небытие присяги, а земля есть, вот эта земля, и если не ты отстоишь ее от пришедших извне, то кто же?..

Несколько месяцев полк стоял в Минске. За это время Литовско-Белорусскую армию успели переименовать в 16-ю. В конце июля 1919-го все части перевели на казарменное положение. Гул польских орудий слышался уже на городских окраинах – ворчал и перекатывался, словно гром. А потом в комнату ворвался перевозбужденный Семен Куроедов:

– Все, комполка, дождались! Приказ из штадива – идти на погрузку!

И вот снова вокзал. Как и в 14-м. Тоже лето, тоже жара, и всего пять лет миновало. Но все, все другое – и бойцы вокруг, и веселое, распаленное лицо Куроедова, и тяжелое полковое знамя из алого бархата… Только «Прощание Славянки» осталось тем же, да лицо жены, припавшей в объятии к плечу. А снизу, к штанине, в крохотной рубашонке, сшитой из гимнастерки, припал еще один маленький человечек, уже крепко стоящий на ножках, синеглазый, родная кровь – Витька…

– Папа… папа… – лепетал он, плача. И защекотало в глазах предательски.

«Неужто сирота?» – вдруг мелькнула идиотская мысль. Владимир тут же растоптал ее. Смущенно подхватил сына на руки, просушил поцелуями глазки. Паровоз, старенькая побитая «Фита», отчаянно заревел, Витька тоже.

– По ваго-о-онам! – распевно закричали ротные.

Жаркий ветер июля развернул на стенке головного вагона огромный плакат, который позавчера намалевали в политотделе: «Мы воюем с панским родом, а не с польским трудовым народом».

Удар буферов. Лица Вари и Витьки поплыли вдоль перрона, теряясь в десятках сотен других плачущих лиц и машущих рук. Владимир снял богатырку, перекрестился.

– Вы это, бросайте, Владимир Игнатьевич, – весело сказал Куроедов, сворачивавший цигарку. – Или думаете, нам бог поможет панов раздолбать? Так нет ведь бо…

– Слушай, ты! – не выдержал Шимкевич. Остыл тут же и попросил обычным голосом: – Не лезь, комиссар. Дай побыть одному.

– Ишь ты, индивидуалист, – хмыкнул Семен, раскуривая цигарку. Но отстал.

Жара была – не приведи Господи. Вмиг все взмокли, как мыши, лежа на палящем солнце. Окопчик был старый, времен Великой войны, полуосыпавшийся – видать, какая-то третья-четвертая линия обороны, даже колючка ржавая еще висела на обломках столбов. Начинж полка, бывший подполковник Вильчевский, сам, во главе инженерной команды, оскалясь от напряжения, махал лопатой, укрепляя полуобвалившиеся стенки. Маскировались сухой травой, ветками, землей – кто как мог.

Задача была простой – не допустить прорыва польской пехоты к городу. Много западнее слышалось отрывистое рявканье трехдюймовок – не понять, красных или польских. Потом над позициями низко прошел «СПАД» с польскими знаками на крыльях, но Шимкевич запретил открывать огонь по аэроплану, чтобы не рассекретить позицию.

И все же поляк, видать, оказался глазастым. Успел заметить, успел сообщить куда надо. И теперь кавалерийский полк, не меньше, выкатился из полусожженного пушками березняка, что в тылу у полка, и с гиканьем, блистая на солнце шашками, несся на красных.

– Пулеметная команда – вперед! – заорал Владимир, белея лицом. – Цепью, по польской кавалерии частым огнем – пли!

Но было поздно. Уже можно было видеть в подробностях лица польских улан – свирепые, потные, ненавидящие. «Бей большевикув!» – орали они, нахлестывая коней.

Отец Владимира, подполковник Игнатий Андреевич Шимкевич, как мы помним, пропал без вести в Ченстохове на второй день Великой войны, в июле 1914-го. Тогда он организовал оборону в здании уездного воинского начальника и после двухчасового боя, тяжело раненный, был взят в плен германцами. А потом был лагерь для пленных, лагерь, где над русскими измывались покруче, чем над кем бы то ни было. Не раз и не два предлагали Игнатию Андреевичу назваться поляком, записаться в польский легион, воюющий на стороне австрийцев, – вербовщики из этого легиона постоянно навещали лагерь. Но эти предложения встречали только брезгливую усмешку старого офицера.

Смутно, обрывочно доходили до него вести о революции в России, низложенном монархе, Временном правительстве, потом о второй революции, большевицкой. А в ноябре 1918-го, после капитуляции Германии, всех пленных освободили. Выдали небольшую сумму денег, поношенную штатскую одежду. И добирайся до России как хочешь. А как доберешься, если на пути – ставшая независимой Польша?..

Холодным декабрьским днем Игнатий Андреевич мыкался перед пограничным пунктом, разделявшим Германию и Польшу, соображая, куда податься дальше. Как вдруг услышал обращенный к нему на чистом русском вопрос:

– Игнатий Андреевич, вы ли это?

Повернулся – его окликал немолодой поляк-пограничник, в русской шинели с польскими петлицами и «рогатувке». Еще два поляка с карабинами недоуменно воззрились на начальство, заговорившее с непонятным оборванцем.

– Евгений Павлович? – вздрогнув, удивился Шимкевич.

Это был его старый сослуживец подполковник Камчинский. За чаем в тесной постовой будке он объяснил Шимкевичу, что бывших русских офицеров сейчас охотно берут на службу в Войско Польское.

– А у тебя вон и имя подходящее, и фамилия… Я вот из Евгения стал Эугениушем, и ничего, – подмигнул подполковник.

– А… Россия? – дрогнувшим голосом спросил Игнатий Андреевич. Лицо Камчинского померкло.

– Забудь, просто забудь… Нет теперь никакой России. Совдепия есть. И, поверь мне, нас с тобой с ней ничто не связывает. Кончилось все…

К собственному стыду, подполковник Шимкевич заплакал. Заплакал и Камчинский. А молоденькие польские пограничники с удивлением смотрели в окошко будки на двух обнявшихся плачущих стариков – в польской форме и в поношенной штатской одежонке.

Так Игнатий Андреевич поступил на службу в Войско Польское. Чин ему присвоили на ступень ниже, чем в русской армии, – майор, направили в кавалерию. Пришлось вспоминать молодость, проведенную в уланском полку. К собственному удивлению, Шимкевич-старший обнаружил, что по-прежнему сидит в седле с удовольствием. И хоть жгло, саднило на душе от того, что пришлось принимать присягу чужой стране, – жить-то и на чужбине надо. Тем более что старый друг не соврал – вокруг служили не просто десятки, а сотни бывших русских офицеров, и поляков по национальности, и просто католиков, и тех, у кого, как у Игнатия Андреевича, только имя с фамилией напоминали польские.

Весной 1919-го полк, старшим штаб-офицером которого был Игнатий Андреевич, отправили на Восток, против большевиков. И хотя снова шевельнулся червяк в душе (против своих же гонят!), Шимкевич-старший не раздумывал долго. Большевики ему – не свои. Убийцы родной страны, даже если и говорят по-русски, – все равно убийцы. Это из-за них ему пришлось присягать Варшаве. И направили к тому же не куда-нибудь, а в родные места, в Белоруссию… Все это смешалось в единый узел, одну странную связь, и от того, что по ночам голова кругом шла от непонятности, старый офицер дымил папиросами, прикуривая одну от другой. Вестовой только успевал пустые пачки выбрасывать.

23 июля снарядом с красного бронепоезда был убит командир полка, бывший полковник русской армии Юлиан Карблевский. По старшинству полк принял Шимкевич. И вот бой, лучше которого представить нельзя. Красные готовились встретить пехоту с фронта, а поляки им в тыл, рысью размашистой, но не раскидистой – учитесь воевать, лапти большевицкие! «Бей большевикув!» – ревели уланы, крутя в руках шашки с затертым на эфесах вензелем Николая II. Но вдруг:

– Стой!!! Стой, говорю!!!

Передовым уланам, уже готовым изрубить противника в капусту, показалось, что они ослышались. Кто командует «Стой!» в такой ситуации?!! Вот же она, победа, на блюдечке, красных можно рубать, как телят! «Я не понимаю, пан майор…» – тяжело дыша, с ненавистью выговорил полковой адъютант, сдерживая танцующего на месте коня.

– А не понимаете, подпоручник, так и молчите! Уланы, назад!

Володя!.. Лишь в первую минуту показалось Игнатию Андреевичу, что он обознался. Но нет, лицо, лицо под богатыркой, и этот старый, семейный жест, доставшийся еще от деда, в волнении касаться рукой подбородка… Да, это он, его сын, его плоть и кровь, ошибки здесь нет! Выжил? Прошел Великую войну? И вот сейчас…

Красных необъяснимая заминка противника взбодрила. Кое-где на флангах затахали, вначале робко, винтовки, потом оживилась вся цепь. Пулеметчик прильнул к «Кольту», а значит, еще через миг эффектная атака в конном строю превратится в бойню, в хаос искромсанных лошадиных и человеческих тел.

Ослушаться приказа поляки не посмели. Тяжело сплевывая от ненависти, разворачивали коней на полном скаку. Нескольких всадников все же успели срезать пулеметом.

Комбаты по очереди докладывали: потерь нет. Полк радостно галдел.

– Ну, командир, не зря ты господу богу молился! – весело хлопнул Шимкевича по плечу Куроедов. – Я уже считал – все, закопают нас с тобой тута… И откуда они, черти, взялись? Не иначе с аэроплана летчик вымпел киданул.

Двух пленных приволокли в окопы. Оба не ранены, пулеметный огонь пришелся на коней. Владимир шагнул к высокому стройному поручнику с испачканной землей щекой.

– Фамилия?

– Олешкевич. Владислав Олешкевич. – По-русски пленный говорил без акцента. – Бывший прапорщик русской армии, 2-й Польский стрелковый батальон.

– Вот сво… – начал было Куроедов, но Владимир прервал его:

– Как фамилия командира полка?

– Карблевский…

Владимир сник.

– То есть Карблевского убило пять дней назад, – торопливо поправился пленный. – Командующим стал майор Шимкевич.

– Игнатий Шимкевич?

– Так точно, – удивился пленный. – А откуда вы…

«Значит, не обознался». Владимир хмуро кивнул Куроедову – мол, крути пленного дальше – и пошел по траншее, слепо, ничего перед собой не видя. И видеть ничего не хотелось. Сел, начал крутить цигарку… Молчал. Жадно дымил.

Кто виноват в том, что так складывается жизнь? Отец… Значит, ты уцелел в Великую войну. И воюешь сейчас в Войске Польском. Со мной. Со своими же. Что тебе светит за то, что так явно, резко отдал приказ своему полку остановиться? Что ты почувствовал в этот миг? Что понял?

Владимир так и не узнал, что 55-летний майор Войска Польского Игнацы Шимкевич был приговорен военно-полевым судом к расстрелу за необъяснимый приказ прекратить атаку. Арестовали его собственные же подчиненные. Приговор был вынесен 8 августа 1919 года, в день, когда поляки заняли Минск.

Глава девятая

Здесь серое бесконечное небо. Нет, бывают и славные дни, особенно летом, когда из Долины Роз поднимается сюда, в горы, пряный, одуряющий запах тысяч цветов, жарит солнце, а окрестные горы раскаляются до того, что блины можно печь. И осенью, когда можно тихонько бродить по некрутым склонам, шурша опалой листвой и время от времени опускаясь на валуны – немного отдохнуть. А зимой тут худо. С гор будто скатывается резкий, пронизывающий ветер, продувает насквозь сирые улочки села с так много говорящим русскому сердцу именем Шипка. Шипка по-болгарски – шиповник. Здесь и впрямь его много на склонах, как пойдешь на прогулку, непременно штаны исклюешь острыми, как птичьи клювики, шипами…

Тяжело вздохнув, Игнатий Андреевич Шимкевич придвинул к себе открытку с надписью по-болгарски «С.Шипка. Руски Храм-паметник с семинарията». Склонился над одним из маленьких двухэтажных домиков на цветной фотографии и медленно закрасил на втором этаже третье окошко слева. Потом поставил над ним на крыше крестик и перевернул открытку чистой стороной.

«Дорогой мой сын Володя, – медленно заходил по бумаге в старческих руках карандаш. – Посылаю тебе вид моего местопребывания. Село Шипка – бывшая рус. семинария и дом болгарских сирот, сейчас рус. инвалидный дом. На втором этаже закрашено окно и над ним стоит крест, это место, где я живу и думаю о тебе. На горе чудный Храм-Памятник в рус. духе, внутри дивная живопись, иконы, золото и серебро, все сохранилось в отличном состоянии. Вниз от Храма чудный вид в Долину Роз, а еще выше Орлиное гнездо, где наши войска держали оборону против турок».

Шимкевич отложил карандаш и снова вздохнул. Как бы хотелось рассказать сыну все, что с ним приключилось за эти семь лет!.. Да как расскажешь?.. Неизвестно, дойдет ли эта безобидная открытка. Может, в Совдепии ее бросят в печь тут же, на почтамте.

…Расстрельный приговор, вынесенный Игнатию Андреевичу в 1919-м, отменили через месяц – в Минск приезжал Пилсудский, по этому поводу была амнистия. Всего лишь понизили в чине до поручника да перевели из строя на административную службу в Брест-Литовск – сиди да выписывай горох и пшено, работа непыльная. Вот только с тех пор, как случилась нежданная встреча с сыном, Игнатий Андреевич сильно сдал, часто плакал по ночам, здоровье, прежде почти безупречное, даже в германском лагере нерасшатанное, стало скорее нездоровьем. В 1922-м он вышел в отставку, а год спустя, когда узнал, что Болгария дает русским ветеранам хорошие пенсии, переехал туда. Все же страна православная, хоть и на Великой войне болгары оказались в стане противника, а жить в бывшей России, ставшей вдруг Польшей, было невыносимо…

По приезде медицинская комиссия Красного Креста определила Шимкевича-старшего в приют для престарелых и увечных воинов при храме-памятнике на Шипке. Формально храм и прилегающие к нему территории все еще считались частью России. Приют был небольшой, жили там сто двадцать таких же, как Шимкевич, бывших генералов да полковников, разными путями оказавшихся в эмиграции. Многие эвакуировались из Новороссийска, Одессы и Крыма, кто-то попал на Шипку через Германию, Латвию, Чехословакию, Грецию… Жили тихо, работали в картонажной мастерской и сувенирной лавочке, много вспоминали, много молились, былыми заслугами не хвастались, а все больше плакали. Приют всех породнил, сделал однополчанами: кавалеристов и инженеров, казаков и пушкарей, строевиков и тех, кто всю службу просидел в уездном воинском присутствии. И хоронили ушедших тоже вместе, на склоне горы, вскладчину ставили небольшие памятники на могилах. Пенсии Болгария действительно платила хорошие: до вступления в местный Союз русских ветеранов Шимкевич получал около шестисот левов в месяц, после – две тысячи. Лечиться возили бесплатно в больницы Софии.

Как складывается судьба сына в Совдепии, Игнатий Андреевич не знал. Да и жив ли?.. Может, убили его еще в 1919-м? Думать так не хотелось, и долгими бессонными ночами Шимкевич-старший вел подробные разговоры с сыном, иногда про себя, иногда вслух. Соседи внимания не обращали – все они жили в мире воспоминаний, ассоциаций, ушедшего, все оплакивали то, что осталось в прошлом и никогда, никогда не вернется…

Решение написать открытку подсказал один из жильцов дома – седоусый хмурый полковник Максимович, уроженец Одессы. Его старший сын был курсовым офицером в Корниловском военном училище, младший – полковым комиссаром в Совдепии, теперь актерствует… Страшная и обыденная история времен Гражданской. Максимович знал, что младший женился, есть уже и внучка у него, Женечка. И писал Женечке трогательные, милые письма, не зная, дойдут ли, и не заботясь об этом. «А вдруг дойдут? – объяснял он Шимкевичу. – Будет знать, что есть у нее на Шипке далекий дед».

Вот и Игнатий Андреевич решил – а ну как дойдет?.. Минск, до востребования. Наверняка сын, если он там, ходит на почту. Наверняка проверяет, нет ли корреспонденции на его имя. Пусть и похоже на бутылку, которую бросают с письмом в море, а все же и у таких писем есть читатели. Шимкевич снова вздохнул, взял карандаш, придвинул открытку.

«…Выше Храма – место упокоения, – это слово он подчеркнул, – от начала пребывания 21 декабря 23 г. по сей день погребено 9 человек за 3 года. Буду рад, если получишь этот вид. Пришлю и другие виды. Целую тебя, мой дорогой сынок. Если служишь Отечеству – служи честно».

Он помедлил и дописал последнюю фразу, уже о себе: «Вот где придется умереть».

Встал и похромал из своей прохладной маленькой кельи на первый этаж, оставить открытку у дежурного, чтобы тот сдал почтарю, когда тот приедет из Старой Загоры.

Не знал Игнатий Андреевич, что открытка, отправленная им из Болгарии хмурым декабрьским днем 1926 года, круто изменит жизнь того, кому она была адресована – Владимира Игнатьевича Шимкевича.

В жизни Владимира Шимкевича много чего успело произойти с того июльского дня 1919-го, когда мы оставили его в окопах недалеко от Минска. После того как Красная Армия оставила город, полк Шимкевича перебросили на южный фронт, против Деникина. И тут же Владимира отстранили от командования. Командиром назначили совсем молодого парнишку, из бывших рядовых, коммуниста. Куроедов, оставшийся комиссаром полка, так объяснил Шимкевичу происходящее перед отъездом на фронт:

– Тут, Владимир Игнатьевич, политический момент. Ты ж бывший капитан, понимать надо… К тому же в 17-м в ударном батальоне служил. А ну как к корниловцам перебежишь? Однополчанина какого встретишь – и привет, а пятно будет на всей дивизии. Слыхал, как в 55-й начштаба к белым перешел? То-то и оно. Так что не обижайся.

Такое отношение оскорбило Владимира, резануло по сердцу, тем более что он знал – большинство краскомов на должностях от комбата и выше служили в старой армии, и в немалых чинах. Но приказы не обсуждают. Он замкнулся и целиком сосредоточился на службе. Запасной полк, стоявший в Туле, готовили усиленно, ходили слухи, что передовые части Добровольческой армии рвутся к Москве с нешуточной скоростью. «Может, и Павел среди них? – думал Владимир. – Жив ли? Да и вообще смог ли он пробраться на Дон?» Встретились бы сейчас – бросились бы в объятия? Или же бросились бы друг на друга с кулаками?.. На Орел наступала Марковская дивизия, названная в честь того самого генерала Маркова, который летом 17-го предлагал Владимиру службу в штабе фронта. Как все перепуталось, страшно, необъяснимо перепуталось в этой жизни…

Жили в Туле в маленьком домике, окнами выходившем на кремль. Отношения в запасном полку были сухие, официальные: из офицеров был только начальник штаба, бывший капитан Потте, другие – выпускники уже советских военных курсов, общего не было с ними ничего. Варя сразу же устроилась работать в местный лазарет. Бойцов туда привозили из-под Орла и Курска. В Туле Витюшке исполнилось два годика. В свободное от службы время гуляли с ним по кремлю, ходили рыбачить на Упу – речушку, которая делит Тулу пополам.

Потом добровольцев отбросили назад на Украину, но в Туле Владимир и Варя провели еще несколько месяцев. Только в июне 1920-го Шимкевичу снова неожиданно дали под командование – нет, не полк – батальон в свежем, необстрелянном полку, и вперед, освобождать Белоруссию. В первом же бою комполка был убит, Владимир взял командование на себя, шли трудно, но теснили поляков крепко. 11 июля 1920-го освободили Минск. Наши пошли дальше, а Владимира снова попридержали в тылу, сначала в Полоцке, потом, когда подписали окончательное перемирие, перевели в Минск. Там же объявился и Семен Куроедов, которого Владимир был искренне рад видеть. Даже обнялись при встрече. Семен сбрил свою всегдашнюю бороду, отчего помолодел лет на десять, а левую руку держал немного неестественно, кривовато.

– Под Орлом, – объяснил он неохотно, – когда они танки на нас пустили. Знаешь, как страшно – ползет такая огромная дура!.. Но ничего, трехдюймовку на прямую наводку выкатили, и всего делов… – Куроедов хлопнул Шимкевича по плечу и неожиданно добавил: – А я ведь, знаешь, по тебе соскучился, командир.

– Что так? – засмеялся Владимир.

– Да ведь как, – замялся Семен. – С этим комполка новым толком и поговорить ведь не о чем было. Одна радость – коммунист! А в башке ветер, образования – с гулькин нос, военного – совсем никакого. А с тобой сам обтесываешься, учишься. Я вон до сих пор помню, что такое пон-дю-тет, – с трудом произнес он. – А чего? А того, что ты мне как-то рассказал. Так что вместе будем готовиться к грядущей битве с всемирной буржуазией.

В мае 1921-го расформировали 16-ю армию, с которой столько связывало. Фронт сокращали – оставили в его составе только 4-ю Смоленскую, 5-ю Витебскую и 8-ю Минскую стрелковые, 11-ю кавалерийскую дивизии (она вскоре ушла на Туркфронт) и 55-ю отдельную стрелковую бригаду. Начались чистки командного состава. В каждой дивизии создали аттестационную комиссию, оставляли на службе только самых проверенных и заслуженных командиров.

Конечно, Владимир волновался, когда шел на заседание этой комиссии. И лица сидевших за столом показались ему недружелюбными и придирчивыми. Начдив, комиссар дивизии, особист да еще какой-то, как говорили, проверщик из Москвы. Со стены, из рамочек, тоже недоброжелательно смотрели Ленин и нарком военных сил Троцкий. Вот сейчас, сейчас особист скажет «Ага, бывший офицер?..»

Не дав волнению проявиться на лице, Шимкевич четко козырнул, представился как положено:

– Товарищ начдив, комполка Шимкевич для прохождения аттестации прибыл.

Присутствующие переглянулись, обменялись шепотом. И вот уже сразу встали, одергивая рубахи:

– Товарищи командиры и комиссары!

В руках у начдива оказалась бумага с машинописью и красная коробочка.

– За проявленные смелость и мужество при защите социалистического Отечества от белопольских банд командир стрелкового полка Рабоче-Крестьянской Красной Армии Шимкевич Владимир Игнатьевич награждается орденом Боевого Красного Знамени. – Начдив густо кашлянул, вышагнул из-за стола вперед: – От имени и по поручению Реввоенсовета Республики позвольте вручить вам, товарищ Шимкевич, вашу награду.

Владимир растерянно взглянул на красную коробочку.

– Служу трудовому народу, – наконец всплыли в памяти нужные слова.

– Вот так и служите, – усмехнулся начдив, возвращаясь за стол. – Ну что, начнем аттестацию?

Прошла она без сучка и задоринки…

Куроедов аттестацию тоже прошел. Правда, ордена ему не дали, зато направили сразу в два военвуза – Высшую инструкторскую школу в Смоленске, а оттуда в могилевский Университет имени 16-й армии. Осенью 1922-го он вернулся в полк, которым командовал Шимкевич.

Дислоцировался полк в Минске. В течение 1922–1926 годов из него так или иначе вычистили почти всех бывших офицеров старой армии, вместо них приходили молодые ребята с Могилевских пехотных, Полоцких и Витебских командных курсов. Большинство из них были направлены на учебу по партийной и комсомольской линии. Работать с ними Владимиру было поначалу трудно. Молодежь знала, что он из офицеров, и чуть ли не в лицо высказывала пренебрежение. Мудрое решение подсказал Куроедов:

– А чего это ты, Владимир Игнатьевич, свое Красное Знамя не носишь?

Шимкевич запнулся. Он и сам не знал, почему не привинчивает к рубахе законный боевой орден. К тому же других наград в СССР не было, слово «орденоносец» – высшая похвала, которую можно услышать в свой адрес. Но, может быть, именно это и мешало ему носить свою награду. Он-то привык к другим орденам, старым, которые воспринимались всеми почти как обыденность. Исключением был «Георгий».

– Так ведь Георгия за что давали? – терпеливо разъяснил Семен. – За храбрость в бою. И Красное Знамя – тоже. Так что смело носи. – И пригрозил в шутку: – Чтобы завтра же надел, понял?! Проверю, имею право!

Когда назавтра Шимкевич появился в расположении с орденом, молодые командиры словно онемели. Отношение к Владимиру резко изменилось, да и ему самому стало легче. Довольно быстро выделились лучшие – комбаты Юрий Зиборов и Сергей Крушина, один из Питера, другой из витебской деревни, но похожие, словно братья: рослые, оба кровь с молоком, даже манера разговаривать была почти одинаковой. А через год в полк прислали начальника штаба, о котором можно было мечтать. Аверьян Игнатюк сначала насторожил Шимкевича своей простонародной фамилией, но, проверив начштаба в деле, во время маневров, Владимир понял – парень хватает звезды прямо с неба, талант природный, такие начштаба на Великой войне ему не попадались.

8 апреля 1924-го Западный фронт переименовали в Западный военный округ. В том же году, но чуть позже – 20 июня – ввели новую форму одежды и знаки различия. Нарукавные нашивки сменили цветными петлицами. Владимир получил три прямоугольника на красных петлицах с черным кантом. Смотрелось довольно представительно, хотя со старыми погонами, конечно, не сравнить.

– Знаешь, как их уже успели прозвать? – подмигнул Куроедов, когда комполка и комиссар впервые увидели друг друга с новыми знаками различия. – «Шпалы»!

– Ну, тогда у нас с тобой на двоих целая железная дорога, – рассмеялся Шимкевич. – Так что желаю тебе, Семен Захарович, «ромбов» побольше.

– Ну, куда мне, – смутился Куроедов. – А вот вам они в самый раз будут, Владимир Игнатьевич!

И Вареньке новая форма понравилась. Легонько провела пальчиками по мягкому бархату петлиц. Кожу холодила медь красных «шпал».

– Комполка Шимкевич к походу в театр готов! – шутливо козырнул Владимир, осматривая себя в зеркало. – А вот вы, мадам, по-моему, еще не при параде.

– Только пальто осталось надеть.

Владимир снял с вешалки пальто, подал супруге.

Она смотрела на него в висевшее напротив зеркало каким-то странным, долгим взглядом.

– Володя.

– Да?.. – Он почувствовал, что голос ее изменился.

– Откуда это?

Он снял фуражку, недоуменно вгляделся в висок, куда указывала жена.

– Тебе же всего тридцать три…

Владимир улыбнулся.

– Ты не видела нашего начмеда. Ему тридцать семь, а головой можно в бильярд играть. Лыс как коленко.

Варя покачала головой, повернулась к мужу, ткнулась лбом ему в грудь.

– Осторожно, лицо об орден поцарапаешь, – по-прежнему с улыбкой сказал Шимкевич. Но она не поддержала шутку.

– Тебе всего тридцать три, и уже седина… – прошептала Варя чуть слышно. – Помнишь Долинского? У него тоже началось с висков.

Владимир помолчал.

– Помню. И всегда буду помнить, хотя, может, лучше и забыть.

Варя снова вздохнула, отвернулась к зеркалу. Помолчала.

– Я не хотела тебе говорить, у тебя было напряженное время на службе, но раз уж мы коснулись прошлого… Умер отец Евлогий. Рак. Завтра похороны.

– Почему ты молчала? – помедлив, спросил Владимир.

Жена пожала плечом.

– Тебя не погладят по головке, если ты пойдешь на похороны священника.

– Что за чушь, – поморщился он. – Конечно, пойдем. Он же венчал нас.

В глубине квартиры радио неожиданно грянуло какой-то военный марш. Хорошо еще, что хозяев не было, а то бы устроили скандал. С 1922-го Шимкевичи занимали небольшую комнатку в частном доме на Комаровке, и Варе удобно – до больницы пятнадцать минут пешком, – и Витьке в школу близко. Именно он и сделал радио громче, кто же еще? Семь лет всего, а обожает все армейское, марши в том числе. Самый большой друг сердечный у него – Куроедов, а любимое развлечение – с отцом в часть. Сядет рядом с дежурным и сидит как пришитый, не прогонишь. Разве что пообещаешь «наган» разобрать и снова собрать.

– Витька! – повысил голос Владимир. – Хорошо будешь себя вести без нас?

– Так точно, пап!

Сын вылетел в сени проводить родителей. Владимир и Варя никогда не спорили, на кого из них он больше похож, потому что это было очевидно. Вылитый маленький отец, что глаза, что волосы. Про себя Владимир иногда поражался, как в каких-то моментах Витька похож на деда Игнатия – очерк скул и какое-то жесткое, упрямое выражение в лице, что-то непреклонное, волевое. То, из-за чего сам Владимир и пошел когда-то в военное училище – чтобы быть таким, как отец…

– Все, мы пошли, – Варя поцеловала сына в макушку, – радио сделай потише и делай уроки, слышишь? Вернемся из театра, папа проверит.

– Будет сделано, мам, пока!

Отца Евлогия отпевали в бывшей церкви 119-го полка Владимира, на Военном кладбище – ту, старую, деревянную церковку на Ляховке, где когда-то познакомилась с батюшкой Варя, сожгло снарядом во время освобождения Минска четыре года назад. Прихожан было немного. Все они зашуганно косились на красного командира-орденоносца в таком высоком звании, пришедшего в храм. Даже священник, отпевавший отца Евлогия, нет-нет, да и чиркал по сосредоточенному лицу Владимира настороженным взглядом.

После похорон шли тихо. Накрапывал мелкий дождь, потом облака утянуло куда-то свежим ветром, и снова распогодилось. Впереди постепенно вырастал костел Святого Роха, могилы католического кладбища.

– Знаешь, он сгорел от рака в несколько недель, – негромко говорила Варя. – Я видела, как он мучился…

– Видела? – недоуменно спросил Шимкевич.

– Я два раза ходила к нему. Думала, что успею еще… Знаешь, что он мне сказал на прощание? То есть я теперь понимаю, что на прощание.

– Что?

– «Вечный огонь».

Владимир нахмурился.

– В каком это смысле? Что значит «вечный огонь»? Ад, геенна огненная?..

– Не-ет, – покачала головой Варя. – Помнишь, мы ходили к нему в семнадцатом? Он еще говорил, что у нас на двоих столько этого огня, что можно комнату осветить?

– А-а, – улыбнулся Владимир грустно. – Теперь вспомнил.

– А еще он сказал, что в тебе и во мне это никогда не угаснет, – глядя в сторону, договорила Варя. – И дальше пойдет. Что это значит, я не очень поняла, если честно…

Шимкевич улыбнулся, достал папиросы. Шедший навстречу командир с четырьмя «кубарями» в петлицах четко бросил руку к козырьку фуражки, Владимир ответил на приветствие.

– Совсем забыл сказать. – Они остановились, чтобы пропустить ломового извозчика. – Через неделю опять маневры.

– Я привыкла. Только Витьке что-нибудь интересное привези, а то он в прошлый раз чуть не разревелся.

– Ладно, – почесал затылок Шимкевич, – придется какой-нибудь осколок на полигоне прихватить, что ли.

Глава десятая

– Товарищ полковник, разрешите обратиться!

Шимкевич поднял голову. Летчик, капитан, загорелый как черт – значит, не первый день в Испании. И лицо вроде бы знакомое. Впрочем, мало ли где могли встречаться?..

– Слушаю.

– Вам приказ. – И протянул пыльный коричневый пакет.

Владимир Игнатьевич нахмурился. Что за блажь такая – нарочный в капитанском звании, да еще летчик?.. Шимкевич разорвал тонкую бумагу, вынул лист, на котором бледно проступали отстуканные на машинке буквы. Внизу стояли подписи Петерса и Антонова-Овсеенко – людей, которые отвечали в Испании за все.

Домой. Зачем отзывают, почему – непонятно. Ясно одно: домой. К Варе, к Витюшке… Впрочем, какой он Витюшка, здоровый хлопец уже, девятнадцать лет, курсант Минского военно-пехотного училища имени Калинина, Виктор Владимирович…

Полковник устало сдвинул на затылок фуражку, помял ладонью загорелый лоб. Летчик не уходил, смотрел выжидающе, словно о чем-то знал и должен был сообщить ему.

В Испанию полковника Владимира Шимкевича направили осенью 1936-го. Накануне, на маневрах в присутствии Тухачевского, его полк был признан лучшим в дивизии – ночная операция по форсированию водной преграды с последующим прорывом укрепполосы противника прошла так, что на командном пункте все зааплодировали. Маршал лично вручил Шимкевичу золотые часы с гравировкой. Уже потом, после отъезда Тухачевского, в «Красноармейской правде», газете Белорусского военного округа, дали небольшую статью про Шимкевича под заголовком «Учимся бить врага по-сталински». А потом вызвал к себе комдив, его обычно румяное лицо было бледнее обыкновенного, глаза смотрели как-то уклончиво, непонятно:

– Ну что, покажешь, как бить врага по-сталински в реальных условиях?

Испания. Он сразу понял это, и снова поднялось под ложечкой давно не слыханное, занозистое: война, война… Не маневры, когда условный противник, «синие», которые учились по тем же учебникам и воюют по тем же правилам. Все взаправду.

– Так точно, товарищ комдив!

Варя провожала до Одессы. Оттуда нужно было плыть пароходом. Гуляли по Приморскому бульвару, стояли у Дюка, снялись на память у бойкого старичка, сидевшего на верхней площадке Потемкинской лестницы… Внизу были порт, море. И так сладко пахли акации, так шелестели платаны над головой, что не верилось в скорую разлуку.

– Витюшке я не сказала, – произнесла Варя, глядя в сторону. – Расстроится еще. Как-нибудь потом, при случае…

– Ну что за глупости? – поморщился Владимир Игнатьевич. – Взрослый же парень, будущий командир. Он все поймет, приказ есть приказ.

– Не лезь никуда без надобности, – вздохнула жена, касаясь рукой ордена Красного Знамени на гимнастерке. – И пиши чаще. А я буду ждать…

Советские военные советники в Испании воевали под псевдонимами. У него было имя «Игнасио». Как у отца, подумал Владимир, когда уже на пароходе, качавшемся в Средиземном море, ему сообщили его псевдоним.

А потом было много всего. Бои под Гвадалахарой, первые германские танки, увиденные им – юркие маленькие Т-II, которые наши «двадцатьшестерки» и БТшки жгли словно стоги сена, терпкое густое вино, которое пили с Каролем Сверчевским в какой-то заброшенной усадьбе на берегу реки Тахо… И тот незабываемый пленный, которого взяли в жестокой рукопашной, израненный, с трудом сидевший на стуле.

Он был русским. Упрямые скулы, косой, полный достоинства и презрения взгляд. На нем была потрепанная испанская форма с погонами теньенте (лейтенанта), а в речи часто звучали французские слова.

– Фамилия вашего командира? – спросил у него Шимкевич.

– Подполковник Долинский.

Мало ли Долинских на свете? Но Владимира словно ошпарило этой фамилией. Паша?.. Жив?..

– Павел Ильич Долинский? – спросил он утверждающе.

Пленный удивленно сморгнул.

– Oui. А откуда…

– Если знаете, расскажите его боевую биографию, – тихо, сухо попросил Шимкевич.

Пленный гордо вскинул бледное от потери крови лицо. Присутствующий при разговоре особист чуть слышно хмыкнул и качнул головой.

– Зачем вам это? Павел Ильич не имеет ничего общего с большевиками.

– Пожалуйста, – еще тише произнес Владимир.

А потом он долго курил в одиночестве. Пленного давно увели. Пашка, Пашка, друг сердечный… Последний мой командир в старой армии, в Ударном батальоне еще. Кинули бы на фронт против Деникина в августе 19-го, и могли бы с тобой запросто встретиться, ты ведь брал Орел, а потом отступал, когда били тебя советские латышские да эстонские дивизии… Я гнал поляков из Минска, а ты в это время рыл укрепления на Перекопе. И уплыл оттуда в ноябре 20-го, плача злыми слезами – сначала Константинополь, потом Черногория, рудники, переезд в Бельгию на завод, и вот теперь – Испания, вместе с генералом Франко в смертный бой с мировым коммунизмом…

«Это образец офицера, – всплыл в памяти сжатый, упрямый голос русского пленного. – Я за ним в огонь и воду пойду». Верю я тебе, парень. Верю. И где отыскать в сердце слова осуждения для друга, который поступил так, как велел ему долг офицера, та самая честь, о которой сказал, умирая летом 17-го, капитан Гогенава?

– …Товарищ полковник, – негромко окликнул Шимкевича летчик, – самолет в порт вылетает через полчаса. Пожалуйста, поторопитесь.

Значит, знал, что за приказ?.. Знал заранее? Что-то сухое, острое больно царапнуло внутри коготками и враз затихло.

– Подождите снаружи, капитан, – резко приказал Владимир Игнатьевич, складывая бумагу и поднимаясь. – Я буду готов через пять минут.

Огромный ребрастый Г-2 – пассажирская версия бомбардировщика ТБ-3 – утомительно долго ревел моторами, заруливая на посадку. Наконец командир самолета выглянул из своего закутка, кивнул, со звоном коснулась порожка железная лестница, и розовощекий круглолицый лейтенант (таким же будет его Витька через год), сияя, скрипя новенькой портупеей, кинул ладонь к козырьку:

– Здравия желаю, товарищ полковник, добро пожаловать на Родину!

Машина, огромный открытый «Бьюик», ждала тут же. Лейтенант уселся рядом на обитое серым плюшем мягкое сиденье:

– Провезем вас нарочно по главным улицам, товарищ полковник. Растет, хорошеет наша столица на глазах! Давно не бывали в Москве?

Шимкевич молчал, оглядывался. В Москве он не был ни разу, только в хронике видел, да и вообще был уверен, что сразу же из Одесского порта выедет домой, в Минск. Однако в предписании, которое вручили ему в штабе ОдВО, четко стояло – в Москву. «В Кремль», – понял Владимир Игнатьевич, когда «Бьюик» по улице Горького выскочил у Исторического музея. Мелькнула на мгновение шальная мысль – а вдруг удастся увидеть товарища Сталина, но тут же пропала. Что за дело Сталину до какого-то полковника? У вождя наверняка весь день расписан не по минутам, по секундам даже…

Часовые смотрели на смуглого полковника-орденоносца с уважением, держались вежливо, но документы проверяли, как положено. Отобрали оружие. А потом – знакомое по фотографиям лицо Калинина. В углу суетился корреспондент, дважды вспыхнула лампа блица. Калинин недовольно сощурился, косясь на оператора.

– За образцовое выполнение особо важного правительственного задания и проявленные при этом мужество и героизм наградить полковника Шимкевича Владимира Игнатьевича орденом Красной Звезды и представить к воинскому званию «комбриг». Поздравляю вас, товарищ комбриг!

Владимир Игнатьевич осторожно пожал сухонькую ладонь всенародного старосты, принял коробочку с орденом.

– Служу трудовому народу!

…До минского поезда было еще полдня. Поговорив по телефону с женой, Владимир Игнатьевич вышел из Главпочтамта, зажмурился на солнце. И здесь, в Москве, оно умеет быть жгучим, как в Гвадалахаре. Скорей бы домой… Сначала пожалел, что Витьку не отпустили для встречи с отцом на вокзале, а потом порадовался: так и надо, пускай привыкает, служба есть служба.

Варя встречала на перроне, с цветами и со слезами. Владимир увидел ее еще из окна вагона. Прохладные щеки, нежные родные губы, и пусть чуточку резче, чем раньше, обозначились морщинки у глаз, все равно – самое любимое, ненаглядное лицо. А сбоку уже неловко, по-медвежьи подступал, держа в руках букет, словно веник, полковой комиссар Семен Куроедов. И тоже облапил, посапывая, все же волновался, чертяка, за старого сослуживца.

– Ну как ты? Живой? В «Правде» было – тебе комбрига дали?

– Считай, еще не дали. Сначала ведь надо обмыть…

– Ну все! – махнула рукой Варя. – Прозвучало слово «обмыть».

– Варвара Петровна, ну что вы как неродная? – рассмеялся Куроедов. – Или не знаете наших обычаев? Комбриг не комбриг, пока свой утопающий «ромбик» из стакана не спасет! А тут еще и орден новый!

– Ладно, ладно, сначала домой, пошли на такси, испанец.

…Обмывать «ромбики» заодно с орденом и счастливым возвращением решили, само собой, на природе – лето пылало, в Минске находиться было невозможно. Поехали в Лошицу, раскинули скатерть-самобранку на бережку, в тени дряхлых, дуплистых ив. Ритуал обмывания новых знаков различия вошел в моду в середине 20-х, когда «кубари», «шпалы» и «ромбы» только появились, а с 1935-го, когда ввели воинские звания вместо категорий – тогда появился давно забытый «майор», «лейтенант» вместо подпоручика, прямо как на флоте, а вот привычного «подполковника» почему-то вводить не стали, – этот обычай стал уже незыблемым, прочным. В каждом округе были свои вариации. В Белорусском, к примеру, полагалось до «обмывки» величать командира старым званием, хоть уже и приказ об этом был. Армейские традиции – вещь суровая, против них не попрешь.

Полковой комиссар Куроедов бережно подхватил со скатерти-самобранки новенький красный ромбик, взвесил его на ладони и так же бережно опустил в граненый стакан, доверху налитый водкой. Все это время Владимир должен был, по неписаной традиции, сидеть с постным, незаинтересованным лицом. Мол, вы там чем-то таким, дорогие сослуживцы, занимаетесь, ну и занимайтесь себе, а мое дело сторона.

– Товарищи командиры и политработники, – тоже подчеркнуто незаинтересованно, строго проговорил Куроедов, – прошу выпить и закусить.

Пили без тоста, не чокаясь. Так положено. Ледяная водка обожгла горло, и Владимир Игнатьевич почувствовал, как холодный скользкий ромбик, скользнув по стенке стакана, коснулся его губ.

А Куроедов уже наливал второй стакан. А как же иначе?.. Ромбов-то два. Каждому нужно оказать уважение.

– Товарищи командиры и политработники…

И этот стакан командный и начальствующий состав полка пил без эмоций, молча. А Куроедов, проглотивший водку залпом, не морщась, следил за тем, как движется ромбик вниз, по стенке стакана, к губам новоиспеченного комбрига. Вот он коснулся губ. Шимкевич поставил пустой стакан на скатерть и аккуратно положил рядом оба мокрых ромбика.

– Вот теперь нашего полку прибыло! – удовлетворенно подытожил Куроедов.

И сразу же за импровизированным столом вспыхнул смех. Зазвенели бутылки, со всех сторон потянулись к Шимкевичу ставшие родными за многие годы лица, зазвучали поздравления. Теперь, после завершения ритуала, можно было и расслабиться. Закуска на скатерти самая немудреная и вкусная, какую только можно придумать, – вареная бульба, капуста квашеная, огурчики и, чудо из чудес, огромная, с пылу с жару гора драников. Это уж расстаралась Варя, тоже обычай – стол для новоиспеченного готовит жена, если она имеется, конечно.

– С новым вас званием, товарищ комбриг!

– Поздравляю, Владимир Игнатьевич! – Это майор Юра Зиборов.

– С возвращением из Испании, Владимир Игнатьевич, и с первыми ромбами! – Это майор Сережа Крушина.

– Спасибо, спасибо…

Куроедов уже деловито наполнял стакан для «Красной Звезды» (а как же, орден ведь тоже надо обмыть!), а Владимир Игнатьевич еще продолжал по инерции благодарить, еще складывал в уме слова для ответного тоста, в котором нужно не забыть всех, кто собрался сегодня за полковой скатертью-самобранкой. Еще шумел развеселый стол, чокались, ели, пили и горя не знали… А глаза, глаза уже смотрели на новенькую черную «эмку» – только в прошлом году появились эти машины и еще не были привычными, – на высокого, стройного сержанта ГБ, чеканившего шаг от ворот Лошицкого парка к нему с брезгливым, надменным выражением лица. И два бугая с ним рядом…

Застолье затихло не сразу. Командиры уставились на НКВДшника с неприкрытой враждебностью. А он, словно не замечая взглядов, корректно козырнул:

– Комбриг Шимкевич Владимир Игнатьевич? Сержант госбезопасности Пряхин. Пройдемте со мной.

– В чем дело, сержант? – Голос Шимкевича звучал спокойно.

– В Минске вы все узнаете, товарищ комбриг. – Сержант скользнул взглядом по новеньким ромбам, которые Куроедов только что торжественно нацепил виновнику торжества на петлицы. – Пройдемте.

– Да ты совесть поимей, сержант! – выкрикнул, вскакивая, Куроедов. – Не мог позже приехать, что ли? Не видишь, комполка новое звание отмечает! А ну, кру-хом марш!!!

Сержант невнимательно взглянул на Куроедова, словно отмел взглядом.

– Я нахожусь при исполнении служебных обязанностей, товарищ полковой комиссар. Выполняю приказ. Так что прошу извинить.

Уходя от своего полка, Владимир Игнатьевич оглянулся.

Растерянные, застывшие лица. «Позвони Варе», – успел он сказать Куроедову на прощание.

Тюрьма во внутреннем дворике минского НКВД, куда отвезли Шимкевича, почему-то звалась американкой. Вежливый сержант ГБ, от которого по дороге слова нельзя было добиться, сдал его на руки другому сержанту, менее вежливому. Владимира Игнатьевича быстро, споро обыскали, сняли знаки различия («Стоило обмывать», – усмехнулся Шимкевич), отобрали ордена, именные часы, ремни и оружие, все переписали и отвели в одиночку, больше напоминавшую каменный мешок. Под самым потолком – крохотное оконце-слепыш, железная койка, стол со стулом, слабая лампа в проволочном намордничке. На стене – правила поведения в камере. Грохнула дверь.

Никакого страха Владимир Игнатьевич не испытывал. Было только чувство досады. Что за бред? Неделю назад в Кремле сам Калинин зачитал ему приказ о производстве в комбриги и наградил «Звездочкой». Никаких грехов за ним не числится… Разберутся и выпустят. Выпустили же капитана Станислава Лесневского из соседнего полка. Подержали неделю и выпустили – за недоказанностью обвинения. Так и было сказано в оправдательной справке.

Но шли дни, а на допрос его не вели. Утром, днем и вечером приходил конвоир, приносил узнику завтрак, обед и ужин, если их можно было так назвать. Ковыряясь ложкой в сухой, гадкой пшенке, Шимкевич с усмешкой вспоминал месяцы своего первого заточения в Пищаловском замке – осенью 16-го – зимой 17-го. Кормили тогда гораздо лучше, да и конвоиры были приветливее, видимо, имели инструкцию с офицерами обращаться вежливо. Этот же смотрел волком, миски с кашей и супом плюхал на откидной столик в двери с каким-то остервенелым лязгом, будто Шимкевич был его личным врагом. И с каждым днем Владимир Игнатьевич начинал беспокоиться все больше.

Только через три дня его выдернули из камеры. Была ночь, Шимкевич только-только сумел задремать (ночью особенно жгло – как Варя? Как Витька?..), но грохнула дверь и его грубо поволокли вверх по каким-то лестницам, затянутым железными сетками. Впихнули в небольшой кабинет. Шимкевич обратил внимание на то, что и тут окна были зарешеченными. Наверное, чтобы арестанты не вздумали сигать наружу.

– Садитесь, – бесцветным голосом сказал человек, расположившийся за письменным столом.

Настольная лампа светила Владимиру Игнатьевичу прямо в глаза, но лицо этого человека почему-то показалось ему смутно знакомым. Обычный работник НКВД, одна «шпала» в петлицах – лейтенант ГБ, – но что-то в повадке, в манере сидеть, в выражении глаз было такое, что заставляло напрягать память. А лейтенант меж тем скучным, будничным голосом произнес, словно интересовался, как там за окном, посвежело наконец или нет:

– С какого года вы руководите польской шпионской организацией в БВО?

Владимир Игнатьевич улыбнулся:

– Что за бред вы несете?

– Вопросы здесь задаю я, – тем же скучным голосом отозвался лейтенант. – Повторяю, с какого года вы руководите польской шпионской организацией в структуре округа?

– Никакой организацией я не руковожу, – пожал плечами Шимкевич. – И вообще, на каком основании я задержан? Если это арест, то где постановление о моем аресте? Кроме того, общаясь со старшим по званию, товарищ лейтенант…

– Хрен с горы тебе товарищ! – неожиданно заорал следователь так, что Шимкевич отшатнулся. – И ты для меня не старший по званию, а вонючая мразь, с которой я рядом срать не сяду, ты понял меня?!! Как пролез в ряды Красной Армии, сознавайся, сука!!!

В следующий миг следователь, хрипя, уже лежал на спинке своего кресла, пытаясь разжать вцепившиеся в горло руки Шимкевича. Вбежавшие в кабинет пятеро конвоиров с трудом скрутили комбрига и начали его избивать. Через полчаса тяжело дышащий следователь кивнул им:

– Хватит.

Конвоиры, молча сопя, вышли. Лейтенант сел на корточки перед окровавленным Шимкевичем, зажал его лицо в пятерне, помотал из стороны в сторону.

– Ну вот видишь, – прежним скучным голосом произнес он. – А сознался бы сразу, и рожа была бы цела. Мы же все про тебя знаем, Шимкевич. И про происхождение твое. И про то, что ты капитан царской армии. Гнал солдат на бессмысленную империалистическую бойню? Гнал, ордена получал за это… И про то, что в боженьку веруешь втайне от всех, даже в церковь ходишь, тоже знаем. На похороны священника ходил? Ходил. Часы тебе враг народа Тухачевский подарил, – он подкинул на ладони золотые часы с гравировкой, с издевкой зачитал: – «Лучшему командиру полка Белорусского военного округа от Маршала Советского Союза М.Н. Тухачевского». Красота, верно? Ну а это, – он, не глядя, сдернул со стола какую-то поблекшую открытку, – это так и просто песня какая-то.

– Что это? – просипел Владимир Игнатьевич разбитым ртом.

– Открытка, которую твой папаша прислал тебе из Болгарии одиннадцать лет назад. Из приюта, в котором бывшие беляки подыхали. Ее на почтамте, конечно, придержали, передали в органы, а когда пригодилась, так и нате, пожалуйте… – Голос следователя снова стал визгливым. – Через кого держал связь с отцом? Через белогвардейца Долинского? Мне рассказали, как ты на допросе у пленного информацию о нем выпытывал. Сознавайся, вынашивал планы антисоветского восстания в округе, сука?

Но Шимкевич уже не слышал вопросов следователя. Открытка от отца, который неожиданно оказался живым, Долинский, Тухачевский, – все это закружилось у него перед глазами в странном невиданном танце. Потом из хаоса почему-то выплыли лица Вари и Витьки… Владимир Игнатьевич потерял сознание.

Глава одиннадцатая

Варвара Петровна медленно, с трудом передвигая ноги, не шла – тащилась по шумной Советской улице от здания НКВД БССР. Одну остановку проехала на трамвае, но переполненный прицепной вагон так болтало, да к тому же еще висевшие на «колбасе» мальчишки свистели, что ее замутило и она решила идти пешком. Шла, не обращая внимания на веселый гул города, гремящий из репродукторов «Марш энтузиастов», разноголосицу автомобильных гудков. На перекрестке остановилась и долго не понимала, куда ей нужно идти дальше. Люди, веселые, нарядно одетые, обтекали ее, как река – утес.

Так же, в беспамятстве, в ужасе, шаталась она по Минску двадцать лет назад. Все было другое, и все – похожее: Володя в тюрьме, ему грозит смерть. Тогда ее принимали, выслушивали, был отец Евлогий, с которым можно было посоветоваться… Теперь же, отстояв пятичасовую очередь, она сподобилась узнать только фамилию следователя, который вел дело мужа, – Латышев. Какую-то смутную ассоциацию эта фамилия вызвала в памяти, скользнула по поверхности, и снова ушла. Через неделю у нее приняли первую передачу, особенно ей запомнилось, как равнодушный солдат колол штыком принесенную ей колбасу – не спрятана ли какая записка или граната, не дай Бог? А сегодня, когда она произнесла фамилию мужа, невидимый в окошке человек сухо каркнул, как ученая птица, слова, от которых у нее обмерло сердце. С полчаса, не меньше, сидела на длинной деревянной лавке рядом с какой-то плачущей девушкой в трауре, приходила в себя…

На уютном, старинном минском перекрестке Советской и Энгельса, рядом с оградой сквера, маялся, поджидая Варю, Семен Куроедов. Увидел, вспыхнул лицом, помедлил, пропуская заворачивающий на Энгельса трамвай, подбежал к ней, взял за руку:

– Ну что, Варвара Петровна?

– Сказали, суд уже был, – бескровным голосом выговорила она. – Какой приговор, не знаю.

– Как не знаете? – оторопел Куроедов. – Не сказали?

Варвара Петровна медленно покачала головой. Семен решительно довел ее до первой же лавочки в сквере, сказал «Я сейчас» и убежал. Вернулся через пять минут со свежей «Советской Белоруссией».

– Если был суд, то должно быть в газете. – Он зашелестел страницами, замелькали заголовки «Никакой пощады троцкистской сволочи!», «Смерть – приговор рабочего класса!». – Вот… Приговор военного суда Белорусского военного округа… Х, Ч, Ш… Ша… Шабуневич, Шакуров… Шимкевич, – договорил Семен враз помертвевшим голосом. – В.И., комбриг…

Варя зажмурилась. Полковой комиссар осторожно, неловко погладил ее по ладони, кашлянул.

– Варвара Петровна, десять лет – это ж не расстрел. Он же…

Варя резко открыла глаза, Семен даже отшатнулся немного.

– Десять лет? – переспросила она.

– Десять. Без права переписки, – зачем-то уточнил он. – Тут сказано.

Варя торопливо перекрестилась, подняв глаза к небу. Проходившая мимо парочка студенческого вида удивленно взглянула на нее, девушка засмеялась, до Вари донеслось слово «малахольная».

– Господи! Спасибо Тебе, Господи! Десять лет… – Она заплакала, уронив голову на плечо Семена. – Господи, какое счастье, что не смерть!.. И какое несчастье!.. За что, Семен? Ты же не веришь, скажи?..

Куроедов смущенно заерзал на скамейке.

– Ну конечно, не верю, Варвара Петровна. Как в это можно верить? Владимир Игнатьевич – командир каких поискать, Гражданская, Испания, опять же – орденоносец… Не иначе оклеветали его. Завистников-то у таланта много, сами понимаете.

Варя неслышно плакала, глотая слезы. Десять лет!.. Тридцать седьмой – сорок седьмой. Значит, когда он выйдет из тюрьмы, ему будет пятьдесят шесть, а ей – пятьдесят пять?.. А Витьке – тридцать?

Слезы высохли сразу, сами по себе. Куроедов, угрюмо сопевший рядом, недоуменно взглянул на жену друга.

– Витька, – произнесла Варвара Петровна. – Я к нему.

– Я с вами пойду, – торопливо поднялся Семен.

Минское военно-пехотное училище имени Калинина занимало то старое здание бывшей духовной семинарии, где во время империалистической размещался Серафимовский лазарет. Он распологался на Коммунальной улице – к ее новому названию, Горького, в городе еще не привыкли. Варя иногда шла мимо этого дома с грустной улыбкой, вспоминая все, что здесь случилось когда-то – и как выздоравливал Володя, и прощался навсегда Павел, и впервые наведался Куроедов… – а иногда шла озабоченная делами (дом, Витька, муж), и тогда смотрела на этот дом равнодушно, мельком, лишь отмечая, как он старомодно, провинциально выглядит. А еще двадцать лет назад так совсем не казалось.

Витька поступил в училище в тридцать пятом, через год после школы. Разговоров и обсуждений по этому поводу дома не было, все было решено сыном еще в школьном возрасте. С детства донашивал отцовские форменные штаны и рубахи, в мальчишеских играх отчаянно рубал «белых» деревянной саблей (отец всегда грустно улыбался, когда это видел), в пятнадцать лет с закрытыми глазами разбирал «наган» и выбивал в тире все очки, какие было возможно. Друзья подговаривали его ехать в Москву, он бы спокойно поступил куда угодно, в любое училище, но остался он в Минске, посмеиваясь, объяснял это так:

– Ну как же вы не понимаете – я ведь в самом этом училище родился! Выходит, учиться буду в родном доме, а там и стены помогают.

Варя очень беспокоилась по поводу того, что и начальник училища, полковник Алехин, и комиссар, батальонный комиссар Темкин, – старые Володины знакомые (Алехин, кстати, тоже из офицеров, бывший штабс-капитан), и они из чувства дружбы могут давать Витьке по службе какие-то послабления. Но Володя, когда она сказала ему о своих опасениях, только посмеялся. И точно: Витька, являясь в увольнения, ел за четверых, спал за пятерых и, когда перечислял предметы и график занятий, вгонял мать в ужас:

– Ох-ох-ох… Что у нас сегодня-то было? Так. Огневая подготовка – управление огнем, приборы управления огнем, внутренняя и внешняя баллистика. Потом тактическая – пулеметный взвод в наступлении и обороне. Строевая – парадный строй. Физическая – кросс. Старлей Маргелов расслабляться не дает!

Но, ужасаясь, как любая мать на ее месте, нагрузкам, которые выпали ее ребенку, Варвара Петровна все-таки не могла не признаваться: Витька выбрал единственно верное. То, ради чего живут и… Тут она старалась недодумывать. Хотя и Володя, и Витька уверенно говорили: война будет. Рано или поздно, но будет.

– Тут ведь, мать, мировой империализм у нас буквально под боком, – объяснял Витька, деловито расправляясь с домашним борщом. – У нас полевая поездка была недавно, к пограничникам. Знаешь, какие доты поляки под Заславлем отгрохали?.. Ого!

– Курсант Шимкевич, двойка по военной истории, – безапелляционно прервал отец.

– Это почему еще, товарищ полковник? – обиделся сын.

– А потому что доты эти отгрохали германцы еще в 16-м, – с усмешкой объяснил Владимир Игнатьевич. – Поляки их просто привели в божеский вид и используют.

– Пап, а как ты думаешь, что опаснее – фашизм или империализм?

– Оба хороши. Ешь лучше, вон мама сколько всего наготовила…

Все это – горести, трудности, мирные минутки за общим столом, – вспоминалось сейчас с болью. Когда подошли к дверям училища, у Варвары Петровны начали стучать зубы. Куроедов крепко стиснул ее ладонь в своей.

Начальник училища принял их в своем кабинете. Обменялся рукопожатием с Куроедовым, вежливо пригласил сесть Варвару Петровну. До этого они виделись не раз на вечерах в Доме Красной Армии, Алехин даже на вальс ее приглашал. Теперь лицо у него было серым, словно плохая бумага.

– Варвара Петровна, вы же все понимаете, – тихо, неотчетливо выговорил полковник, пряча глаза.

Варя смотрела на него. Три ордена Красного Знамени на твоей гимнастерке, полковник, а раньше было у тебя еще и три Георгиевских креста. Храбростью ты выслужился из солдат в штабс-капитаны. А теперь вот смотришь в сторону и ищешь сочувствия и поддержки у молчащего Куроедова…

– Сыну врага народа не место в советском военном училище, я вас правильно поняла?

Алехин неожиданно оглянулся, словно портрет вождя на стене мог его слышать.

– Я убежден, что это страшная ошибка, – быстро, неслышно выговорил он одними губами. – Приказ об отчислении еще не подписан. Поверьте, сделаю, что могу. – И снова замкнулся, померк лицом…

Самого Витьки в училище не было – накануне их снова погнали на полевую практику. Дежурный командир щелкнул турникетом, выпуская на улицу.

Варвара Петровна не помнила, как распрощалась с Куроедовым, не помнила, как и где бродила дальше по пыльному жаркому Минску. Очнулась она только у храма на Военном кладбище. Тут венчались, тут отпевали в 24-м отца Евлогия… Время, казалось, не было властно над этим местом, тот же храм, те же кресты вокруг, только стало их больше да сильно вытянулись в высоту деревья вокруг храма – раньше-то он стоял почти на пустом месте, окруженный саженцами, а теперь словно затерялся в зеленой роще…

Храм был пуст. Накинув платок на голову, Варвара Петровна робко ступила на каменные плиты, по которым шла когда-то невестой. Приблизилась к иконе Богородицы и взглянула в пристальные, прозрачные глаза Божией Матери. Теплились невесть кем зажженные свечи у образов. Несколько свечек уже умерли и торчали косо, облепленные стеарином со всех сторон, а две продолжали упрямо гореть, все рвались, стремились наверх, к Богу, крошечными копьецами своих огней, своей трепетной жизнью…

Вечный огонь, вдруг подумала Варвара Петровна. Вечный огонь.

Домой, на Комаровку, возвращалась поздно, почти без сил. И сразу увидела легковую машину, стоящую в пыли у своей калитки. Машина в этом районе была диковинкой, комаровские пацаны почтительно толпились рядом, рассматривая пыльные крылья «эмки». Водитель, зевая, курил, сидя на подножке.

Варя сразу поняла, что это значит. С переднего сиденья вылез мордатый, полный парень в фуражке с синим верхом, лениво козырнул, лениво сказал:

– Шимкевич Варвара Петровна? – И уже с явной издевкой от себя уточнил: – ЧСИР?

– Что? – не слыша своего голоса спросила Варя.

– «Что?!» – передразнил НКВДшник. – Член семьи изменника Родины, вот что. Пройдемте, как говорится, с вещами…

Глава двенадцатая

В перспективе раскаленной солнцем минской улицы Горького показалось несколько грузовиков ЗИС-5. В каждом – 24 бойца с полной выкладкой. Даже звон тащившегося впереди трамвая не мог заглушить лихую песню, которой оглашали окрестности курсанты Минского военно-пехотного училища. «Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин и первый маршал в бой нас поведет…» – пели ребята, покачиваясь на деревянных лавках трехтонок. Пели без натуги и принуждения, весело – учения прошли «на пять», командиры остались довольны, на стрельбах никто не осрамился, да и погода не подкачала, даже купались в узкой холодной Ислочи, там, где над рекой нависал обрыв, а на другом бережку зеленел ельник…

– Отставить песню! – оглядев свое воинство, скомандовал старший лейтенант Маргелов. – Приехали.

Головной ЗИС притормозил, пропуская пылящий куда-то легковой «Форд», и свернул с улицы Горького в узенький коридорчик Коммунального переулка, идущего вниз, к Свислочи. За ним повернули остальные машины. А через три минуты курсанты уже выгружались во дворе училища.

– Шимкевич, к начальнику, живо! – Это было первое, что услышал Виктор, только войдя в коридор училища, которое он с полным правом называл родным домом.

«К начальнику?.. Что ж я натворил-то такого?» Никаких грехов за Виктором не водилось, напротив, один из лучших во взводе, комсорг, на учениях только что отстрелялся лучше всех. Недоумевая, он постучал в дверь кабинета начальника и, услышав короткое «Войдите», строевым шагом вошел в комнату.

– Товарищ полковник, курсант Шимкевич по вашему приказанию прибыл!..

Полковника Алехина курсанты любили – за спокойствие, размеренность, строгость в меру и, что называется, за отсутствие придури. Плюс, конечно, за героизм – не у каждого командарма три «Красных Знамени» на груди! Уважали и училищного комиссара Темкина. Он сейчас тоже присутствовал в кабинете. А уж совсем в стороне, заложив ногу за ногу, сидел с равнодушным видом училищный особист. Форма на нем, как положено, командирская, обслуживаемой им части, с капитанскими «шпалами», а глаза были ястребиные, неприятные. И вот кого-кого, а уж его курсанты не любили и не уважали.

– Вот что, Шимкевич, – хмуро заговорил начальник училища, – через час на плацу будет общее построение. И на нем ты должен будешь публично отречься от своего отца – врага народа и изменника Родины, бывшего комбрига Владимира Шимкевича. Отречься и осудить его изменническую деятельность. Ты меня понял?

Виктору показалось, что покачнулся под ним пол алехинского кабинета. Отец – враг?.. Наверное, он должен был что-то сказать, но молчал. Пауза затягивалась. Особист, хмыкнув, встал.

– Я надеюсь, вы понимаете, Шимкевич, что у вас блестящие перспективы. Вы передовик учебы, значкист ГТО, комсорг взвода… – Особист неторопливо вышагивал по комнате. – В будущем станете отличным командиром сталинской Красной Армии. Если – откажетесь – от – отца. – Последнюю фразу он произнес медленно, раздельно, чеканя каждое слово и глядя в глаза Виктору.

Комиссар заерзал руками по сукну стола, тяжело вздохнул. Особист бросил на него быстрый взгляд.

– Можно попросить вас выйти, товарищ капитан? – неожиданно проговорил Алехин.

Особист криво ухмыльнулся.

– Я ненадолго, товарищ полковник.

Когда за ним закрылась дверь кабинета, Алехин и Темкин подошли к Виктору.

– Мы понимаем, как тебе сейчас тяжело, Витя, – с неожиданно человеческой интонацией выговорил Алехин. – И страшно, и тяжело… Но ты о себе подумай, о своей жизни. О матери. С Владимиром Игнатьевичем наверняка какая-нибудь ошибка, разберутся – выпустят. Но сейчас… так надо. Понимаешь ты это? Надо…

– Никак нет, – мертвеющим языком отозвался Виктор.

Командир и комиссар переглянулись.

– У тебя час, – жестко проговорил Темкин, не сводя глаз с курсанта. – Через час ты перед строем училища сам решишь свою дальнейшую судьбу. Отца уже не спасешь, а себя погубишь. Подумай. Свободен.

Виктор четко бросил ладонь к пилотке, автоматически повернулся кругом и строевым шагом вышел из кабинета.

Этот час он где-то провел – сидел в библиотеке со свежим номером «Советской Белоруссии», где было сказано, что отец – враг и получил 10 лет, машинально приветствовал попадавшихся на пути командиров, как сумасшедший курил. Отец. Все самое лучшее, сильное, доброе связано с ним… Отец… И вот его у тебя отбирают, да еще говорят, чтобы ты сам добровольно измазал в грязи на глазах у всех то, что для тебя свято…

Построение было необычное, нервное. Эта нервозность чувствовалась во всем – в лицах взводных, в напряженном, слитном шорохе сапог по залитому солнцем плацу, в том, каким тяжелым мраком были налиты глаза обычно веселого старлея Маргелова. И начальник училища, принимавший рапорт, тоже был словно туча. Виктора окликнули по фамилии. Оклик дошел до него, как через вату. Он вышел из строя, четко повернулся к ребятам. Родные лица своего взвода, вот курносый Петька Любимов, вот Осик Брикман из Лепеля, вот Сашка Домбровский, вот полочанин Славик Стремянников, вот Петя Дынга, часто вспоминающий свою родную Одессу…

… – и сейчас, перед строем нашего училища, курсант Шимкевич должен отречься от своего отца, оказавшегося врагом народа и изменником Родины. Вместе с бандой мерзавцев – тухачевских, якиров, уборевичей, корков и других гадов, пробравшихся в стальные ряды РККА, – он готовил свержение Советской власти и убийство нашего любимого вождя, товарища Сталина…

Голос умолк. Было очень-очень тихо, только где-то на улице Горького обиженно прозвенел трамвай.

– Мой отец не враг народа, – чуть слышно произнес Виктор.

– Что? Повтори, – требовательно выговорил особист.

– Мой отец не враг народа!!!

Он выкрикнул это хрипло, почти с ненавистью, глядя прямо перед собой. Начальник училища, комиссар и особист переглянулись. По рядам курсантов пробежал шепоток.

Никто не требовал, чтобы Варвара Петровна Отрекалась от мужа. Она ожидала допросов, пыток – сокамерницы предупредили ее о том, что лучше все сразу подписывать, мужа не спасешь, а себя погубишь. Но, вопреки ожиданиям, ее вызвали из камеры только затем, чтобы огласить приговор. Это случилось в декабре 1937 года.

Трое уставших людей в гимнастерках с нашитыми на обоих рукавах мечами и щитами, тесная душная комнатка, портрет Сталина на стене. К Варваре Петровне придвинули небольшой серый листок бумаги, на котором слева были напечатаны ее имя, отчество, фамилия и год рождения, а справа – слова «5 лет ИТЛ». Ниже было напечатано слово «Ознакомился/лась» и «Место для подписи». Все выглядело мирно, словно ей выдавали кило пшена и просили расписаться в ведомости.

– Что такое ИТЛ? – Варвара Петровна подняла глаза на сидевшего посредине человека с двумя шпалами в петлицах.

– Исправительно-трудовые лагеря, – усталым голосом отозвался тот. – Ознакомились? Распишитесь.

– А… что это вообще? Когда мне предъявят обвинение хоть в чем-то, когда скажут, за что меня взяли? Когда, в конце концов, будет суд?..

Тройка переглянулась и хором обреченно вздохнула. Похоже, вопросы им задавали стандартные, и они устали на них отвечать.

– Это и есть суд, – терпеливо проговорил средний. – Особое совещание приговорило вас к 5 годам ИТЛ. Расписывайтесь.

– За что?..

На этот вопрос тройка отвечать не стала. Терпеливо ждали.

– Расписывайтесь, расписывайтесь, – уныло повторил средний. – Не задерживайте других.

Через неделю эшелон, наполненный осужденными на разные сроки женщинами, уходил с минской товарной станции. Куда везут, не знал никто.

Лагерный товарняк полз медленно, как во время войны. Часто стояли на каких-то запасных путях, отцепляли и прицепляли вагоны. Мимо вагона скрипели по снегу валенки конвоиров. Потом гудел паровоз, лязгали буфера – снова отправление. И так три бесконечные недели, за которые одна женщина в вагоне Варвары Петровны родила, три умерли от холода, а еще одна сошла с ума.

Варвару Петровну миновала эта участь. Она словно оцепенела, сжалась. У Лиды Ващук, жены получившего 10 лет майора-артиллериста из Витебска, чудом сохранился осколочек зеркала: из него на Варвару Петровну мельком глянула полуседая, высохшая женщина с сузившимися карими глазами, чем-то похожая на себя прежнюю, но чем именно, она сама уже не сказала бы. Поезд двигался неровными толчками, словно больной, вокруг плакали, шептались, убивались по прошлому – эшелон был набит женами командиров и политработников, – а она знай лежала себе на своих нарах, уставившись в деревянную стенку, от которой несло ледяным холодом.

Володя. Витька. Двое мужчин, без которых она не представляла свою жизнь. Где теперь муж? Увидятся ли они снова?.. А с Витькой что будет после отчисления из училища?.. Что отчислят, можно не сомневаться, да еще из комсомола наверняка погонят. Иногда по щеке скатывалась одинокая слеза, капала на холодные доски пола. Была жизнь, плохая, хорошая ли, но честная, милая, простая. И вот… за что?

Поезд остановился внезапно, сразу. Конвоиры с грохотом отодвигали двери. Снег, который несся вдоль застывших вагонов, ослепил Варвару Петровну, разом забил ее дыхание. Женщины, щурясь, неловко, боком валились из вагонов прямо в буран, выносили трупы умерших в пути. С трудом различали высоченные столбы, на которых были натянуты редкие нити колючей проволоки. Ни бараков, ни чего другого – пустынное ледяное поле.

– Ну, бабоньки, что приуныли? – весело сказал начальник эшелона, оглядывая строй понурых арестанток. – Будете, значит, своими силами строить себе жилье. Лагерь жен изменников Родины пока только не бумаге существует. А вы, значит, его самое первое население. Смирно!!!

К командующему округом на прием Семен Захарович Куроедов шел не без робости. Все-таки не каждый день доводилось общаться с начальством такого уровня, к тому же Ковалева, приехавшего из Киева, только-только назначили на должность вместо расстрелянного Белова. Кто его знает, как отнесется к просьбе новый командующий. И все-таки шел. Не мог Семен Захарович спокойно спать после того, как с Владимиром Игнатьевичем совершили такую несправедливость. А непосредственное начальство – командиры бригады и дивизии, – только руками махали, когда Куроедов про это заговаривал. В полк, конечно, прислали нового командира, неплохого дельного мужика, майора с Дальнего Востока, да ведь Владимир Игнатьевич особая статья, как же такого можно вычищать из армии? Конечно, врагов народа кругом немало, но не он же…

В приемной у Ковалева пришлось подождать: у командующего сидел начальник штаба округа, тоже новый, Пуркаев. Наконец пропустили. Ковалев за столом, хмурый, с усталым видом просматривал какие-то бумаги.

– У вас минута, товарищ полковой комиссар, – бегло взглянув на Куроедова, произнес он. – Слушаю.

Говорил Семен Захарович быстро, сбивчиво. Лицо Ковалева оставалось неподвижным.

– Значит, ходатайствуете за врага народа? – наконец устало выговорил он и помял ладонью лицо.

– Шимкевич не враг, товарищ командарм 2-го ранга, – упрямо качнул головой Куроедов. – Враги – те, кто вычистил его из Красной Армии. Вы же знаете, какая обстановка была в округе перед вашим назначением. Перед вами шесть командующих подряд оказались врагами. Они проникли в штаб, в руково…

– Ты что, учить меня жизни вздумал? – Взгляд Ковалева стал брезгливым, отталкивающим. – «Обстано-о-овка»… Все я знаю лучше тебя, полковой комиссар, понял?

– Так точно, – потухшим голосом выговорил Куроедов.

Ковалев вздохнул, снова потер лоб ладонью.

– Ладно, оставь данные на своего Шимкевича, – наконец произнес он. – Посмотрю, что можно сделать. Хотя… скорее всего, уже ничего. Ни-че-го.

Ни о чем этом – судьбе своих жены и сына, попытках старого друга спасти его, – бывший комбриг Владимир Игнатьевич Шимкевич не знал. В это время он находился уже далеко на севере, в маленьком, Богом забытом лагерном пункте, основанном еще в начале 20-х годов. Когда-то это был гигантский лагерь, «офицерский», как высказался на построении начальник, – сюда свозили бывших офицеров, вычищенных из Красной Армии, и пленных белых. Но потом в ста километрах восточнее неожиданно обнаружились залежи железной руды, и основной лагерь перебазировали туда. Здесь же, на берегу реки, остались с десяток бараков, обнесенных колючкой, да контора Сплавлеса, где работали вольнонаемные. Заключенные («з/к», на лагерном языке, или просто «зэка») выполняли на сплаве самую тяжкую работу, но все-таки сплавлять лес – это не валить его, и смертность в лагерьке была не очень высокой. К тому же блатных почему-то сюда не гнали, лагерь был сплошь «политический», 58-я статья в разных видах. Шимкевич шел по пунктам 10 (шпионаж) и 11 (активные действия против рабочего класса и революционного движения на ответственных должностях при царском строе).

– Это как же вы в живых остались? – поинтересовался у Владимира Игнатьевича бывший военврач 1-го ранга Гольдберг, получивший 15 лет. – С такими пунктами вообще-то «вышка» обеспечена.

Шимкевич только плечами пожал. Как объяснить абсурд, который творился вокруг, он понятия не имел.

Следователя Латышева, который вел его дело, Владимир Игнатьевич узнал на втором допросе. Это был тот самый подпоручик Латышев, которого в июле 1917-го солдаты избрали командиром полка. Старый большевик, как выяснилось. Избивал он Шимкевича зверски, Владимир Игнатьевич и не знал, что над людьми можно так издеваться, но хуже всего было лишение сна, когда Латышев сажал его в кабинете на табуретку и уходил, а он сидел на табуретке сутками. Рядом менялись конвоиры. Толь ко начнешь дремать, терять сознание – тут же бьют…

Уже потом, позже, сопоставив свою арестантскую одиссею с рассказами других, Шимкевич догадался, почему ему не дали «вышку», как многим иным высшим чинам округа. Несмотря на зверские избиения, на многочасовые допросы и издевательства, он не подписал ничего. Вот и получил свою «десятку» вместо девяти граммов в расстрельном подвале. И на показательные процессы, пусть даже в рамках округа, его не выводили.

Первая зима, зима 37 – 38-х, была для Владимира Игнатьевича самой тяжкой. Сначала его поставили бригадиром сплавщиков (так начальник пункта поиздевался над его воинским званием), но быстро сняли – должность была «собачьей», или всех грызи, или ляжь в грязи, а на это Шимкевич был неспособен. Новый бригадир, бывший батальонный комиссар из Киевского округа, похоже, упивался своей мелкой властью над бывшими полковниками и комбригами – не упускал случая грубо ткнуть в плохо сделанное, обложить матерком, а то и приложить как следует. Через три месяца Владимир Игнатьевич, как и большинство насельников лагпункта, уже напоминал скелет: ввалившиеся щеки, лихорадочно блестящие глаза, обтянутые кожей ребра. Подниматься и выходить на работу становилось все труднее.

Времени на раздумья и воспоминания в лагерьке не было. Разве после отбоя, когда наконец затихали исстрадавшиеся, истомившиеся за день люди, а за стеной барака тонко, зло свистела метель да изредка погавкивали караульные овчарки. Нужно было спать, иначе свалишься завтра в сугроб и добьет конвоир (ему будет отпуск за предотвращение побега), но сон не шел, не шел к измученному 47-летнему человеку…

Думал он о том, как странно складывается жизнь. Искал причины случившегося с ним. Вспоминал тот миг, когда Латышев показал ему открытку из Болгарии, от отца (больше он эту открытку не видел). И тот день, когда в последний раз видел Варю и Витьку. Вернее, дни были разные, с Витькой виделись в училище, когда заходил его проведать, а с Варей – в то солнечное, яркое утро, когда она провожала его на веселое полковое отмечанье новеньких «ромбов». Ни одного свидания у них не было. И что с женой и Витькой, где они – тоже не знал.

Внутри, в сердце где-то, попискивала еще надежда – может, Варю и Витьку не тронули? Но общее мнение было другим: обязательно тронули, не могли не тронуть. Ну, в крайнем случае, могли пощадить, если они публично отрекутся от мужа и отца, но, скорее всего, такого шанса им никто не давал. Комбриг – мелкая сошка, кому он интересен, когда валятся такие зубры, как Тухачевский, Егоров, Блюхер? Пять маршалов было в стране, остались двое, Ворошилов и Буденный. Остальные – враги.

А может, и в самом деле враги?.. Нет, он-то ни в чем не повинен, уж он-то знает. А Тухачевский?.. Владимир Игнатьевич вспоминал полигон, где первый замнаркома обороны с улыбкой вручал ему золотые часы. Кто тебе скажет, где правда, где ложь? Голова горела, а слез не было, хоть ты тресни. Варя, Витька, где же вы?..

Небольшой буксир-толкач медленно, версту за верстой одолевал бескрайние речные пространства. Лето 1938-го здесь, на Севере, оказалось неожиданно ярким, солнца было вдосталь, а вот ветер, набегавший на буксир и баржу, которую он толкал, был колючим, недобрым. Зябко поеживались конвоиры, стоящие по бортам огромной баржи, мерзли заключенные, сидящие на палубе под брезентом – вообще-то не полагалось, ведь и в воду могли попрыгать, но пришел какой-то огромный этап, баржу нагрузили по самое не могу, и трюм, и палубу, – ледяной ветерок ерошил шерсть злобных собак, скуливших на поводках конвоиров.

Виктор Шимкевич, бывший комсомолец, бывший курсант Минского военно-пехотного училища имени Калинина, а ныне з/к 1547773, срок 10 лет, статья 58, пункты 13 (пропаганда и агитация, выражающаяся в призыве к свержению власти Советов) и 18 (измышление и распространение в контрреволюционных целях ложных слухов и непроверенных сведений), уже отмотавший часть своего срока в минской тюрьме, сидел на самом краю баржи, как посадили конвоиры. Как и все другие заключенные, он не знал, куда его этапируют, знал только, что от Минска он находится по меньшей мере в семи-восьми сутках езды. Еще в эшелоне выяснилось, что он не единственный курсант среди заключенных – были еще Петька Боклевский, которого взяли за то, что скрывал происхождение (отец – царский подполковник, погиб в 1919-м в бою с красными) и Вася Левшин, который в неправильной очередности назвал на политинформации имена вождей – сначала Кагановича, потом Молотова.

Холодный ветер проникал под брезент, которым заключенные были накрыты с головой, и ерошил отросшие за время следствия волосы Виктора. Конвоир, прохаживаясь вдоль борта, посмотрел на близкий берег: там копошились люди, качались на волне бревна, предназначенные для сплава. Один из людей, приложив ладонь ко лбу, вглядывался в ползущую мимо баржу, щурился против солнца.

– Чего встал? – грубо кинул Владимиру Игнатьевичу бригадир. – Баржи не видел не разу? А у нас план, между прочим, горит!

Накатившая от баржи волна плеснула о берег, бревна валко заворочались на воде. Бывший военврач 1-го ранга Гольдберг, стоявший рядом, тронул Шимкевича за плечо:

– Владимир Игнатьевич, что с вами?

Но ничего внятного бывший комбриг ответить не смог. Он чувствовал, что сейчас, метрах в ста от него, провезли в числе пяти тысяч других заключенных его сына. Но сказать такое вслух – засмеют. Зэка народ языкастый, скорый на шутку, и сантиментам в их мире места нет. Так и смолчал, ничем не выдал тяжело бьющегося сердца…

Глава тринадцатая

В самом конце июня 1941-го с конвоирами что-то произошло. Первым это заметил Гольдберг и с усмешкой шепнул Владимиру Игнатьевичу:

– А солдатики-то занервничали. Может, Берия решил наш лагпункт прикрыть, а их разогнать?

Шимкевич только улыбнулся углом рта. На нового наркома внутренних дел Берию многие заключенные возлагали какие-то невиданные надежды – дескать, Ежова убрали, так теперь уж наверняка разберутся. Болтали, что из такого-то лагпункта освободили столько-то бывших командиров, из такого-то – столько-то. Вернули звания, ордена и даже извинились перед строем. Но в такие байки Владимир Игнатьевич за четыре года лагеря научился не верить. Просто зэка всегда склонны надеяться на некое чудо, которое положит конец их нынешнему состоянию. Вот и ползут шепотки то про Берию, то про неслыханную амнистию в связи с тем, что Риббентроп и Молотов подписали договор о ненападении, то про финскую войну. Шепотки, в которых правды десять процентов, а прочее – зэковские фантазии…

– Точно вам говорю, – настаивал Гольдберг. – Заметили, как они между собой перешептываются? А службу как начали нести? Один вчера винтовку отложил – и с головой в газету. Прямо хоть стреляй его и беги куда глаза глядят.

– Куда тут убежишь? – вздохнул Шимкевич. – До ближайшего поселка сто верст. И поселок этот при лагере.

Этот разговор был 27 июня, а через день Шимкевича прямо со сплава, с берега, вызвали к начальнику лагпункта. Как показалось Владимиру Игнатьевичу, блеклые волчьи глаза начальника смотрели на него как-то иначе, не так, как обычно.

– Вызывали, гражданин начальник?

Вместо ответа тот сделал что-то уж совершенно странное, а именно вышел из-за стола и указал на стул, стоящий перед ним:

– Вызывал. Да вы садитесь, садитесь…

«Спасибо, я и так сижу», – чуть было не ответил тюремной приговоркой изумленный Владимир Игнатьевич. С чего вдруг на «вы», да еще «садитесь»?.. Но сел. В глаза перечить начальству не нужно, раз предлагает садиться – значит, надо.

Начальник пожевал нижнюю губу, нагнал на лицо значительное выражение.

– Вы, конечно, слышали, что 22 июня Германия напала на СССР?

На этот раз Шимкевич не смог сдержать удивления.

– Откуда? Нам же не объявляли. И потом – почему?.. Есть же договор о ненападении.

– Срать они хотели на договор! – рявкнул начальник, багровея. – Короче, 22 июня немецко-фашистские банды напали на нашу страну… А сегодня я получаю вот это. – Он двумя пальцами сдернул со стола испещренный машинописью лист бумаги, протянул Шимкевичу. – Ознакомьтесь.

Владимир Игнатьевич осторожно взял бумагу. Бросились в глаза строчки: «…освободить из мест лишения свободы, восстановить в воинском звании «комбриг» и вернуть государственные награды С.С.С.Р. …»

Пальцы дрогнули. Бумага медленно, словно осенний лист, покружилась по комнате и легла на грязный пол подписью вниз.

– Что ж вы так неаккуратно с ней, товарищ комбриг, – прокряхтел начальник, подбирая бумагу. – В ней теперь вся ваша судьба напечатана, а вы бросаетесь.

Увозили Шимкевича из лагпункта на следующий день. Он надеялся, что приказ из Москвы касается еще кого-то из лагерников, но нет, освобождали только его. Обнимались с товарищами по несчастью у полуторки. Конвоиры не торопили, а старший по машине, румяный сержант ГБ, держал себя вежливо:

– Вы где предпочитаете ехать, товарищ комбриг, в кабине или кузове? Предупреждаю, в кабине душно, а в кузове трясет сильно.

– Ничего. – Шимкевич взялся руками за борт, перекинул тело в кузов. – Прокачусь с ветерком.

Скорбно завывая усталым мотором, полуторка выползла на разбитую лесную просеку. В последний раз мелькнула река, на берегах которой прошло полторы тысячи дней и ночей… Владимир Игнатьевич приподнялся в кузове, поднял прощально руку. Рядом напрягся конвоир с карабином, видно, еще не привык, что не стережет теперь арестанта, а охраняет его.

До ближайшей железнодорожной ветки ехали сутки. Пассажирский вагон был прицеплен к лагерному составу. Румяный сержант, как выяснилось, сопровождал Шимкевича и дальше, в Москву. Заняли с ним вместе отдельное купе, Владимир Игнатьевич спросил осторожно:

– Вы что же, охраняете меня или как?

НКВДшник ответил вежливо, быстро:

– Никак нет, товарищ комбриг. Сопровождаю к месту назначения согласно приказу.

– То есть не конвоируете? – уточнил Шимкевич.

Сержант засмеялся:

– Так с вас же снята судимость, товарищ комбриг. Зачем же вас конвоировать?

Кроме Шимкевича, в вагоне ехали еще восемь таких же, как он, внезапно освобожденных командиров – один полковник, один бригвоенинженер и один бригвоенврач, остальные комбриги и комдивы. Сначала, по старой лагерной привычке, настороженно встречались друг с другом глазами, прощупывали, но потом натянутость миновала, стали знакомиться. Никого из БВО среди них не оказалось, все перед арестом служили кто где – Одесса, Куйбышев, Сталинабад, Дальний Восток…

О начавшейся войне никто ничего толком не знал. Единственный номер местной «Сталинской правды» за 23 июня, Бог весть как оказавшийся в поезде, зачитывали до дыр. В передовице говорилось о бомбежке Житомира, Киева, Севастополя, Каунаса, о мобилизации военнообязанных, родившихся с 1905 по 1918 год. «Наше дело правое. Наше дело победит!» – заканчивалась статья.

– Может быть, мы и доехать-то не успеем, – с горечью сказал высокий худой комдив. – Наши уже небось в Кенигсберге, а то и под Берлином.

«Действительно, – встревоженно подумал Владимир Игнатьевич, – успеть к шапочному разбору не хотелось бы». И тут же грустно усмехнулся: да полно, помнит ли он теперь, после четырех лет лагеря, каково это – командовать людьми?..

Глава четырнадцатая

Прямо с Казанского вокзала группу освобожденных командиров повезли на Лубянку, в здание НКВД. Там в течение десяти минут всем вручили документы, подтверждающие снятие судимости, вернули ордена. Владимир Игнатьевич обратился к сидевшему за стойкой младшему лейтенанту ГБ с вопросом о судьбе жены и сына. Но тот только удивленно чиркнул взглядом по лицу Шимкевича:

– Ничего не могу вам сказать, товарищ комбриг. Не в моей компетенции.

На душе мгновенно стало холодно и пусто. Шимкевич уже повернулся, чтобы уходить, когда НКВДшник окликнул его:

– Товарищ комбриг! Между прочим, следователь Латышев, который применял к вам незаконные методы следствия, осужден и расстрелян еще два года назад.

– Понятно, – только и сказал Владимир Игнатьевич.

Он молча спустился во внутренний двор Лубянки, молча сел в новенький зеленый автобус со шторками на окнах. Значит, указ об освобождении коснулся только его, на судьбах Вари и Витьки – если они живы – он не отразится никак.

Москва мелькнула за стеклом – пыльная, жаркая и вовсе непохожая на военную. Ехали куда-то вниз, через площадь Свердлова, мимо Манежа и университета, повернули к Арбату. Тут уж сомнений ни у кого не осталось – везут в Наркомат обороны.

Странное чувство охватило Владимира Игнатьевича, когда он снова, после долгого перерыва, облачился в военную форму. Все, что было до этого, внезапно почему-то показалось долгим мучительным сном, а теперь – теперь он опять становился самим собой, словно домой вернулся. Поправил на новенькой гимнастерке только что привинченные ордена Красного Знамени и Красной Звезды. Строгий, подтянутый командир вошел в комнату, где переодевались освобожденные, окинул всех взглядом:

– Прошу следовать за мной, товарищи.

Владимир Игнатьевич обратил внимание, что в петлицах у командира четыре «шпалы», а не три. Значит, пока он сидел, ввели новые знаки различия. Тут же навстречу попался и вовсе непонятный персонаж – гладковыбритый, хмурый, в красных петлицах – две золотые звездочки, на груди медаль. Что это было за звание, что за звездочки, Шимкевич тоже не знал. И медалей никаких в Красной Армии не было, когда его взяли.

Загадка разрешилась скоро и просто. Дежурный генштабовского управления, выдававший предписания к новым местам службы, коротко объяснил – в 1940 году в Красной Армии введены генеральские звания: генерал-майор, генерал-лейтенант, генерал-полковник, генерал армии. Человек с двумя звездочками, попавшийся навстречу, и был генерал-майором. Два первых звания были Шимкевичу знакомы еще со старых времен, «генерал-полковник» – это что-то немецкое, у немцев есть General-Oberst, а что такое «генерал армии», так и вовсе неясно. Четыре «шпалы» в петлицах – это знаки различия полковника, три «шпалы» теперь носят подполковник и старший батальонный комиссар, эти звания ввели в 39-м. Медаль – «ХХ лет РККА», юбилейная, учреждена в 38-м. Звания комбриг, комдив, комкор, командарм 2-го и 1-го ранга отменены, хотя равные им звания полит– и начсостава сохранились.

Все растерянно переглянулись.

– А мы? – спросил высокий комдив. – Выходит, мы так и будем с несуществующими званиями?

– Новые вы получите после прохождения аттестационной комиссии, – суховато ответил дежурный. – Но теперь, сами понимаете, не до этого – на счету каждая минута. Поэтому вам придется походить комбригами и комдивами.

В течение часа освобожденных военачальников знакомили с оперативной обстановкой на фронтах. Она оказалась совсем не такой, как представлялось в поезде. Германские войска почти везде стремительно продвигались вперед, ими были захвачены Молдавия, Литва, Латвия, часть Украины, часть Белоруссии… Огромные массы наших войск оказались в окружении, в «котлах». На западных границах потеряны гигантские количества оружия и боеприпасов… В это не хотелось, невозможно было поверить. Как же так? Почему на Первой, империалистической, как говорили теперь, войне немцы не смогли пройти дальше Постав, Барановичей и Пинска? Почему сейчас все идет не так? Почему Красная Армия не бьет врага на его территории, как собиралась?..

– …и взяли Минск, – донесся до Шимкевича голос молодого подполковника, докладывавшего обстановку. – Таким образом…

– Простите, – перебил он командира, – я не расслышал, когда именно фашисты взяли Минск?

– 28 июня, товарищ комбриг.

– Невероятно, – развел руками высокий комдив. – На шестой день войны! Разве этому нас учили?..

Подполковник недобро сощурился.

– Именно для выправления сложной ситуации вас и… пригласили сюда, товарищи, – не сразу проговорил он. – Прошу вас не забывать об этом.

Комдив скрипнул зубами и умолк.

Дождавшись паузы, Владимир Игнатьевич еще раз заглянул в полученное им предписание. Он назначался командиром мотострелкового полка, формирование которого было закончено два дня назад в небольшом подмосковном поселке. Действовать предстояло на Западном фронте, в Белоруссии.

Когда получившие назначения командиры спускались по лестнице на первый этаж, чтобы разъехаться уже навсегда, волей-неволей попали в небольшой затор, образовавшийся у висевшей на стене черной радиотарелки. Из нее доносился спокойный, глухой, с сильным грузинским акцентом голос:

– Как могло случиться, что наша славная Красная Армия сдала фашистским войскам ряд городов и районов? Неужели немецко-фашистские войска в самом деле непобедимы, как об этом трубят неустанно фашистские хваленые пропагандисты? Конечно, нет. История показывает, что непобедимых армий нет и не бывало…

Сталин говорил долго, заметно волнуясь (в одном месте было слышно, что он, звякнув стаканом, пьет воду), и чем дольше Шимкевич стоял у радиотарелки, слушая речь вождя, тем теплее, спокойнее становилось на душе, как будто кто-то открыл внутри краник с горячей водой. Действительно, нет непобедимых армий. И даже если фашисты и сунулись к нам, то рано или поздно им будет конец – это понимает всякий, кто хоть немного знаком с основами стратегии.

На Гоголевском бульваре Владимир Игнатьевич купил дорогущие папиросы, черную с золотом коробку «Герцеговина Флор», сел на лавку у памятника Гоголю, с наслаждением затянулся, выпустив дым в июльское небо. Без конвоира было непривычно. И тяжесть лежала на сердце, бесконечная, ни с чем несравнимая тяжесть от того, что он не знал, где сейчас его жена и сын…

«А Куроедов-то небось уже дерется вовсю», – почему-то мелькнула в голове мысль, мелькнула и пропала. Семена Куроедова он вспоминал нечасто, но воспоминания эти всегда были теплые.

Владимир Игнатьевич так и не узнал, что именно бумага, поданная Куроедовым на имя командующего Белорусским Особым военным округом Ковалева в 1938-м, сыграла решающую роль в его освобождении три года спустя.

Вечером того же дня Шимкевич принял свой новый полк. Забытые за четыре года, волнующие эмоции: построение, «Равняйсь! Смирно!..», новые, незнакомые каски на бойцах (образца 1940-го, ввели, когда он сидел), новые, незнакомые самозарядные винтовки СВТ… Грузились в эшелон уже ночью, в свете прожекторов. Времени вникать в обстановку не было.

– Ну, с Богом. – Начштаба полка, майор Павел Митусов, с которым Шимкевич познакомился пять часов назад, испуганно поправил сам себя: – То есть вы не подумайте, товарищ комбриг, что я в Бога верю или еще что… Просто говорится так.

– Ладно, ладно, – оборвал его Владимир Игнатьевич. – Отправление разрешаю.

– Есть! – козырнул Митусов.

Ехали в одном купе с комиссаром, Иваном Щербацевичем. Он был лет сорока пяти, в звании старшего батальонного (три «шпалы»), с симпатичным, если бы не оспенные ря́бины, лицом, неглупыми глазами.

– А вы сами откуда родом, товарищ комбриг? – поинтересовался комиссар сразу же.

– Из Минска. А вы?

– А я полочанин.

Шимкевич невольно улыбнулся:

– Я детство в Полоцке провел. Заканчивал там кадетский корпус.

Комиссар хмыкнул:

– Считай, что земляки. Вот оно как вышло: едем свои родные места у немчуры отбивать. Как думаете, товарищ комбриг, сдюжим?

На этот вопрос у Шимкевича не было ответа. В только что прослушанной вечерней сводке Совинформбюро ничего ясного сказано не было. Ожесточенные бои на Двинском, Минском и Тарнопольском направлениях против крупных мотомеханизированных частей противника. На Минском направлении противник в результате упорного сопротивления наших войск понес значительные потери. На поле боя остаются тысячи немецких трупов, пылающие танки и сбитые самолеты противников… Все это, наверное, поражает воображение детей и женщин, а вот военным на основании таких «данных» какие-либо выводы сделать невозможно.

Ранним утром, часа в четыре, остановились в Орше. Эшелон загнали на запасной путь у черта на куличках и приступили к выгрузке. Это и спасло во время налета авиации, который начался через полчаса: все бомбы пришлись по центру узла и вокзалу. Шимкевич впервые после Испании увидел фашистские самолеты. Паровозы, столпившиеся на станции, оглашали окрестность унылым, испуганным ревом, словно надеялись гудками оглушить немцев и отогнать их прочь. В сторонке злые коноводы пристреливали из «наганов» тяжелораненых лошадей.

– Сволочи… – Комиссар ожесточенно сплюнул в пыль. – Они, наверное, уже из Барановичей и Минска летают.

Эшелон тронулся в сторону Витебска. Два раза по пути его бомбили «Юнкерсы-87». В Витебске тоже стояли два часа. В Полоцке разгрузились. В небе стоял тяжелый, надрывный гул бомбардировщиков. Но на окраинах часто, зло рявкали зенитки, и к центру вражеские самолеты прорваться так и не смогли. Деревянные окраины Полоцка горели, вместо воздуха – обжигающий, горький дым. Подхваченные теплым потоком, над головами хмурых бойцов кружились обрывки обугленных бумаг…

Прибывающие части сосредотачивались на оборонительном рубеже южнее Полоцка. Сразу же начали рыть противотанковые рвы и эскарпы – в дополнение к тем, что уже успели вырыть мобилизованные полочане. Оборона здесь была мощной – два противотанковых дивизиона, гаубичный артполк в соседнем леске, шесть «бобиков» – 76-миллиметровых пушек полковой артбатареи и восемь «сорокапяток» замаскировали на славу. Плюс сама природа постаралась в пользу наших – сплошная цепь маленьких озер: Яново, Гомель, Паульское, Кривое… Над головами то и дело гудели, уходя в сторону Лепеля, СБшки. И у Шимкевича немного отлегло от сердца, появилась уверенность в том, что рубеж удастся отстоять.

Вечером проводили инструктаж с бойцами истребительных групп. До Шимкевича, засевшего с начштаба над картой в спешно оборудованной землянке, доносилось снаружи:

– Наступающие танки подпускаются к себе, после чего связку гранат кидаем под гусеницы, а бутылку со смесью – на верхнюю часть брони. Израсходовав гранаты и бутылки, заготавливаем грязь-глину, которую кидаем на смотровые щели…

– Разрешите, товарищ комбриг? – В землянку сунулся комбат-1, капитан Спешнев.

– Что там у вас?

– Разведка вернулась. Приволокли «языка». Говорит, завтра большая группа танков пойдет на прорыв аккурат в нашем направлении. Примерно в семь утра.

Митусов хмыкнул, ткнул карандашом в карту.

– Всем бы таких «языков»! А фамилии командиров танков он случайно не перечислил?

Спешнев мельком глянул на майора.

– Между прочим, он русский.

– Кто русский? – поднял голову Шимкевич.

– Да пленный этот. Хотите сами допросить?

Пленный был лет двадцати пяти, в невероятно грязной красноармейской форме со споротыми петлицами, небритый, с утомленным равнодушным лицом. Похоже, он смирился со своей судьбой и отвечал на вопросы глухо, глядя куда-то в сторону. Как попал в плен? 22 июня попал в окружение. Почему сражается на стороне противника? Не сражается, немцы поставили его ездовым при полевой кухне. Откуда вдруг такое доверие? Он знает немецкий, до армии был студентом иняза. Видимо, поэтому.

– Ну, все с тобой понятно… – Вошедший в землянку Щербацевич смотрел на пленного с жесточайшей брезгливостью. – Почему не скрыл знание немецкого? Подыхать в плену не хотелось?

Пленный вдруг взглянул на комиссара с иронией.

– Да подыхать вообще никому не хочется. А кроме того… – он помолчал. – Вы были ТАМ 22 июня? Видели, что ТАМ творилось?..

Через паузу Щербацевич мотнул головой:

– Ведите его к особисту. Получит свои девять грамм, и всего делов.

…Уже на закате Владимир Игнатьевич делал последнюю рекогносцировку. Тихо, только где-то в стороне Витебска погромыхивала иногда стрельба. Отдаленные расстоянием пушки напоминали гром, важный, тяжелый. Пейзаж, расстилавшийся перед позициями, не был примечателен ровно ничем. Слегка всхолмленная местность, рощи, в двух километрах впереди небольшое озерцо, сзади речушка. Ровно две недели назад здесь еще можно было водить хороводы, гулять с девушкой, собирать цветы… Шимкевич усмехнулся: а где он сам был две недели назад? Да любой мог огреть его прикладом, а то и пристрелить, если шибко надо…

Шимкевич в последний раз, до рези в глазах (в бинокль уже было плохо видно), всматривался в складки местности. Роща слева очень не нравилась ему. Любой нормальный командир спрятал бы резервы именно там. А вот противотанковые рвы, наоборот, грели душу, черта с два их разглядишь, поработали полоцкие бабоньки и девчата на славу. Владимир Игнатьевич прислушался к себе: где оно, давнее, страшное, сжимающее живот чувство близкого боя? Не было. То ли в сорок девять иначе воспринимаются такие вещи, то ли будет этот бой неопасным вовсе, и шестое чувство заранее сигналит об этом.

Спать лег около полуночи. И приснилось неожиданно вот что: солнечный день в Минске (он узнал Свислочь, затененную ивами и вербами), непонятно какой, но до ареста, и они всей семьей идут купаться. Варя смеется, в белом летнем платье, а Витька еще маленький, лет семь ему, что ли. А потом к ним присоединились отец, Игнатий Андреевич, в летнем кителе с погонами подполковника, при всех орденах, и Павел Долинский, тоже в новеньком мундире подпоручика. И был это уже не Минск, а Полоцк, кадетский корпус… И тогда Владимир Игнатьевич заплакал во сне. А новые часы (подаренных Тухачевским, конечно же, ему не вернули) тикали на столе, отсчитывая первые минуты нового дня 1941 года – его дня рождения. Странно, но он напрочь забыл об этом.

Спецгруппа бойцов первой роты 800-го строительного учебного полка особого назначения «Бранденбург» – главного диверсионного подразделения вермахта – боевую задачу получила еще накануне. Предвидя ожесточенное сопротивление русских на этом участке, ее временно придали танковому соединению, стремительно рвавшемуся в глубь советской территории. По данным разведки, русский стрелковый полк, окопавшийся на западном берегу реки, поддерживала гаубичная батарея, полковую и батальонную артиллерию тоже сбрасывать со счетов нельзя – русские пушки запросто прошибали легкие Т-II и чехословацкие 35 (t). Поэтому командир полка Теодор фон Хиппель придумал хитрый план – забросить группу «бранденбуржцев» в тыл русских позиций, чтобы те посеяли там панику, а уж потом спокойно форсировать реку.

Командир подразделения, гауптманн вермахта Пауль Долински, в последний раз придирчиво оглядывал свое воинство. Группа была небольшой – двадцать пять человек. Все одеты в грязную, пыльную советскую форму, вооружены кто чем – кто трехлинейкой, кто СВТ. Небритые, немытые, как и положено солдату-фронтовику отступающей армии. На самом Пауле была форма старшего батальонного комиссара.

– Ну что, готовы? – тихо спросил он у строя. – К бою!

Говорил по-русски. У всех бойцов в группе были свои причины ненавидеть Советскую власть. Кто-то успел еще родиться в России, кто-то появился на свет уже в Болгарии, Латвии, Литве, Польше, Германии, Франции – куда закинула родителей эмигрантская судьба…

Трофейный ЗИС-5, взятый в Минске, заурчал и медленно выполз на лесную дорогу. Бойцы отряда молча покачивались на лавках кузова. По обочинам там и сям громоздились коробки брошенных советскими танкистами Т-26 и БТ.

Сидя в кабине рядом с водителем, Павел Долинский смотрел на мелькавший за окном сумрачный белорусский лес и размышлял. Странно, всего лишь четверть века назад он, офицер русской армии, был готов лечь костьми за то, чтобы не пустить германца на эту землю – свою землю. И вот теперь он, офицер германской армии, едет по ней в трофейном русском грузовике – зачем? Затем, чтобы сеять здесь смерть и хаос… Бред. Абсурд. Он коротко усмехнулся.

Сам Павел считал свою совесть абсолютно чистой. Он не изменил присяге осенью 17-го, поступил так, как велел долг, до конца был верен Белому делу. Он всеми фибрами души ненавидел тех, кто сгубил его несчастную Родину, – большевиков. Дрался с ними на Дону, Кубани и на Украине. Когда предоставилась возможность сойтись с ними в открытом бою, тотчас отправился в Испанию. А потом была встреча с представителем абвера, и германец, оказавшийся уроженцем Ревеля, на отличном русском объяснил ему, что боевой опыт Долинского окажется очень ценным в будущей великой войне с коммунизмом. Хочет ли он, Долинский, чтобы правительство Сталина, загубившее миллионы жизней, наконец рухнуло? О да, он хотел этого и на это был готов положить остаток жизни. У него уже давно не было эмоций, не было ничего личного – только служба, профессия военного. Где-то там, в Совдепии, осталась женщина, которую он считал своим идеалом – жена лучшего друга. Оба скорее всего давно мертвы, таких в СССР ведут к стенке первыми… Как ни странно, Павел время от времени видел Владимира и Варю во сне, молодыми, счастливыми, и после этого целый день настроение было хорошим, словно письмо из прошлого получил…

Трехтонку сильно подкинуло вверх на древесном корне. Долинский ударился головой о потолок кабины и со злобой взглянул на шофера.

– Виноват, герр гауптманн, – поспешно проговорил тот.

«Герр гауптманн»… Внезапно Павла затошнило от этих чужих, гадких слов. Но тут же он увидел впереди блеснувшую воду, дорога выходила к лесному мосту через узкий приток Двины. И весь напружинился, собрался, захолодел – начинаем работать, к бою!

Впрочем, никакого боя не было и не предвиделось. Передовые посты красных завернули одинокий грузовик на просеку, и особист части, державшей оборону на этом участке, долго и нудно выспрашивал у Долинского, как именно остатки его разгромленного под Минском полка вырвались из окружения. Павел и бойцы его группы отвечали точно и без запинки. История полка была реальной, фамилии, которые они называли, – тоже, документы изготовлены идеально. И слишком много чудом вырвавшихся из «котлов» командиров и бойцов выходили в эти дни к Полоцку, чтобы их можно было в чем-то заподозрить.

– Танки!.. Танки идут!!!

Этот крик резанул Шимкевича по уху. Он как раз докладывал командиру дивизии обстановку, и чей-то заполошный вопль, врезавшийся в суховатый разговор, на миг нарушил его течение. Высунулся из КП. Незнакомый, донельзя запыленный лейтенант в окровавленной гимнастерке, вцепившись в рукав Щербацевича, истерично кричал:

– Да поймите же вы, товарищ старший батальонный комиссар, они с тыла, с тыла вас обошли! Группа, которая наступает вам в лоб, – это только часть! А там сорок танков, сорок, поймите!..

Вокруг гремел артиллерийский бой – немцы уже минут двадцать долбали позиции полка, наши гаубицы отвечали, полковые пушки пока не выдавали себя. Вот-вот должны были двинуться в атаку танки (правда, в семь-ноль-ноль, как говорил вчерашний пленный, они этого не сделали). Шимкевич брезгливо взглянул на незнакомого командира:

– Прекратите орать, лейтенант! Вы откуда взялись вообще? С чего взяли, что танки нас обо шли?

Командир вытянулся, козырнул.

– Здравия желаю, товарищ комбриг! Лейтенант Поспелов! Сорок немецких танков форсировали реку в километре западнее и сейчас вышли в тыл вашей позиции. – В глазах командира плескалось отчаяние, голос дрожал. – От моей группы истребителей танков осталось десять человек. Бутылки с КС закончились.

Щербацевич ожесточенно сплюнул:

– Панику сеешь, гад?!

– Где ваши люди, лейтенант? – резко спросил Шимкевич.

Тот суетливо махнул рукой куда-то в сторону реки.

– Немедленно собрать людей и в цепь, поняли?.. А если услышу, что панику сеете, пристрелю на месте своими руками!

Лицо Поспелова исказилось ужасом.

– Товарищ комбриг… Там же сорок танков, понимаете, сорок! Нас же раздавят!

Рука Щербацевича рванулась к кобуре.

– Разрешите лично, товарищ комбриг?!

– Не марайте руки, Иван Михайлович, – поморщился комполка. – О вашем поведении, лейтенант, я сообщу вашему командованию после боя. А сейчас марш в цепь, сволочь!

Раздавленный Поспелов бросил руку к козырьку грязной фуражки, пробормотал «Есть» и побрел по траншее прочь. Владимир Игнатьевич отвернулся, поднес к глазам бинокль и в этот момент почувствовал, как что-то тяжелое и горячее сильно толкнуло его в спину…

Как и почему незнакомый лейтенант выстрелил комбригу в спину, никто поначалу не понял. Первым среагировал Щербацевич – выбил из рук Поспелова оружие, повалил на дно траншеи. Набежали бойцы из ближайших расчетов. Лейтенант отбивался на удивление яростно, умело, его скрутили с большим трудом. Когда его расстреливали, он сорванно крикнул: «Хайль Гитлер!»

– Диверсанты! – пронесся по позициям чей-то крик.

– С тыла обходят!.. – подхватил его другой пронзительный голос.

– Комполка убили!..

– Молчать!!! – яростно оскалившись, рявкнул комиссар. – Первого, кто вякнет про танки в тылу, застрелю, понятно?!! Комбрига – на КП!!! К орудиям, мать вашу!!!..

Когда Владимира Игнатьевича подняли и понесли, он нашел глазами Щербацевича. На губах комбрига лопнул кровавый пузырь.

– Ко-мис-сар… – вышептал умирающий.

– Есть, товарищ комбриг, – сдавленно отозвался Щербацевич. – Принимаю командование полком.

Хлопнула, обнаруживая себя, батальонная «сорокапятка», за ней вторая и третья. Тяжело, важно рявкнул полковой «бобик». Третий слева Т-II, выкатившийся из дымно горевшей рощи, замер, словно наткнувшись на невидимое препятствие. Остальные танки, ведя огонь из пушек и курсовых пулеметов, выходили на позицию полка в лоб. Было слышно, как осколки звонко рикошетят от башен вражеских машин. Два танка один за другим попали в глубокий ров и надсадно ревели моторами, пытаясь выбраться.

– Что там медлит «Бранденбург»? – в ярости выкрикнул в эфир командир танковой группы. – Три машины уже потеряны! Зачем их засылали в тыл к русским, спрашивается?

– Не могу знать, герр майор!

Видя, что панику в рядах стрелкового полка, занимавшего позиции на западном берегу реки, посеять не удалось, гауптманн Пауль Долински отдал приказ вступить в бой в открытую. И как всегда, этот нехитрый прием сработал отменно. Когда на тебя ни с того ни с сего нападает боец или командир в форме твоей же армии, мгновенно среагировать очень сложно. Пушки смолкли – расчеты начали отбиваться от диверсантов, некоторые сдавались в плен. Часть бойцов, дрогнув перед видом стремительно накатывавших на них танков, бросили окопы и побежали к реке. Словно обрадовавшись желанным целям, с новой силой ударили по ним танковые пулеметы… Остатки полка отбивались до конца, прежде чем погибнуть под гусеницами танков.

– Герр гауптманн, – хрипло окликнул Долинского высокий, плечистый парень в форме советского младшего политрука, – там вроде как еще одна пушка ведет огонь.

У этой последней пушки остались двое – старший батальонный комиссар Щербацевич и капитан Спешнев, оба раненые. К ним, петляя по полю, чтобы затруднить прицеливание, шел танк – пыльный, приземистый, исцарапанный пулями и осколками, с крестом на броне… Выстрел сделали оба одновременно. 20-миллиметровый танковый снаряд разметал тела командиров в стороны, а 76-миллиметровый снаряд полковой пушки напрочь сорвал с танка башню, и только его горящий остов еще продолжал какое-то время двигаться по инерции.

– Позиция взята, – доложил по рации Долинский. – Танки могут идти дальше.

Он устало брел по заваленной телами красноармейцев траншее. Наткнулся на труп «лейтенанта Поспелова» из своей группы. Какой-то майор, наверное, начштаба полка, лежал грудью на куче сожженных документов и карт. «Застрелился, чтобы не сдаваться», – равнодушно подумал Долинский. На всякий случай взяв наизготовку «наган», Павел осторожно заглянул на КП.

Сначала ему показалось, что человек, лежащий навзничь на походной койке, спит, закинув руки за голову. На нем была форма со знаками различия комбрига. «Странно, – подумал Долинский, – это звание красные отменили больше года назад, почему он комбриг?» А в следующую минуту гауптманн вермахта издал тонкий задушенный хрип и изо всех сил укусил себя за руку. Черт. Черт! Черт!!!.. Нет, не может этого быть! Кто угодно, но только не Вовка!!!

Вид у мертвого Вовки был спокойный, только очень уставший. На гимнастерке – ордена Красного Знамени и Красной Звезды. Он был очень похож на себя молодого, даже седина и горькие морщины, собравшиеся на лбу и в уголках глаз, не помешали узнать в нем юного сияющего подпоручика, получившего в 1913-м свои первые погоны, кадетика, маршировавшего когда-то по улицам Полоцка…

Не соображая, что он делает, Павел расстегнул на убитом гимнастерку, попытался сделать искусственное дыхание. Перевернул тело на живот. Ранение в спину, значит, стрелял наверняка «Поспелов», значит, пуля отравлена.

Долинский чувствовал, как боль, наполняющая его, сейчас перельется через край. Лицо его потемнело, губы дрожали. Он понял, что если не укротить эту боль немедленно, то жить дальше будет совсем невозможно. А так, мало ли – вдруг у него будет еще шанс встретиться с Вовкой?.. Ни о чем не думая, плача и дергаясь всем лицом, гауптманн вермахта, бывший русский офицер Павел Долинский быстро вытащил из кобуры «наган» и выстрелил себе в висок.

Глава пятнадцатая

«Дорогая Варвара Петровна, вот уже почти месяц как я не писал Вам. Не то чтобы писать особенно нечего, но и гордиться нечем. Положение у нас «все те же, все там же». Грустно и неприятно, но стараемся, глядишь, и получится. Погода довольно гадкая. Но на сердце все равно хорошо – земля-то впереди наша, родная, и чем скорее погоним фашиста с нее, тем веселее будет. Как Вы живете? Много ли раненых в госпитале? И что слышно от Витьки? По-старому ли он в училище или направили на фронт, как он и просился?..»

Командир гвардейской стрелковой дивизии гвардии генерал-майор Семен Захарович Куроедов отложил карандаш, прислушался. Где-то вдалеке, километрах в двадцати, работали «катюши». Угрюмое, наводящее тоску завывание непривычному человеку порядком действовало бы на нервы, но фронтовики гвардейским реактивным минометам только радовались – после налета «катюш» от позиций врага оставались выжженные площади, продвигаться по которым вперед – одно удовольствие.

Куроедов, вслушиваясь в глухой тоскливый вой «катюш», удовлетворенно погладил поседевшие усы. Даст Бог, после такой артподготовки немцы сообразят наконец, что больше держаться за этот плацдарм смысла нет. А вцепились они в него когтями и клыками, так что с самого ноября 1943-го не могли их оттуда выбить. Обидно – Киев давно наш, на Украине наступление развивается вовсю, а Западный фронт, недавно переименованный в 3-й Белорусский, буксует. Даже комиссия специальная приезжала из Ставки разбираться, и больше всех досталось тогда начштаба фронта генералу Покровскому.

Дивизия Куроедова вместе с другими соединениями фронта несколько раз пыталась освободить лежащий перед ней район. А продвигались курам на смех – где на километр, где на пять. Немцы то и дело контратаковали, кое-где снова занимали освобожденные села, и линия фронта сдвигалась назад. Порядком досаждали и «оборонные деревни» – выдумка фрицев: некоторые деревни они населяли антисоветски настроенными донскими казаками, которые сражались отчаянно. Командир корпуса злился, отчитывал Семена Захаровича. Зима 1943/44 года выдалась невеселая, злая, упорная, и таким же в последнее время было настроение самого Куроедова.

Войну он встретил в Минске. Познал горечь летних поражений 41-го, прорывался из «котла» с сотней бойцов, а потом оправдывался в Особом отделе, мол, вышел не с заданием, полученным от врага, а совсем даже наоборот. Потом были окраины Тулы, 290-я стрелковая дивизия, заснеженные подмосковные поля, и как оттуда удалось выйти живым, Семен Захарович и сам не рассказал бы внятно. В декабре 41-го отправили на краткосрочные курсы Академии Генштаба, объявили, что армии требуются строевые командиры. Переаттестовали в полковники, ну а там дали стрелковую бригаду, битую-перебитую под той же Тулой. Учиться пришлось на ходу, расплачиваться за ошибки кровью подчиненных и своей – под Юхновом немецкий снайпер врезал как раз по новеньким полковничьим петлицам Куроедова (полевых, введенных еще 1 августа 41-го, не было, вот и пришлось ходить с довоенными красными – отличная мишень). Чуть левее пройди пуля, и все, ногами вперед на кладбище. Но своему ранению Семен Захарович теперь был даже рад. Иначе никогда бы не свиделся с близким и дорогим ему человеком.

…Военно-санитарный поезд, который вез его с передовой в тыл, почему-то напомнил ему империалистическую – там тоже были такие поезда, и гремели никелированные инструменты врача в операционной, и пахло душно, тяжело – кровью, мазью Вишневского, грязными бинтами, потом. Операция была тяжелейшей. А потом, оклемавшись, Семен Захарович увидел над собой лицо, которое показалось ему сном. Он заморгал – нет, Варя, Варвара Петровна Шимкевич, живая, взаправдашная, только совершенно седая!!!

– Варвара Петровна… – Его хватило только на эти два слова. Куроедов рвуще закашлялся, слезы покатились по небритым щекам. Живая…

– Лежите, Семен Захарович. Вам нельзя волноваться.

Вот так и свиделись. Сначала Варвара Петровна рассказывала про хорошее – ее выпустили досрочно в августе 41-го, судимость сняли, и самое радостное – Витьку тоже освободили, он сейчас в Казани, в народном ополчении. О главном сказала после, когда Куроедов уже пришел в себя. Их выпустили как семью погибшего героя – Владимиру Игнатьевичу посмертно дали орден Ленина, о нем была статья в «Правде»… Семен Захарович тяжело сглотнул вставший в горле комок.

– Где? – тихо спросил он.

– Где-то под Полоцком. Его выпустили через неделю после начала войны, а мы и не знали. Восстановили в звании, дали полк… Порядки полка немцы прорвали, весь полк погиб, но фашисты потеряли много времени, все их танки, форсировавшие реку, были сожжены. Его убил немецкий диверсант, подло, в спину.

Семен Захарович молчал. Молчала и Варвара Петровна. Потом он попросил ее рассказать о себе, о том, как прошли все эти годы. Но она скупо отделалась всего несколькими словами: дали 5 лет, спасло медицинское образование, работала в лагерной «больничке».

Расставаясь в поезде, обменялись адресами, твердо обещали друг другу писать. Семен Захарович, смущаясь, впервые в жизни поцеловал невесомую, желтую, исполосованную шрамами руку Варвары Петровны, а она поцеловала его горячий лоб.

А потом были выздоровление, фронтовые пути-дороги, разжалование до подполковника в марте 42-го (один из полков бригады попал под свой же артиллерийский огонь, потери были огромны, комполка застрелился от позора) и восстановление в звании, были Сталинград, где Куроедов окончательно стал седым (седеть он начал в 37-м, после ареста Шимкевичей), введение погон в январе 43-го, присвоение бригаде гвардейского звания, перевод на Западный фронт и операция «Суворов», когда немца гнали со Смоленщины. Перед самым Новым годом гвардии полковнику Куроедову было присвоено звание «генерал-майор». Дивизию, которую он принял, перебросили с Забайкальского фронта, где войны не было (кстати, командовал этим фронтом тот самый Ковалев, перед которым Семен Захарович когда-то ходатайствовал об освобождении Шимкевича). А теперь этих хороших, но неопытных хлопцев сотнями закапывали здесь, на самом краешке белорусской земли, которая снова стала советской.

Вздохнув, Семен Захарович отодвинул в сторону незаконченное письмо Варваре Петровне, вновь склонился над картой. Мыслям помешал ординарец, тенью возникший на пороге блиндажа.

– Товарищ гвардии генерал-майор, к вам…

Рослый офицер шагнул вперед, кинул ладонь к козырьку. Лицо его оставалось в тени: снарядная коптилка светила неровно, большая часть блиндажа тонула во мраке.

– Товарищ гвардии генерал-майор! Гвардии старший лейтенант Шимкевич для прохождения службы прибыл. Вот предписание…

– Витька? – тихо спросил Куроедов, не веря себе.

Офицер вышагнул на свет, улыбнулся.

– Так точно. Витька.

Генерал молча вышел из-за стола и сгреб старшего лейтенанта в объятия. Ординарец, моргая от удивления, замер в углу.

– Андрей Ильич, – обратился к нему генерал, – быстро сделай нам по две капли и закуску к ним.

– Товарищ гвардии… – начал было Виктор Шимкевич, но комдив коротко прервал его:

– Отставить! Называй меня по имени-отчеству. Сколько лет я тебя не видел?

– Семь, товарищ… виноват, Семен Захарович.

– Всего семь… а сколько всего приключилось… – Генерал разлил по трофейным металлическим стаканчикам ледяную водку. Голос его дрогнул: – Давай, Витя, помянем твоего отца… Володю Шимкевича. Никогда в жизни я его так не называл, только Владимиром Игнатьевичем. Потому как кто я против него? Я – простой крестьянин, ни образования, ничего, а он – офицер, белая кость… Думал я, что ничего общего у таких разных людей быть не может. А вышло, что стали мы с ним как братья, и сколько раз мне хотелось его Володей назвать. Не пришлось. Не пришлось…

Он помолчал.

– Пусть земля белорусская будет пухом советскому офицеру Владимиру Шимкевичу. Вечная память.

– Вечная память, – эхом отозвался Виктор.

Выпили молча, не чокаясь, под грозный аккомпанемент далеких «катюш».

До конца своих дней Виктор Владимирович Шимкевич помнил, как выходил на свободу. Лагерь, в котором он отбывал срок, находился на окраине рабочего поселка, стоявшего близ рудников, так что вышки, часовые и колючка поверх стен имели здесь нестрашный, какой-то бытовой оттенок, – лагерь был естественной и необходимой частью поселка. И когда за Виктором захлопнулась дверь проходной, он оказался на мирной, обычной северной улице – деревянные скрипучие мостовые, с воем одолевавшая раскисшую грязь полуторка, куда-то бредущие бабы с бидонами… Новым был только плакат, косо нашлепнутый на серую стену барака: «Родина-мать зовет!» Где-то уже несколько месяцев шла война, война с фашистами, на которой геройски погиб его отец…

В ближайшей библиотеке Виктор робко поздоровался, попросил подшивку «Правды». Он был готов к грубому отпору, крику, но никто не кричал, подшивку тут же принесли, – теперь он снова был вольным, «вольняшкой», на лагерном жаргоне, и мог делать то, что пожелает. Подшивка как раз заканчивалась нужным июльским номером – другие еще не успели дойти сюда, в глухомань. Снизу третьей страницы Виктор увидел отца – строгие глаза, «ромбы» в петлицах. Наверное, этот снимок сделали сразу после того, как его освободили, Виктор помнил отца другим, гораздо моложе, а здесь он был очень усталым, с помятым, осунувшимся лицом, и даже ордена на гимнастерке не прибавляли ему воинственности.

Заметка была короткая. На N-ском направлении немецкие танки пытались прорвать позиции стрелкового полка, которым командовал комбриг В.И. Шимкевич. В ходе упорного боя все танки противника были подбиты. Подлые фашисты забросили в тыл наших воинов группу переодетых диверсантов. Командир полка погиб от рук одного из них, был убит подло, в спину… Длительный бой сковал силы противника, и подоспевшие резервы сорвали планы коварного врага. Вечная память герою-командиру, советскому патриоту В.И. Шимкевичу!

– Что с вами, молодой человек? – спросила Виктора пожилая библиотекарша. – Почему вы плачете?

– Я не плачу. – Виктор вытер глаза, встал. – Спасибо вам.

…Никаких сомнений по поводу дальнейшего будущего у Виктора не было. Только на фронт, куда же еще?.. Ближайшим военным училищем было Казанское бронетанковое. Но там на Виктора посмотрели как на зачумленного: судимость? 58-я статья?.. Никакие ссылки на то, что судимость с него снята, а отец – геройски павший комбриг, не сработали. В отчаянии покружив по незнакомому городу, Виктор направился в военкомат, где записался добровольцем в народное ополчение.

Надежды на то, что их сразу отправят на фронт, оправдались. В декабре 41-го дивизию народного ополчения (дно, как их сокращенно называли) погрузили в эшелоны и отправили под Москву. В первых же трех боях дивизия потеряла три четверти личного состава и была сведена в полк. А потом оказалась в «котле» – огромном, обглоданном минами и снарядами голом лесу, над которым по ночам беспрерывно висели фрицевские осветительные ракеты, а патефоны, усиленные рупорами, распевали «Катюшу» и «Широка страна моя родная…» Есть было нечего, десять патронов на английскую винтовку «Ли-Эн филд» времен империалистической войны давно кончились. Кто-то сдавался, кто-то жег комсомольские билеты… Жутко. Не жутко на войне только дуракам.

Группа во главе с Виктором Шимкевичем вышла к своим через три недели. Пили болотную воду, другой не было, и вот там-то Виктор и подхватил дизентерию. В полубреду, скрюченный от спазмов, отвечал на вопросы особистов и больше всего боялся, что те, увидев судимость по 58-й, быстренько намотают новый срок: дело ведь не брюки с кантом, дело шьется в пять минут. Но Бог миловал. Поджарый, с воспаленным лицом майор долго, с интересом рассматривал Виктора.

– Сам пробился? И людей с собой вывел?

– Так точно.

– В каком училище был до 37-го?

– В Минском военно-пехотном имени Калинина…

– Это там был Алехин начальником, что ли?.. – Майор хрустнул пальцами, почесал подбородок. – А что ты скажешь, Шимкевич, если мы предложим тебе продолжить военное образование? Косточка ты армейская, сразу видно, а на фронте такие сам знаешь как нужны…

Резь в животе была невыносимой, стыдной, но Виктора словно опалило радостью. Училище!..

– Я готов, товарищ майор! – не сказал, проскрипел он.

Командир усмехнулся.

– Да нет, Шимкевич, пока не готов. Сначала в госпиталь, а потом уже все остальное.

Доучиваться Виктору пришлось в Одесском военно-пехотном училище имени Ворошилова, эвакуированном в Чистополь. С одной стороны, вроде как и обидно – его же взяли с предпоследнего курса, с другой – ускоренная программа военного времени, да и армия по сравнению с летом 37-го совсем другая. Виктор даже засмеялся от удовольствия, когда на стрельбище впервые дал очередь из ППШ. Эх, парочку бы таких в их полк народного ополчения, когда они корячились на снегу со своими ржавыми «Ли-Энфилдами» и «Манлихерами»!..

Друзей в училище у Виктора не появилось. Среди курсантов он был самым старшим, остальные ребята – 23-го и 24-го годов рождения, а он к тому же побывал на фронте, понюхал пороху. Уважали его, спрашивали совета по разным поводам – это да, но теплых, доверительных отношений ни с кем так и не возникло…

Увольнительных во время учебы почти не было, да их никто и не просил. Все парни жили одним: скорей бы на фронт. Преподаватели, большей частью раненые, тоже воспринимали свое тыловое положение мучительно, как нечто временное, несерьезное. Ребята там немцу глотку грызут, а мы здесь?.. Эта фраза могла бы стать девизом училища.

И все-таки одно увольнение стало для Виктора незабываемым. Спустился с училищного крыльца – снег только начал таять, огромные лужи, и колонна бойцов запасного полка, маршировавшая мимо, дружно брызгала во все стороны, – и вдруг словно током ударило в солнечное сплетение… Мама?!.. Ноги подкосились, хотя раньше Шимкевич только в книжках читал о таком.

– Сынок?!..

Варвара Петровна, седенькая, сгорбленная в свои сорок девять, заплакала, целуя сына в стриженую макушку. А он, глотая слезы, растерянно бормотал ей в щеку: «Мама, мамуля, ну что ты, ну все уже кончилось, мы вместе, все, все, все…»

В единственной в городе коммерческой столовой, где кормили хоть и по высоким ценам, но хорошо, пили чай и не могли наговориться. Не виделись ведь с проклятого 37-го, разрушившего их семью навсегда. Но вот ведь, не работает это самое «навсегда», не действует, когда включаются какие-то другие, неведомые механизмы! Выходит, их обоих спас папа, спас своей гибелью?.. Как страшно об этом думать, но ведь и правда…

– Меня освободили как вдову героя… – Варвара Петровна вздохнула. – Я сразу стала искать тебя, но только сейчас… А ты?

– Я тоже тебя искал. Знаешь, есть такие адресные столы, где дают справки об эвакуированных. Думал, может тебя…

– Как хорошо, что ты жив, Господи, как хорошо… – Варвара Петровна снова заплакала. – И я поселюсь в этом городе, рядом с тобой. Врачи нужны везде, здесь полно госпиталей.

– У меня через два месяца выпуск, мама, – вздохнул Виктор. – И… фронт.

Он ждал, что мать вскрикнет и разрыдается еще сильнее. Но она только ниже опустила седую голову.

– Как жаль, что папа не дожил до этого дня… Он гордился бы тобой.

Помолчали. Радио начало передавать сводку за прошедший день, и все посетители столовой столпились у висевшей в углу черной тарелки.

– Давай сходим в храм, – стесняясь, предложила Варвара Петровна. – Я хочу поставить свечку за упокой папиной души…

Виктор не верил в Бога с детства – пионер, потом комсомолец, – но возражать не стал. Храм был недалеко, маленький, его построили лет сорок назад. В начале тридцатых его закрыли и приспособили под склад зерна, но в 41-м, совсем недавно, открыли снова. Виктор не знал, что при входе в храм нужно снимать шапку, и густо покраснел, когда мать сказала ему об этом.

Внутри храма было тепло и много народу, в том числе и командиров, бойцов. Старый седобородый священник молился о чем-то, и скоро Виктор разобрал слова «об изгнании супостата с родной земли». Мать отлучилась куда-то, а потом протянула сыну тонкую, кривоватую свечку с веревочным фитильком.

– Подержи ее над огнем, а потом поставь, – шепотом попросила она. – Пожалуйста…

– Хорошо, – буркнул Виктор.

Тонкое пламя рванулось вверх. Сбоку мать беззвучно шептала что-то. Никаких молитв Виктор не знал и не хотел знать, поэтому просто стоял, смотрел на огонь и думал об отце, о том, каким он был, через что прошел в лагере (он знал об этом по своему опыту) и что мог чувствовать в последние минуты боя. А потом Виктор почему-то почувствовал себя маленьким, тонким звеном в длинной непрерывной цепочке, где были отец, и дед (Виктор знал, что он был царским подполковником, больше на эту тему в семье не говорили), и прадед, а возможно, и более отдаленные предки. Что может быть ценнее жизни, естественнее желания жить?.. И вот все эти люди бестрепетно соглашались отдать это самое ценное – за Отечество. За свою землю… Сам не зная почему, Виктор сглотнул комок, подступивший к горлу.

Артподготовка длилась четыре часа. Работала корпусная артиллерия, 122-миллиметровые пушки, специально подтянутые на этот участок. Снега на том берегу реки давно не было – все перепахано тяжеленными снарядами. Куроедов поднял голову, всматриваясь из-под маскировочной сетки в небо, – над КП низко прошла тройка штурмовиков, можно было разглядеть хищные горбатые силуэты «Ил-2». Потом еще тройка, еще и еще… До начала атаки оставалось полчаса.

…Разведгруппа под командованием гвардии старшего лейтенанта Шимкевича ушла в тыл противника уже давно. Задание выполнили успешно, но надо ж было нарваться уже в самом конце на колонну немецкой пехоты, выдвигавшейся на передовую! Конечно, сориентировались быстро, ударили огнем по ближайшим рядам, а потом – в лес, благо леса были кругом, веером, чтобы сбить противника с толку. Но немцы оказались ученые, они-то тут сидели уже три года, недавно успешно ликвидировали партизанскую зону и знали каждую кочку, каждый кустик. Лес оказался болотистым, с трех сторон его обходили дороги – смерть, а не лес. В этой холодной, ветвистой смерти и зажали горстку разведчиков фашисты. Сначала пытались взять «на хапок», а нарвавшись на отпор, начали долбать лес минами.

Своих подчиненных Виктор к этому дню уже успел узнать неплохо. Разведрота была укомплектована ребятами, прошедшими огонь и воду. Плюс Шимкевич подобрал еще нескольких справных бойцов из маршевого пополнения – у разведки было негласное право первой отбирать себе новых солдат, да двоих еще забрал из полковой разведки.

Отдельная разведрота была придана дивизии, которой командовал Куроедов. Примерно полсотни бойцов были распределены по двум взводам, одним командовал лейтенант Юра Пряхин, другим – опытный разведчик старшина Сергей Чунихин по прозвищу Чуня. Подчинялась рота непосредственно Куроедову и начальнику дивизионной разведки майору Домбровскому.

Отбор в разведроту был жестким. Со временем Шимкевич убедился в одной простой истине – по внешнему виду человека распознать практически невозможно. Вот прибыло пополнение: вроде и вид у бойца геройский, суровый, и «За отвагу» на гимнастерке, а как ночью ползти к немцам в тыл – словно подменили. Бывало и так, что сходит человек в разведку раза три-четыре и просит перевести в пехоту – не для него это. Проверяли новичков несложно – давали им побыть немного на «нейтралке». Ну а главный показатель доброкачественности разведчика – то, что он не бросит раненого товарища под огнем фрицев. Через два месяца новичок или погибал, или становился профессионалом.

Накануне операции комвзвода Пряхина как раз долбануло осколком на «нейтралке». Его группу и повел Шимкевич. Двадцать бойцов, как обычно, – пять в группе захвата, остальные в группе прикрытия. Перед выходом обговорили все детали. Шли «на работу» с хорошим настроением. Главное – бабу на пути не встретить. Это была основная примета разведчиков.

Правда, уже в лесу, в момент передышки, старшина Кондрат Пилипенко виноватым шепотом признался Шимкевичу:

– Товарищ старший лейтенант, а мы ж таки бабу встретили, когда шли. Чья-то ППЖ была, а чья, не увидел. Она как нас заметила, так сразу в блиндаж шмыг! А смотреть смотрела…

Виктор только зло сплюнул в ответ. Вот и накаркала!.. На фронте несколько групп погибло целиком после встречи с бабой, поэтому всех связисток, санитарок и ППЖ при встрече с идущими в дело разведчиками с глаз долой убирали. И – на тебе!..

– Одно хорошо, – продолжал шептать Пилипенко, – что она смотрела только, а не навстречу попалась. Может, и выкарабкаемся…

Шимкевич промолчал. Выкарабкаются или нет, он не знал, а к постоянной опасности уже давно относился равнодушно. На войне цена жизни – медный грош, и истерику из-за этого поднимали только малодушные.

Группа лежала в болоте, почти сливаясь с ним. На всех немецкие трофейные куртки, очень удобные: с одной стороны «лето-осень», с другой – «зима». Только что закончили подсчет боеприпасов. Запасных дисков к ППШ осталось четыре, гранат – десять, ну и по обойме к ТТ и трофейным пистолетам у каждого было. Если немцы решат навалиться всеми силами, будет туго. Шимкевич знал, что в эту ночь дивизия должна перейти в наступление по всему фронту, но когда?..

Слов красивых своим ребятам – о том, что, мол, будем стоять до последнего и все такое – он не говорил. Им это без надобности. Это в политотделе могут долго и красиво рассказывать о чем хочешь. А в разведке все просто, потому что смерть ежедневно рядом. В болоте лежали молча, тяжело дыша, ощетинившись во все стороны стволами. Немцы только-только закончили долбать минами…

– Потери? – хрипло спросил Виктор.

– Трое убитых, шестеро раненых.

И – словно кто подгадал к этой минуте – далекий, такой знакомый, родной звук, будто маслом по сердцу. Он нарастал, креп, и лица разведчиков расцветали на глазах, будто лежали они не в вонючей луже посреди леса, а на майском лугу… Танки. Наши танки, слыхать по звуку. Началось. А раз началось, значит – спасены…

Огонь на опушке леса возобновился. Но бой явно смещался на восток, теперь немцы, не ожидавшие прорыва советских танков на другой берег реки, отчаянно пытались организовать оборону. И старшина Пилипенко, улыбаясь от уха до уха, уже не шепнул, а в полный голос сказал командиру:

– Товарищ старший лейтенант, а ведь баба-то, считай, и в самом деле нам не попалась на дороге…

…Ночная атака «тридцатьчетверок» была красивой, как на учениях: танковый полк получил как раз две недели назад новые машины с 85-миллиметровыми пушками – песня, а не танк, да еще полк самоходной артиллерии подсобил, тоже «сушки» с 85-ю миллиметрами. Поднимая фонтаны брызг, Т-34 рушились в ледяную воду и ласточками, не гася скорость, выскакивали на том берегу. Немецкую батарею, вооруженную нашими трофейными пушками ЗИС-2 и успевшую подбить два танка, раскатали в блин и рванули дальше, на скорости, отсекая от тылов и без того оглушенную артподготовкой вражескую пехоту. На дивизионном КП без умолку трещал телефон, командиры полков докладывали об успехах. Куроедов вытер вспотевшее лицо какой-то тряпкой, которая когда-то звалась носовым платком. Все!.. Теперь уже пошли вперед, теперь черта с два фрицам тут что-нибудь обломится…

«Как там Витька? – подумал Семен Захарович. – Отлежались где-нибудь или нарвались все-таки?..» И тут же выругал себя за это беспокойство: нельзя никаких поблажек давать парню за то, что он сын погибшего друга. И тут же и упрекнул: да какая ж это поблажка – служба в дивизионной разведке?

Встретились уже под утро, когда тыловые службы подтягивались вслед за наступающими частями дивизии. Бой шел километрах в трех впереди, несколько звеньев «Пе-2», как заведенные, бомбили остатки двух немецких полков, пушкари помогали. Когда Шимкевич вывел свою группу на грязную, размочаленную фрицевскими колесами лесную дорогу, им попался навстречу бравый политотдельский майор. Скривился брезгливо:

– Почему не участвуете в преследовании противника? Там люди гибнут, а вы… Вам нужно быть в авангарде наступления!

С такими типами разговор у Виктора был короткий.

– Спасибо за идею, товарищ майор, я сегодня же предложу комдиву назначить вас командиром нашей роты.

Майор ошеломленно захлопал глазами и отскочил от греха подальше. А за спиной Шимкевича хмыкнул Пилипенко:

– Правильно, товарищ старший лейтенант, мудаков, допустим, учить надо…

За эту операцию Шимкевич через полгода получил «Александра Невского», ребята из его группы – кто «Отвагу», кто ЗБЗ («За боевые заслуги»), кто «Славу» 3-й степени. Гвардии генерал-майор Куроедов за успешный прорыв укрепленной полосы противника был награжден орденом Суворова 3-й степени. И оба они не знали, что бой этот шел в тех самых местах, где в июле 1941-го погиб Владимир Игнатьевич…

Глава шестнадцатая

– Уважаемые гости, попрошу минутку внимания!..

Офицерская столовая притихла. Как-никак, слова просил почетный гость на свадьбе плюс самый старший по званию среди присутствующих – генерал-лейтенант, хоть и в отставке. Семен Захарович Куроедов с трудом встал (после ранения, полученного в июле 44-го под Минском, хромал на левую ногу), поднял рюмку, оглядел присутствующих.

– Я знаю жениха очень давно… Пожалуй, так давно, что и сам не верю в то, как именно давно. Наверное, лет двадцать назад мы с ним были уже друзьями. Я был тогда комиссаром полка, которым командовал отец Вити, а сам Витя – пацаном, который в полку дневал и ночевал…

Виктор Шимкевич и слушал, и не слушал старого друга отца и бывшего командира. Сердце захлебывалось от радости, от волнения. Женя, Женечка, неужели вместе и насовсем, навсегда?.. Как волновался он, впервые явившись к ней не в качестве пациента, а с громадным букетом цветов. На дворе стоял март 44-го, но коль надо – разведчики все найдут. Вот и расстарались. Женя действительно поразилась тогда:

– Боже мой, какая красота… Откуда они?

– Не могу знать, товарищ старший лейтенант медицинской службы! – шутливо щелкнул он каблуками сапог. И тут же смутился: глупо, по-гусарски как-то. – Это вам, – добавил он очень тихо, почему-то глядя себе под ноги. – Спасибо вам за все, Евгения Петровна…

И не заметил тогда от волнения, что Евгения Петровна смотрела на него совсем по-особенному. Ей, хирургу фронтового госпиталя, сразу запал в душу этот ладный, высокий красавец, которого привезли после тяжелейшего ранения.

Вообще-то по негласному правилу разведчиков старались дальше дивизионного медсанбата не отпускать, даже сложные операции делали там. Но досталось Виктору так, что даже комдив возражать не стал: «Немедленно в тыл, самолетом». Собирали его «по кусочкам», и больше всех старалась она, Евгения Петровна Кушлянская, родом из маленького поселка Глуша рядом с Бобруйском. Спасала тяжелораненого разведчика, а оказалось – своего мужа, любимого… Раньше Виктор только слышал о подобных фронтовых историях, а теперь и сам вот оказался в такой.

В один гарнизон удалось попасть только после того, как война закончилась. Оба встретили Победу в Кенигсберге, а потом на базе управления 3-го Белорусского сформировали Барановичский военный округ, и все получилось прекрасно, поскольку служить выпало в родных местах Жени, и до Минска недалеко. И вот теперь оба, красивые, в парадной форме со всеми наградами – у Вити ордена Александра Невского, Отечественной войны обеих степеней, медали «За отвагу» и «За оборону Москвы», а у обоих были «За боевые заслуги», «За взятие Кенигсберга» и «За победу над Германией», – сидели, сияя, во главе праздничного стола, накрытого в столовой гарнизонного Дома офицеров. Свадьба!.. Какое-то нереальное, давно ушедшее слово, о котором в военные годы забыли все напрочь. Так ведь и время уже не военное, пусть голодно, все по карточкам и дров даже и тех не достать, но зато мир, мир, ребята, мир на дворе!..

– …И сегодня я хочу пожелать капитану Виктору Шимкевичу и капитану медицинской службы Евгении Кушлянской, а ныне тоже Шимкевич… – донесся до Виктора голос генерала Куроедова.

– Два капитана! – не выдержал остряк, майор Добронравов. Столовая дружно грохнула.

– …да, двум капитанам хочется пожелать не только долгих лет совместной службы, но и долгих-долгих лет счастливой семейной жизни!

– Ур-ра!!! – дружно отозвались офицеры, вставая.

Встала со всеми и Варвара Петровна, старавшаяся быть на торжестве неприметной, но с почетом усаженная рядом с Куроедовым, вблизи молодых. Она была единственной из родителей на свадьбе, Женин отец, полковник, погиб в 44-м на границе с Румынией, а мать расстреляли фашисты во время оккупации. Женечка сразу понравилась Варваре Петровне – умная, добрая, и горя хлебнула, войну прошла, и медик к тому же… В Бобруйске обе служили в одном госпитале, Женя по штату, а Варвара Петровна вольнонаемной.

– Горько! Горько-о!!! – кричал Добронравов, нюхая водку в рюмке и демонстративно морщась. Когда Виктор поцеловал Женю, то услышал, как зазвенели, соприкасаясь друг с другом, их медали…

И никто на разгоряченной, расшумевшейся свадьбе – уже и столы сдвигали, чтобы плясать, и офицеры обсуждали, с какой именно песни начать, и танцевать ли неодобряемую начальством трофейную «линду», – никто не заметил, как исчез из-за стола генерал-лейтенант Куроедов. Выбрел, сильно хромая, из зала и выбрался на крыльцом, подышать прелым осенним воздухом, подымить, глядя на листву, безмолвно осыпающуюся с берез на только что подметенные солдатами дорожки…

В отставку Семена Захаровича «ушли» с год назад. Формально – по ранению, и действительно, хромал он сильно после того осколка от снаряда, выпущенного одинокой самоходкой «Хуммель», что прорвалась к дивизионному КП. А на самом деле провалилась группа зафронтовых разведчиков, целиком составленная из немецких пленных. Такие группы формировали уже не раз, и работали они хорошо, а эта вот, как на грех, сразу же после выброски целиком перешла на сторону противника, сдала все, что можно, потом были большие потери при наступлении. Начальник разведки дивизии подполковник Домбровский полетел с должности сразу, а Куроедова, только что произведенного в генерал-лейтенанты, «попридержали» до сентября. Пострадал бы и Витя, но его как раз накануне, в августе 44-го, забрала к себе фронтовая разведка; Семен Захарович сильно горевал тогда, что лишается Витьки, а вышло вон как – все, что ни делается, все к лучшему…

Сам он доказывал что-то, писал заявления, ходил на прием к маршалу Тимошенко – все напрасно. Отставка, пенсия в 55 лет. Выбирай любой город Советского Союза. Он тогда плюнул и выбрал Минск – почитай, вся жизнь связана с этим городом, здесь начинал в 1916-м, здесь и помирать придется. Сами-то Куроедовы родом из-под Тулы, но родители Семена Захаровича давно уже умерли, младший брат Анисим затерялся где-то в вихрях Гражданской, сестры – Ефросинья, Алевтина и Евдокия поумирали еще в детстве… Да и родной деревни нет уже, начисто сожгли в войну наши «катюши», когда били по квартировавшим там фрицам.

В Минске Семен Захарович не был с лета 41-го. Тогдашний конец июня помнил он хорошо – горящий от бомб сквер перед Домом Красной Армии, паника на Советской, перегруженные эшелоны на вокзале… Нынешний город узнать было сложно. Вроде как улица, а слева и справа – груды битого кирпича и щебня: бывшие здания. Только окраины сбереглись более-менее, а центр можно было узнать по каким-то чудом уцелевшим ориентирам: Дом правительства, костел рядом с ним, Дом Красной Армии, окружная гостиница, оперный театр, институт физкультуры, Академия наук. По Советской несколько раз в сутки проходил трофейный автобус, скособоченный под тяжестью людей. Вымела война все, что было до нее, подмела страшным железным веником и подгребла в совок. Все, все другое. Семен Захарович внятно не мог сказать себе, что именно все, но чувствовал это кожей. Где он сам – полковой комиссар из 1940-го?.. Шесть лет всего минуло, и нет уже ни комиссаров, ни полковых никаких.

Квартиру ему дали четырехкомнатную, «генеральскую», как говорили в народе. Дом, где была квартира, в основном построили еще до войны, он стоял полукругом на Советской, недалеко от дома-музея 1-го съезда РСДРП. Теперь его достраивали и обновляли пленные немцы. До войны к дому наискосок выходила Красноштандартная улица, но теперь всю планировку делали заново, и перед домом должна была появиться круглая площадь с памятником Победы. Самосвалы рычали под окнами почти круглосуточно.

Первое время Семен Захарович просто волком выл в своей гигантской квартире. Во-первых, совестно – люди в землянках живут, а у него вон какие хоромы, селись хоть сто человек. С трудом, но добился в штабе Минского округа (Белорусский восстановили не сразу, до 4 февраля 1946-го были два округа – Минский и Барановичский), чтобы в квартиру к нему временно подселяли нуждающихся в жилье старших офицеров штаба. А во-вторых, вообще скучно. После войны, кучи забот свалилось вдруг такое спокойствие, что аж тошно. Ну, понятное дело, ОСОАВИАХИМ, лекции в воинских частях, но… не то это. Не то. И иногда, особенно зимними вечерами, когда будущую Круглую площадь заметало сугробами, в которых буксовали «Студебеккеры» и «Виллисы», Куроедов с ужасом понимал, что не знает, зачем он живет…

Смысл вернулся с телефонным звонком. Телефоны были во всех квартирах этого важного дома.

– Генерал-лейтенант Куроедов у аппарата, – привычно произнес Семен Захарович.

– Как важно это звучит… – Варвара Петровна на другом конце провода грустно улыбнулась. – Куда вы пропали, Семен Захарович? Я с трудом отыскала ваш номер через штаб округа. Генеральские не дают кому попало.

– Варвара Петровна?.. – растерянно выдохнул генерал. – П-простите… Простите, пожалуйста, старого болвана… мог бы сам сообразить вас разыскать. Ваше последнее письмо меня нашло уже здесь. И Витя давно не писал…

– Я по Витькиному поводу и звоню, – засмеялась Варвара Петровна. – Он женится. И хочет, чтобы вы были гостем на свадьбе. Но сам не решился звонить, мол, неудобно…

– Вот дурак-то! – рассердился Семен Захарович. – Я ему покажу «неудобно»!.. А на ком он женится, когда свадьба?

…С той свадьбы, сыгранной в офицерской столовой в осеннем Бобруйске 45-го, появился смысл в жизни отставного генерала Куроедова. Грустный, мерцающий и безнадежный, как одинокая свечка, но теплый и ровный. Знала ли Варя?.. Если не знала, то догадывалась. Но между ними словно установилась договоренность: не надо вслух. Оба боялись оскорбить память Володи.

Центральная площадь в Минске появилась недавно, два года назад, когда снесли недобитые немцами старые кварталы напротив Александровского сквера. Теперь она была переполнена народом. Тихо шаркали ноги о мокрый мартовский асфальт. В стороне, прижавшись к ограде сквера, громко, навзрыд, некрасиво рыдала молодая худенькая женщина, ее робко, оглядываясь по сторонам, утешал толстый мужчина в пальто, с портфелем и в шляпе пирожком. Проходившие мимо по проспекту имени Сталина троллейбусы и машины резко снижали скорость. Мрачно, нехорошо фальшивили трубы оркестра у подножия памятника.

Памятник открывали на памяти Виктора, в сентябре 1952-го. Теперь его основание почти скрылось под грудой венков. Серебристые буквы вились по черному крепу, складываясь в слова: «Великому Вождю… Вечная Память…» У подножия, жалко кривя лицо, плакал Кондрат Крапива. И то там, то тут над толпой взлетал в мартовское холодное небо чей-то крик, словно сгусток боли: по умершему? По ушедшей эпохи? По самим себе?..

Они с Женей стояли с краю толпы, глядя на памятник. Виктор погладил рукав шинели жены, смахнул слезу, помимо воли выкатившуюся на щеку. Сталин. Невозможно поверить. Невозможно. Как же мы без него?..

– О чем мысли, товарищ майор медицинской службы? – с трудом заставил себя спросить, чтобы как-то прервать тяжелое молчание.

– О вас, товарищ майор… – Женя скосила на мужа глаза из-под ушанки. – О вашей жизни. О том, что было в ней до 37-го года и после…

Шимкевич вздохнул.

– Ты думаешь, все могло быть иначе? Да, могло. Но никто из нас не знает, как именно могло бы быть.

– Владимир Игнатьевич был виноват? – тихо спросила Женя.

Виктор помотал головой.

– Ни разу не верил в это. И ничуть не жалею, что сказал об этом на построении тогда, в училище… Я не мог поступить иначе. И выяснилось, что был прав. А после того, как его освободили в начале войны… тем более. Чем он мог быть виноват? Тем, что он офицер, защищавший Родину?..

– Царский офицер, – осторожно сказала Женя.

– Да в том-то и дело, Женя, что сначала царский, потом советский. И где та грань, которая все разделяет?.. Все в жизни сложно, понимаешь меня?

Они выбрались из толпы и медленно побрели вниз по проспекту в сторону Круглой площади. Навстречу шли люди с траурными повязками на рукавах, с воем одолевал гору ЗИС-150, кузов которого был завален венками. Какие-то девочки лет восьми весело, стайкой бежали мимо, щебеча о чем-то. «Вы чего смеетесь, когда Сталин умер!» – рявкнул на них высокий седой мужчина. Школьницы испуганно притихли.

К марту 53-го супруги Шимкевичи уже несколько лет как служили в Минске. Мотострелковый полк, в котором Виктор командовал батальоном, дислоцировался далеко за городом, в деревне Уручье, Женин медсанбат – по пути, в деревне Зеленый Луг. Сначала ютились по съемным углам – на Комаровских развилах, Золотой Горке, некоторое время квартировали у Семена Захаровича, который настойчиво уговаривал остаться в его четырехкомнатных хоромах на Круглой площади насовсем. Но все-таки генерала стеснялись. В феврале 1948-го, к тридцатилетию Советской Армии, офицерской семье выделили комнату в большой коммуналке, в специально построенном доме для командного состава БВО, такие дома занимали целый квартал вдоль улицы МОПРа. Внутри квартира была темная, зимой в ней было холодно, несмотря на печи, а летом сыро. Но это было их собственное, настоящее жилье, и они нарадоваться на него не могли. Соседями по дому были хорошие люди, семья майора Скугаревского, служившего в 8-м отделе штаба округа, тоже Виктора. Вместе выходили по утрам на службу из дома; вместе гоняли по коридору на трехколесном велосипеде, а потом пошли в первый класс сын Шимкевичей Игорь и дочь Скугаревских Ляля. Школа была новая, на улице Куйбышева, в двух минутах ходьбы, и как раз в 1954-м снова ввели совместное обучение мальчиков и девочек.

Тот день, когда объявили о смерти Сталина, оба, и Виктор, и Женя, вспоминали потом еще не раз. Почему-то запомнилось: вот они идут вниз по проспекту, пересекают его в том месте, где до войны была Садовая улица, и через недавно заложенный парк 30-летия БССР – ряд тоненьких деревец, – выходят к реке, которую морщит холодный весенний ветер. На другом берегу одиноко кособочился дом-музей I съезда, ворочали длинные шеи краны – строился жилой дом «под шпилем» напротив штаба округа… И оба, и Женя, и Виктор, очень остро чувствовали в этот момент движение Времени, и свою впаянность в это время, и то, что судьбы их неподвластны никому, кроме быстро бегущих облаков в небе, и загадочны, будто последняя серая льдинка в обширной синей луже.

4 июля 1954-го на Круглой площади торжественно открыли памятник Победы. В одиннадцать утра на невысокую красную трибуну справа от монумента поднялись члены правительства БССР и авторы памятника. Открыл митинг председатель Минского горисполкома, потом слово взял первый секретарь обкома КПБ Иван Варвашеня. Он же перерезал красную ленточку. Над толпой колыхались знамена, портреты Хрущева, Маленкова и Булганина…

На церемонии присутствовали Семен Захарович и Варвара Петровна. Стояли рядом. Думали об одном. В почетном карауле застыли с новенькими автоматами АК-47 мальчишки, не знавшие, что такое фронт – им во время войны было по десять. Ну и пусть не узнают, не надо.

Торжественная церемония закончилась, грянул оркестр. Люди толпились у венков, лежавших у подножия памятника, поправляли ленты, читали надписи. День выдался знобкий, время от времени наволакивало серых неприятных облаков, будто дело и не в июле было, мужчины ежились в своих пиджаках, женщины – в платьях. Площадь по кругу осторожно объезжал желто-синий лобастый троллейбус «двойка», следовавший по маршруту вокзал – парк Челюскинцев, из открытых окошек высовывались пассажиры.

– А у меня для вас сюрприз, – серьезно проговорил Семен Захарович, обращаясь к Варваре Петровне. – Только нужно долго ехать на машине, несколько часов. Вы не откажетесь?

– Нет, – улыбнулась Варвара Петровна. – Только позвоню Витьке, а то он волноваться будет.

Ехали молча. Шофер хотел было включить радио, но Куроедов попросил не делать этого. Время от времени он наклонялся к плечу шофера и подсказывал ему дорогу – указатели стояли еще далеко не везде, да и дороги были разбиты, словно не прошло десяти лет после войны.

У ничем не примечательной рощицы бежевая «Победа» встала. Здесь, на северо-востоке Белоруссии, в четырех часах езды от Минска, зной июля не чувствовался, будто какая-то студь исходила из самой земли и узкой, невидной речки, молча несущей свои воды в Двину. Варвара Петровна растерянно оглянулась по сторонам.

– Куда это вы меня завезли?

– Смотрите, – еле слышно выговорил генерал.

Памятник был скромный, простой. Маленький обелиск, чуть выше человеческого роста, из белого камня, с красной звездой наверху. И металлическая табличка: тридцать три буквы, двенадцать цифр. Комбриг Владимир Игнатьевич Шимкевич, 5.7.1891 – 5.7.1941.

«Володя погиб в день своего рождения, – вдруг понял Куроедов. – В пятьдесят… И, конечно, не вспомнил об этом, не до того было».

Варвара Петровна как-то растерянно оглянулась на Семена Захаровича. Потом мелкими шажками приблизилась к могиле, дотронулась пальцами до холодной таблички.

– Жаль, Витьки тут нет… – не сказала, прошелестела она. – Я хочу побыть одна.

…Окопы 41-го давным-давно сровняли с землей во время артподготовки 44-го. А сейчас был июль 54-го. И стоя над берегом речки, все так же куда-то несшей свои легкие воды, как сумасшедший куря, Семен Захарович думал о том, как много всего было в его жизни. Был тот бой в Польше, в 14-м, когда его могли убить. Был снайпер, влепивший пулю в его петлицу в конце 41-го. И была самоходка «Хуммель», выкатившаяся прямо к КП. Был долг, Революция, желание сокрушить все старое, выстроить новое… И что же? Квартира в Минске, «Победа», шофер… И женщина, без которой он не может представить сейчас свою жизнь, о которой не может думать так, потому что это вдова его лучшего друга.

– Семен Захарович! – окликнула его Варвара Петровна.

Он не обернулся. Она подошла к Куроедову, взяла его под руку. Стояли и смотрели на реку.

– Спасибо вам. Я же не знала, где именно Володя… – Она умолкла.

– Я сам не знал. Запрашивал подольский архив… Потом помогли штаб округа и облисполком. А вышло, что он защищал Полоцк. Он же учился здесь, в кадетском…

Она взглянула на него с благодарностью.

– Если бы не вы…

Семен Захарович сильно затянулся папиросой, не глядя на Варвару Петровну. Ветер понес дымное облачко куда-то за реку, в сторону Полоцка.

Глава семнадцатая

Виктор Владимирович как раз дежурил по части, когда командир полка вернулся из штаба округа. Новенький ГАЗ-69 затормозил у крыльца КПП, и по тому, как вышел из вездехода командир, Шимкевич сразу понял: на взводе. Полковник Борецкий до сих пор страдал от контузии, полученной на озере Балатон в марте 45-го, и в минуты сильного волнения двигался дергано, как заводной, да еще багровел от лба к щекам. Виктор встал, оправил гимнастерку, козырнул, приветствуя старшего по званию.

– Товарищ полковник, за время дежурства никаких происшествий в полку не было. Дежурный по части подполковник Шимкевич.

Борецкий зло двинул нижней челюстью.

– Ты в Венгрии был? – спросил почему-то.

– Не пришлось, Павел Сергеевич. Вы же знаете, у меня на фронте другие маршруты были.

– Ну вот и скатаешься. В Будапеште мятеж, выдвигаемся завтра.

Шимкевич ошеломленно перевел дыхание.

– Как мятеж? Они же…

– А вот так. Союзнички, мать их… – Борецкий пустил забористым матерком. – Я их еще по 45-му помню. Каски как у фрицев, только сзади у них еще такая скоба была, чтоб на пояс вешать.

Он, дергаясь, прошелся по дежурке. «А на груди его светилась медаль за город Будапешт, – почему-то всплыли в голове слова популярной песни. – Вот так штука… Год прошел, как подписали Варшавский договор, и уже мятеж». Неужели венгерская армия сама не справится?

– Там у них сверху донизу буржуазные настроения, – словно услышав его мысли, отозвался Борецкий. – Так что на помощь местных особо надеяться нечего. А вот в том, что по нам с крыш будут в спину стрелять, – в этом я почему-то нисколько не сомневаюсь.

– Но ведь мы их от фашистов освободили, – возразил Шимкевич.

– И что? – перекосился полковник. – Ты думаешь, помнят они что-нибудь?.. Ни хрена они не помнят!

Штаб мятежников был в кинотеатре, носившем название «Корвин». Подходы к нему венгры укрепили основательно, как во время войны. Шимкевич быстро распрощался с иллюзией того, что мятеж – это когда десять человек вооружены вилами и топорами. Нет, у мятежников были пулеметы и артиллерия, танки и БТРы, в том числе и трофейные, советские… И бои в городе они вели грамотно, умело, потери в полку с самого начала были большими.

Ноябрь в Будапеште выдался солнечным, но ледяным, а когда налетал ветер с Дуная, так и вовсе зимним. Широкая улица, застроенная с обеих сторон семиэтажными домами конца девятнадцатого века, казалась вымершей. Косо застыл посреди панели догорающий изнутри легковой «Мерседес». Только он и освещал собой улицу. Где-то в отдалении резко ударила танковая пушка, потом еще и еще. Продвигались вперед медленно и осторожно: чуть зазеваешься – нарвешься или на снайпера, или на замаскированный пулемет.

Командование поставило задачу взять «Корвин» к очередной годовщине Октября. Командиром штурмового отряда из пяти сводных рот назначили Шимкевича. Для усиления отряду придали танковый батальон плюс организовали огневую поддержку силами танкового полка 33-й механизированной дивизии. Командир полковой разведки, старший лейтенант Сергей Завидный, вернувшись со своими хлопцами «с работы», доложил: задача сложная, «Корвин» держат две батареи 85-миллиметровых пушек, три Т-34-85, пять зенитно-пулеметных установок КПВ. Гарнизон – примерно триста человек, и боеприпасов у них хватит надолго.

Посовещавшись с худым, хмурым командиром танкового батальона, Виктор Владимирович принял решение направить танки в обход по прилегавшим к «Корвину» переулкам. Начали в 21.00. Несколько БТРов открыли шквальный огонь по окнам кинотеатра, бойцы штурмового отряда под его прикрытием устремились к дверям… Оттуда слитно ударили выстрелы. Хорошо было на войне: сразу слышно, где стучит «швейная машинка» нашего ППШ, а где лает немецкий «Шмайссер». А тут и у наших, и у венгров АК-47, поди разберись тут, у кого дела лучше!

Через минуту Шимкевич и это перестал слышать. Осколком мины задело прямо по каске. Не было ни крови, ни боли, но колокол в голове загудел – будь здоров. Потряс головой, помотал из стороны в сторону – вроде как не тошнит, ну и ладно. Предупредил, чтобы орали ему на ухо во весь голос.

Первую сводную роту венгры отбросили быстро и умело. На асфальте там и сям темнели бугорки тел убитых солдат. Комроты, капитана Погодина, зацепило осколками своей же Ф-1. В темноте то и дело сверкали непонятные одиночные вспышки, словно работали блицы фоторепортеров. А может, и в самом деле работали, надо же НАТОвским газетам дать репортаж о том, как Советы топят в крови мирную Венгрию…

Временно отошли, благо прямо на кинотеатр выходил старый жилой дом – стены капитальные, крепкие, все этажи ребята проверили, засады там не было. Командирский БТР-152 задним ходом, снеся ворота, въехал в подворотную арку. Виктор Владимирович, светя фонариком, склонился над картой центра. Куда теперь?..

– Т-54 рвануло на соседней улице! – проорал в ухо Завидный. – Суки, огнеметами их надо жечь!

– Чего? – крикнул в ответ Шимкевич. – Не слышу ни хрена, громче!

– Он говорит, огнеметы нужны, товарищ подполковник! – гаркнул начальник штаба отряда капитан Станислав Пищик.

Так и орали друг на друга, тыча в карту пальцами. И все трое не видели, как сквозь проходной двор молча, бесшумно, делая друг другу только им понятные знаки, скользит группа венгерских мятежников. И как позицию на чердаке полуразрушенного дома напротив занимает снайпер…

Счастье, что венгры не сообразили сразу зашвырнуть в открытый кузов БТРа гранату. Первым заметил черные тени во дворе Шимкевич и резко, чуть не снеся башку старлею, развернул на них СГМБ. Первая очередь легла ниже, под ноги венграм, те сбавили темп, но тут же рассредоточились, ответили дружным огнем.

– Газуй! – гаркнул Завидный солдату-водителю. Увидев, что тот впал в ступор, вытолкнул его с шоферского места, матерясь завел двигатель. Со свистом рванулся воздух из пробитых пулями задних колес. К бою присоединились офицеры штаба отряда – капитан Пищик и лейтенант Лесовский. Водитель, малость очухавшись, тоже взялся за автомат…

Медленно, как во сне, БТР-152 выполз из подворотни на освещенную огнем пожара улицу. Обстановка здесь изменилась – несколько домов, зажженных то ли нашими танками, то ли шальными снарядами венгерских пушек, дымно пылали, у одного из них обрушилась стена, обнажив внутренность чьей-то квартиры. На тротуаре нутром наружу лежал полный горящих платьев зеркальный шкаф, рядом валялся толстый альбом с фотографиями. Он тоже горел.

– Давайте, давайте, Виктор Владимирович! – орал Завидный, орудуя рулем. – Хрен они нас возьмут!

Это были его последние слова. Пуля снайпера, засевшего в доме напротив, вошла в сонную артерию. Старший лейтенант молча повалился головой на руль. Неуправляемый бронетранспортер подполз к стене дома и уткнулся в нее.

– Ленту готовьте! – крикнул Шимкевич, не оборачиваясь. – Стас, Валя! Слышите меня?..

Ствол СГМБ раскалился от долгой стрельбы. На минуту оглянувшись, Виктор Владимирович увидел офицеров штаба, лежащих на дне бронетранспортера с автоматами в руках. Смерть нашла их на боевом посту, с оружием. Лица капитана Пищика и лейтенанта Лесовского и после смерти были жесткими, нацеленными на бой…

– Товарищ подполковник!

Из-за контузии Шимкевич не сразу услышал солдата-водителя, только увидел, что тот разевает рот.

– Громче!!! – гаркнул в ответ.

– Товарищ подполковник, Я ЖИТЬ ХОЧУ!!!

В глазах солдатика плескался ужас. Автомат он выронил, руки трясутся. Жить, жить… Главный инстинкт, после инстинкта размножения. Это ведь в кино герои умирают красиво, эффектно. И в школе рассказывали, как это прекрасно – умереть за родину… А тут, в БТРе, рядом с тремя трупами, далеко от родного города, в непонятной Венгрии, непонятно за что… Жить хочу!!! Жи-и-ить!!!

Шимкевич заехал солдатику в лицо от души, с размаху. Тот с рыданиями распластался на полу бронетранспортера, жалко, по-жабьи.

– Бери автомат, сволочь!!!

Воспользовавшись заминкой, венгры, улюлюкая во все горло и строча из автоматов, бросились к БТРу. Шимкевич облизал пересохшие губы и снова прильнул к пулемету. Живым он не сдастся, это понятно. Жгло одно: возьмут наши проклятый «Корвин» к утру 7-го или не возьмут?

В это время солдатик с разбитым лицом трясущимися руками подобрал автомат с пола БТРа. Сдаться – единственный шанс уцелеть… Он зажмурился и навел ствол автомата в обтянутую мокрой от пота гимнастеркой спину офицера.

И в этот момент с верхнего этажа дома, у которого стоял советский бронетранспортер, кто-то швырнул в его открытый кузов бутылку с зажигательной смесью. Она разбилась о каску солдата, и тот мгновенно вспыхнул с головы до ног, словно живой факел.

Дикий вой, раздавшийся за его спиной, Шимкевич услышал, несмотря на контузию. Горел водитель, горели тела погибших офицеров, горели деревянные рукояти автоматов, горело все нутро БТРа, и в воздухе уже смрадно, отвратно воняло горелым мясом, паленой пластмассой, деревом и еще чем-то, чего было не разобрать…

Примерно с минуту Шимкевич пытался сбить с водителя пламя, потом понял, что горят его руки, лицо и что на капот БТРа уже вспрыгнул здоровенный венгр с автоматом в руках. Он еще успел дать очередь из пулемета ему по ногам, сомкнуть руки на его горле, и все померкло…

…К вечеру следующего дня 71-й гвардейский танковый полк полковника Литовцева и 104-й гвардейский механизированный полк полковника Янбахтина захватили развалины бывшего городского квартала, где размещался кинотеатр «Корвин». Штаб мятежников был уничтожен. В обугленном остове советского БТР-152 нашли останки трех офицеров и одного солдата. Еще один обгоревший офицер лежал на капоте бронетранспортера, сжав руки на горле мертвого венгра.

Лица офицеров, встретивших ее в кабинете, сразу насторожили Варвару Петровну. Нет, внешне все было вроде как обычно – кабинет в штабе округа, портрет Хрущева на стене, черные телефоны, графин с водой. И офицеров этих она знала – майор Причисленко как-то приглашал ее выступить перед солдатами одной из частей, рассказать о подвиге комбрига Шимкевича, а второй, рослый подполковник с густыми, как щетка, бровями, пару раз попадался ей в ближнем гастрономе, жил, наверное, по соседству. Но встретили ее так предупредительно, с такой вежливостью, что она сразу, с порога спросила утверждающе:

– Что-то не так с Витей?

– Да вы присядьте сначала, Варвара Петровна.

Подполковник быстро подвинул к ней стул. Садиться Варвара Петровна не стала. Сердце сжало сухо, нехорошо.

– Он… ранен, да?

Майор опустил глаза.

– Варвара Петровна, нам… нам больно сообщать вам это… Подполковник Шимкевич… в очень тяжелом состоянии. Он получил сильнейшие ожоги.

Варвара Петровна непонимающе улыбнулась. Гулкая пустота внутри ширилась, росла.

– Как это – ожоги?

Офицеры переглянулись. Подполковник попробовал усадить пожилую женщину, но она не далась.

– Понимаете, он командовал штурмовым отрядом, – быстро, глядя в сторону, заговорил Причисленко, – БТР, в котором он находился, окружили мятежники. Он отстреливался до последнего патрона. А в это время бутылка с зажигательной смесью…

Звучал голос. Потом еще голоса. Застряла в голове фраза «медики делают все возможное». Потом Варвара Петровна обнаружила себя во дворе штаба округа.

– Вас подвезти? – участливо спросил какой-то генерал, стоявший рядом с ЗИМом: наверное, она схватилась за крыло машины рукой, чтобы устоять на ногах…

Она отрицательно покачала головой.

Потом Варвара Петровна поняла, что она на улице Калинина, бредет в сторону проспекта. В спину дул ледяной ветер, навстречу шли люди с елками, ветер трепал большой транспарант «С Новым 1957 годом!», на углу висел плакат новой кинокартины «Карнавальная ночь».

Я – мать. И за что же мне эта безграничная боль?..

Поравнявшись с новеньким зданием телецентра, Варвара Петровна упала…

Игорь Шимкевич вместе с двадцатью другими суворовцами корпел в классе над сочинением на тему «За что я люблю свою Советскую Родину». За окнами училища тихо падал крупный, красивый снег. Преподаватель, капитан Вонаршенко, неслышно расхаживал по классу, время от времени заглядывая в тетрадки и подсказывая что-то.

Суворовское открыли в Минске в 1953-м, после смерти Сталина. Вместе с отцом Игорь был 6 ноября на церемонии вручения училищного знамени, проходившей на площади Парижской Коммуны, перед оперным театром, и с тех пор Суворовское стало его заветной мечтой. В общем, ожидать чего-то другого от сына было бы странно – еще в раннем детстве его любимыми игрушками были награды отца и матери, соседи по дому – офицеры, в классе половина друзей из семей военных, а на довоенные фотографии деда он мог смотреть не отрываясь часами. В 1956-м, окончив четыре класса школы, 11-летний Игорь сдал вступительные экзамены в училище и надел заветную черную форму с красными погонами и шифровкой «МинСВУ».

Отец в тот день устроил для сына настоящий праздник: в парадной для строя форме со всеми наградами – недавно введенный серый двубортный китель, синие брюки, кортик, – принял у Игоря рапорт, а потом снял с себя «Красную Звезду», только что полученную за выслугу 15 лет, и вручил сыну. Восторгу Игоря не было конца, и он не сразу смирился с тем, что орден ему дали все-таки понарошку.

– Ничего, все твои собственные у тебя еще впереди. – Виктор подхватил сына на руки, прижался щекой к красному погону. – Эх, жалко, папа до этого момента не дожил…

А потом отца направили в Венгрию, подавлять контрреволюционный мятеж. Среди суворовцев об этом ходили глухие слухи, напрямую никто ничего не говорил. Игорь, конечно, волновался за папу, но в его возрасте поверить в то, что с отцом может случиться что-то плохое, просто невозможно. Он ведь самый умный, сильный, смелый, красивый… Да и что может случиться на войне с командиром разведроты? Игорь твердо знал, что такие ордена и медали, какие были у отца, никому не давали на фронте даром. А значит, папа всегда побеждал врагов.

Игорь вздохнул, перевел взгляд на белый заоконный мир. Вчера в училище украшали елку, эту честь доверяли только отличникам. В том числе и ему, Шимкевичу. Как осторожно он выбирал из большой картонной коробки с изображением Деда Мороза круглые дутые шары из хрупкого стекла и надевал их на пышные, пахнущие хвоей лапы! Так за что же я люблю свою Советскую Родину?..

Игорь скосил глаза налево, направо. Однокашники старательно сопели, сгорбившись над тетрадками. Коля Кунц, Володя Неумержицкий, Валера Шалай, Вася Петрашко, Левка Марлыкин… Все чего-то ваяют, пишут, соображают…

Суворовец обмакнул перо в чернильницу-непроливашку.

«Я родился уже в послевоенном Минске, но родители много рассказывали мне о Великой Отечественной войне. Мой дедушка, командир полка, геройски погиб под Полоцком в июле 1941 года, был награжден посмертно орденом Ленина. Другой мой дедушка погиб в 1944 году на границе с Румынией. Мой папа командовал на войне разведротой, был награжден орденами Александра Невского, Отечественной войны обеих степеней, медалями. Мама служила в медсанбате, была награждена медалями. Это – только история моей семьи, но таких историй в нашей стране сотни и тысячи. Из них и складывается общая история нашей Советской Родины, которую мы отстояли от проклятых фашистов…»

Стук в дверь был совсем негромким, но услышал его весь класс. Сразу повернули головы, кое-кто вовсе перестал писать. Преподаватель, нахмурившись, подошел к двери и, приоткрыв ее, обменялся с кем-то парой негромких фраз. Потом повернулся к классу.

– Суворовец Шимкевич.

– Я, – отозвался Игорь, вставая.

– Выйди на минуту из класса. К тебе мать, – добавил Вонаршенко против ожидания не рассерженно, а, наоборот, мягко.

Мама в ушанке и шинели стояла в коридоре. На погонах майора медицинской службы блестели капельки воды. «Снег растаял», – мельком подумал Игорь. У мамы было странное, какое-то застывшее лицо.

– Мам, ты чего?..

Проходивший мимо по коридору суворовец вежливо козырнул матери, но она не ответила на приветствие.

– Знаешь… а нашего папу в Венгрии тяжело ранили. Очень тяжело. Может быть, он…

Маленький мальчик внутри Игоря тут же закричал, заплакал, побежал куда глаза глядят, чтобы не слышать этих невыносимых слов. Но второй Игорь, взрослый, шагнул к растерянной матери и обнял ее, и глаза у него были сухими.

– Мам… Держись, мам. Мы обязательно со всем справимся. И папа выздоровеет. Ты веришь мне?..

…И годы спустя Игорь помнил эту сцену в коридоре Суворовского так, как будто она была вчера. А Евгения Петровна не раз признавалась сыну в том, что только его поддержка помогла ей тогда не сорваться. Ведь судьба семьи – свекрови, перенесшей тяжелый инсульт, и сына – зависела от нее.

Первую операцию Виктору Владимировичу сделали еще в Будапеште. Вторую, третью и четвертую – в Москве, куда его доставили самолетом. А потом был Главный военный клинический госпиталь, долгий ужас ожогового отделения, закончившийся только через год. Все это время рядом с ним была Женя. В марте 1958-го, в кабинете главврача, он впервые взглянул на себя в зеркало… и не узнал.

– Мы сделали все, что могли, – тихо проговорил генерал-лейтенант медицинской службы. – Возможно, в первое время будут некомфортные ощущения…

Когда Шимкевич вышел из кабинета в коридор, его колотило. Женя, ждавшая у окна, встревоженно повернулась к нему.

– Зачем я тебе нужен такой? – задыхаясь, едва выговорил Виктор. – Я же урод! ПОНИМАЕШЬ, Я УРОД!!!

Он выкрикнул это на весь коридор. Двое врачей, тихо беседовавших о чем-то в углу, обернулись. Женя взяла мужа под руку.

– Глупыш… Ну неужели ты думаешь, что я выходила за тебя из-за твоей ослепительной красоты? – Она с улыбкой покачала головой. – Ты нужен мне, нужен Игорьку, нужен маме…

– А служба?.. – Боль внутри оседала, но Виктор еще не мог смириться со своей новой внешностью. – Теперь же все, отставка вчистую! Куда я подамся? Что я умею делать?..

– Не паникуй раньше времени, пожалуйста. Все наладится, вот увидишь.

И действительно увидел. 15 апреля 1958-го на торжественном собрании в минском Доме офицеров командующий БВО маршал Тимошенко вручил Виктору Владимировичу орден Красного Знамени. Службу в полку с ожогами такой степени продолжать действительно было нельзя, но напрасно Шимкевич думал, что теперь он окажется без работы: на третий же день его пригласил к себе начальник Минского Суворовского военного училища полковник Петр Родионович Саенко.

Шагая по улице Горького вдоль трамвайной линии, глядя на вырастающее впереди здание училища, Виктор Владимирович задумчиво улыбался. Сколько всего связано с этим домом, для него родным в прямом смысле слова!.. Здесь, в его стенах, он появился на свет в 1917-м, здесь учился до войны, отсюда забрал его «черный ворон» в 1937-м… И вот все прошло, и дом уже совсем другой, не приземистая двухэтажка, а подросший в высоту, украшенный барельефами по фасаду солидный дворец, который занимает отныне Минское Суворовское. Навстречу как раз попалась пара мальчишек в черных суворовских мундирах и красных погонах, они четко козырнули Шимкевичу, и он уловил восторженный блеск в глазах мальчишек, скосивших глаза на орденские планки на его груди…

Начальник училища занимал тот же кабинет, что и Алехин в 1937-м. Только портрет на стене был другой, Хрущев вместо Сталина, да мебель обновили. Саенко вышел из-за стола, подал Шимкевичу руку, пригласил сесть. Сам заварил чай, придвинул гостю вазочку с печеньем.

– Виктор Владимирович, – заговорил Саенко, – я знаю, что после недавних ранений вы уже не в состоянии нести строевую службу. А на пенсию вам в сорок один год идти как-то не пристало. Так вот… – начальник училища отхлебнул чаю, – …не хотите ли вернуться в родные стены, которые, как в пословице говорится, помогают?

– В смысле? – недоуменно переспросил Шимкевич.

– Нам нужны офицеры-воспитатели. А квалифицированных кадров не хватает. Опыта работы с людьми у вас более чем достаточно, да и сын под присмотром будет. Так сказать, офицерская династия. – Петр Родионович прищурился. – А? Согласны?..

Так у Виктора Владимировича появилось новое место службы. Получилось даже вовремя, потому что полк, в котором он служил, в конце 1958-го попал под общее хрущевское сокращение, заслуженных офицеров вышвырнули из армии без пенсий, а он, как и раньше, чувствовал себя востребованным. Коллектив в училище был дружный, спаянный, в прошлом все боевые офицеры. Особенно теплые отношения сложились с начальником учебного отдела подполковником Сергеем Мясоедовым и замом по строевой части подполковником Федором Асмоловым. Да и суворовцы смотрели на шрамы, исполосовавшие лицо Шимкевича, с неподдельным почтением.

Варвара Петровна окончательно отлежалась только к 1959-му. Последствия инсульта были тяжелыми, отнялась правая половина тела, и Женя отчаянно хлопотала по своей медицинской линии, чтобы свекровь перевели в Москву – ведь там тогда находился на лечении Виктор. Но вмешался Семен Захарович Куроедов: твердо разъяснил Жене, чтобы занималась мужем, а о Варваре Петровне позаботится он. И позаботился: устроил ее в госпиталь БВО, навещал ежедневно, возил за город на «Победе» дышать воздухом, а когда к ней вернулись речь и возможность двигаться, выводил на тихие прогулки в парк имени 30-летия БССР. Здесь как раз снесли последние деревянные дома, сделали красивую бетонную набережную, высадили деревья, вовсю строился двухэтажный музей Янки Купалы. И почти ежедневно можно было видеть среди молодых деревьев тихо бредущую куда-то пожилую пару – седоусый мужчина с военной выправкой да опавшая, с поникшими плечами женщина, когда-то красавица, а теперь, что называется, со следами былой красоты… Где они прежние – юная барышня, невеста молодого офицера, и солдат-большевик, член полкового комитета?..

Однажды Варвара Петровна привела Куроедова на Военное кладбище. Постояли у могилы Якуба Коласа, – три года прошло, как его хоронил весь Минск, – а потом Варвара Петровна подвела генерала к ничем не примечательному железному кресту, уже заржавевшему от дождей. На надгробии были свежие цветы.

– О.Евлогий, – негромко прочел Куроедов надпись на старой табличке, – 5.7.1884 – 9.11.1924. Священник какой-то, что ли?

Варвара Петровна грустно улыбнулась.

– Он венчал нас с Володей в семнадцатом. Здесь, в этом храме. А когда умирал, сказал, что видит в нас вечный огонь. Володя не понял тогда, переспрашивал. Да и я толком не поняла…

– И что это значило?

Варвара Петровна замолчала. Ее лицо, после инсульта слегка перекошенное налево, приняло страдальческое выражение.

– Не знаю… – почти прошептала она. – Тогда мне казалось, что это огонек нашей с Володей любви. А сейчас… – Она серьезно взглянула на Куроедова. – Вы не будете смеяться?

Он покачал головой.

– Сейчас мне кажется, что это тонкая… неразрывная нить, которая тянется из глубины времени. Ну… не знаю, как объяснить. – Она оглянулась, указала на старую могилу какого-то генерала, наклонилась, прочла надпись на могиле: Жиржинский, Эдуард Викентьевич, умер в 1892 году. – Понимаете, мы привыкли к тому, что он царский сатрап, гнал солдат на смерть. Но ведь он… воевал за Родину. Присягал. И был верным присяге, выполнял приказы. Потом пришли те, кто объявили его врагом. Но они тоже защищали Родину и были верны ей. И новые поколения… Вот Володя, потом Витька, теперь Игорек… Я уверена, что и у Игорька будет сын, и он тоже выберет верность присяге, погоны, Родину… И вот эта нитка… она вроде как очень тонкая, а на самом деле тянется Бог весть откуда. Вот что имел в виду отец Евлогий под вечным огнем. Потому что всегда будут люди, которые думают о деньгах, о квартире…

– Ну, это скоро закончится, – перебил Куроедов, – когда будет коммунизм, деньги отменят. И мещанство в людях тоже уйдет.

– Вы думаете? – грустно улыбнулась Варвара Петровна. – А помните, как все надеялись на это в семнадцатом? Деньги, квартиры, автомобили, карьера – все это казалось такой пошлостью, дрянью. И все это самым прекрасным образом вернулось обратно. Но я не об этом. Я о том, что вся дрянь и пошлость свойственны человеку всегда, где бы они ни жил, в СССР или другой стране. Но всегда будут и другие люди. Их мало, но они выберут не деньги, не пошлость, а честь и долг. И если понадобится, выйдут и закроют Родину своим телом, не спрашивая, зачем, почему, сколько за это платят… Вот это… вечный огонь.

Пожилая женщина замолчала. Молчал и Куроедов. Где-то в глубине кладбища томительно, протяжно застонала кукушка.

Глава восемнадцатая

«Непобедимая и легендарная, в боях познавшая радость побед, тебе, любимая, родная армия, шлет наша Родина песню-привет…»

Четкие, словно высеченные из гранита, и вместе с тем упругие ритмы старого, написанного еще в 1943-м марша бились о стены окружавших Центральную площадь домов. Оркестр играл без передышки, «Прощание Славянки» сменялось новыми песнями, еще какие-то марши Игорь Шимкевич вовсе не узнавал, но подсознательно помнил, а значит – они были всегда, и всегда проходили под них в парадном строю такие же, как он, юные офицеры, затянутые в мундиры цвета морской волны с золотыми погонами. Летнее солнце ослепительно вспыхивало на меди труб. И грохот, грохот сотен сапог по асфальту… Справа, над Купаловским сквером, вырастала гранитная трибуна, где стояли принимающие парад руководители БССР. А впереди – плавный изгиб Ленинского проспекта вниз, к цирку, к площади Победы, и дальше, дальше, бесконечно как сама жизнь…

Это был первый парад лейтенанта Игоря Викторовича Шимкевича во время его службы в БВО и, как все первое, он запомнился навсегда. Радость, захлестывавшая его изнутри, была такой сильной, что после, вспоминая свои ощущения, он даже посмеивался над собой. И зря – все ощущения молодости прекрасны. Когда еще будет в нас столько силы, дерзости, отваги, умения решать любые проблемы, желания изменить мир?.. И любви сразу ко всему – к яркому небу над родным Минском, к людям, стоящим на гранитной трибуне, к верному училищному другу Коле Сахновскому, что чеканил шаг правее, к родителям, любовавшимся сыном в толпе горожан, и, главное, к той Единственной, ради которой стоит жить на свете?.. Она была непонятно где, наверное, на тротуаре у Дворца профсоюзов, а может, и ниже, но Игорь знал, что Света сейчас ищет его глазами в рядах. И найдет обязательно. И уже не отведет взгляд больших карих глаз…

– Счет! И-и-и… раз!!!

«Коробка» парадного расчета поравнялась с трибуной. Повинуясь команде, Игорь четко повернул голову направо, то же движение сделал Сахновский, и теперь Шимкевич видел чеканный, орлиный профиль друга. Познакомились еще в Суворовском, Коля приехал в Минск из Ленинграда – его отца, инженер-подполковника, перевели в БВО. Оказалось, земляки – Коля родился в Полоцке. Съездили туда на каникулах, и Игорь сразу влюбился в этот маленький, удивительный город над Двиной. А быстрый на шутку, подвижный Коля стал его лучшим другом. Вместе чеканили шаг на первомайском параде 1962-го, памятном всем суворовцам тех лет (погода была жутчайшая, шел снег с дождем, мальчишки мерзли в своих мундирах, и когда двинулись по проспекту, минчане усыпали их путь цветами). Вместе выпустились из Суворовского в 1963-м, вместе сдавали экзамены на военного переводчика. Вместе прикрутили алый погон родного училища с внутренней стороны кителя к «крабу» – знаку об окончании «кадетки». Вместе подали документы в Московское высшее общевойсковое командное училище имени Верховного Совета РСФСР, вместе поступили. И вместе вернулись в Белоруссию, командирами взводов в мотострелковый полк, дислоцированный недалеко от Минска.

После парада Игорь долго искал родителей. День освобождения города, 3 июля, в Минске всегда отмечался торжественно. В скверах, парках, на улицах – толпы народа, ветераны, отец и мать затерялись в этой толпе. Наконец нашлись – на углу проспекта и Октябрьской, у входа в парк, где недавно появился величественный памятник Янке Купале. И отец, и мать были в парадной форме с наградами. Как всегда, когда отец волновался или был чем-то доволен, шрамы у него на лице белели.

– Ну как ты? – только и спросил, а сам притянул к себе сильными пальцами, проехался рукой по стриженому затылку.

– Ну пап… – смущенно высвободился Игорь и тут же решил сгладить неловкость шуткой: – Ощущения отличные, товарищ полковник! Так бы всю жизнь и промаршировал.

– Болтун! – махнула рукой мама. – Иди лучше со Светой поздоровайся. Она в сторонке стоит, нас стесняется…

«Света? – ошеломленно подумал Игорь. – А откуда они…» Нет, вообще-то он собирался знакомить ее с родителями, но уж совершенно точно не сегодня.

– Ага, запаниковал? – рассмеялся Виктор Владимирович. – Ее толпой к нам прибило. И когда вы проходили мимо, она так кричала: «Игорь, Игорь!..», что не понять, в чем дело, было просто невозможно. Так и познакомились. Давай, давай, – поощрил он сына, видя, что тот смущается. – Веди свою даму к нам да пойдем где-нибудь пообедаем вместе, отметим праздник…

Игорь смятенно улыбнулся родителям и на подгибающихся ногах – и куда девалась парадная уверенность? – двинулся к Свете, стоящей в сторонке, у ограды парка. К ней как раз подошел какой-то хлыщ в модных клешах, с длинными волосами а-ля «Битлз», но Игорь так грозно на него взглянул, что хлыщ пробормотал «Сорри» и испарился так же, как и возник.

– Привет. Так вы уже познакомились?..

– Привет. – Она улыбнулась. – Да, мы случайно оказались рядом на тротуаре… И они первые заговорили со мной. – Света коснулась пальцами его погона. – Какой же ты красивый…

– Это не я, это летняя парадная для строя, – усмехнулся Игорь. – Родители предлагают пойти куда-нибудь отметить праздник. Пойдем, а?..

Праздник отметили в том же ресторане «Журавинка», в котором полгода спустя играли свадьбу. Все было, как полагается, – черная «Чайка» с золотыми кольцами на крыше, цветы к Вечному огню на площади Победы (его зажгли 3 июля 1961-го), длинный, с воспоминаниями тост Виктора Владимировича и шутливый, со стихами тост Коли Сахновского, танцы под местный ВИА… И укромные, в уголках глаз, слезы Евгении Петровны – ведь сын получил назначение не куда-нибудь, а в далекую Монголию. А вдруг будет война с Китаем?.. Напали же они на Даманский полуостров. Господи, давно ли он был суворовцем, бегал в черной шинельке с красными погонами? Давно ли приходил в увольнение курсантом?..

Накануне отъезда пришли попрощаться с Варварой Петровной. Бабушка уже не вставала, но ум сохранила ясный, память четкую. Сухими старческими пальцами гладила руку внука и силилась улыбаться запавшим морщинистым ртом.

– И сколько туда поездом?

– Зачем поездом? – неуклюже улыбнулся Игорь. – Мы самолетом летим.

– Ах да, самолетом… – Варвара Петровна протянула руку к книжной полке у себя в изголовье. – Подай мне, пожалуйста, вон тот толстый синий альбом. Спасибо.

Она медленно листала коричневые плотные страницы. Выцветшие фотографии, зажатые полукруглыми уголками, – юные прекрасные лица, вся жизнь, ушедшая и вечно живая, вся с ней…

– Я хочу, чтобы эта карточка была с тобой… – Варвара Петровна медленно, с усилием вынула из альбома небольшую твердую фотографию, протянула внуку. – Это…

– …дедушка? – изумленно произнес Игорь, разглядывая карточку. – Но… эта фотография всегда с тобой, я же помню это с детства…

– А теперь она твоя, – твердо проговорила Варвара Петровна. – Пожалуйста, храни ее… и знай, что дедушкин вечный огонь продолжится… Хорошо?

– Хорошо, – ничего не понимая, кивнул Игорь. – Спасибо, бабушка.

Он чмокнул Варвару Петровну в сухую щеку. А бабка перекрестила его тонким, неуловимым движением…

В подробностях карточку рассмотрели со Светой уже в самолете. Летели в огромном «Ту-114», международный маршрут Москва – Чита – Улан-Батор был полупуст – не больше двадцати пассажиров в салоне. Часовые пояса смещались вместе с самолетом, поэтому все девять часов за иллюминаторами стояла тьма. Сахновский (назначение лейтенанты получили вместе) дрых на заднем ряду, храпел на весь салон.

– Красивый какой… – тихонько проговорила Света, рассматривая фотографию. – Сколько здесь ему лет?

– Столько же, сколько мне сейчас. И звездочек на погонах столько же. Только шашки у меня нет, – вздохнул Игорь.

– Он, кстати, похож на тебя, – заметила жена, прижавшись к плечу мужа. – Глаза похожи, губы и нос.

– Тогда уж я на него похож, – усмехнулся Игорь. – Бабушка этот снимок очень берегла, даже в руки мне его не давала в детстве. Говорила, что это все, что осталось от ее жизни до революции.

И оба замолчали, вглядываясь в фотоснимок, сделанный в невообразимом для них 1913-м. Владимир Игнатьевич, тоненький, будто весь стремящийся вверх, в парадном мундире с пристяжными лацканами, крепко сжимал в руках эфес шашки и пристально смотрел в объектив виленского фотографа, не зная о том, что ждет его впереди, еще ничего не зная…

В истории каждой семьи бывают взлеты и падения, периоды, когда все у всех идет хорошо и наоборот – когда все начинает разваливаться. И сама семья, как организм, стареет или молодеет, преодолевает болезни и отчаивается, выравнивает свою жизнь и заново ее строит. И зачастую ничего не зависит при этом ни от желаний, ни от стремлений самих членов семьи. Ее может продуть насквозь ветер времени, перемен, охвативших страну, или нечто необъяснимое, то, что сами уцелевшие члены семьи, собравшись в кружок, потом не смогут внятно истолковать.

В семье Шимкевичей, выстоявшей под ударами Великой войны, революции, 1937 года, второй Великой войны, 1956 года, такой недобрый надлом наметился в первой половине 1970-х. Слегла Варвара Петровна – сказались последствия старого инсульта, да и возраст уже был более чем почтенный. Уехали в Монголию Игорь со Светой. Служили даже не в Улан-Баторе, а в Чойбалсане, в глуши. Правда, рожать Света прилетела в Минск, на этом настояли ее родители. В марте 1975-го на свет появился мальчик, которого назвали Володей, в память Владимира Игнатьевича. А через год, переходя улицу Кнорина – спешила в аптеку и поскользнулась на обледеневшей мостовой, – погибла Евгения Петровна: водитель 408-го «Москвича» был пьян. И эта нелепая, безвременная смерть словно вынула из семьи какой-то внутренний стержень. Через месяц после гибели невестки, в апреле 1976-го, умерла 83-летняя Варвара Петровна. В завещании она просила похоронить ее рядом с Владимиром Игнатьевичем, и тут помог Куроедов – какими-то своими старыми связями отставной генерал раздобыл нужные разрешения, организовал автобус и машины из Минска. Выехали на рассвете, колонной. Виктор Владимирович, разом поседевший после недавней гибели жены, сидел рядом с гробом матери, рядом с ним качался на сиденье усохшийся, маленький Семен Захарович…

Куроедов с годами стал словно необходимой частью дома Шимкевичей. Еженедельно старенький генерал приходил в квартиру, которую Виктор Владимирович получил после выхода в отставку (начальник Суворовского расстарался, Шимкевичу предоставили трехкомнатные хоромы улучшенной планировки в восьмиэтажке на площади Калинина, как раз над открывшимся осенью 1963-го магазином «Тысяча мелочей»). Семен Захарович сидел с неподвижной, немощной Варварой Петровной, ласково гладил ее руку, о чем-то с ней разговаривал неслышным, похожим на шелест падающих листьев голосом. Иногда они вместе смотрели телевизор – старенький, купленный еще в 1959-м «Беларусь-5». Им не мешали. Все в семье понимали, что и Куроедову, и Варваре Петровне нужно это тихое странное общение. Потом он пил чай на кухне вместе с хозяевами дома, силился говорить с ними о политике, но видно было, что в настоящем он мало что понимает, и фамилии Киссинджера и Брандта упоминает бессознательно, видно, услышал их по радио или в программе «Время».

Когда вышел на экраны фильм «Офицеры», Виктор Владимирович, посмеиваясь, сказал жене, что история главных героев будто списана с Куроедова и Варвары Петровны. Только в фильме все живы, как это и должно быть в фильмах… Но Евгения Петровна почему-то рассердилась на это сравнение, даже руку вырвала из-под локтя мужа (шли по проспекту напротив Академии наук, Шимкевич это точно помнил):

– Дурак. Фильм, конечно, хороший, но сравнивать придуманное с жизнью… Додумался же, а…

– Да ты чего, Жень? – обескураженно заоправдывался Виктор Владимирович. – Похоже ведь, правда… И ничего такого я не имел в виду…

А теперь, качаясь рядом с Куроедовым на холодном клеенчатом сиденье, вдыхая острый, мокрый запах цветов возле гроба, полковник в отставке Шимкевич думал о том, что Женя была все-таки неправа и что фильм «Офицеры» действительно о Куроедове и Варваре Петровне. А еще он вспоминал о том, как молодой, красивый комиссар полка приходил к ним в гости, и они ехали все вместе куда-нибудь за город – отец, мать, Куроедов и мальчик Витя, влюбленный во все военное. Отец погиб в 41-м, мать умерла три дня назад, Куроедову восемьдесят два, и где же тот мальчик Витя, который мечтал умереть в бою за счастье мирового пролетариата?..

Речей над гробом не говорили. Первым бросил горсть земли в могилу Виктор Владимирович. Когда грузились в автобусы, чтобы ехать на поминки в Полоцк, хватились Куроедова. Старенький генерал, сгорбившись, стоял над свежей могилой.

– Семен Захарович, – негромко окликнул его Шимкевич.

Куроедов обернулся на голос.

– Пора и мне за ней… Жалко, не верю в богов и чертей, а то бы обязательно ждал встречи с Володей и Варей снова.

Виктор Владимирович неловко умолк. Обнял генерала за плечи и повел к автобусу. Шли, почти равные в царстве старости – 59 лет и 82…

Через полтора года службы в Монголии Игорю и Коле Сахновскому одновременно дали перевод из Чойбалсана в Улан-Батор. После барака, кишевшего насекомыми, однокомнатная квартирка в «хрущевке» окнами на автопарк казалась раем. Кстати, с бараком этим была связана смешная история: маленький Вовка настолько привык к обилию клопов и тараканов в доме, что в Минске, войдя в квартиру, первым делом поинтересовался у деда: «Клопы есть? Тараканы есть?» Виктора Владимировича тогда чуть удар не хватил – о чем это внук, какие клопы?!..

Конечно, служба в Монголии – не сахар. Расквартированную там 39-ю армию офицеры между собой в шутку называли «смертницей» – в случае чего ей первой предстояло принять на себя удар китайских войск. На зиму семьи отправляли в Союз, и тогда наступала настоящая монгольская офицерская скука. Преферанс и водка, как тут еще развлечешься?.. Многие заводили домашних зверей, у Игоря это был кот – серый, ленивый, по имени Тоша, а Сахновский обзавелся лопоухой псиной. Одна радость была – когда приходил из Союза эшелон со свежей картошкой (в Монголии ее не водилось в принципе). Тут уж все забывали про водку и карты, в дело шли все рецепты, озвученные еще в «Девчатах» Тосей Кислицыной, – картошка жареная, отварная, пюре, картофель фри, картофель пай, котлеты картофельные, пирожки с картошкой… Разговлялись картошкой примерно неделю, потом надоедало. Игорю и Коле, как белорусам, доверяли драники, рецепт у них потом переписывали сослуживцы из разных частей Союза.

Ну а когда приезжали Света с Вовкой – был праздник. Гуляли по Улан-Батору, ездили в степи, окружающие город, на речку Керулен. Игорь рассказывал о том, что в пустыне до сих пор можно увидеть подбитые японские танки, стоящие там еще с 45-го. Света ежилась, вздрагивала под порывами ветра. В руках она держала кота (Тоша так орал, что пришлось его взять с собой).

– Странно, – проговорила Света, глядя перед собой. – Мы с тобой как на краю земли сейчас… Даже не верится, что где-то есть Минск.

– Мне он часто снится. Помнишь наш любимый кусочек?.. По Парковой магистрали, вверх на площадь Свободы, потом по Ленина на проспект, налево и на Центральную…

– Так грустно гулять по нему без тебя… – Света со вздохом прижалась щекой к погону мужа, укололась о звездочку, тихо ойкнула и засмеялась. Кот в ее руках дернулся и заехал лапой Игорю по уху.

– Дурак усатый! – рассердился Игорь и несильно ударил Тошу по носу.

После смерти жены и матери Минск для Виктора Владимировича опустел. Конечно, оставались старые сослуживцы, всегда ласково привечали его в Суворовском, которому он отдал почти семь лет (многие выпускники навещали его), но возвращаться в пустую квартиру на площади Калинина было невыносимо. Да и сам город менялся. Больше не грохотали по улице Горького трамваи – линию, проходившую под окнами Суворовского, сняли в 67-м, – разрушили старую Немигу, и вместо привычной путаницы переулочков Татарского предместья протянулся прямой, как стрела, бульвар Парковой магистрали.

Все изменил перевод, который в октябре 77-го получил Игорь – из Монголии в Ригу, в ПрибВО. Квартиры им со Светой пока не давали, и Виктор Владимирович решил помочь сыну. С его помощью дал объявление в газете «Ригас Баллс», и через месяц все устроилось как нельзя лучше – трехкомнатная в центре Минска на трехкомнатную в центре Риги, на улице Маркса. Дом был, правда, старый, постройки 1910 года, но очень красивый – пятиэтажка в стиле «модерн», и квартира просторная, старинная, с кафельными печами. Сразу нашлось и дело – работа в Кировском райкоме ДОСААФ. А главное, дома ждали родные – Игорь, Света, внучок Володька, любимец деда, очень похожий на него самого в детстве – такой же лобастый, крепенький. Любимой игрой для него было – снять китель деда, висевший в шкафу, набросить себе на плечи и, сутулясь под тяжестью наград, подковылять к зеркалу. Гуляли вместе по Риге, дед водил Володьку в парк Зиедоня – несколько кварталов от их дома, – брал для внука трехколесный велосипед на резиновых колесах (в залог нужно было оставлять паспорт или часы), и в эти немудреные минуты, глядя на то, как внук нарезает круги на велосипеде, слушая шелест фонтанных струй, любуясь старыми домами вокруг, Виктор Владимирович ловил себя на том, что все-таки, как это ни странно, счастлив…

К новому укладу жизни Шимкевичи приспособились довольно быстро. Единственное, что доставляло неудобства, так это местные нравы. В отличие от Минска, в Риге не было принято запросто общаться с соседями, люди здесь просто корректно, прохладно здоровались, встречаясь на лестнице. В старых рижских кварталах не было таких дворов, как в Минске, – в узком темном колодце, зажатом между стенами, не порезвиться детям, не посидеть старикам на лавочке, а подъезды домов выходят прямо на тротуар. Так что подружиться ни с кем не удавалось, из гостей у Шимкевичей постоянно бывал только Коля Сахновский, служивший в одной части с Игорем. Семьей Коля пока не обзавелся, холостяковал.

В Белоруссии Шимкевич бывал теперь нечасто, и поводы для поездок были грустные. Пару раз ездил на могилу отца и матери. А в холодном, стылом октябре 1980-го умер Куроедов, и Виктор Владимирович помогал разбирать вещи в его огромной опустевшей квартире, а потом продавать старую, проржавевшую насквозь «Победу». Хоронили генерала на Московском кладбище. Стоя у могилы, Шимкевич думал о том, что сам Семен Захарович, конечно, хотел бы быть погребенным рядом с Владимиром Игнатьевичем и Варварой Петровной. Но кто будет это учитывать, когда по статусу генералу положен парадный погост?..

Осенью в Риге, как обычно, зарядили дожди, с Даугавы все время дул резкий пронизывающий ветер. Вернувшись домой из булочной – был октябрьский вечер, Володька ушел заниматься по математике с репетитором, а Света задерживалась на работе, на профсоюзном собрании, – Виктор Владимирович пристроил под вешалку мокрый зонт, разулся, снял шляпу. В кухне горел свет, значит, Игорь дома. И точно, он боком сидел у кухонного стола, привалившись спиной к кафельной печке. Глаза сына хмельно блестели, на столе стояла початая бутылка водки. Это было настолько непохоже на Игоря, что Шимкевич-старший несколько секунд ошеломленно глотал воздух ртом, стоя на пороге кухни.

– Пап… – Игорь попытался привстать, и Виктор Владимирович увидел, что сын пьян. – Посиди со мной…

Отец, жестко сжав губы, ударил ладонью по столу.

– Дрянь!

– Не надо, пап, – поморщился Игорь. – Ты же еще не знаешь, в чем дело…

– Мне это неинтересно. Мне интересно, почему мой сын пьет на кухне, даже не удосужившись снять китель…

– Ты на фронте перед тем, как выпить, снимал все, что можно?

Виктор Владимирович умолк, тяжело опустился на табуретку. Игорь криво усмехнулся.

– Меня отправляют в Афганистан, – тихо проговорил он. – Вызвали сегодня… и обрадовали. Хорошо, что Светы и Володьки нет дома… – Капитан Шимкевич поднял глаза на полковника в отставке Шимкевича. – Ты меня понимаешь, пап?

Виктор Владимирович молча придвинул бутылку к себе, налил стопку. Чокнулся с сыном, выпил.

– Знаешь, не буду тебе врать… – тихо проговорил он, – я очень боялся этого. Я все понимаю, но… боялся.

– А у меня в последнее время то же самое было, – не слушая, кивнул Игорь. – Сны разные… Светка тоже что-то чувствовала, муть всякую. И вот… пришло. Интернациональный долг платежом красен, – ухмыльнулся он.

Виктор Владимирович крепко потер лицо ладонями. Голова сразу загудела от водки, вихрь мыслей, поднявшихся, словно ворох сухих листьев с земли, осел, чуть прибился…

– Страшно, – услышал он голос сына. – Тебе было страшно на фронте? В Венгрии?..

– Страшно – это хорошо. Значит, нормальный… – Отец тяжело вздохнул. – Иди ложись. Сними форму и ложись. Скоро Света вернется, Вовка. Нужно будет их подготовить. А тебе сейчас лучше всего полежать, поверь мне. Привести голову в порядок. Когда приведешь, будет уже не так страшно.

Первое письмо от Игоря пришло в январе 1984-го. Из конверта с пятизначным номером полевой почты – первым его разорвал Володька, – выпал черно-белый снимок: Игорь с сослуживцем Колей Сахновским стоят возле пятнистого «Ми-8». Форма на них странная – кепки с большими козырьками, погоны без просветов, звездочки еле «читались» на камуфляже. Лицо Игоря было усталым, помятым, он утомленно щурился на солнце, и Виктор Владимирович сразу понял – сын в боях уже не первый день.

Невестке, конечно, он этого не сказал. Тем более что второй снимок был веселым, явно для сына – Игорь стоял рядом с ГАЗ-66 (номер на машине был замазан ручкой) и, скроив подчеркнуто свирепую рожу, держал в руках автомат. И само письмо Игоря было сугубо мирным, даже как-то подчеркнуто мирным. Он много писал о ветре-«афганце», о кабульских магазинах, о местных грузовиках-«барбухайках» и о том, как не хватает в Афгане рижского влажного воздуха. «А еще мне часто снится Минск, – заканчивалось письмо. – Снится, как мы гуляем по парку Горького, с нами отец и Вовка еще маленький. Странно, потому что Вовка толком Минск и не помнит, он же рос уже в Монголии и Риге».

Читая письмо, Света глотала радостные слезы – жив, все в порядке, ничего страшного. Виктор же Владимирович отводил глаза – а что еще напишешь с фронта жене?.. Что на твоих глазах разрывает на куски друзей, горят беспомощные «наливники», идут на бреющем «вертушки», глухо, словно в смертной тоске, завывают «грады», а из-за каждого угла может вылететь нацеленный в спину пружинный нож?.. Конечно, станешь писать о магазинах, о том, что все хорошо, только скучаешь очень по вам, любимым…

И на Светин день рождения сослуживец Игоря, приехавший в отпуск, привез именно такие, мирные подарки: складную красную сумку с надписью «Montana», на которую потом оглядывались прохожие на улице, японский зонтик, электронные часики; Вовке – такие же часики, только детские, пластиковые, и целый набор красивых тайваньских автомоделек, разные «Пежо-505» и «Форды-Сьерры». Восторгу было на весь дом, даже обычно неразговорчивые соседи-латыши Алкснисы, вообще относившиеся к Шимкевичам прохладно, зашли поглядеть. Но больше всего впечатляла красивая гонконгская открытка с изображением пушистого котика, играющего на флейте. Когда раскрывали открытку, начинала пиликать тихая электронная мелодия «Love Story». Откуда она идет, долго не могли понять, наконец, Виктор Владимирович догадался, что крошечная батарейка вмонтирована в маленькое утолщение в середине открытки.

Светин день рождения отмечали в Юрмале, в кафе на улице Йомас – в престижное «Юрас Перле» было, конечно, не попасть. Лето 1984-го выдалось в Латвии сумрачным, холодным, постоянно лупили затяжные ливни с грозами. Виктора Владимировича мучило давление, но в тот день он, помнится, чувствовал себя отлично, даже надел ради праздника невестки новую рубашку, присланную в подарок Игорем.

– Ну давайте… – Света подняла свой бокал с шампанским, и по косоватому, страдальческому взгляду невестки Виктор Владимирович догадался, о чем она думает и что хочет сказать. Но передумала – рядом вертелся и напевал что-то веселящийся Вовка. И они просто молча чокнулись бокалами – 33-летняя женщина и 67-летний отставной полковник, соединенные общей бедой и общей тревогой. Как он там?.. Вернись, пожалуйста, мы тебя очень-очень ждем…

Глава девятнадцатая

Рота, которой командовал Игорь, получила задачу выдвинуться к кишлаку, где, по данным разведчиков, находились «духовские» склады с ПЗРК – египетскими «Сакр Ай», английскими «Блоупайпами» и американскими «Стингерами». «Стингеры» и были главной целью – применялись они недавно, и командование было заинтересовано в том, чтобы как можно скорее заполучить экземпляр комплекса для изучения. Шли в сопровождении афганских проводников. Выступили ночью, скрытно.

На душе у Игоря Шимкевича было тревожно. Сам он месяц назад перенес вирусный гепатит и еще чувствовал себя не очень хорошо, а рота была до предела измотана боем, который прошел накануне, успели только вымыться в реке и вдоволь напиться – жажда измучила. К тому же маршрут, которым предстояло двигаться к кишлаку, был дальним и путаным. Тревогой поделился с комбатом, майором Юрием Довгалевым. Тот поднял на Игоря злые глаза:

– Думаешь, я им об этом не докладывал? Все они знают. И что измотана, и про маршрут, и про гепатит твой…

– И что?

– Да ни хрена, – сплюнул майор. – Мол, все маршруты, кроме этого, заминированы, а проводники – просто песня, какие надежные.

Ночи в Афгане были шикарные, Игорь дивился им, когда только прилетел, не уставал и сейчас дивиться. Гигантское черное небо, переполненное звездами. Если уж луна – так Луна, горы стоят в ее свете, как на картине какого-нибудь художника. Любоваться такой ночью – одно удовольствие, воевать в такую ночь – проклятие: видно все как на ладони. Шли сторожко, ступая след в след друг другу. Дорога шла вдоль речки Печдары, у какого-то кишлака свернула правее, в горы. Время от времени попадались на пути отвесные скалы, на которые нужно было карабкаться. Чудом никто не сорвался. А проводники знай себе твердили: нормально, мол, идем скрытной тропой, в обход, потому и скалы такие.

Наконец начало светать. Комбат подозвал командиров рот уточнить задачу. Выслушав ее – предстояло идти головной походной заставой (гпз), – Шимкевич в свою очередь уточнил задачу командиров взводов. Машинально взглянул на плоские японские часы, показывавшие не только время, но еще зачем-то и год. 25 мая 1985-го, 9.35. Двинули… И было скверно на душе, словно предчувствие какое-то грызло.

Вообще предчувствиям Игорь, как всякий опытный «афганец», верил слабо. Но одна небольшая, личная приметка у него все же была – уходя на задание, непременно смотрел на фотографию, которую подарила ему незадолго до смерти бабушка Варя. И подмигивал юному подпоручику, который смотрел на него со старинной карточки. Сейчас эта карточка была во внутреннем кармане куртки-«афганки».

Проводники старались вести роту по открытой местности. Игорь хмуро спросил, почему. Молодой бородатый афганец угодливо заулыбался, что-то начал многословно объяснять, глядя в глаза. Переводчик перевел:

– Там нету мин, гораздо безопаснее.

– Херня, – уверенно сказал Коля Сахновский, с которым Игорь служил в одной роте, вместе побывали не в одном деле. – Причем полная. Идем через скалы.

– Согласен, – процедил Шимкевич.

И ведь не подвело чутье офицеров. Оба так и не узнали о том, что проводники были предателями – за три тысячи долларов вывели шедшую в гпз роту в засаду, состоявшую из «черных аистов», душманской элиты. Но не удивились, услышав первые выстрелы. Это вступил в бой с обнаружившими себя «духами» боевой разведывательный дозор – взвод лейтенанта Дмитрия Гранина…

Что ждал роту опытный и сильный противник, Шимкевич понял сразу. С окружавших высоток били по нашим карабины и автоматы, снайперские винтовки и гранатометы, ручные и станковые пулеметы, две безоткатные пушки… Надеялись, наверное, что, попав в огневой «мешок», русские запаникуют, кинутся в бегство, а бегство под таким шквальным огнем – верная смерть. Но не дрогнули, не кинулись. Залегли кто где, и думать уже некогда, тут вся надежда на верный РПК, или просто ПК, или АКМС-74У – вся семья «калашей», братья-сестрички, выручайте, родные, окромя вас, некому…

Игорю не повезло. Его зацепило сразу двумя разрывными пулями – в бедро и в предплечье правой руки – в самом начале боя. Оказавшийся рядом начальник медпункта батальона прапорщик Павел Гриднев обработал раны, вколол обезболивающее. А случилось это на участке, отстоящем и от душманов, и от своих на порядочное расстояние. Прорваться к Шимкевичу смог только сержант Рамиль Равшанов, из третьего взвода. И все. Ни «духи», ни бойцы роты подобраться к нему не могли, настолько плотный огонь. Гриднев и Равшанов перетащили Шимкевича в кстати случившуюся пещерку, а сами быстро оборудовали позицию для стрельбы. Игорь тоже бил из автомата одиночными, хотя голова быстро начала звенеть от потери крови. Обезболивающее подействовало, рука стала немой и холодной, пальцы уже не сходились на спусковом крючке, будто принадлежали кому-то другому…

Сахновский несколько раз пытался пробиться к раненому другу. В тот момент, когда ему показалось, что вот сейчас это точно получится и Игорька спасут, пуля душманского снайпера из СВД вошла ему в шею. И ничего Коля не успел ни сказать, ни подумать. Это ведь только в кино перед внутренним взором проходит вся твоя жизнь.

Словно сквозь туман, слыша непрерывный грохот выстрелов и взрывов, Шимкевич понимал: рота держится. Сколько она протянет вот так, в капкане?.. Идет ли батальон на помощь попавшей в засаду гпз?.. У каждого бойца – по восемь-десять магазинов, да еще тысяча патронов россыпью, по десять гранат. Этого хватит на несколько часов боя. Жив ли Сахновский? Игорь приподнялся на локте и увидел темные комбинезоны на «духах», с воплем «Аллах акбар!» сыпавшихся с высотки. «Черные аисты», – подумал он. Он много слышал об этом элитном подразделении, укомплектованном самыми опытными боевиками. Подготовку они проходили на пакистанских военных базах.

Рядом, оскалившись от напряжения, били по противнику из автоматов Рамиль и Паша. Потом оба одновременно рухнули на землю под пулями снайперов…

Пора. Выждав краткую паузу в грохоте, Игорь изо всех сил крикнул своим:

– Мужики, выводите роту, пока есть патроны! Не поминайте лихом!

Короткой очередью в упор Игорь разнес «ромашку» – радиостанцию для связи с авиацией, поднес огонек зажигалки к карте. Пошарив на груди, вынул фотографию деда, в последний раз взглянул на нее и аккуратно засунул под большой камень, так, чтобы торчал только краешек. Наши придут – отыщут. Здоровой рукой очень медленно разогнул усики предохранительной чеки на гранате, выдернул кольцо, крепко прижал рычаг к корпусу. «Духи» были уже совсем близко. Они не стреляли – думали, что «шурави» сдается…

В Бога Игорь не верил, но в самую последнюю свою минуту почему-то подумал: «Прости меня, Господи». И разжал руку.

Почему его не пускали на кладбище, Володя Шимкевич не понимал. Мама сказала только, что нечего ему ходить на похороны. И он несколько часов просидел у окна, глядя на узкую улицу, где шелестели колесами по столетней брусчатке машины. Как так – был папа, и вдруг нет его?.. Володя пытался понять, осмыслить это, и не понимал, ничего не мог с собой поделать. Хотел заплакать, и не было слез, ни грамма, ничего. Он очень любил отца, но представить его мертвым просто не мог. И он сидел у темнеющего окна, глядя на Ригу, шевелил губами о чем-то, прижавшись лбом к ледяному стеклу.

Потом были поминки, и какие-то офицеры говорили что-то, обращаясь к нему. Ему передали старинную фотографию с изображением прадедушки – ее нашли под камнем, на поле боя. Все это шло мимо Володи. Рано утром, когда мать, наплакавшись, наконец сумела забыться, он выскользнул из дома и трамваем поехал на кладбище.

Пустой трамвай, громыхая и раскачиваясь из стороны в сторону, утомительно долго тащился по длинной улице Миеру, застроенной унылыми старыми домами, мимо фабрики «Лайма», наконец пересек мост над железнодорожными путями и остановился. Идти было далеко. К погосту вела длинная, мощеная булыжником улица под названием аллея Берзу. Как узнал Володя у заспанного кладбищенского служащего-латыша, отца похоронили на 1-м Лесном кладбище, в самом дальнем его углу.

Когда Володя робко подошел к могиле, то увидел, что рядом с горой венков уже сидит сгорбившийся седой человек в старом пальто. Он молча подошел к деду и коснулся щекой его жестко подстриженных белых волос. Виктор Владимирович обернулся. Уродливые шрамы, исполосовавшие его лицо после Венгрии, набрякли.

– Вот, Володька… – каким-то незнакомым голосом выговорил старик, невесомо касаясь пальцами головы внука. – Ты здесь, и я здесь. А он… там.

«Там»?.. Неужели все-таки под вот этой горой остро пахнущих свежих цветов, под портретом, с которого смеется веселый молодой майор, под этим свежим холмиком – закрытый гроб с тем, что осталось от его отца?..

Володя зажмурился.

– За что? – слышал он шепот деда. – Женя… Игорек… Как я устал, Володька, если бы ты только знал… Как же я устал…

Игоря похоронили в Риге, против желания Светы – она хотела, чтобы в Минске, но штаб округа воспротивился этому. Преодолеть это противодействие не смогли, хотя Виктор Владимирович даже ходил на прием к командующему, генерал-полковнику Бетехтину. Вскоре Света захотела вернуться из Риги в Минск, на то было много причин: родители ее чувствовали себя все хуже и хуже, им требовалось внимание и уход, в Минске была квартира, плюс Светин однокурсник, пошедший на повышение в НИИ, звал ее возглавить лабораторию, условия были очень хорошие. А главное: Володя высказал твердое желание поступать после восьмого класса в Суворовское – то самое, которое заканчивал отец.

Шимкевич-старший решил остаться в Риге. Семейный разговор по этому поводу был долгим и нелегким. Но никакие уговоры на Виктора Владимировича не повлияли – он останется в Риге, будет ухаживать за могилой сына. А к невестке и внуку будет ездить в гости. Что тут ехать-то, из Риги в Минск?.. На том и порешили.

Через год после гибели сына Виктор Владимирович побывал в Болгарии. Путевку ему дали через райком ДОСААФ, как ветерану Вооруженных Сил и отцу погибшего «афганца». После Венгрии это была его первая поездка за границу. Отдых как отдых – купанье, пляжи, экскурсии. Повезли группу туристов из СССР и на Шипку. День был жаркий, болгарский август, и Виктор Владимирович, как ни хотелось повидать мемориал в память героев русско-турецкой войны, не поддался на уговоры гида – сердце в последнее время и так болело, а в гору взбираться надо долго. Сказал, мол, посижу тут, в кафе, дождусь возвращения группы, а вы идите.

Группа ушла. Молодой черноусый официант принес Шимкевичу апельсиновый сок. Маленькое село казалось вымершим, только две девочки, шедшие из магазина, вполголоса ссорились из-за чего-то, да проехал автобус с новой партией туристов. Остановился у храма-памятника Рождества Христова, очень красивого, в русском духе.

Сам не зная зачем, Виктор Владимирович встал из-за стола кафе и тоже побрел в сторону храма. Туристы были немцами, и их речь вызвала у Шимкевича привычную неприязнь. В войну так с ними наговорился на допросах – будь здоров, больше не хочется. И хоть это были, кажется, ГДРовские немцы, союзники, Шимкевич поторопился их миновать. Сразу за храмом улица заканчивалась, начиналась тропинка, слегка забиравшая в гору, а дальше – остатки какой-то каменной лестницы.

Чтобы перевести дыхание, Виктор Владимирович опустился на какую-то низенькую лавочку, косо стоявшую рядом с тропинкой. Присмотрелся… и невольно вздрогнул. Лавочка была примогильной, такие стоят на кладбищах. Все кладбищенское вызывало у Шимкевича боль, и он поспешил приподняться с лавочки, словно она была заразной. А потом вгляделся в ржавый, покоробленный снегами и дождями металлический крест, скособоченный в сторону лавочки так, что не сразу его и заметишь…

Табличка на кресте была тоже заржавленной и старой. Надпись Виктор Владимирович разбирал, наверное, не меньше минуты.

«ШИМКЕВИЧЪ Игнатiй Андреевичъ. Подполковникъ. 2 Сентября 1855 г. – 22 Iюня 1941 г. Помяни, Господи, вернаго сына Родины».

Виктор Владимирович судорожно сглотнул, взялся за сердце. Снова опустился на старую лавочку – ноги ослабли мгновенно и страшно, словно из них вынули кости…

О деде он знал совсем немногое – то, что успел рассказать отец. В семье на эту тему не распространялись. О Шипке, о Болгарии не было ни слова. Да знал ли отец о том, что сердце старого офицера не выдержало, когда узнал он из болгарской газеты, что Гитлер напал на СССР?

Полковник в отставке Шимкевич осторожно коснулся рукой ржавого креста на могиле. На руку капнула слеза.

– Дед… Вот видишь, как оно все вышло… Прости меня…

Сказал – и сам не понял, за что просил прощения. Наверное, за все сразу…

Глава двадцатая

Плавные, торжественные звуки гимна Советского Союза заполнили все вокруг. Четкое, слаженное движение сотен рук – к козырьку, красный с серпом и молотом флаг, струящийся на легком весеннем ветру. Владимиру Шимкевичу в эти минуты все – и суворовцы, и офицеры-воспитатели, и начальник училища генерал-майор Степанов, и командующий БВО генерал-полковник Костенко, – казались каким-то единым, монолитным организмом, разрушить который никому не под силу. Словно невидимая стальная нитка соединяет сейчас всех, на чьих плечах погоны. Слева в строю – Олежка Щекун, справа – Паша Крицкий… Владимир скосил глаз на свое плечо – пока еще красные, суворовские. Но скоро будут курсантские, а там – он был уверен – офицерские. Другой судьбы – после отцовской, дедовской, прадедовской – он не мог и желать себе.

Отец… Не так уж и часто приходилось бывать на его могиле, но во время каникул Володя каждый раз упрашивал маму съездить в Ригу, навестить тот скромный памятник на 1-м Лесном кладбище. С годами боль утраты чуть утихла, а вот любовь и уважение к папе, который привил ему любовь ко всему военному, становились только сильнее. Отец улыбался ему с большой фотографии, висевшей в комнате, – лихо и одновременно мягко, «по-гусарски», как с грустью в голосе говорила мама. «Жил, жил, а что осталось – побрякушка?» – услышал Володя однажды голос дуры-соседки. Он тогда чуть не заехал ей в физиономию, с трудом удержался – это «Красная Звезда» для тебя побрякушка?..

Дед, Виктор Владимирович, деда Витя, как звал его Володя, в последнее время стал совсем старенький, сгорбился – 74 года, и Венгрия все же давала знать, да и смерть жены, сына согнула, – но на выпуск внука приехал из Риги в Минск. Стоял сейчас в стареньком кителе – глаза рябило от орденов на нем. Володя привычно пробежался по ним взглядом – вот они, красавцы, в рядок: «Александр Невский», «Отечественная война» обеих степеней, «Красная Звезда» за выслугу 15 лет, а на другом борту кителя – «Красное Знамя» за Венгрию и медали – «За отвагу», две «За боевые заслуги» – фронтовая и за выслугу 10 лет, «За оборону Москвы», «За победу над Германией», «За взятие Кенигсберга», «За безупречную службу» 1-й степени, юбилейные – 100 лет со дня рождения Ленина, 20, 30, 40 лет Победы, 30, 40, 50, 60, 70 лет Вооруженных Сил. Дед улыбался, шрамы на его лице белели, как всегда, когда он волновался. Здесь, в Минском Суворовском, его всегда принимали с радостью – родился в этом здании, учился тут до войны, потом служил тут в 50-х, сын – выпускник, герой Афгана, а теперь еще внук… Династия. Гимн оборвался резко, будто скомандовал кто.

– Училище, вольно!

Мама не удержалась, пролила все же слезу, прижавшись к его погону. А дед смотрел на Володю с радостью, какой-то даже более глубокой, чем просто радость от того, что внук выпускается из училища. «Да видит ли он меня вообще?» – подумал Володя с оттенком досады. Казалось, что деда Витя смотрит сейчас на кого-то другого, сразу на многих людей…

– Шимкевич, Шимкевич… Наша кровь, офицерская!

И, отведя в сторону, чтобы не слышала мать:

– Отцовскую «Звезду» с собой носишь?

Володя покраснел от смущения. Во время одного из приездов в Ригу на каникулы признался деду, что отцов орден носит в нагрудном кармане. К чему ему валяться дома в комоде? А так – всегда на груди, у сердца.

– Ношу.

– Ну вот и носи, отец на том свете смотрит на тебя и радуется…

Володя непонимающе улыбнулся деду.

– Деда, ты с каких это пор про тот свет рассуждать начал? Ты же…

– После Болгарии, – непонятно, коротко ответил старик.

Взлетели в воздух разнокалиберные монетки, копеечки, двушки, пятачки и гривенники – 35 копеек, в честь 35-го выпуска из училища. И общая фотография на парадной лестнице, у памятника Суворову. Новенький «краб» – значок выпускника – сиял на мундире. 25 мая 1991-го, поздняя весна, лучший день в жизни, и все еще впереди!..

Отмечали Володин выпуск дома у Светы. После смерти родителей (оба умерли в 1988-м, очень тяжелый был год) она жила одиноко в двухкомнатной квартире в новом хорошем доме-«кукурузе», как звали его минчане. Виктор Владимирович помнил, что еще недавно, лет пять назад, тут, напротив Комаровского рынка, была автобусная станция, площадь Веры Хоружей. А теперь вместо станции – гигантские башни, и впрямь похожие на кукурузу. И ручки у такси были новые, неудобные – вроде «Волга», а другая какая-то… Шимкевич заторопился выбраться из машины, внук подхватил, помог.

– Дед, ты чего с такой сумкой тяжелой?

– Так ведь у вас в Минске нет ничего, – хмыкнул Виктор Владимирович, – а у нас в Риге все-таки с продуктами получше.

– А шпроты привез? – взвыл внук. – А сыр «Дзинтарс»?!

– Бессовестный! – напустилась на него Светлана. – Еще заказы деду делает, ему и так тяжело!

– Ничего-ничего, – засмеялся Виктор Владимирович, – голодный солдат – не солдат, а офицер – тем более.

Хотя хозяйка и постаралась, стол выглядел куда более скромно, чем несколько лет назад. На несколько банок латышских шпрот, привезенных Виктором Владимировичем, смотрели, как на чудо. Полки в магазинах пустые, ничего нет… Володя усиленно налегал на еду – после училищной готовки мамина казалась особенно вкусной. Драники – пальчики оближешь.

– Ну как там у вас в Риге? – спросила Светлана. – Бастуют, шумят? У нас в апреле чуть ли не сто тысяч рабочих на улицы вышли. С тракторного, с «Интеграла»… Зарплату не платят, в магазинах нет ничего, а есть-то надо.

Виктор Владимирович помрачнел.

– В Риге все местные бузят. Русских уже открыто оккупантами называют. Чем все это закончится, не знаю. А чем все это может закончиться с таким правительством?.. Вон после реформы Павлова все в себя не могут прийти. Это ж надо – одним махом все сторублевки поменять!

«Понеслось… – с усмешкой подумал Володя, глядя, как мать и дед, перебивая друг друга, жалуются на жизнь. – А Макс обещал пиво в банках принести немецкое. У него отец в СГВ служит, из Легницы привез. Ну ладно, еще немножко посижу – и к своим…» Его взвод отмечал выпуск на квартире у одного из суворовцев, и телефон в коридоре уже несколько раз требовательно трезвонил – наверное, Тарас Правдолюбенко или Юрка Скрынников беспокоились, где он там.

Все было справедливо, логично – жизнь продолжалась, старики старели, а молодые росли. И никто из семьи Шимкевичей не знал в этот майский вечер 1991 года, что сидит за столом в таком составе она в последний раз.

К тому, что мусор со дворов перестали вывозить по утрам, Виктор Владимирович привыкнуть никак не мог. Что-то, наверное, стряслось в коммунальной службе Риги, общий бардак затронул и ее. Теперь нужно было самому выносить мусорное ведро к мусоровозу, который в условленное время петлял от дома к дому, замирал на минуту у подъезда, и нужно было успеть вывалить мусор в его смрадно воняющее нутро. Вот и сейчас в перспективе улицы Маркса – пока еще Маркса, но все шло к тому, что переименуют, – показался оранжевый МАЗ. Шимкевич зашаркал в прихожую, торопливо просунул руки в рукава пиджака, поверх набросил куртку, подхватил мусорное ведро. Осторожно, придерживаясь за перила, начал спускаться вниз.

В подъезде маячили три темные фигуры. Виктор Владимирович услышал пьяную, косноязычную латышскую речь, блямканье магнитофона, который держал один из парней, увидел модные «варенки». Вокруг валялось несколько пустых пивных бутылок.

– Вы что хулиганите, а?.. Здесь на первом этаже женщина беременная живет, думаете, ей приятно слушать, как под ее дверью магнитофон орет?

Подростки непонимающе переглянулись, потом заржали.

– Ты что, Иван, совсем сдурел? – с акцентом, пьяно дыша в лицо, выговорил тот, что постарше – рыжий, с длинной веснушчатой мордой. – Забыл, где живешь? – Он цепкими пальцами отогнул полу куртки, ткнул в орденские планки на борту пиджака. – И еще русские ордена таскаешь?

Дыхание у Виктора Владимировича перехватило. Он сжал кулак. Показалось, что крепко, так, как сжимал еще в лагере, когда приходилось схватываться с урками, как сжимал в разведроте, уходя на дело в 44-м…

– Я тебе не Иван, – хрипло проговорил он. – Я полковник Советской Армии, понял, гнида?.. И живу на своей родине, в Советском Союзе!

Первый удар старику нанес тот, что пониже – подкрался сзади и ударил бутылкой по голове. Потом начали бить другие – профессионально, насмерть, вкладывая в каждый удар лютую злобу. Виктор Владимирович еще успел ткнуть рыжего кулаком и упал на кафельный пол подъезда старого рижского дома, заливая его кровью…

Тело старого полковника нашли уже через семь минут, когда жильцы дома по улице Маркса потянулись к мусоровозу. Вот только убийцы были уже далеко: все дворы в этих рижских кварталах проходные. Никто их не искал и не собирался искать.

Отсверкал мигалкой «рафик», увозивший в морг тело погибшего. Давно разошлись по своим квартирам перепуганные жильцы. На Ригу опустился стылый промозглый вечер – вечер 25 декабря 1991-го. А из телевизоров, включенных во всех домах, раздавался голос первого и последнего президента СССР:

– Я покидаю свой пост с тревогой. Но и с надеждой, с верой в вас, в вашу мудрость и силу духа…

Разговор за семейным столом был совсем не тот, что во время последнего приезда покойного деда, – тяжелый, долгий. Лампочка горела вполнакала, слабенько. Мать долго стояла в очереди, чтобы отоварить продуктовые купоны, пришла намаявшаяся и только устало улыбнулась, когда увидела, что Володя нажарил картошки. Ели молча, потом пили чай. Чай был какой-то отвратительный, просто горькая трава. В столовке Минского высшего военного командного училища, где учился курсант Шимкевич, и то лучше.

– Как дальше жить будем, не знаю… – Светлана Юрьевна отставила чашку в сторону, тяжело вздохнула. – Сегодня общее собрание коллектива было, директор выступал. Сказал, что самое большее через две недели институт ликвидируют.

– А вас куда? – еле выговорил с набитым ртом Владимир.

– Куда-куда, на улицу, куда ж еще. Придется на старости лет на рынок идти…

Владимир ласково обнял мать за плечи.

– Мам, ну какая же старость? Что ты такое говоришь?

Светлана Юрьевна отмахнулась с равнодушным видом.

– Ай… При Союзе жили, так хоть смысл какой-то был во всем. А теперь… Папы нет все равно… Воевал, воевал, а оказалось – ни за что. И деньги, которые были на книжке, пропали…

Она расплакалась. Володя молча смотрел на резко сдавшую, постаревшую, с неухоженным лицом мать.

– Бросал бы ты свое училище, Вовка, – с трудом выговорила Светлана Юрьевна, сморкаясь. – Я недавно встретила тут неподалеку, на Варвашени, Нонну Сергеевну… ну, которая из нашей конторы еще два года назад ушла. У нее сын машины из Польши гоняет. Так у нее у самой «Фольксваген-Дерби», а у мужа «Опель-Сенатор». Дом на Вяче достраивают… А я с ней говорю и не знаю, куда руки девать – такой «маникюр»… – Мать вздохнула, долила в чашку воды. – Шел бы и ты в бизнес, Володь. Ну что тебе эти погоны?

Владимир опустил голову, молчал.

– Ну сам посмотри, – продолжала мать, – что с дедом получилось, с отцом… Тоже иллюзии строили, надеялись на что-то, верили. Все – Родине. А где эта Родина сейчас?.. Ты видишь, что армия только несчастья в нашу семью тащит? Может, на тебе хоть все это закончится?.. Будем жить наконец для себя, как все нормальные люди, а не ради непонятно чего?!..

Мать почти кричала. Владимир поднял голову, перевел дыхание, глядя в ее полные слез глаза, истерично скривившийся рот. Руки матери дергались. На грязной скатерти валялись разноцветные купоны.

– Мам, ты устала, перенервничала, – ласково произнес Владимир, вставая и целуя мать в макушку. – Пойди приляг… А я… Я помню и про папу, и про деда Витю. И про тех, кто был до них, тоже помню. Потому и не могу машины из Польши гонять. Ну сама представь… ну если все начнут машины… Кто ж тогда останется? Ты понимаешь меня, мам?..

– Пап… Папа, слышишь?..

Вопрос старшего сына застал майора Владимира Игоревича Шимкевича врасплох. Даже головой помотал немного, приходя в себя. Вообще-то он любил уходить с головой в мысли или воспоминания, будучи за рулем. Разматывается перед тобой лента дороги, руки-ноги механически выполняют всю необходимую работу, а голова, что называется, «в свободном полете».

Конечно, так было далеко не всегда. На первом своем железном коне, старенькой «троечке», Владимир расслабляться себе не позволял, да и чиненая-перечиненая машина не позволяла этого делать. Но с годами практики желанный «автопилот» появился и работал теперь безотказно. Раннее зимнее утро из черного на глазах становилось бледно-серым, а «Форд-Фокус» 2005 года выпуска, который Шимкевич купил по объявлению, знай себе несся вперед, мотал километры по направлению к Полоцку…

– Чего, сынок? – Владимир обернулся к Сергею, сидевшему на переднем сиденье. – Извини, задумался.

– Давай кофе попьем, что ли. Вон кафе впереди. А Сашке чаю крепкого возьмем, а то у него глаза слипаются.

Шимкевич-старший обернулся к заднему сиденью. Его младший, десятилетний Сашка, обиженно заерзал и даже попытался пнуть старшего брата ногой.

– И ничего у меня не слипаются. У самого у тебя слипаются. – И тут же зевнул во весь рот.

– Оригинальный ответ, – хмыкнул Сергей, отстегивая ремень безопасности. – Пошли, остряк-самоучка.

– И вообще, почему всем кофе, а мне чай? – окончательно раскапризничался младший. – Я тоже кофе хочу!

– Вы все еще кипятитесь?.. Тогда мы едем к вам. А кофе тебе нельзя потому, что сильное сердцебиение будет, понял?

«Форд» зарулил на стоянку рядом с кафе и остановился. На грязном слежавшемся снегу стояли несколько огромных трехосных грузовиков с прицепами. Рядом с крыльцом кафе неторопливо разгуливали два жирных кота – рыжий и серый с подпалинами.

Себе и старшему Владимир взял по чашке кофе с бутербродом, младшему – чай и его любимый творожный сырок в шоколаде. Девушка за стойкой кафе кокетливо взглянула на семью, улыбнулась:

– Нечасто у нас столько военных бывает. Отец и сын, угадала?

– Вы еще Сашку в форме не видели, – засмеялся Владимир, беря обжигающий пальцы пластиковый стаканчик с кофе. – Будет сразу трое военных.

– А его еще никто в форме не видел, – не упустил случая поддеть младшего брата Сергей. – Он только сегодня ее получит. Может быть…

Сашка насупился.

– Почему это «может быть»?

– Потому что быть кадетом – большая честь. – Сергей щелкнул младшего по макушке. – Или ты еще не усвоил это, турок необразованный?

– Я тебе покажу турка!

Начавшуюся возню сыновей Владимир оборвал короткой командой «Отставить!» Пили чай и кофе братья уже вполне мирно. Они поддевали и тузили друг друга без всяких подтекстов, просто чтобы дать выход энергии.

Прихлебывая из стаканчика кофе, Шимкевич смотрел на своих мальчишек, и в который раз поражался, как же старший, Сергей, похож на него самого в юности. А еще на деда – деда Игоря, как звал его сам Серега. Родился через одиннадцать лет после гибели деда, в 1996-м, и знать его, конечно, не мог, но столько общего в овале лица, даже в движениях, в манере говорить!.. Иногда сходство было просто пугающим. Удивительно все же, всего четырнадцать лет исполнилось парню, а взрослый мужчина уже отчетливо виден, и не просто мужчина – растет будущий офицер, человек, для которого «честь» и «Родина» – не пустые слова…

Сергей Шимкевич стал уже третьим суворовцем в семье. Вступительные экзамены в Минское Суворовское училище он сдал в 2007-м. И теперь Владимир не раз вспоминал с улыбкой, как донимал его Сережка, будучи еще малышом: «Пап, а покажи свой суворовский погон», «Пап, а когда я вырасту, у меня тоже будут такие?» В день, когда Сережке выдали камуфляжную форму, восторгу не было конца. Впервые они шли по Коммунистической – оба в погонах, отец и сын. Рядом с Министерством обороны стояла небольшая группа офицеров, они тепло поздоровались с Владимиром Игоревичем.

– А это кто же такой? – шутливо проговорил усатый подполковник, кивая на Сережку.

– Суворовец Шимкевич, товарищ подполковник! – выпалил мальчишка, встав по стойке «смирно». Офицеры рассмеялись.

– Ну, в таком случае удивляться не приходится, – сказал полковник, обращаясь к Шимкевичу-старшему. – В вашей семье армия в крови…

И правда, в крови. Жену себе Владимир тоже присмотрел в военной семье – Ира, Ирина Сергеевна Пивоварова, была дочерью майора в отставке, уроженкой Полоцка. И тоже семья с корнями, тоже – с историей: прадед – прапорщик Великой войны, выпуска 1917-го, воевал на Гражданской у Колчака, был взят в плен, воевал за красных, а погиб уже майором Красной Армии, на финской, в 1939-м. Судьба… Венчались в Минске, в храме на Военном кладбище.

Сашка появился на свет через четыре года после Сереги. 2000-й для семьи Шимкевичей был нелегким, беременность Ира переносила плохо, а после родов разболелась совсем. Сашка родился худеньким, слабым. Болела и мать, Светлана Юрьевна: неудачно упала в гололед на улице, начались головные боли, головокружения, слабость. Владимир был очень загружен по службе: хотя начальство и с пониманием относилось к его семейным делам (командир, подполковник Чернавский, назубок помнил дни рождения жен и детей своих офицеров), но ведь инспекторам из Министерства обороны не объяснишь, что у тебя дома творится, служба есть служба. И все-таки сдюжили, и сдали год с отличными показателями, и Сашка окреп и начал расти хорошо, и Ира со Светланой Юрьевной справились с болезнями. Летом отдыхали все вместе в Лепельском санатории Министерства обороны, ездили на могилу Владимира Игнатьевича и Варвары Петровны. Вообще за ней взялись следить родители Иры – все же полочане, ездить им было удобнее, десять минут от города на маршрутке. А вот ухаживать за могилами отца и деда Владимиру было сложнее. В 2008-м Латвия вошла в Шенгенскую зону, много не наездишься, каждый раз плати за визу 60 евро, да и удобного поезда «Минск – Рига» теперь не было: или автобусом, или машиной через Браслав и Даугавпилс.

До 2009-го Шимкевичи по-прежнему жили в «кукурузе» на Веры Хоружей – «двушке» Светланы Юрьевны, уже не раз ремонтированной Владимиром. Здесь прошли 90-е, здесь встречали «миллениум», провели большую часть «нулевых»… Не в обиде, конечно, тем более что отношения у свекрови с невесткой сразу наладились прекрасные, но все же, как ни крути, в тесноте. Кредит на постройку нового жилья Шимкевич взял по примеру своего сослуживца, майора Демченко. Дом был новый, пустая неотделанная коробка со всеми коммуникациями. Хотя нелегко было привыкнуть к тому, что живут теперь не напротив Комаровки, в самом центре, Шимкевичи сразу приняли и полюбили новое жилье: что ни говори, а свой дом, свои устои, и все можно делать по-своему. Пацанам выделили отдельную комнату, причем отец поставил строгое условие – самим разработать план обстановки и даже обои подобрать. Когда Серега приходил из Суворовского, братья по уши залезали в Интернет, пыхтели, звонили куда-то, извели кучу бумаги и фломастеров, но план все же составили, и совсем неплохой. Родители были довольны тем, что дети одолели первое в жизни серьезное задание.

Особенно порадовало Владимира то, что сыновья сами решили украсить стены комнаты фотографиями старших поколений Шимкевичей. А в отдельную рамку поместили копию послужного списка Владимира Игнатьевича, которую прислали из Российского военно-исторического архива. Запрос туда Владимир отправил почти наобум, толком не зная, что именно из этого получится. И вот пожалуйста – оказывается, в Москве сохранилось множество служебных документов прадеда. Копии стоили, правда, не так уж дешево, около ста долларов, зато вечер, когда Шимкевичи изучали эти документы, запомнился пацанам надолго. И сам Владимир волновался, когда вслух читал служебную характеристику из 1913-го:

– «Подпоручик Владимир Шимкевич к службе относится очень хорошо, усерден, старателен и умело ведет свое дело. В физическом отношении крепок, здоров и вынослив; в нравственном отношении весьма религиозен, совершенно трезвый, живет по средствам и долгов не имеет. Интересуется современной военной литературой. В целом офицер в высшей степени аккуратный»…

Серега и Сашка завороженно рассматривали старинные документы, стремясь разобрать писарские завитушки.

– Пап, а деда Володя заканчивал Полоцкий корпус? – неожиданно спросил Сергей.

Владимира тронуло то, что сын так по-семейному назвал своего прапрадеда, которого не знал и не мог знать. Деда Володя… И на какую-то минуту он вдруг почувствовал, как длинна и прочна невидимая нить, уводящая в давно прошедшее время. С трудом справился с собой, чтобы ответить на вопрос:

– Да, видишь, здесь, в графе «Полученное образование» стоит Полоцкий кадетский корпус.

– А помнишь, недавно в газете было, что Полоцкий корпус будет отмечать 175-летие?

Сын метнулся к столу, порылся на нем, принес номер «Белорусской военной газеты», развернул его. Младший, Сашка, тоже ткнулся носом в газетный лист.

– Я тоже кадетом хочу быть, – посопев, неожиданно заявил он. – Как деда Володя.

Сергей снисходительно щелкнул младшего по макушке.

– Кадет – на палочку надет.

– А что-о?!! – обиженно скривил губы младший. – Сережке, значит, можно в суворовцы, а мне в кадеты нельзя?!!

– Так корпуса-то в Полоцке нет, – резонно возразила молчавшая до этого Ирина. – Вон в статье сказано: кадетское училище на базе средней школы.

– Все равно, – заявил Сашка. – Хочу в кадеты!

И с этого дня заветной мечтой пацана стало именно Полоцкое кадетское училище. Как ни убеждали его родители в том, что живут они в Минске, а не в Полоцке, и в самой столице уже открылась «кадетка» согласно указу Президента, да и по семейной традиции прямая дорога в Суворовское, но Сашка намертво стоял на своем. Владимир даже подивился упрямству своего младшего.

– Слушай, а может, это вовсе не блажь, а что-то серьезное? – осенило его однажды ночью, когда они с женой в который раз обсуждали ситуацию. – Слышала же, как он сказал: хочу учиться там же, где деда Володя…

Ирина вздохнула.

– Ну как ты себе это представляешь? Как?.. Где он там будет жить? На машине к нему каждый день не наездишься – четыре часа туда, четыре обратно.

– Ну, жить Сашка может и у твоих родителей. А на выходные я буду его забирать. Парню побыть самостоятельным даже полезно.

– Парень… Да какой он парень! Ребенок еще.

Владимир усмехнулся во тьме, чмокнул жену в шею.

– Нет, Ир. Если так стоит на своем – уже не ребенок… Настоящий мужчина.

…И вот они уже мчались на своем «Фокусе» в Полоцк. Выехали затемно, в шесть утра, потому Сашка и зевал с непривычки. Сегодня должно было состояться посвящение в кадеты. Ирина приехала в Полоцк двумя днями раньше и вместе со своими родителями уже ждала там.

– Ну что, господа будущие офицеры, перекусили? – спросил Владимир, поднимаясь из-за стола. – Вперед и с песней. Спасибо вам, все было очень вкусно! – добавил он, обращаясь к девушке-продавщице.

– Спасибо вам! – как по команде сказали братья, повернувшись к стойке.

Девушка покраснела от удовольствия. А Владимир только улыбнулся, глядя на своих сыновей…

Взревев, «Форд» выскочил на дорогу и начал быстро наращивать скорость. Сергей, пошарив в бардачке, вставил в CD-проигрыватель диск группы «Джей-Морс». Из приемника донесся хрипловатый голос Владимира Пугача: «Алые просветы, и где-то твоя белизна…»

– Сделай погромче, – обрадовался Шимкевич. Он тоже любил «морсов», несколько раз они всей семьей бывали на их концертах. А песню «Не умирай» считал офицерской – там ведь упоминаются просветы, а значит – погоны…

Как ни спешили успеть на торжественный молебен в честь училищного праздника – дня Святого Николая, – все же опоздали. Припарковав машину недалеко от монастыря, Шимкевичи по обледенелой Свято-Ефросиньевской улице подошли к величественному Крестовоздвиженскому собору и, осенив себя крестным знамением, вошли внутрь. Там уже ждала своих Ирина Сергеевна. Службу вел архиепископ Полоцкий и Глубокский Феодосий. Звучный бархатный голос владыки разносился под сводами храма. То и дело вспыхивали блицы фотоаппаратов.

Саша Шимкевич с немым восторгом смотрел на застывших перед алтарем полоцких кадет. В основном это были его ровесники, ребят постарше совсем немного. В черных старомодных мундирчиках, на плечах алые погоны с желтой шифровкой «П.К.» – в училище возродили форму образца 1910 года. Фуражки в положении «на молитву» – на согнутой в локте левой руке. И самое удивительное – среди кадет несколько девчонок!.. Здесь такое возможно, быть «кадеткой» в Полоцке престижно и здорово.

– Смотри, – прошептал младшему брату Сергей, – вон твоя будущая начальница, Жанна Евгеньевна Жевнерович, директор училища. Не будешь ее слушаться – пулей вылетишь обратно в Минск!

– Где, где она? – завертел головой Саша.

Но тут же притих, поймав укоризненные взгляды отца и матери. Замолчал и Сергей, сосредоточенно вглядываясь в большую икону с изображением Спасителя.

После молебна кадеты построились в колонну по два и двинулись к ожидавшему в отдалении автобусу, большому МАЗу. Но не утерпели и, поломав строй, рванули наперегонки, кто быстрее. Тем более что и мороз подгонял – градусов 10 было, не меньше. Глядя на бегущих по улице мальчишек и девчонок в черных мундирах, Владимир невольно улыбнулся. Давно ли он сам был суворовцем?.. Где он, последний советский выпуск, выпуск 1991-го?.. Кто где, по всему СНГ.

Познакомились с директором кадетского училища. Жанна Евгеньевна сразу понравилась Владимиру и Ирине своим общительным нравом, приятной внешностью и, главное, тем, что была для своих кадет настоящей «мамой». Это было видно с первого взгляда.

– Самое большое наказание у нас – лишение погон, – предупредила она притихшего Сашку. – И заслужить их снова будет совсем непросто.

– Ничего, он у нас потомственный военный, – засмеялся Сергей, – знает, что погоны просто так никому не даются и ни у кого не отбираются…

Училище размещалось в Задвинье, в здании старой, 1954 года постройки средней школы. Шимкевичи осмотрели классы, где предстояло учиться Сашке. А он все разглядывал и разглядывал, не мог оторваться от новенькой формы, гладил такие приятные на ощупь, бархатистые погоны с буквами «П.К.» Полоцкое кадетское… Неужели и он скоро станет настоящим кадетом? В том же городе, где учился деда Володя?.. И тоже пройдет торжественным маршем перед памятником герою Порт-Артура генералу Кондратенко, в честь которого назывался старый кадетский корпус?..

И вот – самый волнующий, долгожданный момент. Вечером 23 декабря 2010-го на сцене Дворца культуры «Полоцк-Стекловолокно» юные кадеты выстроились для того, чтобы принести клятву на верность Отечеству и кадетскому братству. В едином порыве поднялся зал, слушая простые и возвышенные слова клятвы. Ирина, не выдержав, смахнула слезинку с ресниц, да и Владимир неожиданно для себя ощутил, как защекотало в глазах, сдавило от волнения под ложечкой. Чтобы справиться с собой, покосился на старшего сына – Серега тоже часто моргал, волновался, не спуская глаз с брата.

– Клянемся! Клянемся! Клянемся!

Саша Шимкевич выдохнул эти слова вместе со своими новыми братьями (и сестрами – клятву принимали и восемь девочек-кадеток). И, чувствуя, как на лицо помимо воли выезжает самая широкая и самая счастливая в жизни улыбка, нашел глазами в огромном зале своих…

Вот папа. Самый красивый, самый умный, самый храбрый и самый лучший на свете человек. На парадном кителе – медали «За отличие в воинской службе», «За безупречную службу» 3-й и 2-й степеней, знак об окончании Военной академии Республики Беларусь и, конечно, «краб» – знак об окончании Минского Суворовского, а внутри, с изнанки кителя – заветный красный погон, почти такой же, какие сейчас на плечах у самого Сашки…

Мама. Самая красивая, самая ласковая и добрая на свете.

Плачет?.. Сашка прищурился. Видно со сцены было плохо, слепили прожектора, но ему показалось, что мама и смеется, и плачет одновременно.

Брат. Серега аплодировал громко, не стесняясь никого, да еще и кричал что-то – в общем радостном шуме не разобрать. «Саш-ка!.. Саш-ка!» – различил по губам Сашка. И суворовская форма на брате – почти такая же, как сейчас на нем самом…

Грянул гимн Республики Беларусь. Четко бросили ладони к козырькам фуражек офицеры-воспитатели, стоявшие по краям сцены. Отец с Сергеем тоже замерли, отдавая честь гимну. И Сашке казалось, что он плывет на волнах величественной, торжественной музыки, заполнившей собой весь зал, поднявшейся сейчас над заснеженным декабрьским Полоцком, над скованной льдом Двиной, над всей страной…

А уже потом, когда было много всего, отзвучали поздравления от Белорусского Суворовско-Нахимовского союза и других почетных гостей, и торжественное мероприятие закончилось, в фойе Дворца культуры, в толпе взволнованных кадет и наряженных бабушек, мам, теть, пап и старших братьев Сашка углядел наконец своих и кинулся к ним, чтобы точно, изящно, небрежно, по-офицерски бросить руку к козырьку новенькой фуражки и выпалить те самые святые, заветные слова, о которых он мечтал с тех пор, как впервые увидел фотографию молодого деда Володи:

– Честь имею!..

Как сладко впервые сказать эти слова!..

И как же замерло сердце Сашки, когда отец и старший брат в ответ подняли ладони к козырькам своих головных уборов. Честь имею!..

Над Минском сияло ослепительно синее небо. У монумента на площади Победы толпился народ. Легкий июльский ветер шевелил алые ленты на бесчисленных венках, которые стояли у подножия памятника. Замерли облаченные в парадную форму солдаты роты почетного караула с карабинами в руках.

Среди тех, кто пришел 3 июля к памятнику Победы, была и семья Шимкевичей. Возложив к монументу цветы, отец, мать и сыновья молча склонили головы. Каждый задумался о своем. И вместе – об одном и том же…

А перед ними трепетало, рвалось к небу пламя Вечного огня…

Минск, октябрь 2008 – февраль 2011

Content

Вячеслав Бондаренко
Вечный огонь

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая