Игорь Губерман

Шестой иерусалимский дневник

Я с русской речью так повязан,

любя её ручьи и реки,

что я по трём порою фразам

судить могу о человеке.

В оформлении книги использованы наскальные рисунки древних евреев

Разговор Ангела-Хранителя с лирическим героем в день семидесятилетия автора

Герой: Я бабник, пьяница, повеса,

я никаких святынь не чту,

мой автор вылепил балбеса,

чтоб утолить свою мечту.

А ты? Зачем и почему

ты здесь торчишь, судьбу ругая?

Ангел: Меня назначили к нему,

меня тошнит от разъебая.

Герой: А я живу не без приятства,

его лирический герой, —

всё время пьянки, много блядства,

и философствую порой.

Ангел: А я к нему приставлен свыше,

чтоб дольше жил на свете он —

забавно Богу то, что пишет

болтливый этот мудозвон.

Герой: Однако пишет он давно,

поэт известный, муз любимец...

Ангел: Да не поэт он, а гавно,

мошенник, плут и проходимец!

В поэтах есть парфюм эпохи,

у них мечтания и звуки,

поэт рождает в людях вздохи,

а мой дурак – смешки и пуки.

Герой: Однако жулику и жоху —

зачем Господь дал певчий дух?

Ангел: Его клюёт всё время в жопу

на мыслях жареный петух.

Его Сибирь не охладила,

опять бумагу стал марать

и снова принялся, мудила,

херню с помоек собирать.

Герой: Оставим дурь его в покое,

один интимный есть момент...

Ангел: Писать о женщинах такое

способен только импотент!

Герой: На импотента баба злится,

и сразу видно – отчего...

Ангел: Она всё терпит, ангелица,

она святая у него!

Герой: Но говорят, он весельчак,

его гостей от смеха пучит...

Ангел: В уборной сядет на стульчак

и там чужие шутки учит.

А днём читает и лежит,

бранит евреев, если жарко...

Нет, он пока ещё мужик...

Герой: Дай Бог, а то ведь бабу жалко.

Но так хулить его нельзя,

твои сужденья угловаты,

его ведь любят все друзья...

Ангел: Да все они мудаковаты.

Герой: А утром он задумчив, тих?

Ангел: И вялый, будто инвалид.

Герой: Наверно, пишет новый стих...

Ангел: Или желудок барахлит.

Чужой придёт и не заметит

его присутствие в квартире:

он до обеда – в кабинете,

потом до ужина – в сортире.

А утром ест угрюмо кашку,

сопит, как десять хомяков...

Герой: Постой, так ты про старикашку!

А молодой он был каков?

Ангел: Да я с небес недавно спущенный,

и мне уже нехорошо,

а все коллеги предыдущие —

кто спился, кто с ума сошёл.

Недолго ангелы-хранители

могли прожить при этом падле,

теперь больниц небесных жители,

да только вылечатся вряд ли.

Герой: Сейчас я выпить нам найду,

мне жребий твой прозрачно ясен,

ты, ангел мой, попал в беду,

старик ещё весьма опасен.

Ангел: Да! То лежит, как пень-колода,

то захуячит, как трамвай,

а я мечусь, ища урода...

Герой: Так пить не будешь?

Ангел: Наливай!

Заметки с дороги

Умом Россию не спасти,

она уму не отворяется,

в ней куры начали нести

крутые яйца.

1

Месяц ездил я в лязге и хрусте

по струенью стальной колеи,

и пространство пронзительной грусти

остужало надежды мои.

2

В чаду российских лихолетий,

когда людей расчеловечили,

то их отнюдь не только плети,

но больше пряники увечили.

3

Ездил по российским я просторам,

пил и ел вагонные обеды,

я путями ехал, по которым

ехали на смерть отцы и деды.

4

Умельцы на российском карнавале

то с шиком, то втихую за углом

торгуют, как и прежде торговали, —

духовностью и старым барахлом.

5

В российской протекающей истории

с её периодической провальностью

тем лучше воплощаются теории,

чем хуже они связаны с реальностью.

6

И те, что сидели, и те, что сажали,

хотя и глаза у них были, и уши, —

как Бога-отца, горячо обожали

того, кто калечил их жизни и души.

7

Мечте сплотить народ и власть

в России холодно и тяжко,

поскольку меньше врать и красть

никак не может власть-бедняжка.

8

С поры кафтанов и лаптей

жива традиция в отчизне:

Россия ест своих детей,

чтобы не мучались от жизни.

9

В сегодняшней России есть пустяк,

типичный для империи востока:

величие взошло тут на костях,

а кости убиенных мстят жестоко.

10

Тот факт, что нас Россия не схарчила,

не высушила в лагерную пыль,

по пьянке на глушняк не замочила, —

изрядно фантастическая быль.

11

Напрасность всех попыток и усилий

наметить нечто ясное и путное —

похоже, не случайна, и России

полезней и нужнее время смутное.

12

Варяги, печенеги и хазары,

умелые в торговом ремесле,

захватывают русские базары

и дико умножаются в числе.

13

Орать налево и направо

о пришлых лиц переполнении —

извечно русская забава

в исконно хамском исполнении.

14

Что у России нет идеи,

на чём воспитывать внучат,

весьма виновны иудеи,

что затаились и молчат.

15

Всё невпопад и наобум,

по всей Руси гуляет нелюдь,

а в людях совесть, честь и ум

живут, как щука, рак и лебедь.

16

Россия – это всё же царство,

свободный дух пылится зря,

а вольнодумное бунтарство —

лишь поиск доброго царя.

17

Тянет русского туриста

полежать на солнце жарящем,

потому что стало мглисто

у начальства под седалищем.

18

Думаю, что в нынешней России

вовсе не исчезла благодать:

Божий дух витает, но бессилен

с мерзостью и мразью совладать.

19

Мне кажется, покорное терпение —

не лучшая особенность народа:

сперва оно приводит в отупение,

а после – вырождается порода.

20

Я отродясь локтей не грыз,

я трезвый оптимист,

сейчас в России время крыс,

но близок и флейтист.

21

А если Русь растормошит

герой, по младости курчавый,

она расстроится, что – жид,

и в сон вернётся величавый.

22

Как патриотов понимать?

Уж больно с логикой негладко:

ведь если им Россия – мать,

то красть у матери? Загадка.

23

Евреи так укоренились,

вольясь в судьбу Руси затейную,

что матерятся, обленились

и пьют любую дрянь питейную.

24

Жили мы в потёмках недоумия,

с радостью дыша самообманом,

нас поила ленинская мумия

дивным, если вдуматься, дурманом.

25

Причина имперского краха

проста, как букварная строчка:

лишённая обручей страха,

распалась державная бочка.

26

Россия – страна многоликая,

в ней море людей даровитых,

она ещё столь же великая

по части семян ядовитых.

27

Любовь к России без взаимности —

весьма еврейское страдание,

но нет уже былой активности,

и хворь пошла на увядание.

28

Гармонь, сарафан и берёза,

а с ветки – поёт соловей;

всей роскоши этой угроза —

незримый повсюдный еврей.

29

Иные на Руси цветут соцветия,

повсюду перемены и новации,

а я – из очень прошлого столетия,

по сути, – из другой цивилизации.

30

Где сотни взыгравших козлов

гуляют с утра до потёмок,

там сотни дичайших узлов

распутывать будет потомок.

31

Бурлит не хаотически тусовка:

незримая случайным попрошайкам,

активно протекает расфасовка

по гильдиям, сословиям и шайкам.

32

Всё это было бы не грустно,

когда бы не было так гнусно.

33

Народа российского горе

с уже незапамятных пор —

что пишет он «хуй» на заборе,

ещё не построив забор.

34

Мне кажется, российская земля,

ещё не отойдя от мерзлоты,

скучает без конвоя, патруля

и всяческой надзорной сволоты.

35

Когда б еврей умел порхать,

фонтан пустив, уйти под воду

или в саду благоухать —

любезен был бы он народу.

36

Россию всё же любит Бог:

в ней гены живости упорны,

а там, где Хармс явиться мог,

абсурд и хаос жизнетворны.

37

Переживя свободы шок,

Россия вновь душой окрепла,

согрела серый порошок,

и Феликс вмиг восстал из пепла.

38

Когда надвигается темень

и тонут мечты в окаянстве,

убийц полустёртые тени

маячат в затихшем пространстве.

39

Нет подобного в мире явления,

и диковинней нет ничего:

власть российская – враг населения

и без устали морит его.

40

Люблю Россию чувством непонятным:

с угрюмым за дела её стыдом,

брезгливостью к её родимым пятнам

и болью за испакощенный дом.

41

Владеет мыслями моими

недоумённая досада:

народы сами править ими

зовут питомцев зоосада.

42

Россия как ни переменчива,

а злоба прежняя кругом,

Россия горестно повенчана

с несуществующим врагом.

43

Чем темней и пасмурней закаты

гнусно увядающих эпох,

тем оптимистичнее плакаты

о большой удаче в ловле блох.

44

Свободы дивный фейерверк

не зря взрывается над нами,

и пусть огонь уже померк,

но искры теплятся годами.

45

У всех вождей Руси увеселением,

и творчеством у всех до одного —

была война с российским населением

во имя вразумления его.

46

В России не закончилась эпоха

предательства и рабского молчания,

порой ещё кричат, но слышно плохо,

а громко – лишь согласное мычание.

47

В России нынче правят бал торжественный

три личности: подонок, лгун и вор,

и царственно свирепствует естественный,

но противоестественный отбор.

48

Мне кажется – куда я взгляд ни кину —

фортуна так Россию подвела

в отместку, что икону и дубину

строгали здесь из общего ствола.

49

Чтобы долю горемычную

без печали принимать,

укрепляют люди личную

веру в Бога, душу, мать.

50

Всегда евреи за свободу

стояли твердо – с целью вредной

внедрять отраву, гнусь и шкоду

в невинный дух России бедной.

51

Стирается на время если грань —

условия, критерии, барьеры, —

то сразу же немыслимая срань

стремительные делает карьеры.

52

С российским начальством контакты

похожи в любой из моментов

на очень интимные акты,

где женская роль – у клиентов.

53

Бессильные кремлёвские призывы

припасть к патриотизму как опоре

напрасны, как натужные позывы,

томящие страдальца при запоре.

54

Какую бы ни гнали мы волну,

каких ни сочинили наворотов,

никак не скрыть еврейскую вину

в бездарности российских патриотов.

55

Кого я ни припомню, все подряд

убийцы – в унисон, как на заказ, —

твердили, что не знали, что творят,

и плакали, что был такой приказ.

56

Трепеща, как осиновый лист,

и прохожим кивая приветно,

по России бредёт сионист

и евреев зовёт безответно.

57

От юных кудрей и до тягостной

сенильной поры облысения

висит над евреями сладостный

и вязкий соблазн обрусения.

58

Такая в ней мечта и пластика,

что, ни за что не извиняясь,

опять вернулась к жизни свастика,

по месту видоизменяясь.

59

Пишу я о России без лукавства

и выстудив душевное смятение:

повсюдное цветение мерзавства —

кошмарное, но всё-таки цветение.

60

Светлы юнцов тугие лица

с печатью сметки и проворности,

и так духовность в них дымится,

что явно требует соборности.

61

России вновь не повезло,

никто не ждал такой напасти:

разнокалиберное зло

опять взошло к вершине власти.

62

Мне боль несёт российской жизни эхо,

с ожоговым стыдом наполовину;

похоже, из России я уехал,

не смогши перерезать пуповину.

63

Шестой иерусалимский дневник

Часть первая

В любой мелькающей эпохе,

везде стуча о стену лбами,

мы были фраеры и лохи,

однако не были жлобами.

1

Не то чтобы печален я и грустен,

а просто стали мысли несуразны:

мир личности настолько захолустен,

что скукой рождены его соблазны.

2

Реальность этой жизни так паскудна,

что рвётся, изнывая, на куски

душа моя, слепившаяся скудно

из жалости, тревоги и тоски.

3

Свободно я орудую ключом

к пустому головы моей сосуду:

едва решу не думать ни о чём,

как тут же лезут мысли отовсюду.

4

Накалялся до кровопролития

вечный спор, существует ли Бог,

но божественность акта соития

атеист опровергнуть не мог.

5

Мессия вида исполинского

сойдёт на горы и долины,

когда на свадьбе папы римского

раввин откушает свинины.

6

Я и откликнувшийся Бог —

вот пара дивных собеседников,

но наш возможный диалог

зашумлен воплями посредников.

7

Все мы перед Богом ходим голыми,

а пастух – следит за организмами:

счастье дарит редкими уколами,

а печали – длительными клизмами.

8

Людей ничуть я не виню

за удивительное свойство —

плести пугливую хуйню

вокруг любого беспокойства.

9

Мне стены комнаты тесны,

сегодня в путь я уложусь,

а завтра встречу три сосны

и в них охотно заблужусь.

10

Ушли мечты, погасли грёзы,

усохла роль в житейской драме,

но как и прежде, рифма «розы»

меня тревожит вечерами.

11

С утра душа моя взъерошена,

и, чтоб шуршанье улеглось,

я вспоминаю, что хорошего

вчера мне в жизни удалось.

12

Нашёл я для игры себе поляну,

играю с интересом и без фальши:

в далёких городах, куда ни гляну, —

я думаю о тех, кто жил тут раньше.

13

Душа моя однажды переселится

в застенчивого тихого стыдливца,

и сущая случится с ним безделица —

он будет выпивать и материться.

14

Истории слепые катаклизмы,

хотя следить за ними интересно,

весьма калечат наши организмы —

душевно даже больше, чем телесно.

15

Так часто под загадочностью сфинкса —

в предчувствии, томительном и сладком, —

являлись мне бездушие и свинство,

что стал я подозрителен к загадкам.

16

В дому моих воспоминаний

нигде – с подвала по чердак —

нет ни терзаний, ни стенаний,

так был безоблачен мудак.

17

Я ободрял интеллигенцию,

как песней взбадривают воинство,

я сочинял им индульгенцию

на сохранение достоинства.

18

Живу не в тоске и рыдании,

а даже почти хорошо,

я кайфа ищу в увядании,

но что-то пока не нашёл.

19

А на зовы прелестного искуса

я с отмеченных возрастом пор

то смотрю с отчуждением искоса,

то и вовсе – не вижу в упор.

20

Забавно мне: среди ровесников

по ходу мыслей их таинственных —

полно пугливых буревестников

и туча кроликов воинственных.

21

Он оставался ловелас,

когда весь пыл уже пропал,

он клал на девку мутный глаз

и тут же сидя засыпал.

22

Кто верил истово и честно,

в конце концов, на ложь ощерясь,

почти всегда и повсеместно

впадал в какую-нибудь ересь.

23

Я мучу всех и гибну сам

под распорядок и режим:

не в силах жить я по часам,

особенно – чужим.

24

Я на сугубо личном случае

имею смелость утверждать,

что бытия благополучие

в душе не селит благодать.

25

С судьбой не то чтоб я дружил,

но глаз её всегда был точен:

в её побоях (заслужил)

ни разу не было пощёчин.

26

Благодарю, благоговея, —

за смех, за грусть, за свет в окне —

того безвестного еврея,

душа которого во мне.

27

Ко мне стишки вернулись сами,

чем я тайком весьма горжусь:

мой автор, скрытый небесами,

решил, что я ещё гожусь.

28

Забавно мне моё еврейство

как разных сутей совмещение:

игра, привычка, лицедейство,

и редко – самоощущение.

29

Всё в мире любопытно и забавно,

порой понятно, чаще – не вполне,

а замыслы Творца уж и подавно —

чем дальше, тем загадочнее мне.

30

В жестоких эпохах весьма благотворным

я вижу (в утеху за муки),

что белое – белым, а чёрное – чёрным

узрят равнодушные внуки.

31

Все темы в наших разговорах

кипят заведомым пристрастием,

и победить в застольных спорах

возможно только неучастием.

32

Сегодня старый сон меня тревожил,

обидой отравив ночной уют:

я умер, но довольно скоро ожил,

а близкие меня не узнают.

33

Я на гастролях – в роли попугая,

хотя иные вес и габарит:

вот новый город, публика другая,

и попка увлечённо говорит.

34

Наше бытовое трепыхание

зря мы свысока браним за водкой,

это благородное дыхание

жизни нашей, зыбкой и короткой.

35

А премий – ряд бесчисленный,

но я не награждаем:

мой голос легкомысленный

никем не уважаем.

36

Весьма в ходу сейчас эрзацы —

любви, привязанности, чести,

чем умножаются мерзавцы,

легко клубящиеся вместе.

37

К долгой славе сделал я шажок,

очень хитрый (ибо не дебил):

новые стихи я с понтом сжёг,

и про это всюду раструбил.

38

Сопит надежда в кулачке,

приборы шкалит на грозу;

забавно жить на пятачке,

который всем – бельмо в глазу.

39

Кто много ездил, скажет честно

и подтвердит, пускай беззвучно,

что на планете нету места,

где и надёжно, и не скучно.

40

Когда, восторжен и неистов,

я грею строчку до кипения,

то на обрез попутных смыслов

нет у меня уже терпения.

41

Моя задорная трепливость —

костюм публичности и членства,

а молчаливость и сонливость —

халат домашнего блаженства.

42

Так редок час душевного прилива,

ласкающего старческую сушь,

что я минуты эти торопливо

использую на письменную чушь.

43

Пока живу, звучит во мне струна —

мучительная, жалобная, лестная;

увы, есть похоть творчества – она

живучей, чем сестра её телесная.

44

Шушера, шваль, шантрапа со шпаной —

каждый, однако, с пыльцой дарования —

шляются в памяти смутной толпой

из неразборчивых лет созревания.

45

С утра весь день хожу смурной,

тоской дыханье пропиталось,

как будто видел сон дурной,

и ощущение – осталось.

46

Движение по небу облаков,

какая станет баба кем беременна,

внезапную активность мудаков —

Создатель расчисляет одновременно.

47

Скоморошество, фиглярство,

клоунада, шутовство —

мастерства живое царство

и свободы торжество.

48

Пространство жизни нами сужено

(опаска, сытость, нет порыва),

а фарта тёмная жемчужина

всегда гнездится у обрыва.

49

Кто светел, чист и непорочен,

исполнен принципов тугих,

обычно тяжко заморочен

мечтой улучшить и других.

50

С утра умылся, выпил кофе

и обволокся дымом серым;

к любой готов я катастрофе,

любым распахнут я химерам.

51

В какой ни скроемся пещере,

пока лихие годы минут,

лихое время сыщет щели,

через которые нас вынут.

52

Конторское в бумагах копошение

и снулая семейная кровать —

великое рождают искушение

чего-нибудь поджечь или взорвать.

53

Когда мы жалуемся, хныча,

мы – бесов лёгкая добыча.

54

Свобода, красота и справедливость

не зря одушевляли нас веками,

мне только неприятна их плешивость

от лапания подлыми руками.

55

Где плоти воздаётся уважение,

и духу достаётся ублажение.

56

По жизни всей отпетый грешник

и всехних слабостей свидетель,

отменный быть я мог насмешник,

но я – печальник и жалетель.

57

Дивным фактом, что, канув во тьму,

мы в иных обретаемся кущах,

не случилось пока никому

достоверно утешить живущих.

58

Взойдёт огонь большой войны,

взыграет бойня дикая,

по чувствам каждой стороны —

святая и великая.

59

Где теперь болтуны и задиры,

посылавшие времени вызов?

Занимают надолго сортиры

и дремотно глядят в телевизор.

60

Жестокость жизни беспредельна,

слезу не грех смахнуть украдкой,

а вместе с этим нераздельно —

блаженство пьесы этой краткой.

61

В пространстве духа тьмой кустисты

углы за светлыми дворами,

там оборотни-гуманисты

стоят обычно с топорами.

62

Пока наш век неслышно тает,

душа – болит, а дух – витает.

63

Похоже, я немного раздвоился,

при этом не во сне, а наяву:

я тот люблю дурдом, где я родился,

и тот люблю дурдом, где я живу.

64

По виду несходства раздор наш понятен,

и зряшны резоны цветистые:

за грязные руки он мне неприятен,

а я ему мерзок – за чистые.

65

Безжалостно двуногое создание,

и если изнутри, не напоказ

в душе у нас родится сострадание —

то кто-то им одаривает нас.

66

Со склона круче понесло,

теперь нужны и ум, и чувства,

поскольку старость – ремесло

с изрядной порцией искусства.

67

У жизни остаются наслаждения:

ещё перо в чернила я макаю,

и праздные леплю свои суждения,

и слабостям посильно потакаю.

68

Мы вместе пили, спорили, курили,

и в радости встречались, и в печали...

Недообщались, недоговорили

и просто мало рядом помолчали.

69

Укрыть себя, прильнуть и слиться,

деля душевность и уют, —

как мы везде хотим! Но лица

нас беспощадно выдают.

70

Увы, когда покинула потенция,

её не заменяет элоквенция.

71

Когда бы вдруг вернуть я смог

то, что терял или пропил,

то царской выделки чертог

я б даже с мебелью купил.

72

Есть мысли – очень часто из известных,

несущие заметные следы,

настолько отпечатались на текстах

их авторов чугунные зады.

73

Мне кажется, в устройство мироздания,

где многому Творец расчислил норму,

заранее заложены страдания,

а время в них меняет вид и форму.

74

Повеял тёмным и нездешним

летучий шепот мысли грешной,

но дуновением не внешним,

а из душевной тьмы кромешной.

75

В повадке, мимике и жесте,

а также в умственной наличности

всегда есть сведенья о месте,

где место этой милой личности.

76

Я много раз давал зарок

являть недвижную солидность,

но верю я – наступит срок,

её придаст мне инвалидность.

77

Из массы зрительных явлений

люблю я девок на экране:

игра их нежных сочленений

бодрит меня, как соль на ране.

78

По жизни моё достижение —

умение вмиг и заранее

надеть на лицо выражение,

пристойное духу собрания.

79

Витиевато, вяло, выспренно,

косноязыча суть и слово,

пытался высказать я искренно,

как дивно всё и как хуёво.

80

Время сыплет медленный песок,

будущим заведуют гадалки,

муза Клио катит колесо

и сама в него вставляет палки.

81

Если в мыслях разброд и шатание —

значит, выпивкой скудно питание.

82

Совсем уже бедняга – не герой,

а выглядел когда-то победительно,

кого-то ещё трахает порой,

однако же, не очень убедительно.

83

Нас не тянет в неведомый рай,

наша участь и тут не бедна:

всё, что нам наливают по край,

мы легко выпиваем до дна.

84

Играет крупно Сатана,

спустившийся с небес:

часть жизни Богом нам дана,

а часть нам дарит бес.

85

Нелепо – сразу от порога

судить и предопределять:

чем нынче строже недотрога,

тем послезавтра круче блядь.

86

Цветы прельстительного зла

обычно так однообразны,

что только пыльного козла

влекут их жухлые соблазны.

87

Хотя я в меру разума и сил

судьбу свою клонил к увеселению,

у Бога я подачек не просил,

а сам Он не давал их, к сожалению.

88

Кому-то являясь то быдлом, то сбродом,

надежды вселяя в кого-то,

народ очень редко бывает народом,

он чаще – толпа и болото.

89

В утопшей Атлантиде мне таинственно,

что если бы и впрямь она была,

её бы помянули многолиственно

еврейские торговые дела.

90

Мы часто в чаяньях заветных

нуждаемся в совете Божьем,

но знаков от него ответных

постичь не можем.

91

Как волк матёрый на ягнят

взирает издали из леса,

на наших шумных жиденят

тепло глядят глаза прогресса.

92

Ни разу я за жизнь мою

не помню злобного порыва

и гнева мутного,

пускай враги мои в раю

сто лет поют без перерыва,

даже минутного.

93

Себя трудом я не морочу,

высокий образ не леплю,

и сплю охотно днём. А ночью

весьма охотно тоже сплю.

94

Теченье жизни нашей плавное

благодаря скупым мыслишкам

приобрело журчанье славное:

нам ничего не надо слишком.

95

По жизни дороги окольные,

изгойства надменные корчи

и тёмные мысли подпольные —

рассудка блаженные порчи.

96

Уча Талмуд, евреи стрёмные

наглеют в ходе обучения

и Богу шлют не просьбы скромные,

а деловые поручения.

97

Прочёл я море умных книг

(хотя люблю я – ахинею),

ни на секунду не возник

во мне восторг, что я умнею.

98

Сегодня с мудаками на обеде я

сидел невозмутимо и спокойно;

достоинство участника трагедии —

в умении вести себя достойно.

99

Мне кажется давным уже давно,

и мне от понимания приятно:

мы вставлены в какое-то кино,

а кто его снимает – непонятно.

100

Мы затем и склонны к окаянству

дёргаться, лететь куда-то страстно,

что, перемещаясь по пространству,

время проживаем не напрасно.

101

Чего-то кажется мне, Господи,

(сужу я зряче, без поспешности),

что рай – большой недолгий госпиталь

по излечению безгрешности.

102

По городской живя погоде,

набит повадкой городской,

я отношусь к живой природе

с почтеньем, тактом и тоской.

103

Бумагу, девственно пустую,

не зря держу я под рукой,

сейчас я чушь по ней густую

пущу рифмованной строкой.

104

Когда-то мчался на рысях

я на своих на двух;

теперь едва плетусь – иссяк

и в них задора дух.

105

Что делать с обузданием урода?

Плюя на все укоры и сентенции,

еврей, потенциальный враг народа,

ничуть не расположен к импотенции.

106

Подземные гулы и громы

слышнее душе на закате,

Харон уже строит паромы,

ему его лодки – не хватит.

107

Мы понимали плохо смолоду,

что зря удача не является:

кто держит Господа за бороду,

тот держит дьявола за яйца.

108

Вполне, конечно, молодость права,

что помнить об ушедших нет обычая,

но даже загулявшая вдова —

и та порою плачет для приличия.

109

Когда я был совсем бедняк —

а так оно порой бывало,

то всё же не было и дня,

чтоб я не выпил мало-мало.

110

Поэты разных уровней, ступеней

и звучностей – в одном ужасно схожи:

пронзительность последних песнопений

морозом отзывается по коже.

111

Святые книги умолчали

о важной вещи:

и в малой мудрости

печали —

ничуть не меньше.

112

Есть почему-то чувство кражи,

когда разносится слушок

о медицинской запродаже

печёнок, почек и кишок.

113

В любом горемычном событии

со временем блекнет основа:

его вспоминая в подпитии,

находишь немало смешного.

114

То на душе как будто гири,

то вдруг опять она легка —

везде тоска в подлунном мире

течёт сквозь нас, как облака.

115

Беженец, пришлый, чужак —

могут прижиться в народе,

только до смерти свежа

память у них об исходе.

116

Так безумна всеобщая спешка,

словно жизни лежат на весах,

и незримая Божья усмешка

над кишеньем висит в небесах.

117

Я главным образом от жажды

страдал десятки дивных лет,

я заливал её многажды,

но утоленья нет как нет.

118

Когда сидит гавна мешок

и смачно сеет просвещение,

я нюхом чувствую душок

и покидаю помещение.

119

Российский нецензурный лексикон —

великое богатство русской речи,

и счастлив я, что капнул в сей флакон

ту каплю, что не долили предтечи.

120

Я столь же к женским чарам восприимчив,

но менее, чем раньше, предприимчив.

121

Очень часто нам от разных наших бед —

и обида в их числе, и поражение —

помогает своевременный обед,

возлияние и словоизвержение.

122

Уютно и славно живётся в курятнике;

что нужно мне? – стол и кровать;

порой к нам орлы залетают стервятники —

духовную плоть поклевать.

123

Я издаю стихи не даром

и вою их, взойдя на сцену,

своим актёрским гонораром

я им удваиваю цену.

124

Пускай любой поёт, как кочет,

учить желая и внушать,

но проклят будь, кто всуе хочет

нам нынче выпить помешать.

125

Нынче думал о России в полусне:

там весной везде кудрявятся берёзки,

а впитав тепло свободы по весне,

распускаются лихие отморозки.

126

Любое в мире текстов появление

таланта между гнили и мудил —

в такое меня вводит умиление,

как если б это я его родил.

127

О чём предупредить они стремятся?

Зачем уже который раз подряд

ушедшие друзья мне ночью снятся

и что-то непонятно говорят?

128

Любая дребедень и залепуха,

придуманная сочно и не бледно,

влетая в оттопыренное ухо,

уже не растворяется бесследно.

129

Рутины болотная ряска

взрывается вдруг и некстати,

но всякая нервная встряска —

полезна душе в результате.

130

Боюсь я, вот-вот прекратится

во мне клокотание звука,

и там, где курлыкала птица,

поселится тёмная скука.

131

Смешно слегка для пишущего матом,

но очень ощущенья эти часты:

я чувствую себя аристократом

из некой не оформившейся касты.

132

Нет, судьба не лепится сама,

много в ней и лично моего:

смолоду не нажил я ума,

а состарясь – выжил из него.

133

Еврею строить на песке —

вполне удобно и привычно,

а что висит на волоске,

то долговременно обычно.

134

Когда я на прогулки пешие

внутри себя порой хожу,

то там такие бродят лешие,

что криком я себя бужу.

135

Согревши воду на огне,

когда придёшь домой,

не мой, красавица, при мне

и при других не мой.

136

Когда-нибудь люди посмотрят иначе

на всё, что мы видели рядом, —

текущее время намного богаче

доступного нынешним взглядам.

137

Ввиду гигиенических мотивов

любых я избегаю коллективов.

138

Есть и радость у старости чинной,

когда всё невозвратно ушло:

перестав притворяться мужчиной,

видишь лучше, как это смешно.

139

Мы часто принимаем за харизму

готовность всем на свете вставить клизму.

140

Никем, конечно, это не доказано,

однако, может чувство подтвердить:

умение терять интимно связано

с умением и даром находить.

141

Не часто судьба посылает нам вызов,

и смелость нужна для понятия,

что шанс на удачу высок или низок —

не важно для факта принятия.

142

Всё-таки сибирские морозы

вдули в меня лаской милицейской

гомеопатические дозы

тухлой осторожности житейской.

143

Когда бы человечеству приспичило,

а я как раз такое изобрёл,

душой бы воспарил я, как орёл,

и чтоб изобретение фурычило.

144

Ещё душа в мечтах и звуках,

и крепко мы ещё грешны,

а ген бурлит уже во внуках,

и внукам мы уже смешны.

145

Сексуальной игры виртуозы

весь их век до почтенных седин

увлечённо варьируют позы,

но итог – неизменно один.

146

Перемешай желток в белке,

и суть блеснёт сама:

в любом отпетом дураке —

полным-полно ума.

147

Жаль, не освоил я наук

и не достиг учёных званий,

а жил бы важно, как паук,

на паутине тонких знаний.

148

Мышления азартное безделье —

целительно для думающей личности:

всегда в удачной мысли есть веселье —

и даже в постижении трагичности.

149

Чем были яростней метели,

чем был надрывней ветра вой,

тем чаще я дремал в постели

и укрывался с головой.

150

По возрасту я вышел на вираж,

последний и не столь уже крутой,

хотел бы сохранить я свой кураж

до полного слиянья с темнотой.

151

По счастью, мы не полными калеками

из долгой темноты вошли в потёмки,

а в полном смысле слова человеками

уже, возможно, станут лишь потомки.

152

Ведя за миром наблюдение,

живу рассеянно и наспех,

великое произведение

создам я позже курам на смех.

153

В пространстве умозаключений,

где всюду – чистая страница,

такой простор для приключений,

что и реальности не снится.

154

Тупая и пожизненная страсть

отыскивать слова, ловя созвучия,

меня так истрепала и замучила,

что лучше бы умел я деньги красть.

155

У подряхления убогого

есть утешение лишь то,

что нет уже довольно многого,

но меньше хочется зато.

156

Стукнет час оборваться годам,

и вино моё будет допито,

а немедля, как дуба я дам,

и Пегас мой откинет копыта.

157

В синклит учёных я не вхож,

но видно мне без разъяснений:

еврейский гений с русским схож —

они цветут от утеснений.

158

Печальный и злокачественный случай,

зовущий собутыльников к терпению:

я мыслящий тростник, но не певучий,

а выпивка меня склоняет к пению.

159

Конечно, мы сгораем не дотла,

и что-то после нас ещё витает,

но времени суровая метла

и воздух беспощадно подметает.

160

Привычка думать головой —

одна из черт сугубо личных,

поскольку ум как таковой

у разных лиц – в местах различных.

161

Нет, я не наслажусь уже моментом,

когда не станет злобы воспалённой,

и выпьют людоед с интеллигентом,

и веточкой занюхают зелёной.

162

Со всеми слабостями нашими

душой мы выше в годы низкие,

а беззащитность и бесстрашие —

друзья и верные, и близкие.

163

Такие случаются дни

весеннего света и неги,

что даже трухлявые пни

пускают живые побеги.

164

Моё существование двояко:

вкушаю дивной жизни благодать,

чтоб тут же с упоением маньяка

бумаге эту радость передать.

165

По лесу в тусклом настроении

я брёл, печалясь о старении,

а меж белеющих берёз

витал рассеянный склероз.

166

С утра свободен завтра буду,

ещё запрусь на всякий случай,

и сладостно предамся блуду

словосмесительных созвучий.

167

Духом усохли, прибавились в теле

бывшие фавны, былые сатиры;

прежде – забавы, застолья, постели,

нынче – аптеки, врачи и сортиры.

168

Увы, жестока наша участь:

у века – злобы дух густой,

у денег – малость и текучесть,

у мыслей – вялость и застой.

169

В моей читательской игре —

пустые траты,

но вдруг на мёртвом пустыре —

цветок цитаты.

170

С эпохой долгое соседство

мне по крупинке нанесло

всё, что оставлю я в наследство —

моё там только ремесло.

171

Нет, я не изменяюсь, не расту,

живу себе ни шатко и ни валко,

но видно и слепому за версту,

что я не улучшаюсь, – вот ведь жалко.

172

Текла, кипела и сочилась

моя судьба – то гнев, то нежность;

со мною всё уже случилось,

осталась только неизбежность.

173

Может, мы и неприятней

основного населения,

но хула Творцу занятней,

чем корыстные моления.

174

Моё пространство жизни сужено,

о чём печалюсь я не очень:

ведь мы всегда во время ужина

уже вполне готовы к ночи.

175

В небо глядя, чтоб развеяться,

я подумал нынче вечером:

если не на что надеяться,

то бояться тоже нечего.

176

Много книжек я в жизни прочёл,

и печаль мою каждый поймёт:

мы гораздо бездарнее пчёл —

я лишь горечь собрал, а не мёд.

177

Все плоды святого вдохновения —

илистое дно реки забвения.

178

Весь мир вокруг уже иной,

у нас – эпоха провожаний,

а бедный стих, зачатый мной,

утонет в море подражаний.

179

Не тот мужчина, кто скулит,

что стал постыдный инвалид,

а тот мужчина, кто ни звука

о том, какая это мука.

180

Когда впадаешь в созерцание

любых камней, извечно местных,

душе является мерцание

каких-то смыслов бессловесных.

181

Бродя по жизненным аллеям,

со вкусом я на свете пожил,

полит был дёгтем и елеем

и сам гавно метал я тоже.

182

Боюсь давно уже заранее

и разобрался в сути я:

мне вязкий ужас умирания

страшней, чем страх небытия.

183

На стыке пошлости и свинства

сочней кудрявится единство.

184

Навряд ли буду удостоен

я с бодрым будущим свидания —

мой стих на жалости настоян

и на печали сострадания.

185

Как робко это существо!

Он тихий, вдумчивый и грустный.

Но гложет жизни вещество,

как ест червяк листок капустный.

186

Когда-то были темой споров —

свобода, равенство и братство,

сегодня стержень разговоров —

погода, празднество и блядство.

187

Прости, жена, прощайте, дети,

мы с вами встретимся потом,

я вас любил на этом свете,

рад буду свидеться на том.

188

Я за удачное словцо,

печалям жизни гармоничное,

готов пожертвовать яйцо —

но разумеется, не личное.

189

Во всех земных иллюзиях изверясь,

я в полной пустоте себя застал;

явись какая дерзостная ересь,

я с радостью фанатиком бы стал.

190

Езжу по миру и смехом торгую —

словно купец при незримом товаре;

сам я сыскал себе долю такую,

редкую даже для мыслящей твари.

191

Какая бы и где ни тлела смута,

раздоры и кровавая охота,

настолько это выгодно кому-то,

что пламя раздувают эти кто-то.

192

Если жизнь безупречно отлажена

и минует любое ненастье,

непременно объявится скважина,

сквозь которую вытекло счастье.

193

Нам жажда свойственна густая —

с толпою слиться заодно,

а стадо это или стая,

понять не сразу нам дано.

194

Вчера ко мне забрёл ходячий бред

и жарко бормотал про вред безверия,

на что я возражал, что главный вред

растёт из темноты и лицемерия.

195

Дряхлением не слишком озабочен,

живу без воздыханий и стенаний,

чердак мой обветшалый стал непрочен

и сыпется труха воспоминаний.

196

Воздержаны в сужденьях старики,

поскольку слабосильны и убоги,

однако всем резонам вопреки

в них тихо пузырятся педагоги.

197

По счастью, в нас во всех таится

глухое чувство бесшабашное:

у смерти так различны лица,

что нам достанется нестрашное.

198

Когда мы ни звонков, ни писем

уже не ждём, то в эти годы

ещё сильнее мы зависим

от нашей внутренней погоды.

199

Увы, прервётся в миг урочный

моё земное бытиё —

и, не закончив пир полночный,

я отойду в непитиё.

200

В нас долго бились искры света,

но он погас;

могила праведника – это

любой из нас.

201

Мужчины с женщиной слияние,

являясь радостью интимной,

имеет сильное влияние

на климат жизни коллективной.

202

Меня почти не беспокоя,

душа таит себя и прячет,

и только утром с перепоя

она во мне болит и плачет.

203

Как бы ни орудовало знанием

наше суетливое мышление,

правило и правит мирозданием

хаоса слепое копошение.

204

И носы у нас обвисли,

и глаза печальны очень,

камасутренние мысли

исчезают ближе к ночи.

205

Фортуна коварна, капризна

и взбалмошна, как молодёжь,

и в анус вонзается клизма,

когда её вовсе не ждёшь.

206

В атаке, в бою, на бегу

еврей себя горько ругает:

еврей когда страшен врагу,

его это тоже пугает.

207

Хотя семейный гнёт ослаб

и стал теплей уют,

но мужики орут на баб,

когда их бабы бьют.

208

Во мне звучит, не умолкая

и сердце тиская моё,

глухая музыка – толкая

на поиск текста под неё.

209

Где мой гонор, кураж и задор?

Где мой пафос, апломб и парение?

Я плету ахинею и вздор,

не впадая в былое горение.

210

Болезней тяжких испытания,

насколько я могу понять,

шлёт Бог не в целях воспитания,

а чтобы нашу прыть унять.

211

Итог уже почти я подытожил

за время, что на свете я гостил:

навряд ли в мире мудрость я умножил,

зато и мало скорби напустил.

212

Кто-то рядом, быть может, и около

проживает в полнейшей безвестности,

но дыхание духа высокого —

благотворно пространству окрестности.

213

Хроника лет начинает виток

будущей травмы земной:

миром испробован первый глоток

новой отравы чумной.

214

Сделался вкус мой богаче оттенками,

тоньше, острей, но не строже:

раньше любил я брюнеток с шатенками,

нынче – и крашеных тоже.

215

Возле устья житейской реки,

где шумы бытия уже глуше,

ощущают покой старики,

и заметно светлеют их души.

216

Восьмой десяток, первый день.

Сохранна речь, осмыслен взгляд.

Уже вполне трухлявый пень,

а соки всё ещё бурлят.

217

Я книжек – дикое количество

за срок земной успел испечь;

когда не станет электричества,

топиться будет ими печь.

218

Огромность скважины замочной

с её экранами цветистыми

даёт возможности заочной,

но тесной близости с артистами.

219

Сейчас вокруг иные нравы,

ебутся все напропалую,

но старики, конечно, правы,

что врут про нравственность былую.

220

Когда накатит явное везение,

и следует вести себя практично,

то совести живое угрызение —

помалкивает чутко и тактично.

221

Склад ума еврейского таков,

что раскрыт полярности суждений;

тот же склад – у наших мудаков

с каменной границей убеждений.

222

Забавно, как потомки назовут

загадочность еврейского томления:

евреи любят землю, где живут,

ревнивей коренного населения.

223

А я б во всех газетах тиснул акт

для всехнего повсюду любования:

«Агрессией является сам факт

еврейского на свете пребывания».

224

Во мне так очевидно графоманство,

что я – его чистейшее явление:

пишу не ради славы или чванства,

а просто совершаю выделение.

225

Если впрямь существует чистилище,

то оно без конца и без края

безразмерно большое вместилище

дезертиров из ада и рая.

226

Любой росток легонько дёрни

и посмотри без торопливости:

любого зла густые корни —

растут из почвы справедливости.

227

Господь, ценя мышление отважное,

не может не беречь мой организм;

я в Боге обнаружил нечто важное:

глобальный, абсолютный похуизм.

228

Печальна человеческая карма:

с годами нет ни грации, ни шарма.

229

Прихваченный вопросом графомана,

понравилась ли мне его бурда,

я мягко отвечаю без обмана,

что я читать не стал, однако – да.

230

Близится, бесшумно возрастая,

вязкая дремота в умилении,

мыслей улетающая стая

машет мне крылами в отдалении.

231

Что-то я сдурел на склоне лет,

строки словоблудствуют в куплет,

даже про желудка несварение

тянет написать стихотворение.

232

Сегодня присмотреться если строже,

я думал, повесть буйную жуя,

страдальцы и насильники – похожи,

в них родственность повсюду вижу я.

233

Уже слетелись к полю вороны,

чтоб завтра павших рвать подряд,

и «С нами Бог!» – по обе стороны

в обоих станах говорят.

234

У многих я и многому учился —

у жизни, у людей и у традиций,

покуда, наконец, не наловчился

своим лишь разуменьем обходиться.

235

Чепуху и ахинею

сочиняя на ходу,

я от радости пьянею —

я на выпивку иду.

236

С интересом ловлю я детали

наступающей старческой слабости:

мне стихи мои нравиться стали,

и хуле я внимаю без радости.

237

Я никого не обвиняю,

но горьки старости уроки:

теперь я часто сочиняю

свои же собственные строки.

238

Уверен я: в любые времена,

во благе будет мир или в беде,

но наши не сотрутся имена —

поскольку не написаны нигде.

239

Радость понимать и познавать

знают даже нищий и калека,

плюс ещё возможность выпивать —

тройственное счастье человека.

240

Сколь ни обоюдна душ истома,

как бы пламя ни было взаимно,

женщина в её постели дома —

более к любви гостеприимна.

241

Мир земной запущен, дик и сложен,

будущее – зыбко и темно,

каждый перед хаосом ничтожен,

а вмешаться – Богом не дано.

242

Судьба среди иных капризов,

покуда тянется стезя,

вдруг посылает жёсткий вызов,

и не принять его – нельзя.

243

Все в мысли сходятся одной

насчёт всего одной из наций:

еврей, настигнутый войной,

обязан не сопротивляться.

244

Не слушая кипящей жизни шум,

минуя лжи возведенный гранит,

опавшую листву я ворошу —

она остатки памяти хранит.

245

Для мысли слово – верный друг,

дарящий мысли облик дерзкий,

но есть слова – от подлых рук

на них следы, и запах мерзкий.

246

Тихо поумнев на склоне лет,

я хвалюсь не всем перед гостями:

есть и у меня в шкафу скелет —

пусть пока побрякает костями.

247

Ласкали нежные уста

нам на весеннем карнавале

весьма различные места,

но до души – не доставали.

248

В любую речь для аромата

и чтобы краткость уберечь,

добавить если каплю мата —

намного ярче станет речь.

249

Давно уж море жизни плещет,

неся челнок мой немудрёный,

а небо хмурится зловеще,

и точит море дух ядрёный.

250

По мере личного сгорания

душе становятся ясней

пустые хлопоты старания

предугадать, что станет с ней.

251

Когда несёшься кувырком

в потоке чёрных дней,

то притворяться дураком

становится трудней.

252

Бог людям сузил кругозор

для слепоты как бы отсутствия,

чтобы не мучил нас позор

и не сжигала боль сочувствия.

253

Среди всемирных прохиндеев

и где клубится крупный сброд —

заметно много иудеев:

широк талантом наш народ.

254

Когда раздора мелкий вирус

неслышно селится меж нас,

не замечаешь, как он вырос

и стал заразней в сотни раз.

255

Как это странно: все поэты

из той поры, наивно-дымчатой,

давно мертвы. Их силуэты

уже и в памяти расплывчаты.

256

Являя и цинизм, и аморальность,

я думаю в гордыне и смущении:

евреи – объективная реальность,

дарованная миру в ощущении.

257

На свете очевидны территории,

охваченные внутренним горением,

где плавное течение истории

сменяется вдруг диким завихрением.

258

Я очень тронут и польщён

высоким Божьим покровительством,

однако сильно истощён

своим ленивым долгожительством.

259

Разъезженная жизни колея

не часто вынуждает задыхаться —

на мелкие превратности плюя,

вполне по ней приятно бултыхаться.

260

Чтобы сгинула злая хандра,

и душа организм разбудила,

надо вслух удивиться с утра:

как ты жив ещё, старый мудила?

261

Люди молятся, Бога хваля,

я могу лишь явить им сочувствие;

Бог давно уже знает, что я

уважаю Его за отсутствие.

262

Я в жизни ничего не понимаю —

запутана, изменчива, темна,

но рюмку ежедневно поднимаю

за то, чтобы продолжилась она.

263

История капризна и причудлива,

симпатии меняет прихотливо,

играющий без риска и занудливо —

не друг и не любовник музе Клио.

264

Лихой типаж – унылая сиротка.

В компаниях такие молчаливы.

Улыбчивы, но коротко и кротко.

Застенчивы. И дьявольски ебливы.

265

Со времён чечевичной похлёбки

каждый стал боязлив и опаслив,

но росло и искусство наёбки:

тот, кого наебли, нынче счастлив.

266

Хотя война у нас – локальная,

но так еврей за всё в ответе,

что извергается фекальная

волна эмоций по планете.

267

Мне близкий друг принёс вино,

чтоб тонкий вкус во мне копился,

меня растрогало оно,

и грубым виски я напился.

268

Муза тихо бесится, ища,

чем и как поэта взволновать,

а его, гулящего хлыща,

девка затащила на кровать.

269

Кто своей персоной увлечён,

с пылкостью лелея дарование,

рано или поздно обречён

на тоску и разочарование.

270

Когда был молод и здоров,

когда гулял с людьми лихими,

я наломал немало дров —

зато теперь топлю я ими.

271

Домашним покоем доволен,

лежу то с журналом, то без,

и с ужасом думаю: болен

во мне проживающий бес.

272

С работой не слишком я дружен,

таскать не люблю я вериги,

но это наркотик не хуже,

чем выпивка, бабы и книги.

273

Браня семейной жизни канитель,

поведал мне философ за напитком:

супружеская мягкая постель —

мечта, осуществлённая с избытком.

274

Характер наших жизненных потерь

похож у всех ровесников вокруг,

утраты наши – крупные теперь:

обычно это близкий старый друг.

275

Совсем не зная, что частушки —

весьма опасная потеха,

я их читал одной толстушке,

толстушка лопнула от смеха.

276

Хотя предчувствие дано

и для счастливых потрясений,

в нас ограничено оно

шуршаньем тёмных опасений.

277

Реальность соткана из истин

такой банальности,

что дух, который не корыстен, —

изгой реальности.

278

А пока тебе хворь не грозит,

возле денег зазря не торчи,

нынче девки берут за визит

ровно столько же, сколько врачи.

279

Натолкнувшись на рифму тугую,

подбираю к ней мысли я строго —

то одну отберу, то другую,

и от этого думаю много.

280

Любви жестокие флюиды

разят без жалости и скидок,

весною даже инвалиды

себе находят инвалидок.

281

На небо в полной неизвестности

подобно всем я попаду,

сориентируюсь на местности

и вмиг пойму, что я в аду.

282

Иллюзия, мираж и наваждение —

такое оптимизму подаяние,

такое для надежды услаждение,

что больно, когда гаснет обаяние.

283

Ручьи весенние журчат,

что даль беременна грозой,

на подрастающих внучат

старушки смотрят со слезой.

284

Самые великие открытия,

истину даруя напрямик,

делались по прихоти наития,

разум подменявшего на миг.

285

Есть люди, чьи натуры певчие —

пушинки духа в жизни мчащейся,

со всем, что есть, расстаться легче им,

чем с этой музыкой сочащейся.

286

Поблажек у стихии не просил

в местах, её безумием простроченных,

однако же всегда по мере сил

наёбывал её уполномоченных.

287

С возрастом сильней у нас терпение,

выдержан и сдержан аксакал;

просто это выдохлось кипение

и душевный снизился накал.

288

У секса очень дальняя граница,

но дух у старика – слабей, чем тело,

и тянет нас от секса уклониться,

поскольку уже просто надоело.

289

Стали нам застолья не с руки:

сердце, нету сил, отёки ног,

и звонят друг другу старики,

что ещё увидимся, даст Бог.

290

Все текущие беды и сложности

сотворяются, эка досада,

из-за полной для нас невозможности

вынуть шило и пламя из зада.

291

Мы в юности шустрили, свиристя,

дурили безоглядно и отпето,

и лишь десятилетия спустя

мы поняли, как мудро было это.

292

Сегодня почему-то без конца

я думаю о жизни в райских кущах:

как жутко одиночество Творца

среди безликих ангелов поющих!

293

Пусть ходит почва ходуном,

грохочет гром, разверзлись хляби,

но кто родился блядуном —

идёт под молниями к бабе.

294

Есть нечто умилительно-сердечное,

и просится душа из тела вон,

когда во мне разумное и вечное

пытается посеять мудозвон.

295

Всех печатных новинок ты в курсе,

и печалит меня лишь одно:

у кого заковыка во вкусе —

безошибочно любит гавно.

296

Читал во сне обрывки текста

и всей душой торжествовал;

и сон исчез; болело место,

о коем текст повествовал.

297

Люди, до глубоких тайн охочие,

знают, как устроена игра:

или будет Божье полномочие,

или не нароешь ни хера.

298

Иная жизнь вокруг течёт,

иной размах, иная норма,

нам воздаваемый почёт —

прощанья вежливая форма.

299

Не разбираюсь я во многом,

достойном острого внимания,

поскольку в разуме убогом

нет сил уже для понимания.

300

К судьбе моё доверие не слепо,

и я не фаталист в подвижной клетке,

живой душе надеяться нелепо

на милости бесчувственной рулетки.

301

Еврейский Бог весьма ревнив

и для Него – любой греховен:

ведь даже верность сохранив,

ты в тайном помысле виновен.

302

Я все утраты трезво взвесил,

прикинул риск от а до я,

и стал от дивной мысли весел:

теперь законна лень моя.

303

К России я по-прежнему привязан,

хоть ездить без охоты стал туда,

теперь я ей чувствительно обязан

за чувство непрестанного стыда.

304

Истории бурлящая вода

сметает все преграды и плотины,

а думать, что течёт она туда,

где лучше, – перестали и кретины.

305

Накопленные в доме сбережения,

привезенные мной из-за границы,

высокого достойны уважения,

поскольку разлетаются, как птицы.

306

В игре по типу биржевой

судьба не знает махинаций,

и я вполне ещё живой,

но мой пакет уже без акций.

307

Духом ощутимо, видно взглядом,

как непринуждённо и интимно

быт и бытиё здесь ходят рядом

и перекликаются взаимно.

308

Я много думал, подытожа,

что понял, чувствуя и видя;

о жизни если думать лёжа,

она светлей, чем если сидя.

309

Нас уже не манит неизвестность,

а что близко, мы переиначили:

всю свою болотистую местность —

горными вершинами назначили.

310

Свой обывательский покой

оберегая много лет,

я эту жизнь люблю такой —

с домашним запахом котлет.

311

Укрытый от азартной суеты

исконно стариковским недоверием,

я нюхаю весенние цветы

с осенним на лице высокомерием.

312

Вчера шепнуло мне сердчишко,

заставив лечь и слух напрячь:

уже ты, милый, не мальчишка,

прижми свой гонор или спрячь.

313

С годами наши дарования

ничуть не склонны к убыванию,

легко от самооплевания

склоняя к самолюбованию.

314

Я бросил распускать павлиньи перья,

держусь подобно хрупкому сосуду,

по типу красоты похож теперь я

уже на антикварную посуду.

315

Легко могу принять и допустить:

божественно Всевидящее Око,

мой ум готов немногое вместить,

но внятное мне – дьявольски жестоко.

316

А жалко мне меня с моим умишком,

до многого я им не дотянусь,

поэтому и трогает не слишком

божественных решений блеск и гнусь.

317

Пишу не чтобы насладиться,

меня томит не страсть, а мука,

и я спешу освободиться

от распирающего звука.

318

А вечером, уже под освежение,

течёт воспоминательный ручей,

и каждое былое поражение

становится достойнейшей ничьей.

319

Банально, заурядно и обыденно —

отныне это явь и это есть —

подкравшаяся тихо и невидимо

нас чёрная прихватывает весть.

320

Часть вторая

Не видя прелести в фасаде,

меня судьба словила сзади.

321

Пройдя через опасности и гнусь,

пока тянулись годы заключения, —

ужели я сломаюсь и загнусь

от горестных превратностей лечения?

322

Едва я только вышел на опушку,

ища семье для ужина грибы,

судьба меня захлопнула в ловушку,

чтоб реже я шутил насчёт судьбы.

323

После этой дурной переделки

безмятежно займусь я старением,

и часов равнодушные стрелки

мне ещё подмигнут с одобрением.

324

Ещё одно, замеченное мной

у хвори, где сюжет недуга сложен:

от жизни я невидимой стеной

всё время ощутимо отгорожен.

325

Я стойко бои оборонные

веду с наступлением сзади,

и дроги мои похоронные —

лишь доски пока что на складе.

326

Годы плавно довели

до больничной койки,

без меня друзья мои

ходят на попойки.

Жарят мясо на огне,

старость нашу хают,

вспоминая обо мне,

горестно вздыхают.

Я, однако, поднимусь

и походкой гордой

я в застолье к ним вернусь

с той же светлой мордой.

327

Засосанный болезнью, как болотом,

но выплыть не лишённый всё же шанса,

телесно я сравнялся с Дон Кихотом,

но умственно – я прежний Санчо Панса.

328

Забавен в нас, однако, дух публичный:

примерно через два десятка дней

болезнь – уже не факт интимно личный,

и хочется рассказывать о ней.

329

Закинут в медицинское верчение,

внутри я подвергаюсь и наружно,

лечение – крутое обучение

тому, что никому из нас не нужно.

330

Радость воли, азарт, вожделение —

удалились в глухой монастырь,

мне осталось болезни глумление

и разрушенных планов пустырь.

331

Когда и сам себе я в тягость,

и тёмен мир, как дно колодца,

то мне живительная благость

из ниоткуда часто льётся.

332

Защита, поддержка, опека,

участливой помощи мелочь —

любезны душе человека,

но дарят ей вялую немочь.

333

Творится явный перебор

при сборе данных к операции:

такой мне вставили прибор,

что вспомнил я о дефлорации.

334

Жизненной силы бурление

вкупе с душою шальной —

лучшее в мире явление

из наблюдавшихся мной.

335

Гнусная – однако, не позорная —

выпала от жизни мне награда,

горько заскучает беспризорная

и осиротелая эстрада.

336

Придётся мириться, подружка,

с печальной моей ситуацией:

с утра электронная пушка

стреляет мне в зад радиацией.

В меня заливается химия,

которая травит и косит,

уже моя внутренность – синяя,

но рак этот цвет не выносит.

Судьбу разозлило, наверно,

моё в облаках почивание,

и послана гнусная скверна,

чтоб вытерпел я врачевание.

337

Стану я слегка другим отныне —

словно гонг неслышно прозвучал,

столько оплеух моей гордыне —

в жизни я ещё не получал.

338

Сделаться бы собраннее, суше

и бронёй укрыться, словно в танке,

чтобы не улавливали уши

звуков затевающейся пьянки.

339

Сначала не чувствуешь путы,

внутри не пылает свеча,

становишься болен с минуты,

когда побывал у врача.

340

Болезнями даётся постижение

того, чем не умели дорожить,

и есть ещё в болезнях унижение,

которое полезно пережить.

341

Я, благодаря текущей хвори,

с радостью и страхом обнаружил,

что у Бога я ещё в фаворе,

ибо всё могло быть сильно хуже.

342

Я вынесу густую передрягу,

но, если не сдержу я это слово, —

отрадно, что над ямой, где залягу,

друзья наверняка хлебнут спиртного.

343

Готовлюсь духом к операции,

надеясь тихо и недужно,

что у хирурга хватит грации

лишь то отрезать, что ненужно.

344

Когда в халат недуга прочно влез,

а душу манит лёгкая беседа,

родится нездоровый интерес

к течению болезни у соседа.

345

Всё, что жизни привольно довлело —

интересы, азарт, обольщения, —

не пропало и не омертвело,

а укрылось и ждёт возвращения.

346

Есть виды очень разного спасения

в лихом репертуаре излечения,

и скоро я восторгу облысения

подвергнусь в результате облучения.

347

Уверенность, что я перемогнусь,

не снизилась в душе ни на вершок,

поскольку я, конечно же, загнусь,

когда всё будет очень хорошо.

348

Забавно, как денно и нощно,

до самой могильной плиты

старательно, резво и мощно

мы гоним поток суеты.

349

И по безвыходности тоже,

и по надрезу на судьбе —

с тюрьмой недуги наши схожи,

но здесь тюрьма твоя – в тебе.

350

В болезни есть таинственная хватка —

тюремной очевидная сестра:

почти уже не мучает нехватка

всего, что было радостью вчера.

351

Приметливо следя за настроением,

я пристален к любой в себе подробности —

как будто занимаюсь измерением

оставшейся во мне жизнеспособности.

352

С недугом познакомившись поближе

(с тюрьмой не понаслышке я знаком),

я сходство обнаружил: хочешь выжить —

в тюрьму не погружайся целиком.

353

Терпению крутое обучение

ведут со мною славные ребята;

«Мучение – вот лучшее лечение», —

учили их наставники когда-то.

354

Узник я, проста моя природа,

я не тороплю скольженье дней,

в будущем обещана свобода,

я пока не думаю о ней.

355

Отнюдь не в лечебной палате —

я дома, гостей угощаю,

однако в больничном халате

всё время себя ощущаю.

356

Бывают в жизни обстоятельства —

другому знать о них негоже,

и самолучшее приятельство

за эту грань уже не вхоже.

357

От шуток хорошо бы отучиться:

живя без их ехидного коварства,

я стал бы эффективнее лечиться,

смех сильно ослабляет яд лекарства.

358

Кошмарный сон тянулся густо,

аж голова от пота взмокла:

лежу на ложе у Прокруста,

а надо мною – меч Дамокла.

359

Шёл еврей в порыве честном

сесть и тихо выпивать,

но в углу каком-то тесном

рак его за жопу – хвать!

360

Душа металась, клокотала,

бурлила, рвалась и кипела,

потом отчаялась, устала

и что-то тихое запела.

361

Образ жизни мой шальной

стал теперь – кошачий,

и не столько я больной,

сколько я лежачий.

362

Но нельзя не подумать, однако,

что причина – в рождения дне:

я рождён под созвездием Рака,

он был должен явиться ко мне.

363

Я справедливо наказан судьбой,

вряд ли отмолят раввины,

грустный пейзаж я являю собой —

радостей жизни руины.

364

Мой рак ведёт себя по-свински,

поскольку очень жить мешает,

а говоря по-медицински,

мне дозу кары превышает.

365

Согласно процедуре изучения

плетусь из кабинета в кабинет,

я нынче пациент, объект лечения,

а личности – в помине больше нет.

366

Сейчас мои доброжелатели,

пока верчусь я в передряге, —

отменных сведений жеватели,

я рад, что счастливы бедняги.

367

Я к вечеру бываю удручён

и словно опалён огнём из топки —

возможно, потому что облучён,

хотя всего скорей – в тоске по стопке.

368

Читаю. Но глаза ещё следят

за очереди медленным течением,

вокруг мои соракники сидят,

печальные, как рак под облучением.

369

Сижу поникший, хмурый, молча,

какая ж, думаю, ты блядь:

в меня вселившаяся порча

на душу тянется влиять.

370

По жизни счастлив я, однако

скажу как честный старожил:

владей я княжеством Монако,

совсем иначе я бы жил.

371

Завидя жизни кутерьму,

я прохожу насквозь и мимо,

поскольку я для всех незримо

несу в себе свою тюрьму.

372

Послушно принимая курс лечения,

покорствую, глаза на всё закрыв,

испытывая счастье облегчения,

когда мне объявляют перерыв.

373

Подумал я сегодня на закате:

ведь мы, храня достоинство и честь,

за многое ещё при жизни платим,

что Страшный Суд не может не учесть.

374

На время из житейской выйдя школы,

вселился в медицинский я шатёр,

и ныне честолюбия уколы

сменились на уколы медсестёр.

375

Тяжелы бесполезные муки,

а успехи – пусты и убоги;

но когда опускаются руки,

то невдолге протянутся ноги.

376

Да, организм умней меня:

ничуть не возмутившись,

вся невоздержанность моя

исчезла, не простившись.

377

Встаю теперь я очень рано

и не гужуюсь у приятелей,

в моей тюрьме я сам – охрана,

жена – команда надзирателей.

378

В период серый и недужный,

где страхи вьются у двери,

мир делится на мир наружный

и сферу вязкой тьмы – внутри.

379

Дела мои сейчас пока неважные,

наездник унитаза я часами,

а мысли все – лихие и отважные,

и все с кавалерийскими усами.

380

Судьба жестоко вяжет по канве,

стандартной для недуга моего,

но в каше, что варю я в голове,

не в силах она тронуть ничего.

381

Чужими мыслями пропитан,

я, чтоб иметь на них права, —

поскольку в честности воспитан —

перешиваю их сперва.

382

На сердце – странные колючки:

прошли ведь вовсе не века,

но вот в Россию едут внучки,

уже не зная языка.

383

Пока порхал на ветку с ветки,

пел гимны солнцу и дерьму,

переродившиеся клетки

внутри построили тюрьму.

384

Стариков недовольное племя

говорит и в жару и при стуже,

что по качеству позжее время —

несравненно, чем раньшее, хуже.

385

Художник, пророк и юродивый

со всем, что сказали в запале,

хвалу получают от родины —

не раньше, чем их закопали.

386

«Завидным пользуясь здоровьем»,

его мы тратили поспешливо,

и этим дедовским присловьем

былое машет нам усмешливо.

387

Наивен я: с экрана или рядом —

смотрю на лица монстров без опаски,

мне кажется всё это маскарадом:

да – дикие, да – мерзкие, но – маски.

388

Сообразив, что не умру,

владея времени бюджетом,

я превратил болезнь в игру

с отменно жалостным сюжетом.

389

Я знаю, почему люблю лежать:

рождён я обывателем и книжником,

а лёжа мне легко воображать

борцом себя, героем и подвижником.

390

А время – это всё же мельница,

в её бесшумных жерновах

настолько всё бесследно мелется —

лишь пыль на книгах и словах.

391

Срама нет в уподоблении:

нашей юности поэты

всё ещё в употреблении,

но истёрты, как монеты.

392

Ген, как известно, – не водица,

там папа, мама, предка примеси;

всё, с чем доводится родиться,

кипит потом на личном примусе.

393

В болезни есть одно из проявлений,

достойное ухмылки аналитика:

печаль моих интимных отправлений

мне много интересней, чем политика.

394

Под гам высоких умозрений

молчит, сопя, мой дух опавший,

в тени орлиных воспарений

он – как телёнок заплутавший.

395

Я думаю часто сейчас,

когда уплотняются тучи,

что хаос, бушующий в нас,

подземному – брат, но покруче.

396

Напрасно разум людской хлопочет,

раздел положен самой природой:

рождённый ползать летать не хочет,

опасно мучить его свободой.

397

Когда мне больно и досадно,

то чуть ещё маркиздесадно.

398

В ответ на все плечами пожимания

могу я возразить молве незрячей:

мы создали культуру выживания,

а это уж никак не хер собачий.

399

Свои успехи трезво взвесив

и пожалев себя сердечно,

я вмиг избавился от спеси —

хотя и временно, конечно.

400

Покуда жив, пока дышу,

покуда есть и слух и зрение,

я весь мой мир в себе ношу,

а что снаружи – важно менее.

401

Мой стих по ритмике классичен,

в нём нет новаторства ни пяди,

а что он часто неприличен,

так есть классические бляди.

402

Ужели это Божье изуверство

для пущей вразумлённости людей?

Ведь наши все немыслимые зверства —

издержки благороднейших идей.

403

Гуляло по свету гулящее тело,

в нём очень живая душа проживала,

Россия его разжевать не успела,

хотя увлечённо и долго жевала.

404

Мне смыслы, связи и значение —

важней хмельного сладкозвучия,

но счастлив я, по воле случая

услышав музыки свечение.

405

Найти побольше общего желая,

я сравниваю часто вхолостую:

тюрьмы любой романтика гнилая —

отсутствует в болезни подчистую.

406

Тюрьма: нигде не мучим болями,

я, как медлительный слепой, —

из-за апатии с безволием

на фоне слабости тупой.

407

Сегодня пьянка вместо дел,

сегодня лет минувших эхо —

какое счастье, что сидел! —

какое счастье, что уехал!

408

Душе распахнута нирвана

и замолкают в мире пушки,

когда касаюсь я дивана,

тахты, кровати, раскладушки.

409

В размышлениях я не тону,

ибо главное вижу пронзительно:

жизнь прекрасна уже потому,

что врагиня её – омерзительна.

410

К сожаленью, подлецы

очень часто – мудрецы,

сладить с ними потому —

тяжко прочему дерьму.

411

Забавное у хвори окаянство:

с людьми общаясь коротко и смутно,

я выселился в странное пространство,

в котором подозрительно уютно.

412

Душа твоя утешится, философ,

не раньше, чем узрит конечный свет,

ведь корень всех земных её вопросов —

в вопросе, существует ли ответ.

413

Великая российская словесность,

Россию сохраняя как вокзал,

сегодня просочилась даже в местность,

где житель ещё с веток не слезал.

414

Случайно выплывает облик давешний,

и снова ты забыть его готов,

но памяти назойливые клавиши

играют киноленту тех годов.

415

Сегодня думал перед сном,

насколько время виновато,

что ото всех борцов с дерьмом

немного пахнет странновато.

416

В поиске восторгов упоения

разум и душа неутомимы,

нас не ранят горести гонения,

мелкие для чувства, что гонимы.

417

Те, кто жил до нас веками ранее,

были нас умами не бедней,

разум наш замусорило знание,

но оно не делает умней.

418

Хочу, когда уже я стар и сед,

сказать о чувстве времени двояком:

я гибельному веку – лишь сосед,

хотя в родстве с убийцей и маньяком.

419

Наш век пошёл на слом,

запомнясь полосой —

от девушки с веслом

до бабушки с косой.

420

Недуг мой крылья распростёр

и грозно вертит пируэты,

а я и зритель, и актёр,

и сцена этой оперетты.

421

А славно, зная наперёд,

что ждут людей гробы,

и твой вот-вот уже черёд,

под водку есть грибы.

422

Все в мире пьют покоя сок,

не чувствуя беды,

засунув головы в песок

и выставив зады.

423

Не знаю, что бы это означало:

меня не устаёт терзать и мучить

глухое материнское начало:

вон ту удочерить, а ту – увнучить.

424

Состарившись, мы видимся всё реже,

а свидевшись, безоблачно судачим,

как были хороши и были свежи

те розы у Тургенева на даче.

425

Увы, но даже духа воспарения

способны довести до изнурения.

426

Сколько б мы, воспаляясь, ни спорили

то изустно, то в текстах несметных —

сокровенные нити истории

недоступны для зрения смертных.

427

Верю в точность химических лезвий,

но сегодня почувствовал снова,

что лекарства, сражая болезни,

заодно пришибают больного.

428

Я стараюсь отойти при умных спорах,

в них опасная зараза вероятна:

есть умы, от обаяния которых

остаются на душе дурные пятна.

429

Когда-то был я вольнодумец,

свободой пылко восхищался,

но стал печальник и угрюмец,

когда с ней близко пообщался.

430

Всё, что вытворяется над нами,

было бы успешливо едва ли,

если бы своими именами

всё, что происходит, называли.

431

Всегда жива надежда, что однажды

к нам вылетит божественная птица,

получит по заслугам Каин каждый,

и Авель каждый к жизни возвратится.

432

Подпочвенные рокоты и гулы,

сулящие губительные вспышки,

нисколько не влияют на загулы,

целебные для краткой передышки.

433

Удачи и шедевры – не объекты

для пламенной мыслительной игры,

охотней полыхают интеллекты

вокруг пустого места и дыры.

434

Старанием умелых докторов

от этой лихоманки я оправлюсь,

и сделаюсь физически здоров,

а умственно и так себе я нравлюсь.

435

Недуг меня уже подпортил малость:

я чувствую, едва сойду с крыльца,

движений унизительную вялость

и слабую приветливость лица.

436

Способствуя врачу по мере сил,

в послушном разговоре о диете

про выпивку я просто не спросил,

чтоб, выпивши, не думать о запрете.

437

Поэзия – коварная езда,

я сборники порой листаю честно:

порожние грохочут поезда,

куда, зачем, откуда – неизвестно.

438

Когда больные пятна запорошены

снежком уже беспамятной зимы,

сны снятся удивительно хорошие

о том, насколько славно жили мы.

439

Всё-таки друзья меня достали

и сидят с уверенной ухмылкой:

качеством закалки твёрже стали,

мой характер – воск перед бутылкой.

440

Как некогда в те годы заключения,

когда в тюрьме стихи писал надменно,

свидетель я иного злоключения,

в котором – и герой одновременно.

441

Когда нас косит века вероломство,

и время тапки белые обуть,

сильнее в нас надежда на потомство,

которое отыщет лучший путь.

442

А что, скажи по сути, делал ты?

Не скромничай, ведь это между нами.

Я смыслы извлекал из пустоты

и бережно окутывал словами.

443

Становится тоскливо и ненастно,

и жмутся по углам венцы творения

везде, где торжествует самовластно

конечный результат пищеварения.

444

Споры стали нам духа опорой,

даже с Богом мы спорить не трусили,

нету в мире хуйни, над которой

не витали бы наши дискуссии.

445

Дом, жена, достаток, дети,

а печаль – от малости:

в голове гуляет ветер,

не пристойный старости.

446

С моим недугом я расстанусь,

одну измену не простив:

меня подвёл двуликий анус,

врага преступно пропустив.

447

Я облученьем так потрёпан,

что не могу ни встать, ни сесть,

и даже дружеского трёпа

ещё не в силах перенесть.

448

Чтоб лавры обрести, не суетись,

не сетуй на житейские морозы,

тебе даны стихи, чтобы спастись

в растлительном потоке низкой прозы.

449

С меня заботы жизни дружно слезли,

у взгляда сократилась территория,

теперь моя история болезни —

единственная личная история.

450

Люблю, чтоб шёл жених к невесте,

люблю чувствительные сказки,

и всей душой мне в каждом тексте

счастливой хочется развязки.

451

Когда-то я мчался на полном скаку,

и ветры хлестали по мне,

сегодня я с кайфом лежу на боку,

а как надоест – на спине.

452

Вот на восьмом десятке лет

и пишутся стихи,

поскольку сил у деда нет

на прочие грехи.

453

Увижу ли я тех, кого хочу,

на небе, недоступном для живого?

Я преданно смотрю в лицо врачу,

не слыша и не слушая ни слова.

454

Чтоб не болтать о муках ада,

к земным я лучше перейду:

врагу – и то желать не надо

мою зубную боль в заду.

455

Какое-то заразное влияние

оказывают книги на меня:

медлительное словоизлияние

томит меня потом к исходу дня.

456

Дурная боль не сломит лоха,

упрямство клонит к терпежу;

хожу сейчас я крайне плохо;

сижу – едва; но как лежу!

457

На заре поют зазря соловьи,

трели ранние во мне безответны,

утром сумеречны чувства мои,

а под сумерки – светлы и рассветны.

458

Сколь у нас ни будь ума и чести,

совести, культуры, альтруизма,

тайно покурить в запретном месте —

счастье для живого организма.

459

Свалился я под сень моих чертогов,

овеян медицинским попечением,

сейчас уже лечусь я от ожогов,

содеянных заботливым лечением.

460

– Послал ему Бог испытание!

– А что с ним? – Почти ничего:

постигло его процветание,

молитесь за душу его.

461

Всякой боли ненужные муки

не имеют себе оправданий,

терпят боли пускай только суки,

что брехали о пользе страданий.

462

Повысить о чём-нибудь знание —

могу я, хотя и натужно,

когда б не предвидел заранее,

что это ни на хер не нужно.

463

Время течёт не беззвучно,

время бурлит и журчит,

внуки докажут научно

факт, что оно не молчит.

464

Тревожат Бога жалобой, прошением,

те молят за себя, те – за других,

а я к Нему – с циничным утешением:

терпи, Ты всё равно ж не слышишь их.

465

Невнятное томит меня смущение —

с душой, видать, не всё благополучно:

с людьми недуг порвал моё общение,

а мне ничуть не пусто и не скучно.

466

Висит над миром шум базарный,

печь разногласий жарко топится,

и тихо полнятся казармы,

и в арсеналах гибель копится.

467

Всегдашнее моё недоумение —

зачем живу, случаен и безбожен,

сменилось на уверенное мнение,

что этого Творец не знает тоже.

468

Перечёл – и по коже мороз,

обнаружил я признаки грозные,

что уже на пороге склероз:

мысли стухли и стали серьёзные.

469

Сказать про жизнь, её любя,

точней нельзя: сапог не парный,

и то тюрьма вокруг тебя,

то дружной пьянки дух нектарный.

470

Звучит, как скверный анекдот,

но жребий не кляня,

я выздоравливаю от

лечения меня.

471

Всё срастается на теле живом,

но ещё за стол не сесть, не поврать;

выздоравливаю я тяжело;

это лучше, чем легко умирать.

472

Надо мне известности не боле,

чем недавно выпавшая мне:

два моих стишка в какой-то школе

в женском туалете на стене.

473

Творец давно уже учёл

всего на свете относительность,

и кто наукам не учён,

у тех острей сообразительность.

474

Свалясь под уважительную крышу

признания, что скорбен и недужен,

окрестной жизни гомон я не слышу —

похоже, он давно мне был не нужен.

475

Везде стоят солидные ряды

и книги возлежат на них залётные —

то мудрости трухлявые плоды,

то пошлости порывы искромётные.

476

Нет, я уже не стану алкоголиком,

и я уже не стану наркоманом,

как римским я уже не буду стоиком

и лондонским не сделаюсь туманом.

477

Чей разум от обычного отличен —

сгорают на огне своём дотла,

а мой умишко сильно ограничен,

поэтому печаль моя светла.

478

За все про все идейные течения

скажу словами предка моего:

«Любого не боюсь вероучения,

боюсь только апостолов его».

479

Одна лишь пагубная линия

заметна мне в существовании,

по ней ведёт нас блуд уныния,

ловитель кайфа в остывании.

480

Я в молодости часто забывал,

как выглядел конец вечерней пьянки,

а утром этот памяти провал

оказывался девкой с той гулянки.

481

С той поры, как нашёл этот дивный

метод битвы с недугом паскудным,

я использую самый активный

вид лечения – сном непробудным.

482

Среди бесчисленных волнений,

меня трепавших без конца,

всегда была печаль сомнений

в доброжелательстве Творца.

483

Я тщательно, порой до неприличия,

найти пытаюсь тайное тавро:

у зла ведь очень разные обличия,

всех чаще это – светлое добро.

484

Сам я счастлив бы стал, в человеках

сея мысли, как жить хорошо,

но в моих закромах и сусеках

я такого зерна не нашёл.

485

Кошмары мучили поэта:

напившись, он уже вот-вот

касался истины, но это

обычной девки был живот.

486

Что впереди? Родни галдёж,

потом наркоз и вся потеха;

когда хирург прихватит нож,

дай Бог им общего успеха.

487

Забавно, что у дней бывают лица:

угрюмые, задумчивые, строгие,

день может улыбаться или злиться,

бывают мельтешные и убогие.

488

Поскольку им непогрешимость

дана, как истина сама,

в сужденьях равов есть решимость

с некрупной примесью ума.

489

Недолгое от будней отключение

по случаю наплыва злоключений —

заметное приносит облегчение

от суетных и вздорных попечений.

490

В душе у меня затвердела

любимая бабкой присловица:

«Родиться евреем – полдела,

евреями люди становятся».

491

Всё нужное, чтоб выжить нам, – единое,

для жизни корневое основание,

а лишнее и не необходимое —

нужнейший эликсир существования.

492

Было дико, но прекрасно,

и пока дряхлеть не стала,

Леда много лет напрасно

снова лебедя искала.

493

Прочтя, как полезны страдания,

что счастью они не помеха,

я слышу за шкафом рыдания —

там черти рыдают от смеха.

494

Обманчиво понурое старение:

хотя уже снаружи тело скрючено,

внутри творится прежнее горение,

на пламя только нет уже горючего.

495

В палитре боли – очень пёстрой —

живут в готовности слепой —

от сокрушительной и острой

до изнурительной тупой.

496

Бредя сквозь жизнь, изрядно мглистую,

терпя её коловерчение,

чесать пером бумагу чистую —

весьма большое развлечение.

497

Висит гипноз бесед манерных,

и дикий зреет самосуд,

и легионы правоверных

мир иноверцев сотрясут.

498

А славен буду я десятки лет

не в памяти у нескольких гурманов,

но яркий по себе оставя след

на многих поколеньях графоманов.

499

Случай, на кого-то фарт обрушив,

сильно всё меняет в человеке,

деньги деформируют нам души,

но светлы и счастливы калеки.

500

Я сидел, но присутствие ложа

всё вниманье моё занимало,

хорошо себя чувствовать лёжа —

это тоже при хвори немало.

501

Мне по душе оно как есть,

земное бытиё,

и получи благую весть,

я б не понёс её.

502

В пустой игре моих мыслишек

испуг нечаянный возник,

что бередит меня излишек

херни, почерпнутой из книг.

503

Меня спасает только сон,

однако и во сне

поёт сопенью в унисон

печаль моя во мне.

504

Я без печали упустить

уже из рук удачу мог,

я мог понять, могу простить,

но чтоб забыть – избави Бог.

505

За мною нет заслуг существенных,

но я зачислил бы туда,

что я в любых делах общественных

не лез на сцену никогда.

506

Всё, что плодит моё воображение,

зачато впечатлением извне,

но в то же время это отражение

свеченья балаганного во мне.

507

Во мне как будто гамма нотная,

по вкусу время выбирая,

гуляет музыка дурнотная,

мотивы гнусные играя.

508

Порой бывает, что мгновение

зависнет в воздухе бесплотно,

и словно духа дуновение

тебя обвеет мимолётно.

509

А многое, что ужасом казалось

натурам понимающим и чутким,

меня как будто вовсе не касалось,

настолько разъебаем был я жутким.

510

Есть образ, некогда печаливший

умишко мой, во тьме блуждающий:

челнок, от берега отчаливший

и цели плаванья не знающий.

511

Сегодня день понурый и больной,

сам воздух катит волны утомления,

и мутной наплывают пеленой

угрюмые о жизни размышления.

512

В моём химическом сосуде —

состав наследственностей двух:

жестокий дух еврейских судий

и прощелыги лёгкий дух.

513

Моё некрупное жилище

мне словно царские хоромы,

сдаётся мне, что только нищим

нужны дома-аэродромы.

514

Люблю, когда в массиве текста —

и в книге, и на полотне,

как на холме живого теста

игра дрожжей заметна мне.

515

Не притворяюсь мудрецом,

но я недугу благодарен

за то, как больно, всем лицом

о стол гуляний был ударен.

516

У времени различны дарования:

несёт оно, не ведая сомнения,

то свежее струенье созревания,

то душное дыхание дряхления.

517

Когда стекаются слова,

чтобы составить корпус текста,

слегка кружится голова,

для них отыскивая место.

518

Везде кипит безумный торг,

торгует мир и тьмой, и светом,

и каждый день увозят в морг

всех надорвавшихся на этом.

519

Ночь обещала быть тяжёлой,

поскольку вечер тёк в тиши,

и я подумал: дивной школой

хворь обернулась для души.

520

В момент известий огорчительных,

учил высокий эрудит,

лишь сок напитков горячительных

надёжно ярость охладит.

521

Украл у местного поэта

лихую рифму «нота – квота»,

и утешал себя, что это

он тоже стибрил у кого-то.

522

Живу я в мире, узко здешнем,

имею жалкий кругозор,

а далеко в пространстве внешнем

творятся слава и позор.

523

Пора меняться: стану тощий,

смурной и горестно молчащий,

быть пессимистом сильно проще,

поскольку прав гораздо чаще.

524

Мир так загнил до основания,

что посреди жестокой прозы

смешны все наши упования,

надежды, планы и прогнозы.

525

У всех висит за сумеречной скукой

неведомая финишная дата;

забавно, что душа перед разлукой

милей и ощутимей, чем когда-то.

526

С какого-то невнятного вчера

я что бы ни читал и что б ни видел,

мне слышится: пора, мой друг, пора,

и я на этот голос не в обиде.

527

Тьму парков обожают наши дети —

и дурни все, и выросшие дуры —

чего им там? А в городе, при свете, —

полным-полно искусства и культуры.

528

Конечно, я уже не молодой,

но возраст – не помеха, если страсть...

Вот разве что ужасно стал худой —

в меня теперь амуру не попасть.

529

Увы, но взгляд куда ни кину —

везде пропорция равна,

везде Творец, готовя глину,

чуть-чуть подмешивал гавна.

530

Язычник я: мой разум узкий

не принял свыше господина,

и мне язык текучий русский —

кумир и воздух воедино.

531

В чаду и вихре наслаждений

хиреет пламень убеждений.

532

Тоской познанья были мучимы

и эрудит, и грамотей,

а мы, наукам не обучены,

усердно делали детей.

533

Не счесть уму грехов количества,

но разбираясь в их меню,

я, чтоб не впасть в соблазн учительства,

себя в невежестве храню.

534

Я душой тянулся много лет

к мыслям этим, тонко прихотливым:

знание, что в жизни счастья нет,

вовсе не мешает быть счастливым.

535

Не стоит нам сегодня удивляться,

что клонит плиты мрамора, как ветки:

на кладбищах надгробия кренятся,

когда в гробах ворочаются предки.

536

Душа смакует облегчение

без даже капли скуки пресной,

что круто высохло влечение

к херне, доселе интересной.

537

За то, что было дней в избытке,

благодарю судьбу, природу

и алкогольные напитки,

таившие живую воду.

538

Конец тебе, любой герой,

когда в души твоей хозяйство

прокрался сочный геморрой

национального зазнайства.

539

Помыслы, порывы, побуждения —

чистые и светлые, как искра,

душу озаряют в миг рождения,

но и затухают очень быстро.

540

Увы, мой мир совсем ещё не светел,

я слабости своей не обнаружу,

но так меня легко шатает ветер,

что я не выхожу пока наружу.

541

Дохрустывая жизнь, как кочерыжку,

я вынужденно думаю о ней:

когда ещё бежал по ней вприпрыжку,

она была значительно сочней.

542

Заболев, я укрылся в обитель —

тихо ждать и пугливо надеяться,

но свихнувшийся ангел-хранитель

созывает гостей, чтоб развеяться.

543

Не то чтобы мы патокой с елеем

себя всё время мазали слегка,

но сами от себя мы скрыть умеем

заметное другим издалека.

544

Мой путь поплоше и попроще,

чем у героев и философов:

пасу свои живые мощи,

их ублажая массой способов.

545

Среди интимных мыслей нежных,

меня щекочущих приятно,

совсем не видно белоснежных —

везде моих насмешек пятна.

546

Творец над нами ставит опыты,

насколько прочны дух и тело,

но это всё пустые хлопоты —

в нас нету явного предела.

547

Сумерки сгущают ощущения,

к ночи вянут мысли деловые,

в сумраке пустого помещения

сходятся на рюмку домовые.

548

Лишь тот умён, учил мудрец,

кто не от Бога ждёт посылку,

а сам находит огурец,

когда уже добыл бутылку.

549

Измучась озверелым врачеванием,

я мыслю со стоическим спокойствием:

зато теперь гастрольным кочеванием

с усиленным займусь я удовольствием.

550

Мне кажется, я здраво ограничился

о доме и о близких беспокойством —

меня пугает каждый, кто набычился

бороться со всемирным неустройством.

551

На старость очень глупо быть в обиде,

беречься надо, только и всего;

я в зеркале на днях такое видел,

что больше не смотрюсь уже в него.

552

Все рыцари добра полны надежды:

отнюдь они не сеют и не пашут,

а вырядившись в белые одежды,

призывами к добру отважно машут.

553

Зло я ощущал кошмарно близко —

нюхом и на слух, а больше взглядом,

но тогда я падал жутко низко,

а сейчас оно повсюду рядом.

554

Легко беру я, что мне нужно,

из книг, которые читаю,

чужое тоже мне не чуждо,

но я своё предпочитаю.

555

Не зря сегодня день уныл

и скукой стелется зелёной:

с утра его я не омыл

мыслишкой утренней солёной.

556

Ум быстро шлёт, когда невмочь,

нам утешенья скоротечные:

болит живот почти всю ночь —

я рад, что боли не сердечные.

557

Потом герои с их попытками

враз одолеть земное лихо

угрюмо гасят пыл напитками,

которым жалуются тихо.

558

У правды нынче выходной:

полез я в память, из подвала

таща всё то, чего со мной

по жизни сроду не бывало.

559

Я с женским хором был знаком,

хористки так меня любили,

что часто виделись тайком —

в любви они солистки были.

560

Мои на мудрость посягательства,

мои высокие печали

не пережили наплевательства,

сбежали вон и одичали.

561

Свой лук Амур печально опустил,

застыв, как тихий ангел над могилой;

напрасно ты, приятель, загрустил,

ещё мы поохотимся, мой милый.

562

Забавны выплески любви

на фоне тягостных событий:

меня сейчас друзья мои

сильнее любят и открытей.

563

Певучий сок раблезианский

добыл я личными трудами,

колодец мой артезианский

в себе я сам копал годами.

564

Всегда приходит Новый Год,

неся подарки дорогие —

освобожденье от невзгод

и их замену на другие.

565

Я слишком щедро облучён

и до сих пор ещё болею;

рак безусловно обречён,

а я, быть может, уцелею.

566

Когда-то даже в пору повзросления

мы духом были – мелкие клопы,

забуду ли я муки вылупления

из дьявольски уютной скорлупы?

567

Нас давит жизнь густой нагрузкой,

однако дней тяжёлых между

мы все на выпивку с закуской

имеем право и надежду.

568

К себе забавно присмотреться,

поскольку с миром наши трения

то затевает ум, то сердце,

а то – разлад пищеварения.

569

Не просто я утратил пиетет

к ума и интеллекта обаянию,

а странный ощутил иммунитет

к любому постороннему влиянию.

570

В организме поближе ко дну —

разных гадостей дремлет немало,

начинаешь лечить хоть одну —

просыпается всё, что дремало.

571

Я наслажусь ещё не раз

гулящей мысли выкрутасами,

жизнь хороша и без прикрас,

но обаятельна – прикрасами.

572

Хотя исход у всех – летальный

и не бывает исключений,

однако этот путь фатальный

прекрасен массой приключений.

573

Легко и по книгам надёргать цитаты,

и всюду истории устные:

мечты и надежды – легки и крылаты,

а сбывшись – хромые и грустные.

574

Среди крутого мироздания

так рад я личному присутствию,

что к людям полон сострадания,

а сам себе я не сочувствую.

575

На грешный рай земных утех

ещё кошу я светлы очи,

а вон у этих и вон тех

на даже глянуть нету мочи.

576

К Богу я не лезу с панибратством,

а играть с Ним – дело не простое:

чтобы заниматься святотатством,

надо тонко чувствовать святое.

577

Если вдруг пошла потеха,

плавя лёд и ржавя сталь,

возраст людям – не помеха,

а досадная деталь.

578

Гибкость, лёгкость и живучесть

лжи, растёкшейся в повсюдную,

обещает миру участь

огорчительно паскудную.

579

Зная дело вдумчиво и туго,

правку исповедуя дальнейшую,

я совсем не чувствую испуга,

если написал херню полнейшую.

580

Учти, Господь: я не оратор

и ни к чему не призывал,

я лишь убогий литератор

и стих мой личный завывал.

581

Нет, я не о Толстом сейчас толкую,

со многими случалось это так:

великие несли хуйню такую,

которой постеснялся бы мудак.

582

В истории ничто уже не внове,

а было столько лжи и столько фальши,

что слышится в любом высоком слове

звучание запачкавшихся раньше.

583

Российские евреи жили сочно,

как будто долго спали и проснулись,

копалась ими умственная почва,

а к пахотной – они не прикоснулись.

584

Исконным занимаясь женским делом

и полные законной женской гордости,

девицы всех мастей торгуют телом,

жалея, что товар – со сроком годности.

585

История животна и растительна,

копируя бездушную природу,

однако же злопамятна и мстительна —

в подобие двуногому уроду.

586

Моё живое существо

уйдёт из жизни утолённой

и обратится в вещество

породы неодушевлённой.

587

Забавно остывает голова,

когда она работала весь день:

кипят ещё какие-то слова,

но смыслы заволакивает тень.

588

Мне если кто и ненавистен,

то проповедник заводной:

мне прописных высоких истин

уже не надо ни одной.

589

Что-то я из рюмочного текста

вышел в непонятное теперь:

то ли среди мудрых жажду места,

то ли мне в склероз открылась дверь.

590

Нам ещё охота свиристеть,

бравыми прикинувшись парнями:

крона продолжает шелестеть

над уже усохшими корнями.

591

Моё глухое беспокойство,

когда на девок я гляжу, —

весьма сомнительного свойства,

и я в руках себя держу.

592

Обидно, что с огранкой мастерства,

когда уже всё выделкой покрылось,

уходит легковейность естества,

которое шампанским пузырилось.

593

Легко реальность подменив,

тактично, гибко и сердечно

в картину мира входит миф

и поселяется навечно.

594

Мне многое сегодня очевидно,

целебный опыт жизни мной добыт:

ведь нас лягают больно и обидно —

всего лишь обладатели копыт.

595

Забавно, что былое нам открыто

не настежь и отнюдь не поминутно:

всё то, что совершалось шито-крыто,

и помнится сегодня крайне смутно.

596

Ещё о преимуществах лежания:

покой теперь надёжен и упрочен,

а в мысли стало больше содержания,

поскольку лёжа взгляд сосредоточен.

597

Когда всё хрупко, слякотно и зыбко,

и ждать чего угодно можно вдруг,

случайного попутчика улыбка —

отменно упрочняет мир вокруг.

598

Я не умею обижаться,

но все попытки усмиряю:

своей судьбой распоряжаться

я и судьбе не доверяю.

599

Когда бежишь – горят подмётки,

и плещет алчности волна,

то бедной совести ошмётки

болят, как целая она.

600

Всюду мудрецов сейчас – несметно,

я хоть не завистник, но обидно:

лично я умнею незаметно,

и пока что этого не видно.

601

К любой судьбе готовы смолоду,

в совсем негожую погоду

мы с решетом ходили по воду —

и приносили эту воду.

602

Слиянья полного не ищет

моё с евреями единство,

и я в духовной даже пище

люблю умеренное свинство.

603

Я давно простился с лицемерием

и печалюсь, глядя в небосклон:

к Богу мы относимся с доверием,

большим, чем заслуживает Он.

604

Создатель, дух даря творению

и научая глину жить,

способность нашу к озверению

навряд ли мог предположить.

605

Одну мыслишку изреку,

мне поделиться больше нечем:

не ставьте рюмку дураку,

он вам испортит целый вечер

606

Науку вольно жить в неволе

мы самодельно проходили,

довольно часто ветра в поле

искали мы – и находили.

607

Я не питаю подозрения

насчёт размеров дарования,

мои пустые умозрения —

души угрюмой пирования.

608

Меня постигло озарение,

зачем лежу я так помногу:

лень – это чистое смирение,

и этим я любезен Богу.

609

Был озарён я где-то в тридцать

высоким чувством непорочным,

что нежелание трудиться

бывает пламенным и прочным.

610

За то ещё ценю свою свободу,

что вижу без полемики и прений

желудочно-кишечную природу

у множества духовных воспарений.

611

Ничтожный островок в сухой пустыне

евреи превратить сумели в сад,

и чудо это всажено отныне

в арабский гордый ум, как шило – в зад.

612

Едва лишь я умру – с кем не бывало? —

душа метнётся в небо прямиком,

а сброшенное ею покрывало

окажется дурацким колпаком.

613

Еврейской мысли ход текучий

ввиду высокой вероятности

всегда учитывает случай

большой внезапной неприятности.

614

Однажды гуси Рим спасли

от чужеземного коварства,

за что их жарить отнесли

на пир во славу государства.

615

Полон я глубокого почтения

к автору, навязанному мне:

книга изумительна для чтения,

третий день я плаваю в гавне.

616

И я, слабея в час дурной,

писал серьёзнейшую скуку,

но чувство жанра, правя мной,

немедля сковывало руку.

617

Я чувствую ко всем благоволение,

и умного хвалю, и дурака,

и только вызывает изумление,

что крылышки не чешутся пока.

618

Обязан если прихоти Творца

распущенностью духа моего,

не должен я до смертного конца

обуздывать и сдерживать его.

619

Хотя мой ум весьма ничтожен,

но в нём шумит разноголосица:

туда словарь какой-то вложен,

и много слов на волю просится.

620

Всегда в конце удавшейся пирушки

мы чувствуем, рассудку вопреки,

что мы – не у судьбы в руках игрушки,

а сами – удалые игроки.

621

Не стану глупо отпираться я —

да, страх ползёт, как нервный зуд,

меня страшит не операция,

а то, что там они найдут.

622

Вот мистики простейшие уроки:

душа зовёт в минутную отлучку,

и полностью законченные строки

текут через меня под авторучку.

623

Уже мы как бы чуть издалека

следим, как вырастают наши внуки,

а если посмотреть на облака,

то думаешь о странности разлуки.

624

Мне жалко всех, кто ближе к ночи

и за ночным уже пределом

себя тоской угрюмо точит,

что в жизни что-то недоделал.

625

Догадка иногда во мне сквозит,

что жизненный азарт —

весьма игральный,

и весь вокруг житейский реквизит —

не наш совсем, а вовсе театральный.

626

За то, что плохо всё предвидим,

такие бедственные мы:

кого сегодня мы обидим,

тот завтра всем даёт взаймы.

627

Я счастлив тем, чем я богат,

моё богатство – пантомима,

и вздев улыбку напрокат,

хожу скотов различных мимо.

628

Приятно думать про возможность,

что к Богу явится простак,

осмелясь на неосторожность

Его спросить: за что нас так?

629

Всего скорей, что по наитию —

мой ум не ладит с вычислением —

готов я вечером к распитию

с любым народонаселением.

630

Мучительное творческое свойство

(у всех оно мучительностью разно) —

самим собой святое недовольство

Сальери утолил своеобразно.

631

Я так самим собой напичкан

и чушь такую горожу,

что разве что к небесным птичкам

по чик-чирику подхожу.

632

Мы прочные пустили корешки

повсюду в почву, начисто не нашу —

не Бог ли обжигал нам те горшки,

в которых мы свою варили кашу?

633

Шестым каким-то, тёмным чувством

я к мысли вдруг ловлю толчок,

что станет сукой и прокрустом

вот этот милый мужичок.

634

У жизни всюду есть звучание —

при свете, ночью и во мгле,

наступит если вдруг молчание,

нас дикий страх пригнёт к земле.

635

Ход жизни рвёт порой плотина,

прервав течение и бег,

и тут беснуется скотина,

и каменеет человек.

636

В печальных признаках мельчания

и мысли свежеоскоплённой

видны приметы одичания

души, желудком усыплённой.

637

Достойных духом в райских кущах —

согласны все, кого ни спрашивал —

из поколений предыдущих

гораздо больше, чем из нашего.

638

Он даже в юные года

настолько малый был не промах,

что успевал туда-сюда

резвее многих насекомых.

639

А пока пасёмся мы на воле,

Бог нас видит овцами типичными,

ибо зеленеющее поле —

минами усеяно различными.

640

Я помню ясно и вполне,

как выживал, давимый прессом,

и что тюрьма теперь во мне,

я наблюдаю с интересом.

641

Заметил я, что даже хвори

присущи слабости мучительства:

так у неё весьма в фаворе

часы пустого сочинительства.

642

Творить посильную гулянку

нам по любому надо случаю,

покуда каждому – подлянку

судьба готовит неминучую.

643

В моём любом воспоминании —

к чему в былом ни прикоснусь —

я вечно жил в непонимании,

что есть повсюду мразь и гнусь.

644

Клянусь, пишу не ради рифмы,

а наблюдая каждый случай:

у разных дней различны ритмы —

бегущий, скачущий, текучий.

645

Есть мысли – только что набухли,

уже распустятся вот-вот,

но вдруг увяли и пожухли,

как будто порча в них живёт.

646

С ума сошли бы наши предки

и закричали: «Боже, Боже!» —

пересчитав мои таблетки,

которым я не верю тоже.

647

Мне думать о былом сегодня нравится,

пускай былое в памяти продлится,

мы были все красавцы и красавицы —

наивность озаряла наши лица.

648

И разве что не в мелкий микроскоп

исследован я был, каков я есть,

и дьявольский прибор – колоноскоп —

совали мне, куда зазорно лезть.

649

Со мной у докторов пошла игра,

и каждый изгалялся по способности,

что тема для высокого пера,

поскольку очень низменны подробности.

650

Мне скорее страшно, чем забавно,

как растёт в порыве чрезвычайном

то, что нам казалось лишь недавно

мелким и едва ли не случайным.

651

Лишь ненадолго стоит лечь —

и стих журчит, уже кристален, —

должно быть, есть какая течь

во мне, когда горизонтален.

652

Время не течёт, а испаряется,

и возможно, где-то вдалеке

есть оно сгущённое, как яйца,

сваренные круто в кипятке.

653

Природы я давно боюсь:

когда б я ни был на природе,

я чистой свежестью травлюсь

и задыхаюсь в кислороде.

654

Чтоб выдать замуж дочерей

и чтобы внуки голосили,

готов зятьёв кормить еврей

вплоть до пришествия Мессии.

655

Когда бы нас оповещали

про жизни скорое лишение,

то мы бы только учащали

своё пустое мельтешение.

656

Смотря в былое взором мысленным,

я часто радуюсь тайком,

каким я был широколиственным

и полным соков мудаком.

657

Сейчас борьба добра со злом

идёт во мне, но я не вхож,

и в этой битве перелом

содеет нож.

658

Я не мог получиться священником,

и врачом бы, наверно, не мог,

а случиться отпетым мошенником —

очень мог бы, но миловал Бог.

659

В себе копаясь как-то на досуге,

подумал я про тягостный хомут —

о глупостях, содеянных в испуге,

что иначе неправильно поймут.

660

Сперва уколов тонкие укусы,

а далее – в сознании провал...

Я знал давно,

что все мужчины – трусы,

но что настолько – не подозревал.

661

Ночью мне приснилось очень ясно —

дёрнулись от ужаса зрачки —

что хирург зашил меня напрасно,

что внутри меня забыл очки.

662

У смерти очень длинная рука,

и часто нас костлявая паскуда

свободно достаёт издалека,

внезапно и как будто ниоткуда.

663

Хотя врачи метут пургу

и врут о зле спиртном,

я столько пользы не могу

найти ни в чём ином.

664

Туда летит моё волнение,

где без огреха и греха

верша умелое глумление,

мне ловко вскроют потроха.

665

Я выдаю для отсечения

хотя и малый, но вершок —

поскольку жажду излечения

своих единственных кишок.

666

Лишь ради текста гну я спину,

мила неволя мне моя,

и если я перо откину,

то и коньки откину я.

667

На выпивке в недавнишние дни

я верные слова друзьям нашёл:

чтоб жили так же счастливо они,

как нам бывало вместе хорошо.

668

В душе мы очень сиротливы,

темны по мироощущению,

а то, что дико похотливы, —

мы просто тянемся к общению.

669

Пришла мне в голову вчера

мыслишка дьявольски простая:

от воцарения добра

пошла бы жизнь совсем пустая.

670

О многом бы ещё подумать надо,

готовясь к долгой встрече с тишиной,

поскольку одряхления прохлада

изрядно уже чувствуется мной.

671

Есть идея – в ней отравно обаяние,

а звучит она – донельзя обаятельно:

если ждёт нас после смерти воздаяние,

то живым его творить не обязательно.

672

Мышление моё и примитивно,

и нежно, как овечка на лугу,

и если что-то сильно мне противно,

то я об этом думать не могу.

673

Вмиг с исчезновением опаски

завязи плода в игре интимной

ебля стала просто формой ласки,

признаком симпатии взаимной.

674

Я буду и внутри, и духом чист,

укроет боль и страх наркоза плёнка,

и тут, суров очами и плечист,

хирург меня разрежет, как цыплёнка.

675

Навряд ли, что отделаюсь я дёшево;

не веря утешительному блуду,

ничуть и ничего не жду хорошего,

зато разочарован я не буду.

676

Чего грустить, пока дышу

и кровь податлива бурлению?

А дрянь, которую ношу, —

полезна позднему взрослению.

677

Важно для науки лишь начать, и —

всё пойдёт с надёжностью будильника:

нынче даже семя для зачатия

попросту берут из холодильника.

678

Отрадны мне покой и одинокость,

больничный не томит меня уют,

печальна только грубая жестокость

пословицы – «лежачие не пьют».

679

Капли у меня сомнений нет,

этого и жду я суеверно:

сызнова увидя белый свет,

я ему обрадуюсь безмерно.

680

В больничной сумрачной палате

решил я так: мой дух ничтожен,

и к райской Божьей благодати

ещё никак не расположен.

681

Перспективы душу нежат,

ем лекарства, как халву,

если завтра не зарежут —

послезавтра оживу.

682

Мне предстоит на склоне лет

с ножом интимное свидание,

забавно мне, что страха нет,

хоть очень давит ожидание.

683

В еде – кромешный перерыв,

я пью слабительную гадость,

чтобы хирург, меня раскрыв,

мог испытать живую радость.

684

Не видел я – экая жалость,

лежал на спектакле чужом:

впервые в меня погружалась

рука человека с ножом.

685

Слегка дышу, глаза смежив,

тяну цепочку первых фраз:

на этот раз остался жив,

посмотрим следующий раз.

686

Придя в себя после наркоза,

я тихо теплил чувство честное,

что мне милее жизни проза,

чем песнопение небесное.

687

Тюрьмы, где провёл я много дней,

помнятся мне ярко и пронзительно —

светлые места судьбы моей

выглядели крайне омерзительно.

688

Я мыт, постригся, гладко выбрит —

готов, как юный пионер,

из жизни я на время выбит,

но я и так пенсионер.

689

Уже в петле зловещего витка,

навязанного мне фортуной хваткой, —

о чём томлюсь? О прелести глотка

спиртного, раздобытого украдкой.

690

Судьба права, но не вполне:

я тих от завтрака до ужина,

перчатка, брошенная мне,

была не шибко мной заслужена.

691

Куда-нибудь въехать на белом коне —

вот радость и сердцу, и глазу,

и жалко, что эта мечта не по мне,

поскольку не ездил ни разу.

692

В нашей маленькой, но солнечной стране

каждый житель так умён и так толков,

что не может оставаться в стороне

от дискуссий оголтелых мудаков.

693

Мы в театре жизни в полном праве

на любой актёрский реквизит,

но к чужой приклеиваться славе

может лишь заядлый паразит.

694

Ночные всюдные огни

творят нам ночь такой воскресной,

что освещают даже дни

с их безнадёжной мглой окрестной.

695

Довольно издевательски судьбой

на время я премирован отныне:

я всюду свой сортир ношу с собой,

красиво это только на латыни.

696

Тиха вечерняя больница,

я завтра буду глух и нем,

а нынче ночью мне приснится,

что я под пиво раков ем.

697

Сейчас бы капельку хлебнуть —

и стихнет мелкий бес,

налил бы рюмку кто-нибудь,

но в мире нет чудес.

698

Течёт неспешная беседа

без ни единого секрета —

я разбудил в себе соседа,

горит ночная сигарета.

699

Теперь к удачам ветер дует,

уже пора вести им счёт:

и рак во мне не зазимует,

и виски снова потечёт.

700

В немом покорстве жду рассвета,

по жизни мыслями мечусь,

в пространстве крутится планета,

а на кровати – я верчусь.

701

Целительна больничная кровать,

и в тянущейся смутности ночей

на ней заметно легче уповать

на опыт и умение врачей.

702

Я очень рад вести дневник,

внося любой пустяк невзрачный,

а рядом бедный мой двойник

лежит – разрезанный и мрачный.

703

Портновской блажью все грешили,

кто рядом жил и кто живёт:

в России дело мне пришили,

тут – перешили весь живот.

704

Кончается последняя страница,

пора идти за лаврами и нам,

так курица, снеся яйцо, гордится

и смотрит свысока по сторонам.

705

Всё стало проще и скудней:

ничком валяюсь на тахте,

царит покой в душе моей,

пока нет болей в животе.

706

Пусты фантомы ожиданий,

они безжалостно подводят,

а я мечтал: следы страданий

моё лицо облагородят.

707

Прогнозы мрачны и зловещи,

а страх – у всех из-за всего;

безумный мир бессильно плещет

о стены дома моего.

708

Судьба являет мудрую сноровку,

с годами украшая голый срам:

в тюрьме я наколол татуировку,

теперь имею мужественный шрам.

709

Туники, тоги, кимоно —

футляром выглядят наряды,

в которых всё своё кино

таскают юные наяды.

710

Годы утекли, как облака,

возраст мой угрюм и осторожен,

старость – вроде знамени полка:

тяжко воздымать, но честь дороже.

711

Хожу я плохо: ноги ватные,

и нет упругости у чресел,

и ощущенья неприятные

где врач кишки мои подвесил.

712

Наш дух – погрешность достоверности,

ибо лишён материальности

гибрид летучей эфемерности

и ощутительной реальности.

713

Все мышечные силы будто скисли,

диван меня зовёт, как дом – солдата,

и хочется прилечь уже от мысли,

что надо на минуту встать куда-то.

714

Хотя ещё не стал я пнём застылым,

но силами – уже из неимущих:

на лестнице немедля жмусь к перилам

и нервничаю, глядя на бегущих.

715

Ужасно это жалко и обидно,

что разум, интеллект и юмор мой —

гнездились, как отныне очевидно,

в отрезанной кишке моей прямой.

716

С утра сегодня думал целый день

о пагубе иных земных растений:

живя, еврей отбрасывает тень,

а людям мало солнца из-за тени.

717

Ещё я доживу до лучшей доли,

откину медицинскую клюку,

пока же я из этой подлой боли

печалистую рифму извлеку.

718

Ходил и свежим воздухом дышал,

и радовался листьев колыханию,

и дым от сигареты не мешал,

а всячески способствовал дыханию.

719

Пора поставить Богу три свечи:

я крепкий новый сборник залудил,

болезнь мою затрахали врачи,

а я себя немного победил.

720

В итоге уцелеет белый свет,

хотя случится бойня миллионная;

забавно, как чума меняет цвет:

коричневая, красная, зелёная.

721

Мой разум полон боли и печали:

не мысли в нём, а клочья их и пена,

его врачи надолго выключали,

бедняга оживёт лишь постепенно.

722

Понурый и морщинистый,

и глазик лопоушистый,

я раньше был мущинистый,

а сделался – старушистый.

723

Дедушка всем добродушно поддакивал,

всяко слыхав на веку,

тихо и тайно дедуля покакивал

дырочкой в правом боку.

724

В том Божья прихоть виновата,

хотя заслуга есть и личная,

что если в ком ума палата,

она всегда слегка больничная.

725

Я гуляю, сплю и ем,

ни про что не думаю,

кем я был и стал я кем,

прячу боль угрюмую.

726

Ушли стремления, желания,

в душе затихло всё, что пело,

поплыло время доживания,

но жить – ничуть не надоело.

727

Я вчера про скудость интересов

думал опечаленно и праздно:

веря в эльфов, ангелов и бесов,

жил бы я насыщенней гораздо.

728

От рыхлости в период увядания

из разума сочатся назидания.

729

На пире жизни гость давнишний,

без куража на нём гуляю,

и не скажу, что я здесь лишний,

но пир уже не оживляю.

730

В окно уставя взгляд незрячий

и сигарету отложив,

я думал: жизненной удачей —

кому обязан я, что жив?

731

Хотя года наш разум сузили,

сохранна часть клавиатуры,

а также целы все иллюзии,

и слёзы льют, седые дуры.

732

Сегодня всё расплывчато и мутно,

чужой и неприглядный вид в окне,

и мерзко от того, как неуютно

фарфоровым зубам торчать во мне.

733

Блажен, кто может с полдороги,

по делу хлебному спеша,

оборотить, присвистнув, ноги

и закурить, помедлив шаг.

734

Я довольно замкнутый мужчина,

мысли не дарю я никому,

есть на то печальная причина:

мне их не хватает самому.

735

Свобода – тягостное бремя,

туманит ум её игра,

и долго-долго длится время

тоски по ясному вчера.

736

Кого ни спроси – никогда и нигде,

и книги порукой тому —

помочь в настоящей душевной беде

не может никто никому.

737

Мной пренебрёг отменный ген,

живу я к музыке спиной,

а Шуман, Шуберт и Шопен

меня обходят стороной.

738

Разумному рассудку невдомёк,

зачем такое тёмное упорство,

с которым я лелею стихотворство

и теплю этот хилый огонёк.

739

Не то что жду я неприятностей,

но больно много – жди не жди —

непредсказуемых превратностей

уже зарыто впереди.

740

Я бываю счастлив, когда сплю,

мне целебно сонное отсутствие,

а из ощущений я люблю

радости нечаянной предчувствие.

741

Похоже, Божьему суду

мне близко время отчитаться,

ещё плетусь я и бреду,

а скоро буду телепаться.

742

Благодаря пудам питания

и бурным генам нашей нации

ко мне вернулись очертания

моей былой конфигурации.

743

И муза, дыша чем-то кислым,

вернулась, шалава гулящая,

слова зацепляются смыслом,

и строчка ползёт настоящая.

744

745

Мысли вьются серой тучей —

мухи настроения,

но сквозит и в них летучий

дух благодарения.

746

Услыша всхлипы и стенания,

я часто думаю сурово,

что стоны эти – от незнания

того, как может быть херово.

747

Хоть и есть над каждым крыша,

все они весьма непрочные,

и Творец смеётся, слыша

наши планы долгосрочные.

748

А кто угрюмый и печальный,

ходячей выглядит могилой —

он жизни смысл изначальный

не уловил душой унылой.

749

Нет ни единой нынче мысли,

поем – и вновь на боковую,

и потому в каком-то смысле

сегодня я не существую.

750

И что бы с нами дальше ни стряслось,

и как бы ни сгущались облака,

уверен я, что русское «авось»

поможет нам и впредь наверняка.

751

Такое выпадает наслаждение,

когда приснится светлая весна,

что злишься на тупое пробуждение,

лишающее сладостного сна.

752

Каждый выбирает сам себе

светлые житейские иллюзии,

а от них пунктиром по судьбе

тянутся душевные контузии.

753

Я струюсь по жизни еле-еле —

как дыханье зайца по траве —

нету совершенно силы в теле

и блаженно пусто в голове.

754

Ко всем я проявляю уважение,

но я не безразличный старикан,

и теплится во мне расположение

к умеющим держать в руке стакан.

755

Всюду афоризмы в толстой книжке,

разума печальное кипение,

мудрости такие там излишки,

что немедля впал я в отупение.

756

Мне с девками уже не интересно,

от секса плоть моя освободилась;

ища себе незанятое место,

в паху теперь духовность угнездилась.

757

Мне к лицу благополучие

и покоя покрывало,

раньше мысли часто мучили,

но прошло, как не бывало.

758

Я стакан тащу к устам

по причинам очень веским:

я ведь буду скоро там,

где и нечего, и не с кем.

759

Заметил я очень давно,

качаясь по жизненным волнам:

жена – это счастье, оно

с годами становится полным.

760

Резался я в карты до утра,

в шахматы играл с отвагой русской,

лучшая настольная игра —

это всё же выпивка с закуской.

761

В восьмой десяток погружаюсь

и видно делается мне,

что мой мирок, весьма сужаясь,

душе достаточен вполне.

762

Думать и метаться неохота,

и не будет пользы всё равно;

мы ещё надеемся на что-то,

а Творец отчаялся давно.

763

Подделки, суррогаты и эрзацы —

отменным стали рыночным товаром,

остались одиночные мерзавцы —

шедевры создают они задаром.

764

Зло запредельное – оставим

на Божий суд, а нам оно —

не по уму, и плотный ставень

захлопнул узкое окно.

765

Когда я с толку сбит, растерян,

мечусь, томясь и изнывая,

я всё равно всегда уверен,

что снова вывезет кривая.

766

Пакостна житейская клоака —

беды, унижения, лишения,

но она же дарит нам, однако,

всяческого рода утешения.

767

Я хоть и знаю вкус удачи,

однако всё же неспроста

ни разу не был на раздаче

венков лаврового листа.

768

Когда обжигается ветром лицо,

и хрусток от холода снег,

и хочется птице обратно в яйцо —

не может не пить человек.

769

Не зря судьба меня вертела,

и так и сяк играя мной:

гораздо крепче стало тело,

и нелюдь чувствую спиной.

770

Всё в конце концов пошло отлично,

слой печали – тоньше волоска,

жизнь моя светла и гармонична;

только утром – лютая тоска.

771

Старуха, если миф не врёт,

подняв незримую косу,

на полуслове оборвёт

ту чушь, которую несу.

772

Когда был молод я и весел,

гулял распутно в райских кущах,

я сам с беспечностью развесил

все вехи лет моих грядущих.

773

Я учинял не раз попытки

исправить дурости дефект,

и было умных книг в избытке,

но нулевой от них эффект.

774

Я сделал так: расправил кудри,

побрызгал капли восхищения,

рубцы и шрамы чуть запудрил —

душа готова для общения.

775

Я подумал сегодня средь полночи,

что тревожимся попусту мы,

и не стоит обилие сволочи

принимать за нашествие тьмы.

776

А я давно уже заметил,

что мысли медленны мои,

куда-откуда дует ветер,

быстрее знают холуи.

777

Увы, но очень, очень многие —

вполне скоты, хотя двуногие.

778

Прав разум, когда ищет и стремится,

и праведна душа, когда томится;

поскольку у души предназначение —

томление, предчувствие, свечение.

779

Мне сладко жить в самообмане,

в надежде света и добра,

но в историческом тумане

пока не видно ни хера.

780

Живут и дружат через пропасть

(наружно – трещина неровная)

моя убогая европость

и местечковость полнокровная.

781

Когда беда рекой течёт,

когда мы двух несчастий между,

то разум, логика, расчёт

себе взамен зовут надежду.

782

Всё утрясётся худо-бедно,

и глупо – плакать предварительно,

хотя слезу пускать не вредно,

а для души – весьма целительно.

783

Победа неожиданно видна,

отсюда у неждавших нервный тик,

победа начинается со дна,

которого поверженный достиг.

784

Живу – как на отменном карнавале,

меж тем, как на планете, где так дивно,

нет места, где бы нас не убивали —

семейно, в одиночку, коллективно.

785

Ничуть не осуждаю мельтешение,

оно и не смешно, и не плачевно,

кишение приносит утешение

тоски, что бытиё твое никчемно.

786

Судьба течёт моя, а не чужая,

Творцу навряд ли стыдно за творение,

и счастлив я, легко перемежая

писание херни и говорение.

787

И мудро – учинять посильный пир,

хотя не время, ветрено и шумно,

а глупо – полагать, что Божий мир

задуман был гуманно и разумно.

788

Теперь пускай уже другие

трудом живут богоугодным,

и пусть их мускулы тугие

лоснятся потом благородным.

789

Я часто вспоминаю про тюрьму —

про мерзости, про страхи, унижения,

я очень ей обязан потому,

что понял цену самоуважения.

790

Каждый день мою жизнь урезает,

водку новые пьют поколения,

но строка на строку наползает,

и слабеют печали дряхления.

791

Пылая истово и страстно

(всё изнутри то жжёт, то душит),

не беспокой Творца напрасно —

пожаров личных Он не тушит.

792

Пошли теперь совсем иные песни,

и устный трёп мой дух не бередит,

а книга мне гораздо интересней,

чем самый просвещённый эрудит.

793

Когда я в мышцах был неслаб

и наслаждался бездуховностью,

мы приамуривали баб

своей немедленной готовностью.

794

То, что мы теряем без возврата —

всё пустяк и мелочь, милый друг,

подлинная личная утрата —

это помираешь если вдруг.

795

Я водку пью, и виски, и вино —

в количествах, каких душа запросит;

мне выздороветь если суждено,

то выпивка судьбу не перекосит.

796

На улице встретил рекламу свою;

забыв поручения спешность,

застыл, как безумный, и молча стою:

какая достойная внешность!

797

Грустно думать под вечер мужчине

о своей догоревшей лучине.

798

Болезней нынче выдумано столько —

и каждой срок сокрытости дарован —

что век живёшь, не ведая, насколько

ты дремлющей взрывчаткой фарширован.

799

Прохвосты, прохиндеи, проходимцы,

заметные по хватке и масштабам, —

фортуны вековечные любимцы

(нескучность мужиков любезна бабам).

800

Бывало время взлёта и упадка,

бывал еврей иллюзий диких пленником,

однако наша главная загадка —

в ползучей неприязни к соплеменникам.

801

Писать мудрёно – просто неприлично,

душе нужна при чтении приятность,

мудрёное всегда косноязычно,

а мне мила прозрачная понятность.

802

Целители, гадальщицы и знахари,

которые с невидимым на «ты», —

отменные, признаться надо, пахари

на ниве нашей дикой темноты.

803

Живу, как выжатый лимон,

в отдохновении глубоком;

отбыв лечебный угомон,

опять нальюсь горячим соком.

804

Усердно ища соответствия,

не видит мыслителей каста,

как ловко причины и следствия

местами меняются часто.

805

С тех пор, как этот мир содеян,

мы ищем путь по бездорожьям,

но верим дьявольским идеям

гораздо более, чем Божьим.

806

Пишу я то стихи, то мемуары,

и с ними же – со сцены выступатель,

а к вывеске «Культурные товары»

охотно притекает покупатель.

807

Впитывая жадно, словно губка,

все на свете что, когда и как,

я потом пыхчу, как мясорубка,

делая из этого форшмак.

808

Старость – это трудная стезя,

много в ней невидимых заборов,

и на всё покласть уже нельзя

из-за частых старческих запоров.

809

Таю немногое, а в частности —

один существенный момент:

в моей публичной безучастности

брезгливость – главный компонент.

810

Люблю полемику по-русски:

вразнос, без жалости, крушительно;

при должном качестве закуски

она влияет освежительно.

811

В ту полночь рак почуял тоже,

что выжить он во мне не сможет;

и мне приснились безобразные

чудовища ракообразные.

812

Смотрю на жизнь оптимистически —

пусть обвиняют в верхоглядстве,

а если глянешь чуть мистически —

сакральный свет лежит на блядстве.

813

Когда б я жил на свете дольше,

то и херни наплёл бы больше.

814

Радуюсь я, видя жизни буйство,

где огонь поганства подзатух,

но в чаду холопства и холуйства

слабо вызревает вольный дух.

815

Я получшал в пути тернистом,

весь эгоизм во мне примолк,

я стал настолько альтруистом,

что возвращаю взятый долг.

816

В культуре всё запутано и сложно:

что рушили, чуть позже – невредимо,

а многие нельзя звучат как можно

и даже иногда необходимо.

817

Моё по долгой жизни обретение —

встречал его у старых заключённых, —

что выучился жить я, как растение:

рад солнышку, и мыслей нету чёрных.

818

Близка вторая операция,

и это, в общем, замечательно:

в моём устройстве разобраться

врачи решили окончательно.

819

Пишу я не ахти, не чересчур,

но так как я от этого торчу,

меня прихватит подлый окочур

не ранее, чем сам я захочу.

820

Уже года и не осенние,

настала зимняя пора,

зато мне снятся сны весенние —

в них я гуляю до утра.

821

Из моих блокнотов и тетрадок —

всюду невзначай и между прочим —

светится иной миропорядок,

нежели Творец накособочил.

822

Давно на этом свете предпочтение

я книгам, не колеблясь, отдаю,

поскольку только выпивка и чтение

опрыскивают светом жизнь мою.

823

Были мной не раз уже замечены

в наших ощущениях секреты:

утром сигарета или вечером —

разные по вкусу сигареты.

824

Только от людей и ждёшь беды,

мне страшней торнадо и обвала

те из нас, чьи принципы тверды,

их вокруг меня, по счастью, мало.

825

Многие дела теперь подсудны;

числя их в разряде пустяков,

умные бывают безрассудны

чаще осторожных дураков.

826

Врачи меня подвигнуть норовят,

чтоб это я не ел, и это не...

Кормясь весьма охотно всем подряд,

особенно люблю что вредно мне.

827

Пение – не голос и не слух

(лично я лишён того и этого),

пение – волнующийся дух

тела, возлиянием согретого.

828

Склероз, недавний друг мой близкий,

велик и грозен, как Аллах,

я сам себе пишу записки,

напоминая о делах.

829

Ещё мы не в полной отключке,

и нам опасения лестны,

чтоб как бы на свадьбе у внучки

не трахнуть подругу невесты.

830

Река и море, лес и горы,

и всюду воздух льётся сочно...

Люблю природные просторы,

но по возможности – заочно.

831

Пишу я в никуда, ни для чего,

что выйдет – я не ведаю заранее,

но нечто сотворять из ничего —

божественное, в сущности, играние.

832

Теперь уже где я ни буду,

сюда захочу я вернуться,

чтоб чувством причастности к чуду

опять и опять захлебнуться.

833

Напрасно – изучать меня извне,

хотя копаться попусту приятно,

а то, что совершается во мне,

и мне по большей части непонятно.

834

Нет, мы на одиночество не ропщем,

уже благополучие важней,

но больно колет память:

в рабстве общем

гораздо жили ярче и дружней.

835

Мы не склонны сегодня к утопиям,

и иллюзии нам ни к чему,

но прекрасен и сладостен опиум,

и ещё мы вернёмся к нему.

836

С любой разумной точки зрения,

явив сухую рассудительность —

не человек венец творения,

а беспощадная растительность.

837

Увы, но мы стареем, не мудрея,

и разве что опасливость глухая,

наследственное качество еврея —

растёт, неторопливо разбухая.

838

Чтоб не смущалось разумение

патриотическое местное,

своё об этом месте мнение

я выражаю только лестное.

839

Много фактов, из коих история

лучше знала бы технику зла,

поглощает огонь крематория

и хоронит архивов зола.

840

Скисает моё поколение,

на домыслы падко дремучие;

огонь, обратившийся в тление,

мечтает, что вспыхнет при случае.

841

Пришла весна, тоску снимая,

и я воскликнул, жизнь любя:

прощай, кишка моя прямая,

мне будет грустно без тебя.

842

Держи, дружок, покрепче кружку

вблизи невидимой калитки:

ты долго жил на всю катушку,

теперь висишь на тонкой нитке.

843

Как соблазнять, он рано понял,

он восхищал и слух, и глаз,

и стольких дам окупидонил,

что надорвался и угас.

844

Тут нету рек нектара и елея,

темны за горизонтом облака,

и жить между евреев тяжелее,

чем пылко их любить издалека.

845

Внезапно как-то стал я стар,

сижу, как баржа на мели,

а жизни дерзостный нектар

сосут подросшие шмели.

846

С историей еврейства наши встречи

в позорное меня повергли бегство:

тугой водоворот противоречий

кошмарно замутил моё наследство.

847

Усаживаясь утром за еду,

глазами прохожусь по книжным полкам:

я мысли там успешливо краду,

обычно – из невысказанных толком.

848

Когда бы приключился семинар —

откуда в нас рождается философ,

то я, припоминая мерзость нар,

ответил бы на множество вопросов.

849

Хочу, чтоб мы слегка спесиво

седой кивали головой:

когда стареют некрасиво,

то стыдно мне за возраст мой.

850

По жизни главный мой трофей —

богам служенье скромное:

Венера, Бахус и Морфей —

спасибо вам огромное!

851

Да, я весьма самонадеян

и глух ко мнению публичному,

к любым вещам, к любым идеям

я отношусь по вкусу личному.

852

Большое в жизни упущение —

своё весь век любить болото

и не изведать ощущение

паденья в пропасть и полёта.

853

А ночью правит миром тишина:

глядит на лица спящих опечаленно,

и бродит, очертаний лишена,

и цыкает, шумнёшь когда нечаянно.

854

В этом кратком колыхании

на пути к мирам иным

наша сила – в потакании

нашим слабостям земным.

855

Нас очень чудно воспитали —

семья, учёба, участковый —

у нас нервишки твёрже стали

и светлый разум подростковый.

856

Все приметы знают суеверы,

вижу в их наиве правоту,

ибо нескончаемы примеры

пользы суеверия в быту.

857

С иллюзиями бережен доныне я,

любовно их лелея и храня,

иллюзии целебны от уныния,

а скепсиса боятся, как огня.

858

Душе, когда с возрастом тело убого,

теплей от забот бытовых,

а мёртвых приятелей больше намного,

чем полу– и четверть живых.

859

Поэзии святая простота

способна обнаружить ненароком

глухие сокровенные места

в душевном заповеднике глубоком.

860

Гуляют смыслы прихотливо,

легко названия кроя:

всегда был рак наперсник пива,

а нынче это хворь моя.

861

Сирые, никчемные, убогие,

с меткой безнадёжности тупой —

самые опасные двуногие,

если собираются толпой.

862

Держав армейские учения

должны убойность имитировать,

но приступ умопомрачения —

зачем ещё и репетировать?

863

Проснулся в ночь – о страхах старых

был сон – курить хотелось срочно,

и вспомнил: ночь, курю на нарах,

и тьма, и счастлив так же точно.

864

Чем печень разрушать, кипя и злобствуя

на мерзости вселенских прегрешений,

разумней выпить рюмку, философствуя

о благости житейских искушений.

865

Навряд какой-нибудь философ

посмел додумать до конца,

что жизнь земная – просто способ

самопознания Творца.

866

Возможно, мой душевный пыл напрасен,

но в собственном подворье сам я барин,

а с теми, кто со мною не согласен,

я тоже безусловно солидарен.

867

И радостно порою мне

за голос тихий мой,

за клочья пены на волне

упрямости живой.

868

На склоне лет ужасно тянет

к душеспасительным мыслишкам —

надеюсь я, что Бог не станет

ко мне приёбываться слишком.

869

Знания нам жизненно важны,

их растить полезно и беречь,

знания затем ещё нужны,

чтобы ими круто пренебречь.

870

Судьба, фортуна, рок и фатум

со мною бережны, как няни,

когда укрывшийся халатом,

я почиваю на диване.

871

Много у искусства достижений,

ибо может всякое вместить;

после многих самовыражений

очень воду хочется спустить.

872

Поварясь в человеческой гуще,

я до грустной идеи добрёл:

нынче каждый на свете живущий —

сам себе Прометей и орёл.

873

Заспорив, я слегка высокомерен,

себя не успевая остеречь,

поскольку очень часто не уверен,

что ведаю, о чём по сути речь.

874

Дух мой часто пьян от ерунды,

можно охмурить меня задёшево,

выкормыш баланды и бурды,

жадно я клюю любое крошево.

875

Задворки, тупики и закоулки,

которых трезвый разум сторонится,

хранят порою пыльные шкатулки,

в которых чёрт-те что легко хранится.

876

Легко сказать могу теперь,

Мафусаила одногодок,

что чем обильней счёт потерь,

тем выше качество находок.

877

Вздор, галиматья, поливы чуши,

брызги непотребной шутки шалой —

глубже освежают наши души,

чем потоки мудрости увялой.

878

Проснулся, выпил чаю и прилёг,

мне двигаться и лень, и не с руки,

колышусь я, как тонкий стебелёк,

а в комнате бывают сквозняки.

879

Опрос общественного мнения,

весьма стихиям соприродного,

всегда родит во мне сомнения

в достоинствах ума народного.

880

Смиряя порывы желания,

хотя и болтливы, как дети,

секрет своего выживания

евреи содержат в секрете.

881

Творя житейскую гулянку,

я знаю, как себя вести:

когда фортуна ставит планку,

то лучше прыгать, чем ползти.

882

Ещё я мыслю иногда,

ища плоды в заглохшей грядке,

внизу давно у нас беда,

а сверху всё пока в порядке.

883

Я лист объявлений в газетах люблю

и даже порою читаю:

«Ищу, продаётся, меняю, куплю»,

но нету: «Я жду и мечтаю».

884

Свойственна снам-утешителям

польза душе эффективная,

грезится ночью мыслителям

с истиной близость интимная.

885

Какие пошли бы феерии

в театре житейском земном,

когда б хоть во что-то мы верили

и в чём-то сходились в одном!

886

Когда я принимаюсь, выпив, петь —

в заоблачной парю я атмосфере,

хотя ступил на ухо не медведь,

а мамонт или слон по меньшей мере.

887

Не флора снилась и не фауна,

а спора жаркого арена:

дебил, опровергая дауна,

цитировал олигофрена.

888

Фортуна гуляла бы голой

и всех возбуждала окрест,

но холод и запах тяжёлый

текут из общественных мест.

889

Года сожгли мою свечу,

цветные выдохлись туманы,

теперь я с девками кручу

лишь виртуальные романы.

890

Туманит память жизни длинность,

былое скрыв за пеленой...

Когда утратил я невинность?

И это было ли со мной?

891

Нет, я насмешлив не был сроду —

унылый нравственный балда,

я смех нашёл, ища свободу,

и я обрёл её тогда.

892

Дома, деревья и луна.

Коты помоечной породы.

Пейзаж я вижу из окна,

и мне достаточно природы.

893

Уже живу, по сути, в келье,

порой заходят выпить люди,

моё лукавое безделье

спустя полгода книгой будет.

894

Пускай старик нескладно врёт,

я не скажу ему ни слова,

уже никто не отберёт

у нас роскошного былого.

895

Я запретил себе спешить,

я не бегу трусцой противной,

хочу я медленно прожить

остаток жизни этой дивной.

Любой из нас настолько падок

до жаром пышущей дискуссии,

что забывает про осадок

в её несвежем послевкусии.

896

В одежде женской я профан

и понимать начну едва ли,

а юбка или сарафан —

едино мне, быстрей бы сняли.

897

Когда к нам денежки с небес

летят, ложась у изголовья,

то шлёт их нам, конечно, бес —

дай Бог и впредь ему здоровья.

898

Я зелен был, как лист капустный,

и весел был, как солнца луч,

потом я стал большой и грустный,

и потерял к веселью ключ.

899

Я сам себе колю сейчас уколы

прописанной врачами новой мерзости;

уколов я боюсь ещё со школы

и радуюсь моей отважной дерзости.

900

Всё то, что вянет, киснет, чахнет,

внутри, где плесень, мох и тина, —

в конце концов неважно пахнет,

и это очень ощутимо.

901

В любой подкравшейся болезни

есть чувство (словно в день ареста)

прикосновения к той бездне,

которая всегда отверста.

902

Куражимся, бодрясь и не скисая,

обильно пузыримся всяким понтом,

и тихо приближается косая,

умело притворяясь горизонтом.

903

Висит полуночная тьма.

Чиста моя тетрадь.

Я так люблю игру ума!

Но некому играть.

904

На что я жизнь мою истратил?

Уже на тихом берегу,

в пижаме, тапках и халате,

понять я это не могу.

905

Большие жизненные льготы

умелой старостью добыты:

мои вчерашние заботы

сегодня мной уже забыты.

906

Наши сплетни, тары-бары,

болтовни живые соки,

попадая в мемуары,

обретают дух высокий.

907

В года, когда вокруг везде ограды,

решётки и колючка на барьере,

серьёзность легкомысленной бравады

охрана только ценит в полной мере.

908

Была в моей болезни Божья милость:

мне больше о себе теперь известно,

и многое во мне переменилось,

но к лучшему – навряд ли, если честно.

909

Боюсь я, будет очень тяжко

мне жить в кошмаре предстоящем:

во мне унылый старикашка

свирепо борется с гулящим.

910

И тихий опасен был голос

на фоне молчащего хора,

коль чувствовал глиняный колосс,

что где-то ослабла опора.

911

Конечно, сокрыта большая кручина

в том факте, что нас ожидает кончина,

однако прекрасно и очень гуманно,

что точное время темно и туманно.

912

Расчислив счёт моих грехопадений,

учтёт пускай всеведущий свидетель,

что я порыве чистых побуждений

порою проявлял и добродетель.

913

Читатель я усердный и пристрастный,

я чтению отдал немало лет,

поскольку этот дивный труд напрасный —

на вход в чужие души наш билет.

914

Много времени по жизни протекло,

а точнее – улетело, словно птица,

стольким людям за душевное тепло

я обязан, что вовек не расплатиться.

915

Течёт житейское кино,

где роли все давно разучены:

кипит и пучится гавно,

а сливки – мыслями замучены.

916

Забавно мне: распад, разруха,

жестокой мерзости приют —

куда питательней для духа,

чем полный благости уют.

917

Никак не овладею я ключом

к науке поступать наверняка:

сполна узнав по жизни что почём,

я запросто клюю на червяка.

918

Я не слишком нуждаюсь в ответе,

но не прочь и услышать ответ:

если есть справедливость на свете,

почему же тогда её нет?

919

Гуляет по оконному стеклу

весенняя растерянная муха

и тянется к заветному теплу,

как выжившие в нас росточки духа.

920

И столь же мне до лампочки

возможные хулители,

как порванные тапочки

в помоечной обители.

921

Всё, что сбылось и состоялось,

а не ушло в песок обманчиво,

совсем иным в мечтах казалось

и было более заманчиво.

922

Про то, что нет прямой кишки

у пожилой и грустной личности,

я напишу ещё стишки

весьма высокой элегичности.

923

Я сам обманываться рад

по поводу людей

и вижу чистый маскарад

в лихой толпе блядей.

924

Этот малый убог, но не просто,

в голове его что-то испорчено,

он какой-то идеи апостол,

но гнусавит о ней неразборчиво.

925

Меня уже не бередит

мечтаний пылкая надежда

и грусть, что я не эрудит,

а много знающий невежда.

926

Курортный кончился сезон,

и дует ветер в очи,

а женских юбочек фасон

теперь ещё короче.

927

Живу сегодня крайне дохло:

вчера пил водку на траве,

и всё во рту к утру засохло,

и сумрак в жухлой голове.

928

Ещё когда я числился в подростках

и только намечал по жизни путь,

уже я тайно думал о подмостках,

с которых я читаю что-нибудь.

929

Мы сволочи. Зато по воскресеньям —

и ценят это бдительные женщины —

мы время посвящаем нашим семьям,

замазывая будничные трещины.

930

Покуда мы по прихотям течения

плывём к далёким пристаням конечным,

меняются и смыслы, и значения

у многого, что выглядело вечным.

931

Что столько я грешу – ничуть не жаль,

на днях мне откровение явилось:

я свято соблюдаю ту скрижаль,

которая, как помнится, разбилась.

932

Я снова над пустым сижу листом —

никак не сочиню благую весть,

уж лучше спать по пьяни под кустом

или херню какую изобресть.

933

Сегодня очевидно и понятно,

что будущее зыбко и во мгле:

некрозом угрожающие пятна

ползут, меняя место, по земле.

934

Порой наш ум, с душою ссорясь

(хотя друзья они до гроба),

напоминает ей про совесть —

и горестно смеются оба.

935

«Поспал бы ты, —

шепнуло мне сознание, —

здоровьем надо очень дорожить»,

и подлое, родное мироздание

на время без меня осталось жить.

936

Мне хорошо, что стал я тощий

и спало пухлое брюшко,

теперь и в рай попасть мне проще

через игольное ушко.

937

Везде проникнуть дано евреям,

везя двойную свою посуду,

по всей Европе наш прах развеян,

и вновь евреи живут повсюду.

938

Как мало надо человеку

для воздаянья по труду:

лишь куд-кудах и кукареку

в бульон и на сковороду.

939

Гомон, дым и чад застолий

я не мог не полюбить,

там я слышал тьму историй,

и не все успел забыть.

940

Привыкший к мерзости и снегу,

я б так и отбыл срок земной —

благословляю зов к побегу,

который был услышан мной.

941

Я думаю: сколько могло бы

зажечься огней в темноте,

когда бы энергия злобы

могла послужить доброте.

942

Уже тому немало лет,

с поры, что грешный жар лелею,

в раю был порван мой билет,

о чём ничуть не сожалею.

943

Такие дни стоят весенние,

так солнце греет сквозь одежду,

что впору верить в воскресение

и теплить хлипкую надежду.

944

Я полностью в моих сужденьях волен,

хотя порой болтаю что не надо,

однако же с поры, что стал я болен,

умеренней коптит моя лампада.

945

Когда крепчает дух изгойства,

клубясь по душам и окрест,

еврея мучит беспокойство

и тяга к перемене мест.

946

Забавная во мне сидит заноза,

фортуной мне подложена свинья:

пишу я без надрывного серьёза,

и стыдно, что не стал серьёзен я.

947

Легко свою повадку мы меняем,

недаром по планете мы рассеяны

и местные заветы исполняем

охотней, чем сухие Моисеевы.

948

Я был дурак и всюду лез,

и мне мой труд был мил:

дрова таскать любил я в лес

и воду в реки лил.

949

Если спор идёт победы ради,

всё тогда легко и просто нам,

ибо факты – опытные бляди

и дают обеим сторонам.

950

Меня куда-то вынесло за рамки,

и лучше меня знать издалека:

любя мои стихи, не выйти в дамки

и козырем не стать наверняка.

951

Изгой большого коллектива,

я всё же врос в его игру

и говорю весьма правдиво,

когда на самом деле вру.

952

В гончарню Бога я не вхож

и перестал с годами злиться

на то, что истина и ложь

имеют родственные лица.

953

Из дел – безусловно доходные

еврею милей и желаннее,

слагает он песни народные

по месту его проживания.

954

Идеи наши, мысли и суждения,

которым нет начала и конца,

разнятся только видом заблуждения

по поводу способностей Творца.

955

Причаливая к чуждым берегам,

еврей на них меняется стремительно,

умение молиться всем богам

еврею животворно и губительно.

956

Не нужно вовсе мне пророков,

пока они херню несут,

что я – вместилище пороков

и низкой мерзости сосуд.

957

Глухому ночному пространству

весной сообщаю я вновь,

что близок весьма к христианству

надеждой на веру в любовь.

958

Знание мы пьём из общей чаши,

а другой источник нам неведом;

мысли, непохожие на наши,

кажутся нам дикостью и бредом.

959

Земной благодати отведав,

не тянет в небесный уют:

там долгих не будет обедов

и выпить навряд ли дают.

960

Творец весьма по сути нам подобен,

и власть его простёрта не везде —

так вовсе Он, похоже, неспособен

держать мои наклонности в узде.

961

От мыслей, что утешны для кастрата,

приятно даже мне, слепой тетере:

есть в каждом обретении утрата,

и есть приобретение в потере.

962

Памятью не хвастаясь могучей,

я учу цитаты с неких пор,

мне они нужны на редкий случай,

если встряну в умный разговор.

963

Потёмки влекут к авантюре,

о чём я всё время толкую:

невежество – мать нашей дури,

но мать надо чтить и такую.

964

Я медленно влачу судьбу свою,

а время – быстрокрыло, как кино;

от века я заметно отстаю,

хотя опередил его давно.

965

Мы все живём, надежды множа,

готовясь к будущим победам,

надежда дьявольски похожа

на сытость завтрашним обедом.

966

Горячей страсти извержение,

привычной тверди колебание,

святых основ ниспровержение —

волнуют наше прозябание.

967

Сегодня я подумал снова:

от Бога жду я всепрощения,

а если Он не враг спиртного,

то я созрел бы для общения.

968

Есть аккуратно и культурно

меня учила мать когда-то,

но после жил я так сумбурно,

что ем порою зверовато.

969

Когда мы в жажде испытания

и чтобы мир постичь превратный,

пускались в шалые скитания,

то был у нас билет обратный.

970

Где же тот подвижный горлопан?

Тих и семенит едва-едва.

Стал я грациозен, как тюльпан,

и висит на стебле голова.

971

Вижу я коллег лишь невзначай,

а живи меж ними, я б зачах:

экзистенциальная печаль

спит у них на лицах и в речах.

972

Дневная – не слабей вечерней грусть,

она под сердцем ноет безотлучно,

а я рукой машу: пришла и пусть,

сама уйдёт, со мной мерзавке скучно.

973

Казалось мне всегда, что я вполне —

откуда и куда ни посмотри —

достаточно хорош собой извне,

хирург меня улучшил и внутри.

974

Плывущие по небу облака

не знают о людской безмерной низости;

я многое люблю издалека,

что очень помогает нашей близости.

975

По сути, существует очень хрупко

любой, кто беззаботно свиристит,

покоя ненадёжная скорлупка

всё время подозрительно хрустит.

976

Заметным личным качеством отмечена,

беспечна и проста моя натура,

меня Творец ваял от делать нечего,

и вылепилась редкая халтура.

977

Мой дух не из породы монолитов

и робок на высокое парение,

а белые халаты айболитов

рождают в нём покорство и смирение.

978

Пленительность случайных впечатлений,

возможно, происходит от того,

что мы в палитру внешних наслоений

привносим цвет настроя своего.

979

Уже мне чужды гомон и галдёж,

и поздно влечь подружку в березняк;

как говорит сегодня молодёжь —

настал поздняк.

980

Спасибо жизни: строчки ткутся,

с утра прозрачна голова,

и под пером упруго вьются

неуловимые слова.

981

Читатель мой, хотя и кроткий,

зато ни в чём не хватит лишку:

прочтёт страницу, выпьет водки

и, закурив, отложит книжку.

982

Моя животная дремучесть

мне очень в жизни помогла

одолевать любую участь

и застывать, покуда мгла.

983

Без устали твержу:

ничуть не сбрендил я,

грядёт пора, не менее лихая,

в руинах мирового милосердия —

остаточная музыка глухая.

984

По-моему, любовное влечение —

отменное для духа приключение.

985

Забавно, что душа когда понура

и всякие гнетут её превратности,

способна даже редкостная дура

в неё посеять искорки приятности.

986

Когда душа уже взлетела,

и нарастает отдаление,

то про оставленное тело

в ней испаряется волнение.

987

Я вспоминаю институт

как несомненную удачу:

я потерял невинность тут

и все иллюзии в придачу.

988

Здоровье нынче сильно подкачало,

уже хожу к районному врачу,

но если бы крутить кино с начала

мне кто-то предложил, то не хочу.

989

Знает к нашим душам пароли

танцев наших ловкая шарманщица,

все мы сочинялы и врали,

но надежда – крупная обманщица.

990

Я чтением себя всегда глушил,

на выдуманных судьбах замыканием,

наркотик для мятущейся души,

оно к тому же славно привыканием.

991

Смерти ощущая приближение,

чувствуя, что клонишься медлительно,

веровать в души преображение —

очень и разумно, и целительно.

992

Что говорить, в былые дни

я был гораздо меньший трус

и написал полно хуйни,

погибшей, как Ян Гус.

993

Когда шептала воля мне —

«Увидимся авось»,

то мне, как некогда в тюрьме,

в больнице не спалось.

994

Приходит возраст замечательный,

нас постепенно усыпляющий:

мужчина я ещё старательный,

но очень мало впечатляющий.

995

Уверен я пока не шибко,

но у меня окрепло мнение,

что наша крупная ошибка —

себя обуздывать умение.

996

Не геркулес и не атлант,

артист бы спал давно,

но люди липнут на талант,

как мухи – на гавно.

997

Я решил конец пути

жить сугубо взаперти,

потому что из окна

жизнь яснее мне видна.

998

И я соловьиные трели

на лунном певал берегу,

играл я на дивной свирели,

останки её – берегу.

999

Грешил я так во цвете лет,

гулял я так тогда,

что, даже если ада нет,

я попаду туда.

1000

Не знаешь назначения, названия

какой-то вещи, утвари, предмета,

но есть, однако, чувство узнавания,

как будто в прошлой жизни видел это.

1001

В эпоху дикую, трагичную,

в года повального разбоя

приятно встретить смерть обычную —

от долгих лет и перепоя.

1002

Стоны, слёзы, кровавая смута

и презрение к людям земным —

так же точно душевны кому-то,

как покой тишины – остальным.

1003

У жизни есть ещё одна отрада:

испив земного времени сосуд,

идти в последний путь уже не надо:

оденут и прекрасно отнесут.

1004

Многие, с кем жизни мы связали,

канули уже в немую Лету;

с неких пор живёшь, как на вокзале,

только расписания в нём нету.

1005

Но столь неправедно потом

я ввергнут был в узилище,

что Страшным выслушан судом,

останусь я в чистилище.

1006

Готовлюсь я спокойно умереть:

уже меня потомок не забудет,

и книгам нет угрозы устареть,

поскольку их никто читать не будет.

1007

А там, наверно, дивное собрание

теней, уже постигших все секреты,

и с тенью друга, сгинувшего ранее,

затянемся мы тенью сигареты.

1008

Душе моей желаю отпущения

грехов былого тела злополучного,

и дай Господь ей после очищения

опять попасть в кого-нибудь нескучного.

1009

Стоять погода будет жаркая —

в такую даже не напиться,

когда, ногами вяло шаркая,

друзья придут со мной проститься.

И будет зной струиться жёлтый,

немного пахнущий бензином,

и будут течь людские толпы

по лавкам и по магазинам.

1010

Content

Игорь Губерман
Шестой иерусалимский дневник

Разговор Ангела-Хранителя с лирическим героем в день семидесятилетия автора

Заметки с дороги

Шестой иерусалимский дневник

Часть первая

Часть вторая