Лена Элтанг

Картахена

Глава 1

Живой среди лисиц

Петра

Брата убили на рассвете, а нашли в восемь утра, когда открылся рыбный рынок. Его тело лежало в корыте с солью. Туда обычно кладут рыбу, привезенную с ночного лова, вываливают всю сразу и только потом разбирают, потому что в восемь утра солнце уже высоко, а лед еще не привезли. Уборщик открыл здание и сразу вызвал полицию, а потом на рынке появился сторож, которого разбудила сирена, и сказал, что это Бри, так что мне в Кассино позвонили только в девять, но я была уже в поезде, по дороге домой, а телефон забыла в общежитии колледжа. Матери они тоже звонили, но она никогда не поднимает трубку, полагая, что ничего хорошего ей никто не в состоянии сообщить. Когда я пришла на рынок, комиссар посмотрел на меня, словно на привидение. Он думал, что я на севере страны, звонил туда по номеру, взятому у нашей соседки, и всего полчаса назад оставил сообщение. И вот я стою здесь, босая и растрепанная, как будто пролетела все триста километров, ухватившись за орлиный хвост.

Полицейские курили, прислонившись к машине, уборщик сидел на корточках возле самых дверей, а за воротами рынка, обнесенного желтой лентой, уже собирался народ. Я помню это до странности ясно, хотя в тот момент совсем не могла смотреть на людей. Помню, что солнце светило брату прямо в лицо, а мне хотелось, чтобы было темно. Помню даже звук, который издают жестяные поддоны, когда их волокут по гранитному полу. Я сидела на этом полу, глядя на лицо брата, румяное и свежее, как будто он только что закрыл глаза. В едва отросших волосах у него сверкала соль, а черная капля крови возле левой ноздри казалась неподвижной божьей коровкой. Рядом с братом лежал кусок зеленой проволоки, похожий на сачок для ловли крабов.

– Кому он мог задолжать? – спросил комиссар. – Можете дать нам список его дружков?

– Долги здесь ни при чем, – ответила я. – Я бы знала. Он бы мне сказал.

– Значит, женщины… – Комиссар махнул рукой сержанту: – Начинайте.

Я поцеловала брата, стряхнула соль с его лица, встала и вышла из гулкого зала, заставленного чисто вымытыми железными столами. На пристани толпились растерянные рыбаки и скупщики, они стояли молча, стараясь на меня не смотреть. Только старый Витантонио кивнул и стянул свою вязаную шапку с головы. Я шла вдоль мола, облизывая соленые губы и думая, что мне сказать матери, когда я приду домой. Все было как всегда: бензиновые разводы в лужах, железные тележки, заваленные рыбой, мокрые сети с запутавшимися в них дыньками поплавков, причальные тумбы, обмотанные пятнистыми канатами. В какой-то момент мне показалось, что все это розыгрыш, дурацкая шутка, и что сейчас у меня за спиной засмеются, затопают, Бри в своих хлюпающих рыбацких сапогах нагонит меня, крепко схватит и приподнимет над землей.

– Эй, Петра, – за спиной послышались торопливые шаги. – Постой. Мне понадобится твоя подпись на бумагах. Зайдешь завтра в участок, ладно?

– Когда можно забрать тело? – Я остановилась и дождалась комиссара. – Мне нужно похоронить брата так, чтобы мама не узнала. Вы мне поможете?

– Ты уверена, что так лучше? – Он посмотрел на меня с недоумением. – Не то чтобы это было незаконно, но уж больно не по-людски. Мать должна оплакать своего сына.

– Мама просто умрет, если узнает. Она и так еле держится.

– Может, мне прислать сержанта, чтобы он сообщил твоей матери? Похороны – это святое. Тебе придется врать всю оставшуюся жизнь, подумай об этом.

– Врать я хорошо умею. – Я кивнула ему и пошла дальше. Солнце уже поднялось над церковью Святой Катерины и теперь светило мне прямо в лицо. Весной день начинается рано, но стоит спуститься сумеркам, как ночь не дает им и получаса, шлепается на землю всей своей тяжестью, как огромная глубоководная рыба на палубу. Слепая, плоская, колотящаяся о железо рыба с зеленой проволочной чешуей.

* * *

Весь март я ездила в участок, каждый вторник и четверг.

О том, чтобы пробраться в «Бриатико», у меня и мысли тогда не было. Мне казалось, что полиция разберется сама, даром, что ли, нашего комиссара прозвали комиссаром, хотя он всего-навсего старшина карабинеров. Сейчас он занимается делом хозяина отеля, которое прогремело на всю округу, мне уже человек шесть о нем рассказали, правда, все по-разному. Жестянщик, живущий по соседству, заходил к нам починить кое-какую утварь и целый час смаковал историю о том, как богача Аверичи пристрелили ночью на его собственной земле и оставили сидеть в беседке, будто спящего.

– Как пить дать, выслеживал свою непутевую перуджийку, – сказал жестянщик, – застал любовников в беседке и получил пулю в грудь, прямо в свое разгневанное сердце. Эту женщину волокли в участок на глазах у всей деревни, да еще в таком виде, что я разглядел наконец ее хваленые груди. Они и впрямь торчат, будто кабачки из грядки!

Я слушала его вполуха, думая о том, что быстро отвыкла от здешней бесцеремонной манеры выражать свои мысли и теперь она вызывает у меня досаду, примерно как поросшая плесенью стена в родительском доме. За несколько лет учебы на севере мне удалось вылепить совсем другую Петру – сухую, скрытную, даже немного жестокую, – и если бы брат мог видеть меня теперь, то был бы рад несказанно. Ему вечно не давали покоя моя трусость и готовность подчиниться обстоятельствам.

Что ж, думала я, комиссар закроет дело Аверичи, а потом возьмется за дело моего брата, надо стиснуть зубы и подождать. Хорошо бы разузнать что-то и самой, поговорить с людьми, записать свои размышления и передать комиссару, когда придет время. Даром, что ли, меня учат на юриста за деньги провинции Кампанья.

На первую неделю я устроилась в рыбную лавку возле бензоколонки, потому что денег совсем не было, и пару раз ночевала в подсобке, отсыпаясь на холщовых мешках, пахнущих винным уксусом. Маме я сказала, что не хочу оставлять ее одну, покуда Бри в море с рыбаками. Она посмотрела на меня с сомнением, но возражать не стала – у нее день на день не приходится. Помню, что я спросила у старого Пеникеллы, в какую компанию брат мог бы устроиться, чтобы исчезнуть надолго, и он записал мне название на пустой папиросной пачке. И мрачно добавил, что к матери будет заходить, приглядывать, хотя и не одобряет мое вранье.

С утра я взвешивала скользких кальмаров, а после двенадцати отмывала руки лимонным соком и отправлялась вниз, на побережье, к карабинерам – шесть километров под гору и столько же обратно, если никто не подберет. Комиссар уже бегать от меня начал, заставлял дежурного врать, что его нет, а если я врывалась в кабинет, встречал меня негромкой, но убедительной бранью. Зато мне показали найденную у брата записку, принесли из архивной комнаты. Там было всего два предложения: «Приходи в час ночи в рощу за каменоломней. Будет тебе то, чего просишь, красавчик». Красавчик было написано на деревенский манер: фишетто. Ну, против записки мне нечего было сказать. Записка любовная. И почерк женский, неуверенный.

Фишетто, так звали ослика, ходившего по кругу в деревенской маслодавильне, каждой осенью мы бегали смотреть на него по утрам, зажав в кулаке угощение – кусок булки или сушеную сливу. В те времена оливки еще не возили в Кастеллабату на масличный пресс. Туго набитые мешки доставлялись на телеге в сарай на окраине деревни, где черный ослик в кожаной упряжи вращал каменные жернова. Глаза у него были печальные, атласно-черные, за это он и получил свое прозвище. У брата глаза были серые, с множеством крапинок, а у меня глаза синие, таких в семье ни у кого не было, кроме тосканской бабушки, которую я никогда не видела.

Двенадцатого марта я устроилась работать в отель «Бриатико», а в конце марта полицейские закрыли дело, и ездить к ним стало незачем. Меня просто бесило, что я не могу сдвинуться с мертвой точки, хотя нахожусь именно там, где нужно, практически на месте преступления. За несколько дней до гибели брат сказал мне, что стал свидетелем убийства и намерен встретиться с кем-то из «Бриатико», чтобы получить деньги за свое молчание. «Деньги посыплются на нас, как треска на палубу, – весело сказал брат, а потом добавил пронзительным птичьим голосом: – Пиастры! Пиастры!»

«Остров сокровищ» до сих пор стоит у него на полке. Мы так часто кидались друг в дружку цитатами из этого романа, что даже много лет спустя, получив от брата письмо, вернее, старинную открытку, где он сообщал мне, что мы скоро разбогатеем, я невольно вспомнила слова сквайра: «У нас будет столько монет, что мы сможем купаться в них, швырять их в воду, будто прыгучие камушки».

О чем Бри собирался молчать? Неизвестно. Кто был этот человек – постоялец или человек из обслуги? Неизвестно. Место, где брату назначили свидание, было выбрано с умом: дорога через эвкалиптовую рощу, прилегающую к рынку, завалена обломками гранита, еще до войны вывезенными с местной каменоломни, проехать там нельзя, и людей почти не бывает. Рыбу теперь возят по новой дороге, вокруг холма.

Почему его убили вместо того, чтобы заплатить? Неизвестно. Хотя и объяснимо.

Возвращаться в Кассино я не собиралась: я дала себе слово, что не уеду, пока не найду убийцу брата, и ярость моя не остыла, просто пеплом подернулась. К тому же из университета пришло письмо: мне разрешили академический отпуск, и я могла побыть с матерью, которую три года толком не видела. Моя жизнь превратилась в череду тоскливых, рассеянных дней: пока я ездила в участок и спорила с комиссаром, у меня была хотя бы видимость дела, а теперь, когда он отказался продолжать и сдал папку в архив, я просто не знала, куда себя деть.

В одно из дождливых воскресений я поехала во Вьетри, чтобы расспросить тамошних парней, но со мной никто и разговаривать не стал, даже знакомство с владельцем танцзала не помогло. Он был приятелем моего брата, этот немец Вернике, и я надеялась на его помощь, но он велел мне убираться из деревни и не совать нос в чужие дела. Немцем его называют из-за фамилии, хотя он чистокровный позитанец, просто его дед сидел в лагере для перемещенных лиц, и американцы там что-то напутали с документами.

– Поезжай учиться, – сказал немец, стоя в дверях своей хибары, сплошь завешанной электрическими лампочками, – не женское это дело – вендетта. Тем более что брата уже не вернешь, а тебе может достаться на орехи.

– Ты ведь знаешь, что сетку для оливок нарочно там оставили, чтобы все подумали на ребят из Вьетри. Изобразили delitto d'onore по всем правилам. Говорят, что у Бри был роман с какой-то местной девушкой. Скажешь мне ее имя?

– Слушай, у меня ведь тут танцзал, а не квестура. Сюда ходят и потаскухи, и девушки из хороших семей. Откуда мне знать, с кем путался твой брат?

– Зачем ему чужое, когда своего полно.

– Если он взял чужое, то заплатил свою цену.

– На вас уже три дела повесили. – Я прислонилась к стене рядом с ним. – Три дела за два года, начиная с убийства конюха. Не боишься, что решат расследовать серию и пришлют настоящего следователя из города?

– Ну, пришлют, и что? – Он зевнул и принялся отчищать ногтем какое-то пятнышко на красной двери. Над дверью висела вывеска «Babilonia», только немец мог так назвать деревенскую дискотеку с неструганым полом и двумя шарами из фольги под потолком.

– Не могут же они от любого дела отписываться вьетрийскими ревнивцами. Delitto d'onore отменили в 1981-м, и теперь за него сажают в тюрьму так же, как за предумышленное убийство. Поверь мне, я изучаю право.

– Может, на севере и отменили, – немец поднял на меня пасмурные глаза, – а здесь, на юге, мужчины еще уважают старые правила. Твоего брата убили другие люди, тебе нечего здесь слоняться. Ты много суетишься и болтаешь.

– Хорошенькая слава пойдет о парнях из Вьетри. – Я пустила в ход не слишком удачный довод. – Думаю, вам самим не слишком нравится, что вас считают душегубами.

– Тебе не след о наших парнях беспокоиться, – сказал немец. – Что касается конюха, то он сам напрашивался на сетку. А остальное не доказано. Болтовня одна.

– Почему бы тебе просто не сказать комиссару, что ваша деревня здесь ни при чем?

– И зачем это мне?

– Затем, что дело закрывать еще рано. Затем, что где-то бродит настоящий убийца.

– Бродит, не бродит. Мне какое дело? А фамилия той девки Ганнатори. – Он зашел в танцзал и захлопнул красную дверь перед моим носом.

* * *

Оказалось, что лучший день в «Бриатико» – воскресенье. Особенно в ветреную погоду.

Постояльцы смотрят кино или играют в карты в нижнем баре, доктора нет, старшая сестра Пулия уезжает домой, я остаюсь за главную, если, конечно, на медицинской половине дежурит не фельдшер Нёки, а кто-то из приличных людей. У фельдшера есть имя, но, кроме как практикантом, его никто не зовет. Ходят слухи, что он таскает старикам виагру и поставляет девочек, но это сплетни, мимо нашего портье никакая шлюха не пройдет, он их за версту чует, еще со старых времен.

В отеле клички есть у всех, думаю, что и у меня тоже, но это за глаза, а так у нас все улыбчивые и вежливые, никаких обид. Это первое правило в заведении, второе правило – никакого флирта между служащими. Зато за спиной все только и делают, что моют друг другу кости, особенно на кухне, там самое теплое местечко, у повара всегда можно ухватить пару бисквитов и кофе глотнуть. Повар у нас старый, он еще в прежнем ресторане работал, как он говорит – при Романо Проди, во времена врунов и спиритов. Еще он говорит, что с тех пор мало что изменилось.

В гостинице все делается по старинке, даже телефон в холле похож на реквизит из фильма «Касабланка»: портье соединяет с номерами, втыкая латунный штекер в нужное гнездо. Хорошо, что старикам почти никто не звонит. Не знаю, почему покойный хозяин оставил все в таком виде, зато он вложил немалые деньги в разрушение внутренних стен и строительство вечно пустующей галереи зимнего сада. Обслуга прозвала это место мост поцелуев, хотя никто не назначает там свиданий. В галерее и стоять-то страшно, земля уходит из-под ног, потому что пол там прозрачный, хотя и засыпан пожухшей листвой. Кажется, что стекло вот-вот треснет под ногами – и свалишься прямо на верхушки молодых кипарисов. Ночью, когда зажигаются фонари, галерея становится похожа на зеленую сияющую змею: ее пасть и кончик хвоста приходятся на крыши двух башен, а живот простирается над живой изгородью и площадкой для машин.

В отеле нет беспроводной сети, и на все здание только два компьютера, довольно дряхлых. Один стоит в кабинете администратора, а второй – в читальне на втором этаже, которую все называют клубом, и, чтобы к нему подобраться, надо быть в хороших отношениях с библиотекаршей. Или быть самой библиотекаршей.

Первая неделя прошла в какой-то бессмысленной беготне, я ни на шаг не продвинулась и думала об этом по ночам, прислушиваясь к гостиничным шумам: к невнятному радио где-то наверху, к сквозняку, шевелящему створку окна, к пению воды в трубах, к шлепанью тряпки и шагам уборщицы, которая старше любого из здешних жильцов. Мне было тоскливо от мысли, что я нахожусь в одном здании с убийцей Бри и ничего не могу с ним сделать, даже имени его не знаю. Я вертелась на узкой койке, чувствуя, как выходящая к морю стена холодит мне бок. Комнаты для прислуги у нас на первом этаже, а там ремонта не делали еще со времен казино, свистит изо всех щелей – и если правда, что сквозняки заводятся к разорению, то этому отелю недолго осталось.

Раньше мне казалось, что стоит только осмотреться как следует, завести друзей и узнать, кто чем дышит, и я сразу узнаю убийцу в толпе, увижу его лицо, схвачу его за руку. Но где его искать? Среди поджарых, холеных стариков, гуляющих по парку в своих утренних халатах в голубую полоску? Среди заносчивых докторов и безмолвной накрахмаленной прислуги?

Я знаю, что один из них убил моего брата. Кто-то, живущий в отеле «Бриатико», человек с сильными руками, способный затянуть гарроту так, что горло распахивается длинной черной улыбкой. Так ее затянули на шее конюха Лидио, я сама видела полицейский отчет и фотографии. На шее моего брата ее затянули слабее, на горле остался рубец, но кожа не лопнула. Если бы я поторопилась, приехала на пару дней раньше, послушала свой внутренний голос, то брат встретил бы меня на остановке автобуса, мы обнялись бы – моя голова едва доставала ему до плеча – и пошли бы домой по узкой дороге, вьющейся между виноградниками. Вечером мы нажарили бы рыбы, открыли бутылку Ducale и сели в саду на старую скамейку, чтобы поговорить.

Когда в феврале я получила от Бри письмо на старинной открытке и прочла его, сидя в пустой аудитории, то сразу почувствовала, что он пытается меня надуть и не рассказывает главного. Надо поговорить дома начистоту. Мобильный телефон брата не отвечал, но это обычное дело, ему часто отключают номер за неуплату. Я звонила домой целый вечер, представляя, как телефон заливается в нашей квартире, а мама сосредоточенно смотрит на него, не решаясь поднять трубку. Наконец, брат ответил.

– Ты напрасно волнуешься, – сказал он тем самым вкрадчивым голосом, который всегда предвещал неприятности. – Наверное, зря я послал тебе эту открытку.

Я слышала, как он ходит по комнате, волоча за собой шнур, – наверное, искал сигареты.

– Кто эти люди на фотографии? Зачем там дырка? – Я торопилась задать все вопросы, пока ему не надоело. – Ты купил ее в антикварной лавке?

– Лучше скажи, ты слышала наши новости? – перебил он меня. – Читала в газетах про убийство Аверичи? Я его знал, приходилось пару раз подрабатывать у его дядьев на винодельне. У него в деревне полно родни.

– Хозяин «Бриатико»? А как это связано с открыткой?

– Тут все связано. – Он понизил голос. – Но я уже все развязал. Пока не могу рассказать всех подробностей. Но скоро ты все узнаешь. Честное благородное слово!

– Это имеет отношение к деньгам, которые ты собираешься получить?

– Послушай, Петручча, не забывай, что ты младшая, – примирительно сказал брат. – К тому же это не телефонный разговор.

– Что ты там затеял, скажи на милость! Откуда возьмутся эти деньги?

– Их заплатит одна особа, замешанная в грязном деле. – Он сказал это с английским акцентом, изображая детектива из старого сериала, который мы смотрели в детстве. Детектив боялся собак, расследовал мелкие преступления в лестерширской деревне и всегда выходил победителем.

– Только не говори мне, что ты обокрал скобяную лавку! – Я тоже пыталась шутить, но дурное предчувствие уже ломило мне виски.

– Я видел убийство, – сказал он, и я услышала, как щелкнула зажигалка. – Убийство хозяина «Бриатико». Я видел убийцу в трех шагах от мертвого тела. И теперь ей придется заплатить за свою ошибку. По крайней мере, мы договорились.

* * *

Птица, которая забывает, куда лететь, и отстает от стаи, – где она приземляется? Остается ли она зимовать в холодном краю? Первые несколько лет после ухода отца мать казалась мне такой птицей – бессильной и оцепеневшей, будто свиристель, объевшийся ледяной рябины. Потом я привыкла. Прошло еще несколько лет, и стало казаться, что отца и вовсе не было. Мама тоже немного отогрелась. Плечи и руки у нее стали полные, кольцо врезается в палец, проймы платья трещат, зато морщины у рта притупились. И сам рот похож на прежний – свежий, будто красное яблоко с белоснежной хрусткой сердцевиной.

Я думаю, что рот – это самая важная часть лица, всегда первым делом смотрю на рот. У моей новой подруги Пулии рот волнистый, будто лезвие малайского криса, зато, когда она смеется, губы выравниваются, и видно, какой она была лет тридцать тому назад. У Бри рот был таким темным, остро и отчетливо вырезанным, что я однажды поймала себя на мысли, что никогда не смогу поцеловать его в губы. И что это меня немного огорчает.

Когда я увидела брата в морге за два часа до похорон, его рот был почти незаметен, тело стало твердым и сильно уменьшилось, а на шею ему зачем-то повязали кусок марли. Морг есть только во Вьетри, при местной больнице, так что забирать брата пришлось оттуда, соседка Джири поехала со мной на взятом в аренду катафалке. Мы с трудом нашли белостенную пристройку на задах здания, окруженную запущенным садом и больше похожую на домик для прислуги. В прихожей служитель разговаривал с комиссаром, я услышала обрывок фразы: приход все оплатит… мэрия… засорился коллектор.

Я склонилась над братом, чтобы поцеловать его в губы, черный платок развязался и слетел на пол, волосы, которые я утром заколола наверх, рассыпались и упали мне на лицо. На похороны в наших краях приходят с распущенными волосами, в тот день я ушла из дому не умывшись и не причесавшись, а черные туфли спрятала в дорожную сумку.

Я сказала матери, что Бри внезапно получил работу в Салерно и уехал утренним поездом, он оставил письмо, но я его потеряла, вот найду – и сразу ей прочитаю. Что его не будет полгода, так как траулер берет работников только на долгий срок. Мать только плечами пожала. В то время у нее были плохие дни, и она проводила их в саду, устроившись в поломанном плетеном кресле, которое Бри притащил из яхт-клуба, где подрабатывал прошлым летом. Где он только не работал, мой брат, – спасателем в клубе, татуировщиком в Амальфи, барменом в привокзальной забегаловке, продавцом на рыбном рынке, сборщиком оливок. Он перепробовал все работы, которые можно найти на побережье, если ничему не учиться, а учиться он не хотел.

Брат лежал на клеенчатой простыне, желтый, важный и хрупкий, будто полая терракотовая статуэтка. Глядя на его опущенные веки и мертвый рот, сложенный в едва заметную усмешку, я вдруг поняла то, что раньше не желала понимать, и меня пробрала дрожь. Бри оставался дома потому, что знал – я там ни за что не останусь. Он уступил мне очередь, вот что он сделал. Мне еще пятнадцати не было, когда я начала строчить письма в разные колледжи, выясняя условия стипендий, аренды комнат и отложенных платежей за учебу.

Как только мне ответили из Бриндизи, я разбила копилку, собрала свои платья и махнула на восток, в город, о котором я знала только две вещи: там умер Вергилий и кончается Аппиева дорога. Потом я перевелась на север, нашла жилье, получила стипендию на отделении история и право и совершенно успокоилась. Оставалось всего два года до новой жизни. Но куда уж теперь. Теперь все рухнуло.

Служитель зашел в комнату и сделал едва заметный знак рукой: в прихожей меня ждал комиссар для разговора. Соседка то и дело вытирала лицо бумажной салфеткой, ей, наверное, хотелось заплакать, но слезы не желали катиться и набухали в глазах, делая их похожими на толстые линзы. Ее сильно удручало то, что с нами не было мамы. Она провела рукой по лбу брата, осторожно, будто боялась отшелушить кусочек:

– Поплачь здесь, Петра, а то как бы тебе дурно не стало на кладбище. Ишь, губу-то закусила, надулась вся от ярости. Всех вьетрийцев не переловишь. – Она махнула рукой в сторону деревни. – Кто теперь разберет, кому твой брат дорогу перешел.

Кому Бри перешел дорогу, я тогда не знала, и теперь еще не знаю. Разница в том, что, склонившись над телом брата, я поклялась, что убийца будет сидеть в тюрьме, а теперь я думаю иначе. Я думаю, что найду его и убью.

Маркус. Воскресенье

Здесь все изменилось, хотя названия остались прежними: Траяно, Аннунциата, Висенто-аль-Маре. Знакомым казался только контур прибрежных скал, напоминающий плавник окуня, на голове этого окуня краснели чешуйки деревенских крыш. На месте буковой рощи, которая шесть лет назад подходила к самой дороге, виднелась распаханная земля, обнесенная забором, в земле белели мелкие камни, похожие на кладбищенские кости, отмытые дождем. Здешние деревни тоже были белыми и мелкими. Возникшие двести лет назад на месте овчарен и пещер, где жили лесорубы, они срослись как коралловые ветки, и в местах, где ветки соединялись, всегда бывало кладбище, нарядное, обсаженное кустами красного барбариса.

Маркус свернул карту, вышел из машины, бросил куртку на траву и сел лицом к лагуне, подставив лоб слабому апрельскому солнцу, позволявшему держать глаза открытыми. На «Бриатико» ему смотреть пока что не хотелось. Две острые скалы бросали тень на гладкую, недавно залитую асфальтом дорогу, ведущую на север. Скала, что поменьше, названная в честь святого Висенто, отлого спускалась к самому морю, сланцевые ступени слабо розовели на солнце. Скала, что побольше, обрывалась гранитным уступом, на его вершине виднелся старый кривой эвкалипт, похожий на кадильницу. Казалось, он растет совсем рядом с отелем, хотя Маркус знал, что между скалой и фасадом «Бриатико» добрых два километра – и то если идти по парку, напрямик.

Punto di Fuga, вот как это называется, вспомнил он, точка в перспективе, где параллельные линии сходятся вместе. Кажется, о ней говорила Паола, когда они стояли перед фреской Мазаччо во флорентийской церкви. Эти ребята придумали перспективу, он и Брунеллески, сказала она тогда, до них все предметы и люди жили в одной плоскости, будто вырезанные из бумаги. Точки схода бывают земные, воздушные, еще какие-то. А бывают недоступные – это те, что за пределами картины. О них можно только догадываться. Может, их и нет вообще.

Апрель только начался, море еще дышало холодом, едва уловимая линия в том месте, где лагуна сходится с небом, была теперь четкой и блестящей, будто проведенной японской тушью. Два дня назад, когда Маркус понял, что снова увидит Траяно, ему стало не по себе, хотя он и думал об этом уже несколько месяцев. Но одно дело думать, а другое – увидеть в почте электронный билет. Он решил, что возьмет дешевый «форд» в аэропорту – хорошо бы оказаться в деревне к вечеру пальмового воскресенья, а сразу после Пасхи отправиться в Рим.

Решившись лететь, Маркус отменил свои встречи, позвонил приятелю с просьбой присмотреть за псом и собрал вещи. Складывая одежду в сумку, он поймал себя на том, что ему хочется сунуть туда старый вельветовый пиджак, в котором он когда-то обедал в столовой «Бриатико», куда по вечерам не пускали без галстука. Галстук он держал в боковом кармане и повязывал перед тем, как войти, поглядывая в дверное стекло. Пиджака он не нашел, но две тысячи восьмой год проступил будто формула эликсира на пергаменте: драконы, черные львы, киммерийские тени, мансарда на третьем этаже с разбухшей от сырости дверью, запах сероводорода в гулких залах, где пациентов купали в маслянистой грязи, заусенцы мозаичного пола в холле – прохладного, когда утром идешь по нему босиком.

В этих местах он всегда чувствовал себя старше, чем дома, на севере. Время на побережье текло по своим законам: в первый раз он за неделю пережил длинное, знойное, прозрачное лето, завершившееся атомной зимой. В следующий раз он провел на побережье около года, возвратившись домой с рукописью романа и ощущением двух или трех потерянных лет, которые так никогда и не вернулись.

Еще в Англии, случайно, на блошином рынке, Маркус купил клеенчатую карту побережья и повесил на стене напротив окна, закрыв чернеющую трещину в штукатурке. По утрам солнце водило лучом по неровному треугольнику лагуны в окружении кудрявых холмов. Деньги за роман кончились еще в декабре, и всю зиму он прожил в долг, пользуясь добротой своего лендлорда, питающего старомодные чувства к романистам, но в конце концов терпение лопнуло и у старика. Возвращаться было особенно некуда, разве что в Вильнюс, в родительскую квартиру, где он не показывался с тех пор, как оставил университет и поссорился с отцом.

В две тысячи пятом, бросив магистратуру на половине пути, Маркус сделал две вещи: съехал из кампуса, сняв квартирку на Хантингтон-стрит, и купил велосипед. Отец был самым спокойным человеком из всех, с кем Маркусу приходилось иметь дело, но решение сына привело его в бешенство, и он повел себя как в старинном романе – перестал посылать деньги. С тех пор они не виделись и разговаривали лишь изредка, однажды отец позвонил ему сам, попросил передать какое-то редкое лекарство, и снова пропал. Дела у него не ладились, Маркус знал об этом из газет.

Хозяин ноттингемской квартиры дал ему несколько дней, и он принялся собираться понемногу, толком еще не зная, куда поедет. Работы у него не было, брать у друзей в долг не хотелось, случайных переводов давно не подворачивалось, кофейная банка, где лежали деньги на крайний случай, показала дно, и постепенно становилось ясно, что ехать придется домой, к отцу.

Будь у него деньги, хоть какие-то, он вернулся бы в Траяно. Каждое утро, проснувшись, он смотрел на карту знакомого берега: охристые полосы, обозначавшие скалы, медные прожилки горных дорог и синее полотно Тирренского моря. Он помнил, что деревня повернута спиной к воде, а берег застроен угрюмыми пакгаузами. Если траянец хочет погулять, то к морю он не идет, море – это работа. Для прогулок есть улица Ненци, идущая то в гору, то вниз: с одной стороны там живые изгороди из туи, с другой оливковые посадки, в конце концов улица становится дубовой аллеей и ведет на кладбище. На каменных воротах кладбища еще видны фигуры святых, изъеденные зеленым лишайником.

На карте берег, очерченный ультрамарином, весь в золотых штрихах, обозначающих пляжи, казался дружелюбным, сулящим долгие безветренные дни. Однако Маркус помнил, что все обстоит иначе: летом песок и камни раскаляются от зноя, а зимой порывы ветра сотрясают ставни и срывают черепицу. Он знал норов этого мистраля, видел расщепленные до корня столетние каштаны и взлохмаченный ельник на скалах, ложащийся на землю, будто ржаные колосья. Добравшись до деревни в низине, ветер выбивался из сил и покорно проветривал проулки и дворы, выгоняя из них запахи рыбной гнили и горький дым горелого бука.

* * *

Книга вышла в начале января, на обложке зачем-то нарисовали лавровую ветку, но Маркусу было все равно. Он ходил по зимнему городу, выискивая «Паолу» в витринах, и покупал ее почти в каждой лавке, сам не понимая зачем. Английский петит разбегался муравьями по шероховатой бумаге, цветом похожей на страницы «Таймс». Дарить книги было некому, два экземпляра он отослал своему профессору античной литературы, одну книжку оставил в городской библиотеке, остальные туго расходились по знакомым. Через пару месяцев книжный холм дорос до подоконника, и в тот день, когда пришлось съезжать с квартиры, Маркус сложил все в коробку, отнес к букинисту и продал за смешную сумму, равную стоимости билета на автобус в аэропорт.

Англия была мала ему, трудно было поверить, что он провел здесь двенадцать лет, втискиваясь в сырые комнатушки с наглухо заклеенными окнами, вечно задыхаясь от сажи и запаха жареной рыбы с картошкой. Той Англии, которую он любил, уже не было. В сущности, она исчезла в девяносто девятом, когда пропала Паола и умер Балам, его друг, студент-математик, сидевший на кислоте. Времена паба «Грязная Нелли», зеленых маек гребного клуба и прогулок с девицами по окрестным холмам хрустнули и провалились в Past Perfect. Некоторое время Маркус продержался на воспоминаниях. Потом отчаялся и начал писать роман.

В то лето роман назывался повестью, в нем говорилось о человеке, потерявшем свою девушку во время поездки в Италию. Они путешествуют налегке, много ссорятся, много пьют, купаются голышом, герой мучается ревностью и страхом потери, а девушка ходит по церквам и разглядывает росписи Чимабуэ. Потом подружка бросает его, не оставив даже записки. Она делает это жестоко и весело, устраивает в чужом поместье пожар и исчезает вместе с дымом и копотью. Вернувшись в Англию, герой тратит уйму времени на то, чтобы ее отыскать, но тщетно. Ее родители-итальянцы продали дом и переехали неизвестно куда. Finito.

Закончив книгу, Маркус отослал ее местному издателю, обнаружив его адрес в телефонной книге. Английский автор был далеко не совершенен, и в приложенном письме он признавался, что книге нужен редактор. Издатель не ответил ни слова, не удосужился даже рукопись вернуть. Маркус записал роман на флешку, прицепил ее к связке запасных ключей и забыл о ней с каким-то мстительным удовольствием.

Он знал, что повесть никуда не годится, он собирал ее из мертвых частей времени, будто Изида – разрозненные куски Озириса. Книга горчила, пенилась и отдавала застоявшейся яростью, будто тинистой водой с увядшими стеблями. В ней не было ни вымысла, ни той случайной мякоти прозрения, необходимой для настоящего текста, одно только перечисление событий, список необходимых потерь, как говорил его друг-математик.

Однажды я напишу ее заново, сказал себе Маркус, стирая рабочие файлы в белом ноутбуке, купленном в кредит. Нужно только выплеснуть мертвую воду. Вернуться в «Бриатико» на свежую голову, несколько лет спустя, перелезть через стену, пройти через оливковые посадки, спуститься по веревке на дикий пляж, поставить палатку и развести костер. Он помнил, что от ветра там защищает беленая стена портовой крепости. Со стороны моря кто-то написал на ней размашисто, красным мелком: Lui è troppo tenero per vivere tra i volpi. Он слишком нежен, чтобы жить среди лисиц.

У этой стены они с Паолой стояли задрав головы и смотрели вверх, на холмы, где в тусклой тяжелой зелени слабо светилась яичная скорлупка «Бриатико». Завтра сходим туда, сказала Паола, там есть часовня семнадцатого века с хорошими фресками, я хочу сделать набросок для курсовой работы. Завтра сходим, согласился он. В тот вечер они обедали в траттории во Вьетри – заказ им принесли в сияющем медном котле и водрузили на подставку с горящим спиртом, в котле застывал рыбный бульон цвета ржавчины, в бульоне плавали хвостики сельдерея. Потом они возвращались в обнимку по скользящему от дождя гравию и рухнули в палатку, будто на дно илистого пруда.

Delete all. Рабочие файлы таяли, поблескивая названиями глав, которые впоследствии не пригодились. Девяносто девятый набросился на него как соскучившийся пес, вертясь и поскуливая. Так бывает, когда наткнешься случайно на школьную фотографию и поймешь, что двоих или троих, смеющихся там, валяющихся на траве в футбольных бутсах, празднующих мелкую победу, уже нет в живых, и никто толком не знает почему.

* * *

Первую фразу романа критик из TLS назвал суровым вступлением, способным навсегда отвратить британского читателя, но Маркуса это нисколько не задело.

Поначалу он собирался начать роман с диалога – с разговора с Паолой, в котором помнил каждое слово, но после долгих мучений диалог поменял свой смысл на горестную бессмыслицу. Это был их первый вечер на побережье, они разбили палатку под стенами Ареки, с той стороны, где не было охраны и туристов. Он помнил цвет и запах затухающих углей, которые они разгребали веткой шелковицы, чтобы испечь мелкие яблоки, которые Паола купила утром на салернском рынке. Она научила его протыкать обсыпанное сахаром яблоко острым сучком и держать над огнем, пока шипящая кожица не лопалась, обнажая мякоть.

– Вот так все и будет, – сказала она, разламывая яблоко и впиваясь зубами в белую сердцевину, – огонь устанет, уляжется, и мы очутимся у холодного кострища. Не будет ни моря, ни ветра, ни любви, один только черный пепел на мокрой земле. Даже думать об этом неохота. Налей мне еще белого.

– Глупости, – сказал Маркус, – ты насмотрелась жалостливых картинок в Сан-Маттео. В пепле не меньше жизни, чем в дереве, так думали древние. У тебя вон весь рот в золе, а ты прекрасна, как куртизанка на сиенской фреске.

– Ну да, – она догрызла яблоко и закопала огрызок в песок, – ты еще скажи, что Феникс рождается заново, а мы вообще никогда не умрем. Пепел, он пепел и есть. Конец всему, финито. Когда я захочу с тобой расстаться, я оставлю тебе горстку пепла вместо записки. Запомни, это будет секретный знак. Как увидишь пепел, так сразу и поймешь, что я тебя бросила.

– Милое дело, – возмутился Маркус, – а если это будет пепел от твоей сигареты, или сожженный трамвайный билет, или зола, высыпавшаяся из печи? Мне что, каждый раз хвататься за голову и стенать от ужаса?

– Ну, зачем стенать? – Она выглядела польщенной. – У тебя будет много других женщин. Не волнуйся, мой знак ты непременно заметишь. Уж я постараюсь!

Наутро они двинулись в сторону Четары, забросав кострище песком, и к полудню Маркус забыл об этом разговоре, ведь она говорила без умолку, а его никудышний итальянский вечно застревал и портил все дело. Путешествовать с Паолой было весело, но хлопотно: подержишь ветку с яблоком над огнем пару лишних минут – кожица обуглится, и веселье превратится в мучение.

Паола обижалась, дулась, смеялась как ребенок, но стоило им остаться вдвоем в темноте, как все, к чему он привык за долгий жаркий день, менялось, будто вещество в алхимическом сосуде. Холодное кипело, мягкое становилось твердым, а тусклое сияло. Маркус не в силах был этому противиться, в конце концов, он был просто сосудом в ее руках, колбой-аистом, колбой-лютней или колбой-пеликаном.

Не прошло и двух недель, как он остался один.

FLAUTISTA_LIBICO

В интернате у меня было тридцать четыре врага. Ровно столько, сколько воспитанников было на втором этаже, остальных приходилось видеть реже, но не думаю, чтобы они меня любили. Когда нас выводили на благотворительный концерт или в церковь, то можно было увидеть всех сразу: примерно три десятка мальчишек с плохими зубами и столько же девчонок в бронзовых серьгах. Ходить было положено по двое, длинной колонной, издали похожей на очередь за бесплатным супом. Младшим номерки на шею вешали, а нам просто давали в руку, и потом по этим номеркам собирали строиться.

Главным врагом была воспитательница Лучана, чернявая коротышка, потом соседи по комнате, которых бесила моя привычка читать по ночам, потом интендантша (считавшая, что я хочу отравить ее кошку), а за ней все остальные (их бесил просто факт моего существования). Интернат располагался на территории бывшего парка аттракционов и смахивал на меблированные комнаты, в которых мы жили раньше с матерью, только в интернате окна были заколочены и не открывались даже в жару. От парка остались груды ржавого железа и билетные будки, в которых воспитанники курили и тискали девчонок. Сами классы помещались в здании летнего театра, поэтому все окна выходили на круглую террасу, окруженную перилами. По ночам старшие танцевали там в тишине, поскрипывая разболтанными досками (музыку они пели про себя, старательно шевеля губами, наушники были только у толстого Соррино, и взять их на полчаса стоило тысячу лир).

Через неделю после приезда у меня не осталось носильных вещей, взятых из дома, их перетаскали понемногу, подкладывая взамен какое-то затхлое тряпье. В конце концов уцелел только красный швейцарский ножик с зазубренным лезвием и отверткой, который приходилось носить под майкой, и хотя показать его кое-кому было бы не лишним, у меня хватило ума воздержаться, так что ножик остался при мне. Еще через месяц меня остригли наголо, потому что в комнате завелся кошачий лишай, кошку велели выкинуть, и в этом тоже была моя вина. Через два дня под моим матрасом появился ее труп, меня обвинили в убийстве, выволокли на двор и привязали к карусельному столбу, оставшемуся от парка аттракционов. Это у нас был позорный столб, pilloria, там все время кто-нибудь да стоял, но я чаще всех.

Спустя много лет мне попалась затрепанная книжка о Джоне Лильберне, и там говорилось, что в Англии города не получали права открывать рынок, покуда не обзаводились позорным столбом. Правда, англичанам еще и руки в дырки засовывали, а меня просто привязали мокрой скрученной простыней.

Осень кое-как прошла, и к Рождеству меня отправили к донне Веккьо, которая написала мне пару открыток и считалась моей попечительницей. Она жила на четвертом этаже, над нашей бывшей комнатой, и мне трудно было засыпать в ее кровати, слушая, как новый жилец хлопает внизу балконной дверью. Две ночи подряд мне снилось, что мать вернулась и ждет меня внизу, а в ночь на двадцать пятое приснилось, что она сушит волосы над газовой горелкой (смешно мотая головой), а я стою сзади и слушаю, как зеленый халат шуршит от ее движений и как шипит газ.

Наутро донна Веккьо сказала, что мои каникулы закончились (у нее образовались другие планы, и мои надежды на новогодний ужин пошли прахом). Возвращение в интернат казалось невозможным. Лицо Лучаны, прижимавшей меня в коридоре и больно щупавшей между ног, стояло у меня перед глазами. Изо рта у нее несло сердечными каплями, уж не знаю почему.

В интернате капуцинов воняло практически от всех, хотя зубной пасты и мыла давали вдоволь. И все были озабочены сексом, куревом и возможностью сбежать в город. Куревом можно было откупиться от любой напасти, но мне негде было его взять, приходилось выполнять то, что велели. В основном мне велели мыть полы вместо дежурных по этажу, но бывало и похуже. Иногда старшие приходили к нам в комнату, вставали у стены, спускали трусы и приказывали их обслужить. А не хочешь, тогда грызи стекло.

Возвращаться туда было хуже смерти. У меня было чувство (когда донна Веккьо сажала меня в набитый народом междугородний автобус), что я собираюсь сунуть голову в глиняное гнездо, полное шершней. Всю дорогу мне удавалось держаться и не трястись, но на выходе из автобуса обнаружилось, что джинсы были мокрыми.

Похожее ощущение накрыло меня через несколько лет в автобусе, направлявшемся на юг, в бабкино поместье: у меня свело скулы, руки задрожали, а в животе заплескалась ледяная вода. Пришлось сказать себе, что того, кто провел четыре года в интернате капуцинов, ничто уже не способно удивить.

Петра

Когда я была маленькой, я думала, что время похоже на шар. То есть все, что мы считаем прошлым, происходит теперь, одновременно с нашей жизнью, только на другой стороне шара. И если найти правильный туннель, то можно спуститься в прежние времена и посмотреть на прежних людей. Такими туннелями я считала оливковые деревья, ведь они живут по две тысячи лет. Приятно думать, что ты трогаешь ствол, который мог потрогать один из аргонавтов, высадившихся в Салерно. Жаль, что в школе меня в этом разубедили. Можно было бы думать, что маленький Бри еще ходит где-то по своим тропинкам, голова его похожа на маргаритку, и он пока не собирается обрить ее наголо.

Бри убили первого марта, в ночь на воскресенье, а через три недели полиция закрыла дело: просто взяли и списали все на пьяную драку. Дескать, парни из Вьетри поссорились с братом из-за девчонки, а потом пошли за ним следом, остановили в эвкалиптовой роще, задушили и швырнули в корыто с солью. Это вы бросьте, господин комиссар. Бри был самым красивым парнем в поселке, у него от девчонок уже оскомина на языке была, какие там ссоры! В его комнате на стене висела черная доска – на таких в ресторанах пишут дневное меню, – а на ней номера телефонов, фотографии и даже открытки, присланные издалека. Триумфальная доска, он сам так говорил.

Когда брата нашли, рядом с ним лежал кусок зеленой сетки для оливок. Метка delitto d'onore, преступления чести. Придушил его обманутый муж, это как пить дать, сказал мне комиссар. Год тому назад наказали конюха из поместья, сказал он, там тоже проволока для оливок в уликах мелькала – значит, из-за девки.

Когда меня вызвали на опознание в морг, сетка была еще там, в куче просоленной одежды, в пластиковом мешке для улик, мне даже потрогать ее не разрешили. Я комиссару сразу сказала, еще в морге: конюх, может, и правда за любовные шашни пострадал, а брата моего убили за что-то другое. Бри так просто не сдался бы, сказала я комиссару, он дрался до последнего. Ищите раненого, изодранного человека, ищите победителя, который отсиживается дома, зализывает раны. И девки здесь ни при чем, случись у него с кем-то серьезная распря, я бы первая узнала. Здесь либо деньги, либо старая семейная вражда, а с кем у нас старая вражда? Да ни с кем, у нас ведь не Палермо, значит, дело в деньгах.

– Откуда у вашего брата деньги, – отмахнулся комиссар, – он за свои двадцать пять лет больше сотни в руках не держал. У него и работы нормальной ни разу не было. То в море с рыбаками увяжется, то ящики таскает, то апельсины собирать нанимается. Толку от него было немного. Размазня. E'come una mozzarella!

Не будь он шефом полиции, я бы врезала ему прямо по зубам за такое. Как он смеет судить о человеке, чье мертвое тело лежит в соседней комнате на железном столе. Смеяться над его прозвищем. Длинное тело, покрытое розовой резиновой казенной простыней. Но если я ударю его, мне заломят руки, отвезут в участок и продержат до конца недели, а то и больше. А мне нужно дело делать.

– Вы упоминали досье, комиссар. В нем есть хоть что-то, кроме сплетен?

– Сплетни в нашем деле называются свидетельскими показаниями, – заметил он. – Из показаний следует, что обманутый муж следил за любовниками, застал их на свидании, проследил за обидчиком и поступил как положено. И был, скорее всего, не один.

Служитель морга, зачем-то сидевший с нами в комнате, услышав это, закивал головой.

– Ага, застал на свидании, а друзья как раз ждали его звонка и сразу примчались. – Я окинула смотрителя презрительным взглядом. – А что вы считаете местом преступления: рыбный рынок или рощу? Если верить вашей версии, то его убили в роще, потом приволокли на рынок и бросили в корыто с солью. Зачем столько лишних движений? И волочить непросто, сначала по земле, потом по каменным плитам.

– Волочить не пришлось, – хмуро сказал комиссар. – Подняли, взяли за руки-ноги и отнесли. Это было не убийство, а казнь, говорю же тебе. Помнишь дело Пецци, когда пойманному на месте любовнику подрезали сухожилия на ногах, кастрировали и бросили в лесу? Он умер, но никто из этой семьи не сидит в тюрьме. Потому что в том лесу их было не меньше десятка, и они все покрывают друг друга.

Я открыла рот, чтобы сказать, что мы живем не во времена Барбароссы, когда миланцы бегали за ослом и кусали его зад, пытаясь спастись от смерти, но не стала. Я знала, что по сути он прав: если нашу деревню вернуть на восемьсот лет назад, все здесь будет устроено похожим образом, за исключением пары ржавых желтых скреперов в порту. Потом я хотела спросить, почему он перешел со мной на «ты», но придержала язык. Ссориться с комиссаром бессмысленно, он видит во мне только помеху и, если я начну грубить, просто захлопнет дверь у меня перед носом.

– Пойду подпишу бумаги в конторе. – Я направилась к дверям, ведущим в коридор.

Мне хотелось пойти к другим дверям, железным, отделявшим нас от холодной комнаты, но я знала, что брата там уже нет. Его засунули в узкую морозную ячейку, прикрыв лицо концом резиновой простыни. Служитель с готовностью встал и пошел за мной. На руках у него были нитяные перчатки, будто у лакея.

– Погоди, Петра, – тихо сказал комиссар. – Такой изощренной бывает только казнь, совершенная обдуманно. Ты ведь еще не говорила с врачом? Думаю, ты должна это знать. Врач утверждает, что в корыто его положили еще живым и он умер от соли.

– От соли? – Я остановилась у дверей.

– А ты думала! Плотность соли больше плотности гравия. Все равно что под каменную плиту засунуть человека. Сначала наступает удушье, потом обезвоживание. Медленное. По мне, так уж лучше сразу пристрелить.

* * *

Возможность попасть в «Бриатико» казалась мне выходом и входом одновременно.

Именно там, на заросшей олеандрами поляне, брат оказался свидетелем убийства, это он сам успел мне сказать. Потом к нему пришла его собственная смерть – в роще за рыбным рынком, на границе владений отеля с деревенскими землями.

В конце февраля брат послал мне бумажное письмо, хотя мы обменивались сообщениями каждую неделю, а время от времени болтали в почтовом чате. Это меня не слишком удивило, однажды он прислал мне подставку для пивной кружки, на одной стороне был адрес, а на другой – реклама портера. На этот раз он положил в конверт самодельную открытку, сделанную из старинной фотографии, с квадратной дыркой в левом верхнем углу.

На фото было несколько людей, с трудом поместившихся в небольшой часовне: священник с ребенком на руках, склонившийся над купелью, двое девиц и дама в кружевной накидке. Дама сидела на каменной скамье, вытянув и скрестив ноги, под ногами стелилась кудрявая чернильная надпись, которую я не смогла разобрать. Обратная сторона открытки была заполнена мелким почерком брата, который я называла orme dell’uccello, птичьи следы.

Сестренка, у меня потрясающая новость. Скоро мы станем намного богаче, намного, тебе и не снилось такое. Я найму матери сиделку и приеду в Кассино, чтобы повести тебя в ресторан. Считай, что я нашел клад, просто настоящее сокровище, совершенно случайно – как находят все настоящее. Скажу только, что речь идет о женщине (и ее ошибке). Думаю, я справлюсь до начала апреля, а ты пока готовься к новой жизни. Приеду на «альфа-ромео» (8С Competizione!), твой брат Бри.

Вернувшись домой с похорон, я не стала терять времени и начала расследование с обыска его спальни. Маме я сказала, что потеряла любимое кольцо и собираюсь перевернуть всю квартиру. Дни были хорошие, так что мама сочувственно покачала головой, надела садовые перчатки до локтя и ушла подвязывать розовые кусты.

Понапрасну обшарив комнату Бри и перелистав все книги, я взялась за компьютер. Пароль остался прежним – моим собственным, потому что этот черный VAIO я подарила брату, когда на втором курсе купила себе новый. Сеть была отключена, пришлось использовать свой телефон как модем, так что все тянулось очень медленно. Я открыла почту и проверила недавние закладки. Некоторые были довольно неожиданными, и мне пришлось признать, что Бри рассказывал мне далеко не все. Например, я не знала, что его волнуют крупные женские формы и выбеленные пероксидом волосы. И это человек, который любил цитировать Билли Бонса: Человек я простой. Ром, свиная грудинка и яичница – вот и всё, что мне нужно. Да вон тот мыс, с которого видны корабли.

Начав с социальных сетей и ничего полезного там не обнаружив, я прошлась по чатам, которые открывались в феврале. Я читала строчки, написанные братом, его вопросы, ответы незнакомых людей в чате, и все это было так близко, так живо, как будто я подглядываю через его плечо. Приятель предлагал купить воздушный фильтр для скутера и еще что-то странное под названием «подклювник». Бывшая одноклассница приглашала на вечеринку. Какой-то работодатель отклонял посланное братом резюме. Плакать мне не хотелось, но в горле так саднило, будто я быстро глотала мелкие рыбьи косточки. Давилась, но глотала.

Вообще, надо заметить, что мое отношение к смерти (или лучше сказать: мои отношения со смертью?) сильно изменилось с тех пор, как не стало Бри. Уходя, он оставил эту дверь незахлопнутой. Теперь я вижу смерть по-другому: так видишь пятна на луне или солнечное затмение через копченое стекло. Нет, вернее будет сказать: я вижу жизнь по-другому. Как если бы я оказалась на дне океана, но все же могла бы дышать. Каждое утро, просыпаясь, я чувствую зябкую беспросветную толщу воды над своей головой, густую пустоту, в которой не живут даже морские чудовища с плоскими телами и глазами на лбу.

Мне нужно было попасть в поместье и увидеть все своими глазами. И беседку, построенную на месте сгоревшей часовни, и тропу, которая ведет из Вьетри через освещенный фонарями парк, – местные называют ее господской дорогой. В ту ночь, когда Бри наткнулся на лежащего в беседке покойника, он возвращался с танцев, замерз и решил срезать километра четыре, для этого нужно было перелезть через стену в одном секретном месте. Я могла бы сделать то же самое и ходить по поместью сколько угодно, но мне нужно было больше: люди, голоса, правда, вранье – все, что можно использовать. Мне нужен был «Бриатико».

Я уже давно об этом думала, только не могла решиться. Я боюсь черной работы – это раз. Расследовать дело об укусе, сидя в осином гнезде, довольно опасно – это два. Совершенно непонятно, с какого угла подступиться, – это три.

Я знала, что, устроившись жить в двух шагах от места гибели Бри, я поселю свою болезненную ярость у самого сердца, и она станет еще неотступнее. Но так уж я устроена: если не чувствую боли, то беспокоюсь еще больше. Мне кажется, что боль собирается с силами и вот-вот свалится на меня, как летучая мышь со стрехи. Лучше пусть она будет перед глазами, чтобы я могла за ней приглядывать. В этом я похожа на мать. Она до сих пор держит в своей спальне блюдо, с которым ходила в церковь для благословения, разложив на нем ломти окорока, лиловый лук и стебли дикого фенхеля. Однажды, вернувшись из церкви, она увидела, что отец собрал вещи и уехал насовсем. С тех пор это блюдо из синего глазурованного фаянса висело у нее перед глазами – на гвозде, вбитом в стену напротив кровати.

Отец уехал в сентябре, субботним утром, когда мама с соседкой пошли к каменной печи, стоявшей тогда на общинном лугу. В те времена печь разжигали с самого утра, чтобы деревенские могли выпечь свои караваи, а потом – мясо с травами, чтобы жар не пропадал. Печь растапливали огромными поленьями и сухой виноградной лозой, у каждой семьи было свое время и своя метка, выдавленная на хлебе: буква, кривая птичка или крестик. Утром дети и женщины забирали свои чугунки, заворачивали в чистые тряпки и несли в церковь.

В конце восьмидесятых такие обычаи еще держались, сейчас общинной печи уже нет, она развалилась еще до моего отъезда в Кассино. А печи поменьше, которые есть почти в каждом дворе, заняты белками или голубями. Или мусором. Правда, манера ходить в гости без приглашения, прихватив сырную голову, никуда не делась, меня она всегда утомляла, а брату нравилась. У меня голова пошла кругом, когда соседка Джири заглянула к нам со свежим пекорино на тарелке и сказала, что в отеле ищут людей в чистую обслугу, у них на летний сезон не хватает рук. Правда, нужны рекомендации, так просто из деревни не возьмут.

– Твоя троюродная тетка работает там кастеляншей, – заметила мама, увидев, как я вспыхнула. – Она за тебя поручится. Только какая из тебя нянька? Тебе учиться надо.

В середине марта маме стало получше, мы даже приглашали гостей. Она стирала и стряпала, как в старые времена. Я не слишком верила в эту бодрость и ждала нового обострения, каждое утро заглядывала ей в лицо: не тяжелеют ли веки, не краснеют ли глаза? Этот сонный вид предвещает бурю, как быстрое возвращение птиц к берегу.

– Учиться можно и по ночам, – сказала я уверенно. – Там библиотека хорошая, и комнату, наверное, дадут. Зато к приезду Бри поменяем эту рухлядь в его спальне, купим ему кровать с настоящим матрасом.

Мама пожала плечами и пошла на виа Пиччони, к кастелянше.

«Бриатико» не был для меня чужим, мы с братом забирались в его сады еще в девяностых, когда отель перестраивали и в неприступных стенах появились пробоины. Правда, дальше окраины парка мы не заходили – боялись сторожа. После смерти старухи в отель приехали строители, и за пару лет разнесли все в клочья. Нетронутым осталось только главное здание с колоннами и парк вокруг него. Там, где теперь теннисный корт, лежали желтые широкие трубы, в которые можно было залезать, однажды мы нашли там кошелек, потерянный кем-то из рабочих, и накупили на всю компанию мороженого. А зимой одному из братовых дружков оторвало фалангу большого пальца, когда он пытался взорвать бомбу из селитры и куска велосипедной рамы. К дому мальчишки подходить не решались: он был так спокоен в своей заброшенности, что разбить там окно мячом или испачкать фасад самодельной петардой казалось чем-то стыдным и невозможным. Зато мы вовсю хозяйничали на поляне, где сгорела часовня Святого Андрея, на месте пепелища там был черный земляной овал, а вокруг все заполонила красноватая сорная трава.

В субботу утром я стояла у дверей «Бриатико» – вернее, у главных ворот – и объясняла сторожу, что меня ждет администратор. В сумке у меня были духи, ночная рубашка и зубная щетка, как будто я собралась на свидание с ночевкой в отеле. Компьютер я не взяла – до него легко добраться и выяснить, кто я на самом деле такая. Кастелянша – я еще не знала, что здесь ее прозывают Ферровекья, – предупредила, что в комнате нас будет трое и для гардероба места нет, к тому же в отеле свои порядки с униформой. Голубое короткое платье, белые чулки и голубые туфли на шпильке. Звучало отвратительно, но мне было все равно. Я стояла у ворот и ждала, покуда сторож дозвонится в отель и откроет чугунные створки, запирающиеся на электронный замок. Теперь это был другой «Бриатико», набеленный и румяный. Забитый богатыми старцами, которых забыли их собственные дети. Это был «Бриатико», в котором в феврале застрелили хозяина, а за год до этого придушили Лидио, крепкого мужика, который мог еще лет двадцать скрести и чистить своих лошадей.

В феврале Бри сказал мне, что встречается с человеком из отеля, и это был наш последний разговор. Я должна найти этого человека, он где-то здесь, он гуляет по парку, поедает шелковицу или плавает в лечебной грязи. Я пробуду здесь сколько нужно, неприметная, неуловимая, подбитая ветром, как перистое облако, я стану одной из них, стану слушать и смотреть, и в одно прекрасное утро пойму, кто это сделал, и укажу на него пальцем: смотрите, вот он, вот он, у него же руки в крови!

Садовник

Не будь в библиотеке тусклой и нахохленной библиотекарши, я ходил бы туда гораздо чаще. И дело не только в полках с вином, хотя там есть отличное Греко ди Туфо, век бы его пил, и еще Везувио, что пахнет эфиром и грибами. Нет ничего лучше, чем сидеть на потертом диване в сумерках и смотреть на портрет, висящий прямо над письменным столом, за которым никто ничего не пишет. Хозяйка дома в пятьдесят втором году прошлого века – в нижнем углу есть дата и подпись художника. Девушка сидит босая в плетеном кресле у окна, за ее спиной видна голубая кипарисовая аллея, просвеченная солнцем. Глаза у Стефании расширены, бальное платье расстегнуто и вот-вот свалится с плеча. Думаю, ее рисовал любовник, умелый и терпеливый, поэтому в ней самой так много нетерпения.

Трудно поверить, что картину писали в шестидесятых. Где-то строили Берлинскую стену, в Пекинской опере жгли декорации, а в «Бриатико» давали балы и целовались в аллеях. Глядя на лукавую хозяйку, я часто думаю, что мы бы с ней договорились. Ну, может, не в совершенстве договорились бы, но получали бы удовольствие от беседы. С некоторыми людьми сразу чувствуешь, что вы вписаны в один и тот же Tavole Amalntane – это кодекс мореплавателей, или, лучше сказать, морской устав, – я видел его в музее, не помню, в каком городе.

Здесь в отеле есть девочка, с которой я чувствую нечто похожее, хотя сначала она меня немного раздражала. У нее была манера смотреть прямо в лицо, а у меня от пристальных взглядов делается гусиная кожа. Теперь она это знает и старается не таращиться, зато у нее появилась привычка гладить меня по голове. У моей первой женщины была такая же привычка. Она могла часами гладить, выравнивать, скрести ногтями и тянуть за волосы. Она тоже была итальянкой, только из Трапани. У нее были губы цвета киновари, а над ними розовая полоска, будто помада размазана. Хотя помады у нее сроду не водилось.

Моя первая женщина бросила меня здесь, в Италии. Просто уехала, оставив мне палатку, примус и пару спальных мешков. Перед этим мы прожили неделю на берегу возле Таранто, питаясь хлебом и мидиями в сидре: мидий мы собрали на отмели, а сидр купили у местного дядьки прямо с телеги. Раньше я моллюсков не ел, но подружка так ловко с ними обходилась – колола булавкой, нюхала, считала полоски, – что однажды я расслабился и уплел целый котелок. Ночью пошел дождь, а на меня нашло моллюсковое безумие. Я разбудил свою женщину и всю ночь вертел ее, будто мельничное колесо, грыз ее, будто овечий сыр, и вылизывал, как медовые соты. Колья в песке расшатались, палатка рухнула, но мы возились в мокром брезенте, будто щенки, не в силах остановиться.

Потом мы перебрались на другое побережье, провели там еще одну ночь, хрустящую от мидиевой скорлупы, а наутро она меня бросила. Она ушла налегке, у нее был с собой только рюкзак с парой маек, блокнотом и карандашами. Помню, что она наотрез отказалась оставить его в палатке, когда мы отправились на холм, – сказала, что наброски должны быть с ней, еще пропадут не дай бог.

Еще помню, что всю дорогу до Траяно она говорила о норманнах, двуцветной кладке фасада и купели из красного порфира. А я смотрел на ее волосы, заплетенные в десяток косичек, ежился под дождем и думал о том, как мне повезло.

– В июне мне исполнится тридцать, – сказала она, когда мы поставили палатку в сухом гроте, в основании гранитной скалы. – Я старше тебя на восемь лет. Тебе это и в голову не приходило, верно?

Мокрый гранит был черным, а сухой – розовым, так что наше укрытие походило на разинутую собачью пасть. Моя подружка села на краю гранитного языка и болтала ногами над водой.

– Вот как? Значит, мы должны встретиться здесь через восемь лет, – ответил я, влезая в палатку и укладываясь на спальном мешке. – На этом самом месте. Иди сюда.

– Это же в другом столетии! – сказала она, устроившись рядом со мной. – Мы будем старыми и толстыми, у нас будут дома, канарейки и закладные. Ты правда приедешь?

– Разумеется. Я готов жениться на тебе завтра утром в деревенской мэрии.

– Ну уж нет, малыш. – Она засмеялась в темноте. Ее волосы все еще были мокрыми и холодили мне живот. – Через восемь лет другое дело.

Малыш! Ее взрослость казалась мне напускной, а рассуждения – детскими. Когда мы встретились, она приехала в Лондон поступать в школу реставраторов, курила траву и ходила в байкерской куртке с чужого плеча. А я был шпингалетом в твидовом пиджаке, учившимся в колледже на деньги отца. Потом она поступила, сменила куртку на расшитые бисером индийские платья и стала выглядеть еще моложе. Впрочем, какая разница? Возраст положено отсчитывать от конца линии, просто не все это понимают.

– Заметано. Я приеду сюда двадцатого мая две тысячи седьмого года.

Мы лежали валетом, я смотрел на ее бедро, в темноте казавшееся округлым снежным холмом, и представлял себя лыжником, плавно съезжающим вниз по склону.

– Смотри не подведи меня, – сказала она и тут же заснула. Проклятые мидии во мне наконец утихомирились, и я мог спокойно лежать в темноте и слушать, как дождь поливает морскую воду. Если бы кто-то сказал мне, что это последняя наша ночь, я бы только рассмеялся. Рассуждения о смерти предполагают уверенность в том, что сам ты не умрешь. Когда моя женщина бросила меня, я никак не мог в это поверить и провел возле палатки несколько дней, читая по второму разу карманный томик американской поэзии. Она не оставила мне записки, просто рассеялась как дым. Я сидел там и ждал, что она появится у гранитного обломка, обозначавшего вход на пляж. Придет пешком из Траяно или из соседней Аннунциаты.

Испугался? Ну скажи – испугался?

И не думал даже, скажу я, не поднимая лица от книги, я знал, что ты валяешь дурака. И в доказательство прочитаю ей прямо из Дикинсон:

Как много гибнет стратагем

в один вечерний час.

На третий день я понял, что она не придет, закопал свой костер в песке, собрал палатку и уехал домой. Море было сизым, как изнанка ивового листа, на склоне холма темнели пинии, кривые и жилистые, будто вставшие на колени. Их сажают, чтобы защитить жилье от ветра, говорила моя подружка, трамонтана – это ветер с гор, очень крепкий, очень порывистый. Ничего хорошего нет в трамонтане, говорила она. Одно только хорошо – что дождя больше не будет.

FLAUTISTA_LIBICO

Могила конюха Лидио нашлась на траянском кладбище, похожем с моря на жилой дом с отвалившейся передней стеной. Вся требуха наружу, тряпки, бумага, клочья обоев. И в каждой ячейке по квартиранту, или, как говорила моя мать, постойщику (итальянский у нее так и остался беспомощным). Не знаю, зачем меня туда понесло, может, потому, что у конюха были усы щеткой, а может, потому, что он написал мне письмо. То есть он написал матери, а соседка переслала письмо мне, приписав на конверте, что это, вероятно, мой отец. Вот дура.

Письмо пришло за два месяца до того дня, когда мне стукнуло восемнадцать. Мне вернули свободу, снабдили зимним пальто и выдали диплом, который годился только на подтирку. Хотя за четыре года меня научили управляться с лобзиком, читать в темноте, стучать по клавишам и драть глотку. И еще немецкому! Его в интернате преподавал директор, которого все боялись. Лицо у директора было обметано темным, будто он только что спускался в шахту, а пальцы были крепкими и точными, чуть провинишься, и они уже вцепились тебе в холку. Другое дело – учительница пения. Она одуряюще пахла свободой и лимонной корочкой (и говорила всем вы). Так что пение мне тоже давалось хорошо.

Диплом не пригодился, но через полгода у меня была терпимая работа и угол в пансионе, а через год удалось снять мансарду недалеко от вокзала (за гроши, потому что рельсы там проходили почти через спальню). Теперь у меня были две комнаты, одна из которых поросла плесенью по всей северной стене, а вторая под завязку была забита тряпьем. Но это меня не слишком беспокоило. Когда столько лет мечтаешь только о том, чтобы остаться в тишине, пыль и лишние вещи тебя не раздражают. Они приглушают грохот проходящих поездов, дребезжание стекол, ночные гудки в порту, крики мальчишек на насыпи. Короче, пыль и вещи работают на тебя.

Письмо конюха было адресовано матери, которой уже сто лет как не было в живых. Похоже, конюха это не слишком волновало. Удивительно, но его остроносое лицо сразу всплыло в моей памяти, мне даже показалось, что он обращается ко мне, а не к матери, хотя в начале письма стояло ее имя. Длинное английское имя, которое все в этой стране перекраивали на итальянский манер.

Тебя оставили на бобах, говорилось в письме, и я знаю, кто это сделал. Наследство без наследника, падение твоей свекрови с лошади, пожизненная аренда для хитрой скотины Аверичи – как бы не так! Дело обстряпали тонко, чтобы тебе и ребенку не перепало ни крошки. Все знали, что старая Стефания велела сыну убираться с глаз, когда он отказался покрыть твой грех, и больше его никто в поместье не видел. Поэтому она и упала с лошади – мне ли не знать, я сам ослабил подпруги: мне за это заплатили. Речь не шла о ее смерти, поверь мне! Ее собирались только напугать, заставить посидеть дома хотя бы до осени – от вида мрачной старухи, гарцующей по парковым дорожкам, у гостей появлялись всякие мысли. Так сказал мне Аверичи.

Разве мог я подумать, что она сделает такую глупость? Да каждый школьник знает: не можешь удержать равновесие, бросай стремена и падай вбок! Нет ничего глупее, чем хвататься за гриву – упадешь под передние ноги. Еще хуже придется, если застрянешь в стремени; со Стефанией так и случилось: лошадь потащила ее за собой, да еще копытами ударила с перепугу. Когда я прибежал, старуха уже доходила, в голове была кровавая дыра с мой кулак, не меньше. Хозяйка племенной кобылы, наездница с тридцатилетним стажем, а падает с лошади, как пьяный подмастерье? Вот тут-то я понял, что затея с самого начала была другая. Чем уж они старуху опоили, что она слетела вместе с седлом, я не знаю, но могу сказать, кому это было выгодно. Вот сама посуди. Договор у Аверичи заключен с покойницей по закону, так? Отобрать землю у него никто не волен. Это могла сделать только сама Стефания, но ее зарыли на траянском кладбище рядом с ее греческим мужем. Полиция дело закрыла как несчастный случай. Наверняка Аверичи платит кое-кому, чтобы его не трогали, а в последнее время его есть за что потрогать: карманы разбухли от денег, вечно топорщатся, будто ширинка у подростка. Играет неделями напролет, уже года полтора не вылезает из Сан-Венсана, даже, как я слышал, в Монако катается. Вот тут я, пожалуй, перейду к главному. Все знают, что старуха вложила деньги во что-то ценное и это что-то хранилось в доме. Но только я знаю, что это было и где оно теперь. Приезжай сюда, и договоримся, я знаю, как тебе подсобить, а ты поможешь мне. Моя доля будет четверть с того, что тебе удастся получить, думаю, это справедливо. Я рискую больше тебя, я ведь у него под рукой. Твой старый друг Лидио.

Письмо пролежало в коробке около полугода. Когда оно было прочитано, перечитано и изрядно истрепано, мне пришло в голову, что конюх давно не в своем уме и все это может оказаться бредом, деменцией или еще проще – враньем. Кто же это станет признаваться в убийстве, которое все считали несчастным случаем? С другой стороны, чем он рискует после стольких лет? А вот Аверичи – тот да, тому несладко придется. Если убийство Стефании откроется, поднимется шум, аренду признают незаконной и отберут у синьора его кормушку. Его ампирный домище с оранжереей, его оливковую рощу, его парк с канадской елью и кипарисами. Вернее сказать, мою рощу и мой парк. И мой домище.

Петра

В марте начались шторма. Траянский холм стоял перед морем, как воин со щитом, принимая удары ветра и грохочущей черной воды всем своим телом, всей просторной мускулистой скалой. Приземистые пинии и рослые кипарисы казались крепостной стеной, темнеющей у подножия холма, но ветер легко перемахивал стену и захлестывал вершину скалы ледяными брызгами, разбивая их в водяную пыль, оседавшую на стеклах «Бриатико».

Сестры и горничные перебегали из южного крыла в северное, накинув плащ на голову, – через зимний сад идти теплее, но в гостинице считают, что галерея, в которой он устроен, держится на честном слове. Галерею построил Аверичи, и выглядит она так себе, зато там можно курить, стоя у стеклянной стены и глядя на холмы. Похоже, только мы с Пулией решаемся заходить в зимний сад, да еще консьерж, который включает поливальные шланги. Даже в ненастные дни там душно от вересковой земли и гардении.

К субботе море немного притихло, завалив гостиничный пляж мусором. Теперь там было совсем безлюдно, и можно было разглядывать его сверху, различая то полоску красного каррагена, то пятнистую гальку, похожую на скорлупки от перепелиных яиц. Шторм мне тоже нравился – втайне я надеялась, что он сотрет «Бриатико» с лица земли.

Я помню этот день, 17 марта, потому, что с него начинаются мои записи: я завела тетрадку, выбравшись наконец-то в лавку в Аннунциату. До этого мне приходилось записывать свои мысли на листках, выдернутых из тетради с расписанием процедур. В полдень солнце вышло из облаков, и окна на всех этажах распахнулись одновременно, будто створки в часах с кукушкой. Старики потянулись в парк, не решаясь спуститься к морю, многие несли с собой сложенные вчетверо ветровки. Фельдшер Бассо явился в сестринскую и предсказал повальную простуду к понедельнику, так что мы решили вместо чая подать в столовой вечером горячее молоко.

Вечером администратор велел нам собраться в холле и заявил, что с этого дня ни один постоялец не спускается к морю один. В списке наших услуг добавится новая графа, сказал он, купание и сопровождение на прогулке. Хорошенькое дело, заметила Пулия, теперь мы будем ходить со старичками к морю, а хозяйка будет драть с них втридорога. Администратор у нас тосканец, поэтому он только кивнул и улыбнулся тосканской улыбкой: глаза сощурены, уголки рта едва заметно опускаются вниз.

Каждое утро он собирает официантов и горничных в пустом ресторане, выстраивает их в ровную линию и говорит им одно и то же: держите дистанцию, не болтайте чепухи и не стреляйте глазами. Тут вам не американское кафе с вафлями. Потом он проверяет воротнички и манжеты, долго принюхивается и, наконец, говорит: «С добрым утром, синьоры». На процедурную половину он не суется, там царствует Пулия, у них молчаливый договор, что-то вроде демаркационной линии в альпийских ледниках. Гостиничной стряпней тосканец брезгует и ездит обедать в «Relais Blu», по горной дороге, на велосипеде, как фермер, с задранной брючиной.

Теперь по утрам я вожу постояльцев на пляж и обратно, кроме тех дней, когда волны слишком высоки. Для некоторых это просто способ удрать из отеля, выпить вина, погрызть купленных с лотка жареных анчоусов и на людей посмотреть. Вот синьор Риттер, тот, например, выпивает бутылку белого и долго сидит в своем шезлонге, уткнувшись в свежий Мilanо Finanza. Говорят, он бывший владелец табачной фабрики, только она разорилась, и ему едва хватило денег оплатить богадельню.

Никто в этой лагуне против своей воли не утонет – вода даже мне по пояс, а я ростом с молодую белку, как Пулия говорит. Чтобы нормально поплавать, надо заходить в воду на другом конце пляжа, там есть уступ в подводной скале, два шага пройдешь, и накрывает с головой. На бесплатном пляже всегда полно парней, особенно серферов, загорелых, будто из красной глины вылепленных, они на меня поглядывают, им все оттуда видно – и моего спутника, и мою тоску.

Но это ничего, пусть. Я-то знаю, зачем я здесь. Закончу свои дела и сразу уволюсь, а как только уволюсь, поеду в Ротондо и приложусь к мощам падре Пио, чтобы помог маме поправиться.

В воскресенье на море был шторм, старики сидели по своим комнатам, и меня рано отпустили домой. Маме стало хуже, она меня с трудом узнала. Спросила, как дыни, поспели ли, велела пойти посмотреть; я сбегала к бакалейщику, купила дыню послаще и принесла ей, поваляв немного в земле за домом. Хорошо, что про отца она не спросила. Иногда у мамы в голове светлеет, и она берется за книги, хотя читать ей трудно: глаза слишком быстро двигаются.

Я с ней теперь часто разговариваю, сажусь напротив, латаю что-нибудь и рассказываю все подряд. А когда меня нет, к ней заходит соседка, синьора Джири. За полсотни в неделю. Когда брата убили, я сказала, что он получил работу на траулере и уехал, мол, там платят хорошо, а мама вдруг рассмеялась: уж теперь у Бри сыра будет сколько душа пожелает!

Брата прозвали Бри потому, что он вечно таскал сыр из холодильника, прямо с ума сходил, отец даже крючок к холодильнику прикрутил, чтобы дверцу было не открыть, тогда брат стал таскать сыр со стола за обедом и делать вонючие запасы по всему дому, отец смирился и крючок открутил. У них с отцом так всегда было – сколько ни воюй, а Бри побеждает, не мытьем, так катаньем, упрямый у меня братец был, говорили, что он в деда пошел. Деда-торговца я совсем не помню, только знаю, что он разорился на старости лет. Хотя нет, помню, что приходил кто-то, наклонялся, брал меня жесткими пальцами за лицо, говорил что-то мелкое, утешительное.

Еще помню, что елка в нашем доме всегда была голубая. Сама она была зеленой, разумеется, – елки на рынок привозили из Меты, мелкие, продолговатые, будто плоды опунции, – дело было в игрушках: в доме были только голубые атласные шары, штук сорок, не меньше. И еще пожухший серпантин в обувной коробке.

* * *

В ночь на воскресенье в отеле пропало электричество, администратору позвонили в Позитано, и он примчался на своем «мини-купере» с откидной крышей. Вслед за ним прибыл грузовичок с электриками в белых комбинезонах, которые рассыпались по территории, будто мраморные крабы. Повар стоял на крыльце столовой, заломив руки, его запасы за ночь подтаяли, и он собирался зажарить все разом, и мясо и рыбу, но угольной плиты в отеле не было, а электрики ничего хорошего не обещали. Постояльцы замерзли и собрались в клубе, поближе к камину, где уже пылали огромные дубовые бревна, а довольный Секондо сам разливал вино за счет заведения.

Пулия говорит, что с проводкой всегда были проблемы, с того дня, как на открытии «Бриатико» перерезали красную ленточку. Только тогда это был не совсем отель: в восточном крыле крутилась тайная рулетка, в библиотеке играли в покер, по всему парку были разбросаны беседки, а в комнатах стояли кровати в форме полураскрытых губ, обтянутые шелком. Теперь в парке осталась только одна беседка, на самой границе гостиничных владений, в низине, где когда-то была часовня. Беседку называют этрусской, потому что на перилах чем-то острым нацарапано «etruscum non legitur» – перила не раз перекрашивали, а надпись каждый раз проступает.

Отель процветал, пока не погибла хозяйка холма, синьора Стефания, которая жила во флигеле на северном краю поместья и держала собственную конюшню. В самой ее смерти поначалу не нашли ничего подозрительного: пожилая дама неудачно упала с лошади, прямо под копыта, но год спустя погибла еще одна женщина – переводчица, работавшая в гостинице, – всплыли какие-то странные обстоятельства, в Траяно приехали журналисты, и отель мгновенно опустел. Прямо посреди летнего сезона. Люди, которые туда приезжали, не хотели оказаться в центре внимания.

Разумеется, явилась полиция, а потом (когда стало известно о рулетке и прочем) еще и комиссия из министерства, и целое лето по лужайкам бродили только мужчины в форме, а сам Аверичи отсиживался на каком-то горном курорте. К осени шум поутих, но теперь за отелем наблюдали семеро нянек, и рисковать никому не хотелось. Казино пришлось уничтожить – если верить рассказам, игорные столы просто свалили в кучу в дальнем углу поместья и сожгли. Аверичи пригласил рабочих, снес несколько построек, рассказывая всем, что намерен расчистить земли под виноградники, затаился на два сезона, а потом возьми да и открой «Бриатико». Отель для одиноких богачей, на которых всем на свете наплевать. Никаких красногубых кроватей не осталось, теперь в комнатах все белое и голубое, будто аргентинский флаг, – очень непрактично. Даже ковры возле кроватей голубые, и почти на каждом засаленное место, где тапочки стоят. Старики они старики и есть. Из одного ресторана сделали столовую, ободрав позолоту, а из второго – клуб, но про клуб я потом отдельно расскажу.

В позапрошлом году в отеле еще был конюх, я его не застала. Говорят, он был крепкий мужчина, с прислугой держался холодно, зато лошадей вечно чистил да оглаживал. Постояльцы его невзлюбили и на занятия ездой почти не записывались. Так он и сидел возле конюшни часами, протирал свои сапоги куском замши и обиженно ворочал головой, а уйти не мог: доктор каждую фракционе в гостинице лично проверяет.

От тоски конюх совсем ополоумел и завязал роман с девчонкой из Вьетри, так что осенью его нашли висящим над морем в зеленой проволочной сетке, будто в авоське. Такие сетки у нас расстилают под деревьями, чтобы оливки понемногу падали в них сами. Сетка была повешена на буковое дерево, растущее на склоне горы, – крестьяне потом говорили, что убийца конюха пожалел его родню и не дал птицам и лисам растащить тело на клочья.

Лошадей после этого продали, а манеж переделали под теннисный корт с раздевалкой и душами. Сам хозяин не слишком жаловал теннис, зато его жена, дай ей волю, так и ходила бы в короткой юбке повсюду. Играет она так себе, зато кричит пронзительно, только и слышно: In! Out! Fifteen… love! Уроки ей дает тренер по имени Зеппо, до того белоголовый, что в первый день я приняла его за альбиноса. Он, в отличие от покойного конюха, любимец всех здешних теток, даже кастелянша норовит при встрече постучать его по спине кулаком. У этого Зеппо кожа будто у девочки, молочно-голубая, ни разу не видела, чтобы он покраснел или хотя бы от игры разрумянился.

В феврале тренера посадили под замок по подозрению в убийстве хозяина, но через пару дней комиссар его выпустил, и он снова появился на корте, как ни в чем не бывало. Несколько раз я приходила посмотреть на игру, но потом одумалась и перестала. Надо собраться, говорю я себе каждое утро, перестать любоваться магнолиями, мозаиками и особенно людьми. «Бриатико» слишком хорош, чтобы искать в нем убийцу. Он поселяет в теле ленивую кровь, а в крови – пузырьки блаженного предчувствия. Как будто что-то хорошее должно вот-вот произойти. Но я должна думать о том, что не произойдет уже никогда. Например, о том, что брату никогда не исполнится двадцать шесть.

В детстве у него была фантазия: добиться богатства или славы до того, как ему стукнет тридцать, он даже план разработал. Для начала поехать в Милан и устроиться шофером в богатый дом, это он в каком-то фильме увидел, затем соблазнить хозяйку и бежать с ней в Венесуэлу, прихватив семейные драгоценности. Бри окончил школу, скопил пару тысяч, получил права, уехал на север и вернулся спустя полгода в том же сером габардиновом пальто, которое я положила ему в чемодан на случай холодов. Ничего, говорил он мне тогда, до тридцати еще восемь лет, вот передохну немного и возьмусь за дело. А ты поезжай учиться, сестра, нечего тебе гнить в этой деревне, здесь, кроме рыбаков и бандитов, сроду не водилось мужиков. Останешься старой девой, как твоя тосканская тетка Кьяра.

Я уехала в две тысячи пятом, сначала в Бриндизи, а потом на север, в Кассино, там как раз открыли новое отделение в университете, и название показалось мне заманчивым: история и право. Проучилась два с лишним года, уже начала готовиться к диплому, но в марте пришло письмо от брата, и все посыпалось, внезапно, будто муравьиный рой с дубовых веток. В тот день, когда я получила письмо с фотографией, с утра дул мистраль, и в университетской аудитории было полно пыли. Я распечатала конверт на крышке парты, из него выскользнула открытка с дыркой в левом верхнем углу. На обороте было всего несколько строк, и они меня сразу насторожили.

Наверное, брат купил фото в антикварной лавке на виа Липца, там целый ящик стоит с такими сепиями: котята, замки, продавцы чеснока, кружевницы и голуби на площади. Но зачем он вырезал из нее без малого четверть? Никакого клада нет, подумала я, засовывая открытку обратно в конверт, никакого клада нет и не было. И потом – кто это в здравом уме станет ездить на «альфа-ромео»? Я знаю этот праздничный, немного мальчишеский тон, он всегда его использует, когда хочет меня обдурить. Но одно совершенно ясно – что-то необычное у него там происходит.

Выйдя из аудитории, я достала из сумки телефон и набрала наш домашний номер, не слишком надеясь на успех. Дома никто не отозвался, и сразу замяукал автоответчик, который я в прошлом году поставила для матери – она почти не подходит к телефону, боится плохих новостей. Это еще ничего, а вот года два назад она вырывала провода из телефонных розеток, объясняя, что по проводам в спальню приходят темные силы, скапливаются в мембране, в угольной пыли, и ждут своего часа, чтобы добраться до живущих в доме.

* * *

Вчерашнее совещание в клубе продолжалось до самой ночи.

Повар носил туда сыр и оливки, а вина у них и так хватало, даром, что ли, клуб от библиотеки отделяет целая винная стена в полметра толщиной. На одной ее стороне старинные книги на полках, а на другой – бутылки горлышками наружу. Посреди библиотечной комнаты стоит стол, купленный хозяином на аукционе: длинное полотно белой керамики, вручную расписанное лимонами и черным виноградом. Каждый раз, когда я на него смотрю, обещаю себе, что однажды у меня будет такой же стол и дом, подходящий для такого стола. Но до этого дня далеко: я живу в подвальной комнате для обслуги, ношу голубую униформу, слишком узкую в груди, купаю стариков в грязи, мучаю их электрическим током и всем одинаково улыбаюсь.

Я работаю в «Бриатико». Поверить не могу, что я работаю в «Бриатико».

За белым виноградным столом они, наверное, и сидели: доктор, старший фельдшер, администратор и глуповатая Бранка. С тех пор как не стало хозяина, они чуть что совет собирают: боятся, что вдова напортачит, если станет сама принимать решения. Правда, Пулия говорит, что дело не во вдове, а в том, что она завела себе приятеля из числа пациентов, и это до крайности раздражает совет. Приятеля зовут Ли Сопра, он выдает себя за капитана арктического судна, хотя на морехода ни капли не похож. На богатого старика, впрочем, тоже, хотя одевается на их обычный манер: свитера из альпаки, светлое кашемировое пальто в холодные дни. Маленький, крепкий, невозмутимый, он скорее похож на плотника из эллинга. Или на одного из тех парней, что сдают лодки в аренду и целый день сидят на складной табуретке под плакатом: «Лазурный грот – туда и обратно».

В отеле говорят, они были знакомы с покойным хозяином еще в юности, однако с тех пор, как Аверичи погиб, на прогулки вдовы с капитаном смотрят косо. Капитан живет в дорогом номере, держится особняком, на процедуры не ходит и купается один. По слухам, у него не хватает двух пальцев на ноге: он их отморозил в арктических льдах. Ли Сопра – Там Наверху — его прозвали за то, что на вопросы о своих плаваниях он всегда отвечал одинаково, тыкая большим пальцем в небо и приговаривая: там, наверху, знают, каким я был капитаном.

Пулия говорила мне, что после смерти хозяина отношения в совете стали портиться: у всех троих были разные планы по поводу отеля и его будущего. А ловкого, хладнокровного Аверичи уже не было рядом, чтобы их утихомирить.

Не помню, писала ли я, что хозяина застрелили в беседке возле южного флигеля за три недели до смерти моего брата. В деревне поговаривали, что это дело рук местной мафии, мол, он им сильно задолжал, но комиссар говорит, что это чушь собачья. С мертвеца им долга не получить, пояснил он мне, когда мы в первый раз встретились в участке, это ведь не сицилийцы, а прижимистые амальфитанцы, они еще в эпоху лангобардов славились своим умением выбивать долги. Тут что-то личное, сказал он тогда, не будь у его жены такого прочного алиби, я давно уже выписал бы ордер на ее арест. Тем более что в парке той ночью видели светловолосую женщину, быстро идущую по аллее в сторону беседки, очень быстро, почти бегом.

Вчера я дежурила в процедурной и слышала, как совещание закончилось; голоса у всех четверых были взвинченные, похоже, что к полуночи совет опустошил немало бутылок. Винные полки в клубном зале похожи на здоровенные медовые соты, они остались от прежних времен, когда в отеле жили люди, способные выпить больше стаканчика портвейна после обеда.

Книги здесь вообще никто не читает. Ни разу не видела, чтобы у полок задержался кто-то из постояльцев – старики берут свежие газеты, спрашивают про письма и уходят. Я слышала, как библиотекарша Вирга говорила администратору, что пароль от компьютера за всю зиму у нее попросили только четыре человека. Я знаю, что один из них – гостиничный пианист, по прозвищу Садовник, видела однажды, как он сидел в Виргином кресле и быстро стучал по клавишам, очки у него висели на шее на черном кожаном шнурке. Ладно, про Садовника пора уже особо рассказать.

Я увидела его лицо вблизи, когда несла душистые соли в хамам, столкнулась с ним на служебной лестнице. Рубашка у него была белая, льняная, а кожаные шлепанцы надеты на босу ногу. Я еще подумала, что он, наверное, служит в конторе, раз его не заставляют носить униформу.

– Извините, – сказал он наконец и боком протиснулся между мной и перилами.

Я пошла дальше, с досадой осознав, что стояла там слишком долго, уставившись на него, как деревенская дурочка. Глаза у Садовника оказались темно-сизыми, будто ягоды турецкой жимолости, с какой-то даже изморозью. Забавно, что я впервые взглянула ему в лицо, хотя уже видела его голым. Неделю назад на поляне возле заброшенных конюшен, на северном склоне холма.

В тот день я почти не работала, мне выдали униформу и разрешили уйти еще до полудня, чтобы освоиться. Я обошла все гостиничные этажи, прогулялась по парку, удивилась зарослям олеандра, который моя тетка Кьяра считала ядовитым (кто увидит – счастлив бывает, а кто съест – тот все забывает, говорила она), и решила спуститься к морю по парадной лестнице, как положено. Раньше, когда мы с братом пробирались на территорию поместья, то пользовались потайными путями: в одном месте можно было перебраться через стену, а в другом – протиснуться в собачью дыру в стене.

Я отправилась туда через парк, по широкой дороге, усыпанной белым гравием, но дорога внезапно свернула влево, превратилась в тропу, потом в тропинку и уперлась в бревенчатую стену конюшни. Пустырь зарос колючим кустарником, и к дому я решила не ходить, а в пристройку заглянула, увидев неплотно прикрытую дверь. Раньше здесь была кухня, без сомнения. На дубовых балках еще остались крюки, к которым подвешивали еду: фиги, нанизанные на бечевки, салями, помидоры и чили, высушенные на стеблях, а может быть, омытые вином задние ноги свиных туш.

У нас с мамой в кухне такие же балки, и крюки давно торчат без дела. Раньше там висели косицы чеснока и лука, у стены лежали пирамиды зеленых зимних тыкв, уложенных друг на друга, а полки были заставлены рядами банок с абрикосами sotto spirito. Но эти времена уже не вернутся. Когда в доме нет мужчин, любая работа кажется лишней.

Кто-то превратил кухню в жилую комнату, немного похожую на лавку старьевщика. На полу лежала облезлая медвежья шкура, у стены – что-то вроде лоскутного ковра, свернутого в рулон, под потолком поблескивала люстра, качавшаяся на крюке, будто елочная игрушка. Вместо лампочек в патроны были вставлены четыре оплывшие свечки. Это выглядело как жилье, но хозяина, похоже, не было дома.

Я обошла вокруг здания и вышла на поляну, которую задумывали как патио с фонтаном в виде бобра, стоящего с разинутым ртом. Каменная тушка бобра лежала на земле, ее давно и плотно заплел вьюнок. С севера поляну закрывала стена, сложенная из розового туфа, за стеной виднелись кривые деревца оливковой рощи, подступающей со стороны холмов.

Эта роща принадлежит поместью, но ее давно забросили – с тех пор как закрыли давильню в Кастеллабате, оливки приходится возить слишком далеко. Хозяину давильни надоело оливковое масло, и он занялся каштановым пивом. В детстве меня смешила выбитая полуметровыми буквами на стене его пивоварни фраза: Aqua fa ruggine. От воды ржавеют.

* * *

Поляна заросла высокой травой с пушистыми колосьями, и я не сразу заметила человека в этой траве – он лежал на спине, раскинув ноги и прикрыв лицо соломенной шляпой. То, что он постелил на землю, смахивало на казенное одеяло, белое с голубым. Я прошла еще несколько шагов и увидела его смуглое тело целиком. Такого загара, цвета каштановой скорлупы, у итальянцев почти не бывает, для него нужна северная, светлая от рождения кожа. Волосы у незнакомца тоже были северными, они почти сливались с соломой, из которой была сплетена широкополая шляпа.

На постояльца он уж точно не похож, подумала я, пробираясь к дороге вдоль туфовой стены, где трава была не такой острой. Бродяга или кто-то из служащих? Кусок туфа, на который я опиралась, зашатался у меня под рукой, выпал из кладки и шлепнулся в кусты, оттуда с писком вылетела красногрудая коноплянка. Я замерла: человек услышал шум, сладко потянулся и сел в траве. Потом он поднялся, свернул одеяло и направился к дому – худой и коричневый, будто дервиш. Я тихо стояла за стеной, пока он не скрылся в своем жилище, а потом вернулась в отель и спросила о нем у своей начальницы.

– Это наш гостиничный пианист, – сказала Пулия, усмехнувшись, – правда, хорош? Он играет в нижнем баре: два часа до ужина, а по воскресеньям – до самого отбоя. Но с какой стати ему отираться в конюшнях?

Я не стала рассказывать о том, что видела. Может, человек не хочет, чтобы его убежище обнаружили. Ночью, когда мы выпили чаю и улеглись на свои корабельные койки, Пулия вдруг засмеялась в темноте и сказала мне, что прозвала парня Садовником с тех пор, как увидела, как он нюхает тряпичную орхидею в пустой столовой. Лицо у него было такое удивленное, как у обманутого ребенка, сказала она, а ведь ему тридцать пять, не меньше.

Все цветы в холлах «Бриатико» искусственные, это довольно странно, так как в саду полно розовых кустов, но так уж повелось – хозяевам нравятся анилиновые краски и цветы, которые никогда не вянут. Ладно, Садовник, Giardinaio. Прозвище звучало неплохо, и я решила, что буду звать его так же. Тем более что имя у него чужестранное и застревает на языке. Номер бедняге дали насквозь продуваемый, продолжала Пулия, зевая в своем углу, знаешь такую комнату в мансарде, с окном, похожим на дырку в бублике? Тут она заснула, и я смогла спокойно подумать о ягодах жимолости.

Утром я поймала себя на том, что стала смотреть на «Бриатико» по-другому: как будто какая-то дверца в сплошной стене распахнулась, и я различила за ней комнаты, целые анфилады комнат, прежде не виденных. Ты приехала сюда не за этим, Петра, сказала я себе, стоя в ледяной умывальной для прислуги и разглядывая себя в зеркале. Я всегда по утрам мою руки с мылом, потому что во сне к пальцам прилипают scintille di morte – искры смерти, и такими руками нельзя трогать лицо, можно занести заразу.

Это место – проклятое, думала я, люди здесь хороши только с виду, и каждый из них может оказаться кровным врагом. Я пришла в умывальную на босу ногу, потому что форменные чулки мне еще не выдали, и через пару минут почувствовала, что каменный холод поднимается к самым коленям. Настоящий замковый пол, и холод средневековый. В широком пятнистом зеркале отражалась простушка в тюрбане из полотенца, вылитая служанка из колоний. Перестань думать о пианисте в зарослях щетинника и его смуглой спине с татуировкой, которую так и не удалось разглядеть. Он тоже может оказаться врагом. Он может оказаться тем, кто убил твоего брата. Может оказаться искрой смерти. Так же, как и любой другой.

Воскресные письма к падре Эулалио, март, 2008

Сегодня пришлось отпустить двоих задержанных по делу об убийстве хозяина богадельни. Мои первые подозреваемые: парочка любовников, у которых мотив величиной с альбатроса, и такой же мощный с виду, а на деле клюв да перья, никакого мяса. Синьора Аверичи могла бы сняться для календаря пожарных, не будь у нее такой крестьянской кожи, в моем кабинете она укладывала грудь на стол и всем своим видом показывала, что не против особо строгих методов допроса с пристрастием и прочего. Ее задержали сразу после убийства, так что на ней был марлевый костюм из английской пьесы, спереди весь залитый слезами и кровью – при задержании сержант случайно двинул ее по носу, уж больно ясными показались ему обстоятельства.

Когда полиция обнаружила тело Аверичи, его жену не смогли найти в апартаментах и после долгих блужданий по территории обнаружили во флигеле в объятиях тренера. Выяснилось, что после репетиции пьесы все разошлись, а эти двое остались и улеглись на груду костюмов или что там у них на полу лежало, я на задержание не ездил, знаю только по рассказам. Сержант был зол, с ходу заковал их в наручники и запихал обоих в машину в чем мать родила, а сверху кинул театральных тряпок укрыться.

Вдова провела ночь в грязной камере, и за ночь в ней умерла синьора и проснулась служанка. Ко мне в кабинет она вошла с жалкой улыбкой и только что книксен не сделала, когда я предложил ей кофе. Я уже знал, что отпущу ее, потому что салернский адвокат на пару с детективом собрали пачку подписанных показаний со всей отельной обслуги. Аверичи был убит между десятью часами и полуночью, заявила экспертиза. Это мне и без них было известно, потому что ночью в полицию позвонил перепуганный постоялец по имени Зукко, явившийся на поляну после двенадцати. Если я скажу тебе, зачем он туда пошел, ты не поверишь.

Синьора Аверичи в тот вечер не оставалась одна ни на минуту, это подтверждают девятнадцать человек, тут уж ничего не попишешь, хотя и досадно. Что может быть лучше для карьеры вновь назначенного комиссара, чем громкое дело об убийстве на почве адюльтера? Об этом писали бы даже на севере, в какой-нибудь «Corriere della Sera». Утешился я тем, что задрал синьоре юбку на голову и совершил с нею блуд, нимало не заботясь ее ощущениями. Каюсь, падре. Совершил и отпустил, а тренер пускай пока посидит.

FLAUTISTA_LIBICO

Мне нужно было приехать сюда, чтобы во всем разобраться (хотя нет, вру, эта причина на последнем месте). Мне хотелось увидеть дом, который у меня отобрали, мне хотелось жить в нем вопреки бездарным картам, которые мне сдали в этой истории. И теперь я живу.

Когда этот отель будет моим, я не стану выгонять бедных стариков, управляющей назначу Пулию, шлюх разгоню (и богатых стариков тоже), оставлю тех, кто никому не нужен, мы будем собирать оливки и делать масло. Стефания обещала, что все здесь будет моим, – я помню ее плутоватую улыбку и плавное движение руки, обводящей половину мира (вторую половину придется отдать монастырю). Поместье должно было достаться мне, даром, что ли, во мне течет кровь Диакопи, а грекам хватило бы небольшого пожертвования, большего тот откушенный палец и не стоил. Об этом пальце конюх рассказывал с улыбкой, но мне было шесть лет, и история показалась мне дикой. Приехав на поклонение, кажется, в Кефалонию, бабка пробралась в реликварий, где хранились мощи, и откусила палец святого Андрея, делая вид, что припадает к кисти долгим поцелуем (это ж какие волчьи зубы надо иметь для такого?).

Позднее ее замучила совесть, и она сообщила монастырю, что не украла святыню, а только одолжила, и что собирается оставить грекам все свои реликвии, уцелевшие при пожаре часовни (собранные на пепелище обгорелые кости). А заодно и дом с землями. С условием, что часовню греки восстановят. Для этого был вызван нотариус, но дело затянулось, так как монахи не отвечали на предложение, а Стефания хотела восторженного согласия (а может, ждала чего-то вроде индульгенции). Несколько недель прошли в сердитом недоумении, монахи молчали, нотариус ездил туда-сюда по нескольку раз, а потом перестал. Однажды утром бабка упала с лошади и разбилась, хотя была отличной наездницей. После ее гибели выяснилось, что нотариус ездил не зря: в один из тех дней Стефания поборола свою гордыню и переписала завещание. Безо всяких условий.

Ясное дело, когда она сидела над бумагами, то умирать так быстро не собиралась. Последнюю волю можно переписывать по сто раз на дню. Бабка не была ни богомолкой, ни фанатичкой, скорее ее мучила страсть коллекционера. Такой часовни не было ни в одном поместье в округе, подлинные фрески шестнадцатого века, чугунное литье, а главное – рака с мощами, не ковчежец какой-нибудь, а здоровенный сундук. Конюх говорил, что насчет мощей в деревне сомневались, старики посмеивались, что, мол, в сундуке полно костей вперемешку, а половина из них овечьи. Бабку в округе считали изрядной вруньей, особенно за рассказы о кардинале Далла Коста (епископе Падуи, кажется, в тридцатые годы), который якобы приходился ей двоюродным дядей. Полагаю, это и вправду вранье.

Когда часовня сгорела, реликвии были раскиданы по всей поляне, а очумевшая Стефания ходила по колено в золе и хваталась за какие-то железки и черепки. Придя в себя, она сказала, что заплатит за каждый хрящик, если кости соберут к вечеру, так что деревенские мальчишки вычистили пепелище до блеска и сложили на краю поляны довольно приличную горку. Были слухи, что из тех костей можно было собрать двух апостолов, по крайней мере, многовато их там оказалось. А палец так и не нашелся – видно, обратился в прах в наказание за бабкину алчность.

Она была капризной, недалекой, вспыльчивой женщиной, но она была моей родней, и мне нравились ее вечные пачули, просторные платья и манера ходить по дому босиком. Кто же так сильно захотел ее смерти? Греки не при делах, они до сих пор не прислали даже юриста, чтобы осмотреть собственность. Понятия не имею, кому Аверичи платил аренду после две тысячи первого года – может, им, а может, и вовсе никому. Мой беглый отец не получил ни единой лиры, насчет него в завещании была сделана только одна запись: чтобы ноги его не было на моей земле, чересчур драматично, но такова уж Стефания. Нам с матерью даже такой записи не перепало. Бабкино обещание было воздушным поцелуем, она слишком мало знала меня, чтобы хвататься за бумаги, мое лицо и повадки напоминали ей сына (так она сказала), ей хотелось принять меня в семью (так она сказала), мне были обещаны небо и земля, но нужно было еще немного времени, хотя бы год или два.

Мать собиралась отпустить меня в Траяно на все лето, и это лето стало бы первым камнем в стене моего будущего замка. На деле же лето началось в интернате, а осенью две тысячи второго года мне пришлось в первый раз встать на колени возле грязного умывальника и разинуть рот пошире.

Маркус. Воскресенье

– Я не здешний! – сказал Маркус пасмурному полицейскому, когда тот зашел на террасу кафе прямо с улицы, перешагнув лавровые кусты, и поманил его пальцем. – Погодите, я сейчас переставлю ее подальше.

– Синьор заплатит сейчас или зайдет в участок? – спросил полицейский, глаз его было не видно из-за нахлобученного на лицо желтого капюшона, но голос был молодым, и это вселило в Маркуса надежду. Он уже два часа сидел под полосатым тентом, по тенту стучал дождь, из кухни пахло горячим грибным супом. От этого запаха Маркусу всегда хотелось выпить, и он пил граньянское пино, от которого ломило зубы.

Все лавки в деревне были закрыты, народ толпился у церкви с пальмовыми ветками, на которых развевались цветные ленты, изнутри доносилась органная музыка, и пообедать было решительно негде. Утром Маркус зашел в скобяную лавку, где хозяином был пакистанец, не признающий пасхальной недели, и долго рылся в развале в поисках адаптера для зарядки телефона. Хозяин лавки наблюдал за ним с ленивым любопытством, потом спросил, чего он хочет, и ловко вытащил адаптер из ящика с железной мелочью. Потом он задал привычный вопрос о планах на сегодня, местные отвечают на него неопределенным кивком, но Маркус честно сказал, что собирался пойти пешком в Фуроре, посмотреть на водяные мельницы.

– Давно хотел увидеть место, где Росселини снимал «Любовь», – добавил он, – с Анной Маньяни в главной роли. Вы его видели?

Хозяин лавки только рукой махнул в изнеможении. Он дважды пересчитал мелочь, не говоря ни слова. Ему было лет на восемь больше, чем Маркусу, но на руках уже проступили пигментные пятна, и повадки были шершавые, стариковские.

– Не смотри на карту, парень, – сказал он потом, – а если смотришь, умножай все на три. Этот Фуроре в семи километрах, только если из космоса глядеть, идти туда полдня, а ехать не меньше часа, да еще по серпантину. И тормоза нужны получше, чем у «форда».

Выйдя вслед за полицейским на улицу, Маркус понял, что сесть за руль, чтобы отвести машину на стоянку, будет еще большей ошибкой. В Южной Италии на хмельного водителя смотрят с пониманием, но Маркус выпил уже два полулитровых графина, и в голове у него слегка мутилось. В полдень, зайдя в душный от сырости зальчик траттории, он принюхался и хотел было выйти, но подавальщик заметил его колебания, быстро вынес под навес плетеный столик и вытер скамейку полотенцем:

– Садитесь на веранде, синьор. Дождь скоро кончится, а у нас отличный пино.

Дернул же черт взять машину, думал Маркус, шагая за полицейским к тупику, где он оставил свой «форд», мог ведь поехать на автобусе со станции Тибуртина. И мокасины замшевые напялил, пижон, хотя и видел в Сети прогноз погоды. Полицейский шагал размашисто, опустив голову, струи дождя стекали по его спине медленно и на удивление ровно, будто прокладывали русла в желтой непромокаемой ткани.

– Вот, возле самых ворот кладбища!

Сержант остановился, приподнял капюшон и окинул Маркуса презрительным взглядом. Глаза у него были яркие, синие, зато лицо казалось небрежно вылепленным из бурой глины. Многие местные так выглядели: красавцы наполовину, будто глаза им вставляли из осколков синей вьетрийской мозаики, втыкали прямо в глиняную маску, не дожидаясь, пока высохнет.

– Ты не понимаешь или придуриваешься? – спросил полицейский. – Здесь лежит моя бабка и вся ее семья, на этой площадке по воскресеньям ставят горшки с цветами, наши женщины ее моют с мылом, ползают тут, отклячив задницы. А ты бросил здесь свою тачку, как будто не видел знака: cimitero. Да еще в Пальмовое воскресенье, когда у людей праздник. Ты видел знак?

Маркус попытался примирительно улыбнуться, но у него почему-то свело лоб и щеки. Порывшись в карманах, он достал бумажник и, вынув из него двадцатку, протянул ее полицейскому:

– Возьмите, офицер, а я отгоню машину к мотелю. Квитанция мне не нужна.

– Это что? После праздников приедете в участок и оплатите штраф. – Парень посмотрел на деньги и насупился, глина подсыхала прямо на глазах. – Я хочу видеть ваши права.

– Права-то здесь при чем? – удивился Маркус. – Я просто поставил машину не там, где полагается. Это ведь мелкое нарушение, верно?

Сержант смотрел в сторону, синие глаза поблекли и затянулись птичьей пленкой. Парень из той породы, что любую попытку сопротивления принимает как личный вызов, подумал Маркус, протягивая права, я все делаю ему назло, приехал ему назло, пью вино, чтобы ему досадить, паркуюсь у кладбища из отвращения к нему и не поднимаю глаз из ненависти. Что ж, все идет по плану. Теперь мы пойдем в участок, и я наконец поговорю с комиссаром.

– Ключи тоже, – заявил сержант, протянув руку ладонью вверх. – Я сам отгоню машину на паркинг возле здания полиции, а вы пойдете пешком.

Маркус вернулся в закусочную и расплатился. Допивать он не стал – сквозь невидимую прореху в полосатом тенте на скатерть летели быстрые капли, в винном бокале стояла розовая дождевая вода. Подавальщик сочувственно покивал и посоветовал не медлить и отправляться прямо в polizia, пока у сержанта не кончилось дежурство. Здесь редко бывают иностранцы, вот Джузеппино и куражится, сказал мальчишка, но говорят, к нам скоро проведут автостраду и начнется совсем другая жизнь.

Другая жизнь, думал Маркус, стоя на площади и чувствуя, как вода понемногу заполняет его мокасины. Что этот пацан называет другой жизнью – подземные гаражи, коннектикутского жареного цыпленка, ржавое концептуальное железо в городском сквере? Будь у меня деньги, хоть какие-нибудь деньги, я бы связал свои рубашки в узел и перебрался сюда на веки вечные. Пока тут не настала другая жизнь.

Участок оказался приземистым зданием с двумя зарешеченными окнами и свежевыкрашенным деревянным крыльцом. На крыльце стоял высокий, наголо бритый старик в длинном шафрановом одеянии, похожий не то на монаха-бхикшу, не то на дорожного рабочего. С сержантом он не поздоровался, а на Маркуса уставился с любопытством. Вид у старика был довольно потрепанный – похоже, его продержали в участке до утра, и только теперь выставили на улицу. Пахло от него вчерашней выпивкой и дегтем, а шафрановые одежды оказались рыжим плащом, кое-где перемазанным белой краской.

Стоило Маркусу войти в служебное помещение с конторкой, как дождь внезапно кончился, и света сразу стало так много, что он разглядел струйку древесной пыли, взлетевшую из-под его подошвы. Он пригладил волосы, подошел к дежурному, объяснил свою incomprensione и получил указание сесть и подождать.

Дверь в кабинет начальника была закрыта, имени на табличке не было, да и таблички не было, просто белый листок за стеклом. Половину стены за спиной дежурного занимала карта провинции, на длинной булавке с флажком, воткнутой в излучистый контур берега, значилось: Аннунциата делла Сори. Все правильно, подумал Маркус, зевая, такие заброшенные места должны называться завораживающе. Трудно поверить, что было время, когда я катался по этому берегу, как сухой колючник, с рюкзаком, набитым шнурами, мокрыми трусами и ворованными лимонами. В компании девушки, которая любила ходить босиком.

В мокасинах Маркуса хлюпала вода, и он решил снять их и вынести на солнце. Парень за конторкой встрепенулся, увидев, что он намерен поставить обувь на крыльце, помотал головой и показал на коридор, уходящий влево от двери комиссарского кабинета. Потом он нарисовал в воздухе моток туалетной бумаги, ловко его размотал и набил ей воображаемую туфлю. Почему итальянцы разговаривают с иностранцами, как с глухими, доверяясь простейшим жестам, и даже не пытаются разбирать звуки чужой речи, думал Маркус, идя по коридору, в конце которого белели две одинаковые двери. Неужели мой итальянский за шесть лет так запаршивел?

На белой двери сортира висела табличка «Окрашено». За второй дверью оказалась служебная комната с печкой, вернее, полутемная кладовка, заваленная бумагой. Картонные папки лежали даже на подоконнике, закрывая окно до половины. Это были старые дела, предназначенные, вероятно, для сдачи в архив, а некоторые – просто в мусор, судя по тому, что они были свалены возле бумагорезательной машины. Taglierina a ghigliottina, вспомнил Маркус, точно, так эта штука называется, стоит в углу и превращает обвинения в растопку, в бумажный хворост.

Вот тебя-то мне и надо, сказал он ласково, осмотрелся, вошел, повернул ключ, оказавшийся внутри, снял куртку, встряхнул ее и повесил на щеколду окна. Возле машины стояла початая бутылка с вином, оплетенная соломой, Маркус отхлебнул из нее, сел на пол и принялся набивать разбухшие мокасины настриженной бумагой.

Закончив с этим, он взялся разглядывать папки, сложенные в гору: одни были потертые, другие поновее, с железными скрепками. Рядом лежали стопки канцелярских бланков, перехваченные синими резинками. Дорожные штрафы, подумал Маркус, урожай проворного сержанта. Эта мощеная площадка возле кладбища – его скромное, сезонное дело, приносящее верный доход. Цифры на бланках показались ему странными: двадцать тысяч, сорок тысяч, но, присмотревшись к датам, он понял, что деньги взимались в лирах. Похоже, здесь разом списали все, что заполняли и подшивали в прошлом веке. Надо же чем-то топить.

Потянув за самую толстую папку, он нарушил равновесие холма, и тот мягко и быстро рассыпался. На папке было написано: La stazione di polizia, Annunziata, 1989. Нет, не годится. Весну две тысячи восьмого – вот что нужно вытащить из этой подопрелой скирды. Вероятность найти старое дело ничтожна, зато пользы от него будет воз и маленькая тележка, как говорила его одноглазая няня. Но для этого придется перебрать все завалы, от двери до подоконника.

Восемьдесят девятый, надо же. За десять лет до его приезда в эти места, практически мезозой. В восемьдесят девятом он учился в шестом классе, за голову Рушди объявили награду, умер фон Караян, на стадионе Хилсборо погибли девяносто шесть ливерпульцев, а в Японии началась новая эра – Хэйсэй.

* * *

Когда на прежний адрес (Соммерсет-роуд, пропахшая луковой шелухой квартирка над лавкой зеленщика) пришло письмо от издателя, где ему предлагали контракт на три тысячи фунтов, Маркус глазам своим не поверил. Прошло ровно шесть лет с тех пор, как рукопись канула в пыльные архивные реки в «Гремерс энд Хауз». Каким ураганом ее выдернуло оттуда, будто застрявшее на излучине расщепленное дерево? Бывшая квартирная хозяйка не знала, что делать с письмом, и переслала его в гребной клуб, в котором Маркус давно не бывал, однако там знали, где его искать, и нашли.

Книга вышла под псевдонимом: М. Фиддл. Это было реальное имя, оно принадлежало человеку, который умер в августе девяносто девятого года, в то самое лето, когда Маркус вернулся из Италии в гневе и одиночестве. Математик Фиддл, которого за светлые, мелко вьющиеся волосы прозвали Балам, был его приятелем в колледже и какое-то время даже соседом. Полгода они делили чердачную комнату с косым потолком, у которой было завидное преимущество: пожарная лестница подходила прямо к подоконнику, так что вернуться в комнату они могли в любое время, перебравшись через чугунную ограду со стороны Осборн-роуд.

Это обстоятельство сделало их обоих довольно популярными, так что всю осень, пока не наступили холода, мальчики держали окно открытым, позволяя опоздавшим вернуться домой. Балам не слишком жаловал Паолу, считая ее холодной и задиристой, но именно он выручил друга, когда тому срочно понадобилось поехать в Италию, а с документами вышла неувязка. В последний момент оказалось, что паспорт Маркуса постирался вместе с джинсами, так что Балам предложил ему свой, заявив, что никуда в ближайшее время ехать не намерен. Снимок на паспорте вполне годился для подобного трюка: те же светлые волосы и худое лицо, только глаза у Балама были круглые, немного птичьи, а на костистом носу сидела родинка. Знающие люди подсказали купить очки с простыми стеклами, а родинку пришлось подрисовывать карандашом для бровей.

Паола ловко слюнила карандаш и ставила черную точку каждый раз, как им приходилось предъявлять документы. Через три недели Маркус возвращался один, начисто забыл про родинку, спохватился на выходе из пассажирской зоны в аэропорту и улыбнулся негритянке, проверявшей документы, утомленной лисьей улыбкой. Эту улыбку он подцепил у Балама: фокус был в том, чтобы раздвигать губы медленно, скупо, но с оттенком восхищения. Что ж, в Хитроу это сработало.

Вернувшись, Маркус не застал приятеля в кампусе и сунул паспорт в ящик его стола, полагая, что Балам решил пожить с отцом, владельцем футбольного бара, где они иногда вместе подрабатывали по выходным. В то лето Маркус много пил и почти не выходил из дому, а в конце июля пришло известие, что математик умер на вечеринке с наркотой – в Хенли, во время лодочной регаты. Собирая бумаги и рубашки друга, чтобы отнести его вещи родителям, он наткнулся на паспорт и почти машинально сунул его в карман пиджака.

Фиддла больше не было, дикая Паола исчезла. Единственным, что оставалось от поездки на побережье, был этот паспорт с фотографией мертвого математика, поклонника Джонни Гринвуда и клуба «Ноттингем Форест». Если бы кто-то сказал Маркусу, что спустя восемь лет он достанет паспорт из груды ненужных бумаг и поедет в Траяно, чтобы снова стать англичанином, он бы только рукой махнул.

Какое-то время он жил, не замечая себя, выпивал по нескольку бутылок сухого в день, грыз галеты, а по ночам подрабатывал сторожем в какой-то арабской конторе на окраине города. Роман, который он начал писать, продвигался медленно, иногда Маркусу чудилось, что он стирает больше слов, чем пишет. Казалось, разум его зачах, однако тело воспринимало такую жизнь с удовольствием. Он как будто выпрямился, слегка обветрился, отпустил эспаньолку и однажды – выбравшись в город со страшного похмелья – купил на распродаже вощеную охотничью куртку, на которую поглядывал уже давно.

Странное дело, теперь ему удавалось то, что не удавалось раньше, вся бытовая канитель, прежде наводившая на него тоску, улаживалась сама собой, несмотря на постоянно моросящую нехватку денег. Молчавшее по полгода бюро переводов внезапно завалило его работой, темнокожая соседка, небрежно мотавшая головой в ответ на его приветствия, сунула ему в ящик записку с приглашением выпить чаю, а парень, выдававший мячи на публичном корте, начал оставлять ему те, что поновее. Даже жена лендлорда смотрела на него с интересом и сама относила его белье в китайскую прачечную. Все бы хорошо, но стоило ему сесть за машинку, как глаза начинали слезиться, английские буквы раздувались и кололись плавниками, а родная речь забивала горло простудной дрянью.

Понадобилось несколько лет и еще одна поездка в Траяно, чтобы роман набрался нужной воды и мякоти, обзавелся бугристой косточкой, пожелтел и упал ему в руки. Сомнений по поводу названия у него не было, больше того – он надеялся, что главная героиня бродит где-то по ноттингемским улицам, однажды увидит книгу в витрине и позвонит ему, попросив у издателя телефонный номер. «Паола» продавалась неплохо, через два года за нее взялись итальянцы, и продажа прав была наскоро оформлена в дебрях какого-то римского агентства.

Дождавшись итальянского аванса, Маркус отнес две коробки книг букинисту и купил билет на самолет, надеясь, что паспорт, полученный в девяносто пятом, еще годится для возвращения домой. В самолете он листал единственный, оставленный для отца, экземпляр романа, с трудом узнавая собственные строчки. Книга была похожа на птичье гнездо, выпавшее из кустов боярышника. В ней лежали ровные пятнистые яички, казавшиеся легкой добычей, но стоило попытаться тронуть одно, осторожно, кончиками пальцев, как гнездо поднималось на ноги и удирало по дороге, теряя траву и перья, оказываясь чем-то еще, не гнездом, не самой птицей, а кем-то перепуганным и незнакомым, боящимся именно тебя.

Отец встретил его на выходе из зала прилета, и, только увидев его непривычно голое, морщинистое лицо, Маркус понял, что провел в Англии половину своей жизни. Человек в верблюжьем пальто, не спеша подходивший к нему, был неприятным стариком, и Маркус некоторое время аккуратно смотрел сквозь него, как смотрят британцы, когда незнакомец подходит слишком близко. Он еще ни разу не видел своего отца без бороды и усов. На старой фотографии, которую он таскал с собой с квартиры на квартиру, отец стоял у гранитного парапета и улыбался тому, кто снимает: белые зубы, черничные усики, желтоватые небеса.

«Паолу», которую Маркус предъявил отцу еще на паркинге, тот полистал и сунул в багажник, между двумя старыми покрышками. До самого дома они ехали в молчании, вид у отца был надутый, обвислые щеки казались плохо выбритыми, толстое пальто пахло шариками от моли.

– Маркус Фиддл? – сказал отец, когда они вошли в квартиру. – Что за нелепый псевдоним? И с каких это пор ты стал Маркусом? Я назвал тебя в честь своего друга. Его застрелили в Анголе в тот год, когда ты родился. Но что ты знаешь о дружбе? У тебя и друзей-то сроду не было.

Отец жил теперь на даче в Молетай, он приезжал по субботам, бросал привезенное в сумке белье в стиральную машину, обедал на кухне всухомятку, просматривал почту, собирал свою стирку и уезжал на ночь глядя. В дачном поселке у него была женщина, но он не хотел о ней говорить. Он вообще мало разговаривал с Маркусом, обходя его, будто дальновидный капитан ледяную глыбу. С тех пор как отцовская компания, так дивно цветущая в девяностых, разорилась, он считал сына никчемным человеком, на которого зря потрачены деньги, и наказывал его молчанием.

Много лет Вильнюс представлялся Маркусу потерянным раем, в который можно вернуться, если сильно захотеть. С тех пор как он понял, что поедет домой, детская память ожила и заполнилась беззвучными, яркими, увеличенными, будто в диаскопе, картинками: флюгер с уснувшими воробьями, черные от сажи сталактиты на горячих подвальных трубах, газетный фунтик подтекающей вишни, принесенный кем-то с рынка, чистая льняная пыль на дороге, невзрачное солнце цвета сушеной цедры и стылое море в четырех часах езды – настоящее, полное ледяной, высокомерной рыбы.

Но что-то не складывалось, зима тянулась бесконечно, прохожие на улицах казались Маркусу косолапыми, хмурыми аборигенами, они были они, и с этим ничего нельзя было поделать. «В девяносто восьмом Англия приняла меня, словно илистое дно: немного скользко, пошатывает, но мягко и тепло ступням, – записал Маркус в первые дни, когда слова еще не окончательно утратили смысл. – А здесь, на родине, где бы ты ни встал, чувствуешь свои деревянные пятки и какое-то безысходное колотье в боку».

* * *

Сказки города Ноли. История шестая, об Осе Беспокойства

…это бы все ничего, а вот с племянницей прачки, Франческой, и вовсе конфузия вышла, расскажу тебе, слушай.

Была у нее, Франчески этой, привычка с малолетства – сидеть с открытым ртом, вроде как задумавшись, так она, и девушкой став, часто посиживала, и вот в этот самый рот к ней однажды не то пчела, не то муха залетела, прямо в этот, как его, аппарато респираторио. Вскрикнула Франческа и крепко рот захлопнула с перепугу.

Тут-то все и началось. Стали в городе всякие вещи твориться, даже нам, местным, ко всему привыкшим, непонятные. То, понимаешь, все циферблаты на городских часах возьмут и запотеют (а это Франческа в слезах проснулась), то все бакалейщики заснут одновременно, так что ни сахару не купишь, ни соли (а это Франческа за расческу взялась и волосок больно выдернула). Да что там – стоило ей однажды за вишневое дерево в мамином саду приняться, тут же во всем Ноли отсырели спички, и, пока она с тяжелой корзиной из сада не вышла, ни одна хозяйка не могла плиту разжечь, а рыбаки без курева чахли, кроме, разумеется, тех, кто в море.

Не сразу мы догадались, в чем тут дело, а уж когда догадались, стало Франческе совсем туго. Нечего и говорить, что никто ее в жены брать не собирался, хотя до этого очень даже поглядывали. Так бы и тянулось, наверное, до сих пор, когда бы не дон Эса с Каброры, энтомолог, собиратель халдейских рукописей. Приехал дон Эса в город Ноли, прознав про наши чудеса, поселился в гостинице (тогда как раз кофейные зерна горчили, оттого что Франческа с теткой в прачечной поругалась) и сразу, в первый же день, сказал, что знает, в чем тут дело. Так и сказал, с торжеством в голосе, на слушателей поверх очков глядя и головой, похожей на перезревший плод, покачивая.

Фань гун цзы син, как говорят китайцы, ищи в самом себе! – сказал он, это в вашей барышне не пчела и не муха никакая, а всамделишная Оса Беспокойства, я за ней всю жизнь гоняюсь, в моей коллекции как раз такой и не хватает для полного моего энтомологического счастья. Берусь, сказал дон Эса, вас от напасти избавить и необъяснимое в городе под корень извести, потому как совершенно безотказный способ знаю. Только вряд ли на это семья Франчески согласится.

Что же это за способ такой, спросили дона Эсу, а он возьми и скажи: Осу Беспокойства из девушки только так достать можно, что после этого на ней жениться придется непременно и сразу. Впрочем, я готов и заранее жениться, уж больно мне эта штука для коллекции надобна.

Ладно, делай, сказали ему, подумав, жители Ноли и, девушку не спросив, отдали ее старому дону Эсе. Надо ли говорить, что на свадьбу весь город собрался, рисом и конфетти бросаться, на заплаканную малышку с умилением глядеть да холодную граппу всю ночь потягивать в ожидании избавления. Все торговцы пришли, даже рыбаки из Нижнего города, даже столетняя донья Корсо, у которой такой большой горб вырос, что она со времен Монте-Кассино в постели обедает, а обед ей из лавки на веревке в корзине доставляют, – короче, все пришли, ведь радость какая.

Не прошло и двух часов, как дон Эса с молодой женой в спальню удалились, а вот уж он и сам вышел, пошатываясь (видать, непросто ему дался старинный халдейский метод), а в руках коробочку сжимая, маленькую такую бонбоньерку. Вот, говорит, ваша Оса, больше ей вас не мучить, на булавку ее и под стекло! И коробочку показывает, высоко над головой поднимая, будто кубок на регате, что мимо Ноли каждый год на всех парусах пролетает. Зашумели гости, стали дона Эсу славить, даже качать хотели, да тут, как на грех, пьяный Филиппо заявился, в двуцветных штиблетах и с угольной гвоздичкой в петлице, ему-то там быть и вовсе не следовало, потому как до всех несчастий он Франческу на танцы водил и леденцы ей за щеку совал.

Подошел он к дону Эсе и поглядел ему прямо в лицо, а с чего это, говорит, мы тебе верить должны, старый джиоттоне? может, ты нашу глупышку за просто так два часа старыми костями своими мучил? может, ты нам голову морочишь? показывай давай Осу! не то мы с братом тебя в осиное гнездо голой задницей очень даже сунем!

Ох, как обиделся дон Эса, весь побелел, затрясся, коробочку приоткрыл и под нос Филиппо сунул, смотри, говорит, чтоб она тебя, дурака, за нос не цапнула! А из коробочки только вжжик! и мелькнуло что-то, маленькое, быстрое, золотистое… Все только ахнули, а старая синьора Корсо быстро рот захлопнула и присела.

Что тебе сказать? Сильно жизнь синьоры Корсо с того дня изменилась. Но это, как ты понимаешь, другая история. Совсем другая.

Садовник

Раньше на пляж вели ступеньки, вырубленные в граните каким-то благодетелем, но море откусило снизу кусок скалы, и ступеньки повисли в воздухе, будто лестница Орфея, ведущая в мокрое никуда. В пещере под скалой долго не высидишь, волны перехлестывают ее порог, и в ветреную погоду там всегда воды по щиколотку, зато на песке хватает места, чтобы лечь и раскинуть руки. В прошлом году на этом пляже поселился черный гусь, я носил ему хлеб и сырные крошки, он прятался за камнями, но ко мне выходил – немного боком, виляя хвостом, как собака. Клюв у него был крупный, красный, как у тукана какого-нибудь. Может, у него отросли новые перья – или что там мешало ему улететь, – а может, его сожрали бродячие кошки, не знаю, осенью гусь пропал, и я по нему скучаю.

Из пещеры, если забраться на гранитную глыбу, видно марину яхтенного клуба «Виржиния». Жаль, что клубный причал обнесли забором, я бы ходил туда посмотреть на яхты, в траянский порт настоящие яхты не заходят – берег там неприступный, игольчатый, как шкура дикобраза.

В детстве я был уверен, что стану матросом, хотя меня упорно учили музыке. Рояль казался мне глянцевым черным зверем, издающим хриплые вздохи. Я ненавидел в нем все: струны, колки, молоточки, войлочные подушечки. Как только мне выдали паспорт, я закрыл инструмент на ключ, забросил ключ на антресоли и устроился юнгой на круизную яхту, приведя этим поступком в бешенство не только мать, но и репетитора, провозившегося со мной четыре года. Мать даже писем мне не писала, хотя ее хлебом не корми, дай настрочить страниц десять – жалобных, навязчивых и легких, будто ореховая шелуха.

Получить место было не так просто, но парень, с которым я играл в шахматы, оказался племянником портового диспетчера, и я получил самую правильную рекомендацию – знакомство, protezione. Мне выдали два пакета с формой: для уборки и для обслуживания пассажиров за обедом. Когда я попытался возразить, капитан прервал меня жестом: он поднял указательный палец и выразительно провел им по своим губам, как будто застегивая молнию. Глаза у капитана были точь-в-точь как на портрете Амундсена, висевшем в школьном кабинете географии: тяжело прикрытые веками, с ресницами, будто припорошенными снегом. Пассажиров было шестеро, команды – в два раза больше, причем юнги считались обслугой, а не членами экипажа, так что перчатки для муринга, подаренные матерью, мне не пригодились.

Мать с трудом смирилась с моим решением, и перчатки были знаком ее понимания и уступчивости. Вскоре она умерла, и я понял, что история с заброшенной музыкой, бегством из дома, морем и тому подобным потеряла всякий смысл – я делал это против нее, а значит, для нее, и теперь, когда ее не стало, мне захотелось выкинуть беспалые перчатки к чертям собачьим и поступить в консерваторию.

Первый переход намечался через Атлантику с Канарских островов на Карибы. Самый короткий маршрут был бы по курсу вест-зюйд-вестом, пояснил мне боцман, но есть риск застрять в штилевой зоне Саргассова моря. Поэтому мы пойдем зюйд-зюйд-вест до широты Зеленого Мыса, и только потом повернем на запад. С этим боцманом я честно пытался подружиться, но, удостоив меня беседы единожды, он потерял ко мне всякий интерес. С капитаном было еще хуже. Я старался не попадаться ему на глаза, но яхта, даже такая огромная, это не оливковая роща, и каждый день я натыкался на его взгляд – длинный, темный, будто щель под дверью в комнату, где выключили свет.

Пассажиры напоминали мне публику, гостившую в доме, где я провел свое детство. Я узнавал эти плавные контуры, золото и скользящие тени, это спокойствие небожителей, знающих, что, где бы они ни сошли на сушу, она ляжет им под ноги с превеликим удовольствием. Мне нравились их женщины, являвшиеся в кают-компанию в белых платьях или лежавшие в зеленых шезлонгах на кормовой платформе. Белое и зеленое, как на флаге Уэльса, а красный дракон – капитан со своим свирепым румянцем.

Первые две недели на борту показались мне довольно веселыми, несмотря на фасоль с томатной пастой, легкие признаки морской болезни и шварканье тряпкой по тиковой палубе с утра до вечера. Я научился отличать бегучий такелаж от стоячего, стаксель от кливера, а к концу первой недели нашел укромное место в машинном отделении, где под гул дизельного двигателя умудрялся поспать среди бела дня.

Все пошло наперекосяк, как только мы причалили у берегов Иост-ван-Дайка. Пассажиры и штурман сошли на берег, а команда осталась на борту и смертельно напилась. Это был первый свободный вечер за долгое время, люди вымотались, а в марине Родтауна, куда мы заходили днем раньше, капитан купил в лавке галлон спирта в пластиковой бутыли.

Вечер был тихим, я забрался в гамак, натянутый для пассажиров на кормовой палубе, включил свой карманный приемник, поймал джазовую станцию с Тортолы и заснул под поскрипывание саксофона и пьяные голоса, доносившиеся с носа яхты, где экипаж мешал спирт с кокосовым соком.

Ночью я проснулся от ощущения холода, которое сначала показалось даже приятным, во сне я подумал, что наконец-то пошел дождь, но холод стал разрастаться, пополз по ногам и животу, даже пальцы ног заледенели, и я открыл глаза. В кромешной темноте надо мной белело лицо механика Вильке, за ним смутно виднелась фигура кока, я услышал его фырканье и снова почувствовал холод: механик держал шланг для поливки палубы, из шланга струилась вода. Мое одеяло намокло, я сбросил его на палубу и вылез из гамака.

– Вы что, совсем перепились?

– Видишь ли, юнга, – механик закрутил винт и отбросил шланг, – у нас для тебя новости. Плохие новости. Капитан проиграл тебя в карты, и теперь твоя жизнь заметно изменится, верно, кок?

– Верно. – Кок покачал головой, я только теперь заметил, что он был голым до пояса. – Я проиграл свою куртку и вообще все, кроме штанов. А капитан проиграл тебя.

– Идиоты. – Я снял рубашку и стал ее выжимать. – Пассажиры скоро вернутся, а тут такой бардак на палубе.

– Держись, парень. – Механик потрепал меня по плечу. – Бардак только начинается. Я бы на твоем месте побыстрее сошел на берег.

Вильке подтолкнул кока, и они отправились на нос, где было уже не так шумно, а я пошел досыпать в машинное отделение. Если бы я знал, каким станет мое дальнейшее путешествие, я бы точно сошел на берег, да что там, я бы вплавь добрался. Денег у меня было мало, но в Грейт-Харборе можно было устроиться на погрузку, перекантоваться несколько месяцев, а там подвернулось бы судно, идущее в Европу. Но я не знал.

К пяти часам я вымыл палубу, еле различимую в рассветной дымке, и, переодевшись у себя в каюте, решил дожидаться пассажиров. К девяти мы должны были отчалить и взять курс на Сент-Томас, где почти все намеревались сойти на берег, так что работы у меня должно было поубавиться. Так я думал, заваривая себе кофе на пустом камбузе. Берег был так близко, что я различал кабинки канатной дороги на Парадайз-пик, поблескивающие в небе, будто стеклянные бусины, заполненные белым воском. У моей матери были такие бусы, дутые, приятно хрустящие, она называла их жемчугом и носила в три ряда вокруг крепкой шеи.

Это был последний день, который я мог назвать днем свободного человека. Отойдя от Сент-Томаса с двумя дружелюбными шведами на борту, мы высадили их в заливе Гудмен и повернули домой. Как только шведы сошли на Багамах, пассажирские каюты опустели, я остался один на один с командой, и проигрыш капитана вошел в силу.

Воскресные письма к падре Эулалио, март, 2008

Сегодня поганый день, я вчистую проигрался в бильярдной и вынужден был ставить сержанту обед и вино.

Толку от моего сержанта никакого, целыми днями болтается в деревне и по три раза на день бегает на почту, там у него предмет обожания. А штрафов нет как нет. Копилка в участке не наполнилась за полгода и наполовину. Время от времени я вынимаю пробку и вытряхиваю содержимое на стол: на эти гроши не то что часовни, собачьей будки не построишь. А я не успокоюсь, пока не поставлю на холме то, что стояло там со времен Амальфитанского герцогства. Ты, падре, совершенно прав, когда называешь меня язычником и суеверным обывателем. Язычник я и есть.

Получил сегодня еще один отказ, на этот раз от общества охраны памятников, правда, я на них не особо надеялся. Пишут, что дали бы пару тысяч на реставрацию фресок, а теперь когда реставрировать нечего, то и разговор короткий. В последнее время я навострился писать просительные письма, даже канцелярские обороты выучил: все эти мешки с деньгами говорят на своем языке, не таком затейливом, как ваш, церковный, но таком же малопонятном для простого человека.

Уверен, что, пока мы не вернем апостолу его собственность, деревня будет хиреть и заваливаться набок, как стена траянского кладбища. Тебе, святой отец, хорошо: деньги на реставрацию церкви ты получаешь по своим иезуитским каналам, зря что ли учился в Саламанке, а нам перепадают только мелкие подаяния и штрафы.

Владелец строительного магазина отпал, у него паршиво идут дела, а на той неделе я получил отказ из музейного фонда, говорят, что частные владения их не интересуют. Хотя думаю, что дело не в этом, просто не хотят давать деньги южанам, контора у них в Турине, вот они и кормят свою округу.

Похоже, история с наследником не просто так заварилась в наших краях; будь я примерным членом общины, давно сказал бы себе, что это Божий промысел, и взялся бы за дело, а я все тяну да примериваюсь. Завтра позвоню в отель и вызову молодчика в участок или сам поднимусь на холм. Благослови меня, падре. Самое время подергать его за фальшивую бороду.

FLAUTISTA_LIBICO

У некоторых собак души выходят из тела и носятся по свету. Если они вдруг задержатся, то тело собаки умрет. Тогда собачья душа находит покой в теле мага, который становится от этого еще сильнее. Душа моей собаки поселилась во мне, хотя я вовсе не маг. С собакой мы были знакомы только две недели (она прибилась ко мне по дороге в булочную, и мать сразу сказала, что собака не жилец). Мы оба были слабое звено. Собаку пришлось зарыть в клумбе у дверей Banca d'Italia поздно вечером. Куда еще девать мертвую собаку в большом городе?

В то время мир казался мне старой покоробленной палитрой, где все краски стекли на одну сторону, оставив наверху пересохший зеленоватый фельдграу и свинцовые белила. В этом мире меня ждали только гаммы, монотонные, как голос моей матери, – гаммы и детская комната, переделанная из чулана (свет пробивался сквозь пожелтевший кусок тюля, прибитый к раме тремя гвоздями).

Если бы мы жили с бабкой, у меня была бы настоящая детская с окнами в парк и гладким терракотовым полом, который блестел бы после уборки, будто ледяной каток. В этом парке прохаживались по дорожкам гости Стефании, ужинать они собирались в гостиной, где над столом покачивалась чугунная люстра со свечками, выдутыми из стекла (вид у нее был такой непрочный, что казалось, она вот-вот рухнет на стол, будто огромная рыбина на палубу рыбацкого катера).

Бабка сама накрывала к ужину, хотя там были слуги, я точно помню. Моя мать тоже была прислугой, мисс Джейн, а потом все изменилось. Она родила меня от своего хозяина, который не захотел стать моим отцом. Когда бабка узнала обо мне (за полгода до моего рождения), то велела своему сыну жениться, потому что во сне ей привиделся святой Андрей с недовольным лицом. Этого святого бабка чтила до слез, мать говорила мне, что к старости она вообще стала слезливой, как наемная плакальщица. Это не мешало ей всеми повелевать и над всеми насмехаться. Мне же доставались только персики и поцелуи.

Еще Стефания была крепкая и неукротимая. И еще толстая, к ужину она надевала тесное платье, и грудь ее становилась похожа на выгнутый нос римской триремы. Про триремы было написано в книге, которую сняли с полки в библиотеке, дали мне и разрешили листать (картинки были переложены папиросной бумагой, ее хотелось выдрать почему-то). Второй любимой книгой была энциклопедия насекомых. Эту мне удалось выпросить в подарок, и за четырнадцать лет она была прочитана несколько раз. Там говорилось, что раньше все болезненные припадки в Италии приписывались укусу тарантула, а взбесившихся больных называли «тарантулати».

В поместье было полно всякого народу, пришлого и местного, даже конюх был свой (он жил в пристройке на другом конце поместья). Конюх мне нравился, у него были усы щеткой, но меня к нему не пускали, а сам он появлялся не часто. Когда мой отец отказался венчаться с моей матерью в часовне Святого Андрея, ему велели уехать, вернее, убираться, пока не одумается. Но он не испугался, пожал плечами, собрал вещи, и больше в поместье его не видели. Полагаю, он давно хотел свалить оттуда и просто ждал подходящего случая обидеться. Я тоже пожимаю плечами, когда обижаюсь (это сходство делает его моим отцом?). В детстве мне приходилось пожимать плечами довольно часто.

Однажды нас тоже попросили уехать. Я помню зимнее утро, бабушкин шофер явился в кожаной куртке на меху, на меня надели пальто, и мы долго добирались до аэропорта по раскисшей к полудню дороге. Мать сидела молча, уткнувшись в свой лисий воротник, со мной рядом, на заднем сиденье, сложили ее сумки, сверху над ними возвышался синий ребристый чемодан, подаренный мне Стефанией. Пальто было слишком теплым и кололось изнанкой.

Перед нашим отъездом бабушка завела меня к себе и долго шептала в ухо какие-то объяснения (ей еще шестидесяти не было, а дыхание было по-старчески затхлым). Потом она показала мне самую дорогую вещь в доме, спрятанную так, что никто бы в жизни не догадался (стена в спальне была двойной, вот и весь фокус). Клад показался мне никчемным барахлом, но пришлось восхититься из вежливости. Все здесь будет твоим, сказала она потом, обведя рукой свою спальню, потерпи немного. Уж лучше оставлю тебе, чем этому pederaste.

Если я встречу своего отца, то не стану припоминать ему обиды. Думаю, не стоит говорить ему, что однажды вечером моя мать наглоталась таблеток, запила их водкой и уплыла в своей триреме к финикийским берегам. Она так долго ждала бабушкиных денег, а они достались кому-то другому. Не потому что нас обманули, сказала мне мать, а потому что Стефания умерла не своей смертью. И не успела написать правильное завещание. Ее убила соловая лошадь, которую вечно чистил щеткой тот самый конюх. Выходит, лошадь убила Стефанию, маму и меня. И самого конюха, кстати, тоже.

Петра

В воскресенье меня отпустили на сутки домой, и мне повезло – прямо на повороте попался траянский лавочник, ехавший на ферму за оливковым маслом. В кузове у него побрякивал запас пятилитровых, отмытых до блеска бутылей, а в кабине стояла пузатая терракотовая ваза с пробкой. Когда он подобрал меня на дороге, то велел сесть в кабину и держать вазу на руках, как ребенка.

Дома я сварила для мамы суп, вытряхнула из хлебницы засохший хлеб и залила его вином, чтобы к вечеру сделать панцанеллу, а потом отправилась в комнату брата, в которой все пока что оставалось так, как было: плакаты с Лиамом Хоулеттом на стенах, компьютер с разлохмаченным проводом, железная стойка с одеждой, даже бутылки из-под «Ducale» у двери. Я лежала на узкой кровати и слушала, как мать передвигается по дому – тихо, как будто босиком. Наверняка она уже чувствовала неладное, но опасалась спросить. Особенно сегодня, когда я заперлась в его спальне на целый день.

Потом я встала и принялась обыскивать комнату по второму разу. Мне просто нужно было чем-то заняться. Я простучала стены, вытряхнула все из ящиков стола, даже корзину с грязным бельем проверила. Какое-то время я сидела на полу, прижимая носок брата к лицу. Потом села за стол, открыла компьютер и снова просмотрела все февральские следы: письма от друзей, закладки в браузере и чаты на форуме ныряльщиков. Я знала, под каким ником он туда выходил: cacio_forever.

Страницы обновлялись еле-еле, потому что я подключила Сеть через телефон. Судя по дате, Бри трепался с друзьями в чате в тот же день, когда отправил мне дырявую открытку. Значит, провайдер отключил Интернет на несколько дней позже. Тогда почему брат не послал мне электронное письмо? Ведь ему пришлось искать конверт, марку, надписывать адрес и идти по шоссе на почту в Аннунциату.

Я достала открытку из дорожной сумки и принялась ее разглядывать. Можно предположить, что кусок картона был вырезан вместе с почтовой маркой. Наверняка брат пользовался моим маникюрным набором, квадратик аккуратный, кухонными ножницами так гладко не вырежешь. Открытка была ненастоящей, на ней не было ни полосок для адреса, ни всяких там надписей вроде Poste Italiane или Par Avion. Может, дело не только в убийстве, которому брат стал свидетелем, но и в марке, которая была здесь когда-то наклеена? И как связана эта открытка с убийством хозяина отеля?

Я сидела на стуле своего брата и смотрела в экран компьютера, заляпанный следами пальцев. Он вечно что-нибудь грыз в своей комнате, таскал туда бутерброды, и в клавиатуре тоже были хлебные крошки. От мысли, что я могу вытрясти их оттуда и доесть, у меня вдруг похолодела спина.

Выйдя из его комнаты, я увидела, что мама подмела кухню и растопила плиту, это было хорошим знаком. Последние несколько дней вообще были хорошими, мама сидела в саду, читала старые журналы и посмеивалась. В прошлый вторник я ей выгребла целую груду из-под братовой кровати: «Панораму», II Giornalino и комиксы.

Мама у нас не больная, а обиженная, сказал мне брат, когда я пошла в школу, и не слушай никого. Отец ушел, она обиделась и стала не такая, как все. Она не сумасшедшая, что бы там соседки ни говорили. Никому не рассказывай, Петручча, что происходит в доме. Никаким учителям. Даже если мать известку примется есть или варить спагетти в мыльной воде. За ней присматривать нужно, а так – ничего страшного.

* * *

Однажды летом (в две тысячи втором?) брат и его Джованинна взломали пустующую виллу и поселились там в спальне, содрав чехлы с мебели, на воротах виллы висела табличка «Продается», но она так выцвела, что названия агентства было не разобрать. Дом стоял на отшибе, окна выходили прямо в базальтовую скалу, а солнце появлялось на веранде только по утрам. Сад, как ни странно, был весь увешан гранатами и фигами, как будто в нем хозяйничал невидимый садовник.

Раньше там жила англичанка, работавшая у старой Стефании, красивая девушка, я видела в доме ее портрет, завалившийся за этажерку с книгами. Там вообще было немало ее вещей – наверное, она уезжала впопыхах. Стефания сняла виллу на полгода и поселила туда свою английскую служанку – потому что та забрюхатела, как выразилась соседка Джири. Говорили, что в деле был замешан молодой Диакопи, и девушку спрятали подальше от любопытных глаз. Это было давно, за год до моего рождения, но в деревне долго об этом болтали, хотя ребенка так никто и не увидел.

Джованинна прожила там с братом без малого неделю, пока их не застукали, ветчину и хлеб я приносила им из дому, умирая от восторга. Длинные полотнища москитных занавесок над кроватью, свертки с лавандой в пустых ящиках комода, Джованинна в платье англичанки, которое было ей куда как велико. Я зажмуривалась, стоя посреди комнаты, и представляла себе ту девушку, одинокую, напуганную, с торчащим животом, как она стоит у окна, выглядывая на дороге своего соблазнителя. Чужая жизнь, совсем чужая, а в ней Бри в обнимку с Джованинной, как будто у пляжного фотографа снимаются: подбежали к раскрашенному картону, сунули головы в дырки, клац! – и птичка вылетела.

Меня не слишком занимало то, что они делают, когда остаются одни, брат бы мне сам рассказал, если бы я попросила. Зато старуха, обитавшая в соседнем доме, подглядывала за ними, сидя у живой изгороди, разделявшей два сада. Заметив любопытную бабку, я собралась уже бросить в нее шишкой, но подошла поближе, увидела, что она сидит в коляске, и удержалась. Она напомнила мне старика, с которым Бри проводил вечера на катере «Манго фанго», стоявшем на стапелях возле волнолома. Не знаю, о чем они разговаривали, но брат его любил. Мне он всегда казался слегка помешанным, несмотря на складную городскую речь.

Когда брата убили, Джованинна даже не зашла к нам домой, у них к тому времени все было кончено, прошло лет пять, не меньше. Теперь я сама была такой, как Джованинна. Я смотрела в зеркало в прихожей и задыхалась от счастья. У меня только рост подкачал, я уже в школе была самой маленькой, хотя упорно носила туфли на каблуках. Джованинна, кстати, ни на что не сгодилась – поблудила, поблудила, да и вышла замуж, сидит теперь целыми днями на деревенской площади. С ней кончено, горелое мясо, как говорил один монах про ведьму, которую еще только собирались сжечь. А вот со мной еще далеко не кончено, про меня еще ничего не известно.

Бри полагал, что мне надо учиться ресторанному делу, с такой внешностью тебя возьмут в приличное место, говорил он, в Позитано или Анакапри, а там уж ты подберешь себе парня. Но вот беда – я не люблю еду, то есть совсем не люблю. Даже здесь, в отеле, у меня не проходит тошнота от того, что весь первый этаж пропах артишоками и уксусом. Единственное, что я позволяю себе подъесть, когда прихожу вечером на кухню – Секондо всегда раскладывает остатки десерта на огромном подносе, – это черный шоколад. И то, если очень горький.

* * *

Сегодня в отеле пусто, все ушли в деревню на мессу, прихватив по веточке оливы – наломали прямо в роще. Бедное деревце, оказавшееся на границе с парком, стоит теперь голое – наверное, ему каждый раз достается от постояльцев. Мое расследование почти не движется. Оно началось двенадцатого марта, когда я приехала в «Бриатико» со сменной обувью в сумке и с крепким зеленым яблоком, прихваченным из дома на завтрак. В семь утра я стояла за воротами, глядя, как солнце играет в стрельчатых окнах, а в половине восьмого шла по кипарисовой аллее, ведущей к парадному входу. «Бриатико» строил салернский архитектор в двадцатых годах, он прославился на севере и, наверное, обрадовался, когда получил заказ в родных местах. В те времена это был настоящий дворец цвета яичной скорлупы, окруженный парком, море было видно со всех его балконов, а та стена, что выходила на горы, была похожа на шахматную доску, отделанную травертином.

Когда я поняла, что мне придется устроиться сюда на работу, то долго ломала голову, как это сделать. Пока не подвернулась протекция. Я бы все равно проникла в отель, не мытьем, так катаньем, но кто же станет разговаривать с уборщицей или посудомойкой? А мне нужны слова, много слов. Мне нужно составить ясную картину из кучи мутных осколков и бесполезных черепков. О моем брате здесь никто не слышал, его кровь впиталась в землю эвкалиптовой рощи, будто дождевая вода. Зато они могут рассказать про убийство хозяина, которое так и осталось нераскрытым, две этих смерти крепко связаны, иначе и быть не может.

Помню, как я удивилась, когда зашла в холодный мозаичный холл гостиницы и увидела, что все зеркала в нем затянуты черным крепом, хотя вдова уже не носила траура. Я ее видела в церкви в Аннунциате – напудренную, затянутую в шелковое платье и без единой горестной морщинки на лице. Через пару дней мне объяснили, что зеркала в холле занавесила старшая процедурная сестра, а ей никто не смеет перечить. К тому же Пулия – калабрийка, у них траур носят годами, мертвеца держат в открытом гробу и целуют в губы, а на похоронах рыдают и царапают себе лицо.

Пулию я не подозревала ни минуты. Два человека нравились мне в этом отеле с первого дня – она и Садовник. Прозвище, которое дали этому парню, прилипло так, что не отдерешь, хотя ему никак не подходит. Садовник – это кто-то бодрый, коренастый, в брезентовых штанах, под ногтями у него земля, а лицо задубело от солнца. А у пианиста узкое пасмурное лицо и узкое мальчишеское тело.

В гостинице всем дают клички, пианисту сначала другую дали – лондонезе, звучит пренебрежительно, но в наших краях не привечают иностранцев. Потом увидели, что Пулия его полюбила, и дали прозвище получше, по здешним меркам ласковое. Администратор говорит, что на работу его взяли только на сезон, а он зацепился на весь год, хотя зимой музыкант в отеле – это роскошь. Секондо говорит, что парень свою работу делает: от хаоса, что начался в феврале, впору было бы свихнуться, зато по вечерам в ресторане слышно, как внизу кто-то перебирает клавиши.

Мы с Садовником не сразу стали разговаривать, какое-то время он меня вообще не замечал, только здоровался. А потом заметил. Я пришла в библиотеку, чтобы взять книгу на ночь, и наткнулась на него. Он сказал, что почти не спит, смотрит кино в пустующих номерах или заходит в клуб скоротать время до утра. Помню, как мне неловко было, когда я его застала: сидит себе на диване, закинув ноги на стол, книга на коленях, прихлебывает из бутылки, не хотите ли, говорит, глоток хозяйского амароне? Видела бы это библиотекарша, злая, как осиный рой, – она бы его насмерть ужалила.

Это случилось в конце марта, а в апреле он стал говорить мне ты, по утрам мы пили кофе у повара на кухне, два раза встречались в прачечной и один раз гуляли на кладбище. С нами ходила его собака Дамизампа, похожая спереди на хаски, а сбоку на Лабрадора. Садовник сказал, что пес пристал к нему в парке, на границе с оливковой рощей, там в каменной стене есть дыра, и деревенские собаки иногда в нее пробираются. Никто за ним не пришел, так что Зампа получил новое имя и остался. Я не стала говорить Садовнику, что знаю, где он держит собаку. О том, что я случайно разведала его тайное убежище и видела его голым на поляне, я тоже не стала говорить.

Я так ловко разыгрывала простодырую сестричку в голубом халатике, даже походку и речь отработала новые, что даже не знаю, смогу ли теперь вернуться к прежнему облику. Было досадно, что он никогда не узнает меня настоящую, но приходилось быть осторожной и помнить, зачем я здесь.

По субботам, когда у меня бывало дежурство в прачечной, Садовник приходил в подвал, садился на складной стул, так что колени торчали у самого носа, и рассказывал мне сказки. Чистой воды калабрийские байки, особенно те, что про колдунов. Когда он рассказал про Осу Беспокойства, я так смеялась, что утром побежала на кухню пересказывать – и что же? Никто не улыбнулся, кроме Секондо.

Вот мама моя, та с полуслова все понимает: смеется, заливается. Особенно ей понравилась байка про ворона, что ночью у одного грека изо рта вылетал. Это была душа грека, только она не всегда возвращалась вовремя, и грек тогда лежал в кровати и ждал с открытым ртом. Садовник сказал, что написал эту сказку о себе самом, но я только плечами пожала: на мой взгляд, души в нем было столько, что хватило бы на всех здешних обитателей, включая коноплянок и древесных жуков. Только это была другая душа, не итальянская. Затворенная, занавешенная и задвинутая на щеколду.

В начале апреля мне пришлось признать, что я должна видеть его каждый день или хотя бы думать, что увижу. Теперь мне снилось черт знает что – саламандры на раскаленном песке, баклажаны и пурпурные лисы.

Однажды, когда мы сидели в павильоне и курили одну сигарету на двоих, я не выдержала, поцеловала его в губы и погладила по голове. Садовник молча взял мою руку и погладил меня моей же ладонью по волосам – дескать, сосредоточься на себе самой. На следующий день я дежурила в прачечной, ждала вечера и тряслась – мне казалось, что он не придет, что я его напугала. Но он явился, как ни в чем не бывало, сел на плоский тюк с бельем, подобрал ноги на турецкий манер и рассказал мне новую историю. Иногда мне кажется, что ему просто нужен слушатель. Или читатель.

Пулия меня всю дорогу дразнит музыкантовой невестой, но вообще-то мы дружим. Иногда я зову ее Пилия – потому что в нашей деревне тому, кого укусила бешеная муха, обычно говорят che ti piglia? Кого мы не жалуем, так это Ферровекью, хотя, по правде сказать, на старухе вся гостиница держится. Помню несколько дней, когда кастелянша простудилась и осталась дома, какой начался бардак, какое разорение, как будто из трулло главный камень выдернули, и все хлоп! – и осыпалось в одночасье.

Вчера мы решили воспользоваться ветреной погодой и просушить постели. Доктор этого не любит, говорит, что отель не улочка в деревне, завешанная хлопающим бельем, но в тот день его заменял фельдшер Нёки, а тому на все наплевать, были бы шахматы под рукой. Покуда они с поваром разыгрывали неаполитанскую защиту, мы пошли вытряхивать одеяла, я на второй этаж, а Пулия – на третий, к самым беспомощным.

Первой комнатой на этаже был номер Риттера. Он отправился на прогулку, так что в номере никого не было, у нас не разрешают наводить порядок при постояльцах. Я свернула постель в узел, вывесила одеяла на перилах, а потом решила прибраться в шкафу. Горничные на втором этаже по выходным не работали, и мне хотелось сделать Риттеру приятное. Он никогда не кричит на сестер, не хнычет, а среди постояльцев таких раз-два и обчелся. К тому же мне известно, что он экономит на обедах и стирке, готовит себе сам на походной плитке и прячет ее под кровать. Любого другого за такие вольности давно попросили бы вон из гостиницы. Но добряка Риттера все покрывают.

Когда я открыла шкаф, у меня вдруг заныла змеиная отметина, и я насторожилась. Отметина у меня с детства, от змеиного укуса, на левой ягодице, а у отметины дар предвидения: перед несчастьем воспаляется и горит, никакие мази не помогают. Однажды, еще на первом курсе, в Бриндизи, я выпила какой-то дряни на дне рождения у подружки и опомнилась только в салоне тату, где меня уже распластали на вонючей кушетке и начали колоть иголками прямо пониже спины. Девчонки потом сказали, что я жаловалась на свою отметину, и кто-то предложил обвести ее рисунком, чтобы не бросалась в глаза, например морским коньком. Ума не приложу, как этих коньков оказалось два, но больше я крепкого не пью.

Я вычистила пиджаки Риттера бархатной щеткой и взялась за рубашки, чтобы отобрать не слишком свежие для стирки. Рубашки мне понравились, хотя их было всего восемь штук, а для галстуков даже особый ящик обнаружился. Длинный, плоский, обшитый фиолетовой кожей. Я открыла его из любопытства – уж больно хорош. В ящике лежали шелковые галстуки, кашне в турецких огурцах, стопка носовых платков, и в маленьком отделении – четыре стальные гарроты.

Садовник

Люблю смотреть, как в «Бриатико» накрывают на стол. Вечером двадцать легких столиков сдвигают в квадрат посреди столовой, а в середине квадрата ставят что-то вроде горки с цветами – я поначалу даже принял их за настоящие. Старики мало общаются в течение дня, зато за ужином чувствуют себя гостями на частной вечеринке. Прислуга выучена на славу, многие работали здесь еще в прежние времена – при ресторане, за потайной стеной которого крутились колеса рулетки и прохаживались приехавшие с севера шлюхи в золотистых платьях. Жаль, что я этого не застал. Мне нравится плюшевая роскошь казино: в этих краях владельцы притонов, сами того не сознавая, копируют фильмы, которые крутили в довоенных кинотеатрах.

Когда-то я мечтал жить в просторном доме на берегу моря: ветер, лодка, сырой песок и все такое. Жизнь тоже была сырой, ее мякоть заполняла мне рот, от нее ломило зубы и хотелось простых вещей.

Когда я приехал сюда прошлой осенью, синьор Аверичи уже махнул рукой на отель и неделями пропадал в игорных домах, так что управляющий почувствовал себя хозяином, в его щегольской кабинет нельзя было зайти просто так, без записи. Чтобы поговорить с ним, я провел все утро в приемной, служившей раньше ванной комнатой. Я понял это, разглядев два круглых следа от кранов на стене, небрежно закрашенных бронзовой краской.

Все комнаты в этом здании были раньше чем-нибудь еще – это было одной из причин моей внезапной симпатии к отелю «Бриатико». Я ведь и сам был не тем, за кого себя выдавал: я не был безработным пианистом (да я вообще не был пианистом!), не был англичанином, не был человеком, готовым на все, лишь бы поселиться у моря. Однако управляющему, когда он появился, я изобразил совсем другое, делая убедительные южные жесты, и прибавил, что готов работать без контракта, по устному договору.

– Я всегда мечтал пожить в Италии, – сказал я, глядя в небольшие, но яркие и цепкие, глаза тосканца, – безо всяких обязательств и не слишком долго. Поэтому, узнав, что вы ищете музыканта, я так обрадовался, что не стал посылать резюме, а явился сам, волнуясь, что место может ускользнуть.

Вранье. О том, что отель подыскивает пианиста для нового бара, я узнал прошлым вечером, в деревянном павильоне, разделив бутылку дешевого бренди со старшей процедурной сестрой в чепце. Женщину звали Пулией, она явилась в беседку, чтобы выкурить сигарету, и была рада обрести собеседника. Лицо ее в синем свете солнечной лампы я видел смутно, зато крахмальный чепец произвел на меня впечатление: если загнуть ему углы повыше, то тетка сошла бы за викентианку, дочь милосердия. Мое намерение переночевать в павильоне, на жесткой скамье, укрывшись курткой, ничуть ее не удивило. Я пытался оправдаться тем, что пробовал снять в отеле номер, но мне отказали – вероятно, моя мятая одежда и красный рюкзак показались портье сомнительными.

Пулия весело оглядела меня и кивнула:

– Что ж, вид у тебя и вправду потертый, но дело не в этом. Видишь ли, «Бриатико» – это не отель, а богадельня, здесь не сдаются номера на одну ночь. Только на сезон и только пожилым джентльменам. А те времена, о которых ты слышал, давно прошли.

В кармане халата у нее была горсть орехов, пахнущих крепким табаком, и мы закусывали ими, выбрасывая шелуху в заросли крестовника.

– Раньше на этом месте стояла часовня, настоящая, со времен войны с маврами, – сказала Пулия, – но в конце девяностых она сгорела, и прежняя хозяйка оставила пепелище посреди поляны. Во времена казино здесь построили беседку, а в двадцати шагах от нее деревянный шахматный павильон, но в парке сыро, и старики его не жалуют.

Синьора лошадей держала, гостей звала, бывало, полный дом, – добавила Пулия, – а заниматься поместьем ей было лень, такие земли на холме пропадали. Я думала, она все это сыну оставит, но что-то там не сложилось, сын уехал в Колумбию, а потом хозяйка погибла, и все пошло к чертям собачьим. Пиано-бар, – сказала она потом, – был затеей управляющего, тосканец сумел убедить хозяина в том, что белый концертный рояль вернет отелю лоск, сильно поистершийся со времен закрытого со скандалом казино. Рояль на днях как раз привезли, а в подвале поставили столики и лампы. Только с пианистом будет проблема. Я слышала, что тосканец дал объявление в салернскую газету, да только кто поедет в такую глушь работать за медные деньги.

Пулия спохватилась, когда со стороны отеля донесся пронзительный звон: часы над парадным входом сыграли отбой – в богадельне ложились спать в половине десятого. Вчера я долго разглядывал эти часы, когда явился в отель в надежде получить номер. Мозаику в холле я тоже успел рассмотреть, хотя портье и сверлил меня взглядом. Тусклые зеленые рыбы на шафрановом фоне, старая золоченая смальта.

Жаль, что старуха ушла, я бы с ней до утра посидел, люблю таких хмурых с виду женщин с оглушительным раблезианским смехом, который вываливается из них внезапным образом, будто Петрушка из своего кулька. В наших краях они повывелись, а в Италии еще попадаются. Она смеялась будто обкуренная школьница, хотя говорили мы, в сущности, о невеселых вещах – о том, что погода в Италии все хуже с каждым годом, о том, что парк зарастает бурьяном, о том, что в море в этом году полно медуз, а рыбы совсем нет, о том, что летом ей стукнуло шестьдесят, а жить совершенно не на что, и придется, видно, работать до гробовой доски.

Спалось мне тревожно и холодно, в парке ухали совы, а где-то в низине еще и лягушки трещали, будто ножницами по пенопласту, к тому же бренди давало себя знать, и пару раз мне пришлось встать и углубиться в заросли волчьей ягоды. Наутро я почувствовал жажду и спустился по тропинке к ручью. Ручей остался на месте, хотя гладких булыжников было не видать, их поглотила зеленая замша мха, и вода сквозь них сочилась теперь тонкой струйкой, а не падала с грохотом, как раньше.

Раздевшись по пояс и умывшись ледяной подземной водой, я пожевал еловой хвои, забрал в павильоне свой рюкзак и направился к отелю. Мне нужно было выпить кофе – Пулия сказала, что до десяти утра это можно сделать на кухне, – потом побриться где-нибудь, найти управляющего и посмотреть на инструмент.

В рюкзаке у меня была чистая рубашка, мои волосы высохли на утреннем солнце, ветер шумел в елях высоко над моей головой, мелкая галька хрустела под ногами, похмелье отступало, мне было тридцать лет, и я был во всеоружии, оставалось только выйти на главную аллею и показать себя отелю «Бриатико».

Я знал, как все будет: тосканец поведет меня во флигель, где стоит запакованный в пузырчатый пластик «August Foerster» или китайский «Эссекс», станет описывать рукой круги, примется рассказывать, каким гобеленом он обошьет тут стены и что за бобрик постелет на полу. Я стану кивать со знанием дела, он поднимет с пола забытую кем-то из рабочих стамеску и одним точным движением вскроет пластик над клавиатурой, небрежно, будто банку сардин, белая крышка рояля сверкнет в полумраке, пузыри упаковки вздыбятся над нею, лопаясь один за другим; осторожно! – не выдержу я, и тосканец разинет рот и засмеется, гулко, будто бухая сапогами по лестнице.

Я сяду на запачканную краской табуретку и сыграю ему чакону Баха, единственное, что я помню наизусть, господи, я не садился к инструменту двенадцать лет. Разумеется, он найдет ее пресной. Старички станут просить шансон или Пресли, предупредит он меня, поглаживая усы, здесь ведь нет никого моложе семидесяти. Зато сестрички все юные, выращенные на козьем молоке, и все, как одна, родились после падения Берлинской стены, скажет он, но тебя это не касается, парень, на работе мы не блудим.

FLAUTISTA_LIBICO

В библиотеке люди бывают только по вечерам, утром можно прийти туда спокойно, сесть к компьютеру и заняться делом. Вечером старики являются посидеть в кожаных креслах, им разрешают выпить коньяку (коньяк поставят в счет, в «Бриатико» никого не угощают), полистать свежие газеты. Все как в прежней жизни. Кроме сигар.

Иногда я смотрю на них и думаю: зачем они здесь? Деньги у них есть, могли бы жить где угодно, хоть в Боливии, хоть на Мадейре, купить себе дом с патио и курить там сигары сколько душе угодно. Неужели все дело в грязи, в которой их купают тут с утра до вечера? Китайский массаж? Хорошенькие сестры? Можно купить и получше, если выйти в город. Нет, похоже, дело в том, что они наблюдают, как угасают другие. Такие же, как они. И им не так страшно.

Сегодня я весь день спотыкаюсь и путаю слова, потому что ночью не удалось выспаться. Хорошо, что в библиотеке (которую здесь спесиво называют клубом) есть пространство за полками, наподобие чулана, там едва помещаются трехногая софа, груда непонятного тряпья и корзина для бумаг. В интернате капуцинов такое место было бы чудесным избавлением. Стоит нажать на рычаг, и полка с энциклопедией Британика отъедет в сторону (с отвратительным хичкоковским скрипом). Чулан показала мне бабка в то лето, когда мы с матерью видели ее в последний раз (трудно поверить, но мы играли с царственной Стефанией в прятки, и было весело).

Похоже, про это укрытие известно только мне. До всех остальных тайников новый хозяин уже добрался. В том числе, как выяснилось, и до сейфа, где бабка хранила нашу фотографию. Часовня со столбом пыльного света под витражным окном, женщина в светлом платье, священник, ребенок, купель. На обороте фотографии была приклеена марка, маленькая и грязная.

– Это ты в одеяле, – сказала мне бабка, поднося картинку поближе к лампе. – А рядом я. Только моложе. Это день твоих крестин, тебя принесли в часовню Святого Андрея, было много цветов, священник приехал из Греции, а твоя мать все переживала из-за того, что тебя окунули с головой.

Иногда я прихожу в чулан поспать, иногда подумать, в этом здании совершенно невозможно остаться в одиночестве. В тот вечер, когда Аверичи пришел туда с постояльцем, мне как раз удалось заснуть, накрывшись пыльной бархатной шторой. Аверичи и тот, другой старик, явились после полуночи (навеселе, судя по голосам и тяжелому топоту). Полка с книгами была плотно задвинута, но мне было слышно каждое слово. Сначала они говорили спокойно, даже смеялись, но минут через десять беседа напряглась, замедлилась, и мне показалось, что я разбираю ее смысл.

– Ты повел себя как мелкий шулер, – брезгливо сказал старик (его голос был мне знаком – известная в отеле личность). – Я свою часть уговора выполнил, а ты скиксовал.

– Где я должен был тебя искать? – оправдывался Аверичи. – Столько лет ни слуху ни духу. Телеграммы слать до востребования?

– Черта с два ты хотел меня искать. Ты был уверен, что я никогда не узнаю о твоей находке. Но мир игроков гораздо теснее, чем многие думают.

– Да, он довольно тесный, к сожалению, – тихо сказал хозяин. – Я думал, ты сменил имя, а то и вовсе помер.

– Про тебя зато слухи по всей провинции, – фыркнул старик. – В Сан-Венсане про твою козырную ставку уже легенды ходят. Где ты, черт тебя побери, ее выкопал? Мы же тогда обшарили весь дом! Я сам простучал все стены в первом корпусе.

– Плохо ты стучал, – засмеялся арендатор. – Когда строили галерею для зимнего сада, вскрыли стену старухиной спальни, и сейф вылупился оттуда, будто цыпленок из скорлупы. Прямо на руки рабочим.

– Что ж, тебе повезло, но вещь все равно принадлежит мне, договор есть договор, отдавай, что положено, – гудел старик. – Ты ведь получил отель? Вот и будь доволен. Давай ее сюда. Она всегда у тебя с собой, я знаю.

– Не отдам, – сказал вдруг Аверичи совершенно трезвым голосом. – Кое-что изменилось. Теперь это мой талисман, козырная ставка, как ты сам выразился. Открывает кредит почище ключей от «бентли». Отыграюсь и верну тебе деньгами.

Мне вдруг захотелось увидеть лицо того, второго, уж не знаю почему. Приоткрыть дверь и выглянуть было опасно, от сидящего в кресле капитана меня отделяло метра два, не больше (и раскидистая пальма-трахикарпус в горшке). Нет, голос был точно его, Ли Сопры, мне приходилось слышать его раньше, капитан всегда говорит чересчур внятно, будто пытается со сцены докричаться до галерки.

– А если не отыграешься?

– Головой отвечаю, – сказал Аверичи, подумав.

– А на что мне твоя голова? – засмеялся старик – У тебя самого ничего нет, кроме договора об аренде. Отдать землю монахам, такое еще придумать надо было. Старая сука. Надеюсь, ты не слишком переплатил тому бретонцу.

После этих слов настало такое молчание, будто все звуки умерли. Мне страшно хотелось закашляться (так бывает на концерте – стоит пианисту замолкнуть, как все, кто хотел кашлять, принимаются за дело). Пришлось заткнуть себе рот концом шторы.

– Да уж, – сказал наконец Аверичи, – завещание Стефании оказалось плохой новостью. Ладно, договорились. Завтра я вызову нотариуса и перепишу на тебя четверть бизнеса.

– Половину, – быстро сказал старик.

Тут голос Аверичи снизился до шепота, и последнюю часть фразы мне разобрать не удалось. Полагаю, им стоило весь разговор вести шепотом, хозяину ли не знать, что в отеле всегда кто-нибудь да бродит по коридорам. Странно, что ему неизвестно о существовании чулана за полками, еще более странно, что он с такой готовностью уступает капитану четверть своего дела (вернее, моего дела). При этом он говорит ему «ты». Я вот никому не говорю «ты», даже если меня об этом просят.

– Повезло тебе, что успел подписать со старухой аренду, – засмеялся капитан, снова повышая голос. – Представляю, как взбесились монахи, когда узнали, что ничего не могут поменять в «Бриатико». Наверняка уже потирали руки, представляя, как снесут гнездо разврата с лица земли.

– Разврат у тебя в голове, – вяло заметил Аверичи. – У нас работают приличные девочки. Так ты берешь четверть или нет? Я и так слишком щедр, полагаю.

Капитан ничего не ответил, но встал и заходил по комнате. Кто он, черт бы его подрал, такой? Все, что мне было о нем известно, это история про арктические походы, а теперь выясняется, что они с Аверичи подельники, хотя конюх никакого капитана в письме не упоминал. Выходит, они вдвоем убили мою бабку и оставили нас с матерью без гроша. Сидят там, глушат коньяк и торгуются по поводу добычи, дребезжат голосами, как два провинциальных трагика.

– Нет, «Бриатико» мне не нужен, – сказал старик, усевшись теперь уже на стол: было слышно, как скрипнули ножки по паркету. – Сам возись. А мне подай то, что должен. На «Кристис» два года назад похожую вещь продали за четверть миллиона.

– А я предлагаю тебе четверть пакета, для спокойствия твоего рассудка, – холодно ответил Аверичи. – Завтра же подпишем.

– Половину. Налей мне еще коньяку. Есть в этом приюте хоть одна пепельница?

– В отеле не курят, – сказал Аверичи. – Ты эту сигару уже полчаса мусолишь.

– Еще скажи: в моем отеле не курят. – Капитан раздраженно повысил голос. – Здесь тебе ничего не принадлежит. Ты сам знаешь, что твое место в тюрьме. А ты расселся в кожаном кресле и строишь из себя владельца недвижимости.

– Это верно, – сказал Аверичи. – А твое место тогда где?

– Ладно, оставим это, – сказал капитан и закашлялся. Потом они молчали. Минут десять. Мне показалось, что они оба заснули, но тут послышалось звяканье бокалов.

– Пошли на террасу, – сказал Аверичи, – там можно курить. Табак состарил тебя раньше времени, посмотри на себя. Землистый, седой, хромой. Не пора ли бросать?

Старик почему-то засмеялся, дверь хлопнула, и стало тихо.

Петра

Сегодня я ночевала дома, мы с мамой сделали брушетту, открыли вино, и я попыталась рассказать ей о Садовнике. Забавно, что я пишу его прозвище по-разному: то с большой буквы, то с маленькой. Хотела бы я знать, от чего это зависит. Мое подсознание пытается что-то этим сказать? Я знаю, как его зовут, но имя мне не нравится. У нас в деревне так звали дурачка, юродивого, он вечно отирался на площади, строя рожи и шевеля кулаком в штанах.

Прошлым вечером у меня не было никаких процедур, я спустилась в бар, встала у входа, скрестила руки и приготовилась слушать музыку. Заходить туда обслуге не положено, но, если тихонько болтаться вокруг, никто ничего не скажет. Пианист уже сидел на своем вертящемся стуле и притворялся, что листает ноты. Он такой же пианист, как я процедурная медсестра. Этот секрет нас соединяет, зато другой разъединяет: я понятия не имею, кто он и почему он мне врет.

Он протянул руку к лампе, нажал кнопку и на секунду оказался в снопе света, будто под софитами. Лицо посветлело, а волосы вспыхнули соломенной легкой искрой. Я смотрела на него не отрываясь, пока он не отвернул абажур в сторону, и выглядела, наверное, как полная дура. Я могла поклясться, что уже видела его раньше!

Я помнила эту посадку головы, высокие скулы и даже вмятину на подбородке, похожую на след от чернильной ручки. Совершенно ясно, что я не могла его раньше видеть, может, он мне приснился? Он почувствовал мой взгляд и несколько раз повернул голову к дверям, хотя пальцы уверенно бегали по клавишам. Мишель Легран, Les Parapluies de Cherbourg.

Сегодня вечером мама спросила: он что же, из самого Лондона? Не знаю, задумалась я, а разве это важно? Мама пожала плечами и сказала, что в апреле в Траяно приедут английские дети – летний лагерь с изучением итальянского. Ее звали туда подработать, ненадолго, до начала мая. И она согласилась. В прошлом году в лагере неплохо платили, несколько женщин из деревни готовили им пасту и варили компоты в огромном котле. Приезжих будет человек двадцать, живут они в палатках на пляже, в двадцати минутах ходьбы от поместья.

– Может, твой англичанин захочет прийти туда и поговорить с ними на родном языке? – спросила мать. – Он ведь, наверное, скучает. Я бы скучала!

Мама чувствует себя лучше, она вымыла все окна и встретила меня на крыльце с гордой улыбкой; на ней была клетчатая рубашка Бри, которую она надела для уборки. Подходя к дому, я увидела мелькание знакомой ткани сквозь ветки олеандра и вся покрылась гусиной кожей, даже дышать перестала. Все отдала бы за то, чтобы из кустов вышел мой брат.

Раньше мама любила Бри, а меня просто терпела, наверное, я была слишком мелкой и капризной. Когда отец ушел, она приходила к брату и ложилась в его кровать поплакать, а в мою никогда не ложилась. Ему было девять, а мне пять. Потом мама заболела и перестала его любить. Но если я скажу ей, что он умер, она развалится на мелкие кусочки, это точно.

В тот день, когда я нашла у Риттера орудие убийства, заменить меня было некому, пришлось ждать до следующего утра. Я собралась идти в Аннунциату сразу после завтрака, боялась не застать комиссара на месте. Все утро вещи валились у меня из рук, разбился даже флакон с душистой солью – меня смущало то, что придется соврать полицейским, то есть в первый раз в жизни нарушить закон.

Но разве я могу рассказать им, что вчера обнаружила в нашем чулане кредитную карточку убитого Аверичи? Взялась перетряхивать зимние вещи, чтобы убрать их на сезон, засыпав в карманы вишневого табаку, и нашла золотую Визу в кармане пальто, которое мама давно не носила, но и выбросить никак не решалась. Зачем Бри ее оставил, ума не приложу, неужели надеялся подобрать пин-код? Или просто сверкнуть ей небрежно на танцах, потянув за краешек? Какое-то время я стояла в пахнущей сухим луком темноте, прижимая карточку к губам. Бедный мой братик, не смог расстаться с чужим, где-то существующим богатством. Найди этот кусок пластика кто-то другой, он мог бы оказаться прямой уликой, доказательством преступления. Впрочем, брату уже все равно. А я торопиться не стану. Хватит с них гарроты.

Что до карточки, то пора завести себе ящик с уликами, как в полицейском участке, и положить туда номер первый: открытку с дыркой в левом верхнем углу. И номер второй: золотую Визу. Однажды они мне понадобятся.

* * *

Капитана по прозвищу Ли Сопра я увидела только на шестой день работы, он не ходит на процедуры и не делает уколов, а в столовой бывает редко, предпочитая заказывать еду в номер. В тот день он вышел из процедурной, розовый после хамама, швырнул полотенце в корзину и вышел вон, даже не посмотрев на нас с Пулией. Махровый халат был ему велик и доставал до полу, волосы были слишком белыми, как будто он пудрил их тальком, но выглядел капитан, как ни странно, не смешно, а величественно. Прямо как стареющий император с византийской мозаики. Когда он скрылся за дверью хозяйского кабинета, мы с Пулией посмотрели друг на друга со значением и вернулись к своему занятию. Вообще-то, это ее работа – разбирать белье, но я все равно слонялась без дела. К тому же я люблю запах кладовки, там пахнет сушеной петрушкой, цедрой и почему-то камфарой.

Я подошла к шкафу с бельем и заглянула внутрь: туго скрученные полотенца голубели там на дне, словно спины неведомых рыб. Свежих осталось совсем немного, на завтра не хватит – весь день будет идти дождь, а значит, озябшие старички соберутся в хамаме и потребуют внимания.

Кого я ищу в этой богадельне? – думала я, расправляя простыни со следами лечебной грязи. Мужчину с сильными руками, способного стрелять и душить одинаково хорошо. Человека, который скрывает свое прошлое и не хочет быть узнанным. Того, кто хорошо знает деревню и земли «Бриатико». Может, я ищу сына покойной хозяйки? Сколько лет этому человеку? И не его ли battesimo на снимке, присланном мне братом? Тогда это выглядит довольно странно: крестят наследника Диакопи, а народу всего ничего. У нас в деревне на крестинах в церкви не протолкнуться.

Если речь идет о наследнике, то вычислить его возраст довольно просто. На хозяйкиной могильной плите из розового гранита вырезаны цифры: 1932–2001. Породистая лошадка Стефания не могла родить раньше, чем ей исполнилось восемнадцать, значит, мы можем начать года с пятидесятого и закончить семьдесят седьмым. Отсюда следует, что человеку, которого я ищу, может быть самое большее пятьдесят восемь. И самое меньшее тридцать. Таких в отеле раз два и обчелся. Доктор? Нет, его отец и мать живут в Альгеро. Администратор? Тосканец. Вечером надо будет сесть и составить список подходящих людей.

– О чем ты задумалась? – Пулия шлепнула меня по спине.

Корзина с мокрыми простынями была набита доверху, мы подняли ее и поставили на тележку. Эту тележку для белья соорудил нам помощник повара, в прошлой жизни она была инвалидной коляской одного постояльца с третьего этажа. Мы выкатили тележку в коридор и уже собрались уходить, когда в кабинете хозяина раздался смех, громкий, жестяной, как будто в корабельную рынду бьют. Смеялась Бранка, ее ни с кем не спутаешь.

– Ты слышала? – Пулия округлила глаза. – Вот незадача. Пошли скорей отсюда.

– Почему? – Я невольно перешла на шепот.

– Лучше всего не знать таких вещей о вдове. Особенно когда траур еще не прошел.

Ветер внезапно усилился, в кабинете хлопнула створка окна, и за стеной снова засмеялись. Когда отель перестраивали, повсюду снесли добротные стены, а взамен понаставили гипсовых, так что слова Бранки я слышала отчетливо:

– Хорошо, что я не успела ему ответить, век бы не отмылась. Мало меня в феврале изводили! Я это письмо поначалу хотела в полицию снести. А потом решила заплатить. Одним словом, повезло мне.

– Да, повезло тебе, – сказал Ли Сопра скучным голосом. – А парню не повезло. Слушай, давай земельные документы посмотрим. У меня с компьютером что-то случилось, завтра повезу его в Салерно. Заодно в адвокатскую контору зайду.

– Адвокат этот смотрит на меня, будто я чужого хочу. Насторожен, точно куропатка на яйцах. Почему они все терпеть меня не могут?

– Не обращай внимания. Я же сказал, что помогу все уладить. Разве я не все твои дела улаживаю? Или ты недовольна?

– Ладно, хватит подслушивать, – буркнула Пулия за моей спиной. – Отнеси лекарства на третий этаж и проследи, чтобы никто таблетки за щеку не закладывал.

– Неужели у них любовь? – спросила я, чтобы задержать ее еще на минуту.

– В этом отеле все выглядит не так, как есть на самом деле. Такое уж это место. А скоро его продадут, и останусь я на старости лет без работы.

– Кто это в здравом уме купит нашу богадельню?

– Еще как купят, – возмутилась Пулия. – В конце января сюда приезжал нотариус, думаю, что они с Аверичи обсуждали продажу. На три часа заперлись в библиотеке.

– Знаешь, меня учили не верить в совпадения. В январе приезжает нотариус, через две недели хозяина убивают на окраине парка, а теперь капитан разглядывает в его кабинете земельные бумаги. Здесь определенно есть связь.

– Где это тебя учили? – Пулия выпрямилась и хмуро на меня поглядела. – Человек такого полета, как Ли Сопра, не станет связываться с незаконным делом. А совпадение свое ты из пальца высосала! Люди умирают каждый день, потому что Господь создал нас смертными.

Черта с два. Люди умирают, когда кто-то хочет, чтобы они умерли, подумала я, но вслух ничего не сказала. Нет ничего хуже раздосадованной Пулии.

* * *

Выйдя за ворота, я увидела тренера Зеппо, восседавшего на скутере в черных очках, хотя солнце едва пробивалось сквозь тучи. По черным очкам весной сразу видно северянина. Чем южнее провинция, тем реже там видишь людей, скрывающих взгляд. Вторая пара черных очков в отеле принадлежит капитану, но тот, по слухам, испортил себе глаза сиянием арктических льдов. На Зеппо была красная кожаная куртка, одной ногой он упирался в каменную стену, другая стояла на земле, и вся его поза выражала готовность крутануть ручку и что есть духу помчаться по шоссе. Волосы тренера сияли на солнце, будто свежая сосновая стружка.

– Петра, ты куда так рано? – Он помахал мне шлемом. – Хочешь, подвезу до деревни?

Я остановилась и поглядела на него с сомнением. Всем известно, что тренер Зеппо смотрит только на одну женщину в отеле и только с ней разговаривает. Потом я все же кивнула, подошла к нему и устроилась сзади. Ездить без шлема позади водителя мне не привыкать: у Бри тоже был скутер. «Веспа», издали похожая на улитку с рожками. Теперь он стоит за домом и ржавеет, хотя я все сделала как положено: слила бензин и масло, смазала некоторые детали литолом и укрыла его чепраком из куска чертовой кожи.

Мы проехали километров семь, не больше, когда Зеппо затормозил возле кладбища, у северной стены, где расположены ниши с урнами. У ворот растут молодые клены, а дальше, до самой Аннунциаты, тянется мощеная дорога, поросшая колючим барбарисом. Здесь часто назначают свидания, но меня пока никто не приглашал.

– Послушай, Петра. – Зеппо слез со скутера, вид у него был смущенный. – Ты ведь с комиссаром полиции на короткой ноге? Поговори с ним, чтобы с меня сняли подписку о невыезде. Мне к друзьям надо съездить. Я сам хотел пойти, но тебя он послушает, а на меня смотрит косо.

– Но тебя же отпустили, разве нет?

– Отпустили, да только подписку взяли. – Он сел на траву и безнадежно махнул рукой. – Хотя у меня алиби, каких мало: в ночь убийства я был на репетиции, торчал в театральном флигеле, и человек двенадцать подтвердили, что я никуда не отлучался.

– Тогда зачем полиции твоя подписка?

– У комиссара нет ни одной зацепки, вот он и роет там, где уже вдоль и поперек перерыто. Давно пора списать это дело в архив, все равно никого не найдут. Хозяина убили и забрали марку, над которой он так трясся, что не расставался с ней ни на минуту. Тот, кто это сделал, уже далеко отсюда, его и след простыл. – Он достал из кармана подтаявшую конфету и протянул мне: – Любишь карамель?

– Что я тебе, ребенок? – Я села рядом с ним на траву, сняла туфли и вытянула ноги. – Аверичи был богачом, в этом все дело. Был бы это простой парень, полиция давно бы рукой махнула.

– Это точно. – Он закинул конфету в рот. – Когда я в гостиницу устроился, тут все только и говорили про то, как местного конюха подвесили в колыбели. Так вот, его дело вообще никто не расследовал, представь себе. Я в те дни ни одного полицейского в отеле не видел.

Некоторое время мы сидели молча. Я мысленно завязала узелок на носовом платке: у хозяина забрали марку, тренер о ней знал, и наверняка не он один. Значит, мое предположение было верным, дырка на открытке осталась после того, что брат вырезал то, что называл tresoro, сокровищем. Только говоря о нем, он забыл упомянуть, что сокровище краденое.

Зеппо снял куртку, откинулся на кленовый ствол и прикрыл глаза, а я разглядывала его высокую шею, ресницы, похожие на ночных мотыльков, округлые щеки, покрытые светлой пыльцой. И чего все с ума по нему сходят? Потом я зажмурилась и представила, что он берет меня за плечи, валит на траву, задирает юбку и целует липкими от карамели губами. Ну уж нет, увольте.

– Так ты замолвишь словечко комиссару? – спросил он, открыв наконец глаза.

– Теперь это не имеет значения. Я нашла орудие убийства в комнате у Риттера.

– Пистолет? – Он взглянул на меня с интересом.

– Гарроту. Вернее, целых четыре гарроты. Отвезу в полицию, пусть занимаются делом. А то у них вместо улик отпечатки ботинок на грязной поляне.

– Да ведь это донос, Петра. Вот так же кто-то донес на меня после убийства хозяина, и я двое суток просидел взаперти, чуть не задохнулся в этом чулане.

– Может, это был не донос. – Мне стало немного не по себе. – Может, полицейские сами знали про вас с Бранкой. Ты ведь ее любовник. И теперь она богатая вдова.

– Я тогда растерялся как дурак. – Он поднялся на ноги и стал пинать колесо скутера. – Просидел два дня на тюремной похлебке и готов был все что угодно подписать. Слушай, а при чем тут гаррота? Это ведь не имеет отношения к убийству хозяина.

– Зато к убийству конюха имеет. Еще одно дело, закрытое полицией два года назад.

– Вот оно что. – Он надел свои непроницаемые очки. – Так и думал, что тут что-то личное. Чужая смерть редко кого заботит. Выходит, ты родственница этого бретонца?

– Еще чего! Ты же знаешь, что я выросла здесь. У половины деревни такая же фамилия.

– Я всегда думал, что на процедурную сестру ты не слишком похожа, и повадки у тебя городские. Выходит, ты не сестра?

– Сестра, еще какая сестра. Ладно, похлопочу за тебя у комиссара. Обещаю.

– Что ж, спасибо. Знаешь, мне надо ехать, я должен вернуться в отель до обеда. – Он вертел в руках желтый шлем, стараясь на меня не смотреть. – Кто бы ты ни была, женщина, забирайся и держись покрепче.

* * *

Второй день дует сирокко, предвещая бури, зато на рынке появились базилик и дыни, так что повар приготовил граните на десерт. Сегодня за ужином много смеялись. Я проходила мимо ресторана и заглянула в зал: старики веселились, на все лады повторяя имя Починелли, это маленький молодящийся лигуриец, он недавно появился в отеле, пыжится и без конца трещит о своих победах во времена Football Club Vado. Даже не слышала о таком. Пулия говорит, у него в комнате целая груда крахмальных сорочек в коробках. Еще не понял, куда он попал, бедолага. Здесь купание с Петрой – единственное светское событие недели.

Кто-то из постояльцев прикрепил к букету ирисов, стоявшему на чайном столе, фотографию обезьяны с футбольным мячом и внизу подписал: «Починелли, возвращайся в Вадо-Лигурию, твоя жена не осушает слез!»

Починелли сидел хмурый, уставясь в тарелку, и я подумала, что у старости есть одно омерзительное свойство – что бы ты ни сделал громко или, скажем, резко, ты выглядишь дураком. Старики здесь тихие не потому, что им не хочется заорать во всю глотку или хлопнуть дверью, а потому, что на это никто не обратит внимания. Разве что доктору пожалуются, а доктор пропишет успокоительные капли. После семидесяти ты как будто теряешь право на обиду и ярость. От тебя ждут тихого голоса, мелких шажков, подарков на крестины и дурацких открыток с побережья.

Но это здесь, в «Бриатико», а в деревне все по-другому: никто из рыбаков не передает детям лодку, пока еще может держаться на ногах. Здешние старики крепкие и смолистые, будто сосновые сучья. И по девкам бегают до самого смертного дня. Вот взять хотя бы конюха, которого убили два года назад, когда он возвращался с танцев. Ему уж никак не меньше шестидесяти было. Похоже, танцы в наших краях стали опасным занятием, почище ремонта церковной кровли или охоты на китов.

Когда конюха нашли, он висел на старой, узловатой ветке бука, в проволочной люльке, сделанной из сетки для оливок. Говорили, что перед смертью конюх стоял на коленях, уткнувшись головой в землю, во рту у него была сухая трава. Комиссар сам вписал неправду в полицейские бумаги, потому что смерть на коленях позорна для жителя Траяно, даже если он родился на севере.

Я сразу подумала о конюхе, когда увидела возле тела брата обрывок зеленой сетки, ясный и презрительный знак убийцы. На колени ставят, когда казнят, это у нас каждый ребенок знает, сказала я комиссару. Но брата вы сюда не мешайте, его убили совсем иначе. И дело не в том, что он не стоял на коленях, а лежал в корыте с солью. Дело в том, что убийство на рыбном рынке – это вообще ни на что не похоже.

Рыбный рынок – гулкий, чисто выметенный, с синим мозаичным полом – это даже не сердце деревни, это ее лицо. Здесь делают все самое лучшее: покупают еду на ужин, узнают новости, встречают друзей. Это все равно что осквернить двери храма или украсть венок со свежей могилы. У местного человека рука не поднимется.

Хотя что я говорю? Те люди, которых я знала в детстве, уже провалились в болото, в мертвую стоячую воду памяти. Остались только их имена в старой записной книжке моей матери, да только она им больше не звонит.

Записная книжка была не просто тетрадью, где мать записывала адреса и рецепты, она была гроссбухом, заполненным вычислениями тайных и явных расходов, часословом, исчерканным строчками из проповедей отца Эулалио. Там были имена собак, которых мать так и не завела, благоприятные лунные месяцы, даты смерти соседей, зашифрованные прогнозы скачек в Полиньяно и номера лотерейных билетов, да бог знает что там было, выглядело это примерно так:

шампиньоны снести Д (старый лоток)

женщина без тени

бакалея 49 99

не забыть наводнение

сыр три дюжины

разное (индюшка, белье) остаток 18

а также каждый день cm на солн

Я полистала эту книжку только однажды, наткнувшись на нее в кладовой за бутылками с домашним вином, мать заметила это и перепрятала в укромное место. В хорошие дни она вставала до рассвета и принималась колотиться по дому, как будто вдруг понимала, как сильно мы его запустили. Дом выглядел не так уж плохо, если не проходить дальше кухни и столовой. Прошлой весной Бри купил краску для фасада, но так и не собрался его перекрасить, так что банка с надписью «Зеленый лотос» осталась стоять под крыльцом. Зато такого крыльца, как у нас – гранитного, черного, в деревне ни у кого не было, брат сделал его из расколотого мельничного колеса, которое они с другом бог весть откуда приволокли на телеге. Давно это было, я еще в школе училась. Соседка завидовала крыльцу и называла его зловещим надгробием, но я не обращала внимания. Все, что делал Бри, было совершенно, и сам он был совершенством.

Вчера у меня был выходной, и я провела весь день в саду, подравнивая вьющиеся розы на шпалерах: после январских заморозков многие зачахли, обуглились и свисали почерневшими головками вниз. Ножницы мать куда-то спрятала, и мне пришлось работать старыми, изрядно затупившимися, так что к вечеру пальцы у меня были в пузырях и ссадинах.

Садовница из меня никудышняя, и так было всегда, зато я любила смотреть, как мать и брат работают на нашем треугольном клочке земли – прореживают живую изгородь, льют воду из шумной жестяной лейки, подравнивают перголу, ведущую от крыльца к беленому амбару. В этой перголе мы с братом однажды нашли гнездо дрозда, в самой гуще пурпурной резной листвы. Теперь туда так просто не подойдешь: плетеная стена галереи покосилась, виноградные ветки соскользнули, вольно перешли на стену амбара и за несколько лет оплели ее до самой крыши.

Больше всего возни было с трехсотлетним каштаном, подпиравшим крышу перголы с северной стороны. Однажды осенью на него напала каштановая чума, он пожелтел, ослабел и с тех пор так и не оправился. К началу октября плоды не успевали поспеть, но он уже сбрасывал их в траву, и они лежали там, бесполезные, улыбаясь треснувшими ртами.

Когда меня привезли из родильного дома в Черуте, всю в розовых кружевах, брат так расстроился, что решил избавиться от меня, как только родители уйдут из дому. Ему было четыре года, и он уже знал, что итальянских детей находят в дуплах каштановых деревьев. Поэтому он положил меня в глубокое дупло, чтобы Господь забрал меня обратно. И кружева туда же бросил. В дупле я тихо пролежала до самого вечера, пока не вернулись родители. Мама говорит, что я не плакала, когда меня доставали. Наверное, дерево меня успокоило своими скрипами и шорохами. Может, поэтому я так люблю каштаны: смуглые орехи, заносчивые пирамидки цветков и особенно скорлупу, на вид пушистую, а на ощупь колючую. Точь-в-точь как волосы моего брата, пегие и топорщившиеся во все стороны. Никакая расческа их не брала. Кончилось тем, что он сбрил их начисто в день своего семнадцатилетия.

Воскресные письма к падре Эулалио, март, 2008

Весь вечер мне не давало покоя дело об убийстве и больное колено. Я виделся с наследником в субботу, когда приезжал в «Бриатико» на массаж, мы пошли пропустить по стакану в новый бар, который теперь устроен в подвальном этаже. Половину бара занимает рояль, поэтому там тесновато, но меня угощают приличным вином, не опивками для стариков. Я спросил Диакопи, ходит ли он к моей китаяночке, но он только плечами пожал – какие тут китаяночки, когда у тебя вся морда в землистом гриме! Передо мной ему выделываться незачем, он знает, что я знаю, что он знает, что я знаю. Ну и дурак, что не ходит: у китаянки атласные маленькие пятки. Когда она топчется по моей спине, мне кажется, она осторожно передвигается на руках.

Есть еще одна вещь, которая не укладывается в мое понимание. Как этот парень собирается выкручиваться с долгами? Я его так прямо и спросил: намерен ли ты расплатиться с кредиторами, которые уже искали тебя на побережье и вернутся еще не раз? Он сказал, что все скоро уладится, и спорить я не стал – он трещит, как перечная мельница, и мелет очень мелко, не подкопаешься.

– Ты ведь надеялся, что мать оставит тебе холм, верно? – спросил я его, просто чтобы уязвить.

Я знаю, что завещание Стефании состояло из двенадцати слов. Я сам его заверял вместе с ее доктором. Старуха вызвала нас в поместье осенью девяносто девятого, прошло всего несколько месяцев после пожара, и ее мучили плохие предчувствия. Однако выглядела матрона совсем неплохо, хотя конюх потом утверждал, что ее ветром сдувало с лошади и глаза у нее заплыли гноем, как у больной собаки. Я был тогда всего лишь сержантом, но она попросила приехать именно меня, а не тогдашнего комиссара Фольи. Это потому, что я знаю несколько греческих слов и всегда приветствовал ее как положено: калимэра или калиспэра.

– Поганый холм мне и даром не нужен! – спокойно ответил Диакопи. – В ближайшие дни я получу деньги и расплачусь с кредиторами. Вам не придется за меня краснеть перед уважаемыми людьми.

Что ж, посмотрим. Его счастье, что я не хочу лишней стрельбы на своей территории, а то дал бы знать кому надо: вранье – враньем, но что-то за всем этим кроется.

Он заявился в наши края в январе, живет тихо, из богадельни никуда не выходит, по приезде выказал свое уважение, прислав мне ящик монтепульчано, это сицилийская манера, так поступал один мой знакомый из Пиетры, он еще говорил, что вино сближает головы. Не знаю, стал бы он присылать мне что-либо, не узнай я его в первый же день, но я узнал, и он решил сблизить головы и прислал вино, не прошло и недели. Вино я уже пробовал, не самое плохое, однако то, что я его принял, не означает, что я позволю делать из себя шута горохового.

Маркус. Воскресенье

– Эй, ты заснул там, парень? – осведомился кто-то за дверью. Маркус посмотрел на часы и понял, что провел в комнате минут сорок, не меньше. Похоже, полицейские о нем забыли, а теперь, когда вернулся начальник, вспомнили и забеспокоились.

Ладно, хватит валять дурака. Ясно, что архивная папка давно пошла в бумажную гильотину, а после, в один из холодных вечеров, в полицейскую буржуйку. Надо выручать свои права, машину и возвращаться в мотель. Завтра он выспится, заправит «форд» бензином и отправится в Салерно, а потом повернет на север, в Рим.

– Слышишь, – сказали за дверью, – ты зачем там закрылся? Тебя ждет помощник комиссара, а с ним и патрульный, злой как черт. Пришло время платить.

Дежурный фыркнул и постучал в дверь кулаком для верности. Маркус выбросил бумагу из мокасинов, обулся, пригладил волосы и вышел вон. Эта история обойдется мне в полсотни штрафа, думал он, идя по коридору вслед за карабинером, а досье Аверичи я так и не нашел. Глупо было надеяться на везение. Дневник убийцы, который Петра считала его собственным дневником, так и останется непрочитанным, а писательское любопытство – неутоленным.

Допустим, сидел я там все же не зря, дело того стоило. Холмы из пыльных папок в полицейском чулане, дежурный, изъясняющийся знаками, будто глухонемой, старые преступления, которые годятся только на растопку, – отличный эпизод, я использую это в книге. Если возьмусь ее писать. А я возьмусь?

Помощник комиссара оказался сухопарым брюнетом по имени Аттилио, как две капли воды похожим на самого комиссара. Волосы у него были замаслены и расчесаны на пробор, рот был такой же темный, обведенный трехдневной щетиной, а нос – такой же крупный, с высоко вырезанными ноздрями. Маркус даже подумал, что они братья, но через несколько минут понял, что помощник в два раза моложе и злее. Подчиненные называли его ispettore, хотя для деревенского констебля такое звание звучало слишком лестно. Не предложив посетителю зайти в кабинет, он остановился в дверях и принялся выговаривать Маркусу за сопротивление представителю власти. В кабинете маячил довольный сержант с чашкой кофе в руках.

– Штраф заплатишь наличными, – сказал помощник, – по решению муниципалитета все штрафы идут на восстановление архитектурных памятников. Чеков мы не принимаем, там в коридоре стоит копилка, положи туда четыре десятки и отправляйся восвояси.

– У меня есть вопрос, – вмешался Джузеппино, – почему он целый час проторчал в нашем архиве? Дежурный говорит, что еле вытащил его оттуда. Разве это не странно? Может, лучше дождаться шефа?

– Что вы делали в архиве? – Помощник нахмурился, и стало заметно, что от носа ко рту у него тянутся две глубокие складки, будто трещины в глиняной маске.

– Чистой воды любопытство. – Маркус сунул руки в карманы и постарался принять беззаботный вид. – Дело в том, что я писатель, пишу детективы, всегда в поисках сюжета, знаете ли. Не мог упустить случай, когда забрел случайно в вашу кладовку, вот и полистал немного старые дела.

– Писатель? – Помощник повертел права, поданные ему сержантом. – Кто угодно может назваться писателем. Это не дает вам права разгуливать по служебным комнатам и копаться в архиве. И ездить с просроченными правами.

– Вы совершенно правы. Сказать по чести, мне нужен материал для романа, и если бы мне разрешили почитать одно старое дело, это могло бы помочь.

– Уголовное дело? – Аттилио недовольно наморщил лоб. – Вы что, журналист?

– Говорю же вам, я писатель. Мою книгу перевели на итальянский. Если хотите, могу оставить вам одну в подарок. Правда, на обложке другое имя, но это мой псевдоним.

Ненавижу эту плоскую улыбку, подумал он, роясь в своей сумке, она всегда появляется, когда кто-то наступает мне на ногу или грубо толкает в автобусе. Помощник нехотя взял книгу, повертел ее в руках и положил в ящик комиссарского стола. Потом он сел за стол, запустил руки в волосы и молча уставился в бумаги, не обращая внимания на оставшихся в коридоре.

– Штраф, – сказал сержант, легонько подталкивая задержанного в спину.

Маркус достал из портмоне две двадцатки и направился к копилке, стоящей на деревянном возвышении возле конторки дежурного. Копилка напоминала почтовый ящик, но щель была такой широкой, что туда прошла бы целая пачка банкнот, а на жестяном фасаде кто-то наклеил старую фотографию, изображавшую группу людей, теснящихся в полумраке. Наклонившись, Маркус различил священника с ребенком возле купели, свет на них падал сверху, из круглого витражного окна.

– Часовня? – Он не заметил, что произнес это вслух, и дежурный милостиво кивнул:

– Она самая. Святого Андрея, нашего покровителя. Деньги пойдут на ее реставрацию.

– Разве в здешних часовнях совершают обряды? – Маркус опустил деньги в прорезь.

– Всякое бывает. – Дежурный потерял к нему интерес, повернулся к радиоприемнику, стоявшему на конторке, и принялся крутить колесико.

Вот ведь деревня, думал Маркус, наблюдая за Аттилио, углубившимся в свои бумаги. Когда я в последний раз видел радиоприемник? Тут, наверное, один компьютер на все отделение, да и тот пентиум две тысячи первого года с винтом на шесть гигов. Нет, он нарочно тянет, этот деревенский царек, я его чем-то раздражаю.

Нетерпение заставило его ходить взад и вперед по коридору, вдыхая свежую краску. Больше всего ему хотелось отвинтить пробку у фляжки с граппой, лежавшей во внутреннем кармане куртки. В этой куртке цвета охры, купленной лет восемь назад в ноттингемском магазине для охотников, помещалась масса полезных вещей, у нее был даже карман для дичи на спине, в котором Маркус хранил блокнот для записей.

Наконец Аттилио закончил с бумагами, достал права и начал их разглядывать. Потом он принялся чесать затылок, запутываясь рукой в зарослях черной проволоки, полной сердитого электричества. Потом он встал, потянулся, смахнул все, что было на столе, в верхний ящик, вышел из кабинета и запер дверь на ключ. Проходя мимо Маркуса, помощник похлопал его по плечу:

– Ничем не могу помочь, синьор писатель. Правонарушение такого рода должен рассмотреть комиссар полиции, а я только помощник. Придется вам вернуться сюда в понедельник, после Пасхи. А машина пока у нас постоит. И права у нас побудут.

Наверное, парень рассчитывал на больший эффект, подумал Маркус, выходя на маленькую площадь, посреди которой стоял Антоний Падуанский, высеченный из розового камня. Думал, что я начну умолять или скандалить. Или совать в пасть его копилки бумажки одну за другой. Понедельник так понедельник. Маркус свернул на набережную, завешанную мокрыми, просвеченными солнцем неводами, на пристани стрекотала сварка и суетились два знакомых старика в резиновых сапогах. Старый катер стоял на стапелях, задрав нос, сизая ржавчина осыпалась с него чешуйками, будто разваленная копьем кольчуга.

Этот надутый tenente не знает, что я никуда не тороплюсь. Маркус помахал старикам, достал фляжку и отвинтил пробку. Ему и в голову не придет, зачем я сюда приехал.

* * *

Двадцать первое мая девяносто девятого года. Он помнил этот день во всех подробностях, минуту за минутой. На уступ, с которого деревенские крыши казались красными, рассыпанными в траве бусинами, их привела длинная тропа через пастбище. Тропа была пологой и огибала холм многократно, они даже не успели осознать, что забрались так высоко, пока не достигли вершины холма и не увидели море на все три стороны света. Там, в тени старой каменной овчарни, они сняли одежду и повалились на траву.

Маркус страшно хотел пить и ругал себя за то, что не взял фляжки, губы у него пересохли, в горле першило. Паола села в траве, провела рукой по своей груди и сказала, что читала у одного японца про женщину, которая дала любовнику-воину напиться своего молока – просто раздвинула складки кимоно, вытащила грудь и поднесла ее, будто пиалу. Маркус сказал, что, даже будь у нее молоко, он не стал бы его пить, потому что не хочет узнать ее вкус – а вдруг он отвратительный, и как прикажешь с этим жить? Она засмеялась и легла на него. Крыши у овчарни не было, стены крошились сухой известкой, зато внутри выросло разлапистое кленовое деревце, укрывшее их от солнца.

Хозяйки поместья не оказалось дома, и, постояв немного у ворот, пререкаясь со сторожем, они решили обогнуть здание и проникнуть в сад с той стороны, где стена примыкала к невысокой скале, на которую взобраться было не так уж трудно, хотя заросли терновника вокруг ее подножия на первый взгляд казались непроходимыми. Строители сложили стену из местного туфа – триста лет назад, не меньше, сказала Паола, таскавшая в своем рюкзаке альбом «Замки Южной Италии» и «Тайну соборов» Фулканелли. Изодрав руки и колени, они все же добрались до вершины и поглядели вниз, в заброшенный, голубоватый от можжевеловой хвои сад, откуда веяло прохладой, как будто из колодца.

– Смотри, там венгерская сирень! – Паола показала пальцем на аллею, ведущую, наверное, к дому. – Все подобрано в серебристых тонах, чтобы сад лежал в глубокой тени. Садовник здесь был на славу, только, похоже, давно уволился.

Паола всегда узнавала растения, о которых Маркус вообще никогда не слышал, так что он не удивился. Она рассказывала ему, что в детстве рисовала только цветы: тщательно, лепесток за лепестком, переносила их со страниц Энциклопедии флоры, занимавшей в родительском доме половину кабинетной стены. Над столом у Маркуса и теперь висел такой рисунок: побег папоротника с чешуйчатыми листьями, нарисованный почему-то коричневым карандашом.

Карандаши и в тот день были у нее в рюкзаке, карандаши и тяжелый блокнот с деревяшкой в обложке, хотя Маркус и просил оставить их в палатке, а взять лучше местного вина, купить на рынке овечьего сыра и подыскать хорошее место для пикника. Но сбить эту женщину с толку ему никогда не удавалось. Она ехала сюда, чтобы нарисовать часовню, весело сказала Паола, и она ее нарисует. Даже если придется вторгнуться в чужие владения. Даже если он ее возненавидит. Даже если часовня заросла лебедой до самой крыши.

Часовня была заперта на амбарный замок. Поляну вокруг нее недавно приводили в порядок, подстриженная трава кололась, но Паола так и не надела теннисные тапки, сброшенные, когда они спускались со стены в сад. Босиком, сказала она, удобнее делать всякие незаконные вещи.

Она несла тапки в руке, обмотав шнурки вокруг запястья, осторожно ступая по теплым камням дорожки, усыпанным хвоей.

– Вот и место для пикника, – сказал Маркус, оглядевшись. – Хозяев нет дома, солнце в зените, и обещанного дождя не будет. А выпивку мы купить забыли.

– Я знала, что она будет чудо как хороша. В книге так и написано: в глубине парка, белея алебастром, притаилась истинная жемчужина резиденции «Бриатико».

– Белея алебастром, – передразнил ее Маркус, сбрасывая рюкзак, – да он был графоманом, этот автор фолианта. Я здесь вижу только дерево, изъеденное жучком, черепицу и ржавые дверные петли. Что до алебастра, то его кот наплакал.

– Не все же умеют подбирать слова. – Паола села рядом и принялась доставать карандаши, раскладывая их на земле, как бродячий лекарь свои снадобья. – Как жаль, что ее держат под замком, я так надеялась увидеть статую апостола.

– Похоже, здесь работают реставраторы, – сказал Маркус, обойдя часовню вокруг и вернувшись на поляну. – Они ее и закрывают, чтобы оставлять здесь инструмент. Я заглянул в окно с той стороны, где кусок витража заменен простым стеклышком.

– А кафедру видел? У стены должна быть маленькая кафедра с фигурой мученика, сделанной деревенским резчиком. У него в руках сеть, полная рыбы, и в этом вся прелесть, ведь обычно святого Андрея изображают с крестом.

– У стены я видел обычный верстак, а вокруг только банки с краской и груды опилок. Может, это твой мученик стоит посреди часовни, накрытый холстиной?

– Что ж, не слишком-то мне повезло. – Она достала карандаш и открыла блокнот, пристроив обложку на коленях. – А тут еще солнце в глаза, и все сливается в черную гущу. Придется подождать, пока свет поменяется.

– А ты посвисти погромче, и придут облака. – Маркус погладил ее по голове, уже склоненной над блокнотом. – У меня в горле пересохло, так что я прогуляюсь, пожалуй, вниз и выпью в деревне холодного вина.

– Ладно, иди. – Паола пожала плечами, карандаш в ее пальцах тихо двигался вверх и вниз, не отрывая грифеля от бумаги. – Через стену лазить не нужно, выходи через главные ворота. Раз ты выходишь отсюда, сторож тебе и слова не скажет.

– Думаешь, он нас уже забыл и примет меня за приличного человека?

Она фыркнула, отложила блокнот и наконец повернулась к нему лицом:

– Это не важно. Итальянцы так устроены – раз ты уже побывал внутри, какой смысл с тобой объясняться или спорить? У него же горло пересохнет.

Он так и сделал: свернул от часовни на главную аллею, миновал двух облупившихся львов у подножия парадной лестницы, немного постоял на аллее, разглядывая балюстраду дворца и легкие башенки с люкарнами. Потом с важным видом, не оглядываясь, он прошел мимо сторожа, наугад свернул с дороги в оливковую рощу и спустился с холма к морю, стараясь держаться прямо на север, но все же заблудился и вышел не к рыночной площади, а прямо на кладбище.

На дорогу у него ушло не больше часа – новая тропа оказалась вдвое короче, чем утренняя, – так что, входя в деревню, он предвкушал, как, вернувшись за Паолой, проведет ее разведанным путем и как она удивится и поднимет к нему свое смуглое лицо с широко расставленными серыми глазами.

– Надо же, – скажет она, – каким коротким мне показался обратный путь.

Садовник

«Бриатико» прекрасен, но в нем не с кем поговорить. Обслугу по большей части набирают в окрестных деревнях, народец молчаливый, коренастый и себе на уме. Другое дело Петра, процедурная сестра, эта готова слушать меня когда и где угодно, правда, здесь ее гоняют в хвост и в гриву, потому что новенькая. Вчера я рассказывал ей сказку про Осу Беспокойства, и на том месте, где бездомная оса залетела в рот любопытной соседке, она улыбнулась.

Маленькая Петра так редко улыбается, будто рот у нее запекся сургучом. Мне нравится ее лицо, слишком светлое для южанки, у большинства местных женщин кожа цвета сигарного листа. Еще мне нравится ее нездешний говор – апулийский? – завидую этим протяжным гласным и согласным, вибрирующим, будто папиросная бумага на гребенке. В отеле есть еще библиотекарша Вирга, но с ней нам разговаривать не о чем, это я знаю с тех пор, как мы ездили на утренник в детский санаторий. За щекой у нее катается холодный кислый пузырек недосказанности. А может, я просто недолюбливаю женщин, которые выше меня ростом.

В последний день февраля мы забили гостиничную машину подарками и сластями, забрали скучающего тренера с корта и отправились на север, в Венцано. Нас поселили на первом этаже, вместе с детьми, и всю ночь я слушал, как за стеной плакал ребенок. Утром мы с Виргой читали по очереди часа полтора, библиотекарша привезла Андерсена, а я взял свои «Истории города Ноли». Дети шуршали конфетами и с надеждой поглядывали на тренера, мирно дремавшего в углу, прислонившись к шведской стенке. Утром я встал в половине восьмого, чтобы прогуляться по парку, и застал его вылезающим из окна коттеджа, где жили врачи. Он приветствовал меня улыбкой шаловливого путто и пошел к своей комнате босиком, неся белые холщовые туфли в руке.

Выспавшись под наше монотонное чтение, Зеппо принес из машины огромный красный мяч и оказался так хорош и ловок с детьми, что про нас с библиотекаршей тотчас забыли. Мы пошли на санаторную кухню попросить по чашке кофе, и, усевшись напротив Вирги, я понял, что впервые смотрю ей прямо в лицо. Лицо было слишком белым, как у всех рыжих девчонок, веснушки проступали на скулах и на покатом лбу. Что я вообще о ней знаю? Что у нее едва заметный шрам на шее и невидимая хлесткая пружина внутри, такие пружины бывают у всех бывших цирковых, даже у стариков и толстяков. Пружину я чувствую, когда стою близко к ней, а шрам заметил сегодня в первый раз. Вирга – хорошее имя для старой девы. Или для начинающей ведьмы.

– Эти сказки… вы их сами написали? – спросила Вирга как будто с сомнением. – Довольно примитивно, надо заметить. И совсем не похоже на итальянский фольклор. В первый раз вижу английского пианиста, который сочиняет истории про лигурийцев.

При чем тут фольклор? Стоило послать библиотекаршу подальше вместе с ее мнением, однако ссориться с ней неохота: единственный доступный компьютер в этом доме духов находится в полном ее распоряжении. Разозлится и поменяет пароль, плакали тогда мои утренние экзерсисы. Придется царапать карандашом на гостиничной бумаге для писем.

FLAUTISTA_LIBICO

Сомневаться нечего, мое наследство было украдено. Будь у меня чуть побольше ума, можно было догадаться об этом раньше (в письме конюха был ясный намек на то, что Аверичи живет не по средствам, а в последнее время и вовсе пошел вразнос). Ясно же, что Лидио звал мою мать приехать, чтобы вместе с ней придумать, как отобрать у канальи то, что он обнаружил в стене бабкиной спальни. Наверное, ему казалось, что одним своим появлением мать заставит хозяина задрожать, пасть на колени и во всем повиниться. Черта с два, он бы и разговаривать с ней не стал.

Кто она вообще такая? Бывшая невестка мертвой Стефании, которую даже в последней воле не упомянули, жалкая английская вошь, живущая в трущобах со своим бастардом. Конюх помнил ее крепкой девицей, краснощекой блондинкой из северного графства, умеющей обращаться с лошадьми. Они небось катались вместе по парковым аллеям, то и дело пускаясь во весь опор. Посмотрел бы он на мать, когда она плакала (скорчившись на кухонном полу, будто зародыш) оттого, что бутылка с аквавитом разбилась, выскользнув у нее из рук. Или когда лежала на своем засаленном диване, натянув одеяло до глаз, и дрожала от лихорадки (или лихоманки, не знаю, что там с ней бывало, знаю, что ходила она под себя, а мне приходилось то и дело мыть диван жидкостью для посуды). Явись такое чучело к воротам «Бриатико», сторож вышел бы из сторожки, поигрывая суковатой палкой, и сказал бы, что здесь не подают.

В детстве мне нравился этот сторож, особенно когда он смеялся: у него был черный обугленный рот с неожиданным всплеском золота внутри.

Мысль о том, что Аверичи надо убить, возникла у меня не сразу. Вернее, поначалу у меня вообще не было никаких мыслей. «Бриатико» меня заворожил. Две недели прошли в прогулках по коридорам после отбоя, разговаривать с людьми мне не слишком хотелось. Меня не оставляло ощущение, что они все – мои гости. Только незваные.

Потом в голове стали мелькать кусочки пазла: нож? удавка? Отравить в столовой за ужином? Подсыпать ему порошок из побегов лианы, Dahlstedtia pinnata, или подлить в молоко сок ассаку – отраду индейских рыбаков? Чем Аверичи не рыба – он задохнется, замечется и выпрыгнет из воды. А потом всплывет брюхом вверх.

Нет, в отравителях есть что-то жалкое. К тому же их всегда разоблачают. Аверичи должен не просто умереть – он должен вернуть то, что украл. Этого не сможет сделать человек, захлебывающийся пеной от цикуты или, скажем, ослепший от аконита. Аверичи должен испугаться, сделать, что велят, а потом умереть.

Значит, пистолет. Утром или вечером? Спозаранку? После того, как погасят свет?

Прожив в «Бриатико» две или три недели, человек становится пленником особого ритма. Завтрак начинается слишком рано, после обеда нельзя шуметь, после десяти – вообще отбой. Свет в коридорах горит только блеклый, красноватый, как в борделе. Только там темнота скрывает засаленные занавески, а здесь все чистое, голубое с золотом, двенадцать человек одних горничных. Может, поэтому мне не хотелось убивать Аверичи в отеле, отмывать кровищу пришлось бы Пулии или кому-то вроде нее, а как убить без крови?

Пистолет мне продали на блошином рынке в Венцано, парень честно предупредил, что выстрелить из него удастся раза два, не больше. Значит, жертву нужно выманить подальше от отеля (скажем, в дальний конец парка, к павильону). Но как? Еще мне нужна была возможность выстрелить в упор. И потом, куда стрелять, чтобы не повредить марку? В каком кармане он ее носит? И в каком виде? Пришлось хорошенько порыться в Сети, почитать филателистические форумы и прочее. Там говорилось, что никто в здравом уме не станет отклеивать марку с бумаги, если есть возможность этого не делать. Значит, владелец держит ее в бумажнике или в блокноте, в чем-то плоском, размером не меньше открытки.

Мне могло не хватить решимости, и это меня беспокоило. Но сомнения не успели растворить мою ярость: все произошло раньше, чем предполагалось по плану. Поздним вечером, увидев с верхней террасы одинокую жертву, направляющуюся в парк, убийца не мог упустить такой дивный случай (отличное начало для дешевого триллера). Пробираясь по аллее с пистолетом, заткнутым сзади за ремень джинсов, убийца испытывал беспокойство. Убийца не любит делать серьезные вещи впопыхах. Но случай упускать было жалко, тем более что темнота сгустилась прямо на глазах, как будто выключатель повернули.

Решимость вернулась ко мне, как только Аверичи поднялся со скамьи, белея в полумраке своей рубашкой-сафари с нагрудными карманами, развел руками и удивленно засмеялся. Мне сразу стало ясно, где у него бумажник, оставалось только нажать на курок. Потом все пошло не так, но теперь уж ничего не поделаешь.

Петра

Комиссара я отыскала в траянской бильярдной. Это единственная бильярдная на четыре деревни, и там всегда полно народу, хотя сукно на столах вытерлось почти до дыр. Зато там подают вино с самого утра, а возле бара можно курить и читать свежие газеты. Когда я вошла в подвал, освещенный двумя тусклыми лампами, комиссар как раз отошел от борта, уступая место своему партнеру, сержанту, с которым он приезжал забирать тело моего брата. У этого сержанта кривые ноги и плоский затылок, что говорит о жадности и себялюбии. Из него выйдет отличный старшина карабинеров. Увидев меня, комиссар досадливо поморщился:

– Чего ты хочешь? У меня обед до четырех, приходи потом в участок.

– Я нашла орудие убийства.

– Неужели? – усмехнулся сержант. – Давай его сюда, я добавлю его в нашу коллекцию.

– Взгляните вот на это. – Я старалась говорить спокойно, хотя мне хотелось кричать. Не доставая гарроту из платка, я положила ее на зеленое сукно рядом с шаром, остановившимся у самой лузы.

– Похоже на гарроту. – Комиссар не выглядел удивленным. – Девочка принесла нам не пистолет, слава святой Катерине. Она принесла какую-то штуку и сейчас скажет, что это та самая штука, которой попортили горло ее брату.

– Разумеется, та самая. – Я почувствовала, что ноги слабеют, и прислонилась к барной стойке. – Я нашла это у Риттера, постояльца отеля.

– Разве обыск постояльцев входит в твои обязанности? – Комиссар поглядел на меня, насупившись. – И почему ты привезла это сюда, а не вызвала полицию в отель?

– Потому, что не хочу поднимать шум в «Бриатико». Там и без того неспокойно.

– Допустим, это гаррота, хотя и очень странная. – Сержант слегка покачивался на своих кривых ногах. – И как ты теперь докажешь, что улика принадлежит именно ему?

– Да у него их целая пачка, – выдохнула я.

Вентилятор, стоявший на стойке бара, гнал сигаретную горечь прямо мне в лицо. Почему они не берут гарроту в руки, думала я, почему мы не едем в участок, чтобы приобщить ее к уликам? Почему эти двое стоят здесь в своих перепачканных мелом черных рубашках и смотрят на меня как на остолопку? Теперь, когда я записываю это в дневник, я вижу, что и впрямь выглядела глупо. Но в тот день злость душила меня почище гарроты.

Мы все же поехали в участок, и по дороге комиссар отчитывал меня за назойливость, а сержант невозмутимо крутил руль. Приехав, мы вошли в кабинет, мою находку положили на стол, а комиссар взялся за телефон и долго добивался у нашего портье, чтобы тот соединил его с администратором. Я представила, как взъерошенный Витторио чертыхается и торопливо втыкает проводочки в нужные гнезда.

Администратора не нашли, номер его личного телефона я вспомнить не смогла, тем временем Витторио поймал проходящего мимо пианиста и попросил его подойти. О боже, только не пианист, подумала я, а вслух сказала:

– Такие вещи не делаются без соблюдения формальностей. Вы должны были поехать туда с сержантом, изъять улики и приобщить их к делу. А вы звоните портье, как будто речь идет о домашнем розыгрыше.

Комиссар отмахнулся и заговорил сердитым голосом:

– Вы кто? Музыкальный работник? Сойдете и вы. У полиции есть вопрос, касающийся безопасности отеля. Где сейчас ваш постоялец по имени Риттер? Передайте администрации, что мы хотим с ним поговорить. А еще лучше, позовите его к телефону, я подожду.

На том конце трубки что-то удивленно спросили, и комиссар ответил:

– Нет, это срочно. У нас появились новые показания по делу. Что это за железки, похожие на гарроты без ручек, оказались в личных вещах упомянутого синьора?

Было слышно, как в отеле брякнула положенная на стойку трубка, мне показалось, что я различила знакомые голоса, а потом на том конце быстро заговорили и, кажется, даже засмеялись. Не то чтобы я услышала смех, просто лоб у комиссара разгладился, он фыркнул, дослушал до конца, положил трубку и обернулся ко мне:

– Проверять не пришлось, мы сразу получили ответ. Так и быть, я прощу тебе испорченную сиесту. И не появляйся здесь, пока тебе в голову не придет что-нибудь более убедительное.

– Что он вам сказал?

– На вот возьми, – он взял гарроту двумя пальцами и протянул ее мне, – верни ее хозяину. Платок я оставляю в качестве штрафа. У Джузеппино вечно не хватает чистого платка в кармане. Верно, сержант?

– Что такого веселого он вам сказал? – Я убрала руки за спину. – И вообще, почему вы верите объяснению пианиста? И с какой стати объяснение было у него наготове?

– Потому что это его железки. – Комиссар опустил улику в карман моего платья. – Он попросил Риттера купить их в городе, потому что сам не выберется туда до воскресенья. Позавчера он дал ему тридцать монет, а Риттер привез заказ из магазина, но еще не успел передать.

– Из магазина?

– Из магазина Сталоцци возле рынка, он торгует старыми роялями и всякой прилагающейся к ним дребеденью. Это рояльные струны, девочка. Новенькие рояльные струны. На них играют музыку. Отправляйся работать и не шарь больше по чужим ящикам. Посади ее на автобус, Джузеппино.

* * *

– «Бриатико» должен быть разрушен! – сказал Садовник, когда, забежав к нему утром, я упомянула о новых слухах. – Его продадут, снесут, и больше никто не увидит чудовищной стеклянной змеи, порожденной сном разума.

– Я думала, вам здесь нравится. – Я поставила поднос на его трехногий письменный стол: – Выпейте чаю, я стащила в кухне два свежих эклера и варенье.

– Единственное, что мне здесь нравилось, это тишина, – сказал он мрачно. – Этот тосканец собирается сдавать западное крыло туристам и непременно разведет здесь бардак. Реальность рушится не из-за времени или пожара, а из-за древоточцев. Так вот, тосканец и есть настоящий древоточец реальности. Это у него на лице написано.

– Стыдно признаться, я ни разу не посмотрела ему в лицо. Я здесь вообще никому не смотрю в лицо, только старикам, когда разношу таблетки, – чтобы они не выплевывали, а глотали, как положено.

– Во-первых, ты смотришь в мое лицо! Во-вторых, вовсе не стыдно. Мы вообще не замечаем людей, а если замечаем, то подгоняем их к своей жизни, как подгоняют раму для старого зеркала. – Он допил чай и поставил пустую чашку на поднос. – Наше отражение – вот что важно.

Его отражение и впрямь было важно, я сама готова была стать его отражением. Никакой особой красоты в Садовнике не было: впалые щеки, волосы мягкие, как полоса морской шелухи на пляже, брови, будто перышком подрисованные. Лицо казалось бы слабым, если бы не глаза – пасмурные, злые, с брызгами светлой охры вокруг зрачка. Когда я первый раз встретилась с ним взглядом, мне почудилось, что он старше меня лет на двадцать. А теперь кажется, что моложе года на два.

Садовник вышел из комнаты с подносом, он не терпит грязной посуды и всегда выносит ее в буфетную на третьем этаже, эту привычку я уже изучила. Я наблюдаю за ним так же внимательно, как в свое время наблюдала за братом, но что, черт подери, я знаю о своем брате? Оказалось, что любви и пристального взгляда для знания недостаточно. Вернее, оказалось, что эти два понятия несовместимы.

– О чем ты задумалась? – спросил вернувшийся Садовник, распахивая оконные створки.

– О том, что здесь будет, когда не будет «Бриатико».

– Знаешь ли ты, что сделает твоя любимая Пулия, когда сюда приедут экскаваторы? Она наденет халат, натянет полотняные чулки, заплетет косу, забьет себе косячок и ляжет на кровать. И сдвинуть ее можно будет только вместе с фасадом.

– А что сделаете вы?

Я просто так спросила, хотела, чтобы он не отворачивался. Когда он стоял вот так, освещенный сбоку слепящим полуденным солнцем, что-то начинало меня тревожить, но я никак не могла понять что. Такое уже случалось несколько раз. Моя тревога была похожа на то, что чувствуешь, когда пытаешься ухватить утренний сон и не можешь – будто ловишь сачком увертливую, скользкую рыбину в мелком пруду. Мне казалось, что я видела его раньше, очень давно.

– Что сделаю я? – Он забрался на подоконник. – Соберу свой чемодан, сяду в решето и поплыву на летающие острова с синерукими джамблями.

– Какие острова?

– Зеленые, над морем. – Он сложил руки на коленях, зажмурился, как маленький мальчик, и прочел:

А вдали, а вдали от знакомой земли —

Не скажу, на какой широте, —

Острова зеленели, где джамбли живут,

Синерукие джамбли над морем живут.

– Не читайте мне детских стишков, я давно не ребенок. А по правде куда вы поедете?

– Ну хорошо, раз тебе нужно по правде, то я поеду на черный остров Рупес Нигра.

– Это в Карибском море?

– Нет, на Северном полюсе, – усмехнулся он. – Милях в тридцати от него. Там есть здоровенный водоворот, через который внутрь Земли вливаются четыре моря, будто в воронку. Вот рядом с ним и торчит голая черная скала, где я найду себе пристанище.

– Зачем же отправляться так далеко?

– Ну, это ведь не простая скала. Она обладает особым магнетизмом. Мрачной иссиня-черной неприступностью. Почти как ты, Петра.

Меня уже давно искали в процедурной, а я все никак не могла встать и уйти. Я видела лагуну, даже не вставая со стула, вернее, я видела вспышки воды и света, пробивавшиеся сквозь лиловые ветки тутовника. Когда Садовник вот так со мной говорит, я как будто слышу голос брата. Бри умудрялся самые ужасные глупости преподносить с серьезным видом, и я не сразу понимала, что он надо мной измывается. А потом он хохотал, а я колотила его кулаками изо всех сил.

Неприступностью? Да Садовник с ума сошел. Мне хотелось, чтобы утро сменилось вечером прямо сейчас и мы могли лечь на разбросанное по полу белье в подвальной прачечной. Труба, по которой белье из процедурной сбрасывают в подвал, издает глухие стуки, даже если в ней ничего нет. В прошлый раз Садовник сказал мне, что в прежние времена труба служила для того, чтобы отправлять в каземат не угодивших хозяйке любовников, и я верила в это целую минуту. Он чертовски убедителен, когда улыбается и смотрит куда-то над твоим плечом. Одно ясно, моим любовником он быть не хочет – и не станет, даже если его в каземат отправить.

О чем ты задумалась, Петра? Хотела бы я рассказать ему все, что думаю, но это займет весь день и всю ночь, потому что придется начать с самого начала, с Адама и Евы, как говорит наш пьяница-фельдшер.

Придется начать с того дня, когда я приехала домой, чтобы отговорить брата впутываться в темное дело, запах которого я почувствовала издали, так чуют запах сырого подвала с проросшим картофелем. На мои письма Бри не отвечал, а наш телефонный разговор только напугал меня еще больше – голос брата был каким-то натужным, почти незнакомым. Я попыталась применить старый трюк, сказала ему, что он там один с мамой и должен вести себя осторожно, ведь, если что, она останется одна, а на сиделку у нас денег нет. Бри выдержал паузу, а потом рассмеялся и сказал:

– Погоди, скоро у нее будет лучшая сиделка в крахмальном голубом чепце, как в той богадельне на холме. А может, я ей и всю богадельню куплю целиком.

Он бросил трубку, и я еще долго стояла в пустом актовом зале, куда забежала позвонить в перерыве между двумя лекциями. Я прислонилась к стене, закрыла глаза и увидела пятнадцатилетнего брата в нашем саду, возле перголы, обвитой диким виноградом. Он вытаскивал из путаницы веток птичье гнездо, в котором лежали четыре яйца, похожих на незрелые оливки, куда подевалась птица, мы не знали, еще недавно из веток раздавалось ее покашливание, но вот уже два дня как смолкло.

– Не трогай, – сказал Бри, увидев, что я протянула руку к гнезду, – самка дрозда к ним больше не прикоснется, если ты потрогаешь.

Дрозда мы нашли на другой день, на дорожке в розовом саду, вернее то, что от него осталось, и Бри завернул его в носовой платок и похоронил в секретном месте, там, где в кухонной стене вынимается камень. Он знал все, мой старший брат: где живут полосатые змеи в стене обрыва, как отличить черную бузину от ядовитой, как завязать двойной рифовый узел, что приложить к разбитому колену.

Какое гнездо он потревожил на этот раз?

Садовник

И вот я снова здесь. Я получил работу в «Бриатико». Я прихожу в ресторан, растерявший былую славу, и смотрю, как рука подавальщика медленно ставит тарелки одна на другую – сначала латунная, потом фарфоровая, – так длинная лапа тонарма в музыкальном автомате меняет пластинку, остро поблескивая хромом. За стеной ресторана, там, где раньше стояли рулеточные столы, начинаются наши с барменом владения, хотя моего там не так уж и много: инструмент и вертящийся кожаный стул.

У расстроенного пианино, что стояло в нашей прежней квартире, была хитрая третья педаль – для тихой игры, чтобы не беспокоить соседей. Стоило ее нажать, как между струнами и молоточками появлялась полоска толстого войлока, и звуки зарывались в мягкое, превращаясь в приглушенный разговор, почти что шепот. Помню, как я удивлялся, когда мать садилась на вертящийся стул и перебирала клавиши, – мне казалось, что ее короткие пальцы, пропахшие ланолином, не годятся для музыки, другое дело – пальцы моего репетитора, быстрые и легко берущие октаву.

Моя жизнь в «Бриатико» началась с того, что Пулия помогла мне устроиться в мансарде и принесла стопку хороших простынь, таких прислуге не выдают. Потом она села на мою кровать и сказала, что весна недаром выдалась такая теплая, ведь дни дрозда были просто ледяные, в отеле даже батареи лопались. Я не разобрал и попросил повторить: giorni della merla? Оказалось, так здесь называют последние десять дней января. Если они слишком теплые, то весна будет ледащая и зябкая, дров не напасешься. Что до дроздов, то они раньше были белыми как снег, пока не научились пережидать внезапный мороз, сидя на дымовой трубе. Почернели от сажи и потеряли красоту. Зато не умерли.

В детстве я много думал о смерти. Мне представлялась вереница людей, бредущих по краю обрыва в каких-то неведомых горах на рассвете, когда море внизу кажется зеленым и шероховатым, как изнанка листа мать-и-мачехи. Они идут так медленно, что различимо их тяжелое дыхание и шорох песка, сыплющегося из-под их ботинок, они идут осторожно, но это не спасает их от падения – они падают тихо, без единого вскрика, без попытки уцепиться за руку идущего рядом или хотя бы за корягу, торчащую из горного склона. Тот, кто шел за упавшим, незаметно нагоняет идущего впереди, и строй не нарушается, не слышно ни звука падения, ни стонов, заметна только полоска помятой травы на обочине.

Со смертью связана целая груда вещей, которые не сразу удается опознать. Думаю, что они проникают в твою жизнь понемногу, сочатся ледяными каплями, а не высыпаются все сразу, будто ягоды из перевернутой корзинки. Одну такую каплю я все же узнаю, она бежит по моей спине уже несколько лет и все никак не добежит до крестца, я слышу ее всем телом, как слышат начинающуюся простуду.

Я утратил способность располагать к себе. Вот такая капля. Вернее, я утратил разом весь спектр – способность, умение и желание располагать к себе. Люди, которых я встречаю, представляются мне железными рыцарскими перчатками, которые реальность швыряет мне в лицо. Стоит мне оказаться в комнате с тремя собеседниками, как мы все четверо становимся углами черного квадрата и погружаемся во тьму. Если же собеседников двое, то я некоторое время держусь на острие треугольника, пронзаемый тоскливым молчанием, и, наконец, отпускаю руки и лечу вниз, в облаке перепуганных птиц, сопровождаемый грохотом жестяной кровли. Но самое страшное – это разговаривать вдвоем. Глядя в дружелюбное или высокомерное (не важно какое!) лицо того, кто сидит передо мной, я испытываю несколько порывов сразу:

1) ударить его кулаком, чтобы кровь полилась черной струей на его одежду;

2) обнять и признаться в том, что я недостоин его беседы;

3) встать и уйти.

Странно, что эта девочка Петра ничего не замечает. Липнет ко мне, как дочь трактирщика к золотому гусю. Недавно я понял, кого она мне все это время так мучительно напоминала. Одну из картинок Джона Г. Брауна. У меня в ноттингемской школе над кроватью висела репродукция с девчушкой, засмотревшейся в окно, хорошенькой, печальной, ростом примерно с метлу.

FLAUTISTA_LIBICO

Разбухшие от дождя куртку и свитер пришлось сушить на батарее, но стоило повернуть регулятор до отказа, как электричество вырубилось во всей богадельне. Дождь пошел сразу после полуночи, небо торопливо и безрадостно соединилось с землей, из земли полезли разлапистые клочья тьмы – подходящая ночь для убийства.

Не знаю, какие ангелы постарались, но следы на поляне смыло начисто, теперь кровь Аверичи, лежащего там с широко открытыми глазами, полными дождевой воды, впитается в землю (вместе с прочей дрянью и сыростью).

Если бы кто-то сказал мне, что я увижу смерть так близко, что почувствую ее запах, смогу различить чешуйки плоти, обозначающие ее власть, и при этом ничего, то есть совершенно ничего, не почувствую, меня бы это не слишком удивило. Смерть – это часть пути, в ней нет ничего бесчеловечного. Однако ночью меня мучили тревожные сны: золотые воины, плоские, будто вырезанные из шоколадной фольги, быстро продвигались вдоль берега моря, их было неисчислимое множество, этих македонян или персов, и хотя во сне армия явно отступала, мне страшно захотелось быть одним из них, ни о чем не заботиться, спать, завернувшись в плащ, и думать о Согдиане, за которой кончаются обитаемые земли.

Утром пришлось встать пораньше и устроиться в холле, чтобы не пропустить основного зрелища. Полиция приехала в отель к восьми утра, сам tenente и два его оловянных солдатика. Бранку повели к машине через двор у всех на виду (ее лицо надулось от ужаса). Такое же лицо у нее было, когда помощник повара, разозлившись на ее вечные окрики, сделал в морозильной камере ледяные руки из черничного сока и подложил ей в столовой на скатерть – слева и справа от тарелки.

В то утро меня первый раз посетило ощущение, что я напрасно трачу здесь свое время. Мне пришлось ждать этой работы три с лишним года, даже смешно, проще устроиться третьим номером в баскетбольную команду. Будь я девочкой со сладко выгнутыми бровками, меня бы взяли без разговоров, в моем же случае все было сложнее – подходящее место несколько раз мелькало на сайте отеля, но мои резюме не принимались во внимание. Пришлось устроить небольшой искусственный зазор между деталями. Проявить свободную волю.

После этого в моем блоге появилась первая запись: чем лучше ты информирован, тем крепче ты сцеплен со структурами действительности и тем тяжелее тебе свернуть в сторону и проявить свободную волю. Свободная воля необходима, как необходим допустимый зазор между деталями какого-нибудь сложного механизма.

Сначала мой блог назывался anima_curva, но это было чересчур патетично. Потом его сменил стеклянный ветер. В пляжном журнале мне попалась статья одного астронома, он мрачно описывал планету, где дуют стеклянные ветры (температура атмосферы там тысяча градусов). У меня в интернате тоже не было имени, только номер и кличка. Меня тоже мучает жар в тысячу градусов, от которого леденеют руки и ноги. Во мне дует стеклянный ветер, текут стеклянные реки и высятся стеклянные холмы.

Потом это название мне осточертело и появилось новое: flautista_libico. А потом блог и сам стал слишком откровенным, и пришлось повесить на него замок.

Теперь его читаю только я.

Воскресные письма к падре Эулалио, март, 2008

Сижу в кафе в центре Салерно, куда меня заставили поехать на лекции К., светила криминалистики. Просидев на первой лекции полчаса, я начал мучиться зевотой, кашлем и газами, так что пришлось по-тихому уйти, и теперь я нашел кафе, где подают анисовку на льду, как в нашей портовой траттории, и – доволен.

На курсах придется провести две недели, не меньше, то-то счастья будет моему верному Аттилио, он давно рвется посидеть в комиссарском кресле.

В моем расследовании тем временем появилось занятное обстоятельство. Я понял наконец, что за добыча досталась убийце хозяина и сколько она стоила. Я уже писал тебе, что безутешная вдова настаивала на версии ограбления и твердила, что у мужа украли что-то важное, хотя что именно толком сказать не могла. Он не расставался с какой-то дорогой вещью, твердила она, даже мне не показывал, я знала, что он носит ее в бумажнике, но ни разу не посмела туда заглянуть. И теперь его убили из-за нее, говорила она, убили и ограбили! Чуть позже досыта насидевшийся в подвале тренер рассказал мне кое-что еще, занятное и несколько противоречащее показаниям синьоры Аверичи. И не только рассказал, но и подписал протокол.

Теперь, когда я знаю, что вдове и ее дружку было известно, что именно таскает в бумажнике хозяин отеля, я могу с уверенностью сказать, что это было известно каждой овце в Аннунциате. Милая вещица тянет без малого на миллион, я посмотрел в каталоге Скотта. Теперь мне ясно, что вынюхивал Диакопи, явившись в «Бриатико» с рассказами о кредиторах, угрожающих ему смертью. Задай мне вопрос: кто первым нашел эту штуку – он или Аверичи? Чтобы ответить на это, не нужно быть светилом криминалистики. Тот, кто умер, тот и нашел первым.

Маркус. Понедельник

За завтраком в траттории ему подали оссобуко, выбирать было не из чего, хозяин написал мелом на черной доске: сегодня только салат и телячья голяшка. У дверей Маркус столкнулся с тоненькой девушкой в шортах, она несла несколько пакетов, стремительно подмокающих оливковым маслом. Пакеты она прижимала к груди и придерживала подбородком, но один все же выскользнул, и Маркус поймал его в воздухе и подал ей, удивляясь своей ловкости. Девушка улыбнулась, но ничего не сказала, и он посторонился. Лица ее он толком не разглядел, зато смуглые ноги в белых кедах были на редкость хороши. Выгоревшие джинсовые шорты были обрезаны высоко, пожалуй, слишком высоко для здешних краев.

Наверное, приехала с севера навестить родню, подумал он, наблюдая, как она укладывает покупки в проволочную корзинку, пристроенную под рулем ее скутера, надевает шлем и уезжает. Полотняные занавеси в зале чуть колыхались, открывая вид на пустую террасу, увешанную в честь праздника лавровыми ветками. Из кухонных дверей тянуло дымком – похоже, там что-то подгорело, но, судя по беззаботному смеху поваров, что-то не слишком важное.

Один из поваров вскоре вышел в зал с нагруженным подносом, устроился лицом к террасе и принялся ковырять вилкой в тарелке с мидиями. Круглая спина, обтянутая голубым халатом, и нарочито замедленные движения рук напомнили Маркусу повара из «Бриатико», с которым они часто пили кофе на гостиничной кухне. Тот любил выкладывать свои розовые руки на стол и лениво шевелить пальцами, разглядывая ногти. Улыбка у него была, будто у карточного шулера, а звали его Секондо.

Маркус залпом выпил остывший кофе и оглянулся вокруг: фонари еще не зажгли, синие тени лежали на мраморном полу террасы, люди в кафе были свежи и красивы в сумерках, только знакомый клошар, сидевший за крайним столиком, выглядел так себе в своем рыжем дождевике, забрызганном белилами. Маркус поймал себя на том, что упорно называет старика клошаром: дело было не в очевидной бедности, а в какой-то французистой, неулыбчивой подвижности его лица с крупным носом и высокими надбровными дугами. Это наблюдение следовало занести в блокнот, но блокнота не было – он остался в мотеле. Пришлось обойтись салфеткой.

Подавальщик принес графин с домашним вином – в «Колонне» их разносили по всем столикам после семи вечера, и если посетитель не соблазнялся, то вино сливали обратно в бочку, стоявшую под стойкой вишневого дерева. Маркус взял вторую салфетку и продолжил писать, краем глаза отметив, что клошар кивает ему, слегка приподнимая стакан.

– Это наш Пеникелла, – сказал самоанец, хотя его никто не спрашивал. – Присматривает за кладбищем. Живет на лодке, бедняга, дома у него вроде как нет совсем. А в море не ходит, старый пьяница.

Маркус уже знал, что подавальщика зовут Ваипе, но посетители «Колонны» так и не научились произносить его имя, так что для всех он был просто самоанцем. У него было вялое лицо, красноватые склеры алкоголика и татуировки, в деревне его считали матросом, списанным в Неаполе с грузового судна.

– Я тебя знаю, – внезапно произнес клошар, постучав пустым стаканом по столу.

– Ну, это вряд ли, – заметил подавальщик.

– Я тебя знаю, англичанин. Ты раньше работал там, на холме. Проклятый холм, заросший терновником. Бесплодная земля, которую никто не хочет покупать. Может, тебе нужна апельсиновая роща у самого подножия?

– Не обращайте внимания, он всегда такой, – сказал самоанец, покрутив у виска толстым пальцем. – Заговаривается, когда переберет.

– Могу я угостить его вином? – спросил Маркус, но подавальщик пожал плечами и вышел в кухню.

Невесть откуда взявшийся сквозняк хлопнул входной дверью, занавеска вздулась просторным парусом и медленно опала. Со стороны террасы резко потянуло лавровой свежестью, где-то далеко над морем раскатился грохот, блеснула острая молния, и снова начался дождь.

* * *

Два года назад, прилетев в Англию по приглашению издателя, Маркус взял в аэропорту машину и отправился в Ноттингем, сам толком не зная почему. Объяснить, какая сила тянет его на берега реки Трент, он был не в состоянии, и всю дорогу, крутя баранку маленького синего «форда», ругал себя последними словами за то, что не остался в столице. Город встретил его теплым дождем, пансион, где он намеревался остановиться, оказался закрытым, и Маркус решил зайти в семейный паб Фиддлов, где они с другом когда-то разливали портер и подметали засыпанный опилками пол.

В пабе было пусто, горели только тускловатые лампы над столами; хозяин не узнал его, и Маркус был этому рад. На стенах паба по-прежнему висели коровьи шкуры, черные и белые, хозяин повесил их в честь кожевника, который построил здание в каком-то замшелом году, еще до войны англикан с пуританами.

Заказав пинту портера и омлет, он сел за стол у окна, достал портмоне с документами, вытащил оттуда красный английский паспорт и положил перед собой на стол. С фотографии на паспорте на него смотрел узколицый парень в старомодных очках с круглыми стеклами. Волосы у него вились так мелко, что прозвище Балам, барашек, никого не удивляло, хотя простаком друг Маркуса никогда не был, он был крикетистом, гребцом, душой общества и большим любителем кислоты. Ему было двадцать три года, когда он умер от передоза, заснул на чужом диване во время вечеринки и не проснулся.

– Я только сегодня приехал в Англию, – быстро сказал Маркус, увидев хозяина в дверях кухни, – у вас ненастная погода, не так ли? Как там мой омлет?

– Все под контролем, сэр, – сказал хозяин, – я подам его через двенадцать минут.

– Я, собственно, зашел, чтобы вернуть вам паспорт, – тихо сказал Маркус. – У меня остался паспорт вашего сына. Еще тогда, в девяносто девятом.

– Вернуть что? – Хозяин застыл у стойки бара, даже в тусклом свете было видно, как он побледнел. В руках у него были две бутылки с красным вином, он держал их за горлышки, будто подстреленных уток.

– Я был его другом. – Маркус вертел паспорт в руках, чувствуя, как рот заполняется горечью. – Он одолжил мне документы, чтобы я мог съездить в Италию со своей девушкой. Мы были похожи, понимаете? А когда я вернулся, Балам уже погиб. Я забыл вернуть вам паспорт, а потом мне пришлось уехать за границу, и надолго.

– Балам? Я много лет не слышал этого прозвища.

– Так вы возьмете паспорт?

– Покажите. – Хозяин поставил вино на стойку бара, подошел к столу и взял паспорт в руки. – Господи боже. А мы-то думали, куда он подевал свои документы, в комнате нашли только страховку и членский билет гребного клуба.

– Простите. – Маркус поднялся со стула. – Ради бога, простите. Я был словно во сне. В этой итальянской поездке я потерял девушку. А когда приехал, узнал, что потерял и друга. Я даже на кладбище не смог пойти, так мне было плохо.

– Долго же вы ждали. – Низкий женский голос не был насмешливым, скорее удивленным.

Маркус обернулся к входной двери и увидел там младшую сестру Балама, заводившую велосипед в железную стойку, которая в «Грязной Нелли» была устроена прямо в коридоре. Маркус не помнил ее имени, помнил только, что брат называл ее Сис.

Справившись с велосипедом, девушка повесила дождевик на крючок, пригладила мокрые волосы и подошла поближе:

– Как ваше имя?

Маркус назвался, и она покачала головой:

– Я вас совсем не помню. Но вы упомянули Италию. Вы долго там жили? Может быть, то странное письмо предназначалось вам?

– Какое письмо? – Краем глаза Маркус видел, что старик вышел с омлетом на подносе, помедлил, махнул рукой и скрылся в кухне. – Письмо из Италии?

– Мы получили его спустя десять лет после гибели брата. Все тогда ужасно расстроились. – Она села напротив и наклонилась поближе, понизив голос. – Представляете, получить письмо на имя мертвого человека, да еще и из страны, где он сроду не бывал. Отец хотел его сжечь, но я не позволила. Это толстый пакет. Там довольно много бумаг. Какие-то записи на итальянском и еще письмо, где моего брата называют почему-то Садовником. Больше я ничего не смогла разобрать.

– А откуда оно отправлено?

– Не знаю. – Сис поднялась и направилась к лестнице. – Я вам его покажу.

Маркус знал, что деревянная лестница ведет на галерею, а оттуда в квартиру над пабом. Комната Балама находилась над стойкой бара, и время от времени он говорил, что, сделавшись хозяином заведения, вырежет в полу люк и проведет шланг от бочки с портером, стоявшей под стойкой, прямо к своей кровати.

– Выходит, вы и есть тот литовский друг из колледжа? – спросила Сис, перегнувшись через перила галереи. – Теперь я вас, кажется, припоминаю. Тогда почему эта девушка написала на конверте нашу фамилию, а не вашу? Здесь какая-то история? Любовь?

Она смотрела на него сверху, улыбаясь и помахивая толстым конвертом.

– Любовь? Скорее ненависть, – весело сказал Маркус, задрав голову и глядя на ее голые коленки, похожие на собачьи мордочки. – Хотя, черт его знает. Я и сам их иногда путаю.

* * *

В тот день в Ноттингеме лило с самого утра, и, выйдя из паба, он решил отправиться прямо в отель и выспаться наконец. Толстый конверт был заклеен заново и запечатан прозрачным скотчем. Маркус открыл его прямо под дождем, из конверта выпала пенковая трубка, и он машинально сунул ее в карман. Потом он вытащил папку, в которой лежали отпечатанные на принтере страницы, приличная такая стопка. Из конверта высыпались сухие цветы, будто из школьного гербария, их тут же унесло сточной водой, мчавшейся по тротуару.

Он начал было читать, встав под козырьком зеленной лавки, но лепестки продолжали сыпаться, тогда Маркус взял папку за концы обложки и крепко потряс, чтобы избавиться от них раз и навсегда. Вместе с цветочной крошкой на мокрый асфальт выскользнул лист бумаги, мелко исписанный от руки.

«…Я посылаю это тебе не затем, чтобы напомнить о твоем преступлении, ты и так о нем помнишь, ты ведь такой чувствительный. А затем, чтобы ты знал: прошлое не умерло, оно даже не прошло. Я знаю, что ты замешан в убийстве моего брата. Знаю, что ты сделал это ради марки, которую продал за хорошие деньги и, наверное, стал богачом. Ты все делал очень аккуратно, но прокололся в нескольких мелочах. Теперь я знаю, кто ты, ливийский флейтист. Я прочла твой блог, распечатала его и отнесла в полицию. Вместе с копией этого досье. Комиссар прочтет его, и – не сомневайся – тебя станут искать…»

Ливийский кто? Несколько слов показались Маркусу незнакомыми, но он легко догадался, что они значили. Забытый итальянский зашевелился в его памяти, и даже поленница неправильных глаголов возвелась сама собой. Он сунул намокшее письмо за пазуху, дошел до автобусной остановки, встал под крышу, вынул конверт и принялся за первую страницу досье, не замечая толкавших его прохожих.

12 марта 2008

Брата убили на рассвете, а нашли в восемь утра, когда открылся рыбный рынок. Его тело лежало в корыте с солью. Туда обычно кладут рыбу, привезенную с ночного лова, вываливают всю сразу и только потом разбирают, потому что в восемь утра солнце уже высоко, а лед еще не привезли.

Маркус не сразу понял, что это за текст и почему он называется досье. Пробежав глазами две первые страницы, он вернулся к письму, написанному от руки, вынул его, расправил, прочел до конца и тогда только вспомнил. Петра – вот это кто. Слишком бледное для южанки лицо, скуластое, с большим свежим ртом, всегда чуть приоткрытым, как будто ей не хватает воздуха. Маленькая медсестра из «Бриатико».

Дождь снова усилился, вода пробиралась за воротник куртки, и Маркус быстро пошел вдоль Кемден-роуд в сторону центра. Может, она уже замуж вышла. А если не вышла, то, по тамошним законам, она уже старая дева, zitellona. На вид в папке было страниц семьдесят, не больше, он был уверен, что прочитает их за несколько часов, если в этом вообще есть какой-то смысл.

Вернувшись в отель, он понял, что продрог до костей, переоделся в сухое, взял папку, спустился в бар и заказал полпинты рома с имбирной водой. Сначала он читал наискосок, пропуская целые абзацы, но быстро утомился и сбавил темп. Записи были беспорядочными, некоторые обрывались на полуслове, девочку швыряло из одного года в другой, будто кораблик в штормовую погоду. Он пролистал еще страниц десять и наткнулся на запись о себе самом, которая заставила его улыбнуться. Можно ли быть убийцей, обладая безупречными щиколотками?

Потом он снова заказал рому и почитал еще немного. «Бриатико» медленно высыпался из письма, будто порошок из аптекарского пакетика, и это был январский «Бриатико», наверное, из-за замерзших дроздов, сидящих на черной от сажи трубе.

Петра писала округлым, незатейливым языком, другого от нее и ждать не стоило, но его раздражение почему-то нарастало с каждой страницей. Дочитывать ему не хотелось, к тому же голову уже ломило от подступающей простуды. Всего там должно быть три убийства, подумал он, закрывая папку. Убийственная весна две тысячи восьмого. Но что это за выпад, мелькнувший в самом конце письма? Fiddle while Rome burns? He думал, что ей известны такие тонкости. Я даже не знал, что она говорит по-английски. В гостиничном лифте, поднимаясь на свой этаж, он снова достал листок и перечитал его, наморщив лоб.

«Я хочу, чтобы ты боялся этого дня, Маркус Фиддл, поддельный англичанин. Ты сын негодяя, оплатившего убийство своей матери. Ты отцеубийца. Ты паршивый любовник, не посмевший взглянуть мне в глаза, удравший тайком, будто деревенский вор с ягненком за пазухой. Ты и есть вор, хотя считаешь, что добыча принадлежит тебе по праву. Видишь, я все о тебе знаю.

Играй, покуда Рим горит, но помни, что однажды твои струны лопнут и станет совсем-совсем тихо».

* * *

Проходя мимо полицейского участка, Маркус увидел свой «форд» на паркинге: одинокий, грязный, с приоткрытым водительским окном, куда заливался дождь. Вот, собаки, подумал он, когда я отдавал им ключи, окно было закрыто. Он почувствовал, что замерз, ускорил шаг, быстро миновал опустевший рынок и длинные ряды сушилок для сетей, вышел к пирсу и сразу увидел освещенные окна портовой корчмы. Ветер принес запах жареного мяса и подгоревшего чесночного соуса.

В воде с радужными пятнами мазута подрагивали отражения причальных балок – порт открывался весь сразу, пришвартованный к берегу длинной цепью лодочных огней. Двое мужчин, все еще возившихся с катером, гремели каким-то железом, пытаясь то ли поднять его на борт, то ли сбросить на причал. В сумерках их фигуры казались тонкими, а движения проворными, но, подойдя поближе, Маркус понял, что это два лысых старика, один из которых показался ему знакомым. Канат, спущенный с катера, был обмотан вокруг причального кнехта, как будто старики боялись, что ржавая посудина вдруг оживет и выйдет в открытое море.

Кто-то распахнул дверь траттории, оттуда брызнул горячий оранжевый свет, хриплую музыку перебивал жестяной голос футбольного комментатора. Посетитель в белом свитере спустился с крыльца, оперся рукой о стену и начал шумно мочиться, не обращая внимания на стоявшего рядом Маркуса.

– Эй, Павини, – окликнул его один из мужчин. – Не поможешь нам с этой штукой? Поставим тебе выпивку. Целый день возимся, не встает на место, и все тут.

– Я по ночам не работаю, – буркнул Павини, застегнул штаны и вошел обратно, захлопнув за собой дверь.

Стало еще темнее и тише. Маркус достал карманный фонарик, посветил в сторону ржавого катера и увидел, что оба работника сидят на корме, свесив ноги, и смотрят на него с любопытством. Один из них, голый до пояса, похожий на остриженного наголо викинга, из которого выпустили воздух, тоже достал фонарик и посветил в ответ. До того как зажмуриться, Маркус понял, где он видел это лицо: твердое, с выгоревшими начисто бровями, запекшимся ртом и скулами в темных пигментных пятнышках. Клошар! Тот самый, которого он видел в первый день выходившим из полицейского участка. И нынешним утром – в траттории.

Клошар, похоже, тоже его узнал и поднял ладонь в суровом приветствии легионера.

– Может, я вам подсоблю, – сказал Маркус, положил сумку на парапет, встал на причальный кнехт и протянул руку, чтобы ему помогли забраться на борт.

Клошар смотрел на него сверху и не торопился протягивать руку в ответ. На носу у него сидели замечательные очки: восьмиугольные мелкие стеклышки с незаметной перемычкой и погнутыми дужками.

– Ладно, попробуй. – За спиной клошара возник его приятель, встал на одно колено и протянул руку, крепко держась другой рукой за веревочный леер. – Скоро совсем стемнеет, а у нас конь не валялся.

Когда через пару часов они закончили, второй старик торопливо попрощался и спрыгнул на причал, а Маркус остался, увидев, что клошар снял очки и вытащил из рундука две жестяные кружки и бутылку красного.

– Вино мне привозит племянник, у него виноградник на соседнем холме, – пояснил клошар, доставая перочинный нож. – Раньше здесь у многих было свое вино, а теперь это невыгодное дело. Рыбаки зарабатывают больше, зато не всегда справляются с судьбой. Человек может однажды уйти из дома в туман, и тело его исчезнет, а ведь его ждет столько повседневных дел.

– Для того чтобы свалиться в воду, не надо даже быть рыбаком. – Маркус устроился на деревянном ящике из-под мотора. – Возьмите хоть историю с тем парнем из «Бриатико».

– Ты это о ком? – Клошар чиркнул спичкой и пристально поглядел ему в лицо.

– О наследнике здешнего поместья, который покончил с собой, спрыгнув с обрыва. Там была какая-то темная история, верно?

– Ишь ты какой! – Старик порылся в своем безразмерном плаще и достал табак в красной пачке. – Берешься судить о том, чего не знаешь.

– Ну, простите, коли так.

– Ладно, теперь это не имеет значения, – сказал старик, облизав край папиросной бумаги. – Ему не повезло. И моему дружку Понте в том году не повезло. Кто-то положил его в соль. Все в деревне знали кто, но у нас на юге туговато с правосудием. Хорошая у тебя трубка, парень, а я вот свою потерял. Курю теперь цигарки, да только в них силы никакой.

Петра

Вернувшись в «Бриатико» после выходных, я направилась прямиком в библиотеку – мне нужен был нормальный Интернет, хотя я толком еще не знала, что искать. Начать стоило с того, что мне уже известно: брат собирался купить «альфа-ромео» 8С Competizione, и это была не шутка. Он пытался что-то мне сообщить. Значит, нужно начать с этой гладкой сутенерской тачки, это первая зацепка, она подскажет мне, сколько брат собирался заработать.

Вторая зацепка – это то, что я услышала у ворот кладбища: небрежные слова тренера о марке, которую хозяин носил с собой. Если это правда и марка попала к брату (а он вырезал ее маникюрными ножницами), то мое предположение о шантаже может оказаться ложным – слава Деве Марии, если так. Противно представлять Бри пишущим подметные письма и требующим денег за молчание. Другое дело, что выяснить подробности о марке мне не у кого. Бранка со мной даже говорить не станет, а комиссар и сам ничего не знает, иначе в деревне уже обсуждали бы сладкие подробности на каждом углу, от портовых ворот до ворот Св. Екатерины.

Единственная догадка по этому поводу связана с тем словом, которое было на обороте открытки, а потом повторилось в нашем с Бри разговоре по телефону: ошибка. Она заплатит за свою ошибку, сказал он перед тем, как повесить трубку. Женщина и ее ошибка, написал он в своем последнем письме. Черт бы подрал его привычку говорить загадками. Ему всегда хотелось меня помучить, заставить попрыгать вокруг него с вопросами. Угадай, Петручча, что я тебе принес, говорил он, пряча руки за спину.

Однажды в руках у него оказался ежик в картонной коробке, и брат объяснил, что принес его маме, поскольку она собиралась варить варенье из вишен. Ягоды нужно прокалывать зубочисткой, сказал он, и нас с тобой заставят заниматься этой скучной работой, поэтому я поймал ежика в роще, он нас выручит. А что он будет делать, спросила я, держа коробку, в которой замер свернувшийся ежик. Мы должны высыпать вишню на стол и ласково катать его туда-сюда, сказал брат, с одного конца стола на другой. Глядишь, ягоды и продырявятся!

Выклянчив пароль у хмурой библиотекарши, заметившей, что персоналу не положено отираться в клубе, я поклялась, что управлюсь за двадцать минут, пообещала принести ей мятного чаю из кухни, присела к компьютеру, дождалась, пока библиотекарша отойдет, и быстро набрала 8С Competizione. Так, ясно. Двести тысяч евро. Алая сверкающая модель вертелась передо мной на рекламном баннере. Значит, брат собирался заработать не меньше этой суммы, а может, и больше.

Если он вырезал из открытки марку и продавать собирался быстро, то по номиналу марка должна стоить намного дороже. Теперь мне нужен список марок, которые стоят, ну скажем, от четверти миллиона и выше. Ничего в этом не понимаю. Когда в школе один из мальчишек подарил мне кляссер с марками, брат заявил, что это занятие для ботаников, не умеющих играть в футбол. Я тут же прониклась к мальчику презрением и обменяла подарок на горсть стеклянных шариков. Это было ровно двенадцать лет назад, в начале весны.

По первой же ссылке я вышла на лондонский сетевой аукцион филателистов. Слово ошибка там никто не употреблял, по крайней мере, я не нашла. По второй ссылке я вышла на форум коллекционеров при торговом доме «Петер Цапп». Слово ошибка попадалось там четыре раза. Посмотрим. Я открыла сайт аукциона, потом список лотов, и у меня зарябило в глазах: марки британских колоний, блоки, рулоны, листы, гашеные и негашеные, с клеем и без клея, черт ногу сломит. Фамилий продавцов аукцион не указывал, на форуме люди пользовались никами, и я взялась пролистывать страницы в поисках cacio_forever, но ничего даже отдаленно похожего не нашла. Зато ошибка нашлась там довольно быстро, а заодно и женщина.

На форуме под темой «итальянские марки» был задан вопрос: сколько может стоить старая сицилийская марка синего цвета с женщиной в короне и золотым гербом с крестами? Вырезанная из открытки, без повреждений. Под вопросом была целая груда комментариев, я читала их с дрожью в сердце: мне казалось, я слышу голос брата, это был он, его неумелый спотыкающийся английский! Ломаные конструкции, перевранные времена глаголов, по три вопросительных знака в каждой фразе.

Посетители форума забросали брата вопросами, они спрашивали, обрезаны ли края по форме рисунка, есть ли на гербе баран, красного ли цвета кресты, какая на женщине корона, какое гашение – почтовый штемпель или карандаш – и насколько оно смазано.

– А нет ли там надписи Изабелла, королева Обеих Сицилии? – спросил анонимный знаток и поставил после вопроса несколько насмешливых смайликов.

– Есть, – ответил брат. – Только эта королева повиснула вверх ногами.

Прочитав это, я засмеялась, вспомнив наши уроки английского в каштановой тени: Бри не мог высидеть там и часа, напрасно я рассказывала истории о пропавших моряках и придумывала диалоги в шикарном ресторане. Он ерзал на своем складном стуле, чесался, послушно округлял рот и водил кончиком языка по нёбу, но стоило мне расслабиться, как он вспоминал о назначенной встрече, вскакивал и испарялся.

– Парень, да у тебя никак сицилийская ошибка! – написал знаток, и я как будто услышала, что на форуме воцарилась почтительная тишина.

Следующая реплика в этом чате принадлежала человеку с ником Просечка, он посоветовал брату не морочить народу голову, и если он в самом деле нашел на бабкином чердаке перевернутую Изабеллу, то надо не рассказывать, а показывать. Эта перевертка уступает только знаменитой сицилийской ошибке цвета, добавил знаток, но та уже много лет отдыхает в частной коллекции.

А сколько она может стоить, спросил брат, и тут комментарии посыпались на него градом. Одна такая еще тридцать лет назад продалась за 760 тысяч на аукционе Зигеля! А если она на обычной бумаге, а не верже, то ты снимешь самую пенку! В каталогах против такой марки стоит прочерк, потому что у нее нет цены! Вот так вот, значит. Снизу ясно, сверху грязно, как говорит моя тетка Кьяра. Никакого бабкиного чердака у нас нет, а в почтовом отделении продают только скучные самоклейки номиналом в 0.60 с изображением альбатроса. А может, это совпадение и перевернутой королевой хвастался кто-нибудь другой?

Нет, это Бри, мой брат. Иначе я не нашла бы этого форума так быстро и просто. Во всех совпадениях нужно видеть небесный палец – это мне еще в детстве сказала жена кузнеца, известная в наших местах гадалка. В молодости она была такой красавицей, что кузнец запирал ее платья в сундук, когда уходил в свою кузницу. Так она и сидела в чем мать родила.

– Прошло три раза по двадцать минут, – сообщила библиотекарша, вставая у меня за спиной.

Вот ведь странная барышня. Волосы у нее рыжие, густые, но так туго замотаны в узел, что глаза оттягиваются к вискам. Такие же нелепые прически бывают у траянских старух, сидящих у церкви по воскресеньям: шиньоны из конского волоса и пакли с черепаховыми заколками. Говорят, они причесываются целое утро – хотят выглядеть в точности так, как восковые мадонны на перекрестках. А рыжей Вирге, наверное, просто все равно.

* * *

Сегодня вечером я перевернула свой блокнот и начала вести записи с другой стороны: только те, в которых заключаются бесспорные факты следствия, чтобы быстрее находить, когда понадобится. Первой такой записью стала новость о конверте, который нашли в комнате убитого хозяина, когда полиция сделала там обыск. Комиссар мог бы мне и раньше об этом сообщить, но спасибо, что хоть сегодня снизошел – наверное, хотел подкинуть мне косточку, чтобы я от него отвязалась. Конверт был не почтовый, а местный, гостиничный, в таких постояльцам приносят приглашения на тематические коктейли, вроде «Сегодня наш замечательный синьор Фоска расскажет о своем африканском путешествии».

На конверте не указали ни имени, ни номера комнаты, зато на обороте написали красными чернилами: «Вот тебе доказательство, cornuto, что твоя жена шляется по ночам с парнями, пойди и полюбуйся. Твой доброжелатель».

Однако самого доказательства в конверте не было. Вероятно, хозяин вынул доказательство и положил в карман, а конверт положил в стол. Такое в корзину для бумаг не бросишь. Хотя я бы на его месте сразу сожгла.

Вечер прошел быстро, я так привыкла записывать свои мысли в этом блокноте, что совсем перестала читать или разговаривать с соседками. Они меня не трогают, тихо пьют свой амаро у окна – еженедельное подношение из нижнего бара, там у них свои законы и уложения, я даже вникать не пытаюсь.

– Почему ты так носишься с этим капитаном? – спросила я, когда мы с Пулией укладывались на своих полках, а калабрийка уже похрапывала на своей. – Он ведь старый уже, желтый весь, да еще пальцев на левой ноге не хватает. Цветы ему в комнату носишь со своей клумбы, как будто он тряпичными не обойдется, как все остальные.

– Ну, детка, – Пулия вдруг развеселилась, – не больно ли ты разборчива для твоей бедности? На мой взгляд, капитан здесь красивее многих. Пальцы он в экспедиции отморозил, это мужчине только лоску придает, и потом, ведь не пальцами левой ноги работа делается.

Я поймала себя на том, что пытаюсь представить себе ноги Садовника. Я их никогда вблизи не видела, в отличие от ног других обитателей отеля, проводящих в хамаме долгие часы. Интересно, египетская у него стопа или греческая?

Потом я представила себе голого Садовника целиком и удивилась. Я еще не думала о нем как о возможном любовнике, хотя думала о нем с утра до вечера. Услышав музыку, я спускалась в гостиничный бар посмотреть на него тайком, от дверей. Странно было видеть его там, в тесно заставленном помещении с двумя мраморными стойками, у которых толпились старики со стаканами. Такому бару совсем не шла тихая потрескивающая музыка, которую Садовник наигрывал, развалившись на стуле, да и сам Садовник ему не шел.

Вчера мы снова столкнулись с ним нос к носу на площадке второго этажа. В руках у него был деревянный ключ с брелоком величиной с кошачью голову. Ключи в «Бриатико» нарочно такие огромные, чтобы постояльцы не таскали их с собой, а бросали в желоб у стойки портье. Садовник пробормотал извинения, обогнул меня и побежал вниз, застегивая плащ – в тот день лило изо всех небесных отверстий, как и полагается в конце марта.

Спустившись вниз, он поднял голову и улыбнулся, будто знал, что я на него смотрю. Потом он вышел под дождь, а я все еще стояла там, перегнувшись через перила. В пустом холле отеля катался на щетке полотер в голубой униформе, пахло мастикой и пережаренными фисташками из бара. Ненастье колотилось за толстыми стеклами, море ходило ходуном, кипарисы низко стелили кроны по ветру, и я вдруг поймала себя на том, что произношу вслух: куда же ты отправился в такую погоду, любовь моя?

* * *

Мир состоит из загорелых пожилых мужчин в голубых махровых халатах. Каждое утро я стою среди них на северной веранде, прихлебываю кофе и смотрю на лагуну, благодушную в хорошие дни или гудящую, свинцовую в плохие. В плохие дни постояльцы подобны воде в лагуне, они тревожатся, куксятся и задают нелепые вопросы. В такие дни я всегда думаю – сколько еще? Мне казалось, что моя цель достижима без особого труда, стоит только оказаться внутри этого загадочного пространства, в этом муравейнике, где все подчиняется особым законам, стоит только понять эти законы, поймать ритм, и мне станет ясно, где та воронка в песке, в которой спряталась личинка муравьиного льва.

Вся эта чушь про ревность, месть и вьетрийских девственниц хороша для любителей детективного трэша. Я почти три года училась истории и праву, я знаю, что движет людьми в большинстве случаев и какова роль статистики. Деньги – вот что заставляет людей хотеть, чтобы другие люди умерли.

В детстве я читала, что индейский бог Кецалькоатль, решив раздобыть еды, превратился в муравья, проник в муравейник, украл там зерна маиса и передал их людям. Вот и я, решив разобраться в кровавой истории, превратилась в бело-голубую сестричку, радушную и расчетливую, вот только расчеты мои что-то никак не сбываются. Все, что я узнаю, все мои догадки и прозрения, попадают в жестяной полицейский барабан и стучат там скудной мелочью.

Бри многих раздражал своими похождениями, у него было два привода в полицию за драку и одна условная судимость. А тут еще Ганнатори заявили, что их дочери от Бри проходу не было и что если бы не вьетрийцы, так они сами надели бы брату удавку на шею. Быстро сообразили. На груди этой девицы вся деревня прохлаждается в жаркую погоду, но теперь ее репутацию можно восстановить, так как виновник понес наказание. Таковы старые правила, и они работают.

Может, брат с ней и спал, спорить не стану. Но я точно знаю, что приключения на танцах волновали его меньше, чем, скажем, хороший контрабандный табак.

– Ганнатори, разумеется, врут, но это не меняет дела, девочка. Его казнили за какую-нибудь деревенскую целку, – сказал комиссар, когда я пришла в участок пешком, мокрая с ног до головы. – Возле тела бросили обрывок сетки, руки связаны, рот набит солью. Казнь она и есть казнь, ее ни с чем не спутаешь.

– Три трупа за два года, виданное ли дело? Да во Вьетри столько девственниц днем с огнем не сыщешь. – Я стряхнула с единственного стула ворох обойных обрезков и села. В участке еще осенью начался ремонт, но денег не хватало, и его то и дело прерывали.

– Другого мотива я не вижу, в бандах твой брат не замечен, мы проверили, врагов у него не было, денег никому не должен. Предложи мне мотив!

Что я могла ему сказать, сидя там, в провонявшем краской и клеем кабинете, за окнами которого лил бесконечный дождь? Комиссар налил мне чаю в граненый стакан, я выпила его залпом, поставила стакан на грязную столешницу, попрощалась и ушла.

Мотив – назови я хоть десять – был ему не нужен: дела о кровной мести в наших местах за дела не считаются. Их просто кладут под сукно и держат там, пока срок не проходит. Когда я была маленькая, такое же дело расследовали в Остуни, об этом все южные газеты писали: парень убил отца своей девчонки за то, что тот принуждал ее к непотребной любви с тех пор, как ей двенадцать лет стукнуло. Как только остуниец услышал об этом, в ту же ночь пошел в их деревню и убил папашу ножницами для стрижки овец. Воткнул прямо в горло, всю прихожую кровью залило, и что же? Полицейские – трое здоровенных лбов – дали ему сбежать по дороге в следственную тюрьму, и больше его никто не видел.

Они сделают из Бри обыкновенного паршивца, обесчестившего деревенскую девку, думала я в тот вечер, поднимаясь на холм по размытой дождем дороге. Убитого за несколько быстрых и глупых движений в ее теле, совершенных в духоте какого-нибудь сарая, на гнилой соломе. Ладно, все же я не зря сходила в Аннунциату, промокнув до костей. Мы поговорили о смерти хозяина гостиницы, о ней комиссар говорил намного охотнее, хотя следствие продвигалось медленно и без особых достижений.

Итак, хозяин был убит в субботний вечер, когда служащие отеля репетировали спектакль к праздникам. Девятого февраля, ровно за три недели до гибели брата. Полиция начала с того, что задержала тренера как единственного, по их мнению, человека, желавшего Аверичи смерти. И полуголую Бранку вместе с ним. Их обоих выручила репетиция спектакля, о которой они с перепугу не сразу вспомнили. «Пигмалион» Бернарда Шоу, четыре акта, шесть картин.

Репетиции держали в секрете от постояльцев. Костюмами занимались две портнихи из нашей деревни, а все остальное гостиничная обслуга взяла на себя. Артисты репетировали в дальнем флигеле на краю парка, там же строились декорации из досок и картона – совершенно напрасно, поскольку сам спектакль по случаю траура пришлось отменить.

Я попросила комиссара показать мне список актеров и увидела там тренера Зеппо, повара, Бранку и целое множество знакомого народу. Тренер исполнял в спектакле роль Фредди, заносчивого красавца с пустыми карманами. Идеальный кастинг.

Проще было сосчитать, кто не был в тот вечер во флигеле. Там не было фельдшера Нёки, потому что в вечер премьеры ему выпадало дежурство на третьем этаже, а это в богадельне святое, никто не смеет отпрашиваться. Там не было постояльцев «Бриатико», для которых спектакль должен был стать сюрпризом. Там не было Садовника, хотя ему была поручена музыкальная часть. В тот вечер он сослался на простуду и сказал, что на спектакле будет импровизировать на манер тапера в старинном кинотеатре. Не знаю, как он потом отбился от полиции, но здесь у меня нет ни тени подозрений.

Садовник не мог убить моего брата, даже если бы у него – не приведи Господь – были для этого причины. На первое марта был назначен концерт в детском санатории, и он поехал туда в пятницу, за день до событий на рыбном рынке. Санаторий находится в Венцано в двухстах километрах езды, и наша гостиница считается его опекуном в благотворительной программе.

Значит, он не убивал и Аверичи. Нет никаких сомнений, что брат и хозяин отеля были убиты одним и тем же человеком. Убийца не успел получить то, ради чего решился застрелить старика. Может, его спугнуло появление Бри на поляне, он подумал, что большая компания возвращается с танцев, запаниковал и помчался прочь. А может, убийца тогда еще не знал, как выглядит trezoro, и просто не опознал его в куске картона. А когда узнал, то стал искать свидетеля, случайно присвоившего добычу.

Как бы там ни было, в ночь на первое марта брату должны были заплатить – за молчание, за марку или за то и другое, – и он пошел на эту встречу один. Думаю, что убийца тоже был один, хотя протащить высокого крепкого парня через всю рыночную площадь одному не так просто. Каждый раз, перед тем как заснуть, я представляю себе это: клочья утреннего тумана над сизыми и розовыми камнями площади, запертые чугунные ворота рынка, плосконосые лодки, еле слышно бьющиеся о причальные сваи, и согнутая фигура человека, с трудом тянущего за собой тело Бри.

Голоса, смех, лязганье поддонов с колотым льдом, гул холодной воды, бьющей из почерневших кранов, гудение латунных раковин, где моют крупную рыбу, шарканье метел и грабель для сгребания чешуи – эти звуки еще не нарушают тишину, рынок откроется только через четыре часа. Я вижу, как голова Бри колотится о брусчатку, вижу сиреневую полосу на его смуглой шее, вижу, как надулись мускулы на руке убийцы – в моем брате всегда было в два раза больше веса, чем во мне, мы это проверяли время от времени.

Что ж, подозреваемых у меня немного, зато есть ясный мотив, а это уже половина дела.

Постепенно все собирается в картинку, наподобие того пазла, который мы с братом в детстве складывали на кухонном столе, неистово споря из-за каждого кусочка. Если квадратики ложились правильно, то уже через час становилась видна крыша базилики Санта-Кроче с марципановыми башнями.

Ясно, что речь идет о марке, которую Бри вырезал из старой фотографии, найденной в бумажнике хозяина гостиницы. И его убили за эту марку, когда он пришел ее продавать. Но за этими рассуждениями маячит вывод, который я предпочла бы смахнуть со стола вместе со всей головоломкой. Открытка с Изабеллой досталась ему не случайно – вот какой вывод. И от него никуда не деться, хоть плачь, хоть кричи.

Мой брат обокрал мертвеца.

FLAUTISTA_LIBICO

Конюх написал моей матери, не подозревая, что она давно обратилась в прах, а прах лежит в жестянке, вставленной в нишу на городском кладбище. Письмо попало ко мне полгода спустя и показалось мне бредом сумасшедшего. С какой стати конюху писать моей матери (от руки, мешая английский с итальянским), не позаботившись даже узнать, жива ли она. Допустим, адрес мать могла ему оставить – в то лето, когда он учил ее ездить верхом, пока мы со Стефанией занимались моей ангиной. Но какой от нее толк, будь она даже жива? Бабка не упомянула нас в завещании, ее сын пропал без вести, но пока он не признан мертвым – о нас с матерью и думать никто не станет. Мы – бледные картофельные ростки, бесполезное семя.

Не думал же конюх, что мать сорвется с места и помчится в Траяно искать неизвестно что неизвестно где. Мне-то как раз известно что и где, но этого Лидио не знал и знать не мог. Как бы там ни было, добравшись до «Бриатико», картофельный росток быстро сообразил что к чему. Письмо от конюха было помечено августом, ко мне оно попало в конце декабря, и теперь я знаю, что конюха нашли мертвым в день святого Маттео, 21 сентября. Значит, он писал не только нам с матерью, он писал кому-то еще. И этому человеку письмо показалось более правдоподобным. Может, потому что он знал, что это правда? Может, он и был тем, кто велел конюху ослабить подпругу?

Допустим, у человека потребовали денег, он не дал, тогда конюх выполнил свою угрозу и обратился к нам, – то есть к тем людям, которых можно было назвать семьей Стефании. Хотя и с большой натяжкой.

Конюх – конюхом, но мысль о том, что нужно поехать в «Бриатико», не давала мне покоя. Поехать туда под чужим именем, поселиться в отеле на несколько дней, при первом удобном случае пробраться в бывшую бабкину спальню и достучаться до тайника. Поместье у нас отобрали, но кое-что осталось, и это кое-что продолжало цеплять на себя мои надежды, как магнит цепляет винтики или скрепки. То, что пятнадцать лет назад бабка доставала из сейфа и показывала мне, делая хитрое лицо.

Маленькое investimento.

Пробраться в поместье оказалось довольно сложно, они там редко набирали людей, разве что для сбора оливок, и только в сезон. Однако мне нужны были работа в самой гостинице и свободный доступ к большинству помещений. Пришлось подождать. Зато с документами вышло не так уж плохо, никто не стал их проверять, и чужое имя прилипло ко мне, будто мокрая рубашка к спине. Владелец гостиницы по имени Аверичи неделями пропадал в игорных домах, оставив дела на молодую жену (надменную перуджийку, балованную и ловкую, как куница). Потеряв хозяйскую руку, отель жил рассеянной жизнью, нимало, впрочем, не похожей на упадок. Просто все делали свое дело, не задумываясь о том, не взбеленится ли Аверичи. Зато в те редкие дни, когда он появлялся, люди суетились, двери хлопали, и во всем появлялся свинцовый привкус тревоги.

Мне немало приходилось скитаться по городу без единой монеты в кармане, и я знаю, что такое стакан горячего чая или сигарета, предложенные случайным встречным. Таким встречным оказалась процедурная сестра в чепце, почтенная тетка лет пятидесяти, сначала она дала мне отхлебнуть из фляжки, а потом взяла меня за руку и отвела куда надо.

– Я бы предпочла, чтобы наняли крепкого санитара, – ворчала она, идя за мной по гранитной парадной лестнице, – вот кто нам нужен на самом деле!

Мы шли по каким-то бесконечным коридорам, мимо голубых лакированных дверей. Здесь все теперь стало голубым или золотым, даже подушки на диванах. Дом казался мне больше, чем восемь лет назад, хотя обычно бывает наоборот – дворцы, которые помнишь с детства, превращаются в халупы, а озера – в пруды.

Обслугу нанимал администратор, а медицинский персонал – доктор, но меня зачем-то отправили к обоим на собеседование, и оба оказались те еще перцы. Один жулик, другой педик, два веселых гуся. Платить они намеревались мало, зато предлагали номер в самом отеле, и мне пришлось скрывать свою радость и хмурить брови.

Помню, что в первый день на обед для обслуги (все уселись за широким столом в бывшей бабкиной гардеробной) подали копченую рыбу с яблочным джемом, и стало ясно, что повар свое дело знает. А после появился сам повар (в голубом фартуке) и сразу стал шуметь и шутить, раскладывая горячий джем черпаком из котелка. Мимоходом он скорчил мне рожу, увидев, как я мучаюсь с костями, и мне стало ясно, что здесь ничего не проходит незамеченным. Надо быть осторожнее.

Садовник

Иногда я думаю: что я сказал бы Паоле, появись она внезапно, встань передо мной как лист перед травой, как и было обещано? Разве мы не договорились о встрече в мае две тысячи седьмого? Я уверен, что узнал бы ее, даже если тысяча ее косичек острижена под бобрик, а в лице стоит черная вода, как в проруби. Вопрос, узнает ли меня Паола.

Прошло восемь лет с тех пор, как мы бродили по этому берегу с тяжеленной грудой объективов и проводов, граппой в велосипедной фляжке и веселящим табаком в жестянке для пилюль. И что я сделал за эти восемь лет? Все легко укладывается на дно чернильницы: несколько податливых женщин, уроки тенниса, флешка-брелок с никому не нужным романом, йога, две поездки в Уэльс и умение наливать пиво так, чтобы струя лилась вплотную к стенке стакана. И еще шахматная партия на приз местной газеты, проходившая в коллеже Билборо и закончившаяся вничью.

После Паолы я жил в зоне мертвого штиля с альбатросом на шее, как на иллюстрации Гюстава Доре к поэме Кольриджа. Только у моряка на шее болтался символ вины, а меня душило недоумение. Недоумение – это то, что остается от ненависти, когда ты забываешь лицо, которое ненавидел.

За днями дни, за днями дни

Мы ждем, корабль наш спит,

Как в нарисованной воде,

Рисованный стоит.

Несколько раз я пытался начать писать, но сам себя не узнавал: власть над словами была утрачена. Когда-то в детстве мне подарили коробку с красками величиной с колесо, отделения там располагались замечательным образом: в центре большое черное ядро, вокруг него основной спектр, а дальше – оттенки, становившиеся все светлее по мере приближения к зубчатому краю. Венецианская зелень, берлинская лазурь, жженая умбра. Это был лучший подарок за всю мою жизнь, и, даже изведя все до капли, я не мог решиться отнести пустую коробку в мусор и долго держал ее на шкафу.

То, что происходило со мной теперь, можно было бы описать двумя словами: вокруг черного. Беспредельная коробка с красками опустела у краев, но основной надежный ряд остался нетронутым. И это обходилось мне чертовски дорого, потому что я разучился испытывать радость, а без радости ты за любую паршивую мелочь платишь вдвойне. Впрочем, если верить комментариям к Платону, то трагический хор всегда обходился дороже комического. Нет, вру. За два месяца до приезда в «Бриатико» я испытал что-то похожее на радость, открыв конверт с контрактом, присланный из издательства. Если быть точным, то я почувствовал себя червяком, незаметно проевшим мякоть своего яблока и внезапно узревшим кожуру, сквозь которую пробивается солнечный свет. Хватило этого ненадолго, и через месяц-другой я снова принялся макать палец в середину коробки, намечая черно-белые полоски (клавиши?) моей новой действительности.

Да, кстати, про клавиши. Хозяин отеля так долго не обращал на меня внимания, что я совсем было успокоился. Я перестал чувствовать себя тушинским вором, завел себе пса, старички в баре уже звали меня по имени, а главное – я начал понемногу работать. Обнаружил на окраине поместья убежище, где можно было отсыпаться после полудня. И вот тут-то он и заявился. Среди бела дня, когда я просто сидел в баре с чашкой холодного кофе, перелистывая ноты.

– «Round Midnight» можешь? – Он облокотился на рояль с таким видом, будто сам собирался петь Feelin' sad really gets bad.

– Могу, чего ж не смочь, – ответил я, но Аверичи посмотрел на меня с сомнением и громко втянул воздух, сильно сморщив нос. В здешних краях такое выражение лица считается оскорбительным.

Я убрал папку с нотами и сделал вид, что собираюсь открыть крышку рояля, но он остановил меня повелительным жестом: не теперь. Разумеется, не теперь – в отеле соблюдают сиесту, и с часу до пяти персонал ходит по коридорам на цыпочках. Я это знал, но я также знал, что он так просто не отстанет. И не ошибся.

– В воскресенье я вернусь из Сан-Ремо, приду сюда, и ты сыграешь для меня одного. – Хозяин отеля пробежался пальцами по белому лаку. – Только учти: я эту вещь люблю и не позволю тебе лажать. Сыграешь плохо – уволю.

Телониуса Монка он любит, надо же. Я мрачно смотрел ему вслед, разбирать ноты мне расхотелось, да и вообще находиться в баре расхотелось. Какого черта я буду делать, когда в воскресенье он вышвырнет меня на улицу? Мысль о том, что нужно будет уехать из «Бриатико», заставила меня занервничать, пальцы левой руки сжались в кулак и стали опухать прямо на глазах, будто резиновая перчатка, которую надувают для смеха. Эта манера у них появилась недавно и страшно меня бесит, но единственный врач, которому я показал свою руку, здесь, в «Бриатико», сказал, что я жалкий неврастеник и что мне повезло, что не опухают обе.

Все субботнее утро я провел в баре за инструментом, разбирая проклятый «Round Midnight», и сидел бы там, наверное, до вечера, если бы не услышал полицейскую сирену. Выбравшись из подвала на яркое солнце, я увидел на паркинге две машины карабинеров, возле них толпились оживленные постояльцы, дальше простирался безупречный газон «Бриатико», а за ним темнела парковая аллея, перекрытая теперь желтой лентой.

– Прикинь, хозяина застрелили, – мрачно сказали за моей спиной, я обернулся и увидел фельдшера, которого в отеле зовут практикантом. – Ночью, в павильоне. Говорят, всю ночь сидел там мертвый, под дождем, а полиция прочухалась только к восьми утра.

– Думаю, у него было много врагов.

Я направился к лестнице, ведущей в бар, но фельдшер догнал меня и придержал за рукав. Его белый халат был расстегнут на толстом животе, а круглые глаза блестели, будто мокрые желуди.

– Тебя не слишком это волнует, верно, англичанин?

– Да пошел ты. – Я стряхнул его руку с рукава.

– Ты ведь наверняка что-то знаешь. Ходишь тут, записываешь в блокнотики. Ты такой же пианист, как я Маурицио Саккони. Скажи мне, что ты знаешь?

– Я знаю, что в отеле начнется бардак, – сказал я, – и надеюсь, тебя уволят первым.

– Эй, вы там! Из обслуги? – К нам направлялся один из карабинеров, он шел прямо по газону, чтобы сократить путь, но на полпути остановился, махнул рукой и заорал: – Идите к сержанту, вон туда, на паркинг, и запишите свои имена. Потом поднимайтесь в актовый зал для разговора с комиссаром полиции.

«Имена? – подумал я, глядя вслед практиканту, побежавшему записываться. – Обойдешься, сержант. У меня, например, целых два имени. Одно принадлежит мертвецу, а другое ты и произнести не сумеешь».

Я вернулся в бар, налил себе бурбона из тайной бутылки, которую наш бармен держит под винной полкой, мысленно напялил черный берет и бамбуковые очки и сыграл всю проклятую штуковину от начала и до конца. Просто так, для себя.

Глава 2

Играй, покуда Рим горит

FLAUTISTA_LIBICO

Люди повсюду ищут смысл, а натыкаются только друг на друга.

Когда пришло письмо от Лидио (аккуратное, на линованной бумаге), мне сразу вспомнились его ладная фигура наездника и его лицо – маленькое, белое, с неожиданно крупным ртом, полным теснящихся зубов. Довольно странное лицо, казалось мне тогда, но в одиннадцать лет многие лица кажутся странными. В то лето мне пришлось провести в «Бриатико» четыре жарких дня, от которых не было никакого толку – в поезде меня продуло, потому что сосед по купе все время норовил открыть окно, и сразу по приезде меня уложили в постель с температурой и кашлем, от которого горло, казалось, наполнялось железной стружкой. Мы приехали в усадьбу навестить бабку, которая писала нам несколько лет, добиваясь у матери прощения (так сказала мать). Наконец мать решилась повидаться со старой Стефанией, которая недолго задержится на этом свете (это тоже сказала мать), и мы поехали на юг. Бабка оказалась вовсе не старой, она носила брюки и ловко запрыгивала в седло, на голове у нее была смешная твидовая кепка (у конюха, который держал ее лошадь под уздцы, была такая же). Под кепку были убраны волосы цвета жженого сахара, такого же цвета, как у меня.

Вечером, когда Стефания пришла ко мне в пеньюаре, с тарелкой печенья в руках, ее запах, одежды и речи поразили меня в самое сердце. Помню, что в наш первый визит в «Бриатико» бабка не показалась мне такой красивой. Мне тогда было шесть лет, и люди мало меня интересовали.

– У меня тоже будет лошадь?

Вопрос был дурацким, но она все-таки ответила:

– У тебя все будет, как у меня. Вырастешь и получишь все сразу. И лошадь, и дом, и все остальное. Все, что ты видишь вокруг. И даже то, чего не видишь.

Бабка наклонялась надо мной без улыбки, пахла пачулями, трогала мой лоб, заставляла глотать имбирное питье, а на четвертый день, когда нам вызвали такси из Аннунциаты и мать пошла собирать вещи, она сказала:

– Жаль, что тебя свалила простуда, Лидио обещал научить тебя кататься. Ну да ладно, в следующий раз. Береги свою мать, она и так довольно натерпелась.

Следующего раза не было. Через два года Стефания упала с лошади и сломала себе шею, а мы получили письмо от бабкиного юриста, в котором говорилось, что нам ничего не полагается, даже твердо обещанных денег на мою учебу. Имение со всеми полями и оливковыми рощами досталось монастырю, то есть самому святому Андрею, покровителю здешних мест. Сыну Стефании (моему беглому отцу), которого сто лет никто не видел, тоже ничего не перепало, на похороны он не явился, а нас туда и вовсе не позвали. Мать была в отчаянии, она легла лицом к стене и лежала так до вечера. Мне хотелось утешить ее, рассказав, что я знаю про тайную (дешевую и невзрачную с виду) вещь, которую бабка называла investimento, и что мне показали место, где она находится. Но что толку рассказывать такое? Мать все равно не поверит, на все мои рассказы у нее был один ответ: уйди, не морочь голову.

Я знаю, что мать терпела нашу жизнь только потому, что ждала смерти моей бабушки. Кажется, мы все терпим свою жизнь только потому, что ждем чьей-то смерти. Правда, дождавшись недавно нескольких желанных смертей, я не могу сказать, чтобы мне сильно полегчало.

Стефания велела сыну жениться на горничной, когда выяснилось, что у девчонки будет ребенок, то есть я. Бабка стала благочестивой на старости лет, у нее в парке даже была своя часовня, меня в ней крестили и назвали этим именем (от которого у меня мороз по коже). В то лето, когда мы гостили в поместье, мать, наверное, получила какой-то посул или обещание, она расцвела на глазах и принялась рассуждать о возвращении на родину. Мне пришлось заявить, что моя родина – там, где живет мой отец, среди лиловых холмов Картахены, но она только беззаботно рассмеялась.

Бабка упала с лошади, не успев переписать завещание, и мы продолжали жить в своей двухкомнатной квартирке с окном на консервную фабрику, откуда тянуло рыбьими потрохами и уксусом (по ночам там шныряли кошки со всей округи). Какое-то время мать ждала, что пропащий сын Стефании вступит в права наследства и вспомнит о нас, ведь она, как ни крути, была его женой (так она говорила), и каждый день бегала к почтовому ящику. Наверное, поэтому она и умерла – от нетерпения, разочарования и рыбной вони. Нет, она умерла от ожидания. А я не могу больше ждать.

У китайцев черный цвет считается цветом воды, и это точно подмечено: вода именно черная, если смотреть ей прямо в глаза, например в колодец. Черная вода стоит у меня в горле и во всем теле с января две тысячи первого года. Мне было четырнадцать лет, и у меня не было ни одного живого родственника. Так бывает только в военное время, сказал инспектор по делам опекунства, когда вез меня в интернат (моя одежда, собранная соседкой второпях, вывалилась из баула, и запах несвежих тряпок явно раздражал инспектора). Обычно есть хоть какая-нибудь завалящая тетка в деревне, сказал он чуть позже, а у тебя и тетки нет, эх ты, бедолага.

Потом он сказал, что травиться белладонной в наше время, когда полно цивилизованных способов, это просто девическая истерика. Думать о матери как о девице мне было странно. Теперь я понимаю, что в тот день, когда она наглоталась отравы, ей было неполных тридцать два. Она родила меня в восемнадцать лет, мой отец (где только бродит этот сукин сын!) любил свежатинку.

В интернате по воскресеньям всех собирали в столовой и читали вслух, при этом давали стакан какао с пенкой. В первый день мне показалось, что нет ничего отвратительнее. Но потом оказалось, что есть.

Энциклопедия насекомых была надежно спрятана под оторванной доской в раздевалке. Все остальное у меня отобрали в первые же дни (а подаренный бабкой синий чемодан разломали на две половины, так как не смогли поделить). Мой отец так и не объявился ни у нас, ни в самом имении, и счастливый арендатор по имени Аверичи открыл там гостиницу с рыбным (опять рыбным!) рестораном и казино. И назвал ее «Отель Европа Трамонтана». Вот идиот.

Петра

– Комиссар-то траянский опять к китаянке заявился, – сказала мне Пулия, когда мы устроились на заднем дворе покурить. – Думаю, дело тут не в массаже головы. А она тихоня такая, никогда слова не скажет, глаз не поднимет. И чаю с нами не пьет. Хотя какая она китаянка, просто мелкая девчонка с косыми глазами, это ее управляющий китаянкой сделал, для экзотики.

– Думаю, что комиссару об этом известно, он же всех тут насквозь видит, – сказала я со злостью, и Пулия удивленно на меня уставилась:

– А что ты думаешь, и видит! У него глаз наметанный. Когда Аверичи убили, комиссар был первым, кто заявил, что это чистой воды ограбление и что убийца не из местных. Вот и я тебе скажу: тот, кто хозяина пристрелил, был человеком пришлым.

– Почему ты так решила? Мало ли у него в округе было врагов. Он ведь траянец, сам из местных крестьян.

– Да зачем крестьянину для такого простого дела пистолет? Мертвеца ведь проще в море сбросить, здесь испокон веков так поступали. И потом, если это не ограбление, то куда девалась марка, про которую рассказывал Ди Фабио?

– Какая еще марка? – лениво спросила я, помолчав немного. Пулия столько про всех знает, но, если попросишь, ни за что не расскажет. Тут важно не показать интерес.

– Уж не знаю какая, но дорогая. Ди Фабио раньше-то был антикваром, его предки еще в Неаполе старьем торговали, он в этом толк знает. Однажды, в конце февраля, сидели мы на кухне, а снаружи лило как из садового шланга, головы не поднять. Вот старый пес и приволокся к нам погреться. После гибели хозяина тут будто часовой механизм сломался: тосканец подался в город, доктора не появлялись, горничные обнаглели, а старики затаились в номерах и ждали невесть чего. До сих пор еще не все наладилось, сама видишь.

Пулия замолчала и уставилась на сломанные шезлонги, сложенные в высокую поленницу на заднем дворе. Наверное, думала, чинить их или пустить на дрова. Она за богадельню, как за собственный дом, переживает – очень практичная.

– Так что это за марка? – спросила я, когда нетерпение победило осторожность.

– Говорю же, мы сидели втроем: пили чай с ромом. Потом, в сумерках, к нам еще фельдшер пришел. Стали говорить, что убийца до сих пор на воле гуляет, вот тут торговец и встрял: Аверичи, дескать, из-за марки убили, я предупреждал, что ее таскать на себе опасно. Он, мол, ко мне посоветоваться приходил, так прямо из кармана марку и достал. Сам он цены не знал, в Интернете рылся, но что, говорит, такое Гугл по сравнению с добротным умом антиквария.

– Хочешь сказать, что хозяин носил эту штуку с собой?

– Выходит, что так. И ведь что обидно, – добавил тогда Ди Фабио, тот козлопас, что его погубил, продаст скупщику краденого за пару тысяч и рад будет. А я ему настоящую цену сказал. На осень две тысячи шестого цена была такая, что хоть весь холм покупай. Ну мы с поваром, натурально, удивились, спрашиваем его, что за марка такая, красивая ли, но ром уже кончился, Нёки на дежурство собрался, предложил старику до коттеджа его проводить, так они и ушли.

– Напрасно хозяин антиквару доверился. Он ведь небось не только вам рассказывал.

– Глупости мелешь. – Пулия нахмурилась. – Когда человека нет в живых, его секреты теряют свою силу. Так же, как обиды и долги. Ди Фабио человек южный, надежный, ему верить следует.

– А хозяина убили там, где раньше часовня была? – Я решила сменить тему, чтобы не злить Пулию. Разговор о марке нужно было непременно продолжить. А про фельдшера я тайком отметку сделала, завязала узелок на носовом платке.

– А ты разве не знаешь? – Пулия недоверчиво подняла брови. – Убийца оставил его в беседке сидеть, с руками на перилах. Правда, голова у мертвеца запрокинулась, и крыша беседки ее уже не прикрывала. Так дождь всю ночь лил ему прямо на лицо. Ты же знаешь, в беседку эту редко кто заходит, летом я курить туда бегаю, а зимой – увольте, по холодному мху пробираться.

– Что же, ему лицо размыло до неузнаваемости?

– Узнать-то его узнали, и пулю нашли в ране, и гильзу латунную в траве. Но вот марки на теле не оказалось, той самой, про которую они с антикваром говорили. Я нарочно у сержанта спрашивала, когда встретила его на воскресной мессе. Ни марки, ни бумажника. Похоже, одна только я знаю почему.

– Почему же, Пулия?

– Да потому, что марка эта самая теперь у вдовы. Просто она налог на наследство не хочет платить. Вот и не призналась. На ее месте я бы тоже воды в рот набрала.

– Думаешь, она замешана в убийстве?

– Да куда ей, дурехе. Вот увидишь, продаст дело первому же встречному и уедет куда подальше. Она «Бриатико» ненавидит – ей тут все прежнюю жизнь напоминает. Ну, об этом тебе знать не положено. – Она закатала рукав и посмотрела на свои золотые часики: – Пойдем-ка работать.

Что ж, подумала я, выбрасывая окурок и поднимаясь со скамьи, похоже, у многих есть причина ненавидеть «Бриатико». А я думала, что только у меня.

* * *

Мне не терпелось дождаться перерыва, чтобы помчаться в библиотеку и проверить одну штуку, выловленную из рассказа Пулии. Но тут, как назло, в процедурную явилась хозяйка, повела меня в хамам и стала тыкать пальцем в хромированные трубы в душевой, пришлось идти за средством для полировки и торчать там еще полчаса.

Глядя на высокую, надменную вдову в жемчугах, трудно представить, что она была обычной медсестрой в чепце, да еще и блудливой вдобавок. Иногда по старой памяти Бранка заходит в сестринскую сыграть партию в джин-рамми. Играть нас научил постоялец с третьего этажа, когда ему запретили вставать и он больше не мог спускаться в бар, где после сиесты собираются местные игроки. У постояльца какая-то костная болезнь, но руками он двигает хорошо – так хорошо, что мы у него не выиграли ни разу. Подозреваю, что деньги на комнату в нашей богадельне он раздобыл, играя по амальфийским тавернам.

Другое дело – хромой жилец из мезонина по фамилии Фоска, его прошлое всем известно, даже я помню его автобус с двумя котлами: в одном – кипящий томатный соус, в другом спагетти, обед на скорую руку для тех, кто строит отели или обновляет виллы, купленные англичанами. Автобус был красным и потрепанным, как запоздалый апельсин, и годами колесил по нашему серпантину. Берега-то у нас толкового нет, а есть узкая дорога в горах, с одной стороны она теряет камни и норовит обрушиться в воду, а с другой обвивает каждый выступ в скале.

Добравшись наконец до библиотеки, я вздохнула с облегчением, не застав там Виргинию, – полагаю, она дремала в своем чулане, который она считает тайным убежищем. На самом деле, его давно облюбовала китаянка, массажистка из второго корпуса, и пользуется им в свое удовольствие, когда Вирга уезжает в город за книгами. Я бы и сама не отказалась там подремать: обслуга живет в такой тесноте, что самая большая радость в «Бриатико» – это побыть одному. Но я не знаю, где кнопка, которая двигает тяжелую полку с книгами взад и вперед.

Я включила компьютер, надеясь, что быстро найду тот самый форум, хотя адрес помнила смутно, а закладку в библиотечном компьютере делать опасно. Солнце светило мне в глаза, но встать и задернуть шторы не было времени. До конца перерыва оставалось десять минут, потом мне предстояло заменить заболевшую кастеляншу в ее подвале, а оттуда уже до ночи не выберешься.

То, что я услышала от Пулии на заднем дворе, навело меня на неприятную догадку. Я могла ошибаться, когда читала разговор на форуме филателистов: человеком, который спрашивал о маленькой синей марке, мог быть сам Аверичи! Форум был февральским, и в тот раз меня интересовало только одно: до или после первого марта состоялся диалог по поводу перевернутой королевы. Однако если вопрос задавал хозяин отеля, то можно предполагать, что брат этой марки даже в руках не держал и что моя версия никуда не годится. И все надо начинать сначала.

Я открыла историю посещений, чтобы добраться до адреса самым быстрым путем, и сразу нашла отметки о своем вчерашнем поиске, они были на самом верху. Потом я вышла на аукцион «Петер Цапп» и стала прокручивать страницы форума в поисках разговора о перевернутой королеве. Добравшись до нужной страницы, я перечитала диалог анонимуса со знатоком и еще раз посмотрела на дату и время разговора: двенадцатое февраля. Десять часов сорок пять минут. Нет, это не Аверичи. Его тело за день до этого превратилось в золу. Значит, это мой брат, больше некому.

Я хотела закрыть страницу форума, но тут моя отметина заныла так сильно, что стало больно сидеть. Змеиный укус никогда не ошибается. Значит, я видела что-то важное, но не придала этому значения, надо подождать. Несколько минут я сидела тихо, сложив руки на коленях и прислушиваясь к мелькнувшей догадке, пока не увидела ее целиком. Потом я открыла историю посещений еще раз, прокрутила немного вниз и увидела точно такую же ссылку на аукцион «Петер Цапп» – еще одну, в самом низу. Мне показалось, что у меня двоится в глазах, я набрала название аукциона на боковой панели и увидела подтверждение: посещений было два, первое – утром двенадцатого февраля, а второе – вчера.

Некоторое время я сидела, уставившись в экран, забыв о времени. Потом закрыла глаза и откинулась на спинку стула. Чертовщина какая-то. Вопрос на форуме задали в 10.45, это точно. Кто-то зашел на форум с этого самого компьютера в 10.38, в этом тоже нет сомнений. Голубое окошко анонимуса могло принадлежать кому угодно, только не брату, потому что мой брат никогда не сидел на библиотечном стуле, обитом медными гвоздиками. Выходит, человек, задававший вопросы, живет или работает в «Бриатико». Так живет или работает?

Часы в верхнем углу дисплея показали ровно четыре, перерыв закончился. Я выключила компьютер и отправилась на первый этаж, чувствуя, как остро мне не хватает законной чашки кофе и сигареты. Мое расследование получило новый факт, а я получила по носу. Не будь я такой непроходимой дурой, приобщила бы этот факт к своему списку еще три дня назад, когда читала форум впервые.

Выходит, не только брат искал сведения о сицилийской королеве. Если он вообще их искал. У него могли быть другие пути. Они всегда у него бывали.

* * *

Список подозреваемых уменьшается, но это меня не радует. Чем больше отпадает возможных имен, тем более трудным представляется мне это дело. Я знаю, что тренера Зеппо отпустили сразу после ареста, так же как и Бранку. Хотя арестовали его по вполне серьезной причине: мальчишку застали в постели с хозяйкой в то самое утро, когда тело ее мужа было обнаружено в этрусской беседке. Струны, найденные у Риттера, оказались всего лишь струнами. Несколько имен вылетели из списка, потому что люди были далеко от гостиницы в день убийства Бри, а я уверена, что Аверичи и мой брат убиты одним и тем же человеком.

Я дошла до площади с фонтаном, вода в котором в пасмурные дни кажется зеленой, присела на парапет и достала сигареты. Я начала курить в пятнадцать лет, подражая брату, а бросила сразу по приезде в колледж, и вот начала снова, обнаружив в столе у брата приличный запас. Пару раз я пробовала ночевать в комнате Бри: мне казалось, что, уткнувшись в его подушку, я хоть на несколько минут поймаю то скользкое, как ночница, щекотное веселье, которое испытывала рядом с братом. Я вытащила его плед, поставила рядом с кроватью его пепельницу, но заснуть так и не смогла.

Солнце вышло из облаков, и площадь обрела свои прежние цвета – розовый и сизый. В детстве мы называли это место bocca di lupo, уж больно зубастая морда у волка, стоящего в фонтане с голодным видом, поджав переднюю лапу. В деревне его считают приносящим счастье, не хуже флорентийского вепря, правда, нос ему еще не натерли до золотого блеска – чтобы до него добраться, надо засучить штаны и залезть по колено в чашу фонтана.

Ладно, в моем списке еще трое подозреваемых, и один из них – фельдшер Нёки по кличке Практикант. Я намерена обыскать их комнаты, как только представится возможность. Начну с фельдшера – на мой взгляд, это самый подозрительный персонаж в богадельне. Целыми днями он пропадает в городе, его кабинет вечно заперт либо изнутри, либо снаружи. Вид у него сонный, тусклый, а запястья и ладони плоские, словно ласты у дюгоня. Этими гадкими ластами он норовит тебя шлепнуть, если попадешься ему в коридоре.

Он попал в мой список потому, что сидел на гостиничной кухне в тот вечер, когда Ди Фабио рассказывал про синюю марку. И еще потому, что кастелянша ругала его за отлучку с третьего этажа, а я услышала. На всякий случай, я заглянула в календарь дежурств, и правильно сделала: аккурат девятое февраля. Выходит, он не был на репетиции, но в тот же самый вечер уходил из отеля. Кстати, лечить он не умеет, я видела, как он перевязывал руку одному из помощников Секондо, всего-навсего рану от хлебного ножа: руки у него тряслись, а лицо побледнело. Может, он и не фельдшер никакой. Здесь вообще половина народу не те, за кого они себя выдают.

Господи, как же меня бесит эта богадельня. Гобелены с охотниками, мозаичные холлы, все золотое и голубое, а стоит отойти на пару метров за кулисы, как начинаются запущенные цеха – скрипучие полы, забитые раковины, железо и выщербленный кафель. Похоже, у хозяина не хватило денег ровно на ту четверть дома, которую занимает обслуга. В нашей комнате раковины вообще нет, зато в углу стоит роскошное биде с золотыми кранами, и я чищу над ним зубы согнувшись в три погибели и умываюсь, стоя на коленях.

Дома у меня была своя детская, а у брата своя, а здесь я живу будто пес приблудный. По ночам верчусь на узкой койке, слушая храп соседок, днем работаю как заведенная – наверное, так жил мой отец, когда по нескольку лет болтался на своем сейнере в африканских водах. Хотя нет, восемь часов в процедурной показались бы ему раем после длинного дня по колено в рыбьей крови.

Когда отец нас бросил, мама пролежала в постели несколько недель, а когда встала, то забыла о нас обоих начисто. Теперь она целыми днями сидела на террасе и смотрела перед собой: на разодранную соседским псом плетеную изгородь, на тяжелый, разваливающийся куст белой гортензии, на пятнышко грязи на подоконнике, – смотрела она молча, не шевелясь, и нас с братом это здорово удручало. Про отца я мало что помню, разве что голос – слишком высокий, будто у него пищик был во рту, как у ярмарочной куклы. Еще бритую прохладную щеку помню, и как он меня несет из ванной, неудобно прижимая к боку, так что я вижу пол и ножки стульев. А может, я это потом придумала – придумать намного легче, чем вспомнить.

На соседней улице в те времена была траттория, где продавали навынос завернутую в лепешки жареную рыбу. Когда мне исполнилось пятнадцать, я попросилась к ним работать, и хозяин взял меня, не спросив паспорта, по-соседски, но от рыбного запаха я уже через пару месяцев совершенно отупела, его было никак не отмыть, даже лимоны не помогали, хотя я протирала ими шею и руки до локтя. Лимонное дерево росло у соседей возле забора, так что Бри всегда прихватывал парочку, возвращаясь с работы, – роста ему для этого хватало, не то что мне.

Руки у него были цепкие, рыбацкие, с черствыми натертостями посреди ладоней. Этими руками он брал меня, поймав во дворе, и поднимал над головой, а я не верещала и не царапалась, как другие девчонки, а висела там, поглядывая сверху, чувствуя, как ребра мои распахиваются, дыхания становится много, даже слишком много, легкие раздуваются, будто белье на ветру, и я вот-вот лопну, разорвусь от любви.

Когда я примчалась из Кассино, чтобы уговорить его не делать глупостей, было уже поздно. Все повернулось бы по-другому, возьми я билет на субботний экспресс. В тот день я сорвалась с места, когда увидела во сне, что у меня выпали все зубы, прямо на ладонь выпали и почернели. Так что, сойдя с поезда в Салерно и дожидаясь на пустой утренней станции автобуса, я уже знала, что дома меня ждут плохие новости.

На похоронах я не плакала. Слезы остановились где-то в голове, не в горле, а именно в голове – я ощущала их будто холодные стеклянные шарики, слишком крупные, чтобы выкатиться из глаз. Они перекатывались во лбу и в носу, больно стукаясь боками, заглушая слова священника и причитания двух наемных плакальщиц из Кастеллабаты.

Я и теперь их чувствую, эти шарики. Пеникелла, живущий на ржавом катере, был единственным, кто принес венок. Солнце светило мне в глаза, черное платье было мне велико и путалось в ногах. Объявлений о похоронах не давали, поэтому за моей спиной стояло человек пять, не больше.

Я думала о том, как выглядит с моря стена колумбария, наверное, как разрушенный взрывом замок с зияющими сквозными комнатами. Цветы, пестрые тряпки, все наружу. Священник был не наш, молодой и рыжий, нос и уши у него покраснели от морского ветра. Останусь здесь и узнаю, кто это сделал, сказала я себе, глядя, как урну с пеплом ставят в каменную нишу. Этот человек будет сидеть в тюрьме. Или лежать в могиле. А если их несколько, то – дайте время – я доберусь до каждого.

* * *

Однажды мое расследование перестанет быть игрой, разбирательством, рассуждением – короче, тем, что можно свернуть и положить в ящик стола или закинуть на антресоли. Оно станет знанием, и от этого знания мне будет никуда не деться. Пока я бегаю, разговариваю с людьми и размышляю, я уверена, что делаю все правильно. Я ищу убийцу своего брата. Убийцу человека, который провожал меня в школу каждое утро, потому что больше провожать было некому. Зимой он выкатывал из золы печеные картофелины и клал мне в карман, чтобы греть руки на долгом пути к дому через морозные холмы. Картошку полагалось съесть на перемене, размяв с горячей водой.

В двадцати шагах зеленела сплошь увитая виноградом стена старого корпуса, за ней начинались последние владения Стефании – каретный сарай и столярная мастерская. Я заметила, что иду слишком медленно, хотя весь день только и ждала девяти часов, окончания смены. Я ждала возможности увидеть улику, о которой знала пока только понаслышке. Но как только я ее увижу, все изменится. На руках у меня будут все доказательства, и придется запускать другие часы. Часы, отстукивающие последние дни убийцы, часы, которые, возможно, сделают убийцей меня саму. У меня перехватило горло, и я села в траву. Не надо думать об этом сейчас, я подумаю об этом потом. Сначала дело.

Мое следствие сдвинулось с мертвой точки из-за двух случайных фраз, произнесенных Джулией, калабрийкой, которая иногда помогает мне с процедурами. Прошлым вечером мы собирали полотенца в хамаме, и она стала жаловаться на ломоту в спине, так что я посадила ее в массажное кресло с моторчиком, которое старший фельдшер называет sederino, задница. Пока кожаные валики гладили Джулии спину, она рассказала мне, что в феврале, во время репетиций, спина не болела целый месяц, будто рукой сняло.

– Я бежала туда после работы, будто девчонка, – сказала она, – особенно когда декорации уже собрали в летнем театре. Вот где было веселье. Мне жаль, что зимой тебя еще не было в отеле, ты получила бы главную роль, не сомневайся.

– Но ведь роль цветочницы играла сама хозяйка, разве нет?

– Она ее репетировала, – важно поправила меня Джулия, – но у нее выходило из рук вон плохо. Это была не цветочница никакая, а потаскушка из провинции.

– Может, и к лучшему, что до премьеры не дошло?

– Нет, что ты, постановщик она отменный. Даже капитан ее одобрил, сказал, что у нее есть основная режиссерская черта – умение не слушать чужого мнения, – фыркнула она, выбираясь из кресла.

– Ли Сопра? – удивилась я. – Тоже мне нашелся эксперт.

– Именно что! Он несколько лет катался по стране с передвижным театром, после того как его списали с корабля. Говорят, у него там была подружка-прима, а сам он играл мелочь всякую, подай-принеси. Но все же играл! Поэтому его приняли в труппу, хотя это против правил. Приятно иметь хоть одного профессионала среди любителей.

– Ты хочешь сказать, что капитан участвовал в спектакле? – Я швырнула стопку полотенец в тележку и выпрямилась.

– Еще как участвовал. Правда, роль для него нашлась только женская, мужчин уже разобрали. Уж мы повеселились, затягивая ему корсет. Отменная вышла английская старушка.

– Старушка? – Я поверить не могла в то, что слышу.

– Ну да, мать этого хлыща Фредди, не помню, как ее звали. Видела бы ты, как он загримировался, взял коробку с красками – раз, два, и готово! – Джулия надела халат и покатила тележку по коридору, а я пошла за ней будто привязанная.

– Значит, он был единственным постояльцем, который знал про репетиции во флигеле?

– Ты же знаешь, пьеса была подарком для старичков, и все держалось в строгой тайне. Если бы не траур, мы с блеском сыграли бы ее в день святого Стефана. А какое у меня было платье: серое, длинное, все сплошь в кружевах.

– Да погоди ты с платьем. Выходит, когда инспектор подтверждал алиби хозяйки и тренера, он должен был опросить не только всю обслугу, но и одного постояльца? Надеюсь, капитана допросили в полиции?

– Скажешь тоже. – Она остановилась и посмотрела на меня с укоризной. – Зачем же подставлять солидного синьора, который хотел нам помочь. Алиби хозяйки подтвердили больше двадцати человек: актеры, декораторы, портнихи и рабочий, который собирал поворотный круг. Что изменилось бы, заставь мы капитана таскаться в полицию давать показания?

– Кое-что изменилось бы, дорогая. Ему пришлось бы доказывать, что он был там все время, не отлучаясь. Ведь летний театр всего в пятистах метрах от павильона, если бежать напрямик.

– Куда бы он отправился в своих юбках? И зачем ему бегать по полянам?

– Ради всего святого, Джулия, речь идет о преступлении. Это не театральная кровь из свекольного сока, а настоящая, человеческая. Можешь ли ты поклясться, что видела капитана на протяжении всей репетиции?

– Не нравится мне твой тон, – нахмурилась калабрийка, – и к чему мне давать клятвы именно тебе? Разумеется, он сидел с нами за кулисами, грыз сухарики и ждал своего выхода.

– Ладно, сидел так сидел. – Я пожала плечами. – Иди отдыхай, я сама отвезу тележку в прачечную. А спину тебе надо бы показать китаянке. Говорят, она ходит босыми ногами по позвоночнику.

* * *

Сегодня шестое апреля. Двадцать четыре дня в «Бриатико», за это время настоящий сыщик уже нашел бы виновных и даже успел бы навестить их в тюрьме. Я спрашиваю себя: что за чувство распоряжается мною теперь, когда гнев и ярость улеглись, исступление стало негодованием и смерть брата понемногу становится печальным фактом, с которым нужно смириться? Стоя над мертвым братом, я дала себе слово найти убийцу и покарать его, но мало ли слов я давала себе за двадцать два с половиной года?

От меня не ждут ни вендетты, ни расследования, для нашего клана я всего лишь девочка, потерявшая брата. Меня осуждают за то, что я не сказала маме правды, но я знаю, что делаю. Ее сердце разорвется, и я останусь одна. Я скажу ей потом, когда буду знать, кто это сделал. И буду знать, что я сделала с ним.

Так что же управляет моей жизнью теперь, когда безумие начало выдыхаться? Неужели комиссар прав и все дело в амбициях сыщика, в азарте, в остервенелом упрямстве? Он сказал это прямо мне в лицо, когда я пришла в полицейский участок два дня назад, чтобы показать записку, найденную в комнате капитана. По дороге я раздумывала, сказать ли ему правду, ведь никто из начальства не давал мне разрешения делать обыск в комнате фельдшера и Ли Сопры.

Зайти в комнату капитана было нетрудно, я взяла запасной ключ в сестринской, дождавшись, когда он отправится на свою ежедневную прогулку. Если меня застанут, скажу, что зашла поменять воду в вазах. Даром, что ли, у него в номере стоят колокольчики с клумбы, над которой так трясется Пулия. Она их сама туда приносит.

Я пробыла в комнате минут десять, не больше, обшарила карманы курток и выдвинула ящики стола, размышляя о том, что в последнее время я только и делаю, что роюсь в чужих вещах. Смешно надеяться, что я обнаружу здесь добычу, за которую капитан, возможно, убил двоих людей. Ну и что? Надо же хоть что-то делать. Обыск подозреваемого – необходимая часть любого следствия, так меня учили. Правда, про санкцию на обыск мне пришлось на время забыть, ничего не поделаешь.

Подняв матрас, я нашла связку ключей с брелоком в виде пикового туза. Что они открывают, если их приходится прятать? В ванной меня удивила полка с дорогими флаконами, а в довершение – пачка презервативов, засунутая в коробку с витаминами. В тот день я впервые задумалась о том, сколько же Ли Сопре лет.

Записка, как ни странно, обнаружилась на видном месте: он заложил ей книгу Хелмьюта о покере, лежавшую на ночном столике. Голубая бумажка с золотым гостиничным вензелем. Приходи в 23.00. Я сделаю все, что ты захочешь. Твоя Бранка.

Под этими словами были нарисованы беседка и кипарисы, гнущиеся под ветром.

Вот оно, подумала я, разглядывая рисунок, сделанный синими чернилами. То, что лежало в конверте, найденном в комнате Аверичи. Эту записку капитан послал обманутому мужу, выманил его на поляну, убил и забрал свою подметную грамотку обратно. Чтобы запутать следствие. Я сунула бумажку в карман, положила книгу на место, вышла из комнаты и заперла дверь. Пусть капитан думает что хочет, когда хватится своей закладки. Пусть знает, что за ним охотятся.

Спустившись на первый этаж, я завернула в кухню и попросила у Секондо чашку кофе – время было самое подходящее, за два часа до обеда. Люблю сидеть за длинным столом, где стоят бутылки с оливковым маслом и уксусом, а на блюде сияют свежевымытая зелень для салатов, красные перцы, шершавые деревенские огурцы. Еще я люблю смотреть, как зазубренные и гладкие ножи мелькают над голубоватой стальной столешницей. Потом я переоделась, смыла ритуальную раскраску и отправилась в участок. Терпеть не могу губную помаду и пудру, на моем лице косметика выглядит как синие полосы на женщинах племени гурупи, но здесь это необходимо, иначе получишь замечание.

Подходя к бензоколонке на окраине Аннунциаты, я уже знала, что скажу: бумажка выпала у него в раздевалке хамама, а я подняла. Никто в полиции не знает одиноких привычек капитана, он сам себе процедурная сестра и ходит в хамам только один, поздно вечером, после отбоя. Оставляет ванную в зеленых потеках засохшей грязи, а мокрые полотенца бросает на пол.

Как бы там ни было, любовная записка – это улика, доказательство того, что он был в парке в тот вечер. В гостинице все знают этот почерк, я сама находила в сестринской листочки с коротким «Е' una vera bruttura». Почему, мол, так грязно в банном отделении? Или еще суровее: è una grande porcheria! Если найденная в учебнике бумажка – это черновик, попытка изобразить женскую торопливую руку, то капитан и есть анонимный доброжелатель, вызвавший Аверичи на поляну с беседкой. В таком случае Бранка там вообще не появлялась, ей воспользовались вслепую. Но это только гипотеза. Могло быть иначе.

Допустим, у них на самом деле было свидание. А обманутому мужу настучали другие фигуранты, нам неизвестные. Но кому и для чего нужен был этот опереточный донос? Чтобы спровоцировать драку, убить хозяина и свалить все на Ли Сопру? Тогда другой вопрос: зачем капитану встречаться с любовницей на глухой поляне, если он запросто заходит к ней в кабинет в банном халате и закрывает дверь ногой? Тем более если известно, что муж собирается в Санта-Фолью до понедельника. Нет, никаких шашней у этих двоих не было. Если у них что-то и было, так это заговор.

Я слышала их пресный смех за стеной, и если моего любовного опыта недостаточно, то уж интуиция меня никогда не подводит. Не думаю, что капитан вообще склонен к галантным забавам: мчаться в темноте, цепляясь юбками за ветки магнолии, и появляться в кринолине из лесной чащи. Нет, второй вариант совершенно не годится.

Италия – это опера, а не оперетта, как многие думают. Мужчины в ней дерутся и плачут по-настоящему. Они могут сорваться и запеть высоким голосом, которого и не ждешь, а могут молча удалиться за кулисы, высоко неся кудрявую голову. Но предсказать их действия невозможно.

Садовник

Все утро я просидел на обрыве с бутылкой красного, ожидая грозу, но она так и не собралась. Темно-розовое, сморщенное небо расправилось и обнажило чувствительную точку, маленькую, но золотисто-горячую. Прикончив бутылку, я решил спуститься на дикий пляж, который даже пляжем не назовешь, это пара камней и клочок невесть откуда взявшегося перламутрового песка.

Мне еще с прошлого приезда известен секрет этой скалы: на пляж можно попасть по веревочной лестнице, если знать, где она спрятана. Два железных стержня, вбитые в камни, на них закреплены канаты, переходящие в лестницу, а лестница притянута к обрыву крюками, похожими не то на корабельные гаки, не то на две правые руки капитана из книги про Питера Пена. Перекладины так плотно прилегают к камням, что нужно лечь и заглянуть под козырек обрыва, чтобы их различить. Одним словом, нужно знать, что они там есть.

Устройство надежное, если только ветер не с моря, а идти на пляж в обход, по пологому склону, – это километра четыре, не меньше. Сначала через поля, потом по болоту в низине, а потом через всю деревню. И потом еще долго пробираться по мелководью. Именно так мы попали сюда в первый раз, я помню, что нес палатку на одном плече, а рюкзак – на другом. Паола же шла за мной, подоткнув платье, с теннисными тапками в руках.

Мы поставили палатку и развели костер, а потом я пошел осматривать окрестности и нашел гранитную пещеру, где можно было сидеть, свесив ноги над водой, и веревочную лестницу, ведущую на вершину скалы. На скале росло несколько кипарисов, один из которых был странной формы и смахивал издали на кадило. Помню, что, наткнувшись на эту лестницу, я был горд собой, как археолог Вулли, обнаруживший ступенчатый зиккурат. Я показал ее Паоле, и она тут же полезла наверх, ловко продевая смуглые ноги в веревочные ступени, и, добравшись до вершины, махала оттуда рукой и звала меня к себе.

Жаль, что секрет лестницы известен не мне одному, я много раз видел, как постоялец по прозвищу Ли Сопра приходит на пляж купаться в одиночестве. В гостинице говорят, что старик прыгает со скалы как заправский ныряльщик, даже суровая Пулия от него в восторге: настоящий южанин, сказала она однажды, в таком возрасте некоторые мужчины в массажное кресло с трудом забираются.

Умная, умная, а дура. Если туда он прыгает, то как он возвращается обратно? Идет в купальных трусах через всю деревню? Или он прыгает, зажав в зубах узел с одеждой? Или сначала швыряет рубашку и брюки на пляж, а потом летит вслед за ними? Ясно, что должен быть какой-то путь наверх, лестница или хотя бы ступеньки, вырубленные в скале. Но, как все очевидное, это никому не приходит в голову.

Вероятно, Ли Сопра ходит в каменоломни и ползает по лестнице вниз и вверх просто потому, что не умеет плавать. Боится, что на гостиничном пляже его засмеют. Что это за отважный капитан, плещущийся на мелкоте!

Маркус. Понедельник

– Не знаю, что случилось с летом в этих краях. – Клошар покачал головой, его пальцы перебирали бахрому на скатерти, заплетая еле заметные узелки. – Вот раньше было лето так лето. Народ так и рвался сюда, на побережье с десяток гостиниц построили, а в Стентино так даже посадочную площадку для вертолетов.

– Вчера мне как раз снился вертолет, – сказал Маркус, наливая в стаканы вино, – маленький желтый вертолет, описывающий круги над морем. Потом в нем что-то сломалось, он завалился набок и застучал винтом, но продолжал летать, только все ниже и ниже. Когда он упал, я испытал что-то вроде облегчения.

– Закажи еще красного. – Клошар поднял два растопыренных пальца над головой, не дожидаясь Маркусова согласия. – Теперь вертолеты богачей сюда не летают. Виданное ли дело, дожди в мае, дожди в августе. Последняя винодельня закрылась шесть лет назад, и теперь вокруг нее только канавы для дренажа и виноградник, поеденный грибком. А все потому, что сгорела часовня Святого Андрея.

– Слабоватый у вас покровитель здешних мест. Даже часовню не смог уберечь, несмотря на саркофаг с собственными мощами.

– Да не было там никакого Андрея, только палец его! Да и тот краденый. Стефания сама его откусила кусачками, когда была на молебне в кипрском монастыре, подползла на коленях и откусила. А может, и зубами откусила, с нее станется. Вот там у них настоящие мощи, а здесь-то подделка была.

– Как это подделка?

– Говорю же тебе, – клошар пожал плечами, – когда разбирали пепелище, нашли кучу обгорелых костей из саркофага, уж не знаю, зачем хозяйка велела их собирать. За каждую кость в большом доме платили по тысяче лир, так деревенские дети нанесли еще два ведра лишних, в костре нарочно обожженных.

– А пальца так и не нашли? Может, его и не было вовсе. Маркус налил себе и клошару из литровой бутыли, с трудом удерживая ее в руках. Тарелки, на которых лежал сыр, внезапно показались ему знакомыми. Он где-то уже ел из таких тарелок. Ему хотелось пить и смотреть в светлые, близко поставленные глаза человека, живущего на ржавом катере. Еще ему хотелось задавать вопросы, много вопросов, но на это уже не хватало сил. Время от времени он пытался подняться, но стены кафе тут же начинали ходить ходуном, и он снова садился на плетеный стул и подпирал подбородок руками.

– Как же мне осточертел этот дождь. – Клошар отхлебнул вина и зажмурился. – Я бы давно уехал, да не могу катер бросить. Это катер моего отца, мы с отцом и братом выходили в море каждое утро, когда я был еще мальчишкой. Он сломался в девяносто четвертом, и я пообещал себе запустить двигатель, даже если придется перебрать весь катер по винтику. Но с тех пор многое изменилось. Трудно разбирать по винтику свой собственный дом.

– А вы что же, прямо там и живете?

– Живу. Знаешь, что такое сквозные пробоины? А еще трещины, сколы, заклепки. Но я с этим справился, да что заклепки, я в кокпите морозильную камеру поставил. Пришлось продать оливковую рощу, зато теперь я куплю новый двигатель. Двести восемьдесят сил. Фирма «Меркруйзер», зверское железо.

– Не морочь приезжему голову своей лодкой, – сказал подавальщик, явившийся с чистыми стаканами. – Ты и не думал ее чинить, сколько себя помню, сидишь на борту, свесив ноги, и удишь мелочовку себе на обед.

– Это не лодка, а каютный катер, сделанный на верфи Альдо Кранки, – нахмурился клошар. – У меня в гальюне, дружок, больше тикового дерева, чем у твоей матери в семейной спальне.

– Одно название чего стоит: «Манго фанго», ешь грязь, – не сдавался cameriere.

– «Манго фанго» означает мистраль, так его называют в тех местах, откуда родом мой отец. Хотя в одном ты прав, название нужно новое придумать. Нельзя под одним и тем же именем гнить у причала и выходить в открытое море. К тому же от мистраля кровь стынет, сам знаешь.

Только теперь Маркус заметил, что вместо самоанца работает новый парень, и хотел спросить, куда подевался расторопный Ваипе, но вместо этого сказал совсем другое:

– Если вам горячий ветер нужен, назовите ливийская флейта. В античных текстах, например у Плутарха, сирокко называли ливийским флейтистом, если я не путаю.

– Чересчур мудрено. В названии лодки не должно быть никакой зауми.

– Старики говорят, что, когда дует сирокко, поднимают голову ревность и месть, – вставил подавальщик. – Раньше за преступления, совершенные, пока дует этот ветер, даже в тюрьму не сажали.

– Ай брось, – клошар махнул рукой, – ревность и месть в наших краях головы никогда не опускают. Даже при легком бризе. Даже в полный штиль!

– Такой уж у нас характер на юге, – важно заметил подавальщик.

– Да характер наш здесь вовсе ни при чем! – Клошар привстал, будто хотел произнести тост. – Слышали о теории разбитых окон? Если в доме грохнули окно и никто не позаботился вставить новое, то скоро на всем фасаде ни одного целого стекла не останется. А через неделю придут те, кто разбил, и влезут в твой дом. А если и тогда ничего не делать, то они вынесут твою постель и трахнут твою сестру. А еще через месяц начнут жечь костры, и весь город превратится в отхожее место. – Сказав это, он сел и так жадно приник к своему стакану, будто у него губы пересохли.

– При чем тут стекла-то? – Маркус едва шевелил языком.

– При том, что тринадцать лет назад здесь погибла хозяйка поместья… – старик снова встал и повысил голос, – и ее смерть назвали несчастным случаем, хотя все знали, что это вранье. Шесть лет назад здесь убили уже троих за одно лето, а никто и пальцем не шевельнул. В следующий раз убьют шестерых, а мы будем печь пасхальные кексы, ходить в процессиях и таскать на грузовиках чудовищ из папье-маше. Ничего удивительного, что в доме на холме завелся призрак и шляется со свечкой по верхнему этажу. Удивительно другое: призрак один, а должно быть четверо!

– Насчет призрака ты, пожалуй, загнул. – Маркус допил вино и поднялся со стула. – А насчет всего остального я согласен.

– Это я-то загнул? – Клошар возмущенно уставился на собеседника. – Да я вообще никогда не вру. Может, хочешь поспорить со мной, англичанин?

– Тут и спорить не о чем. Пожалуй, мне пора.

– Ставлю свою лодку и новый мотор! А с тебя – ведро красной краски для названия!

Некоторое время они молча смотрели друг на друга, потом Маркус протянул руку через стол и сразу ощутил пожатие сухой шершавой ладони.

– Вот он будет свидетелем. – Клошар кивнул в сторону подавальщика и крепко потряс Маркусову руку в своей. – Я покажу тебе призрак, гуляющий со свечкой в наглухо закрытом отеле. Его видно с моей лодки, если стоять на корме.

– А зеленых чертей с твоей лодки не видно? – засмеялся свидетель, собирая стаканы.

– Выпивку запиши на мой счет. – Клошар уже надел свой плащ и направился к двери. – Прямо сейчас и пойдем. Он появляется после десяти и бродит до полуночи.

Выходя из траттории, Маркус посмотрел на небо и подумал, что завтра будет жаркий день. Лунная тень от холма плотно лежала на воде, лишь кое-где продырявленная огоньками лодочных фонарей. Если дождя и вправду не будет, он встанет пораньше и до полудня поднимется на холм. Пора увидеть «Бриатико» лицом к лицу.

* * *

В тот день в Ноттингеме, когда досье Петры было прочитано, он сложил листочки обратно в конверт и собрался спуститься в бар, примеченный еще днем неподалеку от гостиницы. Он был рад обрести свою трубку, хотя уже давно не курил, и решил поискать для нее хорошего табаку. Рассуждения итальянской медсестры не слишком его смутили: дело прошлое, подозрения напрасные, к тому же он жил там под чужим именем, так что комиссар (если он такой идиот, что поверит во все это) может искать его до скончания дней. Петру стоило пожалеть теперь, когда истинная причина ее пребывания в «Бриатико» стала ему ясна. Но жалости он в себе не находил. Ему было неловко, не более того.

Выйдя из гостиницы, он задержался на перекрестке, заметил еще один бар на Пиджин-роуд, постоял некоторое время и направился в тот, что поближе. Неловкость нарастала, мешая ему дышать, и он был уверен, что медленно выпьет пинту портера и успокоится. Однако через час, расплатившись с барменом, он почувствовал себя еще хуже и некоторое время бесцельно слонялся по улицам, не поднимая глаз, пока начавшийся дождь не загнал его обратно в номер.

Наконец он понял, что хочет достать и перечитать досье. Вернее, те несколько страниц, где Петра упоминала анонимный текст, который она принимала за его, Маркуса, дневник, и даже приводила несколько уличающих строк. Перелистав мятые страницы, он нашел первую цитату и, скользнув по ней глазами, услышал, как тревога шевельнулась в нем снова. Кто это, черт возьми, такой? Петра была уверена, что записи мои, они показались ей похожими на сказки, которыми я ее развлекал, когда еще мог с ней разговаривать. Но я сроду не вел сетевого блога, ни закрытого, ни публичного, хотя и торчал часами у компьютера в библиотеке.

Способность убивать показала мне меня, очертив контур прежде размытый.

В ту ночь, когда Аверичи был застрелен, меня накрыло внезапное спокойствие, упавшее откуда-то сверху, будто дождь на горящий в пустыне терновый куст. Несколько минут можно было насладиться этим покоем, выключив фонарик и стоя в беседке над телом врага. Ночь была такой тихой, что слышно было жужжание звезд. Лицо Аверичи было запрокинуто, руки лежали вдоль перил, как будто он засмотрелся в небо или просто дремлет, разбросав ноги в светлых брюках.

Английский у автора блога был немного старомодный, но приятный. Это был британский английский, судя по тому, что брюки автор называл trousers, а фонарик – torch, но что-то неуловимо иностранное в нем похрустывало, на таком языке говорят люди, в раннем детстве увезенные из страны, но много читающие на родном языке.

Пистолет мне продали на блошином рынке в Венцано, парень честно предупредил, что выстрелить из него удастся раза три-четыре, не больше.

Мне нужно было наказать двух негодяев, и свинцовый привкус убийства не исчезнет, даже если прополоскать рот с мылом (однажды безумная сука в интернате капуцинов заставила меня это сделать). Но я не жалею. Хотя, если кто-то спросит меня, что за этим стояло – месть, ненависть или корысть, – я пожму плечами. В наше время человек убивающий не нуждается в мотиве. Эпоха высоких и низких побуждений прошла, теперь многие убивают без объяснений.

Какая жалость, что девчонка скопировала только несколько фраз, он хотел бы прочитать весь этот анонимный блог от корки до корки. Маркус обвел цитаты карандашом, прочел их еще несколько раз и понял, что тревога вышла из берегов и ему снова нужно выпить.

Подбирая пароль к своему блогу, человек оглядывается и выбирает слово, например имя собаки или марку сигарет, мне же пришло в голову сделать паролем то, чего не было. На эту мысль меня навела пожухлая открытка с крестинами, которую мне показали в «Бриатико» перед тем, как вышвырнуть оттуда в новую дивную жизнь.

Маркус поднял глаза на постер с картой Европы, висевший над кроватью. Итальянский лоскут был зеленым с оранжевыми прожилками. В затхлой комнате запахло горькими апельсинами и хвоей. Если бы он выехал завтра утром, то в среду загнал бы машину на дуврский паром, а в пятницу к вечеру был бы в Кастеллабате. А оттуда до деревни рукой подать.

В девяносто девятом, когда они были там с Паолой, он еще не водил машину, да и денег на аренду не было, так что они поехали налегке и передвигались автостопом, как Бог на душу положит. Однажды в районе Маори их подобрал автобус, где у водителя над головой висел архангел из папье-маше и медный колокольчик. От колокольчика к пассажирам тянулся шнурок, за него дергали, когда хотели выйти, но, когда Паола взялась за шнурок возле придорожного бара, водитель только головой покачал и проскочил его на полной скорости. Маркус подошел к кабине и хотел было постучать его по плечу, но водитель улыбнулся ему в зеркале и показал рукой на корзинку, стоявшую на сиденье для напарника. В корзинке лежали сырная голова, круглый бугристый хлеб и две бутылки с длинными, оплетенными соломой горлышками.

Спустя полчаса автобус остановился на смотровой площадке, повисшей над маленьким пляжем из черного песка. Вода у берега была того самого цвета, о котором Маркус мечтал, разглядывая рекламные проспекты Алиталии. Водитель поделился с ними своими запасами, сказал свое имя, которое они тотчас забыли, помахал рукой и уехал.

Паола достала из сумки складные стаканчики, Маркус посадил ее на парапет, налил ей вина и встал у нее за спиной, придерживая девушку за плечи.

– Если я тебя отпущу, упадешь прямо на пляж. Или в море, если повезет.

– Или на елки, как вражеский парашютист, – сказала Паола, прижимаясь к нему, железная шпилька в ее закрученной в бублик косе царапала Маркусу подбородок.

К вечеру они оказались в Церцано, где палатку удалось поставить в сосновом лесу, так что волосы Паолы долго еще пахли смолой и хвоей. Перед тем как двинуться дальше, он вымыл своей женщине голову, поливая из фляжки, а потом заплел ей дюжину мокрых косичек.

Они стояли на дороге, ожидая того, кто подбросит их до города, и первый же водитель остановился, посадил их в кабину грузовика и всю дорогу рассказывал, как священник в его деревне давеча отрубал драконий хвост, то есть останавливал оползень. Снесло виноградники, поползла и сама гора, сказал он, а вместе с ней скотина, змеи, скорпионы, так что спать мы ложились в ботинках, только заслышим шум, выбегаем из дома. В церкви выставили образа наружу, а люди надевали терновник на голову и молились: «Сжалься и смилуйся, Иисусе Назарейский!» И вот, недели не прошло, как земля перестала двигаться. Правда, у моего соседа дом так и остался висеть над пропастью.

– А в хлопушки стреляли? – деловито спросила Паола. – Иисус Назарейский хлопушки очень любит. Еще можно лампадку в терновник продеть и за дверью вывесить.

– Про хлопушки не слышал. – Водитель покосился на нее с уважением. – А вот корова у меня хворала, так ее небесным камнем и квасцами вылечили!

* * *

Утром он проснулся от запаха горелой арабики – в комнату зашла жена хозяина мотеля, дебелая южанка с целой копной пружинистых черных волос. Сквозняк размашисто хлопнул дверью, Маркус понял, что забыл закрыть окно, и решил, что хозяйка устроит ему разнос за дождевую лужу на паркете. Но женщина подошла к окну и ловко закрыла створку одной рукой, удерживая в другой тяжелый медный поднос:

– В мотеле, кроме вас, никого, синьор, вот я и решила не накрывать в столовой, проще принести вам завтрак в номер. Даром, что ли, сегодня начало Великой недели.

– Ах да, я совсем забыл. – Он приподнялся на подушках и позволил поставить поднос себе на колени. Под простыней он был голым, и это было заметно, как ни садись.

– Патриарх Иосиф продан своими братьями в Египет, а бесплодная смоковница проклята. Вчера я была у мессы, а потом испекла сладкий голубиный хлеб.

Кофе показался Маркусу остывшим, но он благодарно кивнул. Разговоры о смоковнице его развеселили, суровый хозяйкин голос никак не вязался с ее голыми сахарными плечами и выразительным ртом. Он выпил кофе залпом, разломил булку и принялся намазывать масло, надеясь, что хозяйка скоро уйдет. Нужно было поддерживать разговор, и он спросил:

– Синьоре приходилось бывать в «Бриатико»? Я слышал, это старый георгианский особняк на обрыве, на редкость красивый, собираюсь сегодня поехать посмотреть.

– Да что там осталось от этого особняка! Все лопухами заросло с тех пор, как досталось безголовым грекам. – Хозяйка усмехнулась и присела на подоконник, протерев его подолом фартука. Платье на ней было шелковое, желтое, крепко стянутое под грудью витым шнурком. Маркус понял, что уходить она не собирается, и намазал маслом вторую половину булки. – Вот раньше да, народ толпами ездил любоваться, только там стена была высотой со слона, много не увидишь. Старая хозяйка давно умерла и отписала холм какому-то монастырю на Кипре. Я помню, сколько было шума, когда об этом узнали.

Да что там осталось от этого особняка! – сказала она. Маркус забыл имя хозяйки, спросить поленился и решил про себя называть ее Колумелла. Перепонка между ноздрями была у нее и впрямь широковата, что придавало лицу наивный и хищный вид. Звериные носы и пружинистая шерсть обитателей прибрежной зоны. Что они могут видеть в «Бриатико», кроме помещичьего дома, откуда сотню лет получали деньги и указания? Что они видят в нем, кроме облупленной известковой скорлупки и ампирного желтка? А что вижу я?

– Я еще школьницей была, когда там гостиницу открыли. Вы бы меня тогда не узнали. Плоская была, будто скат морской! – Она улыбнулась и провела ладонью по груди, как будто пытаясь смахнуть лишнее.

– Ну вот, отдадут мне полицейские машину, поеду на холм и полюбуюсь. – Маркус доел булку и стряхнул крошки с одеяла на пол. – Пешком туда далековато будет.

– Машину? – Она фыркнула и слезла с подоконника. – Это вряд ли. Я сегодня видела Джузеппино возле рынка, он сказал, что капо в отъезде и вернется только в среду. А без капо вам машину не отдадут, такие у нас порядки. Хотите пари?

Теперь хозяйка подошла к самой кровати, продолжая улыбаться. Ее теплый творожный запашок напомнил Маркусу о головах недозрелого сыра, которые он заметил, проходя вечером через кухню. Головы были завернуты в полотняные салфетки, точно так же, как это делали в «Бриатико», только тамошний повар выносил их в подвал, утверждая, что сыр и поцелуи одинаково любят темноту.

– Пари я наверняка проиграю, – сказал Маркус, подумав. – Тем более что одно я уже проиграл вчера вечером. Машину забрали в Пальмовое воскресенье, что может быть неудачнее? Комиссар обещал вернуться в среду, значит, вернется к четвергу, а там и Паскетта недалеко.

– Вот и поживите у нас подольше. А это у вас что, рукопись? – Женщина потянулась за бумагами, оставленными на кресле.

– Не трогайте это, синьора. – Маркус быстро завернулся в куцую простыню, вскочил и переложил папку на стол. – Документы с работы. Confidenziale.

– Машины вам не видать, уж я знаю наших карабинеров! – сказала она с обидой.

– Я просто припарковался возле кладбища! Не на могиле же я поставил этот «форд»!

– Вы не местный, – Колумелла пожала голыми плечами, – вам этого не понять. К тому же попытка подкупа полицейского занесена в протокол, а это не шутки.

– Подкупа? – Он поплотнее запахнул простыню. – Да у вас в деревне слухи разносятся как барабанный бой в джунглях. Я просто предложил ему не выписывать квитанцию. Я ведь не нарушил ничьи права, разве что тех, что давно умерли и похоронены.

– Вам виднее, – хмуро сказала женщина, взяла свой поднос и пошла к выходу. Остановившись у дверей, она обернулась и обвела Маркуса медленным взглядом:

– А вы неплохо выглядите в этой простыне, синьор постоялец. И ноги у вас прямые. Только вот между ними, похоже, все давно уже умерло. И похоронено.

Петра

Спустившись на второй этаж, я постучалась в двери фельдшера. Он живет в завидном номере с эркером, но жалюзи там всегда опущены. Если меня здесь застанут, то вышвырнут из отеля в два счета. Процедурная сестра, которая входит к пациенту во внеурочное время, – это нарушение, но еще можно что-то придумать. А вот к старшему персоналу входить нельзя, это правило номер два. А правило номер один висит над конторкой нашего портье: never leave the reception. Только портье на него чихать хотел.

Я знала, что Нёки не будет в номере: он уехал в город за двумя мешками грязи. Пациенты хамама считают, что целебная грязь бьет из-под земли где-то на окраине поместья, будто нефтяная струя на фермерском огороде, но никакой грязи в «Бриатико» не водится. Ее покупают в компании «Морская соль и снадобья», однажды я ездила туда сама и вся пропахла сероводородом, потому что мешки лежали в салоне машины, а водитель отказался включить кондиционер.

Рыться в вещах практиканта было противно, я проверила карманы его курток и пиджаков, висевших в шкафу, выдвинула пару ящиков и села на подоконник. Мне нужно было подумать о том, что я, собственно, собираюсь здесь найти.

Одна улика меня уже подвела, хотя я радовалась ей как бретгартовский старатель золотой пыльце, блестящей на дне ручья. Вчера, когда я заявилась в участок с любовной запиской, найденной в книжке про покер, комиссар смеялся надо мной так долго, что я устала слушать у дверей и села на стул без приглашения.

– Ну ты и накрутила, детка. Ты говоришь, что подобрала ее в хамаме, но здесь не написано, что она адресована капитану. Твое слово против его, а он скажет, что в первый раз ее видит.

– Я знаю, что он вынул ее из мертвых пальцев Аверичи. Чтобы запутать следствие. Вы ведь толком не знали, зачем хозяин пришел в ту ночь на поляну, а теперь знаете. Мы можем снять отпечатки пальцев и доказать…

Произнося это, я уже знала, что он снова засмеется. И он засмеялся:

– Какая разница, кто написал это и кто получил? Приглашение не означает согласия. Ладно, не буду тебя мучить, студентка. Полюбуйся-ка лучше вот на это.

Он открыл свой сейф, вытащил оттуда пакет с надписью дело Аверичи, 2008, и вытряхнул содержимое прямо на стол перед моим носом. Сначала на стол шлепнулось несколько папок с результатами экспертизы. Потом с самого дна медленно заструились записки: одинаковые, на голубой бумаге с золотым вензелем и названием отеля. Некоторые были порваны и потом склеены, некоторые аккуратно сложены.

– Давай, – сказал комиссар, протягивая руку за моей уликой, – тут ей самое место. Старики из «Бриатико» несли их весь февраль, набралось целых четырнадцать штук. Понятия не имею, зачем кто-то потратил столько времени, рисуя кипарисы.

– Но ведь эту не в феврале принесли. – Я отвела руку с запиской. – Эту я нашла в хамаме на полу! Она выпала из халата капитана, когда он принимал грязевую ванну.

– Верю, что выпала. – Комиссар усмехнулся, продолжая шевелить в воздухе пальцами.

– Можно, я тогда посмотрю остальные? – Я положила записку ему на ладонь.

Он кивнул, и я принялась перебирать бумажки. Текст был везде тот же самый, да и почерк тоже. Комиссар набивал трубку и следил за мной отеческим взглядом. Сейчас я испорчу тебе настроение, подумала я, взяла одну из записок и прочитала вслух: Приходи в 24.00. Я сделаю все, что ты захочешь. Твоя Бранка. Потом взяла еще одну и прочла то же самое.

– Вы поняли? Старики получили приглашение на двенадцать, а в той записке, что я принесла, время указано другое. Это выделяет капитана из толпы случайно попавших в игру персонажей. Он был там на час раньше!

Комиссар достал принесенную мной бумажку из груды остальных и некоторое время смотрел на нее, наморщив лоб. Потом он разгладил ее пальцами, будто шоколадную фольгу, положил ее передо мной на стол и сурово сказал: – Ты принесла мне его алиби. Ты искала доказательство вины, а нашла идеальное доказательство непричастности. Теперь капитана можно надолго оставить в покое.

– Вы с ума сошли?

– Иди домой и подумай. Если не додумаешься, из тебя никогда не выйдет детектива. И вообще ничего не выйдет. Чего сидишь? Пошла вон.

Я встала и пошла к выходу. Сержант подмигнул мне от своего стола, который стоит прямо в коридоре, и даже немного привстал. Галантный парень. Все знают, что он ждет повышения уже четвертый год и мечтает о комиссарском кабинете. Только ему ничего не светит, так как хитрый инспектор Аттилио уже обзавелся нужной поддержкой в столице провинции.

Выходя из участка, я чувствовала себя щенком, напрудившим посреди гостиной. Достаточно было отдышаться и пройти по коридору, чтобы понять, что комиссар прав, кругом прав. Два против одного. Если капитан вытащил записку у Аверичи, то не стал бы держать ее на самом видном месте. Очевидно, что он не придавал ей значения. В таком случае, он получил бумажку тем же путем, что и все остальные: ее подсунули под дверь. Тогда время одиннадцать часов указывает только на одно обстоятельство: на то, что Ли Сопру хотели убить вместе с хозяином отеля. Он потенциальная жертва, вот так-то. И если даже замешан в этом дело, то каким-то другим образом, которого мы пока не знаем. Ясно одно: на сегодняшний день доказательств у меня нет.

Что ж, нужно было двигаться дальше. Оставался фельдшер.

Ключ от его комнаты я сняла с доски у портье, сообщив ему, что на кухне испекли пирог с ревенем и повар непременно отломит ему горбушку. В комнате Нёки был такой беспорядок, что я с трудом удержалась от того, чтобы не схватиться за тряпку для пыли. Ковер был заляпан какими-то темными пятнами, покрывало на кровати изжевано, в раковине волосы. Где конь катается, тут и шерсть останется.

Что я собираюсь в этой конюшне найти? И стоит ли так рисковать? Меня могут застать и выставить вон из отеля, расследование прекратится в одночасье, и останется только размышлять у печки, как два конан-дойлевских старичка, завернутые в пледы. Отгоняя эти мысли, я продолжала перетряхивать книги и журналы, стоящие на единственной полке вдоль стены.

Люди прячут бумагу в бумагу, это нам еще на первом курсе говорили на занятиях по криминалистике. У людей всегда что-нибудь куда-нибудь да заложено. Наконец из журнала «Охота и рыбалка» выскользнула страница, аккуратно сложенная вчетверо, – не гостиничная, голубая с золотом, а простая тетрадная. Руки у меня дрожали, когда я развернула ее, ожидая увидеть там разоблачающие практиканта слова, уж не знаю какие. Но слово там было только одно. Оно повторялось многократно и было написано на разный манер: криво, прямо, наискосок, размашисто, мелко, с завитушками и без: Бранка, Бранка, Бранка, Бранка.

И так раз двадцать, не меньше.

* * *

Ровно в девять вечера я переоделась в процедурной и побежала к каретному сараю – напрямик через клумбы, и потом по парку, надеясь, что никто не заметит меня из окон третьего этажа, выходящих на север. Постройки на границе с траянскими землями у нас называют старым корпусом, хотя жильем там и не пахнет. Издали они похожи на город, сожженный сарацинами: часть дома, где последние годы жила Стефания, снесли, остались только кухонная пристройка и сарай, зато кипарисы уцелели и теперь окружают поляну, заваленную черепицей.

Конюшни стоят чуть поодаль, скрытые кустами лещины, камышовая крыша у них провалилась, но стойла и ясли уцелели. Будь я хозяйкой «Бриатико», устроила бы здесь маслобойню для оливок, чтобы не возить их в деревню. Всего-то и нужны два столетних камня и пресс. И ослик, который ходит по кругу.

Говорят, что, поссорившись с арендатором, Стефания перестала появляться на территории отеля, она велела прорубить тропинку в роще и спускалась в деревню другим путем: через оливковые посадки и дальше вниз, по каменистому склону холма. Их ссора произошла из-за вывески, если верить слухам. Перестроив здание на новомодный манер, Аверичи задрал нос и решил назвать его «Отель Европа Трамонтана». На клумбе у парадного входа даже карту Европы выложили маргаритками. Увидев новую вывеску, Стефания пришла в ярость и в тот же день явилась к хозяину с требованием вернуть название. Аверичи показал ей контракт, где особым пунктом было выделено его право поступать с землей и зданиями так, как ему заблагорассудится. Старая хозяйка плюнула ему под ноги и ушла, расшвыряв по дороге маргаритки.

Будь я на месте Стефании, ни за что не отдала бы свой дом на разграбление. Ходили слухи, что после пожара в часовне она была какое-то время не в себе, так убивалась, как будто там не поддельные мощи сгорели, а чудотворные. Похоже, арендатор выбрал удачный момент: хозяйка приняла пожар за плохой знак, а может, просто устала управлять поместьем, занимавшим половину мыса, а может, и то, и другое.

Добравшись до парка, я перешла на шаг, чтобы передохнуть. Итак, капитана мы отодвинули на край доски, где он побудет до появления новых улик, если они вообще когда-нибудь появятся. Комиссар считает его невинной пчелкой, но я знаю, что он замешан, и буду рыть землю, пока не доберусь до его шмелиного гнезда. Теперь самое время заняться остальными. Часики убийства тикают быстро, как говорил наш преподаватель по криминалистике, чем больше проходит времени, тем труднее распутывать чужие ходы и уловки.

Загадочный листок, найденный у фельдшера Нёки, на который я возлагала большие надежды, у меня хватило ума не показывать комиссару. Я показала его кастелянше, спросила ее, не похоже ли это на попытки скопировать хозяйкину подпись, и тут же получила ответ.

– Вот засранец! – хрипло засмеялась Ферровекья. – Я чуяла, что здесь что-то неладно!

– Ты его подозревала? – обрадовалась я, но старуха только махнула рукой, ее душил смех.

Странное дело, при виде обнаруженных мною улик люди начинают смеяться во весь голос. Неужели поиски преступника представляются им таким нелепым занятием?

– Послушай, детка, – сказала она, успокоившись наконец. – Его жизнь в твоих руках. Ты можешь оставить этого толстого ленивого пса без работы.

– А в тюрьму посадить я его не могу?

– Разве что за подлог, – с сомнением сказала кастелянша. – Знаешь, что он делает? Он подделывает подпись Бранки, чтобы затаскивать в постель малолеток-уборщиц из первого корпуса. А я все думала, как у него получается их совращать, с такой-то рожей.

– Что он делает? – Мне показалось, что я ослышалась.

– Ты же знаешь, как все боятся голубых хозяйкиных записок, приятных вестей на этих листочках не бывает. Вот он и приходит к девчонке, которая ему приглянулась, показывает ей записку с приказом об увольнении и тут же предлагает за бедняжку заступиться, если она забежит к нему в комнату перед отбоем.

– И они в это верят?

– А ты что же, забыла, как сама получила эту работу? Я привела тебя за руку, из уважения к твоей матери. Иначе пришлось бы задирать подол перед нашим тосканцем. Откуда им знать, деревенщинам, что, захоти Бранка кого-нибудь уволить, этот парень будет последним, кого она послушает.

Просто Декамерон какой-то, думала я, возвращаясь в процедурную, гостиница набита шутами и негодяями, приличных людей по пальцам можно перечесть. По дороге я выбросила тетрадный листок в урну, на сей раз практиканту повезло. Заниматься его забавами мне недосуг.

Закончив смену, я забежала на кухню за куском овечьего сыра, прихватила еще сухого печенья и пошла в сторону конюшен, к Садовнику. От мысли о том, что я буду ужинать с этим человеком, пить его английский чай из щербатой чашки и слушать его голос, мне стало весело – первый раз за все время, что я провела в «Бриатико».

Какое-то время я шла вдоль стены, окружающей поместье, будто пьемонтский бастион, который никто никогда не пробовал взять штурмом. На стене нет ни битого стекла, ни колючей проволоки, она устроена коварно, как стена старинной тюрьмы: последний метр кладки не связан раствором, камни просто положены один на другой. Потом гравийная дорога кончилась, я свернула на одну из протоптанных в траве тропинок.

Сумерки еще не спустились, краснокирпичная кладка конюшни была ясно видна, но роща за ней уже казалась черной, а позади сияла в закатном солнце крыша отеля. Заостренная кверху, будто сахарная голова. Такие головы, длинные, заманчиво гладкие, продавались у нас в лавке, когда я была совсем маленькой. Лавочник разбивал их на куски и продавал колотый сахар на вес немного дешевле рафинада в коробках. Одно время моей мечтой было заиметь такую голову целиком, просто для красоты.

Все могло обернуться иначе, появись я в деревне не первого марта, а хотя бы двадцать девятого февраля. Я бы посадила брата на качелях в саду, под апельсиновым деревом, села бы напротив и заставила его признаться мне во всех его проделках, даже в самых отвратительных. Потом он сбегал бы к себе и принес марку, а я запечатала бы ее в конверт и наутро отвезла бы в полицейский участок, чтобы бросить в почтовый ящик у двери. А может, все было бы иначе: брат убедил бы меня в том, что марка досталась ему законным путем (мало ли как!), я постаралась бы ему поверить и взяла бы ее в Кассино, чтобы показать тамошним филателистам, а то и продать. И мы сделали бы с деньгами то, что он хотел: купили бы «альфа-ромео» и наняли маме сиделку.

Да, я будущий служитель закона, но ведь и я имею право ошибиться. Тем более что в последнее время я только и вижу, как ошибаются служители закона.

* * *

Вчера мы с Пулией весь день возились с синьором Ди Фабио, самым старым и самым богатым пациентом в отеле. Он живет в западном флигеле, в просторных апартаментах с камином, потому что любит тепло. Дрова ему носят каждый день, даже в июльскую жару, дрова, спортивные журналы и лимоны, он ест лимоны как яблоки и уверен, что они продлевают ему жизнь. Доктор велел присматривать за стариком: а то женится, старый дурак, а дети мне голову откусят.

В апреле шторма пошли один за другим – природа сдурела, и синьор Ди Фабио тоже: к нему вдруг стали приезжать женщины со всей страны. Оказалось, он дал объявление в брачной газете, написал, что живет в роскошном отеле на берегу моря и хотел бы завести подругу, чтобы оставить ей состояние. Самое смешное, что все это чистая правда, и женщины, увидев его облезлую голову в серых перышках, вовсе не пугались, охотно пили с ним чай в нашей столовой и водили его гулять до пруда и обратно.

– Старый мерин и одного заезда не выдержит, а мне отвечать, – хмуро сказал доктор однажды утром, и Пулия возмутилась:

– Неужто мы и в постель к нему полезем? Здесь же не больница, дотторе, вот хоть на вывеску посмотрите. Постоялец может делать все, что ему в голову придет, а наше дело простыни менять. Так всегда здесь было, и не вам эти порядки рушить!

– Мало ли что тут раньше было, – буркнул доктор, – тут много чего было при Константине Великом. А теперь будет по-новому. Не нравится – ступайте виноград давить, завтра на это место четверых возьмут за ваше немыслимое жалованье.

Ну уж и немыслимое. Если бы не чаевые, мне хватало бы только на еду, соседкины услуги и счета за воду и свет. Но я ведь здесь не из-за денег. Плохо то, что я стала потихоньку увлекаться работой, как будто явилась сюда затем, чтобы водить стариков купаться, хрустеть крахмальным халатом и сверкать улыбкой. Ди Фабио, между прочим, оказался не таким уж дураком, с женщинами он ворковал, целовал им запястья, а потом отправлял домой, обещая позвонить. Голова у него похожа на облетевший одуванчик, но повадки еще хороши – видно, что был изрядным волокитой. К концу апреля я стала подозревать, что жениться у него и в мыслях не было.

За два весенних месяца я привыкла ночевать в «Бриатико». Привыкла к храпу соседок, узкой корабельной койке и оглушительно хлопающей двери. Я привыкла даже к галерее зимнего сада, которую все обходят, а я пробегаю по ней из одного корпуса в другой, вдыхая застоявшуюся тропическую духоту. В отеле говорят, что в хорошую бурю мост поцелуев раскачивается и однажды грохнется прямо на паркинг с машинами, но это выдумки, просто не всякому нравится прозрачный стеклянный пол. Каждый раз, когда я вижу под ногами верхушки молодых кипарисов, чувствую, как легонько кружится голова.

Дела мои шли довольно плохо, расследование двигалось медленно, я совершала одну ошибку за другой, но что-то потихоньку менялось. Может быть, комок в горле становился не таким жестким? Не то чтобы я полюбила это место, нет, совсем нет, но такого ледяного враждебного трепета, как в первый день, я уже не испытывала. Я хорошо помню тот день – я пришла на работу в кедах, а туфли принесла в сумке, ноги у меня ныли, дожди размыли короткую дорогу, пришлось топать по шоссе, и, как назло, не попалось ни одной попутной машины.

Не знаю, как Ферровекья раздобыла для меня место и какие услуги ей пришлось кому-то оказывать. Она к нам раз в год заглядывает и вечно жужжит одно и то же, они с матерью вроде троюродные сестры, на наших землях все родня, а если не родня, так непременно поженятся. В первый день кастелянша сама встретила меня на заднем дворе и отправила наверх, в администрацию, чтобы подписать бумаги. Меня с ходу приняли в обслугу, но это меня не слишком радовало – для моих целей больше подходила кухня: туда стекаются все мнения, сплетни и догадки, будто ручей с холма. Администратора в кабинете не оказалось, зато на диване там сидел доктор и читал свежую газету, спустив очки на нос. Волосы у него были собраны в хвост и перехвачены аптечной резинкой. Почему все лысеющие дядьки так любят завязывать волосы в хвост?

– Доброе утро, дотторе. Меня зовут Петра. А что, управляющий сегодня не придет?

– Ты новая сестра? – Он подвинул очки на место. – Подойди поближе.

Я подошла к дивану, стараясь смотреть ему в глаза. Лицо у него было каким-то замороженным, оно напомнило мне чучело, которое мы с братом сделали однажды, чтобы отпугивать соседских гусей, забиравшихся в сад. Чучело было добротное, набитое коричневой бумагой, с волосами из пакли и глазами из пивных пробок. Доктор показал рукой, чтобы я подошла еще ближе, взялся за мои колени обеими руками, поднял лицо и принюхался:

– Ты сегодня мылась, Петра?

– Да, утром.

Я немного растерялась. В зеркале над головой доктора я видела, что по моей шее ползут розовые пятна. Вымыться я не успела, проспала, да чего там, я даже позавтракать не успела: натянула платье на голое тело, поцеловала маму и побежала на шоссе в надежде успеть на автобус.

– Как бы там ни было, пойди в душ, – сказал он, скривив рот. – И с этого теперь начинай каждый день. Здесь не деревня и вдоволь горячей воды.

Я хотела сказать ему, что я не деревенская девчонка, а студентка, прожившая два с лишним года в большом городе, где всегда вдоволь горячей воды, но он уткнулся в газету и явно не собирался продолжать разговор. Мне пришлось положить свои бумаги на стол, выйти из кабинета и направиться в душевую.

Рисковать этой работой я не могла. Мне нужен был внутренний «Бриатико», сюда вели все нити – и сейчас ведут! – а постороннему человеку здесь ничего не разнюхать. В наших краях все только с виду такие открытые и дружелюбные, а чуть тронешь, сворачиваются в клубок, будто панцирные моллюски.

Спустя примерно неделю доктор начал поглядывать на меня с любопытством, перестал крутить носом и однажды даже потрепал меня пониже спины. Правда, Пулия говорит, что я преувеличиваю и что она скорее поверит в то, что наш керамический кофейник, прикоснувшись к огню, отрастит лапы и уши, подпрыгнет и улетит в небеса. Это японская сказка такая, Пулия уже сто лет читает одну и ту же книгу – «Мифы народов Востока», сначала она взяла ее в библиотеке, чтобы задвинуть оконную щель в сестринской, а потом прочла пару страниц и попалась.

Воскресные письма к падре Эулалио, апрель, 2008

С тех пор как я понял, что не могу посещать церковь, прошло довольно много времени. Но должен заметить, что переписка со священником не заменяет мне утренней мессы, как ячмень не заменяет кофе. Я заметил, что письма к тебе становятся все меньше похожи на исповедь и все больше – на полицейский отчет. Ничего не поделаешь, ты единственный умный человек на двадцати шести километрах подвластного мне побережья. С кем же мне еще разговаривать?

Мой сержант совершенно не ловит мышей, путает бумаги и отлынивает от дежурства на дорогах. А эти дежурства прилично пополняют нашу копилку, так же как Святая неделя пополняет твою копилку «на ремонт церковной крыши». Я знаю, что он мечтает о повышении, зарится на мое место точно также, как Аттилио, и больше того, намерен сразу жениться на одной местной бамболе. Только ждать ему придется долго. Не уйду в отставку, пока не наберется корзина денег на восстановление часовни. Хотя, признаюсь тебе, эта работа выела мне глаза, будто дым от зажаренной заживо змеи.

Впрочем, надежда на корзину денег становится все более ощутимой. Я уже почти готов приступить к действиям, вот только выжду немного, пока этот плод нальется соком.

Знаешь ли ты, падре, что австралийские аборигены рисовали животных только двумя способами: взгляд либо сверху, либо сбоку. К тому же все эти опоссумы и эму рисовались прозрачными, чтобы внутренности были видны, как в анатомическом атласе. Человека же никогда не рисовали с кишками и спинным хребтом, человек – не предмет охоты. Теперь когда я складываю прежде неизвестные детали со старыми и хорошо изученными, то вижу своего старого дружка Диакопи почти прозрачным. Внутри у него, будто в стиральном барабане, крутится синий клочок бумаги.

Я могу глядеть на него и сверху, и сбоку, и всяко-разно. Теперь он предмет моей охоты.

Садовник

Я заметил, что Петра никогда не смеется, только осторожно раздвигает губы в улыбке. Одно время я думал, что у нее плохие зубы, как у многих в этой местности, но теперь знаю, что они ровные и белые, прямо как у хищного красавца «August Foerster», за которого тосканец выложил несметные тысячи. Петра носит в кармане тетрадку, согнутую вдвое, из этого я сделал вывод, что пары часов у компьютера ей не хватает, нужны торопливые многослойные записи, каждый шорох должен быть подклеен, а это опасная привычка. Однажды я сказал ей, что знаю, как она поступает, когда нужно заплакать или рассмеяться: молча пишет в своем блокноте плачет или смеется в круглых скобках, как помечают в театральных диалогах.

Несколько дней назад Петра приходила в конюшни, искала какой-то костюм в груде театрального хлама, сваленного в моем жилище. Я еще издали увидел ее голубую униформу, мелькающую в зарослях крестовника, она шла довольно быстро, хотя здешнюю обслугу заставляют ходить на высоких каблуках. Я поставил чайник на примус и принялся ждать ее, поглаживая Зампу, развалившегося на свернутом ковре. Вошедшая Петра была чем-то взволнована, на лбу ее блестели капельки пота, нижняя губа прикушена. Когда она подошла поближе, я заметил, что зрачки у нее со светлой каймой, будто крылья траурницы. А раньше не замечал.

Девушка походила по комнате, присела в единственное кресло, вежливо отхлебнула чаю и сообщила мне, что следствие зашло в тупик и не способно найти убийцу Аверичи. Я спросил, какое ей до этого дело, и она пробормотала что-то невнятное о репутации отеля и о том, что все служащие должны помогать полиции как умеют. Это прозвучало так фальшиво, что будь она маленьким Пуччини, а я его дядей Маджи – со всей силы треснул бы ее ботинком по голени.

Когда она закинула ногу на ногу, я вспомнил случайно услышанный в баре разговор: один почтенный старец утверждал, что процедурные сестры не носят белья и сбривают все волосы на теле, потому что в хамаме слишком жарко. А другой ему не верил и цокал языком.

Потом Петра заговорила о постановке «Пигмалиона» силами любительской труппы и о том, что прогон спектакля в южном флигеле обеспечил алиби целой толпе народа. На это я заметил, что пьесу помню не слишком хорошо, но там есть несколько ролей, просто созданных для того, чтобы морочить голову следствию. Взять хотя бы миссис Хилл и ее бестолковую дочь – они появляются в первом акте, ждут такси под дождем, и благополучно испаряются до третьего акта, а то и вовсе до финальной сцены. Есть смысл покопаться в персонажах, заметил я поучительным тоном, ведь внутреннее время пьесы легко поддается вычислению.

– Это не приходило мне в голову, – тихо сказала она, уткнулась в свою чашку и замолчала.

Некоторое время мы молчали вдвоем, я сидел верхом на больничной каталке и наблюдал, как сгущаются сумерки. Потом Петра отодвинула чашку, вынула шпильки из своего туго заплетенного узла и тряхнула головой; волосы рассыпались по плечам и оказались не такими темными, как я думал. Цвет сырой умбры, сказал я вслух, такие волосы бывают у девушек в моем родном городе. Там все сырое, даже умбра. Девушка медленно поднялась, встала передо мной и расстегнула свою униформу. Оказалось, что эти полотняные платья на молнии до самого подола и расстегиваются с приятным треском.

Я смотрел на ее груди, выпрыгнувшие из платья, будто два белых кролика. Удивительно белых, если учесть, сколько времени эта девушка проводит на пляже. Потом я заговорил, но голос оказался хриплым, и я замолчал. Будь она маленьким Пуччини, она оценила бы эти portamenti – скользящие переходы от одного тона к другому. Прежнего тона было уже не вернуть, и я с удивлением заметил, что мое тело предпочитает именно этот, нынешний тон и заявляет об этом со всей возможной силою. Беззубый Мелькиадес вставил себе челюсть и снова стал смеяться. Я протянул руку и прикоснулся к одному из кроликов. Потом ко второму.

Зампа поглядел на меня с укором, слез со своего ковра и затрусил к выходу. Этот пес не может вынести беспокойства, скопления противоречивых энергий и внимания, уделяемого кому-то другому. Эта черта мне нравится, я сам такой.

Петра закрыла за ним дверь и опустила щеколду. Потом она нагнулась и быстро раскатала ковер, оказавшийся чем-то вроде театрального занавеса. Потом она сбросила платье и легла на этот занавес, головой к двери, так что ее ноги оказались прямо передо мной, как два лезвия едва разведенных ножниц. Я посмотрел туда, где лезвия соединялись, и понял, что все, что я слышал о привычках процедурных сестер, чистая правда.

FLAUTISTA_LIBICO

Она ела пирожное с малиной, когда услышала мой вопрос, поэтому отвечала с набитым ртом. Она вечно что-нибудь ела, пока мы жили у бабки, как будто пыталась насытиться на год вперед. Даже стыдно за нее было. В моей матери жил какой-то гудящий голод, за столом она накладывала огромные порции на тарелку, словно боялась, что у нее отнимут, а вот пить при бабке побаивалась и отхлебывала из бокала аккуратно, потупив глаза. В тот день, когда вопрос был задан, повар принес поднос с пирожными на южную террасу, и осы тут же слетелись на малину, покинув ивовое дерево, откуда весь день слышался их настороженный звон.

– Где живет мой отец? – Мне пришлось пойти за ней в гостиную, потому что, увидев меня, мать поморщилась, встала и удалилась. – Ты ведь должна знать. Почему мы никогда не говорим о нем? Бабка сказала, ты все знаешь.

– С какой стати нам об этом говорить? – Она застыла с пирожным в руках, рот у нее был вымазан красным. – Меньше слушай свою бабку, она же полоумная.

– Сама ты полоумная.

– Быстро ты забываешь обиды. – Мать усмехнулась и ткнула пальцем в старинную карту, занимавшую в гостиной часть стены: – Вот здесь живет твой отец, и я буду только рада, если ты к нему уедешь. Даром, что ли, вы с ним на одно лицо.

На карте осталось пятнышко от малинового крема, так что отыскать след от пальца было несложно. Стоило матери выйти, как карта стала для меня важнее всего, что было в доме: город, в который ткнулся палец матери, назывался именно так, как должен называться город, забитый пиратами, будто арбузными семечками. Картахена де Индиес. Именно в таком городе должен жить мой отец, который со мной на одно лицо. Искатель кладов, рабовладелец с кнутом… или нет, открыватель золотой жилы.

Мать велела мне собрать свои вещи и удалилась паковать чемоданы, а мне хотелось только одного: сидеть на полу и смотреть на зеленый лоскут, окруженный названиями, словно выпавшими из зачитанной книги про морских разбойников: Палонегро, Маммональ и Пасакабальос.

Про обиды она правильно заметила. За два дня до этого меня поставили в угол практически ни за что. Мне захотелось сделать секрет в парке, и для этого отыскалось все что нужно, кроме самого секрета: отличное плоское стекло, кусок серебряной фольги и сухой кузнечик, найденный между рамами в конюшне. Секретом стало бабкино ожерелье, взятое в ее спальне, для него пришлось вырыть яму в цветочной клумбе, земля была рыхлая и одуряюще пахла гнилью. Кузнечик лежал в жемчужном гробу, будто полководец, и смотрел в небо.

К вечеру бабка хватилась ожерелья и принялась расспрашивать мать, вернее, она прямо так и сказала – у нас в доме до твоего приезда никогда не пропадали украшения. Принеси его немедленно. Мать вдруг ужасно закричала. Бабка тоже повысила голос. Они долго кричали друг на друга за стеной, а мне некуда было уйти (двери детской открывались прямо в библиотеку, а они ругались именно там). Потом из этой детской сделали винный клуб, там до сих пор сохранились зарубки моего роста на двери, а на столе есть несколько царапин от деревянных солдатиков. Солдатиков выточил конюх Лидио, мы с ним каждый день катались в парке, вернее, он катался, а мне приходилось сидеть на луке седла, прижимаясь к его животу. Зато мне выдали настоящую детскую форму для верховой езды, оставшуюся от моего отца: высокие сапоги и твидовый жокейский картуз.

В тот день, когда мать и бабка поссорились, мне удалось обнаружить чулан с окном, выходящим на пожарную лестницу. Дверь в чулан была похожа на дверцу платяного шкафа, а мне позарез нужно было куда-то залезть, потому что голоса за стеной сводили меня с ума. Что касается секрета, то пришлось его разорить; когда мать зашла в мою комнату и стеклянным голосом сказала, что утром мы уезжаем и больше ноги нашей в этом доме не будет, мне стало не по себе и захотелось во всем признаться. Но мать не стала слушать, она хлопнула дверью и отправилась к себе, громко стуча своими дешевыми сабо по бабкиным полам, которые были, как говорила горничная, досточка к досточке, хоть в шахматы играй.

Выкапывать секрет обратно было непросто: дерн на клумбе мгновенно заживил выдранные края, и яма со стеклышком словно растворилась. В сумерках клумбы казались одинаковыми, и мне никак не удавалось вспомнить, слева или справа от часовни был закопан мой кузнечик, но потом удалось, и ожерелье было очищено от земли рукавом рубашки и возвращено на комод.

Мне казалось, что стоит обнаружиться потере, как в доме снова станет тихо, но вечером бабка рассердилась еще крепче и даже назвала мать воровкой и английской потаскухой. Последнее слово уже было мне известно (конюх называл так свою кобылу, когда она показывала характер), но вот воровка меня очень расстроила. Пришлось признаться во всем, чтобы очистить мать от подозрений. Меня отвели за ухо в детскую и поставили в угол на колени. Казалось, чего бы еще? Но странное дело: обе женщины смотрели на меня с недовольством. Похоже было, что они предпочли бы продолжать, а теперь, когда причину ссоры вытянули прямо у них из-под носа, они не знали, куда девать все то, что намеревались высказать друг другу.

Все это произошло в воскресенье, а во вторник утром мы уже сидели в такси, заваленном нашими паршивыми чемоданами. Стефания вышла проводить нас к воротам поместья, чтобы слуги не сплетничали о раздоре, она куталась в каракулевую шубку, хотя день был солнечным, и мать сказала сквозь зубы:

– Чтоб ты в пожаре согрелась, старая зябнущая сука.

Она сказала это по-английски, и шофер ничего не понял, но лицо у матери было таким злым, что он поежился и невольно скосил глаза на мадонну, висевшую на зеркальце. У всех шоферов в этих краях на зеркальце висит мадонна, иногда стеклянная, иногда из папье-маше. У всех пекарей на окне будет стоять святой Эуфизий. Еще бывает карта мира на стене, где Италия времен морских республик похожа на разноцветный заплатанный валенок. Не знаю, что стало с той картой, что висела на стене в гостиной Стефании, но в деревне мне попадались штук шесть, не меньше, точно таких же, в самых неожиданных местах. Каждый раз я ищу на них красное пятнышко.

Маркус. Вторник

В девять утра он вышел на площадь, чтобы посмотреть на процессию по случаю начала Великой недели, но было еще рано, у дверей церкви толпились члены братства в белых балахонах, на груди у них были вышиты таинственные знаки. Маркус знал, что золотая петля означает братство Святого Висенте, остальные он запомнил и решил, что спросит о них у клошара.

На углу виа Ненци его ждала хорошая новость: вечно закрытая книжная лавка подняла наконец железную ставню и распахнула дверь. Он подошел к витрине и сразу увидел редкостный путеводитель по побережью: с двумя скульптурами Бернини на обложке, очень толстый и подробный. Правда, таскать его придется на себе, если машину не отдадут. Но нет, удержаться было невозможно, к тому же продавали его за полцены, потому что обложка выцвела на солнце.

По дороге в гавань он наткнулся на почтальоншу, опознав ее по красному шлему, но так и не увидев лица: девчонка пронеслась на своем скутере, обдав его пылью. За плечами у нее был плотно набитый рюкзак с надписью «Posteitaliane», и Маркус удивился тому, что почта работает в праздничные дни, когда даже траттории закрыты до самых сумерек. Наверно, в деревне многие пишут бумажные письма и любят их получать. А что им остается, если к Сети можно подключиться только в почтовой конторе?

Последнее бумажное письмо, полученное им, было отправлено как раз из Траяно.

Удивительно, что письмо не выбросили, ведь оно было адресовано мертвецу. Удивительно, что он зашел в паб на ноттингемской окраине и наткнулся на сестру своего друга, которую забирал когда-то из школы и катал на раме велосипеда. Но еще удивительнее, что он приехал в этот город, с которым попрощался несколько лет назад, как прощаются с компаньоном, когда совместному делу пришел конец.

Петра знала его как М. Фиддла, жителя Ноттингема, и на конверте стояло это имя, а под ним неверный адрес, который она невесть где выцарапала. Адрес был аккуратно перечеркнут и проштампован, рядом наклеили желтую бумажку с адресом паба, а чуть выше – фиолетовую марку от щедрот Королевской почты. В конверте лежала пачка измятой бумаги: попытки дедукции, описания любовных сцен, всплески воспоминаний, в каждом слове вольфрамовая дрожь сдерживаемой ярости. Он прочел записи несколько раз, но так и не обнаружил того разговора, который помнил как один из последних. Трудно поверить, что Петра о нем забыла. Вероятно, он был записан на одном из листков, которые она выдрала, перед тем как отнести свой дневник комиссару. Фералии, они говорили о фералиях.

Чтут ли на побережье эти древние праздники, спросил он ее, все эти квинквартры, луперкалии и тубилустрии? Осталось ли что-нибудь от этих шествий и плясок или о них можно прочесть лишь у Овидия? Ну хоть фералии-то остались?

Девушка хмурилась, она пришла к нему на полчаса, умаявшись в процедурной, разговаривать о сельских праздниках ей не хотелось. Она сидела на каталке, свесив ноги, и грызла крекеры, голубые туфли стояли на полу в первой балетной позиции. Фералии остались, сказала она нехотя, в конце февраля мы поминаем умерших, не думаю, что кто-то льет на могилы горячее масло или закалывает черных быков, но люди приносят угощение и зажигают свечи, это верно. Приношения манам, сказал он тогда, чтобы поразить ее своими знаниями, чечевица и яйца… и еще фиалки, кажется. Ты ходишь на чью-нибудь могилу? Все ли твои родственники живы?

– Какое вам до этого дело?

Она говорила ему вы, когда злилась, это он помнил. Но употребила ты в этом странном письме, которое спустя пару лет послала на деревню дедушке в надежде выплеснуть хоть малую долю злости и недоумения. Что ж, он понимал ее недоумение, как никто другой. Долгое время он жил в обнимку с таким же недоумением, только писать ему было некуда.

Разговор о фералиях был в начале апреля. После вечера, проведенного в темной прачечной, он больше не сказал ей ни слова. Он даже здоровался с ней издали, отводя глаза. Пепельная среда девяносто девятого года громоздилась между ними во всем своем холодном отчаянии. Черт возьми, он поступал так ради нее самой, просто из жалости. Ведь расскажи он всю правду, правда мгновенно воплотилась бы и стала частью ее памяти. Или частью того, что ей предстоит. То же самое происходит со временем. Люди договорились называть его прошедшим, но это всего лишь слово, потому что никто понятия не имеет, где находится точка отсчета.

Случись это теперь, он рассказал бы ей все, как на духу. Теперь он знал, что время – всего лишь уток, слабая переменная, зато основа грубой холщовой бесконечности – другие возможности, целые поля других возможностей, terreni a maggese. Мы просто движемся, оставляя за спиной некое количество использованного времени, эта ткань мгновенно грубеет, становится мертвой, будто подстреленная утка, нет, будто целая стая убитых возможностей, безрассудных селезней с зелеными головами.

Но что происходит с тобой, если в эту шершавую тряпку задним числом добавляется новая нить, о которой ты и знать не знал? Как тебе справляться со своим настоящим, если прошлое оказывается обманкой? Это случилось с ним самим, пока он сидел на гранитном полу лавандерии, глядя на Петру, только что признавшуюся в убийстве, и он до сих пор не знает, как сумел промолчать. Закашлялся, вытер рот рукавом и промолчал.

* * *

Ты стоишь на распутье и хочешь принять решение, но боги смеются над тобой и танцуют в камышовых коронах – сам факт того, что ты оказался здесь, говорит о том, что решение было принято уже давно и, вполне вероятно, не тобой. Маркус отложил блокнот, встал и подошел к окну. Здание почты белело в сумерках свежевыкрашенным фасадом, от него дорога сворачивала к гавани, морской ветер легко пробегал ее вдоль, и лавровые кусты шевелились от утреннего сквозняка.

Зачем я здесь? Когда я уговаривал итальянцев устроить чтения, на что я рассчитывал?

Не всерьез ведь я надеялся пробраться в участок и отыскать в архиве блог анонимуса с загадочным латинским ником, означающим всего-навсего ветер сирокко. С тех пор, как я начал эту книгу, меня все время преследует подозрение, что мои невозможности проступили по всему телу будто татуировки, и люди могут их видеть, качать головами и относиться ко мне с сомнением. Каждая собака видит, что я не могу сопротивляться грубому настоянию. Не умею торговаться. Панически боюсь наглости. Черта с два открою консервную банку камнем. Не могу ничего написать. Больше не могу!

Письмо Петры без малого три года пролежало под конторкой ноттингемского паба, и вместе с ним пролежали несколько обрывков чужого текста, слова незнакомца, вернувшие мне желание писать. Но пока что не вернувшие возможности. И не вернувшие ясности мыслей. Почему я до сих пор не добрался до «Бриатико»?

Наверное, повар все так же сидит на заднем дворе перед горой трески в корзине – из-под ножа летит и сверкает рыбья чешуя. Рыбу этот Секондо всегда чистил сам, не доверяя кухонным мальчикам. Да нет, какой там повар, отель давно закрыт, в нем если кто и живет теперь, так какой-нибудь сторож с собаками. Дождусь, когда рассветет и отправлюсь на холм. Ворота, разумеется, заперты, придется идти в обход, через дикий пляж, хотя веревочная лестница наверняка уже сгнила. Я помню, что ближе к берегу крутизна обрыва спадает, и можно спуститься вниз без лестницы, держась за выступы или редкие ухвостья можжевельника. Но вот подняться почти невозможно.

Так что я здесь делаю? Он снова сел за стол и начал писать, радуясь, что появились слова. Я хочу зарядить свои батарейки до упора и снова сесть за письменный стол, не открывая новостей, не проглядывая почты, желая видеть только белую гравийную дорогу и заполнять ее сосновыми иглами, умбрийской глиной и муравьями, целой армией отчаянных мирмидонян.

Я хочу написать роман, в котором я буду главным героем, живущим сразу в трех плоскостях, проходящим сквозь засиженные мухами зеркала Past Perfect и краснокирпичные стены Present Continious. Человеком, живущим на месте действия и создающим образ действия, продвигаясь вдоль едва намеченной линии в предвкушении катарсиса, размышляя о моржах и плотниках, телемическом братстве и грядущем хаме, да о чем угодно размышляя!

Маркус работал до полудня и прозевал завтрак. Прихватив на кухне пару кренделей и наполнив фляжку вином, он вышел на шоссе и направился в деревню, в надежде попасть туда к началу сиесты, пробраться в сад семейства Понте и поискать могилу дрозда в виноградной перголе. Он хотел забрать ключ от часовни, но пока не знал, как это сделать. Вторая попытка тоже может провалиться. Если бы его спросили, зачем ему кусок ржавого железа, хранящийся там с весны девяносто девятого года, он бы не нашелся что ответить.

Есть вещи, которые живут с тобой долгое время, будто тихая зубная боль. С тех пор как Маркус услышал историю маленькой медсестры, которая была частью его собственной истории, он жил с этим ключом, то и дело проверяя – болит или уже меньше? Такие вещи не прекращаются сами по себе, им нужно действие, разрывающее замкнутый круг, и чем более дикое и несуразное, тем лучше. Маркус это знал, и ему нужен был ключ. Он также знал, что есть вещи, которые кончаются внезапно, безо всякой рациональной причины. Ты вдруг понимаешь, что больше не будешь их делать, и не испытываешь ни гнева, ни сожалений. Когда несколько лет назад он понял, что не может писать, он тоже не испытал ничего особенного. Просто погрузился в молчание, непрерывное и ровное, как радиация.

Снизу, из деревни, донеслось два гулких удара. Маркус знал, что это колокольня Святой Катерины: в колокол там ударяет механический молоточек, как на сиенской башне. Сразу за набережной начинался неухоженный парк с пересохшим фонтаном, от него к дому синьоры Понте вела улица, густо засаженная платанами.

Что он скажет достопочтенной синьоре? Когда, выслушав Петру в лавандерии, он пришел сюда в первый раз, говорить ничего не пришлось, хотя он заготовил несколько вполне приличных историй. Но куда там, в тот день ему не удалось пройти дальше калитки. В доме торчала хмурая соседка с веером, у самой синьоры болела голова, его приняли за другого человека и попросили прийти в другой раз, а еще лучше не приходить вовсе.

Можно сказать, повезло, подумал Маркус, садясь на единственную скамейку, иначе ворочал бы камни на заднем дворе как последний дурак. Теперь, когда я прочел досье медсестры, больше похожее на признание в любви, я поймал ее на слове, случайно оброненном, и знаю, где настоящий тайник.

Маркус достал из кармана яблоко и принялся его грызть, разглядывая посветлевшее небо. Сначала яблочный хруст был единственным звуком, который он различал, потом стало слышно, как шуршит вода в питьевом фонтанчике, потом – как похрустывает гравий под чьими-то шагами, и, наконец, до него донеслось мурлыканье:

In nemore vicino

Auditur cuculus

Nam e quercu buboni

Respondet vocibus:

Cucu cucu cucucucucucu!

* * *

In nemore vicino auditur cuculus… Маркус спустил ноги со скамейки, на которой пролежал вытянувшись около часа. На площади не было ни души, витрина табакерии наполовину прикрылась железными жалюзи. Мальчишка, напевавший песенку из учебника латинской грамматики, напомнил ему первый год в Ноттингеме, когда он головы поднять не мог от конспектов, написанных на чужом языке и казавшихся непостижимыми. Перфектные времена свились в упругий клубок и жалили его раздвоенными языками, a persona prima и persona secunda в клобуках садились на край его кровати и смотрели безглазыми лицами.

Улица Лукко почти не изменилась, у жилища Петры, как и прежде, не было никакой ограды, ее заменяла живая изгородь из плотно сросшихся кустов терновника. Калитка висела меж двух столбов, сложенных из неровных кусков гранита. Маркус толкнул ее, вошел и сделал несколько шагов к дому, надеясь, что ему никто не помешает. Добрую четверть сада занимали неухоженные махровые розы, северную стену дома закрывала пергола, рядом с крыльцом стояло плетеное кресло, заваленное выцветшими журналами. В просвете между двумя растрепанными лозами он заметил высокую женщину, стоявшую с ножницами в руке. Ее светлые кудри были небрежно собраны и подколоты наверх.

– Добрый день, синьора, – сказал Маркус, – я знаю, что вашей дочери нет дома, но я ее старый знакомый. Хочу оставить ей записку. Могу я войти?

– Старый знакомый, – повторила женщина, раздвигая виноградную листву и напряженно вглядываясь Маркусу в лицо. На ней было платье, слишком тесное в груди, две верхние пуговицы были оторваны. Рука с ножницами едва заметно качалась, словно маятник, сама по себе.

– Я посылал ей книгу, синьора. Может, вы припоминаете?

– Ты стал писателем? – Она медленно вышла из тени на свет. – Это никуда не годится, милый. Разве это профессия для мужчины?

– Может, вы и правы, – засмеялся Маркус. – Я и сам иногда так думаю. Я написал книгу о здешних местах, в книге есть страницы о вашей дочери.

– Ты написал о своей сестре. – Женщина одобрительно кивнула. – Что ж, это правильно, мальчик. Петра уехала на несколько дней на север провинции. С нашим падре. Они там делают доброе дело.

Она повернулась и направилась к двери дома, держа ножницы на отлете. Маркус остался на месте, слегка смущенный. Она что же, вот так просто закончила разговор?

– Можно мне взглянуть на вашу перголу? – сказал он ей вслед, но хозяйка уже скрылась за виноградными лозами, ее шаги удалялись.

Огорченный, Маркус повернулся, чтобы уйти, но потом передумал. Он вспомнил, что видел у входа самодельный почтовый ящик на шесте: можно вытащить из него газеты, догнать синьору, сказать, что подобрал их на земле, а там, глядишь, и разговор заведется. По крайней мере, на этот раз он пройдет дальше калитки.

Подойдя к ящику, Маркус приподнял жестяной козырек и заглянул внутрь. Ящик был забит до отказа, какие-то разномастные бумажки, реклама, потом штук двадцать счетов, которые он вытащил без труда, и еще что-то плотное, хрустящее на дне: знакомая желтая упаковка, манильский конверт. Маркус попытался засунуть руку поглубже, но тут же выдернул – ладонь начала распухать, пальцы заныли и пошли белыми пятнами. Только не это, подумал он, торопливо доставая из сумки перочинный ножик и отодвигая щеколду. Надо уходить, пока не началось, не хватало еще стоять тут с воздетыми к небу кулаками.

Щеколда подалась, крышка ящика распахнулась, и содержимое вывалилось на траву. Маркус присел на корточки и разворошил бумажную груду левой рукой, правая уже наливалась бессилием. Так и есть. Желтый конверт был английский, тот самый, что он купил в газетном киоске возле пивного бара Фиддлов. Марка с елизаветинским дворцом была проштампована двадцать восьмого августа две тысячи двенадцатого года. В конверте лежала его «Паола», это он точно знал. Значит, девчонка книгу не получила. И не прочла.

Он сложил бумажки обратно и, немного подумав, накрыл их английской бандеролью. Ржавая щеколда не хотела задвигаться, и Маркус припер крышку палкой, выдернутой из середины розового куста. Куст всхлипнул и развалился.

– Чего ты ждешь там, Бри? – От дверей донесся удивленный голос хозяйки. – Это старый ящик, им уже сто лет никто не пользуется. Петра получает почту на работе, а мне никто не пишет, слава богу. Не стой на жаре без шапки, тебе напечет голову.

– Так я могу посмотреть на вашу перголу? – Он выпрямился и сунул палку обратно в куст.

– Поверь мне, тебе не нужно больше сюда приходить. Прошло уже шесть лет. Ты свободен.

– Свободен?

– Агостина сказала, что ты можешь вернуться туда, откуда пришел, а она знает свое дело. Я тоже знаю, что тебе пора возвращаться. Потому что в твоей спальне завелись муравьи.

* * *

Сворачивая с улицы Лукко на дорогу, ведущую к шоссе, он подумал, что несколько лет назад наверняка почувствовал бы стыд за то, что пытался обмануть женщину, принимавшую его за сына. Теперь же он ругал себя за то, что махнул на прощание рукой и вышел вон, понимая, что не выдержит разговоров об Агостине и муравьях. Хотя уходить было глупо. Что хуже – поступить глупо или поступить неправильно? Тревожная улыбка синьоры Понте напомнила ему лицо девочки, лежавшей в ноттингемской больнице, где он подрабатывал одно время по выходным. Они познакомились, когда врач отобрал у девочки ее подружку – вязаную шапку, с которой она разговаривала, и Маркусу пришлось ее утешать. Он часто слышал, как они беседуют у открытого окна – английская девочка и ее зеленая шапка с помпоном. Шапка бывала на удивление остроумна, и девочка часто улыбалась. Вот так же, осторожно, незаконченно, как будто натыкаясь углами рта на что-то твердое. От того, как улыбалась синьора Понте, у Маркуса случился приступ чувственной памяти. Хорошо, что на дне фляжки еще плескалось немного граппы.

Нужно продолжать, прочел он однажды у Фуко, нужно продолжать, нужно говорить слова, сколько их ни есть, нужно говорить их до тех пор, пока они не найдут меня. Было время, когда он просто не мог продолжать. При мысли о работе у него саднило зубы, будто от кислого. Первая книга стала последней, говорил он себе, так бывает, возьми хоть Эразма Роттердамского. Мальчишеский роман, написанный в припадке отчаяния, покрытый свежей коростой, скупили в киосках и на вокзалах, просто потому что людям свойственно пить чужие слезы.

Книга и впрямь никуда не годилась, она была грудой мерцающих елочных игрушек, упакованной в толстые, бессмысленные слои ваты. Он сидел над ней ночами, обдирая вату, слои лезли в рот и забивали горло сырым хлопком, потом он возненавидел эту книгу и послал ее первому же найденному в справочнике издателю, просто чтобы от нее избавиться. И вдруг ему ответили, велели поработать над текстом, прислали чек и бумаги на подпись, он даже читать не стал канцелярского петита, подмахнул все разом, пошел в «Лису и корону» и напился в хлам. Проспавшись, он уложил вещи, обналичил чек и уехал в «Бриатико».

Покинув итальянское побережье год спустя, он отправил рукопись в «Гремерс энд Хауз», еще два года жил в ожидании, дождался и бегал по городу, скупая невзрачные карманные экземпляры с лавровой веткой на обложке. Потом тираж повторили, обложка стала твердой, а ветка превратилась в куст, за которым мерещилась не то беседка, не то бельведер Эшера, он даже прочел несколько рецензий, написанных, похоже, одним и тем же человеком, меняющим фамилии и путающим следы. Потом ему прислали договор на вторую книгу, карт-бланш, и он подписал.

Любить Паолу на песке оказалось не так уж замечательно, как я думал, дожидаясь ночи. Я дожидался этой ночи уже несколько дней, на всем бесконечном пути от Катандзаро до Маратеи, но каждый вечер эта женщина забиралась в спальный мешок одна, безнадежно чиркнув пластиковой молнией.

В Маратее нам не повезло, с моря весь день дул ледяной ветер, а чай в жестяной банке кончился, так что мы собрали плавник, развели костер и долго пили горячее пиво, безбожно мешая его с джином, обнаруженным на дне моего рюкзака. К полуночи ветер упал, потеплело, и вокруг нас сомкнулась та особая войлочная тишина, которая водится только на юге. Мы лежали вокруг черного круга тлеющих углей, опершись на локти, будто патриции вокруг пиршественного стола.

– Ты красивая, – сказал я, употребив bellina, и она поправила меня: скажи bellona. Так говорят о женщине, которая уже начала блекнуть, но еще излучает свет. Пройдет несколько лет, и она станет belloccia, что означает румяное, но гнилое яблоко. Понимаешь разницу?

Никакой разницы, упорствовал я, но тут она потянулась, зевнула, взяла кусок плавника и принялась засыпать костерок мокрым песком. Несомненно, я был достоин презрения, и мой друг непременно выкажет его, как только я доберусь до ноттингемского паба. Я глазам не поверил, когда Паола поднялась во весь рост и сняла сначала свитер, а потом зеленый хлопковый балахон.

Ее рот был сухим и душистым. Горечь солода и свежесть можжевельника помутили мой разум, электричество ударило в меня, словно молния в церковный шпиль. Песок на диком пляже оказался таким мелким, что проникал повсюду, будто перламутровая мука, – позже я обнаружил его там, где его быть никак не могло, и долго отплевывался.

Женщина смеялась, раскинув перламутровые ноги на границе воды и суши, песок хрустел у меня на зубах, а тело было тугим, как резиновая перчатка, в которую налили морской воды. Тело Паолы разрослось, будто дождевой лес, и заняло весь небосвод, а потом и всю поднебесную. Его было так много, что я не мог с ним совладать, жадничал и злился. Оно слилось с той до оскомины живописной Италией, сквозь которую она протащила меня за девять ненастных дней, – понемногу я осознавал кривизну ее арок, гладкость колонн, влажные имплювии и помпейские жернова.

В какой-то момент я понял, что сдохну, если не выкурю сигарету, и поднялся, чтобы найти их в рюкзаке. Вспыхнув, спичка сделала темноту еще более кромешной и теплой, Паола смотрела на меня молча, подложив руку под голову. Прикуривая, я успел заметить, что она шевельнула губами, как будто хотела произнести какое-то слово, но в последний момент прижала его языком. Я вдруг подумал, что ничего про нее не знаю.

– Господи, – сказала она наконец, – каждый день я думала о том, как это будет, и представляла себе разное. Но не это. Сколько у тебя было женщин?

– До черта, – сказал я, поднимаясь с песка и чувствуя себя покинутым. – Но все они просто куски мяса. Ты другое дело.

– Ясно, – сказала она, – значит, я первая. Bell'acquisto!

Она была первая, что бы там ни было: явись она на золотой колеснице в окружении корибантов, диких львов и пантер или валяйся на мокром песке с раскинутыми руками и волосами, похожими на темные водоросли. А я так и останусь сомнительным предметом разговора, полым и многозначительным, будто облачко с многоточием, выдуваемое персонажем комикса. Но произнести этого вслух я тогда не сумел. И в следующие несколько дней не сумел. А потом уже и говорить было некому.

Воскресные письма к падре Эулалио, апрель, 2008

Знаешь, о чем я думал вчера, сидя с тобой за обедом? Как далека смерть от этой прохладной комнаты с занавесками, похожими на двух принаряженных девчонок в розовом, вот о чем. Здесь не может быть запаха формалина и разговоров о том, что жара поступила с телом по-свойски и матрас надо будет сжечь. Ты спрашиваешь, о чем я думаю, и кусок застревает у меня в горле. Я думаю о том, что, когда рано утром Аверичи нашли в беседке, в носу у него были муравьи. Еще я думаю о том, кому пришло в голову заживо засолить человека двадцати шести лет от роду.

Признаться, падре, эта работа осточертела мне прилично. После посещения морга, куда привезли молодого траянца, у меня такое чувство, что я надышался отравленным воздухом, не могу продохнуть как следует и все время гоняю Джузеппино открывать окна в коридоре. А может, это просто краска, которой в участке все провоняло.

Ладно, подозреваемых осталось трое, один из них мертв, второго пока не достанешь, а третий сомнителен. Если у Диакопи и впрямь есть деньги – в чем я сомневаюсь, но вдруг? – то к нему нужно подбираться с тяжелыми, отшлифованными, как могильная плита, доказательствами, иначе шума будет на всю провинцию. Я взял с него подписку о невыезде до окончания расследования, как и со всех остальных, – но что толку? Захочет уехать – и уедет, это же не лисичка-простолюдинка, а хитрый и крепкий дворянский боровик. В глаза врет и даже не поежится. Взять такого за яйца и подвесить – вот минута, когда оплачиваются все просроченные векселя!

Но не все так безнадежно. Наслушавшись причитаний траянской девчонки, я поднял старое дело, закрытое еще комиссаром Фольи: дело о гибели бретонца. Закрыто весной 2006 года и списано в архив, Фольи был на это мастер, тем более что ему тогда оставалось два месяца до пенсии. Девчонка права, со смертью Стефании было что-то нечисто. Зато она не права в другом – в том, что почерк совпадает. Конюха задушили гароттой на самом деле, а ее брата стукнули по голове, а потом придушили для вида, чтобы походило на местную манеру сводить счеты. С конюхом, кстати, покончили после того, как он пришел к комиссару Фольи и потребовал собственного ареста.

В досье я нашел листок с протоколом, там прямо так и сказано: добровольно признаюсь, что я соучастник убийства своей хозяйки. Нечаянный. И дальше сбивчивые разъяснения про заговор и наследные сокровища. Тебе не кажется, падре, что в наших краях происходит целая серия нечаянных убийств?

Начнем с 1996 года, когда погибает Стефания. Падает с лошади. Если верить конюху, там сработали две вещи: подрезанная подпруга и лекарство, наподобие снотворного. Зима 2006-го, убивают самого конюха. Тут никаких сомнений нет: колыбель из проволоки для оливок, странгуляционные борозды на шее, задушили и подвесили. Февраль 2008-го, убийство хозяина «Бриатико». Пуля калибра М24, дамский револьвер. Хозяин ограблен, это мы знаем со слов вдовы, на деле могла быть любовная история, месть, да что угодно. Судя по показаниям свидетелей, ссорился хозяин только с фельдшером по имени Нёки. Говорят, доходило даже до драки. У фельдшера руки, как ляжки, а на груди хоть рожь молоти. Разве не легче было его уволить?

Дальше: первое марта 2008-го, убийство траянского парня, какое-то нелепое, хотя с виду вполне деревенское. Рядом с телом найден бумажник убитого Аверичи, вот тебе и доказательство и преступник, который уже понес наказание. Дело можно сразу закрывать. Местные бандиты не поделили награбленное. Хотел бы я наконец увидеть это награбленное. Может, тогда я наконец продохну.

FLAUTISTA_LIBICO

Моя первая попытка убить Ли Сопру провалилась вечером в воскресенье.

Это произошло в процедурной комнате, когда он лежал в ванной, заполненной вонючей вязкой грязью. Его имени не было в списке пациентов, потому что в услугах сестры он не нуждался, приходил рано утром или вечером, после отбоя, и проводил там столько времени, сколько хотел. Процедурную здесь называют хамамом, ванны в ней разделены занавесками и похожи на здоровенные ночные горшки со шлангами на боку. Из этого шланга пациента поливают, чтобы смыть грязь (но в душ ему все равно приходится идти – грязь воняет серой, как питьевая вода в преисподней).

В воскресенье с полудня зарядил ледяной дождь, и мне было ясно, что Ли Сопра воспользуется своим ключом и придет в пустой хамам погреться, значит, за ним нужно следить. В шесть он потребовал у кастелянши пару махровых полотенец и свежий халат. В семь хлопнули двойные двери хамама, и в трубах загудела вода. Холодное воскресенье в «Бриатико», обычное дело. Когда прошлой весной (моя работа в отеле только началась) три недели подряд шли дожди, пациенты просто на стены лезли от скуки, и хозяину пришлось выписать танцовщицу фламенко и двух гитаристов. И кажется, еще фокусник приезжал из Салерно (я помню каких-то сбежавших кроликов, за которыми охранник гонялся по этажам).

У меня было два плана, и оба провалились. План А был простой: дождаться, пока капитан зайдет в паровую баню, запереть дверь снаружи и пустить пар погорячее. Хорошо, что мне пришло в голову проверить, как устроены двери в бане (оказалось, это дурацкие створки, которые нельзя захлопнуть), так что замысел развалился сам собою. Второй план был утопить его в грязи.

Поначалу все получилось на удивление ловко: снотворным мне удалось запастись в кабинете фельдшера, а коньяк пришлось взять у администратора, вскрывать замки я умею еще со времен интерната капуцинов. Дежурная сестра отправилась смотреть футбол вместе с фельдшером Бассо. Осталось размешать нужную дозу в бутылке, одолжить в столовой бокал, явиться в процедурную и заявить, что у меня день рождения и я угощаю всех подряд. Капитан ни за что не откажется от хорошей выпивки, даже если заподозрит неладное, такой уж это человек (был).

В хамаме было влажно и темно, горело несколько тусклых лампочек, мне пришлось сесть на бортик ванны, чтобы видеть лицо капитана. Запах дегтя и прелых листьев тут же забился мне в ноздри. Здешняя грязь пахнет деревенской осенью.

– День рождения? Дай мне взглянуть на этикетку. – Он протянул было руку к бутылке, но вспомнил, что лежит в болотной тине и сдержался. – Откуда у тебя Richard?

– Подарок от постояльца. Мне уже пришлось выпить половину в одиночестве!

– Знаешь, это не слишком хорошая идея. – Он поворочался в сомнении, грязь тяжело колыхнулась. – Тебя здесь застукают и уволят, чего доброго.

– Да бросьте, капитан. – Пальцы у меня дрожали, и чтобы налить коньяк, пришлось зажать бутылку между колен. – Мне всегда хотелось с вами выпить.

– С чего бы это? – Он поглядел на меня исподлобья.

– Да кто его знает с чего. – Моя рука с бокалом висела в воздухе. – Пригубите за мое здоровье, и я пойду, не стану вам надоедать.

Он пожал плечами, выпростал руку из грязи, медленно выпил бокал до дна, отдал его мне, поморщился, недоуменно поводил языком во рту, и через несколько секунд закрыл глаза. Его дыхание стало ровным, а тело немного сползло в зеленоватую гущу. Еще через минуту его можно было взять за голову, мягко открыть рот пальцами и влить туда еще бокал. Смуглое угловатое лицо расслабилось, рот развалился. Мне пришлось поднять капитану веко и убедиться, что он спит. Теперь оставалось самое интересное: повернуть кран, подлить горячей воды, сесть на бортик ванны и смотреть, как целебная вязкая грязь начнет заливаться в его горло и заполнять его легкие.

За стеной (на самом деле в двадцати шагах, но такая уж здесь акустика) послышались хохот и крики. Старики смотрели футбольный матч (кажется, апулийцы играли с римлянами), фельдшер и дежурная сестра сидели с ними. Кто-то стучал ножкой стула по полу – наверное, «Бриндизи» забили гол.

Петра

Итак, у меня полный рот слов о вине капитана, но половину я не могу произнести вслух, потому что тогда мне придется рассказывать все. Начиная с Адама и Евы. Не могу же я сказать полицейским, что мой брат был на той поляне и не позвонил в полицию. А потом сделал то, что сделал. Expressa nocent, non expressa поп nocent.

Из тех четверых, кто мог задать вопрос на форуме филателистов, один болтался неизвестно где во время дежурства, второй явился на репетицию, но имел возможность отлучиться, третий уже сидел в участке и доказал свое алиби, а четвертый – мой любовник.

В записке, которую убийца украл у тренера, чтобы скопировать ее четырнадцать раз, не было указано место встречи. Наверное, у тренера и Бранки было тайное убежище, как у Садовника с его собакой. В нижней части листка нарисовали этрусскую беседку с остроконечной крышей, а рядом – пару худощавых кипарисов. Кто угодно мог раздобыть такую бумажку с нужными словами, достаточно было зайти в раздевалку на корте и обшарить карманы тренера. Или чехол для ракетки.

Через несколько часов после обнаружения убитого на поляне, один из постояльцев, синьор Игнацио Зукко, предоставил любовную записку, в которой его приглашали прийти на эту самую поляну, чтобы встретиться с хозяйкой отеля. Сразу поеле полуночи. Через день в полицию поступило еще несколько записок с точно таким же содержанием. Старики мялись и смущались, но говорили правду: им было бы лестно явиться на такое свидание, хотя здоровье и силы уже не те. Некоторые приняли это за розыгрыш. Некоторые намекнули, что предпочитают мужчин. Двое сказали, что отправились в рощу, но свернули на половине дороги, встретившись возле шахматного павильона и обсудив положение дел.

Один из приглашенных перебрал коньяку, решил проверить свои шансы, дошел до поляны, обнаружил тело и в первом часу ночи позвонил в полицию. Дежурный не принял его всерьез и посоветовал протрезвиться, так как он, дежурный, точно знает, что хозяин отеля отправился в Санта-Фолью. Чуть позже он решил проверить звонок и направил туда Джузеппино, но пока того разыскали – прошло еще часа два.

Сколько бы ни было обманных записок, убийце нужна была одна настоящая, чтобы послать ее самому Аверичи: уж тот наверняка распознал бы подделку. Получив записку, хозяин отправился в западную часть парка, чтобы своими глазами увидеть то, о чем шептались в богадельне за каждым углом. Правда, тут есть знак вопроса: неужели он не знал об этом раньше? Ответа на этот вопрос мы не получим уже никогда. Я думаю, что знал, но хотел удостовериться. Догадываться о плохом всегда утомительно, проще убедиться самому.

* * *

Приходской священник в Аннунциате слишком хорош собой. Помню, как я в первый раз его увидела: меня вели за руку на праздник, а он стоял в дверях церкви, горделиво заложив руки за спину, будто лавочник у входа в лавку, полную прекрасных вещей. Это было восьмого сентября, в праздник юной Девы Марии, ее статую из папье-маше несли по деревне, а на площади на вертелах крутились жареные поросята. Теперь так уже не празднуют, бенгальские огни и шутихи стали развлечением для свадеб.

Двери у нашей церкви такие тяжелые, что их открывают рычагом, над ними висит каменная доска: скрещенные ключи, папская тиара и надпись: не одолеют. Священника зовут падре Эулалио, и у него слабость к высокопарным оборотам речи, которые всех в деревне смешат. Помню, как он заявил, что в нашей провинции высокий коэффициент безнаказанности — это было сказано, кажется, по поводу очередного преступления чести. Падре таких вещей не жалует, его в наш приход прислали из Асколи-Пичено, у них там тихо и мирно, никаких вьетрийцев с гароттами. Женщины в деревне с ума по священнику сходят, одна даже вышила покров для алтаря собственными волосами, смешанными с золотой нитью. Не думаю, что суровый Эулалио хоть однажды доставал его из сундука.

Единственный человек в деревне, с которым священник разговаривает, – это старшина карабинеров, которого местные называют tenente, хотя по званию он всего лишь капрал жандармерии. Над их дружбой многие посмеиваются, потому что комиссар сроду не открывал церковной двери, он даже к исповеди не ходит. Мать говорила мне, что в детстве комиссар был настоящей шпаной, без роду и племени, а потом внезапно образумился, поступил в армию, потом поехал учиться на север и вернулся в деревню карабинером. Впрочем, я бы не удивилась, узнав, что мама его с кем-то перепутала. Две недели назад она утверждала, что мой отец приходит к нам на задний двор и ворочает там гранитные глыбы. Их у нас много возле садовой изгороди, остались с тех времен, когда Бри со своим дружком пригнали целую телегу из каменоломни.

Сегодня утром я встала пораньше и пошла в бассейн, чтобы успеть поплавать до открытия; вода была холодной и отдавала хлоркой – с тех пор, как хозяина убили, все в отеле приходит в запустение. Видела бы старуха Стефания, что сталось с ее поместьем: стены выкрашены в голубой, посреди бывшей гостиной сверкают фаянсовые ванны, а вместо часовни со святыми мощами на поляне стоит беседка, окропленная христианской кровью.

Лежа в бассейне на спине и глядя в стеклянный потолок, в котором уже плескались первые лучи солнца, я вдруг поняла, что поляну на окраине парка можно назвать проклятым местом. Может быть, прав хозяин пекарни, который на всех собраниях твердит, что часовню надо отстроить, потому что все беды начались с пожара? Когда я была маленькая, проклятия у нас снимала жена кузнеца, правда, ее услуги дорого стоили. Один парень из Кастеллабаты хотел построить дом на бывшей церковной земле, так стены у него два раза падали, пришлось идти к Агостине, чтобы потерла землю фартуком. У нее был фартук женщины, родившей двойняшек, от любого проклятия помогал, кроме заговора на бессилие. Еще у нее были ботинки из волчьей шкуры, которые надевали на брошенных жен, и воловий рог, чтобы его жечь в засушливые дни.

Выбравшись из воды, я открыла свой ящик в стене, набрав комбинацию 1988, достала полотенце, фен и сверток с документами, который я держу здесь, а не в комнате. С тех пор как я застала тосканца-администратора разглядывающим содержимое моего комода. Он даже не смутился, закрыл комод и сказал, что искал запасные ключи от прачечной, в которой я, как ему сказали, дежурю чаще всех. Так оно и есть: там тихо, прохладно, отлично читается и можно увильнуть от вечерней возни со стариками.

Развернув сверток, я достала братову открытку, села на пол и стала ее разглядывать. Полумрак, серебристая вода в крестильной чаше, темные фрески, на которых ничего толком не разобрать. Лицо священника и его белый наплечник были видны лучше всего. Свет скупо падал на стоящих в часовне, на их лицах лежали полосатые тени от витражей, а тот, кто снимал, явно стоял снаружи или в дверях.

Вид у священника был немного растерянный, наперсного креста на нем не было, неужели Стефания выписала его из Греции? Я слышала, что православный храм есть в Кастровилари, да и в Амальфи тоже, хотя я мало что понимаю в различиях, знаю только, что у греческих храмов две колокольни.

Хотела бы я знать, ходит ли Садовник к исповеди? Я видела крест на его груди, только вот не помню, сколько там было перекладин. К тому же разглядеть его в густой светлой шерсти было довольно трудно. Я спрятала вещи в ящик, высушила волосы, надела форменный халат на голое тело – что строжайше запрещено, но кому какое дело? – и пошла в процедурную. В коридоре было душно, как в преисподней: снова сломались кондиционеры, надо позвонить администратору. На животе у Садовника тоже много шерсти, крепкие тугие завитки, римские гетеры точно такие накручивали себе вокруг лба. Ноги же у него, наоборот, совершенно гладкие. Странное устройство. Почему, черт возьми, о чем бы я ни думала, с чего бы ни начинала, я всегда заканчиваю мыслями о теле Садовника?

* * *

С тех пор как я устроилась работать в отеле, мой дневник стал похож на записки сумасшедшего, думала я, пробираясь в высокой траве по направлению к конюшням.

Убийца чудится мне в каждом мужчине, способном удержать в руках удавку, даже если это забавный старик, с которым я пью белое вино на пляже. Разве не странно, что первым подозреваемым в моем списке стал именно Риттер?

Помню, как Секондо позвал его готовить приправу из кильки, хотя терпеть не может постояльцев, шатающихся по кухне. Кильку привезли из Четары в негодной бочке из-под вина, и повар заметался в панике, потому что был на кухне один, а кильку нужно сразу засыпать солью, не медля ни минуты. Одно дело разобраться с корзиной анчоусов: оторвать рыбкам головы, разложить по банкам, засолить и прижать камнями, а другое дело – бочка, которую четарец катил по аллее на кухню, вздыхая и кряхтя. Повар позвал Риттера, скучавшего на террасе, тот явился, получил клеенчатый фартук, и они затанцевали вокруг горы кристаллической соли, насыпанной посреди стола.

Мне кажется, анчоусы остро пахнут зимой, хотя настоящей зимы я пока что не видела. Для этого нужно ехать в Милан или еще севернее, в Больцано.

Как только история с гарротой разъяснилась, я вычеркнула Риттера с облегчением, но уже почувствовала свинцовый привкус безумия на языке – с детства его помню, такой бывает, если лизнешь клемму у батарейки. Правда, безумие овладело не мной одной. Спустя два дня я наткнулась в этрусской беседке на Садовника, который вел себя довольно странно: он стоял возле дощатого крыльца на четвереньках и нюхал землю.

Услышав мои шаги, он вскочил, смущенно поздоровался, повернулся и ушел. Что ему нужно было на месте преступления? Туда теперь никто не ходит, даже Пулия, хотя павильон был ее любимым местом для тайного курения и прихлебывания из бутылочки. Подозревать Садовника не имело никакого смысла: в день смерти моего брата он был в отъезде, на другом конце провинции, а значит, к убийству Аверичи тоже не имел отношения. Однако я дорого дала бы, чтобы узнать, почему он стоял на той поляне в позе искателя трюфелей.

Сегодня мы с ним наконец поговорим как люди, пообещала я себе, подходя к пристройке, вокруг которой не было ни брусчатки, ни гравия. Утренний ливень проложил в глине длинные рытвины, полные холодной воды. Я надеялась, что Садовник окажется в своем убежище, и у меня было достойное объяснение для позднего визита.

Поднявшись на крыльцо, возле которого стоял прислоненный к перилам ржавый велосипед, я постучала по косяку двери. Колеса и руль велосипеда были густо оплетены вьюнком, наверное, последним на нем катался конюх Лидио. Заглянув в тускло освещенное окно и увидев полуголого Садовника и его золотистого пса, сидящих на полу, я вдруг поняла, что ничего не получится. Всю дорогу я думала о том, как все ему расскажу. Мне нужен спокойный, разумный собеседник, говорила я себе, человек, у которого есть то, чего мне так не хватает: отстраненность. Ultima ratio.

Я ни с кем не могу говорить о своем расследовании, пока оно не закончено. Даже с Пулией не могу. Мне нужен чужой человек с холодным умом и отменным воображением. Я думала, что сегодня мы поговорим, все шестеренки, пружины и волоски этого механизма встанут на свое место, и время пойдет. Лицо предполагаемого убийцы стояло у меня перед глазами, когда я подходила к флигелю, стоящему среди развалин, будто улей на пожарище. Но войдя в комнату, я тут же забыла это лицо. Я вообще все забыла, даже слова приветствия.

Собака поднялась с пола, но не залаяла, а вяло повиляла хвостом. Наверное, голубая униформа наводила на нее скуку. Садовник пил чай, сидя по-турецки на свернутом в рулон ковре, рядом с ним на полу стоял примус с красным газовым баллоном. В комнате было довольно темно, горела только тусклая лампа на шнуре, потом она оказалась фонариком, подвешенным на резиновом шланге от душа. Электричество в этой части усадьбы давно отключили.

Я остановилась в дверях, Садовник кивнул мне, подвинулся на своем ковре, и я села рядом. Поднос и чайник он явно стащил на гостиничной кухне, а вот ложка была гнутая, такую только за голенищем носить. На нем были какие-то странные штаны, похожие на шальвары, присмотревшись, я поняла, что это юбка, и едва удержалась от смеха. Он сказал, что утром попал под дождь и за несколько минут вымок до нитки. Пришлось повесить джинсы сушиться и найти себе тряпку в углу с реквизитом. Потом он сказал, что устроил здесь второе жилье, потому что собаке запрещено появляться в отеле. Здесь Зампа ночует один, сказал он, потрепав пса за холку, а обедаем мы вместе. «Ты не догадалась захватить на кухне печенья? Почему ты так запыхалась?»

Мне стоило сказать ему правду: я пришла посмотреть на костюмы для февральского спектакля. Кастелянша сказала мне, что все перевезли на конюшни – в одночасье, потому что южный флигель понадобился рабочим, приехавшим прокладывать трубы. Никто не увидит «Пигмалиона», отмененного из-за траура: ни белобрысую цветочницу в отрепьях, ни капитана в костюме миссис Эйнсфорд Хилл. «Я хотела бы взглянуть на костюм этой почтенной дамы. Поможете мне его найти?»

Так я могла бы сказать, раз на более важный разговор у меня внезапно не стало сил. Мы взяли бы фонарик и пошли в тот угол, где, будто молчаливые слуги, толпились высокие вешалки с театральным тряпьем. Мы нашли бы платье миссис Хилл – мне сказали, оно цвета морской воды – и ее завитой парик. Потом я попросила бы Садовника облачиться и пройти мимо меня в темноте, а потом мы бы сели рядом и вместе обо всем подумали. Но я сказала не это. Я сказала, что страшно хочу пить, вынула чашку у него из рук, взяла с подноса чайник и налила себе английской водички с острым запахом апельсиновой цедры. Такого сорта чай в наших краях никто за чай не посчитал бы. Хотя в войну, говорят, деревенские делали кофе из молотой каштановой скорлупы.

Выпив первую чашку, я тут же налила вторую, во рту у меня пересыхало от его уклончивого взгляда и какой-то незнакомой складки рта – теперь я думаю, что это было участие. Какое-то время Садовник сидел неподвижно, потом медленно поднялся, подошел к двери и задвинул щеколду.

* * *

Если Бри пытался подать мне знак, послав дырявую открытку, то почему не назвал имени убийцы? Все, что он сказал мне тогда по телефону, волоча аппарат за собою в поисках сигарет, это она заплатит. За свою ошибку или за сицилийскую?

Брат всегда был таким, даже в детстве, он вечно водил меня за нос и устраивал сюрпризы, то радостные, то жестокие. Помню, как однажды он потащил меня в Аннунциату на розыгрыш лотереи по случаю martedi grasso. Сборы от лотереи должны были пойти на побелку церкви Святой Екатерины, а главным призом был огромный батон болонской колбасы с потрохами, фисташками и ягодами мирта. Килограмм на сорок был батон, его выносили на сцену двое местных лавочников, державших за углы холщовое полотенце.

Бри не сказал мне, что купил лотерейный билет, и когда со сцены выкрикнули мое имя – Петра Понте! – я чуть не упала под ноги толпившимся у возвышения крестьянам. Главный приз нам не дали, зато дали один из десяти мелких выигрышей: фаянсовую миску, плотно набитую пончиками с рикоттой. Всю дорогу домой мы уговаривали друг друга оставить хоть пару пончиков матери, но слопали все и вручили ей только синюю миску с ободком. Огромную, будто купель.

В то утро в каретном сарае я проснулась первой, обнаружив между собой и Садовником лохматого Зампу, пригревшегося в складках занавеса. Выходит, Садовник ночью выходил наружу, подумала я, ведь он сам запер дверь на щеколду, а собаки в комнате не было. Потом я подумала, что со мной, наверное, что-то не так, если, даже проснувшись рядом с мужчиной, я с подозрением думаю о том, чем он занимался без моего ведома. Похоже, жизнь в «Бриатико» изменила меня больше, чем я предполагала.

Некоторое время я стояла перед маленьким зеркалом для бритья, висевшим на гвозде, и смотрела на свое лицо, на котором не было никаких следов прошедшей ночи. Ни теней под глазами, ни распухших губ, ни особого блеска в зрачках. Может, это потому, что наша любовь не взаимна? Потом я умылась, пошла в угол с реквизитом, перебрала все костюмы и нашла платье миссис Хилл, парик тоже был там – нейлоновые желтые волосы на марлевой подкладке.

Ли Сопра едва поместился в эти юбки, сказала мне калабрийка, нам пришлось затянуть корсет потуже и завязать шнурки на пару рыбацких узлов. Потом ему подыскали парик, правда довольно потрепанный, но он согласился и на это. Все смеялись как умалишенные, сказала она, когда капитан с гордым видом поглаживал свою поддельную грудь, набитую ватой.

На подоле платья остались темные следы, но это была не кровь, а земля. Я долго вертела платье в руках, нюхала его, смотрела на свет и наконец нашла то, что искала, на спине, примерно между лопаток. Пятнышко было едва заметным, но пахло мастикой, горечью, хвоей и дымом, этот запах ни с чем не спутаешь. Смола пинии. Пинии растут возле беседки, и только там, не считая одного дерева, небрежно прислонившегося к западной стене гостиницы.

Мое любимое дерево, Pinus pinea, сколько этих шишек я перетаскала домой, чтобы добыть из них белые орешки. Детские умения: как разобрать шишку, не ободрав пальцы, как узнать, готовы ли каштаны в сушилке, постучав ими друг о друга (если звенят, значит, высохли). Взрослые в пекарне стучали по корочке свежего хлеба, проверяя, издает ли она пустой звук. Сейчас в Траяно нет ни пекарни, ни давильни для оливок, а хозяйка сыроварни не смогла получить лицензию в какой-то конторе и продает свой товар чуть ли не тайком, из багажника машины, припарковав ее на задах церкви.

Мне хотелось показать платье Садовнику, но он еще спал, лежал на ковре ничком, на спине у него алели два комариных укуса. Я сняла с вешалки просторный длинный плащ (должно быть, мистера Пикеринга?) и прикрыла своего любовника. Какое-то время я стояла там, разглядывая платье, и вспоминала начало пьесы, которую читала за день до того в библиотеке.

Ах, Фредди, неужели совсем, совсем нет такси? Ты, наверно, плохо искал. Правда, Фредди, ты как-то очень беспомощен. Ступай снова и без такси не возвращайся.

* * *

Первый год в университете был посвящен истории и латыни, второй – праву, а на третьем начались мутные предметы вроде этики и социологии. На втором курсе мне было веселее всего, хотя зубрить приходилось немало. Однажды у нас был семинар о том, что такое следственный эксперимент, вел его настоящий сыщик, худой и очкастый следователь из Остуни, похожий больше на учителя математики.

Все, что я запомнила из его твердых и прыгучих, как каштаны, формулировок, было одно правило: прежде чем проводить формальный эксперимент с пойманным преступником, его нужно поймать. Но пока он не пойман, никто не мешает вам пойти на место преступления и попробовать изобразить все самим. Проделайте все, что проделывал убийца, и в глазах у вас прояснится. Даже если убийца проделывал совсем другое.

Я решила последовать его совету в один из апрельских дней, когда у меня случился выходной: Пулия, которую я вечно подменяю по воскресеньям, решила поработать сама и даже стирку взяла на себя. Думаю, что они с поваром просто хотели побыть вдвоем в полупустой гостинице. У них какая-то старая, но страстная история. Помню, как она забеспокоилась, когда за день до этого застала меня в кухне за попыткой разговорить Секондо.

Я сидела за столом и резала зеленые перцы, а он делал сразу восемь дел и еще отвечал на мои вопросы, оказываясь то в другом конце кухни, откуда его голос звучал гулко, будто в бочку, то над самым моим ухом, так что я слышала крахмальное потрескивание его униформы.

Мне нужно было знать, как проходила репетиция «Пигмалиона» в тот вечер, когда убили хозяина. Я уже опросила человек девять, осторожно, как бы невзначай, и все их рассказы были похожи, но одна вещь не давала мне покоя: никто не мог с точностью сказать, что видел капитана безотлучно пребывающим на сцене или рядом с ней.

Пьесу, найденную в библиотеке, я прочла несколько раз, едва заметно отмечая карандашом появления миссис Эйнсфорд Хилл. Прежняя кандидатка на роль, массажистка по прозвищу китаянка, отказалась из-за слишком открытого платья. Другого платья не нашлось, и даму поручили играть капитану. Он был единственным чужаком, допущенным Бранкой к спектаклю, такова была затея: участвуют только обслуга и врачи. Все держалось в секрете от постояльцев, даже название пьесы.

Итак, они затянули корсет, завязали концы шнурков, и снять платье без посторонней помощи он уже не мог. В пьесе пять действий, и миссис Эйнсфорд Хилл появляется в первом и в третьем, а во втором профессор ведет разговоры с отцом цветочницы. Мусорщик Дулиттл – это была роль повара, и с тех пор он успел ее основательно позабыть.

– Я так волновался на репетиции, что все время путал слова, – сказал он, срезая жир с куска свинины, – в глубине души я был рад тому, что спектакль не состоялся. Ты хочешь знать, видел ли я капитана? Еще бы, у меня в глазах рябило от его лазурных юбок, в которых он выглядел как педик. Да он и есть педик!

Повар закончил с мясом и сел нарезать молодой лук, от которого у меня полились слезы, потом он кивнул на перцы, я взяла вилку и стала выковыривать семена. Я представила, как светлые кудри миссис Эйнсфорд Хилл мелькают в темноте, как, быстро перебирая ногами под кринолином, капитан мчится по аллее в сторону беседки, оглядываясь на освещенный флигель, где идет репетиция. Узлы на корсете были завязаны туго, но в узлах ли было дело? Разве викторианское пышное платье не самый лучший рабочий костюм для убийцы?

– Может, его и не было каких полчаса, пока я ругался с Хиггинсом, но в третьем действии он точно выскочил на сцену. – Повар бросил лук в кастрюлю и взялся за стебли сельдерея. – Все так и зашлись от смеха: прическа у него свалилась с головы, но не упала, а зацепилась за воротник платья и болталась сзади, чисто облезлая львиная грива. Правда, роль свою он оттарабанил назубок, тут не придерешься.

На следующее утро я отправилась к театральному флигелю и открыла дверь ключом, взятым украдкой в кабинете администратора. Там я сняла форменное платье, надела майку и шорты, позаимствованные в теннисной раздевалке, сменила туфли на кеды, засекла время и побежала напрямик – через буковый парк – в сторону этрусской беседки. Крыша беседки желтела совсем рядом, но я знала, что это только видимость, потому что придется бежать сначала на холм, а потом с холма. Добравшись до конца аллеи, я кивнула двум одиноким пиниям, за которыми начиналась целая роща из пиний помоложе, тропинка между ними была усыпана хвоей и прошлогодними шишками. На шишки я старалась не наступать – в них живут муравьи. Примчавшись к павильону, я отдышалась, сделала несколько выстрелов из воображаемого оружия, развернулась и побежала обратно.

Решив немного срезать, я свернула с тропы, споткнулась о корни и упала, ободрав колено. Возле ручья я потеряла минуту на то, чтобы встать на колени и попить воды. Пробегая мимо лестницы, ведущей к воротам, я заметила людей и какое-то время стояла в кустах, думая о том, что убийца, возможно, стоял на том же самом месте. Еще через десять минут я смотрела на оставленные во флигеле часы, стрелка стояла на половине первого. Ровно сорок минут, не считая потерянной.

Я сняла кеды и влажную майку, сунула их в сумку, надела униформу, вернулась в отель и прямиком отправилась в библиотеку. Под удивленным взглядом Вирги я некоторое время рылась на полках, потом нашла томик Бернарда Шоу, села в кресло и стала его изучать. В середине пьесы и вправду обнаружился удобный момент: миссис Хилл появлялась в первом действии, а потом исчезала до начала третьего. Примерно на сорок минут.

Если учесть, что репетиция никогда не идет гладко, добавить сюда забытый текст, замечания и перебранку, то выйдет не меньше часа. Ли Сопра мог отлучиться на целый час! Этого достаточно для того, чтобы отправиться в беседку, выстрелить в хозяина, вернуться, выбежать на сцену и начать третье действие словами: «Ваш знаменитый сын! Я так давно мечтаю с вами познакомиться, профессор Хиггинс!»

Садовник

В такие дни жизнь в «Бриатико» течет, как вода подо льдом.

Буря пришла с моря и залепила мутной птичьей пленкой все окна, выходящие на лагуну. Подмерзшие старики сгрудились в баре и сидят там в перчатках и шарфах, требуя горячего чаю, анисовки и музыки, способной их разогреть. Сегодня я работал на два часа больше, чем обычно, но это к лучшему: в моей комнате поселился северный ветер, окно толком не закрывается, а вытертый плед не спасает от сырости.

– Лондонезе, сыграй «Core n'grato»! Лондонезе, почему ты не поешь?

Нет зрелища более жалкого, чем русский, притворяющийся англичанином. Это может сойти с рук только в Южной Италии. Я целый год потратил в колледже на то, чтобы мутировать, осознав пятерку не сложных с виду правил: речь должна быть тихой, вежливость неяркой, знания – незаметными, остроты – редкими, взгляды – уклончивыми.

В колледже я быстро устал от этой игры и был счастлив, обретя Паолу. Она стала моей Адриатикой посреди ноттингемского мрака, она хвасталась, привирала, плевать хотела на Queen's English, а за столом сидела на своей ноге, смеялась и курила. Ей бы и в голову не пришло ради приличий поменять собеседника во время перемены блюд. Мы ездили на этюды в разбойничий лес, я лежал на траве с каким-нибудь Голдсмитом, она рисовала, потом мы допивали вино и расстилали клетчатый казенный плед. В мае мы купили палатку и отправились к ней на родину – начали с Калабрии, постепенно продвигаясь на север, а закончили вблизи Салерно, где она меня бросила.

Берег, где мы провели последние несколько дней, был довольно неприветливым: слоистый гранит, местами выветрившийся, местами гладкий, как начищенное серебро, отвесной стеной обрывался к морю. В расселинах скалы гнездились гроздья колючих листьев, достаточно крепких, чтобы хвататься за них, когда взбираешься наверх. С вершины были видны марина яхтенного клуба и ровная подкова частной купальни, обрамленной крашенными известью валунами.

В первый итальянский день мы поссорились, и Паола долго дулась на меня, по-восточному поглядывая исподлобья, но к середине недели повеселела и снова стала звать меня moroso и spasimante. Моя вина была в том, что случилось в одной из горных деревушек, где мы бродили по узким улицам, осажденным крахмальным воинством простыней, с грохотом выгибавшихся на ветру. На одной из ступенчатых улиц я увидел на удивление низкое окно, подхватил Паолу и, не слушая ее воплей, перекинул через подоконник. Хотел пошутить, наверное, идиот.

Белое запрокинутое лицо мелькнуло в полумраке и исчезло, на мгновение стало совсем тихо, а после взвился внезапный плач, захлебывающийся, словно у ребенка. Я перегнулся через подоконник и понял, что окно было обманкой, пол чужого жилища изнутри был намного ниже, чем с улицы. Испуганный, я прыгнул в комнату, ушибив колено о какую-то чугунную рухлядь.

В доме никого не было; обежав его весь, я обнаружил, что Паола спряталась в углу полутемного бассо, целиком, на неаполитанский манер, занятого просторной кроватью. Моя девушка сидела на полу, прижав колени к подбородку, и рыдала, мне даже показалось, что под ногами у нее блестела лужа, но я отогнал эту мысль. Увидев меня, она тряхнула головой, вскочила и спокойно прошествовала к выходу.

До вечера Паола не сказала ни слова, а вечером я очутился в холодном аду. Ужинать она отказалась, и половину рыбы я отдал двум кошкам, отиравшимся возле нашего бивуака. Весь вечер она блестела глазами в сухой бестрепетности и простила меня только к утру, признавшись, что не может оставаться одна в незнакомом закрытом помещении. Даже если видит дверь или еще какой вероятный выход. Чужое жилище для нее мучительно, и точка.

Стоит заметить, что эту ее странность я полюбил с той же силой, с какой любил шероховатость ее пяток или грязноватую завитушку пупка, в этой женщине было столько плотной и легкой энергии, что я готов был простить ей все что угодно. В ней было столько света и тьмы, что она сама могла быть жилищем. Моим или еще целой армии любовников.

Какой здесь свет, удивилась бы она теперь, если бы стояла со мной рядом, глядя в окно. Свет, желтоватый и прозрачный, будто канифоль. Смолистый свет, заполняющий долины, когда на западе собираются дождевые тучи, а полые холмы становятся чернильными и рваными, будто нарисованными на волокнистой оберточной бумаге.

Будь она здесь, она сидела бы в единственном кресле, а Зампа свернулся бы на полу, как тощая борзая на гравюре Дюрера. Я показал бы ей свое укрытие, завешенное театральным тряпьем, где дверь не доходит до потолка, словно дверь лошадиного стойла, или парадную лестницу в конопушках, ведущую с холма к морю, или то место в роще, откуда видно, как царапает синий воздух острие деревенской церкви. Я сказал бы ей, что с тех пор, как ее нет рядом, моя жизнь стала похожей на сидение в том темном, неведомо чьем жилище, куда я так подло закинул ее однажды, желая пошутить. Свет едва проникает в окно, дверь заперта, выбраться невозможно, а хозяин, похоже, уже никогда не придет.

Воскресные письма к падре Эулалио, апрель, 2008

С тех пор как мы договорились, что я буду писать тебе, вместо того чтобы ходить на исповедь, прошло около года, и я уже не раз пожалел о нашем договоре.

Мы старые друзья, и кому, как не тебе, знать, почему я больше не хожу в церковь, но ты все же коварный и ловкий иезуит, раз сумел заставить меня дать тебе слово. Записывать мысли оказалось труднее, чем проговаривать их вслух.

Тем более что мои мысли вьются не вокруг женщин, еды и пьянства, как у большинства твоих прихожан, а вокруг работы. Ну ладно, допустим, меня интересуют еще несколько вещей, но работа прежде всего, не то что раньше, когда я получил эту должность. Тогда меня заботили деньги и слава, а теперь терзает азарт. Я должен держать этот берег под контролем, но кто-то позволяет себе отщипывать изрядные ломти от моей власти и глотает их, не давясь.

Когда я нашел бумажник возле тела траянского рыбака, я знал, ну ладно, догадывался, что это слишком очевидная улика и проверки на случайность она не проходит. С какой стати парню таскать с собой в кармане криминальную статью весом в двенадцать лет? Ясное дело, синьор, который дразнит меня бумажником, хочет, чтобы я думал, что марка раньше хранилась в нем. То есть у мальчишки. Мой помощник Аттилио как раз так и думает. Предлагает даже попросить ордер на обыск в доме Понте. Мне тут донесли, что он ходил к матери траянца безо всякого ордера и целый день ворочал там обломки гранита на заднем дворе. Но это его дело, если силу девать некуда.

Всю неделю я присматривался к двум возможным подозреваемым, а третьего держал про запас. Гостиничный фельдшер, здоровенный малый, не имеет твердого алиби на вечер убийства, хотя при допросе врал, что с дежурства не отлучался. Когда я бываю у своей китаянки, он вертится вокруг массажного кабинета с таким видом, будто охраняет ее от посягательств. Китаянка утверждает, что повода ему не давала. Видел бы ты, падре, ее красное китайское платье без рукавов. Впрочем, тебе смотреть на такое не положено. Этого Нёки я еще проверю хорошенько, у таких здоровяков с детскими ротиками всегда полно грязных секретов.

Второй – это лощеный прохвост, который величает себя администратором. Только я-то его помню, и помню, чем он заведовал здесь во времена казино. Хозяин ему крепко доверял, но мог и на хвост наступить, а тосканцы – народ дерзкий, у них разговор бывает короче, чем в Палермо. Что до третьего фигуранта, который гуляет с фальшивым алиби, то это проигравшийся пентюх, скрывающийся в отеле от кредиторов. В этом как раз нет ничего удивительного. Где же еще прятаться от пули, как не в доме собственной матери?

FLAUTISTA_LIBICO

Что теперь? Повернуть кран и пустить воду. В полумраке хамама моя рука нащупала не ту ручку, вода полилась слишком холодная, но Ли Сопра даже не шевельнулся, во сне он видел свои сияющие синие льды, не иначе.

Стоило мне повернуть кран с горячей водой, как мимо двери процедурной простучали каблуки сестры. Матч закончился быстрее, чем должен был (по моим расчетам). Прошло несколько секунд, и за дверью послышался топот, смех и воинственный голос фельдшера Бассо:

– Сейчас приду, отметим, только в процедурной стаканы сполосну.

Он шел прямо в хамам, этот гребаный болельщик со своими стаканами.

– С тех пор как к ним перешел Кастильо, у команды появился стиль, а ведь он ошивался по всему региону, за кого только не играл!

Голос приближался, кровь тяжело заплескалась у меня в висках. Мысли путались.

– Зато сегодня твой Кастильо ползал по полю, как октябрьская муха по стеклу!

Двадцать шагов и две двери. Голый коричневый капитан лежал в ванной, свернув голову набок, грязь закрывала его до подбородка, но выше пока не поднялась. Вода прибывала слишком медленно. Сегодня ничего не выйдет. Надо уходить.

– Джулия? – Фельдшер быстро шел по коридору между ванными, занавески хлестали его по ногам. – Это ты там возишься? Почему так темно?

Стоять за бельевым шкафом было тесно и душно. Одни разговоры, что в «Бриатико» полная стерильность и тройная проверка. Пылищи как в монгольской степи. Бутылку надо засунуть между шкафом и стенкой душевой кабины. Если меня обнаружат, то, по крайней мере, без коньяка со снотворным.

– Ох, черт! – Фельдшер увидел капитана и бросился закручивать краны. – Джулия, где тебя носит? Синьор Диакопи заснул на процедуре и пролежал лишнего.

– Заснул? – Голос явившейся на крик Джулии был пронзителен, будто чаячий крик. – А почему он лежит в холодной грязи?

– Это не наша забота, чем он тут занимался. Ты пульс проверила?

– Да он в порядке, просто спит. Я всегда говорила, что одному в хамаме опасно, но он ведь не подпускает к себе никого! Не волнуйтесь, дотторе, я сама доведу его до постели. Вива «Бриндизи»!

– Вива «Бриндизи»! – засмеялся фельдшер. – Только своим ходом он вряд ли дойдет. Вытирай его покамест, а я схожу за подмогой.

Потом они долго гремели складной каталкой. В этой богадельне каталки стоят в каждой комнате (на них и вывозят, если постоялец отдал концы). Каталки, хризантемы и шведские лестницы. Потом они завернули капитана в халат, погрузили и повезли (шуму было как от упряжки собак с бубенцами). Потом свет в хамаме погасили, и можно было выходить. Дверь они заперли, но у меня были ключи. У меня есть ключи ко многим здешним дверям, да только что теперь толку.

В коридоре мне попались некто Риттер и еще один старик из новеньких. Хотя обычно после девяти вечера можно из пистолета по лампам стрелять, никто даже не высунется из номера. У обоих улыбки до ушей: вива «Бриндизи»! Просто толпа народу шляется нынче ночью по отелю. Плохой день для убийства.

Петра

Сегодня воскресенье, сестры и кастелянша ушли на мессу, и я отправилась в деревню, чтобы посидеть на пристани и спокойно подумать. Теперь, когда я знаю о марке, смерть конюха и гибель Стефании выглядят совсем по-другому. Стоячие воды старых преступлений всколыхнулись, как сказал бы, наверное, Садовник, и на дне заблестели всякие штуки, прежде скрытые водорослями и тиной. И теперь совершенно ясно, что дело не только в марке. Заставить Аверичи расстаться с незаконной добычей можно было другим способом, не пачкая руки в крови.

Дело вот в чем: тот, кто убил хозяина, должен страстно желать завладеть «Бриатико». До сих пор неизвестно, кому достались земли на холме, хотя слухи ходят разные. Я слышала разговоры о греческом монастыре, так у нас в деревне думает большинство. Есть еще версия о наследнике, который живет далеко, то ли в Южной Америке, то ли у арабов, и не намерен возвращаться на родину, так что у них с Аверичи полюбовный договор. Кое-кто говорил, что нет, не договор, а вражда из-за невероятных привилегий, доставшихся хитрому траянцу от старухи. Вот это похоже на дело!

Осталось разобраться, на кой черт капитану сдался отель, почти не дающий прибыли. Совсем недавно управляющий говорил доктору (здесь ведь каждое слово бывает услышано), что правое крыло придется уступить под обычный пансион и что это позор и варварство, но счета надо оплачивать. «Бриатико» не приносит денег, сказал он, и если летом не впустить посторонних, то следующую зиму он не переживет.

Как по мне, так гори он адским огнем. А мне пора слезать с парапета и отправляться к карабинерам. Нужно пройти мимо кафе, где старики играют в карты за железным столиком, мимо лавки, где в корзине, выставленной к дверям, лежат коричневые батоны, похожие на статуи с острова Пасхи, мимо сапожной мастерской с великанским ботинком в окне, дойти и постучаться в кабинет, где меня никогда не желают видеть. Это мой девятый визит в полицейский участок, и на этот раз я не позволю выставить себя оттуда под хохот и улюлюканье.

Итак, капитан не собирался встречаться с Бранкой на поляне. Он пошел на репетицию «Пигмалиона» и встретился с ней там безо всяких хлопот. Понятно, что жена хозяина не станет отменять репетицию из-за сомнительной встречи в бурьяне. Заметим, что из всех приглашенных это было понятно одному капитану, потому что никто из постояльцев о спектакле не знал, а вот Ли Сопра знал, и не просто знал, а репетировал вместе со всей обслугой. Следовательно, он туда не пойдет. Но ведь он пошел, он побежал! Мало того, какое-то время он стоял там в темноте, прислонившись к стволу пинии, которая растет возле павильона, и едва заметно испачкал платье смолой.

Муж получает такую же записку от доносчика и отправляется убедиться в том, о чем и так давно догадывается. Явившись в беседку к одиннадцати часам, он застает там только свою смерть и остается сидеть на дощатой скамейке до утра. Тот, кто его застрелил, должен был знать время и место встречи. И причину тоже.

Анонимус, пославший письмо с нарисованным кипарисом, знал время и место. Ли Сопра знал время и место, но также знал, что записка всего лишь розыгрыш, потому что и сам получил такую же. Разве то, что он все же отправился к беседке, не доказывает, что он и анонимус – одно лицо? Разве не следует из этого, что история с участием в спектакле была затеяна для того, чтобы оказаться не слишком далеко от поляны и обеспечить себе алиби?

Теперь я знаю, что скажу комиссару через десять минут.

Я не понимаю, как важная улика оказалась на видном месте в комнате Ли Сопры, скажу я ему. Разумеется, он должен был ее уничтожить. Вы кругом правы, и все козыри у вас на руках. Сейчас мне нечем крыть, но я уверена, что объяснения найдутся. Только дожидаться этих объяснений я не могу, понимаете? Часики убийства тикают. Мне надо продолжать поиски. Я должна идти туда, куда меня ведет мое чутье, как бы смешно это для вас ни звучало.

А чутье говорит мне, что капитан отправил записку Аверичи, убил его, а потом бегом вернулся на репетицию. Тогда ясно, почему он не уехал сразу после убийства хозяина, хотя его никто не задерживал. Раньше я думала, что это такая уловка, мол, я не виновен и мне некуда торопиться. Но нет. Нет. Он остался, чтобы выяснить, у кого теперь марка. Она могла оказаться в доме, то есть хозяин изменил своему правилу и не взял свой талисман в казино. Она могла оказаться у человека, который шел мимо беседки и спугнул убийцу. То есть у Бри.

Представляю, в какое бешенство пришел капитан, когда увидел, как брат осматривает карманы убитого. Полагаю, несколько минут он стоял за стволом дерева, подальше от синей мерцающей лампы, но не решился наброситься на брата. Раньше я думала, что он не мог выйти из укрытия, потому что боялся быть узнанным. Но теперь, когда я знаю о платье цвета морской волны и нейлоновых локонах, эта причина кажется недостаточной – в таком виде капитана не узнала бы даже родная дочь. Зато появилась другая причина: у него не было времени. Выстрелив в хозяина, мирно сидевшего в беседке, он должен был мчаться назад со всех ног. Опоздай он к третьему акту, от его алиби остались бы пух и перья, как от мертвого дрозда.

Итак, моя рассыпанная на столе головоломка сложилась в картинку с видом на холмы, точно такую, как продают у нас в холле вместе с конвертами и леденцами. У Ли Сопры есть алиби, но мне удалось пошатнуть его призрачную крепость. Вот что я скажу комиссару, когда приду в участок. Выяснить это было совсем не трудно, скажу я ему. Вы бы тоже справились. Нужно было только обыскать одну комнату, почитать Бернарда Шоу и немного подумать.

* * *

В библиотеке не было ни души, я сразу села к компьютеру, надеясь спокойно в нем покопаться. В первый раз, когда я наткнулась на форум собирателей марок, и потом – когда поняла, что кто-то из обитателей «Бриатико» искал сведения о перевернутой королеве, – я была в таком напряжении, что мне и в голову не пришло забраться поглубже. Теперь все будет по-другому: я выждала момент и точно знаю, что рыжая кислятина не появится до полудня. Ее прямо корежит, когда кто-нибудь садится на ее стул возле компьютера. Сама слышала, как она жаловалась тосканцу, что уже целых четыре человека попросили у нее пароль. А когда тот заметил, что компьютер куплен для всех и стоит не у нее в спальне, она пожала плечами и сказала, что постояльцы брезгуют этим старьем и давно уже пользуются модемами у себя в номерах. Сюда, мол, ходит только один-единственный постоялец, у которого сломался ноутбук. А в основном шляется обслуга, чтобы отвлекать ее от работы.

Я знаю, кто этот постоялец, даже спрашивать не стану.

Дождавшись, когда монитор перестал наконец мерцать и гудеть, я открыла текстовую программу и внимательно просмотрела все файлы за полгода, начиная с января, когда капитан появился в «Бриатико». Сначала я пробежала глазами записи Вирги: библиотечный каталог, который она взялась составлять от скуки, и счета за выпивку, которые ей приходилось вести, – с этим у нас строго, здесь ведь никого не угощают. Еще один тяжелый файл принадлежал неизвестному постояльцу: мрачное письмо к дочери, датированное январем, в нем была уйма фотографий, в основном вид на деревню из его окна. Может, уже и умер, бедняга. Дальше шли рассылки для служащих: поздравления, корпоративные новости и прочая дребедень. Вирга распечатывает все это на цветной бумаге и вешает на кухне и в сестринской.

Кто-то прошел по коридору, послышались голоса, и я занервничала. Предчувствие томило меня, оно стояло перед глазами, будто облако копоти, и застилало глаза. Во всем этом есть какой-то смысл: дырявая открытка с часовней, залитое дождем лицо хозяина в беседке, гибель моего брата, филателисты и красная куртка капитана, до сих пор гуляющего по парковым аллеям. Почему он не уезжает? Ведь он получил все, за чем охотился. Должен быть смысл, но я его не вижу!

Я закрыла тексты и принялась проверять сетевые закладки: ссылки на разные отели в округе, магазины, телепрограммы, метеосводки и бюро путешествий. Одна ссылка вела на журнал с девками, другая – на eBay, эту я открыла с любопытством и увидела горы подержанных ракеток и целый курятник желтых пушистых мячей. Социальных сетей никто закладками не отмечал, почтовых серверов тоже. Наконец в одной из закладок мелькнуло слово diario, и я ухватилась за него, но вместо текста мне показали синий экран с окошком для пароля.

Diario di un flautista libico. Ну, вот оно. Значит, все-таки блог! Странное название, если учесть, что капитан ходил на своей яхте по северным морям, а не к берегам Северо-Восточной Африки. Если он вообще куда-нибудь ходил.

И с чего ты взяла, что этот блог принадлежит капитану, сказал мой внутренний голос, немного похожий на голос комиссара. А с того, что пароль у Вирги просили четверо, трое из обслуги и один постоялец. Трое минус Садовник и тренер, остается один. Думаю, что этот один – я. А четвертый – это постоялец, у которого сломался ноутбук.

Я встала, закрыла библиотечную дверь на задвижку, устроилась в кресле у рабочего стола и стала думать, каким мог быть пароль у капитана. Когда я курила, еще до колледжа, паролем к моему блогу была марка любимых сигарет. Что он курит? Кажется, Yesmoke. Я вбила в окошко пароля, ни на что особенно не надеясь. Мимо. Что он любит? Лакрицу, это точно. Вечно таскает из вазы с конфетами, что стоит на конторке портье. Лакрица не подходит. Откуда он родом? Не важно, такой человек не станет использовать ни город, ни дату рождения.

Briatico написала я, но окошко с паролем только мигнуло красным. Branca. Неверный пароль. Кто бы сомневался. О чем он думал, сидя здесь в пустой библиотеке, прислушиваясь к ветру, хлопающему расщепившейся створкой окна? Или это был жаркий прозрачный день, и он видел постояльцев, плавающих в зелени парка, будто голубые медленные карпы, в своих длинных халатах? Смотрел ли он на этот портрет, висящий над столом, – молодая хозяйка сидит там, едва заметно улыбаясь, чистое лицо залито солнцем и сияет, как китайская чашка. Попробуем имя хозяйки. Стефания? Неверный пароль.

Так можно до утра провозиться, ясно, что ничего не выйдет. Я встала и подошла к окну, чтобы вдохнуть свежего воздуха. За вершинами кипарисов, в глубине парка, виднелась камышовая крыша беседки, пару дней назад я проходила мимо и видела, что кто-то привязал к перилам поминальную ленточку. Раньше там была часовня Святого Андрея, покровителя Амальфи. Все, что я про него знаю, это то, что его распяли на косом кресте, сложенном из двух бревен. Зато про часовню я знаю намного больше.

Santo Andreas напечатала я, снова подойдя к столу. Пароль неверный.

Бесполезно. Откуда мне знать, что было в голове у капитана, когда он придумывал свое секретное слово. Ладно, зато я могу попробовать выяснить другое. Например, что у него в голове в настоящий момент. В этой сухой, желтоватой, продолговатой, будто дыня, голове с двумя узкими дырками для глаз. И почему он, черт возьми, не уезжает.

* * *

Когда часовня Святого Андрея сгорела, мое детство кончилось в одночасье. Мы с братом ходили туда играть, вернее – он ходил, а меня ему приходилось таскать за собой, мне было десять лет, и я от него ни на шаг не отходила. Часовню приводили в порядок с начала весны, она стояла в лесах, а на двери висел амбарный замок, потому что реставраторы оставляли там инструменты и рабочую одежду. В то лето их было двое – один, кажется, римлянин, – работали они медленно и сильно увлекались местным вином. Бри знал, где они прячут ключ: под большим куском розового туфа, украшающим клумбу с люпинами.

В день, когда случился пожар, мы пришли туда около полудня и застали в наших владениях чужака. На камне напротив часовни сидела девица в полосатом платье, похожем на тельняшку, ее раскрытый рюкзак стоял рядом, в руках был большой блокнот для рисования. Она весело посмотрела на нас и сказала:

– Все лучшее норовит оказаться закрытым или сломанным. Хотела сделать зарисовку фрески, видела ее в альбоме, но живьем-то другое дело! А тут висит замок, как на сельской овчарне.

Я не помню ее лица, помню только рот: сочный и темный, как будто чернику ела, и вокруг губ немного размазано. Это частное владение, важно сказал ей Бри, сюда туристам нельзя, и она засмеялась и достала из рюкзака большое яблоко. Мы съели яблоко и предложили ей ключ от часовни за небольшое вознаграждение – могли бы и так дать, но нас обуяла какая-то внезапная жадность, к тому же весь день Бри без умолку говорил о перочинном ноже, увиденном в скобяной лавке.

Девица посмотрела на нас с пониманием и достала зеленую бумажку в пять тысяч лир. Знаете, кто этот парень, сказала она, потыкав пальцем в портрет на бумажке, это Беллини, он написал оперу La straniera и учился здесь, на юге. Похоже, детки, я тоже выгляжу как чужестранка, хотя приехала домой, иначе как объяснить тот факт, что вы обращаетесь со мной как с американской туристкой. Но я вас прощаю, в детстве я сама была бессовестной.

Она подмигнула нам, взяла протянутый братом ключ, накинула рюкзак на плечо и пошла к часовне, а мы пошли за ней следом. Бри повеселел и шепнул мне на ухо, что сегодня мы разбогатеем, у него, мол, есть отличная мысль.

Покрутившись возле часовни, мы дождались, пока девица зайдет, с трудом отперев ржавый амбарный замок, и вошли за ней. Она стояла у саркофага с мощами и разинув рот смотрела на фреску, в которой не было ничего особенного. На фреске была нарисована толпа народа на берегу озера и двое апостолов, стоящих на коленях.

Часовня была заставлена деревянными козлами, ведрами и банками, в ней приятно пахло скипидаром и масляной краской, на алтаре были брошены кисти и какие-то ножички, которые Бри тут же схватил, перебрал и презрительно отбросил, сказав, что они тупые. Потом он забрался на козлы и стал важно разглядывать фреску, как будто что-то в этом понимал; мне показалось, что девица ему нравится, и я расстроилась.

Ноги у нее были длинные, это правда, а волосы, такие черные, что почти синие, были собраны в баранку, сплетенную из множества мелких косичек. Я решила, что дома сделаю себе такую же, и сделала. До сих пор так заплетаю время от времени.

– Когда вы доберетесь до Рима и увидите капеллу Гирландайо, – сказала девица, не оборачиваясь, как будто разговаривала не с нами, – вы поймете, что здешняя фреска ничуть не хуже. Ее писал простой деревенский художник, а посмотрите на этих птиц! Их алые перья отражают нимбы апостолов, и птицы выглядят словно отверстия в небесах, понимаете?

Бри сделал два шага по перекладине, на которой стоял, чтобы посмотреть на птиц, но задел банку с терпентином и с грохотом свалился вместе с ней прямо под ноги девице. Какое-то время он лежал там, надувшись, потом резко вскочил, схватил меня за руку и потащил к выходу. Терпентин разлился по полу, но там было так много стружки, что она впитала его, как будто толстый ковер. Я не сразу поняла, что делает Бри, когда, привалившись к деревянной двери, он плотно закрыл ее и два раза повернул ключ, остававшийся в замке. Пусть раскошелится еще разок, сказал брат, наклонившись ко мне, а то воображает о себе. Щеки его покрылись красными пятнами, но он улыбался.

– Эй ты, слышишь? – Брат подошел к забранному решеткой окну часовни, просунул палец в ячейку и постучал по стеклу. – Когда тебе надоест любоваться на птичек, положи под дверь еще бумажку с композитором. А лучше две. И тогда мы подумаем, не выпустить ли тебя отсюда.

Девица показалась за окном, ее нос смешно приплюснулся к грязному стеклу, белые ровные зубы блестели, она вовсе не выглядела испуганной.

– Хорошая шутка, – сказала она, – но ничего не выйдет. Сегодня рабочий день, и хозяева кистей и мастихинов скоро появятся. Никто не оставляет инструменты на ночь в часовне, куда легко залезают даже дети. Открывайте, я на вас не сержусь!

Замечание про детей заставило щеки брата вспыхнуть еще ярче, он возмущенно мотнул головой и потянул меня прочь, мы ушли с поляны, спустились к морю и встретили там дружков Бри, у которых был баскетбольный мяч с автографом Стефано Рускони. Мальчишки носились по песку, а я лепила на отмели крепость с башнями. Часам к четырем мы начисто забыли про девицу. Вернее, сначала забыли, а потом вспомнили – когда, лежа на диком пляже, услышали сирену пожарной машины, проезжавшей по нижней дороге, прямо над нами.

От этого звука у меня похолодели ноги, до сих пор помню, как я вставала с песка и медленно шла к черным валунам, окаймлявшим пляж, – с них можно было увидеть дорогу. Предчувствие несчастья душило меня, но брат и другие мальчишки спокойно поднимались впереди, хватаясь руками за пряди травы и каменные зубья обрыва.

Подняться на холм по узкой петлистой колее было не так просто, один из пожарных – толстый, в желтом комбинезоне – вышел из машины и махал руками, объясняя водителю, как лучше развернуться. Взобравшись на обломок скалы, мы увидели языки пламени над парком Бриатико. Рыжее пламя стояло высоко, но еще выше поднималось облако копоти, как будто кто-то вытряхнул разом всю сажу из огромного дымохода.

– Это не гостиница, – задумчиво сказал Бри, – гостиница сильно левее. Вот ее крыша торчит за кипарисами. Ты не помнишь, у этой городской были с собой сигареты?

– Были. – Я не могла отвести глаз от пляшущего над деревьями огня. – У нее была пачка «Дианы» в кармашке рюкзака.

Вторая половина дня прошла в чаду и копоти. Мы отделались от мальчишек и снова поднялись на холм. Пожарные добрались туда чуть раньше нас, вылили всю воду на тлеющие остатки часовни и уже сматывали шланги. Глава пожарных разрешил нам подойти поближе и сказал, что строение сгорело так быстро, как будто было наполнено чистым кислородом, – хлоп, и все. Полиция будет разбираться, сказал он, похлопав рукой по железной балке, торчащей из земли, но я вам и так скажу: это поджог. Мы нашли свечи в железном ящике с песком, значит, все правила здесь соблюдались. Часовня была наполовину скатана из бревен – чтобы они вспыхнули так жарко, их нужно хорошенько облить бензином.

Я подумала о терпентине и стружках, открыла было рот, но брат сжал мою руку, и я промолчала. Мы стояли на поляне, казавшейся теперь незнакомой и просторной, и смотрели на то, что осталось от часовни. Некоторые бревна сохранили свою форму, но были пушистыми и легкими, будто сложенными из черных мотыльков.

Дубовый сундук с мощами, которым так гордилась Стефания, сгорел начисто, остались только медные скрепы и прутья. Кости и обгорелые лоскуты валялись на поляне, почти неразличимые в жирном коричневом пепле. Пожарные зачем-то сгребали их в кучу, орудуя железными палками, а их командир наполнял пластиковый мешок остывающей золой. Теперь так положено, сказал он, заметив наше внимание, экспертизу будут делать, надо быть уверенным, что здесь обошлось без человеческих жертв.

– Без жертв? – переспросила я, еще крепче сжимая руку брата.

– В том смысле, что никто не сгорел. Хотя это и так ясно. Реставраторы уже найдены, вся их команда цела, сидят в таверне на берегу. А кости пусть вас не пугают, это мощи святого Андрея, которые даже огонь не берет. К тому же половина из них овечьи.

Садовник

Сказку про любовный амулет я написал в Салерно: сначала увидел старинный барометр на блошином рынке (стекло, красное дерево и белый оникс), а потом придумал и все остальное. В другое время я бы провел на блошке целое утро, но меня ждал администратор из «Бриатико», с которым мы договорились заехать в нотный магазин – я давно исчерпал свои нехитрые мелодии, а посетители бара требовали чего-нибудь настоящего, вроде «Рапсодии в голубом» или поросшего лишайником Морриконе. То есть это я думал, что он меня ждал. На деле тосканец пришел через полтора часа, когда нотный магазин уже опустил железную штору. Но я был доволен его опозданием: сидя в кафе напротив магазина и пропивая свою единственную десятку, я написал первую сказку города Ноли.

Ясно, что название пришло просто от фонетической радости: Ноли, una cosa da nulla, c'est une nullite, nulidad! И еще латинское noli putare – не думай! Подходит мне по всем статьям, я и есть нуль, безделица, пианист с негнущимися пальцами, любимчик пожилых медсестер. Я увидел этот городок на карте экскурсий, оставленной в баре кем-то из агентов бюро путешествий, – наверное, «Бриатико» значится в их тайных списках, как золотая жила. Наши старики и впрямь охотно путешествуют, неделями живут в пропахших лосьоном для загара курортных поселках, но всегда возвращаются. Кроме тех, кто умирает. Второй сказкой была история про наголо остриженных львов, потом, кажется, про дух противоречия, который содержался в булавке, а булавку втыкали в мягкотелого итальянца, потом – про шкатулку с голубыми диамантами, ее могла открыть только женщина, которая ни разу не притворялась в постели. Помню, что, когда я начал писать эти сказки, у меня просто руки чесались показать их кому-нибудь, вот только кому?

Единственный человек, способный такое выслушать, – это доктор, но к нему не подступишься, особенно теперь, когда он начал стремительно лысеть и обозлился на весь свет. После доктора идет Бассо, который согласится слушать все что угодно, если ему будут подливать в стаканчик, потом пара счетоводов, потом – администратор, вылитый шулер с картины Караваджо (тот, что с полосатыми рукавами), а потом – девчонка из массажного салона, униформу она не носит, ходит по гостинице в красной пижаме с золотыми драконами и радует мой глаз. Кажется, все.

Правда, есть еще библиотека, а в ней библиотекарша.

Библиотека – самое спокойное место в отеле, ее называют клубом, хотя она больше смахивает на винный погреб, где ненужные фолианты тесно составлены для того, чтобы прикрывать пятна сырости на стенах. Девчонка, которая ей заведует, была бы похожа на принцессу Клевскую (та, что с приподнятой бровью, у Кранаха), не будь она такой долговязой. Ее должность – объект моей жгучей зависти; если бы я ее получил, то провел бы в этом доме все свои дни до самой смерти. Завел бы себе тайник за энциклопедией Треккани, держал бы там в жестянке веселящий табак.

Удивительное дело, в богадельне полно народу, по утрам в столовой для обслуги такой плотный человеческий гул, что голосов не разберешь, а поговорить не с кем. Кто-то из европейцев – Гейне, если я не путаю, – писал в путевом дневнике, что на юге все плавает в масле и рыдает от ароматного лука и тоски. Поверхностный взгляд, надо заметить. То, что показалось немцу тоской, это не португальский saudade, не галльское уныние и не англосаксонское чувство вины, а чистой воды античное томление духа! Люди, живущие на этом берегу, пропитаны сознанием собственной беспомощности и страшатся фтоноса – зависти своих богов – не меньше, чем оползня или града, разоряющего посевы. То, что выглядит как тоска, на самом деле умение избежать этой зависти, почувствовав ее приближение (загустение?), – замолчать, затаиться, онеметь, будто мшистый палочник на ветке, поросшей настоящим мхом.

Хотя все это я мог и придумать, спорить не стану. Что мне еще остается делать, если поговорить не с кем. Сорок человек служащих, а я даже не каждого знаю по имени, хотя провел здесь без малого год. Выпуклые южные веки, выпуклые зубы, запах фенхеля и пронзительный смех – одним словом, il Mezzogiorno. Зато я знаю, что за глаза они называют меня Садовником, только вот до сих пор не понял почему.

Маркус. Вторник

Утро прошло на удивление тихо. С шести до восьми Маркус работал, а потом до полудня ходил по холмам, то и дело ловя себя на каком-то неуловимом потайном недовольстве. Чем он, в сущности, здесь занимается? С тех пор как письмо Петры вытащили из ящика под конторкой ноттингемского паба, он хотел добраться сюда и сделать то, чего никто еще толком не делал: нырнуть в собственный роман в качестве героя, не важно в какой роли – любовника, частного детектива или невинного персонажа, желающего оправдаться. Вдохновение, ставшее воспоминанием, засмеялось вспыхнувшими прожилками, будто серый камешек, брошенный в воду, и обратилось в соблазн, которому нельзя было противиться. Так возвращается женщина, с которой ты пережил несколько минут забвения, навсегда убивших твой скепсис и холодную телесную практику.

К десяти утра начал накрапывать дождь, но Маркус как раз добрался до старой овчарни, которую во времена богадельни выкрасили в голубой цвет и переделали в тир для постояльцев. Стены тира были затянуты камуфляжным брезентом и маскировочной сеткой, жестяные мишени валялись в дальнем углу.

Маркус нагнулся к ним и вытащил белый контур кролика, под ним обнаружился леопард, изрядно помятый, потом лиса, сорока и волк, а в самом низу лежало что-то похожее на росомаху. Он прикрепил мишени к стене и встал на линии огня, облокотившись на деревянную стойку. Шестеро зверей выстроились перед ним в ряд, слегка покачиваясь на железных шипах. Прямо как шестеро персонажей в моем романе, подумал он с удивлением, едва намеченные, с вынутой жестяной серединкой. Поддельный капитан – леопард? Да, пожалуй.

Маленькая медсестра – сорока или еще какая птица, тут и думать нечего.

Неизвестный под ником flautista_libico – росомаха?

Аверичи – лиса, хитрый, но недальновидный куриный вор.

Комиссар – мрачный одиночка с амбициями. Волк.

Выходит, белый кролик достался мне, автору. Ясное дело, follow the white rabbit и полезай в нору, да побыстрее. «Ах, боже мой, боже мой! Как я опаздываю».

Он подошел поближе, достал из кармана куртки карандаш и блокнот, выдрал листок и кое-как набросал на нем герб Обеих Сицилии. Это будет марка, она теперь у лисы. Перегнув листок пополам, он надел его на жестяной лисий хвост и отошел к линии огня. Этот первым свалился со стены. Потом погиб брат Петры, а его мишени здесь нет, это несправедливо. Маркус порылся в карманах, достал брелок с зажигалкой и повесил на свободный шип за кольцо для ключей. Достойная эпитафия поджигателю. Теперь нас семеро.

Затем в игру вмешался хищник покруче: вешаем марку на леопарда и даем ему время, чтобы удалиться в чащу. Не удаляется. Марка перешла к нему первого марта, так какого черта он делал в гостинице до конца весны? Эти два месяца вырастают, будто шея кэрролловской девчонки, и изгибаются в знак вопроса. Сицилийская ошибка висит на лапе леопарда, но он медлит и озирается на голой поляне, рискуя жизнью. Почему?

И какова здесь роль комиссара? Ведь у него были все карты на руках: мотив, возможность, свидетельства, даже изыскания его волонтерки по поводу капитанского алиби. Он не арестовал капитана – не захотел. Думаю, досье Петры он тоже читать не стал. Ему что же, не нужен был подозреваемый?

Допустим, серый волк знал больше остальных, например был знаком с росомахой и наблюдал за ней из чащи, выжидая. Или вел свою игру, о которой никто из нас и представления не имеет. Или просто состарился и растерял свои волчьи зубы.

Дождь перестал стучать по крыше овчарни, Маркус вышел на свежий воздух и обрадовался, увидев знакомую тропу на пастбище. Здесь, поднявшись по южному склону, они с Паолой встретили пастуха, сгоняющего овец в стадо прерывистым свистом, и всю оставшуюся дорогу вспоминали разные пастушьи способы, слышанные прежде: бар-бар-бар, цыга-цыга, бяша-бяша.

Овцы были ленивыми и бесстрашными, они вяло бродили по обрыву, будто по клеверному лугу, ложились у самого края, а на свист пастуха только едва поворачивали голову. Макушка холма раздваивалась, и, хотя до цели оставалось совсем немного, им пришлось спуститься глубоко вниз и снова подняться по крутому уклону. Зато внизу, во впадине, они нашли заваленный камнями ручей и напились воды, подставляя губы под струйку, пробивающуюся меж двух пятнистых замшевых валунов.

* * *

Какая жалость, что в Петрином письме только четыре фразы из блога флейтиста, думал он, возвращаясь в мотель через пустую деревню, такую пустую, что даже наглые местные собаки не решались показаться на площади. Слишком мало информации для догадок. Нет ни имен, ни названий городов, ни одной мало-мальски заметной зацепки.

Утренняя процессия прошла свой положенный путь от церковной ризницы до подножия холма, этот путь короткий, зато в пятницу они выйдут в три часа ночи, возьмут статую Богоматери и отправятся в Аннунциату, чтобы вернуться на траянскую площадь до рассвета. Маркус знал, как они идут – тихо, в полном молчании, слегка наклонившись и сложив руки у груди. Потом на площади появляются дети и старики, чтобы угощать друг друга пасхальными булками и черпать фрулатте из выставленных повсюду бесплатных ведерок.

В полдень железные шторы опускаются, высокие двери захлопываются, и траттории, мачерии, табакерии тут же пропадают в старых стенах, как будто их за веревочку втянули. Можно представить, что живешь в четырнадцатом веке и к замковому колодцу за водой вот-вот потянется цепочка женщин с ведрами.

Почему Петра не распечатала весь блог, раз уж смогла до него добраться? На дотошную медсестру это не очень похоже. Ясно, что распечатала. Просто не вложила в письмо, отправленное в Ноттингем. И правда, зачем посылать мне мои собственные тексты? Итак, все ясно: дневник взломан, меня разоблачили, наказание неизбежно.

Ему не терпелось вернуться в мотель и добраться до компьютера. Сегодня он намерен был работать до глубокой ночи и поменьше пить. Файлы в папке «Бриатико» были похожи на муравьев, потерявших муравейник: ракурс изображения сдвигался вслед за солнцем, ось поляризации шаталась, будто пьяный матрос, а феромоны смыло дождем. Увязать отрывки в цельное повествование пока не получалось, хотя за два года он набросал бесчисленное количество муравьиных троп.

Нет, сегодня он в гавань не пойдет. Иначе никакой работы не будет. Пить с клошаром было весело, а слышать его сварливый голос и видеть смуглую лысую башку было чертовски приятно. Хотя временами он казался безумным дервишем, монотонно кружащимся в пыли. Вчера в траттории они услышали по радио новости с востока, клошар поднялся и произнес по этому поводу суровый un brindisi.

– Что, если бы вся история человеческих войн и распрей за ночь стерлась бы из нашей реальности и мы проснулись бы, не зная, кто такие мусульмане, евреи, украинцы или баски? Представь, что этого просто нет в памяти, а карта существует только географическая. С горами и долами. Никто никому не должен, никого не угнетали, не пускали пух из подушек. Сколько времени ушло бы тогда на новую вражду?

– Думаю, немного, – сказал Маркус, с готовностью поднимая бокал.

– Черта с два. Войны начинаются в памяти… – клошар крепко постучал себя по лбу, – а заканчиваются в беспамятстве. Как любовь или, скажем, ненависть. Ты думаешь, что человек тебе неприятен, а на деле он напоминает тебе что-то знакомое, мерзкое или опасное. Или печную дверцу, о которую ты уже обжигался. А причину ненавидеть его в настоящем ты будешь искать, пока не найдешь.

– Ненавидеть можно только того, кто знает, что ты его ненавидишь. А иначе какой от этого толк? – заметил Маркус.

– Низкие чувства лучше держать при себе и не позориться, – сказал старик, усаживаясь и приникая к стакану. – Другое дело месть.

– Не вижу никакой разницы между ненавистью и местью.

– Ты когда-нибудь ел сухари с сушеными пчелами?

– Нет, не приходилось.

– Говорят, улей с мертвыми пчелами, принесенный с пасеки, однажды забыли на кухне, и он случайно опрокинулся в тесто у булочника. Ученик булочника явился спозаранку и принял пчел за изюм. Закатал их в тесто, накрутил к празднику разных пандоро и поставил в печь. Вот уж ему досталось, когда все сели обедать. Понимаешь?

– Не очень.

– Ты принимаешь дохлых пчел за изюм, парень. Все знают, что есть мертвецы, которых нельзя примирить со смертью. Человек, которого убили как собаку, продолжает взывать к отмщению. Его не сравнить с воином, который сам выбрал себе кончину.

Вот кого сделать бы основным персонажем, подумал Маркус, открывая нужный файл и пытаясь справиться с дрожью в пальцах. Жаль, что он не имеет отношения к моей истории. Но я непременно возьму его в эпизод.

* * *

Удивительно, как ловко перепутаны нитки в этом балаганчике, с виду безнадежно разболтанном. Его первое итальянское путешествие началось с разговора в пабе в один из ненастных дней ноттингемской весны. Не могу поехать в Италию, сказал он, когда, закончив с уборкой, они с другом присели за стойку, чтобы выпить по полпинты перед тем, как двери паба откроются. Просто не успею утрясти всю эту ерунду с паспортом. При этом я точно знаю, что приглашение не повторится, оно и так висит на волоске, ты же знаешь Паолу. Знаю, кивнул друг, у нее семь пятниц на неделе, и она намного старше, чем следует. Но ты можешь взять мой паспорт, раз уж тебе так приспичило.

Спустя столько лет он снова зашел в этот паб, сам не зная зачем. Для того, чтобы вернуть паспорт, наверное. А может быть, для того, чтобы еще раз увидеть табличку «здесь не мыли пол с 1912 года» и вдохнуть этот ни на что не похожий запах: смесь воска, пролитого пива, табака, старой кожи и влажных опилок. И что же – итальянское письмо дожидалось его в одном из ящиков барной стойки, а в нем старая пенковая трубка, записка от Петры и досье. И разумеется, копия письма, адресованного комиссару. Девчонка не поленилась его скопировать, чтобы Маркус точно знал, что от возмездия ему не уйти.

Письмо было не просто глупым и самоуверенным, оно было китайским по сути, если говорить о конфуцианском Китае. Поднебесная являлась венцом творения, окруженным безграмотными варварами, которые обязаны почитать Сына Неба и приносить ему дань. Заносчивые англичане, приплывшие к китайским берегам в конце восемнадцатого века, сами написали на своих флагах: те, кто принес дань из далекой страны. Стыд проедает мне кожу, написала она. Господи ты боже мой. Проходимец и лжец, написала она. Бедное кудрявое дитя, что за стружки у тебя в голове?

Господин комиссар, вчера я окончательно убедилась в том, что вы не желаете меня слушать, и я понимаю почему. Вам удобнее думать так, как вы думаете.

Я решила вернуться в Кассино, чтобы продолжать учебу. Однако мой отъезд не означает отступления. Я оставляю вам свой дневник, в надежде, что вы отнесетесь к нему как к серьезному расследованию. Вы всеми силами старались избежать нашей встречи, и я сделала выводы: дело моего брата закрыто, и вы не намерены к нему возвращаться. Я вела эти записи в течение трех с лишним месяцев, они начаты в день смерти моего брата, Ринальдо Понте, вернее – в день его похорон, и закончены сегодня, в день моего отъезда в университет.

Я оставляю вам дневник, чтобы вы могли спокойно прочесть его и понять, как я пришла к своим выводам. Теперь я вижу, что проще оставить вам всю тетрадь целиком, чем пытаться описать в деталях ход расследования, тем более что многие моменты я помню уже не так хорошо.

Прикладываю сюда записи убийцы, сделанные им в своем блоге – под замком, разумеется, который я сумела взломать. Я сделала для себя копию того, что вы получите, и увожу ее с собой на случай, если вам вздумается вышвырнуть это в мусорную корзину. Соединив эти тексты, вы увидите ясную картину событий. Одного из преступников вы уже не достанете, он сам стал жертвой, надеюсь, его прах смешался с собачьим дерьмом, а сам он лижет сковородки в аду. Второй еще жив и должен ответить по закону. Его имя вы узнаете из моих записей, хотя у него может оказаться много имен, ведь он привык выдавать себя за кого-то другого. Так же как привык использовать людей для своих целей, это холодный манипулятор, проходимец и лжец. Стыд проедает мне кожу, когда я думаю, что он ее касался.

Добравшись до сути тем же путем, которым добиралась я, вы поймете мою настойчивость и позвоните мне, и тогда я приеду снова. И вот еще что. Поначалу я вела дневник для себя, пытаясь справиться с горем, обрушившимся на нашу семью, но постепенно привыкла записывать сюда свои размышления и гипотезы, связанные с делом моего брата. Мне нужен был не только собеседник, но и ежедневник, чтобы не запутаться. Тогда мне не приходило в голову, что придется показывать эти записи постороннему человеку, поэтому дневник носит довольно откровенный характер, пусть вас это не смущает.

Перед тем как оставить дневник в комиссариате, я перечитала его от корки до корки и уничтожила страницы, которые вас не касаются. Речь там шла о моей частной жизни. Вместе с ними я намеревалась выдрать страницы, унижающие память моего брата, однако после долгих раздумий оставила их на месте. Картина расследования без этих сведений не будет полной.

Прочтите это, и вы увидите, что я знаю, кто убил моего брата. Посадите его сообщника в тюрьму.

* * *

Ночью ему снился запах Паолы. Он различал в нем три основные ноты: мяту, черный перец и апельсиновую цедру, иногда мята пропадала, если день был очень жарким, зато апельсины были неизменны. Наверное, это были духи, но он не знал их названия – ни тогда, ни теперь. Вернувшись в Ноттингем, он несколько раз заходил в парфюмерную лавку на Пиджин-роуд и перебирал флаконы в надежде наткнуться на этот запах, но ничего даже отдаленно похожего не обнаружил.

Проснувшись, он долго лежал в кровати, пытаясь восстановить впечатление, но это был особый вид чувственной памяти, пробуждавшийся только во сне, и у него опять ничего не получилось. Спустившись в столовую мотеля, он вдохнул ваниль и пережженный кофе, и запах Паолы окончательно исчез, как будто и не было его.

За завтраком у него появилось несколько вариантов пароля к блогу флейтиста, но проверить их было негде: на дверях почты висела табличка «закрыто», а брести по жаре в Аннунциату ему не хотелось. Однако странное чувство – целый день жить в мире без Интернета, должен же он быть у кого-нибудь: на почте, в мэрии или у тех же полицейских? Он несколько раз открывал свой лаптоп в разных местах поселка, надеясь поймать хотя бы слабую ниточку Сети, но тщетно: ни Vodafone, ни Wind, ни даже вездесущего Telecom Italia он так и не нашел.

В первый же день в мотеле хозяйка жаловалась ему, что, с тех пор как парламент принял поправки к законам против терроризма, в гостинице даже роутер не подключишь без специального разрешения. Хлопот не оберешься, сказала она, кончится тем, что нас заставят ставить решетки на окна, чтобы защититься от африканцев. Вы заметили, сколько их развелось за последние годы? На нашем автобусном вокзале так же черно, как на тунисском пароме, идущем в Палермо!

Маркус отложил блокнот и уставился в окно, за которым тарахтел не желавший заводиться скутер почтальонши. Какая-то мысль плеснула, будто темная рыбина, и снова ушла на глубину. Он дождался, пока она покажется снова. Решетки! Я сам сказал, что решетки поставили зря, без них часовня выглядела лучше. Обронил однажды в разговоре с Петрой, и, когда пришло время, она спросила себя: откуда он знает, как было без решеток?

Многие думали, что витражные окна затянули чугунной сеткой еще в начале прошлого века, когда перестраивали молельню на окраине парка. На самом деле решетки появились в начале девяностых, когда цветные стекла стали куда-то пропадать. Выходит, Садовник видел часовню, когда сам был ребенком, подумала умная Петра. Не слишком ли часто он гостил в поместье?

Нет, не слишком, сказал бы он ей, догадайся она спросить. Две простые вещи, подло слипшиеся в недоразумение, так часто бывает. В тот день, когда они столкнулись на аллее, он перебрался через стену и шел по чужому парку с вином и сыром. А окна без решеток он видел в старом альбоме, найденном в библиотеке отеля. Кажется, «Домашние алтари Италии». Фотография там была на весь разворот, глянцевая, переложенная папиросной бумагой. Потому что в шестидесятых такая мелочь, как домашний алтарь, могла еще многим показаться интересной.

Меж тем кованые решетки стали одним из пунктов в списке Петриных подозрений, хотя это была пустышка, сухое совпадение. В этой истории таких пустышек целая корзина, как будто орехи собирали в погорелом лесу. У него уже зола на зубах от этой скорлупы. Хорошо, что он не частный детектив и не должен отчитываться за расходы. Хорошо, что он никому ничего не должен.

Воскресные письма к падре Эулалио, апрель, 2008

Что ж, если это Диакопи прикончил хозяина отеля, то тропинка вьется куда как глубже в чащу: гибель его матери всегда казалась мне нелепой, а убийство конюха так и осталось нераскрытым. Если отбросить раздражение, которое вызывает у меня девчонка, то она во многом права: мы ни черта не раскрываем. Четыре глухих дела за восемь лет, и все четыре – убийства с отягчающими. Возьми хоть ту переводчицу из отеля, набитую наркотой, будто мешок с лимонами, ее труп не вскрывали, потому что несколько солидных людей дали показания о том, что она была пьяна и мучилась депрессией. Но мы-то понимаем, что ее столкнули с веранды третьего этажа прямо в кусты терновника. Наверняка наслушалась лишнего во время вечерней оргии.

Заметь, друг мой, первая смерть на территории отеля. Весна две тысячи первого – прошло ровно два года после пожара в часовне. А потом Стефания. Единственное, что я мог сделать, так это списать ее падение с лошади на слепоту и слабость. Для этого мне понадобились показания конюха, которого тоже замочили несколько лет спустя.

Хорошенькое начало тысячелетия, верно, падре?

Но вернемся к нашему наследнику. Если он и есть убийца Аверичи, то какого черта он сидит в поместье до сих пор, дожидаясь неприятностей? Добыча у него в кармане, мальчишку-свидетеля он удачно прикончил и аккуратно засолил, так чего он медлит и не делает ноги? Что ж, признаться, я и сам бы не слишком торопился. Если он испарится сразу после двух убийств, стрелки немедленно повернутся и укажут на него – это раз. Он ждет, пока улягутся страсти и можно будет заняться продажей трофея, – это два. Продать его не так-то просто, нужно знать верных людей, а у него в наших краях ни друзей, ни родственников, одни кредиторы.

Если он зашевелится с этой штукой, которая, с учетом посредников, тянет тысяч на семьсот (и на пятнадцать лет в рудниках), его кредиторы мигом заявятся, будто коты, учуявшие свежую рыбу. А отдавать за долги то, что он добыл такой кровью, ему неохота, можешь мне поверить. Слишком жирный кусок для этих шулеров из Пруенцы. Вот он и сидит затаившись, даже и не думая, что мы на него пристально смотрим. Однако торопиться я не хочу – время не приспело.

Одного не могу понять – как он его вычислил, этого траянца? На побережье полно высоких крепких парней, способных обчистить мертвеца, и юный Понте ничем особым не отличался, что бы там ни утверждала его сестра. Впрочем, это вопрос образа действия, не меняющий контура событий. Надеюсь, ты закончишь к субботе свои дела и мы выпьем на заднем дворе твоей монастырской бражки. Вот тогда я и расскажу, что задумал.

Садовник

В этом подковообразном здании нет комнаты лучше библиотеки, она приходится как раз на правую ветвь подковы и вбита в нее будто гвоздь – длинная, темная, с пыльным неживым камином в углу, даже вино на полках выглядит здесь бутафорским. И все же это лучшая комната. Стоит мне зайти сюда в ярости или усталому, словно пес, как кровь перестает громыхать у меня в ушах.

На одной стене там висит портрет хозяйки поместья, на другой – россыпь немецких гравюр в серебряных рамках. Не то Никлаус Мануэль, не то доминиканцы, я не слишком большой знаток. Залихватская Смерть в драных сапогах играет на флейте, а мертвецы бьют в тамбурины и пляшут: «Fistula tartarea vos jungit in una chorea».

Мне нравится сидеть на подоконнике в столовой «Бриатико», где всегда темно, потому что она примыкает к зимнему саду, забитому влажными фиолетовыми листьями, будто пудинг сливами. Еще я люблю заходить в бассейн рано утром, до прихода тренера и первых постояльцев, садиться в гулком пустом зале на ступеньку и думать обо всем понемногу. Меня забавляет надпись, выложенная на голубой стене мелкими синими плитками: Quando l'acqua tocca il collo, tutti imparano a nuotare. Как тонуть начнешь, так и плавать научишься.

Я думаю о бурях равноденствия, о движении и закономерности смерти, о том, что сирокко пахнет залежавшимся сыром, а мистраль – опилками. Я думаю о собачьих днях в июле, днях дрозда в январе и терновой зиме в марте, и еще о том, что поверил бы в Бога, который скажет: все мы бедолаги, все мы горе луковое, черт побери. С самого детства мы слышим тихий болезненный звук флейты и идем на него, будто на зов крысолова, разве это не слабость, которой нет оправдания? Разве это не слабость – признавать смерть?

Я говорил об этом с Петрой в начале апреля, когда мы лежали, ежась от утреннего холода, в продуваемом насквозь флигеле конюха. Nave nave mahana, сказал я ей, так называется картина Гогена – на таитянском означает беззаботные денечки. Тебе и в голову не приходит, как вам здесь повезло, сказал я, и она печально вздохнула.

Не знаю, как эта девочка оказалась в моей постели, я просто сдался ей, будто тевтонская армия Сулле, ее так трясло, что я растерялся, казалось – скажи я хоть слово, и она рассыплется на кусочки, как стальной мост от того, что рота солдат шагает по нему в ногу. Поэтому я молчал, я позволил ей делать все, что она захочет.

Мне показалось, что она смолистая и тяжелая, будто шишка гималайского кедра, хотя на вид Петра казалась маленькой и даже хрупкой. Все дело было в ее заднице. Никогда еще не прикасался к такой заднице: вырезанной в форме виолончельной деки, твердой и гладкой, будто тирольская ель, с двумя эфами-тату в виде морского конька, которых она почему-то стыдилась.

Утром я предложил ей помыться в ванной, но она сказала, что предпочитает душ. Конюх жил на походный манер, у него античный сортир с дырой в полу, зато посреди кухни здесь стоит чугунная ванна, воду в нее нужно наливать из ведерка, согревая на кухонной плите, а потом вычерпывать и выливать в окно.

Петра сказала мне, что конюха убили не так давно, за год до моего приезда в «Бриатико». Он перебрался на окраину поместья после смерти Стефании, чтобы присматривать за двумя старыми кобылами, которых новый хозяин чуть было не отослал на бойню. Молодую кобылу пристрелили сразу за то, что она сбросила наездницу и размозжила ей череп копытом. Старухе было за шестьдесят, обезумевшая кобыла была только что куплена и, наверное, плохо обучена, и все же в этой истории было что-то неестественное – как белая мягкая косточка в недозрелой сливе. Я думал, что женщина, которая держит собственную конюшню, легко управится с любой лошадью, сказал я Петре, и она покачала головой:

– Так и есть. Стефания была отличной наездницей, каждый день выезжала. Лошадь могли опоить. Опоить и подрезать подпруги, например.

Похоже, этот призрачный конюх носил пристреленную кобылу на шее, как несчастный моряк альбатроса, подумал я, но вслух говорить не стал. Я не слишком-то люблю Кольриджа.

FLAUTISTA_LIBICO

Белладонна оказалась всего-навсего кустом с грязно-фиолетовыми цветами и ягодами, похожими на птичьи глаза, одно название, что красавица. О ней было написано в книге «История отравлений», думаю, что моя мать прочла ту же самую книгу (тираж у нее был приличный, люди любят читать про такое). В интернатской библиотеке было всего несколько полок, забитых учебниками и комиксами, так что мне пришлось идти в городскую библиотеку.

Лучана не умерла, и это меня просто взбесило – все было сделано правильно. Я и теперь помню этот рецепт. Несколько размельченных ягод добавляются в тарелку с едой, и через двадцать минут зрачки жертвы расширяются, горло пересыхает, голос становится хриплым, температура резко поднимается, а дальше – судороги и конец. Лучана всегда ужинала одна, когда в столовой уже убирали посуду, другие воспитатели ели в городе, а она экономила (думаю, это еще потому, что в столовую можно было принести свою выпивку, а коротышка пила немало). Это была бедная и жестокая тетка, работавшая в интернате (как я думаю) только для того, чтобы иметь доступ к молодым телам. По крайней мере, к моему.

Больше всего ей нравилось подловить меня в прачечной во время дежурства (а дежурства у меня были довольно часто, за себя и еще человек за пять), запереть дверь и прижать меня к гудящей трясущейся машине. Наверное, прачечная возбуждала ее тусклым светом и грудами вонючих простыней. Мне нужно было увидеть ее смерть, так что пришлось спрятаться в стенном шкафу с посудой, где обломанная ручка кастрюли ободрала мне бок.

Но Лучана не умерла. Она начала задыхаться и плеваться, посмотрела себе в тарелку, вскочила и побежала к медсестре на первый этаж (а та промыла ей желудок водой с марганцовкой, не иначе). Мне пришлось еще долго сидеть в шкафу, потому что в столовой собрались люди, а повариха закатила истерику (вообразив, что Лучана пытается лишить ее места), но через час все успокоились, и можно было пойти к себе.

Мне стало ясно, что действовать нужно проще, без старомодных изысков. В комнате медсестры (пробраться туда оказалось не так просто) нашлись четыре градусника, их следовало разбить над миской, вытрясти ртуть и положить ее на дно вазы с сухими цветами в комнате Лучаны. Пары ртути не имеют ни цвета, ни запаха, а в эту вазу вряд ли кто-нибудь заглядывал со времен Ливийской войны. Наблюдать за ничего не подозревающей сукой было очень занятно, еще занятнее было думать перед сном о том, как медленно отмирают ее нервы, воспаляется печень, выпадают волосы.

После ее смерти говорили, что ее отравили барбитуратами, и было заведено дело об убийстве, но закончилось все ничем, так как мотив для убийства коротышки был по меньшей мере у двенадцати человек (как на мужском, так и на женском этажах).

В конце концов, полиция заявила, что Лучана злоупотребляла сердечными каплями, потому что она умерла во сне, подавившись собственным языком, а это якобы классический случай. Мне было весело оттого, что причину смерти знал только один человек, а все остальные верили в полицейское вранье.

Через два года мне исполнилось восемнадцать, и директриса вызвала меня в свой кабинет. Узнав, что я собираюсь учиться в колледже, она подняла нарисованные брови и округлила рот. Как будто услышала, что я поступаю в Иностранный легион.

– И на что же ты собираешься жить? – спросила она, разглядывая меня, как диковинную зверушку. Я рассчитываю получить огромное наследство – таков был мой ответ (она презрительно усмехнулась, и мне в голову пришла мысль о паре градусников). На самом деле у меня было другое намерение, но выдавать его было бы глупостью. За четыре года в интернате мне удалось научиться трем важным вещам: ничего не пропускать мимо ушей, не спрашивать лишнего и не лезть с объяснениями.

Перед отъездом (на прощание наш интендант выдавал две пары белья и мыло) мне захотелось сходить в комнату Лучаны (там все было ободрано, как после бомбежки) и сказать ее духу пару слов. Но стоило мне войти и увидеть железный остов кровати, как убийство поднялось со дна моей души и хлынуло через рот. И даже через ноздри. Меня еще никогда так не рвало (просто повезло, что по коридору в это время никто не проходил), теперь я понимаю, что тошнотворная лавина, которая с грохотом извергалась из меня, заставив встать на корточки, и была моей старой жизнью. Моим стоянием в углу и поеданием штукатурки на улице Тоцци, отравой, которой моя мать набила себе живот, полузадушенными криками в спальне для старших мальчиков, сырыми простынями, хлоркой и прогорклым маслом. Моей старой жизнью на корточках. Правда, новая жизнь так и не началась.

Петра

Англичанин сводит меня с ума.

– Mud in your eyes! Грязь тебе в глаза! – сказал он, поднимая рюмку с граппой, которой угостил его Секондо, и повар засмеялся, хотя по-английски ни бельмеса не понимает.

Вечером я поискала эту фразу в словаре, и выяснилось, что такой тост и впрямь существует, только он очень старый. Голова у Садовника заполнена всяким старьем, будто игольная подушка иголками. Пулия считает, что он сынок богачей, учился в каком-нибудь Гарварде и торчит здесь потому, что поссорился с родителями и они перестали давать ему деньги.

А я думаю, что он выстроил крепостную стену из слов, на манер той, что окружает «Бриатико», – высокая, из неровных камней, с виду неприступная. У стены тоже есть свои секреты: собачья дыра, через которую в поместье приходит Зампа (а много лет назад пролезали мы с братом), и железная калитка на северном склоне, там, где к стене подступает густой орешник. Калитка с виду крепкая, но на деле едва примотана проволокой, надо только знать, где искать защелку, а потом суметь продраться через лещину. В Садовнике тоже должна быть лазейка, и я ее найду.

Если бы я носил сердце на рукаве, сказал он, когда я спросила его, что он обо мне думает, мое сердце расклевали бы галки. Еще одна цитата. Как будто своих слов недостаточно. В тот вечер мы сидели в прачечной одни, во всем отеле погас свет, и он спустился в подвал, чтобы мне не было страшно сидеть там среди красных мигающих глазков. Аварийные лампочки в богадельне понатыканы довольно густо, свет тут вырубается по нескольку раз за сезон.

В такой кромешной тьме только жуткие истории рассказывать, мы так и сделали, но я об этом быстро пожалела. Уговор был рассказывать настоящие, но лучше бы Садовник рассказал про скелет, выходящий из шкафа. Или одну из своих сказок, например ту, где парень в землю на локоть врастает, стоит ему чужую жену пожелать. Вместо этого он рассказал мне историю про капитана яхты, от которой у меня заболела голова. Не могу поверить, что они могли так поступить и остаться в живых. Я бы их ночью всех передушила, как цыплят.

Однако уговор есть уговор, нужно было продолжать, и я рассказала историю про сгоревшую часовню, от которой голова заболела у него – даже в темноте было видно, как он побледнел. Пока я говорила, ноздри мне заполнила копоть, сухой запах сожженного дерева и холодный дым. Не думала, что помню все так отчетливо. В часовне были банки с суриком и серебрянкой, зарешеченные окна были открыты, терпентин выплеснулся на стружки, поэтому постройка сгорела дотла, ничего не осталось. Ключ остался у нас, и брат спрятал его в тайник, о котором знали только мы двое: я помню, как он стоял там, под навесом, шаря рукой в виноградных листьях, обожженных заморозком. Это было первое место в доме, которое я проверила, когда искала братову добычу, но кроме ключа, завернутого в промасленную тряпку – будто револьвер – под стрехой ничего не оказалось. Теперь я понимаю почему.

Не знаю, зачем я рассказала Садовнику про часовню, ведь когда-то я дала Бри слово, что забуду этот день, он заставил меня поклясться нашей кошкой, с этой кошкой на руках он стоит на фотографии, которую я держу возле кровати. Самое странное, что я не помню ее имени. Она была белая, с черной грудкой, и ловко охотилась на птиц.

Я не стала упоминать о гибели брата, но странным образом, пока я рассказывала про пожар девятилетней давности, ощущение его смерти стало еще отчетливее, как будто рассеялся дым или отхлынула вода. Все это время, начиная с первого марта, когда я прибежала на рыбный рынок с туфлями в руках, Бри был мертв условно, формально, казенно, а значит, понарошку. Его тело обратилось в прах, но у нас дома о нем говорили как о живом, и мне это нравилось.

Но вот, заканчивая историю про часовню, я поймала себя на том, что говорю: мой брат был задирой, и больше всего на свете любил розыгрыши. Он не хотел той девушке зла, мы просто заигрались и забыли про нее. Хорошо, что она выбралась из часовни, ей здорово повезло, и жаль, что на дороге к морю ее видел только брат, я сама хотела бы перед ней извиниться. Шутка вышла на редкость неудачной. Я сказала: мой брат был задирой, и вздрогнула – сырой подвальный воздух сгустился и стал еще холоднее.

Некоторое время мы молчали, слушая ровное гудение воды в трубах, потом Садовник заговорил каким-то гулким, незнакомым голосом. Он сказал, что часовня с решетками на окнах выглядела как фамильный склеп, но выхода у хозяйки не было: деревенские дети пробирались в поместье, охотясь за цветными стеклышками, которые легко вынимались из разболтавшихся медных креплений. Помню, что он сказал базилика вместо капелла, и я не стала его поправлять. Фраза о цветных стеклышках была последней, после этого Садовник надолго замолчал, а вскоре в прачечной вспыхнул свет, и он попрощался со мной, поднялся и направился к лестнице.

Я включила машины заново и устроилась было с книжкой на тюках с грязным бельем, но читать не смогла. Что-то в нашем разговоре пошло не так. Когда включили свет, я заметила, что лицо у него заострилось, а руки как будто опухли – или он так крепко сжал пальцы? Надо будет спросить у него, в чем дело, завтра в столовой. Может, я повела себя на блудливый южный манер, как говорит кастелянша, глядя на нашу калабрийку?

В пятницу, за день до свидания в прачечной, мы с Садовником пошли на траянское кладбище, я хотела показать ему монастырь, вернее, монастырский двор, больше там ничего не осталось. Раньше двор был окружен галереей из туфовых колонн, теперь там торчат только пни, а посреди двора стоит стела с именами погибших во время обороны Амальфи – это был итальянский корпус освобождения. На стеле выбита добрая сотня крестов, и под каждым имя, а внизу, на медной табличке: requiescant in pace.

По дороге он купил мне вишневого мороженого, потом мы долго стояли возле фамильного склепа неизвестной семьи – он там один такой, имена людей давно стерлись, а чугунная дверь всегда нараспашку. Деревенские девчонки, что попроще, водят туда своих парней, прямо на мраморной скамейке устраиваются. На такое я бы не решилась, но все-таки ждала, что Садовник меня обнимет. Он же уставился на море, как будто впервые его увидел. Закат и вправду был особенный. Вода в лагуне была винного цвета, а зеленая луна – будто круглая корзина с оливками на плече холма. Я сказала это вслух, и он засмеялся.

У тебя нет чувства слова, бедная Петра, сказал он. Знал бы он, как много всего, чего у меня нет.

* * *

Все происходит слишком быстро. Я приехала сюда для того, чтобы найти убийцу брата, но не прошло и трех недель, как я оказалась в темном и крепко спутанном клубке отношений с людьми, которых раньше не знала. Я испытываю чувства, казалось бы, знакомые: ненависть, ярость, страх, замешательство, но они ярче и болезненнее, чем прежде. Как будто поселившись в «Бриатико», я оставила за дверью свою защитную чешую или, скажем, шкуру, и теперь здешний ветер легко продувает меня насквозь.

Я влюблена в незнакомца, играющего в баре по вечерам, и не могу толком сосредоточиться на своем расследовании, вместо этого я бегаю по гостиничным лестницам в надежде столкнуться с ним и поймать его ускользающий взгляд. Человек, которого я подозреваю, вызывает у меня ярость и жалость одновременно, и я не могу отделить одно от другого, хотя готова убить его своими руками. То, что сделал мой брат, которого я любила больше всего на свете, вызывает у меня брезгливое недоумение. Комиссар меня бесит.

Когда я изложила ему свои выводы по поводу капитанского алиби, явившись в участок перед самой сиестой, то поймала себя на том, что ожидала похвалы, будто маленькая. Он посмотрел на меня с какой-то постной усмешкой, потом отправил своего сержанта в лавку за пивом, и только потом снизошел до ответа.

– Положим, он мог пробежаться по парку, сделать на поляне банг-банг и вернуться. – Он взял свою зажигалку и описал ею круг по письменному столу. – Согласен, что такая пробежка по силам крепкому мужику, пусть даже в ногах у него путаются юбки. Но мы говорим о человеке, которому за семьдесят. А ведь нужно еще не промахнуться, замести следы и выйти на сцену с правильным выражением лица. Боюсь, эти сорок минут ты высосала из пальца.

– Из пальца? Я разрушила его алиби, доказав, что он мог быть на поляне, хотя он утверждает обратное. Я видела, как он бегал по теннисному корту в сумерках, когда думал, что там никого нет. Мячи от стенки так и отлетали!

– Ладно. – Комиссар смотрел в окно, ковыряя в зубах заостренной спичкой. – Давай сделаем его бегуном, ловкачом и чемпионом по пятиборью. Но вот в чем закавыка: преступления нет там, где нет мотива. Cui prodest? Эту лекцию ты тоже прогуляла?

– Мотив очевиден: завладеть «Бриатико»! Я говорила с людьми в отеле: многим кажется странной история с продажей части отеля незнакомцу. Все думают, что Аверичи проигрался в пух и прах и вынужден был уступить акции пациенту, подвернувшемуся с наличными. Но мы-то знаем, что именно Ли Сопра был партнером хозяина.

– Вот именно, что был. Партнерство этих двоих после гибели хозяина потеряло всякий смысл. Контракт на аренду составлен так, что любой партнер – или даже вдова! – имеет права на холм только при жизни Аверичи. Так на кой черт капитану его убивать?

– Вы хотите сказать, что после смерти хозяина Бранка теряет права на землю?

– Разумеется. – Он повернулся ко мне вместе с креслом. – Наследник, кто бы им ни оказался, вправе не подписывать договор аренды с новым хозяином отеля. Он может предоставить гостинице еще полгода… или меньше, а потом попросить всех на выход.

– А если бы Аверичи был жив?

– Тогда наследнику пришлось бы прикусить губу и терпеть. Так мне объяснил нотариус, составлявший последнюю волю Стефании. В бумагах есть пункт о его исключительном пожизненном праве вести свои дела на этой земле. Но теперь, когда нет ни хозяйки, ни арендатора, в этом контракте не больше смысла, чем в лотерейном билете, купленном у марроканца. Разве не очевидно, что капитан не стал бы пилить сук, на который только что взобрался?

– Что ж… – Я постепенно приходила в себя. – Вы правы, но это отменяет только один мотив, а их может оказаться несколько. Разве не ясно, что капитан выдает себя за того, кем не является. Какие там арктические экспедиции? Какое там покорение льдов? Этот ваш Ли Сопра ходит на дикий пляж, чтобы никто не видел, как он плещется на мелкоте, хлопая себя по бокам, будто пингвин.

– Я смотрю, ты давно за ним приглядываешь. – В глазах комиссара мелькнуло удивление. – Неумение плавать не является преступлением. Так же как бытовое вранье. Что касается акций отеля, то сам факт их покупки составляет капитану алиби почище прежнего. Так что зря ты бегала сломя голову по гостиничной роще. А теперь отправляйся домой и скажи там сержанту, чтобы шел сюда незамедлительно. А то мое пиво будет теплым.

* * *

Кусты бузины, которые Стефания посадила в начале восьмидесятых, так и не разрослись в приличную живую изгородь – наверное, почва на заднем дворе слишком скудная. Поэтому из патио, где всю весну мокнут под дождем забытые шезлонги, безо всякой помехи виден гостиничный пляж. Я хожу туда покурить, когда не успеваю подняться в галерею, и Пулия ходит со мной, а раньше бегала в беседку на окраине парка. В ту самую, где перила долго были обмотаны желтыми полицейскими лентами. Кровь хозяина там отмыли, но, если приглядеться, можно различить темные пятнышки на полу и на спинке скамейки.

Сегодня я водила купаться Ди Фабио, нарочно поменялась сменами с калабрийкой. Пыталась завести с ним разговор о марке, но он отмахнулся и принялся ругать гостиницу на чем свет стоит: на пляже, мол, бывают посторонние, кругом окурки и мандариновая кожура, сразу видно, что хозяина больше нет.

Деревенские любят гостиничный пляж, и это понятно. Муниципальный пляж больше похож на поле боя, с которого только что унесли последних персов. Стоит рыжей грязи подсохнуть, траянские парочки отправляются на берег завтракать, залезают в рассохшиеся лодки или лежат прямо на холодном песке. Я могла бы сама лежать там с одним из местных парней, мечтая о свадебном конфетти, не будь у меня брата, который вовремя отправил меня подальше от здешних мест.

В одной старой книжке – я взяла ее в библиотеке, готовясь к семинару по восточной культуре, – мне попалось рассуждение про дух и костяк, никогда раньше не видела такого сочетания слов. Так вот, дух в этой истории мог передвигаться отдельно от костяка, у него была некая бескостная, но вполне различимая плоть. Его можно было увидеть, но не так, как видят круги на воде, а полностью: янтарную кожу, выбритый до блеска череп, серебряное шитье на рукавах кимоно. Время от времени я так вижу своего брата, особенно у нас дома, когда иду в конец сада вдоль виноградной перголы, листья на ней пурпурные даже зимой. Там есть такое место, где тень от каштана падает на белую штукатурку стены, а рядом за конек крыши зацепилась виноградная плеть, и если ветер шевелит ее, то кажется, что кто-то высокий и тонкий проходит там торопливо, делая непонятные жесты.

Если это и вправду дух Бри, он, наверное, досадует на меня за мою бестолковость.

Мне казалось, что теперь, когда я знаю о марке, которую называют «сицилийской ошибкой», остается только сложить кусочки пазла на доске и увидеть лицо убийцы. Но куда там, все запуталось еще больше. Синяя негашеная марка номиналом в половину грано стала самой мутной картой из тех, что сдал мне «Бриатико», а вовсе не козырем, как стоило надеяться.

Смешно вспоминать, как две недели назад я сидела в участке и слушала рассуждения об отсутствии мотива в деле Аверичи. Комиссара раздражает, что я называю два зимних убийства делом рук одного человека. Мы смотрим с ним на одну и ту же веревку, только он видит скучный пояс францисканца с тремя узлами, а мне мерещится веревочная петля, с которой изображали Немезиду. То есть символ возмездия. Садовнику бы это понравилось. Иногда я ловлю себя на том, что подражаю его манере всюду вставлять сравнения, даже когда говорю сама с собой. Мне кажется, что с тех пор, как я его встретила, я как будто пытаюсь встать внутри себя на цыпочки.

Я думала об этом, стоя в душной сестринской комнате, перед узким зеркалом, вклеенным прямо в кафельную плитку. Там всегда пахнет острым девичьим потом, дешевой пудрой и немного – свернувшейся кровью. После шести часов в сестринской никого не бывает, это хорошее место, чтобы остаться одной и подумать. Вот только курить нельзя, в отеле с этим строго, как будто мы не в итальянской деревне, а в какой-нибудь неумолимой Баварии. Я смотрела в зеркало и с трудом узнавала свое лицо. За несколько весенних недель моя кожа стала землистой, глаза припухли, возле рта обозначились трещинки, а волосы перестали виться, как будто я вымыла их в соленой воде. Это было лицо ненависти, наверное.

Если дальше так пойдет, то скоро я обнаружу в зеркале старуху с отвисшей грудью, с терниями на голове, с раздвоенным языком и со змеями в волосах.

* * *

К вечеру буря утихла, выдрав с корнем два молодых кипариса перед главным входом. Деревца лежали на мокрой гальке, словно уснувшие сторожевые псы, вытянув лапы и положив головы набок. Старики не решались выйти на прогулку и от скуки записывались на процедуры, листок с расписанием пришлось перевернуть и записывать имена на обороте. Проводив последнего пациента, я устроилась на подоконнике, чтобы посмотреть на море, но увидела капитана, идущего по аллее, и отвернулась с отвращением. Убийца моего брата расхаживал по парку в темных очках, заложив руки за спину, отбрасывая носком ботинка кипарисовые шишки.

Утром я ездила в участок, чтобы совершить преступление. Я помню эту статью в Уголовном кодексе Республики: намеренное лжесвидетельство. Комиссар решил, что дело моего брата будет закрыто, как безнадежное, а дело хозяина он попробует свалить на карточные долги. Я могу ходить к нему до дня Страшного суда, но сдвинуть его с этой версии мне не удастся. Вот почему я решилась на подделку улики. Видел бы это наш доцент, читавший курс по ошибкам следственного производства.

– Горничная нашла это в номере капитана, – сказала я комиссару, выкладывая кредитку на стол, – вы обязаны приобщить это к уликам и вызвать Ли Сопру на допрос.

– Золотая «Виза» Аверичи? Капитан что же, не в своем уме? – Он уставился на меня с удивлением. – Допустим, это ценная вещь, если у тебя есть надежда расколоть ПИН-код. Но надо быть имбецилом, чтобы хранить в комнате вещи своей жертвы.

– Он мог забыть о ней! Собирался уничтожить, а потом забыл. Или потерял и не смог отыскать.

– Это вы могли забыть, синьорина, а убийца не мог. Капитан слишком опытный человек, он бы избавился от улики в тот же день. Да кто угодно избавился бы.

Он замолчал и стал набивать свою трубку, я тоже сидела молча, разглядывая карту траянского побережья, висевшую у него на стене. Отель «Бриатико» был выделен флажком, наверное, это означало, что следствие еще не закрыто. На месте рыбного рынка флажка не было. Смерть моего брата они не считали преступлением. Раскурив трубку, комиссар встал, обошел стол и остановился у меня за спиной.

– А теперь расскажите мне, милая, где вы на самом деле взяли эту вещь.

– Она была найдена в комнате капитана, – тупо повторила я, понимая, что разговор уже не вернуть в прежнее русло. Руки у меня дрожали, и я обхватила ими колени.

– Я намерен допросить горничную, которая заявила о находке. Не та ли это, часом, мифическая горничная, что подняла с пола записку в вашем хамаме?

– Нет, это другая. – Я почувствовала, как мой лоб и щеки покрываются пятнами. Он говорил мне вы, видно, я его здорово разозлила.

– Запишите вот здесь ее имя и распишитесь под протоколом беседы. И подумайте: не слишком ли много доносов на одного человека? Уважаемого человека, между прочим.

– Ну разумеется, уважаемого! Разве можно сравнить его с сыном крестьянина, который изредка халтурит на маслодавильне. Такого и убить не грех, а вот времени на расследование уже не найдется. Никто ведь не платит за такую работу, верно? – Я посмотрела комиссару в глаза и заметила, как его передернуло.

– На вашем месте, синьорина Понте, – он заговорил таким высоким голосом, что я вздрогнула, – я был бы благодарен полицейскому управлению. За то, что сведения об улике, найденной возле тела вашего брата, не были предъявлены широкой публике. Мы могли бы обвинить его в убийстве, но не сделали этого.

– Убийстве?

– Вот именно. Рядом с телом вашего брата была обнаружена вещь, принадлежавшая раньше покойному Аверичи. И это не фальсификация в отличие от невесть где найденной кредитки. Именно этой вещи вдова не досчиталась, когда получила из полиции одежду мужа. Что говорит о том, что сын крестьянина занимался не только оливковым маслом.

– Это говорит о том, что вещь ему подкинули! Азы криминалистики, комиссар.

– Черта с два, студентка. Подкидываешь у нас только ты. Мы сразу взяли отпечатки твоего брата, благо пальцы так хорошо сохранились во льду. Все совпадает.

– Вы макали его мертвые пальцы в чернила?

– Все сделано по закону. Пока в деревне не знают подробностей, но узнают, как только закончится следствие. И ты станешь сестрой убийцы, или в лучшем случае – мародера.

– Да мне плевать. Подозревать Бри в убийстве может только безумец.

– Почему бы и нет? – Он достал из ящика стола расческу и принялся зачесывать со лба свои кудри, поглядывая в оконное стекло. – Выпил на танцах, раздухарился, напал на хозяина в парке, убил и ограбил. А потом расплатился за это жизнью, как и полагается. И не надо делать такое лицо. Надежная версия, с прочным мотивом и вещественными доказательствами.

Он почистил расческу пальцами, положил ее в ящик стола, потом открыл сейф, достал темно-зеленый бумажник и швырнул мне через стол.

– По мне, так лучше убить, чем обшарить карманы мертвеца. Отпечатки уже сняли, можешь понюхать и потрогать.

Я долго вертела бумажник в руках, стараясь выровнять дыхание и набраться сил для продолжения разговора. Дорогая кожа с пупырышками, потертые уголки. Монограмма, вытисненная золотом, похожа на букву А, вокруг нее переплетаются кольца. Может, это был свадебный подарок. Я открыла бумажник, увидела в одном из отделений водительские права Аверичи с фотографией и поняла, что впервые вижу его лицо. Крестьянское крепкое лицо с бугристым лбом. Короткий убедительный ежик, на военный манер. Странно думать, что это лицо было размыто, словно глиняная маска, а в глазах стояла дождевая вода.

Комиссара позвали в дежурку, и я ушла из участка, понимая, что Ли Сопру не собираются допрашивать. Его даже не включают в список подозреваемых. Комиссар просто смеется надо мной. Похоже, принеси я ему видеопленку с записью убийства, где лицо капитана в брызгах крови будет показано крупным планом, меня все равно обвинят в попытке оклеветать респектабельного члена Comune di Traiano.

Что же, мне так и смотреть из окна, как он гуляет по кипарисовой аллее в своей красной куртке, думала я, сидя на окне в процедурной. Сестра мародера. Скоро все узнают об этом, и на нас с мамой будут смотреть, как смотрели на жену кузнеца Агостину, когда кто-то обвинил ее в заговорах на выкидыш и в том, что она якобы жарила змей.

Вот тебе и честное благородное слово. Представляю, как Бри шел домой в темноте, напрямик, через оливковые посадки, ежась от холода в своем сером пальто, сжимая бумажник мертвеца в кармане. Фонари на этой тропе горят всю ночь, но расстояние между ними шагов в двадцать, время от времени ты идешь в полной темноте, освещаемый только луной. Была ли луна полной в ту ночь? Были ли на ней пятна? Наверное, брату было страшно, не думаю, что он хоть раз в жизни натыкался на убитого человека. Он не стал второпях потрошить бумажник и выбрасывать его в кусты, как сделал бы любой сообразительный вор. Он принес его домой как законную добычу.

* * *

Сегодня утром я сидела на своем подоконнике и перебирала черные мысли, словно бисер, мелкий, блестящий и бесполезный. До прихода первого пациента оставалось три часа, я проснулась слишком рано, с первыми птицами, и заварила себе кофе в процедурной, чтобы не будить соседок.

Люблю «Бриатико» в такие часы: он весь залит ленивым яблочным светом, на втором этаже закрытые ставни нарезают свет серпантином, а на первом он беспрепятственно проникает повсюду, быстро согревая пробковый пол. Этот пол настелили здесь во времена казино, он сухой и теплый, как ладонь, я люблю ходить по нему босиком, когда никто не видит.

Я прихлебывала кофе и думала о том, что мое горе понемногу отступает, сворачивается стружкой, сходит, будто кора с эвкалипта. Покой и веселье качались во мне, как море во внутреннем ухе, когда сойдешь с корабля на сушу после долгой болтанки. А я думала, что отчаяние будет выходить, будто сломанный корень зуба из десны – в брызгах крови, со скрежетом и криками. Выходит, я мало любила своего брата?

Жаль, что Бри не успел рассказать мне подробностей, они могли бы меня выручить, а так я брожу в темном лесу, изредка натыкаясь на тропинки в буреломе. Тот телефонный разговор был слишком коротким, у меня было незнакомое ощущение, что брат не хочет со мной разговаривать. Что я ему досаждаю. Он сказал, что нашел настоящее сокровище, но не сказал, что оно принадлежало Аверичи. Границы между найти и украсть у него всегда были немного размыты.

За второй чашкой я не пошла: мне хотелось сидеть неподвижно, подставив лицо солнцу, и слушать, как в хамаме шлепает тряпкой ночная уборщица. Я знала, что капитан виновен, но доказать это было гораздо труднее. Все мои улики были косвенными, чтобы это понимать, не нужно даже учиться на факультете истории и права. Единственная улика, которая была похожа на улику, являлась подделкой, и мы с комиссаром оба это знали.

Оставалось только убить Ли Сопру самой, но я не знала, как это сделать. Отравить? Проще сказать, чем сделать. Капитан не принимал таблеток, не обедал в столовой, не ходил на витаминные уколы. Он просто жил в отеле, как живут на курорте, молодильная грязь ему не требовалась, и старость его не пугала. Я бы сама жила здесь всю жизнь, не будь «Бриатико» чем-то вроде заколдованного леса с чудовищами.

Я открыла левую створку окна и вдохнула соленый воздух. Лиловые тучи плыли быстро, будто лодки, а белые лодки стояли неподвижно. Где-то там, среди них, качается узконосая «Витантонио падре», на которой Бри ходил несколько месяцев, пока не поссорился с владельцем. В шесть часов я бросала все дела и бежала в порт, чтобы посмотреть, как лодка подходит к причалу, рыбаки в желтых клеенчатых комбинезонах ловко двигались по палубе – танцы с ящиками, как говорил мой брат.

Вот они кидают канаты на берег, где их поднимает старый владелец, который уже не ходит в море, зато орет так хрипло и так громко, что слышно, наверное, в Греции. Витантонио закидывает петлю на чугунную тумбу, кто-то из команды прыгает на берег, и с лодки сразу начинают передавать деревянные ящики с рыбой и морскими гадами – первым делом рыба, потому что скупщики уже ждут с тележками.

Один скупщик всегда приезжал на трехколесном синем грузовичке, а в кузове у него жили две кошки. Возле лодки скромно стояли любители дармовой рыбки – эти всегда в порту по вечерам, помню, как меня возмущало, что они даже подносить не помогают, просто стоят там с задумчивыми лицами, и все им чего-нибудь да кидают. Бри говорил, что среди них вроде есть рыбаки, лишившиеся работы, или люди из их семей, но кто там разберет. Потом брат снимал свой комбинезон, брал из ящика несколько рыбин на обед, мыл руки под холодной струей из портовой колонки, и мы отправлялись домой, сначала вдоль кирпичной портовой стены, потом через площадь с пересохшим фонтаном и потом еще семь километров по шоссе.

Помню, как, разглядывая лица на пристани, я прижималась к брату крепче и думала: неужели и у меня будет такое лицо? Гребенка в желтых крашеных волосах, как у рыбной торговки, войлочные боты, как у старухи, что дремлет в дверях своей квартирки, выходящих прямо на проезжую часть. Отодвинешь тюлевую занавеску – и сразу увидишь мадонну в стенной нише, телевизор и кровать, а больше там нет ничего. У меня будет длинное лицо, как у хозяина портовой траттории, с отвисшей нижней губой, перламутровой, похожей на еще живую креветку. Или круглое, сморщенное лицо, как у зеленщика, с сонными глазами, оживляющимися, только когда он берется гонять мух по своей лавке. Как вообще можно жить с такими лицами? Каково мне будет жить с таким лицом? Столько лиц, столько лиц, а хороши только дети.

Что сделать, чтобы лицо не стало старым и поганым? Умереть в девятнадцать лет? Спросила об этом Бри, но он только фыркнул: в девятнадцать рано, такие необычные кактусы, как ты, расцветают годам к тридцати, а до этого одни колючки и зелень. Помню, как я расстроилась, мне хотелось расцвести как можно быстрее, стать похожей на его Джованинну – легкой, белокурой, полной секретов.

В открытое окно ворвался внезапный ветер, створка хлопнула, похоже, снова будет шторм, вот и чайки весь день сидели стаей. Завтра с утра в расписании только гимнастика на террасе, подумала я, значит, если будет шторм, можно отоспаться до полудня. Проходя мимо хамама, я взглянула на часы – семь утра – и зашла в банную раздевалку за свежим халатом. Между стенкой душа и бельевым шкафом обнаружилась початая бутылка коньяка. Судя по этикетке, довольно дорогого: Richard в золотых виньетках. Я и не знала, что коньяк может пахнуть красным перцем и ванилью. Чем, скажите на милость, здесь занимались вчерашние пациенты? Недолго думая, я сунула бутылку под сложенный вчетверо халат и отнесла к себе, чтобы выпить после дежурства. По крайней мере, буду спать как убитая.

Садовник

После вечера в прачечной я понял, что такое смертельное отвращение.

Хотя нет, я понял это раньше, когда отец взял меня, шестилетнего, в лес под Молетай, пообещав, что мы посмотрим на зайцев, растущих на деревьях. Лес был засыпан мартовским рыхлым снегом, я проваливался в него по колено, оставляя глубокие черные дыры, снег набивался в валенки, но странным образом не таял, эта мысль занимала меня некоторое время, пока я не увидел первого зайца. Заяц висел на березе головой вверх, словно таинственный светлый плод, береза была черной и корявой, но тоже таинственной. Я стоял там, задрав голову, и улыбался как идиот. Потом отец повел меня дальше, и мы нашли еще двух зайцев, они росли только на березах, и я попытался найти этому объяснение, но не смог. Отец снимал варежки, доставал перочинный нож и срезал их с березы, укладывая в сумку, потом мы вернулись на станцию, и всю дорогу домой я думал о том, как мы отогреем замерзших зайцев возле кухонной батареи.

Когда мы сошли с электрички, отцу надоело меня морочить, и он рассказал мне про силки и приманку, даже руками показал, как разгибается березовый хлыст, пригнутый к земле, показал и длинно присвистнул.

Тогда я испытал это в первый раз. Смертельное отвращение. А теперь во второй.

Я дождался, когда в отеле включили свет, проводил медсестру до кладовой и помог разложить белье по полкам. Потом я пошел в свою комнату, сел на кровать и уставился в стену. Стоило мне положить руки на колени, как они сжались в кулаки и онемели, распухнув от бессмысленного усилия. Я знал, что пальцы разожмутся, если думать о чем-нибудь другом, но о чем мне было думать? Пережить новое знание было невозможно. Я спал с маленькой тварью. Я брал в рот ее пальцы, которые повернули ключ в замке часовни Святого Андрея.

Все, что я знал, обернулось насмешливой пустотой, сырой и гулкой, как подвал гостиничной лавандерии. Мне предстояло сделать в голове форточку, чтобы безумие могло влетать и вылетать, когда ему понадобится. Просидев так несколько часов, я свалился на кровать и заснул. Разжать пальцы у меня так и не получилось. Мне снился учитель латыни из ноттингемского колледжа, кажется, в бороде у него были крошки от яйца, которое он ел на завтрак, – он вечно делал это на ходу, торопливо, выбрасывая скорлупу в урну перед тем, как войти в аудиторию.

Во сне он писал на доске фразу: in girum imus nocte et consumimur igni. Ночью идем в хоровод и нас пожирает огонь. Потом он отошел от доски, поднялся к самой верхней скамье, где я тихо сидел, не открывая тетради, нагнулся ко мне и прошептал прямо в ухо: забвение – защитный механизм души, некоторые стекла должны покрываться копотью, чтобы можно было не ослепнуть, глядя на завтрашний день.

Проснувшись, я уже знал, что мне нужно делать.

Для начала я отправился на кухню, где выпил кофе с поваром и Пулией, которые появляются там раньше всех. Старуха рассказывала повару о владельце маслобойни в Траяно, который помер прошлой весной, спьяну свалившись в котел, в котором отстаивалось оливковое масло. Пулия из тех людей, что говорит о похоронах с таким удовольствием, с каким говорят о венчаниях, глаза у нее мерцают, губы дрожат, низкий голос пенится. Так и плавал там лицом вниз, весь промасленный, а ослик ходил себе вокруг пресса и крутил жернова, сказала она, качая головой в чепце, и повар понимающе усмехнулся.

Все говорят об образе жизни, но никто не думает об образе смерти, сказала Пулия чуть позже и вопросительно посмотрела на меня. Будь мой итальянский получше, я процитировал бы им Махабхарату: наслаждения, возникающие от неведенья, – жернова маслобойни, они выполняют дело силой вожделения. Но я промолчал, допил кофе и отправился в деревню.

Воскресные письма к падре Эулалио, апрель, 2008

Нынче утром Джузеппино подстрелил пару диких гусей в имении Ди Сарпи на соседнем холме, он вечно туда шляется на казенной машине под видом дорожного патруля, хотя никто его патрулировать не просил. Там и дороги-то толковой нет. Однако сегодня мы намерены ощипать и зажарить гусей у него во дворе. Присоединяйся, падре.

Наше дело не продвинулось ни на шаг, если не считать очередного явления траянской девчонки: на этот раз она принесла кредитку покойного Аверичи, уверяя, что горничная обнаружила ее в комнате капитана, при этом она так хлопала своими длинными ресницами, на которые кобуру можно положить, что я едва удержался от смеха. Ну да, как же, капитан пристрелил хозяина богадельни и гуляет с его карточкой, на которой, как всем известно, нет ни копейки, потому как покойный был деревенщина, каких свет не видывал, и признавал только наличные. Я бы на его месте делал то же самое, имея жену, которая в любой день может очистить счета и сбежать с каким-нибудь плотником или инструктором по гольфу. Одним словом, его карточкой только изморозь с лобового стекла соскребать в январский день в горах.

Однако она упорная, эта студентка, в прошлый раз она приволокла нам с сержантом новенькие рояльные струны и утверждала, что это гаротта, которой задушили ее брата. Когда я сказал, что брат умер, задохнувшись под тяжестью соли, а следы на шее у него от того, что труп тащили из рощи на рыночную площадь с помощью проволочной петли, она разозлилась и заявила, что в местной полиции мачете от хлебного ножа никто не отличит. Начинаю думать, что за ее упорством кроется та скользкая и богопротивная вещь, которую некоторые называют женским чутьем. Бумажник хозяина и впрямь могли подбросить к мертвому телу юного Понте, чтобы перевести стрелки на деревенских.

О чем это говорит?

О том, что бумажник был у человека, убившего мальчишку, с собой, а значит, он и есть тот, кто пристрелил Аверичи в усадебном парке. И тот, кто пытается морочить мне голову с начала февраля. И тот, кто думает, что он отлично спрятался. И еще тот, кого пора уже взять за ноги и хорошенько потрясти вниз головой.

Я намерен поступить не по-христиански, падре, и не уверен, что стану раскаиваться. Часовню восстанавливать надо? Надо. Глядишь, из убийцы и выпадут недостающие сорок тысяч. А то и больше.

FLAUTISTA_LIBICO

План был не так уж плох. Убить одного, а другого засунуть за это в тюрьму.

Теперь-то мне ясно, что следовало отправить их во Флегетон без задержки, как разбойников, сразу обоих, туда, где болтаются тираны, папские легаты и прочая шушера. Но мне представлялось, что это слишком просто и скучно. Из капитана выйдет отличный убийца для громкого дела, казалось мне, он ведь уже прикончил двоих. Вернее, они вдвоем с хозяином прикончили. Нет, втроем! – в смерти Стефании виноват еще и конюх-бретонец. С конюха взятки гладки, он уже два года, как по шею вмерз в ледяное озеро в девятом круге, предназначенном для предателей друзей и сотрапезников. Он ведь обедал с моей бабкой в ее столовой красного дерева в те дни, когда в доме не было гостей, а потом они наверняка отправлялись в спальню и ублажали друг друга своими старыми телами.

План был неплох, но ошибка в него пробралась. И дело не в том, что пистолет был паршивым, а обстоятельства скверными. Дело в том, что во мне было недостаточно безразличия. Безразличие очищает и превращает тебя в белое олово, но стоит тебе увлажниться, как серебро вскипит, атанор взорвется, а сам ты надышишься ртутью и скатишься в свое нигредо, на дно наивности. Любовь – это влага, но с любовью у меня все под контролем, а вот с ненавистью пока не получается. От ненависти вечная рябь на темной воде созерцания, будто от теснящихся карпов или от дождя.

Мне пришлось постоять там, в кустах, некоторое время, глядя на поляну с мертвецом, чтобы собрать свое безразличие в кулаке и приступить ко второму действию. Начавшийся ливень проводил меня до дверей отеля, превратив гравийную аллею в русло ручья, и это было очень кстати. Открывать казенные двери я умею еще со времен интерната, для этого нужна канцелярская скрепка и немного терпения. Оставалось найти в капитанском номере подходящее место, не включая света. Место, в которое хозяин комнаты не заглянет без особой нужды, зато полиция непременно проверит.

Кровать. Письменный стол. Мне приходилось пробираться в темноте, подсвечивая лампочкой на брелоке для ключей. Гардероб. Что-то мягкое соскользнуло с вешалки на пол. Потом под рукой оказался рукав пальто, вероятно того самого (цвета кофе с молоком), в котором капитан разгуливал в солнечные зимние дни.

Пистолет мягко опустился на дно кармана. Прощай, маленький Jetfire, двенадцать на девять сантиметров. Марокканец, продавший его мне на блошином рынке, сказал, что у него нет предохранителя потому, что он сделан до шестьдесят восьмого года. Выходит, беретта старше моей покойной матери. Восемь патронов в патроннике, девятый в стволе. Теперь их семь. Одна пуля ушла в мишень, а вторая убьет Аверичи и приведет капитана в тюрьму. Таков был первоначальный план. Но теперь мне нужен был план Б, и его приходилось сочинять на ходу.

Так, это что такое? Книжная полка. Записку положим в книгу, скажем, в учебник по игре в покер, вряд ли он на нее наткнется до прихода полицейских. А полицейским я позвоню с автобусной станции. Записка сработает не хуже пистолета (так мне казалось в ту ночь, наверное, мой разум был одурманен запахом крови). Черта с два она сработала. Записок оказалось выше крыши, постояльцы несли их в полицию всю неделю, одну за одной, и на всех были кипарисы и подпись Бранки, как будто их на гектографе напечатали.

Позвонить с автобусной станции мне не удалось, трубка была оторвана, и, судя по всему, довольно давно. Звонить с почты было опасно: тамошняя тетка знает меня в лицо. Пришлось забраться к администратору (это оказалось не так просто) и позвонить в участок, приложив ко рту конец бархатной шторы.

На мой звонок карабинеры не обратили никакого внимания. Надо было звонить еще раз, но мне пришлось ждать, пока полиция не отпустит вдову и тренера, убедившись в их невиновности. Потом пришлось ждать, пока комиссар не вернется с каких-то салернских курсов. А потом дело сунули на полку, так что мой звонок пришелся им не по нутру, они прямо так и сказали: сколько можно морочить полиции голову?

К тому времени мне стало ясно, что капитана полиция не тронет, даже если у него в комнате окажется артиллерийский арсенал. Теперь оставалось два варианта попроще, раз первый, казавшийся мне достаточно коварным, провалился самым жалким образом. Один вариант – убить капитана своими руками, а другой – построить еще одну западню (скажем, насыпать в яму горячих углей и прикрыть ветками по примеру македонского царя). И никакой белладонны, никаких градусников. Сухая алхимическая стирка.

Еще в интернате способность убивать показала мне меня, очертив контур, прежде размытый. Мне казалось, что я умею только терпеть и беситься, читать и гулять в одиночестве, и еще презирать, разумеется. Забавно узнать о себе какие-то вещи, которые определяют тебя как разумное существо, способное менять ход событий. Да, вот именно, определяют. Человеку нашего времени трудно определиться, он так тесно существует в стае (или в рое?), что его ограничительные винты разболтаны, пределы размыты, и он легко переливается в другого, такого же смутного и недостоверного.

Одно дело, когда человек себя считает кем-то: пророком, заступником слабых, орудием в руках Бога или, например, сверхчеловеком, и совсем другое дело, когда человек никем себя считать не хочет. Условий нет. Определенности разрушены. Получается, что человек и сам никакой, и мир вокруг него никакой. Нет ничего, за что бы он был готов умереть. Поэтому ему так просто убивать самому.

Глава 3

Так тихо и стремглав

Петра

Первая суббота мая была самым подходящим днем для убийства. Шторм утих еще к полудню, зато берег застелила серая, едва просвеченная солнцем мгла, а через час пошел град, и все, что могло лечь, покорно легло. Остались стоять только фонари да крепкие жесткие кусты агавы на обочинах. В такие дни набережная пустеет мгновенно, одна сторожевая крепость торчит на берегу, как в прежние времена, да волны ломятся через каменный мол, будто ошалевшие овцы через забор. В отеле в штормовую погоду все наоборот – постояльцы оживляются, собираются в библиотеке или в столовой, шумят, заказывают вино со специями. А если станция вырубает свет, то хлопают в ладоши и требуют у кастелянши свечей. Мне кажется, старики чувствуют родство с плохой погодой, так же как мы чувствуем близость солнца и горячего песка – как часть своего тела. Они сами, в каком-то смысле, ливень и град. Все их пережидают, никто их не зовет, от них только сырость, болезни и убыток.

Я знала, что Ли Сопра непременно пойдет на море, чем хуже погода, тем больше ему удовольствия. Закончив процедуры, я одолжила в холле ветровку с капюшоном, незаметно спустилась по парковой лестнице, свернула на кипарисовую аллею и пошла в сторону каменоломни. Посыпанная щебнем тропинка быстро кончилась, а глина была такой скользкой, что ноги разъезжались, я набрала в туфли воды, села на скамейку в конце парка и натянула на туфли длинные больничные бахилы из голубого пластика. У меня всегда с собой парочка в кармане халата – для работы на третьем этаже. Там у нас суровая стерильность и особый уход.

В бахилах дело пошло быстрее, я перепрыгивала красные глиняные ручьи и старалась не дышать ртом, потому что в рот сразу набивалась какая-то колючая дрянь. К тому времени, как я увидела Ли Сопру на краю обрыва, град сменился теплым дождем, а еще через минуту все кончилось, на край неба выкатилось горячее солнце, и стало душно.

В каменоломнях раньше не было воды, говорят, что в девяностых здесь хотели строить завод, подвели узкоколейку и вырыли канал, но тут вмешались зеленые, район объявили национальным парком, завод разобрали, а лагуна осталась. Я этого толком не помню, мне было лет пять, наверное, а вот брат ходил туда с мальчишками собирать стеклянные шарики, они потом играли на них, как на деньги, у нас на заднем дворе.

– Петра! – Капитан окликнул меня с такой радостью, что я на мгновение усомнилась, что мы враги. Он помахал мне рукой и снова повернулся к морю.

На подходе к обрыву нужно было перепрыгнуть через последний ручей, и я остановилась, вода в ручье неслась быстро, несмотря на грязь и мелкий плавник, который попал туда из моря. Интересно, как чувствуют себя крупные рыбы, которых заносит в лагуну, – ищут выход или покорно бултыхаются в стоячей воде?

Не надо, капитан, думала я, разглядывая его фигуру на фоне просветлевшего неба, не стоит пытаться быть дружелюбным и махать рукой. Я хочу тебя убить, для этого у меня в кармане плаща лежит чулок, набитый песком и гравием. Другое дело, что я не имею права пустить его в ход. Я прошла вниз по ручью, нашла узкое место, разбежалась и перепрыгнула. Потом я села на камень, сняла бахилы и сунула их в карман. Поднимаясь по склону, я думала о том, что чувствовал мой брат, когда лежал на рыбном рынке с разбитой головой, с порванным горлом, под мертвой тяжестью соли, не в силах даже пальцем пошевелить. Лагерь ужаса пуст.

Бри любил книги про Арктику: отчеты экспедиций, одинаково безнадежные и печальные, все, что они находили, – это жестянки из-под табака и скелеты моряков с заплутавших кораблей. Я тоже пыталась их читать, но помню только один эпизод: на одном из ледяных островов обнаружили скелет офицера, а при нем блокнот с дневником, где все предложения были написаны задом наперед. На одной странице записи были сделаны по кругу, а внутри круга была вписана фраза «Лагерь Ужаса пуст». Только теперь понимаю, что это значило.

Я не без труда взобралась на туфовую скалу, где стоял Ли Сопра, и встала у него за спиной. Солнце окрепло, выбралось из облаков и теперь просвечивало воду в лагуне до самого дна, гранитная плита, на которой мы стояли, поблескивала слоистой слюдой. Капитан расстегнул куртку и жмурился, подставляя лицо теплу. Мне почудилось, что чулок с песком шевелится в моем кармане, будто змея за пазухой у фокусника.

– Мой брат требовал у вас деньги? – спросила я, легонько тронув его за плечо.

– У тебя есть брат? – Он повернулся, вежливо улыбаясь.

– Больше нет. Вы его убили и бросили на рыбном рынке.

– Я убил твоего брата?

– Он забрал вашу добычу. Он видел вас на месте преступления. Вы могли бы признать свое поражение, но предпочли убить еще раз. Из жадности.

– Еще раз? А кого же я убил первым? – Солнце светило ему в лицо, и стало видно, что щеки у него покрыты светлым жестким пухом, будто кокосовый орех.

– Первым вы убили хозяина отеля. А причиной этого была синяя сицилийская марка без почтового штемпеля. – Горло у меня пересохло, и говорить стало трудно.

Ли Сопра задумчиво смотрел на меня, ковыряя землю носком ботинка. Его красная куртка была расстегнута, и я видела выпуклую просторную грудь под свитером. Господи, да мне с ним в жизни не справиться.

– У вас нет алиби на девятое февраля. Вы искали сведения о марке на форуме филателистов. Вы разослали четырнадцать записок, чтобы запутать следствие. Единственное, чего я не понимаю, это историю с запиской, найденной в вашей комнате. Но вы мне расскажете.

– С запиской в моей комнате? – Он поднял брови, на его лице было написано самое искреннее удивление.

Лицедей, актеришка! Я вдруг поняла, как могла бы убить Ли Сопру. Он должен умереть от удушья, как умер мой брат.

– Я обыскала вашу комнату. Там была записка, которой вы, вероятно, выманили Аверичи на поляну, а потом убили. Вы положили ее в учебник для покера, помните?

– В учебник для покера? Боже упаси.

Теперь он стоял спиной к солнцу, и я с трудом различала выражение его глаз. Я вдруг поняла, что ни разу не стояла с ним вот так, лицом к лицу. Лицо его блестело, как будто он вспотел от страха, но я знала, что он не боится. Он выглядел озадаченным, не более того.

– Я должна понять, что произошло, прежде чем вынести вам приговор. Вы взяли записку у мертвеца, верно? Тогда почему вы ее не уничтожили? Ведь это прямая улика.

– Я ответил бы на все твои вопросы, если бы понимал, о чем речь. Никакой записки в учебнике для покера у меня не было. Ты можешь мне ее показать?

– Она у комиссара полиции. Я сдала ее следствию, как положено.

– И что же сказал комиссар? – Он впервые посмотрел на меня с любопытством.

– Сказал, что она создает вам алиби. Он считает, что вас тоже хотели убить в тот вечер, но вас спасло то, что вы не пришли. Хотя я думаю, что вы пришли, даже прибежали. Но пока у меня есть сомнение, я не могу вас убить.

– И ты хочешь, чтобы я разрешил твои сомнения? – Он тихо засмеялся.

Почему он не боится? Его руки свободно висят вдоль тела, в левой руке купальные шорты в пластиковом пакете. Он должен хоть немного нервничать. Если он ни в чем не виноват, то должен нервничать еще больше.

– Если записку подсунули вам под дверь, то вывод один: за вами кто-то охотится. Просто расскажите мне правду. Я готова вам поверить, клянусь своей матерью.

– Стоит ли собирать здесь всю твою семью? – Он зевнул и повернулся ко мне спиной.

– От моей семьи не так уж много осталось.

Отсюда тело капитана будет лететь вниз несколько десятков метров, пока не ударится вон о тот выступ, думала я. Потом оно упадет прямо между камнями цвета нефти, выступающими из воды. Он потеряет сознание от страха еще до того, как ударится о кипящую воду прибоя, и не услышит всплеска, не услышит голосов взметнувшихся птиц, ничего не услышит. Пока я об этом думала, мои руки расправили одну смятую бахилу, а вторую снова сунули в карман. Осталось надеть ее на маленькую голову, похожую на кокосовый орех, и быстро затянуть резинку со стороны затылка.

– Посмотри на это море, Петра. – Он сказал это таким тоном, как будто мы пришли на обрыв полюбоваться закатом. – Я провел в нем всю свою жизнь, а теперь меня выбросило на берег, как кусок корабельной обшивки. Я видел северные города, старые укрепления викингов и льды, много льда. Сотни километров льда, темно-синее сияние льда. Ты видела такой лед?

– Я никогда не видела такого льда.

Некоторое время мы стояли молча. Может ли быть, что вся моя конструкция держится на нескольких щепках, будто муравейник, и теперь она рухнула? Почему он не боится того, кто за ним охотится? Если полицейский прав и он получил приглашение на поляну, то его скоро убьют. Или я сама его убью.

Ли Сопра вскрикнет и попробует содрать бахилу с головы, но я буду держать резинку крепко, а его руки будут скользить по мокрому пластику, тогда он извернется и двинет меня ногой в живот, я упаду на спину, но резинку буду держать крепко, очень крепко, и капитану придется упасть вместе со мной. Он вцепится мне в шею своими жилистыми руками, я увижу его залепленный пластиком рот, безумные глаза, раздутые ноздри, но я буду держать резинку крепко, и его хватка ослабнет, глаза закроются, губы сомкнутся. Потом я сниму бахилу с его головы, потрогаю вену на его шее и столкну тело в воду.

Вот как все будет.

Садовник

С тех пор, как я взял себе Зампу – или он взял меня себе? – в тайном убежище стало веселее, хотя и пахнет после дождя мокрой овчиной. Вежливый пес явился однажды к завтраку, когда я сидел на поляне с куском пекорино на тарелке, подал мне лапу, получил кусок сыра, свернулся у моих ног и стал Зампой.

Местный сторож живет с тремя собаками, один пес – смоляной, на трех длинноватых ногах – пришел сюда сам и сидел у ворот, пока его не взяли, двое других, странные, будто камелопарды, прибились на морском берегу. Ко мне тоже приходят окрестные псы с тех пор, как я завел себе убежище, по утрам они тычутся в мою дверь и постанывают, учуяв кофе с бисквитами, но Зампа уже занял хозяйскую кошму и не обращает на них внимания. Бисквиты приносит Петра, маленькая деловитая Петра, доводящая меня до бешенства своей привычкой смотреть прямо в глаза.

Уже лет семь-восемь, как я стал замечать эту новую девчоночью породу: тоненькие, страшно самоуверенные, чуть выше полутора метров и быстрые, как ртуть. Они совершенно бездарны, зато умеют улыбаться не разжимая рта, не пудрятся, ничего не боятся и считают себя солью земли, чем бы ни занимались – подавали вино в кабаке или читали доклады на слете финансистов. Они созревают молниеносно, как бамбуковые ростки. Быстрота за счет полого нутра. Если я не путаю, это Плиний писал о том, что деревья растут с различной скоростью: «Некоторые деревья по природе растут медленно и отличаются долговечностью. Те же, которые быстро гибнут, быстро и растут, как, например, гранатовые деревья, груша или мирт».

Паола была высокой, полногрудой, красила глаза под актрису немого кино, смеялась как лошадь и ничего не боялась, кроме запертых помещений. Это ей не помогло, она погибла в двадцать девять лет, взорвалась, как синяя цветоносная стрелка гиацинта, изведя весь свой жизненный запас, накопленный в луковице.

Теперь, когда я знаю, что случилось с моей девушкой, весна девяносто девятого, скрутившаяся в тугой болезненный узел, стала понемногу ослабевать. Паола перестала быть беспощадной сукой, о которой я писал книгу, захлебываясь от злости и вожделения. Ненависть – это способ утешиться, оттого что в ней есть горячая привычность и уютный резон. У ненависти много красок, в отличие от любви. Теперь я вижу Паолу иначе, и книга, которую я написал о ней, никуда не годится.

Я помню тот день весь, снизу доверху, я разглядывал его многократно, как индейское лоскутное одеяло, где каждый кусок засаленного хлопка означает что-то понятное лишь хозяйке дома. Мы проснулись в душной палатке, застегнутой на все молнии, заварили цыганский кофе на примусе и долго пили его, постелив циновку на мокром песке. Утром кобальтовые тучи потемнели, набухли и пролились коротким дождем, вода в лагуне поднялась шапкой грязной пены, и я решил, что день будет пропащим. Паола покачала головой, понюхала воздух, сказала, что солнце выйдет через полчаса, и оно вышло ровно в десять.

Потом мы поднялись на холм, забрались на территорию отеля, я оставил ее возле часовни, куда она вошла, чтобы разглядеть фреску с двумя апостолами, стоящими на коленях. Оставил и отправился в деревню за вином. Еще в лавке, расплачиваясь за бутылку соаве, я услышал на улице завывание и медный звон, а выйдя, должен был посторониться, прижавшись к стене: вверх по улице с трудом пробиралась пожарная машина, судя по надписи на цистерне, ее прислали из соседней деревни. Добровольцы Вьетри — было выведено там большими буквами, черным по желтому.

Стоило мне пройти немного вперед, как неуклюжая машина застряла на повороте, слегка прижав меня колесом – водяная цистерна возвышалась прямо над моей головой. Я застыл на месте, зачем-то втянув живот, глядя на черные буквы О и V, оказавшиеся перед глазами, ребристое колесо крутанулось еще несколько раз и остановилось, послышались лязг дверцы и громкие молодые голоса – слова, которые произносили рассерженные пожарные, были мне незнакомы, я смог разобрать только che colpa ne ho io? Стой спокойно, сказал один из пожарных, появляясь со стороны насоса и протягивая мне руку в брезентовой рукавице, теперь не дыши и протискивайся потихоньку.

Выбравшись со скрежетом, они потащились дальше, по направлению к холму, а я пошел за ними следом. Потом я посмотрел на вершину холма и понял, что не вижу белоснежной скорлупки «Бриатико», ее заволокло клубами дыма, хотя горело не там, а в нижней части парка, гораздо ближе к лагуне. Дым стелился над кипарисами, у него была странная оранжевая подкладка, как у тех дымовых шашек, что мы взрывали на заднем дворе школы, добавляя в селитру украденную кем-то у матери хну. Машина уже мелькала желтыми боками на самом верху, я пошел за ней, убыстряя шаг, поглядывая на подкрашенный дым, выходящий из парковых зарослей, а потом вдруг понял, где горит, и побежал.

Воскресные письма к падре Эулалио, апрель, 2008

Утром обнаружил в аквариуме двух дохлых гуппий и велел сержанту закопать их в горшке с фикусом. Там уже несколько штук закопано. Рыбки в участке не приживаются, а я упорно покупаю их в магазине на улице Лукко. Странно писать об этом здесь, но ведь мы договорились, что я стану писать о том, что меня тревожит. Смерть гуппий тревожит меня довольно сильно. Моего сержанта тревожит только повышение, он сторожит почтальоншу каждое утро, чтобы я не заметил письма, где ему предлагают перевод на север. А письмо все не приходит. Потому что рекомендацию попросили у меня, и я честно написал, что парню еще лет пять нужно походить в сержантах. Что касается почтальонши, то я сам поглядываю в окно, надеясь заметить ее первым. В ней все сверкает: хрустящий красный дождевик, алые волосы, небрежно подколотые на затылке, эту девушку даже в дождливый день видно издалека.

Ты просил меня записывать мысли о религии, но они посещают меня довольно редко.

В книге, которую ты дал мне два года назад, я все еще читаю двадцать девятую страницу, там рассказывают историю о человеке, отказавшемся прийти в Пепельную среду в церковь и несколько дней спустя погибшем при охоте на вепря. Если подумать, сколько я пропустил Пепельных сред, Вербных воскресений, Великих четвергов и дней Эпифании, то на охоту мне лучше не соваться. Но ты ведь знаешь, падре, почему я не показываюсь в церкви.

Все утро сегодня думал о второй версии убийства траянского парня, поскольку первая не выдерживает критики. Вторая версия такова: трофей, ради которого Диакопи пристрелил хозяина отеля, достался траянцу случайно, по стечению странных обстоятельств. Парнишка возвращался с танцев и решил срезать дорогу, перебравшись через стену «Бриатико» – место, где все деревенские это делают, находится в двадцати метрах от поляны с беседкой. Я проверил. Он вывалился из чащи прямо на место преступления. Спугнул убийцу в тот самый момент, когда тот собирался обыскать тело. Попятившись в кусты, убийца решил переждать и своими глазами увидел, как парень наклоняется над мертвецом, обшаривает карманы, достает бумажник и пропадает в темноте.

Ты скажешь, что я рассуждаю в духе синьорины Понте, рисуя пальцем в воздухе. На это я возражу тебе: моя собственная интуиция подкреплена двадцатью годами в полиции, знанием деревни и университетским дипломом. Так что, можешь поверить мне на слово, так оно и было.

Сначала я думал, что Диакопи назначил ему встречу для покупки трофея и убил. Так же хладнокровно, как за три недели до того пристрелил хозяина отеля. Понимаешь, все это время он считал, что он в своем праве. Ведь эти люди пытались завладеть его законным наследством. Капризы старой синьоры он в расчет не брал, она могла обижаться сколько угодно, от этого он не перестал быть ее сыном и правнуком человека, построившего «Бриатико».

Но теперь я думаю, что есть одно обстоятельство, способное уменьшить ему срок. Случайное убийство без обдуманного намерения. Почему я так думаю? Потому что Диакопи не маньяк, ему не нужна лишняя кровь и лишний грех на душу. Зачем убивать парня, который принес тебе вещь, за которую вы оба с одинаковым успехом можете сесть в тюрьму? Чтобы он тебя не выдал? Твое слово против слова деревенского шалопая. Да и какое у него может быть слово?

Дорогая полиция, я обокрал мертвеца и хотел продать свою добычу. Убил его не я, а уважаемый всеми постоялец гостиницы, но украденное продавал я, причем продавал ему же, постояльцу этому, хотите верьте, хотите нет.

Допустим, Диакопи собирался его ограбить, а потом сбежать, ведь денег на честную покупку у него не было, это мне доподлинно известно. Он думал, что слегка оглушил парня, когда тот наклонился к своим деньгам, которые покупатель уронил на землю. Там, наверное, было несколько мелких купюр, упакованных в солидную с виду пачку, потянешь за резинку – и деньги разлетятся под ноги. Это старый трюк, называется «неаполитанская затрещина». Потом Диакопи обыскал его, нашел то, что искал, и хотел было отправляться на шоссе, чтобы остановить ночной автобус до Салерно. Однако, наклонившись пониже, чтобы прикинуть, сколько пролежит оглушенный парнишка, он увидел кровь, бегущую из проломленного виска. Траянец упал на камень, в этой роще полно камней, там и голову и ноги переломать можно, если шариться в темноте.

Диакопи этого не знал, вот и убил парня ненароком. Потом испугался, запаниковал, схватил кусок проволоки, сделал петлю, потащил мертвеца на рынок и оставил там в корыте с солью. Зачем ему понадобилось сделать из убитого траянца двухметрового тунца, я не знаю. Это за рамками моего воображения. Но я непременно спрошу у него, когда дойдет до серьезного разговора.

FLAUTISTA-LIBICO

Когда становишься жертвой, убивать легко.

Тело – это всего лишь поверхностное натяжение воды, под водой в нем живет моя смерть. А в твоем теле – живет твоя, не сомневайся. Когда я тебя убиваю, наши смерти говорят друг с другом, понимаешь? Вопрос только в том, кто из нас крепче ощущает безнадежность происходящего. Кто вернее знает, какое все вокруг слабое и на какой перетертой нитке оно держится.

Жертвой стать нетрудно, стоит только почувствовать течение хаоса. В детстве мне нравилось залезать в ручей, бегущий в ложбине на самой окраине бабкиного парка: если встать правильно, на самую середину, то чувствуешь свои пятки гладкими маленькими раковинами, постепенно уходящими в ряску, а щиколотки тебе осторожно гладят водоросли, незаметные под зеленой водой. Потом надо закрыть глаза и стоять неподвижно, расслабив колени, пока не услышишь, как вода смешивается с твоей кровью, и ты начинаешь стелиться по воздуху, точно водоросль по тинистому дну. С хаосом похожая штука. Чем глубже ты в нем утопаешь, тем легче поверить, что ты жертва обстоятельств, а значит, тебе не нужно просить прощения. Течение ведет тебя, качает, и все вопросы к пруду: к прозрачным дафниям, лептодорам и стрелолисту. А если не выходит смешаться с водой, то что ж, можно и притвориться.

В интернате мне приходилось притворяться, чтобы понравиться учительнице пения – она кормила меня миндальными сухариками, которые приносила к чаю из вольного мира. Мне хотелось петь ей вокализы с утра до вечера, недостижимую Бразильскую бахиану номер пять, а потом шуршать промасленной бумагой и смотреть в ее спокойные длинные глаза (глаза тоже были из вольного мира – и тоже миндальные).

В группе было еще семь человек с голосами и слухом, отобранных для показа начальству (раз в год в интернат приезжали патроны из столицы), ходила легенда, что тот, кто им понравится, может получить шанс (какой шанс – никто не знал, и оттого за этот шанс все готовы были из кожи вон вылезти). Учительница пения сказала, что петь царицу ночи под ее аккомпанемент буду я и что обсуждать тут нечего.

Вечером того же дня меня поймали на выходе из столовой, где была моя очередь мыть тарелки и протирать столы (это была дивная синекура, можно было до самой ночи греть себе чай в огромном чайнике и доедать обрезки, оставленные поваром). Меня затащили обратно в кухню, сняли крышку с огромного котла с супом (его всегда варили на два дня, так что половина супа была еще в котле) и окунули туда – прямо в месиво ракушек, вонючих потрохов и жирного склизкого мяса. Дыхание у меня восстановилось не сразу (не столько от потрохов, набившихся в рот и в нос, сколько от возмущения), пришлось долго отплевываться и вертеть головой, сидя на полу.

Те, кто пришел в столовую, стали в кружок и смотрели на меня: выйдешь на сцену, тварь, мы тебя утопим в перловой каше, сказали мне, только оттуда ты уже не вылезешь. Не знаю, кто из них получил мою роль (представления мне увидеть не пришлось), знаю только, что никто из семерых не был взят небожителями на небеса.

Я ведь не сомневаюсь, что все семеро умерли.

Маркус. Среда

Почему он тогда не начал ее искать?

Деревенские дети, с которыми он столкнулся на аллее, сказали ему, что девушка с рюкзаком пошла вниз, в сторону моря, в направлении Траяно. Почему он не бродил по деревне, расспрашивая прохожих, не прочесывал окрестные пляжи, не отправился в полицию, наконец? Ладно, полицейские взяли бы его за горло с этими туманными объяснениями и чужим паспортом в кармане – если бы не сунули в камеру, то вышвырнули бы из страны как нелегального эмигранта. Но ведь можно было взяться за поиски самому, поехать, скажем, в Кастеллабату – они собирались отправиться туда на следующий день. Почему он сидел на мокром пляже и читал свою потрепанную Дикинсон, закутавшись в нейлоновую подстилку, вынутую из палатки?

Потому что его душила ярость – вот почему. Первую ночь он действительно провел в ожидании, вздрагивая от каждого хруста, похожего на шаги по прибрежной гальке, прислушиваясь к тяжелому плеску воды и чаячьим крикам. А утром, разбирая оставшиеся от костра угли, чтобы сварить себе кофе, он вдруг понял все и сел на землю. Она оставила ему знак, только это была не горстка пепла, а пепелище. Уж она постаралась. Знак был бессмысленным, опасным и наглым, будто пустая бутылка, выброшенная на скоростном шоссе из окна автомобиля.

Там витражные стекла, люнетты и маленький створчатый алтарь, говорила Паола по дороге на холм, дергая Маркуса за рукав, эта часовня не всегда была домашней, ее построили на холме, когда еще самого Траяно не было! Так восхищаться невзрачной постройкой в буковой роще, а потом уйти и оставить ее за собой разоренную и сожженную, будто церковь во время Смуты? Жестокий и веселый жест, так могли поступить обкурившиеся злобные подростки, но Паола? На кой черт?

Вернувшись в Англию, он взялся писать небольшую повесть, в которой этот вопрос не получил бы ответа, но, по крайней мере, прозвучал бы вслух. Когда, спустя много лет, издатель потребовал серьезной переделки, Маркус достал повесть из архива и уехал в Траяно на пару недель, чтобы написать ее заново. Он понял, что останется надолго, может быть, на год, когда сидел в беседке на поляне, где пепел давно уже стал почвой для олеандров, и прихлебывал из фляги на пару с сестрой-хозяйкой в чепце.

Чем была бы его книга, не выслушай он детскую историю Петры, рассказанную в прачечной? Ропотом, воплем, литанией, элегией, челобитной? И чем она стала теперь? Великое Делание закончилось пшиком и кусочком свинца на дне реторты.

Оставляя Паолу в часовне и отправляясь за вином, он потрепал ее по волосам, и этот жест остался в его памяти как чудовищная трата возможности, ведь он мог обнять ее еще раз, провести рукой по ее груди, подышать ей в ухо или поцеловать в нос. На кончике носа у нее была маленькая родинка, нестерпимо думать, что она тоже сгорела.

Его приятель по колледжу, служивший сторожем в историческом музее, говорил, что пустые манекены притягивают демонов. Они переходят из тела в тело, как музейный грабитель в зале с рыцарскими доспехами. Роман, который он написал за три четверти года, проведенные в «Бриатико», был похож на разговор со своим собственным демоном, поселившимся в манекене. Он мог бы назвать этот текст письмом, обращенным в никуда, но никуда, как известно, всегда отвечает, а ему не ответили.

Сероглазая Паола обратилась в пепел и больше не хотела с ним говорить.

* * *

В Вильнюсе теперь тоже тихо, думал Маркус, разглядывая тусклую зелень, едва шевелящуюся под ветром, там стоит та особая апрельская тишина, по которой я скучаю: пустая, оглушительная, с глухо пощелкивающими звуками города и железной дороги. Возвращаться из Аннунциаты он решил долгой дорогой, через вершину холма, чтобы не идти по шоссе, где крутились пыльные вихри. Сумерки уже спустились в деревне, когда он начал подниматься на холм, но чем выше он забирался, тем светлее становилось от близости неба.

Прошло два дня с тех пор, как, стоя на корме клошаровой лодки, пьяный и веселый, он посмотрел наверх, на холм, и увидел, что среди кипарисов, стоявших там темной зазубренной стеной, мерцает золотистый огонек. Дрожит и едва заметно движется, как будто кто-то бродит по парку со свечой. Или – как свеча, которая плывет сама по себе.

– Ну, что я тебе говорил, – тихо сказал клошар за его плечом, – она продвигается к дому.

– Вижу. – Маркус достал из кармана трубку и протянул ему вместе с пачкой табаку.

– Сейчас поднимется наверх и пойдет в свою спальню. Всегда так делает.

– Откуда ты знаешь, что это женщина? – Маркус вглядывался в теплую лиловую темноту.

Высокие стекла оранжереи поблескивали в лунном свете, казалось, она висит в воздухе, будто прозрачный дирижабль, наполненный пожухшей листвой.

– Мертвая женщина, – поправил его клошар. – Видишь ли, это призрак Стефании, моей старой подруги. Она всегда говорила, что лучше ее спальни на свете места не найдется. Вот и приходит поваляться на своей кровати.

– Твоей старой подруги? – Маркус покосился на старика, невозмутимо набивавшего трубку. – А она об этом знала? Говорят, хозяйка поместья не слишком жаловала деревенских. Годами не спускалась с холма и ни с кем, кроме падре, не разговаривала.

– Люди всякое говорят. – Старик зажал трубку зубами и прикрыл спичку рукой от ветра.

Маркус с трудом разбирал его слова, к тому же ветер подул сильнее, кипарисы на холме заволновались, а желтый огонек, за которым он невольно следил глазами, мигнул и пропал, как будто в воду канул.

Лодка стояла высоко на стапелях, корма немного задралась, и сидеть на ней было неудобно, да и тесно, но Маркус не уходил. Выкурив со стариком еще одну трубку на двоих, он дождался появления свечи в окнах верхнего этажа, где она промчалась по комнатам так быстро, как будто ее тащило дьявольским сквозняком. Потом свеча – или что бы это ни было – остановилась в угловой комнате с эркером, вспыхнула ярче, еще ярче, разрослась до размеров нимба и погасла.

В тот вечер они разошлись поздно, договорившись заняться покраской в конце недели. Маркус засмеялся, вспомнив, какое довольное лицо было у старика, когда они прощались под единственным фонарем, возле здания портовой охраны:

– Не забудь, не просто красная, а красная сангрия!

Он улыбался, двигал бровями, потирал руки и пританцовывал, перебирая ногами в разбитых сандалиях. Похоже, ему и впрямь нужна была эта краска.

Дойдя до вершины холма, Маркус присел на камень, достал фляжку с водой и отвинтил пробку. Пятнадцать лет назад они стояли здесь с Паолой, бросив рюкзаки на траву, и смотрели вниз, а потом направились на пляж, густо измазанный зеленым илом по кромке моря. В то лето, когда они приехали на побережье в первый раз, буковая роща была еще молодой, и с этого места «Бриатико» был виден почти целиком, вместе с парадной лестницей из местного мрамора – белого, в голубую крапинку.

Весь вечер Паола говорила о том, что завтра они первым делом отправятся на холм. Лучшее, что можно придумать для последнего дня, – это увидеть часовню поближе и сделать пару набросков, сказала она, а потом уж в Кастеллабату и домой! У него было другое мнение, но он выслушал ее, а потом, под шум дождевой воды, стучавшей по крыше палатки, сказал все, что хотел, прижавшись ртом к ее затылку. Потом они занялись любовью, и он удивился тому, как быстро вошло в силу его признание: стоило произнести слово – и калиф превратился в аиста. Паола казалась ему непривычно горячей, ее обычная настороженность куда-то пропала, а тело звенело, как хорошо натянутый парус под ветром.

Утром он показал ей старую веревочную лестницу, упрятанную в зарослях лещинника, и Паола сразу забралась наверх, быстро перебирая сильными смуглыми ногами в теннисных тапках. Маркус смотрел на нее снизу, прикрыв глаза ладонью: синее с белым платье Паолы развевалось как дайверский альфа-флаг, а значит, посторонние суда должны были обходить это место стороной и снизить ход.

– Отсюда видно даже лодки в порту! – Она помахала ему рукой, призывая подняться. – И рыбный рынок! Только там теперь ни души, и какой-то старик поливает прилавки из шланга. Будто цветы.

Потом он варил кофе и возился с примусом, а в полдень они бросили вещи в палатке и поднялись на холм, огибая мелкие виноградники: прямой дороги наверх не было, только пучок мелких разбегающихся тропинок, издали похожий на прожилки руды в граните. К поместью ведет хорошая дорога, сказал им пастух, сидевший в траве возле овчарни, только подниматься нужно не от моря, а с южного склона. Ищите кусок розовой гранитной скалы с деревом, там можно перебраться через стену и спрыгнуть в парк. У нас тут все так делают!

* * *

Маркус сделал несколько шагов в сторону обрыва, теперь он стоял на том самом месте, где они встретили пастуха, только виноградников здесь уже не было. За высоким ребром скалы виднелся пляж – почти недостижимый, засыпанный галькой, сиявшей на солнце, будто горсть перламутра. Маркус подумал, что хорошо бы спуститься туда и посидеть в гранитной пещере, похожей на розовую собачью пасть. Однажды они с Паолой провели там целый день, лениво отползая от догонявшего их прилива, пока не оказались в глубине пещеры, у самого корня черного собачьего языка. Они были пьяны, и ледяные быстрые реки морской воды, понемногу заполнявшие пещеру, их только смешили.

Бяша-бяша, повторял Маркус, подражая шепелявому пастуху, бяша-бяша, скучное растение! В тот день пастух угостил их вином из кожаного мешка и пожаловался на калиновые кусты, заполонившие южный склон: корни-то крепкие как кулак, сказал он, где калина пошла в рост, там уже ничему не пробиться. Скучное растение, сказал он, и само еды не дает, и другим поперек дороги лезет, зачем только Бог такое создал?

Маркус решил, что попробует все-таки спуститься на пляж. Плоская крыша рыбного рынка поблескивала в просветах, а у входа в гавань стояли два промысловых судна. Вчера он был в порту и видел их вблизи – там он тоже сидел на куске гранита, эти красноватые валуны здесь повсюду, будто обломки гелиосовой колесницы. У северной стены рынка стояли поддоны для рыбы, косо сложенные, будто костяшки домино, а с юга его окружали сушильные стойки, на которых подвешивали рыбу, накидывая сверху мелкую сеть, чтобы чайки не разворовали улов.

Глядя на сеть, Маркус вспомнил, что так же делают норвежцы в Тромсё – ему приходилось бывать там и даже жить в бревенчатом домике хозяина шхуны. Это было в две тысячи третьем, он учился на последнем курсе и приехал в Тромсё перед защитой диплома. Именно там, сидя на берегу с бутылкой подаренного хозяином самогона, он вдруг понял, что прошло четыре года после исчезновения Паолы.

Прошло – и что толку? Паола по-прежнему была везде – вернее, возникала там, где он оказывался один, в темноте или при свете дня. Он все так же слышал ее голос: раз ты выходишь отсюда, сторож тебе и слова не скажет, – а в ноздри ему набивался горячий, жирный запах пепелища.

Неужели так будет всегда, думал он, вытряхивая на язык последние капли норвежской отравы, звуки, запахи, очертания предметов будут впиваться мне в голову горячими иглами только потому, что напоминают старую, запекшуюся обиду? Связи между словами будут такими же сильными, как связи между вещами, а сами вещи будут такими никудышными, что тронешь – и разворачиваются медленно, мягко расцепляя крючочки смыслов, постепенно обугливаясь, и, наконец, рассыпаются совершенно. Ведь только я один знаю, что здесь никого нет, они водят меня за нос, они всего лишь пятнышки на закопченном стекле, а кварцевая луна навсегда прибита к небесам, и нет обнадеживающего ответа, и нет убедительного опровержения.

* * *

Даже в ноттингемских пабах выпивку не подают так рано, как в траянских тратториях. Встретить клошара на площади стало для Маркуса целью, ради которой он заставлял себя просыпаться пораньше и выбираться из-под перины, которую хозяйка мотеля набила невесть чем: перина кололась мелким пером, пахла дегтем и весила, как полное дождя облако. Вернусь домой и буду начинать день со стакана красного, думал он, умываясь холодной водой (электричество снова пропало, и снизу слышались хозяйкины проклятия), разве то, как клошар говорит и выглядит, не доказывает, что он поступает правильно? Стакан красного и утреннее солнце на площади – вот что мне сейчас нужно, а потом непременно займусь делом.

Удивительно, но, когда он явился в «Колонну», там никого не было, ветер дул с моря, и на террасе было холодно, так что он зашел внутрь и заказал вино. Не успел подавальщик поставить на стол графин, как двери кафе захлопали, и нарядные посетители повалили валом: в церкви закончилась пасхальная служба. Маркус оглядывался в поисках клошара, но его не было видно. Ветер усилился, и полотняный навес над террасой надулся словно парус. Было слышно, как дождь стучит по крыше, пока еще слабый, но судя по тому, как потемнело за окнами, зарядивший надолго. Хозяин кафе появился в мокром пиджаке, занял свое место за стойкой и принялся рассказывать своим camerieri, что падре Эулалио был сегодня на высоте.

– Утром Иисус пришел из Вифании и учил народ. Старейшины искушали его вопросами и хотели арестовать его, но боялись сделать это открыто из-за народа!

Какая-то толстуха в красной шали, сидевшая в углу, вдруг принялась стучать стаканом по столу, а потом затянула молитву, заставив всех обернуться:

O Signore, fa di me uno strumento della tua Pace:

Dove и odio, fa ch’io porti l’Amore.

– Как не было у тебя в юности голоса, Агостина, так и нет его, – произнес кто-то от дверей, и Маркус встрепенулся.

Дверь хлопнула от сквозняка, оранжевый брезент вспыхнул на фоне темного стекла, залитого дождем. Женщина поднялась, вгляделась в говорящего и хрипло закричала:

– Кто бы говорил, Пеникелла, все знают, что ты глух на оба уха, а видишь только одним глазом, да и тот давно смотрит на переносицу! Иди лучше привяжи покрепче свою посудину, а то ее ветром унесет в море, и тебе будет негде спать.

– Скоро я сам выйду в море, – сказал клошар, подходя к стойке и поворачиваясь к залу лицом. – Хотел сегодня покрасить лодку, взялся с самого утра, да погода подвела.

Публика заговорила, засмеялась, и Маркус удивился сам себе: ему захотелось встать и громко сказать, что клошар говорит правду, что он сам помогал ему распаковывать новый мотор. Хозяин похлопал клошара по плечу и протянул ему стакан, показывая рукой в тот угол, где сидел Маркус, клошар кивнул, снял свой непромокаемый плащ, повесил на гвоздь и направился к столику.

– Скорее снег пойдет на пасхальной неделе, чем эта лодка сдвинется с места! – крикнула толстуха, пробираясь к выходу. – Скорее всю деревню засыплет апрельским снегом, чем ты отплывешь хоть на милю от берега. Господь наш отказался пить то, что ему наливали, он молился за своих мучителей, и наступила тьма!

– Совсем сдурела, – пробормотал старик, усаживаясь возле Маркуса, его свитер был заляпан краской, а на руках виднелись свежие царапины. – С тех пор как кузнец помер, она свои умения растеряла и заработать ничем не может. Что до снега, то его в Траяно в последний раз еще при лангобардах видели.

– Как поживает «Манго Фанго»? – Маркус хотел налить клошару вина, но тот отказался, вытянув руку ладонью вперед.

– Сегодня я пить не хочу. Надеюсь, что после дождя успею еще повозиться с катером. Время идет, а я все никак не закончу. Хорошо, хоть название придумал новое.

– И куда вы так торопитесь? Будь я здешним жителем, никуда бы не рвался, лежал бы на палубе и смотрел в небо. А зимой устраивался бы сторожем на чью-нибудь виллу, да хотя бы в тот же «Бриатико».

– Что ты мелешь, парень? – сердито спросил старик. – Я ведь говорил тебе, что «Бриатико» мой враг. Если бы я мог его поджечь, то сделал бы это, но весь холм не сгорит, даже если поджечь его с четырех концов. Все, что тут можно сделать, это дать дому развалиться самому, а всему остальному – намертво зарасти лопухами.

– Ну, этого долго придется ждать, – примирительно засмеялся Маркус. – Строение крепкое, раствор небось на яичном желтке замешивали. Или на крови теленка.

– Без крови там точно не обошлось. – Старик посмотрел ему в лицо прозрачными трезвыми глазами. – Но ты об этом не думай, завтра бери в полиции свою машину с правами и уезжай. Джузеппино отпустит тебя за сорок монет. Ты здесь чужой, и тебе не надо в это лезть, парень. Я давно собирался тебе сказать.

– Слушайте, я не хотел вас обидеть, – огорчился Маркус. – Может, я показался вам излишне любопытным, но мне важно понять некоторые вещи, чтобы написать, как было на самом деле. Это ведь для книги…

– На самом деле нет никакого самого дела, – перебил его старик. – Ты должен понять, что «Бриатико» – это зло. Люди здесь либо умирают, либо портятся. Стоило хорошему парню стать его владельцем, как он превратился в brutto ceffo, а потом и вовсе умер. Женщину, которую я любил, здесь погубили, а моего друга прикончили в эвкалиптовой роще, на границе поместья.

– Да, вы мне говорили. Но я не думал, что это связано с «Бриатико». Подобная история могла случиться где угодно.

– Где угодно, говоришь? – Старик выпрямился на стуле и хмуро уставился на собеседника. – Ладно, я расскажу тебе историю, которая могла случиться только здесь.

Знаешь ли ты, что в Италии не отпевают тех, кто покончил с собой? Их хоронят за оградой кладбища, а там сплошной песок, это я как смотритель тебе говорю.

– Жестокая у вас работа.

– Зато не каждый день, – усмехнулся клошар и некоторое время сидел молча, опустив голову. Потом протянул руку, взял Маркусов стакан и допил то, что оставалось. – Одного такого я привез однажды на окраину кладбища, чтобы похоронить на пустыре, подальше от примерных мертвецов. В тот день я не ожидал похорон и был немного не в форме, понимаешь? Сержант, который привез покойника, сказал, что велено сделать все быстро, гроб привезут к полудню, а мэрия потом позаботится о гранитной плите и прочем. В деревне, сказал он, вырубилось электричество, в морге сломался холодильник, и держать самоубийцу негде. Это был неожиданный мертвец, мне пришлось все бросить и бежать к воротам cemeterio, куда его привезли завернутым в белый мешок, так что я был довольно зол и толком не успел протрезветь.

Я вез его на своей тележке по гравийной дороге безо всякой учтивости, думая о том, что гробовщик и могильщики явятся не скоро и мне придется сидеть там на жаре одному и заполнять табличку, а бирку с именем служитель морга засунул неизвестно куда, ее еще найти надо. На самой окраине под колесо попался камень, тележку тряхнуло, и покойник свалился прямо на чужую могилу, я взбесился, наклонился над ним и стал пинать этот белый кокон, валявшийся в рыжей кладбищенской пыли.

Figlio di puttana, кричал я, зачем ты свалился, pezzo di merda, как мне теперь затащить тебя обратно? Хорошо, что подошли могильщики, они-то как раз были довольны срочной работой, так что дело пошло проворней. А потом я отыскал бирку и принялся надписывать табличку: так положено, пока там сделают памятник или еще что, безымянных могил не бывает. Увидев имя покойника, я очень расстроился, ведь я знал его мать. А прочитав даты его рождения и смерти, я сел на землю и заплакал.

– Кто же это был?

– Могильщики подумали, что я пьян, бросили работу и стали надо мной подшучивать. Потом приехал столяр с гробом, и мы довольно быстро закончили, забросав могилу дерном. А потом я вернулся на катер, хотел умыться и увидел в зеркале, что у меня выпали все волосы до единого. Кто бы это ни был, с тех пор, как я похоронил его, у меня осталось только два вида времени: прошлое и позапрошлое. И совсем не осталось волос.

Садовник

Одолжив у портье брезентовую куртку, я взял наушники, вышел за ворота, спустился к морю и провел там около часа, медленно идя вдоль берега, глядя, как донная мгла, поднявшаяся во время грозы, затягивает берег зелеными скользкими нитями и какой-то черной кожурой. Брамс, однако, не помогал. Мои нервы жили своей собственной, какой-то насекомой жизнью, пробиваясь сквозь кожу, будто усики богомола, мою голову распирало гудящее шмелиное электричество концерта № 2.

Утром я столкнулся лицом к лицу с библиотекаршей, хотя был уверен, что в клубе никого нет. Она материализовалась у меня перед носом и так мрачно сказала доброе утро, что утро сразу испортилось. А я-то надеялся выпить кофе и полистать свой любимый альбом с алтарями, такой огромный, что тащить его в комнату нет никакой возможности.

С тех пор как я поговорил с Петрой в темной прачечной, мне снятся странные сны. То мне снится Тирренское море, покрытое толстой голубоватой коркой льда, то сицилийские демоны-близнецы, то чертово колесо в вильнюсском парке аттракционов, скользкая деревяшка, на которой напрасно взываешь о помощи, проносясь мимо карусельного служки. Но чаще всего мне снится железный ключ.

Брат сказал Петре, что положил ключ от часовни под камень и что там его никто не найдет. На мой вопрос, знает ли она, где этот камень, Петра пожала плечами: у нас в саду столько камней, что искать там можно до Судного дня. В деревне у всех во дворах полно камней, их телегами возили из каменоломни, когда ее закрыли, крестьянин не может пройти мимо куска хорошего гранита, особенно бесплатного.

Что ж, подумал я тогда, выходит, мне ключа не найти. Будь у меня этот ключ, я похоронил бы Паолу там, где она хотела быть похоронена. В морской воде. Она сама так сказала, когда мы лежали ночью на берегу, обнявшись, чувствуя, как медленно остывает нагревшийся за день песок. Не хочу, чтобы меня сожгли, сказала она, пепел бесполезен, другое дело накормить собой стаю голодных плотвичек.

Моего друга Фиддла сожгли, а я даже не знаю, куда подевали его урну. Мою мать тоже сожгли, хотя у нашей семьи есть просторное место на Бернардинском кладбище, там еще двое поместятся. Я должен найти ключ, бросить его в море и перестать писать эту книгу. Пока я пишу ее, мои ноздри заполняет сухой запах сожженного дерева и холодный дым, и если роман – это леса, построенные вокруг одной мысли, то у меня они строятся вокруг одной ночи. Женщина, с которой я провел эту ночь, была беспощадным фантомом, мавкой, бросившей меня ради плавания в свободных водах, я не мог успокоиться и несколько лет выводил буквы своей яростью, своим недоумением, своим унижением, черт побери. После разговора с Петрой все изменилось. Теперь я знаю, что женщина, с которой я провел эту ночь, была босоногой художницей с косичками, вполне вероятно, мечтавшей о свадьбе, рисовых зернах и конфетти, в ней не было ни темного хладнокровия, ни отстраненности, которые девять лет сводили меня с ума. Она и не думала оставлять мне пепельный знак о том, что все кончено. Она сама стала этим знаком по вине двух жадных деревенских детей.

Тогда о ком же я пишу?

Со стороны холмов пришел ветер, тучи рассеялись, и я подумал, что Петра врет. Она была с ним на поляне, когда они запирали мою девушку в часовне, и она была с ним там, где они спрятали ключ. Она знает, где этот камень. Просто не хочет говорить, на ее месте я бы тоже не сказал. Ведь это их с братом тайник. Вдруг им понадобится спрятать что-нибудь еще. Так жители Сан-Дженнаро, в котором стояла высокая колокольня с часами, сняли циферблат с восточного фасада, чтобы в соседнем городе не могли увидеть который час. Чтобы не смели пользоваться их временем, которое им самим пригодится.

Надо пойти туда, в этот дом, и хорошенько осмотреться, представив себя пятнадцатилетним пацаном: куда бы я спрятал все самое секретное? Или еще проще: найти этого брата, разбить ему морду и вытряхнуть из него ключ, как кольцо из рыбы-белужины. Если я еще раз прикоснусь к его сестре, то умру от отвращения, как Петроний. Но брат другое дело. Брата я запросто могу потрогать.

FLAUTISTA_LIBICO

Раньше человек, преступивший закон, становился как будто бы невидимым, зазорным, тем, на что стыдно поднять глаза. Взять хоть древнейшие племена: преступника просто переставали замечать, он становился прозрачным, то есть другим. А теперь, я думаю, все перевернулось с ног на голову. Став убийцей, ты выпрыгиваешь из толпы, будто пятитонный скат-манта из воды. Ты становишься другим, но ты жив – софиты высвечивают тебя в партере, будто подставного клоуна, люди поворачивают к тебе головы, шуршат фольгой и обсуждают твои обстоятельства.

По версии полиции, капитан по прозвищу Ли Сопра покончил с собой, прыгнув в воду со скалы в каменоломне. Сначала они решили, что это несчастный случай, но потом выяснилось, что нет. Он тоже был убийцей, взлетающим скатом, он взлетел, но с грохотом плюхнулся обратно, бедолага, а все почему? Потому что ему не хватало безразличия. Если судьба видит, что ты чего-то очень хочешь, то всегда отвечает уклончиво. Чтобы стать по-настоящему безразличным, надо понять, что тебе нигде ничего не принадлежит и принадлежать не может.

Это и к именам относится, между прочим. Однажды мне пришла в голову фамилия, которую можно было использовать в «Бриатико», если я когда-нибудь туда доберусь. Фамилия принадлежала учительнице пения в интернате капуцинов. У нее была большая крепкая грудь под серым платьем, замшевые сандалии на больших крепких ногах и серая замшевая сумка с золотой кисточкой. Две недели эта кисточка, отрезанная швейцарским ножом, лежала у меня под матрасом, а потом исчезла (как исчезало все, приносящее радость, стоило кому-то об этом разнюхать).

Знаешь, бывают такие фонтанчики, сказала мне учительница пения, которые никогда не закрывают, – скажем, на железнодорожной станции. Об их источнике никто не задумывается, может, неподалеку есть карстовая подземная река или еще что. Вот с музыкой похожая штука: все ее пьют, и никто не задумывается. Потому что ее так много, что хватит на всех и навсегда.

Забавно было ехать в сторону Салерно (с отличной дорожной сумкой, купленной у цыган), пересаживаться с одного автобуса на другой и понятия не иметь, что я стану делать, когда приеду. Моей уверенности, что все будет по-моему, тоже хватает на всех и навсегда, будто той железнодорожной воды в фонтанчике.

Новый сотрудник «Бриатико» получил комнату и свернутый рулоном матрас, оставалось дождаться подходящего вечера. В первую же субботу, когда половина персонала разъехалась по домам, а дежурные врачи уселись за карты, сотрудник прошел прямиком в комнату Стефании, намереваясь простучать стены деревянным молоточком, взятым в кабинете остеопата. Сотрудник открыл знакомые двери отмычкой и с удивлением обнаружил, что комнаты Стефании больше не существует. Вместо нее устроили кабинет хозяина: стена между спальней и ванной исчезла, вместо нее появилась витражная ширма с двумя красными лисами в зеленой траве. Постояв там некоторое время, сотрудник сделал вывод (который впоследствии подтвердился) и вышел, бормоча проклятия.

В газете писали, что здание больше года перестраивали на новый манер: так, чтобы старикам было удобно там шуршать. Ясное дело, когда стену бабкиной спальни снесли, сейф выпал на руки Аверичи, как муравьиная личинка. Из которой вылупились его смерть и позор.

Ведь не найди он бабкиного тайника и не начни швырять деньгами, сердце конюха не лопнуло бы от зависти, выплеснув чернильную ярость. А не будь письма, мне бы и в голову не пришло тащиться в «Бриатико». Но теперь я здесь, я уже давно здесь.

Петра

В тот день, когда Ли Сопра утонул, на гостиничном пляже ни души не было, а на бесплатном, за обломком скалы, маячил Дуче в своих обвислых трусах, махал руками и бормотал что-то угрожающее. Дуче, это я его так прозвала. На самом деле, это просто худыш без имени, коротконогий и страшно волосатый, вечно он стоит на камне и принимает разные позы, особенно любит руку вытянуть и гордо осматриваться.

С тех пор, как на берегу разбили школьный палаточный лагерь, Дуче стал появляться чаще, дети угощают его печеньем, будто пса. Печенье бросают прямо с уступа, на котором стоит кухонная палатка, мама говорила, что там есть казан для риса и плита, которая топится углем. От школьников много шума и грязи, я слышала, как постояльцы жаловались на музыку, которую в ясные ночи слышно даже в отеле. Маленький белый пляж, на который дети спускаются, прыгая по камням, будто веслоногие лягушки, уже завален обертками от мороженого и апельсиновой кожурой. Ладно, зато нашим деревенским теткам есть где подработать.

У волнолома я встретила китаянку, и дальше мы пошли вместе, через парк. Она сказала, что за апрель получила пару записок от хозяйки, где та утверждает, что дважды застала массажный салон пустым, а у дверей обнаружила недовольных пациентов. Эти записки обычно немногословны, потому что дело не в тексте, а в самом факте получения, вроде черной метки у пиратов. Только у нас они голубые.

– Иногда я не высыпаюсь, – сказала китаянка мрачно, – вот и приходится днем наскоро прилечь где ни попадя. Угораздило же вдову заявиться в это самое время!

Когда мы подходили к отелю, то наткнулись на двух позитанцев, что промышляют на паркинге: открывают машины пляжников, кошельки потрошат и подкидывают потом в железную урну – кошельков в ней бывает не меньше, чем трески в рыбацкой корзине. Позитанцы протрусили мимо нас с озабоченным видом, один из них произнес иото annegato! утопленник! – и тут меня кольнуло тревожное предчувствие, я даже остановилась. Левую ягодицу будто крапивой хлестнули.

Мы с китаянкой только подходили к аллее, как уже ясно стало, что случилась какая-то дрянь. На паркинге толпился народ, по газону ходили полицейские в форме, на лужайке перед главным входом стояли санитарные носилки, а на носилках лежал мертвец, это я сразу поняла. Мертвецы лежат не так, как живые, они похожи на фигурки воинов, которые до сих пор находят в траянских склепах. Когда мы подошли поближе, меня заметил фельдшер Нёки и заорал, не стесняясь полицейских:

– Смотри-ка, детка, на нем куртка, как у нашего капитана, красная ветровка с медведем, да что куртка, это же сам Ли Сопра и есть!

– Не может этого быть.

– Да говорю тебе, это он, Петра. – Он вытянул шею и сморщился. – А задница у него крепкая, как у молодого, выглядит даже лучше, чем лицо. Кой черт понес его купаться в такую погоду?

Кроме куртки, на теле ничего не было, море стянуло с человека штаны и ботинки, а куртка была завязана шнурками у подбородка и удержалась. Мертвец лежал ничком, и ничто не напоминало в нем малорослого Ли Сопру, он казался неестественно белым и длинным, наверное, море долго его полоскало, вытянуло все краски и расплющило, будто крабовый панцирь. Комиссар, что стоял у машины с мигалкой, заметил меня и знаком велел подойти. Нёки пошел было следом, но передумал и повернул к себе в амбулаторию, а мне комиссар сказал сурово:

– Где вас носит, сестра, почему на рабочем месте не сидите? Полный отель народу, а поговорить не с кем. У постояльцев провалы в памяти, администратор в городе, а кастелянша заперлась у себя и рыдает.

– А разве старшая сестра не здесь? – Я оглянулась и сразу ее увидела.

Пулия сидела на скамейке в парке, ее красную вязаную кофту издалека видно: она ее поверх формы надевает, несмотря на запрет. У нас тут столько запретов, на всякий чих не наздравствуешься. Мне показалось, что Пулия плачет, но, подойдя поближе, я поняла, что она просто сидит, опустив голову. Я села рядом и стала гладить ее по спине.

– Кто из персонала отвечает за купание стариков? – Комиссар подошел к нам, сердитый и взъерошенный. Я подумала, что в первый раз вижу его в синей карабинерской форме.

– Ну я, например… – я продолжала гладить спину Пулии, – и что с того? Погибший купался один, нарушая правила, так что отель за него не отвечает. Он ходил в заброшенные туфовые каменоломни, там даже гулять опасно, не то что нырять. Вы ведь его в лагуне выловили, верно?

– Его не мы выловили, а рыбаки. – Комиссар вынул одну руку из кармана и ткнул пальцем в сторону деревни. – Завтра рыбный рынок в Мете, вот они и вышли в море в ранних сумерках. Еще повезло, что тело заметил какой-то придурок, отиравшийся на диком пляже, принялся бегать и кричать, вот рыбаки и услышали. А то до сих пор болтался бы ваш капитан в приливе с голым задом.

– Ох, господи! – Пулия резко встала, отбросив мою руку. – Не могу я вас слушать. Хороший человек умер, а они зубы скалят.

Она пошла в сторону отеля, сначала медленно, по парковой тропинке, а потом напрямик, по газонам. А я спустилась в свою комнату, подняла матрас и достала оттуда бутылку коньяка, найденную два дня назад в процедурной. Когда я положила ее туда, сказав себе на черный день, я и подумать не могла, что черный день настанет ровно через сорок восемь часов. Потом я пошла в прачечную, села там на ступеньках и стала пить прямо из горлышка. Коньяк оказался довольно мерзким на вкус, зато крепким на удивление: не прошло и двух минут, как перед глазами у меня поплыло, и пришлось спуститься в подвал и прилечь.

* * *

О чем я думала, сидя на ступеньках прачечной с бутылкой украденного коньяка в руке, прислушиваясь к голосам, доносящимся из парка? Кто убил Ли Сопру, о чем же еще. Когда я встала на ноги, намереваясь спуститься в подвал, полицейская машина включила сирену, чтобы разогнать зевак с дороги, и уехала. Вслед за ней подалась машина из больницы: капитана повезли в морг. Может быть, его положат на тот же самый железный стол, на котором лежал Бри. Моего брата вспороли, как рыбину, как касатку на палубе китобоя, выпустили из него потроха и швырнули в трюм, в заморозку, в небытие. Теперь то же самое сделают с его убийцей, жаль, что он успел прожить в три раза больше. Гори в аду, Ли Сопра.

Прошло сорок девять дней с тех пор, как я начала искать убийцу брата, и меньше суток с тех пор, как я предъявила ему обвинение. Теперь его нет. Почему же я не чувствую, что мой брат отомщен? Потому что это сделала не я? Потому что я могла ошибаться, и тогда тот, кто покончил с капитаном, может быть убийцей, которого я ищу?

Этот «Ришар» оказался крепче анисовки, которой я отравилась на втором курсе в Кассино. Меня качало так, будто прачечная была не в подвале, а в трюме парохода, и он только что попал в серьезную переделку. Я чувствовала, что по лицу бежит горячий пот, а спина почему-то мерзнет, трещины на потолке слились в одну большую черную змею, она шипела и показывала длинное извилистое жало, издали похожее на хлебный нож. Я вцепилась руками в края тюка и представила себе, что лежу в лодке и меня медленно несет к берегу. Вода подо мной была быстрой и черной, совсем не похожей на воду в нашей лагуне.

Потом я увидела брата входящим в подвал. На нем были белая льняная рубашка, шорты и шлепанцы на босу ногу. Я хотела спросить его, зачем он оделся в точности как Садовник, но зубы у меня смерзлись в ледяной ком, а язык метался за ними, не в силах растопить этот лед. В волосах у брата сверкала соль, похожая на голубоватый искусственный снег. В декабре его раскладывают в витринах траянских лавок, чтобы напомнить о том, что где-то бывает зима.

Брат спустился по ступенькам и пошел в сторону машины, в которой сушили белье. Машина была огромной, занимала всю стену, и люк у нее располагался не спереди, как у остальных, а сверху. Чтобы засунуть в нее мокрые простыни, мне всегда приходилось вставать на стул, к тому же люк был довольно тяжелым и норовил отскочить и ударить по пальцам. Брат встал на стул, открыл люк и спрыгнул в машину. Она включилась сама собой, загудела и принялась вращать брата в сушильном барабане. Я видела его лицо в стеклянном окошке, лицо появлялось там каждые несколько секунд, такое же безмятежное, каким было в тот день, когда я увидела его в последний раз.

Я помню первое марта так ясно, как помнят день собственной свадьбы. Начиная с той минуты, когда я сошла с автобуса и направилась к дому по виа Ненци. Помню, что мне не попалось по дороге ни одного человека, и я подумала, не женится ли кто-то, хотя церковные двери были заперты. У самого дома я столкнулась с незнакомой женщиной, стоявшей у калитки с платком, прижатым к носу, она смотрела на наш сад, вытянув шею, как будто там не росли такие же розовые кусты, как и во всей деревне. Я окликнула ее, но она прижала платок покрепче, повернулась и пошла прочь.

– Петра, – услышала я за спиной. – Беги скорее на рыбный рынок. Он там.

– Кто? – Я смотрела на поджатый рот синьоры Джири, стоявшей на нашем крыльце в черной кружевной накидке. Пока я на него смотрела, тревога подошла к моему горлу и стала там распухать.

Наконец соседка заговорила:

– Твой брат, кто же еще. Быстро ты добралась. Тебе комиссар дозвонился?

– Комиссар?

– Ну да, его сержант приходил ко мне за твоим номером телефона, ворвался спозаранку. Перепугал моих гусей своей мигалкой, как будто пешком два шага не мог пройти.

– Ради бога, синьора Джири. Что случилось?

– Твоего брата нашли мертвым в целой груде соли. В корыте для крупной рыбы. Беги на рыбный рынок, я за матерью присмотрю. – Она повернулась и исчезла в доме.

Надо было бежать, а я стояла, чувствуя, как леденеет позвоночник и ноги становятся слабыми. Мама, наверное, еще не знает. Соседка не решится ей сказать. На слабых ногах, не поднимая глаз, я дошла до причалов, миновала портовые склады, прошла мимо катера Пеникеллы и свернула было к рынку, где виднелись полицейские машины, но тут ноги у меня подогнулись, и я села на парапет.

Камень был холодным от брызг, ветер дул со стороны Траяно, мое платье намокло, туфли соскользнули на землю, я подобрала ноги под себя и повернулась лицом к морю. На другой стороне лагуны, высоко на холме, белело восточное крыло «Бриатико», стекла зимнего сада сверкали на утреннем солнце. Пеникелла стоял на носу своего катера, качал головой и делал мне знаки, но у меня не было сил разговаривать. Когда старик умрет, он оставит катер мне, говорил брат, у него все равно никого больше нет. Тогда я продолжу то, что мы не успели: починю генератор, отшлифую пол, покрашу камбуз.

Нужно было вставать и идти туда, где желтели полицейские ленты. Одна машина уже отъехала, но вторая стояла на месте, оттуда слышался механический голос рации. У первого павильона толпился народ, было видно, как жестяные столы для разделки выносят на улицу. Торговать все равно придется. Смоют кровь, поливая из шланга, как делают с рыбьей кровью и чешуей каждый вечер, потом вынесут тело, наведут порядок и будут торговать.

Что она сказала? В соли. В корыте с солью на рыбном рынке. На какое-то мгновение я показалась себе ужасно старой и больной, но это мгновение было тут же сметено неведомым прежде бешенством, меня как будто залило плотным, тяжелым, невыносимым жаром с ног до головы. Наказать того, кто это сделал. Вот что мне нужно. Но сначала следует увидеть Бри. И не показать им того, чего они ждут. Ни воплей, ни слез. И матери ничего не скажу. Похороню как полагается. Сама все сделаю.

Я слезла с парапета, взяла туфли в руки и пошла к брату.

* * *

Проснувшись от грохота лифта над головой, я села на мешке с бельем, задохнулась и снова легла. В подвале было темно, горели только лампочки стиральных машин: сначала мне показалось, что я лежу на траве и смотрю в звездное небо. Потом я различила светлую щель под дверью подвала и стеклянное окошко сушилки, а потом медленно проявились звуки: хлопанье дверей на кухне, которая была прямо надо мной, невнятные голоса, ровное гудение горячей воды в трубах.

В голове у меня звенело, словно стая шершней хотела вылететь наружу: этот Richard оказался изрядной отравой, а может, я просто не переношу крепкого. Первый раз в жизни я напилась в колледже, а второй вот теперь. Не такая уж яркая у меня жизнь.

Выбравшись из прачечной, я посмотрела на часы и пошла к повару, чтобы привести себя в порядок. В таком виде в сестринской лучше не показываться. Платье у меня измялось, волосы свалялись, зрачки расширились, а лицо горело, как будто мне надавали пощечин.

Добравшись до столовой, я получила чашку кофе, а потом и Пулия вышла из комнаты повара, поправляя волосы и улыбаясь мне со значением. Я промолчала, разумеется. В «Бриатико» не принято задавать вопросы, надо ждать, пока тебе расскажут. Наш повар не слишком молод, зато у него красные волосы, которые он подвязывает надо лбом поварской косынкой, будто банданой, и красные усы, они у него лежат над верхней губой, будто моток ржавой проволоки. Я люблю смотреть, как он работает, швыряет блинчики на раскаленный чугун или, мелко дрожа кистью, взбивает венчиком подливку. Это при том, что еду я вообще не люблю.

А вот Пулия любит поесть, этого у нее не отнять. Она взяла тарелку с брушеттами и сыром, оставшимися от ужина, и села к моему столу, поджав губы:

– Ну и вид у тебя, детка. Я понимаю, что ты переживаешь, у меня тоже был нервный срыв, но надо же и меру знать. Свалиться пьяной в два часа дня, в самый разгар работы! Мне пришлось самой принимать твоих пациентов в хамаме. А на дверях прачечной я повесила табличку ремонт, чтобы тебя никто там не обнаружил. Больше так не делай, а то уволят без рекомендаций, и делу конец.

– Прости. – Я взяла у нее с тарелки кусок сыра. – Спасибо, что прикрыла меня. Полиция что-то говорила о капитане? Они подозревают самоубийство?

– Откуда мне знать? – Пулия махнула рукой. – Ты думаешь, комиссар написал мне утренний рапорт? Они забрали тело, побродили с важным видом по отелю, велели управляющему приехать в участок и убрались восвояси.

– Они-то убрались, – повар вышел из своей комнаты, повязывая фартук, – зато теперь понаедут стряпчие, начнут разбираться с правами, а что с нами будет, известно только святому Андрею. И то сказать, в отеле настоящий бардак: хозяина пристрелили, капитан оказался синьором Диакопи и свалился с откоса. Уволят нас завтра всех к чертям собачьим.

– Капитан оказался кем? – Я взяла один перец из миски, и он обжег мне горло.

– Сыном старухи Стефании, а то кем же. – Повар посмотрел на меня с удивлением. – Ты что же, все на свете проспала? Комиссар так прямо об этом и сказал. Нашли, мол, документы погибшего синьора Диакопи, тех, кто его знал, просят остаться и поговорить с полицией. В особенности тех, кто может знать причину его поступка.

– Господи ты боже мой!

– Господь, без сомнения, знает причину его поступка, – усмехнулся повар. – Но капитан-то каков. Жил тут под прикрытием, будто секретный агент. Небось и про пальцы свои отмороженные наврал, но теперь уж все равно. В морге он весь целиком отмерзнет.

– Кто же его убил? – Я только теперь смогла поднять на него глаза.

– Да ты еще не проснулась, – сказала Пулия и встала, чтобы поставить на стол весь кофейник целиком. – Это же несчастный случай, ясно, будто на небе писано. Капитан вечно норовил удрать на море в непогоду, да еще в такое место поганое, в каменоломню. Видать, у богов терпение лопнуло!

Я смотрела, как шевелятся ее губы, но почти ничего не понимала.

Как, должно быть, больно царапают красные проволочные усы повара, думала я, от них же следы должны оставаться по всему телу. Какие страшные ссадины были на теле капитана, лежавшего на клумбе ничком. Ли Сопра не капитан. Капитан не капитан. Кто бы он ни был, он теперь там, наверху.

* * *

Коньячная отрава еще плескалась у меня в животе, и мысли путались, так что в полдень я пошла в хамам и залезла под душ. Головная боль утихла, зато появился озноб, впору снова в постель ложиться. Пришлось отпроситься у тосканца, положить за щеку таблетку и пойти пешком в деревню: ветер дул крепкий, северный, он должен был выдуть похмелье у меня из головы. Ночью шел дождь, и гранит, которым отделана парадная лестница, казался голубоватым. Если перегнуться через перила верхней площадки и посмотреть вниз, то виден изогнутый подковой мол, а чуть левее – звонница Святой Екатерины с висящим в ней колоколом. Мама говорит, что на нем выгравирована надпись: «Живых зову. Мертвых оплакиваю. Зарницу укрощаю».

Ладно, думала я, спустившись в гавань и купив себе вина в бумажном стакане, моя месть совершилась, пусть чужими руками – или по воле Провидения – почему же мне так тошно? Потому что в отеле есть еще один убийца, вот почему. Капитан не падал со скалы и уж тем более не бросался с нее вниз. Его столкнули – так же, как это хотела сделать я. Только у меня не хватило куража. А у кого-то хватило.

Похоже, Ли Сопра умел наживать себе врагов.

В тот день, по дороге на обрыв, я встретила только одного человека, Садовника, но он не может быть убийцей. К тому же он шел от каменоломни к отелю, а не наоборот. Что он там делал, я не знаю и знать не хочу. Он ведь не пришел ко мне спросить, что делала там я. Садовник шел по другой тропе, вдоль ручья, издали я не разглядела его лица, только светлый плащ, но его походку не спутаешь ни с какой другой.

Я села на гранитный парапет, отделяющий гавань от муниципального пляжа. Вино в стакане быстро стало теплым, и пришлось выпить его залпом. Потом я подумала, что поступаю в точности, как мой брат, когда у него голова раскалывалась с похмелья. Un diavolo caccia Valtro, говорил он за завтраком, наливая в чашку вино вместо кофе.

Лодок в гавани не было, все вышли в море, только ржавый катер Пеникеллы торчал возле самого волнореза. Сколько я себя помню, старик жил на катере, чуть ли не с войны стоявшем на стапелях, у самой воды. Катер был когда-то белым, но покрылся таким слоем ржавчины и грязи, что казалось, прирос к стапелям, но старику все было нипочем, он твердил, что скоро выйдет в море, заваривал кофе на примусе и ходил за даровой рыбой к знакомым торговцам. Брат помогал ему возиться со старым железом, они сидели на корме и катали в пальцах крепкие, топорщащиеся слова: перебрать дизель, отрегулировать гребные винты, законопатить щели.

Волнорез был усеян быстрыми серыми чайками, волны разбивались о его края и осыпались просвеченными солнцем брызгами, будто светлыми перьями. Причал построили еще до войны, когда Траяно был известным курортом, потом здесь все затихло, пароходная компания решила упразднить линию и пристань заросла водорослями. Теперь сюда приходили только за мидиями, разве что мальчишки иногда заявлялись и прыгали с обнажившейся железной балки, будто с трамплина.

До меня доносились грохот якорных цепей, падающих в воду, шум заглушаемых моторов и отрывистые команды: рыбаки возвращались в порт. Значит, скоро застучат ящики, застрекочут скутеры скупщиков, пойдет обычная работа – с палубы на берег шлеп да шлеп, вода поднимается вверх, принуждаемая помпой, бежит по жестяным желобам, обмывая лангустинов и креветок, а потом возвращается обратно в море.

Воскресные письма к падре Эулалио, апрель, 2008

Ты говоришь, что девочка действует в старом добром духе, и я думаю, что ты прав. Она расследует убийства затем, чтобы обелить имя брата, поэтому и лезет в дело Аверичи. Раньше это раздражало меня и заставляло гнать ее прочь, а теперь я начал понимать. Смешно говорить расследует, так как все, что она приносит, лишь рассуждения, не скрепленные доказательствами, однако кое-что из ее бормотания пригодилось мне на деле, это следует признать.

В феврале, признаюсь тебе, я немного дополнил показания свидетелей, иначе мне было не арестовать вдову, хотя в ее причастности я был совершенно уверен. Дописал, что в парке в ту ночь видели женщину, или скажем так – кого-то светловолосого в длинном платье. В отеле только одна блондинка, и наутро она уже сидела у меня в участке и отвечала на вопросы. Железное алиби, к сожалению. Такое же, как у смазливого тренера, который, как мне доносили, уже обслужил половину Аннунциаты.

Девчонка говорит, что Диакопи пошел на встречу с ее братом, чтобы убрать свидетеля, дескать, брат застал его на месте преступления. Глаза у нее круглые, честные, но на руках гусиная кожа – видно, что подвирает. Пора уже сказать ей, что я знаю, в чем там дело. Или еще помучить? Видишь ли, падре, с девчонкой не все так просто, в ней есть правильные штуки, нужные следователю, но редко встречающиеся, однако есть и прожилки всякой женской дряни, которые не дают ей развернуться. Вот я думаю: богоугодное ли будет дело, если я, скажем, займусь, ее воспитанием?

Мне понравилось, как она бегала по поляне, засекая время от одного капитанского выхода на сцену до другого, и как нагло обыскала комнаты своих подозреваемых, тоже понравилось. И ведь не зря старалась. Правда, злая, как январская бефана, но это можно обтесать, меня ведь обтесали.

Смешно, что в этом их спектакле Диакопи играл женщину, наверняка с детства мечтал напялить платье. Две роли у него были в этом сезоне: старая тетка и старый капитан, – и обе он сыграл неплохо, только под занавес напортачил.

Оказалось, что он хорош в искусстве раскрашивать себе физиономию. Я сам едва его узнал, встретив в гостиничном баре, а ведь я видел его еще мальчишкой, гордо восседавшим на пегой лошади, – мы с ним почти однолетки, между прочим. Так что, увидев седого землистого старика, сидящего с рюмкой граппы, я мог принять его за кого угодно, только не за костлявого мелкого задиру, которого я отлупил однажды на деревенских танцах. Году этак в семьдесят шестом.

Садовник

В тот день я даже не заметил, как добрался до Траяно. апрельский дождь был не слишком холодным, но меня била дрожь, и я шел очень быстро, почти бежал. Обычно дорога в деревню занимает не меньше часа, и я беру с собой пса, чтобы разговаривать с ним по дороге. В этот раз Зампа остался во флигеле, мне было не до него, но, не пройдя и километра, я увидел, что он трусит за мной по обочине шоссе с независимым видом.

Я не спросил у Петры, где теперь ее брат, но готов был встретиться с ним на его территории. Ему должно быть лет двадцать семь, если верить его сестре, он парень крепкий и привычный к портовым дракам. Я знал, что процедурная сестра дежурит до полудня, и был уверен, что увижу только брата или вообще никого.

Спустившись в деревню, я миновал недавно отреставрированную церковь и невольно подумал о ней словами Паолы: с одной стороны стена церкви облицована зеленым мрамором, полукруглый портал украшен фронтоном с розеткой, и так далее. Она с ума сходила по всем этим порталам, купелям и розеткам. Заметив священника, стоявшего в дверях церкви, я о нем подумал словами Паолы: деревенский padre, сложенные руки, острый подбородок, человек с винноцветными волосами, очень хитрый, погляди только на эти птичьи глаза, идущие вниз от переносицы!

У дома Понте не было никакой ограды, ее заменяла живая изгородь из плотно сросшихся кустов терновника, за ними виднелись пара яблонь и запущенный розарий, а дальше белела стена небольшого дома со скошенной крышей.

Калитка держалась на двух вкопанных в землю столбах – не калитка, а так, видимость одна. Я толкнул ее и направился к дому, разглядывая розовые кусты, занимавшие добрую четверть сада. Тайник мог быть где угодно: под камнями на заднем дворе, как сказала Петра, или в дупле, или в самой гуще розовых кустов. Хорошо бы застать здесь ее брата, чтобы не тратить время на поиски. На крыльце дома мелькнула тень, дверь стукнула, и я невольно сделал шаг назад.

– Господи, Бри!

Это была женщина – белолицая, с высоко поднятыми светлыми волосами, заколотыми гребнем. Она сбежала по ступенькам крыльца и направилась ко мне, в руках у нее были ножницы для стрижки кустов. Зампа стоял на садовой дорожке, опустив голову и слегка показывая зубы, это означало, что он сторожит хозяина, хотя с виду безмятежен.

– Соседка принесла еду, она там, в доме. – Женщина подошла поближе. – Зачем ты пришел, мой мальчик? Не можешь успокоиться? О, я знаю.

Я молчал, чувствуя, как пальцы наливаются знакомой тяжестью. За все время, что провел в «Бриатико», у меня еще не было ни одного приступа, нет, был один, с непривычки, когда весь вечер пришлось стучать по клавишам.

– Ты так похудел. – Она качала головой, как фарфоровый китаец, от плеча к плечу.

Глаза у нее были чистого синего цвета, такой цвет в моей коробке с красками назывался персидской синью и закончился одним из первых. Глаза были хороши, но их портило беспокойное движение зрачков.

– Скоро ты станешь свободным, – сказал она, – я тебе помогу. А пока этот день не наступит, я не стану чесать волосы и стричь ногти. Честное благородное слово.

– Я попозже зайду, – сказал я, спрятав опухшие кулаки за спину.

Странное чувство испытываешь, когда тебя принимают за кого-то другого. Женщина пожала плечами и вернулась на крыльцо, заметив перед этим, что мой отец, который работал на днях в саду, разбросал все камни на заднем дворе, да так и оставил в беспорядке. Так что собрать их предстоит мне, потому что от сестры нет никакого толку. Одни разбрасывают, другие собирают, сказала она напоследок. На это мне ответить было нечего.

Без разума я обречен на бред,

В моих словах и мыслях связи нет.

Я свистнул пса и пошел, почти побежал к калитке. Мне казалось, что мой уход расстроил хозяйку и что она смотрит мне в спину, но, обернувшись, я увидел, что на крыльце никого нет.

Мать Петры могла бы сойти за англичанку, думал я, возвращаясь ни с чем в богадельню, в ней нет ничего южного, местного – ни мелких черт, ни порывистых движений, ни шелковичных теней под глазами. Такую женщину можно увидеть в лондонской кинохронике времен Второй мировой: впалые скулы, фетровая шляпка надвинута на выгнутую бровь, подрисованные бежевым гримом чулки, лопатки сведены в ожидании воздушного налета, на туфлях черная мягкая пыль или известковый порошок.

FLAUTISTA_LIBICO

Прошлое – это дракон, мирно сидящий на шнурке, пока ты не дашь ему волю, тогда он враз разбухает и расцветает иглами, и каждая игла с капелькой черной, тусклой крови на конце: досада, обида, поношение, поругание, бесчестье и позор.

Жить с этим нельзя, зато очень удобно убивать.

Хотелось бы мне посмотреть, что написал бы этот хваленый англичанин, которого тут все считают писателем, останься у него одни могилы и сзади и спереди. Мертвая бабка, мертвая мать, мертвая собака, мертвая жизнь. Как они посмели так рано оставить меня в одиночестве? Что там говорил хриплогорлый монах Пецотти: «Отцы ядоша кислая, а зубы детем оскоминишася?» Или это не он говорил? В интернате было столько народу в рясах, что всех не упомнишь: за наш хлеб и цикорий платил монастырь, и святые отцы вечно мельтешили в коридорах с проверками и нотациями.

Каждый второй милосердный покровитель, являвшийся в интернат, приезжал туда за мальчишками, мы все это знали (девочек брали реже, с ними больше хлопот). Смазливых у нас было не так много, и они катались как сыр в масле, особенно Дзибиббо – так его прозвали покровители, потому что соски у него были похожи на кишмиш (парень нарочно ходил в сетчатой майке, чтобы выставлять их напоказ).

Я вожу своего дракона как покорного пса, и мне не нужно остервенело чиркать пером по бумаге, чтобы выплеснуть досаду (а также обиду, поношение, поругание, бесчестье и позор). Те же, кто думает, что писаниной или, там, органной музыкой прикроются от того, что натворили их родители, просто наивные младенцы с румяными пятками. Они думают, что становятся ничтожествами, если ни в чем не отражаются. Они желают отражаться и быть отражением.

У древних китайцев был закон, по которому преступника умерщвляли колокольным звоном (и вообще, музыкой) – просто сидели и ждали, пока тимпаны, флейты и колокола заставят его обезуметь и он умрет естественным путем. Так вот, если ты покорно сидишь и слушаешь, как дурак, или пытаешься заткнуть уши пальцами, то умрешь довольно быстро. Надо открывать рот и орать что есть мочи, пока не захлебнешься кровью из лопнувшего горла. И умереть от собственного крика.

Одним словом, обстоятельства времени и места нужно назначать самому, иначе прошлое сожрет тебя. Вот я назначаю себе месть – и осуществляю ее. Что с того, что бабкино наследство ускользнуло, зато сама она смеется, глядя на меня с облаков. Сидит там, свесив ноги, в своей жокейской кепке, в высоких замшевых сапогах.

Зато как свободно. Как легко. Никакой оскомины.

Петра

Люблю смотреть на рыбацкие сети, они напоминают мне о брате. Рыбаком он был никудышным, зато из обрывков сети они с другом делали силки для куропаток, хитрую штуковину, похожую на хвостовую часть самолета. Я спустилась в гавань и пошла в сторону площади, разглядывая витрины: выцветшие купальники, сырные головы и китайский бамбуковый мусор. В нашей деревне хорошего платья не купишь, разве что свадебное, вот этого добра навалом, не меньше, чем парикмахерских. Можно подумать, что траянцы только и делают, что стригутся и женятся.

– Добрый вечер, сестра, – окликнули меня из уличного кафе, и я обернулась.

Это был пожилой незнакомец странного вида, лицо его висело прямо над краем стола, как будто в стуле была дыра и он в нее провалился.

– Вы ведь сестра из гостиницы? – Он кивнул на мое голубое платье. – Вы меня не знаете, я новый постоялец, приехал два часа назад. Полони, к вашим услугам.

Я подошла поближе и увидела, что он сидит не на стуле, а в инвалидном кресле, и ноги его укрыты гостиничным пледом. Волосы незнакомца были белыми, а глаза голубыми, как будто его нарочно выкрасили в цвета «Бриатико».

– Рада знакомству, синьор Полони. Я и не знала, что у нас новый жилец. В списке процедур вашего имени пока еще нет.

– Я заказывал комнату на первое июня, но вчера вечером мне позвонил ваш управляющий и сказал, что один номер досрочно освободился. – На слове досрочно он немного запнулся, и я подумала, что он уже поговорил с нашими стариками и знает, в чем дело. – Я взял билет и приехал, чтобы не потерять свой шанс.

– Вы ведь заняли комнату с угловым балконом? – спросила я из вежливости. Ясно, что новенький получил комнату капитана, я даже огорчилась за него немного. Там еще девять дней будет жить дух покойника, и надо зажигать свечку в нише с Мадонной. У нас в каждом номере такая ниша есть, с тряпичными цветами.

– Никакого балкона у меня нет. – Он пожал плечами. – Это же первый этаж с патио!

И верно, с какой стати они будут селить наверху человека в коляске, подумала я, прощаясь с ним и направляясь в сторону отеля. Но откуда на первом этаже взялся свободный номер? Убили еще и синьора певца, уже полгода живущего в этой комнате с патио? Это один из моих любимцев – бывший баритон из Генуи, оставшийся без голоса в пятьдесят лет из-за обычной простуды и с тех пор совершенно помешавшийся. У себя в номере он крутил пластинки с операми, где ему доводилось петь Эскамильо или Скарпио, и часами раскрывал перед зеркалом рот, не издавая ни звука. В отеле он жил на деньги своей партнерши, которую называл моя Тебалъди, из чего мы сделали вывод, что она была колоратурное сопрано, не меньше.

Что там происходило, пока я спала в сестринской без задних ног? Когда я подходила к отелю, мимо меня пронеслись два заказных такси, свернувшие в сторону шоссе. Оба желтые, с черными пчелиными полосками на бампере. Похоже, сегодня кого-то навещали родственники, странное дело для буднего дня.

– Где тебя носит? – Фельдшер Бассо увидел меня в начале дубовой аллеи и быстро пошел навстречу. – У нас тут такое творится, а ты являешься к полудню. Четверо съехали, и это еще не конец! Ди Фабио все утро звонит своим детям и, кажется, будет пятым.

– Это из-за полиции? – Я села на скамейку, почувствовав, что ноги вдруг ослабели.

– Это из-за всего! – буркнул он, садясь рядом. – Вторая смерть в благопристойной гостинице для старых буржуа. Кому охота жить в проклятом месте?

– Третья смерть.

– Бретонец тут ни при чем. – Он покосился на меня, прикуривая сигарету. – Он человек пришлый. А вот хозяин и бедняга капитан – это наши, от них не открестишься.

– Все равно третья. – Я махнула рукой, отгоняя дым. – Вы забыли про хозяйку поместья?

– Да, верно. Думаю, ей невесело глядеть на все это с небес. Говорят, деревенская гадалка Стефании так и сказала: быть сему месту пусту! К черту в болото провалится! Так старуха ее чуть с лестницы не спустила, бедную.

– Что же теперь будет?

– Я-то найду себе работу, – он выпустил несколько кривых колечек, – а вот вы с Пулией вряд ли, не видать вам белых чулок и бесплатных бутербродов. Пойдете обратно в деревню коз пасти. И вдова вместе с вами, хватит ей тут красоваться.

Как же, знаем, подумала я, тебе эта вдова уже целый год покою не дает. Что и говорить, длинные ноги, высокая грудь, а волосы до самого копчика достают, прямо как струя оливкового масла. Говорят, что покойный хозяин два года на нее поглядывал, пока ей не стукнуло восемнадцать, а потом окончательно тронулся умом и купил ей белое платье в салоне для невест.

– Эй, Петра, – фельдшер помахал ладонью у меня перед носом, – ты что молчишь, за коз обиделась? Так ведь ты деревенская и есть, что тут такого.

– Да нет, что толку на вас обижаться. А с «Бриатико» все будет в порядке. Сегодня уже новый постоялец приехал, его управляющий уговорил.

– Да видел я, что наш тосканец носится как умалишенный, за убыток небось ему отвечать. Обзванивает всех, кто заказывал комнаты на зиму, обещает бесплатные процедуры, шампанское и скидки. Разоримся как пить дать.

– А вы чужие деньги не считайте, – сказала я сурово. – Обещает, и правильно делает. В пустом отеле вмиг поселится разруха, все номера должны быть заполнены, даже если их даром отдавать придется.

– Детка!

Обернувшись на голос Пулии, я увидела ее стоящей на заднем крыльце и делающей мне знаки. Я бросила фельдшера и побежала к ней, еще издали заметив, что лицо у старшей сестры было спокойное, как будто постояльцы отправились на прогулку по побережью, а не удрали, наспех побросав вещи в такси. Пулия – вот кто настоящая кариатида, на которой все держится, а те жилистые греки, что поддерживают навес над парадной дверью, просто гипсовая труха и позолота.

– Петра, пойди займись новым постояльцем, уболтай его на несколько процедур, иначе нам нечего будет делать вечером. Все сидят по своим комнатам, даже термальную грязь отменили! Скажи, что по случаю приезда он получит все за половину цены. Пусть старики увидят, что жизнь продолжается.

– Пулия, ты его вообще видела? Он в коляске сидит.

– Тем более, – кивнула начальница. – У него же целая куча проблем. Ему непременно нужен массаж. Сначала хорошая ванна с травами, а потом массаж с горячими камнями. И не меньше часа термальной грязи.

Она резко повернулась и исчезла в глубине коридора, а я взяла список процедур и пошла искать синьора Полони, еще не подозревающего, что две лучшие сестры отеля «Бриатико» и прелестная китаянка нынче вечером будут ублажать его одного. За половину цены.

* * *

Всю ночь шел дождь, я совсем не спала, а утром море показалось мне тяжелым, как ртуть. Длинные гряды песка засыпали пирсы, скрепер у причала, когда-то ярко-желтый, покрылся ржавчиной, я знаю, что краска отстает там сухими рыбьими чешуйками. Из окна процедурной мне был виден один из портовых закоулков: двое стариков в брезентовых куртках расхаживали там вокруг лодки, затягивая какие-то шнуры, мне почудилось, я различаю их лица.

О чем только я думала, когда шла за капитаном, сжимая в кармане чулок, набитый камнями? Меня могли заметить из этого окна, не считая двух соседних, принадлежащих массажному кабинету. Дикий пляж отсюда не виден, его загораживает ребро поросшей барбарисом скалы, еще недавно там белели палатки школьного лагеря, о котором я в тот день тоже не подумала. Зато отлично видна ведущая в каменоломни дорога, по которой я шла за капитаном в своих голубых бахилах.

Какой же дурой я кажусь себе теперь. Мне казалось, я знаю все, что нужно знать, чтобы вынести Ли Сопре приговор. Мне не хватало только одного: объяснить историю с запиской, найденной в учебнике для игры в покер. Но я не знала самого главного. Я не знала, что капитан живет под чужим именем, я не знала, что ему приходилось хромать и красить волосы в седину, я не знала, что он вырос в доме Стефании и ходил по парковым аллеям задолго до того, как я появилась на свет.

Когда я сказала, что ему придется ответить на мои вопросы – не здесь, так в полиции, – он улыбнулся и показал мне вниз, на ворота «Бриатико», у которых стояла машина полицейского комиссара. Он едва заметно улыбался, он чувствовал себя победителем, потому что я первая поджала хвост и прервала наше молчание жалкой угрозой. Следить за врагом и мечтать по ночам об убийстве – это одно, а вытащить из кармана бахилу и надеть человеку на голову – это другое. Теперь я знаю, что не смогла бы этого сделать, будь он даже беспомощным старцем, на которого дунешь – и упадет.

Там, на обрыве, мне было страшно не оттого, что, начни я с ним бороться, могу сама полететь в воду с разбитой головой или разорванным горлом. Мне было страшно оттого, что в тот момент я стала на него похожа. Я ничем не отличалась от того капитана, который волок окровавленного человека по плитам рыбного рынка, прихватив его петлей за шею, а потом положил в соль еще живого.

– Полиция? – сказал он, улыбаясь. – Вот и она. Зачем же далеко ходить?

Я знала, что люди, стоящие на обрыве, снизу не видны, их закрывает кипарисовая поросль. Я также знала, что комиссар приехал к своей китаянке, как он делает каждую субботу, и теперь он, скорее всего, у нее в кабинете, а машину оставил у ворот. Но моя ярость сломалась, наткнувшись на спокойствие Ли Сопры, и я вернулась ни с чем, оставив его одного на уступе скалы. Он стоял там с таким видом, как будто прыгал оттуда тысячу раз, а сегодня передумал.

– Как же я не узнал молодого Диакопи? – сокрушался повар, когда вечером мы собрались на кухне обсудить происшествие. – А мы-то развесили уши, слушая про его ледовые экспедиции. Что ж, старухин сынок с самого начала никуда не годился. Игрок и повеса, греческая мутная кровь. Его отец тоже недолго пробыл в поместье, этот, как его, господин из Афин. Видать, Стефания вышла за него в помутнении рассудка.

– О мертвых не говорят в таком тоне, – заметила Пулия, но я видела, что ей не по себе. Разве не она набрасывалась на всех, кто сомневался в арктических подвигах капитана?

Я подошла к повару, склонившемуся над бурлящим овощным рагу, и налила себе кофе из его личного кофейника, который всегда стоял на малом огне.

– Сегодня за обедом будет на пять человек меньше, – сказал повар, не оборачиваясь, – поэтому я решил придержать баранину на воскресенье и подать только овощи, а в рагу положу остатки вчерашней свинины. Но если ты хочешь чего-нибудь повкуснее, заходи после ужина, для тебя отыщутся бисквиты с черносливом.

Как он может говорить о еде, думала я, глядя на широкую мускулистую спину, перехваченную завязками клеенчатого передника. Как они вообще могут есть, когда в отеле творится черт знает что, Ли Сопру увезли в морг, а в одной из тридцати шести комнат спокойно сидит его убийца.

* * *

В начале весны я полюбила приходить в галерею и даже завела там складной полотняный стул, который прячу за стволом драцены. На стволе иногда выступают красные пятна смолянистого сока. Всезнающий Риттер, с которым мы однажды зашли туда вместе, сказал мне, что это кровь слона и дракона, убивших друг друга на аравийском острове. А драцена на греческом означает самка дракона. Выходит, не я одна вижу на этом стволе не смолу, а кровь.

Отсюда, из галереи, виден весь северный склон холма: камышовая крыша беседки желтеет в середине парка, будто увядший листок. Проклятое место, богом проклятое. Когда развалины, обугленные доски и головешки разобрали, там нашли статую мученика из красного дерева, целехонькую, с обожженными белками глаз. Это мне брат рассказал, я туда не ходила, хотя вся окрестная ребятня помогала разбирать пожарище.

Когда поляну очистили, Стефания велела сторожу засадить черный угольный овал анемонами, оставив в центре место для беседки. Восстанавливать часовню хозяйка не пожелала, более того, она так разгневалась на любимого святого, что велела сослать ослепшую статую в конюшни, где та простояла года три, по колено в опилках и лошадином дерьме. Апостол, полагаю, обиделся не меньше, иначе зачем бы старухе спустя два года падать с лошади?

Она была прекрасной наездницей, в молодости участвовала в скачках и за полгода до своей гибели купила коня по имени Виндзор, выигравшего кубок побережья. Это мне соседка Джири рассказала, она работала в усадьбе еще в те годы, когда там были прежние хозяева и прежние порядки. После гибели хозяйки опасную статую извлекли из дерьма, очистили и по дешевке продали на аукционе в Дуччо. Ничего удивительного в том, что на поляне, где раньше стояла часовня, убили хозяина отеля. Небесный то был палец или откушенный палец апостола, но что-то же ткнуло его в грудь, да так крепко, что он упал замертво.

Как мне двигаться дальше и стоит ли двигаться вообще?

Разве не все тайны этого дела раскрыты? Теперь я знаю, что значила дырявая открытка: брат видел убийство в беседке, вот почему он послал мне снимок с крестинами. В этом весь мой брат, он в простоте и слова не скажет. Ясно, что он вырезал марку из открытки и пытался ее продать. Кто-то пытался опознать марку, рыская по форумам филателистов и задавая вопросы. Это соображение и несколько других навели меня на убийцу, которого три дня назад столкнули с обрыва. То есть сделали мою работу, слава Деве Марии. Но что толку, если я не знаю, кто это? Не нужно учиться на третьем курсе юридического, чтобы понимать, что жертва и убийца не может быть одним и тем же человеком!

Разберемся по порядку. Из того факта, что Ли Сопру самого убили, можно сделать два вывода. Первый: он был вообще ни при чем и погиб по ошибке. Эта версия кажется мне менее вероятной. И дело не в том, что, когда я думаю о Ли Сопре, у меня все тело покрывается мурашками. Дело в том, что у капитана была возможность оказаться в парке, хотя все считают, что не было. Зачем человеку, который ходит купаться в самом неудобном месте пляжа, лишь бы никого вокруг не видеть, соглашаться на роль в дурацком спектакле, где участвует только прислуга? Зачем ему рядиться женщиной и читать монологи о хороших манерах? Затем, чтобы надеть платье и парик, вот зачем. Уйти из флигеля после первой сцены, добежать по росистой траве до поляны, подобрав юбки, выстрелить и стремглав примчаться обратно. Вот как это было задумано, да только вышло сикось-накось, и марку он не получил.

Для того чтобы убить моего брата, ему и рядиться не пришлось. Хотя Бри ожидал женщину и, наверное, растерялся, когда из эвкалиптовой рощи на дорогу вышел маленький старик. Думаю, брат подпустил его поближе и спросил, в чем дело. Я принес деньги от вашей знакомой, сказал, наверное, Ли Сопра.

Но что было потом и почему Бри не защищался? Почему он дал себя убить? Здесь у меня провал, не могу ни за что уцепиться. Как в дурном сне, когда идешь по полю к соседской мельнице, а она отодвигается с каждым шагом, плывет в лиловой лаванде, вращая сияющими на солнце лопастями, будто гребным винтом. Мне такое снится раз в год, а то и два.

Маркус. Среда

– Люди становятся лучше, когда немного поизносятся, вроде как ружья или седла, – важно заметил клошар, кивая в сторону хозяина, спустившегося в подвал с графином вина. – Этот парень был болваном, каких свет не видывал. Мой младший брат отбил у него девчонку, так он пришел к нему с деньгами, чтобы выкупить ее обратно. В семидесятых мы считались бедной семьей, а у него были полные карманы горных озер, вот он и пришел ими пошуршать у брата перед носом.

– Чем пошуршать?

– На бумажках в сто тысяч лир было нарисовано горное озеро. Неужто не помнишь.

– И что же, брат продал девушку?

Маркус налил себе из графина. Вино горчило, рюмки здесь были зеленоватые, с толстым пузырчатым дном, вино казалось в них водой, и он пил его будто воду. Дождь лил с самого утра, полотняные маркизы на веранде кафе набухли, будто сети, полные рыбы, а жестяные столики звенели под струями воды, срывавшейся с крыши.

Встретив клошара на площади, Маркус обрадовался ему как другу, схватил за руку, потащил в тратторию, заявив, что сегодня его очередь угощать. Часы на колокольне пробили десять утра, хозяин «Колонны» только что открыл дверь и выставил на улицу грифельную доску с надписью oggi panino con came. Теперь они сидели в подвальном зале, где был только один стол: длинный, с черно-белой генуэзской столешницей. Наверное, по праздникам здесь собирались большими компаниями, но теперь было пусто, камин не топили, и сквозняк шевелил в нем струйку холодного пепла.

– Побил дурака, а деньги его отобрал. – Клошар засмеялся и тут же закашлялся. – Мы с братом были здоровые и наглые, будто два пьемонтских быка, поверишь ли, на себе волокли телегу с рыбой на холм. Каждое утро, кроме воскресенья, бочка отборной рыбы для прожорливых гостей из поместья. Тамошний повар не пускал меня дальше кухонных дверей, зато всегда выносил стаканчик белого, проявлял уважение. А брат в это время шлялся по парку и разглядывал девчонок. Гордый был: злился, что с заднего двора приходится в «Бриатико» заезжать. Что ж, пришло время, и у него завелись ключи от парадных ворот.

– Слушайте, вы в прошлый раз про часовню рассказывали. – Глаза у Маркуса слипались, но он решил держаться до последнего. – Про палец апостола.

– Говорю же, палец Стефания во время службы стырила. Не весь, конечно, а самый кончик. Я эту историю от нашего падре услышал, когда подрабатывал в церкви маляром, а тот – от монастырского служки, что приезжал потом за пальцем.

– Это в каком году было?

– В начале девяностых. – Клошар подождал, пока на стол поставят плетеную хлебницу с гриссини, и продолжил, понизив голос: – Монахи хотели все по-тихому сделать, без скандала, да только куда там, Стефания служку к часовне близко не подпустила. Сказала, что вернуть не может, потому как саркофаг уже запаяли, и посланца назад отправила, с обещанием, что все монастырю оставит после своей смерти. И дом, и часовню, и палец.

– Рановато она умирать собралась. Вам же тогда лет по пятьдесят было, не больше.

– Она старше была. Но суть не в том, она все равно умерла не от старости. Упала с лошади в парке, возле самой конюшни, и разбила голову. Тут ее Бог и прибрал.

– Когда моя девушка погибла, я вообще перестал верить в Бога. Это случилось в том же самом парке, только на другом конце, ближе к обрыву. Ее звали Паола.

– Городская, что ли? – Клошар наморщил лоб. – Такой у нас вроде не было.

– Она родилась в Трапани, в ваших краях таких не бывает. Кожа у нее была горячая, волосы угольные, а губы так пылали, что казалось, брызни на них водой – и услышишь, как шипит раскаленное железо. – Маркус заметил сомнение во взгляде клошара, но не мог остановиться.

– Однажды она сказала, что как только поймет, что разлюбила меня, то сразу уйдет и оставит знак: горсть пепла или уголек. Поэтому, увидев сгоревшую часовню, я принял это за жестокий, варварский знак, оставленный Паолой. И возненавидел ее.

– Знаешь, есть ведь и другие версии. – Клошар пожал плечами. – Я вот с прежним хозяином маслодавильни крепко дружил, так он говорил, что часовню нарочно подожгли, потому что землю хотели купить, a gallinaccia ни в какую не продавала. Припугнуть ее хотели, понимаешь?

– Что значит gallinaccia? Старая курица? Не слишком-то вы Стефанию любили.

– Еще как любил, только любовь после смерти это все равно что овечьи кости в саркофаге апостола. Часовню поджег тот, кто хотел землю купить, а старуха решила, что получила знак с небес, что поместью конец пришел. Может статься, твоя сицилийка вообще ни при чем. Кстати, можешь говорить мне «ты».

– Говорю же тебе – я раньше думал, что она подожгла. Я девять лет так думал! А теперь знаю, что она сгорела там потому, что не смогла выбраться. На окнах были решетки, а дверь была заперта на ключ.

– Твоя девушка в часовне сгорела? – Клошар отодвинулся вместе со стулом и принялся разглядывать Маркуса круглыми, совершенно трезвыми глазами.

– Дети заперли ее на замок. Думаю, что она занервничала и достала сигарету. Пепел попал в ведро с терпентином, и все вспыхнуло с треском, как смоляной факел. Собственно, это и был смоляной факел.

Некоторое время они молчали. Потом клошар откашлялся и строго спросил:

– Когда ты придешь в гавань с моей сангрией? Ты ведь мне ведро красной краски проспорил, не забыл?

– Приду завтра после полудня. Закажем еще вина, Пеникелла.

– Нет, парень, с меня довольно. – Клошар помотал бритой головой и положил обе ладони на скатерть. – И с тебя довольно. Знаешь, что я тебе скажу: вот покрасим лодку, и уезжай отсюда, а то застрянешь. Здесь только и делают, что сушат белье и коптят рыбу. Я вот, гляди, только теперь выбираюсь на волю.

Он неожиданно легко поднялся и направился к выходу, прихватив со стула свой безразмерный плащ, с которого изрядно натекло на пол.

– Завтра обещают шторм, – сказал он, остановившись у двери. – Теперь и думать нечего о том, чтобы в субботу утром отчалить. Все откладываю и откладываю, аж зло берет. И знаешь что, не зови меня больше Пеникеллой. Мое имя Меркуцио. Но в этой богом забытой деревне по имени никого не зовут.

* * *

Утро Великой среды Маркус провел на холме и забыл запастись вином и сыром, а вернувшись из гавани, с досадой увидел закрытые наглухо двери лавок. Хорошо, что хозяйка позаботилась о постояльце, оставив у дверей комнаты корзину с бутылкой красного, зажатой между двумя смуглыми пышными краюхами хлеба. Дело шло к полуночи, но он сходил на пустую кухню, заварил кофе на ноттингемский манер – просто залив его кипятком – и сел работать. У него давно вошло в привычку записывать разрозненные мысли на чем попало, а потом собирать их в рабочем файле перед тем, как пойти спать. Он записывал машинально все подряд, не пытаясь придать записям хоть какую-то стройность, зная, что рано или поздно вытащит их из файла, помеченного апрель 2014, и пустит в работу. Сегодняшней добычей были четыре исписанные салфетки и программка местного клуба с портретом усатого аккордеониста по имени Паскуале Ди Дженнаро. На обороте программки было написано:

! То, что происходило со мной после две тысячи восьмого года, напоминает одно либретто Вагнера: там замок держится и рыцари не умирают, пока кубок Грааля носят туда-сюда мимо короля Анфортаса, и тот, глядя на него, страдает, растравляя себе раны. Стоит его ранам зажить, и все рухнет, а рыцари умрут. Похоже, Паола и ее бесстыдное бегство с поджогом были моим кубком, моей растравой, я был взбешен и поэтому писал, не останавливаясь, пытаясь выплюнуть яд и вытащить жало, я даже в Траяно вернулся не для того, чтобы вдохнуть тамошнего воздуха, как написал издателю, а затем, чтобы сорвать струп и потыкать пальцем в рану, которая совсем почти подсохла за семь безмятежных ноттингемских лет. А теперь что? Честная писательская ярость сменилась состраданием, а сострадание по сравнению с яростью – это больничная эмалированная утка по сравнению с Граалем. И вот я замолчал, хотя мне есть еще что сказать.

«Те, кому зло творили, творят его в ответ» – из Одена. Кажется, связано с нападением немцев на Польшу. Посмотреть, как звучит в оригинале. На месте Петры я бы не стал устраиваться в отель, не искал бы улик, не пытался бы отомстить, не суетился бы вообще. Потерянного не вернуть. Однако ее действия меня восхищают. Почему?

купить 2 пары носков, бат. к часам, крем от з.

1. Откуда, черт возьми, фламинго на пляже? – спросить у хозяйки.

2. Кроулианский человек – это не поколение, это отношение к запретам, отношение к смерти и степень уязвимости. Да, степень уязвимости!

3. То, что засунуто в слово «свобода», может быть чем угодно: запрет – это один конец палки, а другой конец – это желание обладать. В конце мы обладаем.

Пеникеллу зовут Меркуцио!

! Определить себя, например, как убийцу – и уже не отступать от своего определения себя. И в тот момент, когда твое собственное представление о себе и реальное положение вещей совпадают, смерть как нереальное исчезает. Только поди найди это собственное представление о себе. Смотришь в бездну, а она отворачивается.

* * *

– Уезжаешь, англичанин? – сказал ему Бассо в тот день, шлепнув по столу картами. – И верно, чего тебе не уезжать. Самую красивую сестричку ты уже уделал, а больше здесь уделывать некого, разве что печальную вдову. A chi tocca, tocca!

Сидящие у стола одобрительно переглянулись. В фельдшерской комнате было два окна, выходящих на паркинг, и Маркус видел синюю машину адвоката, стоявшую в тени платана с открытой передней дверцей. Самого адвоката в машине не было, но он предупредил, что появится ровно в пять часов, как договорились, и ждать не станет ни минуты. Если бы утром кто-то сказал Маркусу, что после полудня ему до смерти захочется уехать из «Бриатико», так прижмет, что он согласится бегать по этажам, подсовывая растерянным после собрания людям бумажку со стенограммой, на все вопросы мотать головой и бежать дальше, мысленно прощаясь со всеми, кого видит, – нет, он бы в это не поверил.

Маркус сам не понимал того, что с ним происходит: уехать можно было и на автобусе, который отходил каждый вечер от траянской мэрии, или, скажем, выйти на шоссе и ловить попутную до Неаполя. Но нет, куда там, в тот день его гнал и переворачивал какой-то стеклянный ветер, не дающий продохнуть, заполоняющий бронхи острыми горячими осколками. Вся его жизнь внезапно разделилась на «Бриатико» и все, что будет после «Бриатико», – так собачья шерсть разделяется на подшерсток и ость под железной расческой. Он точно знал, что после «Бриатико» должно было наступить как можно скорее, прямо сегодня, в пять часов вечера.

– Будешь подписывать? – Он протянул фельдшеру листок, исчерканный подписями.

– Давай. – Довольный Бассо взял у него стенограмму, поставил свою закорючку и пустил листок дальше по столу. – Рассказывай про сестричку подробности, а то сложим из твоей бумажки самолетик и запустим его с балкона.

Маркус подошел к одному из игроков, выдрал листок из его вялой руки, вышел из комнаты, вслед ему засмеялись, но этот смех был уже в прошлом и не мог его задеть. Спустившись в холл, он столкнулся с адвокатом, сунул ему обещанную бумагу и побежал за своим псом – напрямик, через оливковую рощу, к бывшим конюшням, где они с Зампой провели всю невероятно холодную зиму две тысячи восьмого.

Конюшни и теперь видны на вершине холма, если стоять прямо перед траянским причалом, крепко задрав голову. За ними начинаются земли поместья, которые потом сбегают с холма в деревню на северной стороне. Прошло пятнадцать лет, но в самой их сердцевине до сих пор есть поляна, засыпанная пеплом, оставшимся от сицилийской девушки, реликвария, траянских коз, овец и других домашних животных. А может, и нет этой поляны, монахи ведь собирались все распахать и засадить виноградной лозой. А может, и нет никаких монахов. Может, адвокат не врет, и холм со всеми постройками купил кто-то еще, пожелавший остаться неизвестным. Человек, который хочет, чтобы «Бриатико» перестал существовать.

Воскресные письма к падре Эулалио, апрель, 2008

Поверишь ли, я начинаю привыкать к приходам девчонки из Траяно, даже к ее презрительным взглядам и крепко сжатому рту. Вчера утром она явилась в голубых лакированных туфлях, прямо с работы. В кармане у нее было кое-что, припасенное специально для меня, – открытка с дыркой, которую раньше она, видите ли, показать не решалась. Студентка юридического, скрывающая от следствия один из важнейших вещдоков, так как это может бросить тень на ее брата. Мало того, она заявила, что оставить ее в деле не сможет, так как это память. Детский сад. Представь себе, падре, эти люди сменят нас не позднее, чем через десять лет.

Брат послал ей открытку в Кассино, написав на обороте какую-то ерунду, причина такого поступка мне неясна, но это не первый поступок юнца, вызывающий у меня недоумение. Зато теперь я знаю, что марку не пытались отодрать, видимо, она по-прежнему наклеена на кусок картона, а значит, в хорошей сохранности. И еще я знаю, что она была у парня в руках. А теперь она в руках его убийцы.

На открытке мы видим крестины в часовне: хозяйка поместья, гости, священник и сам ребенок, которого держат над купелью. Пол ребенка разобрать невозможно, хотя девчонка тыкала в какую-то темную точку на снимке, утверждая, что это пенис. Это Диакопи, сказала она, маленький Диакопи со своей матерью, это его крестины, видите часовню? Узнаете окно с витражами?

– Что ты привязалась к мертвецу, – спросил я, с неохотой возвращая открытку, – ему теперь только Господь судья. Он расплатился за свои преступления.

– При чем тут мертвец? – Она стукнула своим маленьким кулачком по моему столу. – Как же вы туго соображаете, комиссар. Это не сына Стефании крестят, а внука! Я только недавно поняла, что ошибалась. Брат прислал мне эту открытку, чтобы я поняла, с кем он намерен встретиться. С внуком старой хозяйки, вот с кем!

– А чего же он прямо тебе не сказал?

– Другой бы сказал, а Бри должен был меня помучить. Представляю, как ему было весело: дырявые открытки, тайные свидания, чужие секреты, призрачное богатство. Миллион за сицилийскую ошибку! Настоящий «Остров сокровищ», только вышло так, что он стоил ему жизни.

– Миллион? А зачем кому-то наклеивать такую марку на открытку, вместо того чтобы положить ее в банк? Странная прихоть, ты не находишь?

– Ничего странного. Еще со времен Эдгара По известно, что лучший способ спрятать ценную вещь – это поместить ее там, где она и должна быть по всеобщему мнению. Помните рассказ об украденном письме?

– Нет, не помню. И что это дает следствию?

– Хотя бы то, что в отеле есть второй Диакопи, младший, – сказала она тихо. – Он убил своего отца, чтобы отобрать у него добычу. Думаю, он до сих пор здесь. И разумеется, он не тот, за кого себя выдает.

Садовник

Редактуру я начал в свой первый день в «Бриатико» и работал по утрам, поднимаясь вместе с консьержем, в половине седьмого, сидел у круглого окна и мелко исписывал синим карандашом поля рукописи, про которую издатель сказал: драматично, местами даже высоко, но много воды. Несколько месяцев я так проработал, еще не зная, что сюжет выскользнет у меня из рук и обернется своей противоположностью после разговора с маленькой процедурной сестрой. То, что она рассказала тогда, в темной прачечной, под гудение аварийного генератора за стеной, изменило все мои постоянные величины, сделав их переменными.

Повесть, которую все почему-то называли романом, почти что переломилась пополам, в самой ее середине теперь пролегала трещина, будто в дельфийской скале. Я не мог писать о Паоле как раньше, с тем же режущим глаза жарким приближением ярости. Знание, которое я получил против своей воли, струилось в жилах текста, будто донорская чужеродная кровь.

О чем я писал, пока не добрался до трещины? Как много гибнет стратагем в один вечерний час, вот о чем. Эта строчка, многократно прочитанная на пляже, где в девяносто девятом я три дня ждал возвращения Паолы, запеклась на ссадине коричневой кровавой корочкой. На дне моей реторты поблескивала видимость прощения, понимания, да только черта с два! За восемь лет зеленого льва прокалили, он стал красным львом, а после выпаривания остался один свинцовый сахар.

Я спал со всеми женщинами, которые этого хотели, но стоило им заговорить о том, что будет потом, как корявый, толком не заживший рубец начинал саднить и сочиться сукровицей. И я говорил, что ничего не получится, оставался один и принимался заживлять свою корку заново.

Что же теперь? О чем мне было писать, оказавшись по другую сторону трещины?

О том, что в Паоле была та смугло-розовая телесная сытость, которую я видел только однажды – у голой девицы с иллюстрации к «Метаморфозам». Гладкая упоительная простота, граничащая, с одной стороны, с пустотой, а с другой стороны – с совершенством. Или о том, что, потеряв ее, я несколько лет жил в темноте, потому что женщины – привратницы хаоса, им доверяешь по умолчанию, если они плохо держат дверь, то темнота проникает повсюду. Или о том, что во мне уже восемь лет стоит тишина, как на площади после казни.

О чем бы я ни писал, отовсюду сквозила жалкая тайна состоявшегося вымысла. Текст после трещины стал просто-напросто ремеслом, в нем были рассуждения, аллюзии и летучая субстанция памяти, все как положено. Пропал только железный привкус амальфитанской воды.

Петра

Во вторник я провела утро на кухне за глажкой полотенец, на втором этаже сломался рубильник, и пришлось спуститься с тележкой и утюгом к повару. Повар жарил пименте с солью для ланча и метался между двумя огромными шипящими сковородами. Его помощники стучали ножами по деревянной столешнице, чесночные дольки лежали вроссыпь, будто лиловатый жемчуг. Большое окно в кухне всегда нараспашку, и хотя вид из него так себе, зато солнце светит прямо в лицо. Я брызгала на полотенца лимонной водой и думала о молчании Садовника. Мы не разговаривали уже шестнадцать дней, с того вечера, проведенного в прачечной. А завтра будет семнадцать.

– Слышала уже про нашего фельдшера?

Повар подошел ко мне так тихо, что я вздрогнула и чуть не прожгла дырку в полотенце.

– Вы меня напугали. Что там натворил практикант?

– Он такой же практикант, как я владелец здешних мест, – засмеялся Секондо.

Смех у него похож на шипение пименте в масле. Я выдернула шнур из розетки и подошла к плите, чтобы налить себе кофе.

– Практикант был шпионом! – торжествующе сказал повар.

– Разве Италия с кем-то воюет? – спросила я, чтобы доставить ему удовольствие.

– Война бывает разная! – Секондо посмотрел на меня со значением. – Когда прошел слух, что в «Бриатико» совершится сделка по продаже, важные люди забеспокоились. Здесь ведь когда-то было казино, а значит, можно отстроить его заново. Если бы Аверичи не поймали на горячем, когда случился тот скандал в девяностых, здесь бы и теперь было казино.

– А при чем тут фельдшер?

– Да не фельдшер он никакой! Люди из Салерно заслали его сюда, чтобы выяснил все подробности: кто покупает, зачем, какие деньги собирается платить? Если будет аукцион, например, очень полезно знать все предложения наперед. Они решили, что отель продается в спешке, за долги, а в таких сделках можно получить целую скалу с домами и оливками за пару миллионов. Но хозяин с капитаном обделали все по-тихому, так что салернским дельцам ничего не перепало.

– Разве земля принадлежит владельцам отеля? Она же вроде взята в аренду.

– Так ведь и продажа была липовой, – воскликнул повар, высыпая пименте в миску с солью. – Аверичи просто переписал на капитана половину бизнеса, а нотариус шлепнул печать. Это у них небось и часа не заняло.

– А что случилось с практикантом? – Я принялась укладывать выглаженное белье в тележку. – Его разоблачили и пытали в котельной огнем?

– Как же, поймай его сначала. – Секондо засмеялся, протянул мне перчик, с которого текло горячее масло, и мне пришлось открыть рот.

Потом я сложила полотенца, вывезла тележку из кухни, докатила ее до лифта и прислонилась к холодной стене. Больше не хочу ничего слышать. Я устала от новых подробностей. Они сыплются с небес каждый день, заметая мои рассуждения, как внезапный снег заметает следы на дороге. Я никогда не видела настоящего снега (наша январская слякоть не в счет), но думаю, что именно так он и выглядит: белый, внезапный и непоправимый.

Ли Сопру столкнули до того, как он успел раздеться, он даже шнурки капюшона не успел распутать. Болтался, наверное, в прибое, будто красный поплавок, предупреждающий о штормовой погоде. Море выбросило капитана на берег без штанов, все видели его маленькую задницу, похожую на ячменный леденец, когда рыбаки привезли его в отель и положили ничком на газоне. Почему загар так странно выглядит на мертвой коже?

Я отвезла тележку в подвал, сгрузила полотенца в шкаф, задвинула щеколду и села на тюки с грязным бельем. Мне надо было подумать.

Ли Сопра оказался жертвой, но это не значит, что он не убивал. Я помню его глаза, в которые глядела там, на обрыве. В них было легкое удивление, да, но еще сила, властное спокойствие и – секс. Он разглядывал меня, как человек, который может поступить со мной так, как пожелает.

Мужчина пятидесяти лет живет в богадельне, избегая женщин, купаясь в хамаме по ночам и не посещая вечерних концертов. Он влезает в шкуру хвастливого хромого старика, от которого всех тошнит, и красит волосы в седину. В этих перьях он проводит четыре месяца. Разве это не доказывает, что капитан приехал в «Бриатико» убивать? Нет, не доказывает, сказал бы на это комиссар. У него могла быть тысяча и одна причина выдавать себя за другого. А кстати, где этот самый комиссар? Всю обслугу уже допросили, а меня не трогают. Похоже, полиция не хочет выслушивать мое мнение. Тем более что Диакопи действительно не был капитаном, я оказалась права, и комиссару пришлось бы это признать.

Траянские мужчины не терпят женской правоты, когда их прижимают к стенке, они злятся, рычат и кусают тебя за руки. Наверное, мой отец был таким же, а мама часто бывала права, вот у них и не вышло ничего.

* * *

Я рассказала Риттеру про струны, когда ходила с ним купаться после обеда.

Мне было стыдно, что я считала его убийцей, хотя он единственный в этом гиблом месте, с кем приятно иметь дело. Он много смеется, плавает на мелководье, ухая и жмурясь, а потом сидит на песке и рассказывает про боснийскую войну или про свою бывшую служанку, глухую, словно стена Конвента. Куда хуже, если купание закажет рыжий инженер со второго этажа, у того вечно намокает кудрявая накладка, и он бесится, не зная, куда ее девать. Или, не дай бог, запишется синьор Аннибалло, сил моих нет смотреть на его марсианскую фигуру – оплывший конус с морщинистой вершиной, зловещие черные отверстия. В отеле таких несколько, и купаться они любят именно со мной, хотя некоторые даже имени моего не помнят. Записываются к маленькой кудрявой сестричке.

– Что ж, – сказал табачник, – тебя можно понять, детка, ты нервничаешь и делаешь глупости. Разумеется, тебе стоило подумать, прежде чем бежать со всех ног к комиссару. Но если бы ты думала, то твоя красота могла бы пострадать.

День был не слишком жарким, туман еще с утра завалил вершину Монтесоро, а к вечеру подул крепкий ветер с моря, так что мы с Риттером вернулись в отель раньше времени, продрогшие и с песком в волосах.

– Завтра у меня грязь, – пожаловался табачник по дороге, – терпеть не могу плавать в этой тине, вылезаешь из нее на год старше, чем был, но вот попробуй откажись – тут же прибежит старшая сестра, и начнется перебранка. Уж лучше поплаваю, раз заплатил.

– Скажите им, что простудились. Скажите, что у вас жар, озноб, и еще нога отнимается.

– Ты, детка, врешь с удовольствием… – Риттер остановился, чтобы отдышаться, – это хорошо, а вот пьешь ты, как мужик, и от этого быстро состаришься. Лакаешь ледяную фалангинью, точно воду из колонки, даже по шее течет.

Врать я люблю – это правда, без вранья жизнь женщины недостоверна. Что до вина, то я его только с постояльцами пью, а домой покупаю лимонад и пиво. Пиво – потому что Бри его любил, а лимонад просто так. Мой брат пил пиво на спор: садился с рыбаками на рынке, ставил перед собой шесть бутылок и выпивал их одну за другой, будто пальцами щелкал. Выигрыш платили рыбой, а вот чем бы он рассчитывался, если бы проиграл, понятия не имею.

Его приятель, живущий на ржавом катере, каждый раз находил для этого спора дураков, а потом они вместе с братом жарили рыбу на мангале, прямо в гавани. Пиво – это хлеб, говорил брат, а с вином нужно быть осторожнее, оно располагает к нежностям, а если пьешь его в одиночестве, превращается в уксус. Бри всегда бывал прав, и я не пью одна. Ну, почти.

Шестьдесят два дня прошло с тех пор, как брата похоронили. Я ни разу не была на кладбище, потому что еще не сдержала слова, вот сделаю все, что нужно, тогда и приду. Напротив длинной туфовой стены, где хранится пепел брата, находится стена отеля «Бриатико», там хоронят тех, за кем не приехали родные или друзья. Целая стена с нишами, горы невостребованного праха.

В детстве я любила ходить на похороны, хотя еще не верила, что люди на самом деле умирают. Я многое помню: гвоздичное масло, усиливающее запах тления, и то, как тмин бросают в огонь, и стук заступа на кладбище – мерный, обыденный, как звук огородных работ. И лица деревенских зевак, рассуждающих о том, что столяр пустил на гроб чистый дуб, остатки от спальни, заказанной для молодоженов из Кампобрассо. И столяра, объясняющего, что он всегда накидывает в ширину, потому как некоторые мертвецы распухают и норовят оттолкнуть руками крышку. Вот и приходится садиться на гроб сверху, как на чемодан.

Теперь я не хожу на похороны, даже если умер кто-то из знакомых. Хотя по-прежнему не верю, что люди умирают. Что касается моего брата, то у него все было не как у людей.

* * *

Всю первую неделю мая комиссар допрашивал всех понемногу, ему нравилось приезжать в «Бриатико» и угощаться на веранде нашим соаве, которое подают в оплетенных бутылках. На самом деле соаве привозит в бочках один крестьянин из массерии в горах, в подвале под столовой его переливают в бутылки и дерут со стариков по двадцать монет за каждую. До меня комиссар добрался к концу недели, приехал один, вина пить не стал и сразу поднялся на третий этаж с таким сосредоточенным видом, как будто всю ночь про меня думал. Я в тот день работала с особыми постояльцами, с теми, кого надо с ложечки кормить, поэтому вышла к комиссару в клеенчатом фартуке, с салфеткой в руке.

– Петра, – сказал он, усевшись на подоконник в конце коридора, – у меня к тебе три прямых вопроса. Они ждут ответов таких же прямых, без этих твоих глупостей.

– Слушаюсь, господин комиссар, – сказала я. – Только меня ждет лежачий пациент, он голоден и хочет яблочного пюре.

– Наш разговор будет коротким. В начале марта в полицию позвонил постоялец «Бриатико», не пожелавший себя назвать, и сделал заявление о том, что у другого постояльца гостиницы имеется пистолет, на который нет разрешения. Звонивший сказал, что в свете последних событий полиция просто обязана провести у него обыск. Тогда на звонок не обратили внимания, но теперь, после гибели Диакопи, я должен разобраться. Ты понимаешь?

– Разбирайтесь. – Я встала перед ним, склонив голову и сложив руки на фартуке.

– Вопрос первый: что это был за пистолет? Вопрос второй: где он теперь?

– А третий вопрос: не я ли это звонила?

– Разумеется, ты, – сказал комиссар, глядя в окно на гуляющих в парке стариков. – А кто же еще! Сначала некто находит пистолет, звонит в полицию и прикидывается постояльцем отеля. Потом этот некто замолкает и больше не дает о себе знать. Потом Диакопи, который прикидывался капитаном, внезапно падает в море. А теперь ты стоишь тут и прикидываешься дурочкой.

– Я несколько раз говорила вам, что эти убийства связаны. Меня вы не слушали, зато анонимный звонок вас беспокоит. Или дело в том, что карабинеры получили выволочку из столицы?

– Ты скажешь мне, кто нам звонил? Я ведь могу и сам вычислить, если постараюсь.

– Послушайте. Я не звонила в полицию. Я подозревала капитана, это правда, я собрала на него улики, я хотела его ареста. Но вмешалось непредвиденное обстоятельство: капитан сам стал жертвой, и все мои умозаключения рассыпались.

– Не звонила? – Комиссар протянул руку и взял меня за плечо. – Тогда почему ты перестала появляться в участке и доставать меня своими рассуждениями? У тебя села батарейка?

– Ничего у меня не село. – Я попробовала освободить плечо, но он держал его крепко. – Ваш Диакопи такой же потерпевший, как мой брат и хозяин гостиницы. Значит, у меня нет подозреваемого. Мне надо идти работать, извините.

– Погоди, остался еще третий вопрос. Кой черт понес капитана купаться в таком опасном месте, да еще перед штормом? Может, у него там было свидание?

Тут он замолчал и уставился на меня. Пальцы у него были жесткими, и я вспомнила, как много лет назад меня схватил за плечо кондитер, поймавший нас с братом у себя на заднем дворе. Он сам был виноват: выставлял противни с печеньем на стол под открытым небом, уж не знаю зачем, может, у него кухня была тесновата. Мы пришли туда втроем, но поймали только меня, а Бри и его дружок удрали, распихав по карманам горячее печенье. Кондитер отвел меня домой, мама заперла меня в детской, а брат залез туда через окно и стал кормить меня раскрошившимися бисквитами. Я понимала, что они с дружком правильно сделали, какой смысл попадаться всем троим, но для виду обижалась и мучила брата целый вечер.

Прошло несколько минут, а комиссар все молчал.

Я подумала, что сейчас он положит руку на свою кобуру и скажет: «Ну, довольно ходить вокруг да около. Тебя, милая, видели в тот день на обрыве, в двадцати метрах от места гибели Диакопи. И после этого ты заперлась в прачечной и напилась в стельку. У нас есть показания пианиста, который прикидывается англичанином. И старшей сестры, которая прикидывается твоей подругой. Собирай вещи, и поедем в тюрьму».

– В тот день ему даже куртку пришлось надеть, – сказал наконец комиссар, продолжая сжимать мое плечо. – Какое уж тут купание, когда можно яйца отморозить. Яйца-то, в отличие от седины, у него были настоящие. Или нет?

Я сделала оскорбленное лицо, вывернулась из-под его руки и пошла к дверям палаты, стараясь держать спину ровно, а голову высоко.

– Представьте, лейтенант, эти подробности мне неизвестны, – сказала я, не оборачиваясь, и закрыла за собой дверь.

* * *

Убедившись, что комиссар уехал, я спустилась вниз к Пулии, рассказала ей про анонимный звонок, и, странное дело, она совсем не удивилась, только головой покачала. Пулия готовила эвкалиптовую ванну для синьора Аннибалло, он ее каждый вечер заказывает. Сам синьор уже разделся, сидел в предбаннике в махровом халате и листал автомобильный журнал.

– Пистолет, значит. Они просто хотят за его счет свои глухие дела закрыть, – сказала Пулия, тщательно вытирая руки полотенцем. – Ли Сопра и мухи не обидел бы. Он на самом деле был капитаном, у него в комнате висела благодарность от пароходства в серебряной рамке. И актером был, видела бы ты, как он играл в «Пигмалионе»! А что он под чужой фамилией жил, так это его личное дело.

– Почему комиссар решил говорить об этом именно со мной?

– Может, ты ему нравишься? – Пулия легонько постучала меня по лбу согнутым пальцем. – Иди, пожалуй, у меня вода остывает!

Выходя из процедурной, я мучилась сомнениями: не слишком ли быстро Пулия выставила меня вон, как будто хотела закончить неприятный разговор? Не сама она ли позвонила карабинерам? Скажем, хотела отвести подозрение от Зеппо. Мало кто в отеле знает, что он ее двоюродный племянник. Ладно, если она позвонила, пытаясь выгородить тренера, то что мешает ей сказать мне правду?

С другой стороны, я тоже не говорю ей правды, хотя за два месяца мы стали подругами. Она думает, что я устроилась в гостиницу после смерти брата, чтобы быть поближе к матери, за которой некому присматривать. В этом тоже есть правда, только маленькая. Просто удивительно, сколько разнообразных правд и неправд поселилось в моей жизни с тех пор, как я пришла сюда работать. Я уже путаюсь в них, как в птичьих силках из конского волоса.

До обеда я разносила свежие полотенца, размышляя об одной важной мелочи: как вышло, что Ли Сопра погиб в тот же день, который я наметила для встречи на обрыве? По этому поводу есть одна догадка, нужно будет обсудить ее с соседкой, когда я спущусь в деревню в воскресенье. Если она подтвердит, что лагерь, где они с мамой подрабатывали, свернул свои палатки именно второго мая или за день до этого, тогда в моей догадке есть смысл. Дело в том, что я про английских школьников совершенно забыла. Я вообще не думала об этом лагере, когда шла на обрыв!

Хороша, однако, преступница – собиралась столкнуть человека в воду на глазах у целой толпы малолетних бездельников. Но тот, кто пришел туда после меня, непременно подумал бы об этом, у него не забалуешь. Ли Сопра был обречен, когда стоял там в своей красной ветровке и разговаривал со мной об арктических льдах. Выходит, я не убила его не только потому, что сомневалась в его вине. Мне незачем было это делать, вот почему. Смерть уже ждала его в Самарии. Звучит как название детектива в мягкой обложке, но так оно и есть.

Вполне вероятно, что убийца дожидался дня, когда белые палатки свернут и склон опустеет. Тогда почему именно второго мая, а не четвертого, например? Потому, что в тот день была штормовая погода, вот почему! В такую погоду никто никогда не ходит на дикий пляж – слишком высокие волны, узкую песчаную полоску захлестывает пеной от края до края. Никто не ходит, а Ли Сопра пошел. Значит, тот, кто пришел туда после меня, знал его привычки и был в них уверен?

Как бы там ни было, это объясняет дату убийства и не связывает его со мной. Палаточный лагерь, плюс шторм, плюс мое обычное невезение. Если соседка подтвердит день отъезда школьников, можно будет перестать терзаться этой мыслью. Но как перестать терзаться всеми остальными?

Я все время думаю о Садовнике, каждый вечер стою на нижней веранде, куда доносятся песенки из «Un homme et une femme», которыми он балует стариков, но не могу заставить себя спуститься в бар. Мне кажется, ему неприятно меня видеть – с того самого вечера, когда в отеле вырубился свет. Он избегает моих прикосновений.

Пару раз я подстерегала его в парке, я знаю скамейку, на которой он любит курить, но из этого ничего не вышло – наверное, он увидел меня издали. Как ни горько это признать, Садовник ведет себя так, как должен вести себя мужчина, желающий отвязаться от женщины. Свет в отеле погас девятнадцатого апреля, в субботу, потому что в тот день я занималась стиркой, а мое дежурство в прачечной всегда по субботам. И этот день был самым лучшим из всех. Из всех шестидесяти четырех дней в «Бриатико». Только это был не день, а вечер.

Мы сидели в темной прачечной, слушали, как в подвальных трубах гудит вода, и рассказывали страшные истории. Свет тогда пропал во всем отеле – на мое счастье, – и Садовник пришел меня выручать. Кажется, мы пили что-то из фляжки, я не помню, в голове у меня мутилось от какого-то звериного восторженного голода. Мне хотелось есть, пить и совершать диковинные прыжки. Но я сидела неподвижно, запустив пальцы в его волосы. В темноте волосы казались светлее, чем при свете дня. Он устроился на полу, прислонившись спиной к моим ногам, долго молчал, прихлебывая из фляжки, и вдруг начал рассказывать историю о своем путешествии на маленьком круизном корабле.

Его голос был размеренным и прохладным, как будто он перечислял морские порты и имена пассажиров, а не вываливал мне под ноги кучу окровавленного белья. Когда он закончил свою историю и потянулся за сигаретами, мое лицо было мокрым от слез, мне совсем не хотелось продолжать игру, но уговор был рассказывать все как на духу, и теперь была моя очередь.

Мне двадцать два года, и до дня смерти брата в моей жизни была только одна страшная вещь. Это случилось много лет назад, в те времена, когда мы с Бри не расставались больше чем на несколько часов. Мы даже в школу ходили вместе, а после уроков поджидали друг друга во дворе и шли домой по шоссе или напрямик, через оливковые посадки. Ему было плевать на насмешки дружков, это моя сестренка, говорил он, моя Петручча, мой черный камушек. В часовню мы тоже лазили вместе, Бри подглядел, куда реставраторы прячут ключ, привел меня туда, открыл амбарный замок и провозгласил меня полной хозяйкой. Мы сидели на высоких лесах, болтая ногами, разглядывали недописанные фрески, реликварий, похожий на сундук с медными скрепами, витражи, пропускавшие свет пыльными струйками – синими и зелеными. В часовне так чудно пахло свежей стружкой, что хотелось зарыться в нее целиком и там заснуть.

Когда я дошла до этого места, Садовник сильно закашлялся, и я остановилась.

– Продолжай. – Он потушил сигарету о каменный пол и сложил руки на коленях.

Генератор уже починили, я видела коридорный свет, пробивающийся под дверью, но в прачечной горела только тусклая аварийная лампочка, и машины не завелись – наверное, нужно было что-нибудь нажать.

Я рассказала ему все: про девушку с набросками в холщовой папке, про железный ключ с бородкой, похожей на человеческий профиль, про разлитый терпентин, даже про то, как в сумерках мы пришли на поляну и встретили там пожарных, бродивших по щиколотку в золе. Я рассказала ему про овечьи хрящи и человеческий череп, вывалившиеся из реликвария, сила огня была такой неодолимой, что обгорели даже кости и черепица, а от бревен и вовсе следа не осталось. Пожарные только руками разводили. Это же смола, говорили они, там было настоящее адское пламя.

Потом я рассказала ему про то, что было дальше. Вернувшись домой, Бри обнаружил ключ от часовни в своей куртке, ключ порвал ему карман и завалился за подкладку, он был довольно острый. Я предложила вернуть ключ на место, под камень, но Бри только головой покачал. Он посадил меня на стул, встал передо мной на колени и сказал мне, что я должна забыть про этот ключ. И про этот день тоже забыть.

– Понимаешь, Петручча, мы могли оказаться виновниками ее смерти, – сказал брат, – нам повезло, что она сумела открыть дверь и уйти. Наверное, вынула шпильку из волос и открыла замок. А если бы нет? Никому не рассказывай, что мы там были, иначе нам здорово попадет.

– Разве детей наказывают за то, что не произошло? – удивилась я.

– Еще как наказывают. Никто ведь не знает в точности, произошло или нет.

Иногда он говорил загадочные вещи, многие мне и до сих пор непонятны.

Садовник

Писатель должен оставить позади трудную юность, полную недоразумений, скитаний и радостных вспышек горя. В моем случае представлены только скитания. Единственным моим горем была потеря Паолы, и теперь, когда я знаю то, что знаю, это горе покрывается соляной коркой сострадания. Я приехал сюда, чтобы дописать свою книгу о ней, но тот образ, что мучил меня девять лет, вспыхнул хвостом коптящего пламени и погас, задохнулся. Нет больше сицилийской gatta selvatica, забывшей меня на берегу моря вместе с парой выгоревших на солнце купальников. Нет загадки, которая сидела занозой, рыбьей костью в моем подъязычье, заставляя меня задыхаться от ярости, нет шарады, нет тайны. Не будет и книги. Из начинающего писателя я превращаюсь в искушенного читателя и умелого пьяницу. По ночам я читаю и пью, однажды меня поймают за кражей хозяйского вина и вышвырнут за ворота.

В холле у конторки портье стоит витрина с бутылками с табличкой ai vostri ordini; вина там отличные, сардинское белое, например, у него пробки с резьбой, их легко открутить незаметно. Несколько раз я открывал витрину ночью и доставал бутылку (я знаю, где старый Витторио держит ключи), а потом ставил ее на место, заполнив водой из-под крана. Все равно их никто никогда не покупает. Нет ничего лучше, чем в пятом часу утра выйти с початой бутылкой в гостиничный парк и пройти его насквозь. А потом вернуться кружным путем по северному склону холма, глядя, как солнце медленно выпрастывается из искрящейся морской пелены.

Сегодня утром я сидел в этрусской беседке и думал о том, что уже никто никогда не увидит часовню Святого Андрея. Даже поляна, где она стояла, полностью преобразилась: теперь она разделена аллеей кипарисов на два острых крыла и сверху, наверное, похожа на ласточку в полете. Хозяйка имения считала часовню центром своего мира и вечно с ней возилась, не жалея денег. Ее то и дело подкрашивали, меняли витражи, освежали фрески, даже флюгер сделали на заказ из меди, с изображением косого креста. Реставраторы, выписанные из столицы, отделали чашу для святой воды фигурами Добродетелей, скопированными, кажется, у Джованни Пизано – я прочел об этом в альбоме «Часовни Южной Италии».

Еще там говорилось, что кусочек веревки мученика хранился в алтаре, а его статуя с голубыми эмалевыми глазами стояла у самых дверей, так что посетитель сразу встречался с ней лицом к лицу. Мученик воспламенился вместе с моей девушкой, и теперь они оба на небесах.

Гостиничный повар – самый старый здешний насельник – рассказал мне, что, когда часовня сгорела, хозяйка сочла это божественным знаком и тем же летом избавилась от имения, хотя раньше и говорить об этом не желала. Многие пытались прибрать эти земли к рукам, сказал повар, но старуха давно отписала их монастырю и продавать не собиралась, так и было сказано в завещании: холм со всеми постройками оставляю киприотам. Потом она отошла от дел и отдала дом и земли в аренду человеку из Траяно, владельцу рыбного заводика в порту, говорили, он разбогател, играя в рулетку в приграничных областях, где казино еще разрешены.

Этого парня, Аверичи, я видел вблизи только однажды, с обслугой он держался холодно. Зато жена его улыбалась мне так широко, что я видел ее жаркую прелестную пасть почти до миндалин. Знала бы она, что все, что я могу попросить у женщины ее типа, это зашить мне дырку на плаще, желательно светлыми нитками. Два дня назад я порвал свой единственный плащ, вернее, не свой, а одолженный еще осенью у инженера с третьего этажа. Инженер давно умер, как и многие постояльцы верхних комнат, а плащ остался.

Карман я разодрал, пробираясь в темноте к своему убежищу, сбился с тропинки и забрел в кусты. Ходить совершенно не в чем. Одна надежда, что апрель наконец войдет в силу, и побережье просохнет – мгновенно, как простыня на соленом морском ветру.

Маркус. Среда

Утро среды не предполагало процессий, так что он довольно быстро прошел через площадь и миновал главную улицу, засыпанную пожухшей пальмовой листвой. Новые ветки уже продавали возле здания муниципалитета, вместе с аккуратными пакетиками розовых лепестков. В субботу эти лепестки нужно будет рассыпать в пыли, чтобы дорога к храму показалась Мадонне более приятной.

Все утро Маркус думал о пароле, который может открывать блог флейтиста, но не смог даже предположить ничего стоящего. А прочитать его нужно было теперь, пока он в нескольких шагах от «Бриатико». Он ждал какого-то знака, озарения, но ничего, ровным счетом ничего не приходило ему в голову. Признаю себя ослом и жду ваших распоряжений, как говорил сквайр Трелони капитану Смоллетту.

Набережная уперлась в ворота портового склада. Маркус прошел под навесом из балок, выгнутым, будто брюхо баркаса, и направился в портовый бар, где хозяином был деловитый позитанец, бочками привозивший со своей родины Lacrima Christi.

У дверей траттории красовалось иудино дерево в россыпи запоздалых бутонов. Маркус сел за стол и достал свой блокнот. На скатерти перед ним лежала горстка розовой соли, которой присыпали пятно от пролитого на скатерть вина, с кухни доносились голоса поваров и запах жареного розмарина, в печи шевелилась струйка золы, и ему вдруг стало весело. Позитанец принес стакан, оливки и графин молодого вина, отдающего бочкой, и Маркус стал пить его большими глотками, захлебываясь острой, леденящей переносицу фалангиньей.

Перечитав вчерашние записи, Маркус достал карандаш, отчеркнул их сплошной линией, поставил число и продолжил на новой странице.

Этот блог нужно взломать, кровь из носу. Пока я не доберусь до записок флейтиста, не смогу закончить книгу, а тем, что у меня сейчас написано, только полицейскую буржуйку топить. Хотя еще недавно мне казалось, что я один знаю, что там на самом деле произошло. Почему девчонка так уверена в том, что флейтист – это я?

Я выдавал себя за англичанина, у блогера мать англичанка. По возрасту мы не слишком отличаемся, хотя я думаю, что блогер моложе. У нас обоих матери давно умерли.

Я побежал к тайнику во дворе дома Понте, как только узнал про него, но я надеялся найти там ключ, а девчонка решила, что я искал марку. То есть мой воображаемый отец Ли Сопра сказал мне, что марки на теле убитого траянца не было, и воображаемый я решил, что она спрятана в доме Петры.

Она видела, как мы шептались с капитаном в шахматном павильоне. Расскажи я ей тогда, что он пытался назначить мне свидание, и эта улика выпала бы из списка, но я ведь не рассказал. Я был последним, кого Петра видела в тот день в библиотеке, и она решила, что, уезжая второпях, flautista_libico оставил свой блог открытым. Зайди я тогда в процедурную попрощаться с ней хотя бы на пару минут, она могла бы задать мне прямой вопрос и получить ответ. Но ведь я не зашел.

Я видела тебя неподалеку от обрыва, написала Петра, перечисляя свои доказательства, но ведь она видела не только меня, и знала это, но куда там, шестеренки уже крутились, а рычаги с хрустом ходили взад и вперед. Стоит почувствовать привкус чужой вины, соленый, освобождающий, кружащий голову, как остановиться уже не захочешь. Девчонка послала мне дневник, чтобы показать ход своего следствия – нет, скорее, чтобы показать, как она чертовски умна! – но я увидел в нем больше, чем она сама смогла увидеть. Не потому что я крутой детектив, а потому что моя воображаемая вина застила ей глаза и мешала думать.

Например, она не заметила важной зацепки: в ответ на ее угрозу позвать полицию Ли Сопра сказал с насмешкой, что полиция уже приехала, и показал вниз, на комиссара, стоящего у ворот отеля. У них могла быть назначена встреча, подумал я сразу, и кто знает, чем она закончилась. Если комиссар охотился за маркой, то, скорее всего, сам и столкнул капитана в воду. Очень соблазнительно – сделать старшину карабинеров главным подозреваемым. Невозможно удержаться!

В первый же траянский день меня потянуло в полицейский участок: мне страшно хотелось увидеть своего персонажа, сравнить его с тем, которого я разложил по косточкам, будто школьный скелет из кабинета биологии. Увидеть, так ли черны его масляные волосы, так ли вздернут подбородок, как мне запомнилось со времен «Бриатико». Увидеть, боится ли он разоблачения. Жаль, что я его все никак не застану. Хорошо бы увидеть его живьем, а еще лучше – с ним выпить.

Вот он я, Маркус Фиддл, собиратель ртутных шариков. Персонажи выдуманные и настоящие раскатились по столу, и я подгоняю их пальцем, как в детстве, когда разбивал градусник, чтобы они слиплись в один шар и перестали быть самими собой. Я извлек корень из комиссара, которого видел всего пару раз, да и то мельком. То есть это я думаю, что извлек. Но поскольку, кроме меня, здесь все равно никого нет, то извлечение засчитано.

* * *

Удивительное дело, сколько всего ты хочешь видеть, когда ты не один, подумал он, допивая холодный кофе. Нет, не так: сколько всего ты видишь, когда ты не один. И сколько всего ты хочешь.

Так рано он давно не оказывался на улице пьяным. После полудня дождь кончился, жара уже набирала свою плотность и вес, лавки закрывались, а их хозяева стояли в дверях, разглядывая небо. Судя по антрацитовой туче, нависшей над вершинами холмов, дождь шел на другой стороне лагуны и скоро должен был вернуться в Аннунциату. Расплатившись с позитанцем, Маркус отправился было в участок, но на полдороге почувствовал, что вино разъедает ему желудок, и завернул на виколо Тонно. Покупая еду в погребке, заставленном сырными корзинами, он понял еще одну вещь: ему не хотелось идти в полицию и разговаривать с лупоглазым сержантом. Ему не хотелось уламывать комиссара и возвращать права. Ему вообще не хотелось ехать в Рим. Ему хотелось прочитать дневник убийцы и понять, кто его автор. Он попросил продавщицу добавить к вину порцию буйволиной моцареллы, похожей на облупленное яйцо, и отправился в мотель.

Дождь уже обошел лагуну и вернулся, сначала еле слышный, сразу пропадающий в песке, а потом – тяжелый и грязный, пустивший вдоль пляжной ограды серую клубящуюся пену. Вернувшись кружной дорогой, через пустую гавань, где все то ли спали без задних ног, то ли вышли в море, Маркус толкнул разбухшую дверь, сбросил мокрые насквозь мокасины и повалился на кровать. Может, вообще махнуть на все рукой и уехать? Позвонить в прокатную контору и сказать, что машина задержана не по закону, дескать, произвол местных карабинеров, пусть сами разбираются.

Италия встретила его ливнем, наглым патрульным, кислым вином и ветром, от которого пинии раскачивались, будто взбесившиеся веера. Вот такое у тебя начало, завязка истории. Чем такая история может закончиться? Тем, что ты ничего не добьешься, выпьешь еще дюжину кислого кьянти, побродишь по холмам и отправишься в путь? Похоже, и вправду, пора домой, подумал Маркус, слушая, как хозяйка ругает мужа на заднем дворе. Он взглянул на часы, с сожалением отметив, что до сумерек еще не меньше шести часов, – чертова среда казалась ему бесконечной.

Странное дело, уже несколько лет он ловил себя на том, что, не успев проснуться, начинает ждать вечера, не то чтобы с нетерпением, но подспудно, где-то на самом дне сознания. Время, когда он мог работать, наступало после восьми, а весь отрезок между утром и сумерками был чем-то вроде преодоления, мучительного раскачивания, унылого освоения времени, и самым безрадостным в этом отрезке было присутствие людей. Он утешал себя тем, что писатель должен быть одиноким существом, но знал, что его собственное одиночество не было особенностью ремесла, оно было неумением, только и всего. Ты продвигаешься в толпе, не умея делать простых вещей: весело извиняться, толкнув локтем идущего навстречу, улыбаться, наткнувшись на пристальный взгляд, ловко раскрывать свой черный зонт и погружать его в волны блестящих черных зонтов, даже просто стоять, поглядывая на небо, в дверях кафе и быть объектом всеобщей любви. Ты не можешь стать частью целого, ведь каждый школьник знает, что для этого нужно возвести свое рукотворное небо и войти в гавань общего происхождения вещей. А ты не умеешь. Те, кого ты выдумал, ближе тебе, чем взаправдашние люди; те, кто умерли, владеют тобой беспредельно, тогда как живущие растворяются в беззвучной мороси и безразличии.

Твой любимый писатель, так тот и вовсе был уверен, что люди рождаются на свет, чтобы прочитать его книгу.

Маркус заставил себя встать, развесил одежду на спинках стульев, надел сухую футболку, оставшуюся на дне сумки, и налил себе хозяйского пино в стакан для зубных щеток. Каждый день две новые бутылки появлялись в комнате вместе со свежими полотенцами. Этикеток на них не было, и Маркус решил, что это вино с виноградника родителей Колумеллы, о котором она прожужжала ему все уши. О том, что будет написано в счете, даже думать не хотелось.

Может, спуститься на первый этаж и позвать хозяйку? Нет, плохая идея, к тому же у нее шерсть на ногах, заметная даже сквозь черные чулки. Допить пино и завалиться спать среди бела дня? Этим можно заниматься и дома, стоило тащиться через всю европейскую низменность. Перечитать досье на самого себя, свернутое в трубку на дне его дорожной сумки? Нет, он и так помнит в нем каждое слово.

Уж лучше полистать «Путеводитель по Южной Италии», купленный давеча на улице Ненци, а потом, когда дождь утихнет, еще раз попытать удачу в участке. Он задернул шторы, лег на кровать, завернулся в одеяло, дернул за шнурок лампы и взял в руки тяжелую глянцевую книгу, заложенную рваным носком.

* * *

На рассвете его разбудил скутер почтальонши, с треском промчавшийся мимо окна спальни: почтовый домик находился через дорогу, хозяйка мотеля говорила, что рыжая девица живет прямо над конторой и в нее влюблены все деревенские повесы, и особенно сержант Джузеппино. С хозяйкой следовало бы говорить почаще, она просто колодец сведений, только не запечатанный источник из Песни Песней, а широко раскрытый глаз воды.

– Совсем разорили нас проклятые греки, – сказала Колумелла, когда он вышел к завтраку. – Раньше, бывало, по восемь сортов чая в лавку привозили, а про кофе и говорить нечего. Туристы, гости, постояльцы так и шныряли по деревне. Покупали все, что под руку попадется!

– Вы имеете в виду закрытие гостиницы?

– Ну да, ясное дело. При покойном хозяине был порядок, а теперь монахи нас душат.

– А что бы вы сказали, если бы это были не монахи, а кто-то из местных?

– Никогда! – с жаром возразила Колумелла. – Кто это вам наговорил? Никогда итальянец не даст земле пропадать, а деньгам – превратиться в лопухи и крапиву.

– Ну вам виднее.

– Сегодня вроде шторм обещали, – задумчиво сказала хозяйка, снимая чайник с огня. – Наш-то Пеникелла опять шлялся по деревне пьяным. Перед штормом у него всегда так.

– Говорят, он собирается отправиться в кругосветное путешествие, – заметил Маркус, просто чтобы поддержать разговор, но тут хозяйка со стуком поставила чайник на стол, повернулась к нему и заговорила, уперев руки в обтянутые фартуком бока:

– Не стыдно вам смеяться над стариком? Ладно, он болтает всякую чушь, но кто бы на его месте не болтал, ясное дело, ведь некому о нем позаботиться, а крыша у него поехала с тех пор, как убили его младшего брата, от брата он хоть малую толику имел, правда, надо заметить, что скупердяй мог назначить ему постоянную ренту или, скажем, взять сторожем в гостиницу, но куда там, с тех пор, как у брата завелись деньги, он и дорогу в деревню забыл, отцовская лодка у них называлась грязнуля или что-то в этом роде, не стоило бы ему так заноситься, хотя что говорить о покойнике, теперь уж им нечего делить, берите свой чай и сахар к нему.

– Погодите, – спросил оглушенный Маркус, принимая поднос с чайником, – а когда убили этого скупого брата?

– Боже, дай мне памяти… – хозяйка поднесла палец к носу, – это был год, когда Романо Проди подал в отставку? Нет, на год позже, когда Берлускони выиграл выборы. Точно, в две тысячи восьмом. В феврале! Я помню, что шли дожди, и в деревне говорили, что тело нашли с таким лицом, размытым… Такие бывают у тех, кого вынимают из моря. Еще говорили, что его убили за игорные долги, у нас тут многие на этом помешались, с тех пор как на юге разрешили казино.

– А вы знаете, как его звали? – Он задал вопрос, уже понимая, каким будет ответ.

– Синьор Аверичи, как же еще.

Как же я сразу не сообразил, думал Маркус, наспех покончив с завтраком и поднимаясь в комнату. Ведь слышал же своими ушами, как клошар рассказывал, за что он ненавидит «Бриатико», и еще про пьемонтских быков и про телегу с рыбой. Ну хорошо, эти двое братья. А что это добавляет, собственно, к нашей истории? Да ничего, кроме нескольких штрихов к портрету клошара, который и без того на редкость убедителен. Ладно, сейчас посмотрим. Маркус разложил на столе свои листочки, открыл компьютер и дописал несколько строк к файлу с пометкой «Бриатико».

1. Пеникелла вместе с братом продает рыбу в поместье, знакомится с перезрелой девицей и заводит с ней роман. Его практичный брат с детства мечтает о том, чтобы завладеть палаццо. Много лет спустя, изрядно разбогатев, он арендует его у старухи и превращает в казино с подпольным борделем. Совершенно ясно, что он был одержим Антеросом, богом, появившимся из хаоса вместе со временем и любовью. Ненависть такого рода считалась у древних греков одним из самых страшных проклятий: разрушай то, что любишь.

2. Кто сбросил капитана в лагуну с камнями в карманах куртки? По моим предположениям, это не кто иной, как комиссар полиции. Он был в курсе всех извилистых течений этого дела и мог запросто вычислить, у кого марка оказалась в конце истории. Он мог предложить Диакопи поделиться добычей, пригрозил разоблачением, тот отказался и был наказан. Но ведь я мог и ошибиться. Ничего не будет ясно, пока я не раздобуду ключ к закрытому блогу и не прочту ливийского флейтиста вдоль и поперек.

Маркус подошел к окну, отдернул штору и посмотрел в сторону холма. Известковая скорлупка «Бриатико» поблескивала на вершине под полуденным солнцем. Окно его бывшей мансарды было в восточном крыле, круглое, как бойница. В какой-то момент ему почудилось, что окно мансарды приоткрыто и оттуда кто-то смотрит прямо на него. Но нет, показалось. Игра света в темных стеклах.

Он хорошо помнил свой последний день, проведенный в отеле. Если бы кто-то спросил его, почему он собрался второпях и уехал сразу после собрания, напросившись в машину к адвокату, объявившему о закрытии отеля, он бы не нашелся с ответом. Ему нужно было уехать, и все тут. Они добрались до Салерно довольно быстро, обменявшись лишь несколькими словами, когда адвокат остановился у бензоколонки и снял наушники, в которых поскрипывала «Consider Us Gone». Пса здорово укачало и вывернуло на пижонские кожаные чехлы, так что Маркусу пришлось сбегать на колонку за салфетками и мыльной водой.

– Монахи не хотят заниматься отелем? – спросил он адвоката, когда они выехали на шоссе. – Наверное, им запрещает монастырский закон?

– Монахи? – Адвокат не отрывал глаз от дороги. – Какие еще монахи?

– Ну как же! Новые владельцы, монахи-киприоты, которым Стефания завещала холм со всеми полями и садами. Из-за откушенного пальца святого Андрея.

– Какого пальца? – Адвокат покосился на него с недоумением. – Ты шутишь, парень?

– Да бросьте, я все знаю. Мы уже далеко от отеля, и можно расслабиться. Эта история давно вышла наружу, на собрании они вам просто подыгрывали. Секрет Полишинеля!

– Секрет кого? Никакого завещания в этой сделке нет. Владелец земли – чистой воды итальянец. Я сам оформлял эту покупку некоторое время тому назад, так что можешь быть уверен.

– И кто этот счастливчик?

– Не могу делиться такого рода информацией, – строго сказал адвокат и снова надел наушники. – Присматривай лучше за своей дворнягой.

* * *

Часы на колокольне Святой Екатерины пробили десять вечера, и клошар поучительно поднял палец: наслаждайся! С четверга до полудня субботы церковные колокола будут молчать. Маркус кивнул, глядя на тени от увитых лавром фонарей, качающиеся на белой стене. Фонари вывесил хозяин «Колонны», куда они забрели по дороге из гавани, чтобы выпить по последней. Хозяин был честным католиком и завалил всю витрину шоколадными яйцами и ломтями Torta di Pasqua.

Сиесту они с Пеникеллой провели в гавани, осматривая лодку, которую старик собирался спустить на воду в понедельник утром, оставалось только подсоединить новенький двигатель, покрасить борта и написать название. Трафареты для надписи старик вырезал из картона, Маркус попытался разглядеть буквы, но они лежали стопкой, и он смог только пересчитать: всего девять букв. Два часа сиесты прошли незаметно под знаком двух огромных бутылей красного, которые клошар привез в гавань завернутыми в сено, на тележке, похожей на тачку для свежей рыбы, но оказавшейся каталкой для мертвецов.

– Разве это шествие, – сказал клошар, когда со стороны города донеслись радостные возгласы и органная музыка, шелестящая в динамиках. – Вот сардинцы, те умеют, у них как выбросило статую Христа на берег триста лет назад, так они ее и таскают по улицам, или Пресвятую Деву таскают, а следом бредут тетки и поют псалмы, покуда не обойдут все церкви в городе.

– Но у вас только одна церковь, – заметил Маркус. Он лежал на палубе, слегка наклоненной в сторону моря, отчего вино в оплетенной бутыли, стоящей рядом с ним, тоже наклонилось, показывая с севера зеленое дно.

– Раньше, бывало, процессия шла наверх, в поместье, прямо по парадной лестнице, ворота были нараспашку, а в парке, возле часовни, всех ждало угощение, – мечтательно произнес клошар. – Печенье, сыры и фрулатте. А теперь что? Нет ни Стефании, ни часовни, ни традиций.

– Вам хоть есть что вспомнить, уважаемый, а у нашего поколения такие картинки вызывают в памяти только ранние фильмы Феллини.

– Ты недоволен своим поколением? – Пеникелла повернул голову. Он сидел по-турецки, прислонившись к переборке, и время от времени с оханьем вытягивал затекшую ногу. Солнце светило им обоим в глаза, и клошар достал со дна рундука драную соломенную шляпу и красную кепку с козырьком. Шляпа, сказал клошар, принадлежала еще его отцу, поймавшему однажды сома весом в сто двенадцать кило.

– Да как тебе сказать, иногда мне кажется, что мы все невзаправдашние. Будто свежепокрашенный катер на стапелях, с виду такой же, как все, а хрен его на воду спустишь. Наше поколение словно заменяет кого-то еще: тех мощных сорокалетних, титанов с пронзительным умом, которые пришли бы, да не смогли и лежат где-то в другой реальности, как оловянные солдатики в ящике.

– Насчет катера ты зря, – пробурчал старик, надвинув кепку глубоко на глаза. – Не уподобляйся безумной Агостине, она не знает, что говорит. Мне осталось только отскрести борта, загрунтовать и покрасить. Три дня при хорошей погоде. С пескоструйкой обещал помочь смотритель порта.

– Смотритель порта помогает смотрителю кладбища, – засмеялся Маркус. – А станционный смотритель у вас есть?

– Здесь же не ходят поезда. – Старик поднял брови. – Если, скажем, дорогу камнями завалит возле Аннунциаты, то выбраться можно только по воде. И что смешного в том, что я смотритель кладбища? Мне же нужно зарабатывать на хлеб и вино. Ты лучше скажи, будешь ли завтра помогать мне с покраской? В воскресенье я хочу выйти в море, а через два месяца намерен пришвартоваться в Картахене. С июня до ноября на Карибах сезон ураганов, так что приходится торопиться.

– Что ты будешь там делать?

– Искать своего внука, что же еще. Мой сын жил в Картахене со своей женой-англичанкой, несколько лет назад он приехал в Траяно, и здесь с ним случилась беда. Мы так и не успели увидеться. Теперь я хочу отправиться в этот город, чтобы найти его женщину и ребенка. Никому не рассказывай, это секрет, в деревне никто не знает, а узнают, так вконец засмеют или замучают советами.

– Черта с два ты кого-то разыщешь в колумбийском бардаке. – Маркус поднял бутыль и вылил в рот последние капли. – Ты ведь даже по-испански не говоришь. Я тоже могу дать тебе совет. Найми частного детектива, и тебе не придется неделями болтаться в океане и питаться сырой рыбой.

Клошар ничего не ответил, и некоторое время они сидели молча, глядя, как солнце закатывается за розовый выступ скалы. Наконец старик поднялся, сходил на корму за второй бутылью и, вернувшись, встал над лежащим Маркусом, широко расставив ноги в обрезанных по колено джинсах:

– Я чинил свою лодку пятнадцать лет не для того, чтобы лежать на носу и пить с тобой вино. Мужчина должен все время двигаться на юго-запад, не важно – по воде или по суше. Я назову свою лодку правильным именем, и она долетит до Бокагранде будто маслом смазанная. А на берегу меня будет ждать мой внук, который уже стал мужчиной и тоже хочет двигаться на юго-запад.

– И лет через сто вы пристанете к австралийским берегам, – лениво заметил Маркус.

– Знаешь что? Я читал у одного немца, что на выпускном экзамене в немецких школах выпускнику задавали вопрос: что будет после Третьего рейха? Многие отвечали: Четвертый рейх — и проваливались с позором. Правильный ответ был такой: после Третьего рейха не будет ничего. Он будет существовать вечно.

– Не понял, при чем тут немцы?

– При том, что движение вечно, а после движения нет ничего. Сдается мне, ты прав насчет своего поколения, парень. На титана ты даже издали не похож.

Воскресные письма к падре Эулалио, май, 2008

Час от часу не легче, у фельдшера Нёки появилось запоздалое алиби. Когда тело капитана, выловленное в лагуне, уже грузили в машину, чтобы отвезти в морг, один из постояльцев, толпившихся вокруг, подошел к носилкам и закрыл ему глаза. Этого старика я раньше вообще не видел, он жил где-то на отшибе, в собственном флигеле.

– Что ж, капитан, – сказал старик, поправляя простыню, которой накрыли мертвеца, – ты остался мне должен за февральскую игру, но я на тебя не в обиде. Встретимся на небесах и доиграем.

Обитатели «Бриатико» кажутся мне живыми скелетами, и я стараюсь пореже с ними сталкиваться, однако старик выглядел ухоженным, от него не пахло тлением, и я подошел поближе.

– Вы играли с покойным в покер? – спросил я его, когда машина отъехала. – Да еще на деньги? Он же был профессиональным игроком и, может, даже шулером!

– Шулером? – Старик посмотрел на меня с удивлением. – Но ведь мы играли в шахматы. В трехсторонние шахматы, и, разумеется, на деньги. Каждую субботу, не пропуская ни одной. С самого Рождества он не выиграл ни одной партии, но очень к этому стремился. А в феврале мы сыграли последнюю партию, блиц, и вот за нее он остался мне должен.

Я взял постояльца за пятнистую руку и повел в бар, пообещав рюмку граппы за счет муниципалитета (правда, позднее оказалось, что старик мог купить весь бар вместе с роялем и пианистом), и он рассказал мне подробности. От этих подробностей у меня начало чесаться лицо и до сих пор чешется, как будто я побрился ржавым лезвием.

Так вот, они и вправду играли в трехсторонние шахматы по субботам, фельдшер Нёки, старик и покойный Диакопи. Я и не слышал о таких, но оказалось, что пол шахматного павильона сделан в виде специальной цветной доски с шестью углами. Для особо продвинутых пользователей. Фельдшер отчаянно бился, проигрывал, платил и приходил снова. Пропустить партию было невозможно – честь игрока и все такое прочее. Когда репетицию спектакля назначили на вечер субботы, фельдшер позвонил старику в номер и попросил отложить партию, но тот заупрямился, заявив, что неявка на игру в шахматном мире считается проигрышем.

– Понимаете, комиссар, – сказал он, глядя на меня слезящимися голубыми глазами, – с тех пор, как я больше не могу иметь дела с бабами, у меня только и развлечений осталось, что эти субботы. Я сознавал, разумеется, некоторую разницу между нами, поэтому всегда давал ему пешку или фору в два хода.

– И что же, он пришел? – Я уже знал, что он ответит, спросил просто для протокола. Хотя кому он теперь нужен, этот протокол.

– Прибежал. – Старик улыбнулся, как заправская кокетка. – Примчался с дежурства и как был, в халате, встал на позицию. Но только третий игрок не явился, так что его заочно признали проигравшим. Делать нечего, мы с Нёки разложили простую доску и стали играть вдвоем. Не зря же он отлучился, рискуя своей работой. Он сказал, что он хочет рапид, потому что времени в обрез, и я постарался разбить его побыстрее.

Садовник

Сегодня двенадцатое мая, суббота. До первого июня, когда я должен выслать рукопись издателю, остается всего ничего. Я приехал в «Бриатико», чтобы довести до ума свою «Паолу», но вынужден был засунуть ее в ящик стола и взяться за новую, потому что первая оказалась чистой воды враньем. Это все равно что выучить в тюрьме новый язык, написать на нем книгу, а потом узнать, что язык не существует, а тебя разыграли от скуки. Зачем я вообще за это взялся? Затем же, зачем галлы, явившись на похороны, бросали в костер письма, адресованные мертвым.

В какой-то забытой книге мне попался эпиграф из Хименеса: «Если тебе дадут линованную бумагу, пиши поперек». Теперь у меня есть две книги, одна вдоль, другая поперек реальности. В одной рукописи Паола обращается в пепел, в другой остается жива и посылает меня куда подальше. Я люблю их обеих, но если кто-то спросит меня, какая рукопись пойдет в печать (sine me, liber, ibis in Urbem!), а какая завязнет в россыпи черновиков, я не смогу ответить, я, черт бы меня подрал, сам еще не знаю.

Тем временем наша богадельня превращается в холодный дом, набитый покойниками. Хозяина отеля убили в феврале, а капитана – десять дней назад. Тотчас же выяснилось, что хозяин не был хозяином, а капитан не был капитаном. Пулия рассказала мне, что Аверичи никогда не владел холмом: старая хозяйка отдала его в аренду – пожизненно, но с условием, что останется жить во флигеле и сохранит своих лошадей. Ей отдали тот самый угол в низине, где мы с пегим псом устроили себе тайное жилище, земли там болотистые и ни к чему не пригодные – на границе с деревенскими наделами, между морем и миртовыми зарослями.

Гостиничное начальство забеспокоилось, сказала Пулия, когда мы устроились в патио покурить, ведь после смерти хозяина договор потерял силу, и аренду холма могут не возобновить. Бранка может, разумеется, продать дело, но это целиком зависит от того, что скажет новый наследник. Который до сих пор не объявился. Хотя нотариус, приезжавший в «Бриатико» на прошлой неделе, хвастался в баре, что ему поручили оформление документов. Но в Италии такие дела быстро не делаются.

Что касается смерти капитана, то она никого особо не огорчила, а вот мне его жаль, мне нравились его английские рубашки в цветочек, дымчатая кожа, выгоревшие голубые глаза и даже белый свитер, наброшенный на плечи. Что-то в нем было от капитана Матамороса, испанского солдата из комедии дель арте, который величал себя убийцей мавров и позволял Коломбине морочить себе голову.

Однажды в баре, когда я перебирал клавиши, пытаясь подобрать дым над водой, он подошел к инструменту, незаметно погладил мне руку и предложил навестить его после работы, чтобы выпить хорошего коньяку. За пару дней до этого он выловил меня в шахматном павильоне и нашептывал что-то подобное, а я вежливо улыбался и мотал головой. Тренер с теннисного корта говорил мне, что капитан уже предлагал ему увеселительную поездку на Капри, так что я не слишком удивился.

Услышав мой отказ, он похлопал меня по плечу и сказал, что без гитарного риффа эта вещь выглядит куцей, и добавил, что ее записывали в пустующем отеле, обложившись матрасами для тепла. Как будто я сам не знал. Потом он сказал, что наутро занесет мне ноты и текст, а потом удалился мурлыкая: They burned down the gambling house… it died with an awful sound.

На следующее утро капитана нашли в лагуне, выловили и привезли на поляну перед главным входом. Я видел его тело, оно оказалось не таким дымчатым, как лицо, а может быть, дело здесь в соленой воде. После долгих разговоров о случайном падении полиция заявила, что он покончил с собой. Они обыскали комнату покойника, а потом принялись опрашивать персонал отеля. Когда дело дошло до меня, я сказал, что человек, который намерен броситься в море, вряд ли станет флиртовать с пианистом и морочить ему голову нотами к «Smoke on the Water». Комиссар полиции обвел меня черносливовым влажным взглядом, безмятежно кивнул, не записав ни слова, и отошел прочь. Я почувствовал, что лучше бы мне откусить себе язык, как той афинской гетере, что боялась выдать заговор двух любовников-тираноубийц. Ей потом еще статую поставили.

Теперь местная полиция будет считать меня педиком и наверняка начнет припутывать к делу как нежелательного иностранца. Впрочем, у них и дела-то нет. Тело есть, а дела нет. Секондо говорил вчера на кухне, что капитана – вернее, того, кто выдавал себя за капитана, – будут хоронить за оградой кладбища. Это значит, полиция уже вынесла заключение о самоубийстве. В итальянской деревне не принято перечить церкви и полиции: священник подзывает тебя пальцем, пока ты жив, а карабинеры решают твою судьбу после смерти.

Петра

– Как люди могли развести на земле такое количество стекла? – сказала Ферровекья, разглядывая стеклянный шар, в котором падал снег. Шар подарил кто-то из гостей, навещавших в отеле отца или деда, они все привозят какую-то младенческую ерунду, даже плюшевых медведей иногда.

– Ты о чем это? – спросила развалившаяся в кожаном кресле Бранка.

Они с кастеляншей явились в разгаре уборки, когда я протирала книжные полки, стоя на раздвижной лестнице. Бранка закинула ногу на ногу так высоко, что я видела ее загорелые ляжки до самых трусов. Если я чему-то завидую в этой жизни, так это таким вот ногам. Правильно мама говорит: la bellezza ha una verita tutta sua!

– Ну, все эти осколки на пляжах, – задумчиво сказала кастелянша, поставив шар на место, – резаные раны, разбитые витрины, девочки, проходящие сквозь стену, как та переводчица. Говорю же, в мире слишком много стекла.

– Переводчица? – Я сунула тряпку в карман халата и села на ступеньку передохнуть.

– Имени не помню, немка из администрации, она здесь работала еще при старом режиме. – Старуха тоже села и обвела нас снисходительным взглядом. – Вы ее не застали. Отвечала за иностранных гостей, расхаживала в медных браслетах, будто африканская рабыня. Тогда как раз телевидение приехало, и хозяева пруд затеяли рыть: давайте, мол, разведем карпов, белых лилий накидаем! Вырыли ямищу прямо под окнами ресторана, и, как назло, ливень хлынул, все залило грязью, а телевизионщики знай смеются да хозяйскую граппу хлебают.

– А это не твоя забота, – заметила Бранка, болтая ногой в голубой туфле. – Ты за чужие деньги не волнуйся.

– Как скажете! – Кастелянша пожала плечами. – Меня в то утро как раз позвали в нижний ресторан бой посуды подсчитывать. Не успела я войти, как увидела эту немку: несется по коридору, звеня браслетами, зрачки сплошные – сразу видать, перебрала таблеток, бедолага. Мне нужно на воздух, говорит, а потом добежала до ресторанной стены и вошла в нее с размаху. День был такой солнечный, а стекло такое чистое, что она про него забыла. Крови было – Иисусе! – целый день отмывали с щелочью!

– Этому месту давно пора с лица земли исчезнуть. – Я снова принялась за пыль. – Здесь только и делают, что умирают. Медленно или очень быстро.

– Иногда у тебя бывают такие глаза, милая Петра, – сказала кастелянша, – и такие замечания, что я за тебя беспокоюсь. Не слишком ли много в тебе черной желчи?

Странно, что Бранка при этом покивала головой, как будто согласилась. На ее месте я бы тише воды ниже травы сидела. Давно ли из тюремной камеры выбралась?

Бри всегда говорил, что нет никого хуже, чем бедняк, выбившийся в люди, если грязь в человеке с рождения, говорил он, то она под ногтями остается, ничем не вычистишь. Господи, как я скучаю по своему брату.

Мы с Бри любили все то же самое: чугунные решетки, больших собак, тусклые лампы на набережной, кагор, густой инжирный запах в деревенской церкви, кабинку в магазине пластинок, железный фильмоскоп с отваливающейся трубкой. Гулять с ним было непросто, на него вечно пялились девицы, хотя он одевался как попало и неделями не брил бороды. В нем была мягкая, вкрадчивая уверенность, от которой женщины теряются. Еще у него был настоящий мужской взгляд, такой, что не любопытствует, не греет, но держит в лучах своего внимания.

Чего уж там, даже его любовь к розыгрышам, от которой я так устала в детстве, теперь кажется мне проявлением его таланта. Он мог заставить меня поверить во все что угодно. Я помню один летний день, мне было лет шесть, наверное, мы ели сливы на веранде, солнце потихоньку передвигалось по белым плиткам от дверей к перилам, и брат сказал, что если остановить солнечный зайчик, то солнце тоже остановится, и на земле станет темно.

Потом он ушел с дружками на пляж, а я старательно строила заслон, торопясь успеть до той минуты, когда солнечное пятно доберется до края веранды: натащила плетеных стульев, кукол, всяких картонок, банок, газет, накрыла все маминой шалью, а солнце спокойно скользнуло поверху, и фьють!

* * *

Садовник поселился в моих волосах, альвеолах, мембранах и во всем остальном.

Мое утро начинается с чашки кофе и вычислений, где и каким образом я смогу его увидеть. Спускаться в пиано-бар представляется мне навязчивым, а в тайное укрытие меня больше не приглашают. Каждый день, если мне удается улизнуть из процедурной, я прихожу туда, встаю за деревьями у конюшни и смотрю, как Садовник возвращается из отеля, чтобы покормить свою собаку. Он зовет ее Дамизампой, потому что она охотно подает лапу, даже если ее не просят. Я не стала говорить ему, что знаю ее настоящее имя. Однажды утром я видела мальчишек у главных ворот, они искали свою собаку и спрашивали у сторожа, не забегала ли она в гостиничный парк.

– Лупо, Лупо! – звали они, забравшись на стену тем же способом, что и мы с братом двенадцать лет назад, я хотела сказать им, что пес приблудился к Садовнику, но промолчала. Тем более что собака с таким именем отлично подходит отелю «Бриатико», здесь совсем недавно был настоящий лупанарий.

Садовника тоже интересует, что здесь было раньше. Я наблюдала, как он рылся на полках в библиотеке в поисках какой-то книги, а потом, обнаружив ее, уселся читать с довольным видом. Со мной он в тот день поздоровался едва заметным кивком – как с горничной, которая явилась, чтобы смахнуть пыль. Я стиснула зубы и терпеливо листала журналы, пока через полчаса его не позвали вниз, в рецепцию. Садовник заложил книгу бумажкой и сунул обратно на полку. Книга весила больше, чем учебник по римскому праву, а кожаная обложка была похожа на хлебную корку, объеденную мышами. «Усадебные алтари и фрески» с часовней Перуцци на фронтисписе.

Что он там искал? Изображение часовни, которая сгорела? Похоже, мой рассказ в полутемной прачечной произвел на него слишком сильное впечатление. А может, он и вовсе мне не поверил. Какая-то странная у него была улыбка, когда он спросил, куда подевался ключ, который мы с братом унесли с собой. Даже не улыбка, а гримаса, как будто его оса ужалила, а он старается это скрыть.

Я сказала, что ключ лежит в братовом тайнике, а где тайник – не сказала, в последний момент рот захлопнула. Садовник вопросительно вскинул брови, и я добавила, что у нас на заднем дворе лежит такая груда камней, что можно второй «Бриатико» построить. Вот там и тайник, под одним из булыжников. Зачем же вам столько камней? – спросил Садовник, но мне не хотелось рассказывать ему правду, и я только плечами пожала.

Правда в том, что Бри собирался построить стену, они вместе с Пеникеллой собирались, а камни украли на каменоломне, когда там сняли охрану, одолжили у почтальона лошадь и несколько раз гоняли телегу туда и обратно. Камни были грязные, не разбери какого цвета, брат сказал, что это красный гранит и мрамор, только надо их хорошенько почистить.

Помню, что Пеникелла взялся раздобыть цемент, а брат дразнил его какой-то оконной замазкой, которой тот пытался замазывать щели в обшивке катера. Они вместе возились с этим катером с тех пор, как я себя помню. Каждое лето Пеникелла придумывал новую затею, однажды они заливали днище катера бетоном в такую жару, что чуть не остались в этом бетоне навсегда.

В то лето солнце выжгло поселок до белизны, даже песок на дороге казался театральной пудрой и отливал свинцом, брат приходил с причала голый по пояс и сразу бросался к умывальнику, чтобы прополоскать рот, потом мы шли на задний двор и я долго поливала его из садового шланга. Что у тебя общего с этим стариком, спросила я брата в один из таких дней, он же пьяница и болтает невесть что, его уже не изменишь, а ты тратишь на него свое время.

Зачем же его менять, ответил мне брат, изменить Пеникеллу это все равно что отмыть эскимоса от жира, которым тот покрывает грудь, защищаясь от холода. Мне нравится, что он не сдается, сказал Бри чуть позже, за ужином, он поклялся, что починит свой катер, и он его починит. Даже если ему придется стать дельфином и впрячься самому, чтобы вывести посудину в открытое море.

Когда брата хоронили, Пеникелла пришел на кладбище с банкой оконной замазки и пучком пакли. Я думала, это какой-то символ, значение которого он мне откроет, но старик взял плиту, которой закрывают нишу с урной, вставил ее на место и намертво законопатил.

– Это то, что мы делали с ним вместе, – сказал он, оглянувшись на стоявших вокруг, – а значит, парню понравится. Теперь его лодка не будет пропускать воду.

* * *

Прошло несколько дней, тело капитана предали земле, и все пошло по-старому: процедуры, обеды, купания со стариками. В середине мая погода испортилась, администратор велел поставить у воды кабину, чтобы старики не простужались, белую в синюю полоску, эту кабину приходилось складывать и на замок запирать, будто велосипед. Больше всего мне нравилось ходить туда с Риттером. Сидит себе в кабине, спрятавшись от ветра, трубку покуривает, бородка шкиперская, лицо круглое, благодушное. Трудно поверить, что я подозревала его в убийстве целых четыре дня, даже во сне его бородку видела.

Еще труднее поверить, что я хотела убить Ли Сопру.

Особенно если знать, что мой факультет называется история и право, то есть я без пяти минут служитель закона и по определению нахожусь с другой стороны. Хотя вот взять того же комиссара – он уже лет тридцать закону служит, а два серьезных дела положил под сукно и глазом не моргнул.

Когда я приехала к нему в первый раз, то сразу поняла: больше всего его пугает серийное дело, то есть возможная связь между убийствами. А на мертвецов ему плевать. Заподозрят маньяка или крупное дело с разоблачениями – пришлют городского следователя разбираться, комиссару такое оскорбление хуже смерти. Понятно, все мои сомнения ему были как кость в горле, у него уже все по нотам расписано: Аверичи слыл игроком, у него были карточные долги, и приехали за ним те, кому он был должен. Глухое дело, но пусть пока полежит. Убийство брата – женщины или старинные деревенские распри. Глухое дело, списать в архив. А конюх тут вообще ни при чем, его страсть к недозрелым девчонкам всему побережью была известна. Полтора года прошло, никаких следов. Под сукно.

Правда, в одном комиссар оказался прав: нельзя забывать о мотиве преступления, занимаясь только modus operandi. Мотивы всех убийств сводятся к классической четверке: страх, нажива, ненависть и секс. Такое преступление, как убийство, должно всегда порождаться сильным чувством, говорил наш профессор, читавший курс по криминалистике.

Все мои рассуждения сводились к тому, что хозяина убил некто желавший ему смерти, а мой брат погиб как опасный свидетель. Или как вор, хотя это горько признавать. Но сюда не вписывается убийство Ли Сопры, и уж совсем непонятно, кто был его сообщником. Ясно ведь, что на нескольких гектарах глинистой земли, на которой стоит «Бриатико», убийцы не растут как грибы. Либо эти двое – капитан и тот, второй, – не поделили добычу, либо между ними произошло что-то такое, что заставило второго покончить с первым.

Итак, проведя в «Бриатико» шестьдесят с лишним дней, я стою на обломках своих версий в полной растерянности, и мне придется начинать все сначала. Этот дневник уже похож на гроссбух проворовавшегося бухгалтера: он весь разлохматился из-за приписок, подклеек, переделок, вырванных и вставленных страниц. Когда я закончу следствие, то приведу эти записи в порядок, даже если придется разобрать все на мелкие кусочки и сложить заново. Я намерена вручить этот дневник представителю обвинения. Потому что однажды здесь в Аннунциате будут судить убийцу моего брата. И тогда мои записи понадобятся. Правда, неясно, когда наступит это однажды.

Зато ясно другое. Это будет именно суд, законный суд, а не судилище. Кем бы ни оказался этот человек, я не стану его убивать. Честное благородное слово.

* * *

Вечером десятого мая я обыскала комнату покойника. Ее даже не опечатали. Но и поселить никого не поселили. Полиция завела дело о самоубийстве, два сержанта взяли запасной ключ у портье, забрали документы и оставили комнату нараспашку. Я пришла туда с фонариком, дождавшись отбоя, когда в коридорах выключают свет: у нас это называется заботой о здоровом сне, а на деле хозяева просто экономят энергию.

Какое-то время я стояла посреди комнаты, не включая фонарик и не решаясь приступить к делу. Луна была на ущербе, ветер еле слышно постукивал створкой окна, которое забыли запереть. Здесь жил человек, которого я подозревала при жизни и продолжаю подозревать после смерти, несмотря ни на что. Я пришла сюда, чтобы найти следы его сообщника, хоть какие-нибудь следы, но приходится признаться, что я понятия не имею, что следует искать.

Когда я была в этой комнате в первый раз, ее хозяин был еще жив, и я нашла вещественное доказательство его вины в книге о том, как следует играть в покер. Записка мне не слишком помогла, однако каким-то необъяснимым образом с нее начался путь капитана к его собственной смерти. Хозяин комнаты умел блефовать и даже передергивать, его трудно было надуть, но даже везучего игрока можно просто взять и выкинуть в море со скалы.

Я села на край кровати, с которой уже сняли подушки и покрывала, и почувствовала, как тишина давит мне на барабанные перепонки, как будто я забралась на вершину Монтесоро. Тишина здесь была особой – не просто отсутствие звуков, а что-то вроде холодного вязкого воздуха, в котором растворяется ощущение времени. В такой тишине не слышишь даже собственного дыхания. На столе капитана стояла ваза с увядшими колокольчиками. Значит, Пулия сюда больше не заходит.

Сколько ему было, когда он решился убить свою мать?

Сорока еще не было, если верить моим подсчетам. В сорок мужчине нужен свой дом, иначе он будет лишним на свете, так мама говорила брату, когда у нее была охота разговаривать. Брат смеялся и разгибал пальцы на обеих руках: пять да пять, еще десять лет, мам, рано беспокоиться.

Часы в библиотеке пробили одиннадцать, совсем близко, будто за картонной стеной, наверное, это здорово мешало капитану спать, ведь они отбивают каждый час со вздохами и железным скрежетом.

Как вышло, что Стефания свалилась с любимой лошади? И что ему было обещано, этому бретонцу? Что бы ни было обещано, стоит предположить, что обещание не исполнили или исполнили не слишком хорошо. Конюх начал угрожать, писать письма или звонить, и наследнику пришлось приехать, чтобы дать ему удовлетворение. Те, кто подвесил Лидио на дереве, вероятно, получили такую же сумму, что получил когда-то сам конюх за испорченную подпругу.

Если бы я знала тогда, в конце апреля, собирая доказательства против Ли Сопры, что он стал убийцей уже давно, задолго до выстрела на поляне, то все пошло бы в правильную сторону. Но если бы оно пошло в правильную сторону, то капитан мог остаться в живых! Добейся я от комиссара хотя бы трехдневного ареста по подозрению, наследник «Бриатико» сидел бы сейчас в камере и слушал тюремное радио. Приходится признать, что нынешний вариант устраивает меня гораздо больше. Приходится признать, что я хотела его смерти, а не справедливого наказания по закону. Потому что в его смерти больше справедливости.

Осталось понять, кто привел мой приговор в исполнение.

FLAUTISTA_LIBICO

«…не дожинать до края поля своего, и оставшегося от жатвы своей не подбирать». Я нарушаю и этот закон, что мне до Писания, похоже, мне никакой закон не писан.

В ту ночь, когда Аверичи был застрелен, меня накрыло внезапное спокойствие, упавшее откуда-то сверху, будто дождь на горящий в пустыне терновый куст. Несколько минут можно было насладиться этим покоем, стоя в беседке над телом моего врага. Ночь была такой тихой, что слышно было жужжание звезд. Лицо Аверичи было запрокинуто, руки лежали вдоль перил, как будто он засмотрелся в небо или просто дремлет, разбросав ноги в светлых льняных брюках.

В какой-то момент сомнение царапнуло мне щеку, будто майский жук. Но нет, к черту, либо я делаю то, что хочу, либо со мной случится то, о чем говорил здешний доктор.

Были времена, когда мы с доктором просиживали в библиотеке до полуночи, играли в шахматы или откупоривали бутылку амароне, за которую он непременно расписывался в винной книге. Доктор здесь единственный человек, который не пьет на дармовщину.

– Знаешь? – сказал он мне однажды, доставая стаканы из своего личного тайника за томами Британники. – Пора мне собирать манатки и валить отсюда куда глаза глядят. Либо я сделаю то, что хочу, либо сопьюсь, отсырею и сгнию, не дожив до сорока. Был такой физик, Ферми, кажется, так вот он собрался поставить в своем доме двойные рамы и для начала рассчитал эффект от утепления. Цифры сказали ему, что температура в доме понизится на один градус. Быть такого не может, сказал он и снова принялся вычислять, температура упорно падала, в доме становилось все холоднее, пока он не догадался, что ошибся на одну запятую.

– К чему это вы?

– А ты подумай. – Он почесал затылок, и несколько светлых волосков упали на красную плитку пола. – Почему он ошибся, этот Ферми? Потому что делал дело, недостойное гения. Вот и мы с тобой – торчим тут, на этом погосте, забитом стенающими призраками, и сами понемногу становимся мертвецами.

Ну нет, дотторе, меня отсюда калачом не выманишь, мне восемь лет хотелось оказаться в этом доме, моем собственном доме, не казенном. Приходилось вытягивать из памяти подробности – пол в холле мозаичный? окна стрельчатые? в башенках на крыше гнездятся сороки? Дом расплывался, выцветал, как переводная картинка на крышке пенала, превращался в придуманное прошлое. Хорошо прощупывались только аллея с желтой акацией, поставлявшей мне стручки для свистков, и часовня, из окна которой мне однажды удалось вытащить кусок зеленого стекла для секрета. Витраж после этого выглядел так себе, а через несколько дней Лидио пришел туда со слесарной тележкой и вставил во все окна решетки.

И вот я здесь (не мытьем, так катаньем), брожу по служебным коридорам, где сохранились прежние обои в меандрах, разглядываю выложенного смальтой дракона на полу парадного зала, превратившегося в столовую, спускаюсь на дикий пляж, где, как и раньше, купаются только трагические одиночки. Да что пляж, иногда я ночую на продавленной тахте в потайном чулане, о котором никто здесь понятия не имеет. В том самом чулане, вероятно, где моя мать умудрилась зачать меня на груде несвежих простыней.

Маркус. Четверг

В рыбной лавке закончился торговый день, и хозяин с помощником таскали по двору какие-то жестяные тазы, весело покрикивая друг на друга. На прилавке, который виднелся в проеме двери, лежала непроданная рыба во льду, лед громоздился шершавыми глыбами. Смуглые рыбины лежали ровно и слабо светились. Маркус подумал было купить одну и попросить хозяйку мотеля зажарить ее на ужин, но почувствовал, что есть сегодня уже не сможет. Зато сможет как следует выпить. Он решил, что сделает это в траянском порту, а после вернется домой по ночному шоссе.

В сумерках деревня казалась тихой и безлюдной, но Маркус знал, что в порту есть траттория, открытая до глубокой ночи, в таких всегда подают домашнюю граппу и кислое вино, отдающее пробкой. Добравшись до траттории, он устроился у окна, заказал стакан верначчо и спросил, не заходил ли сегодня клошар. Потом он достал блокнот и принялся составлять список вопросов, которые мог бы задать Петре, доведись им увидеться.

Какой-то момент в рассуждениях девчонки был упущен, и, может быть, даже не один, но все же ее досье произвело на Маркуса впечатление. Если бы он занимался расследованием по горячему следу, а не теперь, когда улики затоптаны, а суть преступлений поблекла, он начал бы с другого персонажа. С белобрысой вдовы. Он хорошо ее помнил: молочное хихиканье, бульканье сонных соков, блеск белоснежной радужки, победительная стать. Ни дать ни взять – джойсовская барменша, многократно отраженная в запотевших зеркалах, властвующая над битой посудой, знающая, как одним движением пальца собрать мокрую мелочь на прилавке и как жить вообще.

В рассуждениях Петры она упоминалась только как заносчивая тварь, от которой мало толку, так как ее алиби подтвердило двадцать шесть человек. Но здесь есть одно темное место: что такого произошло между капитаном и Бранкой, что он позволил себе сказать: я же все уладил, разве ты не довольна?

В деревне думали, что вдову отпустили под залог тысяч в двести, в глазах траянцев она была подозреваемой номер один, а Бри так и вовсе был уверен, что видел ее на месте преступления. Поэтому он написал Бранке письмо, сообщая, что он был на поляне ночью девятого февраля и что они могут договориться. Поступил как классический похититель драгоценностей: очевидно, что их следует продавать не скупщику, а тому, у кого их украли, потому что он заплатит и будет молчать. Вдова показала письмо своему приятелю, Ли Сопра понял, что речь идет о продаже марки, и решил, что ему стоит встретиться с парнишкой самому.

Но вернемся к убийству хозяина отеля. Допустим, капитан весьма ловок и сам написал четырнадцать отвлекающих внимание записок, как будто четырнадцать камней японского сада – на самом деле их пятнадцать, но пятнадцатого никогда не бывает видно. Стоит заметить, что беготня в кринолинах, искусный грим, рассказы про арктические льды и, наконец, опереточная россыпь любовных записок выдают в капитане человека эксцентричного, вполне вероятно, что рассказы о его актерстве не были выдумкой. Без покера тут тоже не обошлось. Полиция должна была размышлять примерно так: тот, кто послал записку, не знал, что капитан занят в постановке и встретится с Бранкой на сцене безо всяких note d'amore. Значит, его самого хотели выманить на поляну. Выходит, показывая записку полиции, капитан становился еще невиннее, чем был, больше того, – он становился потенциальной жертвой.

Погоди-ка, да ведь он ее не показывал. Записку нашла в его номере Петра и принесла комиссару, будто спаниель болотную курочку. Тогда почему же Ли Сопра медлил?

Ладно, посмотрим еще раз, чем могла быть записка, найденная в учебнике игры в покер. Она могла быть:

1. Доказательством вины капитана, взявшего записку у мертвеца, чтобы запутать следствие. Это версия Петры. Но в ней капитан по-прежнему выглядит дураком, оставившим опасную бумажку у себя в номере.

2. Пятнадцатым камнем японского сада, предназначенным для укрепления капитанского алиби. В этой версии есть червоточина: записку обнаружили шестого апреля, почти два месяца спустя после смерти Аверичи. Судя по всему, капитан не торопился ей воспользоваться, и это странно. Если он передумал показывать записку номер пятнадцать, то ее следовало уничтожить. А если не передумал, то два месяца – слишком долгий срок, не правда ли?

3. Приглашением на казнь, которое капитан принял за розыгрыш, поскольку точно знал, что встретит Бранку на репетиции. В этом случае записка могла валяться где угодно, даже в корзине для бумаг. Остается признать, что Ли Сопра невиновен.

Маркус отложил блокнот и поднял руку, но подавальщика нигде не было видно. Ему нужно было выпить, иначе мысль, которая маячила где-то на задворках сознания, могла ускользнуть. Старый игрок в покер не мог совершить ошибку, достойную дилетанта: оставить улику в книге, которую любая горничная могла взять в руки и полистать. Выходит, записку с приглашением прислал неизвестный блогер, чтобы выманить капитана на поляну и убить обоих владельцев «Бриатико». Нет, не годится. Не станет флейтист посылать капитану приглашение на свидание с гостиничной дивой. Мы знаем, что он работает в отеле, а всем служащим, в отличие от постояльцев, прекрасно известно о репетициях в южном флигеле. А если не флейтист, то кто же?

Какой-то безнадежный тупик, punto morto.

Маркус поднялся, подошел к стойке бара и налил себе из мутной двухлитровой бутыли, к которой раньше не решался прикладываться. Этикеткой служил кусок пластыря, на нем шариковой ручкой было написано: шестьдесят градусов. Мысль тут же обозначилась, и он радостно засмеялся, удивив самоанца, вернувшегося из кухни с тарелкой сыра. Записку могли подкинуть после убийства, вот что!

Вспомним анонимный звонок карабинерам, когда некто сообщил о пистолете в комнате капитана. Допустим, этот некто сам его и подкинул. Старый лис Ли Сопра не из тех, у кого по комнате разбросаны шприцы, пистолеты, клочья кровавой ваты и записки, вынутые из рук покойника. Значит, тот умник, что позвонил в полицию, мог подкинуть и записку. Пистолет капитан обнаружил, а записку – нет!

Вот почему он был так безмятежен в тот вечер на обрыве, когда, глядя Петре в глаза, утверждал, что ничего подобного в учебнике покера быть не может. Маркус оглянулся вокруг и понял, что так и не отошел от стойки бара. Перед ним стоял запотевший стакан, заново наполненный самоанцем. Выходит, капитан понятия не имел, что записка, которой он вызвал свою жертву на поляну и о которой наверняка думал с тревогой, потому что не успел ее забрать, мирно лежит у него в номере, между страницами покерного учебника. Вот тебе и блеф при помощи маленьких ставок.

Что сказал бы наш блогер, узнай он, что эта самая записка уберегла капитана от подозрений и допросов? Наверное, пожал бы плечами и сказал: есть разные пути приблизиться к смерти и разные пути избежать смерти. Никогда не знаешь, сколько их.

* * *

Дождь моросил по-прежнему, идти к морю не хотелось, и Маркус отправился в деревню, полагая, что полицейский участок уже открылся. Он надеялся получить свои права и решил, что, если комиссар заупрямится, он просто оставит их в участке и уедет в столицу на автобусе. Мысль о том, что права рано или поздно попадут в знакомый чулан с буржуйкой, развеселила его. Глянцевая картонка с его фотографией будет лежать там рядом с дневником убийцы, до которого он так и не добрался.

Дневник был чужой, хотя считался дневником Маркуса. И если быть уж совсем точным, то сам он вовсе не Маркус. Он улыбнулся, вспоминая, как долго его друг математик катал индоевропейское имя под языком, пытаясь выкроить из него что-нибудь покороче. Отец любил повторять, что имя для сына выбрал он, но Маркус знал, что такую подлость могла придумать только женщина. Большая рыжеволосая женщина с тяжелой ладонью и карминовым ртом.

Имя свое он ненавидел еще больше, чем няню-караимку, нанятую матерью, а уж караимку-то он ненавидел от всей души. Няня эта появилась ниоткуда, когда он заболел ветрянкой и маялся в кровати, перемазанный бриллиантовой зеленью. На второй день мать привела эту тетку с черной повязкой на левом глазу, одно упоминание которой в школе – няня! – могло сделать его изгоем на веки вечные. Все в тетке казалось ему невыносимым: крупновязаные платья с брошками у горла, манера смахивать крошки со стола в ладонь и бросать в рот. Здоровый глаз у нее был слишком крупный, серый, как морская галька, и катался из стороны в сторону.

Два летних месяца, которые няня пробыла у них в доме, показались ему адом, в то лето он перешел в четвертый класс, прочел Данте в кратком изложении и определил тетку в девятый ров восьмого круга. Между прочим, автор «Ада» тоже ненавидел свое настоящее имя – Дуранте! – и быстро от него избавился.

Еще не зная, что в сентябре тетку уволят, и надеясь разозлить ее до смерти, он забрался в ее шкатулку с письмами и похозяйничал там, вытащив добычу во двор и сменяв конверты с блеклыми немецкими марками на царский пятак с дырой. Трескучие черные четки и гребень никто не захотел, и он сунул их обратно.

Ничего, от них все равно не было толку, спокойно сказала няня, когда пропажа обнаружилась. В письмах нет утешения, если те, кто их отправил, уже умерли, это просто растопка, бумажный хворост, ты потом поймешь, когда вырастешь. Ладно, он понял, и тридцати лет не прошло.

Пробираясь через оливковые посадки, Маркус зацепился за проволоку, забыв про зеленую сетку, расстеленную вокруг корней для сбора паданцев. Оливы всегда напоминали ему нескончаемый строй коренастых мертвых воинов, особенно в лунные ночи, когда они отбрасывают узловатую тень. Теперь же на склоне торчали два десятка уцелевших деревьев, а сетка проросла светлым кудрявым мхом и сорной травой.

А где-то не здесь бег оленьих стад,

Милю за милей, над золотом мхов,

Несущихся,

Так тихо и стремглав.

Дилан? Оден? Раньше он устыдился бы своей забывчивости, полез бы в учебники или в Сеть, листать, проверять, но теперь ему было все равно.

Знание перестало быть частью ума. Перестало быть добычей. То, что раньше ты с гордостью вынимал из головы, словно кролика из шляпы, теперь висит над миром, будто атомный гриб над Хиросимой. Единственное, что еще имеет ценность, это текнэ – умение. То, что дает возможность по-особому растянуть мехи аккордеона или промять фасцию так, что мышца облегченно вздохнет. Все остальные знания стали бесстыдно доступны, их больше не нужно хранить, а можно пропускать через себя, словно дым через пароходную трубу, чтобы обеспечить сиюминутное движение. Единственное знание, которое нужно носить в себе, – это осознание того, что ты бессмертен.

* * *

«…agkyra estin en tei atykhiai». Якорь в несчастье?

Маркус встал на грязном полу на колени и вгляделся в фотографию, дежурный за его спиной хмыкнул, сегодня это был другой парень, незнакомый, зато как родной брат похожий на Джузеппино. Правду говорил клошар, в этой деревне все похожи, потому что женятся на соседских девчонках.

Открывая дверь участка, Маркус улыбался, но, увидев бугристое лицо дежурного, тут же перестал. До чего же они страшные здесь, в благословенном краю, подумал он, подходя к двери неуловимого капо. Дверь была закрыта, под нее переместился желтый пакет с почтой, пролежавший все утро на крыльце и слегка подмокший. Маркус понял, что начальник еще не явился на службу, и направился к выходу, но, проходя мимо копилки, торчавшей на палке, будто скворечник, почувствовал что-то странное: будто птица вспорхнула из-под ног и мазнула пером по глазам.

Опустив в копилку пару монет, он купил себе право разглядеть фотографию получше – правда, ненадолго и под присмотром. Деньги были потрачены не зря. Сегодня он понял, что в прошлый раз не заметил важной детали: в левом верхнем углу картинки слабо светился вырезанный ножницами квадрат. Сепия была той самой открыткой, которую Петра получила от брата, это несомненно. Мог бы и сразу догадаться, с досадой подумал Маркус, дело давно бы сдвинулось с мертвой точки. И надпись на фризе мог бы заметить, идиот.

Atykhia – это немилость у богини судьбы, a tykhe – это просто случай. Хотел бы я знать, как фотография сюда попала. Зачем ее на копилку приклеили – понятно. А вот где они ее взяли? Трудно поверить, что Петра Понте сама приложила открытку к тому, что она называет досье, а я бы назвал неумелой перегонкой реальности. Попыткой превращения золота в ртуть и свинец.

Отколупнув ногтем картонный уголок, он попробовал разглядеть изнанку: ему хотелось увидеть почерк Бри. Птичьи следы, orme dell'uccello. И убедиться, что это не совпадение. В мире десятки марок с королевой Обеих Сицилии и тысячи открыток с православными крестинами.

– Слышь, не царапай, – сказал полицейский у него за спиной. – Это трогать не положено. И вообще тебе незачем здесь торчать. Шеф еще не скоро появится.

Темная гипсовая надпись вилась полукругом по фризу часовни, ее первая часть приходилась на левый верхний угол, как раз туда, где сицилийскую марку аккуратно вырезали. Не так много вариантов для пропущенной части, подумал Маркус, не обращая внимания на недовольное пыхтение патрульного. Любовь – якорь в несчастье? Или надежда – якорь? Говорили же латиняне: deos sperabo teque, буду надеяться на богов и на тебя. Жаль, что нельзя отодрать открытку и взять ее с собой в мотель. Может быть, чаяние, упование? Пожалуй, все-таки любовь. «Ныне же пребывают вера, надежда, любы, три сия: болши же сих любы».

Маркус потрогал открытку пальцем – дорогая шершавая бумага, похоже на фотографию из домашнего архива. Единственное изображение флейтиста, которым мы располагаем, – вот это что. Блогер во младенчестве. «Хочу, чтобы ты знал, что я знаю», – вспомнил он. Петра считала его внуком Диакопи, сыном Диакопи, а значит, сообщником Диакопи. Для этого у нее была причина, вернее, несколько мелких причин, слипшихся в одну – жужжащую, прочную и многослойную, как осиное гнездо. Он насчитал по меньшей мере четыре.

Она вспомнила, что видела его в «Бриатико» раньше, в девяносто девятом году. Выходит, он бывал там в юности, но промолчал, а раз обстоятельство было скрыто, значит, за ним стоит опасный секрет. Это раз.

На снимке с крестинами видно, что священник православный, и это натурально, ведь Стефания была гречанкой по крови, Петра видела на шее Садовника православный крест и задавала вопросы, на которые не получила ответа. Это два.

В деревне говорили, что после рождения ребенка английская служанка уехала домой, к родителям, и там ее следы затерялись навсегда. Садовник был англичанином, так говорилось в его документах, имя, которое он использовал, тоже было английским, никому и в голову не могло прийти, что оно чужое. Это три.

– Что ты там опять разглядываешь? – спросил знакомый голос у Маркуса за спиной. Сержант пришел с дождя, с его форменной куртки лилось прямо на пол, а голос стал еще более хриплым. – Хочешь забрать свой штраф обратно?

– Оставь его себе. – Маркус поднялся на ноги. – Тебе не кажется, что пора возвращать мои права? Сегодня четверг, я честно прождал четыре дня, так что давай открывай свой сейф и тащи сюда документы.

– Сейфа у меня нет. – Джузеппино покачал головой и едва заметно подмигнул дежурному. – Твои права у шефа, а он придет после завтрака, то есть часа в три. Если хочешь, можешь подождать в кладовке, тебе же там вроде нравится. Заодно подбрось растопку в печь, а то у меня кости ноют от сырости.

Сержант направился к себе, маленький дежурный влюбленно смотрел ему вслед.

– Где завтракает твое начальство? – спросил Маркус, не надеясь на ответ, но сержант остановился, сунул руки в карманы, покачался с носка на пятку и ответил:

– В «Колонне», наверное. Бывший тоже туда ходил. А ты, говорят, с нашей почтаркой познакомился?

– С какой еще почтаркой?

– Не прикидывайся, что ты ее не заметил. Такая на все побережье одна. Вот получу повышение и посватаюсь к ней. – Сержант облизнулся и ткнул дежурного в бок.

– Так и будет, – сказал тот, мелко кивая головой. – Е' una ragazza da mozzare il fiato!

Что бы вы понимали, подумал Маркус, выходя из участка под настоящий ливень, уже заполнивший фонтанную чашу грязной пенящейся водой. Все ваши красотки похожи как арбузные семечки: сладкие, мелкие, черные, лоснящиеся от сока. Я знал только одну местную девчонку, которая стоила греха, маленькую кудрявую медсестру, но она оказалась запретным плодом в самом паршивом варианте из всех возможных.

До сих пор помню, как она держалась со мной: сохраняла расстояние, пыталась найти нужный тон, долго щупала воду ногой, зажмуривалась и входила. Ускользала, навязывалась, спохватывалась и снова ускользала. Такие девочки всегда садятся на самый краешек стула, даже если намерены плотно закусить.

И что же? Все самое плохое, что может случиться между мужчиной и женщиной, случилось у нас с ней в какие-то несколько весенних недель. Подозрения, ложь, ненависть, месть. Люди годами живут вместе, чтобы накопить такое!

Ну, я, положим, тоже был хорош. Потом, когда понял, кто она на самом деле. Я прикидывался, что избегаю ее, отворачивался, когда сталкивался с ней в коридорах, иногда цедил приветствие сквозь зубы, а потом снова искал этих встреч и нарочно поднимался на второй этаж, где мне совершенно нечего было делать.

Мне нужно было видеть ее глаза – выпуклые, крупные, будто желуди, исчерна-синие, матово блестящие. Стоило мне встретиться с ней взглядом, пусть даже случайно, как я слышал грохот рушащихся балок, шипение горящей краски, свист пламени и чувствовал себя парфянской стрелой, потерявшей движение, дрожащей в воздухе.

* * *

Прежний почтмейстер, которого Маркус помнил со времен пиано-бара, был мрачным, сильно пьющим, разжалованным смотрителем порта. Говорили, что он сжигал на заднем дворе письма, которые ему лень было разносить. Когда он умер, письма стали приходить в аптеку старого Дамиано, тот их попросту складывал в ящик стола, рядом с гирьками и вощеной бумагой для фунтиков. Потом тут служила женщина по имени Агостина, но она совершенно спилась, ходит по кафе и продает бумажные изображения святых. Однажды Маркус ее видел: в траттории, где она цеплялась к Пеникелле, правда, безуспешно. И про снег в апреле это тоже она кричала.

Похоже, они нашли работницу помоложе, подумал Маркус, открывая дверь почтового домика, на которой целых три дня висел замок по случаю начала Великой недели. Голос, сказавший привет, был молодым женским голосом, в конторе появилась просторная карта мира, от стены до стены, на стойке громоздился компьютер с черной клавиатурой, над ним висело расписание автобусов, написанное от руки.

– Привет, синьорина, отличная погода. Мне нужен Интернет и принтер, – быстро сказал Маркус, наклоняясь к овальному окошку, – и если можно вайфай, чтобы я мог подключиться к Сети со своего телефона.

– Вайфая здесь нет, – сказал голос, – но вы можете использовать наш компьютер, это бесплатно. Принтер есть у меня в служебном помещении, правда, впустить вас туда я не могу. Таковы правила.

Раньше у почтовой девчонки пальцы были бы в чернилах, а в конторе пахло бы старым сукном, пылью, сургучом и еще чем-то неуловимо почтовым, подумал Маркус, включая компьютер. От здешней почтальонши пахло грушевым мылом, саму ее не было видно за рифленой стеклянной стеной, в окошечке мелькнули только руки в серебряных кольцах. Где-то он уже видел эти кольца, вот только где? Маркус вошел в Сеть, быстро набрал адрес, увидел знакомую голубую страницу и перевел дыхание.

Я выбрал пароль для блога, глядя на открытку с собственными крестинами.

Эту фразу флейтиста, приведенную в досье Петры, он почти уже забыл, в ней не было ничего обнадеживающего: мало ли на снимке разнообразных вещей и свойств.

Подбирая пароль к своему блогу, человек оглядывается вокруг и выбирает слово, например имя собаки или марку сигарет, мне же пришло в голову сделать паролем то, чего не было.

То, чего не было. Мысль о том, что пароль может быть связан с надписью на фризе часовни, пришла к нему еще в полицейском участке и сначала привела его в восторг, а потом показалась вздором, бессмыслицей. Тем более что надпись никак не могла поместиться в голубое окошко. Но что, если пароль не вся фраза, а только одно слово? Первое слово надписи вырезали вместе с куском картона, на котором была наклеена марка. Маркус подумал, что по закону небесного пальца, о котором упоминала Петра, именно это слово и должно быть тем, что он ищет. Осталось понять, как могла начинаться греческая фраза.

Любовь – якорь в несчастье? Какая такая любовь? Родительская любовь, разумеется.

Что еще может высечь на фризе домашней часовни Стефания, крестившая там незаконного внука? Женщина, которая вышвырнула сына из дому за то, что он отказался жениться на соблазненной им девице, белокожей, наверное, и свежей, как английская роза. Не storge, agkyra estin en tei atykhiai.

Будь у меня часовня, а у часовни фриз, я бы сам на нем такое написал. Значит, storge! Родительская любовь. Это даже не игра слов, это игра воображения. То, чего нет на снимке. То, чего нет в реальности блогера. То, чего нет у меня самого.

Маркус вдохнул запах грушевого мыла, вписал шесть букв пароля, нажал на enter и сразу увидел знакомую надпись: забыли пароль? Нет, не может быть, подумал он, уставившись на экран. То, чего не существует. Я был уверен, что сработает!

– Подключились? – спросили его из-за стеклянной стены. – Если вам все еще нужен принтер, то я как раз заправила чернила.

– Пока не нужен, – с досадой ответил Маркус, – печатать нечего.

Он сел на подоконник и стал смотреть поверх на пустую пыльную улицу. Что ж, не вышло, промашка опять. Синий фасад мотеля, украшенный двумя кустами гортензии, был самым ярким пятном в длинном ряду беленых домиков. Когда Маркус в первый раз увидел «Бриатико», гортензии его удивили: такое встречаешь только в бретонских деревнях, где лиловые купы укрывают ограду любого сарайчика, любой гончарни. Потом он узнал, что конюхом старой хозяйки был бретонец, засадивший целую поляну кустами, напоминавшими ему о родных краях. Бретонца убили, а гортензии остались и странным образом перекочевали с вершины холма в деревню.

– Живете здесь, над конторой? – спросил Маркус, вставая и подходя к компьютеру. – Дайте мне листок бумаги и карандаш, если можно.

– Да, у меня комната в этом здании, – сказала почтарка, протягивая в окошко зеленый бланк и чернильную ручку, и вдруг закашлялась.

Волнуется? Взяв из маленькой руки листок, он заметил обкусанные ногти и проникся к ней внезапным доверием.

Хотелось бы увидеть ее лицо, наверное, красавица, недаром же сержант по ней с ума сходит. Внезапно до него дошло, о чем спрашивал утром ревнивый патрульный: ты, говорят, с почтаркой познакомился? Ну, конечно же – серебряные кольца. Это была та самая девица в белых кедах, которая улыбнулась ему в траттории. Правда, в тот раз он больше смотрел на ноги, и ноги были на редкость хороши.

– Хотите, сегодня вместе перекусим? – спросил он. – Когда вы кончаете работу?

– Нет, спасибо, – донеслось из-за стены. – Я опасаюсь незнакомцев.

Маркус пожал плечами и снова сел на подоконник. Может, и хорошо, что она отказалась, не хватало мне еще любовных приключений в Траяно. Так, погоди. Любовных приключений. Кто сказал, что на фризе не хватает слова storge? Это просто то, что первым приходит в голову. Есть ведь еще eros. И есть agape!

У практичных римлян для обозначения любви только amor. У греков – philia, дружба; eros, любовь нежная; agape, любовь братская; storge, любовь родительская. Нужно пробовать варианты, еще не все потеряно. Он вскочил, подошел к компьютеру, все еще мерцавшему окошком для пароля, и принялся вбивать греческие существительные, одно за другим.

Не agape agkyra estin en tei atykhiai. Нет, черт возьми.

He philia agkyra estin en tei atykhiai. Прислать вам пароль на почту?

Последним он попробовал eros, точно зная, что на фризе часовни его написать не могли. Нет, нет, нет. Провались ты пропадом.

Воскресные письма к падре Эулалио, апрель, 2008

Знаешь ли ты, что у моей младшей дочери на затылке хохолок, будто у коршуна?

Сегодня плохо спал и думал о том, как мало осталось. Я ведь никогда не хотел быть комиссаром полиции, ты это знаешь, падре. Я думал, что окончу университет, устроюсь работать консультантом в юридическую фирму, увижу свет, буду жить в поездах и самолетах. В детстве мы с дружком делали монгольфьер: гигровата, медицинский спирт, бумага, нитки. Запускали его с вершины холма. Он всегда сгорал раньше, чем достигал мало-мальски приличной высоты, но я знал, что в принципе можно уцепиться за шнур и полететь.

Кто бы мне сказал, что я приеду на лето к родне, внезапно женюсь на дочери лавочника и проведу тридцать лет жизни в деревушке, из которой в мир ведет единственное шоссе между двух гранитных скал. Что я стану сержантом, потом получу повышение, буду дежурить по ночам, возвращаться домой рано утром, обливаться из бочки и валиться спать до самых сумерек под звяканье медных кастрюль. Что в принципе все будет неплохо, кроме одного: по утрам мне трудно будет заставить себя открыть глаза.

Не знаю, как быть с нашим фондом, у меня была надежда изрядно его пополнить, но затея провалилась, и там по-прежнему двенадцать тысяч, собранные в прошлом году. Муниципальный чиновник, приезжавший из Салерно, обещал похлопотать в министерстве культуры, и я радостно взял его на охоту в холмы и даже поил вином из особой заначки. Однако стоило сказать ему, что фонд не зарегистрирован и поддерживается только горсткой горожан, как он сморщил рот и замотал головой: такое никто даже рассматривать не станет. Но ведь это общественная инициатива, сказал я, разве она не заслуживает одобрения? Вот если бы собирали на школьный стадион, протянул он, пряча глаза, а тут православная часовня, дело скользкое, и вообще не наша епархия.

Приходила траянская сыщица в голубых туфлях. Теперь у нее новая идея. Диакопи убили потому, что он завладел маркой. Я сразу сказал ей, что я об этой версии думаю. Убивать человека, чтобы отобрать у него какую-то вещь, есть смысл только в одном случае: если ты уверен, что вещь у него с собой, и точно знаешь, что, убив его, не потеряешь последний шанс.

– Кто мог знать, что Диакопи носит марку с собой? – спросила девчонка. – И кто мог добраться до него с такой легкостью? Только его сообщник. Понимаете, комиссар, они все делали вместе, с самого начала. Они заполучили свою добычу, но не смогли ее поделить. Осталось только понять, кто из обитателей отеля подходит к этой роли.

– Есть какие-то мысли по этому поводу? – лениво спросил я, выгребая последние крошки из жестянки с табаком.

– Есть, – подойдя к моему столу, она облокотилась на него и приблизила свое лицо к моему. – Я все время думаю об одном человеке. Очень умном молодом человеке. Может быть, он с самого начала охотился за маркой и просто использовал простодушного Ли Сопру? Знаете, есть такая стратагема: убей чужим ножом?

– Молодой человек, значит. А может быть, он просто не захотел с тобой спать? – сказал я, укладывая трубку в кисет. – Может быть, ты от этого на стенку лезешь? Изложи мне все это в письменном виде, я подумаю.

Садовник

Сегодня я шел по северному склону холма, по той же дороге, которая девять лет назад привела нас к часовне, только раньше тут были овечьи пастбища, а теперь все сплошь засадили оливками. В тот день Паола говорила без умолку, ей казалось, что в часовне мы найдем романский рельеф, или чашу для святой воды, высеченную из мрамора, или, на худой конец, терракотовое «Испытание» работы Лука делла Робиа. Я видел ее разгоряченное лицо у своего левого плеча, мы только что занимались любовью в заброшенной овчарне, и Паола нацепляла репейника в свои иссиня-черные косички, за которые я дразнил ее полногрудой сверстницей (правда, Корана она не читала и немного дулась). От волнения веснушки у нее темнели еще больше, а губы становились почти лиловыми, как будто она горстями ела ежевику, которую, кстати, на этом побережье не едят и считают отравой.

В пятницу я не должен играть в шахматы с постояльцами, так что времени было достаточно. Я решил наведаться в деревню и зайти в пакистанскую лавку со всякой железной ерундой, мне нужно было купить ошейник для пса, чтобы нас с ним пустили в автобус. Со дня на день я жду какого-то знака о том, что мне пора возвращаться домой. Я просто помешался на знаках, стал суеверным, как древний грек, впору носить в кармане косточку летучей мыши от дурного глаза.

Солнце мелькало между ветками, как будто гналось за мной, крепкое, медное, с золотой насечкой, все здесь продымленное, вылинявшее от этого солнца, все только на нем и держится: муравьиная нитка на нагретой за день террасе, летящие в лицо семена крестовника, горячие мальки в просвеченной воде, горечь сосновых иголок, и простыни, простыни, простыни, высыхающие мгновенно, будто и не было дождя.

Спускаясь по тропе между эвкалиптовыми стволами, я щурился на солнце и думал об огненном столпе. О том холодном огне, в котором исчезла поддельная Елена в трагедии Еврипида. Почему он выбрал именно огонь? Он тоже щурился на солнце, сидя со своим свитком, или с чем он там сидел – с папирусом, вощеной дощечкой, свинцовым рулоном?

Помню, как на семинаре по античной литературе я удивился, узнав, что жена Менелая тихо-мирно отсиделась у египтян, а в Трою послали только призрак женщины. Подсунули парню мираж, придуманный богами, чтобы одурачить греков. Узнав, что ее разоблачили, поддельная Елена превратилась в огненный столп, полыхнула рыжим на корабельной палубе – и была такова.

Трагедия показалась мне тогда недостаточно трагичной. Что толку от рыхлой Елены, которая десять лет старела за прялкой? Ясно же, что стремление может стать реальнее, чем осуществление. Ведь в нем, в стремлении, то есть в идеале, гораздо больше воды, белков и всяких там липидов. То есть движения, абсолюта и всяческой необратимости. Так с какой стати мне переписывать книгу?

То, что Петра рассказала мне в прачечной, осталось там, в гудящей темноте, между девчонкой и мной. Вернее, между мной и ее братом по имени Бри. Я не стал говорить ей о том, что случилось на самом деле. Я думаю, что брат обманул ее, чтобы не вешать ребенку камень на шею. И она поверила, потому что брат никогда не врал, он был совершенством, этот Бри, он все делал с крестьянской прищуренной аккуратностью. Он обманул и смешного чужестранца, встреченного в парке, прижимавшего к груди корзину с хлебом и сыром. Он сказал, что видел, как девушка в сине-белом платье удалялась по тропинке, ведущей в гавань. И сделал это ради сестры, которая стояла там с круглыми от ужаса глазами, принюхиваясь к терпентиновой вони пожарища. Это далось ему с трудом, я точно знаю, иначе он бы выкинул ключ.

Все, что я знаю теперь о Елене, то есть о Паоле, мнимой и настоящей, должно остаться между нами тремя: мертвой Паолой, нечестивым братом и мной.

Я не стану переписывать финал, я отправлю книгу англичанам, не изменив ни одного слова. Бесстыжая сероглазая девка, бросившая меня на берегу лагуны, останется на прежнем месте, господин издатель. Уйдет в своих теннисных тапках на босу ногу по мощеной тропе, ведущей к гавани, сядет там на автобус, поставит рюкзак на пол, достанет свой красный плеер и наденет наушники. Или будет болтать с соседом и пить воду из его велосипедной бутылки. Или станет смотреть в окно и смеяться над тем, как ловко она избавилась от русского любовника.

К черту огненный столп и запах холодной копоти.

И к черту Еврипида.

Глава 4

Лагерь ужаса пуст

Садовник

Просто удивительно, как быстро плохие новости разрушают привычный ход событий. Гордые сестры поблекли в своих нарядах, похожих на аргентинские флаги, ходят медленнее и шушукаются по углам, фельдшер нагло раскладывает пасьянс в библиотеке, а Бранка не показывается на людях. Не прошло и двух часов с того странного завтрака, где адвокат объявил о закрытии отеля, а кажется, что здание принялось оседать и крошиться. Желтый ампирный фасад выглядит несвежим, а две подпирающие портик нимфы – напуганными. Нимфы вырезаны в мраморе так хитро, что на первый взгляд составляют с колоннами портика одно целое, наружу торчат только груди и любопытные завитые головы.

Утром дождь начался еще до рассвета, я проснулся от жестяного стука воды по водостоку, подошел к окну и увидел незнакомую машину на паркинге, номера были иностранные: вместо привычного Sa, обозначающего провинцию Салерно, перед цифрами стояли буквы GR. Сначала я подумал, что в нашей богадельне появился старый эллин, но вскоре узнал, что это адвокат нового владельца, афинский пижон по фамилии Хасис, что, если я не ошибаюсь, означает конопля.

Он явился в столовую в семь утра, когда обслуга заканчивала завтрак – к девяти столы накрывают для постояльцев, – молча сел за свободный столик, поставил портфель на пол и поднял руку с растопыренными пальцами, чтобы на него посмотрели. На него посмотрели, и он заговорил.

Земля, на которой стоит отель, находится во владении моего клиента, сказал грек, а он не желает сохранять отель в прежнем виде, так что по окончании летнего сезона служащим будет выплачена компенсация и – до свидания. Мы намерены закрыть заведение.

После этих слов в столовой наступила такая тишина, что слышно было, как дождь барабанит по крыше террасы. Повар и поварята сидели за пустым столом, многозначительно глядя друг на друга, будто на картине Клятва Горациев, не помню чьей. Остальные молчали, опустив глаза. Я смотрел в окно на струи воды, с шумом выплескивающиеся изо рта горгульи, в которой скрывается желоб водостока. Дождь в «Бриатико» всегда довольно шумный – здание построено так, что вода со всех карнизов падает на террасы, а оттуда по отводам, выдолбленным в плитке, уходит в землю.

– Теперь мне нужен человек, способный вести стенограмму, – сказал адвокат, выдержав паузу. – Наша беседа будет записана, и вам всем придется поставить свои подписи под текстом, таковы правила. Мне сказали, что у вас есть библиотекарь, который мне поможет, полагаю, он находится в этом зале?

– Это не он, а она, – фыркнул овощной мальчик, тыкая пальцем в сторону библиотекарши, которая сидела на плетеной скамейке у окна, накинув плед и подобрав под себя ноги. Вид у нее был простуженный и злой, на кончике носа горело розовое пятно.

Вместо ответа она выпростала руку из пледа и показала адвокату маленький черный плеер, тот поднял было брови, но согласно кивнул:

– В таком случае вам придется распечатать это, синьорина. Составьте список всех служащих и соберите их подписи до пяти вечера. Я должен приобщить документ к делу и передать копию владельцу земли!

Вот это да, подумал я, мужик еще не начал говорить, а уже заботится о том, чтобы каждое слово попало в историю. Что касается списка всех служащих, то я сам с интересом его почитаю. За то время, что я провел в этом Κροκοδείλων πόλις, то бишь Крокодилополе, мне не удалось услышать и половины имен, одни только прозвища и насмешливые клички.

– Владелец? – Пронзительный голос кастелянши оторвал меня от раздумий. – Какой такой владелец! У этого отеля только один владелец, и он уже мертв!

– Когда хозяйка подписала контракт с покойным хозяином, – вмешался тосканец, – то сказала во всеуслышание, что делает это для того, чтобы ее сын Лука никогда не переступил порога «Бриатико». Ради этого она съехала жить на комариное болото. А теперь сын этого Луки будет управлять поместьем?

– Мой клиент не принадлежит к роду Диакопи, хотя стоит заметить, что происхождение в данном случае не имеет значения, – сказал адвокат, постукивая пальцем по столешнице. – Это другой человек, можете мне поверить.

– Здесь наверняка какая-то афера с завещанием! – Лицо кастелянши покрылось розовыми пятнами. – Кто этот другой и где он прятался до сих пор?

Поглядев на нее, я подумал, что женщины в этом возрасте внушают мне страх, в них есть что-то кликушеское и провидческое одновременно. Я считал свою мать простушкой, пока ей не исполнилось пятьдесят – после этого она стала читать мои мысли, угадывать погоду на завтра и предсказывать падение правительств.

– Этого я не уполномочен раскрывать, – усмехнулся адвокат, – а почему имя владельца вас так волнует, господа? Разве не все равно, кто заплатит вам выходное пособие?

– Нет, не все равно, – подал голос один из докторов, и я удивленно обернулся.

Эти небожители вообще не ходят на собрания, для них богадельня только одно из мест на побережье, где они появляются по расписанию. Теперь они сидели все четверо в ряд, как будто их кто-то предупредил.

– Я, например, желаю знать, кому должен сказать спасибо за потерю работы. Думаю, что это монастырь Святого Андрея, которого здешняя хозяйка считала своим покровителем, а значит… – Он не успел договорить, как сквозняк хлопнул дверью столовой, и стекла в широких рамах задребезжали.

– Этого не может быть, – тихо сказал кто-то от дверей, и все обернулись. В дверях стояла Пулия в голубом рабочем халате. Вероятно, ее только что разбудили, потому что в распущенных волосах кое-где виднелись папильотки. – Греки не могут так поступить, у гостиницы есть договор на девяносто девять лет.

Она вошла в столовую и встала в проходе, скрестив руки на груди и напомнив мне грубоватую статую, известную под именем голый Бальзак.

– Верно, синьора. – Адвокат покачал головой. – Но поскольку арендатор погиб, а его партнер покончил с собой, то нет показаний к задержке передачи наследства в полное владение законного…

– Законного? У Стефании был только один ребенок, которого выгнали из дома. И родственники, которые давно пропали без следа. Кто же этот проходимец?

– Мой клиент пожелал остаться неизвестным, и он имеет на это право. Теперь мы подпишем стенограмму собрания. – Адвокат поднял свой портфель с пола, положил его на колени и принялся медленно расстегивать. – Учтите, господа, ваша подпись должна стоять на документе, если вы хотите получить выходное пособие, которое…

На этом месте я перестал слушать, монотонный голос грека, изредка прерываемый возмущенным шипением сидящих в столовой, усыпил меня на несколько минут, но тут он снова повысил голос, и я вздрогнул.

– Где же эта ваша девица? И кто будет готовить мой документ?

Все повернули головы и посмотрели на скамейку возле окна. Теперь там лежал только плед, сложенный вчетверо, рядом с ним черный плеер, а библиотекарши не было. Не знаю, в простуде или в обиде было дело, а может, она решила уехать, не дожидаясь увольнения. Она всегда казалась мне немного заносчивой. Высокая шея, узкие заспанные глаза, сумеречная тень вокруг рта.

Вирга, это – от Виргиния, что значит сама невинность. Может, оно и так. Больше я ее никогда не видел.

Петра

Теперь я знаю, как все было на самом деле.

Но что толку, что я знаю это теперь? Мне доподлинно известно, что капитан заслуживал смерти. Я сплоховала, струсила, и кто-то сделал это за меня. Этот человек ходит где-то рядом, и он мне вовсе не друг, хотя и расплатился за меня с Ли Сопрой. Он мне враг, вот он кто. У него были свои причины для того, чтобы столкнуть человека с обрыва, но эти причины появились потом, а вначале они были вместе и затеяли все вместе. Значит, этот человек – такой же убийца Бри, как и тот, второй. Мне нужно найти его и посадить в тюрьму. Больше никакой вендетты, это опускает меня в ту же грязь, в которой полощутся эти ассасины.

Факты таковы: брат взял марку у лежащего в беседке мертвеца. Разобраться в ценности своей находки Бри сумел довольно быстро, но избавиться от марки нужно было самым безопасным путем, ведь если бы он продавал ее на аукционе или поехал бы в Салерно к филателистам, его могли бы выдать полиции. И тогда отмыться от убийства было бы практически невозможно. Мой брат придумал самый простой и безупречный выход – продать марку тому, кто убил Аверичи. Отдать мотив убийства самому убийце за скромное вознаграждение. Именно тут началась дорога ошибок, которая привела моего брата в эвкалиптовую рощу. Он поверил, что убийцей была Бранка!

О ней давно судачили в деревне, никто не сомневался, что роман хозяйки отеля с тренером кончится плохо. Моя соседка Джири уверяла, что Аверичи все знает, но страдает мужской немощью и позволяет жене веселиться, чтобы у нее крыша не поехала. Наслушавшись этих сплетен, мой брат добавил к ним блондинку, увиденную in flagrante delicto, и укрепил свою версию известием об аресте тренера, даром, что ли, об этом шумели во всех тратториях. На самом деле, его не арестовали, а задержали до выяснения обстоятельств, но деревенским это так понравилось, что они раздули дело почти до публичной казни.

Почему он был так уверен, что видел именно Бранку? Классический кадр производства киностудии Чинечитта: стройная блондинка в викторианском платье, исчезающая в зарослях. Свобода и деньги – чем не мотив для убийства стареющего мужа? Господи, Бри, надо же было подумать хоть немного. Или хотя бы подождать! Ты узнал бы подробности через пару дней, потому что деревня рано или поздно узнает обо всем.

Что же было дальше? Бранка получила анонимное письмо с просьбой о встрече и поняла, что марка оказалась у какого-то парня и он намерен ее продать. Обвинение в убийстве ее не волновало, за спиной у нее стояла целая толпа актеров-любителей. Но она знала, сколько стоит зубчатый клочок бумаги, который ее муж носил в нагрудном кармане. Или не знала? Нет, об этом последний поваренок на кухне и тот знал, в этом доме чужие секреты ходят в стенах, как древесные жуки.

Бедный «Бриатико». Сто сорок акров пересушенной земли, в которую уже впиталось столько крови. С тех пор как Ли Сопру столкнули с обрыва, я смотрю на всех людей в отеле как на возможных злодеев и ничего не могу с собой поделать. Кто же был его сообщником? Ведь убить его мог только сообщник – тот, кто знал, что марка ценой в половину грано перешла к Ли Сопре. Вполне вероятно, что, завладев переверткой, Ли Сопра прикинул ее цену и отказался делиться. Или с самого начала не собирался. Он был так в себе уверен, этот липовый полярник. Я помню его лицо там, на обрыве, он смотрел мне в глаза и усмехался, как будто зная, что я сжимаю в кармане бесполезный mazzafrusto sulla spiaggia.

Когда я говорила с комиссаром в последний раз, то услышала странную фразу: неважно, что это было – самоубийство или неудачное купание, важно, что убийца понес наказание, его наказал Бог. Моих возражений он и слушать не стал, зачем ему нужен второй убийца – чтобы ловить его еще целый год? Все, что я приносила ему в клюве, будто глупая сорока, он использовал так, как ему было удобно. Еще бы, закрыть одним махом три дела, разве это не решение, достойное верховного судьи Ра?

Я обнаружила в алиби Ли Сопры прореху, и – вуаля! – его объявляют убийцей двух людей, которого наказала сама судьба. Комиссар спокойно пишет рапорт наверх и отправляет три тоненькие папки в архив. Гостиницу закрывают в сентябре, угодья пойдут под виноградники, и через несколько лет все забудут об отеле «Бриатико» и стариках, бродивших по его мозаичным террасам. Что касается меня, то если я вернусь в университет, сдам пропущенные экзамены и быстро напишу курсовые, то не потеряю даже семестра.

Единственным contra мог быть страх оставить маму одну, но и это решилось: оставшись без работы и жилья, Ферровекья решила переехать к нам и присматривать за хозяйством, мне даже платить ей не придется. Она не станет дожидаться закрытия «Бриатико» и переедет в июле – говорит, что не в силах смотреть, как стариков будут выселять, а мебель вывозить. Троюродная мамина сестра, что может быть лучше. Впрочем, у мамы полдеревни троюродных братьев и сестер, даже бездарный комиссар, если покопаться, окажется нашей родней.

* * *

В воскресенье ветер дул с севера, но мне все же пришлось идти на пляж с инженером. Стиснув зубы. И дело не в том, что трамонтана забивала рот грязным песком, а в том, что инженер – самый болтливый постоялец в «Бриатико». Его ни на минуту нельзя оставлять одного: утратив собеседника, он придет в ярость и непременно нажалуется начальству. Однако деваться мне было некуда, я взяла махровый халат, полагающийся купальщику, и мы медленно отправились на муниципальный пляж. Всю дорогу инженер рассказывал мне, каким дивным соседом был покойный капитан и как часто они заходили друг к другу в номера, чтобы пропустить по стаканчику.

В отеле не разрешено держать спиртное в комнатах, старикам наливают только в баре, и дело не в заботе, разумеется, а в том, что рюмка коньяку или бокал вина стоят там не меньше десятки. Но старики тоже не вчера родились, взять хотя бы табачника Риттера. Вино он пьет на пляже, коньяк держит в грелке, а грелку под матрасом.

– Вам ведь не слишком нравился Диакопи? – спросил инженер, когда мы дошли до гряды розовых камней, обозначающих въезд в гостиницу. – По-вашему, он не годился на роль хозяина гостиницы?

– Хозяином он, положим, не стал бы. – Я говорила коротко, прикрывая рот рукой, но песок уже попал туда и скрипел на зубах.

– Вы правы. – Он взглянул на меня с одобрением. – Не пойму, какой смысл покупать это дело, когда земля и постройки всего-навсего взяты в аренду. Теперь наследник засадит тут все виноградом или трюфелями, а гостиница пойдет на снос. Но вы не ответили мне, сестра, отчего вам так не нравился капитан?

– Потому что он поддельный.

– Был поддельный, – поправил меня инженер. – У него были причины скрывать свое имя. Что касается возраста, то никто в отеле не сомневался, что ему нет и шестидесяти. Никто! Такой грим мог обмануть только тех, кому все старики на одно лицо.

– Что ж, это правда. – Я мысленно считала шаги, оставшиеся до пляжа, предстояло пройти еще метров двести, то есть четыреста стариковских шагов.

– Признаться, мне он казался впечатлительным и ранимым. Однажды мы напились у него в номере за картами, и он рассказал мне, что в молодости расстался с женщиной, которую любил, и с тех пор у него ничего хорошего в жизни не было.

– Вот как? Я думала, он вдовец.

Мы уже вышли на пляж и продвигались к тому месту, где вход в воду не испорчен красной водорослью.

– Холостяк, говорю же вам. – Инженер покачал головой и сладко сморщил рот. – Самое смешное, что эта любовная история случилась именно здесь, в «Бриатико». В те времена здешняя хозяйка владела большими землями в округе, а девушка была бедной служанкой. Разумеется, у них ничего не вышло!

– Разумеется, нет. – Я расстелила полотенце на песке и положила на него свернутый халат. – Располагайтесь, я пойду покурю. Вон туда, к маяку.

На самом деле курить можно и на пляже, просто я не могу смотреть на раздетого инженера – меня тошнит. Меня тошнит от стариков, старых стен, старой мебели и застарелой ярости, которой я переполнена, а выплеснуть никак не могу.

На кого я могла бы смотреть не отрываясь, так это на Садовника. Не было такого дня, чтобы, встретив этого человека, я не испытала тихого пузырящегося восторга, он плескался у меня в горле, будто ледяной лимонад. Я всегда любовалась Садовником. Даже теперь, когда подозреваю его в убийстве.

Я потратила столько недель на поиски улик и размышления, а нужно было сделать простую вещь: последить за тем, кто больше всего подходит на роль убийцы. За тем, кто больше всего подходит на роль наследника «Бриатико». За тем, кто больше всего подходит мне, но плевать на это хотел. Если бы я не отпихивалась от этой мысли руками и ногами, то мое расследование свернуло бы на другую дорогу еще в апреле, когда я вспомнила, где видела Садовника раньше.

На поляне возле сгоревшей часовни – вот где. В июне девяносто девятого года, во вторник. Я точно помню дату, потому что в понедельник был день провозглашения Республики, и мы с мамой смотрели на кухне репортаж из Рима. Военный парад медленно двигался по проспекту Императорских форумов – под хриплые крики и барабанную дробь, – а над толпой висело облако красно-бело-зеленого конфетти.

В тот день, когда я увидела Садовника в первый раз, мы с братом стояли на поляне в парке «Бриатико» и смотрели, как пожарные заливают угли из желтого шланга. Солнце стояло еще высоко, и вода над шлангом качалась радужным веером. Мы решили, что дома ничего не скажем, а потом пошли к нашему выходу: скрытой кустом страстоцвета дыре в северной стене усадьбы. Не успев еще свернуть на аллею, мы столкнулись с растрепанным парнем, который быстро шел к часовне, прижимая к груди бумажный пакет из лавки, из пакета торчала чиабата и горлышко бутылки. Пакет мешал ему идти, но, похоже, он просто забыл про него. Увидев нас, парень остановился и спросил, что случилось там, на поляне.

Мы молча уставились на него. Пепелище виднелось в просвете между деревьями, а пожарную машину, разворотившую половину аллеи, нельзя было не заметить, но он все-таки спросил:

– Что случилось? Там все дотла сгорело?

Он сказал perso — пропало, вместо bruciato — сгорело, но я и так поняла, что он не местный. У него был вид заблудившегося англичанина. Потом он спросил:

– Вы не видели тут девушку с рюкзаком и блокнотом для рисования? Она могла быть поблизости. У нее много маленьких косичек и синее платье с белыми полосами.

Я открыла рот, чтобы сказать, что мы ничего не знаем, но тут Бри толкнул меня локтем и спокойно сказал, что девушка пошла вниз, в деревню. Красивая девушка с блокнотом и рюкзаком. Спустилась вниз напрямик, через оливковые посадки. Полчаса тому назад.

Англичанин поднял брови и замер, пытаясь разобрать слова брата. Потом он положил свои покупки на землю и хотел спросить что-то еще, но брат сказал, что мы спешим, и потянул меня в аллею. Мы шли так быстро, как только могли, а потом посмотрели друг на друга и побежали.

* * *

Когда мы достигли поворота на Траяно, я остановилась и села на землю, новые сандалии стерли мне ноги в кровь.

– Ничего, пойдешь босиком, – сказал брат, опускаясь возле меня на колени.

Он расстегнул пряжки, стянул сандалии с моих ног и сунул их себе в задние карманы джинсов: левую в левый, а правую – в правый. Я засмеялась и спросила его, правда ли, что девушка с косичками ушла в сторону гавани. Может, нам тоже пойти в порт и найти ее? Скажем, что они разминулись, что ее парень купил целую корзину еды и бегает по парку, расспрашивая прохожих. За это нам перепадет еще пара монет.

Брат поднялся на ноги и покачал головой:

– Никогда не лезь в чужие дела, Петручча. Я видел, как художница шла в сторону порта, размахивая блокнотом. Может, они поссорились, и она не хочет его видеть.

Как можно не хотеть видеть такого красавца, думала я, плетясь босиком по острой гальке, когда я вырасту, у меня будет такой парень, как мой брат, и такой парень, как дружок художницы. Спустя восемь лет к этим двоим добавился наш преподаватель криминалистики: генуэзец с низким мерцающим голосом, от которого у меня колени подгибаются. Я всегда захожу в аудиторию последняя, чтобы постоять за дверью и послушать, как он говорит: Ну-с-с, а где же сегодня синьорина Понте?

Одним словом, в тот день, на пожарище, я видела его, Садовника. Он соврал мне, когда сказал, что не бывал раньше в наших местах. Он шел из деревни в усадьбу с продуктами в бумажном пакете, и ему явно не пришлось пробираться через дыру в стене. Значит, он был гостем Стефании. Приехал к ней со своей подругой. Зачем же ему было это скрывать?

Человек, достойно гостивший в поместье еще при жизни старой хозяйки, приезжает снова и устраивается на сезонную работу как бродячий музыкант. Кому придет в голову вести себя так, если не лазутчику с вражеской стороны?

Каким могло быть имя ребенка, если мать у него была англичанка, а отец и вовсе знать его не хотел? Раз уж Стефания оплатила крестины и даже наняла фотографа, значит, она хотела участвовать в судьбе ребенка, хотя бы поначалу. И пожелала крестить его по греческому обычаю. Так что имя тоже могло быть греческим. Если верить слухам, Стефания поссорилась с сыном из-за юной горничной и выставила его вон. Полагаю, он этого никак не ожидал, но хозяйке поместья приснился святой Андрей, потребовал свадьбы, и она стала тверже и неподатливей, чем тысячелетняя узловатая олива.

Англичанка увезла младенца домой, он вырос в Ноттингеме и вернулся через много лет, может быть, в тот самый день, когда мы встретились в усадебном парке, или раньше. Мне было одиннадцать, а ему года двадцать два, наверное. Значит, его крестины состоялись в часовне примерно в семьдесят седьмом, во времена расцвета «Бриатико». Мои родители даже не были друг с другом знакомы, так давно это было. Отец привез маму в Траяно в восемьдесят первом, после неапольского землетрясения, они познакомились в палаточном лагере в Авеллино, где жили тогда люди, чьи дома были разрушены.

Зачем внуку Стефании скрывать свое имя? Затем, что он намерен получить часть своего наследства и не хочет, чтобы ему помешали. Садовник слишком хорош, чтобы работать пианистом в богадельне – он без труда нашел бы работу в городе. Значит, у него есть причина, чтобы жить здесь. Из любви к этому дому, где он родился? Нет, это романтично, а он не романтик, вся его меланхолия происходит от неприкаянности. Когда нужно, он мгновенно собирается в жесткую конструкцию и возводит вокруг себя неприступные железные леса. Вот как теперь со мной. Я ведь даже взгляда его поймать не могу.

Что до Ли Сопры, то он наверняка считал себя законным владельцем, лишенным наследства по жестокому недоразумению. Не думаю, что присутствие в доме вещи, в которую мать вложила деньги во времена Anni di Piombo, как другие вкладывали в золото или картины, могло быть для него секретом. С тех пор синяя марка наверняка поднялась в цене раза в полтора, а цена на землю упала, так что марка могла оказаться самой желанной частью наследства, что до самого «Бриатико», то он был отписан монастырю и потерян для обоих.

Гневный оклик инженера заставил меня открыть глаза и обернуться. Солнце выбралось из-за скалы и светило теперь прямо в лицо. На пляже почти никого не было, зато неподалеку от воды расположилось немецкое семейство с детьми. Похоже, я отсутствовала слишком долго, и, оставшись без присмотра, инженер заснул на полуденном зное. А теперь его разбудили визгливые голые дети, которым давно пора надевать на пляже трусы. Я вытащила из сумки бутылку со сладкой водой, дала пациенту напиться и предложила ему лосьон для загара. Потом расстелила свое полотенце и легла рядом, чтобы он успокоился.

Остается вопрос: как Садовник встретился здесь со своим отцом? У меня могли бы быть сомнения по этому поводу, не наблюдай я за ними с таким напряженным вниманием. Эти двое никогда не разговаривали на людях. Как два враждующих клана каморры, заключившие временный союз. Трудно поверить, что они могут быть родней. У них нет ни одной общей черты, кроме темной прохладной сухости, которая напоминает мне известковую пещеру на окраине деревни. В детстве нас с братом заставляли ходить в эту пещеру, чтобы перевернуть круги зревшего там овечьего сыра, разложенные на белой холщовой подстилке. Дорога была длинной, и мы брали с собой хлеб, чтобы поджарить его над золой, и фляжку с маслом, чтобы полить его, посолив крупной солью.

Надо будет разглядеть дырявую фотографию получше, когда вернусь в гостиницу. Вероятно, одна из двух девиц, скромно стоящих в часовне, и есть бывшая служанка Стефании. Хороша ли она была? Капитан всегда казался мне некрасивым, задолго до того, как я начала его подозревать. Бледное большеротое лицо лицедея, наглая повадка, близко посаженные глаза – во что, ради всего святого, влюбилась бестолковая англичанка?

FLAUTISTA_LIBICO

Этот парень как будто из стены вылупился. Не могу понять, как он прошел незамеченным по единственной тропинке, ведущей к павильону. Парковая стена сложена из светлого камня, и ночью на ней видна любая тень. Может, он спьяну продирался через заросли? Вид у него был потрепанный, но походка и стать молодая. Значит, не постоялец. Он шел прямо на меня, бормоча что-то про зажигалку, лампа выхватила его контур из темноты и пустила голубоватый блик по совершенно лысому черепу. Деревенщина, они все тут бреют головы наголо.

Мне пришлось быстро перепрыгнуть через перила, отойти и спрятаться в зарослях бузины. Парень ввалился в беседку, подошел к покойнику, наклонился и заорал ему прямо в ухо: «Дай мне прикурить, божий человек. Ты что же, напился как свинья? Я, брат, тоже сегодня пьян».

Не дождавшись ответа, он наклонился к лицу Аверичи и долго всматривался, наклоняя голову, как собака – влево и вправо. Потом он попытался поднять его, хотя это было непросто, дотащить до скамейки и посадить. Потом он провел пальцем по его шее, посмотрел на свои пальцы, охнул и отошел на два шага. Какое-то время он крутился по беседке, бормоча себе под нос, а потом подошел к трупу, склонился над ним и ловко обшарил карманы. Мелькнул бумажник, щелкнул браслет часов. Парень постоял еще немного, вслушиваясь (кряканье козодоя, механический треск цикад), потом окликнул кого-то, замахал руками, но ответа, вероятно, не получил. Похоже, это ему не понравилось, он направился к выходу, споткнулся на пороге беседки, выругался и исчез в темноте.

Тело Аверичи осталось лежать в позе задремавшего на жаре (рот открыт, голова закинута на спинку скамьи, руки безвольно лежат ладонями вверх). На лице у него заледенела улыбка, с которой он встретил меня минут двадцать тому назад. Теперь она казалась мне саркастической. И было отчего: сицилийская ошибка только что от меня ускользнула. Уехала в одну из прибрежных деревень (Аннунциату, Траяно или Вьетри). И теперь пропадет вместе с бумажником, который эта пьяная вороватая свинья выбросит в мусор, как только выгребет деньги. Мое наследство покажется ему не более ценным, чем апельсиновая корка или упаковка чипсов.

Дождь начался, когда до гостиницы мне оставалось метров триста. Да только толку-то теперь. А поначалу все шло хорошо, ни единой помарки. Каждой собаке в отеле было известно, что хозяин в ночь на воскресенье уедет играть в Сан-Венсан, выходные в отеле наводили на него тоску. Значит, суббота. Беспроигрышная ставка будет у него с собой, он с ней и так не расстается, а перед игрой уж тем более. Идеальное время для убийства. А на самом деле, хуже не придумаешь. Но это я сейчас понимаю, когда секретные репетиции в южном флигеле выплыли наружу.

Постановкой занималась сама хозяйка, репетировали в полной тайне, после отбоя, в том самом здании, где когда-то жила моя мать (вместе с пятью другими горничными). От гостиницы южный флигель отделяет всего метров семьсот, но это сплошная канадская ель и кипарисы, так что слышно ничего не было.

Тем более что после десяти почти все постояльцы собираются в баре, где здешний пианист играет им французские песенки. Громко и бездарно. Однажды мне захотелось сказать об этом вслух, у меня даже рот открылся, но стоило поглядеть ему в глаза (яркие, быстрые, но больные, как у лишайного пса), как тут же расхотелось.

Садовник

В шесть утра повар по прозвищу Секондо появлялся в кухне, холодной и просторной, стены в ней выложены голубым кафелем, вдоль стен поставлены плиты, а посреди комнаты стоят два железных стола с поддонами. У повара есть два помощника, один овощной, другой рыбный, они тоже приходят в шесть, а рыбный еще и тележку с рыбой привозит – ее оставляют возле будки привратника еще до рассвета.

Рыба всегда переложена льдом, по одну сторону тележки лежат кальмары, креветки и вонголе, по другую – перламутровая мерлуза и скумбрия, шипастая скорпена или лавраки. Однажды рыбный мальчик заболел – или загулял, – и повар позвал меня на помощь, вручив желтые перчатки и фартук, первые полчаса я только смотрел, а потом попробовал сам – и чуть не отрубил себе палец зубастым ножом для нарезки филе. Это меня разозлило, и я сказал, что останусь помогать.

Как теперь вижу – повар танцует возле стола, вода быстро струится по железному руслу, потроха и серебряная чешуя облепляют столы, овощной мальчик тоже танцует в своем углу с ножом, искоса поглядывая на шефа. Глаза у рыбы должны быть ясные, говорит повар, а жабры розовые, иначе это не рыба, а дохлая морская свинья.

К вечеру я так намахался ножом, что пальцы свело, как будто я играл бесконечные этюды Черни. Беглость пальцев мне тем не менее пригодилась. Филе мне так и не доверили, но отнимать головы и хвосты я к вечеру научился, даже хребет из белуги вытаскивал, будто иголку из игольной подушки.

Это было всего две недели назад, тогда никто и подумать не мог, что рыбную тележку перестанут оставлять у привратника, голубая звонкая кухня опустеет, а повара отправят назад, в деревенскую тратторию, которой владел еще его дед Сальваторе. Теперь все в «Бриатико» знают, что так и будет: отель закроется первого сентября, как только закончится летний сезон, и сорок человек обслуги будут уволены, несмотря на возражения профсоюза. Что касается меня, нелегала, получавшего плату в конверте, то все будет гораздо проще – сегодня я соберу свою сумку, возьму пса и отправлюсь в Салерно на машине адвоката, вестника, которому в прежние времена за такие вести следовало бы отрубить голову.

Пишу это на обороте расписания процедур, прихваченного с подоконника в хамаме. Я ходил туда, чтобы получить подпись Петры на стенограмме собрания, но так и не сказал ей, что уезжаю. Да и что я мог ей сказать? Я видел, как ты шла к обрыву в тот день, когда утонул Ли Сопра. И как возвращалась одна, почти бегом.

То, что полиция сочла его гибель самоубийством и к ней не приставали с вопросами, это чистое везение. Но чистое везение похоже на чистый кислород – долго на нем не протянешь, а если вспыхнет пламя, то всему конец. Полагаю, у нее было право сделать то, что она сделала. И выдавать ее я не намерен. Amicus certus in re incerta cernitur. Надежный друг познается в ненадежном деле.

Моя жизнь в «Бриатико» закончилась, я провел здесь самый странный год своей жизни: театральный, жалкий, обворожительный, выспренний и чем-то похожий на спектакль для меня одного. В нем не было ничего от комедии, я бы ее учуял, от комедии всегда пахнет прогорклым маслом, а вот ненависть, настоящая ненависть не имеет запаха и, даже высохнув в пыль, еще годится в употребление. Здесь была ненависть. Или алчность. Алчность вообще никогда не высыхает.

Что ж, «Паола» переписана на красную флешку, уложена в карман рюкзака и покинет богадельню вместе со мной. Мы возвращаемся домой, детка. Осталось убедить себя в том, что дом именно там, куда мы возвращаемся.

Маркус. Четверг

Его мучил голод, но после шествия все лавки и траттории захлопнулись до сумерек, так что надеяться было не на что. Все утро он потратил на поиски сицилийской ошибки в Сети и выпил столько кофе, что сердце, казалось, стучит у самого горла. Для этого пришлось прогуляться пешком в Аннунциату, где в одном из портовых кафе можно было подсоединиться к Сети, если, конечно, ничего не сломалось и хозяин в хорошем расположении духа.

Уложив компьютер в рюкзак, Маркус пошел было вдоль моря, чтобы срезать путь, но запутался в мелких тропинках, заросших молочаем, и, досадуя на себя, вернулся на шоссе. В деревне было пусто, народ отправился в церковь, чтобы послушать мессу, но кафе, украшенное самшитовыми листьями, оказалось открытым, и в нем приятно пахло ванилью и свежей выпечкой.

– Все пошли в Траяно, а ты явился сюда? – удивился хозяин, подавая ему кофе в крошечной чашке. – Первая процессия скоро пойдет от Святой Екатерины в сторону холма. Это стоит посмотреть! Моя жена убежала с самого утра, детей прихватила и все пироги забрала с собой, чтобы угощать народ.

– Мне нужно поработать, – виновато сказал Маркус, изучая листочек с паролем к Сети. – И потом, я уже бывал в этих краях на Святой неделе.

– Да брось, я видел это сорок с лишним раз, такого зрелища пропускать нельзя. Они понесут деревянный стул, украшенный оливковыми ветвями, он изображает Гефсиманский сад. Но ничего, я полюбуюсь на них в воскресенье, когда понесут Христа и Мадонну и на площади статуи будут кланяться друг другу. Вижу, что ты хочешь курить, так кури! Мы же в Италии, отсюда до тех, кто пишет законы, далеко.

Дождавшись, пока хозяин закончит свои речи, Маркус углубился в поиски и вскоре с удивлением заметил, что на краю стола громоздятся четыре пустые чашки, а жестянка с табаком показала дно. Ему казалось, что прошло не больше часа, но в окне уже плавилось полуденное солнце, а со стороны гавани доносились грохот жестяных поддонов и крики вернувшихся с лова рыбаков. Они тоже пропустили шествие.

Скорость была паршивой, страницы грузились медленно, и он ругал себя за то, что раньше не проверил аукционные сайты – поленился или просто не был так возбужден расследованием. Другое дело здесь, в сердцевине детективной истории.

Хозяин подходил к нему несколько раз, предлагая домашнее вино, но Маркус дал себе слово не пить, пока не нападет на мало-мальски приличный след. Аукцион Черристоун, аукцион Роберта Сигела, торговый дом Heritage, сначала ему было весело разглядывать зубчатые клочки бумаги, продававшиеся по цене небольшого города, но вскоре бесконечные списки заставили его зевать и тереть глаза.

Обнаружив первое упоминание марки, он страшно обрадовался и, не медля, заказал стакан белого под названием, которое заставило его рассмеяться: «L'orgoglio e la rabbia», гордость и гнев. Бутылка была с умыслом оставлена хозяином на столе и вскоре опустела. Маркус пролистал списки покупателей, нашел фотографию ошибки, которая показалась ему довольно блеклой, и глазам своим не поверил. Напротив описания марки стояла цена и подпись: июнь, 2006, анонимная продажа. Такая же подпись стояла напротив «Большого дракона таможни», стоившего ровно в двести раз меньше, чем сицилийская ошибка. И напротив серенького провизория города Сент-Луис, стоившего ровно десятую часть. Ни продавца, ни покупателя.

Что за чертовщина: марка была продана в две тысячи шестом? Это что же получается, ее продали за полтора года до убийства хозяина?

Le false speranze alimentano il dolore! Если я ошибался в самом начале своих построений, подумал он, торопливо набивая трубку остатками табака, то вся история происходила вхолостую, с ревом моторов, но без движения: марки у Аверичи не было, его убили напрасно, и не скрывай он так тщательно свою сделку с аукционом, то, вполне вероятно, остался бы в живых.

Всю зиму в «Бриатико» звенели звенья пустой игры: капитан начал охоту на сицилийскую ошибку, которой не было, к нему присоединился вождь карабинеров, а юный траянец нашел в бумажнике открытку с дыркой, которую Аверичи продолжал таскать с собой в казино, по-прежнему считая талисманом. Простодушный южный жест: аккуратно вырезать марку, а открытку оставить себе, полагая, что она все еще работает. Сохранила малую толику магических свойств.

Когда вдова показала письмо Бри своему приятелю, Ли Сопра уверился, что речь идет о продаже марки и ему стоит встретиться с парнишкой самому. В то время как речь, вероятно, шла о шантаже. Бри хотел денег за молчание. Он считал, что является важным свидетелем и от него зависит судьба хозяйки поместья. Но ему пришлось умереть за грязно-синюю марку, которую он даже в руках не держал.

Все это верно, подумал Маркус, заказав еще стакан гордости и гнева, если предположить, что к тому времени, как в «Бриатико» началась охота за маркой, ее уже и след простыл. Но мы еще не знаем этого наверняка. Сицилийских ошибок может быть две или, скажем, четыре. В этом случае три тевмесских лисицы гонялись за настоящей добычей. А если марка и впрямь unico, то мне придется переписывать всю историю заново. Хорошо бы забрать машину, съездить в Салерно и зайти в местное филателистическое общество. Википедии в таком деле верить нельзя, туда только ленивый не пишет.

Выбравшись из кафе к двум часам дня, Маркус прошел по площади, засыпанной бумажками, пальмовыми ветками и апельсиновой кожурой так плотно, что не видно было брусчатки, и решил завернуть в участок. Забрать машину и съездить в город, к филателистам, сегодня же! Нетерпение кипело в нем, будто кислота в реторте, хотя он вовсе не был уверен, что хочет узнать то, что ему придется узнать. Так бывает, когда в лесу наткнешься на гнездо в развилке дерева и не можешь взять оттуда пятнистое шероховатое яичко, хотя руки так и чешутся – в птичьих яйцах есть что-то привлекательное и отталкивающее одновременно, как и в самом воровстве.

Подходя к зданию с синей вывеской «Carabinieri», Маркус вспомнил, что ехать некуда: все филателисты, эксперты, общественники, а также продавцы кляссеров захлопнули свои ставни и появятся только после Паскетты. Придется подождать три дня, а пока он полистает форумы в Сети. На крыльце лежал желтый пакет с почтой, а в участке он застал только давешнего дежурного, едва доходившего головой до его груди.

– Опять никого нет? И куда твой шеф на этот раз отправился? – Сегодня он обнаружил, что на затылке у дежурного была маленькая аккуратная плешь. Форма была ему велика и морщила в плечах.

– По праздникам они с отцом Эулалио ездят в приходский интернат, это километров сорок отсюда на юг. Наша деревня опекает тамошних сирот, ну знаешь, одежду, книги, сладости, кто что пожертвует. Хотя дела шли гораздо лучше, пока не закрылась гостиница на холме.

– Что же, у комиссара нет семьи, что он опекает чужих детей?

– Тебе какое дело? – Дежурный усмехнулся. – Хочешь за капо поухаживать?

– Не думаю, что он в моем вкусе. А вот ты другое дело.

Маркус подошел к дежурному поближе, уловив слабый чесночный дух. За год, проведенный на траянском берегу, он научился многим здешним уловкам. Тебя оскорбляют намеком – сделай его ярче, похабнее и верни со всей силы, будто теннисный мяч. Только быстро, не раздумывая. Тебя хотят ударить – вцепляйся обидчику в лицо, грызи его зубами, кричи, наскакивай, тебя все равно отлупят, если ты слабее, но ты показал уважение, и это запомнят.

Однажды он видел, как двое портовых парней задирали пьяного рыбака, выползшего из траттории, чтобы слегка освежиться. Тот плескал себе в лицо водой из бочки, как будто не слыша их смешков, пыхтел, отплевывался, потом зашел за бочку, спокойно расстегнул штаны, пристроился было к стене, но вдруг быстро повернулся и обдал одного из парней желтой струей, да так ловко, сверху донизу, что тот захлебнулся от ярости. Маркус застыл у дверей, просчитывая, стоит ли заступаться за беднягу, но кровавая стычка не состоялась: через несколько секунд все трое зашлись в хохоте, а тот, кого облили, еще и по плечу постучал оскорбителя: Che zuccone! Vuol piovere, mi pare!

* * *

Какая застенчивая эта почтарка за стеклом, думал Маркус, проходя мимо почтовой конторы, жаль, что она так и не показалась. В тот день, когда я застрял с ней в створчатых дверях траттории, солнце светило мне в глаза, и я не увидел ее лица, заметил только, что нос – слишком тонкий, с розовым кончиком, а кожа слишком светлая для южанки. Местные девицы изрядно смахивают одна на другую: смуглые, будто оливки каламата, низенькие, крутобедрые, с блестящими грудами волос на плечах. Петра тоже была оливкой, только твердой и зеленой, недозрелой. Такие оливки на рынке продают пересыпанными крупной солью, чтобы убрать горечь.

Какой все-таки девчоночий жест – послать ему свое досье, пригрозить тюрьмой, написать гневную записку и вложить в конверт трубку, которую он любил, завернув ее в шейный платок. Разумеется, она понимала, что ее доказательства не стоят и черствой корки, и сама бы в них никогда не поверила, не будь в ее маленькой голове столько обиды. Ей проще было думать, что он убийца, чем осознать, что ее бросили. От обиды такие девочки засыхают в одночасье, будто вытащенная из грядки ветка остролиста. Бедная Петра, бедная оливка.

Маркус свернул на площадь и сел за первый с краю столик на террасе «Колонны». Что ж, проницательностью она похвастаться не могла, зато она могла проявлять свободную волю и делать, что задумала, а ты плывешь по течению. Плывешь и пишешь о том, как плывешь.

Если бы в тот ноттингемский день кто-то спросил его, зачем он отправил Петре свою книгу, аккуратно переписав обратный адрес с итальянского конверта, он бы не нашелся что ответить. Да не просто отправил, а провел не меньше часа на главной улице, заходя во все книжные лавки, пока не нашел экземпляр, втиснутый между «Парижской резней» и «Пастушьим календарем». Нет, пожалуй, он бы вот что ответил: прочитав книгу, она сразу поймет, что искала не в тех зарослях.

Почему он скрывает, что был здесь в девяносто девятом? Знает, когда в часовне появились решетки, хотя самой часовни уже и в помине нет. Бродил по поместью, когда оно еще принадлежало Стефании. Приехал безо всякой цели, рассказывает, что пишет роман, хотя показать не может ни страницы. Живет под чужим именем, так же как и его отец, выдающий себя за капитана. Англичанин, как и его мать-горничная. Православный, как и его бабка. Все эти вопросы найдут свои ответы, даже если она станет читать роман со словарем. Вот зачем он отправил книгу в Траяно. А может, вовсе не за этим.

Комиссара в «Колонне» не было. Маркус поднял руку, чтобы заказать выпивку, но никто не подошел, а терпение у него уже кончилось. Он вытащил фляжку из кармана куртки, отвинтил пробку и сделал большой глоток под неодобрительным взглядом двух немецких туристок, занимавших столик у самого входа.

В тот вечер в темной лавандерии Петра плакала, рассказывая о сгоревшей часовне, хотя прошло без малого девять лет, значит, сомнение грызло ее, несмотря на уверения брата. Перевернув последнюю страницу, она увидит, что в финале нет ни лопнувших стекол, ни вспыхнувшего терпентина, ни мечущейся за решетками девушки, ни амбарного замка на двери. В финале художница поджигает часовню сама, чтобы оставить безжалостный ясный знак тому, кого она разлюбила. La vera storia del Sud Italia. В этих широтах Италия драматична, будто стареющая контральто: чем жарче и бравурнее, тем больше цветов и свиста, но уж если разрыдается, разольется – беги со всех ног, прикрывая голову руками.

Ясно, что с таким финалом книга не нашла себе издателя в девяносто девятом, зато нашла в две тысячи восьмом. За это время в мире появился новый читатель – с легкой походкой, жадностью к чужой решительности, слабым терпением и вылинявшим в белое стремлением к достоверности.

Странное все-таки место этот Траяно, подумал Маркус, делая второй глоток, каждый день здесь обнаруживается что-то новое. Нет, не новое, а неизвестное старое. Одним словом, стоит сунуть палку в болото и пошевелить тину, как видишь, что в зеленой глубине поблескивают бока драгоценных сосудов, прямо как в той истории с тысячелетней книгой псалмов, найденной ирландским экскаваторщиком. Только мне их не достать, ни палкой, ни ковшом, тут нужен инструмент позабористее.

Как вышло, что я раньше не посмотрел списки аукционов? Почему только здесь я подумал о сути истории с записками? Чем объяснить то, что в дешевом траянском мотеле я вскакиваю по ночам и пишу, будто маслом смазанный, а дома смотрю в стену и сворачиваю самолетики из блокнотных листков? Да, кстати, а где мой блокнот?

Маркус снял куртку, пошарил в кармане для дичи, нашел блокнот и карандаш с рекламой мотеля, сделал еще глоток и принялся писать.

Если представить жизнь, как одноразовую попытку действия, скажем, заполнения холста красками, то мы увидим, что хаос не только пожирает холст, то есть полотнище времени, но действует во многих измерениях. Однако самое болезненное для живого человека – это съеденные хаосом ванночки с краской. Ты оборачиваешься, увлеченный, кисть пляшет у тебя в руке, горячий холст пружинит, на столе у тебя коробка с красками величиной с мельничное колесо, но что это? Остались только цвета вокруг черного, плотные, добротные, но никчемные, как отцовское зимнее пальто, найденное на чердаке.

– Ты здесь пьешь или бумагу мараешь? – тихо спросили у него за спиной. – Поставь мне стакан красного, и я скажу тебе, какое вино стоит у хозяина в дальнем углу подвала для своих. Не пей эту кислую дрянь из Абруццо.

– Садись со мной. – Маркус отложил блокнот. – Я и сам хотел красного. Мне нужно выпить. Сегодня я узнал кое-что странное и никак в ум не возьму, что бы это значило.

– Жизнь состоит из странных вещей, друг мой. А не из женщин, как многие думают. Странные вещи – это биография мужчины, остальное – факты жизни. Не пора ли нам заказать вина и брезаолы?

Произнеся это, старик снял свой шафрановый дождевик, бросил его на спинку стула и уселся, выложив сплетенные руки перед собой. Маркусу вдруг захотелось поделиться с ним сегодняшней находкой, но разве расскажешь такую историю, не начав с Адама и Евы, а это может занять всю ночь до утра. Он сделал знак подавальщику и решил поговорить о другом. Вино в графине принесли мгновенно, будто оно наготове стояло.

– Приходилось ли тебе бывать в часовне Святого Андрея? Сегодня я разглядывал снимок, где изображена церемония: крестины ребенка, родившегося в поместье.

– Часовня была чудом, – старик налил себе полный стакан и понюхал вино, – пока глупая Стефания не принялась ее украшать. Раньше там были дыры вместо окон, чтобы в часовню залетали птицы, она же велела застеклить окна витражами.

– Наверное, часовня была ей дорога, – заметил Маркус. – Ведь там крестили ее сына, да и ее саму, наверное, тоже.

Старик молча прихлебывал вино, уставившись в дальний угол. Маркус проследил за его взглядом и увидел, что в кухонных дверях, низко склонившись над ведром, стоит уборщица. Ее ноги были видны высоко и казались белыми и совершенными, будто слоновьи бивни, она быстро выжимала тряпку, мелькали красноватые локти.

– «Бриатико» должен быть разрушен, – сказал старик после долгого молчания, – сгореть он вряд ли сгорит, а вот зарасти лопухами ему придется.

– Ты об этом уже говорил.

– Развалиться на куски, покрыться мхом и зарасти молочаем, – повторил старик, своевольно выпятив нижнюю губу. – Сам посуди: «Бриатико» отнял у меня все, даже то, о чем я и вовсе не знал. На одной из его полян убили моего брата, который, хотя и был заносчивым болваном, приходился мне единственным родственником. Поместье не позволило мне жениться на девушке, которая любила засахаренный изюм. Не будь у нее проклятого холма, родители не задирали бы нос до самых облаков. А причиной смерти моего друга было то, что он возвращался с танцев по чужой земле, вместо того чтобы пройти лишний километр вдоль моря.

– Это всего лишь совпадение. – Маркус подлил ему вина в стакан. – Люди умирают, потому что другие люди хотят, чтобы они умерли. Холмы и фасады здесь ни при чем.

– Я был не так уж одинок, только понял это слишком поздно. Я понял это в тот день, когда умер мой сын Лука. Утром я еще не знал, что это мой сын. Я узнал это после полудня, так что толку от этого знания никакого. За его телом никто не приехал, и мэрия постановила похоронить его за оградой кладбища, где хоронят самоубийц. Что же это за времена, подумал я, наследника поместья, аристократа, собираются зарыть за кладбищенским забором, чтобы на него ссали собаки. Я поехал на кладбище с самого утра и подготовил один из хороших участков, у самой ограды, под миндальным деревом. Когда приехали люди из морга и сержант, сопровождавший катафалк…

– Ты уже рассказывал эту историю, – перебил его Маркус, – но там вроде была тележка.

– Я взял у них бумагу с точными датами жизни и смерти, чтобы заказать табличку у каменщика, – продолжал клошар, не потрудившись ответить. – Сержант сказал мне, что Лука скрывался под видом пациента потому, что за ним охотились кредиторы. Где же еще спрятаться, как не в доме родной матери! Было начало мая, и миндальное дерево стояло в бело-розовой пене. По дороге я несколько раз прочел бумагу, чувствуя, что в ней что-то не так, и наконец понял, что покойник родился в пятьдесят девятом, в октябре, ровно через полгода после того дня, как моя девушка мне отказала. Он не мог быть сыном заезжего грека по имени Диакопи, тот вынырнул бог весть откуда поздней осенью, а парень был зачат в феврале.

– Можно я буду записывать? – Маркус снова взял ручку и подвинул блокнот поближе.

– Делай что хочешь. Когда за два месяца до своей смерти Бри показал мне ту фотографию, я даже представить не мог, что смотрю на крестины в моей семье. Да не гляди на меня так, видел я эту открытку. Только тогда я ничего не понял, потому что Лука был еще жив, и я считал его поганым сыном поганого грека, уехавшим куда-то в пампасы. Он ведь был на все побережье известен как горе луковое, как мученье бедняги Стефании. Я живу с этой мыслью шесть лет: у меня был сын, которого я мог видеть и обнять, но мы разминулись, он вырос безотцовщиной и кончил свои дни в соленой воде.

– Не мое это дело, – хмыкнул Маркус, – но то, что капитан не был сыном грека, еще не делает его вашим.

– Брось, ты не знаешь моей Стефании. – Старик вытер губы рукавом. – Она была девицей, когда мы встретились в южном флигеле на краю поместья, девицей в двадцать шесть лет, когда груди ее уже стали увядать. Там до сих пор сохранилась стена, где я нацарапал «6 раз за ночь», а она смеялась и смотрела на меня, как собака на цыгана. Ей бы и в голову не пришло завести себе другого. А замуж она вышла, чтобы прикрыть свой грех, уж не знаю, откуда ее родители выписали дурака-киприота. Стефании повезло, что она упала со своей кобылы и разбила свою глупую голову. Я сам бы убил ее вот этими руками, будь она жива.

Старик разгневался, он сипел и издавал запах свирепого зверя. Маркус сделал знак самоанцу, тот кивнул и отправился в погреб за новой бутылкой.

– Как она посмела скрыть от меня моего мальчишку! Я брал бы его на рыбалку, по воскресеньям мы ходили бы в портовый бар, где собираются любители поиграть в шашки, он бы слонялся по залу, клянчил мороженое, крутил бы ручку старинной кассы, как делают все пацаны, весной мы поднимались бы вместе в холмы, где перезрелые апельсины падают прямо под ноги. В девять лет я подарил бы ему фигурку святого Рокко, а на шестнадцатилетие подарил бы люпару для охоты на волков.

– Может, еще ветчины? – Маркус постучал пальцем по пустой тарелке, но старик его не услышал. Глаза у него стали желтыми, будто переспелый крыжовник, пегие брови заломились домиком.

– Потом до меня дошло, что у моего сына тоже мог быть сын. Скандал-то в доме Диакопи случился из-за распухшего служанкиного пуза. Только вот почему о ребенке никто ничего не слышал? После похорон Луки я долго не мог найти себе места, слонялся вокруг церкви и в конце концов решился и зашел к приходскому священнику. Я спросил его прямо, как мужчина мужчину: было ли такое дело, что он присутствовал на крестинах в «Бриатико»?

– И что он ответил?

– Что его там не было. Крестины были православные! Падре только что получил приход, почти никого в округе не знал и был удивлен, когда его позвали в поместье и попросили быть свидетелем. Разумеется, он отказался. Ясно, что они делали все тайно и не хотели лишнего шума, но позвать падре на крестины внебрачного младенца – такое только Стефания могла придумать.

– Значит, у вас есть внук? – Маркус почувствовал знакомую щекотку в пальцах и принялся растирать правую руку левой. – И как его зовут?

– Церковных записей не осталось, ведь крестины состоялись в домашней часовне. Где же мне искать теперь этого греческого попа? И где искать англичанку? Одни говорят, она поссорилась со Стефанией и увезла младенца за океан, другие – что Лука и англичанка сошлись и долго жили в Картахене, пока он не надумал вернуться домой. В деревне много чего болтают, но верить никому нельзя.

– Что же теперь? – Маркус сам отвинтил пробку у принесенной бутылки.

– А теперь я устал, – сказал Пеникелла неожиданно спокойно. – Я мертв, будто бесплодный склон Везувия, на котором вызревает только виноград, поэтому я и пью это вино, в нем полно адского пламени. Когда ты купишь мне ведро краски, которое проспорил, я напишу на борту название лодки: красным по белому, ровными такими буквами. А потом я отправлюсь в Картахену и встречусь там со своим внуком. Я узнаю его по ямочке на подбородке, такая была у моего отца – будто карандашиком ткнули.

– А если это вовсе не Картахена? Они же могли сто раз переехать.

– Начнем с нее, а там посмотрим. Моя жизнь в этом порту не приносит мне радости. А Картахена, в отличие от всего остального, имеет смысл.

– Когда вы собираетесь отчалить? – В голове у Маркуса шумело. Старик сидел, подперев подбородок руками, и казался намного моложе, чем в то утро, когда Маркус встретил его впервые. Как будто время пошло для него вспять с той минуты, как он отхлебнул вина, пахнущего пеплом и дикими травами. Его речь становилась все более невнятной, некоторых слов Маркус даже не смог разобрать.

– Осталось подождать совсем немного, и мы отправимся в путешествие. Приходи, я покажу тебе новую раму для доджера и солнечную батарею. Сто тридцать ватт! Не хватает только мотора, его еще поставить надо. Красавец! На него ушло сто сорок оливковых стволов, стройных и корявых, всяких разных, и одно миндальное дерево.

– Дерево? – переспросил Маркус, но ответить было уже некому: старик поставил стакан на столешницу, уронил голову на руки и заснул.

FLAUTISTA_LIBICO

Кровь, стекающая по рубашке Аверичи, не пробудила во мне отвращения, она была какой-то театральной, особенно в синем свете солнечной лампы. Не было никаких сомнений в том, что вкусом она напоминает вишневый сироп.

Будь у меня время, можно было бы постоять там подольше: тишина была свежа, луна полна, а убитый казался молодым и красивым (смерть его любила, как некоторых любит кинокамера). Беседку освещала только солнечная лампа в виде шахматной ладьи, с трудом набирающая электричество в парковой чащобе. На эту лампу и приплелся тот парень, выпорхнул из темноты. Будто жужелица на уличный фонарь.

Моя комната в интернате выходила прямо на такой фонарь, куцые занавески не спасали, и спать было противно, фонарь торчал напротив моей кровати (будто лампа на допросе). Зато можно было сесть на подоконник и смотреть на живность, вьющуюся вокруг него: цикады, поденки, бражники и даже, однажды, муравьиный лев.

Убийство было задумано безупречно, я и теперь так думаю, хотя мои планы были нарушены и все пошло не так с самого начала. Мне казалось, что записка Бранки, найденная у мертвеца, может стать уликой против капитана, ведь в ней говорилось, что в беседке у них свидание. Это было глупо, но в тот вечер моя способность мыслить была утеряна, будто мне в лицо неожиданно ледяной водой плеснули (угли моего гнева зашипели и подернулись сизой пеленой).

Кто мог знать, что Ли Сопра проторчал всю ночь на репетиции и вырастил себе алиби размером с капустный кочан. В этой богадельне все смотрят сквозь меня: мое тело прозрачно, словно крыло стеклянницы, мой голос тише травы. Поэтому на веселые посиделки с «Пигмалионом» меня даже намеком не позвали.

Теперь-то мне ясно, что затея была обречена. По плану мне нужно было выстрелить, бежать из парка стремглав, пробраться в комнату капитана и засунуть оружие в такое место, где полиция найдет его быстро и без хлопот. Поначалу все шло как нельзя лучше, а потом покатилось к чертям собачьим. На месте моего преступления собралось столько народу, что хоть в пятнашки играй. Выстрелил кто-то другой. Марку забрал кто-то третий. А мне оставалось только счищать кровь с ботинка пучком травы.

Как бы там ни было, но увидеть Аверичи мертвым было делом желанным и усладительным. Что касается мальчишки, вылетевшего из темноты, будто обезумевший бражник, то найти его оказалось непросто. Хотя в деревне не так уж много высоких и наголо бритых парней. Он как сквозь землю провалился, этот грабитель мертвецов. А спрашивать у людей было бы неразумно. В отличие от здешней обслуги, деревенские меня хорошо замечают.

Ладно, мне повезло, и записку не нашли. Как и мою беретту, подброшенную в карман капитанского верблюжьего пальто, пахнущего шариками от моли. На мой анонимный звонок в полицию (нет, на два звонка!) никто не обратил внимания. Карабинеры сказали мне, что пора уже успокоиться и не морочить полиции голову. Что, черт подери, они имели в виду?

Садовник

Количество красивых женщин должно быть постоянным, чтобы земля продолжала вертеться. Женщины стареют и умирают, но появляются новые и поддерживают скорость и ритм вращения. Я смотрю на Петру из окна библиотеки и понимаю ее красоту, горькую и свежую, как стручок зеленого перца, но она, красота эта, не трогает меня совершенно, как если бы я смотрел через мутное слюдяное окошко.

Между тем Петра подходит этому отелю примерно так же, как императорская лодка – мосту Нефритового Пояса на китайском озере Куньминху. Арка моста была вырезана так, чтобы лодка-дракон спокойно под ней проходила. «Бриатико» заточен под Петру, хотя об этом никто не подозревает. Какая жалость, что я не могу любить ее. Я знаю об этом с тех пор, как девятнадцатого апреля в «Бриатико» наступил конец света.

Вот она бежит по аллее с пачкой бумажных полотенец, мелкий гравий летит из-под ее туфель, я знаю, что они натирают ей ноги, она всегда спешит, ее маленькое тело набито минутами, как маковая головка зернышками. В ней нет ничего, что способно отвратить мужчину от женщины, но в тот вечер мне будто бритвой по глазам полоснули.

Конец света наступил в восемь, с театральной точностью, иначе его бы сразу не заметили. Фонари в парке включают в половине восьмого, так что они горели всего полчаса, а после все разом погасли, и «Бриатико» погрузился во тьму. В коридорах стало тихо, старики боялись выходить, чтобы не споткнуться, а сестры и обслуга носились по служебному этажу в поисках свечей и спичек. Удивительно, сколько в электричестве жизненной силы – стало не просто темно и холодно, оттого, что вырубились всякие там плиты и радиаторы, стало скучно, тревожно и как-то бестолково.

Я знал, что Петра дежурит в прачечной, как всегда по субботам, и подумал, что ей оттуда не выбраться – в темноте, по винтовой подвальной лестнице без перил. Я взял карманный фонарик и пошел туда, чтобы помочь. Она сидела там на груде простыней в молчании застывших машин, их круглые стекла поблескивали во тьме, будто глаза чудовищ. Когда я спустился, меня встретил огонек зажигалки, я и забыл, что она курит, красивые девчонки всегда курят или пьют (или блудят), так действительность нивелирует невозможное.

– Приятно видеть тебя без чепца, – сказал я, входя под каменные своды. – В темноте можно выйти из роли крахмальной медсестры. И вообще из любой роли.

– Я не люблю темноту. – Голос девушки казался ниже, а может, она просто охрипла в сыром погребе.

Я опустился на пол и положил фонарик на колени. Прозрачные глаза машин казались глубокими, кое-где за стеклами светлело белье – как внезапная мысль. Петра протянула мне сигарету, я покачал головой, и некоторое время мы сидели молча.

– Тебе не страшно? – спросила она, когда мой фонарик погас.

– Это всего лишь погреб. – Я вскочил на ноги и стал ходить по прачечной, чтобы развеять темноту. – Скоро придет техник и подключит аварийный генератор. Конец света уже случался прошлой осенью и продолжался около часа.

Петра молчала, съежившись на своих простынях. В трубах гудела обиженная вода, не способная добраться до машин. Стирать простыни в таком месте могло прийти в голову только покойному хозяину. Тут разве что карбонариев прятать.

– Я мог бы написать для тебя пьесу, будь я драматургом, – сказал я потом. – Придумал занятный сюжет по дороге сюда. Пьеса была бы о конце света, который один парень устроил для своей девушки. Заставил ее поверить, понимаешь? Они взяли палатку и поехали на берег моря, чтобы там умереть. Я придумал бы старого индейца-кечуа, который помог бы этому парню убедить девушку (за бутылку виски?) в том, что конец непременно наступит. Он сказал бы, что сам уезжает на острова, чтобы встретить темноту и ужас в своей хижине, оставшейся от деда. Еще могут быть друзья, согласившиеся на розыгрыш. Или поддельные новости в Сети. Одним словом, они бы ее убедили. И вот они лежат в палатке и слушают, как дождь барабанит по брезенту. И потом она умирает на самом деле. Потому что поверила, понимаешь? Или нет, пусть лучше он умирает. Я еще не придумал каким образом.

– Пусть лучше он, – твердо сказала Петра.

Свет дали только в одиннадцать. Я трясся от холода в этом каземате и уже подумывал о том, чтобы вырыть нору в грязном стариковском белье. Петра тоже дрожала, но я не стал ее обнимать, хотя это согрело бы нас обоих. Мы могли бы выйти оттуда и в темноте, но не вышли. Потом свет снова погас, погасли даже аварийные лампочки.

Мы просидели там три часа, и под конец я согласился курить ее ментоловые сигареты. Я рассказал ей про капитана с припорошенными снегом глазами и мое путешествие домой от берегов Иост-ван-Дайка. Не думаю, что она мне поверила. Петра рассказала мне о том, как сгорела часовня Святого Андрея. И я поверил каждому ее слову.

Петра

– Ну, довольно. – Кто-то повелительно постучал ложкой по чашке, и все посмотрели туда, в дальний угол.

Я тоже посмотрела. Там сидел управляющий, который, судя по горе косточек на его тарелке, все это время спокойно ел персики.

– В отеле царит хаос, – сказал он, тяжело поднявшись со стула, – если управляющий не знает, что один из хозяев выдает себя за пациента. Тоже мне Гарун-аль-Рашид! Неудивительно, что в этом сезоне полиция практически поселилась у нас в холле, а персонал потерял всякое желание работать. Так продолжаться не может, и я намерен заявить о своем уходе. Прошу прощения, синьоры.

Дверь за ним захлопнулась, но от сквозняка распахнулось незапертое окно в другом конце зала, и дождь хлынул на пол столовой. Две горничных, сидевших до этого будто замороженные, бросились задвигать щеколды и вытирать воду, хотя кого теперь волнует отсыревший паркет? Адвокат усмехнулся, пригладил волосы и открыл рот, чтобы прокомментировать речь управляющего, но в этот момент дверь хлопнула еще раз, и, кажется, даже сильнее.

Я быстро оглядела зал, подумав было, что нервы не выдержали у Пулии, но она сидела на своем стуле, скрестив руки на груди, с ледяной улыбкой на широком лице. Посмотрев в сторону окна, я поняла, что ушла библиотекарша, тихо сидевшая все это время на плетеной скамейке. На нее это было непохоже – хлопать дверью, эта Вирга всегда была сдержанной, даже слишком. Больше я ее не видела, и это меня ничуть не удивило. Искать новую работу нужно в начале сезона, когда повсюду плещутся деньги, в сентябре библиотекаршу возьмут разве что столики вытирать.

Зато исчезновение Садовника было похоже на бегство – он даже вещи свои толком не собрал. Комната его была пустой, я сняла с доски ключи и проверила, зато в тайном убежище остались рубашки и книги, даже трубка в пробковом футляре. Похоже, он здорово спешил, раз бросил свои сокровища.

Я еще не знала, что вижу его в последний раз, когда он нашел меня в процедурной и попросил подписать распечатку адвокатской стенограммы для профсоюза. Вид у него был растрепанный, в глаза он мне так и не посмотрел. Зато я услышала запах его пота – наверное, он бегал по лестницам с этой своей бумажкой, чтобы не дожидаться лифта, в котором всегда толкутся старики. Этого запаха я раньше не знала. Когда мы лежали рядом на театральном занавесе, я была мокрой как мышь, а он – сухим и прохладным. Наверное, дело в том, что наша любовь не взаимна.

На следующий день было воскресенье и ветер с севера – никто не пожелал идти на пляж, так что я оказалась свободна до полудня и спустилась на кухню. Повар играл в карты с помощником, постелив на разделочный стол полотенце, на плите пыхтела огромная кастрюля с бульоном для воскресного ланча. Они дали мне чашку бульона и сказали, что Садовник уехал, но я не стала беспокоиться, ведь он мог уехать в город или в Венцано, где бывает раз в месяц. Да мало ли куда.

Подходящий день навестить тайное убежище, думала я, направляясь знакомой дорогой к развалинам старого корпуса. День был похож на осенний: ненастное небо сливалось с морем, на вершине холма уже хозяйничал ветер, и кроны тополей казались светлее, оттого что показывали сизую изнанку листвы.

Я давно пообещала себе, что доберусь до его убежища при первой же возможности, там наверняка что-то есть: дневник, черновик, записки или хотя бы лаптоп. Зачем еще гостиничному пианисту уходить на полдня в сырую, заплесневелую хибару, продираясь через поле молочая? Он же говорил, что пишет книгу, вот я ее и найду.

Я должна знать, почему он меня бросил!

Не может быть, чтобы тот, кто мнит себя писателем, не проронил ни слова о том, что между нами произошло. Я сделала все, как положено, – все, о чем читала, и все, о чем слышала. Абсолютно все. Мне показалось, что он был этим смущен.

Кто мог знать, что Ли Сопра проторчал всю ночь на репетиции и вырастил себе алиби размером с капустный кочан. В этой богадельне все смотрят сквозь меня: мое тело прозрачно, словно крыло стеклянницы, мой голос тише травы. Поэтому на веселые посиделки с «Пигмалионом» меня даже намеком не позвали.

Теперь-то мне ясно, что затея была обречена. По плану мне нужно было выстрелить, бежать из парка стремглав, пробраться в комнату капитана и засунуть оружие в такое место, где полиция найдет его быстро и без хлопот. Поначалу все шло как нельзя лучше, а потом покатилось к чертям собачьим. На месте моего преступления собралось столько народу, что хоть в пятнашки играй. Выстрелил кто-то другой. Марку забрал кто-то третий. А мне оставалось только счищать кровь с ботинка пучком травы.

Как бы там ни было, но увидеть Аверичи мертвым было делом желанным и усладительным. Что касается мальчишки, вылетевшего из темноты, будто обезумевший бражник, то найти его оказалось непросто. Хотя в деревне не так уж много высоких и наголо бритых парней. Он как сквозь землю провалился, этот грабитель мертвецов. А спрашивать у людей было бы неразумно. В отличие от здешней обслуги, деревенские меня хорошо замечают.

Ладно, мне повезло, и записку не нашли. Как и мою беретту, подброшенную в карман капитанского верблюжьего пальто, пахнущего шариками от моли. На мой анонимный звонок в полицию (нет, на два звонка!) никто не обратил внимания. Карабинеры сказали мне, что пора уже успокоиться и не морочить полиции голову. Что, черт подери, они имели в виду?

Садовник

Количество красивых женщин должно быть постоянным, чтобы земля продолжала вертеться. Женщины стареют и умирают, но появляются новые и поддерживают скорость и ритм вращения. Я смотрю на Петру из окна библиотеки и понимаю ее красоту, горькую и свежую, как стручок зеленого перца, но она, красота эта, не трогает меня совершенно, как если бы я смотрел через мутное слюдяное окошко.

Между тем Петра подходит этому отелю примерно так же, как императорская лодка – мосту Нефритового Пояса на китайском озере Куньминху. Арка моста была вырезана так, чтобы лодка-дракон спокойно под ней проходила. «Бриатико» заточен под Петру, хотя об этом никто не подозревает. Какая жалость, что я не могу любить ее. Я знаю об этом с тех пор, как девятнадцатого апреля в «Бриатико» наступил конец света.

Вот она бежит по аллее с пачкой бумажных полотенец, мелкий гравий летит из-под ее туфель, я знаю, что они натирают ей ноги, она всегда спешит, ее маленькое тело набито минутами, как маковая головка зернышками. В ней нет ничего, что способно отвратить мужчину от женщины, но в тот вечер мне будто бритвой по глазам полоснули.

Конец света наступил в восемь, с театральной точностью, иначе его бы сразу не заметили. Фонари в парке включают в половине восьмого, так что они горели всего полчаса, а после все разом погасли, и «Бриатико» погрузился во тьму. В коридорах стало тихо, старики боялись выходить, чтобы не споткнуться, а сестры и обслуга носились по служебному этажу в поисках свечей и спичек. Удивительно, сколько в электричестве жизненной силы – стало не просто темно и холодно, оттого, что вырубились всякие там плиты и радиаторы, стало скучно, тревожно и как-то бестолково.

Я знал, что Петра дежурит в прачечной, как всегда по субботам, и подумал, что ей оттуда не выбраться – в темноте, по винтовой подвальной лестнице без перил. Я взял карманный фонарик и пошел туда, чтобы помочь. Она сидела там на груде простыней в молчании застывших машин, их круглые стекла поблескивали во тьме, будто глаза чудовищ. Когда я спустился, меня встретил огонек зажигалки, я и забыл, что она курит, красивые девчонки всегда курят или пьют (или блудят), так действительность нивелирует невозможное.

– Приятно видеть тебя без чепца, – сказал я, входя под каменные своды. – В темноте можно выйти из роли крахмальной медсестры. И вообще из любой роли.

– Я не люблю темноту. – Голос девушки казался ниже, а может, она просто охрипла в сыром погребе.

Я опустился на пол и положил фонарик на колени. Прозрачные глаза машин казались глубокими, кое-где за стеклами светлело белье – как внезапная мысль. Петра протянула мне сигарету, я покачал головой, и некоторое время мы сидели молча.

– Тебе не страшно? – спросила она, когда мой фонарик погас.

– Это всего лишь погреб. – Я вскочил на ноги и стал ходить по прачечной, чтобы развеять темноту. – Скоро придет техник и подключит аварийный генератор. Конец света уже случался прошлой осенью и продолжался около часа.

Петра молчала, съежившись на своих простынях. В трубах гудела обиженная вода, не способная добраться до машин. Стирать простыни в таком месте могло прийти в голову только покойному хозяину. Тут разве что карбонариев прятать.

– Я мог бы написать для тебя пьесу, будь я драматургом, – сказал я потом. – Придумал занятный сюжет по дороге сюда. Пьеса была бы о конце света, который один парень устроил для своей девушки. Заставил ее поверить, понимаешь? Они взяли палатку и поехали на берег моря, чтобы там умереть. Я придумал бы старого индейца-кечуа, который помог бы этому парню убедить девушку (за бутылку виски?) в том, что конец непременно наступит. Он сказал бы, что сам уезжает на острова, чтобы встретить темноту и ужас в своей хижине, оставшейся от деда. Еще могут быть друзья, согласившиеся на розыгрыш. Или поддельные новости в Сети. Одним словом, они бы ее убедили. И вот они лежат в палатке и слушают, как дождь барабанит по брезенту. И потом она умирает на самом деле. Потому что поверила, понимаешь? Или нет, пусть лучше он умирает. Я еще не придумал каким образом.

– Пусть лучше он, – твердо сказала Петра.

Свет дали только в одиннадцать. Я трясся от холода в этом каземате и уже подумывал о том, чтобы вырыть нору в грязном стариковском белье. Петра тоже дрожала, но я не стал ее обнимать, хотя это согрело бы нас обоих. Мы могли бы выйти оттуда и в темноте, но не вышли. Потом свет снова погас, погасли даже аварийные лампочки.

Мы просидели там три часа, и под конец я согласился курить ее ментоловые сигареты. Я рассказал ей про капитана с припорошенными снегом глазами и мое путешествие домой от берегов Иост-ван-Дайка. Не думаю, что она мне поверила. Петра рассказала мне о том, как сгорела часовня Святого Андрея. И я поверил каждому ее слову.

Петра

– Ну, довольно. – Кто-то повелительно постучал ложкой по чашке, и все посмотрели туда, в дальний угол.

Я тоже посмотрела. Там сидел управляющий, который, судя по горе косточек на его тарелке, все это время спокойно ел персики.

– В отеле царит хаос, – сказал он, тяжело поднявшись со стула, – если управляющий не знает, что один из хозяев выдает себя за пациента. Тоже мне Гарун-аль-Рашид! Неудивительно, что в этом сезоне полиция практически поселилась у нас в холле, а персонал потерял всякое желание работать. Так продолжаться не может, и я намерен заявить о своем уходе. Прошу прощения, синьоры.

Дверь за ним захлопнулась, но от сквозняка распахнулось незапертое окно в другом конце зала, и дождь хлынул на пол столовой. Две горничных, сидевших до этого будто замороженные, бросились задвигать щеколды и вытирать воду, хотя кого теперь волнует отсыревший паркет? Адвокат усмехнулся, пригладил волосы и открыл рот, чтобы прокомментировать речь управляющего, но в этот момент дверь хлопнула еще раз, и, кажется, даже сильнее.

Я быстро оглядела зал, подумав было, что нервы не выдержали у Пулии, но она сидела на своем стуле, скрестив руки на груди, с ледяной улыбкой на широком лице. Посмотрев в сторону окна, я поняла, что ушла библиотекарша, тихо сидевшая все это время на плетеной скамейке. На нее это было непохоже – хлопать дверью, эта Вирга всегда была сдержанной, даже слишком. Больше я ее не видела, и это меня ничуть не удивило. Искать новую работу нужно в начале сезона, когда повсюду плещутся деньги, в сентябре библиотекаршу возьмут разве что столики вытирать.

Зато исчезновение Садовника было похоже на бегство – он даже вещи свои толком не собрал. Комната его была пустой, я сняла с доски ключи и проверила, зато в тайном убежище остались рубашки и книги, даже трубка в пробковом футляре. Похоже, он здорово спешил, раз бросил свои сокровища.

Я еще не знала, что вижу его в последний раз, когда он нашел меня в процедурной и попросил подписать распечатку адвокатской стенограммы для профсоюза. Вид у него был растрепанный, в глаза он мне так и не посмотрел. Зато я услышала запах его пота – наверное, он бегал по лестницам с этой своей бумажкой, чтобы не дожидаться лифта, в котором всегда толкутся старики. Этого запаха я раньше не знала. Когда мы лежали рядом на театральном занавесе, я была мокрой как мышь, а он – сухим и прохладным. Наверное, дело в том, что наша любовь не взаимна.

На следующий день было воскресенье и ветер с севера – никто не пожелал идти на пляж, так что я оказалась свободна до полудня и спустилась на кухню. Повар играл в карты с помощником, постелив на разделочный стол полотенце, на плите пыхтела огромная кастрюля с бульоном для воскресного ланча. Они дали мне чашку бульона и сказали, что Садовник уехал, но я не стала беспокоиться, ведь он мог уехать в город или в Венцано, где бывает раз в месяц. Да мало ли куда.

Подходящий день навестить тайное убежище, думала я, направляясь знакомой дорогой к развалинам старого корпуса. День был похож на осенний: ненастное небо сливалось с морем, на вершине холма уже хозяйничал ветер, и кроны тополей казались светлее, оттого что показывали сизую изнанку листвы.

Я давно пообещала себе, что доберусь до его убежища при первой же возможности, там наверняка что-то есть: дневник, черновик, записки или хотя бы лаптоп. Зачем еще гостиничному пианисту уходить на полдня в сырую, заплесневелую хибару, продираясь через поле молочая? Он же говорил, что пишет книгу, вот я ее и найду.

Я должна знать, почему он меня бросил!

Не может быть, чтобы тот, кто мнит себя писателем, не проронил ни слова о том, что между нами произошло. Я сделала все, как положено, – все, о чем читала, и все, о чем слышала. Абсолютно все. Мне показалось, что он был этим смущен.

В ту ночь я спала лицом к стене, и сухая пакля, торчащая между бревнами, щекотала мне щеку. Лиственничные бревна, из которых построены конюшни, строители начали разбирать еще в прошлом году, но до пристройки дело тогда не дошло. Конюх жил здесь, будто егерь в охотничьем домике: в кухне простая печь, медный кран торчит прямо из стены, под ним фаянсовая миска для умывания. Трудно поверить, что всего в пятистах метрах стоит гостиница на тридцать шесть номеров, с бассейном в форме почки, теннисным кортом и турецкими банями.

В убежище было так тихо, что, проснувшись и увидев бревенчатый потолок, я решила, что ночую у своей двоюродной тетки в Чивите. Тамошнюю тишину можно ложкой есть, хотя местные албанцы и любят пошуметь на площади.

Какое-то время я пыталась вспомнить свой сон, но от него остался только обрывок: во сне я бежала от собак по лесу, за мной гналась целая стая, азартно и умело, будто за лисой, и вдруг я поняла, что они и видят во мне лису – потому что на мне красное платье! На бегу я пыталась снять платье через голову, но оно было пышным, тяжелым, и застежки чуть не выцарапали мне глаза. Тогда я дернула что было силы, платье треснуло и подалось, я сняла его и бросила на землю, будто лисью шкуру. Собаки принялись трепать его, жадно урча, а я побежала по лесу голой, мою грудь и живот хлестали мокрые ветки орешника, ежевичные плети обдирали ноги, мне было страшно, но я проснулась счастливой.

Садовник спал, сложив на меня свои длинные руки и ноги, можно было разглядывать его сколько душа пожелает. Сколько раз я делала это тайком, пытаясь поймать ускользающую догадку: где я, черт возьми, видела этого человека? Он родился на севере Европы, учился в Англии, много путешествовал, а я не выезжала дальше провинции Фрозиноне. Он не читает Умберто Эко, а я не способна понять его любви к Kronos Quartet. Как ни обидно, но мы с ним два безнадежных незнакомца. Однако я руку дала бы на отсечение, что уже видела эти высокие скулы, небольшие яркие глаза (почти без ресниц!), твердый выпуклый рот, будто кисточкой обведенный. Так я думала в то утро, лежа на каталке под пахнущим сыростью красным плащом, взятым с костюмерной вешалки.

Теперь-то я знаю, что он просто похож на свою бабку Стефанию. Ее портрет висит в библиотеке, в том углу, где начинается вишневая полка с коньяками, занимающая всю северную стену. Босая девушка в кресле, глаза расширены, бальное платье расстегнуто, одна нога подогнута, другая едва касается пальцами пола.

* * *

Четвертого июня, через два дня после бегства Садовника, я поняла, что он не вернется. В тот день, когда он уехал, я этого еще не знала. Иначе я не дала бы ему уехать. Я не смогу больше любить его, но со временем перестану ненавидеть. В тот день, когда я перестану ненавидеть, Садовник все еще будет сидеть в тюрьме. Хватит ли моей ненависти на всю его жизнь – я не знаю.

Утром я спросила у Пулии, слышала ли она хоть какие-нибудь сплетни о ребенке, который родился у английской горничной. Кто-то же должен был его видеть. Не могли же они прятать его в чулане или в подвале как постыдный секрет, тем более что Стефания крестила внука открыто, в собственной часовне.

Ты многого хочешь, хмуро сказала моя начальница, люди собственной родни не помнят, такие теперь времена, а тут без малого тридцать лет прошло. В поместье все время толпился разный народ, поди разбери, чьи это дети, чьи собаки, чьи машины на паркинге. Я слышала, что англичанка пыталась наладить со старухой отношения и два раза привозила свое дитя, люди видели, как конюх катал мальчика на лошади, но теперь нет ни конюха, ни старухи и спросить не у кого.

Еще Пулия говорит, что гости в те времена приезжали надолго, целыми семьями, иногда они спускались в деревню за свежим сыром, а рыбу в поместье привозили рано утром, свежую, прямо к воротам. Как бы я хотела оказаться в этом здании тридцать лет назад! Услышать, как сдвигают стулья на веранде, смеются, флиртуют, звенят бокалами, заводят радиолу и танцуют босиком на теплом мозаичном полу. Но куда там, в начале нового века люди разучились танцевать и валять дурака, для этого надо как следует обкуриться, как моя соседка по общежитию в Кассино, танцевавшая в коридоре сама с собой.

Садовник похож на Стефанию, но это еще не все. Он мог бы спокойно перенестись на тридцать лет назад, сесть с молодыми хозяевами за стол, говорить с ними на своем ломаном итальянском, и никто не спросил бы его, откуда он взялся. Порода сильнее масти, как говорит моя тетка, владелица овчарни на склоне Урбано.

Да, я подозревала его еще в марте, самую малость, но подозрение казалось таким пустым и нелепым, что я загнала его в дальний угол. В тот день, когда я забралась в его жилище, я вообще не думала о своем расследовании. Я хотела отыскать его дневник, чтобы узнать, что он написал обо мне. Похоже, я начинаю привыкать к незаконному обыску. Я перевернула его тайную комнату возле конюшен, чихая от пыли, залезла даже в театральные костюмы, заглянула в корзину с выщербленными тарелками, перебрала винилы, сложенные стопкой у стены, сверху лежал «Incontro» Патти Право, моя мать тоже ее любит.

Сначала я нашла пенковую трубку Садовника и положила в карман. Потом я нашла блокнот, он завалился за больничную каталку, стоявшую у окна и служившую попеременно то столом, то диваном. В блокноте была исписана только первая страница – наверное, он сразу его потерял. Всего несколько фраз на английском, таких простых, что словарь мне не понадобился.

/ Синдром запястного канала, посмотреть в вик.

! Кусок гранитной скалы по-прежнему примыкает к стене поместья, а вот дерево срубили – теперь в прохладный сад со стены никто не спрыгнет.

! Вчера привезли из города ноты, и я играл шансонетки. Пианист я, конечно, паршивый, зато темпераментный – инструмент гудел, старики кивали и притопывали.

! Я готов спать с любой женщиной, если она хорошо пахнет, незаносчива и не болтает чепухи, и только о маленькой Петре я думаю как о существе без пола. Нет, хуже того – ее белая покорная шея, твердый зад, широкие ступни цвета светлого меда, губы, кисловатые, будто лепестки батарейки, вызывают у меня отвращение.

! Окно разбилось еще на той неделе, а стекло не вставляют. Повесил с утра свой свитер посушиться, а его унесло вместе со всеми прищепками.

* * *

Вечером я дежурила, и в сестринской мне сказали, что никто не видел пианиста со вчерашнего дня, он даже ужинать не пришел.

– Ты часом не простыла? – спросила меня Пулия, и я заглянула в большое зеркало по дороге в библиотеку. Так и есть: под глазами сизые тени, нос блестит, на левом чулке петля, прямо как после драки. Я и чувствовала себя так – как в детстве, когда дралась с мальчишками во дворе.

Лифт был занят, и я пошла пешком по винтовому коридору. Кожа у меня зудела, ладони горели, я шла так быстро, что метлахская плитка трещала под каблуками, будто ореховая скорлупа.

В библиотеке не было ни души, как и на всем этаже, дверь была заперта, но я запаслась ключом еще утром, когда консьерж уходил завтракать. Я включила компьютер и набрала адрес блога, намереваясь попробовать еще несколько версий пароля. Теперь, когда у меня был новый подозреваемый, появились и новые варианты. Но стоило мне открыть страницу, как блог распахнулся сам, будто пещера с сокровищами. Его владелец забыл закрыть страницу! Тогда это показалось мне чудом, невероятным везением, но позднее я вспомнила, что сама же спугнула Садовника, ворвавшись в библиотеку в тот день, когда в гостиницу приезжал адвокат. Он печатал что-то важное, торопился, не попадал по клавишам, а когда увидел меня, скривился так, будто я принесла ему стакан наперстянки. А потом библиотеку заперли, потому что Вирга уехала втихомолку, решив не дожидаться сентября.

С экрана на меня смотрело пустое место для фотографии (вот это жаль), в профиле не было ни друзей, ни тех, кому разрешено читать записи, – похоже, он вел дневник для себя, просто чтобы не хранить его на бумаге. Я принялась листать блог сверху вниз, английские слова постепенно всплывали в памяти, мне почти сразу попалась сказка про Осу Беспокойства, которую я уже слышала, вернее, несколько слов из нее. The only way to get the Wasp of Discontent out of a girl is such that one would have to marry her inevitably and right then. Ну, вот тебе, Петра, и безупречный признак авторства.

Странно, что других сказок не было, я помнила еще две, по крайней мере. Дальше шли короткие заметки, я пробежала глазами одну, потом другую и поняла, что с разбегу читать такое не получится. Нужен словарь. В библиотеку зашел старший фельдшер Бассо и принялся разглядывать бутылки на верхних полках, самые дорогие. Выбрав нужную, он встал на цыпочки, снял ее, обтер рукавом халата и вышел, подмигнув мне с развязным видом. Ясно, на кухне снова посиделки, и его отправили за выпивкой. Во времена разрухи правила быстро меняются. Все, что здесь пропадет, спишут на библиотекаршу, а ее никому не жалко. Тем более что ее и след простыл.

Порывшись в Виргином столе, забитом заколками и пачками бумажных носовых платков, я нашла небольшую стопку бумаги, вставила ее в принтер и спокойно распечатала весь дневник. Распечатала, но читать не стала. Для этого мне нужно было остаться одной, самое меньшее, на несколько часов. Чтобы звоночки не звонили, постояльцы не стучались в дверь с капризами, а начальство не тыкало пальцем в плохо отполированные краны в хамаме. Сегодня я выберу время, ближе к вечеру. Теперь найти свободное время не так трудно, как несколько дней назад. А завтра будет еще легче.

* * *

Первое дело, когда собираешь каштаны, – это подготовить землю под деревом, очистить от сухой листвы и старых подгнивших орехов. То же можно сказать и о расследовании: сначала нужно оглядеться как следует и выкинуть из головы тех, кто не мог совершить преступления ни при каких обстоятельствах. Потом постепенно очистить поле от тех, кто не имел мотива или возможности, а потом уже стучать палкой по оставшимся, пока они не свалятся прямо в руки.

Выбирать надо только самые большие, шоколадно блестящие каштаны, меньшие оставлять зверью, каждый из них нужно повертеть в пальцах и отбросить прочь, если он не слишком хорош.

Я следовала этому правилу, но совершила ошибку в самом начале – один из каштанов показался мне таким красивым, что представлялось кощунством надрезать его, как положено, крестиком и кидать на угли. Мне нужно было хорошенько повертеть его в пальцах, когда я узнала, что Ли Сопру убили, но я этого не делала.

Убийцы не умирают, свалившись с обрыва, и не кончают с собой, заработав столько денег, что хватит на новый «Бриатико». Кто может убить осмотрительного убийцу, кроме его сообщника – человека, к которому он не боится повернуться спиной?

В тот апрельский день, когда я наткнулась на них обоих в шахматном павильоне, мне даже в голову не пришло, что позиция выглядит нелепо. Служащий отеля и богатый постоялец стояли на шестиугольной доске, но не так, как расположились бы игроки, а посередине: Садовник стоял на е5, а его собеседник на f4, они тихо разговаривали, склонив друг к другу головы. Садовник слегка опирался на жестяного ребристого ферзя, похожего на кукурузный початок, я не видела его лица, зато видела лицо человека, за которым следила, – он улыбался, приподняв брови. С такой улыбкой смотрят на того, кто приятен сердцу. Так мне улыбался брат. Хотя, если честно, он почти всем так улыбался.

Садовник пришел туда с трубкой, но она погасла и лежала на дубовой скамье для зрителей, таких скамеек в павильоне две, хотя зрителей там сроду не бывает, да и самих игроков тоже: шестигранная доска их настораживает. Накрапывал дождь, и во влажном воздухе их голоса были слышны отчетливо, хотя я не разбирала слов. Мне стоило задуматься, но я лишь полюбовалась на Садовника издали, развернулась и ушла.

Отец и сын, двуглавое чудовище.

Осталось понять, что между ними произошло.

Раньше я считала, что Ли Сопра убил хозяина, вытащил марку, успел разглядеть Бри, вышедшего на поляну во всей хмельной красе, и помчался назад, на репетицию. По дороге он надумал сказать сообщнику, что его спугнули, и ему пришлось бежать, ломая ветки, а бумажник достался незнакомцу, деревенщине, который поживится деньгами, а открытку вышвырнет в мусор. Для верности, придумав заманчивый повод для встречи, капитан убил брата и тем самым уничтожил возможность спросить у него самого.

Нет, слишком хитро и бессмысленно.

Другая версия: капитан убил моего брата, и больше никого. Вот пишет же Садовник под именем флейтиста, что кровь Аверичи попала ему на ботинки. Он застрелил хозяина, но сицилийская ошибка ему не досталась, тогда на охоту вышел его отец, завладел маркой, но не прошло и восьми недель, как он свалился в лагуну с камнями в карманах. Выходит, Садовник убил своего отца? А какой в этом толк? Если он так стремился завладеть маркой, то, сбросив Ли Сопру с обрыва, рисковал никогда ее не увидеть. Проще было договориться. Или затаиться и подождать.

Могло быть и так: в ту ночь на поляне марка досталась Бри, Садовник убил его, чтобы отобрать добычу, а потом убил отца, чтобы с ним не делиться. Боже, какой-то беспросветный мрак. Нет, эта версия вообще никуда не годится. Во-первых, он был в ту ночь за триста верст от богадельни. Во-вторых, если бы он нашел марку на теле убитого Бри, он не ходил бы в наш сад и не шарил бы по тайникам. А он пошел, нет, побежал туда сразу после нашего разговора в прачечной, и я сама указала ему, где нужно искать. Соврала, разумеется. Правда, камни ворочать он не стал, если верить маме, дальше калитки не прошел.

Сколько бы я ни пересыпала каштаны между пальцами, один из них все равно придется пометить крестиком и бросить в джутовый мешок. Тем более что он сам себя пометил: вести такой блог – это все равно что встать на площади в базарный день и посыпать голову пеплом. На кой черт ему нужно было разоблачать себя?

Как бы я хотела сейчас подняться в мансарду с корабельным окном и задать все свои вопросы. Или просто посидеть в темноте, как тогда в прачечной, когда во всем отеле выключился свет. У меня столько вопросов, что их хватит до закрытия сезона, а потом мы помолчим. Я могла бы предложить ему выбор – сдаться самому или ждать, когда за ним приедут. Или застрелиться, у него же должен быть пистолет.

Но Садовника и след простыл, его комната вышелушена, словно улей, оттуда даже матрас вынесли, будто из спальни покойника, он ведь сказал управляющему, что не вернется, это я только сегодня узнала… и паспорт свой в конторе забрал. Управляющему сказал, а мне не сказал. Но это не самое страшное. Самое страшное, что, поднимись я к нему в мансарду, я могла бы сказать и что-то совсем другое. Брата не вернешь, могла бы я сказать, а ты теперь – все, что у меня есть. Я могла бы сказать это, глядя в злое скуластое лицо, в сизые морозные глаза, в эту ускользающую улыбку, которую хочется поймать и придержать пальцами.

Я тебя прощаю, все хорошо, забудь.

FLAUTISTA_LIBICO

Там был еще священник, в бабкином доме. Тот вечно шептался с моей матерью, наверное, она ему нравилась, заставляла его снулого пескаря шевелить жабрами. Моя мать была белокожая англичанка с зеленовато-серыми глазами, плавающими, будто горький огурчик в мартини, которым она заливала свои горести, когда мы жили в «Бриатико». Потом мы уехали, и она стала пить кое-что попроще. С самого утра она закрывала ставни, и мы жили в полной темноте, если не считать голубых полосок света в щелях. Приходилось есть и пить на ощупь, зато я до сих пор легко передвигаюсь ночью, темнота мне привычна, так что какой-то толк от этого есть. Мать так ждала бабкиных денег, что не выдержала известия о ее дурацкой смерти и дурацком завещании. Однажды мне пришлось долго стучаться к ней в комнату, чтобы попросить денег на школьный праздник (ясно было, что не даст, но попробовать стоило). Следовало спросить, можно ли войти, но никто не ответил. Пришлось поднять жалюзи, и в тусклом зимнем свете, едва проникавшем сквозь деревянные персианы, увидеть на кровати ее тело, свернувшееся калачиком. В комнате было холодно, но скомканное одеяло валялось на полу. От постели почему-то пахло рыбой. Мамино лицо куда-то пропало. Вместо мамы на меня смотрел кто-то другой. Это, наверное, была смерть. У смерти было гадкое, гладкое лицо.

Бедные горькие огурчики. Ладно, она сделала это от усталости, но усталость происходит от беспокойства, беспокойство от недоверия, а недоверие от бедности. Это так же ясно, как то, что секс происходит от томности, томность от минеральных пузырьков в крови, а пузырьки в крови от нечего делать.

Жаль, что мне не хватило ума объяснить ей свою теорию денег, а также связанных с ними вещей (власти и могущества), которые я считаю давно уже потерявшими свое значение и высохшими, как стрекозиные скорлупки. Деньги – это реквизит в игре, скажем, как костяшки в домино или кегли в боулинге, к условиям игры они не имеют никакого отношения. То есть совсем никакого. Условия этой игры просты и станут понятны любому, кто хоть раз заткнется, зажмурится, ляжет на землю, закроет руками уши и почувствует движение смерти.

Воскресные письма к падре Эулалио, апрель, 2008

Зря ты к нам не присоединился, охота в Ла Качча была на диво. Вернулись с двумя утками, правда, есть вариант, что егерь настучит на нас в Федерацию, март уже давно кончился, и теперь уток можно только глазами есть.

Вчера видел девчонку из Траяно, когда я пришел в участок, она стояла, задрав ногу на стул, и промокала кровь носовым платком. Ноги у нее молочные, крепкие, с хорошо вылепленными коленями, даже не скажешь, что южанка. В участке ремонт, и девчонка споткнулась об ящик с архивами, выставленный в коридор. Увидев меня, она одернула юбку и зашипела, как будто я ворвался к ней в спальню, а не зашел в свой собственный кабинет. Представляю, как бы она зашипела, узнай, что я подделал протокол, приписав Диакопи камни в карманах куртки, которые якобы видели рыбаки. Дескать, он перекатывался на мелководье из-за этих камней. Надо же было чем-то подтвердить версию о суициде.

Теперь, когда Диакопи погиб, девчонка не находит себе места от досады, и я ее понимаю – я знаю, что такое держать подозреваемого на кончике пальца, будто жука-фрегата, готовясь наколоть его на булавку, и вдруг жук распускает крылья, оказывается бронзовкой, и – фрррррр! Узнав про показания рыбаков, которые выловили мертвеца, она первым делом спросила, почему я сразу не включил их в материалы следствия. На что я ответил, что показания пришли с опозданием, но были подшиты к делу, начальство извещено, и следствие называет другую причину смерти: самоубийство.

– Самоубийство! – Она даже со стула вскочила. – Вы когда-нибудь перестанете врать? Неужели вы не понимаете, что это вино из той же самой лозы: его убил тот, кто убил хозяина отеля. Его сообщник и, вполне вероятно, близкий родственник. Я скоро назову его имя следствию.

Я молча слушал, развалившись в кресле и прочищая свою трубку ершиком. Я думал о том, что, пока она играет в свои игрушки, следствие пойдет дальше, гладкое, будто бедро молочницы, и я красиво закрою глухие дела.

– Может, я ошибаюсь, и все было совсем не так… – Она ходила по моему кабинету, не замечая, что кровь струится по ноге, затекая в голубую туфлю. – Вполне возможно, что мой подозреваемый позволил капитану взять на себя два убийства, а потом прикончил его и забрал добычу. Уверена, он на это способен. Он хитер, как Бригелла с деревянным мечом!

– Может, скажешь мне его имя? – спросил я, чтобы ее подразнить.

– Скажу, но не теперь. Этот человек поначалу был вне подозрений, но что-то с ним было не то, я знала это каждый раз, когда видела его: у меня леденел язык и в животе начинала биться большая грязная птица. Понимаете? Это как любовь. Я и думала, что это любовь!

Садовник

На свете столько мест, которые даже представить трудно. Мальчишкой я мог часами разглядывать рекламу мартини в материнских журналах, только не из-за полуголых, блестящих от масла теток, как думала мать, а из-за виднеющейся вдали кобальтовой полосы прибоя или рыхлого песка, до странности светлого, или зеленоватой темноты прибрежных скал. Я хотел быть там, я не хотел сидеть в нашей гостиной, на краешке ди вана, ожидая момента, когда меня заметят и велят садиться за инструмент. Быстрые минорные гаммы. Двойные октавы. Беспощадный увертливый Черни, выламывающий пальцы, от него мои руки становились двумя каучуковыми шарами, но мать любила экзерсисы и неумолимо сажала меня на диван к приходу своих подруг.

– Беглость, какая удивительная беглость! – качали головами дамы, и да! – я чувствовал себя беглецом.

Мои кисти сновали по клавишам, а я лежал на сырой пружинистой траве и смотрел в небо, заслоненное листьями масличной пальмы или, на худой конец, низкорослого папоротника. Я хотел лежать там и смотреть в небо, а больше ничего не хотел, ну разве что море слышать где-нибудь в десяти шагах, оглушительно смеющееся море, не стесненное пляжными ларьками и причалами. За окном гостиной звенели трамваи, гостьи щелкали зажигалками и трясли головами, довольная мать стояла в дверях, от нее пахло вином, в вырезе платья виднелись сияющие бусины пота.

В восемьдесят седьмом мы жили в черном от сажи городе, переполненном фабриками и костелами, в отдаленном районе, где на всю улицу было только две лавки – зеленная и писчебумажных товаров, а все остальное пространство было занято коттеджами, равномерно выходящими из земли, будто волшебные воины в книжке-раскладушке. Хрусть – и развернулись веером. Я жил в относительной тишине и был этому рад.

В центре города, куда мне приходилось ездить в школу, было угрюмо и неспокойно, люди были нарядными и сидели в кафе, как полагается настоящим европейцам, но выглядели при этом набитыми соломой чучелами, настороженными и вялыми. Хотя вполне вероятно, что они казались мне такими потому, что я видел их по дороге в ненавистную школу господина Гертца. Однажды мать сказала, что пианино меня прокормит в любых обстоятельствах, и всю дорогу до школы я представлял себе эти обстоятельства. Например, как началась война, город разбомбили, соломенные чучелки лежат вповалку, фабрики захлебываются тревожным воем, а я сижу посреди ресторанного зала и исполняю «Этюд номер девять». Ветер понемногу разносит солому, холодное вино алеет в уцелевших графинах, собаки бегут вдоль улиц с кровавыми ошметками в зубах, а я играю легкое стаккато и мету клавиши челкой. Потом я встаю, направляюсь на ресторанную кухню и жарю себе яичницу.

Мое детство разделилось на белую страшноватую косточку и прозрачную мякоть, будто недозрелая слива. Мы жили за границей, так принято было говорить, хотя мне казалось, что мы живем там, где живем, а за границей как раз остался Вильнюс. Он был прозрачной кисловатой мякотью, которая холодила язык. Я помнил темноватое кафе-мороженое на углу, железную горку в виде слона в соседнем дворе, кофейный обливной камин в спальне родителей, всегда забитый ненужными газетами. Еще помнил пластинку, которую часто слушала мать: «Geduld, Geduld, wenn mich falsche Zungen stechen». Теперь я знаю, что это означает. Терпение, терпение, когда тебя колют языки фальши.

Работа у отца была какая-то странная, иногда он месяцами не появлялся дома, а приехав, ни с кем не разговаривал, запирался в гостиной и шуршал бумагами. Лицо у отца было цвета охры, очень сдобное, и я часто представлял, как он бреет себе голову изогнутым тибетским ножом с костяной рукояткой. Нож висел в гостиной на стене, так высоко, что дотянуться было невозможно.

Однажды у отца начались неприятности, и он уехал в прозрачную мякоть, чтобы их улаживать. Его кололи языки фальши, я полагаю. Однажды языки победили, и мы вернулись в Вильнюс, в залитую светом квартиру над кафе-мороженым, но не успел я насладиться забытой мякотью, как мой чемодан снова сложили, и марш-марш.

Путешествие на Запад с царем обезьян замедлилось и превратилось в сон в красном тереме. Отец считал, что в Вильнюсе у меня нет никаких шансов научиться чему-нибудь путному. Его английский приятель щелкнул пальцами, и меня взяли в колледж, где я целый год прогуливал церковную службу по утрам, надевая кроссовки в кустах возле церковных дверей, запихивая пиджак в терновую гущу и отправляясь на пробежку. Но это было целую вечность спустя, в девяносто девятом.

Маркус. Пятница

Протокол собрания персонала отеля «Бриатико»: страница первая из двенадцати.

Адвокат X.

Ваш прежний хозяин подписал с синьорой Диакопи договор о пожизненной аренде земли, как вы все знаете. Владелец земли не вмешивался в дела отеля до поры до времени, но после гибели хозяина подал бумаги на пересмотр условий договора. Ситуация усложнилась тем, что у синьора Аверичи неожиданно объявился партнер, и, хотя формальных прав на землю у него не было, в силу своей деликатности мой клиент не желал бы открытого конфликта.

Фельдшер Б.

Какой еще партнер? Назовите имя.

Адвокат X.

Поэтому дело затянулось и потребовалось много усилий. Владелец мог бы прекратить аренду сразу после смерти Аверичи, но тут выяснилось одно обстоятельство: новый партнер являлся прямым потомком Диакопи, хотя и не был упомянут в завещании. Владелец решил не судиться и удовольствоваться рентой, но, как видите, все сложилось самым неожиданным образом. Синьор Диакопи погиб, и отель существует теперь лишь на бумаге. Без земель и угодий ваш «Бриатико» – это воздушный шар, который вот-вот унесет ветром.

Повар В.

Вот оно как – двести лет поместье было яслями, полными овса, а теперь вдруг стало воздушным шаром? Скажите лучше прямо: в сентябре нас вышвырнут отсюда чужеземные монахи. Почему бы старухе не завещать свое богатство церкви Святого Андрея в Салерно? Там стены расписаны архангелами, и мощи эти самые есть, и паломников не меньше, чем у греков.

Адвокат X.

Синьора предпочла передать земли и прочее православному монастырю, чтобы искупить свою давнюю вину, о которой в завещании ничего не сказано. Но киприоты не имеют к закрытию отеля никакого отношения.

Фельдшер Б.

Ай, бросьте! Все знают, что греки закрывают гостиницу и намерены разбить здесь виноградники. Просто монахам стыдно вести себя не по-божески и отнимать у честных людей работу. Небось боятся крепких деревенских проклятий, вот и прячутся за адвокатской конторой!

Управляющий С.

Ну, довольно. Сегодня вы узнали три неприятные новости, одна из которых была мне известна уже давно. Я знал, что Аверичи продал часть дела, а может, и половину. Уж не знаю, что взбрело ему в голову, но он сделал это в одночасье, поздно вечером, и вызывал сюда салернского нотариуса. Вторая новость – это то, что Лука Диакопи жил здесь с начала января, под чужим именем, выкрашенный в седину, будто клоун, а я понятия об этом не имел. Третья… (см. следующую страницу).

* * *

Нет, не стану использовать стенограмму в тексте, подумал Маркус, выходя из мотеля, персонажей будет пятеро, включая автора, и никаких посторонних включений. С другой стороны, майское собрание в «Бриатико» – это начало конца, катарсис, аристотелевские eleos и phobos, а также anagnoresis, понимание. Пренебрегать ими не следует, так что несколько страниц придется оставить. Или нет, одну.

Утром ливень стоял сплошной стеной, ему пришлось одолжить зонт у мужа хозяйки, чтобы дойти до табачного киоска на углу. Часам к десяти небо просветлело, и Маркус решил спуститься в гавань, проведать клошара, а заодно и позавтракать. Рюкзак был еще влажным, но он сунул в него туго свернутую куртку, термос и трубку, а потом, подумав, и синий блокнот. Пока он бродил по комнате в поисках карандаша, ему в голову пришла мысль, что он счастлив. Именно мысль, а не ощущение. Он был счастлив оттого, что уже несколько дней не выходил из дому без блокнота. Оттого, что вспомнил свой собственный голос и говорил теперь сам с собой, как прежде, на равных. В конце зимы он на такое и надеяться не мог.

Он не мог заставить себя садиться за стол в шесть утра, не мог ни связывать, ни продолжать фразу, ни поселяться в ее промежутках, не мог быть тем, из кого речь проистекает, не мог быть ее началом, не мог быть точкой исчезновения. Полгода, отведенные на новый роман, превратились в год, а потом в два года, он не смог продвинуться дальше первой главы, хотя сюжет был расписан, разложен черными доминошными косточками – один к одному, шесть к шести.

На рассвете Маркус пытался работать с письмами комиссара, но остался собой недоволен. В романе я сделал его персонажем, ведущим дневник, думал он, минуя автобусную станцию, но жестяные волки не ведут дневников, в этом и скрывается ошибка. Скорее это будет пространное и злое письмо приятелю, совокупность рабочих монологов, или нет – исповедь! Что может быть лучше старого доброго confessione. Я сделаю его человеком, не способным перешагнуть порога церкви. Пусть он договорится с местным священником (они приятели? охотятся вместе?) о новом, неслыханном способе исповедаться, скажем, посылая свои признания по электронной почте. Итак, решено: по воскресеньям комиссар пишет e-mails святому отцу.

До гавани оставалось пройти не больше километра, но дорога вдруг резко забрала в гору, слева замелькали оливковые деревья, и Маркус понял, что сбился с пути. Возвращаться той же дорогой ему не хотелось, и он решил, что поднимется еще немного, доберется до стены «Бриатико», а потом обойдет оливковую рощу по кругу и спустится вниз примерно возле траянского кладбища.

Для того чтобы написать детектив, в котором ты одно из действующих лиц, надо определиться с лицом. Я хотел быть внутри сюжета, глядеть изо всех его щелей и бубнить изо всех отверстий. Слияние автора и персонажа – да еще подозреваемого! – казалось мне свежим приемом, я не мог припомнить книги, написанной таким образом, и это вдохновило меня, пусть и ненадолго. А потом начались будни, неувязки, недостаток логики, нехватка сцепляющих крючков, и, в конце концов, я уперся в тупик, будто в стену лодочного сарая, за которой стоят новенькие свежевыкрашенные лодки, да только ключ потерялся.

С востока холм окружали безлюдные виноградники, кое-где темнели амбары, сверху похожие на разбросанные жестяные коробки из-под леденцов. Солнце понемногу поднималось, и запах перегноя и будущих грибов переставал быть просто сыростью и давал себя учуять. В этих краях после ночного шторма бывают холодные утра: клочья тумана повисают на ветках елей, и во всем слышится осень, хотя изгороди белеют цветущим боярышником.

Он сам не заметил, как оказался на ребре холма, откуда открывался вид на лагуну, антрацитовая вода сухо блестела под солнцем. Миновав знакомую овчарню с дыркой в крыше, Маркус остановился и вытащил из рюкзака велосипедный термос, одолженный в мотеле. В термосе была лимонная вода, лимоны он еще вчера сорвал на плантации, перепрыгнув через низкую изгородь. Рассовывая их по карманам, он думал о том, что подобное преступление в Италии остается в списке забавных, а вот немцы наверняка потащили бы за рукав в полицию.

Странно, что она так быстро уверилась в моей виновности, думал он, задрав голову и глядя на заросший можжевельником выступ скалы. Как это все помещалось в кудрявой голове: любовь, слежка, подозрения и, наконец, донос. Все эти рассуждения об отце и сыне просто высосаны из пальца. Ясно, что если сообщник и существовал, то это был человек со стороны. Вполне возможно, что флейтист был человеком со стороны в полном смысле этого слова: он мог искать марку, поначалу не подозревая о присутствии остальных игроков. В картах есть такой термин – «слам», когда двое сговорившихся шулеров играют с незнакомым партнером. Но здесь, похоже, участвовали трое умников, и каждый был сам по себе!

В моем списке подозреваемых на первом месте стоит глава траянской полиции, tenente. Ведь именно его показал Петре капитан, когда она угрожала ему полицией. Вон он стоит у ворот, сказал капитан, его даже звать не придется. Какого черта старшина карабинеров там делал именно в это время дня, да еще перед штормом?

Еще одно подозрительное обстоятельство – это наспех захлопнутое следствие, начатое как дело о несчастном случае, а закончившееся похоронами самоубийцы за оградой кладбища. И еще одно: полицейский знал о синей марке и о том, что в отеле живет наследник Диакопи. Но он не арестовал его, не допросил, даже не вызвал как свидетеля. Или вызвал?

Нет, если у него на счет капитана были особые планы, то светить его в участке он бы точно не стал. Он бы назначил ему встречу и поставил условие. Полагаю, так он и сделал. А когда услышал отказ, повел себя как воинственный лигуриец и столкнул его в воду. Ему не хотелось видеть на своей территории городских следователей, дело нужно было закрывать, да не одно, а целых три, вот он и поступил с расчетливой мудростью землепашца.

Смерть капитана накрыла две предыдущие смерти, как роял-флеш накрывает фул-хаус! Версия для начальства была крепкой, как зеленое яблоко. Наследник вернулся домой, обнаружил, что ему здесь ничего не принадлежит, и в ярости убил нового хозяина. Потом он убил свидетеля, заставшего его в парке возле трупа, а потом убедился, что поместья не вернуть, а полиция дышит ему в затылок, и покончил с собой самым романтическим способом.

* * *

За окном хозяйка мотеля ссорилась с мужем, голос у нее был низкий и вязкий, он же отвечал ей пронзительно, местами взвизгивая. Маркус на минуту представил этих двоих в постели, встал и захлопнул окно. Неудивительно, что она приходит будить постояльца, обнажает плечи, надевает тысячу браслетов, и что там еще описано в Камасутре: приручает скворцов, подражает звукам гитары и барабана, окрашивает зубы в черное, дрессирует боевых баранов, украшает слонов и повозки флагами.

Вернувшись с прогулки по холмам, он решил, что в гавань уже не пойдет, а ближе к вечеру поищет клошара по тавернам. Надо работать. Солнце стояло высоко, от утренней сырости не осталось и следа, и маленький дворик под его окном заполнился сохнущими простынями, среди которых попадались и голубые с золотом. Он сполоснул лицо холодной водой и снова сел за стол. Итак, что у нас есть.

1. Списки аукциона говорят нам, что марку продали в две тысячи шестом, то есть у Аверичи ее не было задолго до его гибели. Есть вероятность, что он ее проиграл. Но есть и другая.

Стефания погибает в декабре две тысячи первого, а в две тысячи втором (после гибели переводчицы) отель терпит крах из-за скандального расследования, то есть из-за наркотиков и нелегального казино. Что оставалось делать Аверичи, попавшему в полицейские жернова, кроме как закрывать гостиницу и менять ее статус на скромную богадельню? Но аренду хозяевам земли нужно платить каждый год, каждый божий день. Ясное дело, в две тысячи шестом ему нужны были наличные. Может быть, несколько десятков тысяч, может, пара сотен. Но не так много, чтобы расстаться с талисманом, с сицилийской ошибкой, которая каждый год растет в цене.

Тогда зачем он ее продал? Затем, что хотел купить холм и стать полновластным хозяином «Бриатико», вот зачем. Вполне вероятно, что он купил его на подставное лицо из числа своих служащих. Ведь купи он его на себя, после его гибели все досталось бы Бранке, а ей не досталось ничего. Это, кстати, мотив для убийства, о котором вообще никто не подумал. Служащий, которому доверился хозяин, убивает его и становится формальным владельцем, выжидающим, пока уляжется шум и можно будет потихоньку продать добычу.

2. В записках Петры прямо говорится, что за маркой охотились двое: капитан и его сообщник, то есть я. Поскольку себя я вычеркиваю, то остаются капитан и неизвестный блогер. В какой момент жестяной зверинец превращается в театр абсурда? В тот момент, когда у нас появляется сомнение, что марка di fatto существовала на самом деле. Пока что она присутствует в этой истории как змеиное яйцо, о котором все знают, но никто его не видел. Условная бумажка с гербом Обеих Сицилии.

Разумеется, продажа ошибки на аукционе две тысячи шестого года может быть и не связана с этой историей. Скажем, маленьких синих ошибок наберется шесть или семь, если Сицилийское королевство успело выпустить серию перед тем, как изъять марки из оборота. Например, в связи с объединением Италии. Или по какой-нибудь скучной казенной причине.

Но дело не в количестве марок, а в том, что время продажи совпадает с двумя моментами: с постройкой в «Бриатико» зимнего сада и смертью конюха. С какой стати арендатору начинать перестройку гостиницы, вызывать архитектора из столицы, заказывать травертин для террас и дорогие стекла для галереи, если он делает это на чужой земле? Это все равно что делать шелковый кошелек из уха свиньи, как сказал бы мой друг математик.

Теперь конюх. О нем я знаю немного, но факты жесткие. Осенью две тысячи шестого его подвесили на буковой ветке, это раз. Именно он приглядывал за лошадями Стефании, когда она погибла в две тысячи первом, это два. Вполне вероятно, что конюх замешан в ее убийстве и пытался угрожать своему подельнику (или заказчику?). Аверичи забеспокоился и решил, что марку носить на себе небезопасно. Тот, кто помог старухе свалиться с лошади, запросто остановит его в темном углу парка и приставит нож к горлу. Или напишет письмо в прокуратуру провинции, начнут разбирательство и, чего доброго, признают владение маркой незаконным. Спокойнее будет продать и вложить деньги в холм, тем более что греки предлагают хорошую сделку.

Вот такие ходы у белых. Про черных подумаем завтра.

Маркус посмотрел на свои блокноты, случайные листки, салфетки из траттории и прочую бумажную мелочь и с удовольствием подумал, как привезет все это домой и станет разбирать понемногу, вечер за вечером. Он никогда не ленился таскать с собой рукописи. Шесть лет тому назад, в Сорренто, не зная, куда девать четыреста страниц черновика «Паолы», которые не помещались в чемодан, он принес их в уличное кафе с грилем и предложил хозяину бросить пачку бумаг в огонь, вернее, в угли, тлеющие на жестяном поддоне. Араб поглядел на него с ужасом и замахал руками, как будто бумага с буквами отравила бы его баранину, пропахшую кумином и куркумой.

Наутро Маркусу нужно было лететь дешевым рейсом с пересадками и за лишний вес пришлось бы выложить немалые деньги. Кончилось тем, что он свернул рукопись в рулон и сунул в зарешеченную дыру в стене бакалейной лавки на виа Мури, где когда-то стояли рекламные бутылки с маслом и уксусом. Там она и теперь лежит, если не истлела.

* * *

Маркус собрал свои записи в папку, положил ее в ящик стола, взял в кармане куртки бумажник и вышел из номера. Он собирался заплатить клошару свой проигрыш, хотя понятия не имел, где в деревне можно купить ведро красной краски оттенка сангрия.

Выйдя из мотеля, он пошел в сторону площади, надеясь поспрашивать о краске у знакомого гарсона в кафе или владельца скобяной лавки на виа Пиччони. Будь у него машина, смотался бы в строительный магазин, который заметил еще в воскресенье неподалеку от дорожной развязки. Там, судя по сверкающей на крыше рекламе, можно было купить тысячу оттенков действительности.

Километров двадцать от деревни, прикинул Маркус, пешком туда никак не доберешься, а про то, чтобы краску донести, и разговора нет. Может, взять такси? Проходя мимо почты, он увидел скутер почтальонши и вспомнил, что обещал себе зайти еще разок и посмотреть, так ли она хороша, как говорит Джузеппино. Заодно и про краску можно спросить.

Зачем клошару краска цвета бычьей крови? Почему не малиновый, амарантовый или кармин? Делать нечего, я проиграл именно сангрию, и придется ее отыскать. Толкнув дверь почтовой конторы, он остановился: прохладный ветер коснулся его лица, и какая-то не слишком внятная мысль мелькнула, махнула хвостом и ушла на дно. Под потолком медленно крутился старомодный вентилятор с деревянными лопастями: сквозняк звякнул колокольчиками, подвешенными над конторкой, карта мира, закрывавшая стену, потеряла одну кнопку и теперь шевелила свободным уголком. Маркус подошел к стене, наклонился, нашел кнопку на полу и воткнул ее на место, прямо в Берингов пролив. За конторкой кашлянули, что-то упало и покатилось.

Маркус хотел было постучать пальцем по стеклу, но не смог оторвать глаз от карты и двинуться с места. В верхней части Южной Америки, недалеко от Панамского канала, темнело едва заметное пятнышко, как будто случайно чиркнули карандашом. Он подошел поближе, присмотрелся и понял, что берег принадлежит Колумбии.

Пятнышко было грязно-алым, будто подсохшая царапина, оно приходилось на зазубренный край лагуны, с одной стороны от него был Сан-Онофре, а с другой – Картахена. То, чего нет, тихо прозвенели колокольчики над конторкой. Маркус с трудом перевел дыхание. Отрывки из блога флейтиста встали у него перед глазами, осмысленные и четкие, словно нотные листы, все четыре отрывка, аккуратно процитированные Петрой.

Моим паролем станет то, чего нет!

Вот оно. В блоге говорилось, что слово для пароля флейтист нашел, когда вспомнил открытку с крестинами. Открытку, на которой нет отца. Все есть, и мать, и бабка, и священник, а отца нет. Какой же я непроходимый идиот. Девять букв, красным по белому, девять букв от носа до кормы, пять тысяч шестьсот сорок восемь миль, поплыву туда и найду своего внука. Пеникелла собирается плыть за моря, он думает, что его сын приехал из дальних краев. Он думает, что в колумбийском городе у него невестка и внук, а может, и не один. У него в Картахене семья.

И только сын Диакопи, ливийский флейтист, знает, что нет никакой Картахены. Нет и никогда не было. Деревенские разговоры, толки-перетолки в тратториях. Искажение истины, враки, мистификация, фуфло.

– Я могу воспользоваться вашим компьютером? – тихо спросил Маркус, не узнавая своего голоса. – Мне только одну вещь проверить, две минуты.

– Ради бога, – сказали из-за стекла. – Это бесплатно. За деньги только принтер.

Маркус включил допотопную громадину, терпеливо переждал мерцание и гудение, набрал адрес в поисковой строке, загрузил знакомую страницу и вбил в окошко для пароля название клошаровой лодки.

Cartagena.

Пароль неверный. Прислать вам пароль на почту?

Разочарование затопило его так быстро, что руки свело сразу обе, пальцы заныли и сжались в кулаки, как будто он хотел нанести экрану хороший хук слева. В этот раз он был почти уверен, все так внезапно сошлось, такие озарения не бывают случайными!

Некоторое время он стоял перед картой, покачиваясь с носка на пятку, чувствуя, как ветерок шевелит ему волосы на затылке. Потом вернулся к компьютеру, перестал дышать и медленно вбил в окошко новый пароль.

Cartagena de Indias

Окошко мигнуло, страница на мгновение стала густо-синей, как будто по ней разлились чернила, но тут же вновь посветлела и показала первую запись:

«…Могила конюха Лидио нашлась на траянском кладбище, похожем с моря на заваленный бумажными цветами жилой дом с отвалившейся передней стеной. Не знаю, зачем меня туда понесло, да еще с пучком колокольчиков, может, потому, что у конюха были усы щеткой, а может, потому, что он написал мне письмо».

Пробежав глазами несколько записей, датированных две тысячи восьмым, он прокрутил ленту вниз, с трудом преодолевая желание прочитать все сразу, прямо здесь, и подсчитал страницы: шестьдесят девять.

– Подключите принтер, если можно!

В горле у него пересохло, и просьба прозвучала хрипло. Нет, здесь он читать не станет. Он вернется в свою комнату в мотеле, откроет бутылку вина и в один глоток прочитает дневник незнакомца, который так долго считали его собственным. Маркус порылся в карманах и положил на конторку горсть серебра, почтарка выбрала несколько монет с витрувианским человеком на аверсе и принялась за дело.

Когда наступила тишина, за конторкой завозились, зашелестела бумага, потом снова стало тихо. Вентилятор поскрипывал, сквозняк шевелил колокольчики. Отдавать заказ не торопились. Прошло еще минуты две, Маркус стал терять терпение и постучал ногтем по стеклу. Почтальонша пробормотала что-то вроде извинения и просунула листки в окошко.

– Как, вы сказали, вас зовут? – Голос был немного сдавленным – похоже, она и вправду смущалась. – Через три часа я закрываюсь, хотите перекусить со мной здесь, за углом?

Отказываться было поздно, сам напросился. Маркус сказал несколько любезных слов, пытаясь разглядеть хотя бы что-то за рифленым стеклом, но пластиковая шторка уже опустилась. Похоже, у меня свидание вслепую, подумал он, выходя на улицу и чувствуя, как жара бросается к нему, словно истосковавшийся пес. По крайней мере, я видел ноги в белых кедах. Остальное приложится. Рубашка на спине сразу взмокла, рот наполнился пылью, листки, которые он сжимал в руке, казалось, пожухли в желтом напряженном свете, и Маркус с тоской подумал о вчерашнем дожде.

Петра

«Бриатико» умирает: съезжают последние постояльцы, у главного входа стоят такси, вызванные из Салерно, среди них затесались несколько машин с северными номерами, это за кем-то приехали заботливые дети. Фельдшер Бассо велел мне разобрать белье на складе, отобрать комплекты для дорогих номеров и снести их в его кабинет. Наверное, собирается украсть наши простыни, голубые и золотые. Утром я впервые набрала ванну с эвкалиптом для себя самой, включила все краны и целый час нежилась в горячей пене. Потом пошла в кабину с массажным душем и стояла там под жестокими тугими струями, пока не покраснела вся с ног до головы. А потом пила зеленый чай, сидя в креслах в махровом халате и чувствуя себя самозванкой.

Хозяйка отеля уехала еще утром, оставив администратору пространные указания, да только никто ее больше не слушает. Тренер Зеппо уехал вместе с ней, в раздевалке теннисного корта валяются брошенные ракетки, мячики разбежались по углам.

Пулия попалась мне в коридоре третьего этажа с коробкой английского мыла, скорбно кивнула и проследовала к служебному лифту. Ну и правильно, все лучше, чем оставлять православным монахам. Я тоже решила взять что-нибудь на память, но никак не могла придумать что, и только к вечеру меня осенило: библиотека! Возьму какой-нибудь старый томик и бутылку монтепульчано, подумала я, направляясь во владения Виргинии, но не тут-то было, дверь уже заперли, а в замочную скважину было видно, что внутри темно, даже шторы задернуты. Консьерж сидел на своем месте, нахохлившись, и о том, чтобы взять ключ, не могло быть и речи. Досадуя на свою медлительность, я спустилась к поварам и прихватила пару сияющих медных сковородок, Секондо посмотрел на меня с пониманием и выдал бумажный пакет.

Все, больше мне не спать на антресолях шириной с половину плацкартной полки, которые здесь называют кроватями. Я долго не могла к ним привыкнуть и, просыпаясь, резко поднималась в постели и билась головой о дубовую перекладину потолка. За все эти месяцы на двухсотлетней балке образовалась вмятина, еле заметная, но вполне понятного происхождения. Интересно, что подумают о ней монахи? Да ничего не подумают, управляющий говорит, что здание собираются снести, потому что устав монастыря не позволяет владеть светской собственностью. Наследники разведут на холме виноградник. Белая марципановая верхушка отеля перестанет задевать облака над Траянским холмом.

Сегодня зайду домой, обрадую маму новой утварью – в красную медь можно смотреться, будто в зеркало, – и начну собирать вещи. Мои дела здесь закончены, пора возвращаться в университет, искать новую работу поближе к кампусу и сдавать то, что еще успею сдать до конца июня. Перед отъездом я занесу в участок свои записи, все целиком, пусть комиссар прочтет их от корки до корки, может, тогда в его упрямую голову придет понимание того, что я вижу теперь совершенно ясно. О Садовнике я стараюсь не думать, его лицо и голос растопились в моей ненависти, будто масло на раскаленном противне. Но эта ненависть не имеет направления и движущей силы: я не хочу его смерти, как хотела смерти его отца и сообщника Ли Сопры.

Я хочу, чтобы он заплакал передо мной. Я хочу, чтобы он сидел в тюрьме. Я хочу, чтобы он любил меня. Я не знаю, чего я хочу.

Завтра у меня поезд на север, там начнется новая жизнь, зубрежка, летняя работа в кафе, как будто не было весны в «Бриатико», не было любви фантески к скарамуччо, не было ярости, которая угасает, но не проходит, а поселяется где-то между нёбом и подъязычьем, будто оскомина.

Вчера утром я отправилась в Салерно за маминым лекарством, а на обратном пути решила повидаться со стариком с катера, приятелем Бри: хотела попросить его присмотреть за мамой, на кастеляншу надежда плохая, у мамы мурашки по спине от Ферровекьи, с ее злостью, запахом карболки и красными узловатыми щеками тайной пьяницы. Старик и раньше помогал маме с розами и приносил рыбу, которой его угощают рыночные дружки, но теперь его нужно предупредить, чтобы не болтал лишнего. Бри ушел в море, и все тут.

Автобус, на котором я добиралась в порт, был самым ранним, он долго плыл в тумане между холмов, останавливаясь на каждом перекрестке и подбирая старушек с корзинами – в корзинах лежали шершавые огурцы, базилик и стрелы молодого лука. Старушки кивали друг другу, но в разговоры не вступали, важно смотрели в окна, поставив корзины на колени. Это сырое покорное молчание в автобусе заставило меня подумать о Хароне, плывущем по темной реке и собирающем своих пассажиров, водитель, правда, был молод и хорош собой, но кто сказал, что Харон непременно должен быть старым и лысым?

Добравшись до Траяно, я купила на станции бутылку вина и направилась в порт через рощу, где убили моего брата: одним своим краем она выходит на каменоломню, а другим на рыбный рынок. Раньше там была широкая тропа, но со времен всеобщего мраморного безумия она завалена камнями, так что мне пришлось снять гостиничные туфли и пробираться босиком.

Рынок уже гудел в полную силу, возле самых дверей я столкнулась с помощником нашего повара, стоявшим с пустой пластиковой сумкой и растерянно озиравшимся. Сердце мое сжалось. В «Бриатико» больше не привозят рыбу, вот в чем дело. Не оставляют забитые рыбой и льдом жестяные бочки на заднем дворе, у дверей кухни. Секондо прислал поваренка за небольшой порцией, чтобы накормить тех, кто остался, а осталось человек восемь стариков, совсем беспомощных. За ними вот-вот приедут, но пока этого не случится, повар не оставит свою кухню с огромными голубыми столами, похожими на затянутые настом озера, и холодной печью.

Наста я ни разу в жизни не видела, читала только у Джека Лондона, настоящего снега я тоже не видела, но знаю, что он похож на пенные глыбы в бурлящей ванне, которые так любят посетители хамама.

На катере не было ни души. Я немного постояла на причале, окликая Пеникеллу, а потом забралась на борт по длинной шаткой доске, перепрыгнув через ограждение из провисших канатов. Доска была здесь всегда, и, проходя по ней босиком, с растопыренными руками, я подумала, что на ней еще остались следы Бри, ну хоть несколько молекул-то осталось.

Странно было увидеть его изнутри, этот мифический катер, о котором Бри прожужжал мне все уши. Самого Пеникеллу я видела не раз, по праздникам он приходил к нам обедать, помню, что, когда он сплетал пальцы, выложив обе смугловатые кисти на белую скатерть, мне казалось, что его пальцы на сустав длиннее, чем это может быть у живого человека. Брат считал его красивым, но я никакой красоты не находила: длинный, жилистый, бритый старик, с резко вырезанными, чернеющими на белом лице ноздрями, немного похожий на профессора из тинтобрассовского «Ключа». Ну и что, в нашей провинции на него каждый третий похож.

* * *

Корпус катера был не таким уж старым, но проржавел от форштевня до кормовых переборок, а днище было залито бетоном – наверное, хозяин надеялся избавиться от течи. Ходовая рубка когда-то была выкрашена в белый цвет, но теперь от белой краски остались только хлопья, похожие на ободранную эвкалиптовую кору, а защелки дверей были начисто срезаны. Ближе к корме Пеникелла сколотил что-то вроде беседки из дубовых досок, со скамейкой внутри. Она напомнила мне беседку для исповедей в церкви Святой Катерины: они стояли там вдоль стены, двойные дубовые шкафчики с плетеными окнами, на одном из отделений написано духовник, confessore, а второе – без таблички, для прихожан.

Однажды, много лет назад, мы с братом спрятались в такую беседку и сидели там в душной темноте в надежде, что кто-то придет, сядет во втором отделении и признается нам во всех своих грехах. Скамейка была узкой, и Бри посадил меня к себе на колени, я чувствовала его дыхание на затылке каждый раз, когда нам казалось, что ручка двери поворачивается, мы оба переставали дышать, как будто под водой. Сидеть там было весело, хотя к нам так никто и не пришел. Через полчаса отец Эулалио вытащил нас оттуда и хотел было надрать брату уши, но потом вздохнул и отпустил нас без наказания, уж не знаю почему.

По левому борту тянулись шесть мелких иллюминаторов, наглухо заваренных, вдоль борта свисали автомобильные покрышки на веревках, за одну такую я ухватилась, когда подтягивалась к поручням, но она оказалась скользкой, вывернулась из рук, и я чуть не рухнула в воду. Забравшись на палубу, я села на свернутый буксирный канат, достала принесенную в подарок бутылку, открыла, отхлебнула из горлышка, привалилась к борту и закрыла глаза.

Я очень устала. С тех пор как я поняла, кого держат над крестильной чашей на фотографии, присланной мне братом, я жила в облаке копоти, в самой его середине. Отвращение душило меня, хотя разум сопротивлялся, а тело негодовало. Садовник, человек, на плече у которого я проснулась несколько недель назад, вот кто лежит там на руках деревенского падре. Садовник, пропавший внук Стефании. Выходит, старуха крестила его, потом растила какое-то время, а потом, наигравшись, отправила с глаз долой, вместе с матерью. И наигралась она довольно быстро, года за два-три, наверное. Иначе как объяснить, что в деревне этого ребенка никто не видел?

А потом из него получился Фиддл. Сын англичанки, работавшей в доме, и Ли Сопры, которому тогда было, наверное, лет двадцать. Фиддл, которого несправедливо лишили наследства, так же как его отца. Фиддл, который мог знать про марку с самого детства.

Зачем капитану нужен был сообщник? Если он знал, что марка у хозяина отеля, то план А мог быть довольно простым. Но марка выпрыгнула из рук и принялась перемещаться по своим и чужим клеткам, как обезумевший ферзь на шахматном поле. Ли Сопре пришлось остаться в богадельне, чтобы довести дело до конца. Ему понадобился партнер. Я ходила по следам убийцы, выслеживала его на дальних прогулках, собирала улики, записывала подозрения. И все это время я любовалась его сыном – таким же смуглым, статным и невысоким, как его отец.

Неделю назад, обнаружив блог Садовника, я хотела сразу ехать к комиссару, ведь, если убийца еще не выехал из страны, его можно было объявить в розыск и арестовать. Привезти в железной клетке и сжечь живьем на рыночной площади. Ярость заставила меня выбежать из библиотеки, не закрыв страницу с блогом, но, оказавшись на лестнице, я спохватилась, вернулась, выключила компьютер и пошла к себе в комнату, спрятав распечатку под халат. Потом я читала эти страницы в своей комнате, сначала быстро, цепляя только самые острые моменты, потом еще раз, спокойнее, а потом – когда Пулия заснула – в третий раз, с фонариком.

Он писал так же неровно, нервно и завораживающе, как говорил.

Нет, лучше, чем говорил: его английский на письме выглядел куда проще и убедительнее, чем его осторожный книжный итальянский. Но какой смысл писать про убийства в сетевом дневнике, к чему этот риск, постоянная возможность разоблачения? Так он понимает свою правоту и свободу? Ладно, блог под паролем, не всякий сможет открыть, но вот я же открыла! Допустим, надо точно знать, что ищешь, чтобы наткнуться на flautista_libico, но вот я же наткнулась! Может быть, он хотел, чтобы его поймали. Хотел быть наказанным.

Остаток ночи я пролежала, глядя в потолок и пытаясь собрать свои мысли, в висках у меня билась тяжелая красная вода. Я старалась только думать и ничего не чувствовать, моя душа как будто оцепенела, она на глазах покрывалась смолой, будто покорное насекомое. Но сначала нужно было все осознать, а потом разбираться с жизнью души. К тому же, несмотря на ясные факты, что-то не клеилось, не строилось, не поддавалось разумению. Слишком много странных вещей поднялось на поверхность этой истории. Всплыло животом кверху, будто мертвые сизые рыбины.

В записях убийцы говорилось только об одном выстреле – в хозяина отеля. В ночь убийства брата – первого марта – Садовника вообще не было в «Бриатико». Он ездил в детский санаторий на гостиничной машине, вместе с библиотекаршей, значит, у нас есть свидетель и алиби. Дальше начинается странное: описав в подробностях свою неудачную попытку утопить капитана, он ничего не сказал про удачную. То есть ни словом не упомянул. Как и о том, что они были подельниками. Сцена в хамаме выглядит как разговор двух людей, едва знающих друг друга по имени. Что ж, небольшая неувязка не означает, что гипотезой можно пренебречь, сказал бы наш преподаватель криминалистики.

И еще одна странность, о которой я здесь уже писала: зачем он вообще столкнул капитана в воду? Ведь ему нужна была марка, и она могла оказаться у жертвы с собой, скажем, в кармане рубашки, как когда-то у хозяина гостиницы. И вместе с ним ушла бы на дно. Во имя чего рисковать добычей? Марку ведь можно отобрать или украсть.

Шелуха, вздор. У него могла быть другая причина для убийства, такая дикая, что мне и в голову не приходит. Может быть, у них было что-то в прошлом. Прошлое – самая мучительная причина для ссор, избыть ее невозможно, как невозможно избыть содеянное зло. Ясно, что вода, превращенная в кровь, уже не станет водой, но можно – можно! – отвернуться и не пить.

* * *

– Вот отсюда я его и увидел, – сказали у меня за спиной, я вздрогнула, обернулась, и полуденное солнце брызнуло мне в глаза. Это значило, что я провела на борту не меньше двух часов, заснула прямо на рундуке, разомлев от жары и вина. Кто-то забрался на катер ловко и бесшумно и, может быть, смотрел на меня, спящую.

Прикрыв глаза рукой, я различила хозяина лодки: он стоял на корме, разглядывая мою бутылку на свет. Похоже, цвет вина его удовлетворил, потому что он кивнул, отхлебнул из горлышка, сбросил сандалии и сел со мной рядом.

– Кого увидели? – Я подвинулась, принимая протянутую мне бутылку.

– Убийцу. Он шел от рощи к набережной, брел, волоча за собой что-то тяжелое. Мне даже в голову не пришло, что он тащит человека, а не мешок с рыбой, украденный с чьей-то палубы. В ту ночь я проснулся от холода, вылез на палубу за углем для печки, услышал шум и стал светить в темноту фонарем.

– Вы его узнали?

– Нет! Я был таким глупцом, что вернулся в каюту и лег спать. Я мог бы спросить себя, если бы в голове у меня не шумело после двух бутылок красного: зачем вору мешок оставленной на ночь рыбы? Она ничего не стоит, наутро ее продадут вчетверо дешевле, а то и просто раздадут. Ты же знаешь, сколько народу кормится от рыбацких щедрот.

– Вам не следует себя винить, – сказала я, но он меня не слышал.

– Догадайся я выйти на берег и заглянуть в здание рынка, я мог бы обнаружить Бри в корыте с солью, еще живого. Думаю, убийца положил его туда, чтобы имитировать казнь. Ты ведь знаешь, что у сицилийцев на мертвое тело бросают горсть соли. Это значит, что благородный человек не стерпел обиды и отомстил!

Услышав последнюю фразу, я вспомнила, как, приехав ко мне в Кассино, брат со смехом рассказывал, как старик показал ему замызганную карту мира, висевшую в крохотной каюте. Эту карту подарил ему отец, когда Пеникелле было лет десять, наверное. Повесив карту, отец гордо указал на маленький островок в архипелаге, над которым стояла надпись: земля Меркуцио. Это твоя земля, сказал он, а раз у тебя есть своя земля, ты должен расти благородным человеком, как и положено землевладельцу.

После смерти отца Пеникелла продал дом и поселился на лодке, мебель он оставил покупателю и забрал только посуду, постель и карту мира. Снимая карту со стены, он посмотрел потертую бумагу на свет и заметил, что островок – это точка, нанесенная перышком, а название аккуратно подписано чернилами. Вот тебе и земля Меркуцио, сказал брат, закончив историю. Но каков был его отец! Хотел бы я иметь такого отца.

– Я виноват не только в этом, девочка. – Старик допил остатки вина и сунул бутылку в пустую нишу для компаса. – Мне следовало отговорить его от опасной затеи, когда он пришел ко мне на лодку в середине февраля. Но он не стал меня слушать. Ему казалось, что судьба посылает ему возможность, которой грех не воспользоваться.

– Он рассказал вам, что собирается сделать? – Я ушам своим не верила. Солнце уже садилось в лагуну, к восьми часам мне нужно было бежать на работу, где ждали вечерние пациенты, но я будто приросла к рундуку.

– Мог бы и не рассказывать. Я сам знаю, что он впутался в темное дело.

Пеникелла грустно посмотрел на меня, встал, сделал мне знак пересесть на канаты и принялся рыться в рундуке.

Сначала он вытащил оттуда две грязные кепки, соломенную шляпу, пустую бутылку, еще одну, а потом, запустив руку поглубже, достал сверток в промасленной бумаге и протянул его мне:

– Думаю, это должно быть у тебя. В то утро, первого марта, сторож принес его мне, он нашел его возле тела твоего брата, там же лежал и бумажник, который он взять не решился. Бумажник забрал комиссар, но это пустяки, а найди он там пистолет, на твоего брата повесили бы убийство Аверичи.

– Витантонио взял пистолет? – Я не стала брать сверток в руки. – Просто взял и унес улику с места преступления? Но это же подсудное дело.

– Есть вещи поважнее. Житель Траяно грабит и убивает хозяина поместья? Это плохо для деревни. И плохо для вашей семьи. Витантонио – старый человек и понимает это.

– Но Бри не убивал. Пистолет ему подбросили. Вы же это знаете. Насчет бумажника я не уверена, и это приводит меня в отчаяние.

– Негоже так думать о родном брате. – Он хмуро поглядел на меня и положил сверток на палубу. – После того как застрелили кузена, Бри приходил ко мне сюда, на лодку, и показывал бумажник, найденный на поляне. Он сказал, что, наткнувшись на тело, лежавшее в беседке, не понял, что человек мертв, потому что в синем свете лампы кровь на черном полу была не видна. Он хотел ему помочь, попробовал поднять и усадить на скамейку, и, только перемазавшись в крови, понял, что обнимает покойника. Сначала он хотел бежать оттуда без оглядки, но увидел дорогой бумажник, отброшенный в траву, и не смог удержаться. Он уговорил себя тем, что это мог быть бумажник убийцы, а значит, он отнесет его в полицию. Но не отнес, как видишь.

– Бумажник лежал на траве? Бри пытался помочь? – Я вскочила на ноги, мне хотелось расцеловать старика, но он жестом усадил меня обратно:

– Бри был уверен, что видел там женщину сразу после выстрела. Она вышла из кустов, но, увидев его, испарилась, будто клочок тумана. А потом в деревне заговорили, что вдова арестована, и ее любовник тоже.

Я закрыла глаза и подставила лицо закатному солнцу, слушая, как вода тяжко плещется о железные борта лодки. Как я могла быть такой дурой, почему я сразу не пришла к старику? Мой брат не был мародером, он был случайным свидетелем, вся его вина заключалась лишь в дурацкой затее с шантажом. И в том, что он присвоил чужое.

– В бумажнике была золотая Виза, – сказала я, – и еще дырявая открытка, которую он отправил мне в Кассино. Просто так, чтобы все выглядело как можно загадочнее.

Некоторое время мы сидели молча. Мне было так хорошо, что даже говорить стало трудно. Два с лишним месяца я жила с мыслью, что Бри обыскал мертвеца и взял его вещи. Я позволила комиссару унизить меня, обозвав меня сестрой подозреваемого. Как он там сказал: ваш брат не жертва, а возможный убийца и вор – значит, на вашей семье obbrobrio, пятно бесчестия.

Я не стала говорить старику, что открытка лежит у меня в кармане. Он мог бы попросить ее на память, а это была единственная реальная вещь во всей этой истории, полной, как сказал комиссар, пустопорожних рассуждений и косвенных доказательств. Странно, что Бри приносил старику открытку, просил совета, но о марке и словом не обмолвился. Не хотел делиться.

Ладно, что толку об этом думать? Брат уже не судим в наших поднебесных краях. И сам увидел свои ошибки в беспощадном голубоватом свете, который я представляла в детстве похожим на свет кварцевой лампы. Мама грела мне нос, когда я простужалась, и всегда велела зажмуриться покрепче. Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан.

* * *

За несколько дней до бегства Садовника я не выдержала и пошла к нему в комнату после полуночи. Стоя с сигаретой на северной террасе, я видела, как он вынырнул из парка, быстро прошел по аллее, освещаемый двумя ночными фонарями, и открыл дверь служебного входа ключом на шнурке, который есть у каждого служащего. Я свой ношу на шее, чтобы не потерять. Интересно, как он объясняет своей собаке, что ей не следует бежать за ним до гостиницы?

Я потушила сигарету в урне с песком, вошла внутрь, миновала зимнюю галерею, где под ногами хрустели листья антуриума, не сумевшего пережить сквозняков, поднялась по винтовой лестнице на чердак и постучала в дверь без номера. На чердаке только две жилые комнаты, вторая принадлежит консьержам, но они люди семейные и ходят ночевать домой. Третья комната с прекрасным видом на лагуну плотно заставлена мебелью из старухиной спальни, которую Аверичи не решился сослать на конюшню.

В этом весь «Бриатико»: такой кровати красного дерева, как та, что сослана в кладовку, нет ни у кого, даже у хозяйки, все спят на струганых шведских досках, собранных на живую нитку. Сверху донизу комнаты одинаковы, будто ячейки в рыбацкой сети: голубой, золотистый и белый, голубой, золотистый и белый. На кровати Стефании я спала бы как ребенок, но куда там, ключ от рая висит на связке у кастелянши, а кровать, наверное, скоро рухнет под слоем пыли.

Он не впустит меня, он может даже дверь не открыть, думала я, стоя в темном коридоре, освещенном только аварийной лампочкой. Даром, что ли, он прячет глаза, когда сталкивается со мной лицом к лицу. Может быть, он знает, что я знаю? Наверное, он уже разделся и лег в постель, распахнув окно, в которое ломятся ветки шелковицы, лежит там, поместив свое узкое прохладное тело поперек кровати, вернее, наискосок. Когда я ночевала в его убежище, он именно так и спал, вытеснив меня с постели, то есть с подстилки, на которой мы заснули. Утром она оказалась занавесом к «Пигмалиону».

За дверью Садовника было так тихо, что я слышала, как шуршат на коридорном окне бумажные полоски от насекомых. Молчаливый шум и бумажная ярость. Белое каление беспомощности. Зачем я стою перед его дверью? Чтобы спросить его, каково это быть отцеубийцей, или чтобы сказать ему: я устала, обними меня, пожалуйста?

В то утро, лежа навзничь на синей подстилке, он казался длинной смуглой рыбиной, только что выловленной и сияющей на утреннем солнце. Свет из окна, которое я забыла закрыть, падал ему прямо на лицо, и он прикрыл его рукой, не желая просыпаться. О чем говорит совершенство его бедер и живота? Можно ли быть убийцей, обладая безупречными щиколотками?

С телами вообще такая штука: тело и голова – совершенно разные вещи, и стареют они по-разному. Мне кажется, что быстрее и противнее стареет то, что меньше используется. Иногда я думаю – какой будет моя голова? Я ведь ею тоже практически не пользуюсь. Мое тело быстро привыкает к новым движениям и делает все само, как будто у него есть невидимый пилот: проснуться, принять душ, выпить кофе с поваром, подкрасить губы, посмотреть список процедур, полить цветы на этажах, начать процедуры, спуститься на обед, закончить процедуры, вымыть пол, спуститься на ужин, принять душ, пойти спать или пойти домой, если это вечер субботы. Все.

Я постучала в дверь Садовника еще раз, немного настойчивее. Зачем я это делаю?

Разве я способна назвать его убийцей? Может ли такой, как он, полоснуть человека по шее, чтобы кровь хлынула из разверстой дыры, как из широко открытого рта? Может ли подсыпать порошку в стакан с вином и смотреть, как закатываются глаза жертвы и пена собирается комочками в уголках губ? Нет, не может. Но может столкнуть со скалы. Столкнуть со скалы гораздо проще, я сама чуть было не решилась. Что я скажу ему, когда он выйдет?

– Отцеубийство – страшный грех.

– Любое убийство – грех.

– Пять убийств: твоя бабка, конюх, хозяин отеля, мой брат и Ли Сопра.

– Шесть убийств. Ты пропустила одно.

– Не знаю, о чем ты. Но пускай будет шесть. Последнее – твоих рук дело.

– Я не знал, что это мой отец. Царь Эдип ведь тоже убивает своего отца по неведению.

– Это Софокл? Он был у нас в программе, но я так и не прочла.

Сейчас дверь распахнется, и сквозняк подхватит занавеску за моей спиной. В номере стукнет створкой открытое настежь окно. Садовник будет стоять в дверном проеме, вглядываясь в темноту. В его комнате темно, за окном темно, и в коридоре темно, хоть глаз выколи, но он будет знать, что это я.

FLAUTISTA_LIBICO

Эта местность доводила меня до исступления своими грузовиками, с самого утра они громыхали из порта и назад, вдребезги разнося мою височную кость, молоточек и наковальню. Это не фелюга, а раздолбанный чертов паром! Окна в интернате вечно были нараспашку, и угрожающий скрежет грузовиков мешал моим утренним размышлениям под одеялом – единственному времени суток, которое можно было терпеть. Потом мне доводилось жить в местах и похуже, но с портовыми городами покончено, как и с капуцинами.

На этом холме мне жилось, как в небесном саду с гуриями. Если бы не злость, похожая на ртутные шарики из разбитого термометра (только им удается разомкнуться, как какая-то свинцовая сила снова собирает их в блестящее отравленное пятно). Сегодня я уезжаю из «Бриатико», но разрушить его не позволю, кто бы там ни назвал себя новым хозяином. Мне нужно увидеть, кто здесь объявится, и если у него в голове терруар для мозеля, или шардонне, оливки, трюфели, или еще что-то разрушительное, то проживет он недолго.

Мать говорила, что дед и бабка Стефании были пришлыми на этом побережье, они родились в калабрийском городке Бриатико, удрали оттуда вдвоем и купили никому не нужный кусок земли на носу обрывистого мыса. Представляю, как они стояли здесь в начале прошлого века, глядя на камышовые крыши внизу, и прикидывали, как проложить дорогу в деревню. И как построить дом.

Я уезжаю со свинцовым привкусом убийства во рту, и он не исчезнет, даже если прополоскать рот с мылом (однажды безумная сука в интернате капуцинов заставила меня это сделать). Но я не жалею. Хотя, если кто-то спросит меня, что за этим стояло – месть, ненависть или корысть, я пожму плечами. Человек убивающий больше не нуждается в мотиве. Эпоха высоких и низких побуждений прошла, теперь многие убивают без объяснений.

Садовник

Есть специальные люди, чтобы рассказывать про счастье. Их счастье так же плотно набито, ощутимо, как вязаный носок с подарками, подвешенный возле кровати в новогоднюю ночь. Есть люди, чтобы убивать или, скажем, скрываться всю жизнь по трущобам. Ни у кого не возникает сомнений, что они это умеют. Есть люди, чтобы прощать. Они забираются в свое прощение, будто шмели в цветок львиного зева, и сидят там, отяжелевшие от пыльцы. Есть такие, что в момент опасности погружаются в спячку, будто в период сухого муссона в тропиках, покуда трава вокруг них превращается в рыжую стерню, а деревья сбрасывают листья.

Вот я как раз такой. Здесь, в «Бриатико», я как будто отсыпаюсь за всю свою прежнюю бессонницу. С тех пор как я сюда приехал, я не перестаю зевать и жмуриться, хотя вокруг происходит такое, что впору вскочить с кровати и бежать куда глаза глядят. Нет, не так. Это не сон, а оцепенение, так в детстве примерзаешь языком к ледяным перилам и стоишь, замерев, пытаясь кривой губой улыбаться проходящим мимо – мол, это я так тут стою, по своей воле, а мерзлый ужас меж тем заполняет нёбо и глотку – дальше-то, дальше-то что?

Сегодня стало ясно, что время спячки закончилось, и я этому рад. «Бриатико» должен быть разрушен, так, по местной легенде, изрекла предсказательница, гостившая у старой хозяйки, когда та была еще молодой хозяйкой. С тех пор прошло полвека, некоторые предсказания долго раскачиваются, к тому же «Бриатико» сменил имя, будто хотел скрыться от своей судьбы. Иногда от этого бывает только хуже, возьмите хоть Кассиуса Клея, переделавшего себя в Мохаммеда Али. Однако богадельне повезло: под вывеской «Европа», прибитой поверх старой, мраморной, она продержалась еще тринадцать лет. А еще через тринадцать лет здесь все зарастет виноградом.

Жаль, что этот грек по имени Хасис, шустрый, как саламандра, оказался таким крепким орешком и не выдал имени владельца. Сначала адвокат смотрел на всех сурово, а после, обнаружив, что библиотекарша ушла, оставив свой плеер на скамейке, он заметался в растерянности, и его гладкие черные перья сразу растрепались. Как же моя стенограмма! Такая речь пропала понапрасну!

Я вызвался его выручить, но не задаром, и он согласился подбросить меня до парома, если я до пяти вечера предоставлю ему распечатку и подписи. Про собаку я ничего не сказал, придется адвокату с этим смириться. Дамизампу я решил взять с собой, не видать ему больше кухонных потрохов и прочего. Вряд ли он найдет себе друзей среди православных виноградарей. Повезу его домой, хотя сам еще не знаю, где это. Одно ясно: двигаться нужно на юго-запад, не важно – по воде или по суше.

Грешным делом, я надеялся, что Вирга просто отлучилась, но дверь ее комнаты была заперта, а в библиотеке сидел только скучающий постоялец с газетой, так что мне ничего не оставалось, как сесть за компьютер самому. Принтер был отключен, чернила в нем кончились, и, хотя печатаю я быстро, провозиться пришлось не меньше часа. Все это время дед за спиной шуршал страницами Gazetta del Sud и тяжело вздыхал, ему явно хотелось завязать разговор. Распечатка заняла страниц двенадцать, я честно записал все реплики, даже возмущенные восклицания, и принялся за список присутствовавших.

Повар Секондо оказался синьором Франко Мария Велетьери. Лупоглазая сестра, работавшая с лежачими постояльцами и вечно пахнувшая мокрой клеенкой, звалась Беатриче. Бедняга управляющий был синьором Финоккио. Больше всех меня тронула фамилия тренера, вечно слоняющегося по отелю в белых шортах в обтяжку, – Рамочелло, что означает сучок.

Старая Пулия была Пулией, зато фамилия ее означала головную боль, и я усмехнулся, вспомнив наши коньячные посиделки в беседке. Жаль, что они начисто прекратились после убийства хозяина. Список имен занял две страницы, последней пришлось вписать Петру Понте, зато сбор подписей я начал прямо с нее.

Проходя по пальмовой галерее, раскаленной от июньского солнца, несмотря на темные стекла, я размышлял о том, куда денутся все эти люди и растения, прижившиеся тут за долгие годы. Хорошо, что отелю вернули старое имя, «Европа Трамонтана» ему не шло, даже на вывеске выглядело глупо, будто россыпь мушек на сморщенной щеке. Как только Аверичи погиб, железную вывеску с лампочками сняли – подозреваю, это сделал кто-то из старых служащих, – а старую доску с золотыми буквами отчистили нашатырным спиртом до прежнего блеска.

Маркус. Пятница

В почтовой конторе не было ни души. Окошко было закрыто ребристой шторкой, синие жалюзи опущены, а над конторкой с компьютером тускло светилась аварийная лампа. Маркус подумал, что свидание отменяется, и испытал что-то вроде облегчения. Он даже не знал, как зовут почтальоншу, которую с какой-то дури пригласил в тратторию. Виви? Джиджи? Мог бы спросить у хозяйки мотеля, но представил на круглом творожном лице понимающую усмешку – и не решился.

– Есть кто? – спросил он довольно тихо и услышал, как в глубине комнаты хлопнула дверь. Матовое стекло над конторкой осветилось, и на нем проявилась не замеченная прежде резьба: не то птицы, не то просто похожие на птиц вензеля. В неприступной с виду стене оказалось что-то вроде калитки: часть стекла отъезжала влево, но шов был так ловко подогнан, что догадаться об этом было невозможно.

Из этой калитки она и вышла. Запах сухой мяты был первым, что он узнал, потом ноздри заполонил черный перец, а чуть позже в памяти сверкнула свежая апельсиновая кожура. Посмотрев ей в лицо, он задохнулся, почувствовав, как глиняная пыль распухает во рту и забивает горло, потом попробовал пошевелить губами и не смог.

Узнавание было таким сильным, что его тело быстро и неумолимо расправилось, будто тряпичная кукла, в которую просунули руку кукольника. Светлые, густо подведенные глаза, темный рот с чуть размазанной верхней губой. Черные косички, заплетенные в баранку. Просторное зеленое платье, босые ступни, длинная нитка бус, похожих на ягоды черноплодки. Эти бусы она однажды оставила, сняв все остальное, и стеклянные ягоды всю ночь путались между ними, холодя кожу, и в конце концов рассыпались.

– Паола?

Он знал, как она красит глаза – много сурьмы и серого блеска, под актрису немого кино; знал, как причесывается: крепко наматывает волосы на руку, зажав губами щепотку черных шпилек, закинув руки за голову, и укладывает их в ракушку, вынимая шпильки изо рта, одну за другой. Вернее, так она делала раньше, пока однажды, обкурившись, он сам не заплел ей косички, целую стаю щебечущих черных косичек, смешно разлетающихся в стороны. Заплел на свою голову: Паола пришла в восторг и потребовала начинать с этого каждое утро.

Он хорошо помнил этот день в Катандзаро. Они пришли посмотреть на мост Сулла-Фьюмарелла и долго там стояли задрав головы, когда Паола вдруг сказала, что не мылась тысячу лет и больше так не выдержит. Они сели под мостом на землю, высыпали все свои деньги на подол ее зеленого платья и убедились, что могут наскрести на придорожную корчму с комнатой на ночь.

Сидя в крошечной ванной, он наслаждался горячей водой и вычесывал песок из волос: тогда у него была соловая грива, жесткая от плетения дредов. В январе они с Баламом на спор заплели себе дреды у маленькой азиатки, сидевшей на углу Ченсел-лейн; математик не выдержал первым, через неделю разодрал свалявшиеся космы и проиграл другу двенадцатидюймовый винил с Voodoo People.

Странно стоять здесь и думать о них обоих, как будто о живых. Но разве не могло случиться чуда – пожара не было, дети не крали ключа, часовня стояла нараспашку, а его женщина просто вышла оттуда, огляделась и пошла в сторону моря.

– Паола?

– Это вы? – Она сделала несколько шагов назад. – Вы меня с кем-то путаете.

К знакомой волне запахов примешалось что-то постороннее, металлическое, так пахнет тяжелое предчувствие или страх.

– Паола? – Маркус схватил ее за руку и сразу отпустил, успев почувствовать ее неожиданную силу. – Извините, просто вы очень похожи на другую девушку. Которую я знал здесь, в Италии. В какой-то момент я был уверен, что это она и есть.

– А где эта девушка теперь? – Почтальонша успокоилась и направилась к зашторенному окну. Зеленый балахон подметал землю, хлопковое полотно было тонким, шершавым, он помнил его на ощупь. В ту весну у его женщины было два любимых платья: это и еще одно, сине-белое, похожее на дайверский флаг.

– Ей теперь было бы за сорок. Она была из Трапани. Училась на реставратора.

– Да она уже старая, эта ваша Паола. – Почтальонша подняла жалюзи, забралась на подоконник и принялась теребить свои бусы. – Вы чем-то расстроены? Теперь мы уже не пойдем обедать?

– Конечно пойдем. Прошу прощения.

Он хотел подать ей руку, но пальцы свело знакомой судорогой. Надо успокоиться и переждать, все разомкнётся само собой. Стараясь ровно дышать, он стоял неподвижно, спрятав побелевшие кулаки за спину. Почтовая девушка сидела, подогнув под себя ногу, и смотрела на него безо всякого сочувствия.

– Может, хотите стакан воды?

– Спасибо. Я бы выпил воды, если можно, не слишком холодной. – Он говорил торопливо, радуясь тому, что морок развеялся. Теперь, когда солнечный свет проникал в комнату, он видел, что эта женщина напоминала ту, другую, только прической, одеждой и запахом. Впрочем, в запахе он был уже не уверен.

– Ну ладно, пойдемте ко мне. – Почтальонша слезла с подоконника. – Минеральная вода у меня наверху. Здесь только ржавая, из-под крана. Ее у нас никто не пьет.

* * *

В комнате было душно и темно, ставни-персианы нарезали дневной свет вьющейся апельсиновой кожурой. Комната над конторой оказалась крошечной, будто бонбоньерка, затянутая старушечьим атласом, он уже знал, что до Виви здесь жила пожилая синьора, не умевшая обращаться с компьютером и сделавшая из траянской почты посмешище. Однако в деревне ее любили, и место освободилось, только когда старуха окончательно выжила из ума. Виви оно досталось несколько лет назад. Никакой другой работы она и не хотела. Так она сказала.

В любви она показалась ему сонной и немного створоженной. Куда делся тот пыл, с которым она тащила его в свои покои, вверх по скрипучей лестнице, потом по темному коридору, где в воздухе плясали золотые пылинки, и, наконец, к здоровенной дубовой кровати, занимавшей половину комнаты. Глядя, как она раздевается, он подумал, что должен быть польщен ее маленьким спектаклем, но чувствует себя обманутым еще до того, как подняли занавес.

Как он мог не узнать этот голос? Запах Паолы сделал из него виноватого безумца. Сколько раз он видел этот маленький яблочный подбородок, когда заходил в библиотеку. Это твердое лицо, с выгоревшими начисто бровями, запекшимся ртом и скулами в темных пигментных пятнышках. Видел, но не замечал.

Не стоило, право, так стараться, он пошел бы с ней наверх, даже не заглянув ей в лицо. За шесть дней одиночество и дождь размыли в нем разум, а местное вино завершило дело. Эти шесть бесполезных дней качались в нем, как море во внутреннем ухе, когда сойдешь с корабля на сушу после долгой болтанки. Его способность собирать слова в предложения размокла и отяжелела, как забытое белье под дождем. Пора уезжать, подумал он и повернул голову на подушке:

– Ты ведь читала мою книгу?

Виви промолчала, скосив на него глаза, перепачканные сурьмой. Еще бы не читала, подумал Маркус, откуда бы у тебя взялось это зеленое платье, которое валяется теперь на полу? И коса, утыканная шпильками, будто пояс Паскаля гвоздями.

– Распечатала чужую посылку?

– Распечатала. Увидела знакомое имя и не удержалась. Петры все равно не было в деревне, а ее мать не забирает почту из ящика. Сколько ни клади туда счетов или уведомлений, так и будет стоять до приезда дочери.

Девушка лежала плоско, будто лист рисовой бумаги, отбросив простыни, между ног у нее было гладко, словно у куклы, ни шерстинки, но Маркус не мог бы сказать, что это его отвращает. В полумраке ее кожа сияла, будто внутренность бело-розовой раковины. По сравнению с Виргинией она была отменно хороша.

– Сказать по правде, мне нравится, что ты взяла книгу без спросу. В доме Понте она все равно никому не понадобилась. А почему ты положила ее обратно?

– Просто вернула. Кому теперь нужны бумажные книги? Лучше расскажи, как ты меня узнал. – Она все еще не отводила глаз, и он смог их хорошенько разглядеть. Глаза были яркими, будто пляжный камушек, брошенный в воду, в них мерцали кварцевые вкрапления и проступала зеленая слюда.

– Ты показала мне Паолу, и стало ясно, что ты читала роман. При этом ты была уверена, что автор романа именно я, ведь ты старалась для автора, верно? На моих документах, оставленных в полиции, стоит другое имя. Из этого следует, что мы виделись раньше, в «Бриатико». И еще веснушки.

– Я и тогда знала, что ты не англичанин. У тебя ужасный славянский акцент.

– Ладно, я не англичанин. Иногда я сам не знаю, кто я.

– Понимаю. А чем ты занимаешься в Траяно?

– Делаю вид, что пишу роман. – Голый Маркус сел в кровати по-турецки. – А на самом деле плыву в решете. Пытаюсь найти синерукого джамбля. Честно говоря, я приехал с другой целью, но теперь моя голова занята только этим. Я наконец раздобыл его текст, уже прочел пару страниц и буду читать дальше – наверное, всю ночь, до утра.

– Синерукий джамбль? А кто он такой? – Ее глаза следили за вращением лопастей вентилятора, деревянного старья, подвешенного здесь, должно быть, во времена Королевства Обеих Сицилии.

– Просто блогер.

– И что ты станешь делать, когда найдешь его?

– Понятия не имею. Хочу посмотреть на него, и все. Надо бы ей сказать, что сурьма размазалась, думал Маркус, она слишком много красится. Не хочет быть похожей на себя прежнюю? Это ей удается, надо заметить. Хмурая библиотекарша начисто стерлась из моей памяти. Она была не из тех женщин, что оставляют свое лицо на сетчатке твоего глаза, будто оттиск на восковой дощечке.

– Джамбли водятся повсюду, – сказал он, выбираясь из постели и подходя к умывальнику, спрятанному за ширмой, – только их трудно разглядеть. Или наоборот: их до смешного легко заметить, только их нигде не бывает. Это новая порода людей, именно порода, а не поколение. Их всегда принимают за кого-то другого, и это их вполне устраивает.

– Меня бы тоже устроило. – Она зевнула и потянулась. – Полотенце слева от тебя, синее.

– Все, что я знаю об этом человеке, это сетевой ник и несколько биографических крошек. Завтра посмотрим, куда эти хлебные крошки меня приведут.

– Крошки, ники. Детский лепет какой-то.

– Ты права. – Он плеснул себе в лицо холодной водой, растерся полотенцем и повесил его на ширму. – Дети бывают отвратительно жестоки, и джамбли тоже. Но их жестокость имеет разное происхождение. Во втором случае она происходит от сытой сердечной вялости и лютой душевной прохлады. Если верить джамблю, записки которого я буду читать этой ночью, то люди не погибают, они просто исчезают, softly and suddenly… как это по-итальянски?

– Тишайше и вдруг.

– Вот именно. Слушай, мне пора. Если хочешь, утром можем позавтракать в «Колонне».

– Не хочу.

– Peccato! Я мог бы рассказать тебе, как далеко сумел продвинуться в поисках. – Он быстро натянул джинсы и майку. – Я намерен вычислить некоторые пересечения, для этого мне понадобятся карта, календарь и телефонный справочник. Одним словом, место, время и образ действия. Три классических единства Аристотеля как инструмент охоты на джамбля. Я еще не придумал, как назвать этот новый тип homo scribens.

– Погоди. Ты говоришь так неразборчиво и сразу на всех языках. Что значит – новый тип, новая порода? Они не такие, как все? Сумасшедшие?

– Некоторые сходят с ума, а кое-кто сходит на берег, понимаешь? Эти люди совершенно в своем уме, даже больше того, они дивные собеседники, если вдруг снизойдут до разговора. Просто мы еще не поняли, с кем имеем дело. Они убивают, а мы ищем привычные мотивы. Они дышат ровно, а мы ищем волнение.

Маркус направился было к двери, но посреди комнаты остановился и прочел монотонно, раскачиваясь, словно дервиш:

And all night long, in the moonlight pale,

We sail away with a pea-green sail

In the shade of the mountains brown.

Воскресные письма к падре Эулалио, апрель, 2008

Жаль, я не мог сказать Петре, что лежит в основе моей уверенности. Капитан пришел на встречу со мной в надежде, что получит марку, он явился на обрыв, чтобы встретить там дружка или родственника убитого траянца по имени Ринальдо Понте. Он был уверен, что встречу назначил новый владелец, не сумевший сбыть драгоценный трофей самостоятельно. В моем письме говорилось прямо: я могу предложить вам то, чего вы хотите больше всего, и это будет стоить не слишком дорого. Я имел в виду его свободу, разумеется. Но он понял меня превратно. Может, я этого и хотел?

Понятно, что платить за марку Ли Сопра не собирался: в кармане у него был пистолет, а не деньги. Откуда ему было знать, что на встречу придет комиссар полиции, с которым не так просто будет справиться. Я не собирался его убивать, я даже угрожать ему не собирался, и если бы он не вынул ствол, то остался бы в живых. Скорее всего.

Не представляю, как он застрелил хозяина отеля, подойдя почти вплотную, на такое нужно немало куража. И рука должна быть твердой. Однако, когда он наставил пистолет на меня, пальцы у него дрожали, а лицо надулось от возбуждения. Это не тот ствол, из которого убили Аверичи, успел подумать я, там была беретта 92S с деревянными щечками. Патрон 9mm Parabellum, гильзу посылали баллистикам в Салерно. Это другой ствол! В этот момент он выстрелил, и я засмеялся.

Осечка. Еще раз. Осечка.

Это что еще за хлопушка? Мне надоело смотреть на его трясущиеся губы, я достал из кармана плаща свой танфольо, задумчиво посмотрел на дуло и сунул его за пояс. Потом я кивнул капитану, чтобы подошел поближе, и он подошел. Говорю же, убивать его мне не было никакого резона. Я уже понял, что мы оба надеялись на один и тот же фантом, химеру, видимость добычи. Он думал, что наконец доберется до марки, а я – что марка наконец доберется до меня. Я довольно долго ждал этого дня, размышлял, подбирал улики и был уверен, что получу свою награду.

А теперь что? Раз уж мы оказались на обрыве, я решил не тратить на него пулю, довольно будет и хорошего тычка. Глядя на его подмазанное чем-то землистым лицо, я подумал, что умирать от моей руки ему будет не так обидно. Он ведь до сих пор скрывается от своих кредиторов: красит морду, носит стариковские тряпки, даже хромает. Может, марка была его последней надеждой отбиться от долгов. А может, он просто хотел удрать с ней в какую-нибудь колумбийскую дыру.

Сколько он тут проторчал в этом гриме, с начала января? Перестал быть мужчиной, не заслуживает уважения. Даже пули не заслуживает. Мы – то, чем мы притворяемся. Надо быть осторожнее.

FLAUTISTA_LIBICO

Ладно, это последняя запись в моем блоге. Не знаю, зачем вообще нужно было его заводить. Сеть – такая штука, в ней можешь криком кричать, что ты убийца, и никто даже бровью не поведет. А повесишь видео с говорящим котом, соберется народ со всех концов света, будут вздыхать и причмокивать. Зачем-то мне нужно было выплескивать сюда свою ярость, будто грязную воду из корыта. Может, мне хотелось, чтобы меня поймали?

Сегодня за завтраком малорослый мужичок в твидовом пиджаке (в такую-то жару) сообщил персоналу, что владелец земли не намерен продлевать арендный договор. И что всех погонят в шею не позднее первого сентября. Жаль, что его речь записывалась на плеер, а не на видео, лица у гостиничных были как у детей в цирке (красотку распилили пополам, и ясно, что обманули, но в чем секрет?).

Но это все мелкие уколы, рыбья чешуя, по сравнению с тем, что он сказал потом. Меня как будто острогом проткнули. Даже здесь, в этой мусорной яме, не могу писать об этом. Не могу, но однажды придется, иначе этот блог из честной кондемнации превратится в гору благочестивого вранья, то есть в литературу.

Теперь, когда история подходит к концу, становится ясно, что мне придется уехать из «Бриатико» несолоно хлебавши. Понятия не имею, что делать дальше. Смыслы стираются, точно позолота с деревянного идола. Их и раньше было не так уж много. Зато было три цели, вставленные одна в другую, будто фигурки учеников в игрушечном мудреце Фукурокудзю. Наказать двух старых надутых козлов, лишивших меня бабки Стефании, поместья и обещанной еще в детстве сицилийской ошибки. Получить марку назад, в свое полное распоряжение. Продохнуть.

В отеле царит хаос, сказал на собрании администратор-тосканец, если управляющий не знает, что один из хозяев выдает себя за пациента. Эта новость оскорбительна, и я немедленно заявляю о своем уходе. Из этого следует, что вторая новость – о всеобщем увольнении – меня совершенно не волнует. Прошу прощения, синьоры.

Ай да тосканец. А я вот не прошу прощения. Однако попрощаться мне придется. Мое время в «Бриатико» закончилось. Мне не удалось задуманное мною в прошлом году (зима была полна несбыточных прожектов), но мне удалось погасить свою злость. Она подернулась сизой дымкой и еле слышно потрескивает. А раньше, бывало, к ней и подойти было страшно. Ясное дело, чтобы залить эти угли, одного Аверичи не хватило бы, хотя крови в этом борове было немало. Однако второй мертвец (хотя его тень будет долго еще колготиться по сцене) оказался той самой лягушкой из Ригведы, про которую рассказывал в интернате учитель по прозвищу Сердце Мышонка.

За год он рассказал нам штук сто благородных сказок, а потом его уволили за курение гашиша. Все, кто хоть что-то умел, вылетали из интерната со скандалом, такая у него была карма. Так вот, про ту самую лягушку. Она так громко кричала, что вызвала дождь, заливший погребальное пламя.

Самое время завести себе новый блог. Придумать новый пароль. И вписать туда мое настоящее имя.

Садовник

Ничего не чувствую, кроме того, что время никуда не идет. Нужно писать слова. Думаю, Лютер именно это имел в виду, когда сказал, что борется с дьяволом с помощью чернильницы. Слова двигают время. Плохо, со скрипом, но двигают, как слабая вода замшелое мельничное колесо. Туповатые потомки решили, что Лютер швырялся чернильницей в нечистую силу, и до сих пор плещут чернила на стенку в его музейном кабинете.

Разумеется, я напишу эту книгу, грех ее не написать, я целый год провел в пропахшей серой богадельне, чтобы написать ее. Я написал о смоле и пламени, о том, как косточки Паолы смешались с овечьими костями, и об ослепшей статуе святого Андрея. С тех пор как я узнал правду об этом пожаре, я только о нем и писал, заполнял ящик стола линованными листками, исписанными обложками журналов, скомканными салфетками – всем, что попадалось под руку. В конце мая я собрал все файлы в один, перечел и содрогнулся: текст показался мне плотным лиловым соцветием, скрывающим ядовитую пыльцу. Черные блестящие крючочки смысла расстегнулись и повисли в воздухе, так бывает, когда в детстве, пробуя на вкус новое слово, повторяешь его многократно, и внезапно оно блекнет, и картинка за ним стирается. Мертвое прошлое. Это как почувствовать змею в животе.

Тогда я снова сел работать, отыскал в тексте свое знание о том, что было на самом деле, и удалил его, аккуратно расправляя тычинки, чтобы не осыпать пыльцу. Почему именно тычинки пришли мне в голову? Может, потому что их множество зовется андроцеем? От греческого ἀνήρ – мужчина и οἰκία – жилище. И вот я сижу здесь, мужчина без жилища и без царя в голове. И собираюсь послать свою книгу издателю. Хотя все в ней вранье от начала и до конца.

Вчера адвокат довез нас с Зампой до поворота на Салерно и вышвырнул – ему нужно было ехать дальше, в аэропорт. Думаю, он уже дома, вручает монахам распечатанную мной стенограмму собрания, на котором «Бриатико» был объявлен несуществующим. Монахи одобрительно жужжат и строят виноградные планы.

А я сижу в хостеле христианской молодежи, куда я тайно пронес Зампу в сумке, морда у него застегнута ремешком от ошейника, чтобы не лаял, и он терпит, хотя иногда с отвращением скребет его лапой. Мой отъезд был таким поспешным, что половина рубашек и кое-какие книги остались в моей комнате на чердаке. Зато я успел попрощаться с поваром и получил на дорогу шоколад и пару лимонов, которые пришлось рассовывать по карманам. Очень кстати пришлись теперь, когда, кроме паршивого коньяку, я ничего в местном баре не обнаружил.

«Бриатико» нет, Паолы нет, Англия захлопнула кованые ворота, а в Вильнюсе я никому не нужен. Сижу на бетонных перилах, будто Бодлеров альбатрос на палубе. За перилами разрослась черная бузина, ягоды уже проступили каплями черной смолы. Мне некуда ехать, даже пешком идти некуда. Похоже, я попал в место, где движение к смерти останавливается. Так бывает во сне, когда едешь на поезде, понемногу сходящем с рельсов. Я видел такой сон в детстве: поезд соскальзывает безопасно и мягко, уходит в заросли, последние рельсы похрустывают, будто леденцы, ты стоишь у окна и видишь другие поезда, спешащие по основной дороге, потом тяжелые, сиреневые, полные влаги ветки начинают хлестать по стеклу, и ты просыпаешься, так и не узнав, где закончился этот путь.

Маркус. Пятница

Бумага, на которой он распечатал дневник флейтиста, слабо пахла грушами, почтальонша, наверное, прижала бумажную стопку к груди, когда утром возилась с принтером. Вечером она начисто сменила запах, цвет волос и даже голос. Несколько безумных секунд он верил, что Паола работает на траянской почте, ждала его пятнадцать лет – и сейчас засмеется и бросится ему на шею. Когда в постели он спросил девушку, как называются духи и где она такие нашла, она только плечами пожала: я не пользуюсь духами, это просто вещи, которые ты описывал в своей книге. Цедра, листья мяты и свежемолотый перец.

Маркус сел за стол, положил бумаги перед собой и уставился в окно, где Колумелла развешивала во дворе белье. Похоже, помогать ей было некому. Хозяина он видел только два раза, с виду тот был образцовым приживалой: трехдневная щетина, толстый джинсовый зад, выгоревшие голубые глаза и выгоревшая голубая рубашка.

Над морем собирались тучи, но Колумелла как будто не видела неба, она развесила простыни, которые сразу вздулись от ветра, вынула изо рта еще пару прищепок и принялась за просторное покрывало. Маркусу давно пора было взяться за чтение, но он сидел неподвижно, ощущая знакомое покалывание в кончиках пальцев, – он знал, что через несколько часов, когда он закончит чтение, все изменится, и назад пути не будет.

Он уже пожалел, что по дороге в мотель не купил ничего крепкого, от белого вина, оставленного хозяйкой, становилось только холоднее.

Маркус встал, походил по комнате, лег на кровать и положил стопку страниц на живот. Вытянув из середины пачки листок, наугад, будто карту из колоды, он прочел:

Что я здесь делаю? ветреная близость смерти обдувает мое лицо, а мой корабль несется по морю без руля, полный перепившихся фракийцев, покуда рулевой спит и видит бестревожные усладные сны об Итаке?

Странное дело, столько дней он неотступно думал об этом блоге, а теперь, когда текст лежал у него на одеяле, он просто не мог его читать: глаза закрывались, а в голове шумело, будто от начинающейся простуды. Четыре часа с почтальоншей измотали его на удивление крепко. Странно, что победа досталась ему еще до начала военного похода. Да какая там победа. Он просто сдался, когда она сняла свой балахон через голову. Хотя стоило ей это сделать, как сходство с Паолой пропало: маленькие веснушчатые груди, красноватые колени, немного повернутые внутрь, – нет, ничего похожего. И вообще ничего итальянского. Прохладное твердое тело с тем слабым свечением кожи, которое бывает у англосаксов.

Маркус понял, что засыпает, и укрылся нейлоновым покрывалом. За широким окном стояло сизое море, как будто вышедшее из рамы, линия горизонта в нем высохла и золотилась теперь полоской холодной золы. Он закрыл глаза и представил Петру, сидящую перед клубным компьютером, уткнувшись в первые страницы блога, которые автор забыл или не захотел закрыть, уходя из библиотеки. Останься Садовник в отеле, суровая медсестра пришла бы к нему с этим блогом и заставила бы его говорить с ней. И все бы разъяснилось, так или иначе. Но идти ей было некуда: пустая комната Садовника стояла нараспашку, сам он сидел в придорожном кафе по дороге на Сорренто, а лохматая голова Зампы с невесть где нахватанными репьями лежала у него на коленях.

* * *

Всю ночь с пятницы на субботу он провел с анонимным убийцей: читал, вскрикивал от удивления, вставал с кровати, смотрел в окно и снова возвращался к разговору. Наконец грушевые листочки иссякли, и вторая хозяйская бутылка тоже.

Он закончил читать в пять утра и долго лежал в кровати, не в силах заснуть. Сердце билось так сильно, как будто он укололся о коралловый полип Palythoa toxica. Черт бы тебя подрал, ливийский флейтист, да кто ты такой? Дождь все еще не унимался: стучал в жестяном водостоке, звонко брызгал с парадного козырька, а дальше, на паркинге, шуршал и плескался в совершенной темноте.

Маркус лежал с закрытыми глазами и перебирал в памяти служащих «Бриатико», расставляя их в линию по росту, будто на уроке гимнастики. Самые высокие и сильные стояли первыми: доктора, фельдшеры, портье, овощные мальчики. Последним стоял тренер, который мог бы оказаться в начале строя, если бы не упоминался в блоге с таким презрением. Итак, несмотря на все совпадения, дневник убийцы не является дневником Садовника, уж Маркус-то это точно знает. Значит, он принадлежит:

а) тому, кто недурно пишет, хорошо образован, к тому же знаком с нотной грамотой;

б) тому, кто имел постоянный доступ к компьютеру в библиотеке «Бриатико»;

в) тому, кто является наследником Ли Сопры и родился… когда же родился наследник?

Маркус вскочил с кровати, включил свет, открыл путеводитель, купленный на виа Ненци, и сразу нашел в указателе главу: домашние алтари и часовни. Пролистав до нужной страницы, он увидел фотографию, сделанную, судя по всему, с вершины соседнего холма: затерянная в зелени крыша капеллы казалась замшевой, будто шляпка перезрелого подосиновика.

Так… открытая балочная конструкция потолка, ажурные стрельчатые арки над нишей… вот оно! Цветные витражи ручной работы вставлены в окна в 1980 году, в память о перенесении мощей Святого Апостола Андрея из Константинополя в Амальфи. Выходит, окна застеклили в восьмидесятых, а не раньше, и все эти зеленые и синие ломтики, которыми так восхищалась Паола, были новоделом. Разноцветная пленка и свинцовая лента всего-навсего.

Он отчетливо помнил, что на открытке, увиденной им в полицейском участке, окно было витражным, и никаких решеток на нем не было. Пеникелла сказал, что их поставили после того, как Стефания уволила сторожа и деревенская публика стала заходить на вершину холма запросто и без лишних церемоний. Значит, вторую границу легко узнать, опросив, скажем, местных старожилов, а можно и не узнавать: flautista_libico не должен быть слишком молодым, у него речь и замашки взрослого человека, наверняка он старше Петры или, скажем, тренера Зеппо.

Значит, в список фактов о человеке без свойств добавляется год рождения. Примерно восемьдесят четвертый. Или пятый. Это мог быть человек со стороны, но ему пришлось бы слишком много узнавать о жизни отеля: часы репетиций, расписание тренировок, имена и привычки постояльцев, дежурства сестер – одним словом, все ходы и выходы. Нет, это кто-то из своих.

Маркус захлопнул путеводитель, положил его на место и посмотрел в окно. Единственная пальма в саду была похожа на упругий первобытный хвощ, за ней простирались широкие ботвистые поля голубых папоротников. Дождь и ветер четвертый день подряд, подумал Маркус, еще парочка таких сезонов, и здешние пляжи станут похожи на берега Варяжского моря. Осталось дождаться, когда отравленный Гольфстрим свернется кольцом и укусит себя за хвост.

* * *

Стоит человеку решить, что он создан для ненависти, скреплен ею, как будто музейный скелет хищного существа – проволокой, как он становится хрупким, и, если проволоку выдернуть, он рассыплется на тысячу позвонков и мелких хрящиков.

Трудно поверить, что мы какое-то время жили в одной гостинице, и я его не заметил, думал Маркус, перелистывая свою добычу. Подобный слог не меньшая редкость, чем красная камбала в лодке траянского браконьера. Утром он взялся перечитывать текст по второму разу, не захлебываясь от любопытства, как ночью, а спокойно, с нужным отстранением. Должны же здесь быть детали, сорвавшиеся с языка, кроме тех крошечных, что я уже нашел. Должен же он хоть раз обмолвиться, проболтаться, сказать лишнее. Кто этот тридцатилетний парень, так удачно спрятавшийся среди гостиничной обслуги? Их всего-то было человек сорок, а молодых и того меньше.

Если выманить здешних женщин из логова, они тычутся вслепую, будто раки-отшельники, вытащенные из раковины. Они проходят мимо по дороге на рынок – молчаливые, вечно в черном, с нарочито обиженным, прикушенным ртом.

Маркус сложил листочки в папку, где хранилось досье Петры, и решил не предаваться размышлениям до утра понедельника. На сегодня у него были планы, требующие сил и времени. На завтра тоже. А послезавтра он соберет вещи, оплатит счета, рано утром покинет мотель и прочитает все по новой – за первой чашкой кофе на площади, на свежую голову. В полдень он заберет машину с паркинга, к двум часам отправится в гавань, а вечером, закончив красить клошарову лодку, проберется по забитому машинами серпантину и выедет на римское шоссе. Маркус закрыл файл, выключил компьютер, надел куртку и вышел из комнаты. Проходя через кухню мотеля, он наткнулся на хозяйку, склонившуюся над плитой со свирепой улыбкой на лице. Облако пара, стоявшее над огромной кастрюлей, пахло свежей рыбой и розмарином.

– Пойду прогуляюсь, – сказал Маркус, незаметно прихватив со стола заточенный с двух сторон кухонный нож, и хозяйка кивнула, не отрывая глаз от кастрюли.

Выходя из мотеля, он встретил хозяина и предупредил, что уезжает в понедельник до полудня. За те несколько минут, что он потратил на разговор, ветер успел поднять пыль с обочины, и всю дорогу до почтового здания глина скрипела у Маркуса на зубах.

Выйдя на улицу, он заметил клошара, покупавшего в табачном киоске табак для своих цигарок. Клошар едва заметно кивнул и направился в сторону площади, где, вероятно, собирался завернуть в кафе. Маркус почувствовал зависть и решил сделать то же самое, когда вернется с холма. Подняться на холм он намеревался напрямик, ему хотелось подойти к «Бриатико» с севера, там у него были целых два варианта: калитка и собачья дыра.

Оливки начинались сразу за апельсиновой рощей, апельсины цвели запоздало из-за холодной весны, все вокруг было усыпано прелыми, подгнившими белыми соцветиями. Маркус знал, что стоит подняться на первую земляную террасу, как покажется знакомая крыша с двумя башенками, со второй террасы будет видна галерея зимнего сада, голубеющая на полуденном солнце, а с третьей – мраморная статуя епископа Да Косты в начале аллеи.

– Когда-то апельсины в этих краях были редкостью, – сказала Паола, когда они проходили через эту рощу, – теперь в такое трудно поверить. Когда я была маленькой, мы брызгали апельсиновым маслом на свечку. Чтобы пахло праздником.

С Паолой он никогда не знал, что правда, а что выдумка. Если что-то потерялось, надо помолиться святому Антонию, говорила она, разыскивая в рюкзаке провод от фотоаппарата, шептала про себя какие-то заклинания и с торжествующим видом выдергивала провод с самого дна. Утопленные дети, испуганно шептала она, показывая на изрезанную корнями сосен землю у пруда, туда, где камыш стоял затопленный черной водой и виднелись только несколько русых бархатистых головок.

Хозяйка мотеля говорила, что новый хозяин «Бриатико» так и не объявился, но в деревне могут и не знать подробностей. Одно время ходили слухи, что владельцы собирались разбить там виноградники и даже прислали агронома из столицы, но оказалось, что хваленая почва на холме сырая и засоленная и не годится ни для Monte Pulciano, ни для Sangiovese. Бедная Стефания плачет на небесах, сказала хозяйка, покачав головой, вот что значит пустить имение по ветру!

Маркус направлялся к обрыву, чтобы проверить одну догадку, но идти туда по мелководью было холодно и долго, к тому же ему не хотелось просить рыбацкие сапоги у мужа Колумеллы. Поэтому он решил подняться на холм, пробраться в поместье старым, испытанным путем, а оттуда рукой подать до скалы.

Давешняя встреча с синьорой Понте и ее розовые кусты всю ночь не давали ему покоя. Полосатая веревка в розарии, закрепленная на стержнях рыбацкими узлами. Он сам вязал такие узлы сотни раз, когда ходил юнгой на круизной яхте, вернее, работал помощником стюарда и таскал пакеты с бельем в прачечную. Боцман был помешан на морской романтике и каждый день перед завтраком собирал новичков на палубе и заставлял вязать узлы и разбирать сигнальные флаги: держитесь от меня подальше: я несу трал, мне нужен лоцман, иду на пределе возможности и прочее, Маркус до сих пор их помнил, он даже один рассказ собирался назвать «Держитесь от меня подальше», но потом передумал.

Проснувшись от яркого солнца, светившего прямо в глаза, и выпив первую чашку кофе, он понял, что думает не об этих узлах, а о других. И не просто думает, а хочет немедленно их увидеть. Это были узлы на полосатой канатной лестнице, которая вела когда-то с обрыва на дикий пляж в «Бриатико». Спускаться по ней нужно было осторожно, стараясь миновать острые скальные выступы и ветки желтого барбариса, норовящие выколоть тебе глаза.

Самый поганый узел – это рифовый, говорил боцман-голландец, ловко двигая пальцами, с виду он крепкий и вяжется легко, но ползет на мокрой веревке, как змеиная шкура, да и на сухой может запросто развязаться, если не сделать контрольного узла. Для серьезного дела им пользоваться нельзя, разве что шнурки завязать или брезентовый чехол на мостике закрепить. Маркус не был любимцем боцмана, так что ему доставались самые дикие узлы, которые проще было ножом разрубить, однако он отыгрался несколько лет спустя, сделав голландца персонажем своего рассказа.

Миновав апельсиновые посадки, Маркус поднялся на второй круг холма, заполненный оливковыми деревьями, а потом на третий, куда вела глиняная тропинка, засыпанная песком и щебнем. У входа в оливковую рощу новый хозяин поставил табличку на палке: частное владение. Тропинка кончалась у северной стены поместья, в стене было что-то вроде калитки, сколоченной из толстых дубовых досок, замочная скважина в ней была размером с кулак и формой напоминала грушу. Ключ от этой скважины должен был весить не меньше плотницкого топора.

Маркус подергал железную ручку без особой надежды, так и есть, заперто. Оставалось собачье отверстие в стене, метрах в сорока севернее, оно было такое низкое, что пробраться можно было только ползком. Такая же дыра была на южной окраине поместья, просто несколько вынутых из кладки камней.

Калитка крепко заплелась виноградной лозой и вьюном, но несколько растительных нитей были оборваны и пересохли, а на щебенке виднелись ясные маленькие следы. Кто-то ходил сюда совсем недавно, и у этого человека был ключ. Маркус часто пользовался северным входом, чтобы спускаться в деревню незамеченным, но в те времена калитку не запирали, а дыру в стене он называл собачьей, потому что Зампа предпочитал уходить и возвращаться через нее.

Делать нечего, он встал на четвереньки и, низко опустив голову, прополз на территорию «Бриатико». Трава еще не высохла после дождя, так что, когда он разогнулся, локти и колени у него были мокрыми.

Лицо сердитого голландца всплыло у него перед глазами – плоское, лубочное лицо в трехдневной щетине, – а вот имя он вспомнить не смог. Зато помнил, как его звали в рассказе: герр Хонденлул, что в переводе с голландского означает хер собачий. Писателю живется несладко, думал Маркус, минуя конюшни, а потом и флигель, на двери которого висел теперь амбарный замок, зато он владеет инструментом, ловко и безотказно уничтожающим воспоминания. Люди до самой смерти носят в себе обиду, думал он, приближаясь к знакомой калитке, а тебе повезло, у тебя есть царская водка, бальзам забвения, в котором растворяется все, что тебе мешает, стоит лишь облечь это в слова и сделать для всех узнаваемым.

Я поступил так с Паолой, заставив давнюю обиду поблекнуть, поступлю так и с Петрой, заключив ее в камышовую, мягкую клетку текста, из которой удрать еще никому не удавалось.

* * *

Он продвигался не спеша, раздвигая руками разросшиеся кусты, поглядывая на стену гостиницы, мелькавшую вдали за стволами деревьев. Белые жалюзи на окнах были опущены, белые двери заперты, единственным темным пятном было парадное крыльцо, облицованное португальскими азулейжу. Казалось, фасад крепко зажмурился и зевнул, показывая синюю прохладную глотку.

Пробравшись в западную часть парка, он поднялся по глиняной тропе вдоль ручья, вышел к обрыву и задохнулся от внезапного порыва ветра. Он уже забыл, что здесь всегда ветрено, как в открытом море, хотя стоит отойти на десять шагов в сторону парка, и крепкий холодный ветер становится бризом. Маркус встал на самом краю и посмотрел вниз: пляж был по-прежнему окружен булыжниками, похожими на спящих зверей, море бросалось на них с привычной злостью, разбрызгивая пену, что до веревочной лестницы, то ее даже видно не было, скала заросла чертополохом до самого верха, и железные стержни скрылись в колючих зарослях.

Тот, кто шесть лет назад устроил на обрыве западню, доверился случаю. Стоило перевязать петли на креплениях лестницы, поменять их на скользящие, и тот, кто привык по ней спускаться, полетит на камни вместе с веревками. Если узлы развяжутся. И если он не успеет зацепиться по дороге за какой-нибудь мелкий кустарник. Ли Сопра не успел.

Или все было не так? Маркус посмотрел на небо и поморщился. Природа вдруг словно выцвела – жухлые краски зелени и свинцовый отблеск на воде напоминали о тех минутах перед грозой, когда в воздухе собирается и гудит вязкое опасное электричество. Ему показалось, что на севере за холмами снова прогремел гром, стало трудно дышать, он присел на плоский кусок гранита и огляделся.

Канатная лестница на диком пляже была привязана к двум железным стержням, глубоко вбитым в камень, Маркус спускался по ней довольно часто и помнил, что узлы на стержнях были основательные, фламандская петля. Теперь он пришел сюда, чтобы проверить свою догадку. Странное дело, но на мысль об узлах его навел не столько блог флейтиста, перечитанный два раза за прошлую ночь, сколько второе посещение синьоры Понте. Эти ее одичавшие розовые кусты, подхваченные пеньковыми тросами, еще тогда поселили в нем смутное сомнение, но его никак не удавалось поймать и выразить словами.

Прочитав у флейтиста о западне, он поймал трепещущую догадку и наколол ее на булавку. В блоге не было ни слова об успехе этой затеи, но, судя по тому, что капитана с нами нет, она могла сработать. Еще тогда, в две тысячи восьмом, Маркус сидел на этом камне и разглядывал лестницу, думая о том, что ползающего по ней вниз и вверх капитана никак нельзя было заподозрить в рискованных прыжках со скалы. Но тогда слово «убийство» только мелькнуло рядом с самоубийством, и он выбрал второе. Тем более что через пару недель в отеле заговорили о том, что молодой Диакопи был виновником всех трагедий, которые произошли в «Бриатико» за несколько лет. Комиссар ходил с высоко поднятой головой, он закрыл три дела одним ударом: конюх, хозяин отеля и еще траянский мальчишка, погибший в начале марта.

В то время полицейская суета вокруг отеля волновала Маркуса меньше всего, в роли Садовника он был безучастен к гибели этих троих и слабо интересовался подробностями. Знай он тогда, что станет писать детектив, взял бы блокнот и опросил бы двух самых знающих людей в отеле: кастеляншу и повара. А теперь поди найди их, да и найдешь, говорить не станут.

Где была эта лестница? Справа от кипарисов или слева? И как, ради всего святого, за шесть лет на голой гранитной скале могло вырасти столько колючих триффидов? Маркус вытащил кухонный нож из кармана куртки, обмотал руку шарфом и принялся срезать ветки наугад, представляя себя индейцем с мачете, прорубающим путь во вторичных джунглях. Ему казалось, что стержни торчали из земли на самом краю обрыва, но они обнаружились совсем в другом месте, в полутора метрах от края: ржавые, загнанные в землю по самые шляпки, но все еще державшие обрывки веревочной лестницы. К тому же их было не два, а три. Маркус с трудом добрался до крайнего штыря, подкопав вокруг плотно слежавшуюся глину и окончательно испортив хозяйкин нож. На стержне, еще сохранившем следы зеленой краски, канат был намотан в три ряда, он служил чем-то вроде страховочного фала, и Маркус понемногу вытянул его весь, все двадцать с лишним метров, обнаружив на конце разлохмаченный ошметок, полный мелких красных жучков.

Два других стержня держали веревочную лестницу, от которой почти ничего не осталось. Тот, кто пришел сюда, чтобы ее испортить, не слишком себя утруждал: канаты обрезали, привязали между двух частей по куску нового каната и закрепили скользящими узлами. Куски были подобраны небрежно, разница между пеньковым тросом и нейлоновым сразу бросалась в глаза. О чем это говорит? – подумал Маркус, разглядывая обрывок каната. О том, что времени у автора западни было немного, да и умения тоже. Может, капитан и ухватился за третью веревку, но она ему не помогла. Веревочная лестница упала в воду вместе с ним, и ее унесло течением. Кажется, в узлы были вплетены деревянные палочки, может, они не дали ей утонуть, и волны до сих пор носят ее где-нибудь возле Марокко.

Каждый день капитан сползал по этой лестнице и плескался на мелководье, тот, кто задумал его убить, должен был об этом знать. С клошарова катера, например, отлично видно дикий пляж. В тот день, когда они пили на лодке вино, Маркус заметил бинокль, подвешенный за шнурок на релинге: военный, с имперским орлом и свастикой. Наверняка такой же вид открывается с каменного мола, выходящего в лагуну.

Знал ли флейтист, что готовит западню для собственного отца? И если знал, то почему в блоге об этом ни слова? И где доказательства, что это сделал флейтист? Как бы там ни было, тот, кто перевязал узлы на этой лестнице, положился на судьбу. Ведь Ли Сопра мог вообще не явиться в тот день на обрыв или не стал бы купаться из-за плохой погоды. Это чертовски похоже на флейтиста – положиться на судьбу, подумал Маркус, но, если бы меня спросили почему, я бы не нашелся с ответом. Такой узел не выдержит взрослого мужчину, но может и ребенка не выдержать. Поэтому убийца ждал дня, когда школьники уедут. В ту весну здесь была чертова уйма школьников – английские дети, очень шумные.

Похоже, эта история завязана на целую кучу узлов, тех самых, что рыбаки называют кровавыми. Маркус швырнул обрывок каната обратно в заросли. Или нет, змеиными. Одним словом, морскими. Без моря тут уж точно не обошлось.

Садовник

«Бриатико» больше нет. А я думал, что нашел место, где буду жить с двадцать девятого апреля две тысячи седьмого года до самой смерти. Я попался на полуденную блесну, стоило мне зайти в комнату, которую выделили пианисту, и увидеть лагуну за верхушками кипарисов. Лагуна лежала далеко внизу, в золотых берегах, словно оправа от викторианской брошки, из которой вынули камень, чтобы снести в заклад.

Зампа заскребся под столом, я снял с его морды ремешок и дал ему кусок шоколада. Потом я достал флешку с романом из потайного кармана куртки, воткнул ее в компьютер и открыл файл под названием paola.doc. В первых трех главах правдой было все: ярость, вожделение, тоскливое недоумение и хандра. В последней, написанной восемь лет спустя, появился пепел. Жирный коричневый пепел, ослепшая статуя апостола, обгорелые кости, копоть и пожарная сирена. Но если девушка погибла, то кого я так страстно ненавидел? Этот финал подходил книге не больше, чем явление бога из машины подходит «Пигмалиону». Что же мне отправлять издателю?

Последняя глава, написанная в «Бриатико», занимала сорок девять страниц. Я выделил их синим цветом и нажал кнопку delete. Потом я спустился в бар, купил бутылку паршивого коньяка, откупорил ее и написал новую главу, очень короткую.

В ней говорилось о том, как парень и девушка, договорившиеся встретиться в Траяно через восемь лет, чуть было не разминулись, потому что девушка опоздала на целый год. У нее были для этого причины. Так что она приехала, как и обещала, вечером второго июня, только в две тысячи восьмом, почти не надеясь, что он сделает то же самое. Не найдя палатки на диком пляже, она поднялась на холм, чтобы оглядеть окрестности. И наткнулась на парня, который пришел туда за несколько минут до отъезда в аэропорт: его год в «Бриатико» закончился, и на паркинге перед главным входом его ждал заезжий адвокат, обещавший подбросить до Салерно. Она подошла к нему сзади и закрыла ему глаза руками. Он произнес ее имя.

Тут я засомневался и вычеркнул последнее предложение. Подумав еще немного, я решил оставить их на обрыве в молчании, а вокруг них расположил действительность, аккуратно собрав ее будто лоскутное деревенское одеяло – из загонов с сонными овцами, мелкого песка, летящего в глаза, заброшенных маслобоен, похмельных рыбаков, скрипа чердачных балок, запаха рыбьих потрохов, грохота заклепочных молотков с верфи и обломков кораблей на дне.

Потом я проверил в новом тексте запятые, написал слово конец на странице двести восемь, открыл почту, нашел имя издателя, прикрепил файл к письму, допил коньяк, посмотрел в окно и отправил.

FLAUTISTA_LIBICO

Странная штука, все это время (пока я училась, работала в массажном салоне у китайцев, продавала дурь в салернском клубе, меняла квартиры, искала способ пробраться в собственный дом, а потом продумывала план действий) то, что я собиралась сделать, казалось мне довольно невинным. Наподобие той шутки, которую моя тезка учинила с моряками дредноута, переодевшись абиссинским принцем.

Мне уже приходилось убивать, еще в интернате, но тут было другое дело. Весь фокус в прикосновении: когда ты прикасаешься к человеку, слышишь его кашель, видишь блеск белков и мелкие движения лицевых мышц, понимаешь, как там, в розовых стенках, качается хриплый маятник, который ты хочешь остановить, становится здорово не по себе. Стоя перед Аверичи и готовясь прекратить его жизнь, я ощутила его бытие так сильно, как если бы стала им физически, до этого он был просто пожилым бонвиваном, стриженным под бобрик (с мертвым джокером вместо сердца). Но тут его жизнь (очень метко и тихо) прекратил кто-то другой, а мне осталось только взять пучок травы и очистить свои ботинки от крови.

На поляне никого не было, стреляли из зарослей орешника или со стороны аллеи. Мне показалось, что я вижу светлый промельк в кустах, отделяющих павильон от дороги, но это могла быть и птица или просто игра теней. Странное чувство испытываешь, когда кто-то убивает того, кого собиралась убить ты. И тем же способом. Как будто делает тебе подарок.

Что ж, убийце не повезло: тот, кого он хотел подставить, вообще не пришел. Зато у меня появилась возможность подсунуть своего персонажа в список подозреваемых. Позднее, когда я узнала о четырнадцати других записках, то испытала досаду, но вместе с тем и странное удовлетворение. Что-то в этом замысле было мне близко, какая-то циничная небрежность: сработает, не сработает, главное, повеселимся. Хотя мою импровизацию это обстоятельство развалило. Так же, как ее развалило алиби капитана, от которого просто выть хотелось, такое оно было хорошее.

Аверичи сидел там, запрокинув голову на перила, и уже не мог отвечать на мои вопросы. Из кулака лисьим ушком торчал клочок бумаги. Делать нечего, мне пришлось наклониться и аккуратно вытянуть бумагу из мертвых пальцев. Имени убийцы на записке не обнаружилось (чудес не бывает), но и в таком виде она могла послужить мне не хуже пистолета. И это все. А у меня было столько вопросов. Я тысячу раз прокручивала эту сцену в разных вариациях.

Убивай, сказал бы он, например, глядя мне в лицо. Будь осторожнее, после этого он может убить и тебя – чтобы не платить, например. Знаешь, что сказал по этому поводу Черчилль? Если убить убийцу, количество убийц не изменится.

Или так. Передай тому, кто тебя послал, сказал бы он, что сицилийская ошибка вильнула хвостом и уплыла в открытое море. Я бы рассердилась и надавила бы пистолетом на впадину фэн-фу, но он продолжал бы говорить, хотя и съежился бы от боли. Я нашел марку, когда перестраивал здание, сказал бы он, и с тех пор носил ее при себе. Несколько лет баловался с ней по игорным домам, но ни разу не ставил на кон. Было довольно трудно преодолевать искушение. Однажды я понял, что рано или поздно проиграю марку, нашел посредника и продал ее на немецком аукционе. Потом я некоторое время побыл богатым человеком. Потом поехал в Грецию, к монахам. И купил себе «Бриатико».

Маркус. Суббота

Похоже, у каждого в этой истории своя Картахена. Кроме меня. Страницы в блокноте кончились, Маркус бросил его на дно сумки, где уже лежал один, исписанный от корки до корки, и достал новый, последний. Что я знаю о флейтисте после прочтения блога и могу ли узнать больше, записал он на первой странице и подчеркнул вопрос двумя волнистыми линиями.

1. Ребенком он гостил у бабки в поместье, катался с конюхом по аллеям парка и стрелял в тире из настоящего пистолета, но мать и бабка поссорились, и потом Стефания долго их не приглашала. Много лет спустя они приехали в «Бриатико» снова, но примирение было запоздалым: Стефании оставалось жить чуть больше года.

2. Однажды мать сказала флейтисту, что отец живет в Картахене (судя по всему, просто ткнула пальцем в карту), и с тех пор этот город стал для него местом, откуда однажды появится отец. Игрок, sfortunato, артист погорелого театра, выгнанный из дому в начале восьмидесятых. Может, он и вправду туда перебрался, в эту колумбийскую дыру. Ничего удивительного, родился же Заратустра в предгорьях Урала.

3. Попытка убийства в хамаме – совершенно дикая. При этом манера описания пленительно невинна. В сознании флейтиста люди не погибают, они исчезают, как в охоте на Снарка: тишайше и вдруг. Их гибель страшная – пустяк, они бы умерли и так.

4. Кто это, черт побери, такой?

Все утро он искал ответ на последний вопрос: сначала лежа на своей кровати под зияющей ледяной дырой кондиционера, потом поедая тосканский сыр в столовой мотеля, а после – гуляя по холмам, где солнце и дождь сменялись, будто картинки в диаскопе. Еще вчера у него была целая колода подозреваемых. Тренер Зеппо? Сбежавший фельдшер? По возрасту подходило еще человек пять, но Оса Беспокойства, упомянутая в блоге флейтиста, ужалила и изгнала их всех, вычистив пространство его догадок до холодной ясности. Почему же он не радуется?

Он совершенно точно знал, кто мог одолжить у него эту Осу. Петра и тренер, вот кто. Петре он рассказывал эти байки в прачечной, сидя на груде грязного белья. Тренер же ездил с ним на утренник в детский санаторий, в тот самый день, когда в порту убили траянского юношу. На утреннике Маркус читал сказки, а дети шуршали фольгой, чинно дожидаясь окончания пытки. Потом они помчались с тренером во двор, принялись перебрасываться красным мячом, который Зеппо привез с собой, и занимались этим до обеда, совершенно счастливые.

Маркус помнил, как они возвращались: старый гостиничный автобус раскалился под полуденным солнцем, кондиционер не работал, библиотекарша листала книгу, а Зеппо дремал на заднем сиденье, вытянув ноги и надвинув голубую кепку на лицо. Больше никто про Осу узнать не мог, разве что забравшись в его записные книжки, но что разберешь там в чернильном хаосе с кучей подчеркиваний? По всем раскладам, это Зеппо, маленький любовник хозяйки большого дома.

Однако стоило ему представить крепкое молочное лицо теннисиста и его крепкие молочные икры, как в финальную мелодию прокрадывался режущий ухо диссонанс. Будь блогер голубоглазым крепышом с льняными кудрями, в его детских воспоминаниях не было бы свинцового привкуса неудачи. Дети так же падки на красоту, как их родители. Будь тренер таким умником, Маркус не прошел бы мимо него, как проходил в те дни мимо всех остальных, все глубже погружаясь в свое уныние, не находя собеседника.

Сорок служащих, из которых четверо старики, а девятнадцать – женщины. Итого семнадцать претендентов. Как он мог не заметить человека, который разбирается в музыке, читает Делеза и обладает веселой морозной лютостью?

Ну да, черт возьми, музыка! Маркус рывком поднялся и сел на постели. Учительница пения, пахнущая свободой и лимонной корочкой, вот кого мы спросим. Если она еще жива, конечно. Ведь с тех времен, что описываются в блоге, прошло немало лет. Итак, что у нас есть? Он встал и закружил по комнате, чувствуя, как пальцы немеют от волнения. У нас есть итальянский город, интернат для сирот, капуцины-покровители и уроки пения. Еще у нас есть порт и грузовики. И самое главное – рождественский концерт для меценатов, на котором мальчонка с абсолютным слухом отказался выступать. Перед самым концертом отказался, пришлось заменять его кем-то, кто попался под руку.

Это учительница вспомнит. Я бы такого и сам не забыл. Вот мы и спросим ее, как звали мальчишку и был ли он без двух минут альбиносом. Осталось найти в этой фанерной халабуде телефон.

* * *

«Анкона, главный город региона Марке, расположен на побережье Адриатики в районе естественного залива, имеющего форму локтя. Отсюда название города: Аукал; в переводе с греческого означает „локоть“».

Маркус отложил телефонный справочник и вынул из карты булавку с розовой бусиной. Не сработало. В Анконе нет ни интерната, ни приюта, ни детского дома, ни даже церковной гимназии. Первая зацепка оказалась пустышкой. Вчера в полдень, когда он перечитывал распечатанные страницы, фраза флейтиста об укушенном локте заставила его засмеяться от радости.

Городишко забит такими же, как я, капуцинскими выкормышами, на все согласными, найти в нем работу – все равно что локоть укусить. Поселиться удалось в затхлой съемной квартирке на виа Капучини (и тут меня преследуют святые отцы!), но интернатские деньги быстро кончились. Пришлось перебраться в убогий Корсалоне, в двух часах езды от укушенного локтя.

Горячей воды в отеле не было уже два дня, а лезть в холодный душ Маркусу не хотелось, так что, явившись к хозяйке за телефонной книгой, он заметил, как она потянула носом. Выпросив еще и булавки, он поднялся на второй этаж, где давно уже приметил старинную карту Италии, украшавшую стену гостиной.

Партенопейская республика заливала охрой всю нижнюю часть сапога, а зеленый лигурийский лоскут ютился под самым коленом. С границами тут некоторая путаница, подумал он, втыкая одну булавку в восточное побережье, а вторую – в западное, но сойдет и так. В здешних домах старинные карты попадаются чаще, чем изображения Мадонны: похоже, жители побережья тоскуют по временам кардинала Руффо или Гизульфа Салернского.

Хорошо, что сегодня нет футбола, обойдется без клекота и стучания кулаком по столу. В четверг он вышел из номера на шум, полагая, что застанет целую толпу внезапных постояльцев, но в гостиной был только хозяин, он один издавал все футбольные звуки и взглянул на Маркуса слезящимися от счастья глазами.

Ни детских домов, ни интернатов в книге не значилось, но он не терял надежды и вскоре обнаружил городскую справочную Анконы. Телефон в холле оказался немым, так что пришлось снова спуститься к хозяйке.

– Куда это вы звоните в субботу вечером? – любезно спросила она, доставая из-под конторки новенький аппарат с черной спиралью провода. – В Италии это не принято. Все будет закрыто до утра Паскетты!

Пробормотав что-то невнятное в ответ, он пошел на второй этаж, приладил провод, дозвонился в справочную, обрадовался, услышав живой голос оператора, а потом услышал ответ: интерната нет и никогда не было.

Некоторое время он стоял перед картой, страшно расстроенный. Осталась еще одна зацепка, с фелюгой, но на эту он меньше надеялся. Наткнувшись на эту фразу в блоге, он сразу пометил на полях: упоминается фелюга, liburna, может быть, Ливорно?

Фраза выглядела так:

Эта местность доводила меня до исступления своими грузовиками, с самого утра они громыхали из порта и назад, вдребезги разнося брусчатку, мою височную кость, молоточек и наковальню. Это не фелюга, а раздолбанный чертов паром! Окна в интернате вечно нараспашку, и угрожающий скрежет грузовиков мешал моим утренним размышлениям под одеялом – единственному времени суток, которое можно было терпеть.

Простояв какое-то время перед картой западного побережья, он заметил, что «убогий Корсалоне» находится ровно посередине: между дыркой от анконской булавки и розовой бусиной Ливорно. Что ж, стоит попробовать, подумал Маркус, перелистывая желтые страницы, других зацепок все равно нет. Дозвонившись до справочной службы, он получил номер единственного в городе интерната под названием Сперанца, долго слушал гудки и, наконец, дождался ответа. Трубку взял какой-то ворчливый тип, страшно недовольный тем, что его потревожили в праздничный вечер.

Маркус терпеливо выслушал его ворчание и представился журналистом, пишущим о состоянии заведений такого рода в тосканском регионе. Позовите дежурного воспитателя, сказал он, у меня только один, но важный вопрос. Вполне вероятно, что моя статья поможет вам отыскать спонсоров, добавил он, стыдясь самого себя.

Я и есть дежурный воспитатель, сказал тип, меня зовут Каполивери.

– Мне нужен телефон или адрес учительницы пения, работавшей в интернате в две тысячи первом году. Думаю, она уже вышла на пенсию, но ведь в архиве отдела кадров можно что-то отыскать. Вы найдете его для меня?

– Отдела чего?

В конце концов он понял, чего от него хотят, ушел искать адрес в каком-то гроссбухе и пропал. Возвращайся с хорошим ответом, Каполивери, думал Маркус, прислонившись к стене гостиной и теребя тугую спираль телефонного провода. Получив номер, он собирался позвонить учительнице и спросить, не помнит ли она ученика, которого однажды выбрала, чтобы прочесть приветственное слово и спеть арию царицы ночи, и который не явился на концерт, сорвав выступление и доставив ей кучу хлопот. Если не помнит, значит, Ливорно тоже ни при чем. Такого ученика забыть трудно, ведь царицу ночи мог петь только мальчик с тенором-альтино, это редкий голос, вроде того, что у Хуана Диего Флореса.

Минут через двадцать тип вернулся и сказал, что ни телефона, ни адреса учительницы у них не нашлось, она уволилась лет десять тому назад. Но он работает в этой школе всю свою жизнь и попробует сам ответить на вопрос. В трубке шуршало и гудело, как будто там бились пчелы, и Маркусу пришлось несколько раз прокричать про царицу ночи, рождественский вечер с меценатами и прочее. Некоторое время Каполивери молчал, а потом сказал, что не помнит такого случая, хотя концерты бывали часто, особенно для монахов. Зато он может с уверенностью утверждать, что у мальчиков в интернате Сперанца не бывает уроков пения. Вместо этого их посылают колоть дрова на заднем дворе или клеить картонные коробки для супермаркетов. Пением занимаются только девочки, сказал воспитатель, потому что уроки оплачивает фонд, созданный оперной певицей, учившейся в приюте в давние времена, еще при Джузеппе Сарагате. У приюта на такую роскошь вряд ли нашлись бы средства. Вы уверены, синьор, что это был воспитанник, а не воспитанница?

Выслушав это объяснение, Маркус поблагодарил и повесил трубку. Воспитанница? Выходит, царицу ночи должна была петь девчонка? И эту девчонку окунали в котел с потрохами семеро ее конкуренток? Нет, это нам не подходит. Кто же тогда катался с конюхом в жокейской шапке и стрелял по мишеням?

Ему нужно было выпить, и он быстро отправился к себе в комнату, надеясь увидеть на столе ежедневную бутыль красного, оплетенную соломой. На лестнице он остановился и оглянулся на карту, издали похожую на индейское лоскутное одеяло. Ливийский флейтист – женщина? Зеленый Лигурийский лоскут подмигнул ему со стены.

Вина в номере не оказалось – похоже, хозяйка исчерпала свое гостеприимство. Усевшись в кресло, он достал стопку страниц, глубоко вздохнул, представил, что видит перед собой молодую женщину – босую, в бальном платье, – которая сидит напротив и читает ему вслух, и быстро пролетел весь текст от начала и до конца. Догадка, которая пришла ему в голову за две страницы до последней записи, заставила его пожалеть о том, что в номере нет ни капли спиртного. Когда он закончил, на колокольне Святой Катерины пробило одиннадцать. До главного пасхального шествия оставалось девять часов. А до открытия тратторий – тринадцать. Ладно, есть еще табак.

Усевшись на подоконник, Маркус набил трубку, догадка становилась все прозрачнее, теперь он удивлялся, что двигался к ней так долго. Покурив, он сел за стол, вытащил из ящика пачку исписанной бумаги, положил сверху чистый лист и размашисто написал:

Ливийская флейта

роман

Посидев некоторое время, прислушиваясь к сонному постукиванию дождя в жестяном водостоке, он помотал головой, смял листок и выбросил его в мусорную корзину. Слишком драматично и сильно отдает куркумой. К тому же он не намерен использовать тексты флейтиста в своей книге. Хотя соблазн велик. Петра была не так уж глупа, когда принимала меня за него, подумал он, то есть за нее. Я понял это теперь, когда прочитал ее тексты – никому не нужные, жестокие, мелкотравчатые и в то же время меняющие пространство вокруг тебя на совершенно другое. Настоящий синерукий джамбль, без единой трещинки.

И как, черт возьми, рассказать теперь клошару, что у него не виртуальный внук в Картахене, а живая горячая внучка под боком, в двух кварталах от гавани?

Что я ему скажу? Я спал с твоей внучкой в ее узкоплечей комнатушке, примостившейся под крышей почтовой конторы. Крыша была совсем рядом, я слышал, как ходят по ней портовые откормленные чайки, и чуял запах разогретой черепицы, запах сухой мяты и перца, исходивший от ее кожи, и запах собственного пота, потому что она заставила меня попотеть. А теперь можешь дать мне по морде, Пеникелла.

Как бы там ни было, финал придется переделать, подумал он, укладываясь в кровать, в нем нет ни капли саспенса. Теперь, когда я знаю, кто такой флейтист, финал нужно писать убийственный, дикий, несуразный. Вирджиния этого заслуживает. В финале «Бриатико» должен сгореть или рухнуть под тяжестью небесной воды. Испепелиться, как город асуров от нежной улыбки Шивы. Частей будет четыре, подумал он, засыпая, в каждой по две главы. Нет, глав вообще не будет, слишком мелкий бисер. Название должно состоять из одного слова. Чтобы в него поместился и сирокко, и синее глянцевое полотно океана на карте, и сырая умбра, и земля Меркуцио, и безнадежность сущего, и все остальное.

И точка.

Садовник

Между прочим, борьба добра и зла у древних происходила каждый день заново: солнце пожирал змей, бог убивал змея, солнце снова всходило, и так без конца, во всем была некая хтоническая уверенность, а потом люди стали ждать того, кто всех рассудит, и все полетело к чертям. Примерно так я собирался начать свою книгу.

Потом я засомневался, ведь такое начало способно отпугнуть нормального читателя, а нормальный читатель мне нужен, как хороший сторож винограднику. Текст беспомощен не потому, что он плох, а потому, что его не прочли. Тут все обстоит в точности, как с любовью, самое страшное орудие в ней это участие (и еще сострадание), но перед тем, как вступят эти пушки, подает свой голос одинокая мортира – это равнодушие, то есть отсутствие желания. Мучительного желания, от которого пересыхает рот, а не тоскливой, бесталанной жажды прикосновения.

Теперь я начну книгу по-другому, даром, что ли, я возвращался в «Бриатико». Я должен был еще раз увидеть пологий с севера холм, пылающий в полуденном свете, будто Pala d'Oro в венецианской базилике: апельсиновая роща просверкивает золотом, оливки же холодны и серебристы. В закатном солнце холм стремительно блекнет, хотя весь иссечен полосами света, пинии и кипарисы попадают в тень и сами становятся тенями, прорезая в небе тонкие черные морщинки.

Я знаю здешние запахи, они ничуть не изменились, пока я жил где-то на севере. Запах харчевен, остерий и писсуаров в порту, запах рыбьих потрохов, запах сырого белья на соленом ветру, гнилых водорослей, качающихся у причала, запах внезапного везения и свежей краски, запах кротости. Теперь я долго их не услышу, кто знает, когда мне еще доведется сюда вернуться. Может статься, «Бриатико» будет недостижим, как остров Рупес Нигра или как океан Причинности.

Если человек и вправду остров, то остров почти необитаемый. Его постоялец бродит по кромке воды, топчет сочные хвощи в лесах, но боится спускаться в пещеры, ведущие вниз, и до самой смерти снует по верхнему слою, сладкому и понятному, как глазурь на ромовой бабе. До самой смерти? Но признавать смерть – это все равно что жить в пепельной среде, которая никогда не становится четвергом.

Я понял это недавно, и от этого знания мне было тошно и весело одновременно.

Так бывает, когда в старом саду наткнешься на заросли крыжовника, усыпанные золотыми прозрачными ягодами, висящими в плотном июльском воздухе, будто дирижабли, и ешь его горстями, отплевываясь вяжущим соком, и все никак не можешь насытиться жалостью и злостью, кислотой и печалью, и тем, что португальцы называют содад, и тем, что греки называли агапе, как это по-русски? Слово щекотало мне кончик языка, но я никак не мог поймать его, пока не вышел из лагуны в открытое море, но вот я вышел, и ветер брызнул мне в лицо солью, я провел языком по деснам и поймал это слово, теперь я знал, как назову свою книгу, если напишу ее, если найду остальные слова, только стоит ли давать словам волю, когда сам несвободен?

Глава 5

Светлый понедельник

Вирджиния Хейтс

Стоит завести себе новый блог, как начинаешь скучать по предыдущему. И по себе, двадцатитрехлетней. Но нет, обратной дороги не будет. Вирджиния не хочет быть забитой Джиджи, которую без особых разговоров нагибают над раковиной в умывалке, не хочет быть душной Виргой, а хочет быть прекрасной Виви. Мечтой сержанта и деревенского жестянщика.

С тех пор как я стала жить в собственном доме (пусть только с десяти вечера до семи утра), молоточки в моих висках перестали стучать, и все изменилось. В моем «Бриатико» столько пластилина, что хватит вылепить новую жизнь. Для этого нужно проснуться на рассвете в одной из спален (летом я ночую в разных, а зимой в докторской – там есть камин), поводить пальцем по ребристым обойным соцветиям, прошлепать босиком по плиточному полу, спуститься по усыпанной кипарисовыми шишками лестнице к смотровой площадке и постоять там, глядя на пустые пляжи с оспинами от вечерних костров, слушая, как ледяной стебель восторга прорастает из средостенья, и прекрасная Виви распускается во мне, будто водяная лилия.

Правда, с тех пор, как англичанин сюда приехал, я не нахожу себе места (особенно противно, что он поселился в мотеле, прямо напротив почтовых окон). Однажды он доберется до меня, я знаю. Он вынюхивает что-то своим костистым носом, морщит свой лоб записного умника, чиркает что-то в своих блокнотах, как школьная ябеда.

Ну, подумаешь, у него дар. Медсестры и уборщицы в отеле считали его романистом, и не просто так, а романи-и-и-истом, с придыханием. Как они все улыбались никчемному, тощему англосаксу в белых льняных штанах, который целыми днями бездельничал в парке, а по вечерам притворялся, что играет на пианино. Вариации Корелли. Да я пальцем по подоконнику лучше настучу.

Писатель из него тоже не вышел, я ведь читала его книгу. Одолжила ее в почтовом ящике синьоры Понте. Принесла однажды пакет из страховой конторы, а он не поместился в ящик, пришлось выгрести оттуда прошлогодние залежи. Там она и скрывалась, эта «Паола», лежала с прошлой осени, и давно бы сгнила, если бы не толстый манильский конверт с пузырьками. Я увидела на нем имя Петры и удивилась. О чем он ей пишет? У нее глаза пустые, как пруд с улитками.

Что ж, наверное, эти двое друг другу подходят. Он пишет роман (про то, как зашивал разорванный парус, стоя в кокпите, через который перекатываются трехметровые волны), а она наверняка ведет дневничок (про то, как проходила между рифами с заглохшим мотором, орудуя шестом за неимением весла). Все вранье, и все на бумаге, как положено, никакого бросания слов на электрический ветер, никаких зыбких буковок, пляшущих в проводах, никакого безответного мерцания.

У него дар, а у меня ад.

Ладно, сказки у него не так уж плохи. Особенно та, где девчонку выдали замуж за бедного зануду только потому, что колдуны перепутали любовный амулет с барометром. И еще та, где деревенщина раздевал свою жену перед дружками, чтобы похвастаться. И та, где коробку с брильянтами некому было открыть, потому что от лживого взгляда они бы в пыль рассыпались. Ну и про осу, эта моя любимая, потому что я сама сижу с такой осой под языком и не могу вытащить жало.

Но это все сказки, медная мелочь, а вот роман, найденный в почтовом ящике, оказался фонтаном без воды. Пересохшим, как тот, что стоит на площади Фердинанда Первого. До железнодорожной колонки с питьевой струйкой (о которой говорила моя замшево-золотая учительница пения) ему далеко. Струйка должна бить мягко, вечно, прозрачно, напоить всех допьяна, и при этом чтобы было непонятно, откуда берется вода.

Это мое первое требование к роману (и не последнее), а то, что пишет этот парень, я сама могу царапать целыми свитками, дайте только пару свободных часов. К его книге можно привинтить любого автора, будто голову к римской статуе времен Империи. Головы на статуях были съемные, очень удобно. Зарезали императора – за ночь специальные люди обежали все площади и головы памятникам поменяли.

Говорят, в те времена была куча мастеров, делающих только головы.

Садовник

Паола – это событие, которое организовал я сам. Так же, как я организовал событие, которое называл книгой, а позже событие, которое называл жизнью. Начиная с девяносто девятого года я живу в нарисованных обстоятельствах. Белая дорога с лавровыми кустами, чутко стоящими во тьме, будто приземистые воины, гавань с лодками из ореховой скорлупы и ржавым катером под названием «Ешь грязь», чешуйчатая гранитная скала, нависающая над поселком, будто драконова выя, все это нарисовано. И я даже не уверен, что мной.

Где-то у Честертона я читал о том, как он отправился рисовать на холм и, дойдя до вершины, обнаружил, что запасся оберточной бумагой, но забыл о кусочке мела. Немного подумав, он отломил кусочек уступа, на котором сидел, и принялся рисовать, вслух поблагодарив Южную Англию. Вот чему я всегда завидую, так это легкости маневра, на его месте я некоторое время ругал бы себя за рассеянность, потом счел бы отсутствие мела за дурной знак и отправился бы домой с пачкой чистой бумаги.

Которая из двух версий Паолы лежит у моего сердца? Та, что обратилась в пепел и была всего лишь взбалмошной женщиной, любящей зеленый цвет и не способной и двух минут провести в запертой комнате? Или та, луноликая, что царственно удалилась, оставив меня зябнуть в ничтожестве на восемь с половиной лет?

Нет у меня легкости маневра. Сижу теперь смущенным менелаем на египетском берегу.

Помню, как я впервые прочел эту пьесу. Ее подсунул мне преподаватель античной литературы в колледже – мол, это приличная тема для курсовой. Он еще добавил, что считает «Елену» самой слабой пьесой у Еврипида, и поначалу я с ним согласился. Пьеса показалась мне мутной, какая-то беготня с женихами, кораблями и deus ex machina, и я долго не мог ни за что зацепиться, пока не понял, о чем история. О невозможности выбора, когда речь идет о настоящем и не очень.

Ему не пришлось выбирать, бедняге Менелаю, все свершилось по воле богов: сотканная из эфира Елена испарилась (или обратилась в огненный столп?), а телесная румяная тетка бросилась в объятия мужа и ловко убедила его в своей чистоте. И вот они раздобыли судно и бегут. Может быть, их гонит сирокко, трубач понтийский, флейтист ливийский, знойный левече. А может, он дует им в лицо. Но что им белая пыль из пустыни, выпадающая молочным дождем? Что им красная пыль из пустыни?

Хотел бы я знать, как бы все повернулось, окажись их боги заняты чем-то другим. Грек до сих пор сидел бы на своем берегу, уронив подбородок в ладони, глядя на тлеющий в голубой (золотистой?) золе египетский горизонт. Как я теперь, примерно.

Ради которой из Елен он выставлял шестьдесят кораблей, собирал дружественных царей в поход, вытаскивал из тела стрелу, задыхался в деревянном коне и убивал царевича? С которой из них странствовал по Финикии, попадал в бурю у берегов Пелопоннеса, целовался и проливал вино, возлежа на драгоценных тканях? Ну, эфирный призрак, вспышка воображения, шутка богов, ну и что?

А та, первая, чем лучше? Трусливая gallinaccia, старая курица, просидевшая в Египте много лет, флиртуя с кем попало. Мякоть и кости, липиды, белки там всякие. Мозоли, ссадины, розовые склеры. Это что, преимущество? Вот так-то.

Я бы выбрал ту Елену, что таскалась за мной по волнам, будь она хоть из осенней паутины скручена. Я и выбрал, собственно.

Маркус. Воскресенье

«Возьми шарф, ложись на живот и продвигайся ко мне, – комиссар говорил нарочито скучным голосом. – Тебе не от кого убегать. Посмотри на меня!

Солнце спряталось за тучи, и стекло стало сумеречно-голубым, небо и лагуна отражались в нем, разбиваясь на шахматные клетки. В какой-то момент он увидел тени мечущихся рук под стеклянной крышей, движения веток, но нет, показалось. Почему Вирга сидит неподвижно? Еще минута стеклянного хруста, две промоины соединятся в одну, и мост поцелуев вывернет наизнанку. Еще можно прыгнуть в расширяющуюся полынью и оказаться на полу оранжереи, пусть даже с переломанными ногами, еще можно остаться в живых, ну двигайся же, чертова кукла, почему ты не двигаешься?»

Маркус еще раз проглядел страницы, написанные ночью, сначала их было тринадцать, но одна уже отправилась в мусорную корзину. Суббота промелькнула, как полчаса травяного забытья. Он сел работать после полудня и опомнился только оттого, что стая ночных комаров искусала его до костей, пробравшись в щель под оконной сеткой. Этих комаров здесь называли тигровыми, и они не боялись ничего, ни лосьонов, ни чадящих свечек, расставленных хозяйкой на лестнице.

«Ему показалось, что галерея обрушилась в тишине. На деле у него просто заложило уши от грохота. В глаза ему брызнуло стеклянное солнце, он зажмурился и некоторое время стоял так, вцепившись руками в чугунные перила.

Когда он открыл глаза, башни „Бриатико“ стояли свободно и фасад приобрел красоту первоначального замысла. Стекла галереи лежали на клумбах зазубренными толстыми льдинами. Трудно было поверить, что весь этот холм земли, пронизанный черными и розовыми корнями растений, держался на сотне деревянных перекладин, скрытых теперь под грудой битого стекла и мусором, в который превратились штамбовые розы и жимолость. Тишина гудела у него в ушах. По аллее бежал сержант с разинутым ртом, но крик был немым, и разинутый рот чернел понапрасну. Он хотел было окликнуть его, но язык распух и лежал во рту пыльным куском войлока. Голова комиссара лежала на пустом паркинге, начисто срезанная стеклом, и сверху казалась блестящим черным корневищем пальмы. Парадная дверь распахнулась, сержант вошел в здание, и пружина с грохотом вернула дверь назад, железное эхо забилось в низине между холмами, и Садовник понял, что к нему вернулся слух».

Он отхлебнул холодного кофе и потянулся. На часах было около семи утра, но усталости он не чувствовал, только глаза щипало от дыма, и немного затекали пальцы. На тарелке возле компьютера лежал подсохший кусок сыра со следами от зубов, но Маркус так и не вспомнил, откуда он взялся.

«Теперь он ждал, что дубовая дверь распахнется еще раз, и в проеме покажется босая растрепанная Вирга, ее волосы и плечи будут покрыты белой пылью. Она направится в сторону парка, достигнет поворота на каменоломню, сядет на скутер, поставит босые ступни на педали и помчится сначала прямо, а потом вниз – с такой скоростью, что ветер выдует штукатурку у нее из волос. Тем временем „Картахена“ пойдет вдоль песчаной косы к выходу в открытое море: туда, где узковатый пролив похож на горлышко античной вазы. Пойдет осторожно, малым ходом, избегая отмелей. Он подумал, что какое-то время Вирга и ее дед будут двигаться параллельно, не зная друг о друге. Потом он подумал, что мог бы воспользоваться калиткой, добраться до шоссе и сесть на автобус до Рима. Впрочем, какой там Рим. Рим казался выдуманным городом, будто город обитателей луны, оказавшийся волнами застывшей лавы. Нет, пожалуй, Рим вообще не существовал. Почему же не открывается дверь?»

Маркус пробежал глазами последнюю строчку, захлопнул компьютер, сунул его в сумку между курткой и свитером и спустился на первый этаж. В столовой было тихо, хозяйка ушла к воскресной мессе, у окна доедал свой завтрак бритый мужичок в кепке, похожий на одного из тех, что принимают футбольные ставки в окраинных барах.

Просидев там около часа, Маркус выпил несколько чашек кофе, сгрыз целую миску миндальных сухарей, прочел двенадцать страниц и понял, что финал никуда не годится. Обрушить галерею – это все равно что признать поражение. В финале не должно быть ни одной смерти, смерть кроется не в решениях, а в нерешительности. Ты убиваешь, потому что не знаешь, чем закончить линию персонажа: она болтается, будто конец поливального шланга, вырванного из гнезда.

Предупредив хозяина, что вернется через час, Маркус оставил сумку возле конторки и отправился в участок за правами. Чисто выметенная площадь была пуста, на террасе кафе сидел знакомый самоанец в белой куртке, перед ним стояла тарелка с мидиями. Маркус помахал самоанцу и остановился было у фонтана, чтобы набить трубку, когда сзади послышались шаги и на плечо ему легла тяжелая рука.

– Тебя-то мне и надо, – сказал сержант, – меня как раз послали за тобой в мотель.

Без желтой хрустящей куртки сержант казался не таким громоздким, даже глиняное лицо посветлело и разгладилось на ярком солнце.

– Послали?

– Ну да, капо с самого утра в участке, и мне первым делом велели тебя привести.

Сержант повернулся и медленно пошел в сторону участка, заложив руки за спину, а Маркус пошел за ним. В какой-то момент он поймал себя на том, что испытывает что-то вроде удовольствия, и засмеялся. Нужно было подольше грызть миндальные сухарики, сказал он себе, стараясь не обгонять сержанта, нужно было битый час проторчать в столовой мотеля, чтобы сюжет выровнял себя сам. Если я не ошибся в своих предположениях, думал он, то Петра гуляет где-то неподалеку. Написав финал, я потер медную лампу, и все джины должны собраться на одном пятачке, иначе книга никуда не годится. Держу пари, что девочка в участке.

Они миновали церковь, у ее дверей стоял отец Эулалио, сложив руки на груди, он вглядывался в небо с недоверчивым видом. Стоит там такой важный и не знает, что он адресат целой груды комиссарских записок, подумал Маркус. Когда я начал сочинять их в ноттингемской гостинице, я даже не помнил его лица. Теперь вижу: такая же гончарная глина с окисью железа, как у всех траянцев.

Низкорослые, курчавые, с глазами камышовых котов, они всегда казались мне некрасивыми, я даже находил в их лицах черты вырождения, но стоило мне начать книгу, как я по уши влюбился в эту породу. Кстати, я арестован или мы просто гуляем? Я ведь могу отказаться и пойти по своим делам. Итальянцы законопослушны до такой же степени, до какой ненавидят закон и правительство. Но я-то не итальянец.

У дверей участка их встретил маленький дежурный, вид у него был встревоженный, но благостный. Наверное, комиссар навел в участке шороху после долгого отсутствия, подумал Маркус, толкая дверь безымянного кабинета. Сержант остался в коридоре и принялся обсуждать с дежурным запоздалый гол Ди Марии в матче Реал Мадрид – Барселона. Их пронзительные голоса заставили стоящую у окна девушку обернуться и посмотреть на вошедшего.

– Привет, Петра. – Он закрыл дверь, и в кабинете стало тихо.

– Входите. – Она не подала ему руки и не улыбнулась.

Волосы ее стали гладкими, ни одного завитка, щеки бледными, а ноги и руки тонкими, как будто из прежней Петры вылупилась новая, сбросив крепкую румяную скорлупу.

– Мать сказала, что вы приходили к нам домой, когда я была в отъезде. – Девушка села на подоконник и сложила руки на коленях. – Она принимает вас за другого человека, но я-то знаю, что это были вы. И как у вас только наглости хватило? Довольно странное поведение для человека, подозреваемого в убийстве.

Синий жакет был ей великоват, в вырезе виднелась ложбинка между грудями, Маркус вспомнил, что там есть несколько родинок, и улыбнулся. Ее суровость его забавляла.

– Ты все еще в это веришь? И с каких пор мы на «вы»?

– Я верю только фактам, а их достаточно. Факт первый: вы приехали сюда, чтобы продать оливковую рощу, принадлежащую поместью. Ту, что с севера граничит с каменоломней. И собираетесь продать еще одну, апельсиновую, на восточном склоне. Но знаете ли вы, что любые манипуляции с земельными участками регистрируются в полиции? Я была единственной, кто мог связать эту продажу с вашим приездом, потому что мне известно, кто вы такой.

– А кто я такой? – рассеянно спросил Маркус, поглощенный своими мыслями. Что-то знакомое прозвучало в последних словах Петры, но, мелькнув, тут же ускользнуло из памяти. Каменоломня? Оливковая роща? Мотор обошелся мне в сто сорок шесть оливковых стволов, но он того стоил. Фирма «Меркруйзер», зверское железо, с таким мотором и новым парусом я доберусь до цели меньше чем за месяц.

Кто-то продал оливковую рощу и собирается продать еще одну, апельсиновую. Пеникелла продал оливковую рощу и купил мотор. И раз двадцать сообщил мне об этом. Таких совпадений не бывает. На скалистом побережье не так уж много оливковых рощ. Получается, что клошар и есть тот, кто продал западный склон «Бриатико»?

– Кто вы такой? Вы внук синьоры Диакопи, живущий по чужим документам. Вы получили наследство от Стефании, но сумели это скрыть. Вам нужно было завладеть поместьем и заработать на распродаже участков, арендатор путался бы у вас под ногами. А поскольку аренда была пожизненной, вы с отцом решили сократить ее срок и пристрелили хозяина отеля.

– Ты же знаешь, что это не так, верно?

– Осталось понять, – Петра как будто не слышала вопроса, – как старуха умудрилась оставить вам землю. Нотариус Витти клятвенно меня заверил, что после ее смерти все было отписано греческому монастырю. Надо еще взглянуть на это завещание, не будет ли оно таким же фантиком, как документы мертвого англичанина.

Каким же я был идиотом, думал Маркус, сто сорок шесть стволов и миндальное дерево! Он продал часть своего холма скрепя сердце только ради того, чтобы убраться отсюда поскорее. Обменял прошлое на возможность движения.

– О чем вы задумались? – Петра начинала нервничать, на лбу у нее набухла толстая голубая жила. – Вас удивляет, что сержант еще не стоит здесь с наручниками, чтобы отправить вас в камеру?

– Меня удивляет другое. Если ты пришла рассказать все это комиссару, то зачем рассказываешь мне? Ладно, кусок холма продан на прошлой неделе, и ты считаешь, что я приехал сюда, чтобы подписать акт о продаже. Но если я преступник, зачем мне рисковать свободой и приезжать сюда, когда все можно сделать через адвоката?

– Этого я пока не знаю, – сказала она тихо. – Но вы мне расскажете.

– И почему ты думаешь, что комиссар тебе поверит, если не поверил шесть лет назад?

– Комиссар – это я. – Ты?

– Меня пока не утвердили окончательно, но я уже полгода заменяю прежнего шефа. Он был отстранен по подозрению в подделке свидетельских показаний.

Она слезла с подоконника, подошла к столу и принялась перебирать какие-то бумаги. Только теперь Маркус заметил знакомые нашивки на кармане синего жакета.

– Он был оправдан за недостатком улик, – хмуро добавила Петра. – Но занимать прежнюю должность уже не мог и вышел в отставку. К тому времени я закончила практику в квестуре и получила эту работу.

– Слушай, я страшно рад за тебя. – Маркус сделал шаг к столу, но она быстро вытянула руку ладонью вперед:

– То, что вы до сих пор свободны, не означает, что вы не преступник. Дело «Бриатико» закрыто, это верно. Но это дело находится между вами и законом, а то, о чем мы говорим, находится между вами и мной.

– Если бы ты прочла мою книгу, то знала бы все ответы!

– У меня нет к вам вопросов. Мы с вами в расчете. Я потеряла брата. Вы убили того, кому я должна была отомстить. Забирайте свои документы и уходите.

– Петра, ты ошибаешься. Я скажу тебе, кто продал оливковую рощу. Но он не убийца. То, что я оказался здесь в эти дни, чистой воды совпадение. Капитан вовсе не был моим отцом. Английская горничная не была моей матерью. Марка с сицилийской королевой никогда меня не интересовала. Дай мне лист бумаги, я все напишу.

Маркус старался говорить тихо и убедительно, но она вертела в пальцах карандаш и смотрела в окно со скучающим видом. В какой-то момент он услышал себя со стороны, как бывает, когда слушаешь собственный голос в записи, и поразился: его речи звучали как речи лжеца.

– О да, вы напишете, – она холодно посмотрела ему в лицо, – вы все что угодно напишете, это ведь ваше ремесло. И все что угодно сделаете. Про человека иногда узнаешь две вещи сразу, это как в незнакомом городе услышать бой часов: сразу понимаешь, где ратуша и который час.

– Какая, к черту, ратуша! Я мог бы многое тебе объяснить, если мы выйдем отсюда и выпьем хотя бы кофе. Почему в этой деревне никто никого не слушает?

– Машину получите в понедельник утром на паркинге, – сказала Петра, снова уставившись в окно. – Сегодня патрульного нет в участке, а ключи у него.

– Ладно, я понял. Сними свой казенный пиджак, повесь его на спинку стула, и пойдем в «Колонну». Там я расскажу тебе, как обстоят дела.

– Ваши права на конторке дежурного. Больше сюда не приходите.

– Я куплю тебе вишневого мороженого. Как раньше.

– Уходите, пока я не передумала.

– Петра.

– Да убирайся же.

* * *

Выйдя из участка, он остановился, едва спустившись с крыльца: площадь была заполнена народом так плотно, что пройти через нее можно было только по канату над головами. Даже в пустом фонтане стояли какие-то дети с лавровыми ветками. Утро было на удивление жарким, лагуна сияла в солнечной дымке, словно аквамариновые четки, и тишина, висевшая над площадью, казалась особенно непроницаемой. Ни музыки, ни разговоров, слышны были только шелест бумажных гирлянд и слабые жестяные звуки, доносимые ветром из гавани.

Но какова Петра? Он потянулся за трубкой, и тут же вспомнил, что оставил ее в кармане куртки вместе с табаком. Преображение маленькой медсестры в комиссара будет покруче превращения титаниды Лето в волчицу. Нет, здесь будет уместнее превращение красавицы Но в корову: судя по всему, нового комиссара до сих пор гонит и жалит божественный овод.

Из дверей церкви выходили люди в белых накидках и медленно струились в расступающейся, будто воды, толпе. За ними выступали члены братства в полосатых капюшонах, накинутых на опущенные головы. Впереди всех шли четыре босых священника, в одном из них Маркус узнал местного падре, несущего в вытянутых руках что-то вроде железной шкатулки. Он долго стоял на крыльце, провожая процессию глазами, и очнулся, только когда онемевшая деревня снова обрела голос.

Как можно поверить в то, что «Бриатико» принадлежит старику в драных сандалиях, похожему на сбежавшего из плена легионера? И никто об этом не знает. И как поверить в то, что убийца двоих людей работает на траянской почте, ездит на красном скутере и флиртует с сержантом полиции?

Маркусу нужно было выпить. Головоломка «Бриатико» лежала перед ним, светлея всего лишь парой недостающих фрагментов, но он не чувствовал радости, скорее что-то похожее на досаду. Больше того, он был обескуражен тем, что расследование так быстро привело его к разгадке. Говорить ли клошару правду? И сколько правды сказать? Стоит потянуть за нитку, как размотается вся грязная кудель, многолетнее безнадежное вязание норн.

Клошар узнает, что его нежная веснушчатая внучка убила своего отца, подстроив ему западню. Еще он узнает, что тринадцать лет назад два игрока в покер убили старуху ради сомнительной сделки с холмом, ту самую Стефанию, с которой клошар обнимался на сене, покуда его младший брат сторожил у конюшни, сидя на повозке с ящиками, пропахшими рыбой. И кто эти два игрока в покер? Два заговорщика, два поганых куска пряжи, они и были той самой настоящей семьей, о которой клошар так убивается, что готов плыть на край света. И как ему жить с такой новостью? Не лучше ли отправиться в Картахену?

Стоило процессии покинуть площадь и скрыться за поворотом, как люди задвигались, заговорили и стали расходиться. Кое-кто последовал за процессией, некоторые уселись на залитой солнцем террасе кафе, а те, что пришли из соседних деревень, потоптались немного возле церкви и отправились восвояси.

Маркус спустился с крыльца и побрел вслед за монахами, разглядывая спину раскрашенной статуи из папье-маше, покачивающейся над головами, он был твердо намерен дойти до того места, где процессия остановится. Вероятно, они отправятся на холм, как рассказывал клошар, хотя теперь там некому накрывать столы с угощением.

Времена богобоязненной Стефании прошли, в поместье нет ни барыни, ни слуг, чтобы резали сыр и таскали ведерки с фрулатте. Нет и часовни Святого Андрея, которую они могли бы почтить своим вниманием, невзирая на православный крест на дверях.

Ну конечно же, святой Андрей! Он остановился и невольно оглянулся на желтую крышу commissariato. Вот почему комиссар так отчаянно собирает деньги на новую часовню. Пожар девяносто девятого года не дает ей покоя. Хорошо, что она не знает, с каким пеплом смешалась земля под анемонами, посаженными вокруг беседки. И не узнает, даже если найдет его книгу в ящике своего стола, куда ее бросил бездельник Аттилио.

Процессия завернула на узкую виа Сен-Джакомо и вытянулась в длину: на улице могли разойтись только четверо прохожих. Впереди у них виале дель Порто, где и двое не разойдутся, подумал он, я успею вернуться бегом на площадь, купить стакан вина в траттории и догнать их возле гавани.

Выходит, Пеникелла был тайным хозяином со дня сделки с греками, подумал он, заворачивая в кафе, забитое нарядными людьми. Когда это случилось? Еще в две тысячи пятом Аверичи размахивал маркой в игорных притонах, а уже через год ее выставили на торги. Значит, я был прав: есть вероятность, что письмо конюха англичанке, изгнанной из поместья, стало причиной не только его собственной гибели, но и поспешной продажи «сицилийской ошибки». Наверняка конюх написал бывшей служанке лишь тогда, когда отчаялся добиться ответа от самого Аверичи. Написал, не зная, что его дни уже сочтены. Хозяину жгло карман краденое наследство, он избавился от него на аукционе, купил у греков поместье, замел следы и в охотку занялся реставрацией.

Получается, клошар получил наследство, как старший брат хозяина? Нет, исключено. На собрании в «Бриатико» адвокат сказал, что владелец земли проявил добрую волю и не стал тревожить персонал отеля до истечения срока траура. Значит, это не было наследством, так быстро вступить в права не может даже король Италии.

Пеникелла был хозяином холма еще до смерти Аверичи, вот в чем дело. Еще с две тысячи шестого года! Аверичи купил оливы, апельсины и лесные угодья у греческой общины, с которой наверняка договорился заранее, сразу после смерти Стефании. Он записал поместье на брата, потому что готовился к разводу. Не отдавать же неверной жене половину холма, будто половинку миндальной кассатины. Для амальфитанца записать собственность на члена семьи – вполне надежное дело, брат ли, дядя ли, неважно, семья никогда не сделает ничего неприличного.

Сделка совершилась на имя Пеникеллы, и после гибели брата клошар в безразмерном рыжем плаще стал настоящим хозяином, сам того не желая. Наверное, он воспринял это как насмешку богов. «Бриатико» был ему ненавистен, но продавать его было опасно – в умелых руках он мог возродиться и зажечь свои огни, голубые и золотые. Все, что оставалось Пеникелле, это стиснуть зубы и наблюдать, как отель умирает.

А может, это я, чужак, вижу все в таком свете? А на деле все обстоит так, как устроено повсюду, только с привкусом чеснока и пеперончино? Надо выпить граппы, вот что.

Хозяин улыбнулся Маркусу из-за стойки, но, услышав заказ, покачал головой: до полудня он мог продавать только кофе и сок. Они сошлись на бутылке просекко, которую хозяин вынул из-под стойки, завернул в бумажный пакет и подал Маркусу, притворно нахмурившись.

– Как вы думаете, где я сегодня могу купить краску? Красную краску для лодки?

– Ты будешь красить лодку в пасхальное воскресенье? – Хозяин посмотрел на него с интересом. – У тебя есть лодка? Ты ведь вроде приезжий.

– Лодка не моя, а краску я проспорил. Дело срочное. Похоже, придется ехать за ней на такси. Может, в том большом магазине по дороге на Сорренто?

– Хозяева там арабы, думаю, они открыты даже сегодня. Ничего святого у людей не осталось. Если хочешь, я попрошу моего сына тебя отвезти. За двадцатку туда и обратно. Он и цвет выбрать поможет.

– Буду весьма благодарен.

– Правда, у него машина забита всяким ломом, он плотник, видишь ли. Но если ты подождешь, он все выгрузит, почистит сиденье и подберет тебя на автобусной станции. И вот что, парень, ты ведь хотел граппы? Давай, я тебе налью в кофейную чашку.

Воскресные письма к падре Эулалио, май, 2014

Сегодня ко мне заходил Джузеппино, говорил, что в деревне ошивается сомнительная личность, и не хочу ли я зайти в участок по старой памяти и взглянуть на его документы? И на книгу, которую он зачем-то оставил в участке. Фамилия знакомая, это тот самый парень, на которого Петра Понте написала донос. Помнишь, я показывал тебе здоровенную папку? Там не меньше сотни страниц про этого англичанина, который ее бросил, судя по всему, и подался в свою Англию в тот самый день, когда гостиница перестала существовать.

Мой бывший помощник проверил имя, написанное на обложке книги, и выяснилось, что автор давно умер в каком-то городе на севере Англии. То есть к нам приехал английский призрак, про которого известно только то, что его невеста подожгла часовню Святого Андрея. Это случилось в мае девяносто девятого, и сама она чудом там не сгорела.

Я пришлю тебе эту книгу, падре, сам я не читал, но велел сержанту пролистать, и это все, что Джузеппино сумел оттуда вытащить. Однако мне и этого хватило! Именно тогда, в девяносто девятом, разорился Траянский порт, через год закрылась маслодавильня, а еще через два червь пожрал оливки. В две тысячи пятом мы стали беднейшим углом провинции, уцелели только лимоны в Арпино, но за несколько лет от плантаций ничего не осталось.

Знаю, что ты скажешь. Кощунственные предположения. Но это ведь не мистика, а голые факты, против которых даже у иезуитов нет оружия. Апостол не требовал жертвы, девчонка уцелела, а все остальное, включая реликварий, вспыхнуло, как смоляной факел, окуталось черным дымом и пропало. После этого все и началось. Шесть деревень опустели разом, будто бильярдный стол в конце партии, только наши шары были не в лузах, а в помойной канаве!

Мы затеяли это дело с восстановлением часовни, когда поняли, что беды начались после пожара, и это правда, но кое в чем мы ошибались. Дело не в туристах, которые больше не ездят в Траяно, и не в разгневанном святом, лишившемся прибежища. Дело в непринятой жертве. И не тычь мне в глаза моим язычеством, сам знаю.

Вирджиния Хейтс

Страх – такая штука, которая живет в крови, будто вирус. То есть она все время там есть, просто вылезает наружу, стоит тебе чуть-чуть ослабеть. Я уже давно ничего не боюсь, в моей крови растворен крепчайший антибиотик. Odio называется. Для хорошей, качественной odio нужно время, она созревает, как инжир, выворачиваясь нутряными зернышками. Хорошая odio всегда с тобой, от нее мерзнет переносица и закладывает уши, чистая холодная odio хранит мир от распада и хаоса. Не хуже индийских преданий или фреона в холодильнике.

В интернате у нас был учитель (пегий худющий старикан), помешанный на Индии, который вместо чтения классиков занимался с нами всякой ерундой. Он рассказывал притчи, приносил картинки с золочеными богинями и снимки барельефов со слипшимися каменными фигурками (Каджураху? Парвати? Не помню). Фигурки не просто вставляли и сосали (как мы говорили), а доставляли друг другу нечаянные тайные радости (как он говорил). Картинки эти у него воровали и употребляли по вечерам вместо фотографий актрис и страниц из мужских журналов. Старик не возражал и приносил новые. Мы прозвали его Сердце Мышонка из-за одной притчи про непреодолимый страх, которая всему классу понравилась. Уже не помню, в чем там дело было, но сочетание слов страх и непреодолимый осталось на скрижалях… или что там было внутри у меня, четырнадцатилетней.

Сегодня я последний раз смотрела на свой дом на холме. Я оставляю его, а вместе с ним оставляю страх, ненависть и сердце мышонка. Я сниму свою карту со стены почтовой конторы, сложу ее вчетверо и положу на дно дорожной сумки. Больше взять на память ничего не удастся. Со вчерашнего дня потайной вход в «Бриатико» заложен камнями, будто в святилище майя, а калитка наглухо заколочена.

Я жила здесь шесть лет, с тех пор как устроилась на почту в Траяно. Мне нужны были эти прохладные безмолвные часы, что я проводила в пустых коридорах, пустых комнатах, пустых залах, даже в пустом баре, где все еще стоит концертный рояль, запакованный в пластик и забытый. Я приходила каждый вечер, приносила с собой сыр и вино, и в сумерках мы с домом обедали на огромной кухне, сияющей ледяными пластинами духовок. Посуды на кухне почти не осталось, уезжая, администратор продал два ящика тарелок в деревенские траттории (ладно, у разрухи свои правила), но вот рубиновые стаканы уцелели, они стояли в столовой, и тосканцу неудобно было воровать их на глазах у всех.

Единственная вещь, которую я вынесла из этого дома, была бабкина карта, найденная в кабинете управляющего, она стояла за шкафом, свернутая в рулон. Я взяла ее себе и повесила в почтовой конторе, чтобы каждое утро смотреть на отпечаток маминого пальца. И думать о том, что пятнышко от малинового варенья (то есть подделка, надувательство, обольщение), в сущности, дало мне надежду, а правда, которую я узнала позднее, оставила меня равнодушной.

Время от времени я спала на огромной кровати с балдахином, обнаруженной в апартаментах доктора. Доктор покинул «Бриатико» последним, он запер ворота и отдал ключи муниципальному клерку в бархатном пиджаке, который приехал из деревни на велосипеде.

Это было в две тысячи восьмом, в середине сентября, когда парк на южном склоне похож на крыло золотистой щурки с черной каймой. Я стояла за стеной конюшни, откуда видны были сторожка без сторожа и главные ворота, на которых повесили железную цепь с замком. Они так долго тянули там, на паркинге, смеялись, вертели друг перед другом руками, что я начала трястись от нетерпения. Наконец доктор пожал бархатному руку, сел в машину и поехал в сторону гавани. Можно было пойти к дому через парк, где клумбы уже заросли какой-то скользкой травой (говорю же, у разрухи свои правила), но крепкие вьюнки еще держались на шпалерах.

Я помню, что запах клематиса был таким густым, что хотелось потрогать его руками. Стеклянная галерея была теперь прозрачной, потому что пальмы отдали в детский санаторий, а заваленный листвой и перегноем пол наконец помыли. Толстые стекла казались голубыми оттого, что солнце стояло в зените и просвечивало их насквозь.

Я решила, что буду подниматься туда каждый день. Потом я буду стоять на балконе бабкиной спальни и смотреть на конюшни, представляя себе черный земляной круг, по которому конюх водит чалую лошадку. И каменного бобра, из пасти которого струится питьевая вода, и веревочные качели, висящие на сосне, и карпов в пруду, которые толкаются и безмолвно хохочут, когда приходишь с пакетиком корма. И часовню, светлеющую сухой камышовой крышей между кипарисовых крон, и бабушку, и маму.

Парадные двери дома были заперты, но это меня не пугало. Они наверняка забыли про задний двор, подумала я, и оказалась права.

Маркус. Воскресенье

В реальности пылают пожары, обугливаются кости молодых женщин, льется кровь стариков, и людей заживо бросают в соль, чтобы она их задушила. В финалах, которые пишу я, ломаются балки и бьется стекло – и только-то! Маркус поднес бутылку ко рту, сделал большой глоток, чуть не захлебнувшись теплой пузырящейся пеной, сунул бутылку в пакет и быстрым шагом отправился догонять процессию.

Итак, весной две тысячи восьмого Пеникелла потерял в «Бриатико» и брата и сына. Неудивительно, что он желает холму зарасти молочаем, а господским хоромам – рассыпаться и вечно оставаться в руинах. И что же, никто не догадывался о том, что нелюдимый клошар, а вовсе не лукавые греки, разорил деревенскую жизнь? Похоже, местный нотариус не одну драхму сунул за щеку, пообещав хранить молчание. И хранил его честно восемь лет. До тех пор, пока Пеникелле не понадобился мотор.

Полосатые капюшоны маячили далеко впереди, за ними шло несколько гонфалоньеров в одеждах братства, потом четверо великанов со статуей Мадонны на заваленных цветами носилках, дальше семенили старушки в черном, надвинувшие кружево так низко, что видны были только поджатые губы.

Возле поворота на виа Пиччони процессия замедлила ход, великаны поставили носилки на землю и обратили лица к одному из священников, тихо читавшему что-то на латыни, остальные медленно собирались вокруг него, заслоняя его полосатыми головами, будто пчелы свою королеву. Теперь заплаканная Мадонна смотрела в сторону Вьетри, откуда должен был появиться ее сын, которого вьетрийцы несли на встречу с ней по извилистой горной дороге.

Ветер подул с моря, подняв мелкую песчаную пыль, а солнце скрылось в пепельной дымке. Маркус почувствовал, что замерзает, и свернул в сторону виа Джакомо, надеясь быстро забежать в мотель за курткой, а заодно еще раз взглянуть на двери почтовой конторы. Он хотел бы увидеть их открытыми, хотя толком не знал, что будет делать, застав почтальоншу на месте, за ее конторкой. Сказать или не сказать?

Какая-то одичавшая мойра пряла для этой девчонки, подумал Маркус. Хрусть – и у нее не стало ни семьи, ни дома, а сама она заделалась безумным флейтистом и понеслась по кочкам. Хлоп – и у нее появился родственник, вынырнувший из хаоса, будто голова пульчинеллы из тряпичного колпака. Если чего-то очень сильно хочешь, судьба пугается и отвечает уклончиво. В случае Вирги судьба просто захлебнулась и долго не могла продохнуть. И теперь я могу постучать ее по спине.

Он еще не был уверен в том, что скажет Пеникелле, добравшись до гавани, но твердо знал, что пойдет туда в понедельник, в два часа дня, как договорились.

Выходя из мотеля с курткой в руке, Маркус бросил взгляд на двери почтовой конторы: заперто. На двери что-то белело – наверное, записка. Ставни на втором этаже были наглухо закрыты. Красный скутер стоял на месте, косо прислонившись к стене, знакомый шлем висел на ремешке, перекинутом через руль. Куда она отправилась пешком? Подойдя поближе, он прочитал надпись на тетрадном листке, приклеенном скотчем к дверному косяку. Почтовое отделение закрыто на три дня: Sabato Santo, Domenica di Pasqua и Lunedl dell'Angelo.

* * *

Далеко внизу, у подножия лестницы, синела полоска воды и виднелись беленые стены рыбного рынка, пустующего уже три дня. Цвета главы: известковый и синий, подумал Маркус, вспомнив комментарии к любимой книге, которые он читал чуть ли не с большей радостью, чем саму книгу. Нет, еще грязно-белый, если Пеникелла воспользовался вчерашним солнечным днем и хорошенько отскреб свою лодку. Тогда дело за мной, и завтра придется добавить в эту главу оттенок красной сангрии.

Поездка за краской оказалась быстрее и проще, чем он предполагал.

Молодой плотник привез его к арабскому магазину и отправился выпить пива на бензоколонку, а продавец, сидевший на фанерном ящике с сигаретой в зубах, встрепенулся, вскочил и повел его прямиком на склад, где не было ни души, потому что рабочие сидели по домам до самого вторника. Облазив все закоулки, они обнаружили банку сангрии, отставленную в сторону, потому что крышка сдвинулась и часть краски подтекла на этикетку. Продавец покачал головой, поцокал языком и выдал огромный непромокаемый пакет с арабской вязью, по его словам, надпись означала: день радости краток.

Маркус вернулся в мотель, прижимая добычу к груди, расплатился с плотником и пошел к себе наверх, провожаемый холодным взглядом Колумеллы. Бутылки с вином у дверей не было, но это его не удивило. Терпение женщины не бесконечно. Подходящая надпись для арабского пакета.

Утром он встанет на два часа раньше, чем обычно, ему нужно завершить одно дело, а потом отправиться в гавань, увидеть клошара и приступить к работе. «Картахена», наверное, стоит на стапелях, поблескивая новеньким винтом, а клошар сидит на корме и покуривает свои замусоленные сигарки без фильтра. Сказать или не сказать? Вирга не встретится со своим дедом, если я промолчу о ней или расскажу с опозданием, где-нибудь в третьем акте, под занавес. Выходит, «Бриатико» уплывает от нее потому, что несколько лет назад она натворила дел, и теперь мне страшно рассказывать старику правду, потому что я не хочу его страданий. Вот тебе, бабушка, и смех богов.

Оставив краску в номере, он переоделся, сунул в карман ножик со штопором, сложил арабский пакет вчетверо и направился к автобусной станции. Мокасинам пришел конец, пришлось идти в пляжных шлепанцах, отыскавшихся на дне сумки. Ужинать он собирался в «Колонне», но перед этим хотел купить вина и выпить его, устроившись на самом краю каменного мола. Выпивку в пасхальное воскресенье можно найти только втридорога на автобусной станции, так уж устроена здешняя жизнь: вроде никак нельзя, но если очень хочешь, то можно.

Финал придется переписывать, а вместе с ним и половину романа, думал он, спустившись на площадь по ступенчатой вико Уголини. Но до этого нужно поговорить с Виви. С ливийским флейтистом. С библиотекаршей. С почтовой девушкой, многоликой, как египетское божество с человеческими ногами, бородой, клешнями жука и крыльями ястреба.

Под навесом на станции толпились деревенские старухи с корзинками, в корзинках виднелись панеттоне и коломбы, аккуратно завернутые в бумагу. Единственная скамейка была занята четверкой марокканских парней, хлебавших вино из пластиковой бутыли, пуская ее по кругу. Бочонок, из которого марокканцы наполнили свою бутыль, лежал в тележке за газетным киоском, а неподалеку отирался его хозяин.

Почему же «Бриатико» не снесли, думал Маркус, проходя мимо неапольского автобуса, почему холм до сих пор не стал виноградником? Что в голове у этого человека? Он мог бы избавиться от гостиницы, продав ее вместе с холмом, но не сделал этого. Вероятно, по той же причине, по которой так долго собирался в Картахену, но все никак не решался отчалить. Старику нужна была семья, он устал жить один, но призрачная Стефания, гуляющая по коридорам гостиницы, и воображаемая колумбийская родня нравились ему больше, чем то, что действительность могла ему предложить.

Итак, «Бриатико» никому не нужен. Он стал точкой умолчания. Из этих точек можно собрать кривую линию, да что угодно можно собрать, если посмотреть с правильной стороны. Вот, скажем, первая точка умолчания – это тот вечер в прачечной, когда я не сказал Петре правду о пожаре. Пожалел ее. Я мог сказать ей все как есть, подождать, когда ужас ее отпустит, дать ей поплакать у себя на плече, а потом попросить ключ. И это было бы естественным окончанием нашего диалога. А я что сделал?

Маркус достал из кармана две мятые пятерки и протянул хозяину вина, молча показав два пальца; тот кивнул и отвернул краник, подставив под него двухлитровую бутыль с этикеткой «Оливковое масло Бранзони». Вино полилось с веселым бормотанием, а хозяин быстро отошел и отвернулся, как будто сделка его не касалась.

Я заставил Петру думать, что использовал ее рассказ, чтобы забраться в тайник, я позволил ей думать, что я убийца и вор. К этому добавилось мое внезапное охлаждение, которое она расценила по-девичьи просто: получил то, что хотел, и капут прежней страсти. Она могла бы прийти ко мне и спросить: что ты делал в саду моей матери? почему ты находился в «Бриатико» в девяносто девятом? что связывает тебя с капитаном? Ее подозрения разбухали, будто ослиная шкура в молоке, но она молчала.

Маркус пропустил момент, когда бутыль наполнилась зеленоватым вином, и несколько струек выплеснулись на песок, спохватившись, он крепко завернул кран и воткнул в горлышко пробковую затычку.

Что ж, я ведь тоже молчал, хотя мог бы рассказать одну-единственную историю, способную разом ее успокоить. Но я не сделал этого, я предпочел сделать вид, что жалею девчонку, не хочу вешать ей камень на шею, поступаю так же, как поступил ее брат. Но какова сила совпадения? Из дюжины кудрявых инженю в голубых халатах я выбрал ту, прикасаться к которой было dyog, табу. Почище запрета смотреть на войска, касаться трупа или гулять по винограднику для высшего жреца Юпитера.

Не уверен, что я рассказал бы ей все как на духу, но точку умолчания – вторую! – мы бы точно сковырнули. А так что вышло? Маленькая кудрявая голова заполнилась подозрениями, но девочка молчала, пытаясь защитить своего брата, замешанного в грязной истории. И только поняв, что бумажник убитого хозяина давно валяется в полиции и каждая собака там знает, что ее брат ограбил мертвое тело, она решилась на меня донести. Она повела себя по-человечески, то есть как αντίκες ήρωας, герой, в античном понимании этого слова. Мы ведь знаем, что боги у греков становились уязвимыми, как только начинали поступать как люди. Меж тем герои воскресали, даже если были разорваны на части, изжарены и съедены.

Отойдя на несколько шагов, Маркус попробовал вино и поморщился: молодое, слабое, неосмысленное, но выбирать не приходится. Увидев неапольский автобус, он пошел к нему, намереваясь спросить у водителя, когда на станцию приходит римский «Marozzi» и сколько стоит билет. Он не был уверен, что завтра получит машину и права. А тянуть дальше было некуда, во вторник утром он должен быть в Риме: свеж, непохмелен, суров и многозначителен.

* * *

Точки умолчания в божественной геометрии считаются опасными дырками: стоит завести такую точку, и от нее по поверхности жизни ползут трещины, будто по стеклянной крыше зимнего сада. На моей совести только одна такая дырка, подумал Маркус, дожидаясь водителя, покупавшего в киоске сигареты. И еще одна в перспективе. Водитель автобуса вернулся с пачкой «Дианы», заскочил в кабину и нажал на клаксон. Старухи потянулись к дверям, толпа рассеялась, и под навесом осталась только одна фигурка, показавшаяся ему знакомой. Это была Вирга, она покупала в автомате билет, роясь в карманах в поисках мелочи, ее дорожная сумка на колесиках стояла на земле. На голову она накинула капюшон красной куртки, а темные очки закрывали лицо.

Девушка в бегах, подумал Маркус, персонаж, удирающий от автора на сельском автобусе. Значит, Виви уже поняла, что я слишком близко? Что еще чуть-чуть, и я открою ее крепкую раковину и вытащу скользкую маленькую устрицу? Черт, не могу называть флейтиста женским именем. Мне трудно смириться с мыслью, что автор блога – не безжалостный сочинитель моих лет, стреляющий, как Панчо Вилья.

А может, мне трудно смириться с тем, что автор этого блога – не я? Может, меня гложет писательская зависть?

Почтальонша показалась ему непривычно высокой, в какой-то момент он подумал, что обознался, но, подойдя поближе, понял, что она надела сабо на тяжелых трехдюймовых каблуках. Маркус поглядел на горлышко бутыли, видневшейся в пакете, а потом на свои синие шлепанцы, из которых торчали грязные пальцы, и поморщился.

Ладно, посланец судьбы имеет право выглядеть как бездомный алкоголик. Что я ей скажу? Давай мне свою сумку, и пойдем в гавань, скажу я, там мы должны застать твоего деда. Для него ты всегда жила в Картахене, скажу я, и, определенно, была мальчиком. А теперь ему не нужно плыть к антиподам, потому что ты здесь. А тебе не нужно лазить в собачью дыру в стене.

– Вирга! – Он сказал это тихо, но она услышала и скользнула по нему равнодушным взглядом. Хотя нет, взгляда он не различил, очки были слишком темными. – Вирга! – сказал он громче и двинулся в ее сторону.

Она оглянулась по сторонам и пошла прочь, к выходу с автобусной станции. Ее красная сумка осталась стоять возле автомата, и к ней уже бочком, будто краб, подходил один из марокканцев.

– Не беги, пожалуйста, – сказал Маркус, догоняя почтальоншу у газетного киоска. Краем глаза он заметил хозяина бочонка с верментино, стоявшего под деревом и одобрительно на них глядевшего.

– Ты за мной следишь? – Она продолжала идти, не глядя на него. Лицо у нее было белым, злым и блестящим, как вощеная бумага. – Ты взломал мой дневник, но этого тебе было мало. Ты вычислил мое имя, ты звонил в Ливорно, ты добился того, что в «Бриатико» заколотили все входы и выходы. Я видела твои карандашные пометки в телефонном справочнике, нарочно зашла в мотель посмотреть.

– Я за тобой не следил, Виви, я пришел за вином, вот оно в пакете. Да погоди же ты!

– А что ты сделаешь? Засвистишь в свисток? – Она мотнула головой, на ходу сбросив капюшон, и неубранные волосы вывалились оттуда, будто груда тлеющих углей.

Маркус следовал за ней неотступно, они свернули в маленький сквер, отделявший станцию от площади, и по тому, как мягко потемнела пыль между клумбами, Маркус понял, что начался дождь, очень мелкий, почти невидимый.

– Виви, я предлагаю тебе честную сделку. Я скажу тебе все, что ты хочешь узнать, а ты скажешь мне, что произошло шесть лет назад. Узлы на пляжной лестнице, этрусская беседка, отравленный коньяк, в твоем блоге смыслы разбегаются во все стороны, как муравьи. А мне нужно знать, что было на самом деле.

– Нет никакого самого дела. – Она прибавила было шаг, но внезапно остановилась и посмотрела ему в лицо: – Какие еще узлы?

– Я видел испорченную лестницу на диком пляже в «Бриатико» – и понял, что на капитана поставили западню. Раньше я подозревал шефа карабинеров, но понял, что ошибался: комиссар не стал бы возиться с морскими узлами и полагаться на судьбу. Теперь я думаю, что это сделала ты. Больше ведь некому, верно? Твое признание нужно мне не для того, чтобы бежать с ним в полицию, Виви.

– А для чего? – Она опустила глаза и принялась разглядывать свои сабо. Глядя на ее выпуклый лоб, Маркус подумал, что на ощупь он должен быть прохладным, словно бок молочного кувшина.

– Я пишу книгу, понимаешь? Криминальную историю. В ней все должно быть безупречно, ясная логика и полное разоблачение на последней странице. Об этом никто не узнает, имена будут изменены, место действия тоже. Признавайся, Виргиния.

Она сняла темные очки и подняла на него глаза. Серая радужка, зеленый зрачок, будто пятнышко окислившейся меди. Дождевая пыль в волосах, просвеченная солнцем.

– Признавайся, и тебе ничего не будет, да? – Она презрительно скривила рот. – В интернате капуцинов я слышала это каждый божий день. Сто раз прочитай перед завтраком «Ах, сожалею за мои злости», и тебе ничего не будет.

– Слушай, это честная сделка. Я не могу закончить книгу, пока не узнаю, каким был финал истории. Но я дам тебе гораздо больше, чем прошу у тебя. Не скажешь правду – не узнаешь самой важной новости в твоей жизни.

– Откуда тебе знать, какая новость для меня самая важная?

– Господи, да я же прочел весь твой блог, – сказал Маркус, но его заглушил клаксон, длинный и непривычно настойчивый. Некоторое время они стояли молча, глядя, как оранжевый римский автобус осторожно заворачивает на узкую стоянку. Дождь пошел сильнее, и почтальонша накинула капюшон. Кончик носа у нее порозовел, а губы горели, словно от простуды.

Маркус не удержался и провел по ним пальцем:

– Я не выдал тебе полицейским, Виви. Вчера я написал о том, что могло бы случиться, обозначил одну из линий судьбы: зимний сад рухнул, а ты полетела вниз с высоты колокольни, но утром понял, что финал построен на догадках и ни на что не годится. Мне нужна хоть капля реальности, как яичный желток в цементе, понимаешь?

– Это мой автобус. – Она перебила его в нетерпении. – Мне надо идти. Надеюсь, мы больше не увидимся.

– Но ты ведь хотела сесть на неапольский?

Дождь превратился в ливень, вода потекла ему за шиворот. Однажды обе деревни смоет в океан, подумал он, вместе с их церквями, домами и скарбом. Останутся только кладбищенские ангелы из ноздреватого известняка. И еще «Бриатико» на вершине холма – окруженный высокой стеной, недоступный поношению, недостижимый, как миф.

– Мне все равно какой автобус. – Вирга надвинула капюшон поглубже, повернулась и пошла на станцию.

Со стороны деревни донеслось гудение колокола, за ним послышалось мелкое жестяное звяканье вьетрийской церквушки, всегда опаздывающее на пару минут. Вирга взяла свою красную сумку, все еще стоявшую у автомата, поднялась на первую ступеньку и протянула водителю билет.

Десять часов, подумал Маркус, глядя на непроницаемые стекла автобуса. В гавани зажигаются огни, дождь полощет катера и рыбацкие тартаны. Старик, наверное, стоит на носу своей лодки и смотрит на дом, белеющий на вершине холма, будто флаг перемирия. Он ждет, когда золотистый огонек замелькает по комнатам. Когда мертвая Стефания явится в свою спальню и ляжет на кровать.

Автобус захлопнул двери и выехал со стоянки. Ладно, флейтист, прощай. Жаль, что мы не договорились.

Маркус спустился по виа Ненци на площадь, где несколько человек собралось у дверей церкви, несмотря на ненастье, миновал знакомую тратторию и пошел вдоль набережной к мотелю. В гавани не было ни души, похоже, начиналась настоящая буря: вода в лагуне внезапно стала черной, как полоса горячего асфальта, несколько рослых кипарисов на набережной разом согнулись и распростерлись по ветру. Дождь был не похож на тот, что шел здесь всю пасхальную неделю, он был зимний, темный, сплошной, захлебывающийся от северного ветра.

И разверзошася ecu источницы бездны, вот на что он был похож.

Вирджиния Хейтс

Левая педаль у рояля используется для ослабления звучания. Молоточки сдвигаются вправо и вместо трех струн хора ударяют только по двум (а то и вовсе по одной). В нотах эта штука обозначается пометкой una corda, звук становится мягче и глуше, даже теплее, в нем появляется войлочное дно (так говорила моя учительница пения, бессмертная женщина). Если бы кто-то спросил меня, почему я веду этот блог, ответ был бы таким: молоточки, которые стучат у меня в висках, на время сдвигаются вправо, вот в чем дело. А потом кто-то отпускает педаль, и все начинается сначала. В нотах это обозначается tutte le corde. Войлок исчезает, и я снова чувствую ненависть всем сердцем – в нормальной жизни это обозначается toto corde (люблю латынь за безжалостные совпадения).

Моя бабка Стефания не умела играть, но инструменты стояли у нее по всему дому – для гостей, так же как кровати с балдахинами и мейсенские ночные горшки. Хотя гостей никаких давно не было. Когда мой отец сбежал из поместья, испугавшись меня, незаметной тогда личинки (червы), бабка и вовсе перестала пускать в дом людей. Зато жилистый конюх с бретонскими усами появлялся у нас, когда хотел. С этим конюхом мы катались по парку (у меня был жокейский костюм с галифе), хотя катанием это было трудно назвать, в основном меня возили на луке седла, а когда дали вожжи, смирная кобыла сбросила меня на ровном месте. Помню, что мне показалось странным, что доктора ко мне не позвали: бабка как будто скрывала наш с матерью приезд, слугам она сказала, что мы дальняя родня. Стефания была лгунья и дрянь, но другой бабки у меня не было.

За нее стоило убить каналью Аверичи, пахнущего потом, офицерским развратом и можжевеловым одеколоном. Мало того что он избавился от старухи, он еще и обокрал нас всех: мать, меня, да и отца тоже. Кто же его прикончил так ловко, что даже я не смогла его вычислить? Спросить об этом уже не у кого: тот парень, что взял бумажник у трупа, наверняка видел убийцу, да только сам недолго прожил. За ним вскоре отправился и мой отец, снялся с якоря и отплыл в склизкий холодный рай для предателей, похожий на убогую душевую для прислуги. Повезло ему, старой сволочи, что не получил от меня пулю – грустно было бы сидеть на белом выщербленном кафеле под жалкой струйкой и думать о том, что тебя замочило собственное дитя. Впрочем, насчет пули я, пожалуй, загибаю. На него и пули-то пожалели.

Воскресные письма к падре Эулалио, апрель, 2014

Утро понедельника и без того наводит тоску, а тут еще девчонка ворвалась ко мне в дом и трещала без умолку минут двадцать, пока я не взбесился. Ей нужно было посоветоваться, видите ли. Все та же бесцеремонность и тот же пятнистый румянец. Вломилась прямо в гостиную, где я сидел со своей «Corriere della Sera» и бутылкой пива.

Она ошиблась в две тысячи восьмом, когда принесла мне донос на писателя, заявила девчонка, вынув газету у меня из рук. Вчера ночью она прочитала его книгу, оставленную в участке, и поняла, что сетевой дневник, который она считала главным доказательством, принадлежал не писателю, а неизвестно кому. И теперь нужно искать этого неизвестно кого.

Я выслушал ее и спросил, успела ли она арестовать писателя. Вернее, произвести задержание. Он приходил в участок, но я его отпустила, сказала комиссар Понте, захлебываясь сладкой водой, которую я ей налил. Когда я считала его автором блога, я знала, кто мой враг, и знала, что доказательств у меня не хватает. Но теперь мы знаем, что блогер, убивший Луку Диакопи, по-прежнему остается неизвестным, и мы откроем новое дело, чтобы найти его. Вы должны официально признать, что дело моего брата было закрыто по ошибке. Написать в Салерно. Вам нечего терять – два раза в отставку не отправляют.

На этом мое терпение лопнуло, я посадил ее за свой стол и велел заткнуться. Потом я сел напротив нее, взял карандаш и стал рисовать схему. Этих твоих бумажек я даже не читал, сказал я ей, так что мне все равно, чей это дневник, уликой он являться не может. В Интернете таких дневников не меньше, чем чаячьего помета на портовом парапете. Теперь смотри сюда и учись рассуждать логически.

Вернемся в две тысячи восьмой. Марки, украденной у хозяина отеля, не обнаружилось ни на теле капитана, ни в его комнате. Поскольку у меня нет сомнений в том, что именно Дна копи охотился за сицилийской ошибкой, вывод может быть только один: у наследника был партнер, и в конце истории марка попала к нему. Я проверил твои сведения по своим каналам: марка существует в единственном числе, и ее вывезли из Италии. Поскольку все участники этой истории умерли, то это сделал партнер капитана, больше некому.

Можно ли допустить, что Диакопи, охотившийся за маркой, доверил бы свой секрет постороннему? Ясно, партнер был не просто партнером. Это мог быть его сын, мы ведь знаем, что у него был незаконный ребенок. L'acqua corre, e il sangue tira! Вот здесь ты, пожалуй, снова была права, сказал я Петре, все это время сидевшей с таким видом, будто я ковыряюсь у нее в зубах перочинным ножом.

Но одной вещи ты не учитываешь, комиссар Понте. Того, что пианист Маркус Фиддл, уехавший из отеля одним из первых, был вовсе не Маркус Фиддл. Может, ты не видела его документов в ящике своего стола? Так пойди посмотри. Настоящий Фиддл давно умер и похоронен на ноттингемском кладбище. О чем это говорит? О том, что твой парень жил в отеле под чужим именем, вот о чем. Точно так же, как его покойный отец. И для чего же он это делал? Чего он там ждал? А это вопрос поважнее, чем вопрос, кто какой-то там автор какого-то там блога.

Из этого рассуждения выпадает факт его прихода к твоей матери. Но это всего лишь факт, которому пока нет объяснения. Он мог приходить, чтобы вынюхать, где ты теперь живешь, например. Может, ты крепко разозлила его своим письмом. Меня не удивило бы, если он приехал сюда по твою душу. А теперь увидел, что ты стала комиссаром, щелкнул зубами и уехал ни с чем. Вот так-то, милая.

– Вы меня вообще не слушали. – Девчонка поднялась со стула и уставилась на меня с негодованием. – Говорю вам: я прочла его книгу и поняла, что во всем ошибалась. Как будто он написал ее нарочно, чтобы выставить меня на смех. Мне все равно, как его зовут и кто он такой. Мне все равно, как он проживет остаток своей жизни. Мне нужен блогер по имени ливийский флейтист. И я его найду, даже если для этого нужно будет идти пешком отсюда до самой Ливии.

Маркус. Понедельник

Между Траяно и Аннунциатой раньше была еще одна деревня, сказала ему Паола, когда они брели по этому лесу шестнадцать лет назад. У деревни не было выхода к морю, только два километра скалистого, остро изрезанного берега, и жители сажали овощи и пасли овец повыше в холмах. После войны там остались только несколько упрямых стариков, деревья выросли в брошенных спальнях, продырявив обветшавшие кровли, люди бросили свои дома, положили ключ под порог и ушли в город.

– Ты помнишь название? – спросил он тогда, но она пожала плечами.

– Таких деревень на юге несколько сотен, и никто про них не помнит. Когда ты проигрываешь, ты теряешь имя.

Ее нехитрые девчоночьи афоризмы смешили Маркуса, некоторые он даже записывал тайком. Иногда она часами несла простодушную чушь, в которой, будто прожилки меди в камнях, поблескивали мысли, вызывавшие у него зависть. В тот день, когда они обедали в деревне, Паола огляделась и сказала: в комнате, где много зеркал, всегда сквозняки, – при этом лицо у нее было такое хитрое, что он перегнулся через столик и поцеловал ее. В те дни он целовал ее сколько хотел, она никогда не прятала губы. Кто бы мог поверить, что однажды он вернется в Италию, встанет на четвереньки на поляне и станет нюхать землю, вобравшую в себя все, что от нее осталось.

Внезапный ветер промчался в верхушках пиний, небо треснуло пополам, и нижняя половина густо затянулась лиловыми тучами. Дождь начался сразу, бесшумный и непроницаемый, Маркус вспомнил, что оставил куртку в мотеле и свернул на тропу, ведущую к деревне. Он шел быстрым шагом, натянув капюшон толстовки до самых глаз и стараясь не потерять тропу, чернеющую в высокой траве. Слышно было, как листва потрескивает под дождем, будто целая стая сверчков.

Ему оставалось пройти несколько шагов до главной площади, где он собирался свернуть на улицу Лукко, когда дождь кончился, и сразу выкатилось распаренное алое солнце. Маркус снял свитер, стряхнул прилипшую к капюшону хвою и сунул его в сумку. В этих краях я только и делаю, что таскаю волглое барахло или пытаюсь его просушить, подумал он. И при этом счастлив, как тот голландский осел, что танцевал на льду. Это была первая поговорка сердитого боцмана. А вторая, кажется, звучала так: из коня не инжир валится!

С площади донеслись удары колокола: десять часов, подумал Маркус, синьора наверняка завтракает – доедает вчерашнюю пастьеру или коломбу. Еще рано. Он поймал себя на мысли, что хочет увидеть белокурую женщину, вечно подстригающую кусты. Хочет услышать, как она произносит: Бри, мой мальчик.

Куда бы пойти выпить? Утром в Паскетту открыта только закусочная в порту. Вино там с привкусом марганцовки, но после звона тарелок, пения Альберто Камерини и хлопанья дверей в мотеле приятно будет просто посидеть в тишине.

* * *

Два долгих гудка и один короткий: патрульный катер показался у скалы, в том месте, где море виднелось между стволами кипарисов. Он обгонял рыбацкое суденышко, медленно плетущееся к выходу из лагуны. Маркус прищурился, чтобы разобрать название, но катер уже скрылся из виду. Его загораживал северный склон холма с оливковой рощей, принадлежавший теперь черт знает кому, китайцу какому-нибудь, – да полно, стоило ли оно того, Пеникелла? Стоило ли разнимать целое на части ради того, чтобы умереть на чужбине?

Городской парк с бюстом Фердинанда Первого не зря называли piazza per una moglie gelosa, площадь для ревнивой жены: гавань просматривалась отсюда целиком, от рынка на западе до знакомой траттории на востоке.

Видно было портовых пьяниц, сидящих на бочках в тени рыбного сарая, видно собаку, спящую на куче тряпья за складом железного лома, видно пустые стапеля, где еще вчера стояла лодка Пеникеллы. И саму лодку, спущенную на воду, но плотно притертую к каменной стене мола с двумя кнехтами. Волна была высокой, и лодка покачивалась, натягивая полосатые канаты. Голый по пояс клошар возился с мотором, Маркус разглядел новенький доджер и заметно посветлевшие борта, ветрогенератор белел, будто чайка, присевшая на мачту.

Похоже, что клошара обманули его знакомые генуэзцы: на холостом ходу двигатель трещал жалобно, то и дело захлебываясь. Далеко на таком не уедешь. Впрочем, кто знает, далеко ли отсюда его Картахена. Может, она как раз там, где залив Азахарес переходит в адриатические воды, или там, где высунут в океан курносый мыс Гаргано. А может, ее и нет вообще. А вот северный склон точно был. Хороший склон, пологий, серебристый как морская рябь. Сто сорок оливковых стволов. И миндальное дерево.

Маркус решил, что не станет начинать утро с дешевого вина, потерпит, пожалуй, до двух часов, когда у него назначена встреча с клошаром. После полудня он заберет свою машину с полицейского паркинга, погрузит в нее сумку, набитую грязным бельем и рукописями, и отправится по римской дороге на север. Но сначала нужно сделать две вещи: забрать ключ из могилы дрозда и отнести клошару его выигрыш. И поговорить.

Добравшись до улицы Лукко знакомой дорогой, Маркус толкнул калитку и прошел вдоль растрепанных розовых кустов. Те, что росли у самой дорожки, были аккуратно подвязаны веревками и еще держались, зато дальше простиралось кладбище роз, пожухших, поеденных тлей или сломанных дождем. Он знал, что нужно идти прямо в сад и вести себя так, будто он имеет на это право, иначе ему снова дадут от ворот поворот. Странно, что, принимая его за Бри, женщина ведет себя так, будто он ей безразличен. Три дня назад она назвала его именем сына, а потом просто повернулась к нему спиной и ушла.

Когда он обогнул дом слева и забрался внутрь неширокой тенистой перголы, то понял, что поиски могут продлиться до самой ночи. Простучать длинную стену, сложенную из серых булыжников, и остаться незамеченным, нет, такого везения не бывает. Выдернув из середины розового куста железный стержень, он присел на корточки и начал простукивать нижние ряды камней, полагая, что детский тайник вряд ли будет устроен намного выше. Он уже прошел первый ряд, когда дверь у него за спиной хлопнула и раздались легкие шаги по гравию:

– Ты опаздываешь к обеду, Бри.

Маркус положил стержень на землю, поднялся во весь рост и кивнул. Женщина остановилась в нескольких шагах от перголы, на ней было светлое полотняное платье, довольно открытое. Голые руки казались гладкими, как у девушки.

– Ты забыл, что обещал подвязать кусты, – сказала она весело. – Я не справляюсь одна, а твой приятель с катера давно не заходил. Эти веревки такие шершавые.

Маркус молча смотрел на нее, сам себе удивляясь. Ему хотелось обнять ее и растрепать высоко заколотые соломенные волосы, похожие на его собственные.

– Будешь обедать? Я приготовила семифредо с карамелью.

– Спасибо, я сыт.

– В чем дело? Тебе же нравится семифредо.

Маркус услышал, как по крыше перголы застучали первые капли дождя, и отошел в сторону, чтобы женщина могла зайти под навес, но она не двинулась с места.

– Не хочешь есть, так пойди займись розарием. – Она сделала плавный жест рукой, обводя ряды пожухших кустов. – А потом уходи. Тебе больше не надо здесь появляться, Бри. Теперь ты свободен.

– Ты не хочешь меня видеть?

– Ты больше не должен тревожить свою сестру. Я советовалась с женой кузнеца, она сказала, что, пока ты приходишь, Петра не сможет найти себе мужа. Того, кто тебя обидел, уже давно нет, он умер в соленой воде. Я сделала это сама.

Она замолчала, и некоторое время они стояли молча. Садовые ножницы висели в безвольно опущенной руке женщины: средний и указательный пальцы она продела в кольца, а лезвия смотрели в землю. Вторая рука блуждала по лицу, как будто стряхивая невидимую паутину.

– Они думают, я глупая. Они переглядывались, и шептались, и врали мне в глаза. Но разве я могла не почувствовать, что тебя больше нет. Я знала, что тебя нет, с самого первого дня весны. А потом ты пришел с большой собакой, хотя знаешь, что я боюсь собак. Но теперь я все устроила, и ты свободен. Агостина велела угостить тебя сладким, сказать, что все кончено, и проводить до калитки.

Женщина подошла ближе, по ее лицу бежали тени виноградных листьев. Светлые волосы потемнели от дождя, несколько мокрых прядей прилипли ко лбу, изо рта у нее пахло жженым сахаром. И вправду карамель, подумал Маркус, стараясь унять дрожь в горле, а вслух сказал:

– Я больше не приду, мама. Агостина знает свое дело. Вот только одну вещь заберу и уйду насовсем. Ты не помнишь, где мы с сестрой похоронили дрозда?

* * *

Стоило закончиться дождю, как в саду застрекотали сверчки и над розарием сгустилось облако влажной духоты. Дождавшись, когда синьора вернется в дом, Маркус обнаружил между фундаментом и окном камень, легко вынимавшийся из кладки, плотно прикрытый виноградной плетью. Ключ лежал в жестянке из-под монпансье, завернутый в ветошь, будто боевое оружие. Маркус положил его в карман куртки вместе с жестянкой. Он не ожидал, что ключ от часовни окажется таким маленьким, даже изящным. В его воображении это был грубый ключ, достойный донжона в каком-нибудь понтийском городище, заржавленный, тяжелый.

Пошарив рукой в глубине, Маркус укололся обо что-то острое, то ли шило, то ли осколок стекла, и выдернул руку. У самой стены, в глубине, лежала горстка сухих птичьих косточек. И полуистлевшее маленькое крыло. Как там говорила Пулия о самых холодных днях зимы: giorni della merla? Лет пятнадцать назад кончились дни черного дрозда. И шесть лет уже, как кончились дни птицелова.

Потом он медленно пошел по садовой дорожке, стараясь не сорваться и не побежать со всех ног. Признание синьоры Понте еще звенело у него в ушах, ему нужно было остаться одному и подумать. Розы качались под утренним дождем, лепестки засыпали гравий, один из чайных кустов, шипастый, покрытый тяжелыми алыми цветами, совсем развалился. Несколько веток с бутонами лежали поперек тропы, и Маркус остановился, чтобы поднять их и заткнуть за веревочную ограду. Он уколол себе палец и, слизывая выступившую кровь, почувствовал непонятное облегчение.

По дороге в мотель он встретил хозяина скобяной лавки, спешащего на обед, и тот кивнул ему, как старому знакомому. Маркус тоже кивнул и подумал, что за неделю понял про эту деревню больше, чем за год, проведенный на вершине холма. Если бы его спросили, хочет ли он здесь остаться, он сказал бы нет, но лишь потому, что никогда не стал бы своим ни в Траяно, ни в Аннунциате. А чужим он быть не хотел, в этом не было решительно ничего нового. Впрочем, и своим он быть не хотел. Он хотел быть искушенным наблюдателем, зрителем, которого пустили по знакомству за полосатые веревки арены. Он хотел попробовать песок босой ногой и принюхаться к острому лошадиному поту, чтобы позднее описать это в точности, но не более того. Но на этот раз вышло по-другому.

Оттуда, из поместья, деревня представлялась маленьким затхлым мирком, пропахшим жареными мидиями и тиной, еще одним портовым местечком с хлопающими на ветру сырыми простынями и вербеной на подоконниках. Но если смотреть снизу, то поместье было мирком еще меньшим, совсем незначительным, забитым скукой, будто больничный матрас пожелтевшей ватой. Ни одного стоящего человека он там не встретил. Он собирался объяснить это клошару, когда придет к нему с ведром красной краски, он так много собирался ему сказать, что не был уверен, хватит ли времени. Выехать нужно было не позже пяти, чтобы к вечеру добраться до Каваллераты.

Короткий ливень, заставший его в саду синьоры Понте, очистил небо от утренней мглы, солнце стояло в зените, брусчатка сверкала на солнце мокрой слюдой, а на площади парень из «Колонны» уже гремел железными стульями, выставляя их на террасу. Забирая машину на полицейской стоянке, Маркус не встретил никого из начальства, даже мрачного сержанта не было видно. Машина была чисто вымыта полуденным дождем и сияла на солнце лимоном и хромом. Патрульный отдал ему связку ключей и потрепал по плечу:

– Ты не хочешь положить еще денег в нашу копилку?

– Прости, но не хочу. Я полагаю, что часовню восстановить не удастся. Да и незачем.

– Вот как ты заговорил. – Патрульный обиженно поцокал языком. – А в Траяно думают иначе. С тех пор, как часовня сгорела, у нас одни беды, видишь ли. То экологи порт на все лето опечатали, то засуха, то гостиница на холме закрылась, и полсотни человек остались без работы.

– Часовня тут ни при чем. Так и передай вашему комиссару. Пусть разобьет свою копилку и купит хорошей травы на всех карабинеров. И пусть вспомнит историю об африканском амулете, из тех, что я рассказывал ей в прачечной.

– Где рассказывал?

– Не важно. – Маркус сел в душную машину, завел мотор и открыл все окна. – И еще скажи, что ее рассуждения хороши, если верить, что камень падает потому, что так хочет камень. А камень падает потому, что ему некуда больше деться.

* * *

По сути, добру служит абсолютно все, записал Маркус в рабочий блокнот, вернувшись в мотель и устроившись в столовой с чашкой кофе. Та же месть (воплощенное зло, казалось бы) может вызвать чувство жалости, от которого к прощению один шаг. Для того, чтобы попасть на Запад, нужно очень долго идти на Восток. Теперь, когда признание, которого он тщетно добивался от Вирги, получено от светловолосой синьоры, можно работать дальше, как бы цинично это ни звучало. Не стоит жалеть, что я ушел из дома Понте так поспешно, не узнав подробностей.

Я и сам знаю, как все было.

Дождливое утро на холме, английские дети, сворачивающие белые палатки с трилистником, автобус, поджидающий на паркинге «Бриатико», женщина, забравшаяся в заросли крестовника, чтобы перерезать веревки и завязать новые узлы, способные распутаться мгновенно, как шейный платок уличного фокусника. Может быть, ей помогала соседка: стояла на стреме, оглядывая окрестности, а может быть, синьора Понте все сделала сама. Она знала, что убийца сына обычно приходит на обрыв после полудня, но ей нужно было дождаться последнего дня, закрытия лагеря, чтобы никто из школьников не вздумал воспользоваться лестницей. Он представил себе, как она ходит в лагерь на работу, варит рис в большом котле, моет посуду, поглядывает на календарь и ждет. Поэтому Ли Сопра живет так долго, до третьего мая.

Он оторвался от блокнота, поглядел на небо за окном и подумал, что к двум часам дня нужно добраться до гавани, как обещал. По дороге он подумает, как лучше построить разговор. В гавань он пойдет пешком: движение в деревне одностороннее, и все дороги ведут из порта на площадь, к подножию холма, а оттуда прямиком на шоссе.

– Вы не стали заказывать ланч. Не любите оладьи с черникой? – Он вздрогнул от голоса Колумеллы за спиной, оглянулся и увидел, что столовая опустела. В честь Паскетты на хозяйке было черное платье и медальон со святым Эуфизио, удобно лежавший в ложбинке между грудями.

– Нет, я просто не голоден. – Он вежливо улыбнулся, но хозяйка продолжала стоять, сунув руки в карман фартука. Солнце светило ей в лицо, и медальон на груди пылал чистым красным золотом.

– Я все-таки принесу вам порцию, со сливками и джемом. Хорошо?

– Хорошо. И еще чашку кофе.

Он снова уставился в блокнот, чувствуя, что окрепшее солнце щекочет ему затылок. Что за вздорный, пустой, напрасный разговор получился вчера на автобусной станции?

Почему Виви не сказала ему ни слова правды?

Она могла бы сказать: я уезжаю, потому что больше не могу приходить в «Бриатико». Новый хозяин рощи наглухо запер калитку, а потом заложил собачью дыру камнями и скрепил цементом. В деревне начали болтать, что в поместье появляются призраки, и он забеспокоился, что в его рощу никто не пойдет работать. Не сам же он будет собирать свои оливки. Теперь туда можно спрыгнуть только с парашютом.

Почему я сам не сказал ей ни слова правды?

Я мог бы сказать: «Бриатико» вместе с угодьями, апельсиновой рощей, гротами и ручьями принадлежит клошару по прозвищу Пеникелла, а значит, и тебе, иначе к чему весь этот клубок совпадений? В такой клубок всегда воткнута спица счастливого финала. Тебе больше не придется пробираться через тайную калитку на северном склоне. Пойдем, я познакомлю тебя с дедом.

– Муж говорит, я должна подготовить вам счет? – Хозяйка подошла к столику с горячим кофейником. – Сегодня к полудню?

– Да, если не трудно. – Он отвечал, не поднимая головы от блокнота.

– До полудня еще есть время, синьор Фиддл. Мы могли бы выпить на прощание у вас в номере. Как насчет бутылочки бароло?

– У меня есть планы, к сожалению. Я собираюсь навестить своего друга в гавани.

– У хозяина холма не должно быть друзей в гавани. – Она наклонилась так низко, что золотой медальон выскользнул из ложбинки и затанцевал у него прямо перед глазами. – Ваш друг никуда не денется, он подождет, все знают, что он не тронется с места до того дня, как зима настанет посреди лета.

– Я хотел бы закончить свою мысль, – он кивнул на блокнот, – если вы позволите.

– А я хотела бы закончить ее с вами вместе. – Она придвинулась еще ближе, теперь жесткое кружево фартука царапало ему подбородок. – Да бросьте вы ломаться, англичанин. Я смогу угостить вас на любой манер, от римского до миланского, задом и передом, с черникой и без, а если у вас хватит сил, то напоследок мы займемся сливками.

* * *

Маркус закрыл сумку, с трудом уложив туда разбухшие от дождя куртку и свитер, утром он пытался просушить их на батарее, но стоило повернуть регулятор до отказа, как электричество вырубилось во всем мотеле.

К двум часам Колумелла ушла, оставив измочаленную постель валяться на полу, это и понятно, она была здесь в другой роли и наводить порядок ей не пристало. Напоследок она потребовала от Маркуса признаться в том, что он желал ее с первого дня, но крепился, и только теперь, перед отъездом, не смог совладать со своими чувствами.

Все его женщины были похожи чем-то неуловимым, какой-то кисточкой на ушах, но только одна из них совершенно не любила слов. Особенно когда ими пытались описывать то, что и так очевидно. Она предпочла бы настоящий Koh-i-Noor, оставляющий на бумаге серебристые и серые штрихи. Такими штрихами она набросала однажды стволы кипарисов, заслонявшие фасад «Бриатико», если смотреть с деревенской площади. Они сидели в траттории за долгим обедом, Паола рисовала отель, который был почти не виден, и это смешило Маркуса, но ему нравилось смотреть, как шестигранный карандаш бегает по салфетке.

– Обещай мне, что завтра мы туда заберемся, – сказала Паола, не отрываясь от рисунка. – Я должна увидеть эту часовню. Я, поверишь ли, часто о ней думаю.

Думать о часовне, засмеялся Маркус, чем, ради всего святого, забита твоя голова?

Позже, спустя много лет, он наткнулся в Лондоне на выставку норвежца, создающего облака. Парень делал что-то ловкое с водой и воздухом в помещении, и облако сгущалось на глазах, быстро расцветало в нескольких футах над полом и быстро опадало – норвежец успевал только щелкнуть фотоаппаратом. Вот чем была эта женщина, подумал Маркус, вглядываясь в снимки исчезающих облаков, и вот что было у нее в голове. И вот куда она ушла, незаметно, будто русалочьи слезы в гальку.

Что ж, он был готов уезжать. Оставалось последнее дело, самое трудное: взять банку с краской, спуститься в гавань и сделать то, что должен. Он обещал Пеникелле появиться в гавани до двух часов дня, и теперь опаздывал, но это не слишком его беспокоило. Укладывая вещи в дорожную сумку, он вынул пенковую трубку из кармана куртки, завернул в выдранный из блокнота листок и положил в арабский пакет, рядом с краской. Старику она пригодится, а я курил только здесь, в Траяно, по старой памяти.

Что я скажу Пеникелле? Твоя внучка уехала, и в этом виноват я, потому что я требовал от нее того, чего она дать не могла. С какой стати я взялся судить ее, ума не приложу. Теперь я знаю, что ошибался во всем. Во всем. Твоего сына убила мать твоего друга, и была в своем праве, ведь твой сын убил ее сына. Он сделал это из-за маленькой синей марки, которую никто из них даже в глаза не видел, а может, ее и не было вовсе.

Ну да, как же, не было. Сицилийская ошибка – вот она, стоит только открыть окно и посмотреть на гранитную розовую скалу, отделяющую северный склон холма от лагуны. Зазубренные края кипарисов, размытый профиль усадьбы, известь и шафран, клейкая изнанка липнет к рукам, почтовый штемпель стоит высоко в зените.

Двенадцать страниц финала пойдут к чертям собачьим, думал он, укладывая рубашки и пытаясь найти хоть одну свежую. Один раз я уже отослал издателю липовую версию, в которой было столько же меда, сколько яда, все сбалансировано, ловко просчитано, и что же – не прошло и шести лет, как реальность добралась до меня и отхлестала по морде можжевеловой веткой. Переписывать финал для писателя – все равно что для древнего грека есть рыбу во время войны, это отравит тебя самого и непременно приведет войска к поражению. Но как оставить все как есть после сегодняшнего утра? Такую липу я мог написать и дома, сидя на бабкиной даче в Молетай и глядя в мутное, засиженное мошкой окно. Не стоило и каблуки обивать.

Он застегнул молнию на сумке, попил из-под крана воды, от которой ломило зубы, и спустился на первый этаж, где пахло яблочным уксусом и кардамоном. На кухне Колумелла с помощницей гремели тазами для варенья. Окна во двор были распахнуты, послеполуденная жара проникла в дом, и обе женщины подвернули рукава до самых плеч, обнажив полные руки с совершенно белой кожей выше локтя. Местные крестьянки не раздеваются на пляже или во время работы в саду, поэтому загар у них кончается там, где кончаются вырез платья, рукава и подол.

Хозяйка подала ему счет в китайской шкатулке черного дерева, ее взгляд и голос были прохладными, и весь ее вид говорил о том, что два часа, проведенные в его номере, ему померещились. Счет был явно завышен, но Маркус кивнул и положил деньги на стойку, ему не хотелось с ней препираться. Сдачу она отсчитала мелкой монетой, хранившейся в стеклянном шаре для чаевых. Шар располагался на стойке портье и был похож на аквариум, где золотые и медные рыбки теснятся и тычутся носом в стекло.

Маркус знал, что еще в прошлом веке деньги здесь заменяла мена: монеты были нужны на табак, кофе и дробь для охоты – еще врач и похороны! – и хранились в железных копилках, стоящих в укромном месте. Он оставил монеты на стойке, хозяйка швырнула их обратно, они ожили и проворно уплыли.

Маркус спустился вниз с банкой краски в руках, его сумка уже стояла на заднем сиденье «форда», понемногу раскалявшегося на ярком солнце. Рядом сидел на корточках хозяин мотеля, вытянув шею и цокая языком, он пытался выманить кошку, забравшуюся под машину, еще одна кошка развалилась на крыше, свесив роскошный пепельный хвост.

– Оставь их, я пока никуда не еду. – Маркус поймал себя на том, что в первый раз обращается к этому человеку. А ведь он прожил у него в доме восемь дней. Больше того, он только что переспал с его женой, не устоял перед танцующим в воздухе золотым Эуфизио.

– Ладно, тогда пусть валяются. – Толстяк поднялся, с любопытством уставившись на банку с красными потеками вокруг крышки. – Ты будешь красить свой «форд» во дворе?

– Я буду красить лодку в гавани. Обещал помочь одному приятелю. – Глядя на льняную рубаху хозяина, Маркус вспомнил, что не взял никакой старой тряпки, чтобы переодеться. Может, у клошара найдется старая майка в рундуке.

– Хорошее дело, – хозяин почесал под рубахой живот, – сегодня будет адская жара. Паскетта всегда бывает жаркой. А в Великий четверг разверзаются хляби небесные.

Маркус вышел из двора, машинально взглянув на двери почтовой конторы (заперто), и направился в сторону гавани. Утренний час, проведенный во дворе синьоры Понте, заполнил его необъяснимым спокойствием, как будто он провел этот час в прохладной воде, лежа на спине, раскинув руки и глядя в бесцветные от жары небеса.

Жестянку он оставил в сумке, а ключ вынул и положил в задний карман джинсов. Время от времени он доставал его и сжимал в кулаке, чувствуя острую, причудливо изрезанную поверхность бородки. Если бы его спросили, что он будет делать с ключом, он бы не сразу нашелся с ответом. Амулеты такая штука, скользкая. Все что угодно может стать амулетом. Ему нужно было увидеть этот ключ, чтобы последний осколок смальты встал на свое место: вот рука мальчишки поворачивает ключ в замке, вот встревоженное лицо Паолы приникает к решетке, детские голоса, шорох гальки, которой посыпаны дорожки вокруг часовни, сдавленный смех, птичье щелканье, ровное гудение терпентинового огня.

* * *

Выходит, что сказать мне по-прежнему нечего. Не могу же я признаться старику, что выставил его внучку из города. Сначала забрался в ее постель, потом вломился в ее тайные записи, протиснулся в ее прошлое, заставил устыдиться и убежать, хотя добиться хотел совершенно иного. Не стану же я сообщать ему то, что даже себе не способен сообщить. Что я давно не вижу людей, их заслоняют персонажи, которыми я желаю двигать, будто полыми фигурами в шахматном павильоне. Мне хочется переходить от одного дня к другому, не теряя безмятежности, пропуская людей сквозь себя без лишних затей и смыслов, да куда там! поле f7 открыто, уязвимо и привлекает врагов.

Пересекая площадь, Маркус почувствовал жажду и купил у разносчика картонный стакан с верментино, вино было намного лучше вчерашнего, его налили из бочонка, в котором приятно потрескивали кусочки льда. Скамейка была занята детьми, так что он сел под одной из войлочных пальм на землю и стал потягивать вино.

Вчера на автобусной станции я встретил синерукого джамбля, которого так хотел увидеть, он оказался женщиной, живой и красивой, и я скиксовал. Принялся суетиться, лукавить, даже торговаться: oggi a me, domani a te. Пожадничал, как всегда. Клошар был прав: на титана я даже издали не похож.

Разносчик сидел на своем бочонке и грыз ледышку, задрав голову и щурясь в ясное, промытое небо над холмом. Почему я счастлив, подумал Маркус, доставая такую же ледышку из своего стакана и катая ее за щекой. Я кругом виноват, я чувствую себя алхимиком-неудачником, выходящим из каморки, забитой калильными колбами, с куском свинца в горсти и беспомощной улыбкой на устах. Роман, который я надеялся столкнуть с мели в Траяно, никуда не годится, а флейтиста и след простыл – у меня не нашлось для него правильных слов, а в этих краях к словам относятся так же, как к богам: с любовным трепетом, полным недоверия.

В делах любви должна быть легкая примесь мошенничества, вот что они знают, а я не знал. Дело не в том, что с кем происходит, и даже не в том – зачем, а в тех крошках ледяного жаркого времени, которые сыплются на пол, пока ты лущишь слово, вот что они знают, а я не знал, хотя мнил себя владельцем всех слов.

Ты не поймешь этих людей, говорила Паола, когда они лежали в овчарне на холодном полу, и я их не пойму, хотя мы одной крови. Жизнь в деревне связана с погодой крепко-накрепко, будто плети виноградника с деревянной опорой: лавина сползает с гор и отрезает дорогу, или жара иссушает ручьи, и надо носить воду на огороды, или собаку укусила змея, или молния испепелила дерево, да чего там – каждый день какая-нибудь дрянь да случится. Жизнь на них нападает, а они защищаются, понимаешь?

Вкус кажется крестьянам привкусом, а привкус кажется излишеством. В отличие от нас они лгут естественно, спокойно берут все, что плохо лежит, и совершенно лишены жалости к ближнему. Помочь они помогут, придут с тяпками, если у тебя живую изгородь разметало градом, но сочувствовать тебе не станут. Бог тебя заметил, изничтожил твои кусты, вот и хорошо, радуйся, начинай все сначала.

Начинай все сначала. Черта с два. Он допил вино и выбросил картонку в урну; разносчик тут же помахал ему рукой, предлагая еще стаканчик. Площадь казалась до странности пустой после всех процессий, за которыми он ходил здесь несколько дней подряд: чисто выметенный песок, голубая и сизая брусчатка, отмытая с мылом.

Свет лежал толстыми слоями на мостовой, на смоляных камнях вокруг клумбы, на железных столиках кофейни, горячий свет плескался повсюду: в этих краях Паскетта всегда притворяется июльским днем. Зачем я сюда приехал? Может быть, для того, чтобы обрести Пеникеллу? Такого друга у меня не было с ноттингемских времен. Хотя друзей у меня воз и маленькая тележка.

Спустившись по выщербленной лестнице на виа Пиччони, он пошел вдоль кладбища, чтобы сократить дорогу. Банка с краской оттягивала левую руку, крышка, которая и так держалась на честном слове, окончательно отвинтилась, из-под нее сочились мелкие капли, и пакет с арабской вязью уже промок с одного угла. Через десять минут я приду в гавань, подумал он, и Пеникелла улыбнется мне всем своим крестьянским лицом: запекшимся ртом, глазами цвета незрелого крыжовника, даже носом, на кончике которого сидит не то коричневая мушка, не то царапина.

Внезапно ему стало холодно, и он ускорил шаг. Поднялся ветер, облака мягко расступились над вершиной холма, небо между ними оказалось по-зимнему прозрачным. Тонкие разлапистые ели на скале чернели, словно рыбьи косточки на стеклянной тарелке.

Я хотел бы чувствовать себя богом из машины, думал Маркус, любимцем Еврипида, спускающимся с театрального потолка под торжествующими взглядами хористов, разрешающим все споры, насыщающим голодных, разъясняющим будущее. Мое ремесло разрешает спускаться с потолка и все такое прочее. Но в этой истории я напортачил. Придется просить прощения. Это ведь никогда не поздно.

Кусты жасмина, посаженные вдоль ограды кладбища, за ночь так плотно покрылись цветами, что казались заснеженными, у входа толпились старушки с венками, сплетенными из пальмовых листьев, одна из них, показавшаяся знакомой, окликнула его и указала рукой на землю. Маркус посмотрел вниз и увидел цепочку ровных блестящих капель, похожих на рассыпанные ягоды брусники.

Арабский пакет размок и порвался, а жаль, ему хотелось посмешить старика поговоркой. День радости краток. Маркус остановился, переложил трубку в карман джинсов, свернул испачканный пакет и сунул его в железную урну у ворот кладбища. Все не как у людей, подумал он, стараясь держать тающую, будто мороженое, банку подальше от белой рубашки. По крайней мере, теперь я уверен, что оставляю след.

Выходя на дорогу, ведущую вниз, к портовым воротам, он вспомнил, где видел старушку раньше: она была кастеляншей в «Бриатико», вечно ходила с надутым видом. Торгует теперь лавровыми венками, дожидаясь, наверное, того дня, когда гостиница откроется снова. А в гостинице хозяйничает призрак со свечой, которого видно только с клошаровой лодки, если стоять на корме.

Маркус невольно задрал голову, чтобы взглянуть на холм, что-то легкое, пушистое мазнуло его по лицу, он отмахнулся, будто от мошки, но это повторилось снова, и вот уже целая стая мошкары мягко опустилась ему на рукав.

Да нет, какой там призрак, я сам посадил этот призрак на автобус в воскресенье после полудня. Теперь «Бриатико» пуст, скоро он зарастет терновником, будто замок спящей красавицы. Оскорбленный владелец хочет его разрушить, а те, кто его любит, уже далеко. Ладно, это не мое дело, пусть зарастает, думал Маркус, мое дело открыться клошару во всем, что я натворил. Еще не поздно разыскать рыжую почтальоншу, нанять сыщиков, дать объявления в газетах, да что там – найдется способ, даже если придется продать апельсиновую рощу на корню. Сейчас я приду в гавань, засучу рукава, приклею трафареты вдоль борта и начну махать кисточкой. Как он там говорил? нельзя под одним и тем же именем гнить у причала и выходить в открытое море. Мы напишем название, потом полюбуемся на него с причала, а потом сходим к самоанцу за бутылочкой и устроимся на корме. Вот тогда я и расскажу ему, как обстоят дела. А там видно будет.

Дойдя до гранитной лестницы, ведущей в гавань, Маркус оставил банку на землю и остановился передохнуть.

Солнце скрылось в облаках, но воздух остался светлым, даже слишком светлым, и еще теплым, как собачье дыхание. Он осмотрел вниз и увидел красный лодочный сарай, припорошенный белым, похожий на трамвай в метельном январском вроде. Небеса над лагуной высоко поднялись и застыли, будто стакан молочного стекла, накрывший рыбный рынок, портовые краны и набережную: на дне стакана тихо шипела бледная таблетка солнца. Вода в гавани потеряла цвет и слилась небесами, воздух, казалось, заполнился сырым хлопком, звуки понемногу сходили на нет, и, наконец, стало так пусто, что он услышал стук собственного сердца. Маркус поднял лицо небу и понял, что идет снег.

Content

Лена Элтанг
Картахена

Глава 1 Живой среди лисиц

Петра

Маркус. Воскресенье

FLAUTISTA_LIBICO

Петра

Садовник

FLAUTISTA_LIBICO

Петра

Воскресные письма к падре Эулалио, март, 2008

FLAUTISTA_LIBICO

Маркус. Воскресенье

Садовник

Воскресные письма к падре Эулалио, март, 2008

FLAUTISTA_LIBICO

Петра

Садовник

FLAUTISTA_LIBICO

Петра

Воскресные письма к падре Эулалио, март, 2008

Маркус. Воскресенье

Садовник

FLAUTISTA_LIBICO

Петра

Садовник

FLAUTISTA_LIBICO

Воскресные письма к падре Эулалио, март, 2008

Маркус. Понедельник

Петра

FLAUTISTA_LIBICO

Садовник

Глава 2 Играй, покуда Рим горит

FLAUTISTA_LIBICO

Петра

Садовник

Маркус. Понедельник

Петра

Воскресные письма к падре Эулалио, апрель, 2008

Садовник

FLAUTISTA_LIBICO

Маркус. Вторник

Воскресные письма к падре Эулалио, апрель, 2008

FLAUTISTA_LIBICO

Петра

Садовник

Воскресные письма к падре Эулалио, апрель, 2008

FLAUTISTA_LIBICO

Петра

Садовник

Маркус. Вторник

Воскресные письма к падре Эулалио, апрель, 2008

Садовник

FLAUTISTA_LIBICO

Петра

Садовник

Воскресные письма к падре Эулалио, апрель, 2008

FLAUTISTA_LIBICO

Глава 3 Так тихо и стремглав

Петра

Садовник

Воскресные письма к падре Эулалио, апрель, 2008

FLAUTISTA-LIBICO

Маркус. Среда

Садовник

FLAUTISTA_LIBICO

Петра

Воскресные письма к падре Эулалио, апрель, 2008

Садовник

FLAUTISTA_LIBICO

Петра

Маркус. Среда

Воскресные письма к падре Эулалио, апрель, 2008

Садовник

Петра

Садовник

Маркус. Среда

Воскресные письма к падре Эулалио, май, 2008

Садовник

Петра

FLAUTISTA_LIBICO

Маркус. Четверг

Воскресные письма к падре Эулалио, апрель, 2008

Садовник

Глава 4 Лагерь ужаса пуст

Садовник

Петра

FLAUTISTA_LIBICO

Садовник

Маркус. Четверг

FLAUTISTA_LIBICO

Садовник

Петра

Садовник

Петра

FLAUTISTA_LIBICO

Воскресные письма к падре Эулалио, апрель, 2008

Садовник

Маркус. Пятница

Петра

FLAUTISTA_LIBICO

Садовник

Маркус. Пятница

Воскресные письма к падре Эулалио, апрель, 2008

FLAUTISTA_LIBICO

Садовник

Маркус. Пятница

Садовник

FLAUTISTA_LIBICO

Маркус. Суббота

Садовник

Глава 5 Светлый понедельник

Вирджиния Хейтс

Садовник

Маркус. Воскресенье

Воскресные письма к падре Эулалио, май, 2014

Вирджиния Хейтс

Маркус. Воскресенье

Вирджиния Хейтс

Воскресные письма к падре Эулалио, апрель, 2014

Маркус. Понедельник