Эдуард Асадов

Стихотворения

Иначе жить на земле нельзя

Про будущую старость

Гоня хандру повсюду

То шуткой, то пинком,

Я, и состарясь, буду

Веселым стариком.

Не стану по приказу

Тощать среди диет,

А буду лопать сразу

По множеству котлет.

Всегда по строгой мере

Пить соки. А тайком,

Смеясь, вздымать фужеры

С армянским коньяком.

На молодость не стану

Завистливо рычать,

А музыку достану

И буду с нею рьяно

Ночь — за полночь гулять.

Влюбленность же встречая,

Не буду стрекозлить,

Ну мне ли, ум теряя,

Наивность обольщая,

Посмешищем-то быть?!

К чему мне мелочиться,

Дробясь, как Дон Жуан,

Ведь если уж разбиться,

То вдрызг, как говорится,

О дьявольский роман!

С трагедией бездонной,

Скандалами родни,

Со «стружкою» месткомной

И с кучей незаконной

Горластой ребятни.

И может, я не скрою,

Вот тут придет за мной

Старушечка с косою:

— Пойдем-ка, брат, со мною,

Бездельник озорной!

На скидки не надейся,

Суров мой вечный плен.

Поди-ка вот, посмейся,

Как прежде, старый хрен!

Но там, где нету света,

Придется ей забыть

Про кофе и газеты.

Не так-то просто это —

Меня угомонить.

Ну что мне мрак и стужа?

Как будто в первый раз!

Да я еще похуже

Отведывал подчас.

И разве же я струшу

Порадовать порой

Умолкнувшие души

Беседою живой?!

Уж будет ей потеха,

Когда из темноты

Начнут трястись от смеха

Надгробья и кусты.

Старуха взвоет малость

И брякнет кулаком:

— На кой я черт связалась

С подобным чудаком!

Откуда взять решенье:

Взмахнуть косой, грозя?

Но дважды, к сожаленью,

Убить уже нельзя…

Но бабка крикнет: — Это

Нам даже ни к чему! —

Зажжет мне хвост кометой

И вышвырнет с планеты

В космическую тьму.

— Вернуться не надейся.

Возмездье — первый сорт!

А ну теперь посмейся,

Как прежде, старый черт!

Но и во тьме бездонной

Я стану воевать.

Ведь я неугомонный,

Невзгодами крещенный,

Так мне ли унывать?!

Друзья! Потомки! Где бы

Вам ни пришлось порой

Смотреть в ночное небо

Над вашей головой, —

Вглядитесь осторожно

В светлеющий восток

И, как это ни сложно,

Увидите, возможно,

Мигнувший огонек.

Хоть маленький, но ясный,

Упрямый и живой,

В веселье — буйно-красный,

В мечтанье — голубой.

Прошу меня заране

В тщеславье не винить,

То не звезды сиянье,

А кроха мирозданья,

Ну как и должно быть.

Мигнет он и ракетой

Толкнется к вам в сердца.

И скажет вам, что нету

Для радости и света

Ни края, ни конца.

И что, не остывая,

Сквозь тьму и бездну лет,

Душа моя живая

Вам шлет, не унывая,

Свой дружеский привет!

1976

«Сатана»

Ей было двенадцать, тринадцать — ему,

Им бы дружить всегда.

Но люди понять не могли, почему

Такая у них вражда?!

Он звал ее «бомбою» и весной

Обстреливал снегом талым.

Она в ответ его «сатаной»,

«Скелетом» и «зубоскалом».

Когда он стекло мячом разбивал,

Она его уличала.

А он ей на косы жуков сажал,

Совал ей лягушек и хохотал,

Когда она верещала.

Ей было пятнадцать, шестнадцать — ему,

Но он не менялся никак.

И все уже знали давно, почему

Он ей не сосед, а враг.

Он «бомбой» ее по-прежнему звал,

Вгонял насмешками в дрожь.

И только снегом уже не швырял

И диких не корчил рож.

Выйдет порой из подъезда она,

Привычно глянет на крышу,

Где свист, где турманов кружит волна,

И даже сморщится: — У, сатана!

Как я тебя ненавижу!

А если праздник приходит в дом,

Она нет-нет и шепнет за столом:

— Ах, как это славно, право, что он

К нам в гости не приглашен!

И мама, ставя на стол пироги,

Скажет дочке своей:

— Конечно! Ведь мы приглашаем друзей,

Зачем нам твои враги!

Ей — девятнадцать. Двадцать — ему,

Они студенты уже.

Но тот же холод на их этаже.

Недругам мир ни к чему.

Теперь он «бомбой» ее не звал,

Не корчил, как в детстве, рожи.

А «тетей Химией» величал

И «тетей Колбою» тоже.

Она же, гневом своим полна,

Привычкам не изменяла

И так же сердилась: — У, сатана! —

И так же его презирала.

Был вечер, и пахло в садах весной.

Дрожала звезда, мигая…

Шел паренек с девчонкой одной,

Домой ее провожая.

Он не был с ней даже знаком почти,

Просто шумел карнавал,

Просто было им по пути,

Девчонка боялась домой идти,

И он ее провожал.

Потом, когда в полночь взошла луна,

Свистя, возвращался назад.

И вдруг возле дома: — Стой, сатана!

Стой, тебе говорят!

Все ясно, все ясно! Так вот ты какой?!

Значит, встречаешься с ней?!

С какой-то фитюлькой, пустой, дрянной!

Не смей! Ты слышишь? Не смей!

Даже не спрашивай почему! —

Сердито шагнула ближе

И вдруг, заплакав, прижалась к нему:

— Мой! Не отдам, не отдам никому.

Как я тебя ненавижу!

1964

Аптека счастья

Сегодня — кибернетика повсюду.

Вчерашняя фантастика — пустяк!

А в будущем какое будет чудо?

Конечно, точно утверждать не буду,

Но в будущем, наверно, будет так:

Исчезли все болезни человека.

А значит, и лекарства ни к чему!

А для духовных радостей ему

Открыт особый магазин-аптека.

Какая б ни была у вас потребность,

Он в тот же миг откликнуться готов,

— Скажите, есть у вас сегодня нежность?

— Да, с добавленьем самых теплых слов!

— А мне бы счастья, бьющего ключом!

— Какого вам: на месяц? На года?

— Нет, мне б хотелось счастья навсегда!

— Такого нет, но через месяц ждем.

— А я для мужа верности прошу!

— Мужская верность? Это, право, сложно…

Но ничего. Я думаю, возможно.

Не огорчайтесь. Я вам подыщу.

— А мне бы капель трепета в крови.

Я — северянин, человек арктический.

— А мне — флакон пылающей любви

И полфлакона просто платонической.

— Мне против лжи нельзя ли витамин?

— Пожалуйста, и вкусен, и активен!

— А есть для женщин «Антиговорин»?

— Есть. но пока что малоэффективен.

— А покоритель сердца есть у вас?

— Да. Вот магнит. Его в кармашке носят.

Любой красавец тут же с первых фраз

Падет к ногам и женится на вас

Мгновенно. Даже имени не спросит.

— А есть «Антискандальная вакцина»?

— Есть в комплексе для мужа и жены:

Жене — компресс с горчицей, а мужчине

За час до ссоры — два укола в спину

Или один в сидячью часть спины.

— Мне «Томный взгляд» для глаз любого цвета!

— Пожалуйста! По капле перед сном!

— А мне бы страсти…

— Страсти — по рецептам.

Страстей и ядов так не выдаем.

— А мне, вон в тех коробочках хотя бы,

«Признание в любви». Едва нашла!

— Какое вам: со свадьбой иль без свадьбы?

— Конечно же, признание со свадьбой.

Без свадьбы хватит! Я уже брала!..

— А как, скажите, роды облегчить?

— Вот порошки. И роды будут гладки.

А вместо вас у мужа будут схватки.

Вы будете рожать, а он — вопить.

Пусть шутка раздувает паруса!

Но в жизни нынче всюду чудеса.

Как знать, а вдруг еще при нашем веке

Откроются такие вот аптеки?!

1967

В землянке (шутка)

Огонек чадит в жестянке,

Дым махорочный столбом…

Пять бойцов сидят в землянке

И мечтают кто о чем.

В тишине да на покое

Помечтать — оно не грех.

Вот один боец, с тоскою

Глаз сощуря, молвил: «Эх!»

И замолк. Второй качнулся,

Подавил протяжный вздох,

Вкусно дымом затянулся

И с улыбкой молвил: «Ох!»

«Да», — ответил третий, взявшись

За починку сапога,

А четвертый, размечтавшись,

Пробасил в ответ: «Ага!»

«Не могу уснуть, нет мочи! —

Пятый вымолвил солдат. —

Ну чего вы, братцы, к ночи

Разболтались про девчат!»

1947

Апрель 1944 г. Четвертый Украинский фронт. Командир батареи гвардии-лейтенант Эдуард Асадов за месяц до ранения в боях за освобождение Севастополя

Доверчивый супруг

Лет с десяток замужем пробыв,

Стали вы скучны и деловиты

И, все чаще ласку отстранив,

Цедите, зевая нарочито:

— Поцелуи? Ты прости, мой свет,

Если я иронии не скрою.

Только глупо в тридцать с лишним лет

Нам влюбленным подражать порою.

Может быть, я сердцем постарела,

Только я прохладна на любовь.

В тридцать уж не те душа и тело

И не та течет, пожалуй, кровь.

А супруг? Бывают же на свете

Чудаки, наивные, как дети!

Выслушав жену, не оскорбился,

А вздохнул, поверил и смирился.

А ему хоть раз бы приглядеться,

Как для большей нежности лица

Ультракосметические средства

Пробуются в доме без конца.

А ему бы взять да разобраться,

Так ли в доме все благополучно,

Если вы с ним, прежде неразлучны,

Очень полюбили расставаться?

А ему бы взять да усомниться,

Надо ль вечно гладить по головке?

А ему хоть раз бы возвратиться

Раньше срока из командировки!

И проверить: так ли уж прохладно

Без него у милой сердце бьется?..

И увидеть… Впрочем, хватит, ладно!

Он и сам, быть может, разберется!

1960

Попутчица

— Мой муж бухгалтер, скромный, тихий малый,

Заботлив, добр, и мне неплохо с ним.

Но все-таки когда-то я мечтала,

Что мой избранник будет не таким.

Он виделся мне рослым и плечистым,

Уверенно идущим по земле.

Поэтом, музыкантом иль артистом,

С печатью вдохновенья на челе.

Нет, вы не улыбайтесь! Я серьезно.

Мне чудился громадный, светлый зал

И шум оваций, яростно и грозно

К его ногам катящийся, как вал.

Или вот так: скворцы, веранда, лето.

Я поливаю клумбу с резедой,

А он творит. И сквозь окно порой

Нет-нет и спросит у меня совета.

Вагон дремал под ровный стук колес…

Соседка, чиркнув спичкой, закурила.

Но пламени почти не видно было

При пламенной косметике волос.

Одета ярко и не слишком скромно,

Хорошенькое круглое лицо,

В ушах подвески, на руке кольцо,

Вишневый рот и взгляд капризно-томный.

Плывет закат вдоль скошенного луга,

Чай проводник разносит не спеша,

А дама все описывает друга,

Которого ждала ее душа.

Чего здесь только нет: талант, и верность,

И гордый профиль, и пушистый ус,

И мужество, и преданность, и нежность,

И тонкий ум, и благородный вкус…

Я промолчал. Слова нужны едва ли?!

И все ж хотелось молвить ей сейчас:

«Имей он все, о чем вы тут сказали,

Он, может быть, и выбрал бы не вас».

1961

Отец Аркадий Григорьевич, мать Лидия Ивановна с маленьким Эдиком, 1926 г.

Любовь, измена и колдун

В горах, на скале, о беспутствах мечтая,

Сидела Измена худая и злая.

А рядом под вишней сидела Любовь,

Рассветное золото в косы вплетая.

С утра, собирая плоды и коренья,

Они отдыхали у горных озер

И вечно вели нескончаемый спор —

С улыбкой одна, а другая с презреньем.

Одна говорила: — На свете нужны

Верность, порядочность и чистота.

Мы светлыми, добрыми быть должны:

В этом и — красота!

Другая кричала: — Пустые мечты!

Да кто тебе скажет за это спасибо?

Тут, право, от смеха порвут животы

Даже безмозглые рыбы!

Жить надо умело, хитро и с умом.

Где — быть беззащитной, где — лезть напролом,

А радость увидела — рви, не зевай!

Бери! Разберемся потом.

— А я не согласна бессовестно жить.

Попробуй быть честной и честно любить!

— Быть честной? Зеленая дичь! Чепуха!

Да есть ли что выше, чем радость греха?!

Однажды такой они подняли крик,

Что в гневе проснулся косматый старик,

Великий Колдун, раздражительный дед,

Проспавший в пещере три тысячи лет.

И рявкнул старик: — Это что за война?!

Я вам покажу, как будить Колдуна!

Так вот, чтобы кончить все ваши раздоры,

Я сплавлю вас вместе на все времена!

Схватил он Любовь колдовскою рукой,

Схватил он Измену рукою другой

И бросил в кувшин их, зеленый, как море,

А следом туда же — и радость, и горе,

И верность, и злость, доброту, и дурман,

И чистую правду, и подлый обман.

Едва он поставил кувшин на костер,

Дым взвился над лесом, как черный шатер, —

Все выше и выше, до горных вершин,

Старик с любопытством глядит на кувшин:

Когда переплавится все, перемучится,

Какая же там чертовщина получится?

Кувшин остывает. Опыт готов.

По дну пробежала трещина,

Затем он распался на сотню кусков,

И… появилась женщина…

1961

Жены фараонов (шутка)

История с печалью говорит

О том, как умирали фараоны,

Как вместе с ними в сумрак пирамид

Живыми замуровывались жены.

О, как жена, наверно, берегла

При жизни мужа от любой напасти!

Дарила бездну всякого тепла,

И днем, и ночью окружала счастьем.

Не ела первой (муж пускай поест),

Весь век ему понравиться старалась,

Предупреждала всякий малый жест

И раз по двести за день улыбалась.

Бальзам втирала, чтобы не хворал,

Поддакивала, ласками дарила.

А чтоб затеять спор или скандал —

Ей даже и на ум не приходило!

А хворь случись — любых врачей добудет,

Любой настой. Костьми готова лечь.

Она ведь знала точно все, что будет,

Коль не сумеет мужа уберечь…

Да, были нравы — прямо дрожь по коже.

Но как не улыбнуться по-мужски:

Пусть фараоны — варвары, а все же

Уж не такие были дураки!

Ведь если к нам вернуться бы могли

Каким-то чудом эти вот законы —

С какой тогда бы страстью берегли

И как бы нас любили наши жены!

1963

Третий лишний

Май. Беспокойство. Звезд толчея…

Луна скользит по плотине…

А рядом на бревнышке друг мой и я

И наша «Беда» посредине.

Носила «Беда» золотой пучок,

Имела шарфик нарядный,

Вздернутый носик и язычок,

Хитрый и беспощадный.

Она улыбнулась мне. Я просиял,

Пригнул ей облачко вишни.

Друг мой нахмурился, встал и сказал:

— Я, кажется, третий лишний.

Но девушка вспыхнула: — Нет, постой!

Сам не решай задачи.

Да, может, я сердцем как раз с тобой.

Ишь ты, какой горячий!

Снова сидим. От ствола до ствола

Тени легли несмело…

Девушка с ветки цветок сорвала

И другу в петличку вдела.

Тот, улыбнувшись, губами взял

Белый бутончик вишни.

Довольно! Я кашлянул, хмуро встал.

— Пожалуй, я третий лишний!

Она рассмеялась: — Вскипел, чудак!

Даже мороз по коже.

А может, я это нарочно так

И ты мне в сто раз дороже?!

Поймите, братцы: гремит река,

Кипят жасмин, облепиха,

Метет сиреневая пурга…

В природе и в сердце моем пока

Просто неразбериха!

А вот перестанет весна бурлить,

И будет мне звёзды слышно,

Они помогут душе решить,

Кто лишний, а кто не лишний!

И дни летели, как горький дым.

Ночи — одна бессонница.

Она все шутит, а мы молчим

И все не знаем, с другом моим,

Дружить нам или поссориться.

Но вот отшумела в садах весна.

Хватит. Конец недугам!

Третьим лишним была — она!..

Так мы решили с другом.

1963

Верная Ева

Старики порою говорят:

— Жил я с бабкой сорок лет подряд,

И признаюсь не в обиду вам,

Словно с верной Евою Адам.

Ева впрямь — примерная жена:

Яблоко смущенно надкусила,

Доброго Адама полюбила

И всю жизнь была ему верна.

Муж привык спокойно отправляться

На охоту и на сбор маслин.

Он в супруге мог не сомневаться,

Мог бы даже головой ручаться!..

Ибо больше не было мужчин.

1964

У тебя характер прескверный…

У тебя характер прескверный

И глаза уж не так хороши.

Взгляд неискренний. И, наверно,

Даже вовсе и нет души.

И лицо у тебя как у всех,

Для художника не находка,

Плюс к тому цыплячья походка

И совсем некрасивый смех.

И легко без врачей понять,

Что в тебе и сердце не бьется.

Неужели чудак найдется,

Что начнет о тебе страдать?!

Ночь, подмигивая огнями,

Тихо кружится за окном.

А портрет твой смеется в раме

Над рабочим моим столом.

О, нелепое ожиданье!

Я стою перед ним… курю…

Ну приди хоть раз на свиданье!

Я ж от злости так говорю.

1964

Строгие сторожа

В сто раз красноречивее речей,

Пожалуй, были и сердца, и руки,

Когда мы, сидя в комнате твоей,

Старались грызть гранит сухой науки.

Мигал тысячеглазый небосвод,

Чернел рояль торжественно и хмуро,

И маленький зеленый Дон Кихот

По-дружески кивал нам с абажура…

К плечу плечо… Мы чуть не пели даже!

В груди у нас гремели соловьи!

Но стерегли нас бдительные стражи —

Неспящие родители твои.

Сначала мать — улыбка и вниманье —

Входила вдруг, как будто невзначай,

То взять с окна забытое вязанье,

То в сотый раз нам предлагая чай.

Потом отец в пижаме из сатина,

Прищурив хитроватые зрачки,

Здесь, неизвестно по какой причине,

Всегда искал то книгу, то очки.

Следя за всем в четыре строгих глаза,

В четыре уха слушали они,

Чтоб не было какой ненужной фразы

Иль поцелуя, боже сохрани!

Так день за днем недремлющие судьи

Нас охраняли от возможных бед.

Как будто мы не молодые люди,

А малыши одиннадцати лет!

Им верилось, что трепетное пламя

Притушит ветер хитроумных мер

И что на всякий случай между нами

Пускай незримо высится барьер.

Удар часов за стенкой возвещал,

Что как-никак, а расставаться надо!

И вот я вниз по лестнице бежал

Под тем же строго неусыпным взглядом.

И, заперев владение свое,

Они, вздохнув, спокойно засыпали,

Уверенные в том, что знают все,

Хоть, между прочим, ничего не знали!

1964

Пусть меня волшебником назначат (шутка)

Эх, девчата! Чтоб во всем удача,

Чтоб была нетленною краса,

Пусть меня волшебником назначат,

И тогда наступят чудеса.

Я начну с того, что на планете —

Сразу ни обманов, ни тревог,

Все цветы, какие есть на свете,

Я, как бог, сложу у ваших ног.

Я вам всем, брюнетки и блондинки,

Раскрою́ на кофточки зарю,

Радугу разрежу на косынки,

Небо на отрезы раздарю.

С красотою будет все в порядке:

Каждый профиль хоть в музей неси!

Ну а чтоб какие недостатки

Я оставил! Боже упаси!

А для танцев и нарядов бальных

В виде дополненья к красоте

Я вручил бы каждой персонально

По живой мерцающей звезде.

Ну, а чтобы не было примеров

Ни тоски, ни одиноких слез,

Я по сотне лучших кавалеров

Каждой бы на выбор преподнес.

Я волшебной утвердил бы властью

Царство песен, света и стихов,

Чтоб смеялась каждая от счастья

В день от трех и до восьми часов.

Эх, девчата! Чтоб во всем удача,

Чтоб всегда звенели соловьи,

Хлопочите, милые мои,

Пусть меня волшебником назначат!

1964

Мама поэта — Лидия Ивановна Асадова, школьная учительница

Сердитый критик

Критик бранил стихи

Лирического поэта.

Громил и за то, и за это,

За все земные грехи!

Ругал с наслаждением, с чувством

И, строчки рубя на лету,

Назвал поцелуй распутством

И пошлостью — простоту.

Считая грубость традицией,

Над всем глумясь свысока,

Он подкреплял эрудицию

Весомостью кулака.

Сурово бранил издателей:

— Зачем печатали? Кто? —

И долго стыдил читателей

За то, что любят не то.

А надо любить усложненный,

Новаторский, смелый стих,

Где в ребра бьют электроны,

Протоны и позитроны

Вместо сердец живых.

Стихи, где от грома и света

Брызги летят из глаз…

И где возле слова «планета»

Смело стоит «унитаз»!

И вывод был прост и ясен:

«Мотайте себе на ус:

Все те, кто со мной не согласен, —

Срочно меняйте вкус!»

Окончив свой громкий опус,

Из кабинетной тиши

Критик отправился в отпуск

И книгу взял для души.

Стучали колеса скорые…

А критик книгу читал,

Не ту, расхвалил которую,

А ту, какую ругал.

1964

Мы решили с тобой дружить…

Мы решили с тобой дружить,

Пустяками сердец не волнуя.

Мы решили, что надо быть

Выше вздоха и поцелуя…

Для чего непременно вздох,

Звезды, встречи, скамья в аллее?

Эти глупые «ах» да «ох»!..

Мы — серьезнее и умнее.

Если кто-то порой на танцах

Приглашал тебя в шумный круг,

Я лишь щелкал презрительно пальцем —

Можешь с ним хоть на век остаться.

Что за дело мне? Я же друг.

Ну а если с другой девчонкой

Я кружил на вешнем ветру,

Ты, плечами пожав в сторонке,

Говорила потом мне тонко:

— Молодец! Нашел кенгуру!

Всех людей насмешил вокруг. —

И, шепнув, добавляла хмуро:

— Заявляю тебе, как друг:

Не танцуй больше с этой дурой!

Мы дружили с тобой всерьез!

А влюбленность и сердца звон…

Да для нас подобный вопрос

Просто-напросто был смешон.

Как-то в сумрак, когда закат

От бульваров ушел к вокзалу,

Ты, прильнув ко мне, вдруг сказала:

— Что-то очень прохладно стало,

Ты меня обними… как брат…

И, обняв, я сказал ликуя,

Слыша сердца набатный стук:

— Я тебя сейчас поцелую!

Поцелую тебя… как друг…

Целовал я тебя до утра,

А потом и ты целовала

И, целуя, все повторяла:

— Это я тебя, как сестра…

Улыбаясь, десятки звезд

Тихо гасли на небосводе.

Мы решили дружить всерьез.

Разве плохо у нас выходит?

Кто и в чем помешает нам?

Ведь нигде же не говорится,

Что надежным, большим друзьям

Запрещается пожениться?

И отныне я так считаю:

Все влюбленности — ерунда.

Вот серьезная дружба — да!

Я по опыту это знаю.

1965

Спор

Однажды три друга за шумным столом

Пустились в горячие споры о том,

Что женщина ценит превыше всего

В характере нашем мужском.

Первый воскликнул: — К чему этот шум?

Скажу без дальних речей,

Что женщин всегда покоряет ум.

И это всего важней!

В этом наш главный авторитет.

Ум — это все, друзья.

«Да здравствует разум!» — сказал поэт,

И лучше сказать нельзя!

Второй, улыбнувшись, приподнял бровь:

— Совсем не в этом вопрос.

Женщина — это сама любовь!

И любит она всерьез.

И нет для мужчины уже ничего

Прямее, чем этот путь.

Он должен быть любящим прежде всего.

И в этом, пожалуй, суть!

А третий, встав, перебил друзей:

— Бросьте все препирания.

Для женщин на свете всего важней

Внимание и внимание!

Пальто подавайте. Дарите ей

Цветы. Расшибайтесь в прах!

Ну, в общем, тысячи мелочей —

И счастье у вас в руках!

На улицу вышли, а спор сильней.

Ну как решенье найти?

И тут повстречали трое друзей

Женщину на пути.

Сказали друзья: — Позвольте спросить,

Ответьте двумя словами:

Каким, по-вашему, должен быть

Мужчина, избранный вами?!

Какое свойство кажется вам,

Особенно привлекательным?

— Он должен быть умным, — сказала она, —

Любящим и внимательным.

1965

Новогодняя шутка

Звездной ночью новогодней

Дед Мороз меня спросил:

— Отвечай мне, что сегодня

У меня б ты попросил?

— Добрый старче, я желаю

Счастья каждому листу,

Человеку, попугаю,

Обезьяне и киту.

Пусть лисица бродит в роще,

Лев живет, змея и рысь,

Сделай только так, чтоб тещи

На земле перевелись!

P.S. Только плохие тещи.

1965

Два маршрута

Он ей предлагал для прогулок

Дорогу — простого проще;

Налево сквозь переулок

В загородную рощу.

Там — тихое птичье пенье,

Ни транспорта, ни зевак,

Травы, уединенье

И ласковый полумрак…

А вот ее почему-то

Тянуло туда, где свет,

Совсем по иному маршруту:

Направо и на проспект.

Туда, где новейшие зданья,

Реклама, стекло, металл.

И где, между прочим, стоял

Дворец бракосочетанья…

Вот так, то с шуткой, то с гневом,

Кипела у них война.

Он звал ее все налево,

Направо звала она.

Бежали часы с минутами,

Ни он, ни она не сдавались.

Так наконец и расстались.

Видать, не сошлись маршрутами.

1967

Два петуха (шутка)

Вот это запевка, начало стиха:

Ища червяков и зёрна,

Бродили по птичнику два петуха,

Два верных, почти закадычных дружка,

Рыжий петух и черный.

Два смелых, горластых и молодых,

Страстями и силой богатых,

И курам порою от удали их

Бывало весьма туговато…

И жизнь бы текла у друзей ничего,

Но как-то громадный гусак,

Зачинщик всех птичьих скандалов и драк,

Накинулся на одного.

Вдвоем бы отбились. Вдвоем как-никак

Легче сразить врага.

Но рыжий лишь пискнул, когда гусак

Сшиб на траву дружка.

Он пискнул и тотчас бесславно бежал.

И так он перепугался,

Что даже и хвост бы, наверно, поджал,

Когда бы тот поджимался.

Летел, вылезая почти из кожи!

И были б забавными эти стихи,

Когда бы вы не были так, петухи,

Порой на людей похожи.

1967

Рыбье «счастье» (сказка-шутка)

В вышине, отпылав, как гигантский мак,

Осыпался закат над речушкой зыбкой.

Дернул удочку резко с подсечкой рыбак

И швырнул на поляну тугую рыбку.

Вынул флягу, отпил, затуманя взгляд,

И вздохнул, огурец посыпая солью:

— Отчего это рыбы всегда молчат?

Ну мычать научились хотя бы, что ли!

И тогда, будто ветер промчал над ним,

Потемнела вода, зашумев тревожно,

И громадный, усатый, как боцман, налим

Появился и басом сказал: — Это можно!

Я тут вроде царя. Да не трусь, чудак!

Влей-ка в пасть мне из фляги. Вот так… Спасибо!

Нынче зябко… А речка — не печка. Итак,

Почему, говоришь, бессловесны рыбы?

Стар я, видно, да ладно, поговорим.

Рыбы тоже могли бы, поверь, судачить.

Только мы от обиды своей молчим,

Не хотим — и шабаш! Бойкотируем, значит.

Мать-природа, когда все вокруг творила,

Не забыла ни львов, ни паршивых стрекоз,

Всех буквально щедротами одарила

И лишь рыбам коленом, пардон, под хвост!

Всем на свете: от неба до рощ тенистых, —

Травы, солнышко… Пользуйтесь! Благодать!

А вот нам ни ветров, ни цветов душистых,

Ни носов, чтоб хоть что-то уж там вдыхать.

Кто зимою в меху, кто еще в чем-либо

Греют спины в берлоге, в дупле — везде.

Только ты, как дурак, в ледяной воде

Под корягу залез — и скажи спасибо.

Мокро, скверно… Короче — одна беда!

Ну а пища? Ведь дрянь же едим сплошную,

Плюс к тому и в ушах и во рту вода.

Клоп — и тот не польстится на жизнь такую.

А любовь? Ты взгляни, как делила любовь

Мать-природа на всех и умно и складно:

Всем буквально — хорошую, теплую кровь.

Нам — холодную. Дескать, не сдохнут, ладно!

В общем, попросту мачеха, а не мать.

Вот под вечер с подругой заплыл в протоку,

Тут бы надо не мямлить и не зевать,

Тут обнять бы, конечно! А чем обнять?

Даже нет языка, чтоб лизнуть хоть в щеку.

А вдобавок скажу тебе, не тая,

Что в красавицу нашу влюбиться сложно —

Ничего, чем эмоции вызвать можно:

Плавники да колючая чешуя…

Скажешь, мелочи… Плюньте, да и каюк!

Нет, постой, не спеши хохотать так лихо!

Как бы ты, интересно, смеялся, друг,

Если б, скажем, жена твоя чудом вдруг

Превратилась в холодную судачиху?

А взгляни-ка на жен наших в роли мам.

Вот развесят икру перед носом папы,

И прощай! А икру собирай хоть в шляпу

И выращивай, папочка милый, сам.

Ну а рыбьи мальки, только срок придет —

Сразу ринутся тучей! И смех и драма:

Все похожи. И черт их не разберет,

Чьи детишки, кто папа и кто там мама.

Так вот мы и живем средь морей и рек.

Впрочем, разве живем? Не живем, а маемся.

Потому-то сидим и молчим весь век

Или с горя на ваши крючки цепляемся.

Э, да что… Поневоле слеза пробьет…

Ну, давай на прощанье глотнем из фляги. —

Он со вздохом поскреб плавником живот,

Выпил, тихо икнул и ушел под коряги…

1969

Разные свойства

Заяц труслив, но труслив оттого,

Что вынужден жить в тревоге,

Что нету могучих клыков у него,

А все спасение — ноги.

Волк жаден скорее всего потому,

Что редко бывает сытым,

А зол оттого, что, наверно, ему

Не хочется быть убитым.

Лисица хитрит и дурачит всех

Тоже не без причины:

Чуть зазевалась — и все! Твой мех

Уже лежит в магазине.

Щука жестоко собратьев жрет,

Но сделайте мирными воды,

Она кверху брюхом тотчас всплывет

По всем законам природы.

Меняет окраску хамелеон

Бессовестно и умело.

— Пусть буду двуличным, — решает он. —

Зато абсолютно целым.

Деревья глушат друг друга затем,

Что жизни им нет без света,

А в поле, где солнца хватает всем,

Друг к другу полны привета.

Змея премерзко среди травы

Ползает, пресмыкается.

Она б, может, встала, но ей, увы,

Ноги не полагаются…

Те — жизнь защищают. А эти — мех.

Тот бьется за лучик света.

А вот — человек. Он сильнее всех!

Ему-то зачем все это?

1968

Воробей и подсолнух

Хвастливый горластый вор-воробей

Шнырял по дворам, собирая крошки,

Потом, за какой-то погнавшись мошкой,

Вдруг очутился среди полей.

Сел у развилки на ветвь березы

И тут увидел невдалеке

Подсолнух, стоящий у кромки проса,

Точно журавль на одной ноге.

— Славный ты парень! — сказал воробей. —

Вот только стоишь тут, уставясь в небо.

Нигде ты, чудило глазастый, не был,

Не видел ни улиц, ни крошек хлеба,

Ни электрических фонарей.

Прости, но ведь даже сказать смешно,

Насколько узки твои устремленья.

Вертеть головой и видеть одно:

Свет — вот и все, что тебе дано,

Вот ведь и все твои впечатленья.

Как из оконца, вот так порой

Глядит птенец из своей скворечни,

Но сколько ты там ни верти головой,

А видеть одно надоест, хоть тресни!

— А мне, — подсолнух сказал, — не смешно.

При чем тут скворечник или оконце?!

Не знаю, мало ли мне дано,

Ты прав, я действительно вижу одно,

Но это одно — солнце!..

1969

Разговор с небожителями

Есть гипотеза, что когда-то,

В пору мамонтов, змей и сов,

Прилетали к нам космонавты

Из далеких чужих миров.

Прилетели в огне и пыли,

На сверкающем корабле.

Прилетели и «насадили»

Человечество на земле.

И коль верить гипотезе этой,

Мы являемся их детьми,

Так сказать, с неизвестной планеты

Пересаженными людьми.

Погуляли, посовещались,

Поснимали морскую гладь

И спокойно назад умчались,

А на тех, что одни остались,

Было вроде им наплевать.

Ой вы, грозные небожители,

Что удумали, шут возьми!

Ну и скверные ж вы родители,

Если так обошлись с детьми!

Улетая к своей планете,

Вы сказали им: — Вот земля.

Обживайтесь, плодитесь, дети,

Начинайте творить с нуля!

Добывайте себе пропитание,

Камень в руки — и стройте дом!

Может быть, «трудовым воспитанием»

Назывался такой прием?

— Ешьте, дети, зверей и птичек! —

«Дети» ели, урча, как псы.

Ведь паршивой коробки спичек

Не оставили им отцы.

Улетели и позабыли,

Чем и как нам придется жить.

И уж если едой не снабдили,

То хотя бы сообразили

Ну хоть грамоте обучить!

Мы ж культуры совсем не знали,

Шкура — это ведь не пальто!

И на скалах изображали

Иногда ведь черт знает что…

И пока ума набирались, —

Э, да что уж греха скрывать, —

Так при женщинах выражались,

Что неловко и вспоминать!

Вы там жили в цивилизации,

С кибернетикой, в красоте.

Мы же тут через все формации

Шли и мыкались в темноте.

Как мы жили, судите сами,

В эту злую эпоху «детства»:

Были варварами, рабами,

Даже баловались людоедством.

Жизнь не райским шумела садом,

Всюду жуткий антагонизм:

Чуть покончишь с матриархатом, —

Бац! — на шее феодализм.

И начни вы тогда с душою

Нас воспитывать и растить,

Разве мы бы разрушили Трою?

Разве начали бы курить?

Не слыхали бы про запои,

Строя мир идеально гибкий.

И не ведали б, что такое

Исторические ошибки.

И пока мы постигли главное

И увидели нужный путь,

Мы, родители наши славные,

Что изведали — просто жуть!

Если вашими совершенствами

Не сверкает еще земля,

Все же честными мерьте средствами:

Вы же бросили нас «младенцами»,

Мы же начали все с нуля!

Мчат века в голубом полете

И уходят назад, как реки.

Как-то вы там сейчас живете,

Совершенные человеки?!

Впрочем, может, и вы не святы,

Хоть, возможно, умней стократ.

Вот же бросили нас когда-то,

Значит, тоже отцы не клад!

И, отнюдь не трудясь физически,

После умственного труда

Вы, быть может, сто грамм «Космической»

Пропускаете иногда?

И, летя по вселенной грозной

В космоплане, в ночной тиши,

Вы порой в преферансик «звездный»

Перекинетесь для души?

Нет, конечно же, не на деньги!

Вы забыли о них давно.

А на мысли и на идеи,

Как у умных и быть должно!

А случалось вдали от дома

(Ну, чего там греха таить)

С Аэлитою незнакомой

Нечто взять да и разрешить?

И опять-таки не физически,

Без ужасных земных страстей.

А лишь мысленно-платонически,

Но с чужою, а не своей?!

Впрочем, вы, посмотрев печально,

Может, скажете: вот народ!

Мы не ведаем страсти тайной,

Мы давно уже идеальны.

Пьем же мы не коньяк банальный,

А разбавленный водород.

Ладно, предки! Но мы здесь тоже

Мыслим, трудимся и творим.

Вот взлетели же в космос все же,

Долетим и до вас, быть может.

Вот увидимся — поговорим!

1969

Сказка об одном собрании

Собранье в разгаре. Битком людей.

Кто хочет — вникай, обсуждай и впитывай!

Суть в том, что Фаустов Алексей

Сошелся внебрачно в тиши ночей

С гражданкою Маргаритовой.

Все правильно. Подано заявленье,

И значит, надо вопрос решить.

Устроить широкое обсужденье,

Принять соответственное решенье

И строго безнравственность заклеймить!

Вопросы бьют, как из крана вода:

— Была ль домработница Марта сводней?

Что было? Где было? Как и когда?

Только, пожалуйста, поподробней!

Фаустов, вспыхнув, бубнит, мычит…

А рядом, с каменно-жестким профилем,

Щиплет бородку и зло молчит

Друг его — Мефистофелев.

Сердитый возглас: — А почему

Мефистофелев всех сторонится?

Пусть встанет и скажет, а то и ему

Тоже кой-что припомнится!

Тот усмехнулся, отставил стул,

Брови слегка нахмурил,

Вышел к трибуне, плащом взмахнул

И огненный взгляд сощурил.

— Мой друг не безгрешен. Что есть, то есть.

И страсть ему обернулась бедою.

Но те, что так рьяно бранились здесь,

Так ли уж вправду чисты душою?

И прежде чем друга разить мечом,

Пусть каждый себя пощипать научится.

Ах, я клеветник? Хорошо. Начнем!

Давайте выясним, что получится?!

Пусть те, кто женам не изменяли,

И те, кто не знали в жизни своей

Ни ласк, ни объятий чужих мужей, —

Спокойно останутся в этом зале.

А все остальные, — он руки воздел, —

Немедля в ад крематория! —

Зал ахнул и тотчас же опустел…

Страшная вышла история.

1969

Весенний жребий

Нам по семнадцать. Апрельским днем,

Для форса дымя «Пальмирой»,

Мы на бульваре сидим впятером,

Болтаем о боксе, но втайне ждем

Наташку из третьей квартиры.

Мы знаем, осталось недолго ждать

Ее голосок веселый.

Она возвращается ровно в пять

Из музыкальной школы.

— Внимание! Тихо. Идет Наташка!

Трубы, играйте встречу! —

Мы дружно гудим и, подняв фуражки,

Рявкаем: — Добрый вечер!

Наташка морщится: — Просто смешно,

Не глотки, а фальшь несносная.

А я через час собираюсь в кино.

Если хотите, пойдем заодно,

Рыцарство безголосое.

— Нет, — мы ответили, — так не пойдет.

Пусть кто-то один проводит.

Конечно, рыцари дружный народ,

Но кучей в кино не ходят.

Подумай и выбери одного! —

Мы спорили, мы смеялись,

В то время как сами, невесть отчего,

Отчаянно волновались.

Наморщив носик и щуря глаз,

Наташка сказала: — Бросьте!

Не знаю, кого и выбрать из вас?

А впрочем, пусть жребий решит сейчас,

Чтоб вам не рычать от злости.

Блокнотик вынула голубой.

— Уймитесь, волнения страсти!

Сейчас занесу я своей рукой

Каждого в «Листик счастья».

Сложила листки — и в карман пальто.

— Вот так. И никто не слукавит.

Давайте же, рыцари. Смело! Кто

Решенье судьбы объявит?

Очкарик Мишка вздохнул тайком:

— Эх, пусть неудачник плачет! —

Вынул записку и с мрачным лицом

Двинул в ребра мне кулаком:

— Ладно! Твоя удача.

Звезды в небе уже давно

Синим горят пожаром,

А мы все идем, идем из кино

Гоголевским бульваром…

Наташка стройна и красива так,

Что вдоль по спине мурашки.

И вот совершил я отчаянный шаг —

Под руку взял Наташку!

Потом помолчал и вздохнул тяжело:

— Вечер хорош, как песня!

Сегодня, право, мне повезло,

А завтра вот — неизвестно…

Ребята потребуют все равно

«Рыцарской лотереи»,

И завтра, быть может, с тобой в кино

Пойдет… Ты смеешься? А мне не смешно —

Кто-то из них, злодеев!

— А ты погоди, не беги в кусты.

Вдруг снова счастливый случай?!

Вот я так уверена в том, что ты

Ужасно какой везучий!

Когда до подъезда дошли почти

Шепнула: — Ты все не веришь?

Вот тут остальные записки. Прочти.

Но только ни звука потом, учти! —

И тенью скользнула к двери.

Стоя с метелкой в тени ларька,

Суровая тетя Паша

Все с подозреньем из-под платка

Смотрела на странного чудака,

Что возле подъезда пляшет.

Нет, мой полуночно-счастливый смех

Старуха не одобряла.

А я был все радостней, как на грех,

Еще бы: на всех записках, на всех,

Имя мое стояло!

1969

1941 год. Будущий поэт после окончания 10-го класса

Через край

Она журила своих подруг

За то, что те в любви невнимательны:

— Раз любишь — то все позабудь вокруг!

И где бы ни был твой близкий друг,

Будь рядом с ним всюду и обязательно!

Сама же и вправду давным-давно

Она ходила за милым следом:

На стадионы, в театр, в кино,

Была с ним, когда он играл в домино,

Сидела в столовке за каждым обедом.

Стремясь все полней и полней любить,

Мчалась за ним на каток, на танцы

И даже выучилась курить,

Чтоб и в курилках не разлучаться.

И так — с утра до темна. Всегда,

Не пропустив ни одной минутки,

И только шептала ему иногда:

— Вот свадьбу сыграем и уж тогда

Рядышком будем всю жизнь все сутки!

И, раздувая любви накал,

Так в своем рвении преуспела,

Что раз он вдруг дико захохотал,

Прыгнул в окно и навек пропал!

Вот как она ему надоела…

1969

Микрофонные голоса

Улыбка, открытые плечи.

Сказочные ресницы.

Шумный эстрадный вечер,

На сцене поет певица.

Голос, раздвинув стены,

Рушится лавой снежной.

И хоть он ничуть не нежный,

Но мощный зато отменно.

И вдруг, нелепая штука

(Ну надо же так случиться!):

Рот открывает певица —

И… никакого звука!

В каком-то смешном молчанье —

Движения губ и рук.

Словно на телеэкране,

Если выключить звук.

Зал охнул и рассмеялся.

— В чем дело? — А весь «пассаж»

Техникой объяснялся:

Взял микрофон и сломался,

Сломался, да и шабаш!

А у певицы этой

(В том-то и весь секрет!)

Есть все: и страсть, и браслеты,

И платье броского цвета,

Вот голоса только нет…

Забавно? Да нет, не очень!

Что ж будет в конце концов?

И сколько же, между прочим,

Сейчас вот таких певцов!

Давно ль были главным не волосы,

Не жест и не цвет лица.

Певец начинался с голоса.

Нет голоса — нет певца!

И вдруг откуда-то выплыли

На сцену с недавних пор

Какие-то сиплые, хриплые,

Ну, словно как на подбор!

Выходят непринужденно

И, безголосье скрывая,

Пищат, почти припадая

К спасительным микрофонам.

Знаю: есть исключения,

Но я сегодня отставил их.

Речь мы ведем о правилах,

И я говорю о пении.

Неужто поздно иль рано

Голоса трель соловьиную

Заменит стальная мембрана,

Вопящая по-ослиному?!

Пусть в конвульсивном вое

Хрипят безголосо где-то.

А нам для чего такое?

У нас-то откуда это?!

И разве же это дело —

Жужжать в микрофон шмелями?

Неужто же оскудела

Земля моя соловьями?

Такими, что разом кинут

В тоску тебя и в веселье.

Душу из тела вынут

И в сердце дохнут метелью!

Да, чтоб жило горение,

Дающее чудеса,

К чертям безголосое пение.

Да здравствуют голоса!

1970

Приметы

Ведя корабли, управляя ракетами,

Создав радара бессонный глаз,

Мы, как ни смешно, не расстались с приметами.

Они едва ль не в крови у нас!

И ведь смеемся же: «Предрассудки!

Глупистика, мелочи, ерунда!..»

А сами нередко, шутки-то шутки,

Без этой «глупистики» — никуда!

В школьные годы известно точно:

Не знаешь урока — держись за каблук,

Тогда не спросят. Примета прочная!

Не выпусти только каблук из рук!

Тогда ни морали, ни двойки, ни гнева.

Но только не путайся никогда:

Держись не за правый каблук, а за левый.

Возьмешься за правый — тогда беда!

А на контрольной, коль нет подковки,

Судьбу не терзай: — Пощади! Помоги! —

Есть средство: сними (наплевать, что неловко)

Башмак или туфлю с левой ноги.

Зато уж студент — в пониманье высоком,

Великий мастер насчет примет:

Он в дверь не войдет на экзамен боком.

И точно отыщет «счастливый билет».

Любая примета ему как мошка!

Он знает их лучше, чем снег в декабре.

Не говоря уж о черных кошках,

Тринадцатых числах и прочей муре.

Да что там студент! Академик, доктор,

Придя на важный доклад с утра,

Услышав: — Ни пуха и ни пера! —

Сказал аспирантке: — Идите к черту!

Артистка, народная, в сорок лет,

Текст роли выронив неосмотрительно,

Уселась в ужасе на паркет,

Роль под себя подложив предварительно.

Такая примета: наплюй на чин,

На возраст и званье! Коль роль упала —

Сядь и припомни трех лысых мужчин,

Не то обязательно жди провала.

Приметы повсюду. Просто беда.

— Куда ты идешь? — я спросил у знакомой.

— Тьфу! Ну зачем ты спросил «куда»?

Знала бы, лучше б осталась дома!

Однажды на час до выхода в море

На крейсер к старпому пришла жена

И тем всю команду повергла в горе:

На судне — женщина! Все. Хана!

И после, едва не порвав тельняшки,

Хлопцы отчаянно и упрямо

Драили палубу, дверь, медяшку —

Все, к чему прикасалась дама.

И скажем, отнюдь не открыв секрета,

Что множество самых серьезных людей

На счастье хранят амулеты-приметы:

Пуговку, слоника или монету —

Тысячи всяческих мелочей.

Зачем мы храним их? Никто не знает.

А может, и вправду тут есть секрет?

Уверенность, что ли, они вселяют

Иль в чем-то ответственность с нас снимают

Вот эти десятки смешных примет?

Пришла, к примеру, «счастливая» дата

И мимо не кинулся черный кот,

То как-то спокойней идешь куда-то

И вроде веришь, что повезет…

Похвалишь что-нибудь горячо

И слышишь: — Смотри, не вышло бы сглазу!

Плюнь трижды скорее через плечо! —

И ты плюешь, как верблюд, три раза.

Что ж, пусть в чем-то наши надежды множат

Приметы — загадочная игра.

И хоть мы не очень в них верим, а все же,

Чтоб каждый ваш день был счастливо прожит,

Ни пуха вам, люди, и ни пера!

1969

Он ей восхищенно цветы дарил…

Он ей восхищенно цветы дарил,

Она — с усмешкою принимала.

Он о любви ей своей твердил,

Она — снисходительно разрешала.

Вот так и встречались: огонь и лед.

Она всему улыбалась свету,

Его же почти не брала в расчет:

Скажет: приду! А сама не придет.

Он к ней, а любимой и дома нету…

Он пробовал все: и слова и ласки,

И вновь за букетом дарил букет.

Но все понапрасну: держась по-царски,

Она лишь смеялась ему в ответ.

И вдруг — как включили обратный ход:

«Царица», забыв про свою корону,

То письма ему сердитые шлет,

То требует вечером к телефону.

Но что за причина сердечной вьюги?..

Ответ до смешного, увы, простой.

Он взял и сказал: — Ну и шут с тобой! —

И ходит с цветами к ее подруге.

1970

Женская логика

— Прости меня, — промолвила она, —

Но ты меня немного обижаешь,

Все время вот целуешь, обнимаешь,

Как будто я иначе не нужна!

Он покраснел: — Ну, да… Но если любишь?

Ведь сердце же колотится в груди!

Как усидеть?

— А ты вот усиди!

Не то все сам немедленно погубишь.

Нельзя, чтоб в чувствах появилась трещина.

Вы все, мужчины, низменны навек!

Пойми: перед тобою человек,

А ты во мне все время видишь женщину.

Я о таком на свете понаслышана,

Что ты со мной и спорить не берись!

— Ну, хорошо… Я понял… Не сердись…

Пускай все будет тихо и возвышенно.

И впрямь, отныне — ни обид, ни ссор.

Бежали дни и назначались встречи.

Он стал почти ручным и каждый вечер

Вел умный и красивый разговор.

Она же, хоть и счастлива была,

Но постепенно словно бы темнела.

Все реже улыбалась, похудела

И вдруг (совсем немыслимое дело!)

Взяла и на свиданье не пришла…

Он позвонил: — В чем дело? Почему?

— Ах, почему? Спасибо за беседы!

А я не тумба! Хватит! Не приеду! —

Она сквозь слезы крикнула ему.

— Ведь это же издевка и тоска!

Скажи, какой красноречивый книжник!

Я, как ни странно, женщина пока,

А ты… а ты… бесчувственный булыжник!

1970

Как мне тебе понравиться?

Как мне тебе понравиться?

Стать мрачным и непонятным?

А может быть, вдруг прославиться

Поступком невероятным?

Или вдруг стать мятежным,

Порывистым и упрямым?

А может быть, нежным-нежным

И ласковым самым-самым?..

А то вдруг лукаво-мглистым,

Сплетающим ловко сети?

Иль простодушно-чистым,

Доверчивым, словно дети?

Иль стать искушенным в жизни,

Солидным и мудрым очень,

Так, словно бы между прочим,

Роняющим афоризмы?

Разгневать тебя мне, что ли,

Поссорясь с тобой всерьез?

Иль рассмешить до колик,

До радостно-глупых слез?

Богатым прийти иль бедным,

С подарками или без?

Словом ли вдруг хвалебным

Поднять тебя до небес?

Что делать? Куда направиться:

К другу или врагу?

Откуда решенье явится?

Как мне тебе понравиться,

Понять уже не могу!

А ты даже будто рада

Терзать меня, как юнца.

Но только любовь не надо

Испытывать до конца.

Запомни мое пророчество:

Когда-нибудь, как во сне,

Страдая от одиночества,

Ты снова придешь ко мне.

И, бросивши спесь красавицы,

Скажешь: — Встречай, чудак!

Я с сердцем не в силах справиться.

Ну, как мне тебе понравиться? —

А я улыбнусь: — Никак!..

1970

За десять минут до свидания

Ты загадочно в зеркале отражаешься,

Чуть качаешь хорошенькой головой,

Ты сейчас на свиданье со мной собираешься,

Все улыбки и стрелы готовя в бой.

А свиданья и вправду у нас как бой,

То капризы, то споры при каждой встрече,

И в душе уж не то чтобы соловьи —

Но порой даже зяблики не щебечут.

За горячность мою, за сердечный свет,

Ты мне, словно в насмешку, всегда в награду

Каждым жестом своим говоришь — не надо!

Каждым словом своим отвечаешь — нет!

Только радость, наверное, никогда

На сплошных отрицаниях жить не может.

Ей нужны, как живительная вода,

Только «да», понимаешь, одни только «да».

Ну и щедрость души, вероятно, тоже.

А не то постоит она, подождет

И промолвит: — Да стоит ли ждать напрасно?! —

А потом безнадежно рукой махнет

И добавит: — Да ну их, глупцов несчастных!

А без радости сразу всему конец!

А без радости в жизни какая сладость?

А без радости что за накал сердец?

А без радости видеться что за радость?

Я не знаю, как сложится жизнь твоя,

Только время не век же звенит игрушкой!

И однажды, скажу тебе не тая,

Ты проснешься вдруг старенькою старушкой.

Вспомнишь всех: кто встречал тебя, кто забыл,

И воскликнешь вдруг, горько всплеснув руками!

— А ведь он-то, пожалуй, один и был,

Кто всерьез и взаправду меня любил! —

И начнешь торопливо греметь шкафами.

Вынешь платье, зеленое, как волна,

И пушистую беличью пелерину,

Но посмотришься в зеркало — седина!..

Но посмотришь на руки — одни морщины!..

Тихо сядешь, стянув пелерину с плеч,

И промолвишь раздумчиво и серьезно:

— Надо вовремя было любовь беречь,

А сегодня не нужно ни слов, ни встреч,

А сегодня, голубушка, слишком поздно!..

Ты загадочно в зеркале отражаешься,

Чуть качаешь хорошенькой головой,

Ты сейчас на свиданье со мной собираешься,

Все улыбки и стрелы готовя в бой.

Вот бежишь, каблучками стуча на ходу.

Что скрывать! Я действительно очень жду.

И однако же, чтобы сберечь хорошее,

Все, что сказано выше, — имей в виду!

1971

Домовой

Былому конец! Электронный век!

Век плазмы и атомных вездеходов!

Давно, нефтяных устрашась разводов,

Русалки уплыли из шумных рек.

Зачем теперь мифы и чудеса?!

Кругом телевизоры, пылесосы,

И вот домовые, лишившись спроса,

По слухам, ушли из домов в леса.

А город строился, обновлялся:

Все печи — долой и старье — долой!

И вот наконец у трубы остался

Последний в городе домовой.

Средь старых ящиков и картонок,

Кудлатый, с бородкою на плече,

Сидел он, кроха, на кирпиче

И плакал тихонечко, как котенок.

Потом прощально провел черту,

Медленно встал и полез на крышу.

Уселся верхом на коньке, повыше,

И с грустью уставился в темноту.

Вздохнул обиженно и сердито

И тут увидел мое окно,

Которое было освещено,

А форточка настежь была открыта.

Пускай всего ему не суметь,

Но в кое-каких он силен науках.

И в форточку комнатную влететь

Ему это плевая, в общем, штука!

И вот, умостясь на моем столе,

Спросил он, сквозь космы тараща глазки:

— Ты веришь, поэт, в чудеса и сказки?

— Еще бы! На то я и на земле.

— Ну то-то, спасибо, хоть есть поэты.

А то ведь и слова не услыхать.

Грохочут моторы, ревут ракеты,

Того и гляди, что от техники этой

И сам, как машина, начнешь рычать!

Не жизнь, а бездомная ерунда:

Ни поволшебничать, ни приютиться,

С горя нельзя даже удавиться,

Мы же — бессмертные. Вот беда!

— Простите, — сказал я, — чем так вот маяться,

Нельзя ли на отдых! Ведь вы уж дед!

— Э, милый! Кто с этим сейчас считается?!

У нас на пенсию полагается

Не раньше, чем после трех тысяч лет.

Где вечно сидел домовой? В тепле.

А тут вот изволь наниматься лешим,

Чтоб выть, словно филин, в пустом дупле

Да ведьм непотребностью всякой тешить.

То мокни всю ночь на сучке в грозу,

То прыгай в мороз под еловой шапкой. —

И крякнув, он бурой мохнатой лапкой

Сурово смахнул со щеки слезу.

— Ведь я бы сгодился еще, гляди.

А жить хоть за шкафом могу, хоть в валенке. —

И был он такой огорченно-маленький,

Что просто душа занялась в груди.

— Да, да! — закричал я. — Я вас прошу!

И будьте хранителем ярких красок.

Да я же без вас ни волшебных сказок,

Ни песен душевных не напишу!

Он важно сказал, просияв: — Идет! —

Затем, бородою взмахнув, как шарфом,

Взлетел и исчез, растворясь, за шкафом.

И все! И теперь у меня живет.

1971

Долголетие

Как-то раз появилась в центральной газете

Небольшая заметка, а рядом портрет

Старика дагестанца, что прожил на свете

Ровно сто шестьдесят жизнерадостных лет!

А затем в тот заоблачный край поднялся

Из ученых Москвы выездной совет,

Чтобы выяснить, чем этот дед питался,

Сколько спал, как работал и развлекался

И знавал ли какие пороки дед?

Он сидел перед саклей в густом саду,

Черной буркой окутав сухие плечи:

— Да, конечно, я всякую ел еду.

Мясо? Нет! Мясо — несколько раз в году.

Чаще фрукты, лаваш или сыр овечий.

Да, курил. Впрочем, бросил лет сто назад.

Пил? А как же! Иначе бы умер сразу.

Нет, женился не часто… Четыре раза…

Даже сам своей скромности был не рад!

Ну, случались и мелочи иногда…

Был джигитом. А впрочем, не только был. —

Он расправил усы, велики года,

Но джигит и сейчас еще хоть куда,

Не растратил горячих душевных сил.

— Мне таких еще жарких улыбок хочется,

Как мальчишке, которому шестьдесят! —

И при этом так глянул на переводчицу,

Что, смутясь, та на миг отошла назад.

— Жаль, вот внуки немного меня тревожат.

Вон Джафар — молодой, а кряхтит, как дед.

Стыдно молвить, на яблоню влезть не может,

А всего ведь каких-то сто десять лет!

В чем секрет долголетья такого, в чем?

В пище, воздухе или особых генах?

И, вернувшись в Москву, за большим столом,

Долго спорил совет в институтских стенах.

Только как же мне хочется им сказать,

Даже если в том споре паду бесславно я:

— Бросьте, милые, множить и плюсовать,

Ведь не в этом, наверно, сегодня главное!

Это славно: наследственность и лаваш,

Только верно ли мы над проблемой бьемся?

Как он жил, этот дед долголетний ваш?

Вот давайте, товарищи, разберемся.

Год за годом он пас на лугах овец.

Рядом горный родник, тишина, прохлада…

Шесть овчарок хранили надежно стадо.

Впрочем, жил, как и дед его и отец.

Время замерло. Некуда торопиться.

В небе чертит орел не спеша круги.

Мирно блеют кудрявые «шашлыки»,

Да кричит в можжевельнике чибис-птица.

В доме тихо… Извечный удел жены:

Будь нежна и любимому не перечь

(Хорошо или нет — не об этом речь),

Но в семье никогда никакой войны.

Что там воздух? Да разве же в нем секрет?

Просто нервы не чиркались вроде спичек.

Никакой суеты, нервотрепок, стычек,

Вот и жил человек полтораста лет!

Мы же словно ошпарены навсегда,

Черт ведь знает, как сами к себе относимся!

Вечно мчимся куда-то, за чем-то носимся,

И попробуй ответить: зачем, куда?

Вечно встрепаны, вечно во всем правы,

С добродушьем как будто и не знакомы,

На работе, в троллейбусе или дома

Мы же часто буквально рычим, как львы!

Каждый нерв как под током у нас всегда.

Только нам наплевать на такие вещи!

Мы кипим и бурлим, как в котле вода.

И нередко уже в пятьдесят беда:

То инфаркт, то инсульт, то «сюрприз» похлеще.

Но пора уяснить наконец одно:

Если нервничать вечно и волноваться,

То откуда же здесь долголетью взяться?!

Говорить-то об этом, и то смешно!

И при чем тут кумыс и сыры овечьи!

Для того чтобы жить, не считая лет,

Нам бы надо общаться по-человечьи.

Вот, наверное, в чем основной секрет!

И когда мы научимся постоянно

Наши нервы и радости сберегать,

Вот тогда уже нас прилетят изучать

Представители славного Дагестана!

1971

Под дождем

Солнце и гром отчаянный!

Ливень творит такое,

Что, того и гляди, нечаянно

Всю улицу напрочь смоет!

Кто издали отгадает:

То ли идут машины,

То ли, фырча, ныряют

Сказочные дельфины?

В шуме воды под крыши

Спряталось все живое.

Лишь в скверике, где афиши,

Стоят неподвижно двое.

Сверху потоки льются,

Грозя затопить всю улицу.

А двое вовсю смеются

И, больше того, целуются!

Шофер придержал машину

И, сделав глаза большие,

Чуть приоткрыл кабину:

— Вы что, — говорит, — дурные?

Те, мокрые, но смешливые,

Только заулыбались.

— Нет, — говорят, — счастливые!

И снова поцеловались.

1972

Женский секрет

У женщин недолго живут секреты.

Что правда, то правда. Но есть секрет,

Где женщина тверже алмаза. Это:

Сколько женщине лет?!

Она охотней пройдет сквозь пламя

Иль ступит ногою на хрупкий лед,

Скорее в клетку войдет со львами,

Чем возраст свой правильно назовет.

И если задумал бы, может статься,

Даже лукавейший Сатана

В возрасте женщины разобраться,

То плюнул и начал бы заикаться,

Картина была бы всегда одна:

В розовой юности между женщиной

И возрастом разных ее бумаг

Нету ни щелки, ни даже трещины.

Все одинаково — шаг в шаг.

Затем происходит процесс такой

(Нет, нет же! Совсем без ее старания)!

Вдруг появляется «отставание»,

Так сказать, «маленький разнобой».

Паспорт все так же идет вперед,

А женщину вроде вперед не тянет!

То на год от паспорта отстает,

А то переждет и на два отстанет…

И надо сказать, что в таком пути

Она все больше преуспевает.

И где-то годам уже к тридцати,

Смотришь, трех лет уже не найти,

Ну словно бы ветром их выметает.

И тут, конечно же, не поможет

С любыми цифрами разговор.

Самый дотошнейший ревизор

Умрет, а найти ничего не сможет!

А дальше ни сердце и ни рука

Совсем уж от скупости не страдают.

И вот годам уже к сорока

Целых пять лет, хохотнув слегка,

Загадочным образом исчезают…

Сорок! Таинственная черта.

Тут всякий обычный подсчет кончается,

Ибо какие б ни шли года,

Но только женщине никогда

Больше, чем сорок, не исполняется!

Пусть время куда-то вперед стремится

И паспорт, сутулясь, бредет во тьму,

Женщине все это ни к чему.

Женщине будет всегда «за тридцать».

И, веруя в вечный пожар весны,

Женщины в битвах не отступают.

«Техника» нынче вокруг такая,

Что ни морщинки, ни седины!

И я никакой не анкетой мерю

У женщин прожитые года.

Бумажки — сущая ерунда,

Я женской душе и поступкам верю.

Женщины долго еще хороши,

В то время как цифры бледнеют раньше.

Паспорт, конечно, намного старше,

Ибо у паспорта нет души.

А если вдруг кто-то, хотя б тайком,

Скажет, что может увянуть женщина,

Плюньте в глаза ему, дайте затрещину

И назовите клеветником!

1973

Девушка и лесовик (сказка)

На старой осине в глуши лесной

Жил леший, глазастый и волосатый.

Для лешего был он еще молодой —

Лет триста, не больше. Совсем незлой,

Задумчивый, тихий и неженатый.

Однажды у Черных болот в лощине

Увидел он девушку над ручьем,

Красивую, с полной грибной корзиной

И в ярком платьице городском.

Видать, заблудилась. Стоит и плачет.

И леший вдруг словно затосковал…

Ну как ее выручить? Вот задача!

Он спрыгнул с сучка и, уже не прячась,

Склонился пред девушкой и сказал:

— Не плачь! Ты меня красотой смутила.

Ты — радость! И я тебе помогу! —

Девушка вздрогнула, отскочила,

Но вслушалась в речи и вдруг решила:

«Ладно. Успею еще. Убегу!»

А тот протянул ей в косматых лапах

Букет из фиалок и хризантем.

И так был прекрасен их свежий запах,

Что страх у девчонки пропал совсем…

Свиданья у девушки в жизни были.

Но если по-честному говорить,

То, в общем, ей редко цветы дарили

И радостей мало преподносили,

Больше надеялись получить.

А леший промолвил: — Таких обаятельных

Глаз я нигде еще не встречал! —

И дальше, смутив уже окончательно,

Тихо ей руку поцеловал.

Из мха и соломки он сплел ей шляпу.

Был ласков, приветливо улыбался.

И хоть и не руки имел, а лапы,

Но даже «облапить» и не пытался.

И, глядя восторженно и тревожно,

Он вдруг на секунду наморщил нос

И, сделав гирлянду из алых роз,

Повесил ей на плечи осторожно.

Донес ей грибы, через лес провожая,

В трудных местах впереди идя,

Каждую веточку отгибая,

Каждую ямочку обходя.

Прощаясь у вырубки обгоревшей,

Он грустно потупился, пряча вздох.

А та вдруг подумала: «Леший, леший,

А вроде, пожалуй, не так и плох!»

И, пряча смущенье в букет, красавица

Вдруг тихо промолвила на ходу:

— Мне лес этот, знаете, очень нравится,

Наверно, я завтра опять приду!

Мужчины, встревожьтесь! Ну кто ж не знает,

Что женщина, с нежной своей душой,

Сто тысяч грехов нам простит порой,

Простит, может, даже ночной разбой!

Но вот невнимания не прощает…

Вернемся же к рыцарству в добрый час.

И к ласке, которую мы забыли,

Чтоб милые наши порой от нас

Не начали бегать к нечистой силе!

1973

Кольца и руки

На правой руке золотое кольцо

Уверенно смотрит людям в лицо,

Пусть не всегда и счастливое,

Но все равно горделивое.

Кольцо это выше других колец

И тайных волнений чужих сердец.

Оно-то отнюдь не тайное,

А прочное, обручальное!

Чудо свершается и с рукой:

Рука будто стала совсем другой,

Отныне она спокойная,

Замужняя и достойная.

А если, пресытившись иногда,

Рука вдруг потянется «не туда»,

Ну что ж, горевать не стоит,

Кольцо от молвы прикроет.

Видать, для такой вот руки кольцо —

К благам единственное крыльцо,

Ибо рука та правая

С ним и в неправде правая.

На левой руке золотое кольцо

Не так горделиво глядит в лицо.

Оно скорее печальное,

Как бывшее обручальное.

И женская грустная эта рука

Тиха, как заброшенная река:

Ни мелкая, ни многоводная,

Ни теплая, ни холодная.

Она ни наивна и ни хитра

И к людям излишне порой добра,

Особенно к «утешителям»,

Ласковым «навестителям».

А все, наверное, потому,

Что смотрит на жизнь свою как на тьму.

Ей кажется, что без мужа

Судьбы не бывает хуже.

И жаждет она, как великих благ,

Чтоб кто-то решился на этот шаг,

И, чтобы кольцо по праву ей,

Сняв с левой, надеть на правую.

А суть-то, наверно, совсем не в том.

Гордиться печатью ли или кольцом,

А в том, чтоб союз сердечный

Пылал бы звездою вечной!

Вот именно: вечной любви союз!

Я слов возвышенных не боюсь.

Довольно нам в самом деле

Коптить где-то еле-еле!

Ведь только с любовью большой навек

Счастливым может быть человек,

А вовсе не ловко скованным

Зябликом окольцованным.

Пусть брак этот будет любым, любым;

С загсом, без загса ли, но таким,

Чтоб был он измен сильнее

И золота золотее!

И надо, чтоб руки под стук сердец

Ничуть не зависели от колец,

А в бурях, служа крылами,

Творили бы счастье сами.

А главное в том, чтоб, храня мечты,

Были б те руки всегда чисты

В любом абсолютно смысле

И зря ни на ком не висли!

1973

Комары (шутка)

Человек — это царь природы.

С самых древних еще веков

Покорил он леса, и воды,

И мышей, и могучих львов.

Но, «ракетным» став и «машинным»,

Царь, с великим своим умом,

Оказался, увы, бессильным

Перед крохотным комаром.

Комары ж с бесшабашным риском,

Не задумавшись ни на миг,

С разудалым разбойным писком

Истязают своих владык!

Впрочем, есть и у этой «братии»

Две особенно злых поры:

На рассвете и на закате

Сквозь любые плащи и платья

Людоедствуют комары.

Люди вешают сеток стенки,

Люди жмутся спиной к кострам,

Люди бьют себя по коленкам

И по всем остальным местам.

Нет спасенья от тех налетов

И в ночные, увы, часы:

Воют хищные «самолеты»

И пикируют с разворота

На расчесанные носы.

Людям просто порой хоть вешаться.

И, впустую ведя борьбу,

Люди воют, скребутся, чешутся,

Проклиная свою судьбу.

А полки наглецов крылатых

Налетают за будь здоров

И на темени кандидатов,

И на лысины докторов.

Жрут без всяческих аргументов,

Без почтенья, увы, хоть плачь.

Даже члены-корреспонденты

Удирают порою с дач.

И какие уж там красоты,

Если где-нибудь, горбя стан,

Человек, этот «царь природы»,

Вдруг скребется, как павиан.

Впрочем, надо признаться, к счастью,

Что разбойничий тот «народ»

Нас не полным составом жрет,

А лишь хищной своею частью.

Сам комар — травоядно-тихий.

От рождения он не зол.

А кусают нас зло и лихо

Только «женщины»-комарихи,

Ну, как водится, — «слабый пол».

Ах, ученые-энтомологи!

Вам самим же пощады нет.

Вылезайте же из-под пологов,

Из-под сеток на божий свет.

Если хочет сама природа,

Чтоб комар на планете жил,

Дайте ж средство такого рода,

Чтобы «зверь» этот год за годом

Вроде с пользой бы послужил.

Измените вы в нем наследственность,

Озарите лучами мглу

И пустите «кусачью» деятельность

По направленному руслу.

Чтоб не смели они касаться

Всех добрейших людских голов,

А кусали бы лишь мерзавцев,

Негодяев и подлецов.

Вот тогда-то, чего же проще,

Все раскрылись бы, как один:

Раз ты цел, — значит, ты хороший,

Ну а тот, кто искусан в роще —

Сразу ясно, что сукин сын.

И чтоб стали предельно дороги

Людям реки и тишь лесов,

Подзаймитесь же, энтомологи,

Воспитанием комаров!

Пусть с душой комары поют

Для хороших людей все лето.

А мерзавцев пускай сожрут.

Полагаю, друзья, что тут

Никаких возражений нету!

1973

Древнее свидание

В далекую эру родной земли,

Когда наши древние прародители

Ходили в нарядах пещерных жителей,

То дальше инстинктов они не шли.

А мир красотой полыхал такою,

Что было немыслимо совместить

Дикое варварство с красотою,

Кто-то должен был победить.

И вот, когда буйствовала весна

И в небо взвивалась заря крылатая,

К берегу тихо пришла она —

Статная, смуглая и косматая.

И так клокотала земля вокруг

В щебете, в радостной невесомости,

Что дева склонилась к воде и вдруг

Смутилась собственной обнаженности.

Шкуру медвежью с плеча сняла,

Кроила, мучилась, примеряла,

Тут припустила, там забрала,

Надела, взглянула и замерла:

Ну, словно бы сразу другою стала!

Волосы взбила густой волной,

На шею повесила, как игрушку,

Большую радужную ракушку

И чисто умылась в воде речной.

И тут, волосат и могуч, как лев,

Парень шагнул из глуши зеленой,

Увидел подругу и, онемев,

Даже зажмурился, потрясенный.

Она же, взглянув на него несмело,

Не рявкнула весело в тишине

И даже не треснула по спине,

А, нежно потупившись, покраснела…

Что-то неясное совершалось…

Он мозг неподатливый напрягал,

Затылок поскребывал и не знал,

Что это женственность зарождалась.

Но вот в ослепительном озаренье

Он быстро вскарабкался на курган,

Сорвал золотой, как рассвет, тюльпан

И положил на ее колени.

И, что-то теряя привычно-злое,

Не бросился к ней без тепла сердец,

Как сделали б дед его и отец,

А мягко погладил ее рукою.

Затем, что-то ласковое ворча,

Впервые не дик и совсем не груб,

Коснулся губами ее плеча

И в изумленье раскрытых губ…

Она пораженно заволновалась,

Заплакала, радостно засмеялась,

Прижалась к нему и не знала, смеясь,

Что это на свете любовь родилась?

1974

Озорные строки

Не хочу никакого дела!

Даже вынуть газету лень…

До чего же вдруг надоело

Жить по правилам каждый день!

Те же радости, те же муки,

Те же хлопоты и труды,

Те же встречи, улыбки, руки…

Даже лещ, одурев от скуки,

В небо прыгает из воды.

Даже лошадь порой кидается

В удалой, сумасшедший бег,

Пес, и тот с поводка срывается…

Я ж тем более — человек!

Пусть начетчик-сухарь всклокочется,

Укоряя или грозя.

Только жизнь не по кругу ж топчется,

И порой вдруг до злости хочется

Всех «не надо» и всех «нельзя»!

Завтра буду я вновь припаянным

К домоседской моей тиши,

Завтра буду ужасно правильным,

Хоть икону с меня пиши!

А сегодня — совсем иное,

А сейчас, на закате дня,

Все веселое, озорное

Сыплет искрами из меня!

Вон таксист прогудел отчаянный.

Не вернуть меня, не найти!

Удираю от жизни «правильной»

По «неправильному» пути!

1974

Беседа о морали (шутка)

Лектор был ученым в высшей мере.

И свою беседу о морали

Он решил построить на примере,

На живом, конкретном матерьяле.

Пусть сначала, подчеркнув проблемы,

Выскажется тип предосудительный,

А затем, для закрепленья темы,

Слово скажет ярко-положительный.

И, когда замолк заряд карающий,

Вышел парень «горько-отрицательный»

И сказал: «Мне совестно, товарищи,

Что такой я весь непривлекательный…

Лектор прав: куренье это — зелье.

Мне ж, дубине, зелье по нутру,

Вот поешь, закуришь поутру,

И в душе — ну точно новоселье!..

И про водку тоже не таю!

От нее все стонут и терзаются.

Ну, а мне, мерзавцу, это нравится!

Я, скотина, преспокойно пью.

Вру домашним. Барахлю с зарплатою.

И что хочешь, то и сотворю…

А ведь все через нее, проклятую!

Это я вам верно говорю!

Вот зайдешь в кафе после работы,

Хлопнешь стопку, милые друзья,

И — блаженство! Никакой заботы…

А ведь так, товарищи, нельзя!

А мораль? Ведь ужас, что бывает!

Надо, чтоб с одной ты жил и был,

А вот мне одна надоедает!

Я, подлец, об этом позабыл!

Путь-то он приятный, но плохой.

То с одной встречаюсь, то с другою,

И уж так мне стыдно, что порою

Даже вот ругаюсь сам с собой!

Эх, друзья! Ну что еще сказать?! —

Он вздохнул как будто над пожарищем. —

Извините, я — в кафе, товарищи…

Видно, сердце надобно унять…»

Дело за «примерно-показательным».

Он шагнул и онемел в тиши:

В зале — пусто. В зале — ни души!

Все ушли в кафе за «отрицательным»…

1974

Круговорот природы

В природе смена вечна и быстра:

Лягушка поедает комара.

Гадюка тоже пообедать хочет,

Гадюка на лягушку зубы точит.

А где-то еж, отчаянный в бою,

Сурово точит зубы на змею.

Лисица, хитромудрая душа,

Сощурясь, точит зубы на ежа.

А волк голодный, плюнув на красу,

Порою точит зубы на лису.

Лишь люди могут жить и улыбаться,

Поскольку людям некого бояться.

Но, видимо, судьба и тут хохочет:

А люди друг на друга зубы точат!..

1975

О трескучей поэзии

Когда «модерняги» пишут стихи —

То всех оглушают бредовым криком,

А кто-то их слушает с умным ликом,

Мол, мы понимаем и мы не глухи.

Бедняги, ну что вы себя терзаете,

Как будто иной и дороги нет?!

Неужто вы что-нибудь потеряете,

Сказав, что бессмыслиц не понимаете,

Что вопли есть вопли, а бред есть бред?!

Что громкая, пестрая суесловость —

Как «голый король» для наивных глаз,

И что модерновость — давно не новость

И все это было уже сто раз!

Признайтесь, что сердца согреть не может

Набор из бахвальски-трескучих строк,

Что втайне вам в тысячу крат дороже

Есенин, Твардовский, Светлов и Блок.

И кто б ни грозил вам порой мечами,

Не бойтесь мнения своего.

Держитесь как львы. И увидите сами,

Не будет за это вам ничего!

1975

Колдовские травы

Хоть ты смеялась надо мной,

Но мне и это было мило.

Ни дать ни взять — дурман-травой

Меня ты втайне опоила.

Я не был глуп и понимал:

К твоей душе не достучаться.

Но все равно чего-то ждал —

С мечтой ведь просто не расстаться!

Нет, взгляды, что бросала ты,

Совсем не для меня светили.

И птицы счастья, и мечты

С моими рядом не кружили.

Я все рассудком понимал,

Смотрел на горы и на реки, —

Но будто спал, но будто спал,

Как зачарованный навеки.

И чуть ты бровью шевелила —

Я шел безгласно за тобой.

А ты смеялась: «Сон-травой

Тебя я насмерть опоила!»

Но и во сне и наяву,

Как ни тиранствуй бессердечно,

А все же злому колдовству

Дается царство не навечно!

О, как ты вспыхнула душой

И что за гнев в тебе проснулся,

Когда я, встретившись с тобой,

Однажды утренней порой

Вдруг равнодушно улыбнулся.

Не злись, чудная голова,

Ты просто ведать не желала,

Что есть еще разрыв-трава,

Ее мне сердце подсказало!

1976

Лучший совет

Почувствовав неправою себя,

Она вскипела бурно и спесиво,

Пошла шуметь, мне нервы теребя,

И через час, все светлое губя,

Мы с ней дошли едва ль не до разрыва.

И было столько недостойных слов,

Тяжеловесных, будто носороги,

Что я воскликнул: — Это не любовь! —

И зашагал сурово по дороге.

Иду, решая: нужен иль не нужен?

А сам в окрестной красоте тону:

За рощей вечер, отходя ко сну,

Готовит свой неторопливый ужин.

Как одинокий старый холостяк,

Быть может, зло познавший от подруги,

Присев на холм, небрежно, кое-как

Он расставляет блюда по округе:

Река в кустах сверкнула, как селедка,

В бокал пруда налит вишневый сок,

И, как «глазунья», солнечный желток

Пылает на небесной сковородке.

И я спросил у вечера: — Скажи,

Как поступить мне с милою моею?

— А ты ее изменой накажи! —

Ответил вечер, хмуро багровея. —

И вот, когда любимая заплачет,

Обидных слез не в силах удержать,

Увидишь сам тогда, что это значит —

Изменой злою женщину терзать!

Иду вперед, не успокоив душу,

А мимо мчится, развивая прыть,

Гуляка-ветер. Я кричу: — Послушай!

Скажи мне, друг, как с милой поступить?

Ты всюду был, ты знаешь все на свете,

Не то что я — скромняга-человек.

— А ты ее надуй! — ответил ветер. —

Да похитрей, чтоб помнила весь век.

И вот, когда любимая заплачет,

Тоскливых слез не в силах удержать,

Тогда увидишь сам, что это значит —

Обманным словом женщину терзать!

Вдали, серьгами царственно качая,

Как в пламени, рябина у реки.

— Красавица, — сказал я. — Помоги!

Как поступить мне с милою, не знаю.

В ответ рябина словно просияла.

— А ты ее возьми и обними!

И зла не поминай, — она сказала. —

Ведь женщина есть женщина. Пойми!

Не спорь, не говори, что обижаешься,

А руки ей на плечи положи

И поцелуй… И ласково скажи…

А что сказать — и сам ты догадаешься.

И вот, когда любимая заплачет,

Счастливых слез не в силах удержать,

Тогда узнаешь сам, что это значит —

С любовью слово женщине сказать!

1976

Сновидения

Может, то превратности судьбы,

Только в мире маловато радостей,

А любые трудности и гадости

Так порой и лезут, как грибы.

Ты решишь сурово отвернуться,

Стороной их где-то обойти,

А они, как черти, обернутся

И опять маячат на пути.

И когда приходится справляться:

— Как спалось? — при встрече у друзей,

Часто слышишь: — Ничего, признаться,

Только сны мне почему-то снятся

Ну один другого тяжелей!

Впрочем, не секрет, что сновидения —

Не картин причудливых поток,

А в какой-то мере отражения

Всех дневных волнений и тревог.

Эх, сказать на свете бы любому

Человеку: — Милый ты чудак!

Если б жизнь нам строить по-иному:

Без грызни, по-светлому, не злому,

Мы и спали б, кажется, не так!

1976

«Кроткие» мужчины

Весенним утром четверо мужчин

Шагали на рыбалку оживленно.

— Нет, что за счастье, — вымолвил один, —

Что нам вослед не увязались жены!

Ну до чего ж я, братцы, не люблю,

Когда во все стараются соваться,

Воспитывать тебя, распоряжаться,

Да хоть бы взять красавицу мою!

И, задохнувшись от веселой злости

(Спасибо, дом достаточно далек),

Он стал жене отсутствующей кости

Молоть буквально в пыль и порошок!

Другой сказал: — Бывает хуже, братцы.

Подумаешь, супруга-командир!

А ты рискни хоть годик пообщаться

С женой, что вечно жаждет поругаться

Да ленится, нагуливая жир!

Придет с работы — час толчет картошку,

А поторопишь — лучше и не тронь:

Так и пойдет на приступ с поварешкой,

Из глаз огонь и изо рта огонь!

— Стоп! — рявкнул третий, закрутив картинно

Свой черный ус. — Все это кутерьма.

Да нет страшнее в жизни для мужчины,

Чем ревность жен, сводящая с ума!

Вернулся поздно, а она не спит:

«Где, трам-там-там, тебя, мой милый, носит?»

И так «тепло» и «задушевно» спросит,

Что сердце в пятки в ужасе летит!

Четвертый же сурово пробасил:

— Да вы еще о главном не сказали,

А главное, что лгут они, канальи,

И сплетничают свыше всяких сил!

Мою хоть в кипяток с размаху бросьте,

Да ваших тоже, шут меня дери,

А через час приди и посмотри:

Кипят, а нам перемывают кости!

Блеснула речка весело вдали.

Мужья от криков чуточку устали.

И тут из сумок завтраки достали,

Которые им жены припасли.

Костер зари, оплавя небосклон,

Смотрел, как дружно «рыцари» шагали,

Те, что ни разу в жизни не болтали,

Не сплетничали зря и не ругали

Своих «болтливых» и «ужасных» жен.

Июль 1976

Детям о взрослых

Как бороться с храпом (шутка)

Если дядя, иль тетя, иль папа

Будут мучить вас звуками храпа

И печально от этого всем,

Это ставит вам массу проблем.

Как бороться, товарищи, с храпом?

Можно стукнуть храпящего шкапом,

Можно за ногу дергать его,

Если он не поймет ничего.

Есть возможность подействовать слухом:

Взять и грохнуть из пушки над ухом,

Если ж дело дойдет до беды

И окажется средств этих мало,

Можно, сдернув с него одеяло,

Вылить целую бочку воды.

А коль это ему не поможет,

Пусть клопы до костей его сгложат?

А не сыщется в доме клопов,

Пусть лягнет его стадо ослов!

Стоп, друзья! Только где их найти?

Не волнуйтесь, мои дорогие,

Есть же в мире и средства иные,

Совершенно другие пути.

Можно бросить ему на подушку

Двух ужей, паука и лягушку,

И, вдобавок, присев на кровать,

Крепко пятки ему щекотать!

Можно в уши сказать ему внятно

Пару слов из не очень приятных,

А не выйдет, тогда уж, друзья,

Пару тех, что и вовсе нельзя…

Впрочем, есть и решительней штука:

Сунуть к носу крепчайшего лука,

Перцу злого четыре стручка

И четыре кило чеснока!

Если ж чих храпуна не разбудит

И храпеть он по-прежнему будет,

Ну тогда, в довершенье всего,

Взять и с грохотом сесть на него!

Впрочем, это, пожалуй, не дело,

Есть куда эффективнее путь:

Сто горчичников шлепнуть на тело,

А затем и с кровати спихнуть!

Ну, а если же все бесполезно

И уже невозможно терпеть,

Есть рецепт абсолютно железный:

Самому научиться храпеть!

И когда этот дядя иль папа

Вдруг, наморщив испуганно лоб,

Сам проснется от вашего храпа,

Тут-то сразу он все и поймет…

И тогда, и лишь только тогда

Можно смело душой поручиться,

Что привычки он той устрашится

И не будет храпеть никогда!

1991

О трезвости и вине

Чем больше на свете ты пьешь вина

Сухого, крепленого или рома,

Тем больше твоя пред людьми вина

На службе, в гостях да и просто дома.

Казалось бы: брось и ни капли в рот!

Возьми и забудь про любые вина!

Но сделать подобного не дает

И даже решительно восстает

Поверить немыслимо: МЕДИЦИНА!

И в мненье этом весь мир един:

«Вино это — благо и пропуск в завтра.

Вино улучшает сердечный ритм,

Оно растворяет холестерин,

Храня от инсульта и от инфаркта!»

Я вечно с наукой заодно,

И пусть меня небо не упрекает.

Я с радостью бросил бы пить вино,

И мужества хватит, и сил полно,

Да жаль, медицина не разрешает!

1998

Пародии

Евгений винокуров

Сержант Денисов был хороший парень,

Сейчас ему я очень благодарен.

Е. Винокуров

Я молод был. Я слово знал — «талант»,

Я весь дрожал от счастья спозаранку,

Когда Петров, прокуренный сержант,

Меня учил накручивать портянку.

О, эти руки в рыжих волосках!

О, эти пятки с кожею железной!

Я б жизнь свою считал не бесполезной,

Пробыв хоть час в сержантских сапогах.

Я помню ночь. Портянки на шесте.

Они, сушась, над печкою повисли…

Я жил, всегда учась их чистоте

(Конечно, только в переносном смысле).

Нет, я не слаб. Возьмусь — и будь здоров:

Один гружу состав на полустанке.

Нельзя иначе, ведь сержант Петров

Мне доверял носить свои портянки!

1957

Степан Щипачев

Жизнь прожить сложнее, чем родиться,

Хоть родиться тоже нелегко.

Чтоб, любя, в пути не оступиться,

Нужно пить лишь чай да молоко.

Знай, мой друг, рябина — не сосна.

Знай, любовь приятней, чем страданье.

Как я рад, что ты моя жена

И что жизнь ясна, как расписанье!

Лишь одно гнетет меня, мой свет:

Что, как солнце вдруг погаснет в мире?

Как тогда я отыщу твой след

В нашей многокомнатной квартире?..

1958

Николай Грибачев

Я ужасно строгий и суровый.

До чего ведь граждане дошли!

Мало им, что есть костюм толковый,

Есть завод, доклад, обед в столовой,

Так еще любовь поразвели!

Все, кто любит лирику, — мещане!

И добавлю: тот, кто в грозный век

Милую целует на диване, —

Мелкобуржуазный человек.

Чтоб не портить грандиозных планов

Вредным романтическим душком,

Я влюбленных, словно тараканов,

Выводил бы, шпаря кипятком.

Только вот загвоздка: если, братцы,

Погасить везде любовный пыл,

Смогут ли сограждане рождаться?

Это вот пока я не решил!

1960

Игорь Кобзев

Я не люблю кокетливых девчонок,

Что, чересчур довольные собой,

По танцплощадкам и по стадионам

Слоняются шумливою гурьбой.

И. Кобзев

Ах, жаль мне вас, девчонки-хохотушки!

Жаль ваших мам, и бабушек, и нянь.

Вам все б танцульки, все бы тритатушки!

А где предел? Где, извините, грань?!

Вы мчитесь в парк, не ведая кручины,

Надевши мамин праздничный наряд,

Но в парках ночью водятся мужчины,

А это вам не детский мармелад!

Что есть мужчины? Милые дурехи!

Мужчины — это дети сатаны.

Ах, как страшны их галстучки и вздохи,

Особенно пижонские штаны.

Что делают пижоны, вам известно?

Они в ночи, кривя ухмылкой рот,

Начнут вам петь не массовые песни,

А кое-что совсем наоборот.

И все, о чем замыслили они —

Мужчины эти с хищными глазами,

Я рассказать могу лишь вашей маме,

А вам ни в коем случае, ни-ни!

Прошу вас, бойтесь хуже карантина

Пижона краснобая-соловья!

Любовь же даст вам лишь один мужчина,

А тот мужчина, между прочим, я.

1961

Юлия Друнина

Тревога!

У нас в районе

Мещанство сидит на троне…

Ю. Друнина

Тревога! Спасите! Над морем, над сушей

Пусть крик мой несется до звездных миров!

У нас на площадке лифтерша Феклуша

Сидит и вовсю критикует жильцов.

Как можно терпеть, чтоб простая старуха

Хихикала, глядя на крашеных дам,

Брюзжала про чье-то отвислое брюхо,

Болтала про жен, изменивших мужьям.

Гуляют? И пусть на здоровье гуляют!

Страстей не удержишь за крепким замком.

А бабка, ну что она в том понимает,

Всю жизнь проскрипев со своим стариком?!

Спасите! Язык у Феклуши как ножик.

Все режет: и дом, и любую семью.

Вчера добралась до моих босоножек,

А нынче косится на шляпку мою.

Феклуша в войну зажигалки гасила.

А я? Разве я не знавала тревог?

Я двадцать шинелей в походах сносила,

И весил по пуду мой каждый сапог.

Я бывший солдат, санитар, запевала.

Я, кроме бензина, не знала духов.

И словом таким, если надо, рубала,

Что каски слетали с бывалых бойцов.

Но нынче пою я другие мотивы:

Да здравствуют моды, да здравствует шик!

Короткие юбки намного красивей,

Чем длинный и злющий Феклушин язык.

Но хватит! Я вытряхну дерзкую душу.

Пусть мой приговор будет тверд и суров:

Я вымажу бабку помадой и тушью,

А после прихлопну флаконом духов!

1962

Андрей Вознесенский

Сирень прощается, сирень как лыжница,

Сирень как пудель — мне в щеки лижется!..

Расул Гамзатов хмур, как бизон,

Расул Гамзатов сказал «свезем».

Сущность женщины — горизонтальная…

А. Вознесенский

К оригинальности я рвался с юности,

Пленен помадами, шелками-юбочками.

Ах, экстра-девочки! Ох, чудо-бабы!

То сигареточки, то баобабы.

Картины Рубенса, клаксоны «форда»,

Три сивых мерина на дне фиорда.

Три пьяных мерина, две чайных ложки,

Старухи пылкие, как в марте кошки.

Глядят Горгонами, шипят гангренами,

Кто с микрофонами, кто с мигрофенами.

Но мчусь я в сторону, где челок трасса,

Расул Гамзатов кричит мне: «Асса!»

«Шуми!» — басит он. И я шумлю.

«Люби!» — кричит он. И я люблю.

Мотоциклисточки, чувихи в брючках,

Мне в руку лижутся и в авторучку.

Но я избалован и двадцать первую

Согну в параболу, швырну в гиперболу.

Я был в соборах, плевал на фрески,

Смотрел к монашкам за занавески.

Стоят и молятся, вздыхал печально я,

А сущность женщины — горизонтальная!

Гоген, Растрелли, турбин аккорды…

И вновь три мерина на дне фиорда.

Три пьяных тени, сирень в бреду.

Чернила в пене… Перо в поту…

Чего хочу я? О чем пишу?

Вот если выясню — тогда скажу!

1962

Маргарита Алигер

Если было б мне теперь

восемнадцать лет,

я охотнее всего

отвечала б: «Нет!»

Если было б мне теперь

года двадцать два,

я охотнее всего

отвечала б: «Да!»

М. Алигер

В день, когда сравнялось мне

Восемнадцать лет,

Я решительно ему

Отвечала: «Нет!»

А когда сравнялось мне

Ровно сорок два,

Я сама его нашла

И сказала: «Да!»

Но сказал он: «Не спеши

Сердце отдавать.

Лучше стать еще взрослей,

Лучше подождать.

Ранний брак — опасный брак».

Милый, как он прав!

В шестьдесят приду к нему,

Совершенной став.

Шестьдесят — почти совсем

Взрослые года.

Ах, как счастлив будет он,

Лишь скажу я: «Да!»

1962

Евгений Евтушенко

Я разный — я натруженный и праздный,

Я целе— и нецелесообразный.

Я весь несовместимый, неудобный,

Застенчивый и наглый, злой и добрый.

Е. Евтушенко

Я разный — черный, белый и зеленый,

Я червь и бог, былинка и Казбек.

Я — женоненавистный и влюбленный,

Я — вздорно-нежно-грубый человек.

Постичь себя я день и ночь пытаюсь

И то смеюсь, то вовсе не смеюсь.

Я сам собой до дрожи восхищаюсь

И сам себя по вечерам боюсь.

Я — высшая и низшая оценка.

Я то брюнет, то дымчатый блондин.

Я сам себе порой не Евтушенко

И даже маме иногда не сын.

Борясь за славу всюду и всегда,

Я дорасти до классиков стараюсь.

И все тянусь, все время удлиняюсь,

Да только все куда-то не туда.

1962

Виктор Боков

Стихи мои, как кузов,

Который полон грузов:

Капусты, дынь, арбузов

И прочих огурцов.

Бей меня, солнце,

По ягодицам!

Это, я думаю,

Пригодится.

В. Боков

В стихах моих есть и гриб, и капуста,

Есть бабы, частушки и плуг в борозде.

А мне говорят: — Ну, а где же искусство? —

А мне говорят: — А поэзия где?

Поэзия где? А поди угадай-ка,

Но я ее выжму, в кадушке найду.

Возьму-ка я в руки сейчас балалайку

И, плачьте не плачьте, от вас не уйду!

Я милке принес из-под Вологды кошку,

Мол, нет чернобурки. Иду налегке.

А милка моя осерчала немножко

И хвать этой кошкой меня по щеке.

Зазноба моя полновата немножко,

Разносит ее, что ни день, за троих.

Одни говорят — от блинов и картошки,

Другие, что это от книжек моих.

А мне наплевать, что соседи болтают,

Грызет же меня только дума одна:

Не все еще в мире про Бокова знают,

Для славы мне что-то еще не хватает,

И вот непонятно, какого рожна?!

Возможно, чтоб спеть мне и ярко и пылко,

Пусть кто-нибудь свистнет меня по затылку,

Тогда, вероятно, от тумаков

Я мигом прославлюсь на много веков.

А если не выйдет, а если беда,

А если окажется все ерунда,

Тогда вы мне тресните по ягодицам!

Вот это уж точно, что мне пригодится.

1977

Михаил Матусовский

И в отворенное окно

К нам тишина приходит снова.

А все же жаль, что я давно

Гудка не слышал заводского.

М. Матусовский

Песня о шуме и громе

Машинный грохот — это рай.

Я высшей радости не знаю.

Ревел под окнами трамвай,

Теперь хоть ляг и умирай:

Убрали. Нет того трамвая!

С какой я нежностью внимал

Трубе, что в ванне завывала!

Но слесарь где-то постучал

И словно в душу наплевал —

Шабаш! Не воет. Замолчала!

И раз затих вдали гудок,

Так пусть хоть что-то грянет громом:

Ударь, отбойный молоток!

Взреви, бульдозер, перед домом!

Нет, так, товарищи, нельзя,

В тиши я на стену полезу.

Прошу вас, милые друзья:

Едва усну покрепче я,

Ударьте палкой по железу!

И чтоб воспрянул я душой,

Пусть мой район тепло и грозно

Всю ночь истошно надо мной

Вопит то дисковой пилой,

А то сиреной паровозной.

Ревите громче, я прошу!

И тут, в счастливом этом взлете,

Я вам такое напишу,

Такою песней оглушу,

Что год в рассудок не войдете!

1977

Юрий Кузнецов

Ты змеиные ноздри раздула…

Ты летала, от гнева бела,

То хватала дневные одежды,

То ночные одежды рвала.

Только клочья я вырвал из рук

И накинул на голое тело.

Не стихая всю ночь до утра,

Языки, словно змеи, ласкались

В глубине двуединого рта.

Ю. Кузнецов

Ты одежды по спальне швыряла,

Я рыдал, я молил: — Помолчи! —

Ты в ответ то, как сыч, хохотала,

То, как ведьма, вопила в ночи.

Я смотрю, раскаляясь до дрожи,

Как ты жжешь за собою мосты.

О, как хочется, господи боже,

Обругать тебя хлестче, чем ты!

Вспоминаю, как мы распалялись,

Виноваты, грешны и правы,

Как два носа друг в друга вжимались

В двуединстве сплошной головы.

В середине порочного круга

Две прически, как змеи, сплелись,

Две подушки вцепились друг в друга,

Две рубашки в лохмотья рвались.

А о том, как мы зло целовались,

Не расскажут ни проза, ни стих:

Языки наши в узел связались,

Лишь к утру мы распутали их.

О, как страстно, как жутко дышалось,

Но лишь стих опаляющий шквал,

Двуединство с рычаньем распалось

И в два голоса грянул скандал!

Шел скандал двухэтажно и длинно,

Двуедино, двулико и всласть,

Но ругалась твоя половина,

А моя — обнаженно тряслась.

Взгляд змеи и ни грамма надежды.

— Ну, прощай! — Ты покровы рвала,

И, швырнув мне ночные одежды,

Ты дневных, уходя, не взяла.

И ушла ты, прихлопнув дверями

Все мольбы. Но я местью дышу.

И о том, что творилось меж нами,

В дикой страсти, глухими ночами,

Я еще и не то расскажу!..

1981

Александр Иванов (пародия на пародиста)

Я злей зубов, хотя и Иванов,

Грызу, жую и извожу поэтов.

Но смеха мало. Часто нет и нету,

Хоть лезь из кожи, хоть меняйся цветом,

Хоть вылезай из собственных штанов!

Ну не хотят смеяться, как на грех!

И я порою чуть не вылезаю.

Другого просто выхода не знаю,

Пускай хоть это вызывает смех.

Мне говорят: — Учись сперва писать,

Тогда и крой. — Ей-богу, вот артисты!

Да научись я вправду сочинять,

Зачем бы я подался в пародисты?!

Я не поэт? А мне чихать, что нет!

Вот вам, к примеру, дорог Евтушенко?

А для меня он все равно что стенка,

Возьму измажу дегтем — и привет!

Короче, чем известнее поэт,

Тем я в него отчаянней впиваюсь.

Рождественского жру, как людоед,

От Вознесенского уже один скелет,

За Окуджаву завтра принимаюсь.

Еще Асадов мне не по нутру.

Я оплевал бы всех его издателей,

Стихи его и всех его читателей,

Эх, даже сам себя как злопыхателя,

Да вот боюсь, слюны не наберу.

Я — пародист, ну разве кисло это?

Валяй когда угодно дурака,

Глумись, дразни любого из поэтов,

А вот в ответ — ни слова, ни пинка!

Вовек такой кормушки не оставлю.

Хоть убивай — не выпущу из рук.

А если вас смеяться не заставлю,

Плевать, я все равно себя прославлю:

Возьму и вправду вылезу из брюк!

1981

Во власти страсти

«Ты холодна. Хоть мучься, хоть зови…»

Ты холодна. Хоть мучься, хоть зови,

До сердца твоего не достучишься,

И лишь когда ты в зеркало глядишься,

Твои глаза теплеют от любви.

1975

«Старушка полюбила молодого…»

Старушка полюбила молодого

И говорит:

— Ну что же здесь такого?!

Когда ж старик в ее влюбился дочь

Она вскричала:

— Убирайся прочь!

Бесстыдник!

1976

Озорная шутка

— Скажи мне, дорогая, откровенно:

Ты с Намбуталом спишь иль с Седуксеном?

— Нет, милая моя, гораздо хуже,

Я по привычке с мужем все и с мужем!

1976

«Ты — замужем. И это грех пытаться…»

Ты — замужем. И это грех пытаться —

Сгорая, вдруг поджечь тебя огнем.

Но так ты хороша, что удержаться

Уже стократным было бы грехом!

1980

«Как избежать измен и горьких сцен?..»

Как избежать измен и горьких сцен?

Что делать, чтоб любовь не распылялась?

Берите милых в столь горячий плен

И так ласкайте их, чтоб для измен

Ни времени, ни сил уж не осталось.

1986

«Что делать, чтоб жить хорошо с женой?..»

Что делать, чтоб жить хорошо с женой?

Ухаживать надо за ней, друг мой.

Однако, чтоб вдруг не попасть впросак,

Запомни: ухаживать надо так,

Как ты бы ухаживал за чужой.

1988

«Женщины в спорте из года в год…»

Женщины в спорте из года в год

По разным причинам идут в поход:

Альпинистки — во имя мужества,

А туристки — во имя замужества.

1989

«У любви пощады нет…»

У любви пощады нет:

Скажешь лишнее словцо —

На руке уже кольцо.

И привет!

1990

«До какого времени…»

До какого времени

Бродит в жилах кровь?

До какого возраста

Мучает любовь?

До какого возраста —

Говорите вы?

Да пока не вешают

Люди головы!

1990

«Как странно иные порой грешат…»

Как странно иные порой грешат.

Грешат и прощенья просить спешат!

Сто раз поклянутся, кажется,

Но вот от греха не откажутся.

1990

Златоуст

О, как же я счастлив с тобой, родная!

Душа, и улыбка, и голос твой —

Все праздник! И я вообще не знаю

Огромнее счастья, чем быть с тобой!

Я в нем, словно в жарких лучах, купаюсь.

Но вот ты ушла. И, вздохнув вослед,

Я долго стою и понять пытаюсь —

А вправду нужна ты мне или нет?

1990

«Должна ли быть умной любовь?..»

Должна ли быть умной любовь? Должна!

Иначе возьмет и начнет жена

Ужасные глупости совершать:

Не спорить, не сплетничать, не гулять,

Подруг и соседей бранить не станет,

В доме командовать перестанет

И будет не мазаться-наряжаться,

А в мудрые книги душой вгрызаться.

Начнет даже мужа любить иногда.

А жить в таком случае ей когда?

1990

«Муж спросил как-то раз: — А скажи, жена…»

Муж спросил как-то раз: — А скажи, жена,

Ты и вправду была мне всегда верна? —

Та ответила честно и строго: — Да,

Я верна тебе, друг мой, всегда-всегда.

Эта жизнь всей судьбою моей проверена,

И другая мне попросту не нужна! —

Почему так тверда в этот миг жена?

Потому что в молчанье друзей уверена…

1991

«— Вы поэт. Говорят, вам нельзя…»

— Вы поэт. Говорят, вам нельзя без любовных

терзаний.

Как вам часто для творчества пылкие встречи нужны?

— Я б хотел столько нежных поклонниц и тайных

свиданий,

Сколько я их имею по мненью моей жены…

1991

«В женщине качеств — полным-полно…»

В женщине качеств — полным-полно:

Хитрость, любовь, красота, веселье.

Женщина в сущности — то же вино:

Пить хорошо. Тяжело похмелье.

1991

«Она обнимала его в ночи…»

Она обнимала его в ночи:

— Ах, Гена, ты к счастью нашел ключи!

— Но я не Геннадий, а Коля, ясно?

— Ах, пусть, все равно… Все равно прекрасно!

1991

Фривольная шутка

О, как краток земных превращений миг:

В поздний час за гумном деревенским

Из кустов раздается девичий крик,

Становящийся вскоре женским…

1991

«Говорят: «Нет дыма без огня»…»

Говорят: «Нет дыма без огня».

Ерунда! В твоих лукавых фразах

Столько было дыма для меня…

А вот настоящего огня,

Кажется, и не было ни разу…

1992

«Ты говоришь, улыбки не скрывая…»

Ты говоришь, улыбки не скрывая,

Что открываешь золотую дверцу

И буду я прописан в твоем сердце,

Владея всем, чего ни пожелаю.

Я очень тронут щедростью твоей!

Пусть твое сердце вечно будет биться,

Но столько в нем прописано друзей,

Что мне уж там, боюсь, не поместиться.

1992

«Говорят, что есть в лесу…»

Говорят, что есть в лесу

Белоснежная ворона.

Все вороны ту красу

Объявили вне закона.

Но, однако, для мужей

Этих яростных ворон

Птица та, что всех белей, —

Вожделенный сон.

1992

«— Что о душе болтать! О, нежный пол!..»

— Что о душе болтать! О, нежный пол!

Сказал бы Бог почти любой невесте:

— Поведай вам, что милый ваш беспол,

Так вы его, хоть пой он, как щегол,

Пошлете вон с его душою вместе.

1992

«Мученик — не затравленник…»

Мученик — не затравленник,

Что в адских кипит котлах.

Мученик — это праведник,

Мечтающий о грехах.

1992

«О, как быстро время пролетает…»

О, как быстро время пролетает.

Вот скупилась юная гордячка.

А теперь — уж дама пожилая,

Вовсе не скупая на подачки.

Ах, когда бы все эти «подачки»,

Что горячей нежности полны,

Да от той, от молодой гордячки!

Им тогда бы не было цены!

1993

«Всем хоть раз, да изменяли жены…»

Всем хоть раз, да изменяли жены.

А ему — ни разу. В чем секрет?

А секрета никакого нет:

Он был холост. Вот и все резоны…

1993

Эпитафия на могиле гулящей женщины

Она была веселою путаной.

Для всех мужчин минутная жена.

И лишь отныне, как это ни странно,

Она впервые будет спать одна.

1993

Эпитафия на могиле ловеласа

Он в чувствах клялся иногда до слез

И мастер был во лжи непревзойденный.

Но раз при встрече правду произнес

И от испуга умер, потрясенный.

1993

Мудрый криминалист

Все мужчины, надежд полны,

Ищут друга в нем и сторонника:

Он нашел на теле жены

Отпечатки пальцев любовника.

1993

«В замке у английской королевы…»

В замке у английской королевы

Муж не бегал никогда налево.

Сделайте меня таким же мужем —

Я бы тоже вел себя не хуже.

И не только не бежал налево,

Но не тронул б даже королевы!

1993

«Верная жена»

Как настоящая жена

Она всю жизнь была верна

Знакомым, мужу своему,

Друзьям. И больше никому.

Да, никому на свете, кроме

Мужчин в огромном нашем доме.

Конечно, это очень сложно,

Но при желаньи — все возможно!

1994

Загадка женщины

Вы сущность женщины попробуйте поймите:

Перед лицом мужчин, в сплошном смущении

Она всегда нуждается в защите,

Но втайне мыслит лишь о нападении…

1996

Во власти страсти

После первой страстной ночи

Оба любят очень-очень.

После третьей — лишь на треть.

Ну, а суток через двести

До того им трудно вместе,

Впору просто умереть.

Значит, чтоб любовь не стыла,

Сберегите ваши силы,

Рассчитайте их на то,

Чтоб скупее тратить счастье

И хватило вашей страсти

Лет, как минимум, на сто.

1994

«Если ты выпил и обнял жену…»

Если ты выпил и обнял жену

И вдруг по щекам схлопотал в ответ,

Не требуй развода! Не лезь в войну!

А прежде деталь уточни одну:

Свою ли ты обнял жену или нет?!

1994

«Когда мы верны и живем, как скромницы…»

Когда мы верны и живем, как скромницы,

Тогда жены, напротив, вовсю нескромны.

Но чем чаще нам дарят сердца любовницы,

Тем надежней и крепче нас любят жены.

1994

«Запомни, мой друг, по гроб…»

Запомни, мой друг, по гроб:

Приметы порой сбываются.

Если зачешется лоб,

Значит, рога пробиваются.

Советов, увы, не дам,

Выводы делай сам!

1994

«Чистая душа»

В своей прекрасно-праведной судьбе

Она вовек ни в чем не согрешила.

Но втайне не могла простить себе

Грехов, которых так и не свершила.

1995

Морская песенка

Прощай! Чуть волна предрассветная брызнет,

Уходим в простор морской.

А море значительно покапризней,

Чем даже характер твой.

Бывают штормяги, бывает и хуже.

Прими мой веселый привет.

Случится погибнуть — считай меня мужем.

А если же нет — то нет.

1967

«Ты в руки взял свой молодой портрет…»

Ты в руки взял свой молодой портрет

И пожалел вдруг пролетевших лет.

Но не грусти, что ты уже седой,

А он, увы, как прежде, молодой.

Ведь если б ты в ту пору не женился,

То, может быть, не хуже сохранился.

1974

«Он был ей неверен. Она верна…»

Он был ей неверен. Она верна.

Такой вариант ему очень нравился.

Но вот начала вдруг хитрить она.

Он был возмущен. Но… исправился.

1974

«— Ты меня не любишь! — молвила жена…»

— Ты меня не любишь! — молвила жена.

Муж в ответ присвистнул: — Вот тебе и на!

Коли твой характер столько лет терплю,

Можешь быть спокойна, дьявольски люблю!

1975

«В трюмо старушка посмотрела зло…»

В трюмо старушка посмотрела зло:

— Глядеть противно! Скверное стекло!

Ах, до чего же радовали взгляд

Все зеркала лет семьдесят назад.

1975

«Старик, моливший золотую рыбку…»

Старик, моливший золотую рыбку,

Свершил, пожалуй, главную ошибку:

Ему бы жадной бабке не служить

И не просить корыто и дворянство,

Боярский дом и сказочное царство,

А новую старуху попросить!

1975

«Бранишь, что глуп? Ну что ж, не возражаю…»

Бранишь, что глуп? Ну что ж, не возражаю.

Будь я умен, то, жизни не губя,

Я б взял когда-то, счастья ожидая

(Да брось ты мыть посуду, дорогая!),

Ну как кого? Да снова же тебя!

1979

«Что женский век длиннее, чем мужской…»

Что женский век длиннее, чем мужской,

Мужья, не злитесь! Как вы не поймете:

Попробуйте работать день-деньской

Не меньше женщин летом и зимой —

И до ста лет, быть может, проживете!

1979

«Чем муж и жена меж собой различаются?…»

Чем муж и жена меж собой различаются?

Жена — это та, что всегда подчиняется,

А муж — это тот, кто сильнее слона

И делает все, что захочет она.

1979

Эпитафия на могиле злой жены

Дожила она век до могильной черты

Бессердечно и злобно-шумливо.

И, хоть муж каждый год тут сажает цветы,

Не выходит, увы, никакой красоты,

А растет лишь одна крапива.

1980

«Издревле, щуря счастливый взгляд…»

Издревле, щуря счастливый взгляд,

В различных краях отчизны

Родители с гордостью говорят,

Что дети — цветы жизни.

Но радости быстренько прекращаются,

Когда цветочки вдруг «распускаются».

1986

«Много ль, мало ль грехов у меня за спиной…»

Много ль, мало ль грехов у меня за спиной,

Все ж пугать меня адом не надо:

Для того, кто общался с моею женой

Больше часа и ныне еще живой, —

Чепуха все мучения ада!

1980

«Ты все рвешься держать меня столько лет…»

Ты все рвешься держать меня столько лет

В черном теле. Смотри, не пришлось бы каяться.

В черном теле ведь черная мысль рождается —

Вот возьму удеру от тебя, и привет!

1986

«— Ты знаешь, женился мой брат…»

— Ты знаешь, женился мой брат.

— Да что ты?!

Расчет или жаркий пожар крови?

— Все вместе. Но хитрости ни на йоту:

Невесту он, правда, взял по расчету,

Но деньги искренне, по любви.

1987

«Полезно иль вредно на свете любить и страдать?…»

Полезно иль вредно на свете любить и страдать?

Вот женщина больше мужчины переживает.

По этой причине, наверное, надо сказать,

Она постоянно мужчину переживает.

1988

«Нет, демократия не ерунда!..»

Нет, демократия не ерунда!

Однако запомните непреложно:

Начальству хотя бы и осторожно,

Но нынче порой возразить уже можно,

Жене же — по-прежнему никогда.

1988

«Она была слабою до предела…»

Она была слабою до предела,

И он опекал ее и любил.

Потом, когда робость ей надоела,

Она стала сильной душой и телом,

И тут почему-то он к ней остыл.

О, милые женщины! Ради счастья

Не рвитесь вы к этой проклятой власти!

1990

Конкретный разговор

Иди, родная, замуж за меня,

И ты худого не узнаешь дня.

Напротив, будешь счастлива совсем.

Во-первых, я ужасно мало ем.

А пью я и того, пожалуй, меньше,

А что до взоров и объятий женщин,

То я от них мгновенно отвернусь

В тот самый день, как на тебе женюсь!

1991

«Она лгала легко, самозабвенно…»

Она лгала легко, самозабвенно.

И так однажды страшно завралась,

Что вдруг до чистой правды добралась.

А молвив правду, умерла мгновенно.

1991

«Твердят, что нас вечно смущает бес…»

Твердят, что нас вечно смущает бес,

А все наши горести и лишения —

Это суровая кара небес

За всякие прошлые прегрешения.

Пусть так. Я с улыбкою к ним готов

И даже добавлю, что это дешево,

Ибо от всяких моих грехов

Раз в тысячу больше познал хорошего!

1991

«Крыловский слонище вдруг в Моську влюбился…»

Крыловский слонище вдруг в Моську влюбился.

Влюбился и, страшно сказать, женился.

Но Моська наутро, зевнув, сказала:

— Как жаль, но я большего ожидала.

1991

«Бывает ли женщина в жизни хоть раз не права?..»

Бывает ли женщина в жизни хоть раз не права?

Безумству вопроса нам следует лишь подивиться.

Спросивший такое не просто болван-голова,

Но хуже гораздо: практически самоубийца!

1992

«Если дама вдруг «смело», нарушив извечный секрет…»

Если дама вдруг «смело», нарушив извечный секрет,

Назовет вам свой возраст. Как к этому вам относиться?

Ни за что не поверить! И даже почти возмутиться!

И добавить в душе, так примерно, с десяточек лет…

1992

«Она про возраст лгала без смущенья…»

Она про возраст лгала без смущенья

И так дохитрилась, себе на беду,

Что даты смерти ее и рожденья

Оказались в одном и том же году.

1992

«Командует армией генерал…»

Командует армией генерал,

Но женщине этого мало.

Лукавый, что женщину создавал,

Ей более хитрый путь указал:

Командовать генералом.

1992

«— Я ненавижу мужа своего!..»

— Я ненавижу мужа своего!

— Ну, так уйди скорее от него.

— Уйти, конечно, просто. Но тогда

Он сразу будет счастлив. Никогда!

1992

«Она восхваляла и труд всегда…»

Она восхваляла и труд всегда,

И руки труда живые.

И очень любила плоды труда,

Но только такого и только тогда,

Когда трудились другие.

1992

«Люди дважды от счастья светятся…»

Люди дважды от счастья светятся

И два раза от счастья смеются:

В первый раз, когда они женятся,

А второй — когда разведутся.

1993

Серебро и золото

«Серебряная свадьба». Почему

Ее вот так в народе называют?

Мне кажется, что это потому,

Что серебро в супружеском дому

Уже в сердцах и волосах сверкает.

А «золотая свадьба»? Это имя

Спустя полвека обретает цвет.

Чтоб выдержать друг друга столько лет

И не сбежать от всевозможных бед —

Сердца и впрямь должны быть золотыми!

1993

Кулинарное озорство

Халтурить стали фабрики московские!

Домохозяйки нынче просто маются:

В продаже дрожжи до того фиговские,

Ни дать ни взять почти что стариковские,

Которые никак не поднимаются!

1993

Эпитафия на могиле холостяка

Он был всю жизнь холостяком

И знал невзгод немало.

Зато не умер дураком,

И это утешало.

1993

О преступлении и наказании

Брак несет нам сплошь испытания.

Где же правильное решение?

Изменять жене — преступление,

Ну, а верным быть — наказание…

1994

«Говорят: «Лиха беда — начало!»…»

Говорят: «Лиха беда — начало!»

Муж стоит с улыбкой на лице:

После свадьбы было три скандала.

Если впрямь лиха беда — начало,

Что же будет, господи, в конце?!

1994

«Маленькие детки — маленькие бедки»…

«Маленькие детки — маленькие бедки».

Поговорке этой много-много лет.

А большие детки, то какие бедки?

А такие: снова маленькие детки…

1994

«— Ухожу от мужа! Надоело!..»

— Ухожу от мужа! Надоело! —

— Но скажи, родная, отчего?

— Он — тиран! Он хочет, чтоб я ела

То, что я готовлю для него!

1994

«Да, хороша ты, Маша, да не наша!..»

Да, хороша ты, Маша, да не наша! —

Так говорит пословица всегда.

Но есть такие Маши иногда,

Что слава богу, что не наша Маша!

1994

«Почему так гладка у попа жена…»

Почему так гладка у попа жена,

А он день и ночь за нее боится?

Да все потому, что попу дана

Одна-разъединственная жена,

А больше нельзя жениться!

1994

«Зять просит тещу: — Плюньте вот сюда!..»

Зять просит тещу: — Плюньте вот сюда!

Вот в эту склянку. Просьба не стесняться!

— Да, но зачем мне в баночку плеваться?

— Да у меня случилась ерунда:

Вчера упал, и доктор мне тогда

Велел змеиным ядом натираться!

1995

На приеме

Два доктора как-то умно и толково

В больнице осматривали больного.

Один у другого решил спросить,

Помяв пациенту живот:

— Ну что, коллега, будем лечить?

— Не надо. Пускай живет!

1967

«Любишь славу? Слава не придет…»

Любишь славу? Слава не придет

Даже при отчаянной активности.

Тут бывает все наоборот:

Жаждущих она не признает,

Ибо любит только без взаимности.

1974

Комментарий к ресторанному обеду

Не зарься, о мой дорогой,

На этот обед дорогой.

Увы, ничего, что положено,

В этот обед не положено.

1975

«Чтоб цели в нелегкой достичь борьбе…»

Чтоб цели в нелегкой достичь борьбе,

Ты разные средства позволь себе.

И все же не всевозможные,

А только лишь все возможные.

1975

«Он мягок, он тих, он слабее баб…»

Он мягок, он тих, он слабее баб.

К чему говорить подробнее?

Но только он слаб не затем, что слаб,

А просто так жить удобнее.

1975

«Я, сказал хвастун, хочу прожить…»

Я, сказал хвастун, хочу прожить

Так, чтоб след оставить навсегда!

Но, увы, не проложил следа,

А сумел всего лишь наследить.

1976

«Отец поздравил сына с днем рожденья…»

Отец поздравил сына с днем рожденья:

— Тебе семнадцать. Ну, совсем большой!

Что ж, через год получишь разрешенье

На «прегрешенья» взрослых: на куренье

И на бокал вина, мой дорогой!

Сын посмотрел задумчиво в окно:

— Спасибо, папа, за слова привета,

Но сигареты, водку и вино —

Уж года три, как бросил я все это.

1975

«Я захворал, но хворь преодолел…»

Я захворал, но хворь преодолел.

И все довольны, надобно признаться:

Враги довольны тем, что заболел,

Друзья же тем, что начал поправляться.

Ну что ж, я счастлив долею своей,

Люблю на свете радовать людей!

1975

«Если судьба прижмет…»

Если судьба прижмет —

Поступки людей расходятся:

Сильный в несчастье борется,

Слабый в несчастье пьет.

1975

«Хоть знают все, что смертен человек…»

Хоть знают все, что смертен человек,

Но обо мне не стоит беспокоиться.

Ведь при моей ужаснейшей бессоннице

Не может быть, чтоб я уснул навек!

1976

Скряги

— Не дашь ли мне на обед? —

Скупец попросил жадюгу.

— Я рад бы, да денег нет! —

Жадюга ответил другу.

Скупец закивал: — Ну что ж!

Поступим-ка по любви:

Я съем сейчас на свои,

А ты мне потом вернешь!

1976

«Купальщик, в веселом шуме…»

Купальщик, в веселом шуме,

Соседа спросил:

— Почему

Все в плавках, а вы — в костюме

Купаетесь? Не пойму.

— Наверное, так мне нравится, —

Воскликнул сосед.

— Да ну!

— Вы ж видите: все купаются,

А я… буль-буль-буль… тону!..

Март 1976

«Пешком и в машинах, и в дождь и в солнце…»

Пешком и в машинах, и в дождь и в солнце,

Мы ищем луга, и леса, и воду.

Однако чем больше мы любим природу,

Тем меньше ее остается…

1977

«Сильный и слабый, как их различают?..»

Сильный и слабый, как их различают?

Я думаю, так, наверно:

Сильный пороки свои побеждает,

Слабый им служит верно!

1978

«Видел сон я. И вот он вам коротко вслух…»

Видел сон я. И вот он вам коротко вслух:

Будто старый колдун, спрыгнув наземь из тучки,

Всех лгунов превратил вдруг в банальнейших мух,

И они прилипали с жужжаньем к липучке.

Всюду стало просторней и словно светлей.

А колдун подмигнул: — Огорчаться не будем,

Пусть не так уж и много осталось людей,

Но зато уж остались действительно люди!

1978

«В гостях нам хорошо, а дома лучше!..»

«В гостях нам хорошо, а дома лучше!» —

Так говорит пословица одна.

Все правильно. Но я на всякий случай

Добавлю: если дома нас не мучат,

Не ходит теща злее черной тучи

И не шумит скандальная жена.

1979

«Старик был физкультурно-боевым…»

Старик был физкультурно-боевым:

Гантели, брусья и гантели снова.

Старайся, дед! И не умрешь больным,

А в тот же срок умрешь вполне здоровым.

1978

«Чем умный от глупого отличается?..»

Чем умный от глупого отличается?

Различие их за версту видать:

Умный учиться всю жизнь старается,

Глупый же — всех поучать.

1979

Частник-дантист

Он зубы клиентам охотно вставлял,

Однако при этом их так «выставлял»,

Что те, отощав животами,

С полгода стучали зубами.

1980

Эпитафия на могиле скандалистки

Кричать на всех весь день она могла.

Но знать бы ей, что смерть не за горами,

То, чтоб успеть побольше сделать зла,

Она б еще скандалила ночами.

1980

Эпитафия на могиле жадюги

С собой забрать не мог он ничего,

Но вид богатства так его тревожил,

Что он, обидев бога самого,

От жадности еще три года прожил.

1980

Эпитафия на могиле лгуна

Он лгал с рожденья, не моргнувши глазом,

Зимой и летом, многие года.

Но раз вдруг молвил правду. И тогда

Сам потрясен был так, что умер сразу.

1980

Эпитафия на могиле карьериста

Всю жизнь он лез на высшие места,

Где с примененьем подлости, где — силы,

И, хоть судьбой подведена черта, —

Спасибо, есть надгробная плита,

Не то б он вылез даже из могилы.

1980

Эпитафия на могиле брюзги

Весь состоя из мелочных обид,

Брюзжал он зло, придирчиво и много.

Он и в могиле, говорят, ворчит,

Но этого не слышно, слава богу!

1980

Эпитафия на могиле скупца

Он жаден был, хоть мог купить полцарства.

Но как-то простудился сгоряча

И умер, радуясь, что обманул врача

И не купил ни одного лекарства.

1980

«Вор в магазин в полночный час забрался…»

Вор в магазин в полночный час забрался,

Но вышел вон, не взявши ничего.

Быть может, он патрульных испугался

Иль совесть вдруг замучила его?

Нет, все не так. Могу сказать заране,

От совести тот вор не изнемог.

Но в магазине было столько дряни,

Что даже вор позариться не мог.

1990

«При переезде (нет лучше совета)…»

При переезде (нет лучше совета),

Чтоб быть и покою и миру,

Важно не тихую выбрать квартиру,

А тихого выбрать соседа.

1983

«Рыба портится с головы…»

Рыба портится с головы.

Истина эта мудра и проста.

Но слишком шутить не спеши. Увы,

Хоть рыба и портится с головы,

Однако чистят ее с хвоста.

1984

«Хозяин устал, и хозяйка устала…»

Хозяин устал, и хозяйка устала.

О гость дорогой, учти:

Прощаясь, сказать «до свидания» — мало,

Надо еще уйти!

1984

«Да, правду люблю я. Но только такую…»

Да, правду люблю я. Но только такую,

Которая честно меня восхваляет.

А правду, что честно меня критикует,

Я честно и искренне отвергаю.

1986

«Таланты! Кто хочет иметь успех…»

Таланты! Кто хочет иметь успех,

Запомните мудрость одну для всех:

Творчество и ресторанные порции

Находятся только в обратной пропорции.

1987

«У кого всех больше прав…»

У кого всех больше прав,

Тот всегда и всюду прав.

1988

«Чтоб обрести друга…»

Чтоб обрести друга,

Ты съешь с ним соли две-три сумы.

А чтоб потерять друга —

Дай ему денег взаймы.

6 января 1989

«В трамваях, на улицах — всюду подряд…»

В трамваях, на улицах — всюду подряд

Висит и гремит безобразный мат.

Но только не гневайтесь так сурово —

Теперь это — «гласность», «свобода слова»!

1990

«Печальная шутка в стране гуляет…»

Печальная шутка в стране гуляет:

Охотник-старик шел домой с ружьем.

И кто-то спросил у него о том,

Как он демократию понимает?

Старик отвечал, затянувшись лихо:

Она — как тайга, что вокруг стоит,

Сверху все время шумит-шумит…

А снизу, однако, все тихо-тихо…

1990

«Говорят, что богатство — ужасно большое зло…»

Говорят, что богатство — ужасно большое зло,

Оно, как и бедность, уродует людям душу.

Я скажу откровенно и истины не нарушу,

Что на холод и бедность мне в жизни не раз везло.

И теперь, чтоб вопрос справедливости честно решить,

А не праздновать вечно с любыми невзгодами братства,

Пусть меня огорчат, подарив хоть однажды богатство,

Ибо верю: я зло это твердо смогу пережить!

1992

«В трудный час, покидая отеческий кров…»

В трудный час, покидая отеческий кров, —

Беглецы за границу несутся.

Называют все это «утечкой мозгов».

Только вдруг это все лишь утечка глупцов,

А мозги-то как раз остаются?

1990

«Бранить дураков мы никак не должны…»

Бранить дураков мы никак не должны.

Ведь если б глупец не рождался

И были бы все абсолютно умны,

То кто б тогда умным считался?

1991

По мотивам английского юмора

— Ах, тетя, мне так тяжело, поверьте.

— Родная моя, не грусти, не плачь,

Твой муж, он скончался своею смертью?

— Своею? О нет, у него был врач.

1991

«Я с азартом прихлопнул на лбу комара…»

Я с азартом прихлопнул на лбу комара.

Скажем прямо, удар мой был очень неплох.

Совершив этот подвиг, я крикнул: — Ура! —

А комар обругал меня гнусно и сдох.

1991

«В роддоме вышел факт невероятный…»

В роддоме вышел факт невероятный:

Рождаться начал маленький пострел.

Но тут на нашу жизнь он посмотрел,

Махнул рукою и полез обратно…

1992

«Скажите, способен ли патриот…»

Скажите, способен ли патриот

Быть счастлив развалом страны родной?

Конечно, способен! Но только тот,

Кто в сердце действительно патриот

Не этой страны, а другой.

1992

Скромное признание

Горячо всей душой до скончания века

Одного я люблю на земле человека.

Он — прекрасен! И скромно скажу не тая:

Этот лучший из лучших, конечно же, я!

1992

«Сегодня всюду жулики ликуют…»

Сегодня всюду жулики ликуют.

Красть стало проще, чем сходить на танцы.

А главное, смотреть на все сквозь пальцы —

Те самые, которые воруют.

1992

Храбрец

Садясь под вечер дома на крыльцо,

Любил в душе грозить он всяким мафиям

И смело правду говорил в лицо

Газетным и журнальным фотографиям.

1992

«— О, сколько я на свете перенес!..»

— О, сколько я на свете перенес! —

Сказал завскладом. Не ответив только

На скромный, но существенный вопрос:

Когда он перенес? Кому? И сколько?

1992

«Лет на двадцать — двадцать пять…»

Лет на двадцать — двадцать пять

Жизнь твоя продлится,

Если будешь отдыхать

Больше, чем трудиться.

Если ж к праведным делам

Руки вдруг потянутся —

Не горюй: загнешься сам,

А дела останутся.

1992

О реформах

Нам рынок возвели в закон,

И все мы теперь за чертою бедности.

Однако я должен сказать не без вредности,

Что хоть мы и все за чертою бедности,

Но только с разных сторон.

С одной стороны — заплаты просителей,

С другой — золотые мешки грабителей.

1994

«У соседа-борца, чемпиона мира…»

У соседа-борца, чемпиона мира,

Была восьмикомнатная квартира.

Будь у меня такая квартира,

Я тоже бы стал чемпионом мира!

1993

* * *

«Тот, кто давным-давно…»

Тот, кто давным-давно

Курит, пьет и таскается,

Тот быстренько превращается,

И пусть он не обижается,

Простите, в говным-говно.

1993

Эпитафия на могиле обжоры

Он столько съел, что трудно даже счесть,

И жадностью довел себя до смерти,

Однако и в аду он будет есть,

Поэтому остерегайтесь, черти!

1993

«Спасибо «демократам» за свободу!..»

Спасибо «демократам» за свободу!

За право все минувшее ругать,

Когда жилось всем лучше с каждым годом.

Зато теперь есть право у народа

Свободно и счастливо голодать!

1993

«Один остряк, не помню уж который…»

Один остряк, не помню уж который,

Сказал. И мысль забавна и верна:

— Имел бы я, друзья, златые горы,

Когда б не реки полные вина!

1994

«Порой говорят, что деньги — вода…»

Порой говорят, что деньги — вода.

По-моему, это не четко:

Хорошие деньги всегда-всегда

Довольно волнующая вода

И называется водка.

1994

Эпитафия на могиле честного чиновника

Он крупный пост на службе занимал

И путь прошел свой с праведными думами.

Он честным был. Он лжи не признавал

И взяток в жизни никогда не брал,

По крайней мере маленькими суммами.

1994

«От хворей много на земле мученья…»

От хворей много на земле мученья,

Но мир воюет с ними сотни лет.

Теперь от всех болезней есть леченье,

И лишь с одной бедой всегда мученье —

От глупости, увы, лекарства нет.

1994

«Твердое слово»

Сегодня решил я красиво жить —

Светло, широко и по-русски:

Итак, я отныне бросаю пить,

Вот именно: твердо бросаю пить!

Бросаю пить… без закуски!

1995

«Бывает ли в мире любовь сильней…»

Бывает ли в мире любовь сильней

Вот этой вот страсти пылкой?

Он всею душой был привязан к ней

И счастлив был с нею и только с ней,

С любимой своей бутылкой…

1995

Практический совет

Колдун снимает порчу, снимет сглаз.

Но для чего нам этакие корчи?

Куда важнее было бы для нас,

Когда бы не с людей снимал он порчу,

А с порченых сосисок и колбас.

1995

«Поездку в Рим, к теплу испанских вод…»

Поездку в Рим, к теплу испанских вод

Всем господам реклама предлагает.

Канары, Ниццу, белый теплоход…

Не думая, что большинству «господ»

На хлеб и воду денег не хватает.

1995

Дачная шутка

Красновидовские зори,

Лес, цветы да тишина,

Слева Горин, справа Зорин,

Посредине — Шукшина.

А под лепкою фасадов

Рядом с трассами стрижей

Улыбается Асадов —

Самый скромный из людей.

1996

Мысли на конце пера

Переделкинский юмор

Не секрет, что критики, как правило, не очень-то жалуют писателей. Особенно крепко во все времена доставалось от них поэтам. Почему? Ответ, я думаю, лежит на поверхности. С чего начинают обычно литераторы свой творческий путь? В основном с поэзии. Самое сложное кажется почему-то им самым простым. Когда же постепенно выясняется, что с поэзией ничего не выходит, то автор переходит на прозу. Тут поле деятельности широкое: можно стать драматургом, рассказчиком, романистом, фельетонистом, ну и так далее. Когда же и тут ждет бедолагу провал, то он не бросает пера, а полный гнева и мстительного сарказма переходит на критику. То есть тот, кто не умеет писать, начинает учить мастерству других. И тут уж ничего не поделаешь, так как первое разочарование они испытали, встретясь с поэзией, то и главный шквал своего раздражения они обращают на тех, кто, не в пример им, стихи все-таки пишет. Ну, а если при этом он еще имеет успех, то держись поэт со всеми своими стихами! Пощады тебе не будет!

В первой половине двадцатого века одним из ведущих критиков, так сказать, критическим мэтром, был Владимир Ермилов. И крови, говорят, попортил он многим. Одной из серьезных мишеней для его критики была поэзия Владимира Маяковского. Один Владимир кусал другого Владимира. В начале 30-х годов Маяковский готовил к постановке свою пьесу «Баня». И вот в тридцатом году, предваряя это событие, поэт выпустил несколько прокламаций-листовок. Что-то вроде защитной рекламы. Одна из них была о Ермилове. Маяковский писал:

Сразу не выпаришь бюрократов рой!

Не хватит ни бань и ни мыла вам,

А еще бюрократом помогает перо

Критиков — вроде Ермилова!

Но опубликовать такую листовку Маяковскому не разрешили. С этим запретом Владимир Владимирович не был согласен. И даже в предсмертном письме, говоря об этой своей эпиграмме, он написал:

«Лозунг снял зря. Надо было доругаться!»

Почему я вспомнил об этом случае? Сейчас расскажу…

…В подмосковном писательском поселке Переделкино у Ермилова была дача. Перед входом в калитку красовалась такая табличка:

«Осторожно! Во дворе — злая собака!» И вот кто-то из писателей (говорят, что это был Корней Чуковский) после слова «злая» написал: «и беспринципная!».

Вот так едко шутили порой писатели. Особенно поэты.

Как говорится «око — за око»!

P.S. Эпиграмма на Ермилова взята из 11-го тома тринадцатитомника Маяковского, страница 350.

Забавный эпизод

В Дом творчества Переделкино частенько приезжал работать и отдыхать чудесный человек-сказочник Александр Николаевич Нечаев, писатель и ученый, специалист по русскому фольклору. В свое время он был консультантом Алексея Толстого, когда тот работал над романом «Петр Первый». Человек это был веселый, даже озорной, умел и пошутить, и остро ответить. И вот где-то в семидесятых годах XX века ему дали от Союза писателей двухкомнатную квартиру.

Вскоре, гуляя по поселку, Нечаев встречается с авторитетным критиком Виктором Перцовым, членом правления Союза писателей. Короче — государственным человеком. И вот, увидев Нечаева, Перцов снисходительно улыбается и говорит:

— Ну что же, Александр Николаевич, поздравляю вас с получением новой квартиры!

А Нечаев с плутоватой улыбочкой отвечает:

— Да что же, Виктор Осипович, поздравлять-то меня? Перед революцией у моего отца был дом из шести комнат. После семнадцатого года дом этот у нас конфисковали. И вот теперь мне дали двухкомнатную квартиру. Это, конечно, приятно, но если говорить по совести, то мне от государства полагаются еще четыре комнаты. Вот тогда все было бы справедливо!

Перцов бледнеет, оглядывается: не слышал ли кто-нибудь эту крамолу? И, убедившись, что никто не слышал, вежливо прощается и быстренько уходит прочь…

Переполох в литературном семействе

Произошла эта история в Доме творчества писателей в Малеевке, в конце семидесятых годов, ну, а так как у двадцатого века осталось всего два месяца, то к словам «семидесятых годов» надо добавить: «прошлого века». Этот Дом творчества находится примерно в ста километрах от Москвы. И называется он Домом творчества совершенно не зря. В доме этом создают свои бессмертные, а иногда, что греха таить, и совершенно смертные (чего даже больше) произведения поэты, прозаики и критики нашей страны. А для того, чтобы вдохновение почаще посещало душу, они выгуливают свои мудрые головы среди сказочной лесной красоты, пополняют мысли в прекрасной библиотеке и оттачивают глаз на бильярде. Вот о бильярде-то сейчас у нас и пойдет разговор. Катать шары по зеленому сукну любят многие. И действительно: почему, например, не сразиться перед обедом или вечерком с кем-нибудь из товарищей?! Вот именно сразиться, разгуливая вокруг большого стола, озирая поле боя многоопытным сощуренным глазом и задумчиво натирая мелком кончик кия… Тут же рядом толкались зачастую и те, кто играть в бильярд и вообще не умел.

Эти, как правило, и были главными знатоками и советчиками. И если кто-нибудь из бильярдных бойцов мазал, такой вот «знаток» досадливо восклицал: «Ну что ж ты, Сережа! Я ж тебе говорил: режь «свояка» вон в ту дальнюю лузу!» Хотя ничего подобного перед этим абсолютно не говорил. Случалось, что бильярдисты заигрывались по вечерам допоздна. Иногда от усталости и от досады по поводу проигранных денег даже ссорились. Припоминается такой случай: однажды до глубокой ночи сражались между собой два поэта — Алексей Марков и Николай Доризо. Как уж они там играли — не знаю, но утром в столовой произошел такой разговор: Алексей Марков, жуя котлету и запивая ее стаканом кофе, громко рассказывал соседям по столу — голос у него был хрипловатый, но настолько громкий, что слышен был всем находившимся в столовой: «Я, может быть, и не совсем классный бильярдист, но играю вроде бы не плохо. А вчера мне, ну вот как нарочно, везло и везло! Я выигрываю у Николая и выигрываю. Доризо начинает нервничать, пересчитывает деньги, и даже пальцы у него от волнения начинают немного дрожать. А я закладываю шар за шаром!.. И уже выиграл денег ну не так чтобы много, но довольно прилично. И вот я начинаю уже думать, как бы найти благовидный предлог, чтобы с выигрышем смыться… Но Коля сердится, брови нахмурил, и из глаз уже сыплются молнии! Чувствую — никак мне не удрать, отыгрывается, дьявол! И тут на мое счастье приходит дежурная и говорит, что Доризо вызывает по междугороднему жена его, певица Гелена Великанова, из Ленинграда. Она там на гастролях и всегда, когда кончается концерт, звонит ему по телефону. А Николаю и уходить не хочется, и не пойти нельзя. Он нервным таким голосом и говорит мне: «Алеша, ты никуда не уходи! Очень тебя прошу! Я вернусь через три минуты… Ну хорошо? Договорились?» А я говорю: «Ну конечно, договорились! Иди звони!» Но как только Доризо ушел, я тут же исчез из бильярдной. И дунул к себе в комнату! Быстренько закрыл дверь на ключ и взглянул на часы — два часа ночи… бухнулся в постель и думаю: ну нет! Больше ты меня, голубчик, не вытащить из постели ни за какие коврижки!.. Проходит минут пять или семь — и вдруг тихий стук в дверь… Я молчу… Снова слабое поскребывание, ласковый стук и шепот: «Леша… Это я — Николай… Не спишь? Пойдем доиграем партию…» Я молчу… Молчу и молчу… Тогда Доризо стучит уже сильнее и говорит уже погромче. Особенно-то кричать нельзя, кругом спят. «Алеша! Откликнись! Я же знаю, что ты не спишь… Ну пойдем… доиграем!..» А я — ни гугу… Лежу и думаю: ишь чего захотел!.. Не дурак же я «просаживать» выигрыш! Чувствую, Николай уже начинает злиться. «Марков! Алексей! Перестань притворяться! Ты же ни черта не спишь!..» Начинает снова дергать дверь… Но дверь заперта. Дело пустое! Чувствую, Доризо окончательно обозлился. «Алексей! Открывай, скотина! Это же нечестно!.. Слышишь? Нечестно! Порядочные люди так себя не ведут!» А я лежу, пересчитываю деньги и смеюсь про себя. А что? Выигрыш вполне симпатичный. Завтра на бутылку, на закуску хватит да еще и останется… Но Доризо рассвирепел окончательно: лупит уже кулаком в дверь и орет: «Алексей, гад! Не притворяйся! Я же знаю, что ты не спишь! Ну подай хотя бы голос!» Нет, думаю, никакого голоса!.. Буду молчать как рыба… Тогда он с грозного рыка переходит вдруг на жалобный скулеж: «Леша! Милый… Ну не валяй дурака!.. Вспомни, мы же с тобой вместе начинали когда-то!.. Я прошу тебя, как друга прошу. Открой! Слышишь, открой!!!» Я молчу как скала… Тогда он приходит в бешенство, разбегается и… бах! ногой в дверь! «Открой, тебе говорят!» Снова разбегается — и снова в дверь бух!!! «Эй, Марков, открывай! Открывай сейчас же!» Но тут слышу пришла дежурная сестра Соня, испуганно говорит: «Николай Константинович! Что это вы тут так разбушевались?..» «Да вот мне надо с Марковым поговорить, а он не открывает!» Соня громким шепотом: «Ну все… все… все… с Марковым поговорите завтра! На дворе уже ночь, и все разговоры перенесем на утренние часы! И, кстати, не забудьте, что утром вы записаны к терапевту…» Ну тому нечего делать, поворчал, поворчал и отправился спать…

Громко расхохотавшись, Марков покинул столовую. Пришел Доризо. Он сначала рассмеялся, а потом нахмурился: «Милый Эдик! Чепуха это все собачья! Дело было абсолютно не так». И рассказал свою версию. В чем-то она повторяла рассказ Маркова, а в чем-то звучала иначе. Кстати, надо сказать, что Николай Доризо — великий мастер рассказа. И в смысле устного творчества и Маркову, и другим литераторам соревноваться с ним было бы бесполезно. Он превосходно умел передавать не только различные истории, но и замечательно имитировать голоса собеседников. И в этом жанре он уступал, пожалуй, только одному Ираклию Андроникову. Но в передаваемом мною случае рассказ Маркова звучал как-то нахальнее и веселее.

Но вернемся к началу нашего разговора. В смысле бильярдного мастерства писатели наши негласно как бы разделялись на три категории. Это — бильярдные дилетанты, затем, если так можно сказать, бильярдисты средней руки, ну и на самой вершине этой своеобразной иерархической лестницы уже «бильярдные асы». Эти последние, в отличие от остальной литературной братии, кроме пишущих машинок, привозили в Дома творчества в суконных чехлах свои собственные кии. Эти самые кии они никому не давали в руки и играли ими только сами. Нескольких из них я даже сейчас назову: это прозаик Николай Асанов, критик Херсонский, поэты: Александр Межиров, Григорий Поженян и Сергей Островой, ну и еще несколько человек. Вот именно, всего несколько, потому что асов много не бывает. Эти последние приходили в определенные часы и играли только между собой. На остальных они не тратили своего драгоценного времени. Вот так и каталась в Доме творчества, если так можно сказать, бильярдная жизнь размеренно и спокойно, пока не случилось вдруг одно происшествие. Происшествие вроде бы тихое и неприметное, но запомнившееся многим надолго. Однажды солнечным зимним днем в Дом творчества Малеевка приехала не то из Подмосковья, не то из Сибири — точно не помню — тихая скромная пара: он и она. Простые русские люди: тихие голоса, застенчивые улыбки… На фоне многих именитых писателей люди вроде бы неприметные. Но, как позже выяснилось, это только на первый взгляд… Однажды произошло следующее: как-то раз после обеда, когда одна часть «тружеников пера» находилась в объятиях Морфея, другая перелистывала страницы книг и газет в библиотеке, а третья — задумчиво прогуливалась по снежным дорожкам между елей, берез и дубов, несколько человек, как всегда, гоняли шары в бильярдной. Нет, это не были, так сказать, «зубробизоны» знаменитой игры, настоящие «асы» приходили только по вечерам, днем здесь толкались только «середнячки» и полнейшие дилетанты. Больше всех важничал у правого стола «середнячок» — критик с Кавказа и, кстати, доктор филологических наук по имени Ваче. Он беспощадно вышибал неумелых соперников одного за другим и самодовольно посмеивался: «Ну что, дорогой, никак не получается? Каши, каши надо побольше есть! Особенно гречневой. В ней много железа… Железо укрепляет руку и формирует характер!» И хохотал громко и весело. И тут взгляд его упал на незнакомую миловидную женщину лет сорока. Взгляд южанина вспыхнул заинтересованным любопытством.

«Прошу прощения! — сказал он галантно. — Но вы так внимательно наблюдаете за нашей игрой… с женщинами это бывает редко… Скажите откровенно: вам нравится бильярд?» «Нравится, — скромно ответила женщина, — а почему бы и нет?» «Замечательно! Превосходно! — восторженно воскликнул Ваче. — Если вы не против, давайте будем знакомиться! Меня зовут Ваче Амбарцумович. А вас?» «А меня зовут Еленой Сергеевной», — тихо ответила женщина. «Замечательно! Превосходно! — снова зарокотал Ваче. — Если хотите, могу поучить вас этой прекрасной игре! Нет возражений?» «Нет… — порозовела женщина. — С удовольствием немножечко поучусь…» «Гениально! — воскликнул Ваче. — Зачем откладывать? Давайте сразу же и начнем! Для начала я покажу вам, как надо держать кий. Прежде всего беретесь правой рукой за основание кия, а левую ставите на край бильярда вот так!» Он с галантной нахалинкой взял руки женщины в свои и стал показывать, как следует держать кий. «Спасибо, довольно! — смутилась Елена Сергеевна. — Я, кажется, уже поняла: кий надо держать вот так, а левую руку — вот сюда…» «Молодец! Умница! — снова рявкнул Ваче. — Дело у нас пойдет! Главное не торопитесь и смотрите внимательно!» «Спасибо! Хорошо… Торопиться не буду…» «Чтобы как-то уравновесить наши возможности, — покровительственно сказал Ваче, — я дам вам несколько шаров вперед! Ну, сколько же дать вам форы?» «Не знаю, — потупилась женщина. — Вам видней!» Распетушившийся Ваче Амбарцумович был великодушен и щедр: «Хорошо… на первый раз я дам вам два… нет три! Нет, даже четыре шара! Хотите?» «Хорошо… Большое спасибо… Согласна…» «Итак, начнем! — голосом шпрехшталмейстера воскликнул Ваче. — Будем играть в пирамидку!» Он взял деревянный треугольник, набил в него плотно шары, а один поставил далеко впереди. Затем жестом факира торжественно снял треугольник и важно спросил: «Ну как, вы будете начинать или предоставите это мне?» В поведении его была и важность, и легкая доля иронии. «Да нет. Вы тут свой человек… Начинайте уж вы…» — сказала, еще более порозовев, женщина. «Хорошо! — торжественно возгласил маститый филолог. — Я даже специально для вас разобью все шары!» Он мудро сощурил глаз, прицелился и ударил! Шар его молниеносно врезался в пирамидку, и она рассыпалась с треском. При этом один шар даже закатился в лузу. «Молодец, Ваче Амбарцумович! — восторженно воскликнули зрители. — Сразу видно по почерку мастера!» «Ну что вы, — смущенно потупился Ваче. — Не такое уж это мастерство! Я бы сказал, скорее удача!» «Не скромничайте, Ваче, не надо! — зашумели вокруг. — Дама же на вас не в обиде, она понимает!» «Разумеется, — кивнула женщина, — продолжайте играть». Следующий удар Ваче был менее успешен. Шары, столкнувшись друг с другом, покатились и постепенно застыли… «Ну что ж, как говорится, не сразу Москва строилась! — пошутил Ваче. — Прошу вас, Елена Сергеевна!» «Спасибо…» — кивнула женщина. На сей раз она подошла к бильярду не так робко, как прежде. Зашла с одного конца, потом с другого… «Прошу вас! — роскошным голосом пробасил Ваче. — Предлагаю вам ударить вот по этому шарику! А этим шариком — вон по тому шару! И пусть сразу не будет успеха! Самое главное тут — спокойствие и привычка!» «Я с вами согласна, — кивнула Елена Сергеевна, — но все-таки я попробую вот здесь!..» Она склонилась над бильярдным столом и, почти не целясь, коротко ударила. Раздался короткий сухой щелчок, и один из шаров мгновенно исчез в лузе… На несколько секунд воцарилось молчание, затем раздался шум, и кто-то со смехом воскликнул: «Вот здорово! А знаете, в жизни иногда вот так именно и бывает: пришел, к примеру, на бега человек, совершенно случайный. И вдруг, поставив на первую попавшуюся лошадь, выигрывает! Такое бывает, я знаю. Но только после подобного выигрыша лучше всего как можно быстрей удалиться. Не стоит испытывать мисс Удачу!» Женщина скромно улыбнулась: «Ну что же… возможно, вы и правы… Но я, кажется, должна бить снова. Не так ли?» «Так, так! Именно так! — весело закричал уже пришедший в себя Ваче. — К красивым женщинам судьба благосклонна! Хорошо бы выпить рюмку по случаю такого удара!» «Ну нет, — суховато сказала женщина, — пить в подобных обстоятельствах и смешно, и не нужно!» Она снова обошла вокруг стола, наклонилась, ударила… Щелчок… И новый шар мгновенно отправился в лузу… На сей раз никто не зашумел… Все удивленно воззрились на даму. Кто-то пораженно сказал: «А она, кажется, и вправду умеет играть?! Как думаете, Ваче Амбарцумович?» «Уж не знаю, что и думать, что и думать! — сокрушенно сказал Ваче. — Томиться не будем. Сначала поиграем, а потом, как говорят немцы, будем посмотреть!» Сражение продолжалось, но длилось оно очень и очень недолго. Через несколько минут все было кончено. «Так, — озадаченно сказал Ваче, — оказывается, играть вы умеете! А я еще дал вам форы четыре шара. И вообще, надо сказать, что играл я так, несерьезно. Ну что ж, а теперь, как говорится, будем играть на равных». Игра началась вновь. Но и на сей раз она была весьма и весьма недолгой. Ваче Амбарцумович проиграл почти всухую… И тут шум в бильярдной поднялся невообразимый. Кто-то хохотал, кто-то поздравлял Елену Сергеевну с успехом. А кто-то дружески хлопал Ваче Амбарцумовича по плечу и ласково восклицал: «Вы только не огорчайтесь, дорогой профессор! Проиграть такой красивой женщине, право, не грех! Всю жизнь потом рассказывать будете!» Ваче, нахмурясь, долго молчал. Затем сказал, заставив себя улыбнуться: «Честно говоря, сегодня я совершенно и не в форме. Всю ночь работал и вообще устал ужасно! Пойду отдохну…» Затем, ни к кому не обращаясь, со значением добавил: «А определять победителя пока не будем. Как говорят, цыплят по осени считают». И полный достоинства вышел. Кто-то предположительно сказал: «А ведь он сейчас пошел подымать в бой главные военные силы! Так что вы, милая Елена Сергеевна, если не хотите столкнуться с нашими бильярдными силами, то вечером сюда лучше не приходите! Пусть ваша нынешняя победа так и останется с вами!» Женщина без улыбки ответила: «Нет… зачем же? Я хоть и женщина, но прятаться не привыкла. Потом на ваших гигантов тоже посмотреть любопытно». Кто-то засмеялся: «Ну молодец! Безумству храбрых поем мы песню!» И после того, как она ушла, добавил: «А ведь прелюбопытная дамочка, честное слово! Есть в ней что-то такое, не ординарное!»

Вечером после ужина в бильярдную начал набиваться народ. Но, как легко было понять, главными действующими лицами на сей раз были два бильярдных «божка»: критик Хрисанф Херсонский и прозаик Николай Асанов. Херсонский, вынув из бархатного чехла кий и неторопливо натирая его мелком, лениво спросил: «Ну и где это ваше несравненное чудо? Любопытно было бы на нее посмотреть…» Асанов, устанавливая на столе шары в виде треугольника, спокойно ответил: «Не люблю я сенсаций. Боюсь, что этот славный Ваче ударился в панику. Полагаю, что дама эта вряд ли придет… Она скорее всего уйдет на гулянье… Так, конечно, удобней…» Он хотел еще что-то добавить, но, взглянув на дверь, неожиданно замолчал. В дверном проеме стояла Елена Сергеевна. Хрисанф Херсонский с некоторой долей развязности хохотнул. «Ну вот, кажется, и она — наша бильярдная амазонка!.. Так это вы недавно так напугали наших мужчин?» Елена Сергеевна подошла ближе и, улыбнувшись, сказала: «Нет, пугать я никого не пугала. Просто парочку раз здесь сыграла. Вот и все»… «Так, может быть, вы и нам окажете такую же честь?» — с холодноватой усмешкой спросил Херсонский. «Ну, если говорить о чести, — улыбнулась Елена Сергеевна, — то играть с вами это, вероятно, будет честь для меня»… «Ладно, сочтемся славою, — примирительно сказал Херсонский, — хотите пару шаров вперед?» Елена Сергеевна кивнула: «Спасибо. Не откажусь. Как говорится: бери пока дают!..»

Когда игра началась, Херсонский, и в статьях, и в жизни человек недобрый и хмурый, пытался колко острить, видимо, стараясь вывести Елену Сергеевну из равновесия: «Давненько не встречал я таких решительных дам… Вот что значит эмансипация! Сами же мы придумали ее на свою голову!» Он прицелился и ударил. Удар не был удачным. И, как бы в ответ на его подшучивания и слабый удар, Елена Сергеевна отправила в лузу два точных шара, почти не целясь. Херсонский скривил тонкие губы в усмешке: «А вы — снайпер, честное слово, подлинный снайпер! Прогресс, да и только. Вместо ухвата женщины берут в руки кий!..»

«Почему вместо? — спокойно сказала Елена Сергеевна. — Я и обеды умею готовить, и белье стирать, и еще много кое-чего…» «Простите, — заинтересовался Херсонский. — А вы где-нибудь служите?» «Да, редактором областного издательства. Должность не велика, но тружусь честно». И, словно подтверждая точность своих слов, снова быстрым ударом отправила шар в лузу.

Народу в бильярдной все прибывало. Сражение продолжалось. Пальма первенства склонялась явно не в пользу желчного критика. Вскоре наступила напряженная тишина… Знаменитый ас проиграл.

«Ну что же… Придется забыть про галантность! — сурово изрек он. — Теперь будем играть без форы, а, как говорится, на равных!» «Нет, зачем же на равных?! — сказала Елена Сергеевна, видимо, задетая его тоном. — Теперь, если вы не возражаете, я дам вам сама вперед два шара…» Все затихли. Слова эти были дерзостью необыкновенной. И в этом напряженном молчании Херсонский произнес зло, почти шепотом: «Хорошо… Вызов принят. Давайте играть…» Теперь в бильярдной никто уже не шумел. Происходило редкостное событие. Всем было ясно — сражение будет бескомпромиссным. «И грянул бой, полтавский бой!» — попытался пошутить кто-то. Но на него цыкнули. Как ни важничал, как ни старался великий ас, но сражение было непродолжительным.

Говоря языком классика: «Над стариком судьба смеялась»… Херсонский проиграл при счете восемь-три. И когда Херсонский попытался рассмеяться ехидно и колко, на плечо ему легла рука Николая Асанова: «Подожди, Хрисанф Николаевич, дай попробую я…» «Отчего ж не попробовать, иди и попробуй, — проворчал Херсонский, усаживаясь в стороне, — может быть, тебе повезет…» Но и на сей раз звезда удачи повернулась к мужчинам, как говорится, спиной… Второй бильярдный ас был также повержен. «Позвольте хотя бы узнать фамилию победительницы?» — галантно поклонившись, спросил Асанов, ставя кий на место. Женщина, улыбнувшись, спокойно сказала: «Фамилия простая и совершенно не броская: Минакова». И, как бы стремясь предупредить дальнейшие вопросы, добавила: «Я уже говорила и уточню еще раз: профессия — редактор одного областного издательства». И, обращаясь к двух сконфуженным асам, добавила: «Не обижайтесь на меня, товарищи мужчины. Счастье — штука капризная. Когда-нибудь, безусловно, повезет и вам. Всего вам хорошего!» И спокойно вышла из бильярдной.

Да, это был шок, и какой еще шок! Скандал в благородном доме! Такого удара мужское население Дома творчества писателей не ведало еще никогда! Говорят, что кто-то с запоздалой поспешностью попытался сбегать еще за подкреплением. Но на этот раз никто не пришел. Один из асов — поэт Григорий Поженян — твердо отрезал: «С женщинами я не играю никогда!..» Было ли это настоящее кредо или всего лишь дипломатический ход, осталось тайной за семью замками. Что же произошло дальше на бильярдном горизонте? А ничего. Абсолютно же ничего. Бильярдная с того дня попросту опустела… И не на час и не на день, а на все время, пока Елена Сергеевна не уехала с мужем домой. А за несколько дней до отъезда она подсела ко мне на диванчик в холле и сказала несколько теплых слов о моей поэзии. Мы разговорились. И я спросил ее, каким же образом она научилась так зверски играть на бильярде? Она рассмеялась: «Я думаю, что скорее всего из-за обиды и самолюбия. Говорите, что у меня способности? Не спорю, вероятно, и это… Но и уязвленное самолюбие сыграло в данном случае далеко не последнюю роль. Муж мой — человек неплохой. Да и литератор способный. И все было бы, наверное, хорошо, если бы не одно обстоятельство. Он страстно любил бильярд. И мог играть на нем едва ли не сутками. В каком-то клубе купил уже списанный старенький бильярд, поставил в нашей пристройке и обтянул новым сукном. Оказалось, что и до свадьбы он гонял шары постоянно. Говорят, что аппетит приходит во время еды. Играл он довольно прилично. И постепенно сражений с приятелями и соседями становилось ему уже мало. И он начал пропадать из дома сначала на час, на два, на три… а потом… и рассказывать даже не хочется… Играл на бильярде. Порой приходил даже просто под утро, и трезвый, и нетрезвый… Впрочем, что скрывать, под градусом являлся все чаще и чаще… Выигрывал? Да, иногда и выигрывал, но как человек азартный, играя, остановиться не мог. И проигрывался порой, что называется, в пух и прах. Никакие беседы и уговоры не помогали. Был бы он мне безразличен, конечно, я бы ушла. А тут дети — два сына. Начинать все с начала нелепо да и обидно. И вот однажды пришел к нам старый знакомый. Тоже, надо сказать, завзятый бильярдист, но человек добрый и довольно сердечный. Спрашивает: «Где муж?» И тут я от горечи и досады рассказала ему все. Он слушал довольно внимательно и сочувственно. А потом вдруг хлопнул себя по лбу и говорит: «Мне сейчас пришла в голову, может быть, глупая, а может быть, гениальная мысль: все будет зависеть от твоих способностей и, наверное, силы воли». Вы, я думаю, уже догадались что он имел в виду? Да, совершенно правильно — бильярд! На первый взгляд, конечно, фантасмагория, но когда человек доведен до отчаянья, он бывает готов на все! Не буду пересказывать подробности, скажу лишь о результатах. У меня действительно совершенно неожиданно оказались большие способности. Сказались и его указания, и наставления… И моя работа, да, именно работа — напряженная и упрямая. И вот однажды, когда я обыграла его — моего учителя, который играл покрепче мужа, причем даже два раза подряд, он уселся на стул и хохотал ну буквально до слез! А потом серьезно сказал: «Ленка — гений! Впрочем, отставим похвалы в сторону. Судьба твоей семьи — в твоих руках. Я скажу тебе сейчас, где он постоянно играет». Теперь уже засмеялась я. «И вы отправились туда, как гладиатор на арену?!» Она подтвердила: «Да, именно так… И первый же бой превзошел все ожидания. Когда я явилась на это ристалище, дым там стоял коромыслом. Супруг мой, без пиджака и с расстегнутым воротом, расхаживал вокруг стола. Очевидно, ему везло. Лицо довольное, глаза блестят… И даже на лбу пот… Увидев меня, буквально остолбенел: «Ты зачем тут?» «Затем же, зачем и ты…» — «Моментально иди домой и не порти мне настроение!» В ответ я спокойно ему говорю: «А я как раз затем и пришла, чтобы настроение твое немного испортить. На какую сумму вы тут играли?» Кто-то, хохотнув, назвал сумму. Я расстегнула сумочку, достала деньги и невозмутимо говорю: «Ну вот, сейчас мы с тобой как раз и сразимся! Деньги эти — мои собственные, так что никаких денежных споров у нас не будет». Он даже побледнел от злости. «Иди сейчас же домой! И не срами ни себя, ни меня!» «Нет, — говорю упрямо, — отставить всякие споры! Если ты испугался, то так и говори! Скажи: «я испугался!». Он покраснел, сжал зубы и зло говорит: «Ну хорошо… Я отучу тебя сейчас от дамских выходок! Раз сама захотела, то, как говорят дуэлянты, становись к барьеру!» И вот сражение началось! Как он старался, Господи, как он старался! Нет, я никогда не забуду минуты этого моего торжества! Когда он проиграл, то долго не мог опомниться… Стоял, ну буквально как соляной столб… Потом в раздражении закричал: «Нет, так дело не пойдет! Даешь новую партию! Давай играть снова! И вот теперь уж мы посмотрим кто кого!» Скажите, вы догадываетесь, что было дальше? Смеетесь?! Да, вижу, что догадались. Все правильно: он вновь проиграл! А когда нужно было платить деньги — попытался все обратить в шутку: «Ха-ха-ха-ха… Но бюджет-то у нас ведь один! Какой же смысл перекладывать деньги из одного кармана в другой?! Муж и жена — одна сатана!» А я ему — ледяным тоном: «Нет, голубчик. Карманы у нас в данном случае разные. Игра есть игра… А проигрыш — это проигрыш. И тут, будь любезен, деньги — на бочку!» И все дружно меня поддержали. Короче говоря, игру я ему сорвала и денег лишила. Дома, конечно, был могучий скандал, но на разрыв отношений он не пошел. Оценил, вероятно, мой подвиг. Кроме того, человек он, в общем, не злой, а ко мне, признаться, привязан. Правда, в течение нескольких месяцев он все же попробовал несколько раз исчезнуть по бильярдным делам, но я была начеку. Обзавелась кое-какими агентами и в нужный час появилась там, где необходимо, как меч правосудия. И, надо отдать ему справедливость, чувства ко мне и совесть оказались сильнее, чем мужские амбиции… Ну вот вам и вся наша история… Играть его все же я порой отпускаю. Но железно лимитирую время и деньги. Вот и здесь, насколько мне известно, он практически не играл, а занимался литературной работой».

Ну а потом, когда супруги уезжали, к автобусу подошел один из бильярдных асов, а именно Николай Асанов, и сказал с присущей ему галантностью: «Милая Елена Сергеевна! Я ничуть не умаляю ваших редких бильярдных способностей, но и нашим, пусть и слабым, но все-таки оправданием может служить то обстоятельство, что женщина вы — более чем интересная… Нет, даже просто красивая и в поединке с вами сосредоточиться на игре было почти невозможно!» Елена Сергеевна растроганно улыбнулась: «За такие слова вы заслуживаете награды!» Она подошла и поцеловала его в щеку. Добавлю, что как только автобус скрылся за поворотом, мужчины снова ринулись в бильярдную.

Писатели и «жужжатели»

Снова в Переделкине. Писал с утра до ночи. Написал около двадцати стихотворений и одну маленькую поэмку, «ПЕСНЯ О МУЖЕСТВЕ». А Дом творчества продолжает жить своей неторопливой жизнью. Между прочим, у моей визави Сонечки Давыдовой появился новый «жужжатель» — писатель С.П. Мне просто везет. В прошлый раз, когда я был тут, у меня визави жила молодая саратовская писательница Рязанова. Так Степан Петрович каждый день в сумерки стучался к ней:

— Можно? Я не разбудил?

Я все смеялся, когда встречал в коридоре Рязанову:

— Можно? Я не разбудил? А она прыскала и говорила:

— У меня к нему чисто платоническое отношение. Мне нравятся его стихи и седины.

— А ему? — спрашивал я.

Она как-то не очень прилично фыркала и, хихикая, убегала к себе. А вот теперь такая же история у новой моей визави. Как только наступают сумерки, я слышу вкрадчивый стук и такой же вкрадчивый голос:

— Можно? Я не разбудил?

Вот старый донжуан! Нигде не промахнется!

Воистину «любовью дорожить умейте»!

Леня Гурунц ходит расстроенный. У него нынче день несчастий: запороли в Армении какую-то его книгу и вдобавок он потерял все свои рецензии и выдержки из газет, которые он всегда таскает по редакциям и показывает нужным людям. И вот теперь ходит и вздыхает:

— Несчастный я человек, Эдик, и книгу запороли, и все вырезки потерял, и денег почти нет…

Это у него-то нет! В прошлом году у Гурунца вышли три книги. Целых три пухлых романа! Ну, ладно, надо собираться в Москву.

Ну вот и все! Пожалуй, я славно потрудился. Назвать это стихотворение я думаю так: «ЛИРИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ» или можно так: «ВЕСЕННЯЯ ИСТОРИЯ».

Сегодня уже 18 января. Осталось мне тут быть всего пять дней. Но, право же, я 1965 год встретил хорошей работой! Писал и день и ночь. Переделкинский Дом творчества живет тихой стариковской жизнью.

Впрочем, бывают и тут маленькие события. Против моей двери в 37-й комнате вот уже несколько вечеров раздается мужской гогот и шум.

Сквозь него, как нож сквозь масло, — резкий характерный смех Елизара Мальцева. Он такой петушиный и пронзительный. Ну, а там, где хихикает Мальцев, непременно должна быть дама. И молодая, у старух он хихикает редко. Выясняется, что действительно так. Приехала редактор с Мосфильма. Молодая, зовут ее Соня Давыдова. И вот теперь все молодящиеся наши стрекозлы гогочут каждый вечер в 37-й комнате. С каждым вечером их все больше и больше. Чаще всех вибрирует баритон Владика Бахнова. Он сыплет анекдотами. В общем хоре — голосистый смех Яшки Козловского и фальцетом, с привизгом — Наума Гребнева.

Третьего дня сестра-хозяйка Надежда Анатольевна сделала Соне замечание. И она вчера вечером закрылась с половины десятого. И тут началось… Мне через дверь все слышно, как в своей комнате. Лежу и слышу: тук-тук:

— Это я, Мальцев! Можно? Ах, вы спите? Ну, я завтра зайду!

Проходит три минуты. И снова вкрадчиво: тук-тук…

— Сонечка, вы уже спите? Ну, продолжайте в том же духе… Я пришел вам пожелать спокойной ночи! — голос Владьки Бахнова. — Хорошо, я завтра загляну!

Еще проходит минут пять. Громко: тук-тук-тук. Это дагестанский драматург Нуратдин Юсупов — она редактирует его сценарий.

— Соня, пачэму нэ атпираешь? И что такое сплю? Это ничего. Я смотрэть нэ буду! Два слова скажу!

Наконец и этот ушел. Еще проходит пять минут. Снова, тихонько: тук-тук!

— Соня, вы легли? Это я — На-а-ум! Греб-б-нев. Я при-и-нес вам кни-ижку.

Вот так стрекозлят наши товарищи. И даже совсем пенсионеры жужжат.

Кому повезет — не знаю. Пусть гудят шмели, а я сажусь писать.

Сегодня Соня сняла «вето», и снова слышу баритон Владьки Бахнова и визг Гребнева. Елизар уехал домой.

К Соне приехало пополнение, подруга-режиссер Инна. Так что в комнате у них просто табор. Дом тут такой. Одни же старухи. Поэтому молодые дамочки, как игрушки с елки, — событие!

Лежу на кровати и слышу: тук-тук. Это в дверь к Соне. Голос Нуратдина:

— Соня, открой! — Никакого внимания. — Соня! Открывай, пожалуйста! Ну чего ты валяешь дурака? А? Ну скажи, для чего?! — Из-за двери полное молчание. — Ну послушай, Соня! Это Нуратдин, это я с тобой гавару. — Тук-тук, полное молчание, только стучит машинка. — Соня, бросай пичатат, я тэбэ гавару! Хуже ведь будет! Инна! Ты умнее Сони, ты открой! — Молчание, только стучит машинка. — Соня, ну бросай дурака валять! Соня! Кончай пичатат, нэ хачу с тобой делат сценарий. Отдавай его назад! — Молчание, стучит машинка. — Ну, Инна, хотя ты будь умницей! Э? А? Ти же гораздо умней Сони? Соню я нэнавижу! Открывай, прашу тэбэ! Пачему молчишь? Соня! Ну, харашо! Я дурак, ты умная, ну открывай! — Молчание. — Соня! Хоть ответь, откроешь или нэ откроешь? Пачэму молчишь? Есть у тэбэ принципи или нэт принципов? Гавары: есть или нэт? Соня! Савсем хуже будет! — Тук-тук. — Соня! Я ведь могу двер ломат! Не дэлай глупостей. Нэ смеши народ! — Молчание, стук машинки. — Брось стучать! Если ты нэ одэта, я смотрэть нэ буду! Прашу тэбэ, Соня! Ну нэ дэлай глупостей! — Молчание. Снова тук-тук-тук. — Соня, ведь хуже будэт! Буду ломат двер. — Раздаются тяжелые удары по двери.

Оттуда ни звука.

— Соня, Соня! Все равно ведь сломаю двер. Лучше открывай!

В это время подошел Леня Гурунц:

— Ты что, Нуратдин?

— Да вот нэ могу открыват. Стучи, Леня, в двер! Стучи сильнее!

Раздается стук двух кулаков. Из-за двери молчание… Голос Лени:

— Брось, Нуратдин! Оставь женщин в покое. Пойдем, я дам тебе еще сто граммов.

Голос Нуратдина:

— Нэт, пачему нэ открывает?

Тогда Леня стучит ко мне в дверь. Я его впускаю. Он спрашивает удивленно:

— Давно Нуратдин тут шумит?

— Давно, — отвечаю.

— Так почему ты его не остановишь? Я говорю:

— Потому что так веселее, а то мне совсем скучно. Пока мы говорили, Нуратдин ушел. А жаль. Я-то думал, что он настоящий дагестанец и события примут экзотический колорит! Жаль, очень жаль! Куда девалась горячая кровь абреков?! Эх, надо бы ему еще поднести хотя бы граммов сто. Может быть, тогда что-то лирическое и прогремело бы! Не успели мы с Леней. Ушел Нуратдин. Жаль, очень жаль!

Сейчас приходил Леонид Гурунц.

— Эдик, как думаешь, почему меня так упорно не хотят печатать?

— Как же так, — говорю, — да у тебя в год по две книги выходит!

— Это верно, — отвечает, — но я пишу еще больше. У меня принцип такой: я буквально заваливаю все редакции повестями и романами. Сейчас в Гослите у меня роман, в «Советском писателе» — повесть, другая повесть — в издательстве «Молодая гвардия», а еще роман в «Советской России» и одну военную повестушку сдал в «Воениздат».

— Молодец, — говорю, — ты плодовит, как кролик!

А он:

— Так ведь мало печатают, а мне, как всякому порядочному писателю, деньги нужны. Понимаешь, гонорары. Слушай, скажи, что такое? Я пишу, пишу, и так плохо берут. А вот Леонид Соболев пишет или Шолохов, так сразу берут. Шолохов напишет одну вещь — сразу пять издательств планируют, а я напишу пять вещей — ни одно не хочет печатать. Почему, как ты думаешь? Вот сдал в журнал «Юность» одну повесть. Всем понравилось, а Прилежаева зарезала. Почему? А? Чего надо этой женщине, как думаешь?

Я двусмысленно улыбаюсь. Он машет руками:

— Да нет, это ей не надо, она не в том возрасте. Впрочем, я бы даже согласился и на это, лишь бы напечатали. Хотя я тоже, кажется, не в том возрасте, — шутит он.

Здесь, в Доме творчества Переделкино, разговорчивых людей много. Но самым разговорчивым, пожалуй, является армянский писатель Леонид Гурунц. Он каждый год приезжает из Еревана и разговаривает. Собственно, когда он работает — я даже и не знаю. Думаю, что он пишет в Армении, а в Москве только разговаривает и расталкивает рукописи по издательствам. А пробойная сила у Лени Гурунца колоссальная. В иные годы он ухитряется издать за одну зиму два, а то и три романа. Человек он добродушный, веселый, щедрый. Если зайдешь к нему в комнату, он тут же вытаскивает бутылку рислинга:

— Не хочешь рислинг? Сейчас, погоди, вот тебе коньяк. Будешь пить? Сейчас работаешь? Ну да, это уважительная причина. Тогда лопай яблоко. Что? И этого не хочешь? Ну, шут с тобой, на конфету, специально для женщин держу!

Когда бы я ни шел по коридору, всегда слышу его тихий добродушный голос. Он всегда мягко кому-то что-то втолковывает. Именно втолковывает, убежденно и даже с каким-то наивным удивлением, точно говорит об этом не в тысячный, а в первый раз. Главных тем у него три: первая — «Какой я смелый писатель и публицист», вторая — «Какой я заботливый муж и отец» и третья тема — это «Вещие сны Лени Гурунца». Иногда, устав от работы, я выхожу в холл и тотчас же слышу голос Лени. Говорит он с легким восточным акцентом, хотя пишет на русском языке.

— Вы можете представить, — говорит он кому-то, — дочка от первой жены мне пишет из Баку: «Папочка, я собираюсь ехать в Ленинград». Вы можете представить, уже такая большая, что едет в Ленинград. Красивая, между прочим. Не в меня, конечно, а в мать. Мать ее, конечно, дрянная женщина, но красивая, черт ее побери! Ну, я, конечно, иду в магазин и покупаю дочке новую шубу за две тысячи на старые деньги, новые туфли, можете представить, даже перчатки новые, модные, ну так вот…

— Леня, — говорю я ему, — поди, брат, сюда. Давай закурим. Что это ты про барахло толкуешь?

Он вздыхает, усаживается поудобнее:

— Да нет, я про барахло так только. Спал сегодня как-то плохо. Я говорил тебе, что вижу иногда пророческие сны? Вот можешь себе представить, когда я был женат еще не на Ларисе, а на той, первой, так ну просто замучился со снами. Она в Ереване, а я в Москве. Сплю и вижу: наш сосед сапожник идет к ней. А сапожник, можешь представить, Эдик, такой страшный, кривой, живот толстый, как бурдюк с вином, даже и не с вином, а с чем-то еще похуже. Ну вот, а руки у него всегда грязные, как у трубочиста… Так вот, сплю и вижу, как стоит моя жена, можешь представить, в одной рубашке у кровати, а он в одних трусиках идет к ней, и живот висит ниже, чем… сам понимаешь. Ну так вот, просыпаюсь и срочно даю телеграмму: «Немедленно прекрати шашни с сапожником, все знаю, все вижу. Гурунц». Назавтра получаю ответную телеграмму: «Плачу от обиды. Как ты мог так подумать. Ты оскорбил мою честь…» — ну и так далее. Рублей на десять телеграмма на старые деньги. Ну, я начинаю сомневаться. Снова ложусь спать и снова вижу: кровать, моя жена уже почти без рубашки и он рядом. Можешь представить? Я тут же ночью прямо из гостиницы даю «молнию»: «Предупреждаю, ты плохо кончишь. Прекрати гулять с сапожником! Приеду — все выясню. Гурунц». Снова приходит ответ: «Что ты делаешь? Плачу от стыда и обиды! Как можешь так обижать жену»… — и так далее, рублей на десять, не меньше, старые деньги, конечно. Тогда я прямо, ни слова не говоря, вечером лечу в Ереван. Прихожу домой, а дверь закрыта. Начинаю стучать — не открывают. Наконец высаживаю дверь и вижу, как сапожник перелезает на улицу через окно. А пузо у него большое, мешает ему. Кряхтит и лезет! Можешь представить мое состояние. Такой, знаешь, страшный, руки грязные. Как могла с таким? А? Ну, я сразу развелся. Вот теперь тоже что-то плохо сплю. Ларису стал во сне видеть. Вижу, с какими-то пижонами целуется, надо дать телеграмму. Нет, серьезно, у меня всегда так. Как что-нибудь неладно — вижу сон! И почти всегда точно!

А через минуту он где-нибудь уже в другом конце здания, и я слышу его чуть хрипловатый тенор:

— Можете представить, человек был несправедливо осужден. И пишет: «Прошу передать дело писателю Гурунцу. Только он может во всем разобраться». Ну, я стал разбираться. Целый год разбирался. И вывел всех на чистую воду.

А вот еще товарищ — Гриша Поженян. Поднимаюсь вчера по лестнице, а он по телефону в будке орет, да так, что на улице слышно:

— Что я делаю, старик? Да с утра сижу и как дурак пишу стихи. Какие стихи? Только хорошие, старик. Ты же меня знаешь. Я даже если бы и захотел, так не сумел бы написать плохих. У меня это не получается. Да, кстати, ты подожди секундочку, я запишу сейчас в блокнот одну мысль, а то потом забуду… И плюй на свое настроение. Надо делать историю. Понял, старик?! Историю делаем мы. Вот так. Нет, стихов пока показать не могу. Да, да, пока не доведу до высшей точки. Ну, будь здоров, старик, а то мне тут еще одна мысль в голову пришла. Пойду, сяду за стол, пока не забыл! Будь здоров!

Вчера вечером ходил звонить домой. Подошел к будке, а там Миша Л. Слышу, кого-то убеждает:

— Ну послушайте, бросьте эти глупости! Приезжайте! Ну вот прямо сейчас, надевайте пальто и приезжайте. Что? Ну что значит неловко? Очень ловко! Ну, хорошо. Допустим, что вы даже выйдете через час. Сейчас только девять. В десять вы выйдете и в половине одиннадцатого будете на вокзале. В одиннадцать приедете в Переделкино. Я приду вас встречать. Понимаете, приду невзирая на темноту! Да нет, почему подвиг? Это не подвиг, а просто я хочу, чтобы вы приехали. Ну, наплевать, что вы в халате. Снимите его и приезжайте. Да нет, я не шучу. Что-нибудь, конечно, наденьте, но не очень принаряжайтесь. Тут все просто. Как, поздно возвращаться? А никуда возвращаться не надо. Вы останетесь у меня. Очень удобно! Да нет, я совсем не выпил. Нет, не будем терять времени. Итак, вы сейчас выходите из дома, а я через час иду на станцию. Договорились? Не договорились? Ну послушайте, дорогая, ну так нельзя! Я уже целый час вас уговариваю. Я же не маленький ребенок. Никаких неприятностей не будет. Уверяю вас! Ну, да или нет? Да или нет? Я говорю, да или нет?

Потом грохнул трубку. И, выйдя из будки, пробурчал:

— Подвесить бы вас всех, собачонок, за хвосты!

Рассуждения о лирике

Немецкий философ Кант, как известно, прекрасный пол избегал и женат не был. Тем не менее даже у такого ученого мужа любопытство взяло верх над застенчивостью. И однажды он один-единственный раз в жизни преступил границу и отведал запретный плод. Наутро он записал в своем дневнике: «Занятие абсолютно бессмысленное, которое сопровождается вместе с тем в высшей степени смехотворными телодвижениями!» Не постиг старик Кант сути дела. Забыл народную мудрость о том, что аппетит приходит во время еды…

Английский писатель-философ Стерн также не был женопоклонником и о радостях любви сказал так: «Взаимоотношения между мужчиной и женщиной столь неэстетичны и бесстыдны, что за них надо бы казнить, если бы от этих «взаимоотношений» не рождались дети».

Русское высказывание проще, яснее и лаконичнее. Уже будучи в седовласом возрасте, смоленский поэт Н.Р. сказал Васе Федорову: «Я не так уж и стар. Если бы захотел, то согрешить бы еще мог. Просто спиной махать надоело…»

Вот это точное выражение характера. Ну чем не короленковский Тюлин с его ленью и олимпийским спокойствием?

Сегодня 10 февраля 1966 года.

Кончилось мое пребывание в Доме творчества Переделкино. Завтра утром еду в Москву. Приезжают новые люди. Многие, с кем я тут жил, уже уехали. На днях уехал в Ереван Ваче Налбандян. Кажется, он там директор института языка. Главная его страсть — анекдоты. Причем рассказывает он их долго и обстоятельно, так что с половины уже ясен конец. Слушает же он их тоже своеобразно. В несколько этапов. Например, рассказал я ему анекдот о том, как женщина в троллейбусе кричит, что у нее украли деньги. Ее спрашивают: «А где они находились?» Она отвечает, что спрятала их под платьем. «Как же вы не почувствовали, что вор лезет к вам туда?» — «Я чувствовала, только думала, что он с другими намерениями…»

Ваче громко расхохотался. Потом спустя минут двадцать подходит ко мне и говорит:

— Эдик, а ведь та женщина в троллейбусе сидела и прекрасно чувствовала, что к ней лезет парень, а?

Я, несколько озадаченный, говорю:

— Ну да, конечно.

Он снова гулко хохочет. А уже днем, после обеда, снова говорит:

— Эдик-джан, а та женщина в троллейбусе, она ведь сидела, а сама хотела, а?

Я, уже совсем ошарашенный, отвечаю:

— Ну, разумеется…

И тогда он уже в третий раз хохочет раскатисто и счастливо.

Еще один забавный эпизод: раньше тут, в Доме творчества, был кот Макар. Сытый, жирный, весивший самое малое пуда полтора. Раздобревший, так сказать, на писательских шницелях. Кухня рядом, да и старушки переводчицы, умиленно сюсюкая, толкали ему в живот все, от шпрот до конфет. Но теперь Макара нет. Мышей он никогда не ловил. А вот приманку мышиную съедал! Съедал он ее, уже пресытившись шницелями и ища чего-то остренького. Теперь тут другой кот, тоже жирный и огромный.

Зовут его оскорбительно для мужчины — Милкой. Кот директорский. Его жена по близорукости не разглядела в свое время у котенка его отличительных принадлежностей, вот он навсегда и стал Милкой. Но на это он не реагирует. Милка так Милка, лишь бы кормили сытно. А кормят его, как Макара, отменно, не меньше чем на писательскую путевку, а может, и еще хлеще. Сейчас этот Милка лежал в коридоре на ковре. А из столовой шел, пыхтя и отдуваясь, не то Кривицкий, не то Арбузов. По-моему, Арбузов. Шел и невзначай наступил Милке на хвост. Ну, разумеется, Милка реванул дурным голосом. Тот от неожиданности подскочил, налетел на мою дверь и злобно рявкнул:

— П-шш-шел! Дура проклятая!

Так что Милка, пораженный, кинулся скорее в комнату к Мариэтте Шагинян. Вот так кот не только получил дамское имя, но еще и стал «дурой», и к тому же «проклятой»!..

Господи, до чего же Мариэтта Шагинян громкоголосая! Она ходит со слуховым прибором, и голос ее раздается на оба этажа:

— Циличка, вы кормили Милочку? Ну ладно, завтра уезжаю. Шабаш!

Сегодня 6 декабря 1970 года.

В переделкинском Доме творчества холодно. На улице 21 градус. Но у меня в комнате вполне прилично. Я на этот раз оказался мудрее, чем в прошлые зимы, и привез электрический камин. Поэтому чуть что — включаю, и в комнате тепло.

Сейчас иду мимо столовой, а в холле стоит Римма Казакова, закуталась в какой-то пуховый платок, стоит и мерзнет. Говорю:

— Чего же ты в комнату не идешь?

— Здесь теплее, — отвечает. — Я теперь взяла себе такую привычку: как замерзну, так иду в ванную, напускаю воды и сажусь туда с книгой часа на два. И так почти каждый день.

Я ей говорю:

— Ну и сердце у тебя крепкое. Я бы больше получаса не высидел. А впрочем, ты еще молодая. Сколько тебе?

Отвечает:

— Тридцать четыре.

Эх, где мои тридцать четыре?! Хотя в свои сорок три я бы, пожалуй, все-таки смог просидеть в ванной с час, ну, а если с Риммой… так, может, и больше. Шучу, конечно. Но это я от холостяцкой творческой жизни. А от такой аскетической жизни даже лампа или пишущая машинка вызывают добрые чувства…

16 января 1981 года.

Был в библиотеке Дома творчества Переделкино. Библиотекарша Елена Александровна перелистывала исторические журналы. И вдруг, рассмеявшись, сказала:

— Эдуард Аркадьевич, хотите, я прочту вам любопытный указ Петра Первого?

Я охотно согласился. И она прочитала мне этот указ. Вернувшись к себе в комнату, я записал его почти дословно по памяти, а память у меня пока еще слава богу! Записал я его потому, что многие мысли указа не потеряли своей злободневности и сегодня. Вот как звучит указ:

«Нами замечено, что на Невском прешпекте и в ассамблеях недоросли отцов именитых, в нарушение этикету и регламенту штиля, в гишпанских камзолах и в панталонах с мишурой щеголяют предерзко. Господину полицмейстеру Санкт-Петербурга указываю впредь оных щеголей с рвением вылавливать, сводить в Литейную часть и бить батогами нещадно, пока от гишпанских панталонов зело похабный вид не покажется!

На звание и именитость не взирать! И равно на вопли наказуемых! Замечено, что и девицы, на ассамблеях являющиеся, не зная политесу и правил одежды иностранной, яко кикиморы одеты бывают. Одев робу и фижмы из атласу на грязное исподнее, потеют гораздо, отчего гнусный запах распространяют, приводя в смятение гостей иностранных.

УКАЗЫВАЮ: впредь перед ассамблеей мыться мылом в бане со тщанием. И не только за чистотою верхней робы, но и за исподним также следить усердно, дабы гнусным видом своим не позорить жен российских!

УКАЗУЮ господам сенаторам речь держать в присутствии не по писаному, а только своими словами, дабы дурь каждого всякому виднее стала.

Указ 1740

Санкт-Петербург

Мая 5 1709 года

ИМПЕРАТОР ВСЕЯ РУСИ ПЕТР I».

Как жил Эмир Бухарский

21 января 1971 года.

Сегодня к нашему столику после ужина подсел Рахим Раджабович Мукумов, писатель из Самарканда. Разговорились о Бухаре. И он стал рассказывать о «проклятом прошлом». Говорил, мечтательно прищелкивая языком. Как, например, жил эмир бухарский?

Последнего бухарского эмира звали Алимхан. Когда пришла революция, ему было только 37 лет. Так вот, в свои дореволюционные годы он жил так. У него было два дворца в Бухаре: летний и зимний. Был дворец в Петербурге, в Москве, Киеве и еще где-то. Жен у него было одиннадцать. Это был не гарем, а официальные жены. Одиннадцатая была француженка. До слуха эмира дошло, что француженки очень самобытны в любви, и он пожелал жену из Франции. Ему привезли. Раз эмир сказал — это закон. Кстати, эта француженка оказалась не только самобытной в делах любви, но и очень цепкой и хитрой дамочкой. Она подавила всех остальных десять жен и довольно успешно командовала эмиром. Но не надо думать, что одиннадцать жен вполне устраивали Алимхана. Кроме жен, у него был гарем из юных наложниц. Вербовались они так. У эмира было несколько опытнейших доверенных старух, которые имели абсолютно неограниченные полномочия. Они садились на арбу и ездили по стране, опытным глазом и слухом отыскивая юных красавиц. За вознаграждение они находили доносчиков, которые говорили, что в таком-то ауле есть красавица. Отцы и матери их старались спрятать, но старуха, уже вооруженная сведениями, прямо шла в дом и подымала паранджу. И все! Чьей бы девушка ни была дочерью. Хоть нищего, хоть богача — все равно. Старуха забирала ее. Ослушаться было невозможно. Юные красавицы в возрасте 15–16 лет жили в летнем дворце. Там был бассейн. В определенный день и час эмир приходил туда, усаживался на золоченый трон и смотрел, как купаются нагие девушки. Когда какая-то из них затуманивала ему взгляд, он указывал на нее перстом и уходил. Если же он никак не мог ни на ком остановиться, то бросал в бассейн яблоко. Девушки кидались в драку за ним. Ибо эмир брал их к себе на ложе лишь два раза в неделю, остальное время он либо отдыхал, либо занимался женами. А девиц было 350! Ждать приходилось порой годами… Потому они, разнесчастные, и кидались за этим яблоком, буквально как кошки на валерьянку. И вот избранницу целый день готовили к встрече с эмиром. Ее тщательно купали, расчесывали и заплетали красиво косы. Натирали благовонными маслами, да так, что в комнате, где она находилась, стоял аромат, как в райском саду. Ложе тоже было специально устроено так, чтобы великий и солнцеликий эмир, не дай бог, ни в чем себя не утруждал. Оно было еще совершеннее, чем определенного назначения кресла в поликлиниках. И подголовники, и «подноготники», ну, короче говоря, юная красавица возлежала, как роза на хрустальном блюде. Закрыта она была лишь легким прозрачным покрывалом. А в саду тихо играла музыка. Эмир являлся, сдергивал покровы, любовался и одаривал красавицу своим «вниманием». И все. Долго это его не занимало. Минут через десять он уже уходил. Больше она для него не существовала. Он никогда не брал наложниц дважды. А красавицу потом выдавали замуж за кого-то из приближенных эмира. Это считалось честью. И никто не смел отказаться от такого подарка, ибо если одна из твоих жен досталась тебе после самого великого эмира, то ты должен ликовать и благодарить аллаха за такую честь. Однако количество жен, вернее наложниц, у эмира не убавлялось. Не скудела его любовная чаша. Оперативные старухи знали свое дело и без устали колесили по стране. Вербовщицы они были отличные, ибо за каждую понравившуюся эмиру красавицу они получали щедрое вознаграждение. Ну, бабки и лезли из кожи вон, чтобы заслужить милость повелителя. Но 11 жен и 350 гаремных красавиц требовали немало сил. А они даже у молодого эмира не были беспредельными. Поэтому у него была целая армия охотников за перепелками и воробьями, которых подавали к столу эмиру ежедневно. Эти перепелочки и воробышки, оказывается, давали владыке столь необходимую ему в прекрасной деятельности энергию и мощь. Птичек же убивали довольно оригинально. Стрелок имел тонкую трубочку. Через нее он сильным дуновением выбрасывал что-то вроде иглы, которая мгновенно и точно сражала птицу наповал.

Когда пришла революция, Алимхан бросил всех своих красавиц и почти всех своих жен, кроме двух или трех, но золото и драгоценности взял полностью, не оставил ни монетки, и удрал в Афганистан. Деньги были важнее.

Вот что рассказал Рахим Раджабович о «проклятом прошлом» на своей родине и, рассказывая, мечтательно жмурился и ласково и томно вздыхал. Потом еще раз сладко вздохнул и сказал:

— Вот, Эдуард, какие безобразные вэщи тварилысь в Бухаре. Нэ дай бог, нэ дай бог! А мэжду прочим, в Таджикистане в горных районах есть такие же красивые дэвушки и тэпер. До них никакая цывылизация нэ доходит. Они вэликолэпно танцуют, поют и красоты такой, что жутко делается. Фигуры у них — как стройные тополя. Их с дэтства учат носить на галавэ вэдро вады. Она берет вэдро и полкиломэтра несет в гору. И так несет на головэ своей, что ни одна капля не шелохнется. А косы до самой земли! Я уже говорил с моим сыном Мариком, чтобы он женился на такой. Повезу его в горы. Он согласился. Сичас кончает Московский уныверсытет, а тогда едем с ним в Таджикистан! Да, ужасные безобразия творились в Бухаре, нэ дай бог, нэ дай бог!..

Кавказские сердцееды

Летом 1966 года отдыхал и работал я в Доме творчества в Ялте. Жил на втором этаже главного корпуса в самом хорошем двухкомнатном номере. В углу на подоконнике лежала маленькая записка: «Дорогой друг! Живи и работай тут плодотворно. Но если хочешь жить спокойно, не дружи и не ссорься с двумя шумными кавказцами. Ты их быстро узнаешь. Это я просто на всякий случай. С приветом К. П.».

Я показал эту записку пожилой дежурной по корпусу и спросил о ее авторе. Она улыбнулась:

— Это Константин Георгиевич Паустовский. Он вчера уехал. Видите, какой предупредительный и заботливый человек! Просто сама деликатность. Ну, а насчет шумных кавказцев, так лучше я ничего не скажу. Сами очень быстро узнаете.

Святая правда! Я познакомился с ними уже через пару часов. Один Г. Ж., другой Рафик — оба поэты. Первый — лезгин, а второй — сын азербайджанского народа. Они подошли ко мне возле столовой и, темпераментно поздоровавшись, представились. Сказали, что давно знают и любят мои стихи и вообще очень рады со мной познакомиться. Ребята молодые, жизнерадостные и бесшабашные. И все же чем же они так запомнились? А вот чем: жизнелюбием и женолюбием. Но больше даже последним.

Оба красивые, яркие и пренахальные, хотя добрые и простые. Каждый вечер они надевали белоснежные нейлоновые рубашки (тогда они были в моде), черные отутюженные костюмы, несмотря на довольно теплые вечера, и шли на набережную знакомиться с женщинами. Как они рассказали мне потом, делалось это так. Рафик — мягкий, полноватый и томный — изображал из себя турецкого писателя. А в ту пору иностранцы были редкими гостями у нас. Делать это ему было нетрудно, так как азербайджанский и турецкий языки абсолютно одинаковы слово в слово. Рафик садился на скамейку и устремлял в море задумчивый взгляд. В это время Г. Ж. высматривал где-нибудь молоденьких женщин. Наконец, избрав подходящих, бросался к ним навстречу, показывал членский билет Союза писателей и представлялся другом и переводчиком «турецкого писателя». При этом он говорил:

— Одну минуточку! Ви мнэ простите, я переводчик и друг турэцкого гостя. Это классик турэцкой литературы. Он хател с вами знакомится и кое-что спрашивает.

Но в ту пору, повторяю, знакомство с иностранным гостем было событием. А тут тем более писатель! Завязывалось знакомство. Г. Ж. на тарабарском языке смеси лезгинского и азербайджанского, да еще и русского с аварским что-нибудь говорил Рафику. А тот, надувая щеки от важности и еле сдерживая хохот, что-то на таком же редкостном лексическом сплаве отвечал «другу и переводчику». А дальше женщин приглашали в ресторан на горе. В те годы пригласить девушек в ресторан стоило практически рублей двадцать, не больше, а то и того меньше. Что происходило потом? А потом все шло по уже проигранному не раз сценарию. После какой-то рюмки «турецкий гость и друг России» вдруг начинал вспоминать когда-то знакомый ему русский язык. Женщины ему дружно помогали. И постепенно он так хорошо постигал «иностранную речь», что ввертывал даже порой не очень приличные фразы. Все ахали, охали, верещали. Ну, а когда дамы были уже в хорошем подпитии, их приглашали в гости в Дом творчества писателей. И вот веселая компания где-то часов около двенадцати ночи с хохотом, притоптываниями и визгом подходила к подъезду нашего корпуса, как раз над которым был мой балкон. Женщин уводили в дом. Ну, а остальное, как принято говорить, было уже делом техники. Ночью или утром женщин отпускали домой. Днем «турецкий гость» и его «друг-переводчик» отдыхали. А вечером снова, как всегда, надевали белые нейлоновые рубашки и черные отутюженные костюмы и шли на набережную Ялты.

Затем сцена знакомства «турецкого писателя» с российскими девушками повторялась все по той же отработанной схеме. При этом строго соблюдалось одно условие — каждый раз приводить новых женщин. Никогда не повторяться. А так как летом, в разгар курортного сезона, молоденьких барышень было более чем достаточно, а ребята наши были молодые, крепкие, веселые и красивые, то дело шло как по маслу.

Сон у меня плохой. И если, после того как я засну, меня разбудить, то потом уже ни о каком засыпании не может быть даже речи. Поэтому, чтобы страстные кавказцы меня не разбудили, я терпеливо лежал перед открытой дверью балкона и ждал, когда вдали послышатся мужской хохот, женские взвизгивания, притоптывания, прихлопывания, что-то вроде лезгинки на ходу. И только после того, как друзья-соблазнители уводили своих жертв внутрь здания, я мог, облегченно вздохнув, погрузиться в объятия Морфея. Наконец администрации надоели эти ночные приходы и шумная гульба. Дирекция распорядилась девиц в здание по ночам не пускать. Но бурных соблазнителей и весельчаков это обстоятельство ничуть не обескуражило. Они придумали такой выход из положения. Сами заходили в корпус, а девиц стали втаскивать в окошко, благо жили страстные кавказцы на первом этаже.

Где-то в середине сезона случилось неожиданное: от переутомления и перенапряжения на эротическом фронте Рафик днем прямо посреди Дома творчества на дорожке упал и потерял сознание! Медработники его отпоили, откачали и велели ровно неделю сидеть дома и никуда не отлучаться. Вот я иду днем обедать, а Рафик сидит внизу на веранде с головой, завязанной полотенцем, томный и грустный. Увидев меня, здоровается тихим, расслабленным голосом:

— Здравствуйте, Эдвард Аркадьевич! Как здоровье?

— Да мое-то что?! Вот как ваше, Рафик? Вы, говорят, рухнули на боевом посту?

— Да, Эдвард Аркадьевич, — с тихим вздохом доверительно говорит Рафик. — Немножко, кажется, творчески переутомился.

У столовой встречаю Г. Ж. Говорю ему:

— Итак, дорогой Г. Ж., друг ваш заболел. Так что придется вам недельку попоститься. Отдохнуть от ваших девиц, пока Рафик не поправится.

Г. Ж. даже задохнулся от удивления:

— Эдуард Аркадьевич! Дорогой друг! Да вы что?! Как это отдохнуть? Наоборот, на меня теперь ложится двойная нагрузка: за себя и за друга! Разве можно сдавать позиции? Никогда в жизни!

Спустя какое-то время гуляю я с супругой по дорожкам Дома творчества, и вдруг подходит Г. Ж. Улыбается ослепительно и говорит:

— Вы разрешите, я погуляю вместе с вами немного?

Спрашиваю:

— Послушайте, Г. Ж., у вас, кажется, в комнате была барышня. Вы ее уже отпустили домой?

Хохочет:

— Да что вы, Эдуард Аркадьевич! Зачем отпустил! Ни в коем случае! Я просто закрыл ее на замок. Я ведь тоже не железный, надо нэмного отдохнуть. А чтобы барышня нэ сбежала, закрывал ее на замок. Пусть нэмного поскучает, пока я немножко отдохну. Я ведь тоже нэ машина! Вэрно?!!

Однажды посреди ночи возле нашего корпуса раздался какой-то женский визг и потом возня. Но наши кавказцы были тут, как я думаю, ни при чем. Из соседнего корпуса выскочил отдыхавший там милиционер Коля, что-то громко крикнул, и дорожка опустела. Никого. А утром все увидели посреди песчаной дорожки новые шелковые женские трусики. Татарская поэтесса Марзия Файзуллина осмотрела находку и с грустью изрекла: «Вот я уже двадцать лет член Союза писателей, а у меня таких отличных трусиков еще нет. А тут какая-то паршивая потаскушка, и вот такие наряды под платьем!»

Я спрашиваю Г. Ж.:

— Простите, а случайно это не вы виновник ночного происшествия?

И Г. Ж. ответил мне, я бы сказал, классической фразой:

— Эдуард Аркадьевич, надо быть скромным! От неожиданности я потерял дар речи, а потом стал бурно смеяться:

— Простите, Г. Ж., но из ваших уст слова о скромности — это какой-то анахронизм.

Он понял, о чем идет речь, и весело улыбнулся:

— Нэт, Эдуард Аркадьевич, вы мнэ нэ так поняли. Я говорю, надо быть скромным в том смысле, что силу нэ надо никогда применять. Нужно так дэлат, чтобы женщина сама с удовольствием выполняла твои желания! Понимаете, с удовольствием!

И тем не менее слова из уст Г. Ж.: «Надо быть скромным!» я запомнил, кажется, на всю жизнь!

А спустя года два или три я встретился с Рафиком уже в другом Доме творчества писателей, в Переделкине под Москвой. Разговорились. И я спросил Рафика:

— Простите, но вы, насколько я знаю, большой друг Г. Ж.? Скажите, как он поживает?

И Рафик, забыв, очевидно, что я был вместе с ним в Доме творчества в Ялте и отлично знаю о его бурных эротических делах, светским тоном, мягко и приветливо мне сказал:

— Да, Эдвард Аркадьевич. Вы правы. Мы действительно знаем друг друга. Г. Ж. хороший человек и поэт прекрасный, но есть у него один недостаток: он с женщинами очень уж неразборчив!

И тут я снова чуть не грохнулся в обморок, как он когда-то в Ялте. Очевидно, Рафик забыл, что я был с ним в Ялте и отлично помню, как «бывший турецкий гость» был ежедневным, а точнее, ежевечерним посетителем ялтинской набережной, где они с Г. Ж. действительно без малейшего разбора вылавливали самых доступных девиц!!! Кстати, я еще тогда спросил у Рафика:

— Простите, ребята, а вы не боитесь какого-нибудь сюрприза, который так легко тут приобрести?

Рафик покровительственно ответил:

— Нэт, Эдвард Аркадьевич! Мы же нэ маленькие дети. Мы принимаем необходимые меры защиты. Если хотите, могу рассказать в удобное для вас время.

Но я не воспользовался его советом.

5 августа 1969 года.

Сегодня произошел забавный случай. На втором этаже через комнату от меня живет азербайджанский поэт Рафик. Вчера он приволок из Москвы какую-то девчонку. Мне сегодня рассказывает:

— Эдуард Аркадьевич, я вчера хотэл немного веселиться. Ну достал одын хороший дэвчонка. Ему семнадцать лет. Нэт, правда хороший. Рыженький такой и толстозадый такой. А дэжурная мнэ говорыт: «Рафик, пожалуйста, чтобы к 11 часам девушка ушла. Ну, а я зачэм буду лишать себя удовольствия? Конэчно же, нэ буду. И я, конэчно, оставлял его у себя ночевать. Утром просыпаюсь от того, что она слезает с кровати. «Ты, — говору, — куда?» А он говорыт: «Мнэ надо рано в город». Говору: «Иды!» Он пошел, а двер у дэжурной закрыта. Она его ночью закрыл. Что дэлат? Тогда я стал стучать к Ашоту Граши, он на первом этаже живет. Гавару ему: «Ашот-бей, пускай у мэня дэвушка через ваше акно немного пролезает, извините за беспокойство!» А он понять со сна ничего нэ может и гаварыт мнэ: «Ты зачем его мнэ привел? Сам всю ночь с ним был, а тепэр мнэ привел?» Я говорю: «Ашот-бей, если хочешь, пожалуйста, но я не для того привел. Пусть он через ваше окно лезет и в Москву едет!» Ну, он понял и открыл свой окно. А дэвчонка такой дура. «Баюсь, — говорыт. — Тут высоко!»

Ну, мы его все-таки вдвоем спустили. Чуть подол она себэ не порвал за карниз. Ашот мне гаварыт: «Ты мнэ спать нэ дал. Следующий раз спускай на веревке!»

Та же история, рассказанная Ашотом Граши

— Ты знаешь, Эдик, ночью у мнэ часто нет сна. А тут толко заснул, стучит этот самый Рафик. Ты вэрно сказал про него: «Рафик вошел в график». Он, хрен такой, действитэльно вошел в ночной график! Мнэ стучит. Я вихажу, смотру — он перебирает много ключи всяких. Дежурная Сона спит, а он пытается двер открыват для этой дэвка. Вообще дэвка хороший. Молодэнький совсэм. Двэри открыть нэ может, мнэ просит:

— Ашот-бей, разрешитэ через вашу окно дэвушка буду спускать.

Я сначала думал, он мнэ его привел. Патом сматрю — такое дело. Открыл окно. Рафик стал заталкиват дэвушку в этот окно. Девка полезла, потом говорыт:

— Тащите мнэ обратно. Тут высоко! Боюсь я! Ну, мы потащили его назад, за карниз зацепили, не знаю чем уже. Тогда Рафику гаварю:

— Ты сам сначала прыгай вниз, тогда девочку тебе подам.

Он высунулся, посмотрэл, там внизу угольная куча.

— Нэт, — говарыт, — мнэ тоже высоко. А там два метра. Я гавару:

— Ох ты рыцар! Ну, времена Ромео и Джульетты уже умерли. Убирайтесь вы оба от мэнэ подальше!

А Рафику потом сказал, чтобы следующий раз мэнэ не будил, пусть спускает своих дэвок с его этажа на полотэнцах!

Я спросил Ашота:

— А что же ты сам не воспользовался этой ночной девой?

Он говорит:

— Нет, дорогой мой, такие радости совершенно не для меня. Общаться с подобной девицей — это то же самое, что пить воду где-нибудь на вокзале из общего титана. Короче, не хочу!

Вчера приехал в Дом творчества Алька Шендерович. Псевдоним у него Александр Ревич. Вот так. Ну и еще приехал абхазский поэт Жора Гублия. Парень он славный. Так вот, они затащили меня вечером пить чачу. Это такая виноградная водка. Крепкая, но ничего, приличная. Читали стихи, болтали. И вот Алька рассказал забавную историю про Расула Гамзатова.

Я когда-то слышал что-то подобное, но не знал, про кого это точно. Алька клянется, что он сам при этом присутствовал. Алька и Расул учились в Литинституте на курс старше меня. Фольклор у нас у всех преподавал старый профессор Шамбинаго — глава исторической школы, как он сам любил говорить. Я ему тоже сдавал. Так вот, на экзамене по фольклору Расул Гамзатов взял билет, вышел и сказал:

— Профессор, я ужэ подгатовылся. Былет мнэ понятен.

Тот улыбается:

— Пожалуйста, голубчик, слушаю. Расул:

— Дарагой прафэссор, толко я плохо знаю русский язык. Разрэшитэ мнэ гаварыт на радном, по-аварски. Так минэ лэгче.

Шамбинаго смутился, но деликатно сказал:

— Ну, пожалуйста, голубчик, если уж вам так легче, то пожалуйста.

Ну, Расул, который великолепно знает русский язык, и начал лупить по-аварски, вставляя в родную речь русские слова. Примерно так: говорит, говорит по-своему, потом громко брякнет: «кампазыция», потом снова четыре фразы по-аварски и «Даниил Заточник», затем снова тра-та-та и опять: «Пратапоп Аввакум», «фолклорыстыка».

Шамбинаго только пялит глаза, а Расул громовым голосом катит дальше на аварском языке, и снова через несколько фраз: «Илья Мурамэц, тра-та-та», «Салавэй-разбойнык» и так до конца.

Шамбинаго вытер пот и говорит:

— Ну, давайте, голубчик, зачетку. Кажется, вы материал знаете. Ставлю вам четверку.

Расул почуял, что профессор мягковат, и совсем обнахалился:

— Прастытэ, прафессор! Как же так четверку? Я же велыколэпно знаю матэриал! Я три ночи и четирэ дня сидэл и занимался! Стыхи пэрэстал писат!

Шамбинаго говорит жалобно:

— Дело в том, голубчик, что я не очень хорошо понял, что вы говорили. А впрочем, кажется, вы действительно глубоко изучили материал. Ладно, бог с вами, давайте зачетку.

И поставил ему пятерку.

И еще про Расула.

Учась в институте, Расул один только писал и говорил по-аварски. Больше никто его языка не знал. Гребнев и Козловский, или, как Расул нарочно их коверкал, Крепнев и Казлобский, переводили его по подстрочникам. А ему хотелось поговорить по-аварски. И вот он случайно обнаружил, что постовой милиционер, который стоит возле памятника Пушкину, — аварец. Ну, класса два у него, не больше, но главное — аварец. И вот Расул, когда выпивал, то шел ночью к нему на пост и читал ему по-аварски стихи. Тот слушал со слезами на глазах и никого уже не штрафовал. А Расул потом пишет-пишет. Все хвалят его подстрочники и переводы Гребнева и Козловского, а ему хочется почитать по-аварски, и он снова идет к постовому. Ну, а потом приехала его землячка Машидат Гаирбекова, и необходимость в этом отпала.

23 января 1971 года

Забытые ключи

2 января 1971 г.

Вышел в холл позвонить по телефону. На диванчиках сидят наши литературные дамы и маститые мужи. Выражают сочувствие жене Леонида Лиходеева. Он уехал в Москву и забрал с собой ключ от комнаты. Она жеманно и хвастливо его оправдывает:

— Да, Леня такой рассеянный. Он так занят, жутко занят. Если перечислить все комиссии, где он председатель или зам. председателя, то просто язык сломаешь. Ужасно устает, даже писать некогда!

В это время появился Ленька Лиходеев. Все радостно зашумели:

— А! Вот и он! А тут жену твою чуть не украли! Он подошел к ней:

— Ну, заждалась? Извини, что ключ увез, бывает… Она поворачивается к нему и совсем уже не елейным голосом чеканно говорит:

— Знаешь ты кто? Ты зараза! Нет, даже кусок заразы! А теперь давай ключ и ступай домой, перемени ботинки и штаны.

Затем, обращаясь к «светскому обществу»:

— Сейчас я переодену этого гада и вернусь обратно. Сейчас!

Вот так интеллигентные у нас порой беседуют. М-да…

Современный помещик

Н. А. Сотников, мой сосед по столу, — занятный человек. Сегодня он рассказал мне интересную историю.

Общеизвестно, что убийство царя Александра II совершили народовольцы во главе с Софьей Перовской. Был процесс 193-х. Нескольких человек казнили, а остальных посадили в крепость. Николай Александрович Морозов был участником этой организации. В общей сложности он просидел в одиночке 27 лет! Вошел в Шлиссельбургскую крепость юношей, а вышел седым человеком. Ему разрешили там работать, и он схитрил, попросил разрешения трудиться по переплетному делу. И вот он переплетал, бесплатно разумеется, лекции университета. У студентов ведь денег нет. Ну, и прочую научную литературу. Переплетал и читал. Читал и размышлял. А на это у него было предостаточно времени. И достиг довольно больших высот в области математики, химии и астрономии. Посещать его разрешали только сестре — жене высокопоставленного чиновника. И сестра потихоньку выносила из крепости написанные им труды по математике, физике, химии и главное — астрономии. Эти труды издавались за границей. И вот Морозов, будучи узником одиночного заключения Шлиссельбургской крепости, избирается профессором Кембриджа, Сорбонны и многих других университетов и академий.

В России идет о нем благоговейная слава как о несгибаемом революционере. Юная артистка Ксения читает с эстрады его стихи, написанные в крепости. По манифесту царя в 1905 году Морозов был освобожден. В ту пору было ему 46 лет. И вот человек после заточения, не имевший абсолютно ничего, сразу получил все: Репин написал его портрет, какой-то знаменитый скульптор сделал бюст, в подарок ему собрали огромную картинную галерею, а по подписке, собранной в стране, получилась довольно большая сумма, и лучший архитектор выстроил ему восьмиэтажный доходный дом. Верхний этаж занимал Морозов, а остальные — жильцы. И доходы от дома шли на содержание Морозова и его квартиры. А вдобавок ко всему вот эта юная двадцатилетняя прелестная артистка вышла за него замуж. А Морозов выглядел еще прекрасно. Видно, в крепости он вроде бы законсервировался. И начал он заниматься ученой деятельностью. Написал множество трудов. В 1931 году о нем решили делать фильм. Тогда в стране была карточная система и даже лишнего ломтя хлеба нельзя было достать. И вот Сотников вместе с кинорежиссерами и ассистентами приехали снимать Морозова к нему домой. Ну, естественно, что ни о каком угощении двадцати пяти человек не могло быть и речи. Каково же было их изумление, когда жена пригласила всю ораву за стол. Распахнулись двери — и все увидели стол, заваленный такими яствами, что у всех мурашки по коже побежали: целиком запеченные поросята, гуси, куры, окорока, фрукты, колбасы, салаты, даже рябчики и куропатки!

Гости ошалело посмотрели на хозяев, а жена Морозова пояснила, что на днях пришел очередной обоз. Какой обоз? Откуда? И вот оказывается, после революции Морозову (а он происходил из царской дворянской семьи Нарышкиных, и отец его владел богатейшим поместьем Борок) было оставлено его родовое поместье. Указом, который подписал Ленин, устанавливалось пожизненное владение им этим родовым поместьем как мученику царизма. На месте имения был организован небольшой совхоз, человек в сто рабочих, и весь доход от этого хозяйства шел Морозову!!! И вот ему шли в Ленинград обозы с продовольствием. Ну как в старину его отцу и дедам!!! Сталин этого не отменил. Морозов жил до 1947 года. Теперь в этом имении живет его жена. Ну, возможно, сегодня не все доходы идут ей, ибо хозяина нет. Но вот Морозов жил в наши дни, уже после коллективизации, как самый обычный помещик! Вот это да! Об этом обо всем Сотников написал повесть, она опубликована в журнале «Волга». Удивительная судьба, и вообще все невероятно! Это поместье в Ярославской области, Рыбинский район.

Чего только не услышишь в Переделкине. Н. А. Сотников говорит, что слышал от Петра Ивановича Чагина такую забавную историю.

Общеизвестно, что Чагин был другом Есенина. И когда Есенин был в Баку, то Чагин все время с ним общался и, как редактор газеты «Бакинский рабочий», печатал его стихи. И вот через несколько лет после смерти Есенина в кабинет к Петру Ивановичу приходит пышнотелая блондинка (кажется, крашеная) и говорит, что хочет напечатать на страницах «Бакинского рабочего» свои воспоминания о поэте. На вопросы, что она знает о Есенине, когда и как она была с ним знакома, блондинка, чуть покраснев и потупясь, говорит, что она была его любовницей. Чагин оторопел и мягко сказал ей:

— Но поймите, такого рода знакомство никак не может интересовать читателей. И вообще это не материал для статьи. Надо знать человека, но как-то серьезнее, ближе, углубленнее, что ли…

Женщина рассердилась и в слезы:

— А как же можно узнать еще ближе и глубже! При слове «глубже» Петр Иванович чуть со стула не кувырнулся. Чагин спросил:

— Да и зачем вам все это?

Но женщину раздирало тщеславие, и она отрезала:

— Для истории!

Потом подумала, что перебрала, и скромно добавила:

— Ну и вообще, пусть напечатают.

После долгих препирательств женщина ушла обиженная и сквозь слезы сказала Петру Ивановичу, что она о нем думает. А так как мнение это было в равной степени как нелестным, так и резковатым, то и приводить его не имеет смысла. Но на этом дело не кончилось. На следующее утро к Чагину явился огромный усатый кавказец и мрачно осведомился:

— Ты зачэм обижаешь женщину?

Оказалось, что это ее возмущенный муж. Сурово вращая белками, он потребовал, чтобы Чагин напечатал в ближайших выпусках воспоминания его жены о поэте. Чагин очень деликатно сказал, что у жены его недостаточно материала…

Тогда тот приблизился к Петру Ивановичу вплотную и рявкнул:

— Мало материала?! Да ти знаешь или нэт, что она имэла с ним связь?!

Оказывается, муж был в курсе дела и тоже жаждал прессы.

Чагин сказал ему:

— Но какой же это, простите, материал? Это ерунда на постном масле.

Кавказец рассвирепел:

— Ерунда? Хорошенькая ерунда! В комнату к сэбе звать можно, раздэват женщину можно, а пэчатат нэльзя?

Чагин удивился и попытался втолковать ему, что такая публикация ему как мужу невыгодна абсолютно.

На это муж с коварной улыбкой ответил:

— А зачэм писать, что она жила с ним! Ти пиши так, что он ее лубил, а она лубила мужа, и напэчатай мою фамилию и имя. (Тщеславие, очевидно, раздирало его еще больше, чем его пылкую супругу.) Если так напэчатаешь, палучится как трагэдия! Ну и гонорар тожэ заплатишь!

Чагин долго уговаривал и успокаивал расходившегося супруга.

Но когда через несколько дней к нему явилась еще одна женщина с подобными же «мемуарами», то он вообще перестал их принимать. Перестал принимать и сказал, что с него довольно!

29 января 1971 года

Из записной книжки

На новогоднем банкете по случаю встречи 1971 года жена одного моего товарища, полусмеясь, полусердясь, жаловалась мне на своего благоверного.

— Нет, ты понимаешь, — говорила она мне возбужденно, — как выпьет рюмку коньяку, так и пошел куролесить. Наперебой ухаживает за всеми симпатичными дамами, особенно кто помоложе. Говорю ему: «Угомонись, чудовище! Нехорошо ведь получается, особенно при родной-то жене!» А он ухмыляется и еще «базу» подводит. «Я, — говорит, — художник слова, эстет. Значит, мне необходима красота. Вот я ее и дегустирую. Возвышенно, конечно». Однако эта самая «дегустация», как я уже успела убедиться, я извиняюсь, почему-то выше дамского бюста не подымается.

Тогда я ей говорю:

— Ну что ж. Значит, он не дегустатор, а «ДЕБЮСТАТОР». Это бывает.

Она смешливо взвизгнула и сказала:

— Спасибо! Что верно, то верно! Пойду пригвождать его этим словом!

Июль 1972 г. Переделкино.

Господи! Что делает возраст с человеком. На днях вышел на веранду подышать свежим воздухом. В углу сидел какой-то старичок писатель. До того, видно, старый, что дежурная принесла ему одеяло, чтобы закутать ноги. Хотя днем в Москве стоит сейчас тридцатиградусная жара. Вечером градусов 20, не меньше. И вдруг подходят к нему старушенции, которые гуляли где-то в саду:

— Михал Семеныч! Как вы себя чувствуете? Вы что тут пригорюнились? Вот хочу вас познакомить со своей приятельницей.

Другая кудахчет:

— А нас с Михал Семенычем, мне кажется, знакомить не надо. Он меня и так, наверное, узнал. А, Михал Семеныч?

Михаил Семенович:

— Простите, да нет как-то, не того… Не припоминаю…

— Михал Семеныч! Ну как же вы так можете? И не совестно вам? Ведь я же была вашей любовницей!

Михаил Семенович озадаченно:

— А вы в этом уверены?

— Михал Семеныч! (Старушка обижена и обескуражена.) Ну как же можно забыть такие вещи и тем более вас с кем-то спутать!

Михаил Семенович, приосанившись в плетеном кресле:

— Может быть, все может быть… А вообще-то я, помнится, был молодцом. М-да, молодцом!

Я почувствовал, что сейчас расхохочусь на всю веранду, и тихо смотался. Люди до того уже стали старыми, что и не чувствуют забавности разговора и неловкости даже не испытывают. Об интиме говорят, ну как о какой-то прочитанной книге или фильме…

Еще о возрасте

Позавчера приехал таджикский прозаик Икрами. Вошел в столовую и говорит официантке Вале:

— Куда мнэ сэсть?

— Вот, пожалуйста, — говорит Валя, — тут сидят трое мужчин.

Икрами задумчиво интересуется:

— А нэльзя сэсть, где три женщины?

— Ну вот, если хотите, — указывает Валя, — вон стол, где, видите, даже не три, а четыре женщины. Только они такие молодые, что не очень-то развеселитесь. Ну как, посадить вас туда?

Тот глянул и покорно сказал:

— Нэт, спасибо, Валичка! Лучше сяду где мужчины, а то паслэдний аппетит пропадет.

И еще фраза на лестнице:

— Илья! Илюша! Ой, ну что ты за человек такой, ну остановись же, Илюша! Ты же очки забыл и вот возьми мое вязание! (Изумленно.) Ой, простите, я вас, кажется, спутала с моим мужем!

Он (старым козлиным фальцетом):

— Пожалуйста. Гм, гм… лет десять назад такая путаница могла бы вам дорого обойтись!

Она (фыркнув):

— Боюсь, что десять лет назад вряд ли нужно было вас опасаться. Сказали бы лучше, лет сорок назад!

Он (уже всерьез обиженно):

— Ну, это как сказать! Она (миролюбиво):

— Не обижайтесь, голубчик, я же вижу…

14 августа 1972 года.

Вот уже второй день, как наступила прохлада! «Прохлада» — это 23–25 градусов… Два с половиной месяца стояла жара 30–35 градусов. Такого лета лет сто, говорят, не было. Да еще год високосный… Вокруг Москвы горели торфяники и леса. Москва и Подмосковье недели две были затянуты дымом. Даже в сводках погоды говорили: «Температура 33 градуса, дымная мгла». Ну вот теперь, кажется, полегче будет. Впрочем, завтра и послезавтра обещают вроде снова 27. Неужели же не кончится эта жарища! Но старики наши дышат. Держатся за этот грешный мир цепко. Сейчас иду из столовой, а в холле Борщаговский что-то втолковывает гардеробщице Зине и гремит боржомными бутылками. Вошел с улицы Щипачев позвонить по телефону. Улыбнулся.

— Ты что же это, — говорит, — искушаешь Зиночку?! Вчера видел тебя около Сони. Теперь около Зины. Это что же: стопроцентный охват женского персонала Дома творчества?

— Да нет, Степа… никакого охвата и никакого обхвата (голос старый), руки, брат, дрожат. Не те, понимаешь, теперь уже руки… Я, проходя мимо, сказал:

— Если бы только руки…

Оба как-то грустно замолчали. И потом со вздохом:

— М-да… пожалуй… Ну ладно, пойдем, подышим воздухом!

И, шаркая, бодро засеменили на улицу.

Откровенное признание

Этот случай произошел в первые послевоенные годы. Вернее сказать, не случай, а эпизод. То ли это был 1945 год, то ли 1946-й, точно не помню. Отгрохотала Великая Отечественная война. Все оставшиеся в живых фронтовики, раненые и нераненые, возвратились домой. На душе у большинства из них было торжественно, даже вроде бы празднично. Все-таки как-никак остались живы! Особенно это касалось тех, кто возвратился целехоньким. Было трудно, но, что ни говори, повезло! Мужчины, отсидевшие всю войну в глубоком тылу, тоже радовались, но с некоторым смущением: слава Богу, бояться за свою судьбу, прикрываться справками и белыми билетами больше не нужно! Но чувство неловкости перед фронтовиками все-таки было. Что ни говори, а не фронтовик. Как ни хорохорься, что и твой труд был очень важен, а все-таки сидел за чужой спиной… Головой-то не рисковал. Вот и стали тыловики понемножку да потихоньку как бы смешиваться с фронтовиками. А некоторые, что понаглее, даже прямо стали называть себя участниками и даже инвалидами войны. Каким образом инвалидами, если руки-ноги целехоньки? А очень просто: «Я был контужен!» Вот и весь разговор! От контузии нет ни шрамов, ни ожогов… Поди попробуй разберись, так или не так. Однако бывали и исключения. Вот об одном таком эпизоде я и хочу рассказать.

Итак, 1945 год. Я только что выписался из госпиталя и получил комнату в коммуналке по Зубовскому проезду, в доме номер два. А мама моя Лидия Ивановна Асадова, школьная учительница, жила тоже в коммуналке, но по другому адресу: улица Кропоткинская (теперь она снова называется Пречистенкой), дом 28, квартира 16. Жила она там со своим мужем Евгением Михайловичем, инженером, «героически» отсидевшим всю войну в центре Москвы (он работал в Наркомате обороны). Моя мама вернулась из эвакуации и продолжала работу в школе. Мамина подруга, врач Ангелина Ивановна, познакомила всех нас с превосходным человеком полковником Гусевым, который работал преподавателем в Военной академии имени Фрунзе. Он был фронтовиком и потерял на войне ногу. Ангелина Ивановна жила в том же доме, что и моя мама, и частенько приходила к ней в гости. Квартира, в которой жила мама, была громаднейшая — девять семей! И жил в этой квартире некий Александр Алексеевич, по профессии снабженец. Мужчина огромного роста и страстный любитель выпить. На войне он никогда не был. У этого Александра Алексеевича был поразительный «нюх» на выпивку. В какой бы комнате ни собиралось застолье, где бы ни откупоривали бутылку, Александр Алексеевич неуловимым образом узнавал об этом мгновенно. Под любым предлогом он стучался в комнату и, войдя в нее, без рюмки уже не уходил. А иногда и так подключался к застолью, что становился чуть ли не главным участником встречи.

Однажды по случаю какого-то праздника к моей маме и ее мужу пришли гости. Был среди них и полковник Гусев. После первой же рюмки, а может быть, еще и до нее в дверях появился Александр Алексеевич.

— Лидия Ивановна, голубушка, — произнес он вдохновенным и умоляющим голосом, — вы самая чуткая и добрая женщина в мире! Неужели вы оставите без внимания мою страждущую и буквально истосковавшуюся душу? Сонька моя уже третий день не дает мне ни глоточка… Мне так плохо, что и сказать даже невозможно… Лидия Ивановна, солнышко, всего одна рюмка, и я спасен! Я вижу, ваши гости — хорошие люди. И пусть они меня простят!

Гости и в самом деле были людьми хорошими, и через несколько минут Александр Алексеевич, выпив очередную рюмку, уже рассказывал какую-то веселую историю, чувствуя себя за столом, как рыба в воде… В середине застолья речь зашла о войне. Выпили за победу и за мужество фронтовиков. Тогда эта тема была особенно злободневной и трепетной. Через некоторое время Александр Алексеевич произнес какую-то пошловатую шутку. Полковник Гусев, несколько распалившись, сказал:

— Вот вы тут слегка прокатываетесь по поводу фронтовиков, но, какими бы они ни были, они воевали. Понимаете, воевали! Бились за Родину! Да, мы теряли там руки, ноги, головы и животы… А вы, сидевшие в глубочайшем тылу, что вы теряли? Ну скажите мне, что?

— То есть как это что? — ухмыльнулся Александр Алексеевич. — Неужели же мы ничего не теряли? Нет, очень даже теряли!

— Что же, что? — снова загорелся Гусев. — Что же, хотелось бы знать, вы теряли за нашими спинами? Что?

— Что мы теряли? — нагловато прищурился Александр Алексеевич. — То есть как это что? А совесть? Вы что же думаете, легко терять совесть? Нет, дорогой мой, совесть потерять — нелегкая штука. Даже очень нелегкая! Даю слово!

Слова его потонули в бурном хохоте всех присутствующих. Вот такая это была любопытная история! И скажем честно, редкий человек был готов на такое признание!

30 марта 1998 г.

Вот такое «кино»

Старик Ахумян спрашивает библиотекаршу Елену Александровну:

— Какой сегодня будет фильм? Она отвечает:

— Джентльмены удачи. Жена ему кричит с лестницы:

— Тигра-а-ан, Тигра-а-ан! Какой фильм будет? Он снизу вверх:

— Туркмены на даче! Она:

— Ну, тогда не пойдем. Это скучно. Уходя, ворчит:

— Вай, какие фильмы дурацкие привозят, хоть бы «Чапаева» привезли!

Напротив меня в 29-й комнате живет старушка Наталья Сац. Она все время путается дверями и вместо своей комнаты без конца попадает в мужской туалет. Вот и сейчас в третий раз уже слышу:

— Батюшки, опять я в мужской туалет попала! Что за наваждение…

Через минуту:

— Ну вот и моя комната. Слава богу!

Какого-то старикана вызвали к телефону. Он басом на весь холл:

— Ну наконец-то! Я уже думал, что ты заболела или еще что-нибудь случилось. Как звонила? Да я уже две недели жду твоего звонка! Даже гулять выхожу только после десяти вечера и то на полчасика! (Она, видимо, ему говорит, что именно в эти полчасика она и звонила.)

Он:

— Этого быть никак не может. Да, не может, я тебе говорю! — Слушает. — А я говорю, не может! Ты понимаешь, что ты делаешь? Целых две недели я жду твоего звонка. Думал, не заболела ли ты, не случилось ли чего! Не знаю. Никакого звонка не было. Все хожу и думаю: не заболела ли ты, не случилось ли чего? (А ей, видимо, жутко не хочется ехать к старику.) Он:

— Это же просто бесчеловечно. Понимаешь, я все жду и жду. Думаю, уж не заболела ли? Не случилось ли чего? Нет, подожди, ты скажи: хочешь наконец ты меня видеть? Ну, а если да, то когда? Хочешь сегодня? А почему? Пойми мое состояние: я целые две недели жду, волнуюсь, уж не заболела ли? Не случилось ли чего? — Снова козлиным голосом: — Ну вот туда я тебя и поцелую… и еще… (громким свистящим шепотом на весь холл): — Да не беспокойся, меня никто не слышит! А то понимаешь как получается, я целые две недели жду. Все думаю, уж не заболела ли? Не случилось ли чего? Ну, хорошо, хорошо, не буду… Пока. Так смотри же. Я буду ждать.

А я подумал: было бы тебе, милый, лет на тридцать меньше, и ждать бы не пришлось… Вот так-то…

28 марта 1975 г.

Сейчас в столовой официантка Люба предложила мне на завтрак рыбу. Спрашиваю ее:

— А какая, Любочка, рыба? Если треска, то я ее терпеть не могу.

— Сейчас, — говорит, — узнаю.

Возвращается и радостно сообщает:

— Ешьте спокойно, Эдуард Аркадьевич! Рыба называется филе!

Нет, забавного в мире хоть отбавляй. Мне кажется, что люди, которые жалуются на скуку, просто-напросто не умеют выжимать из пресной жизни что-то веселое. Уж на что, кажется, скучен наш Дом творчества в Переделкине. Бродят одни пожилые литераторы да старухи переводчицы разные…

Но юмор все-таки есть и тут. Вот вчера я повеселился от души. Апрель. Весна, так сказать. На улице 18 градусов тепла. Погулял по дорожке в саду от веранды и до калитки на улице Серафимовича. Подходит ко мне Н. И. — романист из Самары. Разговорились. И он рассказывает мне любопытную историю.

— Понимаешь, Эдуард, тут такое дело. Приезжает вчера не то к Вере Инбер, не то к Алигер медсестра из соседнего санатория. Молоденькая, лет так примерно двадцать — двадцать пять. Я ей в холле мило улыбаюсь и говорю:

— Что же это вы, красавица, к Вере Инбер приехали, а вот ко мне зайти не желаете?

А она мне:

— А вам тоже укол какой-нибудь нужно сделать?

— Нет, — говорю, — укола мне не нужно, а вот пообщаться с такой милой барышней я бы с удовольствием пообщался.

Она улыбается и спрашивает:

— Так вы хотите, чтобы я к вам пришла?

— Хочу, голубушка, даже очень!

— Ну, хорошо, сейчас у меня времени нет, а вот завтра, если хотите, я к вам могу прийти, ну часов этак в пять или шесть вечера. Хотите?

— Ну, конечно, душенька, — говорю ей. — Я буду непременно ждать! Приходите! Только вы серьезно придете?

Она строго отвечает:

— А я вообще врать не люблю. Если сказала приду, значит, приду!

И вот завтра у меня будет, так сказать, с нею первое рандеву.

Говорит он как волгарь, чуточку окая. Отвечаю ему:

— Желаю успеха! Удачи вам превеликой!

— А что ты думаешь, — улыбается он, — не только поэтам нужны поклонницы, а и нам, прозаикам, тоже должно кое-что перепадать!

На этом расстались. Встречаемся на следующий день.

— Ну, как успехи, — спрашиваю его, — приходила красавица?

— Да приходить-то приходила… — как-то смущенно откликается он, — но вот насчет успехов сказать, пожалуй, ничего не получится.

— Ну, что есть, то есть, давайте как на духу.

— А чего мне скрывать, — улыбается Н. И., — раз обещал рассказать, надо рассказывать. Ну, пришла она ко мне, как и договорились. Я ей чайку предлагаю. Но она на чаек реагирует как-то не сильно.

— Так вы бы рюмочку предложили, — навожу я его на правильный путь.

— Ты так полагаешь? — озадаченно спрашивает Н. И.

— Полагаю, конечно. Ну кто же барышню без рюмочки приглашает? Только одни чудаки!

— Ну вот, Эдуард, значит, я такой чудак и есть. Насчет рюмки я не сообразил. Сплоховал, видно. Но тем не менее кое-какие эмоции все-таки стал проявлять. Ну, там ручку поцеловал. По кудрям, так сказать, погладил. А волосы у нее роскошные. Ну, а дальше, как водится, по коленочкам ладошкой прошелся. А она вдруг как-то деловито и спрашивает:

— Может быть, мне совсем раздеться? А я говорю:

— Ну что же, хорошо. Разденьтесь, пожалуйста!

Ну, она довольно быстро справилась со своей задачей. Благо, гардероб был не очень сложным. Платьице, лифчик да трусики. Вот и все хозяйство. И вот стоит она в чем мама родила посреди комнаты и с таким вызовом на меня смотрит. А фигурка, надо сказать, превосходная. Да и бюстик довольно приличный. Ну, я обошел вокруг нее раз, потом другой. По голенькой спинке погладил, потом по животику. А она стоит и молчит. А потом вдруг спрашивает:

— Это все?

Я говорю со вздохом:

— Да, все…

Тогда она начинает молча одеваться. Причем, что любопытно, начала с лифчика. Надевает его нарочно медленно. А все остальное продолжает вроде бы демонстрировать: дескать, смотри, время еще есть! Ну, а потом окончательно оделась и, ничего не говоря, вышла из комнаты. Вот и все наше свидание. Я громко хохочу, он неожиданно спрашивает:

— Слушай, Эдуард, как ты полагаешь, а вот придет она еще ко мне или нет?

Я смеюсь еще громче:

— Нет, милый мой, совершенно твердо могу сказать, что не придет!

— Ты так думаешь? — сокрушается он. — А почему бы ей не прийти?

Я давлюсь от смеха, потом говорю доброму ловеласу:

— Ну подумайте сами, милый мой друг! Зачем же она еще к вам придет? Ну за какою нуждою?! Бутылочку вы ей не поставили. Денег, как я понял, тоже не предложили. Я правильно говорю?

— Да, правильно, и денег тоже не подарил. Ну, а за что, если строго-то разобраться? Ничего же ведь не было?

— Как то есть за что? А за беспокойство и за стриптиз хотя бы! Ну, а то, что ничего не было, так это же не ее вина.

— Логично, — вздыхает он, — ну, а сколько, ты думаешь, надо было бы предложить?

— Не знаю, но не меньше четвертного, я полагаю.

— Так ты твердо убежден, что не придет больше?

— Твердо, абсолютно твердо. Вот увидите.

И оказался прав. Она не пришла. Нет на земле бескорыстной любви! Увы, увы…

С тем же Н. И. спустя две недели после истории с медсестрой из кардиологического санатория произошел еще один прелюбопытный и не очень, может быть, типичный случай. А точнее, произошел-то он не с ним, но он был, так сказать, живым свидетелем и даже в какой-то степени участником событий. А дело было так. Подходит ко мне в коридоре Н. И. и спрашивает:

— Послушай, Эдуард, а ты не знаешь, какую штуковину учинил вчера наш зарубежный гость из Монголии?

Я отвечаю:

— Нет, конечно, не знаю.

Но прежде чем я приведу его рассказ, необходимо пояснить, кто этот монгольский друг. Приехал в наш Дом творчества не то поэт, не то прозаик из Монголии, я подчеркиваю, не из нашей Бурятии, а из Улан-Батора. Небольшого роста коренастый здоровяк. Так сказать, потомственный сын степей. Жил он тихо и мирно, но начала одолевать его дума о женщине. Парень, повторяю, здоровенный, кровь с молоком, а вернее, с кумысом. И с каждым днем он все более и более наливается страстями и буреет от взгляда любой дамы и даже просто уборщицы, подметающей комнаты. Ну, а так как красотой он никакой не блещет: лицо круглое, как луна, глазки-щелочки, интеллект в лице не присутствует, то его фигура никаким образом прекрасный пол не волнует. А если добавить ко всему этому еще и очень плохой русский язык с большим монгольским акцентом и тяжелое сопение при взгляде на женщин, то и вообще разговор о каком-либо успехе моментально отпадал. Так вот, этот «сын степей» ходил по Дому творчества и маялся от неосуществленных вожделений. Теперь слово Н. И.

— Так вот что, Эдуард, случилось у нас вчера на первом этаже. Какая-то писательница, кажется драматургиня, восстав утром от сна, решила одновременно и проветрить комнату, и заправить свою постель. Для этого она открыла разом и окно, и дверь в коридор. Утро было теплое, а она худобой не отличалась, так что приятный ветерок лишь слегка холодил тело. А была она, надо сказать тебе, милый Эдуард, всего-то лишь в одной ночной рубашечке, да и та не была слишком длинной. Ну так вот: стоит эта самая дама склонившись и заправляет кровать. Ну а в это самое время, как нарочно, бог прислал ей тяжкое испытание в лице этого самого «сына степей». Ну, а ты знаешь, о чем он думал и днем и ночью. И вот идет он по коридору и вдруг видит через распахнутую дверь совершенно поразительную картину: пышнотелая дама в ночной всего лишь сорочке, нагнувшись над кроватью, взбивает подушку. Вся кровь, какая была, бросилась в шею степного орла. Ни секунды не раздумывая, а может быть, полагая, что дама таким способом пытается его искусить, он кидается с львиным рычанием к этой даме и начинает ее обнимать. Дама пытается выпрямиться, но не тут-то было. Он скрипит от страсти зубами и… сам понимаешь что творит. Тогда дама, понимая, что освободиться ей не дадут, начинает громко вопить. «Сын степей» на это не реагирует абсолютно, до крика ли ему сейчас! Но тут на крик прибегаю я, как говорится, собственной персоной, ну и еще подскочил Елизар Мальцев, мы видим эту экзотическую картину и бросаемся даме на помощь. Если бы она, к примеру, молчала, то мы могли бы в крайнем случае подумать, что тут страсти взаимные. Но дама вопит: «Помогите! Спасите!!!» Мы с Елизаром подскакиваем, хватаем этого быка за плечи и за бедра и пытаемся оттащить от вопящей жертвы. Не тут-то было! Он такой здоровущий, ей-богу, тут надо было оттаскивать его только трактором! А Елизар еще лупит его по спине и кричит:

— Дорогой друг, так у нас не полагается! Прекрати безобразие! Перестань!

Но «сын степей» его даже не слышит.

А когда он отпустил свою жертву, та повернулась к нему лицом. И тут он увидел, что перед ним старуха лет семидесяти, не меньше, морщинистая и седая. А он-то, стоя с обратной стороны, видимо, воображал себе невесть какой клад! Посмотрел этот монгол на плачущую бабку и даже сплюнул от злости:

— Тьфу, яман! — Кажется, так у них черт называется.

Что теперь будет, просто не знаю. Международный скандал, не иначе.

Но международного скандала не произошло. Не знаю как, но дело потихоньку замяли. Все ходили успокаивать оскорбленную даму, степной насильник приходил к ней неоднократно просить прощения, и все наконец разрешилось ко всеобщему примирению. Как говорится, «стороны пожали друг другу руки». Вот такие нелепые истории рассказал мне добрый и веселый писатель из Самары Н. И.

Эгоизм, жизнь, или бульдозерист — муж Зины

6 декабря 1975 года.

У меня за стенкой в 37-й комнате живет грузинский писатель А. М. Когда он один, то сосед он вполне приличный. Но стоит в его комнате появиться женщине (а это бывает не так уж и редко), как жить с ним бок о бок становится уже своеобразным подвижничеством. Ночное время для него перестает существовать, впрочем, как и покой его соседей тоже. Женский щебет в его комнате непрерывно заглушается рокочущим баритоном хозяина, который то опускается до дьявольского шепота, то взлетает до громовых аккордов… Звякает посуда, громыхает мебель, рычит и воет водопровод, и вообще целый оркестр звуков катится концентрическими кругами по ночному Дому творчества. Соседи морщатся и тихо ненавидяще стонут. Особенно ближайшие. Иногда какая-нибудь из потерявших терпение жертв начинает стучать ему в стенку, в глубинах сознания надеясь пробудить и затронуть в темпераментной душе А. М. добрые и благородные чувства. И действительно, на какое-то время шум в 37-й комнате стихает. Нет сомнений, что в душе А. М. происходит борьба. Борьба между любовью к самому себе и любовью к своему ближнему. Честность требует, однако, сказать, что борьба эта бывает недолгой. И не было еще случая, чтобы любовь к ближнему своему в сложной душе А. М. одержала победу. Всякий раз после такого стука шум в его комнате возобновляется с удвоенной силой, и теперь уже никакие просьбы и стенания не могут ничего изменить. Решение было принято, и гостья может воочию убедиться, что перед ней бесстрашный и неколебимый человек с железными нервами. Однако жизнь показала уже многократно, что и у героев есть ахиллесова пята. Бодрствуя по ночам, А. М. никак не может пробудиться к утреннему завтраку. И необычайно чутко и гневно реагирует на всякие утренние шумы. Вчера дежурная Нюра стала расчищать деревянной лопатой снег под окнами нашего дома. Тут оказалось, что стойкая душа А.М. не так уж и глуха к окружающему миру. Он вскочил и начал бешено стучать по подоконнику и раме окна, требуя, чтобы Нюра немедленно испарилась и не мешала грузинским сновидениям лелеять Александра Васильевича. Деликатная Нюра дрогнула. Махнула лопатой и ушла. Сегодня дежурила маленькая, толстенькая и шустрая Зина. Все повторилось, как вчера. Скребки лопаты и вслед за этим страшный грохот по подоконнику и раме! Видимо, он сопровождался и соответствующими жестами. Полетел стул, со звоном покатились бутылки. Но Зина — не Нюра. Она ушла, а через двадцать минут вместо нее приехал громадный бульдозер и стал со страшным ревом расчищать под окнами А. М. снег. Ревел бульдозер, выл в ярости А. М., но сделать ничего было нельзя. И бульдозерист и бульдозер были железнее, чем душа А. М.! Так был наказан эгоизм!

Слава — пожалуй, самая таинственная и строгая дама на земле. Чем больше человек ее жаждет и утверждает себя, тем меньше успехов он, как правило, достигает. И наоборот. Сегодня услышал по радио забавный эпизод.

Американский драматург Юджин О’Нил ехал на пароходе. Ему очень понравился капитанский мостик, и он поднялся туда. Но капитан сказал ему:

— Тут находиться посторонним нельзя!

— А вы знаете, с кем имеете дело? — вызывающе спросил О’Нил.

— Нет, не знаю.

— Ну так вот: перед вами, сэр, самый знаменитый драматург современности!

— И все-таки, господин Бернард Шоу, — ответил капитан, — вам придется сойти на палубу, тут находиться нельзя!

29 декабря 1975 года

Улыбки за столом

За столом у нас подобралась сейчас славная компания — студенты-однокашники. Увы, бывшие, конечно: я, Вася Федоров, Володя Солоухин и Сеня Шуртаков. Сегодня утром Вася пришел мрачный. Спрашиваю:

— Что, детинушка, невесел?

— А как ты думаешь, Эдя, если на улице дождь в декабре, плюс три градуса, а в комнате топят так, что от жары ни лежать, ни сидеть невозможно. Я уж ночью на диван пробовал перебираться. Все равно жарко.

Говорю ему:

— Да ты закрой батарею шерстяным одеялом. Будет прохладнее.

— А поможет? — спрашивает. — А то ведь в комнате у меня 28 градусов, как в Сахаре или в предбаннике.

— Ты, Вася, — говорю, — словно в душегубке. Закалочка будь здоров!

— Да что, Эдя! Ведь от такой жары даже вши лопаются!

Володя Солоухин смеется:

— Кстати, о вшах. У Мишки Дудина есть хорошая эпиграмма. Ну, вы знаете, наверно, что есть у нас в литературе два Володина. У обоих, конечно, фамилии — псевдонимы. Один драматург, а другой какой-то военный прозаик. Так вот Дудин выдал эпиграмму:

Дорогая родина,

Чувствуешь ли зуд?

Это два Володина

По тебе ползут…

А еще он выдал славную эпиграмму на абхазского писателя Ивана Тарбу — оглянулся по сторонам, — ну, в столовой его нет, ну да, вчера он уехал. Можно прочесть. Так вот, братцы. Иван — это имя нашенское, а по-ихнему он — Вано. Так вот Мишка Дудин написал в Гаграх такую эпиграмму:

По гагринскому пляжу

Идет поэт Вано.

По-ихнему он — классик,

По-нашему — говно…

А когда я сейчас возвращался из столовой, то в коридоре проходил мимо нескольких писателей. Один с жаром рассказывает:

— Понимаете, Лена выходит из троллейбуса: темень. Ну и чувствует, что за ней идут двое или трое. А в Тбилиси хулиганы, это не то что у нас в России.

— Вот именно, — сказал я, проходя мимо них, — в России хулиганы «поножовщики», а в Тбилиси — «поножопщики»…

Они все даже заверещали от удовольствия и стали хохотать.

12 мая 1975 года. Переделкино. Сейчас вышел я вечером прогуляться. Топаю по дорожке от веранды до ворот. Выходит Коля Доризо:

— Пойдем, Эдик, протряхнем талантишко по улице.

Вышли, болтаем о том о сем. Заговорили о Маяковском. Тут навстречу идет Валентин Петрович Катаев. Коля его спрашивает:

— Валентин Петрович, вот вы ведь хорошо знаете Маяковского, вы же встречались с ним многократно. Что у него за состояние было перед смертью? Неужели его мучили литературные неприятности или больше тут причины «лирического плана»?

Катаев:

— Ну как вам сказать, друзья мои, нет, я думаю, что тут не в литературных неприятностях дело, хотя неприятности всякие были. Ну да у кого они не бывают? Нет, думаю, что тут больше дело в бабах. Он ведь вообще был игрок, человек азартный и страстный, играл в карты часто и много и так же часто и много жульничал. В этом смысле он был абсолютный шулер. Играем, например, в «девятку». Он смотрит на банк, где довольно крупная сумма, и говорит: «У меня девять», — и берет, загребает весь банк. И никто не догадывается спросить: «А что у вас там, покажите!» А у него шестерка, и ничего больше. Ну, потом раскусили все-таки его, стали проверять. Однажды мы играли у меня дома: я, Юрий Олеша и Маяковский. Он обыграл нас в пух. Не знаю, честно или нет, но обыграл. А когда ушел, то мы остались подавленные и нищие. Тут Олеша сунул руку машинально в складку обивки кресла и вытянул трешницу, потом полез снова и вытянул еще. Так натаскали мы рублей тридцать. Это Маяковский оставил нам заначку, зная, что мы будем сидеть без копейки. Вот таким он был.

Ну, а что до баб, так он действительно гулял с Полонской. Это была очень хорошенькая девочка, он ее водил в рестораны совершенно открыто. У Бриков вообще ведь было заведено, что каждый мужчина должен иметь любовницу. Ну вот он и имел ее. А она имела от него аборт. Ну, а Маяковский вообще был по характеру максималистом, ему всегда нужно было все или ничего. Он умолял ее бросить Яншина, бросить все, остаться у него навсегда! Ну, а для этой девочки лет девятнадцати от роду он был чужд: огромный, басовитый, вспыльчивый, с огромным носом и огромным насморком. Она испугалась его: «Оставьте меня, я ничего не хочу!» Он сказал: «Тогда я застрелюсь, вот тут же, после твоего ухода». А она снова: «Ничего я не знаю, делайте что хотите». И ходу, а соседям сказала: «Он там стреляться хочет, а у меня репетиция, мне некогда!» И — на лестницу. Тут и выстрел за спиной. И все!

Коля Доризо спрашивает Катаева:

— А скажите, Валентин Петрович, вообще-то он был довольно сдержанным насчет женщин или нет?

Катаев смеется:

— Ни черта он не был сдержанным, мы вместе с ним по бабам ходили. У него была такая обширная записная книжка. Вот он набирает один номер телефона: «Верочку можно? Ах, нету дома?» Набирает сразу другой: «Танечку попросите, пожалуйста!» Ну и так далее. И для себя наскребет, и для меня постарается.

Коля деликатно:

— Ну да, вы тогда оба холостыми были, так что понятно, понятно.

Катаев:

— Ну при чем тут холостые или женатые? Какое это имеет значение? Когда идут по бабам, так идут по бабам, независимо от таких пустяков. Я, например, был уже женат. Ну и что из этого?

Заговорили о Юрии Олеше. Коля Доризо сказал:

— Перед его смертью я встретился с ним в клозете на улице Горького. Заскочил я туда, а Олеша стоит пьяный и кричит мне на весь клозет: «Коленька, увидел я тебя, и мне сейчас пришла в голову фантазия распить поллитровку с тобой вот тут, в этом богом забытом месте!» Тогда я отвечаю ему: «Юрий Карлович, но почему в клозете? Я тут не могу пить, я могу тут только, извините, наоборот!» Тогда Олеша начал обливать меня такой руганью, что, пока я шел по улице Горького, мне долго еще летели вслед его нелитературные «высказывания». Валентин Катаев:

— Ну, это с ним бывало редко. Он вообще любил кончать все тихо-мирно. Писал он неровно. «ТРИ ТОЛСТЯКА» — это вообще ерунда сплошная. Вот перед смертью он написал приличную книгу о себе. Это да. Главное, не думал о мотивировках. Это правильно. Вот я тоже теперь так пишу. Никаких мотивировок. Как герой тут оказался, где до этого была героиня? Почему ей в голову пришла такая-то мысль? Я не забочусь теперь, чтобы поведать это читателю. Пусть он сам фантазирует, почему так, а не иначе.

Я возразил Катаеву:

— Ну, Валентин Петрович, так тоже нельзя. Какие-то вещи будут просто тогда непонятны.

Катаев:

— Ну и наплевать, что будет непонятно. Пусть он не покупает тогда мою книжку. Буду я перед ним распинаться и все объяснять.

Я спорить не стал. Понял, старик малость чудит. Заелся в мастерстве.

Заговорили о Бунине. Катаев говорит:

— Бунин был желчным, но красть не любил, ни мыслей, ни строк. А Маяковский и Алексей Толстой крали напропалую. Маяковский возьмет чью-то строчку, использует и говорит: «Все, теперь она за мной останется». Алешка Толстой, так тот прямо меня спрашивал: «Валя, ты крадешь? Ну и болван. А я краду. У бездарных, конечно. Им мысли или краски ни к чему, а у меня это сразу заиграет как надо». И точно играет, да еще как играет. Талантлив был, собака.

А с Буниным такая была история. Он во Франции завел роман при живой жене с русской поэтессой Кузнецовой. Вообще-то он бабником был жутким. Всю Нобелевскую премию, по-моему, между колен девкам прокидал. А тут всерьез увлекся. Она так и жила у него в доме вместе с женой. Молоденькая, хорошенькая. А он уже в солидных летах был. А кончилось все дело тем, что она изменила ему, да не с мужчиной, а с женщиной. И он возмущался страшно. Говорил: «Ну, я понимаю, если бы она увлеклась здоровенным прилизанным Дон Жуаном, а то женщина… Черт знает какое безобразие!» И совершенно поник после этого неудачного романа. Публике зарубежной он не нравился. Она его почти не знала. Он даже пытался писать «клубничку», так сказать, на эротике сыграть, все равно бесполезно. Так славы у него там и не было. Ну, ладно. Разболтался я. Пойду гулять. Вечер теплый — 25 градусов.

Вообще разговаривает Катаев с довольно заметным одесским акцентом, даже что-то местечковое в старости появилось в манере говорить. А так мыслит живо, никакого склероза. А ему сейчас 78 лет.

Женщины всегда женщины! Они либо льстят друг другу, либо обмениваются шпильками. Середина бывает редко. Сейчас гуляю по моей дорожке переделкинской. В стороне стоят две пожилые дамы. Говорят громко. Обе рады встрече. Одну зовут Сара Львовна, а другую, кажется, Софья Григорьевна:

— Удивительное дело, Сара Львовна! Я вас совершенно не узнала!

— Не узнали, Софья Григорьевна, потому что я не накрасилась. Вот и все.

— Да нет, при чем тут краски. Просто мне кажется, Сара Львовна, вы очень изменились.

— Господи, ну что там могло измениться? Постарела я, что ли?! Вот еще глупости какие. (Сердится.) Просто, повторяю, перестала краситься, так как-то строже. И вообще приятнее.

— Да не выдумывайте, ради бога, Сара Львовна. Дело не в красках. Я не знаю, но просто вы очень изменились. Уверяю вас.

— Вы меня изумляете, дорогая Софья Григорьевна, никто не находит, что я изменилась хоть на капельку. Вот уж если кто и изменился, так это вы. Глаза, например, у вас стали абсолютно близорукими. Вы же в трех шагах ничего не видите. Вот вам и кажется, что я изменилась!

— Ну уж извините. Вижу я прекрасно! Да, уверяю вас, что прекрасно!

— Ну как же прекрасно, когда вы меня узнать не можете? Все могут, а вы почему-то не можете! Я же вижу, что у вас что-то с глазами. Вон и зрачок, и роговица… Я люблю вас, милочка, но не могу не сказать, что вам непременно надо показать их врачу, непременно!

Я вздохнул и пошел дальше… «Да здравствует дружба всегда и везде!»

Как хорошо быть друзьями!

6 июля 1975 года. 25 градусов тепла. Виль Липатов в холле занимается словотворчеством. Спрашивает Сергея Поделкова:

— Смешно звучит: Сартаков-Щедрин или Кавка Корчагин?

И радостно смеется.

Как я воплощал в жизнь поговорку

Наш Дом творчества в Переделкине в национальном отношении особенным разнообразием не блещет. Этого не отрицает никто.

Шутя как-то Александр Николаевич Нечаев сказал:

— В Переделкине из русских один только Эдуард Асадов. Да и то армянин!

Ну вот. Сейчас стоит довольно жаркое лето. Лето 1975 года. Проснулся я утром и решил доказать, что я действительно армянин. Вспомнил поговорку: «Один армянин трех евреев стоит». И сказал себе: «Ну, раз один армянин хитрее трех евреев, то завтра утром я их и перехитрю. Встану раньше всех и выйду дышать воздухом. Пойдут они гулять, а я уже надышался кислородом. Перехитрил всех!»

Сказано — сделано. Встал раненько, в семь часов. Вышел в сад и начал ходить по асфальтовой дорожке от крыльца до калитки на улице Серафимовича. Прошел раз, прошел другой… Тишина… Никого! Брожу, а сам лукаво думаю: вот ведь какой хитрый армянин, на самом деле перехитрил всех евреев! И вдруг открывается калитка, и из леса возвращается еврейский национальный писатель Иосиф Рабин.

— Здравствуйте, — говорит, — проснулись? А я уже нагулялся. Даже устал!

Потом открывается вновь эта самая калитка, и приходит все из того же соснового леса Гена Мамлин:

— Привет, Эдик!

А дальше идет Яша Козловский:

— Эдик, с добрым утром!

Все они нагулялись и надышались лесным воздухом и возвращаются к завтраку.

Вот так однажды теплым погожим утром на станции Переделкино хитрый армянин «обманул» трех евреев…

А сейчас получилось немножко неудобно. Директор Дома творчества разрешил мне пользоваться вечером телефоном в его кабинете. Я привык к этому. Но тутошние писатели проскальзывают без всякого разрешения и садятся верхом на этот самый пресловутый телефонный аппарат. Но я полегоньку научился их выпирать оттуда. Раз у меня распоряжение — значит, шабаш! Сегодня выхожу часов около десяти. Так и есть, опять кто-то просочился и названивает. Увидел меня и говорит вежливо и робко:

— Вы звонить?

Я (с хозяйской важностью):

— Да, разумеется, звонить! Он:

— Я сейчас, одну минуточку. Я (морщась):

— Ну, если минуточку…

Выхожу. Захожу в гардероб, спрашиваю у дежурной Нюры:

— Кто туда в кабинет проникнуть успел? Она говорит:

— Завадский Юрий Александрович. Он только что зашел. Он быстренько.

Мне стало неловко, что такого хорошего человека потревожил. Действительно, он минуты через три выходит:

— Пожалуйста, звоните! Я ему:

— Да если вам нужно, так разговаривайте, я не спешу. Пожалуйста, ради бога! — Встаю, потирая поясницу.

Он:

— Нет-нет, я уже поговорил. А у вас что, спина болит?

— Нет, — говорю, — просто гулял нынче много. А поясницу потираю не столько потому, что болит, сколько от неловкости, что невежливо обошелся с хорошим и деликатным человеком.

Но я-то его принял за одного из тутошних нахалов.

7 июня 1975 года.

В нашей поэзии рядом с талантливыми и взволнованными стихами немало еще, к сожалению, всякой литературной зауми или просто бессмыслицы. Автору нечего сказать читателю, нет ни глубоких мыслей, ни острых чувств, а сказать что-то надо. И вот иные авторы (не буду называть фамилий) начинают писать непонятно, маскируя этим свою поэтическую беспомощность. А писать такие стихи в общем нетрудно. Вот я сейчас сел за машинку и в виде экспромта создал один из подобных «шедевров». И даже ради озорства — с рифмой-ловушкой в конце. Такие ловушки любит порой выдавать изумленному читателю поэт А. В.

Небо жаркое, как лед,

Сквозь глаза мне в душу бьет,

Ночь морозная, как солнце,

Молча дремлет у ворот.

Стоязыкие стрижи

Крутят пьяно виражи,

И собака в черном танце

Смотрит вверх на этажи.

Это ты иль это я?

С гулом плещется струя.

Стонет мир. И в этих строчках

Нету смысла ни…чего.

25 июня 1975 года.

Вторая половина двадцатого века полна взлетов, вспышек и неожиданностей. Это прежде всего относится к науке. Ну, а вслед за ней и к моде, пожалуй, тоже. Ее, эту моду, швыряет сверху вниз и снизу вверх. Из одной крайности в другую. Длина юбок, например, во все века менялась. Но никогда за всю историю разума и цивилизации лучшая половина человечества не щеголяла еще в мини-юбках. В юбках, доходящих почти до пупа, да еще подчас с разрезом впереди на самом «бойком месте». Сейчас последний крик моды — макси-юбки. То есть юбки до пола, как в чеховские времена. Но предыдущий «крик» вовсе не собирается уступать последнему «крику» моды. Он сопротивляется, «верещит» и задирается. Задирается в прямом и в переносном смысле. И нынешний 1975 год является, может быть, даже единственным в своем роде: сейчас на равных правах по улицам выхаживают и мини— и макси-юбки. И юбки, закрывающие абсолютно все, и их легкомысленно сшитые «товарки», открывающие постороннему глазу едва ли не все, чем одарила природа их «свободолюбивых» хозяек. Что будет дальше — неизвестно. Ясно одно: какая-то из двух мод должна будет победить. Возможно, победит третья, на мой взгляд, самая разумная в наш век. А именно та, что будет «посредине»… Но и это не все. Парадоксы в человечьем облике разнообразны. В наши дни женщины зачастую ходят еще в таком новомодном виде: брюки, брючные костюмы, короткая стрижка и сигарета в зубах. А мужчины носят волосы до плеч и медальоны на шее. Даже локоны порой на бигуди закручивают… Красота! Вот и пойми, где кто?

У нас в Доме творчества много лет работала кастеляншей Зиночка. Добрая толстая тетка. Вчера она ушла на пенсию. И пришла новая кастелянша: Петр Петрович. Вот и пойми тут что к чему! Женщины вовсю опрокидывают стопки и курят, мужчины носят дамские кудри и работают кастеляншами… То ли мы на время поглупели, то ли с жиру беситься начали. Не знаю.

Вчера встретил тут Кайсына Кулиева:

— Здравствуйте, Эдуард. Как ви тут поживаетэ?

— Работаю, — говорю, — вот курить бросил. Достижение!

Он понимающе захохотал и говорит:

— Сколко вы нэ куритэ?

— Да вот уже год, — говорю. Он утешает:

— Ничэго. Я тоже ужэ полгода нэ курю и нэ пью. Врачи нэ разрэшают.

Спрашиваю:

— Ну как, не трудно?

— Трудно, дорогой мой, очень трудно! Но характер у мэнэ есть. Недавно с Расулом Гамзатовым за столом сидел и нэ пил. Он мнэ не мог уговорит. Но я сам решил так: курыть не буду. Но насчет выпивки — нэт! Так долго нэ пойдет! До сентября нэ пью. А с сентября пит буду все равно.

Я советую:

— Тогда пейте понемножечку и только коньяк. Это лучше.

— Нэт, коньяк нэ хачу. Тут гавна много мешают. Буду пит спырт, чистый спырт. Разводит и пит. Это дэло надежный и самый безвредный. И да поможет мнэ судьба!

Переделкинские сороки

Не секрет, что многие птицы умеют имитировать окружающие звуки. У нас в Переделкине есть одна сорока, я ее уже узнаю по голосу. Так эта сорока абсолютно переняла стук пишущей машинки. Она его тут слышит постоянно изо всех окон. Вот и переняла. Я гуляю по саду и слышу: машинка стучит где-то рядом в кустах. Ну, думаю, кто-то из наших забрался в кусты от солнца и там лупит какой-нибудь «жуткий» детектив. Вдруг машинка застучала над головой. И так чисто, четко. И я засмеялся. Вот оно что! Сорока-белобока! Сидит надо мной и буквально лупит на машинке. И даже звук передвигаемой каретки передает!

Есть тут и другие «сороки». Это, пардон, наши литературные дамы. Когда к ним подходят мужчины, они ведут страшно интеллектуальные разговоры, а когда остаются одни, то сбрасывают интеллект, как тяжкую обузу, и становятся подлинными женщинами.

Вчера гуляю по аллейке. Прохожу мимо скамеечки, где сидят дамы. Возле них Любимов и Чингиз Айтматов. Ну и дамы наши в три голоса трещат: «Проблематика авантюрного романа была решена во Франции уже в девятнадцатом веке… Ну, а если вы говорите вообще об английском романе, то Стерн, с моей точки зрения, слишком большое внимание уделяет стилю, что сказывается отрицательно на фабуле и портретных характеристиках».

Потом мужчины ушли. Женщины остались. Иду в обратном направлении и слышу:

— Нет, вот тут надо сделать вытачку, а здесь мережку. Вы знаете, очень славно получится, если вы вот тут загнете, а вот там выпустите, вытачки здесь делать не надо…

И так увлеклись, что все на свете забыли. Вот тут они настоящие. Без всякой позы.

Еще эпизод. Утром гуляю по аллейке сада. Из коттеджа в столовую идет супружеская чета завтракать. Он старый, она много моложе. Он говорит ей:

— Вот сейчас позавтракаем, и я дам тебе денег. Она (видимо, вспомнив прошедшую ночь):

— Ну да… Деньги… Это все, кажется, что я от тебя имею…

18 декабря 1976 года.

Сегодня таджикский поэт Икрами говорит в столовой узбеку Рахиму Мукумову:

— Ты слихал, по радио гаварыли, что в Чили из турмы выпустыли на свободу Луиса Карвалола.

А Мукумов, с таким же акцентом, уточняет:

— Нэт, нэ Карвалола. Что такое карвалол? Это сэрдэчный лекарства. А фамилия ему Карвалэн. Я слишал.

Володя Солоухин, охая, басит:

— Насколько я понимаю, ребята, вы оба говорите про лекарства. А фамилия чилийского революционера Луис Карвалан. То-то, дорогие мои нехристи!

Разговоры в холле

Иду из столовой. На диванчике сидят Елизар Мальцев, Нилин и еще кто-то. Нилин полушутливо-полусерьезно выговаривает Елизару:

— Ну как же ты так, Елизар? А? Нехорошо, брат, это получается. Ты сидишь за столом с товарищем, с которым, можно сказать, знаком лет 30. И вдруг начинаешь просто-таки неприлично ухаживать за его молодой женой. Никуда, дорогой, это не годится! Елизар:

— Слушай, отвяжись ты, ради бога! Хватит с меня и того, что уже двое мне об этом говорили. Тебя неправильно информируют. Это она меня пытается заворожить, а не я ее. И потом для творческого процесса это просто полезно, даже необходимо. Ну, ты согласен?

Нилин:

— По идее, может, оно и так, но все-таки жена товарища, а? Ты, брат, член КПСС, партия тебя знает, любит, ценит и уважает…

Елизар заливается мелким бисерным смешком.

А я иду и думаю: ну откуда только берутся ханжи? Давно ли этот самый Нилин вел себя по отношению ко мне, пожалуй, похуже Елизара. И вовсе не журил себя: «Ах, как неладно, я — член СП СССР, товарищи меня ценят, уважают…» М-да…

Сидят в холле четыре пожилые писательницы:

— А вы помните, дорогая, княгиню Оболенскую?

— Марию Владимировну? Ну как же, как же! Прелестная была женщина! У нее был чудный французский язык. Помню, как мы однажды сели с ней играть в преферанс…

А третья:

— Да что там Мария Владимировна, я даже тетку ее, княгиню Анну Николаевну, хорошо знала. Когда она читала вслух из Алексея Константиновича Толстого, то ее мопс, помните, такой огромный и страшно симпатичный, непременно лаял и всегда на одном и том же стихотворении. Вот только сейчас не помню на каком.

И все радостно закудахтали.

Да, молодость цветет у нас буйным цветом…

Короткий диалог

Я живу в 31-й комнате. А рядом в 30-й живет писатель Трофимов. Он старый, но довольно шумный. То у него грохочет приемник так, что у меня штукатурка сыплется, то на машинке он ухитряется стучать с таким шумом, что у меня жалобно звенят стаканы и раскачивается люстра, а то он раз по десять на дню начинает заниматься гимнастикой. Об этом я немедленно узнаю по его прыжкам на месте. Старый черт, а прыгает минут по пять! Я однажды насчитал у него сорок пять прыжков подряд. Понятно, что у меня при этом одновременно и звенят стаканы, и качается люстра, и сыплется штукатурка.

Так вот сейчас его жена говорит в коридоре нашей уборщице тете Маше:

— Машенька, вы сами родом из деревни? Та отвечает:

— Да, из деревни, а что?

— Зайдите ко мне, пожалуйста, я хочу у вас кое-что спросить, я пишу работу, у меня сельскохозяйственная тема.

Вот так пишутся научные труды!.. Так создаются диссертации!..

Об относительности возрастов

Каждый здесь, в Доме творчества, считает себя в смысле возраста еще ничего!

Алексей Михайлович Файко, которому 80 лет, говорит за столом о Гессене, которому 90:

— Он человек одаренный, но вряд ли что-нибудь толковое еще напишет. Он ведь уже совсем старик.

На днях Файко заболел. Анна Кардашова, которой, по самым скромным подсчетам, завернуло за семьдесят, говорит медсестре Вале:

— Вы уж последите за Алексеем Михалычем, поддержите его. Ему трудно болеть, знаете, он ведь очень старый, а старики нелегко болеют!

Разговоры по телефону на весь холл

Мишка Танич:

— Алло! Не слышу! Кого, ты говоришь, он пригласил в гости? Кого? Ну, ясно. Думаю, что Евтушенко этого не потерпит, он все равно его перешибет. Ну как-как, возьмет и пригласит в гости Жоржи Амаду или Кассиуса Клея. Что? Ну да, или Анджелу Дэвис, но перешибет обязательно. Я его знаю!

Кто-то из стариков, кажется, прозаик Важдаев, муж Людмилы Скорино, он сейчас тут один. По телефону рокочет с придыханиями:

— Здравствуйте, моя дорогая! Нет, моя дорогая. Еще бы, моя дорогая! Ну как же, конечно, жду, моя дорогая! Нет, ничего не надо. Спасибо, не надо. Нет, нет, коньяку не нужно. Впрочем, если вас не затруднит, я попрошу вас зайти в аптеку возле консерватории. Да-да. Именно в эту самую. И купите мне там мазь «Гаммомелис». Две баночки, да-да, по восемнадцать копеек. Ну, спасибо, моя дорогая. Жду!

Вот так. В каждом возрасте свои потребности. В молодости — коньяк, а в старости — «Гаммомелис», мазь от геморроя. Се ля ви…

26 сентября.

Сегодня утром снова выключили свет. Техника на грани фантастики! Ну, следовательно, и нет воды. Тут прозаик (не знаю его фамилии) Александр Михайлович идет в туалет. А дежурная няня Валя, смешливая такая, говорит ему:

— Куда же вы идете? Там сейчас воды нет. А он ей важно:

— Не могу, голубушка, душа требует выхода. Она:

— Ну, вы писатель, вам ее в рукописи надо… Он с философской серьезностью:

— Вы даже представить себе не можете, моя милая, как близки к истине. Действительно, из этого, с позволения сказать, «материала» состоят многие произведения большинства из живущих в этом Доме творчества.

И пошел в туалет.

25 июня 1976 года.

Возвращаюсь с завтрака, а возле вешалки в гардеробе вежливо беседуют кастелянша Зина и дежурная Валя. Зина восторженно ахает.

Спрашиваю:

— О чем это вы, девочки, так страстно беседуете? Зина говорит:

— Да вот, Эудард Аркадьевич, Валя мне тут свою фотографию показывает. Ну до чего здорово, до чего она тут фотогигиенично вышла, просто жуть!

Я смеюсь:

— Ну, если «фотогигиенично», значит, чисто умылась перед фотографированием.

Они не поняли. Зина сказала:

— Ну, положим, умывается-то она у нас всегда, а вот вышла на карточке действительно жуть как фотогигиенично, ну прямо как Софи Марен! (Имелась в виду Софи Лорен.)

…В столовой за соседним столиком сидит Николай Николаевич Вильмонт. Лет ему теперь уже порядочно. А рядом с ним сидела какая-то старушка писательница, которая целый месяц восхищенно рассказывала ему о своей внучке. Один случай действительно забавный.

Внучке, кажется, лет пять. Вернувшись со спектакля «Аленький цветочек», возмущенно сказала:

— Спектакль мне понравился. Но баба-яга такая бессовестная, после спектакля у нее хватило нахальства вместе со всеми выходить и кланяться!

Так вот эта бабушка сегодня уехала. И прощалась с Вильмонтом довольно церемонно и кокетливо. Он ей говорит:

— Надеюсь в скором времени вас повидать снова. Где и когда это может произойти?

Я подумал: а в самом деле, где она могла бы назначить ему встречу?

Она задумалась на минуту, а затем сказала:

— Простите, вы часто бываете в поликлинике?

— Увы, с каждым годом все чаще.

— Ну так вот. Отлично. В поликлинике и увидимся. И потом можем пойти ко мне…

А я подумал: после поликлиники вряд ли что-нибудь интересное может быть на таком свидании.

Сейчас напротив моей комнаты стук в соседнюю дверь. Оттуда старушечий тоненький голосок:

— Кто там? Мужчина или женщина? Я переодеваюсь.

Стариковский густой бас:

— Вам, как всегда, везет — мужчина!

21 декабря 1976 года

В переделкинском Доме творчества сейчас находится армянский прозаик Мкртич Сиропович Асланян. Он сам из Тбилиси. Так вот, сегодня утром он увидел какого-то кавказского критика и сердито говорит о нем:

— Это, дорогой Эдуард, очень нехороший человек. Я его знаю давно.

Я спрашиваю его:

— А в чем дело?

Асланян с армянским акцентом горячо говорит, причем громко:

— Дэло в том, дарагой, что это стопрацэнтный ананыст!

Я ему говорю:

— Зачем так громко его ругаете? Неудобно как-то.

— Ничэго, дарагой, нэудобного нэту. Раз ананимки пишэт, значит, плахой чэловек! Типичный ананыст!

25 января 1977 года.

Сейчас, сам того не желая, кажется, помешал острить одному дяде. Иду после завтрака из столовой к себе, а в коридоре какой-то пожилой, если не сказать, даже очень пожилой прозаик, кажется, фамилия его Хавский, упражняется в острословии перед двумя кудахчущими переводчицами:

— Да, вы правы, она прекрасна. Я бы даже сказал: прекрасна в своей прекрасности и чудесна в своей чудесности и, больше того, прекрасна в своей чудесности и чудесна в своей прекрасности!

Дамы в восхищении заохали:

— Отлично! Лучше просто не скажешь! Я, проходя, дружелюбно произнес:

— Почему не скажешь? Скажешь. Тогда он с легким вызовом:

— Подождите, а как скажешь? Я говорю:

— Можно сказать и так: исключительна в своей исключительности и уникальна в своей уникальности. Больше того: исключительна в своей уникальности и уникальна в своей исключительности. Дамы притихли, а он проворчал:

— Асадов — мужик грозный. Я ему в тон:

— Грозный в своей грозности и острый в своей острости, и больше того: грозный в своей острости и острый в своей грозности.

Он покорно сказал:

— Хватит. Больше вопросов не имею.

12 декабря 1982 г.

Улыбка природы. Зима. По календарю самое что ни на есть полноправное царство зимы. А в Москве 6 градусов тепла. Идет веселый дождичек. И тут, в переделкинском Доме творчества, прозаики, поэты и критики, которых трудно порой заподозрить в единодушии, на сей раз дружно реагируют на погоду охами, вздохами и всевозможной хмуростью. Меряют давление. Пьют таблетки и выражают всеми доступными способами (разумеется, вполне литературно и цензурно) свое отрицательное отношение к проделкам природы.

Володя Солоухин прибежал под дождем из коттеджа в столовую и рявкнул густым басом на «о»:

— До чего сволочной дождишко! Хорошо, успел принять сто граммов коньяку, а то бы не прочихаться!

Спрашиваю его:

— Постой, а когда нет дождя, ты разве перед обедом ничего не принимаешь?

— Да нет, — говорит, — принимаю. Ровно сто граммов. Не могу отказать себе в такой слабинке.

Он пьет дома. Сюда не приносит. Так надежней. Не попросят. Дождик шумит и шумит, весело смеется, громыхая в водостоках:

— Жадность не порок!

Удивительная зима

Я думаю, что такой зимы не было, вероятно, никогда и вряд ли когда-либо еще будет! Зима 1982/83 года. Собственно говоря, зимой это обычное для зимы время года на этот раз можно было бы назвать лишь условно. Нет, это была не зима, а длинная-длинная осень. Она началась в октябре и длилась до середины и даже почти до конца января. Все время плюсовая температура. Редко минус, который тут же сменялся плюсом. Весь декабрь — плюс пять-шесть градусов. И только за два дня до Нового года вдруг ударил мороз минус 23. Но через два дня после новогодия снова все растаяло. В Переделкино и вообще за городом это не так еще было отвратно. Тут хоть такой грязи, как в городе, не было. А в Москве сплошные лужи, мокрый грязный снег и снова черные лужи. Снегу было много, но он, падая, тут же начинал таять… Люди с вожделением ждали понижения температуры. А вдруг похолодает — и вместо грязи пушистый снежок?! Но грязи было сколько угодно, а снег — лишь в лесу между елками. А на дорогах гололедица и потоки воды из-под колес автомобилей… Ученые объяснили это редкостным извержением вулкана в Мексике, когда в атмосферу было выброшено великое количество вулканического пепла. Пепел этот как бы завесил северную часть планеты. И атмосфера нагрелась на несколько градусов выше обычной температуры. Что будет? Ученые, увы, сказать не смогли. Только развели руками. Дескать, мудрено. И науке сие еще не подвластно. Вот и все. Впрочем, некоторые люди воспринимают это с удовольствием. Например, тут, в Доме творчества, Владимир Солоухин, который сидит за одним столом со мной в столовой, весело окая, басит:

— Нет, мне хорошо. Люблю, когда тепло!

— А урожай? Что будет с урожаем?

— А какая разница, — отмахивается он, — все равно хорошо. Ну, а хлебушек мы купим у Канады или Америки. Что, у нас валюты, что ли, мало?

Шутит, но шутит зло:

— Мы народ богатый. Выкрутимся. Не горюй, Эдуард. Обойдется. Главное, тепло, хорошо!

Я настроен нынче несколько иначе. Сержусь на погоду. И на то, что вынуждены приобретать где-то за океаном зерно. Впрочем, думаю, что когда-нибудь дела укрепятся. И дисциплина подкрутится. А это скажется на многом. Сегодня 22 января. Вроде бы наконец явилась зима. Минус 3–4 градуса. Это в крещенские-то морозы! Да и эта температура может каждую минуту снова скатиться к нулю… Ладно, ничего, переживем.

Внучке моей, Кристиночке, восемь лет. Все свои школьные каникулы она проводит у меня на даче в подмосковном Красновидове. Летом купается в Истре, катается на велосипеде. Зимой санки, лыжи, веселые катания с горки. Но Кристина не только здесь отдыхает. Она с удовольствием помогает бабушке Гале по хозяйству: накрывает на стол, моет посуду, даже готовит сама омлет и варит кашу. А еще пылесосит ковры, читает мне книжки и вообще с удовольствием что-нибудь делает по дому. Хозяюшка из нее получится отменная! По утрам мы делаем гимнастику: и я, и бабушка, и Кристина.

Сегодня она меня рассмешила своим словотворчеством. В конце гимнастики ей полагается пробежать на месте 200 шагов. Вот она бегает, бегает и вдруг говорит:

— Дедушка, ну вот я уже пробежала сто пятьдесят бегов!

Говорю ей:

— Почему же бегов? Надо сказать шагов.

— Нет, — отвечает Кристина, — именно бегов, шагов, это когда шагаешь. А когда бегаешь, это бегов!

Я засмеялся и подумал: а ведь дети порой чувствуют слово лучше, чем взрослые. Ведь действительно не шагов, а бегов. Совершенно верно. Это ближе к истине. Умница моя внучка!

7 января 1987 года, день рождения моей мамы.

Красновидово

Однажды поэт Владимир Карпеко выступал на каком-то литературном вечере, куда вместе с несколькими поэтами был приглашен и Евгений Евтушенко. Евтушенко в ту пору имел у литературной публики успех, и его ждали. Когда же оказалось, что Евтушенко не будет, в зале начался недовольный шумок. И многих поэтов встречали прохладнее, чем они того заслуживали. Вышел на трибуну и Карпеко. Прочел одно стихотворение — в ответ жиденькие хлопки и крики: «А почему нет Евтушенко?» Прочел второе — снова жиденькие хлопки и выкрики: «А мы хотим слушать стихи Евтушенко!» Карпеко невозмутимо перелистывает книжечку, которую держит в руках, и читает третье стихотворение. Шум в зале нарастает: «Даешь Евтушенко! Мы хотим слушать стихи Евтушенко!» Тогда Карпеко выпрямляется и иронически кричит в зал: «А я вам что читаю? Ну, что я вам читаю?! Да вот как раз именно стихи Евтушенко!» Закрывает книжку и показывает публике обложку: «Вот смотрите: стихи Евгения Евтушенко! То, что вы и хотели!» В зале несколько минут мертвая тишина, потом робкие смешки, затем гомерический хохот и бурные аплодисменты. А дальше вечер пошел уже превосходно. Люди внимательно слушали, а стихи самого Карпеко принимали почти с дружеской радостью. Об этом рассказал мне однажды сам Володя Карпеко и весело хохотал: «Вот, Эдик, что значит порой гипноз имени. Имя Евтушенко знают, а стихи нет.

Во всяком случае, ни один в зале не узнал его строчек. Поэтому главное, конечно, не столько имя, как сами стихи. Не от имени к стихам, а от стихов к имени — вот что важнее всего!»

Сегодня Володи Карпеко уже нет, но стихи его, по-солдатски суровые и по-светлому добрые, останутся с нами навечно! Вот, пожалуй, и все, что мне захотелось сказать в эту минуту.

7 апреля 1975 года.

В Святом писании сказано: «В поте лица добудешь ты хлеб свой». Татарский поэт и преподаватель Казанского университета Мустафа Нутманов, вероятно, мог бы добавить: «И любовь женщины тоже!» Тут, в Переделкине, гуляя по дорожкам, он положил свой пламенный разбойничий глаз на нашу агрономшу-цветоводку. Женщина она плотная, симпатичная и веселая. Но времена Батыя и Мамая давно прошли, и лихим набегом даму не заполучить, поэтому Мустафа решил взять красавицу, можно сказать, «в лоб» — честным и самоотверженным трудом. Он взял лопату и пошел помогать ей вскапывать гряды и клумбы для цветов. При этом он был так усерден, что одну лопату сломал пополам. Но не отступил, пошел и взял вторую.

Спросил у меня:

— Как думаете, Эдуард Аркадьевич, могу я ее добиться? Женщина вроде ничего, муж, говорят, есть, да его целый день тут нету.

Я говорю:

— Не знаю.

Вышли с ним на тропинку. Он подошел к садоводке и спрашивает кокетливо:

— Вы не сердитесь, что лопату сломал? Она улыбается:

— Нет, спасибо, что вскопали так много. Он:

— Разрешите, я еще помогу! Она:

— Ну, если хотите, помогите сжигать прошлогодние листья.

Он страстно:

— Нет! Вы дайте мне что-то тяжелее! Мне силы девать некуда! Я от жены из дома месяц как уехал!

Потом спросил меня:

— Как думаете, поняла она намек? — И помчался опять за лопатой.

Жена — врач, кандидат медицинских наук. Но она далеко. А тут рядом пышнобедрая садовница… Успехов тебе, Мустафа!

О старославянском языке

Вчера вышел забавный разговор в холле Дома творчества. Разговаривали: я, фольклорист Нечаев Александр Николаевич, которого я давно люблю за веселый и острый ум, и Важдаев, поэт и муж Скорино. Важдаев рассказал о поездке на Дальний Восток. И спросил меня:

— А вы помните, на какой остров в 35-м году сел Чкалов после рекордного перелета?

Я ответил:

— По-моему, на остров Удд.

— Верно, — ответил Важдаев, — но что такое Удд?

Я говорю:

— Не знаю.

И тут мне поясняют, что вторую букву «д» добавили просто так, для приличия. А прежде он назывался просто «Уд», что по-старославянски обозначает Х… Так назвал этот остров за его форму купивший его когда-то купец. И тут же Важдаев сказал, что есть староцерковная притча про Уд.

Нечаев расхохотался и сказал, что он знает эту притчу. Но прежде я вспоминаю один случай. Только теперь я понимаю, в чем тогда было дело. Когда-то в Свердловске я и Леля Зубов, мой приятель, возвращались из школы. Тогда не ставили троек и пятерок, а ставили «уды» и «неуды». Мы шли, оживленно болтая. Навстречу нам попался дедушка Иовлев — широкоплечий, сивая бородища до пояса. Он зимой в проруби купался на Верх-Исетском пруду. Он нас спрашивает:

— О чем, герои, речь ведете? Мы говорим:

— Да вот один из нас получил сегодня «уд», а другой — «неуд».

Дедушка Иовлев сплюнул и сказал:

— Что за отметки ставят ваши учительницы, прости господи — «х…й» и «нех…й»!

Мы прыснули, но ничего не поняли. И только теперь, узнав о значении слова «уд», я понял, почему так рассердился дедушка Иовлев.

Ну, а теперь притча. Я расскажу ее, как запомнил со слов Нечаева.

Это кусочек из «Жития аввы Макария». Но прежде надо пояснить некоторые старославянские слова. Ну «уд» — это теперь понятно. Слово «хиропонисатель» — положиться в сан, или, по-теперешнему, «хиропонисать» — «рукоположить», то есть произвести в церковный какой-то сан… «симо и авамо» — это направо и налево.

Так вот, «Жития аввы Макария». Авва Макарий из града на Неви пошел хиропонисатися во град Иерусалим (авва — это отец). С псалмом и молитвою предстал авва Макарий пред градом Иерусалимовым. И узре он на вратах града — беса нечистивого. Бес, зря авву Макария, вынул из портов уд свой и, поводяще им симо и авамо, рече:

— Хочешь, благословлю тебя и хиропонисаю тебя сим членом моим?

Тогда авва Макарий, достав из портов своих такожде уд свой и поводя им симо и авамо, рече нечистому:

— А хочешь ли, я сам благословлю тебя удом своим и хиропонисаю и сделаю сие преславно!

Тогда бес, узре, что уд Аввы Макария бысть на два локтя горше (больше), посрамлен был. И с превеликим позором бежал с врат града Иерусалимова.

Январь 1969 г.

Переделкино

Шутка Сантины Ивановны

Об артистке цыганского театра «Ромэн», представительнице знаменитой цыганской династии Ром-Лебедевых Сантине Ивановне Андреевой мне доводилось писать не однажды. Тем не менее рассказывать об этой поистине удивительной женщине еще много и долго. В театре «Ромэн» она была незаменима и, что называется, вездесущая артистка, помреж, член художественного совета, член приемной комиссии, да мало еще кто! В повседневной жизни Сантина Ивановна говорила обычным, очень приятным грудным женским голосом. Но если ей хотелось рассказать что-то интересное в лицах, то она меняла голос, изображая собеседника удивительно. Иногда в веселую минуту она даже разыгрывала женщин, разговаривая с ними роскошным мужским басом, и заканчивала беседу, назначая ей где-либо лирическое свидание. А потом звонила ей уже своим голосом и спрашивала о делах, а та отвечала отрывисто, торопливо и в конце концов признавалась, что торопится на свидание. И тогда Сантина с доброй улыбкой советовала: Ниночка! Никуда не стоит ходить, так как он тебя ждать сегодня не будет! Почему не будет? Да потому, что он собирается в гости ко мне… Ну, а потом — общий хохот и обещание разделаться с ней при встрече.

Вспоминаю связанные с ней два любопытных и очень смешных эпизода. Как-то раз Сантина Ивановна пригласила меня с женой в свой дом, чтобы встретиться со своими товарищами по театру. Застолье было веселым и шумным. Одна из цыганок (это была Нина Дэмэтр), когда запели веселую песню «Мэ мато, мато, мато…» (Я пьяна, пьяна, пьяна…), выскочила из-за стола и пустилась в бурную пляску. В это время зазвонил телефон. Сантина Ивановна извинилась и вышла, плотно закрыв за собой дверь. Веселье на какое-то время притихло… Без хозяйки почему-то не очень-то пилось и веселилось. Где-то там, в глубине коридора, ее голос звучал спокойно и ровно. Затем в нем стали появляться и «горячие» нотки. Сергей Шишков прислушался и со знанием дела сказал: «Это она с нашим режиссером Барканом беседует. Он, по-моему, приглашает ее как помрежа вернуться снова в театр на репетицию». Судя по интонациям, Сантину Ивановну это обстоятельство начинало сердить. Теперь ее гневный голос стал долетать до нас довольно часто: «Да не могу я сейчас прийти ни на какую репетицию! У меня гости, понимаете, гости! Я же только два часа назад вернулась из театра! Да, всего два часа назад! Должен же быть ну хоть какой-то отдых у человека!» Спор, как сухой хворост, начинал разгораться все жарче и жарче. Наконец окончательно взбешенная Сантина Ивановна крикнула в трубку: «Почему?! Ну скажите мне, почему все нормальные люди могут жить, работать и иметь простой человеческий отдых? Повторяю, почему все люди, буквально все, имеют право отдыхать после работы? И только одна Сантина Ивановна должна вечно стоять, как хер!»

Гости от хохота чуть не свалились со стульев. В это время Сантина вошла в комнату и, очевидно, поняв причину нашего смеха, принялась хохотать громче всех…

А второй эпизод был такой. У Сантины Ивановны как-то заболело сердце. Районные врачи помочь ей никак не смогли. И тут ей кто-то посоветовал сходить на частный прием к самому знаменитому в те годы профессору, впрочем, нет, даже к академику Егорову. Очень долго Сантина Ивановна добивалась этого приема, ибо очередь к профессору стояла огромная. Наконец все же прием состоялся. После тщательного обследования и прослушивания профессор изрек: «У вас, матушка, каронарная недостаточность». Сантина Ивановна согласно закивала головой:

— Уж что верно, то верно, профессор! Золотые ваши слова!

Профессор удивился:

— А вы что, понимаете что-нибудь в медицине?

— Да нет, ничего абсолютно!

— Тогда почему вы так охотно со мной соглашаетесь?

— Да потому что я не замужем. И у меня действительного каронарная недостаточность.

— Но замужество-то здесь при чем? — вновь удивился профессор.

И тогда Сантина Ивановна с самым простодушнейшим видом объяснила, что «кар» по-цыгански обозначает то же самое, что и русское слово из трех букв. И с невинным видом добавила: «Повторяю, не замужем, так что, профессор, вы сами видите, что у меня каронарная недостаточность».

И тогда академик стал хохотать до слез. А потом, утерев слезу, сказал:

— Знаете, матушка, вы мне сегодня испортили весь прием! Я нынче весь день хохотать буду.

А еще Сантина Ивановна умела отлично произносить кавказские тосты, блестяще имитирую восточные голоса. И вот один из ее тостов я хотел бы сейчас привести. Итак, представьте кавказского тамаду с задушевными модуляциями в голосе и после пяти или шести фужеров вина. Представили? А теперь слушайте: «Бил жаркий-прежаркий ден… Святой Ироним рэшил искупаца в рэке. Раздэлса, залез в реку и плавает. В ето врэмя по берэгу бежит молодой, красывий дэвушка, а за нэй сэрий волк гонытса. Дэвушка крычит: «Святой Ироним, памаги, спасы! За мной волк гонытся!» А святой Ироним отвычает: «Как магу я тэбэ спасат, если я голий… Извыни, нэ магу». Тут волк уже даганает дэвушку, и она снова крычит: «Святой Ироним! Я же пагибаю! Неужели ты мнэ нэ спасаешь? Памаги! Очен прошу!»

Святой Ироним снова гаварыт: «Нэ магу! Видыш, я же голый! Как магу вийтэ не бэрэг?» Волк уже догнал дэвушку, она снова крычит: «Святой Ироним! Видыш, он уже рвет на мнэ платье! Какой же ты святой, если мне нэ спасэшь?» Тогда святой Ироним гаварыт: «Ну брос мне хотя бы шляпу, чтобы я мог прикрыться!» Девушка бросила ему шляпу. Он вишел и спас дэвушку!

Так, дорогие мои друзья, випьем же за ту силу, которая удэржала шляпу святого Иронима!»

Ну, а далее следует общий хохот. Надеюсь, что и вы улыбнулись тоже. Правда же, смешной тост?!

24 ноября 2000 года

Лирический парадокс

С давних-предавних пор считалось, что самые пылкие и страстные люди — это южане. Ну, а люди, наиболее холодные и спокойные, живут, конечно, на севере: Швеция, Норвегия, Финляндия. Теоретически, разумеется, так. А практически? А практически население, скажем, той же Африки прибавляется очень немного. Больше того: в некоторых африканских странах и на островах Полинезии оно вообще убывает. В то же время как население северных стран растет неизменно. Не секрет, что именно здесь — в цивилизованных странах — родилась идея так называемой «свободной любви». И я прекрасно помню, как в газетах в конце семидесятых годов и начале восьмидесятых годов писалось о том, как в той же, казалось, абсолютно спокойной Швеции девушки буквально осаждали морские причалы, стремясь завязать эротические отношения с приезжими моряками. Спустя десять — пятнадцать лет положение вроде бы выровнялось. Внешне как будто бы да. А внутренне?

И вот тут я и хотел бы привести довольно любопытный пример. В середине двухтысячного года в одном шведском городке на пост мэра претендовали два кандидата. И вот один из них в своей предвыборной речи сообщил журналистам, а точнее, даже не сообщил, а признался, что за всю свою жизнь он не знал ни одной женщины, кроме своей жены. Казалось бы, после такого заявления рейтинг его должен был непременно же возрасти. А он и до этого был немалым: сорок шесть процентов. А он, представьте себе, упал! Причем ровно на половину, до двадцати пяти процентов! Населению города такая мужская порядочность, как видно, не понравилась абсолютно.

В чем причина? Не знаю. Комментировать не берусь. Однако что есть, то есть. Целомудрие нынче, кажется, совсем не в почете.

Октябрь 2000 г.

Москва

Content

Эдуард Асадов
Стихотворения

Иначе жить на земле нельзя

Про будущую старость

«Сатана»

Аптека счастья

В землянке (шутка)

Доверчивый супруг

Попутчица

Любовь, измена и колдун

Жены фараонов (шутка)

Третий лишний

Верная Ева

У тебя характер прескверный…

Строгие сторожа

Пусть меня волшебником назначат (шутка)

Сердитый критик

Мы решили с тобой дружить…

Спор

Новогодняя шутка

Два маршрута

Два петуха (шутка)

Рыбье «счастье» (сказка-шутка)

Разные свойства

Воробей и подсолнух

Разговор с небожителями

Сказка об одном собрании

Весенний жребий

Через край

Микрофонные голоса

Приметы

Он ей восхищенно цветы дарил…

Женская логика

Как мне тебе понравиться?

За десять минут до свидания

Домовой

Долголетие

Под дождем

Женский секрет

Девушка и лесовик (сказка)

Кольца и руки

Комары (шутка)

Древнее свидание

Озорные строки

Беседа о морали (шутка)

Круговорот природы

О трескучей поэзии

Колдовские травы

Лучший совет

Сновидения

«Кроткие» мужчины

Детям о взрослых

Как бороться с храпом (шутка)

О трезвости и вине

Пародии

Евгений винокуров

Степан Щипачев

Николай Грибачев

Игорь Кобзев

Юлия Друнина

Андрей Вознесенский

Маргарита Алигер

Евгений Евтушенко

Виктор Боков

Михаил Матусовский

Юрий Кузнецов

Александр Иванов (пародия на пародиста)

Во власти страсти

«Ты холодна. Хоть мучься, хоть зови…»

«Старушка полюбила молодого…»

Озорная шутка

«Ты — замужем. И это грех пытаться…»

«Как избежать измен и горьких сцен?..»

«Что делать, чтоб жить хорошо с женой?..»

«Женщины в спорте из года в год…»

«У любви пощады нет…»

«До какого времени…»

«Как странно иные порой грешат…»

Златоуст

«Должна ли быть умной любовь?..»

«Муж спросил как-то раз: — А скажи, жена…»

«— Вы поэт. Говорят, вам нельзя…»

«В женщине качеств — полным-полно…»

«Она обнимала его в ночи…»

Фривольная шутка

«Говорят: «Нет дыма без огня»…»

«Ты говоришь, улыбки не скрывая…»

«Говорят, что есть в лесу…»

«— Что о душе болтать! О, нежный пол!..»

«Мученик — не затравленник…»

«О, как быстро время пролетает…»

«Всем хоть раз, да изменяли жены…»

Эпитафия на могиле гулящей женщины

Эпитафия на могиле ловеласа

Мудрый криминалист

«В замке у английской королевы…»

«Верная жена»

Загадка женщины

Во власти страсти

«Если ты выпил и обнял жену…»

«Когда мы верны и живем, как скромницы…»

«Запомни, мой друг, по гроб…»

«Чистая душа»

Морская песенка

«Ты в руки взял свой молодой портрет…»

«Он был ей неверен. Она верна…»

«— Ты меня не любишь! — молвила жена…»

«В трюмо старушка посмотрела зло…»

«Старик, моливший золотую рыбку…»

«Бранишь, что глуп? Ну что ж, не возражаю…»

«Что женский век длиннее, чем мужской…»

«Чем муж и жена меж собой различаются?…»

Эпитафия на могиле злой жены

«Издревле, щуря счастливый взгляд…»

«Много ль, мало ль грехов у меня за спиной…»

«Ты все рвешься держать меня столько лет…»

«— Ты знаешь, женился мой брат…»

«Полезно иль вредно на свете любить и страдать?…»

«Нет, демократия не ерунда!..»

«Она была слабою до предела…»

Конкретный разговор

«Она лгала легко, самозабвенно…»

«Твердят, что нас вечно смущает бес…»

«Крыловский слонище вдруг в Моську влюбился…»

«Бывает ли женщина в жизни хоть раз не права?..»

«Если дама вдруг «смело», нарушив извечный секрет…»

«Она про возраст лгала без смущенья…»

«Командует армией генерал…»

«— Я ненавижу мужа своего!..»

«Она восхваляла и труд всегда…»

«Люди дважды от счастья светятся…»

Серебро и золото

Кулинарное озорство

Эпитафия на могиле холостяка

О преступлении и наказании

«Говорят: «Лиха беда — начало!»…»

«Маленькие детки — маленькие бедки»…

«— Ухожу от мужа! Надоело!..»

«Да, хороша ты, Маша, да не наша!..»

«Почему так гладка у попа жена…»

«Зять просит тещу: — Плюньте вот сюда!..»

На приеме

«Любишь славу? Слава не придет…»

Комментарий к ресторанному обеду

«Чтоб цели в нелегкой достичь борьбе…»

«Он мягок, он тих, он слабее баб…»

«Я, сказал хвастун, хочу прожить…»

«Отец поздравил сына с днем рожденья…»

«Я захворал, но хворь преодолел…»

«Если судьба прижмет…»

«Хоть знают все, что смертен человек…»

Скряги

«Купальщик, в веселом шуме…»

«Пешком и в машинах, и в дождь и в солнце…»

«Сильный и слабый, как их различают?..»

«Видел сон я. И вот он вам коротко вслух…»

«В гостях нам хорошо, а дома лучше!..»

«Старик был физкультурно-боевым…»

«Чем умный от глупого отличается?..»

Частник-дантист

Эпитафия на могиле скандалистки

Эпитафия на могиле жадюги

Эпитафия на могиле лгуна

Эпитафия на могиле карьериста

Эпитафия на могиле брюзги

Эпитафия на могиле скупца

«Вор в магазин в полночный час забрался…»

«При переезде (нет лучше совета)…»

«Рыба портится с головы…»

«Хозяин устал, и хозяйка устала…»

«Да, правду люблю я. Но только такую…»

«Таланты! Кто хочет иметь успех…»

«У кого всех больше прав…»

«Чтоб обрести друга…»

«В трамваях, на улицах — всюду подряд…»

«Печальная шутка в стране гуляет…»

«Говорят, что богатство — ужасно большое зло…»

«В трудный час, покидая отеческий кров…»

«Бранить дураков мы никак не должны…»

По мотивам английского юмора

«Я с азартом прихлопнул на лбу комара…»

«В роддоме вышел факт невероятный…»

«Скажите, способен ли патриот…»

Скромное признание

«Сегодня всюду жулики ликуют…»

Храбрец

«— О, сколько я на свете перенес!..»

«Лет на двадцать — двадцать пять…»

О реформах

«У соседа-борца, чемпиона мира…»

«Тот, кто давным-давно…»

Эпитафия на могиле обжоры

«Спасибо «демократам» за свободу!..»

«Один остряк, не помню уж который…»

«Порой говорят, что деньги — вода…»

Эпитафия на могиле честного чиновника

«От хворей много на земле мученья…»

«Твердое слово»

«Бывает ли в мире любовь сильней…»

Практический совет

«Поездку в Рим, к теплу испанских вод…»

Дачная шутка

Мысли на конце пера

Переделкинский юмор

Забавный эпизод

Переполох в литературном семействе

Писатели и «жужжатели»

Рассуждения о лирике

Как жил Эмир Бухарский

Кавказские сердцееды

Та же история, рассказанная Ашотом Граши

Забытые ключи

Современный помещик

Из записной книжки

Еще о возрасте

Откровенное признание

Вот такое «кино»

Эгоизм, жизнь, или бульдозерист — муж Зины

Улыбки за столом

Как я воплощал в жизнь поговорку

Переделкинские сороки

Разговоры в холле

Короткий диалог

Об относительности возрастов

Разговоры по телефону на весь холл

Удивительная зима

О старославянском языке

Шутка Сантины Ивановны

Лирический парадокс