Евгений Филенко

Шествие динозавров

Восхоте Адам быти богом, и не бысть.

Аноним. XVII век

Глава первая

Этот архив подлежал уничтожению в ближайшие сорок восемь часов.

Войдя в него, я испытал жгучее желание уничтожить тех, кто отдал такой приказ. Причём не в сорок восемь часов, а немедленно. Вывести во двор, к кирпичной стенке и — из огнемёта. Или собрать всех в один вагон, договориться с администрацией музея в Майданеке… нет, лучше с Бухенвальдом, у них там ещё и специалисты не все вымерли… в принципе, и Саласпилс бы подошёл, но там, кажется, не было газовых камер. Хорошо также побитие камнями, только не по иудейской (один большой со скалы на голову), а по исламской модели (много-много маленьких-ровненьких и со всех сторон) … Нет, человек я мирный и незлобивый, нужны радикальные средства, чтобы вывести меня из равновесия, но когда речь заходит об архивах, я становлюсь зверем. В такие минуты мне хочется выть, рычать и кусаться от осознания собственного бессилия.

Архивы — это одна из немногих реальных ценностей, что остались в моём мире. Последняя паутинная ниточка, соединяющая полоумное настоящее со светлым прошлым. Я заложил бы душу дьяволу за возможность отменить этот сволочной приказ, вывезти отсюда к себе домой, любым иным мыслимым и немыслимым способом уберечь эти сокровища. Бога я тоже просил — полгода тому назад, на пороге тихо склеившей ласты библиотеки, о которой не пожалел никто из власть предержащей мрази, а я жалел, потому что в этой библиотеке прошло моё детство, была она через дорогу от квартиры моих родителей, сюда можно было прийти после школы и в выходные, здесь я читал «Уральский следопыт» и «Вестник древней истории», здесь листал «Большую советскую энциклопедию» и вырезал безопасным лезвием голых негритянок из первого тома «Африки». Бог меня не услышал, и теперь там сберкасса… И дьявол, и бог оставались не более чем абстрактными нравственными категориями, апеллировать к которым можно было сколько заблагорассудится, но без особенного результата. Что высшим силам за дело до каких-то там архивов? Они там, у себя, и слов-то таких не знают. Хотя, конечно, говорят же — «небесная канцелярия». Но какие у ангелов могут быть архивы? Зачем?! Иное дело — я…

Мне стоило невероятных усилий вообще проникнуть сюда — до того, как приговор будет приведён в исполнение и все эти тонны пожелтевшей, отрухлявевшей, ломкой бумаги сгорят где-то на вонючей городской свалке. Мне стоило это ещё и мзды в три червонца вахтёру, а подобная сумма по нашим гуманным законам уже толковалась как взятка и грозила обернуться несколькими годами труда во исправление, причём обоим участникам криминальной сделки. Ишь, чего удумали — архивы коммуниздить!.. Правда, информацию о злодеянии я извлёк, как это водится, случайно — краем уха, в пельменной, и хотя бы это ничего мне не стоило.

Так или иначе, мне отпущено было два часа на разграбление и вынос такого количества бумаги, какое могло бы уместиться в двух немецких болоньевых сумках. Я стоял на пороге пыльного полуподвала, сильно напоминавшего морг, перед уходящими в темноту грубо сколоченными стеллажами. Это и был морг. Умершие документы, зверски убитые книги, приговорённая и казнённая периодика. Чьи-то ненаписанные диссертации и монографии. Несостоявшиеся открытия. Невзорвавшиеся сенсации. Трупы истории нашей, никому не нужные, полуистлевшие, обречённо дожидавшиеся своего крематория.

Я истекал ненавистью и не знал, с чего начать. Разумнее всего было бы зажмуриться и хапать всё, что подвернётся, до полной загрузки…

… Говорят, в Ленинграде[1] есть камера, куда в первые часы славной нашей революции победивший пролетариат по указанию Луначарского[2] сволок награбленные из самых богатых частных собраний книги и документы, а потом закачал ядовитый газ. Не то для консервации, не то дабы непосвящённые не потырили. С тех пор примерно раз в год туда входит человек в противогазе и хватает первое попавшееся. И это «первое попавшееся» обычно оказывается открытием…

Может, легенда. И даже скорее всего. Но уж очень похоже на правду. Если даже в полуподвале паршивой, никому не нужной конторы, каких тыщи в нашем городишке, можно найти такой архив! И если принять во внимание, что означенная контора — так и хочется сказать «контра»! — решила спалить его с тем, чтобы расчистить место для своих паршивых, никому на хрен не нужных отчётов и ведомостей.

Я сделал первый робкий шаг и увидел крысу. Тварь сидела на пыльной стопке журналов и глядела на меня, как хозяйка на незваного гостя. Того самого, который хуже татарина. «С-сука», — сказал я. Крыса нехотя оставила свой пост — бумаги посыпались с оглушительным шорохом — и почему-то задом упятилась за стеллажи. Хлопья взбаламученной пыли плясали в столбе жёлтого прыгающего света от моего нагрудного фонаря. Невольно подумалось: может быть, она решила подкрасться сзади и вспрыгнуть мне на загривок. Или просто ушла за подмогой. Было бы неприятно, если бы таковая подмога здесь нашлась. И было бы странно, если бы таковой подмоги не сыскалось.

Я протянул руку и хапнул верхний журнал из стопки. Это был «Губернский вестник» за 1881 год. Год, когда террористы-народовольцы с восьмой примерно попытки достали-таки государя-императора Александра Николаевича[3]. Не всё же американцам стрелять своих президентов… Я сморгнул слезу и хапнул ещё. Полная безнадёга. Я мог бы унести эту подшивку. Я мог бы унести ту подшивку, что лежала под ней, и прошитые тесьмой протоколы с державным гербом, что валялись рядом, сброшенные крысой при отступлении, и неясного содержания томики в толстых переплётах под мрамор. Но всего мне не унести никогда. Обнаружился бы факт хищения: как же так, только собрались всё пожечь, и на тебе — сбондили! И вахтёр под угрозой пытки либо даже лёгкого шантажа увольнением от синекуры, мог с чистой душой сдать меня милиции. И его тоже следовало понять: вахтерил он вынуждено, во имя личной свободы, нужно было ему развязать себе руки от нашей всеобщей трудовой повинности, иметь из каждых трёх дней два свободных, он эти два дня книгу писал — не то роман, не то монографию. В общем, как и я, всеми доступными средствами стремился усидеть между двумя стульями и совместить общественный долг с нравственным императивом, полезное с приятным. А ведь скажи какому-нибудь уроду-счетоводу из этой конторы, что книгу писать — приятно, он же обоссытся от юмора… И потом, слабых моих сил явно недоставало. Эх, грузовичок бы сюда!.. «Гады», — сказал я. Это адресовалось в равной мере крысам и хозяевам полуподвала. Занимаясь разорением архивов, я обычно молчал — интеллигенты всегда молчат. Либо сквернословил. Когда нет сил молчать, интеллигенты всегда сквернословят. Больше они ни хрена не могут.

Я раздёрнул «молнии» на сумках и двинулся в глубь архива. Загружаясь, я ещё как-то пытался отбирать то, что казалось особенно интересным. Если такое вообще возможно. Ведь в архивах интересно всё. То, что я оставлял на месте, спустя сутки виделось мне просто бесценным. Тогда я испытывал муки раскаяния, что схапал не то или недохапал нужного. Это было всё равно, как синдром похмелья у пьяницы. Нет, скорее, как восьмисотстраничный детектив без последней главы. Как боевик в деревенском кинозале, последнюю часть которого пьяный киномеханик потерял по дороге, прожёг цигаркой или залил ядовитым «солнцедаром», что вполне сопоставимо по ущербу. Все свистят, топают сапожищами, матерятся чёрным матом, но ничего уж тут поделать нельзя. Вот и я страдал, бранился, бил себя в лоб, мучительно восстанавливал последовательность событий… как же я мог пропустить самое важное… о чём же я думал… может, его там и не было вовсе… и подолгу не мог свыкнуться с необратимостью потери.

Что-то подвернулось мне под кроссовку, я потерял равновесие и начал падать, бестолково размахивая руками в поисках опоры.

Текла вечность.

Я всё падал и не мог упасть, искал опору там, где её нет, и не мог найти…

… Вечность прошла, и я не упал.

Каким-то чудом мне это удалось, и я утвердился на ногах — даже без излишнего шума. Странное ощущение: сердце работало ровно, дыхание не сбилось. Как будто и не падал. Слегка кружилась голова, поток сознания прервался и никак не мог вернуться в прежнее русло. О чём бишь я думал? Вот так, наверное, и приходит старость… Только застряла в мозгу невесть откуда всплывшая мысль: «ЧЕЛОВЕКОМ БЫТЬ ТРУДНО…» Что бы это значило? Где я мог на неё набрести, из какого манускрипта хапнуть? Впрочем, не бог весть что за мудрость, трюизм. И какое отношение она имела к моим странствиям в этом склепе с массовым захоронением документов?

Крыса сидела в вентиляционной дыре, свесив оттуда голый лоснящийся хвост, и следила за мной. Равнодушно и сыто. Ещё бы, нажрала себе брюхо дармовой выдержанной клетчаткой. Говорят, организм крысы усваивает всё, что способны сгрызть её зубы. Даже дерево, даже металл. Бумага для неё — всё равно что пирожное.

Когда-нибудь крысы сожрут и нашу цивилизацию. Они уже, собственно, начали — с архивов…

Глава вторая

— … а теперь, Вячеслав Иванович, с вами всё в порядке?

Я размыкаю слипшиеся, набрякшие веки. И тут же в панике жмурюсь. Нестерпимое свечение тараном бьёт в мозг.

— Да, вполне… — бормочу потерянно. — Где я? Это что — больница?!

— Занятно: у всех без исключения первое впечатление об этих апартаментах совпадает. С точностью до интонации… Не беспокойтесь, телесное здоровье у вас приличное. Единственный серьёзный изъян — зубы. Врача давненько не посещали?

— Лет этак… сейчас вспомню… зачем вам?

— В семьдесят пятом, Вячеслав Иваныч. То бишь без малого двадцать годиков тому назад. По вашему личному времени, разумеется. Неужели не помните?

— Да… пожалуй…

— Поправьте меня, коли ошибусь. Итак, восьмое июня семьдесят пятого… Лето было знойное, жара стояла уже с середины мая. Вы только что спихнули очередной зачёт и по обыкновению своему отметили это событие походом на пляж. В одиночестве — девочки вас в ту пору практически не занимали. Затянувшийся инфантилизм личности, заниженная сексуальная самооценка… На пляже к вам присоединился знакомый по имени Сергей, по фамилии Клинский, тоже студент, но курсом младше, которого вы не сильно привечали, считали его фарцовщиком и подхалимом, и небезосновательно… но уже тогда вы были человек предельно толерантный и сдержанный. Говорить было особенно не о чем. И вот он для поддержания беседы похвастался, что-де на днях посетил стоматолога и теперь у него по крайней мере с зубами полный ажур. Диалог всё едино не склеился, но сказанное осело в вашем мозгу, и вы, скорее чтобы испытать себя, нежели по суровой необходимости, на долгих четыре дня отдались в мохнатые лапы бесплатного здравоохранения…

— Ёлки рыжие, откуда вы это знаете? — С трудом нахожу силы вновь приоткрыть глаза. Адское сияние. В ореоле бьющих наотмашь, физически ощутимых лучей темнеет размытая фигура. Это и есть мой собеседник. — Я и то почти забыл… а про Клинского и век бы не вспоминал…

— Должен признать, что в ваше время это было актом немалого мужества, — хмыкает он. — Могу только аплодировать вашему поступку. Я имею в виду, разумеется, не попытку искоренить из памяти господина Клинского — который, кстати, если вы не знаете, сделал неплохую карьеру в бизнесе и сколотил немалое состояние на фарцов… пардон, на торговле цветными металлами. А рукоплещу я вашей отваге в зубоврачебном кресле. Инквизиция Урбана VIII, выбивая из Галилея[4] признание в богопротивной ереси, угрожала применить к нему куда менее впечатляющий инструментарий, нежели бормашина, пульпоэкстрактор и роторасширитель образца семьдесят пятого года двадцатого столетия… Как бишь его звали, в кардинальстве-то?

— Кого?.. А, Урбана VIII… Маттео… нет, кажется Маффео Барберини, — излагая, украдкой шевелю конечностями, проверяя, всё ли со мной в порядке, все ли пальцы на месте, не болит ли какой удалённый внутренний орган. Очень уж похоже, что пространными экскурсами в любимый мой предмет и университетскими зубными реминисценциями мне попросту хотят заговорить зубы. Каламбурчик-с… Отвлечь от чего-то важного и значимого. Успокоить, подготовить и затем вдруг шандарахнуть всю правду, как обухом по голове. Так, мол, и так, извини, дружок, но правую почку мы у тебя… того… приватизировали, тут одному нужному человечку как раз правая срочно потребовалась… и ещё одну штучку примерно в том же районе мы тоже — до кучи… всё равно тебе она уже не пригодится, детей ты больше, по нашим сведениям, заводить не намерен. Но нет же: снаружи всё, вроде бы, на месте, внутри ничего не ноет, не саднит. Ладно, поиграем в эту странную викторину ещё немного. — И не так уж он и усердствовал применительно к старику Галилею. Скорее, наоборот: с 1611 года был его другом и покровителем, держал за него мазу перед кардиналом Гонзага и на других инквизиторских сходках, а году так в 1620 посылал даже ему стихотворное посвящение, целую поэму — «Adulatio perniciosa», что переводится как «Губительная лесть»… да и Роберто Беллармине, тогдашний кардинал от науки, относился к своему оппоненту в общем неплохо, спорил, но корректно… Это уж под конец жизни Галилей чем-то сильно Папу достал, и у того иссякло всякое терпение…

— Чем, чем… — ворчит незнакомец. — Тем, например, что в своём «Диалоге касательно двух главенствующих систем мироустройства» вложил аргумент о божественном всемогуществе в уста оппонента-аристотелианца, чью позицию обоснованно и многократно перед этим опровергал. Чем поставил означенное всемогущество под большое сомнение.

— Каюсь, не знал. Это что, какой-то экзамен, проверка профессиональной эрудиции?

— Я и сам этого не знал ещё секунду назад.

— Что, осенило?

— Допустим, мне… хм… подсказали.

— Подсказали, ну-ну… А, понятно. Компетентные органы… Ну, так я вам тоже подскажу. Наверное, вы меня застукали в архиве. Этот хрен-беллетрист меня таки продал… вы меня подкараулили, отключили и «с размаху кинули в чёрный воронок»[5]. Заранее всё признаю, виновен. Посягнул на общегосударственную собственность, на склад никому, кроме меня, не нужной макулатуры, покусился присвоить подлежащее неукоснительному сожжению. Судите меня, люди. Только пусть стукач ваш тридцатку мне вернёт. Или она причитается ему как гонорар? Учтите: он сдал меня вам, а я сдам его общественности на суде. Сексоты нынче особенно не в почёте… Хорошо я излагаю?

— Плохо, Вячеслав Иваныч. Просто из рук вон.

— Что так?

— А неубедительно. Излагаете и сами своим же словам не верите.

— Почему же… верю.

— Нет, не верите. Иначе с чего бы это вы, говоря близким вам языком лагерной фени, так раздухарились? Это перед компетентными-то органами, да ещё на их территории?! Это даже с поправкой на актуальную моду означенные органы не бояться, не любить и своей нелюбовью публично гордиться? На миру, конечно, и смерть красна… особенно когда в одночасье все вдруг стали демократами, борцами с тоталитаризмом и жертвами репрессий… Но если вспомнить ваш личный опыт общения с комитетом госбезопасности — апрельское утро восьмидесятого… безрассудным храбрецом вы никак не выглядели. А напротив, вели себя скромно, осмотрительно, даже робко, и практически со всем соглашались.

— Вообще-то, я ничего не подписал.

— А этого — тогда! — и не требовалось…

Вот теперь внутри всё заболело и заныло.

— Стало быть, теперь вы решили мне предъявить счёт?

— И снова не угадали. Мы — не то, о чём вы сейчас подумали… так переменившись в лице. Ни малейшего касательства к репрессивному аппарату и даже, если угодно, к государственным структурам. То есть, разумеется, используя терминологию вашей эпохи, орган мы вполне компетентный. Но не компетентнее всякого иного собрания специалистов и единомышленников.

— Кто же вы?

— Напрягите воображение, Вячеслав Иваныч. Раскрепостите фантазию. Взгляните на вещи шире, чем обычно поступаете.

«Фантазия… воображение… чего он от меня добивается?»

— Ладно, вы сами напросились. Я пораскинул умишком, и теперь мне ясно всё.

Лицо незнакомца расплывается в улыбке облегчения… которая тут же сменяется озадаченным выражением.

— Вы случайно посадили свою летающую супницу на крышу конторы, — продолжаю витийствовать я. — Естественно, провалились до самого подвала. А там — я. И вы взяли меня в виде трофея. Как образчик местной фауны… Да только продешевили! Во-первых, кроме меня, там были ещё крысы, а за ними, с их приспособляемостью, будущее. А может быть, и тараканы, которые в плане адаптации будут почище крыс. Во-вторых же, документы там интереснее и меня и всех крыс нашего города вместе взятых. Документы вам надо было брать, а не фауну…

— Хм… уже теплее, — мурлычет он. — Но крысы для нас большого интереса не представляют. Вы, конечно, можете не верить, но мы от них избавились. Не сами, правда. Вирус один помог. Ваши СПИД и ЭБОЛА против него всё равно что самокат против танка. Хорошо, что мы заранее подготовились и не дали ему пересечь межвидовой барьер. Иначе сейчас вы беседовали бы не со мной и не с дальним потомком той самой крысы, что сидела в вентиляционном отверстии. А, к примеру, с осьминогом. С таким, знаете, в пенсне и галстуке… интеллектуалом в первом поколении. Видите, я вам указал практически все ключи. Как в классическом детективе. Сделайте последнее усилие, прочтите между строк, «и отверзется вам».

— Судя по предложенным мне ключам, вы из будущего.

Незнакомец откидывается на спинку своего кресла. К слову сказать, я сижу точно в таком же кресле — глубоком, как ванна, из весьма приятного наощупь материала. Глазам уже не так больно, как поначалу, и я могу разглядеть собеседника в деталях. Здоровенный мужик в белом спортивном трико и сандалиях на босу ногу. Не то лысый, не то бритый наголо. Очень напоминает мне фотографию Маяковского[6], когда тот вдруг обкорнался под ноль. Лицо — мощные скулы, брутальный подбородок, крупный горбатый нос, на котором нелепо и сиротливо пристроены очки не очки, пенсне не пенсне, а какая-то оправка, по-моему, даже без стёкол, и глянцевая плешь — всё ровного бронзового колера. «Опалённый адским пламенем…» Нет, эту гипотезу мы оставим на самый крайний случай.

— В точку, — объявляет он. — В яблочко, Вячеслав Иваныч! Мы действительно из вашего будущего. Означенное будущее отстоит от момента, когда вы не самыми праведными с позиции абстрактной нравственности путями проникли в архив, на шестьдесят семь лет, пять месяцев и двенадцать дней. Теперь между нами установилась полная ясность… хотя я вижу, что вы сами не верите собственной догадке.

— Ну, я же не идиот, — принимаю самую непринуждённую из доступных мне поз. Закидываю ногу на ногу — так, что из-за собственного колена не вижу лица собеседника. — Во всяком случае, не полный. Это какой-то нелепый розыгрыш. Очевидно, вы из неких тёмных соображений оглушили меня, затащили в эту дурацкую клинику с дурацкими прожекторами, от которых я почти ослеп, и проводите на мне соразмерно дурацкий эксперимент. Так вот, чтобы вы знали. Я верю в пришельцев из будущего в той же мере, что и в пришельцев из космоса. То есть ни на грош. Все без исключений мои знакомые уфологи на поверку были шизофрениками. Следовательно, остаётся два предположения. Первое: вы из компетентных-таки органов и этим экзотическим способом пытаетесь раскрутить меня на чистосердечное покаяние. Знать бы только, что вы мне шьёте, гражданин начальник… Второе: в архиве меня примяло стеллажом, или крысы заели до полусмерти, или потолок обрушился… или ещё хрен знает что… и теперь я со съехавшей набок крышей угодил в дурдом, где вы на первом сеансе вправления мозгов изо всех сил пытаетесь не травмировать жалкие остатки моей психики, а всё, что я вижу и чувствую, в реальности есть лишь плод моего воображения и параноидальные галлюцинации.

— Ну-ну, — бормочет он. — Третье и четвёртое не упустили?

— Это как же?

— Есть ещё вариант по Амброзу Бирсу… помните «Совиный ручей»?.. и вариант по Данте Алигьери[7]. Или они чересчур невыносимы для вашей тонкой натуры?

— То есть, вы хотите сказать, что я откинул коньки… нет, на апостола Петра вы не похожи!

— Ничто меня так не умиляет, как варварский жаргон, на котором вы изъясняетесь. Жуткая смесь блатной музыки и тусовочного арго. Поддерживать контакт подобными языковыми средствами способен лишь высококлассный специалист по вашей эпохе — вроде меня.

— По эпохе, разумеется, перестройки и гласности?[8]

— Да нет… Мы называем её иначе. Для большинства ваших современников этот термин показался бы обидным…

Несмотря на сатанинское палево, в помещении отнюдь не жарко, даже наоборот. Я не испытываю ни малейшего дискомфорта в своей курточке, попиленных джинсах и кроссовках поверх шерстяных носков. Любопытно, это как раз ему должно быть зябко в его прикиде. Но он сидит развалясь, даже блаженствуя, будто кот на солнцепёке. Может быть, у него кресло с подогревом под задницей?

— Не морочьте мне голову, — говорю я нагловато. — Если уж вас интересует моё мнение… У нашего общества нет будущего. Общество, сжигающее свои архивы и библиотеки, обречено. Для смягчения интонации скажу также, что и у остального человечества, которое не мы, будущего тоже нет. СПИД, экология, то-сё… Всё закончится гораздо раньше и противнее. Какое уж там будущее, когда жрать нечего? Когда спички по талонам, а в очередях за бухлом людей убивают?! Хотя… вашу байку о крысином вирусе я оценил по достоинству.

— Есть будущее, Вячеслав Иванович, — говорит он с лёгкой тенью раздражения. — И у вашего общества, и всех остальных. Вы меня поражаете: какое-то мелкое мещанское брюзжание, недостойное русского интеллигента… талоны… бухло… В один прекрасный день вы вдруг выйдете на улицу и свободно купите бутылку неплохого, следует заметить, вина в магазинчике напротив, и даже тому не удивитесь, и не вспомните про талоны, из-за которых сейчас готовы поставить под вопрос исторические перспективы собственного социума. Впрочем, брюзжать вы не перестанете, хотя и по другому поводу. Уж, наверное, найдёте, по какому… Будущее ваше состоялось, и вы прямо сейчас имеете редкую возможность в нём находиться. Да, друг мой, я из этого самого будущего, только не я к вам прибыл, а вас забрал к себе. Не скрою, будущее сильно отличается от того, что постулировалось вашими догматами. До справедливости и гармонии ещё далеконько. Но всё-таки гораздо ближе, нежели в вашу эпоху.

— Какие ещё, в жопе, догматы?! — я отваживаюсь повысить голос. — Никаких догматов у меня нет! И, если на то пошло, я не во всём разделяю политику партии и правительства. Даже сейчас.

— Ну, допустим, в ваше время не разделять официальную точку зрения почитается за хороший тон. Как это можно: демократия, плюрализм, гласность — и поддерживать правящий режим?! Так недемократично… А вот когда это было чревато последствиями, вы сидели смирно и не высовывались. Как та крыса. И в архивы закопались, чтобы сбежать от окружающей и раздражающей ваши нежные рецепторы грубой реальности, с её талонами на спички, с отсутствием горячей воды и взрывающимися, как надутые презервативы, инвестиционными фондами и банками. Будто одеяло на голову набросили.

— Е-рун-да! Я профессиональный историк. У меня диссер по восточноазиатской дипломатии на выходе…

— И монография по культам личности в тумбочке. Вы начали писать её ещё студентом, хотя отчётливо понимали, что работаете исключительно на себя, а не на общество. В ту пору заниматься исследованием культов личности было равноценно суициду. А вы никогда не стремились в самоубийцы. И вот настало время, когда только ленивый не обличает сталинизм и не катит бочку на компартию… но монография по-прежнему в тумбочке. Осторожный вы человек, Вячеслав Иваныч…

Это он меня приложил, не поспоришь. Никто в целом мире — даже, по-моему, Маришка — не мог знать, что за артефакт хранится в самом глухом закутке правой тумбочки моего письменного стола. Неужели наши советские, дубовые телефоны уже поставляются в комплекте со встроенными телекамерами?!

— Очень уж специфический поворот темы, — медленно, для отыгрыша времени на раздумье, говорю я. — Меня занимали не столько сами культы, сколько порождаемый ими механизм социальных провокаций. Я пока не пришёл к осознанию общих закономерностей. Нахожусь где-то на стадии первичного накопления информационного капитала. Писистратовы[9] надувательства, убийство Рема Гитлером[10], истребление Сталиным[11] большевиков как расчистка посевных площадей под марксистский фундаментализм, кубинские дела о наркотиках… Всё это шатуны и кривошипы, а механизм пока не виден. Кстати, коль скоро вы из будущего… Не подскажете, чем кончилась эта контра между Гдляном и Лигачёвым?[12] Брал Егор Кузьмич на лапу или нет?

— Бог знает какие пустяки занимают вас в столь ответственный момент! — ухмыляется он. — Кабы ведали вы, кто и что творил в те весёлые времена, и сколько потрясающего материала ещё подкинет вам новейшая история! Писистрата вспомнили, тоже мне — персонаж, дерьма лопата! Брал Егор Кузьмич, не брал Егор Кузьмич… Да этот ваш Кузьмич, если хотите, был образцом порядочности и нравственности в сравнении с теми, кто пришёл… придёт ему на смену! Да что там: о Писистрате хотя бы помнят, — главным образом потому, что о нём написал Плутарх[13], — а на последнее советское Политбюро своих плутархов не сыскалось, одни придурковатые графоманы-недоучки. Что же до второго вами названного, как бишь его… то, по-моему, о нём сейчас только вы и помните. Кабы вам знать, что за экземпляры ещё только вызревают в стенах некоторых малоприметных институтов!.. А по поводу вашей монографии… на вашем веку возникнет как бы из ничего, взойдёт из самых странных зёрен ещё столько удивительных культов личности, что вы только ахнете и десять раз всё сызнова перепишете. Да вы и сами ещё успеете почувствовать, как это приятно — жить в согласии с властью, и голосовать, как все, и разделять общее убеждение, и негодовать на тех, кто его не разделяет!.. Так что не подскажу я вам ничего про вашего несчастного Лигачёва. По крайней мере, сейчас. Там поглядим. Если вы пойдёте на сотрудничество с нами. А не пойдёте — изымем из вашей памяти вообще всё, что касается этого разговора.

— Снова по башке трахнете? Лихо вам удалось меня раскрутить. Знали, на чём поймать. На интересе! И про монографию проведали. И про зубы… А могу я взглянуть на своё досье? В Штатах это, по слухам, разрешено.

— Опять же после вашего согласия на сотрудничество. И строго избранные места. Дату и причину вашей смерти мы всё равно от вас утаим. Для человека вашей эпохи такое знание обременительно.

— Нет, вы положительно меня интригуете… Хорошо, согласен на сотрудничество. Что от меня требуется? Кровавый росчерк в договоре?

— Вячеслав Иванович, — сердится он, — я вижу, вы так и не поверили моим словам. То ерепенились, а то вдруг сразу согласились. Вот и дьявола приплели… Кровушку свою оставьте при себе, она у вас не бог весть какая ценность. Уровень гемоглобина вначале наберите подходящий, чтобы заинтересовать хотя бы графа Дракулу… Повторяю для тех, кто в танке: вы сейчас не в клинике, не в органах, не в предсмертном бреду. Вы сейчас — в собственном будущем. Думаете, я вас на профпригодность экзаменовал? Отнюдь нет: меня интересовало, как вы перенесли физическое перемещение во времени, и не повредились ли при этом ваши интеллектуальные способности. Бывает, что память начисто отшибает. Бывает, что не всю, а только профессиональные навыки, или воспоминания молодости. Бывает… и хуже. Но с вами, как мне представляется, всё обошлось. Если, разумеется, пренебречь вашим клиническим недоверием, которого я от вас ну никак не ожидал… Вот за этим окном — двадцать первый век. Двадцать первый!.. Ну? Прониклись ощущением?

— Проникся, проникся. Давайте, что там у вас ещё до меня… у меня в субботу семинар.

— Э-хе-хе, всё же придётся нам покинуть ненадолго это помещение и совершить маленькую экскурсию в наш мир. Может быть, это убедит вас в моей искренности, — он легко поднимается из кресла и теперь нависает надо мной, как башенный кран. Родил же кто-то такую орясину! — Хотя должен уведомить вас заранее, что во все времена существовали способы порождения мнимых реальностей. Раньше — наркотики, литература, кинематограф… идеология. Сейчас мы умеем создавать реальности, достоверные не для одного-двух, а для всех органов чувств. Это называется «виртуальная реальность второго поколения». Пана Станислава Лема[14] по случаю не читали, «Сумму технологии», про «фантоматику»?.. Поэтому надо вам знать, что если я захочу вас обмануть, то непременно обману, и вы не обнаружите подлога. Мнимая реальность может быть неотличима от истинной. Но я даю вам честное благородное слово, что пока что не хочу вас обманывать.

— Да будет вам… — Я тоже встаю и озираюсь. Ни черта не разобрать из-за этого полыхания, где окна, где двери. — Куда прикажете? А руки за спину?

— Прекратите ёрничать, Вячеслав Иванович, — он протягивает мне обыкновенные тёмные очки. — Наденьте лучше, солнышко наше покажется вам излишне ярким. Что поделаешь, озоновый слой вы порастранжирили, мы потихоньку заращиваем… И возьмите меня за руку. Не ровен час, грохнетесь в обморок от впечатлений, такое тоже бывало…

Глава третья

Трамвай тащился через мокрый, слякотный город, иногда всем своим двухвагонным телом впадая в спазматическую безудержную тряску. Словно у него вдруг сдавали нервы… Я сидел, старательно пытаясь угодить в такт этим судорогам. На коленях у меня лежал «Огонёк». Но не современный, производства Коротича[15], который я предпочитал читать дома, на диване, часу этак в первом ночи, когда исполнены все семейные долги. А свежеуворованный, старый, аж 1917-го года. Состощий из вестей с фронта пополам с рекламой. Чьё название писалось через твёрдый знак: «Огонекъ». Почти такой же по формату, но на плохонькой бумаге и в две краски. И нужно было поддаться трамвайной падучей, синхронизироваться с нею, чтобы разобрать хоть слово.

Я с умилением полюбовался на двух солдатиков, куда-то ведших под рога крутомордого бычка. Должно быть, на заклание для нужд российской армии. Затем, трепетно касаясь грязно-жёлтых от времени и безобразного хранения страниц, погрузился в содержание. «Альбомъ парижскихъ красавицъ… за 8 руб. съ пересылкой… Е. Д. Урусовъ». — «Ишь ты, — подумал я, усмехаясь. — Небось, порнуха какая-нибудь». Печально и устало глядел куда-то мимо меня мощный, похожий на пожилого бульдога «Его Императорское Высочество принцъ Александр Петровичъ Ольденбургский, верховный начальникъ санитарной и эвакуационной части». Мученически щурясь, я пробежал глазами небольшой, но предельно паршивый «разсказ А. С. Грина»[16]. Даже и не упомню, вошёл ли он в современные собрания сочинений. «Смерть, какъ небытiе, — исчезновенiе сознанiя — представляется нелепымъ, неразгаданнымъ фокусомъ, любопытнымъ, пожалуй, какъ объектъ умственныхъ упражненiй, но находящимся всецело за гранью нашего пониманiя, почему мачтовое дерево, забывая объ этомъ, растетъ, одевается парусами, борется съ волнами и ветромъ…» Написано после Гоголя, Чехова и при живом ещё Аверченке. Классик, мать его… Ну, Грина я отроду не жаловал… Полюбовался на коллаж «Герои и жертвы Отечественной войны 1914–1917 гг.» — все как на подбор с браво закрученными усами, глядели орлами. Исключение составлял подпоручик П. А. Недавний. Ни усов, ни орлиного взгляда. Пацан пацаном, даром что «нагр. орд. св. Стан. 3 ст. и Анны 3 и 4 ст.». Были представлены также «известный французский писатель Октавъ Мирбо» — мне положительно неизвестный, «новый японский посолъ в Петрограде виконтъ Ушида» и «новая абисинская императрица Зеодиту, дочь Негуса Менелика», статная негритянка, которую в нынешних энциклопедиях величали когда Заудиту, когда Зоудиту, и уже известно, что властвовала она неудачно… На последней странице обложки донельзя счастливый буржуй в халате, потрясая расписной коробкой, возглашал: «Коорин противъ запоровъ работает пока вы спите». Я хмыкнул. Сильно, видать, достал его недуг, коль он так радовался — если верить рекламе! — перспективе обосраться во сне…

За моей спиной в сопровождении родителей ехал младенец, которому путешествие активно не нравилось. Временами он громко, на весь вагон, взрёвывал. Поддатый папаша не мешкая принимался его стращать: «А вон Бабе-Яге отдам!» Древняя бабулька в ветхом пальтишке и грязно-зелёном платке охотно включалась в действо: «Чичас баба приберёт, у ней жить буде-о-ошь, дак чо тогда?..» На переднем сидении, возложив руки в перчатках на ручку «дипломата», горделиво присутствовал пожилой туз, если судить по затянутой в чёрную кожу спине и ондатровой, не по сезону ещё, шапке. Спина тоже раскачивалась в трамвайном ритме, но амплитуда была чуть раздольнее. Видно, и этот был подшофе… Что ж, вечер пятницы, впереди суббота, время позднее, мало ли откуда люди возвращаются. Это только я такой ненормальный… Да ещё красивая, пусть не первой молодости, дама в широкополой шляпе и ослепительно-белом шарфе, с царственной небрежностью обмотанном вокруг стоячего воротника короткого бежевого полупальто, из-под которого сразу начинались полные, однако же не утратившие стройности ноги в чёрном полиамиде. Дама стояла возле выхода, вперясь в убрызганное грязью окно; что она там видела — один бог знает.

Я не без труда отвёл глаза от чёрного полиамида и обнаружил в «Огоньке» рекламу ещё одного средства от запоров — «Стомоксигенъ Д-ра Антона Мейеръ». Должно быть, накануне двух подряд революций именно запор был болезнью века. А уж после его сменил понос… Господам читателям предлагалась также «Волшебство и магия. Самая полн. книга. Кажд. можетъ легко научиться. Ц. 1 руб.». Я вздохнул. За такую книгу я бы и червонца не пожалел. Тогда все архивы города были бы мои.

Трамвай остановился, гулко сыграл дверьми, и произошло то неизбежное, чего я больше всего и опасался. В вагон поднялась Кодла, тотчас же во всю матушку врубила кассетник и принялась меж собою общаться. Кассетник огласил окрестности нытьём безымянного исполнителя о любви и о розах. Судя по голосу, нытик был ещё и кастратом, так что вполне мог бы ограничиться одними розами. Общение же состояло по преимуществу из ржания и звукоподражаний выстрелам и ударам, а всё остальное было тупой, неискушённый мат. Всякий раз, когда я возвращался этим трамваем поздним вечером, обязательно находилась Кодла, дабы испоганить мне настроение. И всякий раз я порывался немедленно выйти, но удерживался: трамваи в эту пору редки, да и на остановке меня ожидала точно такая же Кодла, она же встречала меня и в том трамвае, куда я хотел бы пересесть… Кодла жила по своим законам, окружающие обычно её не занимали. Она была вещью в себе, замкнутым социумом, и частенько, прокатившись без малейшего поползновения оплатить проезд, вываливалась прочь, в темноту и слякоть. После неё оставалась лишь вонючая, перегарная, никотинизированная, напитанная скрытой угрозой атмосфера. Но случалось и по-другому. Кодла Кодле — рознь. Иной раз её совокупное внимание всё же переключалось вовне. И тогда я, заранее уловив такое переключение, выскакивал на первой же остановке и старался не думать о том, что происходило в вагоне после меня. Не мне с моей физподготовкой встревать в истории…

Этим вечером мне не везло.

Изматерившись с головы до ног, Кодла скуки ради стала вязаться к даме. Кодлу чем-то привлекла шляпа. Наверное, тем, что ни одна из подружек Кодлы такой шляпы отродясь не нашивала. У нормальных людей комплекс неполноценности выражается по-разному. Но только Кодла находит в нём источник развлечения.

Мне жутко не хотелось выходить. До дома оставалось всего пять перегонов. Я уткнулся в «Огонекъ». Не воспринимая содержимого, прочёл дешёвый рассказик некоего Джорджа Энью Чемберлена. «На миссисъ Блисъ лица не было…» Понятно, не было… поездила бы в наших трамваях… Я жалобно покосился на ондатровую шапку — та мерно вихлялась из стороны в сторону, ни на что не реагируя. Семейка с младенцем давно вышла, и только баба-яга сидела нахохлясь на прежнем месте. Ничему я так не обрадовался бы сейчас, как милицейскому наряду. Хорошо бы с резиновыми дубинками. Но стражи порядка в такое время суток в трамваях не катались. Да и не всякий наряд отважится связаться с Кодлой. Тогда я мысленно вызверился на самое даму: «Шляпу надела! Какая ещё, к ляду, шляпа! В ногах всё дело. Такие ноги для поддатого мужика круче всякого феромона. Не девочка, должна бы соображать, что ночь на дворе. Тоже, выставилась, парижская красавица… миссисъ Блисъ… Ещё бы нагишом проехалась…»

Всё шло своим чередом. Кодла вязалась к даме. Дама стояла с мученически вскинутой головой и пялилась в замызганное стекло. Видно, ей тоже хотелось поскорее добраться до дому. Кастрата сменил гундосый по фамилии, кажется, Муромов[17] и загундел про яблоки на снегу. Ондатра, по всей видимости, спала. Я прятался в своём журналишке. Было противно.

Дьявольщина, было очень противно.

Было невыносимо противно.

— Выключи, — сказал я Кодле.

Это был не мой голос.

У меня не могло быть такого голоса. Это вообще был не я. Не я приказал Кодле числом в пять пьяных засранцев выключить кассетную гнусь, собственную матерщину, пошлятину и всё на свете. Я никогда не страдал суицидальными психозами. И приключений давно уже избегал. Значит, я не мог такого сказать.

— Ты, долбаный козёл, — ответила мне Кодла. — Заглохни.

В этот момент дверь откатилась, и дама вырвалась на волю. За ней, внезапно воспрянув ото сна, сошла и пьяная ондатра. Что там делала бабка, я не знал. Мне нельзя было оборачиваться. Потому что я остался в трамвае один против Кодлы.

Я медленно, старательно упрятал свой журнал в сумку.

— Кто это сказал? — спросил я, поднимаясь.

Трамвай ходил ходуном, но я стоял твёрдо. Кодла в десять бельм пялилась на меня. Она алкала втоптать меня в грязь. Примеривалась, как бы половчее это проделать. И ждала, что я лично подам сигнал к началу казни.

— Это я сказал, бля, — известил меня молодой человек в смахивающей на желудёвую плюску вязаной шапочке, какие носят только нищие американские негры да наша подрастающая смена, в телогрейке, из-под которой выбивался волосатый мохеровый шарф, и широченных клетчатых брюках. — Что с того, бля?

— Утри сопли, — произнёс я, обидно налегая на последнее слово. — И выключи шарманку.

Кодла умела драться. Её учили тому в школах ДОСААФ[18], в кружках военно-патриотического воспитания, она не единожды применяла своё знание на практике. Кажется, один из воспитателей и сейчас был здесь. Коротко стриженый парень в пятнистом бушлате нараспашку и защитного цвета штанах, заправленных в высокие шнурованные ботинки, он находился позади всех и свинцово молчал, пытаясь разгадать мою загадку. Я не походил на серьёзного противника. Сутулый, невзрачный, бледный, не так чтобы уж и молодой, по всему видать — никогда и никому не плативший интернациональных долгов[19]. Но я только что оскорбил Кодлу, значит — за мной что-то было. Тайная сила, одно упоминание которой может привести этих ублюдков к повиновению — если только существуют в природе такие силы? Чёрный пояс кун-фу? Или пистолет в кобуре подмышкой?

Только я один знал: ничего такого за мной нет.

Но это был не весь я, и едва только Кодла перегруппировалась, выходя на ударные позиции, я отчётливо увидел, кого и как именно сейчас прикончу.

При этом я продолжал сознавать, что мои руки и ноги, равно как и голова, в качестве оружия никуда не годятся. И что выстроенный холодным, расчётливым моим альтер-эго сценарий схватки ни при каких обстоятельствах я существующий, мне известный и понятный, не смогу воплотить в реальность.

— Мочи его, — приказал стриженый и уселся возле двери, прибавив звука у принятого на сохранение магнитофона.

Трамвай волокся сквозь темноту, свет в вагоне мигал. «Я сэ-э-эт, сэ-э-т по горло!..»[20] — орал кассетный менестрель… чтоб он задавился.

— Ба-л-л-лядь! — заорал для острастки нищий негр и качнулся на меня, отводя ногу для удара.

И я срубил его, как чурку, даже не задумавшись чем конкретно, каким своим двигательным органом.

Поскольку трое остальных кинулись на меня все сразу, теснясь в проходе между пустых сидений, их я срубил одним общим движением.

Стриженый отложил кассетник. Перешагнул через Кодлу, невнятно сквернословившую сквозь кровавые сопли. Не отрывая от меня пустого прозрачного взгляда, принял кошачью позу.

— Кандагар, — не то спросил, не то уточнил он, трудно размыкая челюсти.

Я мог только гадать, что он имел в виду и зачем произнёс это слово… будто какой-то экзотический пароль. Я мог только строить домыслы, какое отношение к ночному трамваю могла иметь занюханная провинция где-то на юге Афганистана, где тысячами, непонятно за чей интерес, прямо сейчас гибли абсолютно чужие друг другу, никогда прежде не встречавшиеся и не питавшие никакой личной вражды люди.

«При чём тут Кандагар?» — хотел я спросить, и даже открыл для этого рот.

— Змиулан, — сорвалось с моих губ другое непонятное слово.

Пароль — отзыв.

— Н-нет… — я даже замотал головой, чтобы стряхнуть наваждение.

— Откуда ты?

Ещё один странный, неуместный вопрос…

— Не… не знаю.

Я и в самом деле не знал, кто я сейчас, откуда пришёл в этот грязный трамвай и куда уйду, когда всё закончится.

— Я тебя сработаю, — просто сказал он.

«Да уж, наверное!» — подумал я обречённо.

— Не-а, — ответил за меня другой я, по-хозяйски обосновавшийся в моём дрожащем теле. — Не сможешь.

В другое время, в другом месте, после бутылки разбавленного спирта, я, конечно, хотел бы спросить его, зачем же он пришёл сюда, как очутился в Кодле, среди этого сброда, что с ним стряслось такое, отчего он себе в товарищи выбрал Кодлу… почему названный им пароль разделил для него всё человечество на две неравные половины… Нет, всё это желало знать моё альтер-эго, а вовсе не я сам, лично мне, тихому интеллигенту с историческим образованием, на это было наплевать из своей улиточьей раковины… Но он уже надвигался на меня, весь — воплощённая ненависть, весь — боевая машина для истребления несогласных; одним видом он, как берсеркер, мог обратить в бегство кого угодно. И меня прежнего — в первую очередь.

Я же нынешний спокойно уклонился от летящего прямо в лицо ботинка со стальными подковками и срубил стриженого встречным ударом.

Мир содрогнулся.

— Ч-чёрт…

Я поднёс свои кулаки к лицу. Мои губы жалко тряслись, с них падали и тут же таяли в пропитанном смертью воздухе какие-то бессвязные ругательства. Но руки мои не дрожали. Мои слабые, много лет не поднимавшие ничего тяжелее этих сумок с макулатурой, преподавательские руки, мои заячьи лапки… Третьего дня, возвращаясь домой, в тёмном подъезде на лестнице я поскользнулся на плевке и въехал костяшками правой кисти в облупленную стену. Было очень больно, ссадина кровоточила, и Маришка спросила: «Ты что, подрался?» — в шутку, разумеется, потому что ни с кем никогда я не дрался и подраться не мог… а потом замазала болячку Васькиной зелёнкой.

Не было на правом моем кулаке подживающей коросты. Не было новых ссадин, не было ничего — словно не этими кулаками я только что валил наземь крупных и неслабых бандюганов с бульдожьими харями. Только кровавые брызги… не моя кровь.

У меня были чужие руки.

— Ч-ч-че-о-орррт…

Мне нужно было домой, к Маришке. Сесть в своём уголке, включить настольную лампу, быть может — хватануть спирта. Подумать, разобраться. Со мной творилось что-то непонятное. И мне не нравилось ни то, как я менялся, ни то, что я менялся вообще. Я не хотел делить своё тело ни с кем… Интересно, когда сходят с ума — тоже какое-то время отдают себе в этом отчёт, или сразу погружаются в паранойю с макушкой, не успев заметить за собой ничего необычного?

На хрен всех, домой… домой…

Я обернулся в поисках своих сумок.

Стояли трое. В странных, не по погоде лёгких одеждах, напоминающих чёрные кожаные латы. Лиц не разобрать под нелепыми, глубоко надвинутыми на лоб шапками. Все невысокие, но ладно скроенные, неразличимые между собой, словно тройняшки.

Другая Кодла.

— Вам ещё мало? — спросил я замёрзшим голосом, и безраздельно владевшее мною альтер-эго уже прикинуло, как мне совладать и с этой троицей, а потрясённое эго совсем закисло, оставив всякие попытки хоть как-то интерпретировать собственные поступки.

— Дэйэ илвнэо, — ответил передний. — Югуйлилзе гвуэр.

«Что, что?» — уже собрался я было в растерянности переспросить.

Но в мозгу моем, как на пиратской видеокассете, сам собой неведомо откуда возник синхронный перевод.

— Ты великий воин, — говорил незнакомец. — Ты достоин Воплощения.

Затем он отшагнул в сторону — трамвайная качка не беспокоила его, в точности как и меня, — и в руках у закрытого им другого тройняшки обнаружился маленький аккуратный арбалет, нацеленный точнёхонько мне в грудь, и его наличие вторым актом сценария никак не было учтено, не снабжён я был ничем подходящим, чтобы отразить атаку, ни мечом, ни щитом, ни панцирем из носорожьей шкуры… какая, блин, носорожья шкура? какой меч? что я с этим сраным мечом стану делать в трамвае?.. но альтер-эго не оплошало и на сей раз: я уже уходил из-под прицела, заваливаясь на спину в головоломном кульбите, чтобы укатиться за шевелящуюся груду тел, ещё недавно бывших Кодлой, за сидения, поближе к двери, и всё же не хватило мне доли мгновения, чтобы опередить стрелу, и она настигла меня, вскользь оцарапала шею… малюсенькая отравленная стрелка из железного дерева, и я завершил падение уже оцепеневший, скорее труп, нежели человек.

Глава четвёртая

… я унижен и подавлен, я слизняк, я «подлый трус», как выдразнивали страстотерпца кота Леопольда[21] злокозненные мыши, но в отличие от рисованного кота, с его ангельской политкорректностью, я действительно трус, потому что бессилен совладать с собой и ступить на этот чёртов мостик, куда, щерясь бесовской ухмылкой, манит меня мой спутник. Я пытаюсь зажмуриться и позабыть о том, что распростёрлось под этим мостиком, но первобытный ужас вопреки остаткам моей воли всплывает из тёмных недр подсознания и обращает меня из нормального и довольно самолюбивого мужика тридцати с лишним лет в половую тряпку. Я могу клясть себя за малодушие сколько заблагорассудится, убеждать себя, что это нарочно подстроено, чтобы испытать меня на излом. Всё равно ничего поделать нельзя. Безнадёга просто апокалипсическая.

Полчаса назад какими-то закоулками и лесенками, заскакивая в лифты и вспрыгивая на эскалаторы, мы выбрались на открытую площадку этого огромного здания. Открытую в точном смысле этого слова, если пренебречь эфемерными перильцами высотой не более метра. В клочьях тумана на весьма значительном удалении маячила отвесная серая стена. Её можно было бы принять за гору, кабы не бликование на оконных стёклах. Небоскрёб. Настоящий, без подделки, никогда и нигде, кроме кинохроники, мною прежде не виденный. Мой конвоир, ни на шаг не притормаживая, пересёк площадку, миновал перильца — я предупреждающе каркнул! — и продолжил своё стремительное движение над бездонной прорвой. Опомнившись, я шагнул следом, на обнаружившийся у самых ног ажурный, сплетённый из почти невидимых металлических нитей мост. Сквозь подошвы кроссовок, пятками ощутил ненадёжное прогибание. Из чистого любопытства глянул вниз…

То есть я, конечно, ожидал, что будет высоко. Возможно даже, очень высоко. Страха высоты я прежде не знал, не цеплялся мёртвой хваткой в поручни кабинки колеса обозрения — меж собой мы называли его «колесо оборзения», — не травил в кулёк в самолётах. Оказывается, я попросту не представлял, как бывает высоко.

Земли видно не было. Её застилали облака. Тот самый туман, в котором таяли очертания соседнего небоскрёба. Равновеликого с тем, внутри которого мы путешествовали (между прочим, это была ещё не крыша — мы вообще лифтами преимущественно спускались, а не поднимались) … И соединял их мостик из металлической паутинки.

Я коротко, по-бабьи, взвизгнул. Откачнулся назад, на площадку: какая-никакая, а твердь. На подгибающихся ногах отковылял к стене. В штаны не напустил, и то слава богу.

— Что с вами? — Он стоит над бездной и, вот же подлость, даже руками за бортики мосточка не держится. Как на проспекте, мать его! — Вам плохо?

— Мне замечательно, — сиплю я, исходя испариной, несмотря на общую холодрыгу и сильный, пробирающий до костей ветер. — Я в восторге… Всю жизнь, знаете ли, мечтал………

— Да бросьте, — говорит он сконфуженно. Явно ломает комедию. — Каких-то дохлых шестьсот саженей…

Чтобы успокоиться, мысленно делаю пересчёт. Таблица умножения вспоминается с трудом. Тысяча… даже тысяча двести метров. Японцы, помнится, собирались возвести не то башню, не то домик высотой в километр.

— Мы что, в Японии?

— Помилуйте, разве в коридоре вам повстречался хотя бы один японец? — веселится он. — Ну разве что якут… В России мы, в средней полосе. Саратов — помните такой город? Там ещё «парней так много холостых»[22]. Так вот это, — он тычет пальцем в мою сторону, — называется «Саратов-12», а то, куда вы отказываетесь проследовать, соответственно «Саратов-13». Может быть, вы верите в несчастливые числа? Смею утверждать как постоянный обитатель тринадцатого дома, количество неприятностей на единицу объёма там не превышает общепринятых международных норм.

— Что же, иных путей сообщения вы не могли выдумать? — кажется, ко мне возвращается обычный сарказм.

— Чем плохо? — пожимает он плечами. — По свежему воздуху — он тут и вправду относительно свежий! — пешочком, топ-топ… Акрофобией… боязнью высоты никто из нас отроду не страдал, да и тропинка прочная, — он топает по ажурному донцу, и по всей конструкции катятся волны. — Танк можно было бы пустить, только габариты не позволят, а вот велосипед — запросто. Есть, впрочем, магнар… магнитопоезд. Но это ещё ниже. Можно было бы взять дельтаплан и половить восходящие потоки, они здесь на славу. Но мне это уже как-то по чину неприлично, а вы, как я подозреваю, дельтаплан видали только на картинках. Или как там у вас пелось: «Вот я надену два крыла…» Не помните? Чрезвычайно кудлатый молодой человек в костюме, специально подчёркивающем гениталии, как бишь его[23]…

— Отчего ж не подчеркнуть, коли есть что, — ворчу я.

— И потом, здесь попросту рукой подать до моей квартиры, она же — мой офис. Я рассчитывал продолжить беседу в домашнем комфорте, у комелька. В темпоральной клинике вам, я знаю, неуютно. И чересчур светло, и чересчур холодно. Тем более, что делать в ней вам больше нечего, первичное обследование закончилось обнадёживающе…

— Какое ещё обследование?!

— Ну, мы же не просто так беседовали. И я к вам присматривался, и кроме меня — ещё человек десять, да и кресло, в котором вы обретались, тоже не совсем кресло, а скорее комплексная система физиологического мониторинга… А у меня вам непременно понравится. Полумрак, свечи. Тихая музыка, старинный клавесин… Уверяю вас, такого клавесинного концерта вам слышать не доводилось. А как вам, к примеру, неизвестный Вивальди[24] — Третья соната для лютни и скрипки? На мой взгляд, лютня звучит намного благороднее и естественнее клавесина, даже если переложение делал сам Бах… Вы как считаете, Вячеслав Иваныч? Или для вас любой Вивальди — неизвестный?

— Предпочитаю Ричи Блэкмора[25].

— Вы не поверите, но на закате своей карьеры он стал играть музыку в стиле барокко… Красивые женщины в изысканных туалетах. Согретое красное вино, скажем — «фронзак мулен о-ларок» или «шато бель-эр» — в хрустале.

— Неужто не побороли зелёного змия?!

— Малопродуктивное занятие, — фыркает он. — Есть иные, более достойные противники… Вы расслабитесь, и нам легче станет договариваться.

— Квартирка, небось, коммунальная? Или и впрямь «к двухтысячному году каждому — отдельное жильё»?

— Я полагаю, ещё в ваше время стало очевидно, что это был всего лишь красивый лозунг. Так сказать, манящий горизонт. Вы же не могли без светлых путей! «Пятилетку в три года… догнать и перегнать Америку… нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме…»[26] Легко называть срок, зная наверняка, что не доживёшь, и с тебя не спросят. Впрочем, автор лозунга, процитированного вами, как раз дожил, но с него не спросили — было как-то уже не до того, а сам он, разумеется, напоминать не стал… А с жильём у нас нынче неплохо. Правда, растём не вширь, как вы, а всё больше вверх: землица дороговата. Да и плотность населения сильно упала… по разным причинам. И вас, если согласитесь, обустроим очень прилично.

— Знаете что… — тяну я, не двигаясь с места. Нет, пусть лучше меня удавят, чем я ступлю на эту сеточку. — Может быть, не станем откладывать в долгий ящик и всё обсудим прямо тут? В конце концов, я даже согласен вернуться в эту… хм… темпоральную клинику.

— Э, да вы трусите, голубчик! — изображает он крайнее изумление.

— Да, трушу, — объявляю я почти с гордостью. — А вы чего ждали? Я не верхолаз, не парашютист. Я обычный, нормальный человек, «человек без свойств»…

— О! «Таких людей можно распознать уже в их школьные годы… нет такого хода мыслей, которого они не могли бы такими пятью или десятью приготовленными пуговицами закрепить в собственном уме, и надо признать, что ум этот потом довольно хорош на вид и проверку выдерживает»… Роберта Музиля[27], допустим, вы не читали. Может быть, и не напрасно, не лёг бы он вам на душу. Кстати, я тоже не читал.

— А цитируете наизусть!

— Мне… хм… снова подсказали.

— Интересно, кто, и любопытно, как… А вы, значит, решили подловить меня. Припугнуть. Подумали, что увижу я эти ваши ненормальные «Саратовы» и сразу поверю байкам про шестьдесят семь лет!

— Да вы уже поверили, — ухмыляется он. — Что вам остаётся? Это в вас инерция восприятия, точнее — неприятия, протестует. А холодный аналитический ум диктует нечто иное. Он говорит: верь, Вячеслав Иваныч, верь этому лысому трепачу, верь своим глазам, верь своим чувствам! Ибо в конце двадцатого века не то что в Саратове, а и в Москве не существовало такого здания, взгляд с не последнего даже этажа которого поверг бы тебя, Вячеслав Иваныч, в такой физиологический трепет, тогда как здесь подобных строений наблюдается не одно и даже не два; и уж тем более не было в обычае перемещаться между ними по металлическим паутинкам… Впрочем, возможно, я преувеличиваю вашу способность к адаптации. Хоть и мните вы себя в оппозиции господствующему мировоззрению, а голова у вас не менее прочих замусорена дурно понимаемым материализмом. Ни в бога-то вы не верите, ни в чёрта, ни в инопланетян.

— Ни в снежного человека, — подхватываю я. — Ни в Несси. Ни в шестьдесят семь лет и… сколько там месяцев? Сами, небось, забыли?

— Ну и зря. Снежный человек у нас под охраной закона. Несси никакой нет. А я есть. Дан вам в ощущениях.

— А инопланетян вы мне тоже дадите ощутить?

— Сколько угодно! — он обещающе выставляет перед собой широкую, как разделочная доска, ладонь. — Если пойдёте на сотрудничество.

— Опять это нелепое условие! Да что вы привязались ко мне с вашим сотрудничеством?! Какой вам от меня прок?

Он не успевает ответить.

На площадку, галдя и хохоча, вываливается стайка молодёжи. Все загорелые, как и мой спутник — до сих пор не удосужился узнать его имя… Высоченные, упитанные, гладкие. Что парни, что девицы — завиты, подстрижены, намазаны. В пёстрых и до чрезвычайности лёгких одеждах. Такое ощущение, что температура воздуха не имеет для них значения. На одной — юбчонка в две пуговицы, скорее даже набедренная повязка, да кофточка-разлетайка, под которой привольно скачут круглые, как мячики, загорелые цицки. И подружки её ничем не плоше. А среди этого попугайника…

Приземистый, плотный, как рекламная тумба. Без плеч и без шеи. В тяжёлом, на манер монашеского, сером балахоне. Ног не видно. Зато рук — не две, не четыре, даже не восемь. Венчик многосуставчатых конечностей, которые судорожно сокращаются, хватают пустоту. Лица нет. Вместо него — овальная, белёсая с радугой линза. И безгубая влажная щель чуть ниже.

Машинально фиксирую взглядом среди толпы ещё одного такого же монстра.

До гологрудой девицы мне уже дела нет. Но я здесь, кажется, единственный, на кого присутствие чудовищ производит впечатление. Для прочих они не в диковинку. Для прочих они — свои…

Шумная компания вторгается на мостик. Ни на миг не задержавшись, без тени колебаний несётся сквозь облака к тёмной громаде «Саратова-13». Мой незнакомец уступает им дорогу, кое с кем обмениваясь кивками. Кажется, один из кивков адресован мерзким уродам в балахонах.

— Вот видите, обошлось без условий, — говорит он слегка смущённо и направляется ко мне. — Мы их так и называем: Звёздные Капуцины. Они не обижаются, хотя поначалу полагали, что речь идёт не о монашеском ордене, а об обезьянах… Ну что ж, вернёмся в клинику?

— Подождите, — говорю я. — Что за спешка, в самом деле… Надо человеку адаптироваться.

И, обмирая всей душой, делаю первый шаг в ледяную пропасть…

Глава пятая

Должно быть, я очнулся раньше, чем следовало.

Вокруг меня, распяленного на чём-то жёстком, скорее всего — на сыром неструганом горбыле, звучали голоса. Речь была явно не родная. Однако же, слова, произносимые во вполне обыденных интонациях, были мне понятны. Негромко, по-деловому, обсуждалось, стоит ли возжигать все светильники зараз или же «ниллган» — я с трудом подыскал этому понятию удобопроизносимый эквивалент «тусклоглаз» — удовольствуется двумя пястями, не набросить ли всё тому же «тусклоглазу» по лишней верёвке на руки, не то сорвётся до исхода церемонии, примется крушить алтарь, как в прошлое Воплощение…

«Что ещё за зверь такой — «тусклоглаз», — подумал я не без усилия. Мысли звонко бились о пустую внутренность черепа, как язык о медный колокол. Из этого звона сама собой родилась истина, которую я вынужден был принять без доказательств: это я — «тусклоглаз». Так называют в этом мире всех нас, вызванных из ада. Это я вызван из ада, я лежу пластом, голый, прикрученный к алтарю из паршиво обработанного дерева, и это меня сейчас подвергнут Воплощению.

Кстати обнаружилось, что глаза мои давно открыты и заняты тупым созерцанием высоких каменных сводов, по которым метались раскоряченные тени от факелов. Разило палёной шерстью. Я напряг одубевшие мышцы и повернул голову, чтобы увидеть тех, кто говорил. Шея невыносимо болела… Это моё слабое движение вынудило всех прервать пересуды о деталях ритуала.

— Бьеоверюйбо адиуйн бюнзоге! — провозгласили откуда-то сверху.

«Тело соединилось с душой!» — откликнулся мой внутренний переводчик.

Наверное, это была ключевая фраза к началу Воплощения. Гулко, с дребезгом, застонал гонг. Каменный мешок озарился прыгающим светом. Нестройно рявкнули трубы. Я ощутил быстрые опасливые прикосновения к животу и ногам. «Какого чёрта, что вам надо?!» Но было уже ясно, что ни к чему лезть в бутылку, а разумнее всего лежать себе тихо и ждать, когда всё закончится естественным образом… Конечно, смотря что под таковым понимать.

Фигуры в тёмных бесформенных накидках кружили надо мной, вразнобой бормоча заклинания, иногда срываясь на истерические вскрики:

Члены твои нальются соками,

Мясо твоё умягчится,

Жилы твои укрепятся,

И станешь ты — вода,

И станешь ты — глина,

И станешь ты — медь,

И станешь ты — человек,

Человек как мы,

Человек как ты,

Человек как бог,

Бог как человек…

Чуть в стороне от кликуш недвижно стояли трое в кожаных латах. Тройняшки из трамвая… Лица их на сей раз были открыты: одинаково грубые, иссечённые не то морщинами, не то шрамами, с одинаково застывшим выражением зверского мужества. Мне сразу стало понятно, отчего я — «тусклоглаз». По-волчьи глубоко упрятанные под надбровья белки моих похитителей светились в сумраке. Если быть точным, они полыхали.

И разорвёшь путы,

Словно зверь-уэггд,

И прочь извергнешь свою ярость,

И восстанешь как человек,

Человек как мы,

Человек как ты,

Человек как бог…

Раскалённый гвоздь впился мне в колено. «А-а, мммать вашу!» — взвыл я. И все взвыли, будто бродячая собачья свора в лунную ночь. Жгучие уколы сыпались на меня отовсюду и без разбора. Я извивался и рвал свои путы с невесть откуда взятой нелюдской силой. Мне даже удалось высвободить ногу и наугад лягнуть одного из мучителей — тот с воплем укатился прочь.

И явишь кровь свою,

И явишь гнев свой,

И не станешь — зверь-уэггд,

И станешь — человек,

Человек как мы!..

Трубы истошно визжали, истязатели в балахонах хрипло выкрикивали свои заговоры, я вился винтом на алтаре. И только трое в латах сохраняли каменную безучастность.

Горбыль подо мной выгнулся и с треском переломился. Я сел. Трубы моментально заткнулись. Балахоны со всхлипами шарахнулись рассыпную.

«Гады, — сорванным, плачущим голосом бормотал я, стряхивая с ободранных рук обрывки грубого вервия. — Сейчас устрою вам Воплощение… зверя-уэггда… пас-скуды!» И тотчас же схватился за шею. То место, куда угодила арбалетная стрелка, распухло и пульсировало горячей ноющей болью. Где-то там должна была находиться сонная артерия… но вряд ли чёрные тройняшки имели умысел прикончить меня. Я покосился на латников — те сменили позы. Стояли выставив вперёд одну ногу и вскинув арбалеты наизготовку. «Хрена толстого вы меня возьмёте…» Избавившись от уз, я замер — пусть зафиксируют меня своими гляделками-прожекторами, привыкнут к моей недвижности. Арбалеты чуть заметно загуляли: латники поднапряглись, пальцы онемели на спусковых крючках…

Сейчас… сейчас… ещё немного выждать… нет, ни черта не выйдет… я и дома-то зарядку отродясь не делал… дряблые интеллигентские мышцы… откуда мне знать, когда… и, самое главное, как…

Знаю. Всё знаю: и когда, и как. К дьяволу сомнения. Вот оно — самое время!

Я опрокинулся на спину, перекатился через себя, упал за алтарь, притих. Для голого неспортивного мужика все эти акробатические этюды — полный абзац всему… До моего слуха доносилось шебуршание торопливых шагов. Они потеряли меня, но приблизиться боялись.

И правильно боялись.

Что-то противно заскрежетало, посыпалась каменная труха. Я выглянул из своего укрытия. Пусто. И тихо — если не считать треска чадящих факелов, понатыканных по углам. Все куда-то сгинули, оставив меня одного в этом склепе.

Впрочем, вместо стены, у которой прежде истуканами торчали латники, теперь разверзлась чёрная пасть прохода. Оттуда ощутимо тянуло сквозняком.

Что это за представление передо мной разыгрывали эти уроды? Кого они из себя корчили? На каком языке разговаривали и колдовали, а самое странное — почему я понимал их язык, как свой собственный?

Не слишком-то всё это походило на декорации…

Может быть, меня похитила какая-нибудь тоталитарная секта… сатанисты… Белое Братство… сайентологи… кого только не встретишь нынче в простом городском трамвае… и попыталась принести в жертву? Чего же тогда так быстро скисли и разбежались? Или милиция их спугнула?

Я прислушался.

Не было слышно ни криков «Атас! Рвём когти!..», ни омоновского мата. Тишину не нарушал ни единый звук, если не считать мерного стука водяных капель о камень. Найти бы эту воду, умыться, охладить рану… напиться, наконец…

«Двадцать пятый век до рождества Христова».

Эта дикая мысль родилась в моём мозгу сама собой и моментально заполыхала там, как транспарант. Словно подошёл срок, и невидимый дирижёр моих поступков, он же по случаю переводчик, раздёрнул занавесочки и подбросил мне подсказку, загодя начертанную на ученической доске.

Не верю…

Нет, верю. И это даже не вопрос веры, как в случае с летающими тарелками или сеансами Кашпировского[28]. Я просто знаю, что так и есть.

Минус двадцать пятый век!

А точнее — две тысячи четыреста восемьдесят восьмой год до нашей эры. «Импакт-пойнт 2488»…

Толща ненаступивших времён обрушилась на меня тяжким, неподъёмным гнётом, согнула в три погибели, смяла и расплющила. Я был один не только в этом затхлом святилище — один во всём мире, во всей эпохе. Голый, беззащитный, смертельно перепуганный.

Никто из тех, кого я знал, ещё не родился. Даже их отдалённые предки. Не существовало ни единой нации из тех, к которым они будут когда-то, с определённой долей вероятности, принадлежать. Ни славян, ни евреев, ни татар… ни той ядовитой смеси, которая образуется от смешения всех кровей и долго-долго будет именоваться «советским народом», а потом просто «русскими», и постоянно, с комическим неуспехом, будет пытаться разделиться внутри самой себя… Не возникло ещё ни одной из тех мировых религий, что будут сталкивать между собой отцов и детей, братьев и сестёр, делить мир на верных и неверных, затевать крестовые походы и джихады в бесконечной борьбе за право называться истинной. Не явился ещё в этот мир никто из пророков и лжепророков. В безымянных океанах дрейфовали неоткрытые континенты. Эта планета ещё не знала, что вращается вокруг Солнца.

Всё, что я знал и помнил, было только моим, и не с кем было это разделить.

Воздух не поступал в сдавленное железным обручем горло. Мне хотелось плакать. Обхватить голову руками, забиться в самый дальний угол и беспомощно захныкать.

И тогда была начертана новая подсказка.

«Чего ты, в самом деле… Это же древний мир, и не просто древний, а очень древний, древнейший… ты как историк душу бы должен запродать за саму возможность одним глазком заглянуть в него! Вот и пользуйся шансом, изучай. И не дрожи попусту. Ты ловок и силён, сильнее всех живущих сейчас на земле. Конечно, если явится к тебе какой-нибудь гориллоподобный Голиаф… «ростом он — шести локтей и пяди… медный шлем на голове его; и одет он был в чешуйчатую броню, и вес брони его — пять тысяч сиклей меди; медные наколенники на ногах его, и медный щит за плечами его; и древко копья его, как навой у ткачей; а самое копье его в шестьсот сиклей железа»[29]… в армрестлинге ты против него не выстоишь, и в классической борьбе — тоже вряд ли… но ты просто убьёшь его иначе. К тому же, Голиаф пока не родился, впрочем — как и все филистимляне, которые ещё только появятся двенадцатью веками позже. Для всех окружающих ты великий воин, и это истина. Тебя зовут Змиулан, и никто не спросит с тебя больше, чем ты умеешь. И вот ещё что: ты обязательно, неизбежно, в свой час вернёшься домой».

Это тоже была святая истина, которой нельзя было не верить.

Ладно… если всё так и есть… ничего тут не поделаешь…

И я действительно даже не мечтал о такой сказочной возможности увидеть своими глазами то, что никто до меня не видел.

… Но, сказать по правде, если бы я и стал кому-то предлагать сейчас свою душу — так это за обратный билет домой… в свой грязный, запакощенный, ненавидимый с детства городишко… в свою конурку, к Маришке и Ваське… к своим книгам и рукописям… и уж там, при свете настольной лампы, за кружкой перегоревшего вьетнамского кофе, перед чистым листом бумаги за рупь пятьдесят пачка, за мгновение до того, как шариковая ручка уткнётся в белую поверхность, можно и помечтать…

Я успокоился. Отдышался, утёр слёзы.

Подобрал обломок алтаря поувесистее — не помешает. Пригибаясь, на четвереньках, по-обезьяньи метнулся к проходу. Обернулся — на случай нежданной стрелы в спину. Вроде бы никого…

И всё же был чей-то внимательный, испытующий взгляд.

— Эй, где ты? — спросил я шёпотом.

«Ты… ты…» — запричитало эхо под закопчёнными сводами.

— Молчишь? Ну, хрен с тобой, как знаешь.

Я припал к холодному камню, напряжённо слушая, обоняя, осязая темноту перед собой. Там могли поджидать затаившиеся латники, прикрывая своими арбалетами беспорядочный отход балахонов. Там могла быть иная угроза. Или наоборот — свобода.

Где-то капает вода…

И ещё один едва различимый, приближающийся звук. Будто частый цокот копытцев. Если, к примеру, выпустить козлёнка на паркетный пол. Но откуда и зачем здесь козлёнок?.. Я попятился. Выставил дубину перед собой. Собрался, как тогда… в трамвае, тысячи и тысячи лет тому вперёд.

Сначала показалась голова. Потом, спустя какое-то время, — всё остальное.

Но мне для того, чтобы подавиться собственным желудком, хватило и головы.

Глава шестая

… всё как обещано. И убаюкивающий полумрак, и неизвестный Вивальди. И красивые женщины, статус которых в обиталище моего хлебосольного хозяина я так и не сумел определить. Не то жёны, не то, упаси бог, наложницы. Сказано же в некоторых забугорных прогнозах на будущее, что, поскольку девочки рождаются и выживают чаще, грядёт Великая Полигиния, а по-нашему — поголовное многожёнство… «Ответчик, поясните суду, чем вы руководствовались, отказываясь вступить с истицей в законный брак?» — «Гражданин судья, у меня уже есть одна жена…» — «Но вы должны понимать, что тем самым вы нарушаете основополагающие принципы законодательства о браке и семье, которые предписывают всякому физически и психически здоровому мужчине по достижении им сорокалетнего возраста иметь не менее трёх жён»… И красное вино в хрустальных бокалах. Спрашиваю название и тут же забываю. Такого вина я не пробовал тыщу лет. Только водку «из опилок», а чаще — разбавленный спирт. Да иногда, крайне редко, выстояв бесконечную и безумную от предвкушений очередину — пиво.

Лысого гиганта зовут Ратмир. «Младой хазарский хан»[30]… Ну, молодости он явно не первой, и даже не второй. Признаться, возраст его для меня — загадка, ясно лишь, что не «младой». Черты лица под бурой коркой загара — как под вуалью. Оправка без стёкол придаёт его физиономии немного комичный вид. Но в остальном — самый доподлинный хан. В богатом и просторном халате, развалился на тахте, а вокруг снуют молчаливые чаровницы из гарема.

— Так что вы построили, Ратмир? Как называется ваше общество? Коммунизм? Или как?..

— Допустим, построили не мы, а вы. В буквальном смысле, Вячеслав Иванович. Нам это досталось в наследство. И сундуки со златом-серебром, и горы окаменелого навоза. Если вам так необходим термин, можете считать наше общество достаточно развитым, — он с ироническим фырканьем пригубляет из бокала, а в это время невозможно красивая женщина вносит на овальном блюде ворох зелени, из которого кокетливо выглядывает большая птица в золотистой лоснящейся корочке.

Я чувствую себя такой же птицей. Ощипанной и приготовленной с травами. Вдобавок, угодившей не в свою тарелку… Я нелеп в этих джинсах, в заплатанном свитерке, и хотя никто не попрекает меня непротокольным прикидом, сознаю своё убожество. Вдобавок, я от душевного смятения сделался косноязычен сверх обычного, и это мне досаждает. Моя башка не мыта почти неделю — воду в нашем доме отключили ещё в августе, а посещение бани требует немалой мобилизации душевных сил. Всякий раз, когда мимо, задевая меня краем развевающихся газовых одежд, проплывает одна из ханских пери, я в панике ощущаю, что от меня разит козлом. На пуленепробиваемой роже Ратмира угнездилась тонкая усмешка. Должно быть, он понимает моё состояние и испытывает удовольствие от этого понимания. Возможно, моя зажатость входит в его планы.

Скорее бы всё кончилось…

— Сорохтин Вячеслав Иванович, — говорит Ратмир, уперев в меня рентгеновские свои глазки. — Тридцать пять лет, женаты вторым браком. Слабо, слабо… Нынче пять-шесть браков — не диковинка… По нашим сведениям, второй ваш брак намного более удачен.

— Сведения взяты из моего досье? — ввинчиваю я.

— Сыну, Василию Вячеславовичу, четыре года, — невозмутимо продолжает он. — Образование вы получили высшее, защита диплома прошла на ура, и тема по тем временам была архиважная — «История пионерского движения на Западном Урале»… — Я неудержимо краснею и, чтобы скрыть свой стыд, начинаю с пристрастием изучать медали на винной бутылке. — Все удивлялись, как это вас не оставили в аспирантуре. Поменьше бы языком трепали — глядишь бы, и оставили… Сказать, кто на вас стучал? Нет, не скажу… А, была не была, скажу: Боря Клямин, ваш профсоюзный вожачок. Дело прошлое, и вам, если вдруг возникнет фантазия начистить юному барабанщику рыльце, всё едино его не достать: к моменту вашего визита в достопамятный архив он года три как укатил в Израиль, где сменил фамилию и сгинул безвестно… Итак, вы историк по профессии и по призванию. Днём читаете лекции в педагогическом институте. Вечером совершаете набеги на ведомственные архивы, таща оттуда всё, что плохо лежит. Ночью тайком от родных сочинительствуете. Упомянутая монография. Своим социальным статусом недовольны, хотя и сознаёте, что ничего изменить нельзя. Жена… Марина Владиславовна Сорохтина, в девичестве Воробьёва… врач-терапевт в медсанчасти номер девять, получает больше вас, плюс приработок уборщицей в детском саду. Фактически она содержит вас с вашими хобби…

— У меня тоже есть приработок, — уныло возражаю я, хотя он прав, кругом прав.

— Гонорары от ваших статей, — понимающе кивает Ратмир. — Нищенское подаяние. Одна надежда на диссертацию. По восточноазиатской дипломатии, хм… Но дело движется крайне медленно, потому что вы сильно отвлекаетесь на культы личности. Кстати, защитившись, вы получаете право на дополнительную жилплощадь и мзду. Но право ещё нужно реализовать. Вы этого не умеете. И, судя по всему, не успеете.

Голова слегка кружится от вина, хрустящего на зубах птичьего мяса и аромата, исходящего от женщин. Лютня и скрипка священнодействуют. Я спокоен. Я уже поверил: да, это наше будущее, мне в нём неплохо, и в общем безразлично, как данная общественная формация именуется.

— А ну, колитесь, любезнейший, — нагло требую я и со всем удобством разваливаюсь на своём ложе. — Чем сердце успокоилось? Защитился я или нет? Получил новую квартиру?

— Мокруху шьёте, гражданин начальник, — парирует он. — Я в законе, своих не закладываю, сука буду, век свободы не видать… Вы, Вячеслав Иванович, в темпоральной механике человек тёмный, девственный. Не понимаете принципа детерминизма. В том прошлом, откуда мы вас выдернули, вы прожили некую жизнь, являющую собой цепочку вполне конкретных фактов. Связанные с вашей персоной события намертво впечатаны в историю. И ничего тут не изменить. Допустим, проболтаюсь я, что никогда вы не защитились, прожили бедно, померли рано и скверно. Как бы вы ни барахтались, всё равно проживёте как вам на роду написано и помрёте в установленный срок. Ну, выложу я перед вами досье. Что с того? Перед возвращением домой мы эти сведения из вашей памяти изымем. Екклезиаст говорил: «От многой мудрости много скорби, и умножающий знанье умножает печаль». Не нужно печалиться, Вячеслав Иванович. Живите весело и дальше. Ругайте власть. Грабьте архивы…

— «Мудрость разумного — знание пути своего, глупость же безрассудных — заблуждение». Соломон. Чёрт с вами… Говорите, что нужно.

— Вопрос в лоб: хотите поработать на будущее?

— Ответ в лоб: не знаю.

— Достойно…

— А на какое будущее: на моё или на ваше, о котором я не имею ни малейшего представления?

— Мы, кстати, тоже…

— А как же путешествия во времени?

— Сложно объяснять. Вы всё равно не поймёте — пока. Скажу лишь, что из каждой точки на оси времени можно перебросить мостик только в собственное прошлое. А потом по нему вернуться в собственное же настоящее. Иногда удаётся прихватить с собой приятного попутчика… вас, например. Темпоральная механика — наука неточная, отягощённая бесчисленными труднообъяснимыми ограничениями… Ну, к делу. Нам нужен историк. Человек независимых суждений, трезво и критически мыслящий. Разбирающийся в социальной механике. Физически здоровый. Непременно — светлый шатен со специфическим разрезом глаз. Иными словами, нужны именно вы.

— За комплименты спасибо. Особенно насчёт здоровья.

— Абсолютно здоровых людей не бывает. Пойдёте на сотрудничество — мы из вас атлета сотворим. Ну, не этого… — он щёлкает пальцами, припоминая, — не Шварценеггера. У него со здоровьем были такие проблемы, что вам и не снились. Чак Норрис[31] вас устроит?

— Ни с кем из названных лиц не имел чести…

— Странно. Упомянутые личности — существенная часть вашей культуры. На стыке двух субкультур — спорта и видео.

— Ни в малейшем соприкосновении с данными субкультурами отроду не состоял.

— Бог вам судья. Ах, да — американская видеоэкспансия развернулась, кажется, годом-двумя позже… Кроме того, обещаем массу приключений, а также, что для вас особенно важно — исторических впечатлений. Тут и рабовладельчество, и культы какие захотите.

— На кой мне это ляд, если при возвращении вы все впечатления сотрёте?

— Пойдёте на сотрудничество — не сотрём. К чему плевать в колодец — пригодится воды напиться. Подготовленный специалист на дороге не валяется.

Я залпом выплёскиваю в себя содержимое бокала, предупредительно наполненного одной из красоток. Провожаю её взглядом. Это не остаётся незамеченным.

— Нравится? — спрашивает Ратмир, щурясь. — Можете потрепать её по попке. Разрешаю. Навык пригодится… по легенде.

— Кто они вам?

— Прислуга, — небрежно бросает Ратмир. — Итак?

— Согласен.

— Вы сказали не подумав.

— Подумав, подумав. Я вообще быстро соображаю. Всё едино сами откажетесь от моих услуг.

— На это не уповайте. На вашу подготовку не пожалеем ничего. Игра стоит свеч. Историк, склад ума, внешность — всё одно к одному.

— Раз пошла такая пьянка, режь последний огурец… Только дозвольте, барин, с родными проститься.

— Не дозволяю, — видимо, я меняюсь в лице, поэтому Ратмир поспешно объясняет: — Доставка ваша в оригинальной упаковке обошлась нам недёшево. Да, недёшево: в мире всё имеет свою стоимость, и мы ещё не отказались от всеобщего эквивалента, хотя обеспечен он не золотом. На прощальные визиты мы ресурсов не имеем. Если вы сейчас вернётесь в своё время — то окончательно. А мы, кажется, пришли к предварительному согласию. С нашей стороны, вам гарантируется здоровье и жизнь. И, по завершении миссии, возврат в тот момент времени, откуда вы были нами изъяты.

— И впечатления! — ревниво напоминаю я.

— И впечатления.

— Сколько же я должен здесь проторчать?

— На подготовку уйдёт примерно полгода. И год — на самое работу.

— Полтора года?!

Геологическая эпоха. Вечность. Без Маришки и Васьки, без мамы и папы, без тёщи и тестя, с которыми я неплохо лажу. Без милых моему сердцу архивов. Без папки из фальшивого крокодила, с потайной вытягивающейся застёжкой, где главный труд моей жизни: «В. Сорохтин. Механика социальных провокаций. Исследования культов личности». Безо всего на свете.

— Один шанс из пяти миллиардов, — доносится до меня размеренный голос этого беса-искусителя. — Вы единственный историк вашей эпохи, который отправится с особой миссией в прошлое. В очень далёкое прошлое. Абсолютно неведомое… Взвесьте и прикиньте. Ещё можно отказаться. Но нельзя будет ничего поправить. Да — и вы не только не теряете, но и приумножаете сокровища своего опыта. Нет — и всё остаётся как предначертано. Навсегда. И потом — так ли уж вы рвётесь назад, в ваше смутное время? В ваш затхлый, безнадёжно провинциальный, осенний городок? Вы ощущаете себя чужим в том времени и в том городе. Вы не любите их. Круг ваших привязанностей невелик. Жена, сын, ближайшие родственники, — похоже, он читает мои мысли. — Человечество живёт по своим, не слишком праведным законам. А вы всегда старались отойти в сторонку. Чтобы, боже упаси, не задели вас, не забрызгали грязью…

— Но я туда вернусь, — бормочу я.

— Да, но это будет другой человек. Мы переделаем вас. Вы станете сильнее. Во всех смыслах. Вы научитесь сражаться за место под солнцем и побеждать. В стране наступает эпоха естественного социального отбора, когда будет выживать лишь сильный. Вот вы исследовали теорию интриг и провокаций. Но у вас нет ни сил ни способностей применить её на практике. Мы дадим вам и силы и способности. Это ценный капитал. И это — наша плата за услугу.

— Кажется, вы всё же предлагаете мне расписаться на договоре кровью.

— Отчасти — да. Потому что изменится ваша личность, изменится и то, что принято называть душой. В каком-то смысле вы расстанетесь с нею — прежней. Но обретёте новую. Не думаю, что вы прогадаете. К тому же… — он приобнимает чернокудрую пери, наклонившую над его бокалом амфору с вином. — Я не дьявол. Я даже не бог. Это вы станете богом — там, куда мы вас отправим. Поверьте: с тем капиталом, что вы здесь наживёте, богом быть легко. Проще простого. Карай да милуй, у тебя сила, тебе и вся власть. Такой соблазн! Как удержаться?..

Властным, грубым движением он распахивает прозрачные одеяния на груди красавицы. Та замирает, грациозно изогнув стан, не завершив движения. И я тоже… Ратмир сдвигает шторку, упрятанную между белоснежных персей, извлекает оттуда продолговатую коробочку с циферблатом и экраном. Небрежно тычет пальцем в сенсоры.

— Отбой темпорального дежурства, — говорит он, поднеся коробку к лицу. — Сорохтин согласен…

Глава седьмая

Мерзость. Невероятная, немыслимая, первобытная мерзость. Огромный, жирный, белёсый, сочащийся слизью червяк. Нет, скорее мокрица — кольчатое туловище трепетало на десятках коротких сильных лап. Выпуклые слепые бельма, над которыми предвкушающе подрагивали розовые, как у консервированного краба из далёкого советского прошлого, суставчатые клешни.

А у меня — ничего. Кроме голых изодранных рук и голых же ног. И всего, что досталось мне от матушки-природы, тоже голого. Успевай только хватай… клешнями-то.

… Что это за дерьмо такое? Не помню, чтобы читал или слышал когда-нибудь о подобных уродах. Зоология никогда не была моим любимым предметом, но я своими глазами видел живого паука-птицееда на передвижной выставке ползучих гадов, куда меня вместе с Васькой занесла нелёгкая в один из солнечных выходных деньков. Тогда я наивно подумал, что ничего более отвратительного в этой жизни больше не встречу. А Ваське, между прочим, понравилось… На табличке на террариуме с мохнатым чёрным монстриком было написано, что птицеед-голиаф может достигать двадцати восьми сантиметров в размахе лап и что в мире полно придурков, которые содержат его в качестве домашнего животного. «Я тоже такого хочу», — немедленно объявил мой Васяй. Хороша была бы киска, мать её… Справедливости ради, замечу: в облике птицееда всё же присутствовала некоторая эстетика. Да, существовал ещё и японский морской паук с его почти трёхметровыми лапами-ходулями, но он, кажется, никаким пауком не был, а только так назывался, по природе своей являясь вполне съедобным крабом. Ну, японцы и не такое жрут; да и настоящих пауков, полагаю, где-нибудь во Вьетнаме тоже мимо кухни не пропустят.

Но это… в половину моего роста… а если вдруг вскинется на дыбки, то и повыше будет… живого весу добрый центнер… не то, что в пищу… даже созерцать не стоило бы.

Плоская сомовья башка — не меньше метра от глаза до глаза — чутко развернулась ко мне. Видно, унюхала свежую кровь. Уж не для того ли меня шпыняли гвоздями, чтобы её подманить?.. На жвалах болтались не то слюни, не то сопли. «Ядовитая слизь, — отозвался мой незнаемый гид по этому фантастическому миру. — Клешнёй тоже следует остерегаться — трупная отрава». Спасибо, блин, за предупреждение. А то я уж совсем было собрался ему задницу подставить!

Напрочь теряя голову, я метнул кусок горбыля в гадину. Клешни вскинулись и хрустко клацнули. Горбыль распался на две неравные половинки. Я попятился. Тварь, цокая кривыми, как турецкие ятаганчики, коготками на лапах, прытко засеменила следом.

Нагнувшись, я сгрёб пригоршню щебня и швырнул ей в харю. Дробно застучало, как по жестяному листу. «Топчусь, топчусь по гаревой дорожке…»[32] — в беспамятстве бормотал я, рыская взглядом в поисках чего-либо подходящего для обороны и ничего, ну ничегошеньки не находя. Мы обогнули руины алтаря, двинули на второй круг. «А гвинеец Сэм Брук…» Я споткнулся. Не хватало ещё полететь кубарем, трахнуться башкой и отключиться. А может быть, это — избавление? Обеспамятеть и не чувствовать, как эта сволочь нежно куснёт за мягкое… ничем не защищённое… впрыснет сколько нужно яду и начнёт, смакуя, отщипывать по кусочку…

Что-то звякнуло о камень позади меня. «Обернуться? Но как раз в этот миг сволочь может прыгнуть — если она умеет прыгать. Вроде бы не умеет, но не могу за то поручиться. Вдруг умеет? И только ждёт, чтобы я отвлёкся. Да ведь она же не видит, отвлёкся я или нет, она же слепая… вроде бы. Но надо же как-то узнать, что творится за моей спиной!» Я обернулся. Ничего там не творилось. Хотя…

В десятке шагов от меня валялся кем-то невзначай обронённый меч. Из великолепно обработанного металла, отливающего голубизной. Похожий на полутораметровую, с фигурной рукоятью под две ладони, опасную бритву. И такой же острый.

«Обронённый! Тоже придумал! Кто его тебе здесь обронит?.. Подброшенный — так будет правильно. Всё ясно, как божий день. Из меня делают гладиатора. Это — арена. Гладиаторы не всегда пластались друг с другом. Иногда на них спускали диких зверей. На меня, за неимением приличного льва или, там, крокодила, науськали гигантскую пещерную мокрицу. Да, мокрицу, и лучшего обозначения для этого, с позволения сказать, животного, не выдумать… Насытились зрелищем моего страха, а теперь из сострадания швырнули мне меч. Желают поглядеть, каков я в работе. За оружие спасибо, но зрелища обещать не могу. Артист из меня никудышный. Да и сильно жить хочется, так что не обессудьте, буду отмахиваться, как бог на душу положит…»

Я в прыжке дотянулся до меча, подхватил его — рукоять так и прильнула к ладоням, словно век того дожидалась! — упал на колено. Ползучая пакость уже набегала на меня, атакующе вскидывая головогрудь и потому делаясь похожей на разозлённую кобру. И в то же время становясь особенно удобной мишенью для удара «муадалбейм» — того самого, из саги о Кухулине[33]… Не было у меня времени поразмыслить над тем, откуда я знаю, что именно удобнее всего для поражения данной конкретной мокрицы, а что нет, как исполняется этот самый «муадалбейм» и почему с мечом я ощущаю себя гораздо увереннее, нежели без меча. Хотя ни разу в жизни — насколько мне известно — не имел дела ни с каким видом оружия… И в морду не бил… И сыромятные верёвки не рвал, как гнилую пряжу… Тело уже раскручивалось, как высвободившаяся часовая пружина, лезвие меча-бритвы со змеиным шипом резало воздух, не встречая преграды входило в самую серёдку головогруди с правой стороны и так же без задержки выходило с левой, а ядовитые клешни бестолково стригли пустоту и вместе с отмахнутой напрочь башкой рушились наземь…

«Ни х-хрен-на себе!..»

Я едва удержался, чтобы не выронить — точнее, не отшвырнуть меч подальше от себя. Всё равно не удалось бы. Для этого требовалось чуть больше усилий, чем я мог бы сейчас осознанно приложить. Пальцы, сомкнувшись вокруг рукояти меча, ни за что не желали с ней расставаться. Им было так удобно и покойно. Да что там… они любили этот меч!

«Гузуаг» — вот как он называется на местном наречии. Это я тоже знал. И, как выяснилось, умел им пользоваться.

«Что я ещё умею, о чём никогда не подозревал?!»

Всё же, где-то внутри меня сидел самый настоящий гладиатор-артист. Сделав своё кровавое дело, он отвлёкся и куда-то отошёл… а я увидел то, что натворил, своими прежними глазами… мокрица ещё не сдохла окончательно, корячилась и сучила ходульками, а из неё уже натекла порядочная лужа… и… и век бы мне такого не видеть.

«Привыкай, Змиулан. Не отводи взгляда. Здесь такое на каждом шагу. И — теперь это твоя жизнь».

Я с усилием отправил горячий комок, перекрывший горло, обратно в желудок. Ладно, пусть. Пакостно, гадко — но стерпеть можно.

Змиулан… Так меня зовут в этом мире. Но нет: так называет себя нелегально прописавшийся внутри меня головорез, ценитель изострённых мечей и знаток боевых искусств! А я — я другой. Я, Вячеслав Сорохтин, историк и стихийный, увы — непоследовательный, гуманист, остался прежним, и мне ещё предстоит что-то с этим делать.

Однако же, теперь было самое время срывать аплодисменты. Я, то есть Змиулан, стоял над корчащимися обрубками, опустив заляпанный белёсой дрянью меч, в максимально горделивой для голого мужика позе, загонял тошноту, доставшуюся в наследство от слабака-интеллигента Сорохтина, поглубже внутрь себя и ждал. Отчего-то он был уверен, что спектакль вот-вот должен был продолжиться.

В тёмном проходе полыхнуло факельное пламя.

И кликуши в балахонах, и латники, на сей раз числом не менее десятка, — все были тут. Молча взирали на меня светящимися глазами. Близко не подступались — ожидали, небось, что, обзаведясь оружием, начну сводить счёты. И за стрелу, выхватившую меня из трамвая прямо на Воплощение. И за само Воплощение с колотьём раскалёнными гвоздями.

Но я не двигался с места. Сорохтину было не до того: он был озабочен лишь тем, как и чем прикрыть свой срам от посторонних глаз, а Змиулан, к собственной наготе относившийся не в пример философски, кажется, знал всю роль наперёд.

Выждав подобающую паузу, вперёд выступил император Луолруйгюнр Солнцеликий.

Я узнал, что он — император и как звучат его имя и титул, едва только этот человек откинул капюшон и обратил ко мне мертвенно-бледное вытянутое лицо с тонкими синеватыми губами, клювастым носом и запавшими сияющими глазищами, в обрамлении спутанных бесцветных прядей. Просто в мозгу моем перелистнули страницу, и всё стало ясно… Солнцеликий был альбиносом. Требовалось немало фантазии, чтобы угадать: этой мумии не тысяча лет, как думалось на первый взгляд, а три десятка с половиной. То есть мы с ним были ровесники.

Губы императора беззвучно шевельнулись, обтянутая полупрозрачной кожей длань слабо трепыхнулась в моём направлении.

— Ты, кто восстал из мёртвых! — услышал я. Голос шёл из толпы жрецов. — Воистину ты великий воин. Но перед тобой — император…

Разумеется, было сказано: «Перед тобой — юйрзеогр». Что означало примерно следующее: «властно попирающий твердь». В свою очередь, под «твердью» подразумевалось вовсе не то, на чём крепятся звёзды, как в нашем Священном писании, а собственно материк и все административно-территориальные единицы, на нём расположенные. Впрочем, внешние колонии тоже входили в это понятие. Так что термин «император» годился вполне — и по созвучию и по смыслу.

И снова Змиулан лучше меня знал, как поступить.

А требовалась простая вещь: повергнуть свой меч к босым ступням властелина. Конечно, ещё проще, да и естественнее с позиций диалектического материализма, было отослать всю эту брагу к чертям собачьим. Но неведомыми силами мне была предписана вполне определённая роль в этом балагане. И, чтобы сохранить надежду до конца разобраться в происходящем, а потом и, бог даст, выкарабкаться отсюда в моё родное время и место — замызганный трамвай на исходе двадцатого века нашей эры — я, на пару со Змиуланом, должен был сыграть её с блеском.

Меч-гузуаг со звоном полетел к ногам императора.

Луолруйгюнр снова прошелестел что-то невнятное.

— Юйрзеогр осеняет тебя своей милостью и предлагает службу. Он желает вверить тебе своё благополучие, пока боги не заберут его в небесные чертоги.

«Смотря какой положат оклад», — вертелось на шкодливом моем языке.

— Воля юйрзеогра — воля богов, — сказал Змиулан.

Мне протянули серый груботканый плащ, дабы я мог прикрыть наконец свой срам. Хороший шанс на собственной шкуре узнать побольше о власяницах религиозных фанатиков и, пожалуй, о терновых венцах — ибо плащ был снабжён капюшоном…

Увязывая вокруг талии верёвку, заменявшую пояс, краем глаза я уловил неприметное движение рук ближайшего к императору чёрного латника.

Гузуаг сам прыгнул ко мне в руки!

Ко мне — или к Змиулану?..

— Остановись, — впервые различил я голос Луолруйгюнра. Голос как голос, чуть хрипловатый. Не привычный к натужному ору. Уверенный, что при любых обстоятельствах он будет услышан. — Мой брат Элмайенруд пошутил.

«И шуточки у вас дурацкие, — подумал я, опуская занесённый над головой присевшего латника меч. — Юморист хренов! Ещё чуть-чуть, и у императора стало бы две половинки одного брата… А на шутку-то всё это походило очень слабо. Что он хотел — секануть меня, пырнуть Луола или яйца почесать?.. Но мне ли судить о здешних приколах?»

Стоп, стоп. А ведь это была не мокрица. Это был человек. Может, и не образец добродетели, и даже наверняка порядочная сволочь, ломброзовский тип, и сам по себе душегуб, каких поискать. Но я… я, кажется, только что едва не зарубил его.

Змиулан, сучий потрох, стоя в сторонке, вовсю надо мной потешался.

— Назови своё имя, — сказал император. — Я хочу знать, как обращаться к верному псу.

Я стиснул зубы. Наверное, нужно было стерпеть. Проглотить как должное. И в самом деле: теперь он хозяин. Если ему приятнее считать меня сторожевой собакой — пусть. Только бы кормил вовремя и не пинал по пустякам…

— Меня зовут Змиулан, — сказал я. — И я никому не пёс. Ни живому ни мёртвому. Ни в одном из подлунных миров.

Глава восьмая

… и вот душа моя запродана дьяволу. Как и предупреждали знающие люди, процедура оказалась приятной, а результат — впечатляющим. «Предался я духу, посланному мне, именующемуся Мефостофилем, слуге адского князя в странах востока, и избрал его, чтобы он меня к такому делу приготовил и научил». История о докторе Иоганне Фаусте, знаменитом чародее и чернокнижнике. Напечатано во Франкфурте-на-Майне Иоганном Шписом в 1587 году. Ничего нового с тех пор на сей счёт в мире не выдумано.

Сходства между врагом рода человеческого и моим хлебосольным хозяином столько же, как между мною и папой Римским. Кто сказал, что искуситель должен быть сумрачен, хром и рогат?! Да, Ратмир огромен, громогласен и велеречив. Рога отсутствуют. Не то что хромоты — вообще никаких физических изъянов. Любит посмеяться, особенно надо мной и моими предрассудками. Зато ни разу не довелось мне увидеть его в сильном раздражении, наипаче в гневе. Полагаю, зрелище не для впечатлительных натур.

Имеет место и дьяволица. Имя ей Нуна, на вид ей от роду лет не более двадцати, хотя в будущем могут быть свои, и весьма эффективные, способы скрыть истинный возраст. Белобрысая, остроносая, загорелая до неприличия — причём повсеместно. Это я могу засвидетельствовать как очевидец… Нуна предпочитает появляться в чрезвычайно открытых нарядах, безо всяких там застёжек либо пуговиц, смело демонстрируя окружающим все достопримечательности своей фигуры. Не признаёт ни лифчиков, ни трусиков. Это невыносимо. Думать в её присутствии о чём-то важном и серьёзном вообще нереально. Гормоны бьют в голову, лишая способности сосредоточиться, в размягчённом мозгу роятся какие-то игривые фантазии… При всём этом держит себя строго, даже высокомерно. Либо она вундеркиндочка, либо я и впрямь сильно заблуждаюсь в оценках её возраста. Ратмир отрекомендовал её мне как: а) коллегу, сиречь историка; б) крупного специалиста по древнему миру; в) знатока обычаев и традиций империи Опайлзигг.

Эта самая империя Опайлзигг лежит в зоне практических интересов безымянного департамента, которому я отныне служу верой и правдой. Кто-нибудь слышал о такой? Лично я — ни разу.

Мы проводим время в беседах за круглым столом. Он в прямом смысле круглый, поверхность его обычно налита морозно-сизым перламутром и мерцает. Едва начинается работа, как сквозь перламутр проступает, обретает цвет и объём карта в необходимом масштабе, с мельчайшими топографическими подробностями. Мне чудится, что города, обозначенные на карте, живут, мигают огнями, а моё обоняние улавливает дым гончарен и кузниц. Поэтому немного жутковато, когда в такой город внезапно с силой упирается мощный волосатый палец Ратмира либо даже изящный ноготок Нуны. В эти моменты жители города должны видеть небесные знамения и в панике разбегаться кто куда.

— Не забывай, что это двадцать пятый век до нашей эры! — грохочет Ратмир, тыча пальцем в карту.

— Я и не забываю…

— «Импакт-пойнт 2488», — вторит ему Нунка.

— Что-что?

— Точка темпорального вмешательства в две тысячи восемьдесят восьмом году до нашей эры, — объясняет она.

На самом деле для меня эти громадные цифры — пустой звук. Это слишком отдалённый период для реального историка. Когда меня учили, способов перемещаться во времени, увы и ах, не существовало, а значит — не было и действенных способов извлечения прямых исторических свидетельств и документов той поры. А безоговорочно доверять довольно-таки смелым толкованиям археологических находок, гипотезам, граничащим с фантастикой, и фольклорным источникам, придуманным гораздо позже, я склонности не имел.

— Ещё не узаконен фараонский титул, правда — Хуфу[34] уже построил в Гизе свою пирамиду Хут. В интересующий нас период Египтом правит как умеет Хафра, четвёртый царь четвёртой династии. В Эламе владычествует Уккутахим, впрочем — туда мы не заглядывали. Саргон Древний[35] ещё не родился, но Гильгамеш давно умер и обратился в эпос. Что ещё… Культура Яншао[36] на берегах Хуанхэ, зачатки луншанских поселений. Китайцы утверждают, что у них в ту пору тоже был свой император, и даже не первый по счёту. Мы проверили — никто там не имел власти более чем над пятью сотнями соплеменников. Китайцы не поверили, обиделись. Мы свозили туда нескольких специалистов из Тяньцзиньского университета. Не помогло, обиделись ещё сильнее… Хараппская городская цивилизация в долине Инда[37]. По европейским просторам рыщут грязные дикари-каннибалы…

— Так уж и дикари! — Нуна потешно морщит носик. — Те же сунгирцы[38] уже были вполне приличные ребята. Ничего, что в шкурах, зато какие статуэтки из мамонтового бивня они резали! Самая натуральная технология нэцкэ. Завтра принесу показать. И это — двадцать семь тысяч лет тому назад, не веков, а именно тысяч, то есть гораздо, гораздо раньше наших клиентов!.. Ратмир, помнишь ту девочку, с дротиком? А как её звали, помнишь?

— Хаду, кажется… — хазарский хан слегка постукивает себя по лбу кулачищем. — Нет, вру. Хабу её звали, Хабу Белая Сова.

— Голубые глазищи, рот до ушей, нос картофелинкой — типичная русская красавица. А фатьяновцы?[39] Строители, металлурги, овцеводы… Ведь они были современниками империи Опайлзигг! А клакхиры?

— Не знаю никаких клакхиров, — ревниво объявляю я.

— Строители Стоунхенджа[40], — поясняет Ратмир. — Древние жители Британии. Самоназвания у них не было, они гордо именовали себя «людьми» и не верили, что этот мир населяет ещё хоть кто-то, кроме них, претендующий на то же звание. Всеобщее заблуждение тёмной эпохи разобщённых культур. Трудно поверить, что когда-то все эти махровые эгоцентристы вышли из одного и того же района Африки… Мы и окрестили наших себялюбцев «клакхирами», в переводе с гэльского — «каменщиками», и поверь, Вячеслав свет Иваныч, они это прозвище заслужили… Вот такие плечи и вот такие челюсти! А как они любили своих женщин!

— М-м-м! — зажмурившись, сладострастно исторгает из недр души Нуна-дьяволица.

Будто и ей что-то перепало от этой варварской любви… А может быть, так оно и было?!

— А как они обходились со своими врагами!..

— У-у-у!!! — комментирует девчонка.

— Но по моим сведениям, — говорю я, — Стоунхендж был сооружён гораздо позднее, приблизительно в девятнадцатом веке.

— Твои сведения устарели, — осклабляется Ратмир. — Когда мы туда… хм… завернули, Стоунхендж уже стоял, и кромлехом в традиционном понимании никогда он не был, никого там не хоронили и никаких культов не отправляли. Впрочем, не был он и неолитической обсерваторией, как надеялись некоторые больные головы ещё совсем недавно.

— Чем же он был?

— Тебе лучше не забивать этим голову… — лицо Ратмира делается мрачным, а по лицу Нуны пробегает лёгкая судорога. — И однако же, не знаю, как Нуны, — спохватывается Ратмир, заметив пламень профессионального интереса в моих глазах, — а вот нас с тобой, славян, как этноса, в то время и в проекте не существовало…

— Нуна, вы что — не русская? — удивляюсь я.

— Разве незаметно? — пожимает она плечиками.

— Ну, этнография — не мой конёк…

— Оно и видно!

— Да русская она, русская, — властно вторгается в нашу перепалку Ратмир. — Пунктик у неё этнологический. Затесался в предки какой-то угро-финн — не то вепс, не то манси, не то изури, так она уж и нос дерёт…

— Хорошо, вернёмся к нашим баранам, — говорю я. — Итак, Европа и Азия лежат в дикости, что там творится с Древним царством Египта, мы в общем и целом себе представляем… а шустрые зигганы уже помазали на царствие самодержца Луолруйгюнра Первого, Солнцеликого. И где, в какой части света вы разыскали этот замечательный анахронизм?

— Что вас смущает? — хмурится Нуна. — То, что мы называем такое государственное устройство империей, а Луолруйгюнра — императором? Это же условность! И менее одиозно, нежели «деспот». По-зиггански его титул звучит как «юйрзеогр» — «попирающий твердь».

— Властно! — Ратмир требовательно воздевает палец. — Властно попирающий…

— Ну, не фараоном же его называть в обиходной речи! Нужно было ввести какое-то обозначение…

— К слову, нумеровать императоров в Опайлзигг не принято, — говорит Ратмир. — И наш клиент — в своей династии отнюдь не первый.

— Империям по определению полагаются колонии, — продолжаю я.

— А они есть, — уверяет Ратмир. — Зигганы уже сплавали в Китай и Африку. Побывали в Австралии, но не нашли там ничего примечательного, кроме кенгуру и новозеландских моа. Каковыми и украсили императорский зверинец. Привезли было гигантского сумчатого муравьеда, но тот сдох без приплода, а что касается моа, так ты их сам увидишь. Скажи, Славик, ты бы хотел увидеть живого моа?

— Хотел бы, конечно. И муравьеда тоже. Как же я без муравьеда-то обойдусь… Я, признаться, не то что гигантского сумчатого, а и обычного-то отродясь не видывал. А нет ли у них там гигантского, к примеру, скунса?

— Скунса? Гигантского? — Ратмир аж светится счастьем. — Чтобы вонял? Так вот есть у них такой скунс! Очень редкий вид, называется весьма выразительно и адекватно — «гжбзу» и водится только на приморских отрогах хребта Бивулгагг, в западной провинции Аэйнюймб. Думаю — специально для тебя изловят и доставят ко двору, то-то вонизму будет!..

— Между прочим, в городе Лунлурдзамвил, в столице империи, проживает около сорока тысяч народу, — немного обиженно перебивает нас Нуна. — По тамошним временам это не просто город. Мегаполис!

— «Саратов-12»! — поддакиваю я.

— А в Йолрни, столице восточной провинции Олмэрдзабал, не менее тридцати тысяч, — упрямо гнёт Нуна. — Имперская почта доходила до границ материка за пять суток.

— В среднем, голубушка, — уточняет Ратмир. — До южной провинции Лэйлбнуньюр хватало и пары суток, а до востока, будем снисходительны, меньше чем за пятнадцать дней никак не поспеть.

— Потому что были прекрасные каменные дороги, отличные скороходы…

— … и закон, предписывавший за нерадение безжалостно усекать «украшения мужского чрева», — посмеивается Ратмир.

— Очень мудрый правитель этот ваш Луол… гюйнрю… — замечаю я. — У меня в Ельниках — такой у нас райцентр — друг живёт. Ко всяким праздникам он шлёт мне открытки. Триста километров, постоянное железнодорожное и авиационное сообщение. Глядишь, недели через полторы добредают. Нам бы тот закон! Да только в наше время почта — женское занятие, чего там усекать-то…

— Поверь, Славик, император Луолруйгюнр нашёл бы!

— Ельники, — бормочет Нуна. — Это не там ли в две тысячи пятом году нашей эры…

— Там, там, — бесцеремонно обрывает её Ратмир. — Но к делу это не относится.

Нуна производит над картой лёгкий всплеск ладошкой, и масштаб укрупняется настолько, что различимы отдельные дома.

— Императорский дворец Эйолияме, — показывает она, наклоняясь над столом. Я с усилием отрываю взгляд от выпрыгнувших на волю её смуглых острых грудей и безо всякой охоты отдаю внимание карте. — Гранит, отделка мрамором. Колоннады и террасы. Восемьдесят две комнаты и залы. Общая площадь первого этажа — двадцать гектаров.

— А есть и второй этаж?

— Есть. Под землёй. Лабиринт Эйолудзугг. Разветвлённая сеть ходов и помещений, большая часть из которых — тайники. Должны быть сообщения с заброшенными каменоломнями. К моменту воцарения Луолруйгюнра точная карта лабиринта утрачена, и никто до конца не знает всех его закоулков. Разве только Дзеолл-Гуадз… верховный жрец Пяти Богов… но он вряд ли поделится своим знанием. Естественно, об Эйолудзугге ходят мрачные легенды. Вампиры, чудовища. Ночная Страна Рбэдуйдвур, Чёрное Воинство со своим императором Бюйузуо Многоруким…

— А минотавра они там не пасут?

— Пожалуй, нет, — говорит Ратмир. — Во всяком случае, твои предшественники ничего о том не докладывали. А вот байка о Бюйузуо имеет реальные основания. Видишь ли, Славик, флора и фауна Опайлзигг в силу изначальной изолированности материка весьма необычна. Многие биологические формы, давно вымершие на больших континентах, здесь уцелели. Скажем, Австралия уберегла своих сумчатых. Опайлзигг же оказалась последним прибежищем древних гигантских хелицерат. Главным образом тупиковые ветви. По понятным причинам совершенно неведомые вашей науке.

— А кто это — хелицераты?

— Узкий специалист, — печально кивает лысиной Ратмир. — Познания в биологии на уровне оч-чень средней школы. То есть никаких.

— Вот этого не надо! — протестую я. — Не пытайтесь сделать из меня святого Георгия. Мне была предложена работа, обещаны впечатления, и я согласился работать, а не совершать подвиги. Если речь идёт о каких-нибудь драконах…

— Какие драконы?! — строит невинные глазки Ратмир. — Я, конечно, принимаю во внимание твоё крайнее невежество в естественных науках, но даже ты обязан знать, что драконы, сиречь динозавры, вымерли оч-чень давно.

— А эти ваши… хелицераты, однако же, не вымерли!

— Не вымерли, — с готовностью подтверждает плешивый злыдень. — И поныне процветают. Правда, измельчали. Так это характерно для всех скотов и птиц небесных, и зверей полевых. Разница лишь в том, что одни мельчают физически, а другие духовно.

— Да мать же вашу!..

— Ну вот что! — сердится Нуна. — Эту гадость обсуждайте без меня. Терпеть не могу хелицерат. И времени на них у меня совершенно нет.

— Тем более что по зигганскому биоценозу у нас отдельный спецкурс, — соглашается Ратмир. — Продолжай, Нуна.

— Императорские покои вот здесь, — острый ноготок упирается в план первого этажа. — Охраняются полком специально обученных воинов-юруйагов, набранных из побочных ветвей правящей династии. Дети наложниц, внуки и правнуки предшественников Луолруйгюнра. Их казармы — в одном из обжитых секторов лабиринта.

— А ты поселишься тут, — говорит мне Ратмир. — По соседству с императором. Каждый день будешь первым встречать его и последним провожать. И стоять в изголовье, когда он сочтёт удобным для своего величия снизойти до утех с наложницей. Должность императрицы в политической структуре Опайлзигг не предусмотрена. Да и сам институт брака и семьи практически отсутствует.

— Что-то я смутно представляю своё положение в этой вашей структуре, — бормочу я озадаченно.

— Оно будет высоким, — заверяет меня Ратмир. — Оч-чень высоким!

— Если рассматривать духовную и социальную иерархии раздельно, — говорит Нуна, — то в социальной вы будете вторым человеком в империи.

— А почему не в духовной? Всю жизнь мечтал быть архимандритом… или, там, генсеком[41]… и нате вам!

Нуна глядит на меня с укором. Она ещё не привыкла к моим приколам. Не понимает, глупышка, как можно так безалаберно относиться к делу всей её жизни. Невдомёк ей, дурёшке, что не могу я воспринимать всерьёз всю эту затею!

— Напрасно, — ухмыляется Ратмир. — Ещё можно поспорить, чьё влияние на императора сильнее. Он же старый вояка, сам в юности водил полки на бунтовщиков. Нет для души его музыки милее, чем хруст разрубаемых костей. А зигганские мечи-гузуаги рубят не то что кость — пушинку на лету. К счастью для остального человечества, секрет их изготовления канул в Лету.

— Вы хотите сказать, что мне придётся кого-то рубить этими самыми зигганскими мечами?!

— И весьма часто.

— Спасибо, блин!..

— Из провинции, Славик, беспрестанно шлют наёмных убийц. Юруйаги ни с того ни с сего выставляют претензии на престол. Да мало ли… Было бы странно, если бы императорский телохранитель оказался чистоплюем и белоручкой.

— Кто-кто?!

Глава девятая

Человек в тёмно-серой накидке, кряжистый, бородатый, простоватой круглой своей физиономией больше похожий на какого-нибудь болгарского или, там, сербского крестьянина, чем на образчик давно исчезнувшей расы, беззастенчиво изучал меня пронзительно сиявшими глазами. Под этим взглядом мне захотелось одеться, но единственное, что я мог себе позволить в нынешнем состоянии, это поплотнее запахнуть своё рубище. Он не боялся меня, как остальные, я это воспринимал каким-то шестым чувством. Он не испытывал ко мне отвращения, как остальные. В то же время я не был для него высшим существом или даже равным. Скорее наоборот: он видел во мне новый любопытный экспонат или новый экземпляр редкой породы животных.

— Следуй за мной, ниллган.

Следуй так следуй.

Одной рукой сжимая меч-гузуаг, а другой придерживая полы рубища, я двинулся за ним по узкому, слабо освещённому коридору. С потолка капало. Под ногами хлюпало. Смрадно чадили факелы в руках процессии. Трещали и плевались расплавленным жиром светильники-плошки на стенах. Чёрные латники во главе с братцем императора топали позади, не обнаруживая намерений приблизиться. Самого императора я не видел. Я спиной ощущал исходившие от латников удушливые волны ненависти, я затылком видел нацеленные мне в спину отравленные стрелы их арбалетов. Мне остро хотелось изменить диспозицию, уйти с линии огня, мой инстинкт самосохранения бунтовал… Змиулан впервые за время пребывания в этой эпохе утратил присущую ему наглость и душевное равновесие… но в этом тесном коридоре ничего нельзя было поделать.

Нужно было как-то успокоиться. В конце концов, историк я или погулять вышел?.. И я стал разглядывать стены.

Стены были примечательные. Никому ещё не удавалось как следует рассмотреть только что выстроенную пирамиду или только что сложенный зиккурат… не говоря уже о только что наваленном кромлехе. Что-то подсказывало мне, что вряд ли я был первый из цивилизованных европейцев, кто шёл этим коридором… ведь кто-то должен был до меня проложить эту тропинку из двадцатого века в минус двадцать пятый… Но я был, очевидно, первый, кто это осознал и оценил. Вначале создавалось впечатление, что коридор был просто вырублен в камне. Присмотревшись, я понял, что это не так. Если что-то когда здесь и вырубалось, то было упрятано за нарочито неряшливой облицовкой. Неровности и торчащие изломы несли печать искусственности. Возможно, они должны были образовать некий узор, который имел особый сакральный смысл, положительно недоступный непосвящённым пришельцам, вроде меня. Мне даже казалось, что я вижу этот узор, хотя на самом деле распознать его можно было только на ощупь. Доисторическая азбука Брайля[42]… В том, что мои предположения не беспочвенны, я убедился сразу, поскольку бородатый жрец время от времени словно бы невзначай проводил рукой по стене, будто бы сверяясь с одному ему понятной картой подземного лабиринта. Когда прямо перед его носом коридор раздвоился, он лишь удовлетворённо и, как мне померещилось, с некоторым облегчением, кивнул кудлатой башкой. Затем неразборчиво каркнул какое-то указание: чёрные латники с готовностью посеменили налево, за ними безучастно, не глядя по сторонам, прошествовал Луолруйгюнр. Я невольно дёрнулся вдогон — жрец остановил меня властным жестом:

— Позже.

Позже так позже.

И мы двинулись направо. Здесь жрец чувствовал себя намного уверенней, здесь была его епархия, которую он знал как свои пять пальцев. В стенах всё чаще появлялись ходы, из которых тянуло свежим воздухом, и двери из просмолённого дерева, перехваченного полосами кованого металла, меньше всего смахивавшего на бронзу. Уж не метеоритное ли железо? До эпохи, когда в мире начали плавить железо из руды, оставалось почти полтора тысячелетия. Или мы имеем развитой железный век в отдельно взятой империи?.. Я невольно перевёл взгляд на гузуаг в своей руке. Этот сияющий, даже в тусклом пламени светильников отливающий морозной синевой клинок… это подозрительно сходствовало с отличной углеродистой сталью, и даже с булатом.

Историку-фундаменталисту было от чего сойти с ума. Но в последнее время я стал мыслить более широко, чем это предусматривалось «Вестником древней истории».

Прежде чем я успел сделать какие-то выводы и выстроить гипотезы, жрец остановился перед устрашающих размеров гранитной плитой.

— Мы пришли, — сказал он.

Пришли так пришли.

Я ждал, ничему не удивляясь. Жрец упёрся ладонями в плиту, приналёг, и эти две тонны гранита легко и бесшумно откатились. Никаких геркулесовых подвигов — обычная механика, хотя, не скрою, прекрасно отлаженная… Открылся тёмный проход в полтора человеческих роста. Жрец жестом велел мне идти первому, сам шагнул следом, снова приложился, на сей раз к стене — плита стала на место.

Я сделал несколько шагов, без особого пиетета подталкиваемый чуть ли не коленом под зад, уткнулся лицом в какую-то вонючую шкуру, брезгливо отпихнул её…

— Пфф! — это воздух вышел из меня, как из проколотого шарика.

Бронзовый век с анахронистической примесью железного в одночасье сменился пошлой роскошью античности.

— Здесь ты будешь жить, ниллган.

Ещё бы! Конечно, буду! И даже как буду!

Розово-мраморные, отполированные до зеркального блеска, стены.

И зеркала, кстати, от пола до потолка, идеально ровные, в кованых рамах, безжалостно отражающие мою грязную, небритую, растерянную рожу.

Квадратное, красного дерева, восьмиспальное лежбище с выпирающей периной, небрежно приправленное аккуратнейше подстриженной рыжей шкурой неизвестного животного, возможно — гигантского ленивца-мегатерия. Мне бы и в голову не пришла мысль о ленивце, но Змиулан откуда-то знал, что именно так оно и было.

В изголовье — изящный деревянный столик на семи выгнутых ножках, уставленный глиняными чашами с виноградом, персиками, сливами и чем-то ещё, чему даже пройдоха Змиулан не имел названия. Высокая расписная амфора, источавшая зазывные слабоалкогольные запахи. И — мясо, жареное мясо, мясо с овощным гарниром, мясо с приправами из душистых трав, на овальном бронзовом блюде!..

Огромные шёлкотканые гобелены, изображающие подвиги богов и императоров, с натуралистическими подробностями и бытовыми деталями: закованный в алые доспехи воин поражает бесконечной длины копьём мохнатого чёрного паука размером с добрый дачный домик, а из разверзшегося чрева твари хлобыщет ядовитая жёлтая кровь… слоноподобная толстуха с лунообразным, не лишённым привлекательности лицом, оснащённая не меньше чем восемью титьками, с материнской лаской прижимает к своему чреву четырёх монстровидных мужиков зараз, и что характерно — густая рыжая куделя любвеобильной мадам закручена в две фривольные бомбошки… тощий подросток, с разметавшимися седыми патлами и вполне узнаваемыми чертами измождённого лица, рассекает чрезмерно тяжёлым для его ручонок мечищем волосатого великана, не то здешнего йети, не то демона, не то просто какого-нибудь чрезвычайно зверовидного борца за права угнетённых… а за спиной подростка спокойно и отрешённо, закрыв глаза, с таким же оружием, как и у меня, в длинной, до колен, рубахе и каком-то легкомысленном панцире стоит наголо бритый тип с перекачанными мышцами, даже с поправкой на необходимую художественную стилизацию слабо похожий на ординарного зиггана…

— Это юйрзеогр?

— Нет, ниллган. Но ты был близок к истине: это Светоносный, дед Солнцеликого.

— А этот… за его спиной?

— Здесь ты угадал. Это ниллган, один из твоих предшественников.

— Как его зовут?

— Ты слишком любопытен для ниллгана. Вот, выпей.

Я принял полуведерный кубок, в котором перекатывалась зеленоватая жижа, судя по запаху — далеко не «чинзано» и даже не «солнцедар». Пригубил… предчувствия меня не обманули… дрянь была редкостная, перекисший огуречный рассол пополам с зубной пастой… и начал разглядывать сосуд. Это была не медь, не бронза, ни даже железо… это, государи мои, было чистое серебро с художественным чернением. Ну, даже по тем временам не бог весть какое достижение, но орнамент не походил ни на что, когда-либо мною виденное: сложная последовательность семиугольных звёзд, прихотливо перетекавших одна в другую. Чёрт дери, и в этом наверняка был какой-то смысл!..

— Прояснилась ли твоя голова?

— Да.

— Чего ты хочешь ещё? Есть? Пить? Юмбл-юмбл?

Я хотел было переспросить, что означает последний вопрос. Но тотчас же догадался: местный эвфемизм для того, что у нас, потомков, принято называть «ай-люлю» или, к примеру, «зуг-зуг»[43]. Поэтому я задал иной вопрос:

— Что означает этот узор?

Жрец, нахмурившись, отобрал у меня кубок.

Он был ещё вовсе не стар, этот колдун, смахивавший скорее на мясника или кузнеца с рыночной площади. Этакий ширококостный, приземистый мужик, густо поросший пегим волосом во всех доступных обозрению местах. Шерсть пробивалась даже вокруг глаз, как и подобает чертознаю — зелёных. Я бесцеремонно разглядывал его, и это всё сильнее беспокоило жреца.

— Странно, — пробормотал он. — Необычный ниллган… задаёт вопросы… В чём мы ошиблись?

Он вдруг коротко и сильно ткнул меня ладонью в лоб:

— Ты знаешь, кто я такой?!

— Откуда мне… — замямлил я, но дремавший доселе Змиулан внезапно вскинулся и взял управление на себя: — Ты Дзеолл-Гуадз, верховный жрец Пяти Богов, Первый ключарь Эйолудзугга, происходящий из сорокового колена младших Эйорзигганов… как ты сам это утверждаешь.

— А ты сомневаешься? — прошипел жрец и снова попытался дотянуться до моего лба.

— Я точно знаю, что ты ублюдок царских кровей, не угодивший в юруйаги потому лишь, что у рабыни, которую покрыл юйрзеогр Риндзюйлгэл, был постоянный хозяин — Дзеолл-Дзагэйб, верховный жрец Пяти Богов, — безжалостно отчеканил Змиулан и уклонился от тычка.

— Хмм… — против ожиданий, Дзеолл-Гуадз не разозлился, а скорее, был озадачен. — Это занятно… умный ниллган… Что ж, Эрруйему виднее, кого посылать… возможно, в этом есть свой прок… посмотрим. Послушай, ниллган: ты можешь повторить свои слова перед Солнцеликим и поклясться всеми своими клятвами, но он тебе не поверит. Потому что ниллган — не тот оракул, к которому прислушиваются. Ниллган, если ты не знаешь, это нечто среднее между носорогом и уэггдом. Тупое животное, которое лучше не выводить из себя. Поэтому для твоего же блага будет лучше тебе молчать… притворившись тем ниллганом, которого ждали. И мы с тобой не станем врагами. Ведь ты не желаешь такого врага, как я?

— Это угроза?

— Ха! Кто может угрожать восставшему из мёртвых? И чем? Смертью? Нет, я не настолько глуп… Даже если то, что ты сказал, было бы правдой — я никогда не посягнул бы на трон Луолруйгюнра. Потому что у меня уже есть вся власть, которую я мечтал обрести. У меня — ключи от всех жертвенников Эйолудзугга. Так что от меня никогда, никогда, никогда не будет исходить угроза Солнцеликому… А ещё мне кажется, что ты не стремишься вернуться к престолу Эрруйема… пока не насытишь своё любопытство. Ведь я прав… Змиулан?

Конечно, он был прав.

И, в общем, мне пока что нечего было с ним делить.

— Ты прав до такой степени, что даже не подозреваешь… царский ублюдок.

И тут этот мохнорылый урод безо всяких обид протянул мне руку.

Что мне оставалось, как не принять её?!

Глава десятая

… я поселился в будущем. Моя скромная трёхкомнатная квартирка затеряна на девяносто шестом этаже «Саратова-12». Я открываю двери, выхожу на крылечко — и оказываюсь в коридоре… точнее, на дворе.

Этаж здесь даже не этаж, а целый жилой микрорайон, с улицами, площадями и транспортными артериями. Проклятье, прежние понятия никуда не годятся! Потому что улицы — всего лишь пешеходные промежутки между сотами этого необъятного улья. Площади — те же пешеходные пространства, благоустроенные для приятного времяпровождения, с буйной зеленью и фонтанами. И двери, окна, двери, окна…

Надо сказать, что нет и в помине каких-либо названий в честь выдающихся деятелей и знаменательных дат. Вероятно, в один прекрасный день рассудительным нашим потомкам обрыдло срывать одни таблички, дабы тотчас же нацепить другие. Улица Демократическая, бывшая Якова Свердлова, бывшая Николая Бухарина, бывшая Скотоложская… А героев античности явно недостаточно для такого количества именуемых объектов. В конце концов, и восстание Спартака[44] могло внезапно получить совершенно уничтожающую идеологическую оценку… Поэтому улицы различаются по номерам. Иногда в разговорах используются безобидные описательные характеристики: Широкая, Зелёная, Открытая.

Что же касается упомянутых мною транспортных артерий, то это просторные звуконепроницаемые, не то бетонные, не то керамические трубы, по которым ползут, катят или несутся очертя голову грузовые механизмы, по преимуществу автоматы. Магнары, здешнее метро, что переносят желающих как в горизонтальной, так и в вертикальной плоскости, перемещаются внутри таких же труб, но составленных из множества мощных магнитов — как мне представляется! — соединённых прозрачными перемычками. И лифты, множество лифтов. Поначалу я не мог отличить дверь лифта от двери жилого помещения или офиса. Потом мне объяснили: белая блестящая дверь со светящимися стрелочками и рядами цифр — это лифт, а такая же белая, с такими же стрелочками, но стилизованными под стрелу Марса или зеркало Венеры — это общественный туалет.

Людей на моём этаже негусто. Может быть, это связано с тем, что значительную часть помещений здесь занимает Центр темпоральных экспериментов, одной из лабораторий которого руководит Ратмир, а я состою в ней на правах внештатного сотрудника. Либо же безлюдье обусловлено радикальным решением, наконец, жилищной проблемы. То есть, в одночасье строители научились быстро и добротно строить, города резко рванули ввысь, и жилья стало невпроворот. Ещё вариант: народу надоело рожать. Скажем, сгинул неведомо куда интерес к сексуальной проблематике. Потому-то девицы и разгуливают, светя грудями и попками, без опаски быть внезапно оттраханными в тёмном углу. Словно перевелись на белом свете чёрные негры и горячие кавказцы… Впрочем, это мои домыслы, и я питаю слабую надежду разобраться в данном вопросе.

Слабую… Ибо времени не хватает ни на что.

При всём том, что подавляющую массу материала я усваиваю через гипнопедию.

Выглядит это так.

Ты входишь в глухую, тускло освещённую камеру, залезаешь в глубокое кресло со всякими приспособами — чтобы ненароком не выпасть — напротив овального экрана, похожего на выпученный глаз судака. Вдвигаешь в щель под экраном крохотную дискетку в прозрачном конверте. Возникает пульсирующий свет, в уши вливается вяжущий белый шум, и спустя мгновение тебе мерещится, что мигает само пространство. Твоя воля смята, сопротивление подавлено, ты отрубаешься. И во время этого транса, который длится полчаса, не дольше, в твои мозги на свободные от полезной информации извилины, каковых всегда в избытке, вваливают концентрированную базу знаний по избранному предмету. Со всеми необходимыми навыками, вплоть до условных рефлексов и мышечных реакций…

Всякий раз, переступая порог гипнокамеры, я испытываю смешанное чувство восторга и страха.

Нет, не оттого, что невзначай перепутаю дискетки и сделаюсь выдающимся специалистом по хелицератам — кстати, о реликтовых хелицератах империи Опайлзигг я знаю предостаточно, сколько вообще должен знать сотрудник лаборатории. Или прекрасным гастрономом, при моей-то извечной ненависти ко всему, что связано с кухней… Просто мне кажется, что никому и ничего не стоит затереть мою собственную личность и заменить её на новую.

Хотя бы оттого, что я, Сорохтин Вячеслав Иванович, стихийный пацифист и физиологический непротивленец злу насилием толстовско-гандийского толка, ну никак не гожусь на должность телохранителя императорской особы. То есть полная профнепригодность! А здесь возжелали вылепить из меня безжалостного, умелого головореза. И поэтому я опасаюсь пропустить тот момент, когда из гипнокамеры вместо меня выйдет кто-то другой в моём обличье. А может быть, это происходит после каждого сеанса. Частица моего неповторимого «Я» бесцеремонно исторгается прочь, а на её место незаметно — а оно и должно быть незаметно! — подсаживается чужеродный трансплантат.

Эта мысль не даёт мне покоя и в конце концов подвигает на выяснение отношений.

— Ратмир, — говорю я, конфузливо моргая. — Если я спрошу тебя об одной вещи, прямо, в лоб, ты сможешь обойтись без всей этой вашей… фантоматики?

— А я тебе никогда не лгу, — пожимает он борцовскими плечами, и очи его светятся наивной бесхитростностью.

— Ну-ну, — ухмыляюсь я. — Помнишь байку про Наполеона и Талейрана[45]? Я-де никогда не смогу вас обмануть, ваше императорское величество, кроме тех случаев, когда захочу это сделать…

— А ты не создавай безвыходных положений… Так что вас волнует, мсье Наполеон?

— Мне кажется, мсье Талейран, всё, что вы со мной вытворяете, сильно смахивает на модификацию личности.

— Конечно, смахивает. Для чего же ему не смахивать, когда это и есть натуральная модификация личности по Дельгадо-Либерману-Кулешову?.. И что же?

— А то, что меня интересует, кого вы хотите вернуть моей жене и сыну. Меня, историка Сорохтина, или «торпеду» с его паспортными данными?

— Разумеется, тебя. А что такое «торпеда»?

— Гангстер-телохранитель. Американский сленг…

— А-а… Сейчас у них это называется «bratan».

— Вот как? Забавно, отчего бы… Ну посуди сам. Сейчас в меня до рефлекторного уровня вколачивается простейшее правило поведения: видишь морду — дай в морду. Разумеется, и в нашем любопытном времени оно способно сослужить добрую службу, но… это уже не моё.

— Так ведь на то ты и человек, Славик, чтобы различать, где морда, а где лик!

— Видишь ли, Ратмир, я живу в эпоху, когда морд вокруг гораздо больше. Очевидно, ты и понятия не имеешь о ситуациях, когда самый благородный лик внезапно и против воли его носителя преображается в свиное рыло.

— Конечно, не имею. Да и возможно ли такое? — изумляется он.

— Вполне. Каждым утром я еду на работу в трамвае. А поскольку этот трамвай единственный, которым из моего спального микрорайона все те тысячи работяг, что здесь ночуют, могут выбраться до начала смены, то после пяти минут стояния друг у друга на ногах и головах салон обращается в зверинец… Вечером эти же самые тысячи пытаются купить на свои кровные талоны опять-таки единственную на целый гастроном палку колбасы. Как ты понимаешь, одухотворённости это ничьему лицу не прибавит. И я боюсь, что после ваших штучек с гипнокамерой не смогу вписаться в родную социалистическую реальность.

— Допустим, рефлекс на морду никто тебе ни в какой гипнокамере не прививает. Да и реальность, в которую тебе предстоит вписаться по завершении подготовки, будет называться иначе.

— Это ты о моей миссии в Опайлзигг?

— Ну… в том числе.

— А как я могу быть уверен, что вы не подсунете мне какую-нибудь особенно садистскую дискету?

— Тебе мало моего честного слова?! — заводится наконец Ратмир.

Он возмущён моим недоверием. Он машет на меня ручищами и орёт — доброй половины слов я попросту не понимаю. Скоро мне надоедает его слушать, и я делаю поползновение смыться.

— Погоди, — говорит он уже спокойнее. — Ты что же, думаешь, будто ты у нас первый такой? Вот, смотри!

Он выдирает из кармана тонкую металлическую пластинку пульта — местный эквивалент волшебной палочки, при помощи которого можно в буквальном смысле творить чудеса. На чистой белой стене распахивается сиреневый экран. И это вам, братцы, не телевизор «Фотон», начинённый самыми большими полупроводниками в мире, с его кинескопом, срубленным без единого гвоздя, это вам чудо ясности и цветопередачи… По нему с бешеной скоростью несутся столбцы букв и цифр. Изо всех сил напрягаюсь, но ничего не успеваю разобрать. Мельтешение внезапно обрывается, и вместо него на экран начинают выскакивать цветные, объёмные стоп-кадры.

— Резидент Маугли, тридцати лет от роду, автослесарь. Мастер спорта по вольной борьбе. Честно отработал свои полтора года в числе первых императорских телохранителей, пока по неосторожности не напоролся на ловушку с отравленным копьём. Он и сейчас автослесарь в одном из московских кооперативов. Будь у тебя машина и живи ты в столице — наверняка бы встретились. Самое полезное, что он вынес из своего приключения — так это полную неуязвимость для рэкетиров. Недалёкий парнишка, что говорить… Резидент Ассегай, лейтенант Советской Армии. До сих пор гоняет новобранцев по плацу в одном из военных училищ, только сейчас, по моим сведениям, уже капитан. Через восемь месяцев беспорочной придворной службы лично отбил атаку дикарей на Эйолияме, уберёг императора, а сам пал смертью храбрых. Если тебя беспокоит ещё и генетика, так упомянутый Ассегай спустя два года после возвращения женился, получил квартиру и обзавёлся двумя пацанятами. Вот это он, это его жена, а это его «Нива»… Резидент Дракон, председатель поселкового совета, кандидат в народные депутаты, тридцать три года. Этот, со своими амбициями и нашей школой, двинет далеко… Ещё мало? Все эти люди сделали своё дело, вернулись и спокойно, без проблем живут, работают. И ни один из них не расстался с накопленным багажом!

— Ратмир, — говорю примирительно. — Я тоже хочу такой пульт.

— Дулю тебе! — рявкает он по инерции.

Несколько минут мы молчим. Взгляды наши блуждают по комнате, не пересекаясь.

— Пульт ему, — наконец отверзает он уста. — Кто владеет информацией — тот владеет миром. Так, что ли?

— Я же историк. Какой-никакой, а учёный. Лишить меня книг и архивов — всё равно что перекрыть кислород… Да и не хлебом единым, душа долгими вечерами зрелищ просит.

— Хорошо, подумаю, — говорит он.

Мне тоже есть над чем поразмыслить. Например, почему для целей своего эксперимента они дёргают именно нас, из девяностых годов двадцатого столетия. Это ещё предстоит выяснить. Надеюсь, снова надеюсь, что всё же предстоит…

Честно говоря, спектакль с документами и стоп-кадрами меня не убедил. Ратмир и должен был орать и потрясать лапами над моей головой. Потому что этого требует эксперимент. Им нужно заполучить меня любой ценой, чтобы за каким-то хреном зашвырнуть в минус двадцать пятый век. Цель оправдывает средства. А документы… что ж, документы и в наше время можно было прекрасно подделать.

После гипнопедии обычно следуют семинары по только что вдутому в мозги предмету. Цель — проверить закрепление и осознание материала. И потом, иногда возникают вопросы, базой знаний не раскрытые. Кроме «мастера», как принято величать руководителя занятия, обычно присутствую один я. Реже — ещё несколько человек. Судя по болезненной — на фоне повсеместно загорелых рож — бледности, мои современники. Между собой практически не общаемся. Диалоги только по делу. Хотя в пылу полемики отчуждённость как-то стирается. Но семинар заканчивается, и мы, прохладно простившись, расходимся каждый в свою сторону. Ни имён, ни иных паспортных данных друг друга не ведаем. Обращение совершенно условное, как в зоне по кликухам. Впрочем, с обязательным присовокуплением «коллега». Коллега Гофмаршал, коллега Авгур, коллега Змиулан…

Змиулан — это я. Никакого сокровенного смысла в свой псевдоним я не вкладывал. Ну разве что незначительную долю пижонства. Когда встал об этом вопрос, я назвал Ратмиру наобум первое, что всплыло в голове. Он последовательно отверг несколько моих предложений, ибо уже существовали резиденты с кличками Архонт, Консул и Кентавр, кличка же Гандон признана была чересчур эпатажной, хотя я на ясном глазу доказывал, что имел в виду лишь мэтра французской словесности[46]. А вот Змиулана у них покуда не было. Так я стал змеиным царём из старославянских мифов. Вячеславом же Ивановичем, наипаче Славиком я остаюсь только для самых близких здесь — Ратмира и Нунки…

Глава одиннадцатая

Среди ночи я услышал шаги в императорских покоях и тотчас же проснулся. Мне по штату положено было спать чутко. Да и как тут уснёшь, когда вибрации проложенных в гнёздах под коврами в спальне Солнцеликого тончайших шёлковых — китайцы, молчать! — струн передаются бронзовым колокольцам в моей скромной, десять на двадцать, келье, и те устраивают такой перезвон, что чертям становится тошно… Бормоча под нос то по-русски: «Лунатик чёртов…», то по-зиггански: «Вауу да’янна — паучья кровь…», я натянул длинную, ниже колен, рубаху из тонкой шерсти, каласирис не каласирис, тунику не тунику… здесь такая называлась «гимра», а штанов в этом мире пока ещё не придумали… накинул поверх неё панцирь из кожи бегемота, нашарил в изголовье гузуаг. Раздвинул гобелены, скрывавшие ход, что соединял наши спальни. Осторожно выглянул из-за позолоченного кумира, изображавшего бога Юнри и призванного в меру способностей исполнять здесь те же охранные функции, что и я. Бог выглядел мирно, глаза на обеих его головах были прикрыты. (Впрочем, ту же безмятежную дремоту он хранил и в ночь, когда обкурившиеся местной травки юруйаги пришли резать Риндзюйлгэла Молниеглазого, батюшку нашего Луола. Тогдашний ниллган порубил мятежников, как капусту на пирог, а кумир благосклонно принял часть незаслуженной славы за избавление императора на себя. Во всяком случае, благодарственные жертвы целиком перепали ему. Так что полагаться на эффективное содействие со стороны этого мошенника не приходилось.)

Солнцеликий нагишом мотался по огромному пустынному помещению, шлёпая босыми ступнями и обхватив себя длинными жилистыми конечностями. Седые космы стояли дыбом.

— Они здесь… — бормотал император. — Они рядом… входят…

Очередной приступ паранойи. Дурная наследственность, враждебное окружение… общая беда всех тиранов. Вылечить его я не мог, и никто в империи не мог. Но я хотя бы мог бряцать мечом, вращать глазами — сверкать ими, по понятным причинам, я, природный «тусклоглаз», не умел, — да произносить воинственные речи. Тем более, что угроза жизни Луола была вполне реальна. Но не этой ночью… Единственное, что мне оставалось, так это подпевать ему и подыгрывать, в слабой надежде прихватить ещё часок-другой хорошего сна.

— Змиулан тоже рядом, — отозвался я из своего закутка, устраиваясь поудобнее и подавляя зевотные спазмы.

— Я теряю рассудок от собственных снов, — шелестел он. — Эти тени, пожары… Я был в городе, которого нет. Я был одет не так, как обычно, и не понимал мною же произносимых речей. И там властвовал другой юйрзеогр. А я высекал мраморные глыбы для стен его дворца. Меня били плетью, как раба. Больно, больно и стыдно… Потом… потом мне приснилось, что я обратился в безумного вургра. Вургры не спят по ночам. Для них это время охоты. Видит Юнри, и из меня хотят сделать вургра…

Это я уже слышал, и не раз. Нигде метемпсихоза, сиречь верование в посмертное переселение душ, не пустила таких глубоких корней, как здесь. Разница состояла лишь в деталях. Эойзембеа Беспалый, например, на полном серьёзе полагал, что в прежней жизни был женщиной, и не простой женщиной, а свирепой воительницей. Это давало поводы для грубых шуток в его адрес, которые безнаказанно мог себе позволить только император. Глядя на лютую рожу Беспалого, легко верилось и в свирепость, и в воинственность, но вообразить его королевой амазонок было за пределами самой буйной фантазии. Дворцовый повар Дзуадз утверждал, что был палачом и сносил головы таким высокопоставленным особам, какие и поименовать-то вслух было страшно. В это тоже как-то верилось: гусиные головы Дзуадз ссекал элегантно и бескровно. Несколько удивляло лишь то, что в репертуаре опайлзиггских казней декапитация не числилась, хотя и применялась порой для того, чтобы удостоверить кончину какой-нибудь одиозной личности, на манер нашего свидетельства о смерти… Элмайенруд, брат императора и генерал корпуса юруйагов, ненароком обмолвился, что-де уже вкусил в предшествующих реинкарнациях все радости безраздельного полновластия, и потому сама мысль о посягательствах на престол ему отвратительна. Кем он там был, в своих снах — императором, фараоном, мегаломаньяком? Но что правда, то правда: среди юруйагов он был самый надёжный, хотя и самый злой. Дзеолл-Гуадз, глумливо скалясь, однажды без большой выдумки сказал, что и до рождения был верховным жрецом, и сейчас он верховный жрец, и после смерти будет им же.

Все они говорили о разном, но сходились в одном: раньше они жили в другом мире, который даже назывался иначе.

Что же до меня, то я единственный точно знал, как назывался мой другой мир и кем я был в другой жизни. Я был скудоумным мудрецом, архивным вором и неизлечимым неудачником, бродил по грязным и тесным улицам среди серых каменных домов, битком набитых такими же бедняками, дышал зловонием и питался дрянью, никому не верил и одновременно верил всякому сладкоречивому проходимцу. Тьфу! Одно слово — вауу да’янна…

— Юйрзеогру ничто не грозит, пока я жив, — сказал я, гадливо морщась.

— Знаю. Для начала они должны убить тебя. А может быть, им проще обратить тебя в вургра, и ты сам набросишься на меня во время сна?

— Юйрзеогр забыл. Моё тело можно уничтожить. Но меня нельзя убить. Потому что я не принадлежу этому миру. Душа моя осталась в Земле Теней. Эрруйем ждёт меня на своём престоле. Я не могу быть вургром, потому что у меня нет души.

Это тоже был предрассудок, но предрассудок полезный, и он хоть как-то выручал меня в наших полуночных дискуссиях о бренности существования. Считалось, что вургры — так здесь называли вампиров — сбывают свою душу в обмен на богатство или колдовское могущество гигантским подземным паукам Вауу-Гнриг, а когда приходит время рассчитаться, те не всегда утаскивают жертву в логово. Иногда они обрекают её на вечные муки голода, ибо вургр не насыщается ничем, кроме человечьей крови. Ниллгану, опять-таки по понятным причинам, торговать нечем, и для скупщиков душ он интереса не представляет. Такой вот «Фауст» по-зиггански. До Мефистофеля здесь ещё не додумались, прочая же нечисть была вполне материальна. Все эти вауу, уэггды, эуйбуа и иже с ними даны были жителям империи в ощущениях, как правило — чрезвычайно неприятных.

Эуйбуа — та тварь, которую я уложил в ходе ритуала Воплощения. Переживший свою эпоху сухопутный трилобит-мутант. Я ещё в подземелье с первого взгляда понял, что это не насекомое, а дрянь похлеще.

Третьего дня я видел, как из колодца вытаскивали дохлого вауу. Он уже начинал разлагаться и смердеть, а воду отравил своим ядом на вечные времена. Ну, на полгода — точно… Скрюченные мускулистые лапы. Брюхо — одрябший мохнатый мешок. Вроде тех, что доводилось мне, отбываючи непременную трудповинность на картофельных нивах подшефного совхоза, вдвоём с напарником с размаху, иной раз — со второй попытки, метать в кузов прицепа. В прежнем, потустороннем бытии.

Вургры тоже не были отвлечённым понятием, этакой страшноватой быличкой. Они существовали во плоти. Один из них уже с неделю бродил вокруг дворца, ускользая от ночных дозоров, устроенных юруйагами. И в напоминание о себе и словно бы в издёвку над усердием доблестного Элмайенруда оставлял то в задней арке, то в сточной канаве обескровленные тела жертв. Элмайенруд и вправду старался, он даже похудел и почернел лицом, но остальные братцы-юруйаги явно не разделяли его рвения, нагло фиговничали и не упускали случая специально нагнать жути. Допрошенные очевидцы клятвенно утверждали, что вургр был ростом со сторожевую башню, о двух головах и четырёх руках, и что не будет ему успокоения, пока не насытится он из яремной вены Солнцеликого.

Император дрейфил. Он не верил, что я сумею защитить его своим мечом. Юруйагам же он не верил никогда.

— Пусть юйрзеогр прикажет… — сказал я угрюмо.

— Ты не можешь оставить меня одного в этом змеюшнике! — всхлипнул Луолруйгюнр. — Меня зарежут, как козу. И ты, не исполнивший обета, вечно будешь пить кипящую смолу в Земле Теней…

«Ага, сейчас!.. Водку я там буду пить, с пивом, вот что. И уж поверьте, это будет почище, чем кипящая смола».

— Тогда пусть юйрзеогр уснёт до утра… — Я не сдержался и зевнул. — Днём вургр ему не страшен. А ночью вургру страшен я.

— … а кости твои будут размолоты на алмазных жерновах… Что ты сказал? Это верно… Вургры боятся ниллганов. Ниллганов боятся все, но почему вургры? И вы, и они — бездушны. И вы, и они обречены служить своим хозяевам. Всё же непонятно, клянусь чревом Мбиргга. Запах, что ли, у вас другой или кровь неживая?..

Вопрос был философский, и я, за неимением фактов, ответить на него пока не мог. Ниллганов боятся все, а я должен был никого не бояться. Стыдно признать, но я, от роду человек храбрости невеликой, и впрямь не боялся здесь никого и ничего. Отвращение, бывало, испытывал, порой непреодолимое. Но чтобы поджилки дрогнули — такого не случалось.

Змиулан, моё злокозненное альтер-эго, был тому причиной, больше некому…

— Послушай, Змиулан, — император опрокинулся на просторное ложе и завернулся в тонкое златотканое покрывало. — До того, как умереть, ты был великим воином, как и все ниллганы. Так, как сражались в твоём мире, никто и никогда не сражался. О таком можно лишь мечтать… Расскажи мне о своих войнах. Я люблю…

«Эх, знать бы тебе, кем я был! Уж ты бы навсегда забыл и про сон, и про аппетит, и про баб, и проклял бы тот день, когда доверил такому раздолбаю себя охранять! Что же тебе здесь наплели мои предшественники?..»

— Я не стану делать этого. Услышав о моих войнах, юйрзеогр навсегда утратит сон. Это будет пострашнее всех вургров империи, вместе взятых.

— Ничего. Меня уже не мучат кошмары от рассказов о жидком огне, который ничем не погасить, или железной гальке, выдирающей у человека внутренности.

«Вояка, — подумал я. — Ни черта-то ты не знаешь. Про Чернобыль, к примеру. Когда свои гробят своих, не врагов даже, а просто мирных жителей в округе, сотнями и тыщами, безо всякой там войны. Да что там, ты ведь паршивенького взрыва учебной гранаты ни разу не видал, вот что смешно! А посади тебя возле телевизора воскресным утречком, когда гонят военно-патриотическую туфту типа «Служу Советскому Союзу», и чистенькие танки в цветном дыму идут строем на аккуратненькие окопы под одобрительное урчание пузатых генералов… а крутани тебе какую-нибудь самодовольную, и оттого относительно безобидную залипуху вроде «Освобождения»[47], где те же танки вымазаны бутафорской копотью, те же окопы прихотливо разухаблены и очень злые немцы с одинаково перекошенными рожами и трусливыми воплями «Гитлер капут!» драпают от очень добрых русских богатырей, чьи лики тоже перекошены… в пароксизме патриотизма… а вместо паскудных воплей — боевой клич «За Родину! За Сталина!»… при всём том, что от отца я знаю: про Сталина кричали только политруки, трюхавшие позади всех, а те, кто был впереди, крыли таким чёрным матом, что самолёты падали с небес, танки спотыкались и пятились, а снаряды разрывались в воздухе, при всём том, что правда о наших войнах ужаснее всех вымыслов, настолько ужаснее, что ни один режиссёр её ещё не отснял, ни один писатель не описал…»

— Видит Юнри, ты не любишь воевать, — сказал император презрительно.

— Это правда.

— Как же ты собираешься охранять меня?

— Я постараюсь делать это не убивая.

— Ты хочешь излечить бегемота от запора, — хмыкнул Луолруйгюнр, — и не замараться в дерьме.

— Хочу, — подтвердил я мрачно.

Глава двенадцатая

«О том, что было в самом начале.

Никто не знает, откуда пришёл Мбиргг или Паук Бездны — Вауу-Гзоннг. Но он пришёл из Прежнего Мира. Никто не знает, что за мир был прежде и как случилось, что он уступил место нашему миру. Но Прежний Мир сгинул, а Мбиргг уцелел.

Когда воды Прежнего Мира сплелись с его огнём, а глина его обратилась в прах и рассеялась, не стало ничего, в чём могла бы найти опору нога. Но это был не воздух, не была вода, не был огонь, не была глина. Это был Эйоруон — смешение воздуха, воды, огня и глины воедино. И только Мбиргг мог дышать Эйоруоном, есть его и пить его, не умирая от этого.

Но даже Паук Бездны не находил в Эйоруоне опоры своим ногам. И он падал тысячу тысяч лет, размышляя над тем, как ему поступить. Ибо Мбиргг был наделён разумом, чего не скажешь о потомках его, вауу, как не скажешь того и о многих людях, населяющих этот мир.

Ничто не отвлекало Паука Бездны от размышлений, ибо свет и тьма также растворились в Эйоруоне. А значит, не стало ни дня, ни ночи, ни самого времени. Мбиргг же узнал, что лет его падения была тысяча тысяч, потому что сердце его совершало удар один раз в год. И таких ударов была тысяча тысяч.

Когда же сердце Мбиргга совершило один удар сверх отмеренного срока падения, Паук Бездны придумал, как ему поступить. И он сделал то, что делал и в Прежнем Мире, что делают и по сей день маленькие вауу-амэо, живущие под крышами домов этого мира. Он стал ткать паутину, чтобы можно было передвигаться в Эйоруоне из одного конца в другой.

Теперь о паутине Мбиргга.

Мбиргг ткал свою паутину ещё тысячу тысяч лет. И когда он закончил работу, то назвал паутину Йоане — Опора. Потому что отныне он мог найти опору своим ногам и передвигаться в Эйоруоне куда ему заблагорассудится. И не беда, что и сам он продолжал вечное падение и Йоане падала вместе с ним сквозь Эйоруон. Зато теперь Мбиргг мог освободить свой разум от размышлений о бесконечности. Ибо нет ничего в этом мире, что бы не совершало вечное падение сквозь бесконечность Эйоруона. Но размышления о бесконечности — пустое занятие, способное привести лишь к безумию.

Так как Мбиргг, творя Опору, ел Эйоруон, пил Эйоруон и дышал Эйоруоном, то и Йоане была соткана из Эйоруона. Ибо в ту пору не было иного, из чего можно было бы соорудить Опору.

Там, где нити Опоры пересекались, возобладал огонь. И он вспыхнул, чтобы рассеять небытие Эйоруона. Так в этот мир вернулись свет и тьма, ибо можно сказать «темно», лишь когда гаснет свет, и можно сказать «светло», лишь когда рассеется тьма. Этот огонь горит вечно, и всегда можно видеть пересечения нитей, обратив взор к ночному небу. И не было случая, когда хотя бы одна нить перетёрлась, ибо ни один огонь ещё не погас от завершения Йоане.

Но Мбиргг мог бы продолжать своё занятие и дальше, если бы его силы не иссякли. Он мог бы отдохнуть и ткать ещё тысячу тысяч лет, но его ноги стёрлись до основания, и нечем ему было сплетать нити. Только потому он прервал работу. И потому же не сумел воспользоваться плодами своих трудов. Он создал опору, но не мог сделать и шагу туда, куда хотел.

Тогда Мбиргг изверг из себя неистраченный клубок нитей. И огня там было больше всего, поэтому клубок сразу же ярко вспыхнул, окончательно рассеяв тьму Эйоруона. Так родилось солнце этого мира. И в прежние времена люди часто называли солнце словом Лаиреме — Клубок.

Теперь о детях Мбиргга.

Освободив своё чрево от паутины, Мбиргг оплодотворил сам себя, ибо он не нуждался в женщине, и зачал потомство. Вскоре родились его дети — Древние Пауки, Вауу-Гнриг, и каждый из них был огромен, но никто не превзошёл своего отца, ибо это было невозможно. Поэтому Древние Пауки избрали обиталищем самого Мбиргга, ибо даже для них ячейки Опоры были чересчур просторны. Это значит, что род вауу древнее рода людей, ибо вауу ведут происхождение от самого Паука Бездны.

После этого Мбиргг закрыл свои глаза и заснул, надеясь, что во сне его ноги скорее отрастут и он сможет продолжить работу над Опорой. Но пройдёт тысяча тысяч лет прежде, чем заживут его раны. И ещё тысяча тысяч лет прежде, чем у Мбиргга вырастут новые ноги. Поэтому люди могут спокойно возделывать землю, строить жилища, ковать металл и рождать детей. Ни один из них не дождётся пробуждения Мбиргга.

Теперь о мужчине и женщине из Прежнего Мира.

Мбиргг не был единственным, кто уцелел из Прежнего Мира. Так как тело его было покрыто густой шерстью, среди этой шерсти укрылись мужчина Мнуарзиг и женщина Бгардаадд. И они спали всё то время, пока Паук Бездны размышлял о бесконечности и ткал паутину Йоане. Если бы они не спали, то давно умерли бы от голода и печали. Ибо эти двое также пережили свой мир.

Когда Мбиргг рассеял мрак и погрузился в сон, Мнуарзиг и Бгардаадд пробудились. И увидели, что вокруг них блуждают чудовищные Вауу-Гнриг, и укрылись от них во рту Мбиргга. Но им нужно было искать себе пропитание и возвести кровлю над головами. Так как люди Прежнего Мира не имели детородных органов и делали себе детей из глины, каких заблагорассудится, то эти двое решили продолжить свой род. Но во рту Паука Бездны не было глины, а оставалось немного Эйоруона, смешанного со слюной. Зато Эйоруон содержал в себе и глину, и огонь, и воду. Поэтому Мнуарзиг и Бгардаадд сделали себе детей из Эйоруона и слюны Мбиргга.

Дети этих двоих сразу могли ходить, говорить и сражаться. Они и нужны были своим родителям, чтобы защитить их от Вауу-Гнриг. Они были могущественными воинами. Неуязвимыми — ибо кто может нанести урон телу из Эйоруона? Ведь из Эйоруона создан весь этот мир. Бессмертными — ибо Мбиргг не наделён был способностью умирать и слюна его содержала дар бессмертия. Глаза их светились в темноте, потому что в них горел древний огонь Эйоруона. Поэтому они назывались Эйорзигганы.

Того, кто был сделан первым, звали Юнри. Он был о двух ногах и двух руках, но голов у него было тоже две. Так нужно было потому, что Юнри глядел на небо и Лаиреме-Клубок слепил его глаза. Пока отдыхали два глаза на одной голове, два других бодрствовали и неотрывно глядели на небо. Таким образом Юнри следил за тем, чтобы Вауу-Гнриг не похитили Лаиреме. В руках у него был лук, а стрелы Юнри добывал себе, выдёргивая шерсть Мбиргга и поджигая её от Лаиреме.

Того, кто был сделан вторым, звали Эрруйем. Он был о двух ногах и двух руках, но головы у него не было вовсе. Так нужно было потому, что он решил поселиться в чреве Мбиргга и охранять все его отверстия от Вауу-Гнриг. Так как свет не проникал туда, Эрруйем не нуждался в голове. Разум же его находился во всём его теле, а врагов он находил по запаху и колебаниям воздуха. Оружием Эрруйема был молот Орлгэг, который он смастерил себе из зуба Мбиргга.

Того, кто был создан третьим, звали Йогелдж. Он был без ног, но рук у него было восемь, и ещё одна голова с клювом вместо носа. Так нужно было потому, что он сидел в западне, и Вауу-Гнриг по ошибке принимали его за себе подобного. Когда они приближались, чтобы поговорить с ним, Йогелдж хватал их и раздирал на части. К тому же, он умел понимать их язык и даже подзывать их в свою западню.

Того, кто был создан четвёртым, звали Яо-Денг-Вадд. У него было шесть ног и две руки, а голова была одна. Так нужно было потому, что он бегал быстрее мысли и нападал на Вауу-Гнриг, когда те вовсе не ожидали нападения. В каждой руке Яо-Денг-Вадд держал пучок молний, чтобы ослеплять и оглушать Древних Пауков. Позже, когда стало некого больше поражать, Яо-Денг-Вадд освободил свои руки от молний, забросив их на небо. И они блуждают там, разыскивая себе новую жертву, но так как Яо-Денг-Вадд больше не направляет их силу, то они часто ошибаются в своей охоте.

Ту, кто была сделана пятой, звали Гемиуадд. У неё были две руки, две ноги и одна голова — всё, как у обычного человека. Но у неё было четыре лона, чтобы удовлетворять прихоти старших братьев, ибо все Эйорзигганы были оснащены детородными органами. Гемиуадд не сражалась с Вауу-Гнриг: предназначение женщины — только в служении мужчинам. То, чем занималась Гемиуадд, не было кровосмесительством, так как Эйорзигганы не были рождены из одного лона, а всего лишь сделаны одними руками.

Когда же Эйорзигганы разошлись в разные стороны, Мнуарзиг сделал из остатков Эйоруона ещё одного сына и назвал его Яуйм-Дзюгру. Больше во рту Мбиргга не оставалось ничего, из чего можно было делать новых детей. И потому Яуйм-Дзюгру оказался отлучён от женского лона. Иногда его называют ещё Вандиа, что означает «Обделённый». То, что Мнуарзиг снабдил его детородным органом, было ошибкой, но это впоследствии привело к возникновению людей. Поэтому можно сказать, что люди появились на свет по ошибке.

Теперь о том, как были истреблены Вауу-Гнриг.

Каждый из Эйорзигганов был огромного роста и неизмеримой силы. Но Древних Пауков было больше. Юнри охранял небо, Эрруйем — чрево Мбиргга, Яуйм-Дзюгру — его тело, Гаулир-Мбиргг, а остальные охотились. Вауу-Гнриг были уверены в своей безраздельной власти над этим миром и ничего не боялись. Поэтому они ходили поодиночке. И всякого, кто забредал в рот либо иное отверстие Мбиргга, убивал Эрруйем. Когда паук по нити Опоры взбирался на небо, чтобы овладеть Клубком, его настигала стрела Юнри. Тех же из них, кто предпочитал блуждать в зарослях шерсти, окутывавшей всё Тело Мбиргга, выслеживал и уничтожал Яуйм-Дзюгру. Всех прочих убивали Йогелдж и Яо-Денг-Вадд.

Вскоре осталось совсем мало Древних Пауков. Все они неминуемо были бы уничтожены оружием Эйорзигганов, если бы не Мнуарзиг. Он напомнил, что рано или поздно, но Мбиргг непременно проснётся и будет рассержен смертью всех своих детей. И хотя пауки всегда были врагами людей, нужно быть ему благодарными за его труд. Ведь он соткал паутину Йоане, изверг солнце Лаиреме, и сами Эйорзигганы несли в себе частицу его слюны.

И тогда Эйорзигганы перестали убивать Древних Пауков. Но те ещё не знали, что им больше не грозит опасность, и от страха делались всё меньше и меньше, пока не стали такими, как вауу, что населяют землю Опайлзигг. А некоторые, самые трусливые, обратились даже в вауу-амэо.

Много позднее все эти вауу поняли, что Эйорзигганы пощадили их. И они родили детей и внуков. Но внуки их внуков забыли, кому обязаны жизнью. Лишь то, что их род ведёт начало от Паука Бездны, они забыть не могут. Поэтому вауу глупы, озлоблены и ненавидят людей. Они почти лишены разума, но упорно ждут пробуждения Мбиргга, чтобы стать хозяевами этого мира. Возможно, так и будет, но нескоро.

Нужно сказать, что не все Вауу-Гнриг были трусливы перед оружием Эйорзигганов. Самые великие воины из их числа презрели опасность и напали на Эрруйема, когда тот отдыхал, выпустив молот из рук. Поэтому он не смог совладать со всеми Вауу-Гнриг и упустил некоторых из них, позволив им скрыться в бездонном чреве Мбиргга. Позднее оплошность Эрруйема привела к новым невзгодам для Эйорзигганов и людей, а сам он наложил на себя наказание — вечное бдение в Земле Теней.

Теперь о том, как были созданы люди.

Убивая Древних Пауков, Эйорзигганы разбрасывали их трупы, и те, разлагаясь, обращались в глину. Вскоре всё Тело Мбиргга оказалось покрытым этой глиной. Там же, где пролилась кровь Вауу-Гнриг, образовались водоёмы. Кровь стекала с головы Мбиргга на его втянутое от голода за время спячки чрево, словно в чашу, и так возник Яннамулгэу — Океан Крови.

Пока старшие братья отдыхали, извергая своё семя в лона Гемиуадд, Яуйм-Дзюгру бродил по глине и искал себе занятия. Забавляясь ножом, он вырезал из шерсти Мбиргга деревья и цветы. Из глины он слепил множество выдуманных им существ, которые могли бы жить, если бы кто-то вдохнул в них огонь. Яуйм-Дзюгру глядел на утехи братьев. Вскоре он догадался, как нужно поступить, и оживил глиняные фигурки своим семенем. Ведь оно содержало древний огонь Эйоруона.

Но этого показалось мало. И он сделал себе женщину, которую назвал Эрдаадд, и оживил своим семенем. Теперь он мог заниматься на отдыхе тем же, что и братья.

И первая женщина Эрдаадд стала рождать ему детей. Так как за время долгого воздержания Яуйм-Дзюгру накопил неизмеримую мужскую мощь, то каждый раз у него рождалось по тысяче сыновей и по две тысячи дочерей. И сыновья обликом были как отец, а дочери — как мать. И скоро дети Яуйм-Дзюгру и Эрдаадд наводнили всё Тело Мбиргга. Те из них, кто был рождён прежде других, ещё несли в себе отблеск древнего огня Эйоруона, который светился в их глазах. Но слюны Мбиргга в них не было, и они обрели способность умирать. Поэтому их назвали Зигганы. По праву первородства им уготовано было править всеми, кто был рождён позднее. Остальные же люди лишены были древнего огня. И они рассеялись по Телу Мбиргга вокруг Зигганов, как овцы вокруг пастуха.

Увидев, что людей стало много и они нуждаются в жилье, пище и ремёслах, Яуйм-Дзюгру призвал своих братьев на совет. И старшие Эйорзигганы выговорили ему за то, что он создал людей без их ведома. Они даже хотели уничтожить их, но пришёл Мнуарзиг и запретил им.

Тогда Эйорзигганы решили поделить между собой власть над Телом Мбиргга, пока он спит, и управлять поступками и помыслами людей. И с тех пор Гаулир-Мбиргг, Тело Мбиргга стало называться ещё Юнгоуннгэр — Земля Света.

Юнри взял себе небо. Но так как он был слишком мал, чтобы ходить по Опоре и не проваливаться в ячейки, он погрузил свои руки в Клубок и вырвал из него несколько сырых нитей для постройки дома. При этом он опалил себе ладони, отчего иногда его называют Гоаддбоэ — Огненная Ладонь. Из этих нитей Юнри построил себе дом Гбейгмимоа — Спутанные Нити, и прицепил его к Опоре прямо напротив Клубка. С тех пор светло не только днём, но и ночью — от дома Юнри.

Эрруйем поселился в чреве Мбиргга, выстроив себе престол из его зубов. Поначалу он стерёг Древних Пауков, что скрылись от его молота. Но когда люди стали умирать и их тени блуждали по поверхности тела Мбиргга, пугая живых, он позволил им сойти в его чертоги с тем, чтобы никто больше не принял мёртвого за живого. Поэтому чрево Мбиргга стало называться Ниллгоунгэр — Земля Теней.

Йогелдж покинул западню и погрузил своё тело в Океан Крови, ибо он не мог передвигаться по суше на руках. В водах же он был ловок и подвижен, как и его братья. И он стал повелителем всех вод.

Яо-Денг-Вадд не нашёл себе пристанища, ибо не существовало стихии, где бы он мог прекратить свой бег. Поэтому он продолжает метаться между землёй и небом, водой и сушей, не зная успокоения, вздымая облака рассеянной влаги, низвергая дожди и снега, насылая ураганы и саранчу.

Яуйм-Дзюгру поселился на самой высокой горе этого мира Веангвауу — Паучий Глаз. Ибо это был закрытый глаз Мбиргга. Оттуда Яуйм-Дзюгру наблюдает за людьми и управляет их поступками. Его женщина Эрдаадд прислуживает ему, но чрево её заключено, и больше она не рождает ему новых детей. Зато люди сами обрели способность продолжать себя в потомстве.

Теперь о детях Гемиуадд.

Нужно сказать, что ещё до того, как была создана мать всех людей Эрдаадд, из каждого лона Гемиуадд рождены были дети старших Эйорзигганов. И глаза их светились древним огнём Эйоруона. Поэтому они унаследовали от своих родителей частицу власти над Гаулир-Мбиргг. А когда появились люди, то младшие Эйорзигганы приняли их под своё покровительство. И каждый научил людей тем или иным искусствам, ибо люди не знали ни огня, ни речи, ни ремёсел…»

(Мифы зигганов о сотворении мира. Пересказ с зигганского В. И. Сорохтина. Материалы и исследования по истории и этнографии Опайлзигг, выпуск 1).

Комментарий пересказчика: нормальный космогонический миф в его креационном варианте. То, что вместо гигантской черепахи или, там, слона держателем мировой тверди, а точнее — собственно твердью избран паук, вполне объяснимо обилием и разнообразием этих малоприятных существ в пределах империи. Как говорится, что видим, то и топчем… Есть и тёмные места, например — новеллы о протолюдях и младших Эйорзигганах, история которых в дальнейшем становится всё более и более запутанной. Старшие Эйорзигганы разбрелись по своим божественным чертогам, кто на небо, кто под землю. Куда пропал проточеловек Мнуарзиг с его протоженщиной Бгардаадд после акта теогенеза — не расшифровывается. Он возникает как бы из ниоткуда затем лишь, чтобы вправить мозги своим не в меру распоясавшимся божественным детушкам, а потом точно так же уходит в никуда. Между прочим, Мнуарзиг ни разу не обозначил и намёка на потребительское отношение к спутнице из Прежнего Мира, столь естественное в обществе зигганов, где женщина низведена до уровня домашнего скота или вещи. В зигганском пантеоне Бгардаадд пребывает рядом с ним как равная. Что же за социальная организация была в этом загадочном Прежнем Мире, и были ли немногие выходцы оттуда, протолюди и Паук Бездны, антагонистами? Непохоже… Старшие же Эйорзигганы ведут себя иначе. С пауками — воюют. Трахают собственную сестрёнку, каковому акту инцеста тут же приводится остроумное оправдание. Хотят искоренить человечество, созданное заскучавшим Яуйм-Дзюгру. Кстати, здесь тоже есть сомнительный поворот сюжета. Одних людей бог сделал из глины, как и женщину Эрдаадд. Других Эрдаадд родила из своего чрезвычайно плодоносного чрева. Первые и часть вторых несли в себе свет Эйоруона и в том были равны. Это и есть зигганы. Но, если следовать логике мифа, первые должны быть «более равны», нежели вторые. Ибо остальных, лишённых божественного света в глазах, то есть все прочие расы за пределами материка, зигганы воспринимают не иначе как второсортный человеческий материал. А тут в эту странноватую иерархию добавляются ещё и младшие Эйорзигганы, боги во втором поколении, растворившиеся среди людей-зигганов! Нет, что ни говорите, неблагодарное это занятие — анализировать космогоническую мифологию. И зигганская версия — ещё в числе самых стройных, остроумных и непротиворечивых!..

Глава тринадцатая

— Умывать Солнцеликого!

Император нагишом сидел на трёхногом табурете, дремал, прикрыв глаза, клевал носом и временами пытался почесать яйца. Я стоял за его спиной, с гузуагом на плече — бдил. А вокруг творили своё священнодействие постельники, умывальщики и брадобреи. Пока один извлекал из серебряного таза с тёплой водичкой одну ногу императора, другой уже стоял наготове с полотенцем, а третий лелеял тонкую шерстяную ленту, чтобы обмотать вокруг царственных ступни и икр. Временами какой-нибудь мойдодыр плескал в рожу императору ароматической жидкостью — тот фыркал, жмурился и вяло порывался наотмашь съездить докучавшему по сусалам. Улучив момент, набегал чесальщик и проводил костяным гребнем по седому колтуну. Император сипло взрявкивал: «Чего ждёшь, ниллган? Убей этого злодея!» Я не шевелился. Император всего лишь мрачно подшучивал. Да и убивать по чесальщику за утро — бессмысленное занятие. Всех не изведёшь…

— Одевать Солнцеликого!

Кряхтя, морщась и жалуясь на судьбу, Луол поднимался с табурета, который немедля уносили с глаз долой. И то — нечего императору рассиживать, когда за утро накопилось столько государственных дел!.. Первый постельник ловко натягивал на царственные чресла расшитую сакральными орнаментами гимру, прилаживал кожаный передник «оорамд»… ядовитые на язык юруйаги, я слышал, называли его «оорамр», что переводилось как «последний страж спереди»… опоясывал широким, в две ладони, шёлковым поясом и тут же отскакивал, чтобы уступить место другому, с декоративным панцирем наперевес. Ну, декоративный-то он декоративный, а ни стрелой, ни кинжалом эту дублёную по особой технологии, обшитую бронзовыми бляхами кожу белого носорога из долины Лэраддир не пробить… На шею Луолу надевали «агзау» — нашейный обруч из витого золота, какой в традиционной археологии принято называть гривной; затем «эрлмиэ» — знак богоподобной власти, какой-то тёмно-зелёный драгоценный камень, огранённый в форме паука, на тяжёлой плоской цепи; на голову водружали «югдмид» — что-то вроде простецкой короны, медная спираль с тремя полураспустившимися крылышками. Уже совершенно готовому к выходу в свет императору вручался «орлгэг-огьямул» — скипетр в форме молота, символизировавший власть над Древними Пауками, и самым последним, обозрев Солнцеликого с ног до головы и не обнаружив изъяна, к нему подходил Дзеолл-Гуадз и подавал меч.

— Сопровождать Солнцеликого!

Луол сообщал своему лицу выражение державной значимости и делал первый шаг по направлению к выходу из спальни. Я следовал за ним, не отставая ни на шаг. А с боков в зловещем молчании выстраивались юруйаги… Я с ненавистью следил за ними, они — за мной, а бедолага Элмайенруд косыми от усердия глазами — и за братцами, и за мной. И только императора, похоже, всё это забавляло…

Да, я не мог отойти от Луола ни на шаг. Я был связан по рукам и ногам необходимостью защищать императора. Хотя никто ещё в моём присутствии не посягнул на его драгоценную жизнь…

Но сегодня я, кажется, придумал, как увеличить себе количество степеней свободы.

Какие государственные дела ожидали нынче Солнцеликого? А вот какие.

Была казнь. Присутствовали император и весь двор. Казнили разбойников, самых отпетых и самых отмороженных, и казнили страшно. Приводилась в исполнение отвратительная процедура медленного раздавливания. Приговорённого распинали на земле между кольями и неторопливо, на протяжении примерно получаса, накатывали на него тяжкую каменную болванку, на манер асфальтового катка. Начиная с ног… Обречённый вопил до срыва голосовых связок первые десять минут. Молил о пощаде, изрыгал проклятия, сулил награбленные сокровища из всех потаённых мест. Когда каток доходил до таза, крик достигал апогея и обрывался. Дальше из глотки вместе с кровью выхлёстывал один лишь хрип… Слабонервные зрители блевали, где стояли, но уходить с почётных мест в партере не смели. Травил и я — по первости. Император криво улыбался. «Ну и ниллган же мне достался», — читалось в его ироническом взоре.

Полуголые зверовидные палачи уже отскребли от брусчатки останки первой жертвы. Из деревянной клетки на происходящее тупо взирал следующий по очереди душегуб. Типичный зигган — невысокий, светлый шатен, со скошенными книзу внешними уголками глаз. Что его отличало от членов свиты императора — так это нагота, грязь и неряшливая татуировка где ни попадя. От палачей же он был практически неотличим.

Я вмешался. Подавил тошноту и потребовал:

— Пусть Солнцеликий отдаст мне этих людей.

— Какую казнь придумал для них ниллган? — усмехаясь, осведомился верховный жрец Дзеолл-Гуадз.

Я не удостоил его ответом. Придав своему взгляду твёрдости, нагло вперился в скучавшего императора. Ждал решения.

— Пусть будет так, — лениво махнул тот царственной дланью. — Сегодня мой слух утомлён производимым шумом. В подземелье их…

Палачи, низко приседая в знак покорности, суковатыми палками шуганули пятерых разбойников из клетки. Гортанными окриками, как скот, погнали к разверстой пасти лабиринта.

— Что ты задумал? — спросил Луолруйгюнр.

Император изнемогал от зевоты. Эту ночь он провёл в играх с тремя наложницами сразу, что хотя бы на время отринуло от него мысли о вургре. Я же, как лицо особо приближённое, принуждён был стоять в изголовье с факелом и мечом. Вящей пытки нельзя и выдумать. Я тоже хотел спать. Вдобавок, у меня ныло в паху — пожалуй, впервые со школьных времён возмужания… А теперь ещё и позывало поблевать от всей души.

— Пусть юйрзеогр последует за мной, — сказал я, морщась. Уловил суетливое колебание в стане всей свиты жрецов, гадателей и юруйагов. — Один.

Разбойники сгрудились возле сырой каменной стены подземелья, куда их согнали палачи. Молча стояли плечом к плечу, не отойдя ещё от предсмертного ужаса. Я ткнул факелом в бородатую рожу ближнего. Тот встрепенулся, часто заморгал. Потом вдруг растопырил клешнястые пятерни и, словно во сне, пошёл на нас. Император попятился. Стиснув зубы, я свалил злодея себе под ноги коротким ударом под дых. Пнул по разрисованным рёбрам. Перешагнул через него и не разворачиваясь вмазал другому, третьему… (Видели бы меня коллеги по институтской кафедре! Видела бы меня Маришка! Видела бы меня моя первая любовь из восьмого «а», для которой я как был, так, наверное, и остался сентиментальным нюней-размазнёй!..)

— Хорошо, — сказал Луолруйгюнр. — Мне нравится. А теперь то же самое, но гузуагом…

Злодеи очнулись. Медленно поднимались, хлюпая разбитыми носами. Готовы были воспринимать обращённую к ним речь.

— Вы, шакальи ублюдки, паучья кровь, — сказал я противным голосом. — Ещё немного, и каждый из вас обратился бы в размазню из говна и крови.

— Это так, — пробухтел первый, выжидательно сверля меня серыми глазками-огоньками.

— Но вы живы. И проживёте ровно столько, сколько достанет милости к вам у Солнцеликого.

— Разве у Солнцеликого ещё есть милость к таким, как мы?

— Да, есть, — подтвердил я, покосившись на Луолруйгюнра. Тот вскинул острый подбородок, однако смолчал. — Но вы должны заплатить за неё.

— Какую цену? У нас ничего не осталось. Если только жизнь… но кто нам вернёт эту безделицу? Мы — почти что мертвецы.

— Верно. Вы и останетесь мертвецами. Потому что души ваши отныне принадлежат юйрзеогру. И любой из вас должен не задумываясь подставить своё тело под меч или стрелу, что нацелены в Солнцеликого.

Примитивная психология. Зигганы придумали шёлк, добывали злато-серебро, ковали булатное оружие, но не доросли ещё до измены и клятвопреступничества на бытовом уровне. Хотя в высших сферах, по слухам, уже были предприняты действенные попытки интриганства, даже юруйаги предпочитали устраивать свои мятежи прямо и открыто — хранили верность императору, хранили, а потом вдруг раз — и перестали… а уж в низах слово с делом и вовсе не расходилось.

— Пусть будет так, — захрипели они. — Чего уж… лучше смерть от гузуага, чем под давилкой…

— Вы будете хранить юйрзеогра днём и ночью, — продолжал я. — И загрызёте всякого, кто приблизится к нему без моего ведома.

Головорезы размякли. Повалились наземь. Обливаясь горючими слезами, поклялись лапами Мбиргга, что клыками и когтями оборонят Солнцеликого, положат за него свою жизнь, ибо насрать им на эту жизнь, всё едино она досталась им по случаю, истрачена попусту и ни хрена не стоит, но терять эту дрянь всё ж таки жаль, и лучше с ней, чем без неё…

— Вы поклянётесь своей кровью, — добавил я, и пожалел о своих словах.

Тот, что лежал ближе всех ко мне, с хрустом вгрызся в собственное запястье.

Я немедленно блеванул.

Луолруйгюнр взирал на пресмыкающихся у его ног архаровцев с подобающей гадливостью. Да и моя нутряная слабость оптимизма в нём тоже не будила. И он не видел в моём поступке ни малейшего резона.

И напрасно.

У него появилась альтернативная охрана — эмбонглы, «живые мертвецы». Эти негодяи, воспылавшие воистину животной преданностью к императору, стерегли его как зеницу ока. Истории были… ещё будут известны такие случаи. Но прецедент, кажется, создал именно я… Не прошло и трёх дней, как на глазах оцепеневшей челяди они буквально растоптали наёмного убийцу, пусть неумелого, но всё же сумевшего обвести вокруг пальца юруйагов. Если только те сами не подослали его, чтобы испытать новый защитный контур на прочность… Я даже не успел вынуть меч из-за пояса. Я и не торопился. Честно говоря, всё это время я стоял и блевал. Луолруйгюнр не произнёс ни слова. Но я понял, что теперь-то он оценил мою дальновидность.

Я обрёл наконец возможность отлучаться из дворца. Мне дозарезу нужно было в город. Хотя бы потому, что я до сей поры не удосужился воочию поглядеть на него — подлинный, живой город двадцать пятого века до нашей эры.

А ещё меня занимал вургр.

Глава четырнадцатая

… семинар шестой. Языки, наречия и диалекты империи Опайлзигг. Мы вдвоём с мастером Сергеем Сергеевичем Погорельцевым, доктором лингвистики, разгуливаем по пустынному, как водится, парку «Саратова-12». Между ровных, ухоженных, подстриженных по канадку клёнов, что отчаянно тянутся к бетонному самосветящемуся небу.

— Как вы, наверное, уже обратили внимание, — вещает Погорельцев, худой, сутулый, но такой же загорелый и такой же лишённый возраста, как и все, кто меня окружает, — столичный, светский диалект чрезвычайно беден глухими контоидами… простите, согласными. Шипящие отсутствуют совершенно. Взрывные — редкость. В то же время в восточных районах империи существуют говоры, где эксплозивные контоиды не только преобладают, а и совершенно вытесняют все остальные фонетические типы. Образно говоря, на востоке зигганы «рычат», на западе — «жужжат», а в столице — «лязгают»… Разумеется, вам нет необходимости уделять этой особенности повышенное внимание, поскольку цель вашей миссии — столица, где к носителям периферийных диалектов относятся по меньшей мере с недоверием. Впрочем, информация о специфике произношения той или иной социальной или территориальной общности иногда может сослужить добрую службу.

— Должно быть, я буду говорить с «лёгким прибалтийским акцентом», — неуклюже пытаюсь пошутить я.

— Не думаю, — отвечает мастер абсолютно серьёзно. — Как ни удивительно, артикуляционная база зигганского языка сильно приближена к типическому русскому. За упомянутыми исключениями, разумеется. При желании и небольшом напряжении органов речи любой зигган в состоянии без акцента произнести «чушь чеширская», «мопс взбесился», или даже «Кшиштоф Бженчочкевич из Пшибышева».

— Это даже я не смогу…

— Отчего же не сможете? Некоторое сознательное усилие артикуляторов… Но, в отличие от вас, любой зигган может такое произнести, но, если угодно, не хочет. Для вас это фонетическая шутка, а для него — бессмысленный набор звуков. Потому что зигганы не знают польского языка, не знают английского, не знают русского — что вполне извинительно, ибо этих языков нет ещё и в помине… и даже не подозревают, что существуют какие-то другие языки, кроме зигганского. Помните анекдот про глобус Америки? Если американцы эгоцентричны, то зигганы эгоцентричны вдвойне. Хм… да. Вы когда-нибудь задумывались, отчего так неистребим грузинский акцент?

— Оттого, что грузинам нравится, когда их принимают за грузин.

— Вы опять-таки будете поражены, но в этом есть доля истины. Не следует преуменьшать влияние этнологических аспектов взаимодействия различных фонетических сред. Казалось бы, устройство речевых органов стандартного славянина ничем не отличается от аналогичного аппарата стандартного грузина или англосакса. Между тем, ничто не даётся с таким трудом, как полное преодоление интерфонетического барьера.

— Значит, там мне не грозит внезапно столкнуться с коллегой из Тбилиси или какого-нибудь Сан-Франциско?

Сергей Сергеевич изумлённо вскидывает брови:

— Как вам такое могло вообще прийти в голову? Вы, коллега Змиулан, будете там в совершенном одиночестве, причём по нескольким причинам. Во-первых, исследования на территории Опайлзигг — абсолютная монополия нашего департамента. Во-вторых, таковой она является потому, что соблюдается режим глубокой, неукоснительной секретности исследований, исключающий саму возможность утечки информации о проекте, и я не думаю, что в Лэнгли[48] или каком-либо другом примечательном месте даже подозревают о самой возможности темпоральных акций. В-третьих, это весьма дорогое удовольствие, чтобы направлять в прошлое более одного человека за цикл. Разве Ратмир вам не говорил?

— Мне он говорил совсем иное. Что они обшарили все закоулки древнейшей истории, по ранний палеолит включительно…

— Коллега Ратмир преувеличил масштабы нашей темпоральной экспансии. Хотя и не слишком. Однажды возникли некоторые обстоятельства препятствующего свойства… впрочем, мы изрядно отвлеклись от темы семинара, вы не находите, коллега?

Я давно уже это находил, но активно и беззастенчиво старался извлечь максимум информации из нежданно подвернувшейся золотой жилы. «Абсолютная монополия… режим секретности… обстоятельства препятствующего свойства»… Вот как. Это любопытно. Неужели в России наконец-то научились держать язык за зубами? Судя по Сергею Сергеевичу, не очень-то похоже… Зато похоже, что мне следует больше внимания уделять семинарам мастера Погорельцева, который спокойно, по всей видимости — сам того не замечая, фонтанирует маленькими местными секретами, как прохудившийся рог изобилия. И очень надеюсь, что нас не подслушивают. Потому что, если вдруг выяснится, что наивняк Погорельцев преступил какие-то корпоративные нормы словоблудия, — а что таковые существуют, я уже давно понял из опыта общения с Ратмиром, да и из упоминания о бронированном колпаке секретности над проектом, — ему грозят большие неприятности. А мне… мне, наверное, прочистят мозги в ходе ближайшего сеанса гипнопедии. Не убивать же им меня, в самом деле… коли уж сразу не убили.

— Странное исключение из общего правила — название самой империи, — продолжает мастер, — где присутствует глухая «п». Есть гипотеза, что это наследие какого-то праязыка, канувшего в Лету. У вас, друг мой, есть редкая, ни с чем не сравнимая возможность исследовать это предположение. Я был бы вам безмерно признателен за любые новые данные на сей счёт, хотя… вряд ли мне представится случай… по вашем возвращении…

— Что вам мешает самому проверить гипотезу? — пожимаю я плечами. — По-моему, у вас не должно быть никаких проблем. В любой момент вы можете извлечь из прошлого достоверные сведения о чём угодно. Предложите себя в одну из миссий — в качестве пассажира-исследователя. Помните, как мы возили в космос всяких там афганцев, сирийцев?

— Позвольте, разве такое было?!

— Ещё как! Мы даже англичанку выгуляли в космос за свой счёт… Думаю, от вас было бы больше пользы, чем от этих «космонавтов-исследователей» из «Интеркосмоса»[49].

— Многие специалисты… и ваш покорный слуга в их числе… строили весьма амбициозные планы, когда была успешно испытана первая темпоральная установка. Пережили, так сказать, приступ археологической эйфории. Пока проект не был внезапно засекречен. И пока темпотехники не обнародовали стоимость одного пуска своего монстра…

— Но если это сложно и дорого, тогда за каким же дьяволом туда отправляют меня? Не специалиста, не энтузиаста той эпохи, а совсем постороннего человека? Да ещё в качестве телохранителя!

— Извините, коллега Змиулан, но вы хотя бы историк. До вас же в Опайлзигг направляли вообще непонятно кого…

У меня на языке прямо-таки вертится вопрос: так какого же, простите великодушно, хрена?! Но мастер, словно спохватившись, возвращается на излюбленную стезю, к своим контоидам, вокоидам, всяким там аффрикатам.

Между прочим, если кто не понял, беседа ведётся на упомянутом светском диалекте. Привнесение в него лингвистических анахронизмов обращает нашу речь в любопытный постороннему слуху сленг. В малолетстве мне смешно и занятно было слушать общение между собой коми-пермяков или, к примеру, молдаван. Половина слов — русские, фразы вполне привычным образом сцементированы матюками межнационального общения, и всё же ни рожна не понятно…

Может быть, поэтому Сергей Сергеевич так разболтался, что в службе безопасности проекта нет специалистов по зигганскому языку. Или… у него есть какие-то свои соображения.

— Жаль, друг мой, страшно жаль, — убивается мой наставник, — что я не успею настроить ваш собственный, неповторимый идиолект. Ничто так не способствует языковой адаптации, как разработка индивидуализированной речевой характеристики! А ведь это самая интересная, самая ювелирная работа для практического лингвиста-зигганолога!

Нет, пожалуй, у него никаких соображений. Просто фанатик своего дела и… болтун, находка для шпиона. Его счастье, что я не шпион, а тоже в деле…

Глава пятнадцатая

Вургр держал стольный град Лунлурдзамвил в страхе. Повинуясь каким-то своим внутренним циклам, он конденсировался из душных сумерек и людского трепета, как росяная лужица из предрассветного тумана, делал своё кровавое дело и снова растворялся неведомо на какой срок. Ну, он-то исчезал, а страх оставался. И перед этим страхом были равны все, от бесприютного нищеброда до императора в его мраморных покоях.

Я — нет, не боялся. Я был каким-то болезненным исключением посреди окутавшей дворец Эйолияме атмосферы страха. Я, обходивший тёмные подворотни, избегавший острых углов в общении, с детства ненавидевший темноту и пустые дома, в семь лет постыдно спрятавшийся под стол во время демонстрации безобиднейшего диафильма, когда появился кадр с лупоглазым филином на фоне ночного неба… я должен был бояться пуще кого бы то ни было. Я нарочно старался разбудить в себе этот страх, как полезную часть инстинкта самосохранения. Ни черта у меня не выходило, и отчего-то меня эта клиническая отвага Змиулана не радовала.

Сидел это я, незамеченный, в тёмном закутке дворцового коридора, поглядывал праздным оком в окошко на внутренний двор, где красивые и практически неодетые рабыни чистили ковры и шкуры из императорских покоев. А за поворотом коридора двое юруйагов, вернувшихся из ночного караула, делились впечатлениями. И вот что я услышал.

Прошедшей ночью вургр задрал пожилого гончара в трёх кварталах от дворца, где рыночная площадь Мниллаар примыкала к имперскому военному тракту. Соседи выкопали неглубокую могилу под самым порогом мастерской и без особенных проявлений печали зарыли там тело. С безродными покойниками тут не церемонились. Вдобавок, возникала надежда, что дух гончара сладит с вургром и отпугнёт его хотя бы от рыночных кварталов. На тот случай, если мертвец внезапно проявит себя настоящим мужчиной и вызовет своего убийцу на бой, в могилу бросили самый большой нож, какой сыскался в мастерской. Прочее добро беззастенчиво разграбили. Никто не протестовал. Правда, у гончара оставалась дочь, но кто её спрашивал?! Удел зигганской женщины — быть домашним скотом, бессловесной машиной для продолжения рода.

— Не хочешь ли провести ночку в гончарне? — спросил один юруйаг у другого, своего кровного братца. — Немного юмбл-юмбл тебе не повредит. Эта тёлка будет только рада твоему… ххы… покровительству!

— У меня есть дела поважнее, чем тягать грязную базарную девку, — огрызнулся тот. — Пускай вургр с ней поразвлечётся, нам от этого только спокойнее…

«Уроды», — подумал я.

Не моё это было дело — заниматься вургром. Но я уже устал от ночных бдений подле изнывавшего от кошмаров Солнцеликого. Я спал вполглаза второй месяц кряду, и эмбонглы меня уже не выручали. Ведь им, по причине подлого происхождения, в спальню императора путь был заказан, а Луол ни секунды не мог оставаться один в помещении, где не чувствовал себя в безопасности.

Чем ещё снабдил меня в изобилии паскудник Змиулан, так это наглостью.

— Эй! — сказал я.

Юруйаги в некотором смятении переглянулись. Походило на то, что они и не ожидали от меня наклонностей к членораздельной речи.

— Ты слышал, Лумвуймадз? — спросил первый. — Это стены заговорили? Или кто-то испортил воздух?

— Не может быть, — отвечал Лумвуймадз. — Я бы учуял. Это… это ниллган.

— Что — ниллган? Испортил воздух?

— Нет. Это ниллган тебя окликнул, Ялмигэйд. Он — разговаривает.

— Ниллган? Окликнул? Меня?! Почему ты решил, что именно меня, а не тебя?

— Я к вам обоим обращаюсь, ублюдки, — остановил я этот нескончаемый словесный понос.

Может быть, Змиулан и попытался их оскорбить моими устами. Но явно переоценил свои познания в зигганском языке. Обращение «ублюдки» не могло их оскорбить, как не оскорбило когда-то Дзеолл-Гуадза. Они и были ублюдками. Для них это был лишь термин, технически обозначавший их принадлежность к царской семье.

— Как ты думаешь, что могло бы понадобиться ходячему мертвецу от братьев Солнцеликого? — осведомился Ялмигэйд, не глядя в мою сторону.

— Может быть, ему нужно показать дорогу на скотомогильник, чтобы он нашёл там себе воловье стерво посвежее и попользовал? Или он хочет себе человечью падаль? Тогда ему прямая дорога на южный погост…

— Почему вы не хотите устроить засаду в гончарне? — спросил я, пропуская гнусные и, увы мне, более меткие словесные выпады мимо ушей. — Я слышал, вургры всегда возвращаются туда, где чего-то недоели.

Лумвуймадз презрительно плюнул в направлении меня — с тем расчётом, чтобы не попасть.

— Если вургр загрыз одного, — сказал он, словно бы размышляя вслух, — он загрызёт и другого. И всех, кто был в доме. Такой у них обычай.

— Вургр кружит возле намеченной жертвы, — подхватил Ялмигэйд. — Он не отходит далеко. Может быть, ему нравится запах того места, где он убивал. Может быть, он потому и убивает, что ему нравится запах этого места. А может быть, ему нравится запах страха перед ним в том месте, где он убивал.

— Слишком умно сказано, — хмыкнул Лумвуймадз. — Не думаю, что глупое животное с носорожьими мозгами поймёт смысл твоих слов, братец.

— У Солнцеликого очень умные братья, — произнёс я. — Слишком умные, чтобы взять свои гузуаги, которые они употребляют чаще для того, чтобы ковырять один другому в задницах, когда там насохнет слишком много дерьма, и рискнуть своими драгоценными шкурами… впрочем, ненамного более драгоценными, чем та носорожья шкура, что пошла на их чёрные латы… дабы вдвоём, нет — втроём, вдесятером! — застать вургра на его охотничьей тропе и прикончить во славу императора.

Кажется, я понял свою ошибку. Короткие, ёмкие колкости в стиле позднего голоцена[50] до юруйагов попросту не доходили. Жванецкий здесь лавров бы не стяжал. Нужно было вить оскорбление, как серпантин, нужно было раскудрявить его до максимума, нужно было декламировать его, как исландскую вису[51], и только тогда они прислушаются, только тогда они напряжённо внимут ему до конца, проникнутся и почувствуют, что ты хотел унизить их достоинство.

И теперь их проняло.

Они зарычали, как псы на палку.

Я не боялся.

Они вытащили мечи и, продолжая рычать, медленно двинулись в мою сторону. На ходу расходились, чтобы взять меня в клещи.

Мне было наплевать.

Когда ближайшему из них, Лумвуймадзу, оставалось до меня шагов десять, я встал и без особой спешки обнажил свой гузуаг.

Они остановились, как будто перед ними разверзлась пропасть, хотя рычать не прекратили.

— Солнцеликий не заметит, что у него стало на двух братьев меньше, — промурлыкал я себе под нос.

— Ты… ты… — хрипел Лумвуймадз. — Твоё место в земле, в поганой, пропитанной звериным навозом земле, откуда тебя подняли продажные жрецы. Твои ноги не должны ступать там, где ступают ноги зигганов. И если Солнцеликий хотя бы на миг… хотя бы одним словом… хотя бы мановением руки… позволит мне… я сам, этим мечом…

— У Солнцеликого было много братьев, — сказал я, — и два трусливых шакала. Они рычали, брызгали слюной, щёлкали клыками. Но мне так и не стало страшно. К чему мне бояться тех, кто своей трусостью легко превзойдёт самого трусливого труса в империи?

«Ну как? — спросил меня Змиулан-искуситель. — Нравится быть крутым парнем?»

Они хотели бы меня убить. Ох, как они хотели бы!.. Два искусных мечника в латах против одного наглеца, босого, в простецкой гимре… Но я уже видел, как сам стану убивать их. И звериное чутьё подсказывало им, что так и случится. И, самое обидное: никто не осудит, не отомстит, а императора эта новость, скорее всего, только позабавит.

Они ограничились тем, что ритуально плюнули в мою сторону и ворча угрозы, в том смысле, что, мол, «мы ещё встретимся… я тебя, сука, запомню… я тебя, гад, ещё достану в другом месте…», удалились. При этом Лумвуймадз был искренен в своей ненависти, а вот Ялмигэйд, как мне показалось, одобрительно ухмыльнулся.

Нет, конечно, мне это показалось. С какой стати ему было симпатизировать мне?

Что ж, по крайней мере, я знал что и где искать.

Вверив эмбонглам пост у входа в императорские покои, я отправился в город.

Я знал этот город. Карта Лунлурдзамвила была впечатана в мою память, как и многие другие полезные сведения из имперских истории и быта. Но в реальности всё, конечно, выглядело иначе. Зигганские жилища, которые я воображал себе чем-то вроде хохляцких мазанок, на самом деле были справными каменными домиками, в зависимости от достатка хозяина крытыми тростником либо крупной глиняной черепицей. Здания же, которые представлялись мне чуть ли не небоскрёбами, как, например, императорская библиотека или храм Пяти Богов, на деле оказывались чем-то малозначительным. Ну, что касается означенного храма, всё объяснялось просто: в полном соответствии с метафорой айсберга, всеобщему обозрению предъявлялась лишь малая, надземная часть святилища, подчёркнуто убогая, затерянная среди каких-то там меняльных лавок. И только особо глупые гости столицы, да ещё, к примеру, отмороженные на всю голову дикари-завоеватели — а что такие в пределах империи ещё существуют, я тоже знал! — могли не догадаться, что собственно тело айсберга, как-то: особо почитаемые и богатые алтари, сугубо уважаемые идолы и кумиры, подсобные помещения, хранилища, храмовая казна и, разумеется, лаборатории, в которых Дзеолл-Гуадз со товарищи занимался чёрт знает чем, располагаются намного ниже уровня земли и вплотную примыкают к галереям Эйолудзугга. А чтобы быть до конца определённым — являются органической его составляющей… Улицы, выглядевшие на карте перед моим мысленным взором ровными и чистенькими, эдакими транспортными артериями, наяву были кривы, пыльны, запакощены и порой попросту труднопроходимы. По этим улицам торопливо, стараясь не задерживаться, пробегали горожане в пропотевших гимрах и тяжёлых плащах из козьей шерсти. Лязгая булатом и топоча сандалиями на деревянных подошвах, шествовали караулы. Почерневшие от солнца и надсады полуголые бритые рабы, вспыхивая запавшими глазищами-прожекторами, тащили носилки с важным чиновником — каким-нибудь храмовым писарем или сборщиком податей. Шныряли стаи полудиких собак — мелких, похожих на лис, тощих и недружелюбных, в чьих глазах читался отчётливый гастрономический интерес. В поганых канавах валялась разнообразная, порой самая экзотическая, падаль. В мрачных тупиках и закоулках возникали и, словно бы по колдовству, таяли в горячем воздухе зловещие, больше похожие на тени бесформенные фигуры, встреча с которыми не сулила ничего хорошего. Улицы были стиснуты глухими стенами домишек, а те, в свою очередь, теснились и едва ли не лезли один на другой в отчаянной борьбе за место под горячим солнцем империи Опайлзигг…

Закутавшись в грубую накидку с капюшоном, для верности замотав лицо на манер степняков-лэрзигганов из долины Лэраддир, стараясь никому не мозолить глаза, я шёл в направлении рынка. Мне пришлось дать немалый крюк, чтобы выбрести к ремесленным рядам, минуя площадь Мниллаар. Название это переводилось с зигганского как «Подошва», хотя форму площадь имела скорее круглую. Быть может, в стародавние времена обувщиков тут было больше, чем гончаров и ткачей? Не похоже: самая распространённая зигганская обувь — босые пятки…

Я почти привык к этому миру. Ощущение нереальности происходящего притупилось. Рассудок мой был заморочен беспрестанными заботами о безопасности Луола и общей неустроенностью быта: как и чем побриться? как приноровиться к особенностям здешних санузлов? как истребить головную боль от постоянного недосыпа, если анальгин ещё не изобрели? чем утолить зверский информационный голод в отсутствие газет и телевизионного ящика? как и на чём записать свои впечатления и маленькие открытия, если ниллгану отроду не полагались письменные приборы?! сотни и тысячи мельчайших, элементарнейших «как», «чем», «где»… И эта пузатая мелочь напрочь вытеснила собой глобальные, определяющие супер-вопросы, которые должны были бы меня потрясать до самых печёнок и которыми я должен был бы мучиться денно и нощно: как это я, простой советский… пардон, уже российский… историк вдруг очутился здесь, в этом никому не ведомом, но вполне осязаемом, вполне живом мире? Как это я хожу по древней пыли своими цивилизованными ногами? Нюхаю эту архаичную вонь и взираю на эти доисторические лица? Как? Каким образом? Зачем? Чудо? Да, разумеется, чудо из чудес, но… Что за смысл в этом чуде?!

В голове откуда-то всплыла и тут же растворилась практически бесследно какая-то смутная мысль. Одна из тех, что я называл «фантомными», потому что не ведал, откуда они берутся, кто мне их навеял и зачем, и как я с ними должен поступать. Слепой попрошайка Дууз-Дзаби… но не он мне нужен… а нужен мне шкодливый пацанёнок по имени Агдмроан… вот ему-то я должен отвесить подсрандель… только знать бы, за что…

Найти гончарню не составляло труда. Над её крышей, вздетая на какой-то покосившийся дрын, трепетала в горячем воздухе чёрная тряпка. И менее всего это был символ скорби. Скорее — стоп-сигнал: не проходите, зигганы добрые, налетайте-разбирайте никому не нужный скарб, всё равно пропадёт без проку. А вот кому гончарный круг, почти новый? Или две пясти необожжённых кувшинов? Или дочь гончара?..

Девушка была прелестна. Светлые волосы крупными прядями струились по обнажённым покатым плечам. Смуглые тонкие руки спокойно лежали на коленях, обтянутых подолом груботканной гимры со множеством застёжек и ремешков. Она безучастно сидела в углу гончарни, по которой гиенами рыскали соседи усопшего, и ждала, когда кто-нибудь польстится на неё. Но таких не было: у зигганов своеобразные понятия о полезности вещей. Никому не хотелось громоздить себе на шею лишний хомут…

Я, неузнанный в своём камуфляже, вошёл в мастерскую. Огибая груды черепков и распихивая мазуриков, судачивших о том, на кого падёт выбор вургра этой ночью, приблизился к девушке. Она подняла глаза — в них с неистовой силой полыхнул свет надежды. Она жаждала, чтобы её взяли.

Я откинул капюшон…

Надежда сменилась ужасом. Будто бы здесь, посреди мастерской разверзлась земля и восстал мрачный призрак. «Ниллган!.. Ниллган!..» — шебуршало за спиной. Дробно застучали по полу босые пятки, захлопала циновка в дверном проёме.

Моё лицо было скрыто, но мои глаза никого не могли ввести в заблуждение. Они не светились.

Девушка отшатнулась, пытаясь вжаться в стену, слиться с ней, сгинуть прочь. Сияние глаз угасло под опустившимися веками. Ладони судорожно вскинулись к лицу — и обречённо вернулись на колени.

— Как твоё имя? — спросил я.

— Оанууг, — ответила она. Словно выдохнула.

Губы её шевелились. Я прислушался: девушка шептала не то заклинание, не то молитву. Быть может, сейчас же ею сочинённую.

Вне всяких сомнений, она видела вургра, как меня. Знала: этой ночью он придёт за ней, чтобы докончить прерванную трапезу. И никто, даже зарытый под порогом отец, ей не защита.

Но я был страшен ей не меньше, чем вургр.

Глава шестнадцатая

… Семинар двадцать второй, географический. Посреди зала — макет материка в масштабе один к шестистам тысячам. Это значит, что макет занимает почти всё свободное пространство помещения — почти восемь метров в длину и почти три в ширину. Ох, нравятся мне здешние наглядные пособия, чёрт дери! В объёме, цвете и звуке, реки-ниточки текут, волны-игрушки бьют о прибрежные скалы, зелёные кроны-паутинки трепещут на ветру, по янтарным россыпям полупустынь с зелёными пятнышками оазисов слоняются мини-зверюшки — я пригляделся: носороги, блин, во всех подробностях, с рогами и хвостами! Нам бы в среднюю школу такие цацки — детишек учить, приохочивать к истории с географией!..

Материк Опайлзигг непохож ни на какой другой. Его очертания напоминают мне гигантского ската-манту, всплывшего на поверхность и задремавшего в тёплых струях. Одно крыло-плавник едва не задевает Мадагаскар, другое нависает над австралийской Большой Песчаной пустыней. Наверное, когда-то он был натуральным сухопутным мостом, и аборигены ходили вдоль по тропику Козерога в гости к мальгашам — меняли кенгуриные манто на лемурьи шапки. Впрочем, если верить оккультистам, скорее это лемуры, предтечи и носители мистического знания, приторговывали шкурами древних мальгашей… По площади он побольше Австралии, но Европе уступает, и порядочно.

Мастер — или мастерица? — Зоя Борисовна Риттер фон Шуленбург, костюм — белый верх, чёрный низ, взбитые в педагогическую причёску всех времён и народов седые с голубизной волосы. И даже пенсне на сердитом крючковатом носу! Классная дама расхаживает вокруг империи, тычет указкой в зигганские водоёмы, горные хребты и низменности, требуя от нас немедленного их поименования. И все мы, кандидаты в императорские бодигарды, поочерёдно именуем.

Высочайшая вершина империи Аонлдилурллуа — три тысячи метров над уровнем моря, не бог весть что, конечно. Поскольку геодезия в империи находилась на зачаточном уровне, совершенно спокойно допускается, никем не оспаривается и ни у кого не вызывает недоумения наличие и другой «высочайшей вершины» — горы Веангвауу — Паучий Глаз, что в горной стране Гейлурувуа, обители богов и монахов. И в самом деле: отчего бы в империи не ужиться двум «высочайшим вершинам»?..

Вполне заурядное по площади водного зеркала озеро Дзэмаимгюнринг в окрестностях столицы, но почему-то солёное. Гипотеза: сообщение с океаном через тектонические разломы. С разломами там вообще неплохо, именно они, надо думать, и подвели в конечном итоге империю, как говорил незабвенный Макар Нагульнов[52], «под точку замерзания»… Другое озеро — Аунзайгу, в котловине между горным хребтом Юйднгуавиггом и горной страной Гейлурувуа, вполне пресноводное и очень-очень холодное. В переводе с зигганского его название означает «сто рукавов», и речь идёт вовсе не о какой-нибудь экзотической ритуальной одёжке для монахов культа Пяти Богов из горных монастырей, а о множестве речушек и полноводных ручьёв, что вытекают из озера и питают живительной влагой тучные нивы южной провинции Лэйлбнуньюр. Столицей каковой является, естественно, город Мундаангу… с морским портом в бухте Нлубеог… открывающейся прямо в пролив Йрвайза… что в свою очередь разделяет материк и большой остров Млвануррена… на котором стоит посёлок городского, скажем так, типа Лбунабайд, пользующийся дурной славой — пиратское стойбище, логово всякого человеческого сброда, где творится чёрт знает что, и никто с этим ничего поделать пока не может. Вот так-то, а вы говорите — император, сильная рука, центральная власть…

Долина Вульйонри, скотоводство и земледелие, главная столичная кормушка. С востока омываема главной водной артерией материка, рекой Олгигэйз, а с запада укрываема от горячих ветров густыми субтропическими лесами и, разумеется, непробиваемыми стенами Лунлурдзамвила. Хотя мы-то из истории знаем, что пробивали захожие варвары-буммзигганы под предводительством народного вождя Умаама эти стены, врывались внутрь, жгли и грабили, бывало — и действующего императора резали, но до долины, однако же, не докатывались, а находили смерть лютую и непонятную здесь же, не покидая черты стольного града. Что-то странное там творилось, внеисторическое, противоречащее диалектическому материализму и даже сильно отдающее мистикой, и, конечно же, куда же без него, напрямую связанное с лабиринтом Эйолудзугг и таящимся в его недрах древним колдовством…

Долина Лэраддир, солончаки, такыры, кочевое и отгонное скотоводство. Ничего интересного: вполне лояльные племена лэрзигганов, торгуют со всеми, кто пожелает, дани, впрочем, никому не платят. Какой-то стародавний договор с каким-то из императоров — историческая лакуна. Мне интересно, остальным — нет. Всё это — в северной провинции Иглаолмуа, со столицей в городе Амайргромар, откуда корабли империи берут курс на Цейлон и тамильское побережье Индии. То, что зигганы там побывали — неоспоримый факт. Отражено в древнейшем сакральном документе «Арьямаргаведа»: «… ты, проповедующий мудрость, глаза твои наполнены светом, волосы твои подобны спелому колосу, корабли твои подобны слонам…»

Западная провинция Аэйнюймб, со столицей Уггрэруолуг, где населения немного, тыщ двадцать на всё про всё, но характер у народа с голодухи вспыльчивый, и оттого постоянные бунты, мятежи и какие-то нелепые наёмные убийцы, что время от времени в открытую ломят на оцепление из юруйагов в бессмысленной надежде истребить императора и тем самым раз и навсегда решить все проблемы с засухой, недородом и падежом скота. Ну-ну… народовольцы тоже так думали: прикончить царя-батюшку, и простому люду станет хорошо и весело… а скорее всего, ни хрена они не думали, ни те, ни другие, а просто хотелось им кого-нибудь прибить, и всё тут, царь, не царь… а хоть бы и царь, или, в случае с аэйзигганами — император… Из бухты Раумми корабли ходят в Африку, ходят нерегулярно, пропадают в пути, и что делается в заморской провинции Дзиндо, где-то на побережье будущего Мозамбика — никто не ведает по нескольку лет.

Пропасть Ямэддо, по мнению зигганских географов — бездонная. Тоже, наверное, разлом. Прежние императоры сбрасывали в Ямэддо своих недругов и с любопытством слушали, как долго доносится оттуда вопль жертвы. Небось, и время засекали. «Узорная Летопись», шестнадцатый жёлтый свиток, гласит, что во время одного такого научного эксперимента «небосоразмерный властитель Риндзюйлгэл Молниеглазый утомил свой бесценный слух ожиданием и отбыл во дворец».

— В тысяча девятьсот семнадцатом году… — монотонно вещает Зоя Борисовна. Мы не сговариваясь производим неконтролируемые телодвижения и звуки. Мастер обводит наши повеселевшие физиономии строгим взором и продолжает. — … до нашей эры страшный катаклизм стёр империю с лица земли. В считанные часы материк перестал существовать, поначалу распавшись на отдельные фрагменты вот здесь, здесь и здесь, — указка рассекает макет, словно пирог, по внутренним разломам. — Но и острова пробыли в целости исторически незначительное время — не более года. После чего последовала новая серия толчков, извержений подводных вулканов, которых здесь великое множество, и останки материка погрузились в пучину. Бесследно! — мастер Риттер фон Шуленбург возводит очи горе. — Ибо современные нам архипелаги и острова в этом океаническом регионе имеют более позднее происхождение, по преимуществу коралловое либо вулканическое.

Мастер ждёт вопросов. Таковые, по нашему невежеству, не возникают.

— Необходимо подчеркнуть следующее обстоятельство, — объявляет Зоя Борисовна, «утомив свой бесценный слух ожиданием». — Погибший материк Опайлзигг ни к мифической Атлантиде, ни к ещё более мифическим Лемурии, Пасифиде и континенту Му, господа ланспасады, никакого отношения не имеет.

Не имеет — так не имеет. «Господа ланспасады» с некоторым усилием изображают на своих каменных физиономиях понимание. Хотя трудно всерьёз предполагать, что кто-либо из нашей странноватой компании в прежней жизни интересовался проблемами атлантологии…

За исключением, пардоньте-с, меня. Было время, когда я вздымал тонны нашей родимой периодики и беллетристики, пытаясь разобраться с историческими корнями одной восточной культуры. Ибо корни эти непостижимым для меня образом терялись в океанской пучине… Выход ценной породы оказался весьма незначителен. Вновь припутался клятый всеми приличными исследователями демон классового подхода и, как поручик Ржевский из анекдота, «всё опошлил». Сгоряча я даже двинул напролом к трудам госпожи Блаватской[53], и был близок к цели, когда перед самым моим носом обрушился железный занавес спецхрана. Потом-то, конечно, он приподнялся — перестройка, всё ж таки, но лучше от этого никому не стало. Странная дама оказалась эта мадам Блаватская, сомнамбула, истеричка и выдумщица, и «Тайная доктрина» её местами подозрительно смахивала на вольный пересказ произведений Бульвер-Литтона[54]…

Так вот, континент Му и впрямь был произведён на свет из пальца некоего янки с буйной фантазией, по фамилии Черчуорд, и потому означенным континентом смело можно было пренебречь. «Один американец засунул в жопу палец…» Что умного можно извлечь из американской жопы?..

Атлантида в том смысле, как её локализовал Платон и, между прочим, «Советский энциклопедический словарь», также отпадала: следы её таяли в волнах Атлантического океана к западу от Гибралтарского пролива. Нуна, правда, обмолвилась ненароком о каких-то интересных подводных находках в районе кубинского полуострова Гуанаакабибес, но тему развивать отказалась, сославшись на неведомое мне «правило темпоральных инфорестрикций»… из чего я сделал вывод, что находки эти состоятся несколько позднее того времени, из которого я был выдернут, а следовательно — знать мне о них не следует, дабы я не смог, вернувшись домой, это знание употребить в корыстных или иных неблаговидных целях и тем самым нечувствительно исказить естественный ход истории.

Под этикеткой «Пасифида» скрывался целый сноп гипотез о затонувших континентах Тихого океана, носивших знойные имена: Полинезида, Маорида, Гайотида… Наверное, когда-то они имели место быть, но всё оптом не годились по определению, ибо материк Опайлзигг царственно распростёрся на просторах Индийского океана. Причём на тропике Козерога — то есть, в той его части, где никто, никогда и ничего не искал, а стало быть и не мог невзначай отождествить его хотя бы с гипотетической прародиной обезьяночеловека Лемурией.

Последнюю было принято позиционировать как сухопутный мост между Индостаном и Мадагаскаром и тем самым оправдать её название, а заодно и хоть как-то решить проблему дравидов, появившихся в Индии в незапамятные времена неведомо откуда, и темнокожих европеоидов-меланхроев Эфиопии, точно таким же непонятным образом издревле обосновавшихся в сугубо негритянском окружении. Разумеется, ни фига это не решало… Интересно, что в сочинениях отдельных мистиков нового времени, поздних розенкрейцеров (потому что ранних попросту никогда не существовало, как и самого мифического основателя этого общества… извините, немецкий был у меня вторым языком, очень нетвёрдый трояк в зачётку… der dreist und gebildet Ritter[55] Христиана Розенкрайца — всю эту байку про могущественный тайный орден придумали лютеранские памфлетисты в семнадцатом веке, а падкая до потустороннего публика схавала с огромным аппетитом!) и теософов, утверждалось, что лемуры — не те милые зверьки, похожие на белку с пальчиками, а жители Лемурии, таинственные предшественники людей на лике Земли, — обладали светящимися глазами. Язык не поворачивается, однако же, назвать это наследием какого-то древнего знания или гениальной догадкой. У лемуров-зверьков тоже светятся глаза, хоть они и приматы. Механизм вымысла не нов: берётся обыкновенный и вполне симпатичный лемур, какой-нибудь тонкий лори, или толстый лори, кому как нравится… увеличивается до человеческих размеров, а то и поболе, наделяется отталкивающими анатомическими особенностями, вроде негнущихся локтей и коленей, оснащается недоступным нашему пониманию особым лемурьим разумом и дурным нравом — вот и готов предтеча. Причём довольно-таки неприятный и даже зловещий. Это уж как водится… Так что, скорее всего, снова — пальцем в небо. Или, по обыкновению своему, в жопу…

Когда семинар заканчивается, у меня задним числом сами собой, в изобилии, начинают возникать вопросы.

Например, по поводу тектоники этой части земного шара. Никто и никогда не упоминал даже ни о малейших следах материковых пород, каких-нибудь там гранитов, что непременно, хоть в каком-то виде должны были сохраниться на месте здоровенного континента, а напротив, все в один голос твердят: базальты, одни лишь базальты, ничего кроме базальтов, как и положено первозданному океанскому дну… Или я чего-то не понимаю?

Например, о заморских провинциях империи Опайлзигг. Их было по меньшей мере две: Дзиндо — в Африке, Бардгаррум — в Индии, на месте современного города Тируванантапурам. Что стало с ними? Не их ли жалкая судьба отражена в старинном эпосе на языке зулу, который известен под названием «Ибхайибхели аманзи», или «Водяная библия», никем из серьёзных историков за первоисточник не признаётся, да и многими этнографами считается новоделом? Между тем, умная девочка Нуна, когда я спросил её о «Водяной библии», посмотрела на меня, как на идиота: «Какой новодел? Первое тысячелетие до нашей эры, без малого двадцать веков из уст в уста, пока Майнхоф[56] не записал!» Я: «Так может быть, этот Майнхоф всё и придумал?» Нунка (шипя и сверкая очами): «Карл Майнхоф работал в Африке в начале двадцатого века! Его авторитет был непререкаем и не нуждался для подтверждения в дешёвых фантазиях! Майнхоф — это… это…»

И шутки шутками, но как всё-таки быть с дравидами, меланхроями и уж заодно с тамилами?

В общем, ужо накидаю я Зое Борисовне Риттер фон Шуленбург вопросов на следующем семинаре — мало не покажется!

Кстати, мои коллеги морщили узкие лбы и непонимающе переглядывались: что, мол, за ланспасады такие в заднице? Для меня, историка, это не вопрос. «Ланспасадами» в российских морских уставах девятнадцатого века именовались унтер-офицеры. И не сразу можно допереть, что словечко это происходит от итальянского lancia spezzata, означающего именно то поприще, к которому мы себя активно готовим. Лично я предпочёл бы, чтобы нас величали «келерами». Как любого из трёхсот охранников Ромула…

Глава семнадцатая

Когда император забылся коротким сном, я вновь покинул свою берлогу. Стараясь не лязгать оружием, оделся. Никем не замеченный, выскользнул в коридор. Перебросился парой слов с одним из эмбонглов, которого звали, хотите верьте, хотите нет, Гвлзад. И по известному мне — спасибо Дзеолл-Гуадзу! — а для всех прочих, включая Луола, тайному ходу нырнул в лабиринт. Я знал его закоулки по меньшей мере в радиусе трёх километров вокруг дворца. Что там творилось за пределами исследованной зоны, можно было только гадать, и догадки выходили по преимуществу довольно мрачные… Освещая себе путь вонючим факелом на козлином жиру, распугивая пучеглазых, в ладонь величиной, скорпионов, по полузатопленному нечистотами рукаву лабиринта я вышел в спящий город. Удушил факел в жидком дерьме — полная луна освещала мне путь не хуже. Увы, в этом мире смердело практически всё, кроме луны. Я не был исключением… Омылся в ручье. Таясь в тени деревьев, пересёк самую окраину площади Мниллаар, добрался до гончарни. Ни одной живой души не попалось мне навстречу. Ни единого звука из-за наглухо сомкнутых окон и приваленных изнутри дверей. Город словно вымер.

Если у гончарни и была когда-то дверь, то её уже сняли и унесли. Чего пропадать добротной вещи? Взамен навесили паршивую циновку, о которую прежний хозяин, должно быть, вытирал ноги. И на том спасибо: могли оставить вход расхлебененным. Да ещё нацарапать поверху что-нибудь бодренькое вроде «Welcome вургр!»

Девушка съёжилась в своём углу. Не то спала, не то молча умирала от ужаса и обречённости. В лунном свете, что падал сквозь прореху в крыше, она казалась изваянием из голубоватого холодного мрамора. Я сел рядом. Положил меч себе на колени. Она даже не шелохнулась.

Мы сидели в полной тишине, почти соприкасаясь плечами, но разделённые, будто щитом, её отвращением и страхом.

Вампиров не бывает. Вампиров придумали борзописцы. Существу из плоти и крови незачем сосать кровь у себе подобных. В мире существуют более питательные, а главное — вкусные субстанции. Например, пельмени. Ручной лепки, маленькие, упругие, с горчицей и под ледяную водочку. Или вареники. Настоящие, украинские, «из сыром», что по-хохляцки означает вполне традиционное «с творогом»… или «из вышнею» — один раз съел, не забудешь никогда, как первую любовь… Я зажмурился, сглотнул. Не хватало ещё голодного бурчания в животе. Зигганы не умеют готовить. Плохо прожаренное мясо, плохо проваренные овощи, плохо пропечённые лепёшки. Им так нравится. А меня скоро тошнить начнёт за императорским столом. Дикари… не умеют потрафить русскому человеку… А вот ещё такая причуда — шаньги. Картофельные, с пятнышком масла посерёдке, похрустывающие по краям и мягкие с донышка, с холодным молоком. Никогда не удавалось мне съесть больше шести за один присест, желудок бунтовал и требовал пощады, а зрение и обоняние требовали: ещё! ещё!.. Или вот, скажем, бараний шашлык, с травой, с помидорами, в соусе… густом, красном… как кровь…

К чёрту кровь. Вампиров не бывает. И я не испытывал страха. В особенности перед персонажами местного городского фольклора.

Но ведь кто-то убивал людей по ночам. И кровь куда-то девалась из их тел. Сам я не видел, но когда совершенно разные уста начинают говорить одними словами, значит — есть в этой чрезмерно затянувшейся истории доля правды.

Надеюсь, не в той её части, где речь шла об исполинском росте, двух головах и четырёх руках, а в последнее время — и восьми, в чём просматривались вполне прозрачные параллели с Бюйузуо Многоруким.

«А ведь тебе придётся убить его! — вдруг проснулся Змиулан. — Ты уже созрел для смертоубийства, Славик?»

«Я уже убивал».

«Это была отвратительная гигантская мокрица. Грех такую не прикончить. Вургр, милый ты мой, это другое».

«Надеюсь, человеческого в нём окажется не больше, чем в эуйбуа».

«Ты будешь неприятно поражён, Славик».

«Ну… посмотрим».

Ночь без сна тянулась, как река без воды…

Трухлявая циновка над входом сдвинулась. Пригибаясь, по-звериному тихо вошёл вургр.

Оанууг всхлипнула и перестала дышать. Да и я мигом изошёл мурашками. Детские страшилки про вампиров и ведьмаков внезапно обрели плоть.

Вургр чувствовал себя здесь хозяином. Вокруг него распространялась аура смерти, способная сковать волю самого отважного воина. Чёрная тень на фоне облитой лунным светом стены. Ни звука, ни шороха, ни даже колебания воздуха. Впрочем, голова была одна и рук сколько полагается, и это вселяло надежду…

Вургр заметил меня, но не испугался. Это я обязан был испугаться его, и он это знал. Он замер только на мгновение — выбирал, с кого начать. И решил: с меня. Всё равно девушке некуда было деться и в следующую ночь.

Я ждал, и спокойствие возвращалось ко мне. Мне не нужно было вставать и принимать боевую стойку, чтобы поразить его: я владел «иаи» — самурайским искусством сидячего фехтования, позволяющим пустить оружие в ход прежде, чем враг только обозначит свои вражьи намерения, незаменимым в дворцовых заговорах и вероломных покушениях. (Не я, конечно: это пройдоха-Змиулан владел. Но как разобрать, кто из нас сидел сейчас, насторожась, в пустой тёмной лачуге?..) И мой гузуаг был наготове.

Но зачем мне гузуаг?

Едва он приблизился ко мне, как я сгрёб его за лохмотья и подтянул к себе вплотную. Он зарычал диким зверем — я ощерился тоже.

И тогда он разглядел меня в деталях.

Я с мрачным торжеством наблюдал, как наглая уверенность сползала с него, будто сухая кожа с линяющей гадюки, а на её место заступал ужас. «Ниллган…» — сорвалось с посеревших губ. Выждав ещё немного, я коротко и тяжко двинул головой в его перекошенную морду. А когда он, клокоча и булькая, уже падал, я достал его ногой. Просто пнул, как собаку.

— Свет!

В ладонях девушки ожил тусклый фитилёк.

Вургр был оглушён. Я перевалил его на спину. Бледное худое лицо. Страдальчески смежённые прозрачные веки, из-под которых пробивалось слабое свечение. Странно знакомые черты — я только недавно научился различать зигганов по внешности. На лице — та же печать обречённости, что и у дочери гончара. Каждый обречён играть свою роль. Вургр — леденить души людей, девушка — ждать скорой смерти… На жилистой, грязной шее кровососа я увидел странный шрам — силуэт бабочки с распростёртыми крыльями.

И этот малахольный урод застремал весь город?!

— Убей меня, — просипел вургр. — Ты должен меня убить. Всё равно теперь я умру. Ведь ты не станешь поить меня своей кровью…

— Посмотрим, — сказал я. — Вставай, уйдём отсюда. Ты мне нужен живым.

— Никуда я не пойду. Я голоден. Мне нужно насытиться… либо умереть.

Я протянул руку и взял с полки чудом оставшуюся от погрома глиняную плошку. Не отрывая взгляда от дёргающегося лица вургра, провёл лезвием меча по руке. Слабая струйка крови стекла в плошку. Донорская доза…

— Говори, — приказал я ему.

Девушка безмолвно раскачивалась из стороны в сторону, широко распахнув мерцающие глаза и бормоча свои заклинания. Как сомнамбула. Вургр не смотрел на неё. Он видел только плошку с моей кровью.

— Что ты намерен от меня услышать? — Его лицо исказилось в гнусной ухмылке. — Я знаю, кто ты. Змиулан, новый царский гузнолиз. Даже мертвецы лижут гузно потомкам Гзуогуама Проклятого… Заклинаниями вас вызывают из праха, вы не люди. Как и мы. Глиняные ярмарочные куклы, которыми из-за ширмы вертят жрецы… Всё зиждется на колдовстве, вся власть Луолруйгюнра, будь он проклят перед престолом Эрруйема… Я не родился вургром. Если хочешь знать, я прихожусь юйрзеогру братом! Ты уже заметил: мы похожи. Мы просто разной масти: он — белый, значит — Солнцеликий, а я чёрный… если меня отмыть… значит — Темнозадый… Нашему отцу нравилось, когда женщины рожали от него. Он крыл подряд всех коров и ослиц империи, чтобы Земля Света знала его мужскую силу. Одна из ослиц родила меня. Но я не стал юруйагом… я скрылся. Мне нужен был Эйолияме, ни больше и ни меньше. Оставалась самая малость: отрезать Луолруйгюнру голову и швырнуть её к ногам жрецов. И я почти сделал это! Но ниллган опередил меня… Я не был убит. Наоборот: погиб сам ниллган. Кто-то хотел, чтобы я достиг своей цели, да только не помог мне в последнюю минуту. Знать бы, кто… Он убил ниллгана, рассёк его пополам, как тыкву. А я угодил в темницы Эйолудзугга. Лучше бы им растоптать меня, сжечь заживо, разрезать на кусочки!.. Они придумали лучше: они призвали из тьмы огромного вауу, и тот поцеловал меня в шею… — Вургр ткнул грязным пальцем в «бабочку». — Но я не мертвец, как ты! Я человек, я такой же, как они… которые меня боятся, будто я бешеный уэггд… трусливые кувшины с говном… А я всё помню, я думаю этой паршивой головой, я всё тот же… но меня превратили в чудовище, и нет пути назад, впереди только смерть… потому что одна-единственная ночь, когда я не утолю свой голод, — и всё!..

— Кто натравил на тебя вауу?

— Как кто?! — Вургр захихикал. — Разве много в империи людей, способных заклинать этих гадин? Только один, Дзеолл-Гуадз… Он же и вышвырнул меня в ночь, когда всё свершилось.

— А юйрзеогр?

— При чём тут юйрзеогр! Он — дурак, дитя. Им вертят все, кому не лень. Такая же кукла, как и мы с тобой.

— Кто способен обращаться с юйрзеогром, как с куклой?

— Если бы я знал! Я начал бы с него. Даже сейчас — сейчас было бы ещё лучше. Выпил бы его… как флягу вина! Может быть, Дзеолл-Гуадз? Или тот, кто убил ниллгана?

Я сунул ему плошку. Он принял её, словно снятую со взвода гранату. Нет, будет точнее сказать — как ядовитую змею.

— Зачем это? — спросил он. — Что ты затеваешь?

— Не твоё дело, — сказал я и отвернулся.

За моей спиной вургр, чавкая и сопя, вылизывал мою кровь из плошки. Что он там плёл про Дзеолл-Гуадза и вауу?.. Занятно: у многих народов поделиться кровью означало побрататься. Из Геродота[57]: «Когда двое желают заключить договор о дружбе, то третий становится между ними и острым камнем делает надрез на ладони у большого пальца каждого участника договора. Затем, оторвав от их плащей по кусочку ткани, смачивает кровью и намазывает ею семь камней, лежащих между будущими союзниками. При этом он призывает Диониса и Уранию». Славный был обычай. Если бы министр Шеварднадзе[58], наложив визу на документ, сей же час подставлял большой палец, а рядом стоял бы уже наготове с острым камнем генсек ООН дон Перес де Куэльяр[59], поменьше бы, наверное, стало у нас корешков, жадных на халяву до нашего сырья: непохоже, чтобы Эдуард Амвросьич легко расстался с каплей своей личной кровушки — это вам не общеколхозная нефть, не газ, не системы «Стрела»… Но вот никто, кажется, до сей поры не исследовал гастрономического аспекта подобных обычаев. Высокие договаривающиеся стороны цедят свои эритроциты в хрустальные бокалы, обмениваются оными вместе со свежеподписанными бумагами и употребляют внутрь в знак дружбы и согласия… Нет, лажа, какое-то упырство. Граф Влад Дракула и графиня Элизабет Батори[60] — вот они могли бы оформлять таким ритуалом свои договоры, если бы их жизненные линии пересекались в реальной истории. А эти… То есть, понятно, если повнимательнее приглядеться к физиономиям наших политиков… И всё же это ещё не вампиры — так, мелкий гнус. Но вот вопрос: каковы будут те, кто придёт им на смену?

Куда было приятнее смотреть на Оанууг.

Я снял с себя бронзовую басму с отчеканенным знаком императорской власти и протянул девушке. Та не пошевелилась. Тогда я своими руками надел басму ей на шею. Кожа Оанууг была прохладна и шелковиста. Мне нестерпимо захотелось прикоснуться к ней ещё раз.

— Оанууг, — произнёс я наконец это имя, похожее на порыв ветра.

Она перестала шептать заклинания и поглядела на меня. Впервые — мне в глаза. В мои безобразно тусклые глаза.

— Тебя никто не тронет, — сказал я. — Слышишь, никто. Клянусь молотом Эрруйема.

— Дурак, — насмешливо сказал сзади вургр. — Одно слово — ниллган… Думаешь, ей это в радость?

Глава восемнадцатая

… Спецсеминар по единоборствам. Самый оживлённый и многолюдный. Место действия — просторный, ослепительный зал площадью никак не меньше гектара, который горделиво именуется «Палестра». Его охотно посещают не только «ланспасады», но и просто сотрудники Центра. Впрочем, «ланспасады» обучаются в сторонке. Хотя бы по той причине, что для них это не игра, не времяпровождение, а будущая работа. Да и гипнопедическая подготовка у нас, очевидно, не в пример более жёсткая. Нужно ли какому-нибудь программисту или бухгалтеру знать, что «этот же захват, но проведённый более энергично, с давлением большого пальца левой руки на артерию, приводит к потере сознания противником, а будучи выполнен с коротким, но сильным ударом большого или среднего пальца правой руки в технике «атэми» в точку «инсё», гарантированно повлечёт за собой мгновенную смерть оппонента»?..

Мастера сменяют друг друга. Мы постигаем искусство традиционного японского фехтования на мечах — кэндо, на алебардах — нагината, на изострённых копьях — яри. С иронией примериваемся к сельскохозяйственным орудиям…

— Если у вас в руках меч, а у нищего крестьянина — то, чем он убирает свой скудный урожай, — усмехается мастер Цхай, — шансов у него будет немного… против таких могучих бойцов, как любой из стоящих передо мной!

В руках у него два маленьких серпа-кама. Он жестом приглашает всех желающих атаковать его. У меня особой охоты нет, зато есть у Кентавра и Апостола. Оба крутят мечами, как вертолёты несущими винтами, орут для устрашения… получают по глубокой царапине и, шипя от боли, отступают. Мастер Цхай отбрасывает серпы и поднимает с пола цеп-кусари.

— Ты! — показывает он на меня.

Я делаю вид, что не понимаю обращённых ко мне слов. Ланспасады, злорадно хихикая, выталкивают меня вперёд. Каждый должен нести свой крест в одиночку… Я собираюсь с духом, аккумулирую все внутренние резервы, глубоко дышу, превозмогаю дрожь в коленях, обливаюсь холодным потом, словом — изо всех сил прикидываюсь бесстрашным истребителем оборзевших колхозников. Исторгаю из груди боевой клич — нечто среднее между мяуканьем котёнка и криком роженицы. Все лежат. Мастер Цхай морщится, словно ему поднесли стакан неразбавленного одеколона, и обречённо разводит руками. Дал же бог ученичка…

Хороший момент для атаки! Я тычу остриём меча в незащищённую грудь наставника и… остаюсь без оружия. Да ещё получаю вполне реальной цепурой по ногам. Спасибо, что не по башке.

Всё равно больно! Очень больно, мать вашу!..

Я корчусь на дощатом полу «Палестры», надо мной стоит зверь-мастер, угнездив свою вонючую потную ступню на моей шее, и объясняет, какие ошибки допустил этот поверженный засранец. Это я — поверженный засранец. А как ещё меня назвать?

Зачем мне это надо? Зачем, Господи? Ведь любопытство не входит в число семи наказуемых Тобой смертных грехов! Или я что-то прозевал?

Не надо мне ваших приключений. Ничего не надо. Просто отпустите меня домой. Маришка, я хочу к тебе!

Мой меч валяется на полу. Ничего не стоит вытянуть руку и подхватить его.

И что я буду делать с ним дальше? Зарежусь на глазах у гогочущей публики?

Тварь я дрожащая или право, блин, имею?!

Лучше умереть стоя, чем жить в коленно-локтевой позе!..

И прочая хрень.

Хватаю меч, змеёй выворачиваюсь из-под ноги мастера и вонзаю оружие ему в задницу.

Ланспасады, сволочи, делают общий выдох.

Мастер с неподобающим его статусу криком «ы-ы-ыыы!!!» бегает вокруг меня, держась за афедрон.

Ну, в общем, меч не такой уж и острый…

Я сижу, подобрав под себя ноги. Как говорил Михал Михалыч, который Зощенко — держусь индифферентно, валяю ваньку.

— Никогда, никогда, — и в этой ситуации умудряется поучать аудиторию мастер Цхай, перемежая свои рацеи всё там же низменным «ы-ыы…», — никогда не оставляйте в живых поверженного засранца… в особенности когда он такой засранец! Чтобы не получить мечом в жопу… ы-ы-ыыы!!!

Самое приятное происходит, когда свербёж в его пораненной заднице немного отступает.

Мастер Цхай поднимает всех на ноги. Величественным жестом приглашает меня выйти из строя. «Убьёт, — мелькает в моей голове. — Или, что во стократ страшнее, заставит двести раз отжаться!»

Вместо наказания мастер низко кланяется мне.

— Благодарю за науку, господин Змиулан, — говорит он. — Гордыня — один из семи христианских смертных грехов…

Ну, ты, Господи, шутник. Оказывается, ты его хотел наказать, а не меня…

Я вершу ответный поклон, ощущая себя воздушным шариком, который сейчас лопнет от вышеупомянутого смертного греха.

Далее следуют: явара — искусство наносить повреждения голыми руками, ногами и головой; набившее оскомину каратэ — то же самое, но без захватов и бросков; более экзотическое айкидо — мне нравится; и совсем уж диковинная капоэйра — мне активно не нравится, никогда не любил акробатику…

— Выполняй! — приказывает мастер Аминов.

Передо мной — дюймовая доска. Нормальное, гладко оструганное дерево. Я различаю каждый слой, каждую заусеницу, каждый сучок. Я не должен ненавидеть эту доску, не должен воспринимать её как своего злейшего врага. Я должен просто разбить её. Левым кулаком.

Зачем мне всё это… впрочем, я уже задавал себе этот вопрос и не получил вразумительного ответа.

Кулак медленно, преодолевая сопротивление воздуха, который делается вдруг упругим и вязким, как вода, борясь с сопротивлением отстающих от движения костей и мышц руки, идёт вперёд. Как баллистическая ракета из шахты.

Я не чувствую боли. Я не чувствую доски. Я не чувствую ничего.

Кулак проходит сквозь дерево, как сквозь тугой воздух, и останавливается, когда руке больше некуда тянуться.

Я только что разнёс вдребезги кусок добротного дерева левым кулаком.

— Следующий! — слышу я голос мастера Аминова.

Отхожу в сторону, как сомнамбула.

Это сделал не я… не совсем я.

Мне не дают опомниться и как следует осмыслить происходящее.

Чтобы закрепить во мне веру в собственные силы, мастер Аминов приглашает учеников из числа сотрудников Центра напасть на меня. По двое, по трое. Вдесятером. Пересмеиваясь, делая воинственные жесты и корча зверские гримасы, на меня надвигается толпа программистов и бухгалтеров. Ничего нет проще, как сражаться с толпой. Им нечего мне противопоставить, кроме дебета-кредита и кобола-фортрана. Они больше мешают друг другу, чем угрожают мне. Едва начинается схватка, я сразу же угадываю наперёд их намерения и вижу, как мне с ними совладать. Я выдёргиваю из оравы одного за другим и укладываю наземь, как снопы. От переломов, даже от синяков моих противников оберегает лишь то, что я сдерживаю свои контратаки. Честно говоря, не знаю пределов этой пробудившейся во мне силы. Ни разу ещё не бил в полную руку. Здесь нужна злость. Откуда её почерпнуть? Нет у меня злости на незнакомых, ничего дурного мне не сделавших моих потомков. Да и вообще, трудно это — бить человека. Не умею.

— Рожу, рожу опять забыл! — сетует мастер. — Ну кто же с такой душевной, интеллигентской рожей даёт сдачи? Кто поверит, что у тебя есть боевые навыки и намерение дать агрессивный отпор?! Рожа, запомни, Змиулан, запомните все, должна быть самоуверенной и наглой! Никакой доброты, никакого гуманизма, никакого человеколюбия… никаких иллюзий у противника! Наглая, безобразно наглая харя — вот что должно у вас быть, вместо ваших девичьих мордашек!..

Что ещё? Дзё дзюцу — фехтование на ошипованных дубинках. Хасами-дзюцу — употребление ножниц и прочих маникюрных принадлежностей для причинения ущерба здоровью противника. Камисори-ваза — фехтование бритвой… Положительно, эти японцы готовы убивать всем, что под руку попадёт!

На заднем дворе «Палестры» мы изучаем луки и арбалеты. У японцев и на это есть своё решение: сягэи — скоростная стрельба из лука. Настоящий боевой лук — не игрушка, никому не удалось совладать с ним с первого раза. Ноют отбитые тетивой пальцы. Стрелы летят куда угодно, только не в мишень.

— Плохо, — говорит мастер Янушкевич. — Никуда не годится. Один выстрел в минуту — показатель для умирающей старухи, а не для классного лучника. Хороший стрелок-самурай мог выпустить девять стрел в минуту, а эльф — и все пятнадцать!

— Эльфов не бывает, — ворчит коллега Терминатор, растирая багровый кровоподтёк на запястье.

— Много ты знаешь, — бросает через плечо наш отличник, коллега Апостол.

Мастер Янушкевич поднимает кем-то брошенный лук. Поправляет заплечный колчан. Щурится, глядя на тающую в лучах бьющего ему прямо в глаза бешеного солнца.

— Прошу считать, — командует он.

И со страшной скоростью начинает палить из лука, как ковбой из винчестера. Нет, даже быстрее.

— Двенадцать! — шепчет потрясённый Терминатор. — Двенадцать в минуту, и всё в самую тютельку. Ни хрена себе! Эх, нам бы такого киллера, я бы здесь не парился…

— Неплохо, — выставляет сам себе оценку мастер Янушкевич. — Если вы научитесь хотя бы азам этого древнейшего искусства — я буду потрясён. Но на самом деле моя главная задача — научить вас не стрелять из лука, а отражать стрелы мечом и руками. В реальной обстановке в вас непременно хотя бы раз выстрелят из лука или арбалета. И вы должны знать, что делать. Мы изучим основы ядомэ — японского искусства отбивать стрелы. Надеюсь, это поможет вам выжить. Хотя статистика неутешительна. Против зигганского арбалетного болта ядомэ помогает слабо…

И снова кэндо.

У нас новый мастер. Надеюсь, не потому, что прежний получил рану в задницу.

— Вспоминаем самурайский удар «паучьи лапы»! — командует мастер Семибратов.

И мы вспоминаем. Наши бритвенно-острые мечи рубят собачьи головы воображаемых врагов.

— А теперь — «муадалбейм», излюбленный удар Кухулина!

В арсенале Кухулина, если верить сагам, была чёртова уйма боевых приёмов. Практически все они нам известны. Но мне кажется, что из семинаристов лишь я один знаю, кто такой был этот Кухулин…

— Положить мечи!

Выполняем приказ. В «Палестре» непривычно пусто, остались одни только ланспасады.

— С этого момента мы прекращаем работать с японскими мечами дайто и утигана. Перед вами — большой зигганский меч «гузуаг». Это не менее опасное и изысканное оружие, намного опередившее своё время. Вы уже слыхали поговорку про сакраментальную пушинку на лету. Так вот: гузуаг рубит всё. Дерево, железо, пушинку, голову… Коллега Апостол, раздайте мечи. Осторожно, они боевые, можно порезаться… Каждый из вас должен сродниться со своим гузуагом. Вы будете спать с ним, есть с ним, посещать с ним туалет. Ваши руки должны полюбить этот меч. Обе — что правая, что левая. Потому что в бою вы можете лишиться руки, но не можете лишиться меча. Это ваше первое, лучшее и единственное средство не умереть сразу…

Глава девятнадцатая

Юруйаги, выстраиваясь возле императорского престола, поодиночке проходили мимо меня. Избегая встречаться глазами, — скрестить взгляды с ниллганом дурная примета! — тем не менее каждый считал своим долгом плюнуть мне под ноги. Это тоже была часть церемонии. Плюновение свершалось с исключительной аккуратностью, дабы ни в коем случае не задеть меня, не угодить ненароком на мои ступни либо даже одежды. Одно дело, когда харчок ложится в предельной близости ко мне: тогда это символизирует ни больше и ни меньше как крайнее презрение императорского рода к выскочке из преисподней, волею властелина извлечённому оттуда и занявшему никак ему не приличествующее место слева от престола. И совсем другое, когда слюна попадёт в меня лично. Это смертельное оскорбление, обращённое против меня не как человека, а как воина. Тогда я имел бы полное право нашинковать обидчика не сходя со своего места. Возможно, это развлекло бы императора… Юруйаги видели меня в деле. Эуйбуа — всего лишь ползучая гадина, но в подземельях она опасна, как целый клубок голодных вауу… И они не знали, как далеко простирается моё долготерпение, и не хотели рисковать.

Я смотрел поверх голов чёрных латников. За эти дни я уже научился придавать своему взору высокомерие. Что дало повод для новой сплетни: будто бы я никакой не выскочка, а напротив — августейших кровей, едва ли не прямой предок правящей династии, чуть ли даже не сам легендарный вождь Гзуогуам Проклятый, на острие своего копья вознёсший Лунлурдзамвил из безвестной деревни в столицы империи, лично заложивший первый камень в основание дворца Эйолияме, откопавший первую канаву, от которой спустя века произрос весь лабиринт Эйолудзугг. Помнились и мой наглый ответ императору на его обращение «пёс», и то обстоятельство, что я говорил с повелителем как с равным, без непременного перечисления либо даже упоминания его титулов… Хотел бы я знать: неужто мои предшественники и впрямь были «царскими гузнолизами»?!

Лумвуймадз, старый знакомец, не совладал со своей ненавистью. Его плевок лёг у самого большого пальца моей ноги. Ещё бы на волосок, и… Я медленно опустил глаза долу и оценил ситуацию. Потом так же ме-е-едленно перевёл взгляд на юруйага. Цвет физиономии у того из обычного смуглого сделался пыльно-серым.

В конце концов, девочек среди нас не было.

Всё так же не спеша, я приподнял подол гимры, обнажил свой другой меч, который давно уже обходился без ножен… и под ржание благодарной аудитории облегчился под ноги Лумвуймадзу. Может, даже и забрызгал ненароком.

На протяжении этого хэппенинга бедняга юруйаг даже не пошевелился. Должно быть, боялся двинуть головой — а вдруг отвалится?.. Когда до него дошло, что я не собираюсь его убивать, он захрипел, демонстрируя боевое бешенство, потащил из ножен меч… но регочущие братки уже уводили его прочь.

Элмайенруд, впрочем, не выглядел слишком весёлым. С чувством юмора у него вообще было напряжённо. Удивительно, но этот фрукт и в самом деле вёл себя так, будто был искренне предан Луолруйгюнру… Вряд ли он сильно переживал за опозоренного сослуживца и родственника. Но во всём, что происходило вокруг, он видел лишь одно: покушение на честь, достоинство и благополучие императорского рода.

— Может, и меня попробуешь обоссать, мертвяк? — с угрозой проворчал он, до половины вытаскивая клинок из ножен.

— В другой раз, — фыркнул я. — Сейчас мои бурдюки уже опустошены. К тому же, и у тебя сегодня, кажется, пересохло во рту.

— У меня нет привычки плевать на трупы, — буркнул Элмайенруд и пошёл на своё место в оцеплении трона.

Всё было хорошо, всё было, как обычно.

— Ты что, охренел, придурок? — расслабленно, без гнева спросил меня Солнцеликий. — Нашёл, блин, себе отхожее место…

Разумеется, изречено это было другими словами, более подобающими императорским устам. Что впрочем, смысла сказанного не меняло.

Солнцеликий сидел на каменном троне, для мягкости подоткнув под невылизанное гузно обтёрханную шкуру какого-то некогда мохнатого зверя, скорее всего — гигантского ленивца. Против обыкновения, голова его была обнажена, вместо традиционного «югдмида» седые патлы перехвачены простым кованым обручем из меди. Это означало, что «властно попирающий твердь» не слишком доволен тем, кто нынче явится ко двору, и не намерен воздавать ему избыточные почести. Взгляд императора блуждал, произвольно и подолгу задерживаясь то на веренице буйволиных черепов, из пустых глазниц которых вырывался свет пополам с клочьями дыма, то на своре гадателей и советников, облачённых в пёстрые, местами дыроватые халаты.

Явился верховный жрец Дзеолл-Гуадз. Тот самый, что колол меня раскалёнными гвоздями, приводя в чувство после Воплощения, а затем для демонстрации моих тактико-технических характеристик — товар лицом! — науськавший на меня отвратительную многоножку эуйбуа. Тот самый, что по словам вургра имел необъяснимую власть над ночными тварями. Жрец откинул капюшон своей обычной тёмно-серой хламиды, и я впервые увидел, что в мочке обращённого ко мне левого уха, растянутой едва ли не до плеча, болтается тяжёлая, как театральная люстра, медная серьга. Жрец коротко улыбнулся мне, обнажая прекрасные белые зубы: мол, мы с тобой, брат-ниллган, заодно, ты ж помнишь… Я кивнул в ответ.

Противными голосами рявкнули трубы из буйволиного рога. В окружении свиты из суровых витязей с оружием наизготовку в залу стремительно вошёл Одуйн-Донгре, правитель восточной провинции Олмэрдзабал. Статный, осанистый красавец. Высокий лоб, зачёсанные назад волосы до плеч, короткая раздвоенная бородка и роскошные висячие усы. Могучий воин. Былинный богатырь. Вот о ком эпосы слагать, а не обо всяких отморозках, вроде Гзуогуама Проклятого!.. Из тех, по ком слезами обливались престолы всех империй, но кто во все времена обречён был огнём и мечом прокладывать путь к самовластию уродам и бездарям. (Это я для красного словца: Луол, конечно, иконописным ликом не обладал, но ни ума, ни широты взглядов, ни даже мрачного, сообразно обстоятельствам, юмора у него не отнимешь…) Так вот, об Одуйн-Донгре. Из «Повести о доме Тайра»[61]: «Кисть живописца была бы бессильна передать красоту его облика и великолепие доспехов», или что-то в этом роде. Даже простой походный панцирь, незамысловато отделанный кованой медью, выглядел на нём богатырскими латами. Окажись такой императором — он бы не нуждался ни в ниллганах, ни в эмбонглах. Ни тем более в юруйагах.

Император терпеть его не мог. Отсюда и незатейливый обруч на голове. Но они были роднёй. А вернее — братьями от разных матерей. Батюшка Солнцеликого любил, чтобы от него рожали…

Одуйн-Донгре коротко взглянул на меня. Это был непростой взгляд. Неприязненно-брезгливый, ибо как ещё можно взирать на мертвеца, вставшего среди живых, да ещё осенённого ореолом императорской милости? Гнусное, неприличное колдовство над разверстой могилой… Но одновременно и оценивающий. На что, мол, годится этот болван? Ни особенной в нём стати, ни бугрящихся мускулов. Уж не выдумана ли пресловутая ниллганская мощь?.. Вот страха в этом взгляде не было. Не к лицу воину пугаться мертвецов, даже если они встали среди живых.

После краткой церемонии приветствия Луолруйгюнр покатил на наместника бочку.

— Раб, — сказал он звучно. — Ты возомнил о себе. Ты решил измерить глубину колодцев моего терпения. Но, клянусь чревом Мбиргга, ты вычерпал их до самого дна.

— Чем рассержен Солнцеликий, брат мой? — осведомился Одуйн-Донгре, усмехаясь в пышные усы.

— Вот уже шестьдесят дней, как ни одна повозка с зерном из Олмэрдзабала не въезжала в ворота столицы. Мы забыли, каковы на вкус восточные пряности. Или у вас недород? Скоро год, как драгоценности с Востока не утешали мой взор. Или ты повелел засыпать прииски? Мечи моих воинов затупились в боях, оскудели колчаны, истёрлись ремни арбалетов. Мы ждали оружия с Востока. Или твои мастера утратили своё ремесло?.. Эойзембеа!

— Я здесь, Солнцеликий, — зычно отозвался императорский полководец, выступая вперёд.

— Много ли в наших войсках витязей с Востока?

— Немного, Солнцеликий. Как пальцев на этой руке, — громыхнул Эойзембеа и воздел левую конечность, похожую на куцый древесный обрубок.

— Я утомлён твоей строптивостью, Одуйн-Донгре, — сказал Луолруйгюнр. — К тому же, ты полагаешь, будто имперским псам нет иной забавы, как вылавливать восточных вауу в моей спальне…

Одуйн-Донгре побледнел от бешенства.

— Видит Юнри, как мой брат несправедлив, — произнёс он тихо. — Шестьдесят дней — невеликий срок для великой империи. Я спешил к престолу моего брата налегке и на лучших колесницах и потому обогнал в пути тяжко нагруженные повозки с зерном и пряностями…

«Ой, врёт, — подумал я с уважением. — Но язык у него подвешен удачнее, нежели у моего повелителя, это уж точно».

— Но разве в Олмэрдзабале живут дикари-гбеммганы? — продолжал наместник, повышая голос. — Разве олмэрзигганы перестали быть рабами Солнцеликого лишь оттого, что лучший из них не родился в сточной канаве Лунлурдзамвила? Разве юйрзеогру хуже, когда сыты удаленнейшие от него, а не только те, что слизывают следы его ступнёй? Разве взор его утешают одни лишь разноцветные стекляшки, а не спокойствие восточных горизонтов, когда он глядит из окон Эйолияме? Не то что орды бунтовщиков — облачко пыли не оскорбит его зрения со стороны Олмэрдзабала. Ибо то оружие, о каком говорил Солнцеликий, брат мой, на своём месте — в руках воинов, что каменными стенами стоят на восточных рубежах Опайлзигг. Что же до вауу, то их полно и в подземельях Эйолудзугга, и нет нужды им просить подмоги с Востока…

«Так его, белобрысого!» — мысленно поаплодировал я.

— Но Солнцеликий, брат мой, не устаёт вбивать клинья в разломы Ямэддо. Или он мечтает расколоть земную твердь? Имеющим головы тёмен смысл его указов. Безумец нашептал ему, будто рабы хотят трудиться. Кто видел такого раба? У всякой скотины одно желание — избавиться от ярма да жевать траву на чужом пастбище. Буйволы не возделывают полей — они топчут их. Так и рабы не вонзят в землю мотыги иначе, как под плетью надсмотрщика. К чему им свобода, к чему наделы? Им нужны хорошая палка, миска собачьей похлёбки да ещё, пожалуй, дыра для излияния семени…

Юруйаги лязгнули мечами. Охрана наместника — тоже. Запахло палёным.

Всё же, я преувеличил интеллектуальные способности восточного вождя. Вояка он был, должно быть, классный и языком чесал гладко, но в придворном политесе был явно не горазд. Наверное, Солнцеликий мог бы удовлетвориться доводами строптивого братца и принять их на веру. Наверное, он мог бы ещё какое-то время закрывать глаза на его наглый саботаж императорских реформ. Но обсуждать, а тем более осуждать означенные реформы, да ещё под сводами дворца Эйолияме!.. Такое не дозволялось никому из живых. (Такое дозволялось только мне — по двум причинам: я был интересен императору, потому что определённо знал вещи, которых не знал он; и никто не мог бы причислить меня к рангу живых.)

— Ты складно говоришь, — промолвил Луолруйгюнр сквозь зубы. — Нет такого в этом мире, от чего ты не сумел бы отречься. Будь царский род гонимым — ты доказал бы перед престолом Эрруйема, что произошёл из мужского зада, а не из лона своей матери… Ты омрачаешь мои дни, но это ничего. Это я смогу тебе простить. Но зачем ты посягаешь на мои ночи?

— И вновь мудрость Солнцеликого столь велика, что не вмещается в мой череп, — сказал Одуйн-Донгре. — Не хочет ли он обвинить меня в том, что женщины Лунлурдзамвила сомкнули свои бёдра перед животворным стволом юйрзеогра, надели дорожные платья и устремились на Восток?

«Раздерутся, — подумал я обречённо и нашарил рукоятку своего меча. — Ох, уж мне этот извечный антагонизм двух столиц. Сталин и Киров[62], Горбачёв и Гидаспов[63]… А ведь он носит объективный характер, клянусь молотом Эрруйема! Чего им не живётся в мире? Что делят, шкуру какого неубитого мегатерия? Тот же Агуаздуэг, правитель Запада, — ничем его положение не лучше и не хуже… и даже, пожалуй, хуже, потому что провинция Аэйнюймб — голодный край, населённый обозлённым до кипения сбродом, и Луола там не то чтобы не уважают, а откровенно ненавидят… а ведёт себя тихо, незаметно, дерёт с кого может не по три даже, а по семь, десять шкур, и обозы приходят вовремя, и рекруты вздымают пыль на военном тракте, и оружие у них своё, а не из неприкосновенных арсеналов Лунлурдзамвила… За стол бы мне сейчас, я бы живо обобщил и сформулировал… чтобы справа лежала свежеоткупоренная стопка чистой бумаги по пятьдесят четыре копейки килограмм, а слева горела лампа и стояла литровая кружка кофе без сахара, а прямо перед носом — наполовину исписанный уже лист…»

— Видит Юнри, мой ствол не скучает, — фыркнул Луолруйгюнр. — Вокруг полно глоток, которые следовало бы забить… Но мне становится противно каждым утром натыкаться на следы мерзких вургров возле южных стен Эйолияме.

Тут уж я не утерпел.

— Одуйн-Донгре ни при чём, — сказал я пренебрежительно. — Разве он колдун, чтобы иметь власть над вауу? Вургры указывают на иного…

— Вот как? — изумился император. Оторопели и остальные. Должно быть, многим и в головы не приходило, что я способен разговаривать. Обоссать раздухарившегося юруйага — это одно. Но встревать в разговор между правителями!..

Чёрт потянул меня за язык. Но мне было чрезвычайно любопытно, как поведёт себя верховный жрец. В конце концов, я тоже хотел попрактиковаться в плетении нехитрых интриг. И я уж открыл было рот, чтобы передать слова несчастного вургра.

— Надо ли понимать так, что ты вместо того, чтобы убить это чудовище, беседуешь с ним? — опередил меня Дзеолл-Гуадз. Он выглядел раздосадованным. И ничто не могло бы послужить лучшим доказательством обвинения. Он воспринял мои слова на свой счёт, интерпретировал их как попытку наезда и обиделся на меня за нарушение уговора о взаимопомощи. — Может быть, ты и сам — вургр?! Позволь мне взглянуть на твою шею, нет ли там «поцелуя вауу»!

В языке зигганов нет слова «поцелуй». Как нет в их обиходе и самого обычая обмениваться лобызаниями. Суровый, грубый народ, они не знают подобного проявления нежности ни к детям, ни к женщинам. Поэтому я погрешил против истины, переведя таким образом местную идиому «неглубокий укус»…

Но поверье гласит: вауу не целуют ниллганов.

Похоже, я застиг Дзеолл-Гуадза врасплох. Готовый ко всему, он оказался не готов к дискуссии с хранителем императорского тела.

И никто был не готов. Даже само императорское тело. Никогда я ещё не видел такого живого выражения любопытства на пергаментной физиономии Луола!

Что ж, продолжим наши игры…

— Я ниллган, — сказал я, усмехнувшись. — И могу позволить тебе осмотреть лишь мой зад.

— И где же ты его скрываешь? — наседал жрец.

— Что ты имеешь в виду? Зад или вургра?

Плосковатая шуточка пробила почти всех в тронном зале. Император хихикнул. Юруйаги загыгыкали. Даже беспросветно тёмные эмбонглы переглянулись: уж их-то юмор никогда не выходил за пределы материально-телесного низа… На какое-то время Первый ключарь Эйолудзугга превратился в клоуна.

Шпион Штирлиц, если верить любимцу всех вождей и народов камараду Семёнову[64], был мастер по смене пластинки в беседе. Как он там говаривал — про себя, естественно? Важно войти в разговор, но ещё важнее — выйти? Чёрт, поручиться за точность цитаты я уже не мог, не помнил… Зато отлично помнил историю про Алкивиада[65], тоже порядочного раздолбая, и его собаку. Так вот, эта ракалия Алкивиад отсёк своей прекрасной собаке замечательный её хвост. И когда все дружки в один голос пустились оплакивать бедную псину и честить во все корки хозяина, тот ухмыляясь заявил: пусть-де кроют меня за собачий хвост, а не болтают обо мне чего похуже. Если верить Плутарху, «чего похуже» афиняне могли бы накопать в избытке… Кстати, при всём моем уважении к американской демократии: практически все военные конфликты, в которые ввязывались доблестные «джи-ай», затевались, когда мистеру президенту ну очень нужно было перевести стрелки со своего рыльца в пушку на какого-нибудь аятоллу, взбодрить военно-промышленный комплекс, просто встряхнуть задремавшую в сытости и благополучии нацию, а что при этом погибнут какие-то никому не известные инородцы, да ещё десяток-другой или даже сотня тех же «джи-ай» — дело житейское, на Арлингтонском кладбище полно места для героев… так что Алкивиад и Штирлиц — пацаны против этих штукарей из Белого дома…

Вот и я, ничтожный эпигон, сменил пластинку, вставив в нашу светскую беседу в качестве новой благодатной темы собственную задницу. И преуспел: неискушённый в полемике Дзеолл-Гуадз купился как мальчишка. Он обиделся и принялся поливать меня изо всех шлангов.

Зато не купился Элмайенруд. То ли по причине своей беспримерной тупости, то ли он вообще не следил за развитием сюжета, а только и делал, что неотрывно пялился на покатывавшегося Одуйн-Донгре.

Не в силах сносить его веселья, Элмайенруд захрапел, словно взбесившийся бык, и выпалил в наместника из арбалета. Как ковбой, навскидку. Одуйн-Донгре тоже не подкачал. Он успел выдернуть из-за спины меч и отмахнуться — я даже застонал от наслаждения! — и стрела поразила кого-то из императорской челяди. Под своды дворца вознёсся жалобный вопль.

Этикет полетел к чёрту, церемония опрокинулась вверх тормашками.

Юруйаги накинулись на свиту Одуйн-Донгре, те вмиг отвалили их от своего хозяина, началась резня.

Из «Беовульфа»: «В гневе сшибаются борцы распалённые. Грохот в доме; на редкость крепок, на диво прочен тот зал для трапез, не развалившийся во время боя… Крики в зале, рёв и топот!»

Я сгрёб императора за руку и поволок прочь из зала. Эмбонглы, молодцы, в свалку не ввязались, топтались возле трона, выставив перед собой шипастые дубины. Но от хорошего киллера они всё равно бы не уберегли. Нет более удобного прикрытия для покушений на императора, чем всеобщая неразбериха. Уколоть его отравленной стрелой — а потом свалить всё на козни врагов из Олмэрдзабала… Мы уже добрались до потайной двери, ведущей в императорские покои, я нажал скрытую педаль, каменная плита отползла в сторону…

Я едва успел отпихнуть императора, и удар тяжёлого меча, нацеленный ему в лоб, обрушился на меня. К счастью, вскользь, снимая стружку с прикрытого бегемотьим панцирем плеча. Скорее инстинктивно, нежели сознательно, может быть — от боли на миг утратив самоконтроль, я сделал ответный выпад.

И попал.

Захрустело, захлюпало. В темноте по-женски истошно завизжали, чьё-то тело грузно обрушилось на пол. Я схватил факел, поднёс к лицу поверженного врага. Тот умирал, кровь фонтанировала из распоротого живота. Зигганские мечи — страшное оружие…

На нём были чёрные латы юруйага.

— Онигзмаург, — равнодушно произнёс император. — Сын западной шлюхи из Уггрэруолуга. Падаль… Ты прекрасно с ним справился. Я бы так не сумел. Ты ранен?

— Оцарапан, — пробормотал я.

Этот юруйаг, Онигзмаург, был первым человеком, которого я убил. Первым в жизни. Онигзмаург… Я запомню это имя навсегда. От него разило сырым мясом и дерьмом.

Я не зарыдал. Не забился в истерике, не выронил окровавленный меч. Меня даже не тошнило.

«Началось», — подумал я тоскливо.

Император переступил через агонизирующее тело.

— Поспешим, — сказал он. — Там могут быть ещё убийцы.

Глава двадцатая

… Семинар по истории и этнографии Опайлзигг. Мастер прежний — вундеркиндша Нунка. Слушатель — я один. Тут дело доходит до ругани, потому что меня как дипломированного историка, к тому же изучавшего диалектический материализм, выводит из себя, попросту бесит феномен этой странной культуры, судя по всему — достигшей изрядных высот, но не сохранившей ни единого о себе упоминания в клинописях, иероглифах и пиктограммах. Даже в геологии! А геология, доложу я вам, это не история, это наука почти что точная… Была да сплыла. И всё списано на катаклизм.

— Не совсем так, — возражает Нуна. — При желании можно найти какие-то исторические отголоски в древнейших мифах.

— «Водяная библия»? — иронически усмехаюсь я.

— Ну, хотя бы.

— Это же фальсификат. Сам этот ваш Майнхоф и написал. Макферсон сочинил сказания Оссиана. Андреа выдумал Розенкрайца с его «Химической свадьбой». «Слово о полу Игореве» — тоже довольно-таки тёмная история. Чем Майнхоф хуже? Ну, не было у зулусов традиции изустного эпического творчества! Сказки про ихневмона — ещё куда ни шло…

К моему изумлению, на сей раз Нунка не взрывается, не извергает клубы пламени и дыма.

— Несведущий вы, Славик, — изрекает она с сожалением. — Чему вас только учили? Не нравится вам «Водяная библия» — оставим её в стороне. Хотя это не фальсификат. Пока вы там, у себя, в очередной раз переписывали собственную историю, серьёзные учёные непрерывно решали глобальные проблемы. И к настоящему моменту мы располагаем несколько более основательными познаниями о прошлом человечества, родиной которого, безусловно, является африканский континент. И уж специалистом по зулусскому фольклору вас никак не назовёшь. Тем более, что в начале двадцать первого века были сделаны некоторые открытия, которые существенно изменили наши взгляды на историю человеческой культуры. Но об этом… в другой раз.

— Конечно, — поддакиваю я. — Правило инфорестрикций.

Нунка делает вид, что не расслышала.

— «Ветхий завет» для вас, разумеется, тоже не доказательство, — замечает она.

— Угу. Как и всякий свод всякого фольклора. Не могу же я строить гипотезы об истории России на основании сказки «Зимовье зверей»!

— А между тем отдельные исследователи библейских первоисточников, и не всегда лояльные к иудейско-христианской традиции, делали заключение, что около двух тысяч лет тому назад действительно имел место чудовищный катаклизм. Что и отражено в сказаниях о потопе, с настораживающей всякого исследователя… серьёзного исследователя… регулярностью присутствующих практически во всех фольклорных системах мира. Нет сомнений, что после гибели и… и… погружения Опайлзигг на близлежащие материки обрушились цунами. Это не могло остаться незамеченным. Тамилы считают, что их древняя родина, Тамалахам, затонула в океане. Мы точно знаем, что они не потомки зигганов, а лишь сохранили и творчески интерпретировали историческую память о самом событии. А возьмём классический пример — папирус «Потерпевший кораблекрушение»! Небесный огонь, в одночасье поразивший семьдесят пять змеев на острове — прямое указание на вулканический взрыв, возникший при распаде материка. «И ты покинешь мой остров, и впредь его не увидишь — водой он станет бурлящей»… По поводу самого термина «змей», которым в переводах принято обозначать собеседника героя повествования, тоже есть разногласия. Слово «хефау» переводится как угодно, но только не «змей». При известном напряжении фантазии это можно перевести как «длинный», «змеящийся»… «удалённый». Что естественным образом приводит нас к выводу о калькировании зигганского прототипа этого термина…

— …«гэгдэу», что переводится как «отдалённая земля» и обозначает зигганскую провинцию, — нетерпеливо говорю я. — Ну и что? Оставим фольклор. Поговорим о культурных стандартах. Каким образом зигганы ухитрились так вознестись в одной отдельно взятой стране? В окружении раннего рабовладельчества?

— Но это и есть рабовладельческая империя!

— Это империя, по своему культурно-техническому уровню не уступающая античным образцам! По некоторым показателям она опережает своё время почти на тысячу лет. Особенно что касается ремесла и оружия. Не переставая при этом быть именно ранней и именно рабовладельческой… Послушай, Нунка, — начинаю я вкрадчиво. — А вы, часом, не подмогнули им? Передача технологий, экспорт революции, то-сё…

Девочка краснеет. Потом бледнеет. Потом начинает орать и размахивать кулачками. Перемежая вполне понятные мне околонаучные доводы совершенно тёмными словами с отчётливой эмоциональной окраской, очевидно — из здешней бытовой лексики, наподобие: «Заугольный комераж! Швейцерозная алеста!..» Точь-в-точь как Ратмир.

В такие моменты она делается особенно привлекательной.

Дальше смутно, урывками. Нечто погружённое в сияющий туман.

Она вопит на меня, а я молчу и таращусь. Мне тепло и хорошо от её присутствия, и обычный здешний холод, что уже порядком надоел, внезапно начинает отступать.

Видимо, это потепление каким-то образом отразилось на мне, и она тоже умолкает. Мы безмолвно стоим друг напротив дружки и читаем неслышные уху, хитроумно закодированные сигналы в наших глазах. И когда я раскалываю этот код, становится кристально ясным сокровенный смысл посланного мне сигнала, в общем-то с большой точностью совпадающий с тем, что против воли отчаянно посылаю я сам. Но ни за какие горы злата-серебра я не сознаюсь в этом преступлении, ни слова не скажу первым, ни единого шага не сделаю навстречу. Потому что пуще смерти боюсь нарваться на презрительный прищур серых пулемётных гнёзд, что у неё вместо глаз, и ядовитое жало, что у неё вместо языка.

Зачем я ей нужен? Кто я здесь? Пришелец, транзитный пассажир, соскочивший с поезда из пункта Ниоткуда в пункт Никуда. Нелепый, неуклюжий, запинающийся о собственные ноги, отверзающий уста только затем, чтобы ляпнуть глупость либо банальность на постыдном, замусоренном самыми чудовищными сленгами языке…

Поэтому первый шаг делает Нунка.

А на втором шаге, всё так же молча, прямо над объёмной картой империи, она начинает раздеваться. Сперва единым движением прочь сдёргивает юбочку, под которой, как водится, ничего нет. Вернее сказать, есть, и очень привлекательное… Когда до меня, тупого истукана, остаётся не более полуметра, я погружаюсь в сладостный жар преисподней, излучаемый её абрикосовой кожей.

Из «Гильгамеша»[66]:

Распахнула одежду, и лёг он сверху,

Наслажденье дала ему, дело женщин,

И к ней он прильнул желанием страстным.

Шесть дней миновало, семь дней миновало…

Никакого комментария более возвышенным слогом в голову не идёт.

Сохранилось ощущение сильной нервной встряски и чисто физического ожога.

Прости, Маришка, и не суди строго. Ты далеко; там, у вас, всё ещё тянется осенняя ночь, ты готовишь мне ужин, а может быть — уже управилась и уторкиваешь Ваську, который, конечно же, никак не желает засыпать без сказки. И я люблю только тебя да Ваську. Я прежний никогда бы не поступил таким свинским образом.

Но здесь из меня лепят кого-то другого. Я уже на треть, не меньше, императорский телохранитель Змиулан, головорез, грубая скотина… В конце концов, это даже изменой считаться не может. Я изменю тебе в середине двадцать первого века. То есть спустя много лет после нашей с тобой смерти. Так что это не я, не я…

Глава двадцать первая

Дворец Эйолияме напоминал мне айсберг. Некоторая, весьма незначительная его часть выступала на поверхность, открытая любопытным взорам. Всё остальное было тем, что вполголоса, со смешанным чувством почтения и страха называлось «лабиринт Эйолудзугг». Можно было просто ходить и записывать были и небыли об этом загадочном месте… а потом издать отдельным трёхтомником. И утереть нос Толкиену с его «Сильмариллионом»[67]. Хотя вряд ли удастся: в нашей серьёзной, основательной, образованной, несмотря ни на что, стране, даже в самой отдалённой перспективе, никого не заинтересует беллетристика в таком легковесном, глуповатом жанре. Как бишь его… фэнтези.

Лабиринт жил собственной жизнью, вне зависимости от смены дня и ночи. Стоя в карауле у императорской особы, я иногда ступнями ощущал сотрясение каменного пола, словно глубоко под землёй кто-то рвал скальный грунт динамитом. Сопровождая властелина в его малопонятных мне блужданиях по дворцу, я слышал жуткие вопли и хрипы, прорывавшиеся к нам сквозь узкие щели в полах, очевидно — вентиляционные отверстия. Как я хотел бы расспросить обо всём Луолруйгюнра! Но обращаться с вопросом к императору — всё равно что к солнцу. Ответа не будет. Он не умел давать ответы. Он умел только выслушивать их.

Головорезы-эмбонглы неплохо справлялись со своей работой. Очень они меня выручали! Как верные волкодавы, в моё отсутствие они не подпускали к императору никого, даже верховного жреца. Однажды я застал его у входа в императорскую спальню изрыгающим чудовищные проклятия и угрозы разбудить все силы Рбэдуйдвура, дабы обрушить их на головы эмбонглов, осмелившихся встать на его пути. А эти задрыги, испещрённые страшными шрамами и небрежной татуировкой на фривольные сюжеты типа «человек человеку — друг, товарищ и харч», бритоголовые и бородатые, спокойно хлопали глазами, выслушивая его брань, из которой по причине крайней тупости понимали едва ли половину.

— Слышь, Югрмим, — сказал один из них своему товарищу, ковыряя в носу. — И чего этот хрен разоряется? Стращает меня своими вауу! Что я, пауков не видал? Так я их даже жрал с голодухи. Заперли меня раз с корешком нгмормские псы-стражники в ущелье в Восточном Рьозе, ни туда ни сюда ходу не было. А там в пещере паучиха яйца насиживать вздумала. Ну, мы её и схарчили заживо, вместе с яйцами…

— Когти обломать, — со знанием дела согласился Югрмим. — И жвалы. Отрава, скопытиться можно… А сами лапы можно хоть сырыми, хоть копчёными.

— Вот-вот. Только паучиха быстро закончилась, и мы с корефаном стали поглядывать друг на друга.

— И кто кого схавал?

— Это уж ты угадай…

— А-а, шутник, — погрозил корявым пальцем Югрмим. — Конечно, ты — его!

— Не-а… — безмятежно ответил тот.

— Что, он — тебя?!

— Не-а…

Тут не утерпел и стоявший уже какое-то время с разинутым ртом Дзеолл-Гуадз.

— Вауу умм вауу энн вауу да’янна, так кто же кого сожрал?! — возопил он.

— Свора оголодавших кочевых буммов — нгмормскую стражу, — объявил лукавец-эмбонгл. — Они бы и нас убрали, да только не знали про нас. А нгмормцы, даже если и хотели бы сказать, не кумекали по-буммски…

Оставляя императора на попечение этих дьяволов, я пытался расширить свои познания о лабиринте.

Например, там шло активное строительство. Голые жилистые рабы вырубали в скале новые залы. Работами заправляли жрецы в глухих серых балахонах. Особо не зверствовали и кормили, кажется, недурно. Измождённых я там не заметил. У меня создалось впечатление, что даже император не ведал о той деятельности, которую развернул у него под носом Дзеолл-Гуадз.

Там же имело место производство знаменитого зигганского шёлка в промышленных масштабах. Это тема для особого разговора, но, желательно, не за столом… С технологией меня ознакомил всё тот же Первый ключарь, и уж не ведаю, с какой целью: то ли для расширения моего кругозора, то ли в целях ненавязчивой профилактики вольнодумства.

Итак: зигганы не знали о тутовом шелкопряде. Зато у них были пауки-вауу. Паучья нить не рвалась по пустякам, не намокала и прекрасно держала любой органический краситель. Да и не было в последнем большой нужды: краситель можно было просто добавлять в пищу паукам и получать на выходе нить нужного цвета. Пауки-шелкопряды содержались в подземных камерах всё того же Эйолудзугга, и выглядели они гнусно. То есть, ни один из вауу не может похвастаться исключительной красотой, но эти дойные коровы были верхом безобразия. Огромные, как собаки. Толстые, слепые. С короткими жирными лапами, с гипертрофированными хелицерами, с похожими на вымя паутинными железами на задницах… Но при всём своём уродстве и несуразности они оставались хищниками, которым нужна была добыча и которую они желали бы заготавливать на будущее для прокорма потомства. То есть настичь, обездвижить и упаковать в кокон. Так вот, едва ли не самое паскудное в технологии: начинкой для кокона служили люди. Как правило, преступники и никчёмные бродяги, которых волокли в паучьи камеры прямо с улиц. Это был эфемерный контингент, который годился на один только производственный цикл. Ещё шевелящиеся коконы вытаскивали из камер, окунали в раствор какой-то дряни, где они спустя короткое время переставали шевелиться. А затем рабыни-мотальщицы, ко всему уже в этой жизни безразличные, сматывали шёлковую нить с трупов…

А теперь самое паскудное: были и добровольцы. Жизнь одного такого коконщика ценилась не меньше, чем годовой сбор шёлка с одной камеры. В перерывах между работой эти ловкачи жили в царских условиях: жрали и пили в прекрасных хоромах, делали юмбл-юмбл сколько могли, разнообразно и со вкусом холили свои телеса… Но наступал момент, когда коконщик покидал своё лежбище, раздевался донага и входил в паучью камеру. И на него в полной темноте набрасывался мерзкий жирный вауу… Искусство заключалось в том, чтобы увернуться от парализующего укуса, прикинуться готовым к употреблению и дать себя замотать, оставив крохотную щель для дыхания. К чести пауков-шелкопрядов, они управлялись часов за восемь-десять. Потом за коконом приходили шелководы… В сущности, коконщик мог сделать две смертельные ошибки: задохнуться или пропустить укус. Если при осмотре на теле обнаруживалась «бабочка», шелковод без долгих разговоров рубил неудачливого коконщика загодя изготовленным гузуагом. Ни к чему было плодить лишних вургров…

Проблевавшись после экскурса в промышленное пауководство, я был вскорости вознаграждён.

Дзеолл-Гуадз, крепкий основательным крестьянским умом, нечувствительно изобрёл метод кнута и пряника. Иными словами, я был допущен в императорскую библиотеку… Наивно было ожидать найти там какие-то философские трактаты, записанные эпосы, беллетристику. Ничего это не было и в помине. Зато здесь хранились свитки всех летописей от начала зигганских времён. Свитки — всего лишь термин. Надо же было как-то называть эти неподъёмные барабаны метровой ширины и метровой же толщины, на подставках из чёрного дерева. Сотни и сотни тщательно выделанных и источенных до полупрозрачности на краях, сшитых паучьим шёлком и выкрашенных в сакральные цвета шкур.

— Козьих, надеюсь? — осведомился я осторожно.

— Надейся, ниллган, — зловеще усмехнулся в бороду Дзеолл-Гуадз.

Я стоял в идеально сухом, слегка освещённом какими-то бездымными источниками света, но всё равно мрачном зале, в глубину которого уходили и терялись там несчитанные свитки никому не ведомой истории.

— Где здесь начало? — спросил я сдавленным голосом.

— Я не знаю, — ответил жрец.

Похоже, он не лгал.

Я мог бы жить и умереть здесь, так и не прочтя самого важного. А ведь мне нужно было охранять императора… У меня подкашивались ноги и сводило живот от бессилия и жадности. Я снова ощущал себя архивным вором, который видит перед собой бесценные сокровища и абсолютно определённо понимает, что не вынесет отсюда и тысячной доли желаемого. И мне снова ничего не оставалось, как зажмуриться и хапать. Я выругался, шагнул вперёд и хапнул. Это была Узорная Летопись, двенадцатый белый список. Я что-то припоминал об этой летописи. Мастер Зоя Борисовна Риттер фон Шуленбург… белый верх, чёрный низ… две с половиной тысячи лет тому вперёд… но свиток она упоминала явно другой. Значит, до меня здесь уже побывал кто-то из ниллганов. Или… я снова чего-то не понимал.

— Возьми, — сказал Дзеолл-Гуадз, протягивая замысловато изогнутую бронзовую отмычку. — Лучше знать, что ты здесь, чем не знать, где ты на самом деле. Оставь этот свиток, ты ещё успеешь им насытиться. Я покажу тебе, как попасть в библиотеку из дворцовых покоев.

И он действительно показал.

Ничем не примечательная ниша в десятке шагов от главного коридора укрывала потайную дверь. Если поместить руку в щель между камнями стенной кладки, дверь открывалась, а за ней крутые ступени вели прямиком в Эйолудзугг. Десять минут ходьбы на ощупь — если не озаботился прихватить факел! — и я в библиотеке.

Тайных ходов во дворце было пруд пруди, и кое-что о них я уже знал. Но каждый из них вёл в свой участок лабиринта, открывая мне лишь осколок мозаики и ничего не добавляя в общую картину. Я уже слышал, что схема Эйолудзугга давно утрачена. Да и после нескольких веков непрерывного расширения вряд ли она достоверно отражала бы его нынешнее состояние. Да, я мог попасть в библиотеку. Мог незамеченным выйти в город. Мог выйти и за город. Всё едино я не ориентировался в лабиринте и, пускаясь в свои странствия по подземельям, рисковал заблудиться.

… Итак, здесь за поворотом, по правую руку, идёт строительство. Там пыльно, шумно, и там я уже бывал. Дальше — какое-то заброшенное на вид святилище. Непохоже, чтобы им пользовались хотя бы раз за последние пятьдесят лет… Если свернуть здесь налево и топать в кромешной тьме минут пятнадцать-двадцать, то окажешься возле казарм юруйагов. Там весело, звякают струны, гудят волынки, визжат женщины, пахнет жареным мясом и полынным вином… но это веселье не для меня, там я нежеланный гость. Поэтому сворачивать мне ни к чему. Прямо по курсу — жреческие лаборатории, где что-то вспыхивает адским синим светом, воняет серой и аммиаком, и временами доносятся истошные вопли. Я давно собирался спросить Дзеолл-Гуадза, что у них там творится, и сам был бы непрочь взглянуть хотя бы глазком… но коридор перегорожен решёткой с толстенными прутьями, и мне ничего не остаётся, как вернуться или…

Буквально в десятке метров от многоголосия и перестука начиналась Ночная Страна. Царство темноты, сырости и ужаса, где верховодили отнюдь не люди… Здесь следовало быть предельно осмотрительным. Трепещущий огонёк факела вырывал из мрака шарахающиеся многоногие тени. Чьи-то светящиеся глаза-тарелки внимательно следили за мной из чёрных тупиков. Цокая коготками, не обращая на меня ни малейшего внимания, огромная эуйбуа неспешно пересекала дорогу и бесследно пропадала в глухой стене. И вдруг — струя свежего воздуха кинжалом рассекает затхлую вонь, яркий свет режет по глазам, и я выбираюсь наружу, где-нибудь в неприметном закоулке Лунлурдзамвила или посреди чистого поля…

Зачем мне нужны были эти блуждания, эта игра в прятки со смертью? Окружённый ореолом предрассудков, я мог считать себя в какой-то мере защищённым от многих опасностей со стороны людей. Но пауки-вауу предрассудков были лишены. И если в легенде о вурграх была хоть крупица истины, я вполне мог однажды вернуться из лабиринта украшенный шрамом-бабочкой. С искажённым метаболизмом, наполовину человек, наполовину паук.

Но я был не единственным странником в лабиринте.

Глава двадцать вторая

… плотно прикрываю за собой дверь и на протяжении нескольких минут шарю по ней в поисках английского замка. Потом, опомнившись, делаю шаг в комнату и почти не дыша опускаюсь в первое подвернувшееся под задницу кресло. Спина сырая и тотчас же прилипает сквозь рубашку к бархатной обивке. Сердце скачет. Внутренний голос вопит во всю матушку: «Ну же, давай, чего тянешь?!» В общем, типичная картина лёгкого умоисступления. Со мной уже было такое — в доисторические времена. В прямом смысле доисторические, ещё до университета. Первый в жизни магнитофон, родительский подарок, стоял передо мной на полу. И катушки с бесценными записями «Белого альбома» и «Монастырской дороги»[68] — паршивого, следует признать с вершин прожитого, качества, но и по божеским для той эпохи ценам, уже дожидались в расписанном шариковыми чернилами ранце. А я всё медлил. Придвигал стул, поудобнее умащивался, вытирал потные ладони о штаны. И как бы ненароком бросал косой взгляд в сторону вожделенного предмета — не сгинул, не растворился ли, не мираж ли он…

Сейчас всё повторялось с точностью до деталей. Только вместо магнитофона был пульт. Металлическая пластинка со множеством кнопочек-сенсоров. Окно в этот мир. Золотой ключик к заветным сокровищам информации, накопленной, отысканной, отрытой, дозволенной за шестьдесят семь лет. За то время, которое я ещё не прожил.

Прикрыв глаза, ввожу своё дыхание в норму. Меня этому учили. Считаю пульс. Пульс, прямо скажем, безобразный. Произношу мысленные формулы, которые по заверениям местных психотерапевтов способствуют стабилизации кровотока. Не очень-то всей этой алхимии веря, всё же слепо следую рекомендациям. Снова считаю пульс. Удивительно: помогло!.. Вот теперь — можно.

Извлекаю пульт из нагрудного кармана. Небрежным движением — кто бы знал, во что мне обходится эта небрежность! — касаюсь белого овального сенсора. И стена прямо напротив меня становится насыщенно-голубым экраном. Правда, посреди экрана ни к селу ни к городу висит репродукция, а то и подлинник, какого-то авангардиста. Со сдержанным рычанием срываю этого недоношенного Шагала к хренам собачьим.

Теперь я принимаюсь за чёрное пятнышко, предусмотрительно расположенное под большим пальцем. С каждым его нажатием на чистую гладь стены выскакивает в шестнадцать столбцов перечень обобщённых тем. Будь я квалифицированным потребителем информации, то мог бы сразу, по прямому коду, обратиться к тому разделу знаний, что меня в данный момент занимает. Но я даже не профан. Я дикарь, дорвавшийся до фляги с самогоном. Мне интересно и нужно всё без изъятий. И я лихорадочно листаю это оглавление к энциклопедии, не имея сил остановиться.

Ну вот хотя бы… Нет, в другой раз. Лучше вот это. Или это. Нет, успеется. Смотрим дальше.

«Ничего не выйдет, — думаю я в отчаянии. — Здесь можно рыскать до скончания веку. Но, чёрт побери, не столь уж и многое интересует меня в этом мире. История, политика. И хорошая музыка, на десерт. Или хорошее кино. Так что забудем о том, что существуют темы вроде «Криптономии» или «Хемитактильной зерографемики». Они вряд ли мне понадобятся в этой жизни».

Поэтому я уверенно останавливаю свой выбор на «Службе актуальной информации». Сдаётся мне, что это аналог нашей родной программы «Время»[69]. А всякий уважающий себя джентльмен обязан прочесть на сон грядущий свежую газету… Двигаю пультом перед собой, как указкой — подгоняю указатель в виде указующего перста к нужной строке и нажимаю сенсор «Старт».

И взамен прежнего получаю на экране новый список. Если я что-то понимаю в происходящем, мне предложено выбрать любое из нескольких сотен действующих на земном шаре информационных агентств. «Садисты», — бормочу я и тычу уже наугад.

Наконец-то возникает изображение. В верхнем углу экрана трепещет радужная лента, на ней прыгают циферки, указывая сегодняшнюю дату и время, явно не наше. И очень красивая негритянка, чёрная аж до синевы, улыбчиво раздвинув тугие лиловые губы, бархатным голосом доверительно беседует со мной на своём, естественно, негритянском языке. Минуты три в полном обалдении я разглядываю африканскую диву, над лакированными плечиками которой взметнулось хитросплетение из проволочно-тонких косичек.

Наверное, как-то можно заказать синхронный перевод. Или субтитры. Но как, блин?!

Налюбовавшись, возвращаюсь на предыдущий кадр. Хотя бы для того, чтобы выяснить, куда меня угораздило вклиниться со своим интересом. Название агентства, на которое работает эта фея, мне определённо ничего не говорит. И я ищу что-нибудь знакомое. И, кажется, нахожу. Русскими буквами начертано: «ИТАР». И будь я проклят, если это не информационное телеграфное агентство России. Или, там, телевизионное… Давлю на «Старт».

Ничего не происходит. Картинка на миг исчезает и тут же возникает вновь. Нажимаю снова и снова. Ноль эмоций.

Отвязавшись от загадочного ИТАР, повторяю эксперимент с «Новостями Севера». С тем же результатом. Возвращаюсь к негритянке. Улыбается, стерва, и травит по-своему. И небритый араб в махровом полотенце вокруг потного лба охотно делится со мной своей арабской информацией, только что не улыбается — шариат, небось, не дозволяет. И японка в кимоно с разрезом едва ли не до подмышек, тоже невообразимо красивая. И все те, из чьих речей я не понимаю ни единого слова.

Любопытный феномен: едва только за спиной диктора возникает картинка некоего действа, экран рассекают как на грех приключившиеся помехи…

Я тупо, словно крыса в лабиринте, продолжаю поиски газеты для джентльмена. Пока до меня не доходит совершенно очевидная истина, что вместо газеты джентльмен благоволит удовольствоваться рулоном пипифакса.

Этот пульт, что зажат в моей влажной ладони, не так глуп, чтобы допустить меня к тому знанию, которое для меня не предназначено. Я пришелец из прошлого. И ни к чему мне знать о настоящем то, что меня не касается. Эдак я и до собственного досье могу запросто докопаться. А это мне наглухо запрещено.

Правило темпоральных инфорестрикций, мать его во все дыры.

Некоторое время я сижу, уставясь на дурацкий список идиотских агентств, которые бессильны сообщить мне хотя бы единый бит полезной информации. Если пренебречь тем достоверным фактом, что на Земле сохранились ещё негритянки, арабы и японки. Хотя голоногая куколка в кимоно вполне могла пытаться поведать мне о новостях Сингапура… Мою душу разъедает обида. Я чувствую себя ребёнком, у которого прямо в руках лопнул первомайский шарик.

… Кстати, о первомайских шариках. Мой первый магнитофон сдох через полтора часа после включения, и я не успел тогда дослушать «Белый альбом» до конца. Мне тоже хотелось разреветься и умереть от обиды. Но я пережил тот удар…

Переживу и этот.

Я возвращаюсь в главный список тем. Без труда, с кривой усмешкой, вторгаюсь в расползшийся до бесконечности Фильмофонд и врубаю «Осенний марафон»[70].

Тостующий по-прежнему пьёт до дна.

И спустя полтора часа умиротворённого созерцания всем и всё прощаю. Пускай подавятся своими паршивыми секретами. Тем более что по соображениям чисто формальной логики не могут они перекрыть мне доступ к информации моего времени и времени до моего рождения. В том числе и к той, о которой я мог только мечтать шестьдесят семь лет назад. К тому же, за эти годы, да ещё с темпоральной техникой наперевес, потомки вполне могли добраться до утерянных библиотек древности — например, до Александрийской за неделю до пожара. У меня есть небольшой шанс прочесть Древнейший свод и свод Никона, «Геракл» и «О днях» Плутарха, а заодно и совсем уже экзотические «Каракунито ифу моногатари» и «Хэ ту юй бань». Одинаково интересны мне трактаты о дипломатическом искусстве Древнего Китая и договоры о взаимопомощи периода «социалистического содружества». И я намерен вкусить от этого древа всей пастью, под завязку набить закрома памяти и непременно утащить нахапанное с собой…

Глава двадцать третья

Его шаги я заслышал издалека. Он шёл не таясь. Нужно ли ему было опасаться дозорных в Эйолудзугге, этой цитадели ужаса?! Он даже напевал себе под нос. В одной руке чадил факел, в другой имела место небрежно скомканная охапка выделанных козьих шкур.

Я дождался, пока он поравняется со мной, после чего шагнул наперерез, угрожающе покачивая обнажённым мечом.

— Безумец, — сказал он спокойно. — Или призрак. А может быть, вургр?

— Раздевайся, — приказал я.

— Грабитель, — заключил он, свергая с тощих мослов проношенное до дыр затхлое тряпьё. — Бери и подавись.

— Подними факел повыше, — командовал я. — Повернись.

— Неужели мужеложец? — продолжал он строить догадки, послушно исполняя все мои прихоти. — О! Как же я не догадался? — он хлопнул себя по лбу. — Ты искал «поцелуй вауу»? Напрасно потратил столько времени. Да будет тебе известно, невежественный меченосец, что вауу лобызают свои жертвы во вполне определённые места. Наиболее часто в шею. Чуть реже — в локтевой сгиб. И никогда — в ягодицы. Вылизывание задниц — чисто людское пристрастие… Вот я, например, давно уже вижу, что ты не вургр, а всего лишь ниллган, могучий, как носорог, и столь же разумный.

— Ты меня не боишься?!

— Я видел всяких мертвецов, — сказал он важно. — Только что испустивших последний вздох — и кишащих червями. Высохших в спёртом воздухе заброшенного капища — и наполовину сожранных диким зверьём. Когда воины буммзигганов ворвались в город после трёхмесячной осады, мертвецов было больше, чем живых, и трудно было различить, кто есть кто. Может быть, некоторые из убитых тоже подняли оружие, чтобы вышвырнуть дикарей прочь из Лунлурдзамвила… Но никогда ещё я не встречал мертвеца, который говорил бы мудро.

— Кто ты? — спросил я, пропуская его насмешки мимо ушей.

— Меня зовут Гиам-Уэйд, если ты предпочитаешь мелодию звуков зрелищу детородных членов немолодого мужчины…

— Можешь одеваться, — разрешил я.

— Я здесь живу, — объявил он, заматываясь в свои ремки. — Где ещё жить свободному мыслителю в этом мире?

— Например, в бочке, — хмыкнул я.

— Глупая затея. Там тесно, и все прохожие станут приставать с вопросами: почему-де ты живёшь в бочке да почему… Здесь никто ни о чём не спрашивает. Люди мне порядком надоели. Их нравы и обычаи мне известны досконально. Строение их тел примитивно и несообразно. Первосоздатель Яуйм-Дзюгру избрал для своих опытов не самый подходящий материал. Глина хороша для горшков, но людям более подобает вода и огонь. Эйоруон — неплохая выдумка, когда нечем объяснить, отчего люди и животные двигаются, размножаются и совершают поступки, а деревья или скалы — нет… К тому же, я не верю, что первосоздатель походил на меня. Или даже на тебя… Изучать повадки жителей Ночной Страны куда любопытнее.

— И ты не боишься?

— Бояться нужно людей, — сказал он веско. — Животных нужно изучать. Ты позволишь мне пройти, ниллган?

— Я хочу говорить с тобой.

— Хм! Впервые вижу ниллгана, желающего поговорить со мной, — он пригляделся ко мне, подняв факел над головой. — Хм! — Что-то во мне показалось ему необычным. — Пойдём со мной. Кстати, разрешаю тебе звать меня просто Гиам…

Плешивый, тощий, с запущенной седой бородой и выкаченными глазами, в которых тлел, а временами не на шутку разгорался огонь безумия. Гладкая, вычурная речь его лилась непрерывным потоком. Таким я и представлял себе какого-нибудь библейского пророка… Он облюбовал под жильё заброшенную келью во внешнем, самом древнем из обследованных мною, контуре лабиринта. Можно сто раз пройти мимо и не заметить входа, так удачно была замаскирована тяжёлая каменная дверь, на удивление легко и бесшумно вращавшаяся вокруг своей оси, если правильно приложить усилие.

— Вауу глупы, — сказал Гиам, плюхнувшись на груду вонючих шкур. — Они могут напасть на спящего, поэтому я выбрал помещение с дверью. Жрецы не так глупы, как всем нам хотелось бы, и это тоже свидетельство в пользу дверей. Тем более, что они так увлечены строительством новых святилищ, что забывают о старых… О чём ты хотел говорить со мной?

— Обо всём, — признался я.

— Странный ниллган… Да и ниллган ли?

— У вас принято вкладывать в это слово бранный смысл?

— А то какой же?! Встретились в дворцовом парке две скотины — носорог и ниллган. «Давай бодаться», — говорит ниллган. «Ещё чего, — отвечает носорог. — Что я — дурак?..» Хочешь выпить море — позови в напарники ниллгана: он не отойдёт, пока не выпьет. Хочешь съесть гору дерьма — снова посылай за ниллганом: он тебя точно обгонит… Не спорю, никто не сравнится с ниллганом в боевом искусстве. Но разве гузуаг красит человека? К тому же ниллган — и не человек вовсе. Кукла, в которую вдохнули подобие души на какое-то время для исполнения чужой воли. Ходячий мертвец, избегнувший тления. Что можно требовать от такого нелепого порождения жреческих прихотей?.. Но ты какой-то иной.

— Не понимаю, как я здесь очутился, — сказал я. — И почему я столько знаю о вашей жизни. Естественнее было бы ожидать, что я окажусь беспомощным в новых условиях. Лишённым речи, не ведающим обычаев. Там, в своём мире, я тоже был… хм… мыслителем, как и ты.

— Ваши мыслители, должно быть, рождаются с мечами в руках?

— Ничего подобного. В жизни мне не доводилось ударить человека. Я стремился избегать этого. Обитал в своём отдельном мирке, как улитка в раковине. Как ты в своей келье. И вдруг — очнулся в лапах ваших жрецов. Потом мне бросили меч, и я вправду ощутил себя так, как будто бы тысячу лет не выпускал его из рук. А не так давно этим мечом я совершил убийство…

— Для ниллгана ты рассуждаешь весьма необычно, — сказал он раздумчиво. — Никто из твоих предшественников не стыдился своего ремесла. Убивать для них было работой, и каждый их шаг был отмечен лужами крови. К слову, ещё пять лет назад юруйаги кидались на них, словно бешеные шакалы. Никак не хотели поверить, что эту броню не пробить деревянной стрелой, что ниллган возле юйрзеогра — войско вокруг юйрзеогра. Один из ваших вёл счёт своим жертвам зарубками на рукояти гузуага. Вскоре ему пришлось заменить рукоять… Но если ты мыслитель — твоей природе должно быть противно кровопролитие. Или вы научились оправдывать преступления?

— Научились, к сожалению. Мыслитель может оправдать всё, что угодно… если ему посулят за это хорошую плату. Но я чужой здесь. Я хочу обратно, к себе домой.

— Хорошая плата — за свободные мысли? Хм… Разве тебе не отвратителен твой мир, где преступление оправдано? Или ты просто испытываешь меня подобными нелепицами для каких-то своих целей?

— Я не самый большой воспеватель своего мира. Но в другом я не приживусь. Никто не способен прижиться в чужом мире. Дерево чахнет в чужой земле. У меня там женщина, которую я люблю, сын от этой женщины, друзья, без которых я тоскую…

— Странно. Ниллганы приходят из Земли Теней, от престола Эрруйема, где праведники подвергают их мукам за их прежние прегрешения, заставляют пить смолу и уксус, сто раз в день дробят их члены на алмазных жерновах, а за ночь увечья заживают — и так без конца… Об этом ли ты тоскуешь, ниллган?

— Всё не так. Жрецы не знают правды. То, что для нас обычно, повергает их в ужас. Они пытаются объяснить непонятное теми словами, что есть у них в распоряжении. Когда не хватает слов, они начинают сочинять небылицы… И мне здесь тяжко, Гиам. Но я ничего не собираюсь выдумывать.

— Странный ваш мир. Как можно любить женщину? Разве она — вино, кусок хорошо прожаренного мяса в голодный год, тёплая постель холодным вечером, умный собеседник в минуту печали?

— Это ваш мир странен. Женщина для нас — всё, что ты назвал. Вам этого не понять, потому что вы сами лишили женщин человеческого звания, а себя — женской благодарности.

— Оставим это. Мы говорим на разных языках. Но это лишь убеждает меня в неложности твоих слов. Хотя и не могу признать твоей правоты… Скажи, твой мир погиб до начала времён, или вы придёте нам на смену?

— Ни то ни другое, — сказал я уклончиво.

— Великий Юнри-Небодержец! — вдруг возопил он. — Ты дал ответ на мои сомнения, глупый ниллган. Теперь я точно знаю: эта земля обречена.

— Я не говорил тебе этого! — запротестовал я.

Он не слушал меня.

— Это всё записано мной, — бормотал он, раскатывая выделанную шкуру и тыча пальцем в прыгающие ряды ножевых насечек. — Вот здесь… Этот мир умрёт. «Эту твердь поглотит океан, потому что горы заговорят на языке огня, небо обрушится на города и поля, и посевы взовут к матери-земле, уповая вернуться в зёрна, и вернутся, и не будет ни единого колоса для серпа, и камень расколется там, где пролегла пропасть Ямэддо, и глупец тот, кто полагает эту твердь вечной». Ты это хотел сказать, когда говорил, что ваш мир не придёт на смену нашему, ведь так?!

— Когда это случится? — осторожно спросил я.

— Нескоро, ниллган… Ты успеешь выполнить свой обет, и этот юйрзеогр умрёт своей смертью. Ещё тысячу лет стоять этому городу. Пока он не провалится в прорву Эйолудзугга, как пьяный раб в яму с говном… «Родники иссякнут, но кровь напоит землю, кровью исполнится Земля Теней, погребённые восстанут и вкусят от кровавых источников и станут как живые, а те, что сожжены, сто дней будут собирать свой прах, что развеян по ветру, и сто дней отпущено тем, кто нарушил законы предков и сжёг их тела, на то, чтобы припасть к престолу Эрруйема и молить о пощаде, но пощады не будет…»

— Апокалипсис, — произнёс я. — Откровение Гиама-богослова. Откуда ты всё это взял?

— А часто ли тебе доводилось посмотреть вокруг себя? Юйрзеогр безумен. Разве ты не замечал? Эти его планы раскования рабов… Что значит — «свободный труд»? Как труд может быть свободен?! Без плети надсмотрщика люди обратятся в скотов! Зачем трудиться, если можно не трудиться? Вообще — зачем идти, если можно стоять, зачем стоять, если можно лежать?..

— Я хотел бы видеть надсмотрщика, который загнал тебя в Ночную Страну, — усмехнулся я.

— То, чем я занят, — не труд! Это моя жизнь. Самый паршивый раб мечтал бы о таком труде… Но никто под этими звёздами не уговорил бы меня даже большим пальцем левой ноги пошевелить, чтобы бросить зерно в борозду и оросить его водой во имя пропитания. Только плеть! Уж лучше я пойду воровать. Кстати, я так и делаю…

Он покосился на флягу, в каких обычно торговали настойкой из травы зуггзугг, дешёвым и мерзким бухлом, местным заменителем пива, браги, самогона — в зависимости от концентрации. Пить такое цивилизованному человеку было положительно невозможно, но вся империя ужиралась в три горла. Кроме тех, кто мог позволить себе более элитарные напитки, вроде вин из полыни или тутовника. Я, увы мне, оказался лишён этой маленькой радости взыскующего ума. Гиам же тошнотворной отравой явно не гнушался.

— Юйрзеогр окружён предателями. Над одним ухом предатели-жрецы, нашёптывающие ему бредни о свободном труде. Над другим — предатели, замышляющие убить его, чтобы остановить. А сам он слаб и безволен. Глиняная кукла. Его давно бы уже не было, если бы не мечи ниллганов. Ваши мечи…

— Ты полагаешь, что Одуйн-Донгре прав?

— Нет, я так не полагаю. Но правитель Востока хотя бы понимает, что нельзя уговорить бегемота летать, а рыбу — рычать. Одуйн-Донгре мудрее юйрзеогра. Он искуснее в словах. Ему верят люди. Поэтому он обречён. Юйрзеогр обречён тоже. Один из них непременно убьёт другого. Может быть, погибнут оба. Убийцы постоянно кружат возле них, выжидая. Вот сейчас ты, разинув рот, слушаешь Гиама, а твоему юйрзеогру вспарывают живот…

— Это не так просто, — сказал я без особой уверенности.

— Наивный, — фыркнул Гиам. — Окружил Солнцеликого тупоголовыми эмбонглами и думаешь, что усмирил юруйагов? Возможно, и так. Но есть ещё Ночная Страна с её Чёрным Воинством, о котором ты даже не подозреваешь. Есть Бюйузуо Многорукий, насылающий вургров, разрушающий умы, оседлавший самое смерть…

— Эту сказку я слышал.

— А я видел своими глазами. Вот этими! — он показал растопыренными грязными пальцами. — Тут, где мы с тобой сидим, люди могут самоуверенно почитать себя хозяевами. Но есть иные двести кругов тьмы, простирающихся до самого океана и, возможно, уходящих под его дно. Их прорыли не люди. Там один бог, один царь — Бюйузуо. Не знаю, почему он медлит, почему не выходит на свет. Мальчишка Луолруйгюнр опачкался бы от одного его взгляда… «И отворятся скрытые двери, и разверзнутся потайные подвалы, и не останется дворца, дома и хижины, где бы не вскрылся ход, и всползёт Древняя Смерть о ста ногах и ста руках, и пошлёт впереди себя вургров, и вургр станет правителем, и направит во все концы тверди вургров править людьми, и будет так ровно сто дней, и не останется под солнцем и луной человека, в жилах которого текла бы кровь, ибо всю её до капли выпьют вургры, и набросятся вургр на вургра, и выпьют самих себя, и пресытятся, и возблюют, и вся кровь извергнется, и пресечётся путь человека…» Слушай, ниллган, — сказал он, перепуганный, видать, собственными пророчествами. — Умоли юйрзеогра обрушить Эйолудзугг. Или затопить. Пока не поздно, а?

— Попробую, — произнёс я в раздумье.

Глава двадцать четвёртая

… ни с того ни с сего, совершенно, надо отметить, не к месту во мне просыпается профессиональное любопытство. Этакий исследовательский зуд. И я уже себе не хозяин. Пока мне означенный зуд не успокоят, ни о чём ином я и слышать не могу.

— Нунка, — требую я. — А какие они, эти зигганы?

Она долго молчит. Должно быть, ей интересно прислушиваться к тому, как во мне булькает и закипает нетерпение.

— Вам это действительно нужно знать именно сейчас? — наконец спрашивает злодейка.

Это не оговорка, не жеманство. Она и в самом деле абсолютно осознанно продолжает обращаться ко мне на «вы». Даже теперь, после того, как…

— Просто необходимо.

— Может быть, оставим до завтра?

— Я умру от разрыва любознательности.

— Что-то на семинарах подобное рвение прежде не отмечалось, — фыркает она.

— Не желаю выглядеть белой вороной среди коллег ланспасадов, которые только что в носу не ковыряют… Но я исправлюсь.

— Тоже станете в носу копаться?

— Нет, буду проявлять активность, поднимать руку, задавать осмысленные вопросы.

— И вообще, у вас будет персональный спецкурс по этнографии.

— Когда он ещё будет!..

— А если мне просто лень?

— Разве так бывает? И потом — не кажется ли тебе, что ты манкируешь, милая дама?

— Манкируешь?.. Что это значит? «Обезьянничаешь», от английского «monkey»?

— Нет, кажется, что-то французское… Дескать, отлыниваешь от обязанностей. Тебе поручено ввести меня в курс имперских дел, вот и будь любезна соответствовать.

— Ужас, как официально! — закатывает она очи. — Ну, хорошо, повинуюсь. Только учтите, сударь, что с момента моего возвращения к исполнению профессиональных обязанностей всякие вольности… эротического свойства… становятся недопустимыми.

— Ах, какие формальности! — вторю я.

Слиток раскалённого металла нехотя сползает с моей груди. Нунка блуждает по комнате в поисках пульта, который я затыркал на книжную полку, но ни за какие коврижки в том не сознаюсь. Периодически пожимает плечиками и всплёскивает руками, а я на протяжении всего этого процесса с удовольствием за ней наблюдаю. Нунка в натуральном виде хороша. Нет в ней клинической длинноногости наших королев красоты, как, впрочем, и мясного изобилия в кустодиевском духе. Всё в ней соразмерно, ничто не в избытке, ничто не в дефиците. Упругая, тёплая даже издали, на глазок, золотистая гладь кожи. Зовущая погладить, дотронуться губами текучесть форм. Вместо причёски — мягкий ёжик в три цвета, который невыносимо хочется приласкать, потереться щекой, прижать к груди… За ней и вправду приятно наблюдать. И эгоистично при этом думать: «Вот это — моё… и это тоже…» А о том, что всё это моё только на время, как бы в аренду, — не думать вовсе.

Странная всё-таки скотина этот русский мужик конца двадцатого века. Не задумываясь, он готов выругать «блядью» всякую женщину, чьё поведение хотя бы несколько более игриво, нежели допускают домостроевские нравы, и язык его при этом не свернётся в трубочку. Точно так же, без тени колебаний сам он готов окунуться в грех, стоит ему лишь слегка намекнуть на возможность такового. Но и в чужой постели, лаская чужое лоно, он совершенно искренне будет любить свою жену. И при нужде запросто сыщет миллион оправданий и доводов, чтобы отмазаться от собственной совести…

Наконец пульт обнаружен. Нунка бросает на меня через плечо взгляд, где поровну и недоумения и укоризны. Садится на пол и касанием коготка превращает глухую стену в экран. Я немедля покидаю своё лежбище и умащиваюсь рядом. Наши плечи соприкасаются, её тело всё ещё пышет жаром, но уже не обжигает, как несколько минут назад.

— Вот, смотрите, — говорит Нунка.

И на экране возникают два обычных человеческих лица — мужское и женское. То есть, не вполне обычных. В них мне мерещится некая искусственность. Как в фотороботе.

— Это композитные портреты. Или обобщённые, как угодно. Они не принадлежат конкретному человеку, а представляют собой визитную карточку расы. — Голос Нунки на самом деле становится суше, она перевоплощается в мастера. Несмотря на то, что продолжает сидеть нагишом на полу моей комнаты. — Но зигганы — не особая большая раса. Это контактная, промежуточная группа между европеоидной расой и экваториальной, точнее — океанической ветвью последней.

— Экваториальная раса — это негры, что ли?

— В том числе. И полинезийцы, между прочим. Чьи женщины некоторыми ценителями признаются самыми красивыми в мире. У зигганов светлая кожа, изредка со специфическим золотистым оттенком. Они типичные «лейкохрои»…

— Кто-кто?!

— «Лейкохрои» — светлокожие. Так древние греки обозначали в своих первоисточниках народы с тем же, что и у них, цветом кожи. Вы же историк, вы должны знать… Для справки: индейцев они называли бы «френихроями», а африканцев и австралоидов…

— «Меланхроями», — вворачиваю я. — Это я как раз знаю.

— Мы и сейчас иногда употребляем эти термины, но чаще из побуждений форса… Возвращаясь к зигганам с их золотистой кожей: загар тут ни при чём, хотя солнце на той широте жаркое. Встречаются альбиносы, и это отклонение расценивается как знак особого благоволения богов. Действующий император, у которого вы будете в услужении, как раз альбинос… Зигганы прекрасно сложены, выносливы и подвижны. Иначе и быть не может в обществе, где девяносто девять процентов населения добывает хлеб насущный тяжким физическим трудом. Толстяки или астеники там попросту не выживают. Средний рост мужчины — около ста семидесяти сантиметров, по тем временам — порядочно… Скулы выдаются вперёд, но не сильно. Нос крупный, прямой. Подбородочный выступ развит более обычного для океанической ветви, губы полные, но не вздутые. Волосы жёсткие, густые. Видите, какая у мужчины пышная борода? Занятно, что цвет волос как правило светлый, от каштановых до таких, как у вас. И глаза преимущественно голубые, как у славян и скандинавов. Странно, не правда ли? Только с глазами у них вообще фантастика!

— Какой-то особенный разрез? — спрашиваю я, припомнив случайно проскользнувший у Ратмира намёк ещё в первую нашу с ним встречу.

— И разрез тоже. Наружные уголки ниже внутренних, «домиком». Между прочим, он сообщает человеческому лицу особое выражение. Печальный, даже унылый вид. Это один из критериев отбора кандидатов на пост телохранителя, хотя и не самый существенный. Наверное, вам было бы достаточно зеркала, чтобы составить представление об их облике.

— Ага, теперь понятно, отчего в детстве меня дразнили «кислой клюквой»!

— Кажется, уже в ваше время существовал музыкальный квартет «Битлз»…

— Допустим, в наше время он уже не существовал, — говорю я возмущённо. — Я оканчивал школу, когда они распались. И плакал, когда убили Джона Леннона… Я вырос на песнях этих парней.

— Тогда вы должны помнить их лица. Так вот, Ринго Старр имел характерные зигганские глаза.

— А вы не пытались использовать его в своих тёмных делах?

— Это невозможно. Во-первых, он не русский.

— По-моему, он вообще английский еврей…

— Во-вторых, у него были проблемы с алкоголем. А в-третьих, к моменту нашего проникновения в двадцатый век он был далеко не молод.

— Ринго Старр слишком стар, — отпускаю я неуклюжий каламбур.

— И… он был слишком благополучен, чтобы покидать свою среду обитания и пускаться в темпоральные авантюры.

— Да уж, со мной не сравнить… Так что там у зигган с глазами?

— Они светятся.

— Как у кошки? — хмыкаю я.

— У кошки светятся зрачки. А у зигганов — белки. И не обязательно в темноте. То есть очень ярко.

— Они что, пришельцы из космоса?!

— Мы не знаем, отчего это. Скажу только, что космическая версия никем и никогда не рассматривалась всерьёз… У нас до сей поры не было возможности детально обследовать ни одного зиггана с позиций физиологии. Ни живого, ни мёртвого.

— Почему? — немедленно интересуюсь я.

— То ли это каким-то образом связано с их пищей, — продолжает она, как бы не расслышав. — Ну, там, минеральный состав почвы… То ли в воздухе что-то рассеяно. Может быть, это какой-то атавизм, наследие особых условий обитания, хотя мы так и не смоделировали те условия, что могли бы породить подобный расовый признак.

— Сами-то зигганы что об этом говорят?

— Разумеется, у них есть соответствующий миф. И, разумеется, он призван обосновать их божественную избранность и право на первородство.

— Давай его сюда, этот миф! — азартно требую я.

Нунка передёргивает плечиками, сбрасывая мою руку. Она уже холодна, как айсберг в океане. Ибо сказано: никаких вольностей на работе…

— Этого я выполнить не могу, — говорит она строго. — Зигганскими мифами у нас никто не занимался.

— Как же?.. Вы заполучили доступ к сокровищам неизвестной, совершенно не изученной культуры и даже не удосужились разобраться с её мифологией? Да ведь это же фундамент, начало начал, это и религия, и фольклор, и письменность! Чем вы тогда вообще тут заняты?!

— Извините, но об этом судить не вам, — обрывает она мой потрясённый лепет.

И я понимаю, что вот так, с налёту напоролся на строго охраняемую от посторонних ушей тайну. Может быть, даже государственную. А скорее всего, некий «секрет Полишинеля», ведомый всем, кроме гостей из прошлого вроде меня.

— И вообще я хотела бы одеться, — продолжает Нунка совершенно уже ледяным тоном. — Коль скоро мы перешли к фундаментальным вопросам…

Мне это не нравится. Меня порядком раздражают её внезапные перепады от взрывной страсти к монашеской отчуждённости. Словно она ни на минуту не перестаёт сражаться с каким-то своим, недоступным моему пониманию душевным разломом. И в ней берёт верх то одна сила, то другая. И её, в зависимости от состояния дел на фронтах, то со всего маху швыряет в мои объятия, то грубо, с мясом и кровью выдирает из них. То она — тягучая капля напалма, готового воспламениться от любой искры, то — кусок антарктического льда.

Я осторожно беру её за руку. Она резко высвобождается, хочет встать. На её и без того загорелом лице пролегли глубокие тени. Губы плотно, неприступно сомкнуты. Как будто не эти самые губы каких-то полчаса назад блуждали по моему телу, рассыпая по нему свежевыжженные клейма…

Слюнявый интеллигентик Славик Сорохтин тотчас же отлез бы, закомплексовавшись по самые уши. Но давно уже во мне вызревает чужеродный эмбрион императорского телохранителя Змиулана, подсаженный всевозможными гипнопедиями, вскормленный и вспоённый суровыми мастерами-меченосцами, и это воинственное, властное моё альтер-эго никакими комплексами не обременено.

— Ну хватит! — зверем рычит альтер-эго и грубо хватает надменную монахиню за обнажённую грудь.

Тугой шарик ледяной плоти оживает под моими пальцами, вялый кофейный сосок набухает горячей кровью и становится взрывателем на боевом взводе, который немедля срабатывает, и всё вокруг обращается в лаву, смолу и напалм. Двое зигганов, забытые, глядят на нас с экрана, и в невероятных самосветящихся их глазах мне чудится укоризна…

Глава двадцать пятая

Более всего в дворцовых церемониалах мне не нравились отправления культов. Пять Богов — пять культов, один другого краше. Хвала Юнри, что не шесть: у Мнуарзига и Бгардаадд было шестеро детей, пять мальчиков и одна девочка, но женщинам в этом мире не поклонялись… Я долго не мог уяснить, в причина моей неприязни к культовым ритуалам, пока не понял, что профессиональный интерес историка довольно глух, зато во весь голос говорит чутьё ниллгана-телохранителя. Ларчик открывался весьма просто: дорога к святилищам, похороненным в недрах Эйолудзугга, обычно пролегала узкими, слабо или вовсе никак не освещёнными потайными лазами, которые ничего не стоит при минимальном желании и усилии обрушить либо затопить. Всякий раз, идя с факелом в одной руке и мечом в другой впереди императора, я ощущал себя в западне. И не стрелы из-за поворота я боялся. При некотором везении можно было бы отразить её, при полном отсутствии означенного везения — принять в грудь… и вернуться в Землю Теней. Но медленная смерть от удушья в наглухо обрубленном с обеих сторон каменном мешке меня отнюдь не прельщала. Наиболее естественным способом избегнуть угрозы было бы запретить императору вовсе посещать все эти жертвоприношения, камлания и прочие аллегорические действа. Но, само собой разумеется, этого сделать я не мог. Такой запрет шёл против всех правил эпохи. Он был равноценен добровольному отказу Луолруйгюнра Первого от престола.

Вот и сейчас я брёл, царапая макушку о низкие сырые своды и мысленно богохульствуя, в спину мне тяжко дышал Солнцеликий, следом топотали мрачные эмбонглы, а уж в самом хвосте процессии влачилась прочая знать. «Случись что — зарежусь, — малодушничал я в своих мыслях. — Раньше всех. А они пусть как хотят… Клянусь молотом Эрруйема, в другой раз возьму верховного жреца за бороду и погоню рядом, вместо заложника». Под ногами хлюпало, с потолка за шиворот прыгали ледяные капли, и мне чудилось, что это маленькие, но предельно ядовитые паучки. И не смертоносного укуса я страшился, а позорно изнывал от отвращения.

Но и на сей раз никто не почёл за благо привалить нас камнями. Всё обошлось. Император бесцеремонно отпихнул меня, восстанавливая субординацию, и прошествовал на предусмотренное ритуалом место напротив алтаря. Я вдвинул гузуаг за пояс: здесь не полагалось осквернять ладони оружием. Полыхали факелы, треща и фыркая едким дымом. Голова чуточку плыла: в затхлый воздух подземелья явно подмешали какую-то наркотическую вонь.

Это было Святилище Воды. Здесь возносились жертвы богу Йогелджу, владыке океана, хозяину всех рек, озёр и иных водоёмов, едва ли не дождевых луж, покровителю мореплавателей. Если верить мифам, Йогелдж не был антропоморфен. В этом смысле фантазии у зигганов оказалось больше, чем у наших «тарелочников», которые за всю историю своего культа так и не измыслили ничего умнее, как раскрашивать своих пришлых человекообразных идолов во все цвета радуги…

Я попал сюда впервые.

Посреди пещеры матово-чёрной линзой недвижно лежало озеро. В пляшущих отсветах факелов казалось, что оно дышит. Словно гигантский слизень, задремав, выставил на всеобщее обозрение свой бок. Алтарь торчал из озера, будто сломанный зуб. По берегам в два ряда замерли факельщики в чёрных балахонах. Где-то по тёмным углам попукивали невидимые трубы.

Дзеолл-Гуадз, голый по пояс, размалёванный охрой и белилами, сидел на каменном полу и остекленело таращился в угольные непроницаемые воды. Что он там хотел увидеть? Или уже видел? Вокруг жреца на медных блюдах нервно вспыхивали зелёные огоньки, над ними восходили струи пахучего белого дыма. Наверное, если долго смотреть в эту мертвенную гладь, да ещё перед тем изрядно нанюхаться — не то что Йогелдж во плоти примерещится, а и сам Паук Бездны в пору своей молодости…

Факельщики негромко заухали — сначала вразнобой, но с каждой минутой всё слаженнее, находя и выстраивая общий ритм. Трубы подхватили эту варварскую мелодию, повели за собой. Забубнил огромный барабан, тоже невидимый.

Император скинул с головы капюшон, его лицо обострилось, по-волчьи оскаленные зубы блестели. Здесь он не был «властно попирающим твердь». Вообще никаких владык — одни рабы. Невольники ритма и звука. «Как у нас на концерте каких-нибудь долбежников и пузочесов», — подумал я, сражаясь с прущими из недр подсознания тёмными инстинктами. Пока мне это удавалось: всё же, не до конца ещё обдуло ветрами язычества налёт цивилизации. «Нет, братцы, меня вашим хард-роком не проймёшь, я на «Дип Перпл» вскормлен, на «Блэк Саббат» вспоен, я гастроли «Пинк Флойд» пережил…»[71]

Позади меня кто-то повалился ничком, заколотился башкой о камень. Эмбонглы… Где темнее, там и слабее. «Защитнички, мать вашу, паучья кровь, вот и доверяй вам после этого!» Впрочем, в стане юруйагов тоже наметилось прослабление. Некоторые уже пали на колени, мотая головами, как взнузданные. Солнцеликий вскинул над головой тощие руки, стиснул кулаки, словно угрожая кому-то. До меня явственно донёсся скрежет его зубов.

Над озером столбом поднималось зелёное свечение, над алтарём дрожала невиданная чёрная радуга. Дзеолл-Гуадз волчком крутился на месте, выкрикивая заклинания, из которых я не мог разобрать ни слова. Факельщики вопили истошно и согласованно, как если бы ими кто-то дирижировал. Глубины озера озарились неясным далёким светом. И тут же ритм сбился, поломался, теперь все попросту орали кто во что горазд.

Биение моего сердца, которое всё это время против моей воли следовало за барабанным буханьем, сорвалось в исступлённое трепыхание. Мутная непреодолимая волна накатила на мозг, сознание с сырым шипением погасло.

Я тоже заорал.

Сквозь пелену слёз я видел, как император скребёт своё лицо ногтями, складывается пополам, как перочинный нож, и валится наземь. Всех нас можно было брать голыми руками…

Чёрные воды закипели, фонтанируя вокруг алтаря и с грохотом низвергаясь. Две гибкие беспалые руки, толстые, что колонны дорического ордера, взметнулись до самых сводов и оплели алтарь, трепеща, будто от адского холода. На их влажной пористой коже проступили алые пятна. Под самой поверхностью озера зависло бесформенное гигантское тело, вскрылись два круглых выпученных глаза, их немигающий взор заскользил по беснующимся на берегу людям.

Бог Йогелдж явился за жертвой.

Император окарачь пополз навстречу глазам древнего бога.

Пихаясь локтями и лягаясь, меня обтекали обезумевшие эмбонглы. Распяленные в сорванном крике слюнявые рты, закатившиеся под обезьяньи лбы пурпурные бельма, вздыбленные волосы… Нет, не они мне нужны. Никто мне не нужен. Я и сам себе не нужен. Я нужен только ему… кто поднялся из бездны и зовёт меня… обещает мне вечное, неописуемое блаженство… вечную жизнь… он вечен, и я буду вечен с ним заодно…

«Покушение… — внезапно высветилось неоновыми буквами с пятиэтажный дом каждая в моих затуманенных мозгах. — Императора хотят убить… заманить в ловушку… принести в жертву Йогелджу… я должен спасти императора… а уж потом пускай бог заберёт меня к себе…»

Я настиг Солнцеликого в его неудержимом стремлении к слиянию с божеством… ухватил за пятку… император отбрыкнулся, не оборачиваясь… я держал цепко, обеими руками… он тащил меня за собой, норовя достать свободной ногой по голове… потом, в момент просветления, осознал, в чём состоит препятствие к вольному, ничем нестесненному движению вперёд… обернулся, рыча сгрёб меня за волосы, опрокинул, подмял… я тут же очутился сверху и натянул ему капюшон на перекошенную волчью морду, зажал щёлкающую пасть, узлом передавил хрипящую глотку…

Факельщики, сдирая с себя ненужные балахоны, прыгали в бурлящую воду, и она из чёрной вдруг делалась красной, и радуга над алтарём тоже расцвечивалась в кровавые оттенки.

Трепещущие руки наконец отпустились от каменного зуба и бесшумно втянулись в кровавую купель. Зовущий взгляд бога померк, ушёл в глубину, растворился там без следа.

Визжали трубы, рокотал барабан, но человеческие голоса стихли. Никакая, даже самая лужёная глотка такого ора не выдержала бы. Да и крикунов на берегу поубавилось. Те, кем повелитель вод пренебрёг, разочарованно выползали из озера и ложились пластом, не имея сил распрямиться. И только Дзеолл-Гуадз вертелся между медных блюд и невнятно вскрикивал. Потом упал и затих.

Я слез с императора, стянул с него капюшон. Луолруйгюнр мигал влажными розовыми глазами, ничего не соображая. С трудом, опираясь на мою руку, сел. Светоносный лик его был расчерчен царапинами вдоль и поперёк.

— Безногий принял жертву? — спросил император задушенным голосом.

— Он взял многих, — ответил я фистулой, не сразу сообразив, о ком идёт речь.

— Это хорошо, — пробормотал Луолруйгюнр. — Значит, Безногий позволит наконец моим кораблям достичь берегов Ольэо, и у нас снова, как и пятьдесят лет назад, появятся чёрные рабы.

«И всего-то? — подумал я со злостью. — Стоило кормить этого глубинного гада человечиной из-за пустяка! Паучья кровь, спросил бы меня, я бы позволил то же самое, а главное — безо всяких жертв…»

Разумеется, никаким покушением здесь и не пахло. Просто нужно было задобрить бога, и его задобрили. Йогелдж оказался покладистым и не слишком привередливым — ограничился несколькими особо рьяными плясунами, что подвернулись ему под горячее щупальце. Знать бы только, что это за очередная тупиковая ветвь, что за реликтовый монстр обосновался в священном озерке… в самом центре города, прямо под императорским дворцом. И, по всему видать, давно поселился, коли успел войти и в культы, и в мифологию…

И ещё одно.

В который уже раз я убедился в том, что наиболее дремучие предрассудки и наиболее бредовые верования зигганов имели под собой реальную почву. И не только имели, но и каждодневно подпитывались этой невероятной реальностью. Зигганам не было нужды изобретать себе богов из ничего, из пустоты, из собственных фантазий. Им достаточно было лишь описать то, что есть на самом деле. Всякие там вургры, вауу, ни на что не похожие божества… Надо признать, всё это во мне восторга отнюдь не возбуждало.

Хотел бы я предугадать, какой из зигганских мифов на моих глазах обретёт плоть в следующий раз!

Глава двадцать шестая

… а я всё гадал, кем же на самом деле является этот громила Ратмир, в каком чине состоит и специалистом в какой области изволит пребывать. Была даже такая феерическая гипотеза — начальник службы безопасности… Все догадки и нелепые домыслы рушатся легко и непринуждённо, когда на факультатив по темпонавтике в качестве мастера жалует не кто иной, как мой загорелый Мефистофель.

— А я-то думал…

— А я оказался… Да, Славик, я темпоральный физик, да ещё исполняю обязанности… как это называлось в ваше время… главного инженера проекта.

— Но откуда у тебя такие познания практически во всём?!

— «Почему, дружок? Да потому, что я жизнь учил не по учебникам…»[72] — посмеивается он. — Что тебя удивляет? Я занимаюсь тем, что перевожу все планы и намётки наших многомудрых теоретиков в практическую плоскость. Я и сам не раз бывал в прошлом. И если бы за каждую темпоральную миссию, как космонавтам в ваше время, давали по звёздочке Героя, я бы походя переплюнул вашего Леонида Ильича[73]. Между прочим, Нунка тоже… дважды Герой, так что относись к ней с пиететом.

— Ну, и что же такое время, мастер Ратмир?

— А вот что… Только давай без иллюзий, Славик, хорошо? Всё едино ты ни черта не поймёшь, так что просто развесь уши, раскрой рот и слушай.

— Мой рот — экскаваторный ковш, мои уши — граммофонные трубы, о, учитель!

Непохоже, что он в большом восторге от моего озорного настроя.

— Ну, и что ты думаешь о времени? — вопрошает он, хмурясь.

— «… И всё же существуют четыре измерения, из которых три мы называем пространственными, а четвёртое — временным»[74], — говорю я.

— Классиков чтим — это хорошо… Для начала, — Ратмир вздевает мохнатый палец, — Время не есть четвёртое измерение. — В его устах это слово даже звучит с большой буквы! — Это всё романтизм неофитов. Четвёртое измерение как таковое — исключительно математическая абстракция для разрешения некоторых теоретических противоречий. Правильнее будет воспринимать Время как среду, как гиперпространство… хотя и этот термин изрядно дискредитирован фантастами… в которое погружён наш объективный мир. Ты когда-нибудь пытался всерьёз представить себе бесконечность Вселенной?

Я озадаченно мычу.

— И не пробуй. Побереги серое вещество от перегрева. А если я скажу тебе, что на самом деле Вселенная конечна?

— Я вынужден буду задать вопрос, в чём же эта конечная Вселенная покоится.

— И опять свихнешь мозги. Особенно если попытаешься привлечь к осознавательному процессу своё богатое воображение и будешь размышлять над этим парадоксом достаточно долго. Теоретики, утверждающие конечность Вселенной, не утруждают себя такими заботами. Они просто говорят, что так и есть, и рисуют на доске формулы.

— Вот сволочи…

— Если тебя это утешит, Время и есть вместилище Вселенной.

— Тоже мне утешеньице!

— Ну, я же предупреждал… Можно назвать Время «тонким миром», но этот термин введён в оборот и, как результат, необратимо опарафинен мистиками, хотя, пожалуй, по смыслу он ближе всего. Время обладает своей физикой и своей математикой, существуют кванты Времени. Приборами они не обнаруживаются, потому что, в отличие от физических квантов, абсолютно статичны, между тем, как прочий материальный мир с его средствами наблюдения относительно динамичен… Но при всём этом Время управляется законами, которые никак нельзя назвать объективными в традиционном значении. У Времени, коллега Змиулан, есть психологический аспект. Неким труднообъяснимым образом Время связано с высшей нервной деятельностью.

— Выходит, инфузории-туфельки и амёбы существуют вне времени?!

— Никоим образом. Ничто и нигде не существует вне Времени, кроме самого Времени. На самом деле, это оно измеряет нас, а не мы его своими клепсидрами, гномонами и будильниками фирмы «Роллекс». У самого Времени — иные измерения… Все объекты материального мира пребывают во Времени, но лишь до носителей разума оно снисходит, чтобы эффективно с оными взаимодействовать.

— Угу, — киваю я. — Масоны, розенкрейцеры, йоги…

— А что же, и масоны, и йоги. Я же предупреждал, почти все сколько-нибудь адекватные термины дискредитированы… Кстати, как ты относишься к термину «демократия»?

— Вполне уважительно.

— Ты можешь вообразить себе общество, в котором это слово станет ругательным?

— Могу — фашистская диктатура.

— Если ты, историк, полагающий себя специалистом в свой области, о гитлеровской Германии, то…

— Да, я неправ: национал-социалисты Гитлера пришли к власти благодаря массовому и свободному волеизъявлению народа. Тогда — абсолютная монархия.

— Ну, возможно. Если такие когда-либо сосуществовали с реальными демократиями.

— И в моё время сосуществуют. Какие-нибудь Арабские Эмираты, где каждый ребёнок при рождении получает от эмира десять тысяч зелёных американских рублей просто в подарок — в обмен на пустяковую повинность всю жизнь носить рубашки с длинным рукавом или, если девочка, скрывать лицо от мужских взглядов. Нет, я снова ошибся: там и слова-то такого не знают, и знать не желают. За что на них державы, мнящие себя оплотами истинной демократии, сильно недовольны.

— Надеюсь, ты не станешь спорить, что именно эти державы и положили начало дискредитации термина?

— Ну, в определённом смысле…

— Будет тебе юлить, Славик. Чувствую, ты переживаешь за Соединённые Штаты Америки, которые всем вам, кухонным диссидентам, казались символом светлого будущего и олицетворением всех мыслимых свобод. Будь тупая и косноязычная коммунистическая пропаганда чуть более гибка, ей не было бы нужды что-то выдумывать. Следовало бы говорить правду и только правду, и диссиденты бы заткнулись, и Штаты ваши хвалёные естественным образом обернулись бы таким пугалом, что никакого капитализма никому и даром было бы не надо! Засилье спецслужб, по сравнению с которыми страшный злобный КГБ — заседание женсовета по поводу детского утренника. Полицейский произвол в сочетании с невозможностью хоть сколько-нибудь поприжать серьёзный криминалитет. Чёрный расизм, который называют «политкорректностью». Клиническое неприятие непонятных культур, необузданная жажда лезть в чужой монастырь со своим уставом, общенациональная идея превратить весь мир в ещё один штат, хотя бы даже и силой…

— На мой непросвещённый взгляд, в Штатах «демократия» — не ругательное слово, а всеобъемлющий и потому очень расплывчатый термин с позитивной окраской… В чём подвох, Ратмир?

— Так я и не о Штатах. Штаты — это так, к слову пришлось. Поживёшь — сам увидишь… Ну будет, отвлеклись. — Ратмир переводит дух. Видать, чем-то сильно достали его американцы, коли он мечет такие перуны. — В самых общих выражениях: чтобы управлять Временем, недостаточно создать темпоральную установку стоимостью в три годовых бюджета Евразии. Это всё физика и механика, которые позволяют лишь обнаружить факт существования Времени как объективного процесса. Собственно навигация начинается, когда в дело вступает психодинамика.

— Это я знаю. Был у нас на гастролях один такой, что ложки взглядом гнул.

Ратмир грозит пудовым кулаком:

— Любишь ты ёрничать, коллега Змиулан… А Время, чтоб ты знал, чужих шуток не разумеет и сторонних насмешек не прощает. Шаг влево, шаг вправо — расстрел… из пушки. Время подчиняется — даже не законам! — ритуалам. Масоны интуитивно понимали это и потому конструировали свои собственные церемонии, наивно рассчитывая таким способом обрести власть над непосвящёнными. Те же йоги придавали громадное значение жестам и позам, научившись впечатляющим телесным фокусам, но к тайнам Времени они так и не подобрались, да и особо не стремились. Гадалки и предсказатели недаром обставляли свои сеансы разнообразными помпезными атрибутами, что — крайне редко! — приносило свои плоды… У них не было нашей установки. А когда мы поняли своё упущение…

— … и принесли в лабораторию хрустальный шар, — ввинчиваю я.

— … то у нас всё получилось. Не сразу, конечно: потребовались колоссальные усилия, чтобы в короткий срок обнаружить среди наносного хлама и формализовать действительно эффективные психодинамические формулы. То, что мы получили, потрясало воображение. Это была подлинная, безраздельная власть над миром!..

Его глаза туманятся сладостными воспоминаниями. По лицу блуждает детская улыбка. Ратмир бродит по комнате, задевая стены могучими плечами, натыкаясь на мебель, собирая ногами циновки. Его сейчас здесь нет, он — там. Мне даже не хочется его отвлекать.

С непонятным вздохом Ратмир сам возвращается из своих грёз в реальный мир моей комнаты.

— Может ли всемогущий бог создать такой камень, который сам же не поднимет? — адресует он риторический вопрос пространству. — Ответ: может, потому что он не всемогущ. Я уже говорил: Время подчиняется ритуалам. С чем это связано — лучше тебе говорить не со мной, а со специалистами по психодинамике, — на мгновение он задумывается. — Нет… не лучше. Отвлечёшься, залезешь в ненужные дебри… В двух словах: натурально, Время не внимает издаваемым нами звукам и производимым телодвижениям. Но зато на них отзывается гравитационная структура пространства, к которой Время как раз чрезвычайно чувствительно. И мы научились это использовать. Для чего и нужны ритуалы: звук, свет, жесты… Время следует им неукоснительно, в этом смысле оно святее Папы Римского и в своём фанатизме даст фору самому отпетому религиозному фундаменталисту. Оно не прощает ошибок, но… разрешает некоторые милые шалости. Хотя у экспертов всегда возникало впечатление, что те степени свободы, которые позволяет нам Время, являются всего лишь следствиями каких-то неведомых пока ритуалов. Вообще, Время — это такая штука… иногда кажется, что оно попросту глумится над нами и нашими экспериментами.

— О шалостях — поподробнее! — требую я.

— Ну, изволь: очень полезная лично для тебя процедура «темпорального джеркинга» или «сдёргивания». Нормальная темпоральная трасса всякого материального объекта имеет вид строгой прямой линии, что соответствует естественной причинно-следственной связи. Но в определённых условиях эта трасса может вдруг сменить направление на обратное — немного, на пару-тройку темпоквантов! — и сразу же вернуться в нормальное русло. Для стороннего наблюдателя это выглядело бы так: время вдруг дёрнулось на мгновение назад… возникли два экземпляра одного и того же предмета… и тотчас же это наваждение прекратилось. К счастью, не существует наблюдателей настолько внимательных, чтобы это просечь.

— И какая в том польза?

— Польза в том, дружок, огромная. Для нас это важный элемент системы безопасности. А для тебя это обратный билет домой, в добром здравии и телесной сохранности.

— А для моего… второго экземпляра?

— Ты хочешь сказать — для твоей темпоральной реплики? Уж не обессудь, Время не выдаёт двух билетов на одно место… Тебя обрадует то обстоятельство, что темпореплика нежизнеспособна по определению?

— Не знаю, куда и деться от облегчения!

— Ритуал есть ритуал, и называется он «правило уникальности темпонавта». Никто не может находиться в одной и той же точке личной темпотрассы в жизнеспособном состоянии более чем в одном экземпляре… Поэтому после «джеркинга» ты, здоровый, весёлый, полный впечатлений и новых идей, следуешь по своей темпотрассе навстречу утренней заре, а твоя точная копия, только без признаков жизни, остаётся в прошлом. Понятно, Славик?

— Ну… в общих чертах…

— Нужно было больше читать фантастики, коллега!

— Да где ж её было взять-то, родимую?!

— Ладно, это беда не тебя одного — целого поколения. Коммунисты, идиоты, не проинтуичили… Хоть сыну-то накажи, чтобы читал!

— А что, ситуация с фантастикой изменится к лучшему? — недоверчиво фыркаю я.

— Изменится, изменится, не обрадуетесь… Только пусть на фэнтези не тратит времени, это всё пустое, сказки: драконы… колдуны… бабы… Только настоящую фантастику, на худой конец, на самый худой — киберпанк.

— Что ещё за хрень?!

— Такое течение в растленной западной фантастике, каковая есть продажная девка империализма. Скоро узнаешь… если захочешь.

— Хорошо: «джеркинг»… то-сё… Непонятно, зато интересно. Продолжайте, мастер.

— Ну… полностью освоена технология «темпорального антвистинга».

— Вот вы американцев явно не любите, — замечаю я с укоризной, — а термины обозначаете гадовским языком.

— А что такого? Язык хороший, ёмкий, народ — так себе, грузины мне больше нравятся… да у нас в проекте полно выпускников Беркли, Стэнфорда и Принстона[75]… Ты будешь слушать или упражняться в остроумии?

— Буду, мастер. Мои уши…

— … граммофонные трубы, — усмехается он.

— Нет, нет! Антенны слежения за космическими объектами твоих слов, о, учитель!

— Гм… Уж лучше такой ученик, чем те, что засыпают на семинарах.

— А ты и остальным читаешь лекции о всяких там джеркингах-шмеркингах?

— Скорее я стану читать свои лекции портретам Герберта Уэллса и Джона Уиндэма…[76] Если тебе приятно слышать, коллега Змиулан, только тебе. Так вот, «антвистинг». Его ещё называют «расплетение темпорального завитка».

— «Пусть мой ус, краса природы, чёрно-бурый, в завитках, иссечётся в юны годы и исчезнет, яко прах!»[77] — не сдерживаюсь я.

Ратмир тихонько рычит.

— Ты сегодня не склонен к усвоению знаний, — говорит он. — Придётся, видно, прибегнуть к гипнопедии.

— К ляду гипнопедию! — взвиваюсь я. — Мне во стократ важнее обсудить тему со знающим человеком, чем работать магнитофоном для записи чужих песенок!

— Последний тебе шанс на исправление… Технология «антвистинга» применяется, когда необходимо выполнить большой откат во времени. Большой — значит, на продолжительный срок и на значительном пространстве. Например, переиграть на целом континенте историю за несколько сотен лет…

Я зажимаю себе рот кулаками, чтобы не дать роящимся внутри меня вопросам вырваться наружу.

— Результаты «антвистинга» впечатляющи и разрушительны одновременно. Его последствия сходны с цунами и воздействуют не только на зону «антвистинга», но и на всю сопространственную реальность. Говоря образно, после «антвистинга» всегда возникает другой мир. Не обязательно — совершенно новый, но безусловно отличающийся от прежнего в каких-то деталях. А ведь ещё существует такая вещь, как «темпоральный ребут», но только в теории; технология его нам пока недоступна, да и вряд ли когда-нибудь окажется по зубам. Только само Время может провернуть такую масштабную акцию, но как его заставить, никто не знает, и слава богу, потому что это был бы уж полный абзац…

— Что такое «ребут»?

— Полный темпоральный сброс.

— Что такое «полный темпоральный…»

— Тебе никто не говорил, что у тебя все повадки бультерьера? Вцепишься — не отодрать.

— А тебе никто не говорил, что ты ведёшь себя, как вертихвостка в период созревания? Дразнишь, но не даёшь…

— Ладно, чтобы только отстал: теоретически, при неком критическом накоплении нежелательных, например — искусственных вмешательств в естественный ход событий Время может самопроизвольно вернуться назад, к некой одному ему известной точке отсчёта, и начать своё течение сызнова.

— Это невозможно. Для этого следует допустить наличие у Времени свободы воли и склонности к самооценке, каковые являются ничем иным, как сугубой прерогативой разумного существа.

— Скажи ещё, что эволюционный процесс, который постоянно отмачивает подобные корки, тоже разумен… Ты заклятый гуманитарий, тебе простительно не знать, что элементы самоорганизации присущи всем сложным системам, в том числе и тем, что традиционно полагаются неразумными.

— Но ведь тогда получается, что в этом мире вообще нет ничего постоянного и необратимого!

— А ты не знал? По нашим прикидкам, в этой части вселенной Время выполняло «темпоральный ребут» не менее двух раз.

— И как вы об этом догадались?

— Это всего лишь предположение, базирующееся на длительном астрономическом мониторинге. Тебе нет нужды засорять мыслительный аппарат лишней информацией, но уже одно то обстоятельство, что в удаленнейших областях вселенной зарегистрировано проявление других физических законов, нежели у нас, наводит на размышления. На месте же оценить изменения после «антвистинга» чрезвычайно затруднительно, а после «ребута» — практически невозможно, потому что наблюдатель тоже включён в пространственно-временную систему координат, а значит, точно так же синхронно изменяется. Он не заметит появления у себя третьей руки и второй головы. Он будет искренне полагать, «шо так и було». Поэтому использование этой технологии строго регламентируется. Чтобы тебя успокоить, сразу оговорюсь: мы никогда не применяли «антвистинг» в актуальном мире.

— Что могла бы означать эта оговорка? — хмурюсь я.

— А то, что мы всё ещё живём в магистральном русле Времени, а не в его вариации.

— Быть может, когда-то у меня было три руки…

— И ни одной головы… На практике очень сложно зафиксировать событие «антвистинга», но, по нашим экспертным оценкам, пока всё в порядке. «Ребуты» же, если и состоялись, то настолько давно и настолько затронули ход истории, что проще считать, будто их не было вовсе. К тому же, не устаю повторять, Время подчиняется ритуалам. И оно имеет утешительную для нас наклонность к автостабилизации. Время — не просто процесс, не просто физическое явление, это ещё и сложноорганизованная гомеостатическая система. Как биоценоз. Как… как компьютер. Ты знаешь, что такое компьютер?

— Да, видел пару раз. У нас их называют «персональные ЭВМ». Раньше они были большие, а сейчас могут поместиться на столе. Один знакомый программист называет свою персоналку не иначе, как «капризной скотиной», которая то падает, то рушится, то виснет.

— Ну, наверное… Время ведёт себя, как хороший компьютер с хорошей системой защиты от сбоев. Между прочим, термин «ребут» — типично компьютерный.

— И неблагозвучный, — меланхолично откликаюсь я. — Может, сделают «ребут», может, просто нае…

— Не нравится — пользуй синоним «релоуд», из полицейских боевиков.

— Я бы и получше придумал.

— Избави бог! Уж вы, русофилы, придумаете! Когда батюшка освящал темпоральную установку, он именовал её «сей времяпутный снаряд»… О чём бишь мы? Да, о гомеостазе… Если я убью Чингисхана[78] с тем, чтобы остановить татаро-монгольскую экспансию, Золотой Ордой будут править не чингисиды, а какие-нибудь темугэиды или даже джамукиды… что на исторической судьбе России скажется весьма незначительно. Чем дальше по оси времени разнесены точка темпоральной акции и ожидаемый результат оной, тем слабее отмечаются последствия, а то и вовсе не регистрируются. Это означает лишь то, что операция по заражению потешной болезнью любвеобильных братцев из семейства Кеннеди[79] в начале шестидесятых годов прошлого века, желательно — до прихода в большую политику… тем более, что они имели обычай трахать одних и тех же женщин… теоретически способна изменить расстановку сил на мировой арене. Карибский кризис был бы разрешён в пользу Советского Союза, а скорее всего даже и не разразился бы… лунная программа вообще не нашла бы финансирования, и первым в Море Спокойствия высадился бы Алексей Леонов[80]. Но к середине двадцать второго века всё устаканилось бы и пошло своим чередом.

— Каким это своим?

— А вот этого, Славик, никто не знает. Наверное, ты уже догадался, почему.

— Конечно, догадался. Вы умеете нырять в прошлое, но будущее для вас закрыто.

— И ты, чтобы получить «уд» в зачётку, сейчас должен мне объяснить, почему.

— Почему, почему… Ну, это самое… В общем… Наверное, потому что… кванты времени, ты говорил, статичны…

— Горячо, горячо…

— А мы, со всей нашей системой координат, динамичны. Мы просто ещё не доехали до будущего, а значит, оно для нас не существует ни в каком виде и абсолютно непознаваемо нашими… блин… психодинамическими ритуалами.

Ратмир садится в кресло и устраивает руки на пузе. Он выглядит ублаготворённым.

— Наивно, поверхностно… — мурлычет он. — Но по сути верно. Насчёт ритуалов… не совсем точно. Вся проскопия зиждется на ритуалах. А так… твёрдый «уд».

— Даже обидно, — прикидываюсь я. — Мой уд, когда нужно, всегда твёрдый!

Проходит какое-то время, прежде чем он оценивает мой каламбурчик…

Глава двадцать седьмая

Я шёл через рыночную площадь, и лицо моё было открыто. И без того невысокие зигганы при моём появлении делались ещё ниже, невольно ссыхались, горбились, норовили исчезнуть. «Нагнали мы на них страху», — подумал я равнодушно. Поравнявшись с лотком чеканщика, нагнулся, подбросил на ладони кованый гребень с изображением сражающихся скорпионов-уэггдов. «Взять бы Маришке! Да только позволят ли мне эту контрабанду?..» Таких гребней у нас не делали. Промышленность штамповала пластмассовые расчёски, которые что потерять, что выкинуть не жаль. Этому же товару место лишь в музее. Но ни один музей мира не мог на такое рассчитывать…

Я поднял глаза, намереваясь спросить цену. В радиусе тридцати шагов площадь как вымело. Образовался вакуум.

И даже не мой облик, в общем-то, довольно непримечательный, был тому причиной. И даже не особая моя близость к императорской особе. Юруйагов, допустим, здесь не так страшились… Я был для них зомби. Мертвец, восставший из праха. Выходец из мрачных чертогов Эрруйема. При всём своём стихийном материализме простые зигганы подсознанием, подшёрстком чуяли мою потусторонность. Воплощённое инобытие. Должно быть, они исходили мурашками и холодным потом, не владея собой. Как они распознавали во мне чужака? Дело не только и не столько в моих несветящихся глазах. В конце концов, вся империя существовала в сплошном кольце «тусклоглазых» народов, спокойно общалась с ними, торговала, воевала помаленьку, ввозила оттуда рабов. Такие рабы назывались «гбеммганы», и в переводе это означало примерно то же, что и «ниллган». Но было очевидно, что я упускал некий потаённый смысловой оттенок в этих двух словах, а он-то и отличал меня от всех прочих «тусклоглазов», которых тут не боялись даже дети.

Паучья кровь, может быть, я пахну иначе?!

Неужели всякое время имеет свой ни с чем не сравнимый запах?

За пределами незримо очерченного круга продолжалась рыночная жизнь, несуразная и непонятная. Забыв обо мне, возможно — не принимая во внимание, торговцы козами затеяли натуральный обмен с торговцами человеческим товаром. Немолодой, но мускулистый, сильный ещё раб шёл за две дойных козы. Хозяин раба настаивал и на козлятах, но пока без особого успеха. Другой работорговец предлагал, кажется, молодую рабыню-гбеммганку в обмен на козу. С ним даже не разговаривали.

А рабыня была хороша. Нагая, белокожая, с распущенными вороными волосами, она сидела на корточках рядом с мохнатыми пегими козами и безучастно водила пальцем по дорожной пыли. Двуногое животное… Откуда она попала сюда, какого она роду-племени? Мне вдруг захотелось подойти к ней и попробовать заговорить. Запросто, по-русски. Отчего-то казалось, что она поймёт меня. Хотя бы с пятого на десятое. Мы оба чужие здесь. Возможно даже, мы окажемся родственниками, если на материке у неё остались братья и сёстры, которые взрастят целое древо потомства. Мы — крохотные островки исторической реальности в этой империи теней… Я даже непроизвольно сделал шаг в её сторону. Хвала Юнри, второго шага не последовало. Если я был прав насчёт запаха иного времени, она испугалась бы меня точно так же, как и её светоокие хозяева. А мне не хотелось бы разрушить в себе все иллюзии до последней… «Прощай навсегда, землячка», — сказал я мысленно и отвернулся.

На другом конце площади лупили только что пойманного вора. Избиваемый молчал. Везде свои правила: вор принимал муку, ограбленный отводил душу. Чего зря шуметь?.. Зато с восточного края рынка неслись дикие вопли. Там казнили и пытали. По пролетарской логике мне полагалось обнажить меч и поспешить на выручку угнетённым. Я даже не шевелился. Продолжал любоваться искусством чеканки и клясть себя в равной мере как за чистоплюйство, мешавшее внаглую забрать изделие и уйти, так и за опрометчивое решение явиться сюда открыто. «Сам виноват. Если дьявол собрался в люди, пусть упрячет рога. В следующий раз одену плащ с капюшоном…» Я с сожалением бросил гребень на лоток.

Где-то тут, не узнанный мной, сидел в пыли, поставив перед собой глиняный черепок для подаяний, слепой Дууз-Дзаби. А вокруг него вертелся скверный мальчишка Агдмроан, которому я непременно должен был засобачить пендаля. Не знаю, за что — должен, и всё.

В гончарне было чисто прибрано и вкусно пахло свежими лепёшками. Меня здесь ждали. К моему приходу готовились.

Оанууг сидела в дальнем, тёмном углу лавки, смиренно сложив руки на коленях, сияя оттуда глазищами. Вургр угнездился на скамье напротив оконной щели. Умытый, умащённый дешёвыми благовониями, с расчёсанной надвое бородой, в новой, наверняка ворованной, серой гимре. И не подумаешь про него, что душегуб.

Я потянул носом. Мясо, жаренное на камнях. С душистыми травками. А к лепёшкам — козье молоко.

— Мясо с корочкой, как я люблю?

Оанууг кивнула.

— А лепёшки — пропечённые сверх обычного, подсоленные?

Ещё кивок.

Дзуадз, конечно, большой мастер своего дела, другого император давно бы уж зарубил, но откуда даже лучшему зигганскому кулинару знать вкусы простого ниллгана? Мне стоило больших трудов объяснить дочери гончара, как жарить мясо, чтобы оно не обугливалось, и как печь лепёшки, чтобы не липли к зубам…

— Давай лучше съедим эту подлую девку, — предложил вургр. — Приготовим, как ты хочешь. По-вашему, по-ниллгански. Тебе окорока, мне остальное.

Оанууг неожиданно хихикнула и тут же, смутившись, закрыла лицо руками.

— Иди в задницу, вургр, со своими шуточками, — сказал я.

— В задницу? — изумился тот. — Зачем?

— Ну… — теперь пришла моя очередь опешить. — Есть такая присказка у ниллганов. Мол, иди ты в задницу…

— Непонятно… А в чью задницу я должен идти?

— В свою, вауу да’янна!

— Невозможно. Не получится! Как можно идти в собственную задницу? Даже если бы я был рыночный акробат…

— Ну, в носорожью, вауу умм вауу да’янна!

— Это другое дело… при некотором усилии… Любопытная мысль. Но что я должен буду делать в носорожьей заднице?

Похоже, этот лиходей надо мной прикалывался…

— Не приставал? — строго спросил я девушку, указуя на него рукояткой меча.

Оанууг энергично помотала головой.

— А то у меня с ним долгого разговору не будет, — сказал я, проходя на почётное место гостя.

— Ниллган, — с пренебрежением промолвил вургр. — Не понимаешь. Пусть я и украшен «поцелуем вауу», но в остальном человек. Зачем мне чужая вещь?

— А это? — я потянулся и зацепил пальцем его обновку.

— Торговцы что рабы, — ответил он высокомерно. — А я всё же брат юйрзеогра.

— На тебе не написано.

— Ниллган, — повторил вургр. — Почему люди видят, что ты ниллган? Почему они видят, что я брат юйрзеогра?

— Откуда мне знать… — пробурчал я.

Вургр передёрнул плечами в знак презрения и отвернулся. При этом вся его поза выражала скрытое нетерпение. Тогда я извлёк из-под плаща плоскую флягу литра на четыре и выдернул затычку. Светский лоск слетел с этого раздолбая в единый миг. Теперь он стал похож на вдрызг пропившегося кирюху, которому добрый бог, тот же Юнри, поутру послал чекушку… Не спрашивайте меня, где я наполнил флягу до краёв.

— Дай, — сказал вургр, алчно сглатывая слюну.

— Может быть, назовёшь своё имя? — спросил я, придерживая сосуд. — А то как-то неловко. Давно знакомы…

— Не имеет смысла, — пробормотал он. — Как зовут кукол из рыночного вертепа? Юламэм и Аганну-Дедль. Так и мы: ты — ниллган, я — вургр. Чем плохо… Позволь мне уйти. До вечера, а?

— Иди, — позволил я. — Латникам глаза не мозоль. И не вздумай удрать. Во второй раз не помилую.

— Я буду осторожен, — пообещал он. — Есть тут у меня местечко…

Прижимая к груди флягу, он засеменил прочь. Оанууг молчала, едва заметно улыбаясь.

— Тебе страшно с ним? — спросил я виновато. Она снова замотала головой. — Страшно, ещё бы… А со мной?

— Уже нет. Ты… ты добрый.

— Скоро уведу его отсюда, — сказал я, смутившись. — Кажется, я нашёл ему убежище.

— Он не виноват, — сказала девушка тихонько.

— Он убил твоего отца.

— Это проклятие злых богов. Человек — игрушка в их руках.

— Это я уже слышал. Про глиняных кукол. Не слишком достойно человека быть куклой.

— Достойно, — возразила она, заливаясь краской стыда от необходимости прекословить. — Человеком должны управлять. Другие люди, умнее. Иначе он становится зверем. Зверь подчиняется только желудку и детородному органу. Над ним нет высшей воли.

— Кто же управляет теми, которые умнее? Боги?

— Боги, — кивнула Оанууг.

— А если это злые боги?… — Я кивнул на пустую скамью.

— Злые боги не управляют. Они могут проклясть. Проклятие отвращает высшую волю добрых богов. Поэтому вургр подобен зверю, когда над ним нет высшей воли. Им движет голод. Сытый вургр — не вургр. Человек.

— Винтики единого прекрасного механизма, — сказал я. — Движущегося к светлому будущему.

— Не понимаю… Что такое «винтик»? Что такое «механизм»?

— Это по-нашему… хм… по-ниллгански. Про человека и высшую волю.

— Ты странный ниллган, — сказала Оанууг.

— На каждом углу об этом слышу… Чем же я тебе-то странен?

Девушка закрыла глаза. Чуть запрокинула голову, произнесла негромко:

Когда переступает Он порог,

Его шаги предупреждает страх.

Трепещет пламя в очаге моем

И прячет лепестки свои в золу,

А злые духи убегают в ночь,

Которой не настал покуда срок.

Паук пустую подбирает сеть

И оставляет дом мой навсегда, —

Хозяином ему здесь не бывать.

Вооружён двумя мечами Он,

И первый меч Ему точила смерть,

Которой всё уплачено сполна.

Когда его надломится клинок,

Злодеи небу жертву принесут.

А я давно надежды не храню,

Что меч иной вдруг будет обнажен…

— Ты сочинила это сама? — спросил я.

— Сама, — сказала Оанууг. — Кто сделает это за меня?

— Это надо сохранить. Ну, там, записать… Ты можешь забыть.

Девушка мотнула головой.

— Я не забуду. А забуду — невелика потеря. Это никому не нужно. Пусть уйдёт со мной в Землю Теней.

— Но мне нравится! — запротестовал я.

— Тогда сочиню новое. Я сочиняю их во сне. Мне иногда снится, что я — это не я, а другая. Совсем другая, в других одеждах, в другом доме. И никто не глядит на меня, как на животное… — свет её очей подёрнулся жемчужной занавесью сдерживаемых слёз. Оанууг тряхнула головой, прогоняя их. — Ты приходишь сюда, — продолжала она. — Не убиваешь вургра, а пытаешься спасти в нём человека. Охраняешь меня. Зачем?

Я и сам этого не знал.

Много ли пользы было в моей нелепой, бессмысленной заботе о двух неприкаянных из числа трёх миллионов им подобных? Я здесь — проездом. Временщик…

То есть, с прагматических позиций всё вполне объяснимо: должен же я как-то разнообразить источники информации об этом мире, в котором, надо признаться, до сей поры ни хрена не понимал. Вургр принадлежал к императорской фамилии, он многое мог мне разъяснить — если бы удалось окончательно завоевать его доверие. Что же касается Оанууг…

Она сочиняла стихи. Не бог весть какие, и круг тем однообразный. Мягкая доисторическая порнушка… Но эта затурканная полурабыня-полуживотное, которой уготована участь машины для производства детей, всё же чувствовала то, что навсегда было сокрыто от меня. Она слышала ритм и слог. Она была лучше, возвышенней меня. Я так не умел.

Как ни прискорбно, я не могу сознавать себя интеллигентом. Могу бить себя в перси, вставать в позу, иронически ухмыляться в умных спорах… всё это — сколько угодно. Есть ядовитые бабочки-геликониды, которых птицы не жрут, а есть совершенно безобидные белянки, которым тоже не хочется, чтобы их жрали, и они добились того, чтобы природа раскрасила их под несъедобных. Лягушка надувается, чтобы стать вдвое больше и страшнее, дабы всякий, кто хочет её употребить, аист, змея или француз, отступил в ужасе перед её габаритами. Бабочка не сделается от этого опаснее, а лягушка не перестанет быть лягушкой. Вот и я… как та лягушка. Прикидываюсь интеллигентным, утончённым, лучшим, чем на самом деле. Мимикрия… покровительственная окраска… Интеллигентность — не начитанность, и даже, блин, не интеллект. (Сколько я повидал интеллектуалов, на которых пробы негде было ставить! Нет такой мерзости, нет такого преступления, которое не мог бы оправдать умный, эрудированный подонок с хорошо подвешенным языком. И не только оправдать, а ещё и творчески домыслить, добавить от себя, от своей извращённости, отточить до совершенства, возвести в культ, и всем окружающим залакировать извилины…) Это вообще не зависит от образования. Пусть я напичкан поверхностно осмысленными, беспорядочно нахапанными знаниями. Пусть я не чавкаю при еде, не лузгаю семечки в трамвае, не курю в кинотеатре. Но стоит только послушать, как и о чём я говорю! Это и вправду дешёвый сленг, неумело склёпанный бессознательно употребляемыми чёрными словами… Но стоит только представить, как и о чём я думаю, когда молчу! Что скрывает моя черепная коробка! Клубок ложных ценностей и фальшивых идеалов, обрывков из Нагорной проповеди, похотливых видений и с трудом подавляемых инстинктов…

К тому же, Оанууг чем-то напоминала мне Нунку, если бы содрать с той нанесённые тысячелетиями пласты окультуренности… или переодеть эту из целомудренной, с миллионом ремешков и завязочек, гимры на голое тело в кофточку без застёжек и юбчонку размером с носовой платок… Её волосы хотелось перебирать пальцами. Её кожи хотелось касаться. От неё пахло чистым, тёплым женским телом…

Но! Когда не станет меня, опустеет фляга, затеряется басма с охранным знаком — что станется с ними? Хорошо, если кто-то из рыночных торговцев подберёт девушку и уведёт в свой дом рожать детей. Хорошо, если вургр, обезумев от голода, слепо напорется на ночной дозор и кончит свою жизнь под мечами. Это для них обоих будет хорошо. А всё остальное для них будет плохо. Потому что для начала вургр может вернуться в эту лавку — по удержавшимся в затуманенных мозгах клочкам памяти — и загрызть Оанууг… Не хотелось мне загадывать наперёд. И пора было бы уже поразмыслить, как всего этого избежать.

— Над каждым из нас — своя высшая воля, — сказал я уклончиво.

— И она велит тебе посещать меня? — осторожно спросила Оанууг.

Я кивнул.

— Почему же ты смеёшься над моим предназначением?

— Вовсе нет! — воскликнул я. — Всякое предназначение священно. Не хватало ещё, чтобы я чем-то оскорбил тебя. Да с чего ты это взяла?!

— Но ведь я — женщина, — промолвила она удивлённо. — А ты ведёшь себя так, словно я — человек.

— Женщина — тоже человек, — осторожно заметил я.

— Ты можешь убить меня, — сказала она кротко. — Можешь и дальше отвергать меня. Можешь наказать меня, как захочешь. Но у Эрруйема нет головы, и чтобы никто из стоящих возле его престола не выделялся, он всех лишил голов. Ты не избегнул этой участи… Как можно называть женщину человеком, если она даже устроена иначе?! Скажи, ниллган, у тебя есть две груди для кормления детей, как у меня? Или я оснащена тем прекрасным гузуагом, что грозно и твёрдо взирает на меня из-под твоей гимры? — Я покраснел и поспешно сел. — Моё предназначение не в том, чтобы притворяться человеком… Быть может, ты, ниллган, не знаешь, как обращаться с женщиной?

— Я бы так не утверждал…

Не отрывая от меня горящих морской синевой глаз, она медленно распустила тесёмки своего наряда. Грубая ткань сползла по её смуглым бёдрам на землю.

— Не смейся больше надо мной, — стыдливо сказала Оанууг, дочь гончара.

Глава двадцать восьмая

«… Сказал Гзуогуам, вытирая меч о шкуру медведя:

«Здесь поставлю свой шатёр, разведу свои костры,

Выгоню свои стада, выкую новый наконечник своему копью.

Здесь пошлю врагов своих сеять зерно в землю,

Чтобы взрастили они пропитание мне и моим воинам.

А что останется — пусть возьмут себе,

Ибо голодный раб всё равно что голодный шакал,

Он смотрит не в глаза хозяину, а на горло его,

Он не боится кнута, над ним нет закона предков».

Так сказал Гзуогуам,

Обезглавив последнего вождя недругов,

Содрав лицо его с костей и бросив собакам,

А черепом украсив древко копья своего вместо наконечника.

И все, кто слышал, сказали: «Пусть это свершится».

Пятеро верных слуг срубили самое старое дерево,

Лишили его сучьев и коры, выкопали яму и воздвигли столб,

Натянули шатёр из медвежьих шкур и закрепили от ветра.

Вошёл Гзуогуам, развёл костёр и позвал вождей.

И был день, когда они веселились, ели и пили.

Никто не мешал им, ибо не осталось их врагов на этой земле.

Только череп смотрел на них с высоты копья, тоскуя о теле,

Брошенном на растерзание ночным демонам.

Глаза его не тронул Гзуогуам, сохранил в насмешку,

Чтобы видел недруг пир победителей на своей земле

И пир демонов над своим телом,

Лишённым покоя в своей земле.

Не придумано было большего надругательства

От начала времён.

Язык его не тронул Гзуогуам, сохранил в насмешку,

Чтобы возносил недруг мольбы своим идолам,

Которые низвергнуты, изрублены мечами и горят в кострах.

Гзуогуам забыл своё место под солнцем и небом,

Забыл о своих богах и потешался над чужими,

Словно не знал, что нет своих богов или чужих.

В этом мире у всех людей одни боги,

Как бы имена их ни звучали для слуха,

Какие бы идолы ни были вырезаны из дерева или камня,

Какие бы жертвы им ни возносили,

Сжигая ли на кострах, бросая ли в воду, зарывая ли в землю.

Сохранил Гзуогуам черепу язык его напрасно,

И глаза напрасно не выколол.

Заговорил недруг громко и гневно,

Непонятны были его слова,

А глаза обращены были долу.

Смеялся Гзуогуам, и вожди смеялись над этим:

«Вот и череп слагает песни, чтобы веселить нас за трапезой!

Или просит о снисхождении, чтобы вернули мы голову телу?

Отчего ж не нас он глядит, а на землю?»

Но не пел череп им песен и не просил снисхождения.

Одного он просил у богов: покарать насмешников.

Ибо можно простить своего убийцу,

Победившего в честном бою.

Но нельзя простить надругательства, нет такого закона.

И услышан был голос, но не подан был знак.

А вожди повалили древко в огонь и сожгли вместе с черепом.

И нескончаемо было веселье, но закончился день.

Уснули собаки, уснули рабы, уснули женщины.

Уснули воины у костров и в дозорах, уснули вожди.

Уснул Гзуогуам, не допив своей чаши, не доев мяса.

Но боги не знают сна, и неведом покой демонам ночи.

И не станет покоя людям, когда боги и демоны сговорятся.

Эрруйем поднял свой молот, ударил в стены чертогов,

Загудели стены, застонало Тело Мбиргга.

Завыли по-волчьи тени мёртвых воинов, тоскуя по оружию.

И отверзлись потайные ходы,

Преисполнился мрак запахом смерти.

Поднялись из темноты и забвения Вауу-Гнриг,

Древние Пауки,

Каждый подобен горе, поросшей лесом, ужасен видом,

Обуян гневом и неутолённой гордыней.

Страшен Эрруйем на престоле,

Но Древние Пауки не страшатся:

«Зачем звал нас, безглавец?

Зачем потревожил наш сон?

Или Мбиргг подал знак, что проснётся, и нужно тебе,

Чтобы кто-то перед ним замолвил за тебя словечко?

Или нашёл ты свой молот насилу

И решил продолжать поединок?»

Отвечал Эрруйем, усмехнувшись:

«Не проснулся покуда Паук Бездны,

Проснётся ли — не ведаю.

Чтобы сгубить вас, мне молот не нужен, достаточно взгляда.

Но хочу предложить вам работу по вкусу.

В чреве Мбиргга, должно быть, вы разжирели без дела.

Хватит вам копить злобу да хорониться в потёмках».

Рассказал Эрруйем про Гзуогуама и череп,

И молитву о мести.

Но смеялись Древние Пауки над рассказом:

«Мы в толк не возьмём, кто эти букашки,

Которые никак не поделят того, что им не принадлежит,

О каком законе ты говоришь

И кто эти боги, что осквернены и осмеяны.

Нет богов над Телом Мбиргга, кроме самого Мбиргга.

Ибо его боги сгинули с Прежним Миром.

Значит, нет богов и над нами, кроме отца нашего Мбиргга.

И вы нам не боги, а гонители наши и кровники.

Но ты развеселил нас, безглавец, рассеял нашу скуку.

Потому мы согласны тебе помочь за небольшую плату.

Ни к чему выходить нам из темноты,

Чтобы покарать святотатца.

Есть у нас дети и внуки, и внуки наших внуков.

Давно они тоскуют без дела,

Никогда не знали охоты на дичь.

Они справятся с этим не хуже нас, Древних.

Только дай им пройти сквозь чертоги твои без урона

И скажи своим братьям, чтобы впредь им не вредили,

Когда они поселятся под солнцем, совьют себе гнёзда,

Выведут потомство и не вернутся в царство мрака и холода.

Тесно стало им Чрево Мбиргга, пусть оставят его Древним,

Чтоб могли мы спокойно дождаться своего часа».

Отвечал Эрруйем: «Пусть будет так.

Слишком многого вы требуете, велика цена за услугу.

Но не могу я покинуть Землю Теней даже ненадолго.

А святотатец Гзуогуам должен быть наказан.

Он нарушил законы, установленные нами для людей».

И вернулись Древние Пауки в Чрево Мбиргга,

Уступая дорогу своим детям и внукам,

И внукам своих внуков,

Которым не было счёта.

Многоруки и смрадны,

Оснастили шипастыми серпами свои рты.

Черны были тела их, черны были лица их,

Черны были души и дела их.

Чёрное Воинство выходило из Чрева Мбиргга,

Чтобы никогда назад не вернуться.

Ужаснулись тени воинов перед престолом Эрруйема.

Ужаснулся и сам Эрруйем, стократ пожалев о содеянном,

Но принуждён был держать своё слово.

И взошло Чёрное Воинство под ночные небеса,

Когда спало всё войско Гзуогуама,

И никто не поднял тревоги.

Оно ступало неслышно, невидимо было во мраке,

Только океан глаз рассеялся по земле, светясь среди ночи.

И утонули воины в том океане, ни разу не вскрикнув.

Захлебнулись в нём собаки, рабы и женщины.

Не вспомнив об оружии, канули в его волны вожди.

И прервалась всякая жизнь этой ночью.

Там, где катилось Чёрное Воинство, не росла даже трава,

Птицы умирали в полёте, видя гибель птенцов.

Шакалы вырывали себе внутренности,

Лишь бы умереть от своих зубов, а не от Чёрного Воинства.

И не осталось ничего, что могло бы радоваться утру,

Которое никак не наступало.

Ночь пролилась на землю, ночь текла по степи,

Ночь никак не кончалась, хотя небо уже посветлело.

Чёрное Воинство ушло, но рассвет не хотел заниматься,

Даже солнце оледенело от ужаса.

Гзуогуам ото сна пробудился и позвал рабов,

Чтобы принесли ему воды омыть лицо и руки.

Но никто не откликнулся на его зов, как бывало.

Гзуогуам на ноги встал, охвачен гневом, позвал вождей,

Чтобы те покарали ослушников своим оружием,

Но никто не поднял меча, как бывало.

Гзуогуам обратил глаза к небу и шатра не увидел.

Он один стоял посреди степи, усеянной белыми костями,

Словно минуло сто лет, и солнце выбелило остовы.

Вокруг лежали его вожди, в латах, с мечами в изголовьях,

И череп каждого скалился в улыбке смерти,

Лишь глаза смотрели с укоризной

И языки болтались меж зубов.

Гзуогуам остался один под небом, один перед гневом богов,

Один перед недругами, если бы нашлось их хоть с десяток.

Тогда вмиг лишился бы он своей победы.

Будь он о двух головах и о десяти руках,

Всё равно не совладать ему с десятком воинов.

Но никто не пришёл убить Гзуогуама и отнять его победу.

Никто не требовал от него своей доли завоёванного.

Всё теперь принадлежало ему одному — и земля и небо.

Лишь покой отныне и вовек не принадлежал ему.

Проклят был род Гзуогуама перед богами,

Проклят за сожжённых идолов,

За надругательство над мёртвым,

Словно не был тот человеком и воином, не возносил жертвы.

Обречён был род Гзуогуама жить в страхе перед ночью.

Ибо можно возвести стены из белого камня,

Настелить пол из железного дерева, спать с оружием,

Но ничто не в силах остановить Чёрное Воинство,

Когда оно придёт покарать род Гзуогуама —

Ни камень, ни дерево, ни оружие.

А оно придёт в тот час, какой изберёт для возмездия,

Из Ночной Страны,

Что не на языке людей зовётся Рбэдуйдвур.

Чёрное Воинство свило свои гнёзда там, где живут люди,

Оно вывело потомство под детскими колыбелями,

Кровь и плоть людей — хлеб Чёрного Воинства,

Ночь людей — день Чёрного Воинства,

Смерть людей — жизнь Чёрного Воинства,

И так будет, пока не проснётся Паук Бездны…»

Легенда о Чёрном Воинстве и проклятии Гзуогуама. Перевод с зигганского В. И. Сорохтина. Материалы и исследования по истории и этнографии

Опайлзигг, выпуск 1.

Комментарий переводчика: без комментариев. Я просто тащусь от этой поэмы, как питон от пачки дуста.

Глава двадцать девятая

Я сел на травку, откинул капюшон жреческого балахона, подставив лицо жарким лучам полуденного солнца. Отвязал меч и положил рядом. Вургр не последовал моему примеру. Он продолжал торчать сбоку и чуть поодаль серым огородным пугалом, раскорячив тощие руки. Словно ждал подвоха. Например, что я вдруг ни с того ни с сего наброшусь.

— Очень нужно… — пробормотал я.

— Зачем мы здесь? — осторожно спросил вургр.

— Свежий воздух. Зелёная травка. Полное успокоение для души.

— Разве у ниллганов есть душа? — хмыкнул он.

— Конечно же, нет. Я пошутил.

Вургр осторожно подобрал под себя ноги и угнездился на почтительном расстоянии. Это он в гончарне, при Оанууг, мог хорохориться. Оставаться наедине со мной было ему не по сердцу.

— Я не люблю всего этого, — сказал он. — От свежего воздуха у меня кружится голова. Отвык, наверное. Раньше мог спать на голой земле, укрывшись какой-нибудь шкурой. Теперь мне спокойнее зарыться в звериную нору. Я открою тебе секрет. Запомни, ещё пригодится — ведь я у тебя не последний вургр… Ночью мы беспомощны, как дети. Чтобы найти жертву, нам нужно вылезть из норы, войти в город, долго рыскать по его улицам. И всё это время — на открытом воздухе. От этого разламывается голова, плавятся и каплют из ушей остатки мозгов. Если бы дозорные не трусили, ни один человек не погиб бы от рук вургра… И солнце я ненавижу. От его света у меня чешется тело.

Я покосился на его тусклое лицо в обрамлении добротной, ухоженной бороды. И в самом деле, по меньшей мере полгода этой кожи не касались прямые солнечные лучи.

— Извини, — сказал я. — Хотелось сделать тебе приятное.

— Ты измучил меня, ниллган. Мой слабый разум когда-нибудь лопнет от твоих загадок… Зачем тебе делать мне приятное? Жаль, что той ночью ты не прикончил меня. Это было бы приятно всем. И твоей женщине, которая ночами не спит от страха передо мной, что бы мы оба ей ни толковали, ибо слова мужчины всегда недоступны пониманию женщины. Она трясётся, как жёлтый лист на умирающем дереве, и шлёт молитвы первоматери Эрдаадд, чтобы та наутро привела тебя к её порогу. Было бы приятно и тебе, которому претит добывать для меня свежую человеческую кровь в подземельях Эйолудзугга. И твоему хозяину Луолруйгюнру, который надеется, что я оставил его в покое…

— Разве ты не отступился от своего?

— Это невозможно, ниллган. Подумай сам: что мне ещё нужно от жизни? Здоровье? Его я утратил навек, едва только вауу сомкнул свои жвалы на моей шее. Богатство? Оно никогда не значило много для меня. Всё, что нужно, я и так возьму у этих рабов на рыночной площади. Обмотаю шею тряпкой и возьму… Дети? Открою тебе второй секрет: вургру не интересны утехи с женщинами. Поэтому я никогда не посягну на лоно твоей горшечницы.

— Я не так страшусь за её лоно…

— Выслушай тогда секрет третий: сытый вургр никому не страшен. В нём пробуждается человек, ему противно даже думать о своём промысле. И вдолби эту мысль горшечнице. Я принесу тебе подходящую палку, если она не разумеет человеческих слов… Что же тогда мне остаётся? Только одно — власть.

— Престол империи?!

— Он самый, ниллган. Но если ты думаешь, что я сколько-нибудь серьёзно способен домогаться самой большой кровати в Эйолияме, то ты и вправду безмозгл. Даже если произойдёт чудо, Солнцеликий издохнет, а я опережу всех… того же Одуйн-Донгре… Я не проживу и дня, как меня загрызут юруйаги. Они — те же вургры, только их алчность не зависит от голоса желудка. Эта свора выпьет кровь из всякого, кто окажется на престоле. Пока все они согнаны в одну казарму Эйолудзугга — они заодно. Но каждый, кто возвысится над ними, обречён отныне быть их добычей. Ты, должно быть, не знаешь, что Элмайенруд даже во сне не расстаётся с мечом. Он потому и удержался во главе своры, что умеет спать с открытыми глазами и стрелять из арбалета на любой шорох прежде, чем разглядеть, кто же там шуршит. Последний верный пёс Луолруйгюнра…

— Разве он и вправду безразличен к власти и так предан Солнцеликому, как не устаёт повторять?

— Зигганы обычно не лгут. Ты уже довольно давно среди живых людей и должен был бы это уяснить. Элмайенруд действительно предан Луолруйгюнру с потрохами. И он действительно не жаждет власти. Он безнадёжно болен.

— По нему не скажешь!

— Мы все больны, кто-то меньше, кто-то сильнее. В этом мире безупречно здоровы только мертвецы… и ниллганы. Эта болезнь неизлечима и следует за нами от колыбели до могилы. Жрецы из рода Дзеоллов называют её «оюназуу» — «след призрака». Мы помним, кем были раньше, или кем были в другом отпечатке этого же мира, или кем будем после того, как умрём.

— Что это значит?!

— Я не жрец и вряд ли смогу объяснить. Дело в том, что этот наш мир — не первый. Он уже существовал здесь, и не раз. И все мы уже топтали эту землю когда-то. Но были в тех мирах — другими.

— Переселение душ?

— Не так, ниллган. Наши души всегда привязаны к нашим телам, и то, что они могут путешествовать — байка для несведущих. Если бы душа зиггана поселилась в теле смрадного козла, тот не стал бы колотить рогами в ограду, а обсуждал бы с хозяином цены на выделанные шкуры… Когда-то здесь был Первомир.

— Ты хочешь сказать — Прежний Мир, откуда пришёл Мбиргг?

— Нет, другое. Первомир — это истинный мир, который существовал, пока боги не затеяли свою странную игру. И все мы в нём были — те, кто сейчас юйрзеогр, и те, кто сейчас раб. А потом Первомир исчез. Всё заканчивается — и он закончился тоже. Но боги не насладились игрой и заново расставили фигурки. И мы снова появились на той же земле и зажили новой жизнью. И снова исчезли. Но боги продолжили игру. Не спрашивай, зачем — быть может, они хотят создать мир, который будет лучшим из всех миров. А скорее всего, просто увлеклись… И так много-много раз. Мы все — лишь тени Первомира, о котором забыли даже боги, затеявшие игру. Но мы помним, что было с нами в предыдущем мире, что было с нами две пясти миров тому назад, а некоторые помнят и Первомир. Кто-то помнит весьма неплохо, а кто-то смутно и даже не понимает, что за кошмары мучают его по ночам. Отчего, по-твоему, плачут дети, покидая утробу женщины? Они помнят все свои жизни и не желают новой…

— И что же Элмайенруд?

— Никто не знает, что же такое он помнит, но он помнит это очень хорошо. Элмайенруд изнурён приступами «оюназуу». И его тошнит об одной мысли о власти. Он потому и караулит Луолруйгюнра, чтобы тот как можно дольше удержал престол под своей задницей, потому что сам, будучи первым в очереди юруйагов, не хочет на него садиться. А ему придётся, рано или поздно придётся! Говорят, ты странный ниллган, но очень хороший… может быть, как раз потому, что странный… Но даже ты не совершенен, и когда-нибудь Бюйузуо доберётся до шеи Луолруйгюнра, и наступит черёд Элмайенруда нацепить на себя агзау, эрлмиэ и югдмид… либо умереть. Кто там следующий по очереди? Лумвуймадз, кажется; этот будет не прочь. Покрасит патлы в белый цвет, натрёт извёсткой харю — и готов юйрзеогр Лумвуймадз Луннобрылый… Помнишь, я говорил тебе, что жрецы вызывают ниллганов из праха своими заклинаниями. Но и нас тоже кто-то вновь и вновь поднимает из могил.

— Кто же?

— Если бы я знал, ниллган, если бы я знал… — Он оскалился и мерзко причмокнул. — Может быть, Дзеоллы. Может быть, всё же боги. Боги любят пошутить над людьми. Боги любят играть людьми. Но до них мне не добраться, увы… О! Кажется, я придумал, что могло быть мне особенно приятно.

— Что же? — полюбопытствовал я.

— Давай захватим дворец Эйолияме!

Я расхохотался.

— Как это?

Серые губы вургра тоже дрогнули в слабой улыбке.

— Чего проще! Как это у вас, у ниллганов, говорится: в задницу Лумвуймадза! Ты берёшь на себя юруйагов, прежде указав мне дорогу в покои Солнцеликого. Поверь, мне даже меч не понадобится: Луолруйгюнр от страха захлебнётся в собственном жидком говне, когда увидит перед собой живого вургра… И престол будет моим. Ты повергнешь свой меч к моим ногам. У нас хорошо получится.

— Хорошо — для кого?

— Для меня. Мне не нужно будет жить среди рабов, самому прикидываться рабом, чтобы сохранить мою драгоценную жизнь. Ведь я — тоже сын юйрзеогра! Потом — для тебя. Что ты теряешь? Бездарного, слабовольного сумасброда, обуреваемого причудами и капризами. А что обретаешь? Мудрого и сильного вождя. К тому же, я сделаю тебя не просто ниллганом, но и верховным жрецом.

— И сбудется мечта идиота, — фыркнул я.

— Что? — не понял вургр.

— Так, ерунда… А ещё для кого это будет хорошо?

— Разве мало?! Я не помню случая, чтобы юруйаг, домогаясь трона, думал о ком-то помимо себя.

— Я тоже… Хорошо, что дальше?

— Дальше? — Он смутился, почесал бороду. — Дальше я ещё не придумал.

— Дальше вот что, — сказал я. — Все наёмные убийцы со всех сторон света сговорятся и накинутся на тебя. Это сейчас каждый прорубает дорогу к престолу только для своего повелителя. Но когда на престоле окажется вургр, сначала они захотят очистить святое место от скверны. А уж потом станут разбираться между собой… Узнав о смерти Луолруйгюнра, на дворец приступом пойдёт войско во главе с Эойзембеа-Беспалым, потому что никого другого над собой этот убийца не признает. Во всяком случае, пока ему не отсыплют больше, чем покойный. У тебя есть чем вознаградить Беспалого? И, между прочим, всех его сотников?.. Одновременно с запада и востока сюда ринутся бешеные племена буммзигганов, потому что некому будет стеречь рубежи, а в мутной воде можно выловить крупную рыбу, и вожди этих людоедов не так глупы, чтобы того не понять. А ведь я ни слова ещё не сказал о верховном жреце Дзеолл-Гуадзе…

Вургр нагрёб в пригоршню земли вместе с травой, поднёс к лицу.

— Странно, — промолвил он задумчиво. — Это не вино, не мускус, не драгоценный камень. Всего лишь чья-то невесть когда перегнившая плоть. Что в ней особенного? Отчего все рвутся обладать ею? Ведь одному только жадному никчёмному сорняку есть корысть в том обладании… Ты задал мне задачу, ниллган. Трудную задачу. Но поверь, скоро я сообщу тебе решение.

— О чём ты? — спросил я рассеянно.

— О приятном, — помедлив, ответил вургр.

Глава тридцатая

… моего мучителя зовут Апостол, и у него нетривиальная мания преследования. Он донимает меня, требуя, чтобы я дал ему в морду. Он не отстаёт от меня ни на шаг и на каждом шагу пытается подловить меня, вывести из равновесия и принудить к рукоприкладству. Словно ему невдомёк, какое душевное усилие необходимо, чтобы ударить человека в лицо. Даже распоследнего подонка, даже смертельного твоего оскорбителя. Только тем он и занят, чтобы прикинуться распоследним подонком или смертельно — по его мнению — меня оскорбить. Начал он с ерунды: подставил мне ножку. А когда я прямо спросил его, в чём дело, плюнул мне на кроссовку. У него белёсые, почти прозрачные глаза, которые ровным счётом ничего и никогда не выражают. Кажется, будто он смотрит сквозь тебя. Обычный его наряд — грубые клетчатые штаны, заправленные в сапоги, и тонкий свитер на голое тело. Голова круглая, как глобус, — наверное, из-за короткой, почти нулевой стрижки. Иной раз мне чудится, что мы с ним одного роду-времени. Спросить об этом в лоб не решаюсь — не принято, да и нет особенного желания вообще разговаривать с этим засранцем. Что ему от меня нужно? Может быть, пожаловаться Ратмиру, чтобы он как-нибудь развёл нас?

— Послушай, мне сейчас не до тебя. Дай мне пройти…

— Не нравится? А ты пройди сквозь меня.

— Тебе охота со мной подраться? Этого всё равно не будет.

— Слабак ты, а не Змиулан. Дешёвка…

— Кажется, я тебя ничем не оскорбил.

— Ну и говно.

— Знаешь что?..

— Ну, ну, возникни! Мужик ты или баба с довеском?

Я осторожно переступаю через его расставленные поперёк узкого коридорчика копыта и топаю по своим делам. Словно оплёванный. Апостол идёт следом и вполголоса поливает меня. Как назло, в коридоре, кроме нас, никого. Этот подонок нагоняет меня и хватает за плечо:

— Ну, ты, траханый ишак!

— Оставьте меня в покое, — цежу я сквозь зубы, от ненависти переходя на «вы».

— Мне твоя интеллигентская морда надоела! Пас-с-куда, я бы таких давил, как гнид… — его плевок сползает по моей брючине.

— Оставьте меня в покое, — твержу я, как заклинание.

Я напуган и озлоблен одновременно. Господи, хоть бы кто-нибудь появился в этом проклятом коридоре! Прижав меня к стенке, Апостол негромко, не спеша, изливает на меня всю свою маниакальную ненависть. Самое нежное из произнесённых им слов — «пидор». Зажмурившись, я делаю отчаянную попытку вырваться.

— Нет, погоди, козёл! — Апостол вытаскивает из заднего кармана штанов пачку фотографий и тычет мне в нос. — Погляди-ка сюда, долбанная овца. Здесь тебя все держат за говно, и там, откуда ты родом, за то же держали…

У меня нет иного выбора, как присмотреться.

Ноги мои подламываются, я прилипаю к холодной стене, будто кусок теста, сейчас из меня можно лепить что угодно. На первой же фотографии я вижу Маришку. Она стоит на берегу какого-то озера, совсем голая, в обнимку с парнем в полосатых плавках, в котором я узнаю Апостола. Оба выглядят крайне удовлетворёнными. Стало быть, он действительно из моего времени. Гадёныш…

Я роняю фотографии себе под ноги. Мне хочется плакать. Это больнее всех его плевков.

— Ты сейчас их поднимешь, — произносит он с наслаждением. — Ты мне каждую соринку с них слижешь поганым своим языком.

Я молчу. Кажется, по моим щекам и впрямь текут слёзы. Сквозь пелену я вижу ребёнка, который возникает в дальнем конце коридора и, деловито намахивая ручонками, топает к нам. На вид ему года четыре, как и моему Ваське. Нашему с Маришкой Ваське…

Мой мучитель с бешенством глядит на приближающегося ребёнка.

— А ну, дёргай отсюда! — рычит он.

Это на самом деле Васька. При виде меня круглая рожица в пятнах зелёнки расплывается в улыбке, что делает его похожим на весёлого лягушонка из мультяшек. Откуда он здесь взялся? Зачем? Ниспослан Господом ко мне на помощь?..

— Ублюдок! — хрипит Апостол, отпускает меня и отводит ногу для удара.

Я видел его на занятиях по боевым искусствам. Это зверь, убийца.

Мне нужно уберечь моего Ваську от этого палача.

Поэтому я опережаю Апостола. В конце концов, я посещал те же самые занятия…

Апостол опрокидывается на устланный ворсистой дорожкой пол, кое-как, через пень-колоду сгруппировавшись. И я опять валю его прежде, чем он успевает распрямиться.

«Убью, с-сука!»

— Стоп!!!

Меня хватают за руку, занесённую для самого последнего удара. Это Ратмир. Откуда он взялся?!

— Хорошо, Славик, хорошо. Ты сделал всё как надо, молодец… — он успокаивает меня, гладит по плечу, и напряжение мышц понемногу спадает, сменяясь нервической дрожью, кровавая пелена перед глазами расступается.

— Васька, — бормочу я неповинующимися губами. — Где он?..

— Его не было. И ничего не было, — Ратмир поднимает одну из фотографий — я стискиваю зубы, готовясь ещё раз снести эту муку. Но там ничего нет, чистая белая бумага. — Наведённая галлюцинация. Фантоматика. Я тебе рассказывал…

— Стало быть, Маришка и этот… мне привиделись?

— Какая Маришка? — Ратмир морщит лоб, трудно соображая. Явно лукавит. — Жена, что ли, твоя? Ах вот, стало быть, что тебе досталось…

«Прости, Маришка… — мысленно твержу я, будто молитву. — Прости меня, грязного гада, паскудного, похотливого. За то, что свои грехи удумал на тебя перенести. За то, что сразу поверил гнусному видению, не воспротивился. За то, что сам грешу невозбранно и наглость имею тебя в том же подозревать, совесть свою продажную этими подозрениями баюкать. Прости, Маришка, прости…»

Апостол садится, приваливается к стенке, крутит головой.

— Мудак ты, Ратмир, — говорит он, заметно шепелявя разбитыми губами. — Не нужно было останавливать. Он крови боится. А ему придётся много кровушки пролить. Нельзя, чтобы боялся.

— Он утратил самоконтроль!

— Ни хрена он не утратил! Иначе ты валялся бы рядом со мной, и у нас обоих были бы охрененные проблемы со здоровьем.

— Он бы тебя убил, придурок!

— Вот и нужно было, чтобы убил…

Лицо Апостола, перечёркнутое широкой ссадиной от первого моего удара, непроницаемо, но сквозь эту маску явственно проступает глубокое удовлетворение.

— Ладно, хоть один барьер мы ему порушили, — урчит он себе под нос. — Добрый будет бодигард. Правильно, что меня под него подложили, иной бы не уберёгся, иного бы он затоптал… Но на детках он ломается. За пацаненочка глотку порвёт. Здесь его слабинка, могут подловить. Запомни это, Ратмир.

— Барьер, — повторяю я. — Что ещё за барьер?

— Обыкновенный, — поясняет Ратмир. — Психологический. Ты не мог ударить человека. А там, на месте, ты обязан делать это не задумываясь. Безо всяких там рефлексий. Увидел морду — дай в морду. Увидел врага — убей врага. Это твоя работа, Славик. Ты превозмог самого себя — дальше будет проще…

— Барьер?! — я уже хриплю от злости. — Работа?! В задницу эту вашу работу, кудесники хреновы!

И ухожу, не оглядываясь. Подальше от них — куда глаза глядят. В парк, в кафе, в бассейн. К чёрту на рога. И при этом каждую секунду ощущаю их сволочную правоту: я и вправду стал другим. Я хотел убить Апостола. Хотел и мог. И убил бы, не вмешайся Ратмир. Раньше со мной такого не бывало, да и быть не могло. Я прежний оправдывал своё слабодушие образованностью и гуманизмом. Христос терпел и нам велел. Тебе в рожу — хук слева, а ты стой жди, чтобы и справа тоже… для симметрии. На словах-то я был крут и агрессивен: сжечь… расстрелять… сгноить… Но я скорее сбежал бы, чем ударил живого человека собственным хрупким кулачишком, да ещё по лицу. Проверено на практике. Почему? Неужели потому только, что я не умел убивать? А теперь, стало быть, меня научили…

Не от них я сейчас ухожу — от себя…

Глава тридцать первая

Наш путь лежал какими-то немыслимыми задворками, о существовании которых я доселе попросту не подозревал, хотя и пребывал в уверенности, что по крайней мере в столице-то не заплутаю. Иногда мы спускались в канавы самого подозрительного вида, где ещё недавно бурлили потоки нечистот и могли водиться приблудные вауу. Из канав так же непредсказуемо ныряли в непролазный на первый взгляд кустарник, по концентрации шипов на единицу пространства напоминавший колючую проволоку вокруг какой-нибудь запретной зоны… дачи первого секретаря обкома. Проводница моя, однако же, ухитрялась находить в этой «линии Маннергейма»[81] вполне безопасную тропку, и если я всё же оставлял на железных крючковатых остриях клочья накидки и собственной шкуры, то главным образом по своей небрежности.

Справедливости ради нужно отметить, что я мог бы избегнуть ущерба. Я тоже умел передвигаться бесшумно и бесследно, как тень. Но, паучья кровь, передвигаться, а не нестись во весь опор!..

— Куда мы идём? — спрашивал я шёпотом каждые полчаса.

— Сейчас, сейчас… — отмахивалась Оанууг, не выпуская моей руки, и я умолкал, послушно и тупо следуя за ней, будто слон за погонщиком.

Где-то совсем рядом слышалось едва различимое шуршание, как если бы кто-то двигался параллельно нам и, возможно, даже сопровождал нас. Что же до меня, то я производил шуму никак не меньше упомянутого слона. Я и не стремился особенно скрывать своё присутствие. Во всяком случае, никто от меня ничего такого не требовал…

Город кончился, и мы, не покидая кустарников и канав, без перехода очутились в чистом поле, а неподалёку маячили горы, мохнатые и крутоверхие, а над ними, как мать над малютками-близняшками, смутным призраком вставала чудовищная громада пика Аонлдилурллуа, всё ещё облитая лучами заходящего солнца, зелёная с грязно-белыми языками ледников. Каменные клыки торчали из травы, словно авангардистские статуи — безликие, бестелые, но всем своим обликом излучавшие невнятную угрозу каждому, кто посягнёт на их покой. Оанууг лёгкой тенью скользила между истуканов, они были просто вехами на её пути.

— Куда мы идём? — без особой надежды спросил я в сотый раз.

— Уже близко, — сказала она.

И в самом деле, степи как таковой уже не было, а начинался настоящий лес. Только не деревья стояли в нём, а во множестве всё те же уродливые, издевательски выламывающиеся в магическом танце каменные фигуры. Мне уже мерещились прищуренные глаза, ухмыляющиеся безгубые рты, брезгливо наморщенные носы. Музей древних идолов, капище под открытым небом, кунсткамера… Даже трава здесь не росла, чахла в соседстве с этими монстрами. Мне снова померещилось чужое движение где-то рядом, я сторожко стрельнул глазами по сторонам — никого. Только высоко-высоко, в полной недосягаемости, на самой макушке исключительно уродливого болвана, ясно вычерченный на фоне темнеющего вечернего неба, в тоскливом оцепенении, с поджатыми лапами, сидел одинокий вауу…

Внезапно наш бег оборвался. Теперь Оанууг шла рядом, тяжело дыша, по её напряжённому, заострившемуся лицу сползали струйки пота. И одиночество оборвалось тоже — мы брели в окружении таких же серых бесформенных фигур, похожих на неприкаянные души. Лишь по едва приметным очертаниям тел, по случайному, особенной мягкости жесту можно было определить, что все они — женщины. Казалось, каждая из них двигалась своим, независимым от прочих маршрутом и вообще была безразлична к присутствию посторонних. Но явственно ощущался некий центр, этакий магнит, и серые тени блуждали по силовым линиям, не имея ни воли, ни желания вырваться за их пределы.

Незаметно стемнело, но никто не возжигал факелов, и мы продолжали эти скитания — молча, отчуждённо. Я глядел на Оанууг, а она куда-то в пустоту, а может быть — в самое себя. В воздухе витало скрытое, непонятное напряжение, хотя не производилось ни единого звука, и очевидно было, что я чудом попал на очередной тайный ритуал, о котором не мог даже подозревать, о котором вообще не знал никто из обитателей дворца Эйолияме, а может быть — и никто из мужчин. Ибо кому могла прийти в голову нелепая мысль, что женщины, эта полуутварь, полускотина, способны учреждать и соблюдать собственные, да к тому же и тайные ритуалы? Зато, наконец, становилось ясно, отчего зигганские женщины, вопреки отведённой им роли в общественном устройстве, всё же не производят впечатления затурканных рабынь, а, напротив, даже наделены даром стихосложения — если судить хотя бы по дочери нищего гончара Оанууг…

Я споткнулся обо что-то мягкое. Небрежно скомканная серая накидка. Рядом — ещё одна. И тут же поперёк дороги, безвольно понурившись, едва волоча ноги, прошла нагая женщина. Я открыл рот, чтобы спросить, что это значит, но Оанууг опередила меня, коротко и сильно сжав мою руку. Потом вяло, превозмогая себя, подняла руки, неловко раздёрнула поясок своей гимры, и вышагнула из неё. Волосы сухими мёртвыми колосьями рассыпались по опущенным плечам…

Напряжение продолжало нарастать, и по мере того, как сгущались сумерки, воздух наэлектризовывался, и я не удивился бы, разрядись вдруг у самых моих ног молния. В хаотических блужданиях женщин происходили перемены. Теперь согбенные фигуры смыкались в ряды и медленно кружили в сомнамбулическом хороводе, центром которому был клочок голой земли, усеянный мелким щебнем. И казалось, что каменные идолы, маячившие за нашими спинами, тоже вели свой собственный круг… Слабые, налитые свинцовой тяжестью руки женщин судорожно подёргивались, будто желая совладать с немощью. Вот уже кому-то удалось поднять их, вскинуть над головой, скрючив пальцы, словно когти хищной птицы. Оанууг тихонько застонала от бессилия, вздёрнула напряжённые плечи — по всему телу её проступила мелкая испарина. Я коснулся её запястья, желая помочь… и отдёрнул руку, едва сдержав крик. Будто сунул пальцы в раскуроченную электрическую розетку.

Над щебёнкой струилось призрачное свечение. Из самых недр земли без единого звука пробивался к тёмному небу чудовищный росток. Струйка зеленовато-белёсого тумана. Воздух загустевал, как ледяной кисель, по нему от лучистого ростка распространялись тугие волны.

С каждой волной женщины менялись. В их измождённые тела вливалась сила. Лица оживали. Тусклое сияние глаз набирало мощь. Старушечьи поджатые губы набухали кровью, приоткрывались в жарком дыхании. Я опасливо покосился на Оанууг — она тоже менялась на глазах. Смуглая кожа в фантастическом свете приобрела голубоватый оттенок, полыхающие очи распахнулись во всё лицо, тяжкие груди трепетали, влажные бёдра бесстыдно разомкнулись… Тихая дочь гончара исчезла. Её сменила ведьма.

Я попятился, прорвал круг беснующихся тел. Запинаясь, трудно пропихивая своё неуклюжее тело сквозь холодное желе воздуха, устремился прочь, под защиту камней. Внутри черепа бойко вращалась сверкающая карусель. В ушах звенело, кровь барабанила в виски… Казалось, ещё немного, и я буду разоблачён. Я единственный, кто не избавился от балахона и не влился в этот шабаш. И неизвестно, что произойдёт, если меня обнаружат. Может быть, просто убьют. Или принесут в жертву. Конечно, при себе у меня и меч, и руки-ноги, тоже страшное оружие, но судьба меня ограждала, и ни разу ещё не довелось мне обратить его против женщин. И оттого не знал я, смогу ли преступить и этот барьер.

… Над разнузданной круговертью вставал гигантский призрак. Костлявая женская фигура в развевающихся на неосязаемом, нездешнем ветру одеждах. Можно было различить спутанные седые космы, иссохшие руки, простёртые к пляшущим женщинам. В размытом пятне света, заменявшем лицо, угадывались провалы пустых глазниц, щель беззубого рта. «Эрда-а-адд!!!» — взметнулся пронизывающий, выворачивающий душу визг.

Эрдаадд, первоматерь всех людей, посмотрела на меня.

Я зажмурился, отгородился от этого безглазого взгляда локтями и коленями, вжался спиной в замшелый сырой камень. Если бы можно было, я зарылся бы в землю, как крот, обратился бы в тень, лишь бы остаться незамеченным… Я не способен был сопротивляться, да и не видел смысла. Что я мог противопоставить этой древней, потусторонней силе? Тысячелетия грандиозного эксперимента под условным названием «цивилизация» не снабдили меня опытом противоборства с восставшими из небытия, из мифа богами.

… Я знаю, что нет никаких «летающих тарелочек», а есть испытания секретной военной техники. Я знаю, что снежного человека не может быть, потому что не может быть никогда. Я знаю, что «морского змея» тоже не существует. Я знаю, что привидений не бывает, потому что если человек умер, то он умер весь, без остатка. Я знаю, что божественного промысла нет, а есть удобный повод всё человеческое гадство списать на чужого и сильного дядю, до которого всё равно не достучаться и не достать. Я знаю, что нет злого рока и дурных предзнаменований, а есть причинно-следственные связи и теория вероятности. Прекрасно. Тогда кто там стоит, в хороводе каменных идолов и голых женщин? Кто?!

Я устал. Я измучен всей этой мистикой. Я измучен вопросами, на которые не дают ответов. И пусть делают со мной что хотят.

… Время резиново тянулось, обтекая меня не то мгновениями, не то годами. Я утратил ощущение собственной плоти, моя личность рассыпалась на мириады осколков. Может быть, я умер.

Чьи-то пальцы коснулись моего плеча. Осторожно, но настойчиво встряхнули. Я убрал руки от лица, разлепил веки.

Кромешная тьма. Тишина. Наваждение развеялось.

Передо мной стояла Оанууг. Уже не ведьма. Но ещё не покорная раба мужских прихотей. Лицо её хранило ещё печать колдовства, глаза мерцали — не обычным голубым, а чужим светом, призрачно-зелёным. Обнажённое тело, облитое лунным светом, казалось ледяным изваянием. «Языческая мадонна», — подумал я отстранённо.

— Всё прошло, — сказала она резким, отрывистым голосом.

— Что это было? — спросил я шёпотом.

— Разве ты не видел? — припухшие губы Оанууг тронула холодная усмешка.

— Но зачем ты привела меня сюда?

— Ты не такой, как все. Мне нужно было говорить о тебе с первоматерью.

— Ты говорила… с ней?!

— Да.

— Что она тебе сказала?

Совершенно нелепое желание — знать, что о тебе думает божество. И неясно, чего тут больше — любопытства или мелкого человеческого тщеславия…

— Эрдаадд приказала мне быть с тобой.

— Но ты и так со мной!

— Ты не понял. Первоматерь приказала мне. Я не ошиблась в своём предназначении. Ведь я — женщина, а ты — ниллган.

— Значит, ты для меня — подарок богов… Но кто эти женщины, что тут происходило?!

— Ты не поймёшь. Ты — мужчина, и это знание больше твоего разума. Молчи. Не надо ничего спрашивать. Такая ночь бывает раз в году. Это женская ночь. Это моя ночь, и я здесь повелительница. Молчи и повинуйся.

Уверенными, хозяйскими движениями Оанууг стянула с меня накидку, и я не прекословил ей. Потом она приникла ко мне по-змеиному гибким, прохладным телом, оживляя и обращая мою испуганную плоть во вскинутый гузуаг, и отдалась мне — целиком, до последней капли. И чёрные каменные истуканы слали нам своё благословение.

Глава тридцать вторая

… падаю в лифте сквозь бессчётные этажи «Саратова-12». Где, на каком из них покидаю кабину — неведомо. По указателям нахожу платформу магнара. Вокруг ни души. Это мне на руку. Без единого звука из темноты туннеля выныривает акулий нос ярко освещённого изнутри вагона. С шорохом распахиваются створки дверей, зазывают, заманивают. Одолев некоторое борение чувства с долгом, переступаю заботливо скруглённый порожек.

Я — беглец. Возможно, меня ищут, Не исключено, что с собаками. За всё время не видел тут ни одной собаки. Вымерли, заодно с крысами?.. Я удрал из лаборатории. Наплевал на очередной сеанс гипнопедии. Пропустил семинары. Наклал три кучи вонючи на их дела.

В вагоне тоже никого. Заботливый голос негромко объявляет остановки. Как в старом добром метро. Куда я еду? Зачем? И что я могу сделать в этом мире один… Бунтовщик из меня — как из рыбы лётчик. Я не в состоянии раздобыть себе даже куска хлеба, тем более с маслом. Я даже не знаю, кого взять за лацканы и потребовать, чтобы меня вернули домой.

Кусая губы от унижения, выхожу на неведомой станции с диковинным названием «Архетип». Бреду по безлюдному перрону, следуя светящимся стрелкам, на которых монотонно повторяется это совершенно неуместное здесь слово.

И лбом упираюсь в бронированную стену.

От пола до потолка, из конца в конец, в мощных, рассчитанных на динозавра заклёпках. Бестолково шарю по ней в поисках защёлки. Какая, к чёрту, защёлка? У них и замков-то отродясь не было…

Случайно натыкаюсь на запертое окошко. Как на наших контрольно-пропускных пунктах. Стучусь. Ни малейшей реакции. Понемногу меня начинает пробирать озноб. Мне здесь не нравится. То есть мне вообще не нравится в моём будущем, ничегошеньки я в нём не понимаю, но перед этим нелепым железным занавесом мне делается попросту жутко. Бью кулаком в оконную створку. Она с лязгом откидывается.

В лицо мне вонзается струя ледяного воздуха. А если быть точным, невыносимого зловония. Концентрированные выхлопные газы в сочетании с полусгнившей падалью и застарелым дерьмом. Зажимая нос, приникаю к окошку, до боли в глазах вглядываюсь в клубы тумана по ту сторону стены.

Корявые, изломанные скелеты, не похожие ни на что на свете. Скульптура в стиле «авангард»? А может быть, деревья? Заповедник живой природы над могильником отходов ядерной энергетики, экологически самой чистой в мире? Или мы всю планету превратили в могильник?..

Я скребу пальцами по металлу, пытаясь зацепить створку и вернуть её на место. Она не даётся, а вонь заволакивает платформу, вышибает слезу, разъедает слизистую оболочку, ещё минута такого балдежа — и я уйду в отруб.

Но, будто смилостивившись, створка сама по себе закрывается.

Что, что стряслось с нашим миром?! Или это уже не наш мир? Господи, дай мне силы не задавать вопросов, ибо я страшусь выслушать ответ!..

Глава тридцать третья

— Смотри, ниллган, смотри. И запоминай. Тебе же интересно.

Мне на самом деле интересно. Я и раньше знал, что в Эйолудзугге существуют подземные водоёмы, и даже видел некоторые, но чтобы целое море чистой, голубовато-прозрачной воды! Я присел на корточки и погрузил пальцы в недвижную гладь, чтобы убедиться, что это не мираж и не ледник. Вода, настоящая вода, хотя и действительно обжигающе ледяная. При рассеянном свете факелов можно было на добрый десяток метров видеть покатое, выложенное грубо обработанными плитами дно. Ни песчинки, ни грязинки, ни следа водорослей.

— Вода слишком холодна, чтобы дать жизнь растениям, — сказал Дзеолл-Гуадз. — Но случается, что некоторые обитатели Ночной Страны, которых боги не снабдили разумом, приходят сюда, чтобы омыть свои тела и утолить жажду.

— Здесь есть охрана? Я не заметил.

— Пошевели пальцами, ниллган… если они тебе не дороги.

Я неторопливо перебрал указательным и средним пальцами.

И едва успел отдёрнуть руку.

Только что здесь было спокойное, безжизненное дно. А теперь вода потемнела от мелких, стремительных и, по всей видимости, чрезвычайно злобных тварей. Он высовывали оскаленные морды и алчно щёлкали длинными, загнутыми внутрь зубами. На пираний, и вообще на рыб они вовсе не походили.

Я выругался и на всякий случай отошёл подальше от края водоёма.

— Непохоже, что вы их сытно кормите…

— Это ггэвы, стражи воды. Когда их покой не нарушают слишком долго, они выходят на сушу и сами добывают себе пропитание. Поверь, ниллган, в Эйолудзугге полно незваных гостей, которых никто и никогда не хватится…

Должно быть, это был намёк — не то на мою страсть к расширению границ познания, не то на Гиама, с которым я проводил всё больше времени. Было бы наивно полагать, что Дзеолл-Гуадз, хозяин и Первый ключарь, ничего об этом не знает.

Чего же он тогда молчал, не закладывал меня Солнцеликому? Или пока ещё размышлял, как вплести это открытие в паутину своих придворных игр?

— Когда-нибудь вы построите слишком много домов, — сказал я с сомнением, — и эти своды не выдержат. И город останется без запасов воды.

— Если такое случится, — усмехнулся жрец, — город останется без половины своих улиц. Не беспокойся, ниллган, этот камень выдерживал и не такое. Там, наверху, буммзигганы Умаама рвали в клочья людей, женщин и животных, а здесь не приключилось и слабого всплеска. Мятежные юруйаги Мемримьога гнали боевых носорогов на гвардию Риндзюйлгэла, а сверху не осыпалось даже камешка. Над этой водой можно возвести казарму в сто ярусов… как вы это любите у себя, в Ниллгоунгэре.

— Ты что, бывал там?

— В этом не было нужды. Я расспрашивал ниллганов. Они слабы перед волей посвящённого в таинства Пяти Богов и болтливы во сне наяву. А я тоже любознателен…

— Зачем ты привёл меня сюда, жрец?

— Я хочу понять.

— Что именно?

— Ты необычный ниллган.

— Это я уже слышал, и не только от тебя.

— Когда я вызвал тебя из Земли Теней, то сразу понял, что где-то была допущена ошибка. Дело ниллганов — молча стоять за левым плечом Солнцеликого, пить настой травы зуггзугг и делать юмбл-юмбл женщинам, которые больше не нужны юйрзеогру. Ты же сразу начал задавать вопросы. Что ж, пускай… Мы заключили договор: ты не мешаешь мне направлять Солнцеликого, я не мешаю тебе удовлетворять своё любопытство. Но не прошло и полной луны, как ты стал разговаривать с ним, а он — тебя снисходительно выслушивать. А я не знаю содержания ваших ночных бесед. Я способен слышать биение сердца всякой твари в потайных ходах Эйолудзугга, всякий вздох в коридорах Эйолияме, но есть места, над которыми нет моей власти. Это покои юйрзеогра. Так решили Пять Богов, так было всегда, и в этом есть свой резон. Даже жрецы из рода Дзеоллов не вечны, и кто ведает, окажется ли мой сын настолько же мудр и предан роду потомков Гзуогуама Проклятого, как и я…

— У тебя есть сын? — спросил я.

— Я обязан иметь сына, чтобы алтари Пяти Богов не остались без призора. Я обязан иметь нескольких сыновей, чтобы не произошло непредвиденного… Но я не могу позволить себе иметь врагов в собственном доме.

— Эйолияме — не твой дом, жрец.

— Мой дом — всё, что омывается водами Океана Крови под этим солнцем.

— Хорошо. Знай же, что я никому не враг. Тебя устроит такой мой ответ?

— Я с радостью услышал бы, что у нас общие враги.

— Ты заигрался, жрец. Я ниллган, и я чужой здесь. Может быть, я и пытаюсь сделать вид, будто ничем не отличаюсь от зигганов, кроме тусклых глаз. Может быть, я даже искренне желаю стать для вас своим. Это ничего не меняет. Придёт срок, и я уйду отсюда, как и пришёл. А вы останетесь. Все останетесь, кроме тех, кого я, исполняя служебный долг, прихвачу с собой в Землю Теней. Вы все одинаково мне безразличны. И вы все одинаково мне интересны. Я таких ещё не видывал. Тебе может быть неприятно это услышать, но я вас практически не различаю, и никого не выделяю специально. Для меня, ниллгана, и Первый ключарь Эйолудзугга и слепой нищий Дууз-Дзаби с площади Мниллаар — на одно лицо. Ну, разумеется, здесь есть несколько особенно раздражающих меня засранцев…

Зигганы не были изобретательны в сквернословии. Я уже подмечал, что некоторые их бранные слова подозрительно напоминают неуклюжие кальки с наших ругательств. Словно кто-то в меру своего интеллекта и словарного запаса озаботился переводом с русского на местный. Да чего там, я даже предполагал, кто именно… К тому же, зигганы не воспринимали, а следовательно, и не обижались на чересчур короткие ругательства. Это я уже просёк из опыта каждодевных стычек с юруйагами. Посему ёмкое русское «засранец» здесь превращалось в «глупого дурака, который опорожняет свой кишечник прямо себе на ноги, не успев приподнять подол гимры, отчего все в отвращении затыкают носы, отворачиваются и всячески поносят его за неопрятность и скудоумие». Прибавить сюда ещё и общую фонетическую избыточность зигганского языка…

Поэтому Дзеолл-Гуадз стоял, наклонив кудлатую башку, и сосредоточенно внимал моей тираде на протяжении добрых десяти минут.

— Ты не слишком прямодушен, ниллган, — промолвил он, дослушав до конца. — Я знаю, что Лумвуймадз сверх меры пристрастен к тебе, что вполне объяснимо, но вряд ли прибавляет вам обоим радости при встрече. Но не укрылось от моих глаз и другое…

«Ну, продолжай. Если ты о моих свиданиях с Оанууг…»

— Есть юруйаги, которым ты симпатичен. Возьмём того же Ялмигэйда — он нажил себе врагов, без конца рассказывая о том, как ты высмеял Лумвуймадза и как ловко зарубил Онигзмаурга. Есть юруйаги, которые симпатичны тебе, хотя у тебя нет никаких оснований рассчитывать на взаимность. Возьмём того же Элмайенруда…

Я уклончиво хмыкнул. В проницательности Первому ключарю нельзя было отказать. Третьего дня я пытался разговорить генерала корпуса юруйагов в его собственном логове. Мне хотелось допытаться, кем же он был в своей жизни, что ему так ненавистна перспектива сменить Луолруйгюнра на троне. И, быть может, узнать побольше о том мире, что являлся ему в бредовых видениях «оюназуу». Я пришёл с кувшином лучшего полынного вина, ожидая, что оно охладит его жгучую и непреходящую неприязнь ко мне и, как водится во всех мирах, пособит сближению двух настоящих мужиков. Меня ждал сюрприз. Даже два сюрприза. Во-первых, Элмайенруд вышвырнул кувшин в открытую дверь, чудом не окатив меня липкой отравой с головы до ног. Я чудом увернулся. Если бы окатил, я был бы в своём праве убить его… или он этого и добивался? А во-вторых… Что я слышал с первого момента пребывания в империи? Женщины — говорящие животные, ходячий скарб, нет у них в жизни иного места, кроме хозяйского ложа да очага для приготовления пищи… Потом появилась Оанууг, которая сочиняла стихи. Потом была ночь, когда я узрел Эрдаадд. И что я увидел, когда вошёл без стука в покои Элмайенруда? Я увидел, как генерал чёрных латников, суровый воин и грубый мужик, лежит нагишом на своём лежбище, устроив седую голову на коленях немолодой, но дивно красивой зигганки, и блаженно жмурится от прикосновений гребня в её руках к своим спутанным волосам. И что он сделал, когда я вломился, как последний хам, и разрушил эту идиллию? Он не прогнал её пинками, как докучливую собачонку, нет… он отпустил её в смежные покои, ласково проведя рукой по её щеке и приобняв за талию… он со вздохом юного влюблённого проводил её взглядом… а прогнал-то он как раз меня, и именно как собаку…

— Почему же ты не питаешь дружеских чувств ко мне? — пасмурно спросил Дзеолл-Гуадз. — Почему к ним, а не ко мне? Ведь мы так похожи. Мы почти всемогущи в этом мире, каждый по-своему. Ты непобедимый воин, я великий чародей. Ты служишь одному богу, я — всем пяти. Что нас разделяет?

У меня не было ответа. Жрец и впрямь делал всё, чтобы завоевать моё расположение. Всем, что узнал о лабиринте, я был обязан ему. Он открыл мне способ покидать дворец, когда пожелается. Он допустил меня в библиотеку. Во всех отношениях это была бы полезная дружба…

Но я ничего не мог с собой поделать.

Было в нём что-то, отвратительное мне. Не во внешности, не в повадке. Таилось где-то глубоко внутри него, и мои инстинкты бунтовали, не объясняя причин…

— Я знаю, чего ты хотел от Элмайенруда, — сказал он. — Не питай надежд: он не ответил бы ни на один твой вопрос. У меня есть способы извлечь из человека все потайные воспоминания, всю память о прошлых воплощениях. Кто-то может и не подозревать о «следе призрака» в своих снах. Но я беру его в подземелье, подчиняю воле Пяти Богов, и он с облегчением выкладывает всё самое сокровенное. С Элмайенрудом так не получится. Он только кажется тупоголовым сыном носорога и ослицы. Его воля не уступает моей, мои чары разбиваются о заслоны его памяти, как волны о скалистые берега бухты Нлубеог, и я благодарю Юнри, что мы не противники. А ты, ниллган, хочешь сорвать покровы со своей памяти?

— Не думаю, что тебе удастся.

— Ты излишне самонадеян. Мне даже не потребуется необходимое в таких случаях оборудование. Ты прост, как пещерный слизняк, и открыт моей воле, как эта водная гладь…

Его глаза горят пульсирующим зелёным огнём, будто два семафора во тьме.

Затем — короткие вспышки света. Нет, это не вспышки, это плоские, призрачные картины, будто проецируемые на дымовую завесу, и не то они набегают на меня, как фонари по ходу поезда ночью, не то я пронизываю их собой с громадной скоростью. На краткое мгновение всякая картина обретает цвет, объём и звук. И сменяется следующей прежде, чем я успеваю что-либо рассмотреть. И голоса — нарастают… оглушают… тают позади…

… Орущая толпа разгорячённых, нетрезвых, не по-доброму весёлых людей, над которой развеваются знамёна, почему-то чёрные с белыми письменами… «Администрацию — на-а-а хер! Председателя народного хурала — на-а-а хер! Всех на-а-а хер! Куда прёшь, жидовская рожа? Выступать?! На-а-а хер!»… со страшным лязгом откидывается люк бронированной машины, над головой — жирный, тёмно-сизый дым с проблесками пламени, а внизу, далеко внизу — сухой, растрескавшийся природный асфальт, какой принято называть «такыром», а может быть — и не природный, а обычный городской, рассевшийся под тяжкой поступью механических лап… «Слыхал? В Леннона опять стреляли, и он заявил, что ему это надоело, он собирает чемоданы и уезжает из Америки куда угодно, хоть в Ливерпуль, хоть в Париж, хоть в Москву»… старенькое пианино разнузданно тренькает фривольную мелодийку, и пианист, в своём ветхом фрачишке, со своей засаленной куделей вокруг загорелой лысины, больше похож на бомжа, и паркет, некогда блестящий, дощечка к дощечке, узор к узору, расселся и поредел, но пары кружатся самозабвенно и умело, соприкасаясь заскорузлыми, давно не мытыми ладонями, улыбаясь друг дружке щербатыми ртами… «Слава, не жалей их. Не прилепляйся к ним душой и плотью. Помни одно: это тени. Их нет и никогда не будет. И все они, так или иначе, когда-нибудь снова оживут, потому что мы разыграем с теми же фигурами ещё не одну партию»… дочерна загорелый человек в прохудившейся тельняшке и грязных брезентовых штанах смотрит в упор, а в руках у него старый чешский автомат «скорпион» с побитым ржавчиной стволом и раздолбанным деревянным прикладом, а руки кажутся грязными от сплошной сливающейся татуировки, но нет во взгляде угрозы, а так, скорее недовольство, что оторвали от какого-то важного дела… «За те бугры не ходи, там ох…нное радиационное пятно… откуда знаю?.. откуда, откуда… дня три назад одно мудило с той стороны вышло и сказало»… у самых ног из трещины в чёрной мостовой вырывались клочья пара, а ведь ещё вчера этот участок улицы был совершенно не повреждён и даже вполне проходим для общественного транспорта, теперь же следовало остановиться и ждать, что за сволочь вылезет из этой сволочной трещины, которую сама же, наверное, для себя и устроила… «Согласитесь, господа, что одно дело — хорошенькая ведьмочка в этаких… иллюзорных одеяниях, и совсем другое… Что вы все хмыкаете, сударь?!»… в глазах всё двоится, в груди щемит, ни единого лица не различить, все ряды амфитеатра сливаются в какой-то гнусный компот, свист и рёв, среди которого особенно резко выделяется чей-то гнусавый грассирующий голос: «Убирайтесь с трибуны, милостивый государь, ваше место в борделе, а не в Думе!»… Маришка глядит на меня, будто сквозь меня, улыбаясь приветливо, но отстранённо, как чужому, словно я изменился до неузнаваемости: «Разве мы встречались когда-либо раньше?»… всё было хорошо, всё было превосходно, в душе покой, в ушах музыка, а на стене висела картина акварелью: большая рыба с очень интеллигентным выражением своего рыбьего лица, изящно растопырив кисейные плавники, парит между едва намеченными стеблями тростника… и незнакомый женский голос, вернее — знакомый, но порядком подзабытый: «Что с тобой, милый? Тебя окатили из ведра?»…

Я стряхнул с себя морок, как ослабшие путы. Соорудил на одеревеневшем лице мерзкую ухмылку. На всякий случай опустил руку на рукоять гузуага.

Первый ключарь выглядел разочарованным.

— Пожалуй, я переоценил свои силы, — проронил он сквозь зубы. — Ты воистину необычный ниллган. Либо у тебя нет прошлых воплощений, либо они недоступны моему разуму, либо ты сильнее всех, кого я встречал при свете Лаиреме и Гбейгмимоа. Что за мешанина в твоём черепе?.. Я ничего о тебе не узнал.

Зато теперь я всё знал о себе…

Глава тридцать четвёртая

… тащусь сквозь темноту и холод в никуда. Такой темноты и такого холода я здесь ещё не знал. Теперь уже совершенно ясно, что я заблудился. И вокруг по-прежнему ни единой живой души, что могла бы указать мне дорогу. На любом человеческом языке и даже без такового. Просто взяла бы и ткнула пальцем в нужном направлении. Если я смогу толково разъяснить, какое направление мне нужно. Где же эти чёртовы небоскрёбы?! Если я что-то понимаю в небоскрёбах, они обязаны нависать надо мной, как проклятие божье, и притом полыхать тысячами своих окон. Какой-никакой, а ориентир… Но ничто надо мной не нависает, кроме непроницаемо-чёрного полотнища небес.

Я голоден. Но это пока ещё пустяк, не смертельно. Вот если я не выбреду к жилью, тогда дело примет серьёзный оборот. И, в конце-то концов, должен же здесь наступить рассвет! Я подношу к лицу циферблат часов и силюсь разглядеть, что там показывают стрелки. Не видно ни зги, и я впервые начинаю сожалеть о том, что дома поскупился на приличные электронные часы с подсветкой, а уже здесь отказался от роскошного аппарата, который предлагал мне Ратмир взамен моего древнего механизма. Хотел сберечь как память о родном своём двадцатом веке. Сберёг, блин, хавай теперь эту память с гречневой кашей… Итак, я не в состоянии даже выяснить, как долго мне болтаться в ночи.

А что если я ослеп?

Кажется, начинаю бредить. Или галлюцинировать, что, в общем-то, одно и то же. Мерещатся неясные силуэты скособоченных домов, беспорядочно обступивших меня со всех сторон. Откуда-то доносятся странные размеренные звуки, будто работает свайный копёр. Я стою на месте, прислушиваюсь. Ветер доносит обрывки музыки и голосов. Не знаю отчего, но всякое желание увидеть себе подобного вдруг пропадает. Не нравится мне эта музыка. И голоса какие-то недобрые. И пусть я всё это себе придумал, но лучше уж потихоньку топать назад, где, по моим предположениям, осталась линия магнара.

Мои вытянутые вперёд руки внезапно упираются во что-то шершавое и холодное. Неужели и вправду дом? Придерживаясь стены, ищу вход, а под ноги то и дело с треском и скрежетом лезет слежавшийся хлам. От полного непонимания происходящего и, возможно, от страха я начинаю разговаривать сам с собой. Браню дворников, что так засрали вверенную им территорию, хотя небольшим светлым участком сознания понимаю, что никакими дворниками здесь годами не пахло. Быть может, шестьдесят семь лет сюда не ступала нога человека. Этакий застарелый, матёрый долгострой… Пальцы погружаются в пустоту дверного проёма. Или пролома. Осторожно, на цыпочках делаю шажок в затхлую тьму. Хрустит битое стекло. «Э-эй!» — негромко зову я. Эхо дробится на сотни осколков и возносится на невероятную высоту. Я слышу, как оно улетает от меня, едва ли не пять минут, а затем мой голос возвращается искажённым до неузнаваемости. Если только это мой голос, а не чей-то отзыв…

И вот я слышу шаги.

Там, снаружи, за моей спиной. Кто-то большой, грузный, одышливый движется мимо этого несуразного дома, бормоча под нос несвязные речи: ему под ноги тоже лезет всякая дрянь и он тоже на чём свет стоит кроет дворников. Я напрягаю слух, чтобы разобрать хоть слово. И не могу этого сделать. Не понимаю, что он там бормочет.

— Кто здесь?!

Шаги замирают. Невидимый путник молчит. Наверное, рассматривает меня. Должно быть, со зрением у него полный порядок. В отличие от меня.

— Помогите мне выйти отсюда.

Бормотание возникает где-то совсем рядом. Надо признать, оно производит жутковатое впечатление, и я вынужден всё время напоминать себе, что мне некого опасаться здесь. Пусть это и другое время, пусть я ни шиша не понимаю в том, что творится вокруг, но я на своей земле, можно сказать — дома, и вообще ничто не угрожает моему благополучию ни в одном из миров, я телохранитель-профессионал, я силён, ловок и натаскан…

Он уже рядом. Я с трудом различаю в темнотище плоский, бесформенный силуэт. Его пальцы бережно касаются моего запястья, почему-то нервно отдёргиваются и в конце концов цепляют меня за рукав куртки. Всё так же бормоча невнятицу, он тянет меня за собой, и я тупо, как скот на заклание, подчиняюсь.

— Я заблудился. Ни зги не вижу. Мне нужно попасть на платформу магнара. Извините, что я беспокою вас…

Приглушённое хмыканье. Мои оправдания забавляют его.

Изо всех сил пучу глаза, но вижу только слабое колыхание теней различной плотности. Медузу трудно обнаружить в мутной воде…

Вдалеке потихоньку занимается неживое свечение искусственных солнышек над платформой.

— Спасибо. Теперь я сам найду. Вы меня выручили.

Рукав свободен. Я с неизъяснимым наслаждением слежу за мельканием разноцветных вагонов только что отчалившего магнара. Плевать, они ходят каждые пять минут и круглосуточно. Слава богу, это нелепое приключение подошло к финалу… Я оборачиваюсь, чтобы договорить переполняющие меня слова благодарности.

Мой спутник поспешно отступает назад, в ночь.

Но я успеваю разглядеть его.

Закутанный с ног до головы в плащ из грубой ткани, не то из бортовки, не то вообще из брезента. Наружу торчат лишь длинные тощие руки со скрюченными, будто сведёнными судорогой, пальцами. Лицо белое и плоское, как блин. Нет, не лицо — маска. Не может человеческое лицо иметь один глаз, выглядывающий из слившихся глазниц, и треугольный безгубый рот с торчащими в уголках волчьими клыками.

Я прикован к месту. Моя выучка пошла прахом. Это чудовище беспрепятственно могло подойти и заесть меня своей пастью. Если бы только хотело.

Но оно не хочет.

— Кто… кто ты?

Пасть расползается в жуткой улыбке. Единственное око взирает на меня с сочувствием.

— Живу я тут… — бормочет он, с трудом производя звуки изуродованной гортанью. — Прощай… прощай…

Я уже ничего не хочу. Не нужно мне ничего выяснять, разбираться, рвать на груди рубаху. Я сдаюсь. Хочу туда, где хоть что-то понятно. К свету, к людям. В свою каморку, в «Саратов-12».

Но я не могу отодрать ног от земли, пока он не растворяется в темноте без следа…

Глава тридцать пятая

Я всё знал о себе.

Ясно было мне, каким образом и с какой целью попал я в империю Опайлзигг, какова моя задача. Уберечь императора от подосланного убийцы, от случайного кинжала, от нечаянной стрелы. Это я исполнял с самого начала… Каждый раз, продирая утром опухшие от беспорядочных побудок глаза, я вспоминал что-то новое. Со временем это обратилось в подобие игры. Я даже загадывал, какая завеса спадёт с тайны моего фантастического приключения с приходом нового дня. И вот настало такое время, когда ничего нового я не узнал.

Однако пользы эксперименту я принёс немного, это очевидно. По-прежнему неясен мне был этот мир. Неясны были его законы, скрытые пружины, приводившие в действие этот общественный механизм. И толку от моего исторического образования, а в особенности от моей мнимой осведомлённости в искусстве политической интриги, было ровно с гулькин фаллос. Я не понимал логики насаждаемых императором социальных нововведений. К слову, не понимали этого и простые зигганы. Но им-то понимание вбивалось огнём и мечом. Цао-гун[82] писал — вернее, ещё только напишет в начале нашей эры: «Установи правила, и пусть не нарушают их; а если кто-либо нарушит, казни их». В трактате «Сыма фа»[83] на сей счёт будет сказано: «Если, убивая людей, тем самым создаёшь благополучие людей, убивать их можно». Мои соотечественники и современники тоже, кстати, привнесут свой вклад в тактику общественного строительства: «Железной рукой загоним человечество к счастью»…

А мне сейчас требовалась обычная логика. Желательно на уровне исторического материализма. И хорошо бы марксистско-ленинского.

— Пусть юйрзеогр откажется раздавать рабам землю, — долбил я Солнцеликому во время ночных наших бдений.

— Ты не смеешь мне указывать! — взвивался Луолруйгюнр под потолок. Потом, остывая, прибавлял: — С мечом ты хорош. В государственных делах — тёмен.

— Но почему, почему?! Отбери земли у рабов, и угроза твоей бесценной жизни вполовину уменьшится. Как с Востока, так и с Запада.

— Грязные свиньи, годные лишь перекапывать рылами мои поля в поисках кореньев… Они никогда не отважатся поднять на меня оружие.

Он мог бы не кичиться своей доблестью при мне. Пять последних арбалетных стрел в открытые окна и два копья из-за угла направлялись в Солнцеликого именно «раскулаченными» князьками.

— Не пойму тебя, Змиулан. Ведь ты должен поддерживать все мои начинания. Во-первых, я твой властелин. Во-вторых, таков был изначальный уговор: ниллганы всегда на одной стороне с теми, кого охраняют. В-третьих, то, что я делаю, естественно и разумно. Хозяин на своей земле более работящ, чем на чужой. Он спокоен за своё будущее, потому что землю, на которой он добывает пропитание для себя, своих детей, буйволов и женщин, никто не отнимет, пока не проснётся Паук Бездны…

— … или не придёт новый юйрзеогр.

— Ты что-то путаешь. Как новый юйрзеогр может отменить законы старого?

— В нашем мире такое сплошь и рядом.

— Ваши законы писаны для мертвецов, а мы здесь живые люди.

— Добро, вы живые люди. Тогда объясни, почему рабы убегают с тех земель, что ты им даришь от своих царских щедрот, прочь от твоих непонятных милостей. Куда угодно — на Млвануррену, где вообще нет никакого закона, к буммзигганам, где их скорее съедят, чем накормят…

— Они глупы. Они не сознают своего предназначения.

— Или не умеют быть свободными.

— Как это?!

— Очень просто. В этом мире по-настоящему свободны только двое: ты, которому подвластен весь Юнгоуннгэр, и я, потому что мне некого бояться. Смешно, не так ли?

— Я не смеюсь, ниллган…

— А те, кому ты раздаёшь земли, никогда не были свободны. Как может быть свободен сын раба и рабыни, сам ещё вчера спавший с козами и евший из одного корыта со свиньями? Ты слишком спешишь, Солнцеликий. Было бы неплохо собрать вместе всех твоих рабов и отправить лет эдак на сорок бродить по долине Лэраддир, пока не умрут последние, кто помнил своё рабское прошлое. А вождём над ними поставить Гиам-Уэйда — этот уж точно не выведет их к жилью до срока, и все годы будет морочить им головы своими пророчествами…

— Я не проживу столько и не увижу плодов своих начинаний.

— Зато сын твой будет иметь дело со свободными людьми.

— Мне некогда ждать. Лучше я разошлю во все края отряды юруйагов, и чёрные латники живо научат этих скотов любить свободу.

— На все земли империи не достанет никаких юруйагов.

— Ты даже не представляешь, насколько мой отец любил юмбл-юмбл…

— Это-то меня и пугает больше всего. За маленькие удовольствия Молниеглазого его державный сын должен платить своей безопасностью. Впрочем, чем больше юруйагов ты спровадишь со двора, тем меньше мне хлопот с этими чёрными скорпионами. И хорошо бы их всех там поубивали.

— Как ты смеешь!.. — потом, после паузы: — Юруйаги мои братья. Царская кровь, кровь моего отца благородна. Как можно пренебречь хотя бы одной её каплей?!

— Да я сам недавно… пренебрёг, а ты похвалил меня за усердие!

— Онигзмаург всегда был выродком… Руки моих детей не настолько ещё сильны, чтобы держать меч. И если ты не исполнишь надлежаще свой обет, империя достанется юруйагу, воину, а не ребёнку… Когда мой старший сын вступит в возраст власти, я сам возведу его на престол. А остальные мои дети станут новыми юруйагами.

— Номенклатура, блин… — бормочу я понимающе.

— Что ты сказал?! — вскидывается он.

Я не спрашивал, что станется со старыми юруйагами. Я мог лишь предвкушать этот момент, когда произойдёт смена правителей… Но старшему сыну Луолруйгюнра, по моим сведениям, исполнилось только двенадцать. Он был сокрыт от друзей и недругов в потайном месте. Скорее всего, в каком-нибудь провинциальном монастыре. И сам, наверное, не догадывался о том, что сулит ему будущее. Так что ждать «возраста власти», то есть совершеннолетия по-зиггански, было ещё изрядно. Честно говоря, этому пареньку я не завидовал. И не хотел бы такой участи своему Ваське. Все полтора десятилетия правления Луолруйгюнра состояли из непрерывной резни и стрельбы по императорской особе из всех видов оружия. И не было оснований ждать перемен к лучшему.

— Юйрзеогр жаждет испытаний. Он привык держать клубок разъярённых вауу в своём изголовье. Пусть… Но к чему испытывать судьбу сверх необходимого? У любого человека, будь он даже сам юйрзеогр, только одна голова, только одно сердце.

— Я понял значение твоих слов. Однако, при чём здесь сердце? Жизнь человека — в его печени, ибо там обитель души. А что такое сердце, как не мех для перекачивания животворных жидкостей?

— Разумеется, юйрзеогр прав, а я, разумеется, ошибся…

— Но я не понял смысла сказанного.

— Пусть юйрзеогр обрушит своды Эйолудзугга!

Из «Троецарствия»[84]: «Я трепещу от страха, но не могу пренебречь долгом подданного — говорить правду своему государю! Я уже приготовил гроб, совершил омовение и жду суровой кары».

Богоравный властелин исчезал, а на его место заступал разъярённый дикий кот, которому отдавили яйца. Истошный визг, фонтаны слюны. Вращание красными прожекторами, что возникали вместо глаз. Метание в меня всем, что попадало увесистого под руку. Иногда я, в зависимости от настроения, обращал это в тренировку, отбивая мечом летящие в меня предметы. Иногда просто ловил их и препровождал на место.

— Грязный ниллган! — шипел Солнцеликий, тряся седой куделей. — Как ты дерзнул!.. Лабиринт — символ власти, владеющий ключами Эйолудзугга владеет этой страной!

— Юйрзеогр убеждён, что все ключи в его руках? — подначивал я.

— А у кого же, во имя Юнри?!

— День и ночь отборные рабы мудрейшего Дзеолл-Гуадза строят под ногами своего повелителя новые святилища и украшают их человеческими черепами…

— Я знаю об этом. Дзеолл-Гуадз такой же мой раб, как и всякий, кто дышит и вкушает пищу под этим небом.

— И под землёй?

Император нашаривал под подушкой длинный кинжал с рукояткой в виде беснующегося демона. Я брал меч наизготовку. Он кинет — я отобью. Стены были уже порядком издырявлены, и давно следовало бы указать на непорядок старшему постельнику. Всё шло обычным чередом.

— Нет никакой Ночной Страны, — говорил Луолруйгюнр утомлённо и выпускал оружие. Годы правления брали своё: как воин он уже не годился мне в соперники. — Сказки о Многоруком выдуманы старухами, которые давно отучились рожать и скуки ради перемалывают голыми дёснами всякий вздор.

— «Словно мухи, тут и там»[85]… — фыркал я.

— Чего-чего? — оживлялся император.

— Песенка такая, — отмахивался я.

— Возьми друл, — командовал этот истязатель, — пой.

— А сплясать не надо?

— Прикажу — и спляшешь.

— Лучше я пойду убью парочку вургров.

— Не лучше. Пускай вурграми занимается Элмайенруд.

— Может быть, пускай лучше он и споёт, и спляшет?

— Ты хочешь моей смерти, ниллган. Я умру до срока от колик в животе, когда Элмайенруд пустится откалывать передо мной коленца…

— Тогда я позову женщин. Они и споют и станцуют, как нужно. И твой взор будет утешен, и твоя тоска будет рассеяна.

— В носорожью задницу женщин!

Ого! Здесь чувствовалась ниллганская выучка. Кто-то из моих предшественников уже успел обучить Солнцеликого нашему сквернословию.

— Пой, Змиулан, — повторял Луол, будто клянчил конфету. — Ну пожалуйста!

В такие мгновения он становился похож не на седого, измождённого, тридцатипятилетнего старца, а на пацана, годами не старше моего Васьки. Видно, в своё время не додали нашему юйрзеогру детства.

И я не мог ему отказать.

— У тебя ещё будет случай умереть от отвращения к моему певческому дару, — ворчал я, вытаскивая из-под скомканного в углу тряпья друл — зигганское банджо, два скреплённых барабана с натянутыми струнами и какими-то резонаторами внутри.

Император подбирал под себя тощие конечности и устраивался на своём лежбище поудобнее, почти буквально превращаясь в слух. Я откашливался, дёргал струны, встряхивал друл, прислушиваясь к жужжанию резонаторов, словом — всячески изображал из себя Боба Дилана, Джими Хендрикса и Иванова-Крамского в одном лице[86].

Итак…

Ничего нет пагубнее для ушей доброго зиггана,

Чем пустые пересуды,

Ничто не разрушает душевную гармонию,

Паче злословий — с чем их сравнить?

Разве только с мошкарой в знойный полдень!

Пронеслась молва по Мниллаару:

На всё поднимется цена, ничто не будет упущено,

А всего более — на гимры и настой травы зуггзугг!

Теперь уж не нажрёшься до свиного визга!

Подобно гнусу, что одолевает волов на пашне,

Из конца в конец носится молва,

От двери к двери невозбранно,

И одряхлевшие, лишившиеся последних зубов карги,

Которые давно отучились рожать

И скуки ради перемалывают голыми дёснами

Всякий вздор,

Передают их от зиггана к зиггану.

У-у-у, вауу да’янна!..

«Послушай, сосед! Прознал я,

Что под землёй строят второй Эйолудзугг,

На тот случай,

Коли сызнова нагрянут буммзигганы».

«А мне стало ведомо,

Что будут закрыты все городские термы

По всему Гаулир-Мбиргг, от Уггрэруолуга до Йолрни,

И никому не удастся впредь

Смыть с себя грязь после долгого странствия».

Ы-ы-ы, вауу да’янна!..

«Дошло до моих ушей, что Эойзембеа Беспалый

Вскорости лишится своего поста,

Привилегий и благоволения Солнцеликого,

А всё из-за немыслимого любострастия,

Излишней любви к настою зуггзугг

И дикого буйства перед престолом юйрзеогра!»

«Между прочим, пускай ваш сосед, сволочь,

Ожидает скорого визита юруйагов, —

Уж слишком он сходствен ликом

С Бюйузуо Многоруким!»

А-а-а, вауу да’янна!..

«Когда же земля возопиет к небесам?

Когда же Юнри-Небодержец внемлет

Голосу простых зигганов?!

Землекопы, что прокладывали

Новую сточную канаву вдоль военного тракта,

Наткнулись на два родника, что берёт свои истоки

Едва ли не из самых глубин Рбэдуйдвура.

Но не вода в тех родниках, а полынное вино.

Каких иных даров нам ждать от Ночной Страны?!

И теперь лежат они,

Изнурённые беспробудным пьянством,

Забросив работу».

«А я слышал, будто лазутчики с Млвануррены

Подсыпали толчёную траву зуггзугг

Из окрестностей Лбунабайда

Во все колодцы Лунлурдзамвила.

А там трава — не чета нашей,

Валит с ног и ниллгана!»

«Лепёшки же нынче пекут не из злаков,

А из шкуры зверорыбы идзэрниймз,

Что водится в бухте Убмбира»…

Пережив с достатком все невзгоды и недороды,

Молва несётся по городам и улицам,

Словно орда буммзиганов,

Одурманенных дымом костров со дна Ямэддо.

И вот уже пошли пересуды,

Что не будет больше в Гаулир-Мбиргг молвы.

Им вторит молва, что за всякое злоречие

Солнцеликий назначил казнь

В виде закармливания стоялым дерьмом

Из юруйагских казарм.

Э-э-э-э-э-э-э-эх, рождённый в СССР!..

Ну что можно было сказать о моём исполнении? В любом приличном обществе — да окажись там хоть один адепт так называемой «авторской песни»! — меня бы немедленно линчевали. А инструмент забили бы в… в общем, что-нибудь придумали бы. Ну, не дал мне Юнри ни слуха, ни голоса. А кому дал? Может быть, ягняткам из «Ласкового мая»[87]?..

Теперь нужно было посмотреть на юйрзеогра империи Опайлзигг. В каких выражениях описать его состояние? Вот если взять кота, вылизавшего глечик сметаны и закусившего кругом съедобной докторской колбасы из правительственного спецраспределителя… добавить пса, возле будки которого перевернулся фургон с костями со скотобойни… украсить блюдо политиком-демократом, тем же Егорушкой Гайдаром[88], бесплатно приглашённым на телевизионный диспут об устройстве России… и заполировать мною после посещения какого-нибудь особенно запущенного архива…

— Эойзембеа… любострастие… рожа, как у Бюйузуо… — хрипел император откуда-то из-под кровати, куда он завалился со всеми шкурами и покрывалами в самый разгар моего концертного номера.

— Всё же, женщины делают это лучше, — бормотал я, изнывая от фальшивой скромности.

— Заткнись, грязная скотина, — откликался Луол, икая и всхлипывая. — Не смей разрушать мою душевную гармонию… Тебе так нужны мои женщины? Иди, устрой им хороший юмбл-юмбл от моего имени.

Занавес, господа, занавес!..

Но больше всего меня настораживало то, что вокруг ничего не происходило.

То есть, конечно, где-то за пределами дворца разворачивались какие-то события, о чём ежедневно докладывалось императору.

На западе, в провинции Аэйнюймб бунтовала чернь, и полководец Эойзембеа отправлен был с пятитысячным карательным войском на усмирение. Вести оттуда поступали весьма утешительные. Из соображений классовой солидарности я сочувствовал мятежникам, но в то же время не мог не испытывать облегчения: число наёмных убийц с Запада, тупых, фанатичных и потому особенно неразборчивых в средствах, практически сошло на нет.

В пропасти Ямэддо ночью замечен был огонь. По мнению придворных гаруспикантов, гадателей на свиных кишках, это предвещало гнев Эрруйема, владыки Земли Теней, а значит — и сильные колебания тверди. Правда, горлопан и брехун Гиам-Уэйд третьего дня блажил на рыночной площади, что-де Бюйузуо собирает к своим кострам Чёрное Воинство, и нужно-де ждать нашествия из Ночной Страны, за что был колочен палками случившегося поблизости дозора. «Диссидент хренов, узник совести! Паучья кровь… — подумал я не без раздражения. — И чего подставляться на каждом шагу со своими апокалипсисами?!» Мне не хотелось бы по нелепой случайности, из-за чрезмерного усердия какого-нибудь пьяного юруйага потерять этого вздорного старика. Я с ним ещё не наговорился… Но более соответствующим истине, накручивали гаруспиканты, следует полагать недовольство Эрруйема, обнаружившего недостачу одной из душ при поголовной поверке. Это был камень в мой огород. На помощь мне пришёл Дзеолл-Гуадз. Эрруйему обещана была жертва двадцати буйволов и пяти бегемотов. На поимку сакральной скотины снаряжён был отряд во главе с Элмайенрудом. Гаруспиканты заикнулись было, что нехудо бы прикомандировать к отряду и меня как главного виновника торжества. Но наивный замысел удаления от императора его непробиваемой защиты был настолько прозрачен, что никто не рискнул всерьёз развивать эту тему.

Из заморской провинции Дзиндо к императорскому двору доставлен был диковинный зверь жираф, зачатый страусом и рождённый зеброй. Любопытные изволят видеть его ежедневно в специальном загоне, рядом с гигантскими ленивцами-мегатериями и дикими людьми-лемурами. Я в числе первых воспользовался приглашением. До сей поры мне доводилось наблюдать жирафа только по «ящику». Плод греха непарнокопытного и птицы был измучен долгой дорогой и выглядел весьма унылым. Дикие же люди, размерами с пятилетнего ребёнка, напротив, очень веселились и кидали в нового соседа, а затем и в зрителей, засохшим дерьмом. Огромные пёстрые моа бродили по своему загону, как неприкаянные души, изредка квохча по-куриному. Ленивцы, более похожие на интеллигентных горилл, как им и полагалось, ленились: дрыхли под деревьями.

Дерзец Одуйн-Донгре снова не уплатил метрополии дань. Соглядатаи стучали, что планы Солнцеликого им всячески высмеиваются и предаются забвению. «Безгранично ли наше терпение?» — осторожно спросил Дзеолл-Гуадз. «Он будет наказан», — прикрывая глаза от бешенства, произнёс Луолруйгюнр и более к этому вопросу не возвращался.

Я был повязан узами мнимого ниллганского обета. Охрана императора занимала всё моё время. Мимолётные отлучки в город в счёт не шли. Какую пользу черпал я из разговоров с вургром, что упорно отказывался назвать своё имя? Что могла сообщить не искушённая в любовных играх, не ведавшая, что такое поцелуй, но стремительно набиравшая класс милая стихотворица Оанууг? В каком невежестве уличал меня желчный прорицатель Гиам, потирая побитые дозорными бока? Разрозненные крупицы знания, из которых не сложить мозаики… Я никак не врастал в эту жизнь. Она отторгала меня, как инородное тело. Точнее было бы сказать, что я встал ей костью поперёк горла. Все только вздохнули бы с облегчением, исчезни я насовсем. Император избавился бы ещё от одного критика своих нелепых реформ. Юруйаги сорвались бы с цепи, чтобы драть своего брата и господина в клочья. Рыночные торговцы расстались бы с печальной необходимостью порскать врассыпную при виде вооружённого до зубов ниллгана, от которого всего можно ожидать: ниллган — что вургр, не человек, дрянь, мертвечина, нечисть во плоти…

Эх, знал бы кто-нибудь, как у бедного ниллгана пухнет по ночам и трещит поутру черепная коробка от распирающих его убогие мозги задачек!

Взять хотя бы ту же зигганскую религию. Хм, религия… Какое же это, паучья кровь, «фантастическое отражение в сознании людей реальных явлений», когда между верованиями и порождающими их явлениями существует однозначное соответствие! Двух богов я уже повидал собственными глазами. И они полностью соответствуют своему мифологическому описанию. Но если Йогелдж ещё как-то вписывался в мои материалистические представления — только не будем поднимать вопрос о том, разумен ли этот монстр! — то с праматерью всех женщин обстояло намного сложнее. Это был феномен того же класса, что и наши «летающие тарелочки». Некая энергетическая флуктуация, управляемая совокупным сознанием беснующихся жриц. Возможно, натурального происхождения. Но также возможно, что означенным сознанием и порождаемая. Хотя в этом случае придётся допустить, будто все зигганские женщины — скрытые Джуны[89]. Естественно, они лепят из высвобожденного ими ифрита то, что им хочется в данный момент видеть. А то и вовсе — природная голография… Впрочем, есть и самая правдоподобная версия. Допустим, что Эрдаадд — действительно живое существо. Очень древнее, такой же реликт, как и всё местное сонмище хелицерат. Наделённое вполне материальными качествами, но недоступными нашему пониманию и оттого с наших позиций сверхъестественными. Оно действительно выходит на свет, когда его надлежаще призовут. С благосклонностью внимает всеобщему поклонению. И даже исполняет какие-то незамысловатые просьбы, участвует в беседах и вершит маленькие чудеса. Чтобы затем, поразвлекшись, вернуться в свои чертоги. В Чрево Мбиргга, например. Будь оно неладно… Остаётся самая малость. Последний шаг. Чтобы явился мне, скажем, небожитель Юнри. Или хотя бы повелитель Ночной Страны, его паучье величество Бюйузуо Многорукий. И тогда я окончательно свергну с себя путы материализма, поверю во всё, что говорится в здешних мифах. Даже в то, что Паук Бездны неминуемо проснётся. И тогда всей микрофауне, что поселилась на его теле, сильно не поздоровится…

Не понимал я и хода эксперимента, затеянного спорыми на выдумку потомками из двадцать первого века общей нашей с ними эры. Ну, нашептали они каким-то образом на ухо Луолруйгюнру суть его бредовых реформ, против которых только ленивый не восстал бы. На какой результат они рассчитывали? Получить в итоге социальную химеру, этакий феодальный социализм? История уже знавала похожие взбрыки. Из школьной программы: фараон Аменхотеп Четвёртый, которому предстоит родиться через тысячу лет, вздумал ниспровергать старый пантеон в угоду им же придуманному новому божеству, солнцеликому Атону. Даже имя своё сменил на Эхнатона. Ни черта-то у него не вышло. Уж не напел ли бедняге его солнечные гимны голосок из дальнего будущего? Вот и солнцеликость фигурирует в деле, как улика… Впрочем, супруга его, Нефертити, будет хороша. Спасибо Тутмесу, который сумеет передать её очарование в известняке… А что останется человечеству от императора Луолруйгюнра Первого?

Или вот ещё занимательный пример, о котором в школьных программах ни слова: шестнадцатый век, Мюнстерская коммуна. Кучка религиозных диссидентов, запертая в утлом городишке войсками карателей, учиняет всеобщую экспроприацию и делёж. В интересах, так сказать, обездоленных. «Всё вокруг колхозное, всё вокруг моё». В том числе кошки и женщины…

Здесь во мне, разумеется, вопиял заклятый гуманитарий в первом поколении Славик Сорохтин. Которого весьма незначительно волновали нюансы социального устройства империи. Для которого козни врагов «перестройки по-зиггански» представляли сугубо статистический интерес. И который ещё в безмятежном студенчестве самостоятельно и совершенно стихийно пришёл к мысли, что история человечества есть не сумма занимательных фактов, а процесс созидания культуры. Ниллгану Змиулану такие тонкости были до фени.

Итак, безликие дни чередовались с такими же ночами. Стольный град Лунлурдзамвил пребывал в спокойствии. Если и ковалась вокруг нас с императором какая-то интрига, то, по всему видать, делалось это с неподвластным моему опыту искусством. А может, и нет никакой интриги? И мрачный Элмайенруд пригонит к прорве Ямэддо стадо обречённых буйволов и бегемотов, и на это всё закончится?

Но была, была интрига.

Глава тридцать шестая

… — Что случилось? — слышу я до колик знакомый голос. — Что за бунт на корабле?

Медленно поворачиваю голову на звук. Пусть видит, какие эмоции он во мне будит.

Ратмир стоит на пороге моей спальни. В обычном своём жёлтом трико, только морда сегодня особенно красная, как начищенный медный таз. И такая же широкая. Лежу и продолжаю молчать.

— Быть может, потрудишься встать перед старшим?

— Тоже мне «дед» сыскался, — обидно цежу я сквозь зубы. Вывести его из равновесия — главная задача. Иначе всё снова, как и сто раз прежде, ограничится шуточками, нырками и уходами. Иначе его просто не расколоть. — Может, тебе ещё сапоги почистить? Мне тридцать шесть, да ещё шестьдесят семь. Сал-лага…

Впервые вижу, как в считанные мгновения его медная рожа начинает выцветать, тускнеть. Он даже изморозью покрылся от бешенства. Ему здесь никто так не хамил. Даже я.

— Тебя кто-то обидел? — наконец размыкает Ратмир сведённые челюсти.

— Ненавижу, когда из меня пытаются сделать дурака.

— Допустим, особенной нужды в этом нет. Ты у нас никогда интеллектом не блистал.

— Вот и верните меня на подобающее моему интеллекту место. Положите, где взяли.

— А ты всегда стараешься заныкать долг? Мы всадили в тебя прорву времени и средств. Мы не дурака — классного темпорального резидента из тебя сотворили. Никакой ниндзя тебе в подмётки не годится.

— Я к вам не просился. Сами сюда затащили. Работа, впечатления… Да на хер мне пал ваш раздолбанный император со всей его трёпаной империей! Тайны эти ваши, лакуны… Пасёте меня как зверя, взаперти. Я ни черта не знаю о мире вокруг себя. Вам что — стыдно выпускать меня на волю? Или есть что скрывать? За железным-то занавесом… А может быть, я не захочу работать на такое будущее!

Ратмир неспешно проходит в угол под светильником, громоздится в кресло — оно жалобно стонет под его слоновьим задом. Разумеется, он уже осведомлён о моей экскурсии на платформы «Архетип» и «Старый город». Вряд ли ему это понравилось, но особых причин для беспокойства тоже нет. Было бы странно, если бы я вынес оттуда помимо беспорядочных впечатлений хоть какую-то полезную информацию.

— Ладно тебе, Славик, — говорит он с непривычным заискиванием. — Пошутили, и будет. Что ты, в самом деле… С Нункой поругался? Сейчас я ей мозги вправлю, — он лезет за пазуху, где обычно таскает личный видеофон.

— Как это — вправлю?! Ты что же, сутенёр поганый… ты что, подложил её под меня? Ты что же, всем её подкладываешь?!

Я начинаю привставать, а он совершенно синхронно — вжиматься в спинку кресла. Потому что мы здесь одни, чтобы позвать на помощь, потребуется какое-то время, а между тем я действительно классный резидент и способен раскатать его тонким слоем, как тесто. Всё равно чем — голыми ли руками, чем иным ли, что в эти руки случайно попадёт. Несмотря на его явное преимущество в весе. Я давно уже не вялый одышливый интеллигентик. Я силён, как горилла, мои некогда дряблые мышцы налиты железом. Кто бы мог подумать, что из мешка с отрубями, в который я превратил своё тело годами неряшливого обращения, получится такая машина для убийства? Спецподготовка, спецмедицина, спецхимия и даже немного экстрасенсорной обработки…

Мастер Аминов может быть доволен: сейчас у меня самая зверская, самая наглая, самая живодерская рожа, на какую только способны мои мимические мышцы. Никаких иллюзий по поводу моих намерений у обосравшегося от ужаса оппонента!

Впрочем, для того, чтобы надеть эту чуждую моей интеллигентской сущности личину, и не требуется значительных усилий. Ратмир меня по-настоящему взбеленил. Нунку задевать он не имел права.

— Прекрати! — орёт Ратмир.

И я, насладившись его паникой, прекращаю.

Сажусь на своё лежбище, напротив него. Глаза в глаза. Будь у меня яркая лампа на гнутой ножке, такая, знаете… как в старом кино… направил бы ему в лицо.

— Скоро полгода, — говорю я, выдержав паузу, — как вы лепите из меня тупого телохранителя для какого-то там Солнцеликого. Можно считать, уже слепили. Я и впрямь отупел. Стал подонком, зверем. Мне человека изувечить ни черта не стоит! Но зачем это мне? Зачем?! Я историк, моё занятие — искать и восстанавливать правду. Читать книги и писать книги! Я книжный червь!

— Нам не нужен тупой телохранитель, — тихонько произносит Ратмир. — Такие у нас уже были. Подобная практика себя не оправдала. И мы нашли специалиста. Тебя нашли. Нам нужен человек, способный влиять на развитие событий. Способный управлять историей. Анализировать ситуацию, контролировать её. Телохранитель, который окажется умнее императора.

— Ну и натаскали бы прежних тупорезов! Обучили бы истории, накачали информацией. Через ту же гипнопедию, это вам ничего не стоит…

— Мы можем натаскать кого угодно в чём угодно, Вячеслав Иванович… — давненько он не обращался ко мне в уважительном тоне! — … но никакая гипнопедия не сделает мыслителя из дебила. А мы поначалу вербовали телохранителей отнюдь не из интеллектуалов!

— Но я ведь, по твоим же уверениям, тоже никогда не блистал интеллектом.

— Я сказал это сгоряча, а ты всё отлично понял.

— Да на кой хрен…

— Про хрен я уже слышал. Теперь ты послушай меня… Славик. Это уникальный эксперимент. Такого ещё не было. Один шанс на миллиард. Он выпал нам, и мы обязаны им воспользоваться. Конечно, всё началось с нашей трагической ошибки, о которой во всём мире знают единицы… Да ещё ты сейчас узнаешь. Но мы сумели пусть не исправить — сориентировать эту ошибку на общее благо.

Кажется, мне удастся наконец вытрясти хоть малую толику правды из этих конспираторов.

— Так. Что ещё за ошибка?

— Всем ошибкам ошибка. Кошмарная, дикая… Темпонавтика… её могли бы иметь американцы, но они прошли в своих исследованиях мимо… отработали физику, но не просекли психологический аспект… а потом мы перекупили всех, кого нужно, и обрушили над проектом железный занавес. Твоя любимая метафора… Дело того стоило. Не какой-нибудь термоядерный синтез, не военная база в Море Кризисов, не фотонный двигатель — оружие судного дня!

Ратмир уже не шепчет в трепете и смущении, он исподволь увеличивает обороты и скоро начинает попросту орать:

— И мы получили то, что хотели! Со всеми выгодами и всеми убытками! Со всеми бриллиантами и со всем говном впридачу! У нас руки чесались, у нас слюни текли, как у собаки Павлова[90], мы ощущали себя всемогущими, хотели перевернуть весь мир! Мы вдруг, ни с того ни с сего, совершенно незаслуженно обрели власть над материей, о которой ничего не ведали! Эйфория была безумная. И никто не ожидал, что всё закончится так быстро и страшно…

Он срывает глотку и заходится в кашле. Возможно, это театральный трюк в расчёте на сочувствие. В том, что артист он хороший, я убедился давно. Так что не дождётся он от меня ни сострадания, ни стакана с водичкой… Отперхав и отсморкавшись, Ратмир продолжает сдавленным голосом:

— Мы только начинали серьёзные темпоральные акции. Закончили испытания установки. Полюбовались на динозавров. Ничего особенного — в кино интереснее… Потом осторожненько, шажками, мало-помалу стали смещаться в исторические времена. Увидеть воочию становление человечества кто же откажется? Мы побывали на всех континентах, у всех истоков цивилизации. Если бы ты знал, как у всех нас языки свербели объявить миру правду о его собственной истории, чтобы не было иллюзий и фантастики, чтобы кое-кто заткнулся раз и навсегда! Если бы ты мог только предположить, на каких сундуках, с какими сокровищами мы вынуждены были сидеть — и сидим по сю пору! — что там пушкинский скупой рыцарь с его паршивыми шестью неполными сундуками золота!.. И мы набрели на материк Опайлзигг, которого никогда не было ни на одной карте. Никогда — ни на одной! Это настолько противоречило всем научным представлениям, от истории с этнографией до геологии и геофизики, что вначале мы не поверили своим глазам. Нам даже пришлось выводить темпоральную установку в космос! Мы сделали космофотосъемку Земли в минус третьем тысячелетии и увидели: да, есть такой материк, а на нём живут люди. Откуда они там взялись — бог весть, мы ещё не выясняли. Может быть, побочная ветвь протоиндов. Может быть, предки современной океанической расы. Может быть, и даже вероятнее всего, какая-то самостоятельная раса. Нунка тебе показывала — они ни на кого не похожи, не негроиды, не европеоиды, сами по себе… Что там у них было? Кой-какая культура, родоплеменная знать, рабовладельчество… Мы в изумлении кинулись искать, что с этим материком стряслось, почему его нет в наше время и даже во времена египетского Нового царства нет. Тут и стряслась беда.

Он выбирается из кресла и принимается нервно курсировать по спальне. Совершенно машинально я слежу за его манёврами, ни на миг не упуская из виду. Это в меня накрепко вдолблено. «Бди!» — требовал Козьма Прутков[91]. «Лучше перебдеть, чем недобдеть!» — лозунг Советской власти. Что я как дипломированный императорский бодигард и делаю… Хотя глупо ожидать, что он внезапно на меня набросится и станет выламывать руки с требованием: «Служи нам! Служи!»

— Наша темпоральная камера взорвалась, — отрывисто бросает Ратмир на бегу. — Мы отправили её в минус тысяча девятьсот семнадцатый. Дату выбрали случайно, наобум. Из патриотических, например, соображений… А она грохнула. Какая-то неполадка в пространственно-временной развёртке. Причин не доискаться — над регионом образовался темпоральный келоид, а когда он рассосётся, никаких следов катастрофы уже с собаками не сыщешь.

— Хроносинкластическая инфандибула, — говорю я раздельно. Он в замешательстве тормозит, морщит лоб, пытаясь разгадать смысл тарабарщины. — Это не из ваших дурных учебников. Это из наших фантастических романов. Курт Воннегут[92]. Может, слыхал?

— Немец?

— Американец, блин. Вы что, тут книжек вовсе не читаете?!

— Ну, неважно… Кончилось тем, что взрывом этот загадочный материк был уничтожен.

До меня начинает доходить. Есть такой зверь — жираф, которого я никогда ещё в жизни не видел… с очень длинной шеей и очень маленькой башкой… И у меня тоже непроизвольно перехватывает горло.

— Как — уничтожен? Взрывом какой-то вшивой камеры?!

— А ты что думал! Это же темпоральная техника, пространственно-временные искажения, высвобождение скрытых сил самого Мироздания! Ещё пустяком обошлось, а могли бы Евразию прихватить.

— Пустяком?.. Ты сказал — пустяком?! Ни хрена себе пустяк! Разнести вдребезги материк, спалить и утопить в океане целый народ… стереть в прах целую культуру, неповторимую — без малейшего следа… Прадедушка Сталин может гордиться своими правнучатами! И где же был процесс — в Нюрнберге[93]? Или, пардон, в «Саратове-12»?!

— Не ори! — Ратмир подходит к распахнутому окну и зачем-то задёргивает тяжёлые шторы. Делается темно и жутко. — Какой процесс… кто узнает… Не было процесса. Я предупреждал тебя — это тайна. Никто же не хотел развалить этот материк. Особенно те трое ребят, что погибли вместе с камерой. Это не преступление, не геноцид. Просто неудачный опыт, завершившийся роковой ошибкой. За что же судить? Да, последствия чудовищные. Что там Хиросима, что там Чернобыль[94]… Ельники ваши… Но это случилось. Материк Опайлзигг канул в небытие. Рассыпался, сгорел, ушёл на дно. И отправили его туда именно мы…

Ратмир переводит дух и вдруг усмехается самой безобразной усмешкой, на какую только способен:

— А хочешь знать, почему никаких следов на океанском шельфе? Любопытный ты наш! Мне доложили: ты спрашивал эту старую выдру, фон Шуленбург, а она только бекала и мекала… Потому что материк ушёл на дно не нашего времени, а позднего мелового периода! Его сдуло на семьдесят миллионов лет назад, на шесть километров в глубину, со всей гранитной подошвой, и он — его обломки! — грохнулись в Индийский океан мезозоя, как будто сам ад взорвался! И пиздец пришёл динозаврам…

— Сколько там было народу? Мне интересно знать цену вашей ошибочки. Детей, женщин, здоровых головастых мужиков, способных строить дворцы, ковать мечи, выдумывать эпосы, продолжать свой род…

— Трудно сказать. Какие-нибудь небольшие миллионы…

— И ты после этого можешь с патетической дрожью в голосе вспоминать о троих засранцах в темпоральной камере?!

— Эти, как ты выразился, засранцы — мои ближайшие друзья. Я и сам мог оказаться в той камере. Должен был оказаться! Может быть, всё обошлось бы… не знаю… вряд ли… Ну, а ты с чего вдруг убиваешься о совершенно незнакомых тебе миллионах грязных, вонючих, полуголых дикарей? — Он резко останавливается и начинает наступать на меня. Кулаки его сжаты, под загорелой шкурой вздуваются вены. Впечатляющее зрелище. — Да в твоё время от дурных болезней за год вымирало больше народу, чем было тогда на всём материке! Что-то не видал я слёз в твоих очах по этому поводу. А знаешь, сколько выкосил СПИД, прежде чем сам собой сошёл на нет? Целое поколение! Страшные, инквизиторские меры, искусственный отбор, воскрешение пуританской морали — только так удалось погасить пандемию, какую вы даровали нам в наследство. Вкупе с выпотрошенными недрами, расшатанной экологией, изувеченной биосферой. Заблевали планету и кинули нам — разбирайтесь! У нас до сих пор каждый десятый ребёнок по вашей милости идиот или урод, и мы вынуждены убивать его, потому что нет ни сил, ни средств на милосердие! У девяноста процентов мужиков подавленное либидо, зато те же девяносто процентов женщин — нимфоманки… Вот ты Нунку давеча оттрахал, так об этом уже весь институт знает, для девчонки это же как Нобелевская премия, ей завидуют! Если бы не особый режим в лаборатории, к тебе бы в окна лезли, да только нам воин-телохранитель нужен, а не замученный племенной жеребец! Тоже мне, учитель, моралист, папаша… говно…

— В огороде либидо, — бормочу я потерянно.

— Будешь слушать дальше?

— Буду.

Ратмир возвращается в кресло, закидывает ногу на ногу. Он ощущает себя победителем. Не без того: крыть мне особенно нечем. Он готовится вещать и вразумлять, как и привык. Его рука поднимается, готовясь щёлкнуть пальцами и призвать робототехническую пери с прохладительными напитками. Но нет у меня здесь никаких пери. Мне с ними жутко оставаться наедине. Как с разбуженными мертвецами. Поэтому рука его застывает, затем опускается на подлокотник.

— Так вот. Наверное, ты заметил, что, говоря о катастрофе, я ни разу не назвал Опайлзигг империей.

Я сумрачно киваю.

— Это не случайно, Славик. Потому что в минус двадцать пятом веке не было там никакой империи. Разрозненные поселения, примитивный уклад, зачатки письменности, Какие-то незатейливые культы… Прибыв то ли из Африки, то ли из Индии, заселив целину, зигганы оторвались от исторических корней и медленно деградировали.

— Что же вы мне голову морочили столько времени?!

— Зато сейчас империя там есть.

— Не понимаю.

— Мы её создали…

Глава тридцать седьмая

Но была, была интрига.

Цао-гун писал: «Надлежит видеть то, что ещё не зародилось».

Я стою на обычном своём посту за левым плечом императора. Рядом, рукой подать, щерит акульи зубы волосатый колдун Дзеолл-Гуадз. Солнцеликому скучно. Он балуется кинжалом, бритвенно-острым, каких ещё не делают нигде в мире и не скоро научатся. Подбрасывает в воздух лоскуток, отрезанный от собственной гимры, и рубит его влёт. Мне эти игры не нравятся. Знаем мы эти игры с холодным оружием. Игрывали… в одна тыща пятьсот девяносто первом, в городе Угличе[95]. Поэтому всё моё внимание привлечено к мелькающему в воздухе синеватому лезвию. А монотонный гундеж всяких там гадателей и гонцов со всех сторон света пропускаю мимо ушей.

Сгорбившись в три погибели, пыльный, разящий козлом, прокалённый дочерна воин приближается к босым ступням императора. В руках его мешок, выпачканный чем-то вроде засохшего сургуча. Из мешка на пол почтительно вываливается его содержимое. Похожее на средних размеров капустный кочан и такое же раздёрганное. Козлиный запах сменяется трупным смрадом.

— Солнцеликий может унять свой гнев, — бормочет воин, не подымая глаз.

Император оставляет опасное занятие. Пепельный лик его выражает крайнее удовлетворение.

— Как это случилось? — спрашивает он.

— Боги отвернулись от твоего брата… Злодей проник в его дворец ночью, не замеченный стражей… А может быть — демон, не оставляющий следов…

— Демон, — согласно кивает Дзеолл-Гуадз. — Конечно же, демон. Восток всегда пренебрегал покровительством Пяти Богов и потому кишел демонами. Смертный не отважился бы на такое святотатство…

— Я удручён гибелью моего брата Одуйн-Донгре, — говорит Луол. Он настолько удручён, что с трудом сдерживается, чтобы не захлопать в ладоши. — Объявите об этом. Но народ Востока не осиротеет. Наш отец был прозорлив и оставил после себя достаточно детей. Пусть мой брат Яолруйоллг снимет чёрные латы и возложит на свои плечи бремя призрения над Олмэрдзабалом.

Коренастый, кривоногий юруйаг сдёргивает и не глядя отшвыривает свой шлем — вдобавок, он ещё плешив! — и простирается ниц у ступнёй императора. Вящего урода трудно сыскать. Особенно в сравнении с тем, кого он должен будет заменить… Месть Солнцеликого восточным строптивцам поистине изобретательна.

Злосчастный Одуйн-Донгре!.. Ему нечем уже улыбаться в ответ на высочайшие попрёки. Вместо рта — безгубый зловонный провал, вместо глаз — тухлые вмятины. Прощай, дерзкий ослушник. Эта страница имперской летописи перевёрнута.

Из «Повести о доме Тайра»: «… По всей стране гремело его грозное имя, и всё же, в одночасье в дым обратившись, рассеялся он в небесах над столицей. Лишь кости не долгое время ещё оставались, но вскоре прибрежный песок, играя, засыпал их, и кости, смешавшись с землёю, рассыпались прахом».

— Боги раздосадованы, — внезапно возвышает голос верховный жрец. — Они оставили своей милостью не только Одуйн-Донгре.

— Что ты хочешь сказать? — равнодушно спрашивает император.

— Горькая участь постигла ещё одного твоего брата, Солнцеликий. Его поцеловал вауу.

— Мой брат стал вургром?! — кажется, впервые за всё утро самообладание изменяет императору.

— Твой брат — такой же смертный, как и все мы…

— Не тот ли это вургр, с которым якобы беседовал Змиулан?

— Это следует спросить у самого Змиулана.

— Но ведь вургр давно мёртв. К чему поминать демона, когда он сгинул?

— Вургр не мёртв. Его видели в городе.

— Я не слышал о новых жертвах. Или вургр излечился от жажды крови?

— Он утоляет свой голод, не вредя живым. Кто-то помогает ему…

— Кто?!

Я чувствую на себе насмешливый взгляд этой хитрой обезьяны. Сейчас он назовёт моё имя. Пусть… Ни хрена он мне не сделает. Я вызван им же из Земли Теней. Выпроводить меня можно, лишь убив наново. Ещё месяц назад я рад был бы подставиться. И оборвать эту нелепую миссию, под благовидным предлогом развязаться с Ратмиром и его компанией… Но теперь — нет, ни за что.

— Это женщина, — объявляет Первый ключарь. — Дочь гончара. Её зовут… м-м… кажется, Оанууг. Она настолько безобразна, что самый последний торговец не хочет сделать её матерью своих детей. Человек не польстился бы на неё. Только вургр или…

«Долго ты будешь мотать мне нервы, сука?!»

— … или демон.

— Эта тварь должна умереть, — роняет император.

— Но сперва она укажет нам логово вургра.

— Пусть и вургр умрёт. Мне скорбны его мучения. Я хочу, чтобы его убили юруйаги. Всё же, он брат юйрзеогра.

— Юруйаги уже там, Солнцеликий…

Ты решил сыграть со мной в свою игру, жрец. Будто бы я и взаправду Юламэм, глиняный болван из вертепа. Тебе померещилось, что Юламэм своевольничает. И ты захотел поддёрнуть нити, на которых ему полагается плясать. Пусть я действительно сознаю себя болваном и веду себя как болван. Но у меня есть меч, чтобы перерубить все ниточки.

И явишь кровь свою,

И явишь гнев свой,

И не станешь — зверь-уэггд,

И станешь — человек,

Человек как мы!..

Всё. Эксперимент закончен. Вы, там, в светлом нашем будущем, как хотите, но я в нём больше не участвую. Два человека в этом мире, только два, которые мне близки. Вургр, брат Солнцеликого, и Оанууг, дочь гончара.

… Сам император не в счёт. Я надеялся, что понимаю его. Я привязался к нему. Мне даже начинало казаться, что и он ко мне по-своему привязан. Насколько безраздельный властитель может быть привязан к кому-то… «Эта тварь должна умереть…» Как он мог такое сказать! То есть, несомненно, он мог и не однажды говорил при мне… и только что ему принесли голову его собственного брата… Но как можно назвать тварью Оанууг… нежную… добрую… беззащитную?.. Кто для него все эти люди? Почему он решает за них, жить им или умереть? И почему он делает это так бездушно?! Хорошо же: тогда и я принимаю своё решение. Меня принудили отвечать за его жизнь. Я снимаю с себя эту ответственность и швыряю её оземь…

А за этих двоих я отвечаю по своей воле.

Какая-то частица моего сознания приглушённо взывает ко мне: уймись, остынь, ты же учёный, историк! Твоё дело — наблюдать, собирать знания, а не вмешиваться и уж никак не хапать наживку вместе с крючком. А то, что это наживка, видно невооружённым глазом, это же не червячок, это коровья туша на мясницком крюку… ты же специалист по интригам, ты все эти хитрости на хрену вертел!..

Из трактата о военном искусстве Сунь-цзы[96]: «Кто является на поле сражения первым и ждёт противника, тот исполнен сил; кто потом является на поле сражения с запозданием и бросается в бой, тот уже утомлён. Поэтому тот, кто хорошо сражается, управляет противником и не даёт ему управлять собой… Поспеши захватить то, что ему дорого, и потихоньку поджидай его…»

Но одно дело, сидя в удобном кресле за столом, при уютном свете торшера, анализировать и смаковать хитросплетения чужой политической игры, которой напрочь противопоказана всякая нравственность. «Ах, подлецы, паучья кровь, лихо загнули!..» И совсем иное — играть самому. Питать иллюзию, что играешь сам, а не тобой играют.

Но я — та пешка, которая поломает всякую партию!

Из того же Сунь-цзы: «Бывают дороги, по которым не идут; бывают армии, на которые не нападают; бывают крепости, из-за которых не борются…»

Никакой я уже не учёный. Никакой не наблюдатель. Меня так умело подготовили, что теперь я более ниллган Змиулан, нежели историк Сорохтин. Теперь у меня эмоции впереди разума. Видишь морду — дай в морду. Сила есть — ума не надо!..

Время безмерно ускоряет свой бег. Люди, вещи, события бешено проносятся мимо в багровом тумане, сливаются в сплошную пёструю полосу.

Итак, я оставляю свой пост и ухожу из тронного зала. За спиной слышатся тревожные возгласы. Наперерез мне спешит стражник — и в ужасе шарахается от моего меча. Путь свободен. Никто в этой империи не способен меня задержать.

На мгновение оборачиваюсь. Просто так, на случай, если в меня решат стрелять из арбалетов… И встречаю изумлённый, непонимающий, испуганный взгляд Луолруйгюнра.

Солнцеликий до самых печёнок осознал, что остаётся один на своём троне. Один против всех врагов.

Я отпихиваю зарвавшегося Змиулана и снова обретаю способность думать.

Неужели он ничего не знал, а добросовестно, в меру понимания императорской чести, подыграл верховному жрецу, сплясал на его ниточках?! Кажется, Дзеолл-Гуадз подловил и его… Мне нужно вернуться на свой пост. Вернуться и защитить этого капризного белобрысого недоумка. И просто, без выдумок, без интеллигентских рефлексий, зарубить бородатого интригана. А уж потом, по ходу разбирательства, придумать оправдание.

«А в это время юруйаги уже добрались до Оанууг! — буйствует Змиулан. — Её некому защитить, кроме тебя! Доверься эмбонглам!..»

Верно, эмбонглы — они остаются с Луолом. Они прикроют меня, как всегда, на какое-то время. Поэтому вначале я разберусь с юруйагами, а потом вернусь, чтобы заняться жрецом.

«Не-ет, голову рубить мы ему не будем, — сладострастно мечтает Змиулан. — Точнее, будем — но не голову…»

Я иду по улицам, пустеющим на глазах. Иду открыто, не скрывая своих намерений убить всякого, кто встанет на пути. Пересекаю рыночную площадь. Крики разбегающихся торгашей, грохот опрокидываемых лотков. Оанууг права: передо мной катится волна страха. Оанууг, славная моя… только бы ничего тебе не сделали. Пру, словно танк… нет, о танках здесь не знают… как носорог. По прямой, не отклоняясь. Теперь понятно, отчего ниллганов принято сравнивать с носорогами… Гора пустых корзин — сметаю гору ко всем чертям. Трухлявая стена какой-то лавки — обрушиваю стену плечом. Позади меня с грохотом оседает набок и вся лавка.

Гончарня… Двое чёрных латников возле входа. Они заметили меня за сто шагов и давно выцелили своими арбалетами. Болты с визгом летят мне навстречу. Медленно, трудно, как в толще воды, выношу перед собой меч и отбиваю их в зенит. Оба — одним движением. Сегодня мне это удаётся. Сегодня мне удастся всё, что возможно и невозможно. Наверное, я и в самом деле всемогущ.

Вопя что-то воинственное, загодя распаляя себя, из гончарни вываливаются юруйаги. Десять, двадцать — целая свора императорских ублюдков. На бегу рассыпаются по площади, обнажают мечи, взводят тетивы арбалетов. Так им спокойнее, так у них сохраняется хоть какая-то надежда остановить меня. Пусть даже самой большой кровью. Два с лишним десятка юруйагов против одного ниллгана. Испытаем, кто чего стоит. Чаши весов наполнены, стрелка ждёт, куда ей качнуться.

«Свободен! Свободен наконец! Никаких уз, обетов и ложных клятв! Всё просто и ясно. Вот я, вот мой меч, а вот — враги. Их число значения не имеет. Самое главное: теперь можно не думать, а действовать. Непомерный гнёт сомнений низвергнут с натруженных плеч, тонкий голосок совести безысходно заткнулся. Смерть не страшна — её нет для меня. Зато есть цель. Её нужно достигнуть. Остальное — прочь!»

Дзмулмуг. Нойомэнгийаг. Айяруморм. Вмейвндунвагз. Урвлийанз. Адайджад. Мдойазууг. Анурзаваарюйд. Ругбимгдрог.

Из трактата о военном искусстве У-цзы[97]: «Поле битвы — место, где оставляют трупы. Когда считают смерть в бою неизбежной, остаются в живых; когда считают за счастье жизнь — умирают».

Юруйаги атакуют с отчаянием обречённых. Ни один не помышляет о трусливом бегстве. Я прохожу сквозь них, ни на миг не задержавшись.

Гзнабальдег. Иайзнвдудогр. Дезилвэлгэнз. Гойгдэлдлур. Ойвггзилури. Лумвуймадз. Этому давно причиталось. «Твои ноги не должны ступать там, где ступают ноги зигганов…» Годится: там, где я сегодня ступлю, зигганов не останется… Эбвнанойен. Гюремгьиназ. Дилмонолрзмун. Ибруггиеганг…

Внутри гончарни тесно, темно и смрадно. И тоже полно юруйагов. Мгблурнвамел. Айямаолмда. Бгоэйнндаувэ. Иаммьюгнмад. Бимзергэбмиан. Дмаодаабен. Видрьяввимел. Лезвие, свистя, синей бабочкой танцует перед моим лицом. Нет, уже не синей…

Наконец — тишина.

Я один стою во весь рост. Здесь больше некому даже хрипеть. Гузуаг сторожко покачивается в приопущенной руке. Чудом уцелевший горшок вдруг падает с покосившейся полки и разбивается вдребезги.

«Ялмигэйд!!! Неужто я и его зарубил? Был он здесь или нет? Не помню… Это кто?! Не он… и это не он… Неужели Юнри хотя бы в чём-то явил ко мне снисхождение?.. Да, несколько юруйагов отправились в поход с Элмайенрудом. Ещё кто-то был прикомандирован к войску Беспалого. Только бы Ялмигэйд оказался там, а не здесь!..»

Я опустился на скамью. Разжал пальцы, выпустил меч на землю. Меня трясло.

Кто я?.. Что я здесь делаю?.. Почему я с головы до ног заляпан человеческой кровью?..

Зачем всё это мне понадобилось?

«Я не хочу убивать. Хватит с меня. Я не такой, каким вы меня попытались слепить. И ничего у вас со мной не выйдет. И не я это убивал. Это всё он, он… эта кровожадная сволочь, что влезла в моё тело, въелась в мой мозг, притворилась, что она и есть я… Змиулан…»

«Не ври, Славик. Не бреши, милый ты мой чистоплюй. Ты это убивал, ты. И Змиулан — это тоже ты. Хорошую ты выдумал отмазку: мол, я не я, и жопа не моя. Не проканает эта твоя гнилая отмазка. И не притворяйся, что тебе не понравилось быть военным богом этих мест. Ты убивал этих наивных первобытных придурков, которые со всеми их стрелами, с их булатными мечами, с чёрными латами из носорожьей шкуры, со всей их берсеркеровской яростью — были перед тобой беззащитны. Кстати, ты помнишь имя первого убитого тобой?»

«Ониг… Ониз… Я забыл».

«Вот именно. Потому что тебе было по кайфу убивать их».

«А теперь я убью и тебя, Змиулан».

«Нет, Славик. Тебе придётся потерпеть меня какое-то время. Тебе ещё предстоит извергнуть свою ярость, зверь-уэггд ты наш необузданный. Я ещё тебе пригожусь. И ты знаешь, для какой цели».

Нечего мне на это возразить. Потому что он прав, этот подонок.

Твои ладони — два щита драконьей кожи;

От злого глаза пусть защитою мне станут.

Твои колени — трон из дерева и меди;

Хотя б на миг да ощутить себя царицей!..

Оанууг исчезла.

«А чего ты, собственно, ожидал, скотина?»

Глава тридцать восьмая

«… И был год Красного Дождя. Потому что Юнри оставил свой дом Спутанные Нити, наполнил колчан огненными стрелами и обновил тетиву на луке. Он вышел с тем, чтобы поразить дерзких Вауу-Гнриг, забывших о своём месте и попытавшихся снова, как и в начале всех времён, взобраться по нитям Опоры. Юнри поразил всех Вауу-Гнриг. И небеса отяжелели от их нечистой крови, опустились до земли, облака влачились по верхушкам деревьев и цеплялись за горы и крыши домов. Из них проливалась красная влага, которую нельзя было пить. И земля отвергала её, так что кровавые лужи не пересыхали в самый страшный зной, застаивались и обращались в смрадные мёртвые болота, которые не порождали ничего, кроме пауков и скорпионов. Поэтому на небесах нет ни одного вауу, даже самого маленького, зато на земле нет от них спасения.

В этот год, в месяц Жёлтых Злаков, в час полнолуния юйрзеогр Менугзаигви Громорукий возлёг с женщиной по имени Аудэ, дочерью гадателя по свиным внутренностям. В свой срок Аудэ родила ему сына, который поразил всех белым цветом кожи и розовым свечением глаз, отчего верховный жрец Дзеолл-Дзоамм нарёк его Светоносным ещё до того, как ребёнок получил имя от своего отца.

И Громорукий радовался в душе тому, что небеса одарили его первым наследником, потому что до сей поры не было у него сыновей. Но жрецам и врачевателям он повелел хранить тайну, а в столице объявить, что Аудэ родила дочь, вскорости умершую. Он сделал это, опасаясь за жизнь сына, имя которому нарёк Айлоуриндиаг.

И был год Сухих Северных Ветров. В течение месяца Ломаной Глины приютом наследнику и его матери служил сухой грот лабиринта Эйолудзугг, название которого было скрыто даже от самых близких к престолу людей. Затем, чтобы дать наследнику время созреть для власти, был снаряжён и втайне отправлен из столицы в западную провинцию Аэйнюймб караван буйволов и боевых носорогов. Караван сопровождали жрецы, и в их числе сын верховного жреца Дзеолл-Гзонр.

Но юруйаги, братья юйрзеогра, прознали об этом и пустились в погоню за караваном. Их возглавлял Гзуйюб Сын Смерти, вооружённый дубиной, утыканной медными шипами.

Однако Дзеолл-Гзонр был умён и хитёр. Он свернул с полпути и направил караван через горный перевал в монастырь Онганаам. В этот монастырь не проникал ни один из живых людей, кроме тех, кто посвятил себя богам и чёрному колдовству. Там Дзеолл-Гзонр укрыл наследника, а женщине Аудэ выколол глаза с тем, чтобы она никогда и никому не могла впредь указать путь к Онганааму. Но ей была сохранена жизнь, потому что в монастыре не было своих женщин, способных дать молоко Светоносному. Затем Дзеолл-Гзонр вернулся на дорогу, что вела в провинцию Аэйнюймб.

Вскоре юруйаги настигли ложный караван и повелели ему остановиться. Пока жрецы беседовали с Гзуйюбом Сыном Смерти, его спутники копьями пронзали повозки и мечами вспарывали мешки с поклажей. И Дзеолл-Гзонр предупредил Сына Смерти, что он творит бесчинство и будет наказан богами. Но Гзуйюб только рассмеялся в ответ. Ведь с детства он посвятил себя престолу Эрруйема и полагал, что ему некого опасаться на Теле Мбиргга, пока молот Эрруйема скрыт в Земле Теней. Между тем, один за другим к нему подходили юруйаги и говорили, что ребёнок не найден. И злоба Сына Смерти возрастала, пока не превзошла все пределы благоразумия.

И тогда он изрыгнул своими устами богохульство, призвав гнев Эрруйема на головы жрецов. Но от начала времён ведомо, что кара богов не рушится на тех, кто им посвящён, а падает на самого святотатца. И хотя Сын Смерти был посвящён Эрруйему, жрецом он не был и проводил свою жизнь в скверне. Он даже замахнулся медношипой дубиной на Дзеолл-Гзонра, но не отважился нанести удар. И разгневанные юруйаги пустились в обратный путь.

Жрецы же спросили Дзеолл-Гзонра, что им теперь делать. И тот приказал им продолжать путешествие на запад и сам был с ними весь день.

А затем наступила ночь, и юруйаги стали лагерем на обочине дороги, где пировали и предавались иным отвратительным занятиям. При этом они хулили богов, юйрзеогра и его отпрыска. И всякий говорил, что Гзуйюб Сын Смерти годится на престол не хуже Громорукого.

Едва лишь они уснули, как с вершины горы Бюмдзигм, что поросла густым лесом, спустился страшный демон Ргвамм. Лицом он походил на вауу, телом на человека, а росту в нём было тридцать локтей. Он был сыном одного из Вауу-Гнриг и женщины, но из-за безобразного облика не нашёл пристанища ни среди зверей, ни среди людей и был отвержен всеми. Оттого вечно мучился он злобой и нападал на всякого, кто становился на ночлег в окрестностях той горы. И демон Ргвамм схватил спящего Сына Смерти, оторвал ему голову, а тело сунул в костёр, чтобы зажарить. От шума проснулись остальные юруйаги и увидели, каков был конец их предводителя.

Насытившись, демон никого больше не тронул и вернулся в свой лес. Рассказывают, что там он вскорости нашёл свой конец и избавление от мук вечной злобы и одиночества. Эрруйем, которому посвятил себя Сын Смерти, нашёл время, чтобы призвать Ргвамма в свои чертоги на суд. И там он поразил демона своим молотом, после чего снял с него шкуру и бросил к своим ногам.

Потрясённые же юруйаги не могли сомкнуть глаз до утра. С первым же лучом солнца они поспешили в столицу, чтобы не покидать её пределов десять лет. Там они поведали юйрзеогру о случившемся, и тот назначил новым предводителем над ними своего брата Агэмболлама.

Вскоре вернулся и Дзеолл-Гзонр. И никто не знал о судьбе Светоносного все годы, пока тот не вступил в возраст власти. Только сам Громорукий получал вести о нём от верховного жреца Дзеолл-Дзоамма, а тот в свою очередь — от своего сына. Поэтому юные годы Айлоуриндиага скрыты от смертных пеленой тайны. Известно только, что когда Светоносный перестал нуждаться в материнском молоке, женщина Аудэ была умерщвлена жрецами из монастыря Онганаам, а тело её сброшено в пропасть, населённую хищными вауу. Это было проделано на глазах наследника с тем, чтобы внушить ему сознание власти над людьми и пренебрежение к женщинам. Ведь удел женщин — во всём служить прихотям мужчины и не уподобляться людям, а быть там же, где и домашняя скотина. Рассказывают, что Светоносный хлопал в ладоши, когда происходила казнь. Но этому можно и не верить, поскольку такие рассказы исходят отнюдь не из уст очевидцев.

И был год Белого Зверя. Потому что боевые носороги в загонах западной провинции Аэйнюймб породили сразу троих белых детёнышей. И в месяц Пыльных Столбов эти детёныши были доставлены в Эйолияме и там принесены в жертву Эрруйему.

И был год Голода. Потому что злаки не уродили зерна в достатке, и люди остались без лепёшек. Они ели падаль и охотились на такую добычу, которая прежде считалась нечистой и негодной в пищу. Некоторые приучились есть даже мерзких вауу. И земля дрожала от гнева Древних Пауков. Другие же люди охотились на себе подобных и навсегда отвратили от себя милость юйрзеогра и богов. И они не могли вернуться в стены городов, оставаясь скитаться в бесплодных степях Опайлзигг либо приумножая собой полчища людоедов буммзигганов.

И был год Великого Отдыха. Потому что богам наскучило испытывать своих рабов голодом и бедствиями. Либо же они чересчур были увлечены своими делами и не вспоминали о тех, кто населяет Тело Мбиргга. И люди вздохнули с облегчением. Это было время, когда никто не умирал от недоедания, никто не шёл войной на соседа, никто не говорил злобно. Жрецы, бродившие в потёмках лабиринта Эйолудзугг, натыкались на полусонных вауу, которые не бросались на них, а с миром уступали им путь. В столице появился один только вургр, да и тот злодействовал не более десяти ночей и вскоре умер, угодив в ловушку с отравленным копьём.

И был год Забытого Корабля. Потому что к пристани Йолрни, столицы Востока, причалил корабль, о котором забыли. Это был корабль морехода Дзунрэо, переплывший Океан Крови и доставивший драгоценности и диковины с острова Эйолбруогзамм. Дзунрэо сам сопровождал караван в Лунлурдзамвил и был принят юйрзеогром. Вместе с ним прибыли тусклоглазые островитяне, на удивление быстро изучившие язык зигганов в достаточной мере, чтобы понимать обращённые к ним вопросы. Но ответы их были невразумительны, и требовалось усилие, чтобы уловить их смысл. Они были отвратительны и внушали ужас даже воинам. И Громорукий повелел им удалиться из дворца в просторный дом без окон, выстроенный для них на окраине столицы. Только жрецы могли беседовать с ними подолгу. Вскоре островитяне исчезли, и никто не вспоминал о них с сожалением.

И были ещё два года Великого Отдыха.

И был год Саранчи. Потому что дикие племена буммзигганов, которые поклоняются лживым богам и не знают имён тех, кто создал этот мир, устремились на Лунлурдзамвил. И не было числа, чтобы измерить их войско. Во главе племён стоял великан Умаам, съедавший по одному человеку каждый день, так что от того оставались лишь белые обглоданные кости. Когда же не находилось невольника, чтобы утолить голод Умаама, к нему приводили воина из его же племени, на которого падал жребий. И Умаам съедал собственного воина. Рассказывают, что он был сыном демона, едва ли не самого Ргвамма. Но поверить в это нелегко.

В месяц Грязной Воды людоеды осадили город Йолрни, столицу восточной провинции Олмэрдзабал. И в городе не стало еды, а воды реки, питавшей Йолрни, были отравлены трупами зигганов и нечистотами. Тогда правитель Йолрни велел открыть ворота, а жителям умертвить всех детей и женщин, чтобы руки были освобождены для оружия, а сердца открыты для ненависти. Каждая улица Йолрни обратилась в могилу, каждый дом — в склеп. И на долгих три года обитателями города стали призраки растерзанных воинов, даже после смерти не прекращавшие боя с такими же призраками захватчиков.

Низвергнув и разграбив Восток, войска Умаама хлынули к сердцу империи. Скороход одолел бы это расстояние за пять дней. Но буммзигганы были отягощены добычей и незажившими ещё ранами. И весть о падении Йолрни опередила их, так что Менугзаигви Громорукий имел время подготовиться к осаде. Он мог бы направить навстречу Умааму армию, но понимал, что при всей своей доблести и отваге смертные люди не могли противостоять дикарям в открытом бою. Потому что те не ведали страха смерти, не знали чувства боли и могли сражаться даже лишившись частей собственного тела. И Громорукий укрыл армию за городскими воротами, а сам послал гонцов на Запад, чтобы те привели помощь из провинции Аэйнюймб.

В месяц Ломаной Глины войска людоедов окружили Лунлурдзамвил со всех сторон, и глаз не способен был охватить занятое ими пространство. Но буммзигганы не нашли источников, снабжавших город питьевой водой. Они не знали, что лабиринт Эйолудзугг полон бездонных и хрустально-чистых водоёмов.

Тогда в ярости Умаам велел поджечь посевы вокруг столицы. Но дым от пожара отнесло ветром на его же войска, а затем туда же покатилось и само пламя. Охваченные огнём дикари, глумясь над смертью, бросались на запертые ворота Лунлурдзамвила и умирали там в надежде прожечь в них хоть малейшую щель собственными телами. Громорукий и жрецы наблюдали за этим зрелищем с городской стены, и в сердцах у них поселился ужас. Только хлынувший с небес дождь прекратил это чудовищное жертвоприношение, а ночь скрыла следы пожара от людских глаз.

На следующее утро Умаам начал штурм стены и не прекращал его ни на миг в течение полугода. Раз за разом отряды буммзигганов врывались в город и учиняли там неистовую резню, потому что остановить их могла только смерть. Трупы оставались неубранными с улиц и площадей. И вауу беспрепятственно приходили за добычей даже средь бела дня, а затем, пресытившись, падали с ног там же, где ели. И запасы пищи, рассчитанные на пять лет, были осквернены. Защитникам города пришлось убить всех боевых носорогов и съесть, чтобы поддерживать силы. Только вода из подземелий лабиринта была чиста и вкусна, как и прежде.

Если бы Бюйузуо Многорукий, повелитель Ночной Страны Рбэдуйдвур, решил свести счёты с людьми в эти дни, он обошёлся бы малой кровью. Но он не ведал о творившемся в стенах столицы. Либо, как и всё живое, устрашился зверовидных захватчиков.

В то время, как главные силы обороняли городскую стену, отдельные отряды зигганов через ходы лабиринта проникали в тыл к людоедам и наносили немалый урон, хотя назад никто не возвращался. Ведь обратиться в бегство неминуемо значило открыть тайну лабиринта, а Эйолудзугг всегда оставался самым могучим оружием империи. И скоро не нашлось храбрецов для таких вылазок.

В месяц Пыльных Столбов юруйаг Яйянг тайно прокрался в лагерь Умаама и пообещал тому помощь в захвате города в обмен на престол. И Умаам дал ему своё слово, хотя и не ведал цены клятвам. Ночью Яйянг открыл ворота и впустил буммзигганов в столицу. Но Умаам обманул его. Он убил Яйянга копьём, вырезал ему сердце и утолил свой голод в то время, как его воины уже вступили в бой с защитниками Лунлурдзамвила. Затем Умаам спокойно переступил через останки предателя и тоже вошёл в город.

В страшной битве город был разрушен почти до основания. Только дворец Эйолияме ещё оставался нетронутым, потому что именно сюда сбредались израненные бойцы со всех улиц, по которым уже текли реки крови. Сам юйрзеогр Менугзаигви Громорукий вооружился мечом и арбалетом, чтобы защищать свой престол.

И когда казалось, что боги окончательно отвратили свой лик от империи, когда верховный жрец Дзеолл-Дзоамм был поражён брошенным издали копьём и умер у ног собственного сына, когда не оставалось ни сил ни надежд, разверзлись небеса и двузубая молния ударила в колодец. Это было грозное знамение, но никто не мог разъяснить, что же оно предвещает. И Дзеолл-Гзонр, не ведая истины, всё же велел юйрзеогру воспрянуть духом.

В этот самый час к окрестностям города подошло войско с Запада, во главе которого стоял Айлоуриндиаг Светоносный, достигший возраста власти. Сила его была достаточна, чтобы разить мечом и копьём, и вид струящейся крови не страшил его, а наоборот, пьянил и возбуждал. И разъярённые дурными вестями воины зигганов бросили на тылы людоедов боевых носорогов, опьянённых настоем травы зуггзугг. А затем они безжалостно вырезали всех, кто оказался на расстоянии выпущенной стрелы от городских стен, не исключая детей и стариков.

Но Умаам сумел пробиться к самому дворцу Эйолияме. Он был залит кровью с головы до ног. Шерсть, что заменяла ему волосы, слиплась, как у дикого зверя. И он вступил в бой с юйрзеогром, которому возраст и усталость воспрепятствовали выказать великую доблесть. И Умаам поразил Громорукого своим копьём. И не было никого рядом, кто уберёг бы повелителя империи от смерти и поругания.

Однако жрец Дзеолл-Гзонр, видя неминуемую гибель Менугзаигви, скрылся в лабиринте и там, в дальнем святилище, чудовищным заклинанием призвал на помощь Эрруйема. Сам повелитель Земли Теней не явился на зов. Но он разверз свои чертоги и позволил Дзеолл-Гзонру войти в обиталище мёртвых. И жрец пал ниц, не дерзая поднять головы и даже вдохнуть ледяного воздуха Чрева Мбиргга. Он слышал только громовой голос и сквозь сомкнутые веки видел ослепительное сияние. И Эрруйем повелел ему избрать воина для защиты престола. И жрец не глядя протянул руку и указал пальцем. Тогда Эрруйем удалил его вместе с тем, кого он выбрал, из Земли Теней и вернул в святилище. Когда же Дзеолл-Гзонр открыл глаза, то увидел, что перед ним стоит Гзуйюб Сын Смерти с запёкшейся раной на шее.

Превозмогая страх, жрец приказал Сыну Смерти идти и охранять юйрзеогра. Он не ведал, что тайные предначертания небес уже исполнились и Менугзаигви Громорукий пал от копья Умаама. И Сын Смерти покинул святилище, прошёл через дворец Эйолияме, спустился с крыльца и миновал Умаама, совершавшего надругательство над телом Громорукого. Обуянный страхом жрец потребовал от Сына Смерти покарать убийцу. Но глаза Гзуйюба были мертвы и не увидели противника. И он шёл молча, глядя прямо перед собой, переступая через ещё трепещущие тела, как будто этот мир не существовал для него.

Когда же он вышел из города, то юруйаги не узнали своего предводителя и напали на него, чувствуя в нём угрозу своей власти. Но ни один не смог причинить вреда Сыну Смерти. И он беспрепятственно дошёл до Айлоуриндиага, который сидел в своём шатре, и встал рядом с ним, обнажив меч.

Дзеолл-Гзонр поведал Светоносному о гибели его отца. И молодой юйрзеогр, охваченный скорбью, вышел из шатра, чтобы вступить в город, который отныне принадлежал ему одному. И юруйаги швырнули свои мечи к его ногам в знак верности. Потому что они видели: за спиной повелителя стоит Сын Смерти, мёртвый взгляд которого не замечает ничего, кроме врагов престола.

Но Умаам, подобный беснующемуся демону, в дыму и пламени появился из ворот Лунлурдзамвила, в одной руке сжимая копьё, а в другой волоча за бороду отрезанную голову Громорукого. Не было никого, что не устрашился бы в тот миг и не пожелал бы оказаться подальше от этого зрелища. И все воины Запада отпрянули, позабыв об оружии, утратив отвагу и честь. Умаам же издал леденящий душу вой, каким празднуют новую жертву ночные вургры, вскинул копьё и устремился на Светоносного.

Но Сын Смерти обратил на него мёртвые глаза. И, не позволив юйрзеогру даже пошевелиться, закрыл его собой. А когда Умаам уже занёс обагрённое кровью копьё для удара, Сын Смерти одним взмахом меча разрубил его гигантское туловище пополам. И Умаам умер. И не осталось больше ничего, что могло бы помешать Светоносному взойти на престол…»

Узорная Летопись. Двенадцатый белый свиток. Пересказ с зигганского В. И. Сорохтина. Материалы и исследования по истории и этнографии Опайлзигг, выпуск 1.

Комментарий пересказчика: на первый взгляд, обычная летопись, довольно последовательно излагающая, «откуду есть пошла зигганская земля и кто в Лунлурдзамвиле нача первее княжити»[98]. Даже мне, простому глупому ниллгану, становится ясно, кто были эти страховидные гости, прибывшие на корабле Дзунрэо, и почему они, собаки, все понимали, а их ответов, напротив, никто не понимал. И новелла о визите жреца к престолу Эрруйема поразительно напоминает мои первые впечатления от пребывания в мире собственных потомков. Жаль только, что летописец не задался вопросом: как же так? подземное, вроде бы, царство, темнотища должна быть, глаза выколи, а вместо того — какой-то там, на фиг, ослепительный свет… откуда? зачем?! И дату начала ниллганства можно, казалось бы, установить с точностью до года, но… Из отрывочных сведений, услышанных, обманом выведанных, клещами вытянутых из Ратмира, следует, что всё началось не так и не тогда. Кто же врёт? Ратмир или зигганы? О последних мне известно то, что, если можно говорить правду, они говорят — и, надеюсь, пишут! — чистую правду. О Ратмире такого утверждать не возьмусь. Или Гзуйюб Сын Смерти — тоже… след какого-то всеми забытого призрака?

Глава тридцать девятая

Гиам смотрел на меня, как на выходца с того света.

— Ты невредим, ниллган, — пробормотал он неповинующимися губами.

— А ты снова пьян, — сказал я неприязненно.

— Вино — благодать для взыскующего разума. — Нетвёрдой рукой он очертил перед собой магический полукруг, отгоняя наваждение. — Но час назад на площади объявили, что ты убит.

— Они поспешили.

— Во всяком случае, ещё раньше тебя искали. Вся дворцовая стража, с тяжёлыми луками и стрелами, напитанными ядом эуйбуа.

— Они не нашли меня. Когда мне понадобится, я сам выйду к ним. И… не думаю, что они тому обрадуются.

Я затворил за собой дверь и сел прямо на пол. Грязные разводы от пота застывали на моей коже.

— Это правда, что ты убил всех юруйагов? — осторожно спросил Гиам.

— Нет. Не всех. Элмайенруд и ещё несколько чёрных латников охотятся на бегемотов. Пожалуй, я даже рад, что он жив.

— Отец Солнцеликого любил, чтобы от него рожали, — сказал Гиам. — Скоро объявятся новые юруйаги. И новый ниллган. Ведь ты нарушил обет. И твои члены…

— Будут размолоты на алмазных жерновах, — докончил я с раздражением. — Спой эту песенку Первому ключарю. Паучья кровь, никакой я вам не зомби. Я человек, живой человек из плоти!

— Не знаю, как там насчёт плоти. Но кровью ты запятнан с головы до пят.

Я посмотрел на свои руки. На свой меч. Повсюду брызги того самого… высохшего сургуча.

— Это не моя.

Не отводя тускло светящихся глаз от меня, Гиам нашарил флягу из раскрашенной тыквы и со свистом присосался к её горловине.

— Хочешь? — спросил он.

— Не пью я вашей браги. Послушай, Гиам… Ты рассказывал про Ночную Страну, про Многорукого. Это правда, или ты всё выдумал?

— Я выдумал не всё, — горделиво произнёс он. — Незачем запоминать собственные сны, не нужно напрягать воображение, чтобы… Юнри-небодержец, они близко! Они жгут костры на дне Ямэддо. Они уже подступили к городу. Их лазутчики шастают за моей дверью. Что они там вынюхивают — не знаю. Три ночи назад, в час полнолуния, вот этими глазами, — он пхнул себя в лицо растопыренной пятернёй, — я видел Многорукого. Огромного, как гора. Злобного, как все демоны Ниллгоунгэра. Он прошёл из стены в стену, не обратив на меня внимания. Обидно…

— Что обидно? Что не обратил?

— Обидно, что первым они съедят меня, а не Дзеолл-Гуадза или, скажем, тебя. Ну, тобой они вообще погнушаются. А я умён, голова у меня — как у бегемота задница, сколько в неё вбито за эти годы! Неужели всё напрасно? Я ведь не дописал… — Он лихорадочными движениями принялся наваливать на стол истыканные ножом свитки. — Не поспел… ошибся в предсказании… на тысячу лет ошибся… всему конец уже сейчас…

— Будет тебе, — проговорил я устало. — Никуда эта тысяча от вас не денется.

— Тебе-то почём знать?! — заорал он и снова сграбастал флягу.

Глаза его округлились. В мутном их сиянии плавали пустые зрачки.

— Они здесь, — сказал Гиам упавшим голосом.

— Кто?.. Где?! Что ты мелешь?

Я прыжком вскочил на ноги. Вытянул перед собой меч. На пятке повернулся вокруг себя. Никого…

Краем ока уловил смутно различимое шевеление прямо над головой.

Упал на спину, перекатился с боку на бок, уворачиваясь от мохнатых когтистых плетей. Лёжа нанёс понизу удар «стелющийся лист» — лезвие с чмоканием вошло в мягкое.

Бесшумно поднялся. Застыл, выжидая.

— Огня! Больше света!

Трясущимися руками Гиам запалил факел от факела. Робко приблизился ко мне. По его сморщенному лицу текли слёзы.

— Я не могу так, — причитал он тихонько. — Я устал от этого ужаса…

— Это Бюйузуо? — спросил я, указывая остриём меча на невиданно огромного, жирного вауу, ещё сучившего лапами в луже извергнутой им вонючей жижи.

— Ты смеёшься, ниллган. Это мелочь, соглядатай. К тому же, подосланный верховным жрецом.

— Нужно уходить, Гиам.

— Куда, ниллган? За тобой, в Землю Теней?

— Паучья кровь, есть же в этом мире спокойные углы?! В горы, в монастырь, на побережье, на Млвануррену — подальше отсюда.

Гиам глядел на меня, зевая редкозубым ртом. Потом выволок из-под стола кожаную торбу, начал спихивать туда свитки.

Вооружившись факелами, мы вышли в подземелье.

— Если что-то увидишь — не ори попусту, — сказал я шёпотом. — Тихонько толкни меня в спину. Остальное — моя забота.

— Никогда не думал, что меня возьмёт под защиту ниллган, — пробормотал он. — Будто я — юйрзеогр…

— Я выведу тебя за город. Но при некоторых условиях. И ты поклянёшься их выполнить. Иначе брошу тебя здесь, на съедение Чёрному Воинству.

— К чему слова? — фыркнул он. — Если я обману, ты дождёшься меня возле престола Эрруйема. И расквитаешься сполна.

— Верно, я и забыл. Так вот: если я умру…

— Как, опять?! Ведь ты уже умер однажды, ниллган!

— Будь по-твоему: если я решу вернуться в Землю Теней до срока и не по своей воле… ты должен будешь разыскать дочь гончара. Того, что загрызен вургром. Её зовут Оанууг. Если она где-то в городе — уведи её. Позаботься о ней. В империи вас будут искать — попытайся уплыть на Млвануррену. Тоже не подарок, но лучше, чем застенки Первого ключаря… И пусть все знают, что ниллган Змиулан следит за её участью из Земли Теней.

— В мои годы я вряд ли смогу дать ей всё, что полагается женщине, — сказал он рассудительно. — Но я найду хорошего отца её детям. Что ещё в обмен на мою жизнь?

— Вот что: найди на рыночной площади попрошайку по имени Дууз-Дзаби…

— Что может связывать ниллгана и слепого нищеброда?! — поразился Гиам.

— Так ты его знаешь?

— Я всё знаю, ниллган! Всё и всех!

— Хорошо… Вокруг него должен вертеться сопляк по имени Агдмроан, наглый, как все крысы Лунлурдзамвила сразу. Ты должен дать этому нахаленку пинка. Изо всех сил, чтобы он летел кубарем!

— За что?!

— Не спрашивай, старик!

(Если бы я сам знал, если бы…)

— Прости, господин, — смиренно промолвил Гиам.

— Затем вы оба… — сказал я.

И осёкся.

Мог ли я приказать ему по доброй воле сунуть голову в логово вургра? Голодного вургра, потому что вот уже вторые сутки никто не снабжал его свежей человеческой кровью. Обречённого вургра… И уж во всяком случае не мог я послать туда Оанууг. Даже если обнаружится, что она чудом избежала волосатых лап Дзеолл-Гуадза, и старому трепачу Гиаму посчастливится её разыскать.

— У меня больше нет условий, — произнёс я с горечью.

За нашими спинами, вздымая тучу древней пыли, обрушилась многотонная скала. Я сгрёб Гиама за руку, шарахнулся в боковой проход. И вовремя — с грохотом просели своды каменного рукава, по которому мы только что брели столь беззаботно.

Мой факел задуло ударной волной, свой же Гиам в панике обронил. Вместе с кожаной торбой. В непроглядной темноте напротив моего лица обречённо светились белки его глаз.

— Они нас поймали, — прошептал он. — А я потерял свои записи. Теперь мне жить незачем…

— Молчи, — приказал я, обнажив меч. — Слушай.

Кожей я ощутил лёгкий ток воздуха. Подался ему навстречу. Не встретив преграды, бесшумно стронулся с места. Следом, тоскливо вздыхая, плёлся Гиам.

— Ты же всё здесь обрыскал, — сказал я с досадой. — Неужели не можешь представить, куда мы идём?

— Хм! — обиделся он. — Отчего же, могу. Кажется, это один из внутренних кругов. Над нами город. Через пятьдесят шагов должен быть радиус, ведущий ко дворцу. Но мне во дворец не нужно.

Я пошарил рукой по стене. На пальцах осталось ощущение загустелой слизи.

— Нет здесь никакого радиуса.

— Но он был, — возразил Гиам почти спокойно. — Его закрыли. Ты ещё не понял, ниллган? Бюйузуо опускает и поднимает скалы, чтобы мы шли прямиком к нему в пасть. Он ведёт нас.

— Ну и глупо. Если он такой могущественный, мог бы заглотать нас прямо тут. Или он предпочитает подразнить себе аппетит?

— Скоро узнаешь, — скорбно произнёс Гиам и толкнул меня в спину. — Мы почти пришли.

И в самом деле, далеко впереди забрезжили пляшущие огни. Факелы. Много факелов.

Глава сороковая

… — Мы её создали.

Немая сцена. У меня голова идёт кругом. Я соображаю с величайшим трудом. Со мной бывало такое пару раз — с глубокого, клинического бодуна. И всё время позывало на рвоту. Здесь пока обходится. Пока… Зря я затеял собственный спектакль. Как хорошо, умильно, пристойно всё было, когда я играл в их труппе!

— Я же говорю — шанс на миллиард. Уничтожив материк и тем самым обрубив исторические перспективы его населению, мы получили в полное распоряжение уникальный исследовательский полигон. Огромную лабораторию для социальных экспериментов. Никаких темпоральных искажений, никаких нарушений причинности. Материк Опайлзигг стёрт — и с лица земли, и со страниц истории. Все концы — в мезозойскую воду… У него нет будущего! С помощью локального «антвистинга» мы можем смоделировать там любую общественную формацию и проследить её развитие, со всеми тупиками, заворотами или расцветами. Установить жесточайший тоталитарный режим и узнать наконец, что происходит с обществом за тысячу лет абсолютной диктатуры. Не понравится — откатить на несколько веков назад, подправить и увидеть, во что это выльется. Прояснить все детали любой модели социализма на выбор. Учинить коммунизм, что первобытный, что военный, что утопический. Светлое, так сказать, будущее… Узнать результаты, оценить — и проиграть ситуацию наново. Десять, сто, тысячу раз — и без ощутимых последствий для магистральной ветви времени! — Тут его заносит, и некоторое время он извергает невнятную абракадабру, что-то вроде: — Только шизуал отрешит такую экспериенцию, натуроздание один шанс дважды не скливит… — пока не спохватывается.

— Зачем это вам, хлопчики? — спрашиваю я уныло.

— Это же очевидно, Славик. Дураки учатся на своих ошибках, умные — на чужих. Теперь нам нет нужды производить рискованные опыты на самих себе. У нас для того есть прекрасный полигон. Богатая природа, смышлёный народ. Мы ведь начали лепить социальные модели с рабовладельчества. Потом как-нибудь перейдём к феодализму. Возьмём из каждой формации всё лучшее, удачное. И попробуем привить у себя. Приживётся — заплодоносит… — он с маху бьёт кулаком в стену и рычит: — Должны же мы, наконец, понять, почему здесь у нас всё срывается!

— Во-от оно что!.. — кричу я со злорадным торжеством и обрываю себя, натыкаясь на брезгливый взгляд Ратмира.

— На себя погляди, — почти спокойно говорит он. — Не ты ли и тебе подобные завалили всё, ни к чему не имея способностей, кроме пустопорожней болтовни о гражданских свободах да возведения всё новых и новых идолов!

— Да я то при чём?!

— А ты — ни при чём! Ты не бываешь «при чём»! Ты, как всегда, в стороне, диссидент из сортира! Хотя тебе слаще сознавать себя над схваткой, эдаким олимпийским божком, разве не так?

— Не нравлюсь? Вот сам и вали в свою империю, лижи императорскую жопу…

— Да с удовольствием! Думаешь, приятно каждый раз выслушивать эти ваши истерики, ваши швейцерозные алесты?! Стал бы я о вас мараться, кабы можно было самому!

— Отчего ж нельзя?

— А вот нельзя! — вопит он во всю глотку, наливая выпученные глазки дурной кровью. — Нельзя, и всё тут! Темпоральное отторжение, мать его в душу. Келоид… Прошлое выплёвывает нас из того региона, как обезьяна ореховую скорлупу. Не принимает нас. Железо — любое. Пластик, дерево, что угодно — только не живую материю! У нас там мониторы на всех углах, спутники висят с телекамерами самой зверской разрешающей способности, так что видно, сколько монеток каждым утром пацан по имени Агдмроан тырит у слепого попрошайки по имени Дууз-Дзаби. А я даже не могу подойти и отгрузить этому пащенку поджопник… Закон подлости в чистом виде — нам туда нужно позарез, а пространство-время не пускает.

— Почему — подлости? Скорее — справедливости. Вы там круто нагадили, да ещё захотели на собственном говне урожай снять. Но не вышло.

— Не вышло. Не вышло, Славик. Но у нас есть вы. С вами — выходит. Ваше поколение — самое близкое к нам из тех, которые зигганская эпоха к себе допускает. Вот мы и дёргаем вас к себе, тратимся на вас. Так что, если нужно, я перед тобой сам на колени стану, всю лабораторию, весь центр сюда пригоню…

— И ради ваших поганых экспериментов я должен охранять императора… кого-то рубить, давить голыми руками… лезть по уши в кровь и грязь? Это же люди, а не пешки! Захотел — расставил, захотел — смёл… порубил… С людьми так нельзя!

— Да не люди это, Славик. Тени, фантомы. Пять тысяч лет как их не существует. Да и не существовало никогда. Исторический анекдот. Шагающие чучела динозавров в парке аттракционов для развлечения зевак…

— Ну вот что, юморист. В такие шахматы я не играю. Подыщи себе другого гроссмейстера.

Разговор, кажется, окончен. Я опрокидываюсь на кровать, отворачиваюсь, закрываю глаза. Он может уходить. Пусть передаст по инстанциям: Сорохтин не согласен.

Такие потомки мне неинтересны. Если это моё будущее — я не желаю его строить. И раньше всемерно избегал, теперь и Ваське закажу.

Гнусная, тянущая жилы мысль опрометью проносится в мозгу: а ведь Васька-то ещё, наверное, жив! Как же я не подумал! И где-то в это мире живут мои внуки…

— Ты отказываешься? — спрашивает он мою спину.

— Именно.

— И что прикажешь нам с тобой делать?

— А что у вас принято делать в таких случаях? — фыркаю я в подушку. — Закатать в асфальт. Растворить в чане с кислотой. Скормить красным муравьям. Я же слишком много знаю. И если спросят, могу не смолчать.

— Ну, знаешь ты не так много. И потом, лишнее знание можно попросту стереть. Есть такая безболезненная, но очень эффективная процедура — ментокоррекция.

— Прекрасно. Расстанемся друзьями. Верните меня… откуда вы меня дёрнули?.. из архива? Вот в архив и верните. Вместе с моими сумками.

— Вернуть, говоришь? — В голосе Ратмира маячит тень глубокой скорби. — Можно и вернуть. Только…

— Ну, что ещё?

— Не хотел тебе говорить. Помнишь, ты давеча проходил медицинское обследование? Да, ты практически здоров и по тем временам неплохо сохранился для своих лет. Прекрасное сердце, чистые лёгкие, не порушенная алкоголем печень. Зубы мы тебе починили.

— Не забудь упомянуть исправно функционирующий половой аппарат…

— Я знаю: по Нунке сужу, так и сияет девчонка… Остаётся одна неприятность. То есть пока вроде бы всё нормально. Однако медик предупредил меня, что в тканях твоего организма обнаружены раковые клетки. Обычное дело для конца двадцатого века. Они покуда дремлют. Но наступит день, и они проснутся. Этот день близок, Славик. Оч-чень близок. И ты умрёшь. Скоро и страшно.

Я продолжаю лежать. Пауза просто невыносима. Ненавижу этот мир. Эту тишину. Эту квартиру с абсолютной звукоизоляцией. Хочу домой, в свой «курятник», в котором никогда не остаёшься до конца один — за первой стенкой матерится Вилли Токарев[99] и слоны справляют свадьбу, за другой в это же время ракетный обстрел ливанской столицы экстремистами, наверху кого-то бьют и режут, стёкла ходят ходуном от любого паршивого грузовика, а особенно весело бывает ночью, когда по гулкой пустынной улице внезапно протрюхает запозднившийся трамвай.

— Снова ребёнок в коридоре? — разжимаю я спёкшиеся губы.

— Какой ребёнок? — он прикидывается недоумевающим. — Впрочем, неважно. Можешь воспринимать меня как последнего шантажиста, но я должен предупредить. Нам нетрудно вылечить тебя навсегда. И ты умрёшь от иной причины. Но если ты настаиваешь на своём возвращении, мы не сможем тебе помочь. Говоря откровенно, и не станем. Мы не самые большие альтруисты в истории человечества.

— Сволочи, — говорю я с отчаянием. — С-с-суки.

— Это как угодно, — холодно говорит Ратмир и отходит к окну. Раздёргивает шторы и смотрит на улицу. Прямо против бешеного солнечного света. И не жмурится.

— Но ты же знаешь мой ответ! — я чуть не плачу. — В моём досье должно быть написано… Подскажи мне, что я ответил и от чего умер?!

Он оборачивается. Коротко улыбается мне:

— Ты умер от старости.

Глава сорок первая

— Это не Бюйузуо, — сказал я, расслабляясь. — И прекрати ныть. Они думают, что заманили меня в ловушку. На деле же они сами в неё угодили.

Мы вступили под высокие своды Святилища Теней. Того самого, где я пережил церемонию Воплощения. Всё оставалось по-прежнему. Тускло горели факелы, нещадно чадя. Прыгали тени. Даже алтарь не удосужились починить. Видать, от ниллгана до ниллгана… На ходу я пнул один из обломков горбыля. Слава богу, хоть догадались убрать отсюда эуйбуишью падаль.

— Эй! — крикнул я. Эхо заметалось, отскакивая от стен. — Что за гадину вы натравите на меня сегодня?

— В этом нет нужды, ниллган, — услышал я звучный голос Дзеолл-Гуадза.

Я повернулся на звук. Мне показалось, что факелы, все разом, разгорелись втрое ярче. Верховный жрец стоял на неподобающем даже его высокому сану месте, впереди императора, который тоже пожаловал сюда, в окружении тупо озирающихся эмбонглов. Взгляд Солнцеликого блуждал. Должно быть, нелегко далась ему первая ночь без меня. А может быть, Дзеолл-Гуадз попросту опоил его какой-нибудь наркотической дрянью. Чтобы кукла вела себя смирно, не встревала в беседу.

Гиам, съёжившись, опустился на карачки и проворно пополз обратно, в темноту и сырость лабиринта.

— Вот как, — усмехнулся жрец, проводив его прожектором безумно сияющих глаз. — Могучий ниллган водил дружбу с разгребателем говна!

— Где Оанууг? — спросил я, покачивая ржавым от высохшей крови клинком.

— Я не знаю.

— Ты лжёшь, заклинатель пауков!

— Тебе придётся принять мои слова на веру, ниллган. Потому что выйти отсюда и узнать им цену ты уже не сможешь.

— Кто сумеет остановить меня? Ты?! Эти дикари?!

— Тебя остановит тот, кто останавливал всех ниллганов. Бюйузуо Многорукий, повелитель Рбэдуйдвура, истребитель живых мертвецов.

— Наконец-то! Я счастлив услышать его вызов. Я втройне счастлив буду свидеться с ним лицом к лицу. Обычно я давлю пауков сандалиями, но для такой высокосмрадной особы не пожалею и гузуага… Зови его, ты же имеешь власть над вауу, колдун!

— Он сам придёт, когда наша беседа мне наскучит.

Оказывается, на протяжении всей перебранки мы совершали круг за кругом в центре святилища, и разделяли нас только обломки алтаря. Зелёный кошачий взор Дзеолл-Гуадза исполнен был знакомой уже гипнотической силы. И я никак не мог разорвать связавшую наши глаза чародейную нить…

— Ты хочешь иметь право на поступки, ниллган. Тебе кажется, что ты наделён волей и разумом. Но глиняная кукла Юламэм тоже спит и видит сны, будто бы она человек.

— С тех пор, как я здесь, меня преследует упоминание об этой кукле. Хотел бы я взглянуть на неё.

— Обернись, и ты её увидишь.

Связующая нить ослабла. Я бросил короткий взгляд через плечо. Император Луолруйгюнр Первый. Он безмолвно торчал на прежнем месте, едва заметно раскачиваясь из стороны в сторону.

— Рабы не должны быть свободны, — Первый ключарь баюкал меня низкими раскатами своего голоса. — Но высшие силы приказали мне сделать так, чтобы они могли жить и работать, как им заблагорассудится. Чтобы увидеть, захотят ли они работать, смогут ли обойтись без надсмотрщика за спиной. И я не свободен, и я такой же раб высших сил… Вот Одуйн-Донгре стал своеволен. И тогда Солнцеликий стёр его в прах. Также и ты. Когда мне стало обременительно соседство юруйагов, я спустил на них тебя. Как бешеного пса. И ты разорвал их на куски. Ты понял меня? Там не было твоей женщины и твоего вургра. Мне просто не нужны стали юруйаги! Но ты мне поверил. Ты привык, что зигганы не лгут. Но я не обычный зигган. Потому что в этом мире только я наделён свободой говорить или не говорить правду.

— Теперь ты хочешь убить и меня, жрец?

— Мне безразлично, жив ты или мёртв. Я призвал тебя из Земли Теней охранять юйрзеогра, и ты справлялся со своей работой лучше других. Ты великий воин. Но ты странный ниллган. Ты задаёшь вопросы. Ты шляешься по Эйолудзуггу. Ты водишь дружбу с вургром и сумасшедшим пророком. Это невыносимо! Ты всё время пытаешься ускользнуть из моей власти. А этого не должно быть. Я должен держать в своих руках все ниточки паутины мира.

— Тебе не достанет рук, жрец.

— Их достанет у Бюйузуо.

— Мне неведомы противники, способные уничтожить меня. Юруйаги? Последние из них пасут буйволов возле Ямэддо. Эмбонглы? Это просто смешно… Многорукий? Я не верю в него. Быть может, ты заключил сделку с кем-то из Пяти Богов? Вряд ли они снизойдут до такого стерволюба, как ты… Но всё же, коль скоро ты задумал вернуть меня к престолу Эрруйема, ответь мне, открой напоследок свою тайну, чтобы я унёс её с собой во тьму Ниллгоунгэра: что это за высшие силы, способные управлять даже тобой?

— Вот стоят эмбонглы. Им доступны лишь простые чувства. Гнев, голод, похоть. Они не ведают разницы между жизнью и смертью. Они не задают вопросов и умрут счастливыми. Почему же ты постоянно ищешь себе огорчений, ниллган? Кем ты был при жизни?

— Ты не ответил. Так что теперь уж ты поверь мне, жрец. Я не умру, пока не узнаю всей правды. Даже если мне придётся вырезать её из тебя по кусочкам.

— Хороший ответ, ниллган. Смотри на меня. Не отводи глаз, если не хочешь упустить свою правду.

Глава сорок вторая

… наш последний разговор по-мужски краток. Чего тут особенно рассусоливать? Союзником они меня так и не сделали, родные мои внучатки. Привыкли, видно, вербовать себе этаких вечных пилигримов, рыцарей плаща и кинжала, которым всё едино где жить, на кого работать и в чём эта работа заключается — абы побольше мордобоя и баб. Когда возникла нужда в присутствии у вышеупомянутых рыцарей хотя бы малого интеллекта, принялись искать некую отстранённую личность, вне времени, над событиями. И напоролись на меня. Отозвали, так сказать, из внутренней эмиграции… Да только не рассчитали, что человеку с самым небольшим количеством мозгов в голове их планы покажутся противными. Вне зависимости от его отношения к обществу, в котором он принуждён влачить существование. Невыносимо противными. Однако же, не мытьём, так катаньем, добились формального согласия на участие в их вонючем эксперименте — и на том спасибо. Я у них как должник. У собственной смерти заложник. Они мне — жизнь, я им — информацию.

И пусть подавятся.

— Твоя задача, Змиулан — уберечь императора. И выведать, кто под него роет. Прими к сведению, что на него бывало по три покушения за ночь. Оч-чень умно подготовленных. По тем временам, естественно. И только телохранители, наша резидентура, отводили беду. В конечном итоге — ценой собственной жизни.

— Так-таки и жизни?

— Ну, для зигганов они выбыли из игры. Разве может поддерживать нормальную жизнедеятельность человек, перерубленный пополам или хотя бы лишившийся головы? В таких случаях мы избавляем случайных свидетелей от умножения числа сущностей сверх необходимого. Мёртвый телохранитель должен быть мёртв. В зависимости от контекста событий его хоронят с почестями или бросают, где он был. А то, что в момент предания бренных останков, например, огню таковые перемещаются во времени и приводятся обратно в состояние доброго здравия, никого из участников гражданской панихиды не касается.

— Значит, вы гарантируете мне полное излечение от травматической ампутации головы?

— Вне всякого сомнения.

— А от разложения под палящим солнцем долины Лэраддир?

— И от съедения целой ордой буммзигганов. Я же объяснял тебе механизм «темпорального джеркинга»! Твоя персональная темпотрасса выносит тебя из прошлого в последний момент перед прекращением жизнедеятельности твоего организма. В прошлом остаётся твоя мёртвая органическая копия, прости за изобилие созвучных терминов — темпореплика, с которой зигганы вольны поступать как им заблагорассудится. Веришь ли, иногда они даже пытаются эту темпореплику реанимировать!

— И этот ваш… «джеркинг» никогда не давал сбоев? Даже если вам не слишком был угоден возвращаемый?

— Славик, это паранойя. «Джеркинг» — это одна из базовых суперпрограмм темпоральной… тьфу, опять!.. установки. Он зашит в неё намертво. А ты не слишком важная персона, чтобы подвергать нашу фантастически дорогостоящую установку рискованной процедуре перепрограммирования. Нам известен только один случай сбоя: в минус тысяча девятьсот семнадцатом. Но тогда взорвалась камера, взорвался целый континент и чёрт знает что творилось с пространством-временем… И потом, мы всегда играем честно.

— Приходится верить на слово. Тем более, что выбор у меня небогатый: койка в раковом корпусе либо тризна в империи.

— Ещё одно. Здесь ты также вынужден будешь поверить на слово. Как и мы, впрочем. Наш последний резидент Кандагар клятвенно заверял, что он был уничтожен… как бы выразиться поточнее… лазерным оружием. И в самом деле, традиционными способами — мечом, копьём, стрелой — достать его было невозможно. Очень хороший был агент, злой, отчаянный… большой идеалист и романтик… такому бы в отряд Че Гевары… И всё же его достали. Разумеется, никто в байку про боевой лазер не поверил. Откуда взяться в минус двадцать пятом веке лазеру? Но получается, что у врагов императора имеется в арсенале чересчур ядовитый зуб для нашей вакцины.

— Ладно, поверил и в это. Что ещё?

— О процедуре перемещения к месту работы. Я уже говорил тебе о физико-психологической природе времени, о корреляции самой механики темпоральных перемещений и формальных психодинамических акций. Поэтому процедура обставлена неким согласованным с зигганами ритуалом. Как проводилось это согласование и каким способом нам удалось забросить к ним необходимую технику — разговор особый… В их понимании имеет место колдовское действо, в результате которого они попадают в ад — временно, разумеется, — где обитают души великих воинов всех времён и народов. На их глазах прежний, мёртвый телохранитель вызывает на поединок очередного кандидата. Победитель обретает новое воплощение и после ряда испытаний его доблести приступает к исполнению своих обязанностей по охране императорской особы. Как ни странно, победителем всегда оказывается новичок.

— Что так?

— Ну, новый телохранитель просто не может быть плоше старого, чего ж тут шило на мыло менять… Исход схватки мы обговариваем заранее. Ни один из прежних телохранителей не вызывался побывать в Опайлзигг дважды. Да и воскрешение во плоти только что убитого и преданного огню молодчика могло бы создать странное впечатление у очевидцев. Ритуал же вызова воинов из царства мёртвых известен немногим: это иерархи жреческого сословия, а они по долгу службы всего насмотрелись предостаточно.

— Значит, вы запихаете меня в местечко, символизирующее для зигганов преисподнюю. Затем припрётся этот ваш Кандагар, и я вмажу ему меж глаз. Он ляжет, а жрецы, что смиренно следили за нашей сшибкой, захомутают меня и утащат в Эйолияме…

— Более вероятно — в Эйолудзугг. Там тебя подвергнут экзамену на профпригодность. И ты обязан этот экзамен с честью сдать.

— Заставят кому-нибудь отрезать голову?

— Запросто.

— А если я не смогу?

— Ну, ты уж постарайся. Всё ж таки, великий воин… Слава, не жалей их. Не прилепляйся к ним душой и плотью. Помни одно: это тени. Да, тени! Их нет и никогда не будет. Никто из них не станет нашим пращуром. И все они, так или иначе, когда-нибудь снова оживут, потому что мы разыграем с теми же фигурами ещё не одну партию. Раб станет комиссаром, император — лагерным вертухаем…

— Ничего нового, такое уже бывало.

— Вот мы и хотим выяснить, почему это произошло и нужно ли было, чтобы история распорядилась таким образом.

— И как же выглядит зигганский ад?

— О, вполне естественно. Ведь мы вернём тебя в твоё время, в тот самый миг, откуда ты был выдернут. Во-первых, потому что темпоральная техника, которую мы подсунули зигганским жрецам, досюда, — Ратмир притопывает ногой, — не достаёт.

— Темпоральный келоид?

— Он, проклятый. Мы вынуждены сообщаться с Опайлзигг исключительно через ваше время. Может быть, лет через сто удастся всё делать напрямую… А во-вторых, для обитателей девственной природы минус двадцать пятого века ничего нет ужаснее грязно-серых многоэтажных склепов, где принуждены ютиться души мёртвых. Этих замусоренных тысячелетним прахом улиц. Этого отвратительного смердежа, которым дышат мертвецы в наказание за грехи… В связи с этим, ещё одно. Вернувшись в архив, где тебя дожидаются сумки с нахапанным, ты позабудешь обо всём, что было с тобой здесь. О том, что ты прошёл спецподготовку, что ты Змиулан, что твоё предназначение — оберегать властителя пропавшей империи.

— К чему это лицемерие?

— Разумная мера предосторожности. Ведь совершенно непредвиденно Кандагар может одолеть тебя. Да мало ли что… Кстати, перед началом схватки он обязан назваться, и это будет паролем, ключом к сокровищницам твоего подсознания. После этого в строго определённые моменты в твоём мозгу будут слетать пломбы, и ты вспомнишь всё, чему тебя учили. Тоже вынужденная предосторожность: по нашим сведениям, среди жрецов появились любители копаться в чужих воспоминаниях. Ну, мы тебя ещё и контуром дополнительной ментальной защиты наградили — бережёного бог бережёт, а небереженого чёрт стережёт… Точно так же, по аналогичной схеме, в своё время и ты сдашь вахту новому телохранителю…

— А разве в наших с этим Кандагаром досье не сказано, кто кому навешал плюх?

— Сказано, Славик. Но всё меняется, нет ничего застывшего. Мы стараемся, чтобы не возникало отклонений от магистрального русла причин и следствий. Потому что это угрожало бы самому факту нашего существования, чего мы искренне желали бы избежать. Имеем вариацию исходных событий в прошлом — получаем новое настоящее. Ну, ты же читаешь фантастику… Сейчас, в данный момент, мы знаем, чем закончится ваш поединок. Ты победишь Кандагара и уйдёшь в прошлое. Но это вовсе не значит, что ты обязательно должен победить.

— Хорошо, оставим это. Всё равно я ни рожна сейчас не пойму…

— И не надо. Живи и действуй естественно. Только сохрани нам императора. Он необходим в дальнейшем ходе эксперимента. Он проводит революционные реформы, смысл которых — в форсированном переходе от рабовладельчества к феодализму. Мы хотим знать, что из этого выйдет лет через сто-двести. У нас мониторы не только в импакт-пойнте 2488, куда ты отправляешься, а и в чек-пойнтах, в точках слежения — через двести одиннадцать и четыреста пять лет. Мы бы расставили мониторы и потеснее, через каждые пять-десять лет, но даже нам никто такой бюджет не позволит… Не всем его реформы по душе. Кто-то не понимает, кто-то вредит… кто-то подсылает убийц. Как результат, в чек-пойнтах — сплошное дерьмо… Сделай всё для того, чтобы он умер своей смертью — причём желательно не в твоё дежурство. Обмани, запугай, уничтожь его врагов. Ты историк, не нам учить тебя интригам и коварству. А через год мы заменим тебя.

— Кто же он, этот счастливчик?

— Ты знаешь его. Встречался здесь. Но имени я тебе не назову. Итак, до завтра, Славик?

— До завтра, Ратмир.

Завтра. Завтра я вернусь. Ненадолго. По пути домой меня перехватят и уволокут, грешную душу, из ада в рай — в империю Опайлзигг. Нисколько не боюсь этого. Я силён и непобедим. У меня никогда прежде не было чувства такой уверенности в себе. Разве что когда я в шутку начинал возиться с Васькой и, отражая его неуклюжие наскоки, сознавал: я сильнее, я взрослый… Вот и сейчас я — взрослый, окружённый детьми, которые ничего не смогут со мной поделать и никак не способны причинить мне вреда. Я спасу этого хренова императора, пусть царствует на славу. Я расплачусь с потомками за подаренную мне жизнь и спокойную смерть в установленный природой срок. Лягу под своего сменщика. Знать бы, на чём они купили его… И — уже окончательно — вернусь домой. К Маришке и Ваське. И толстой папке в дальнем углу тумбочки…

Глава сорок третья

Голос Дзеолл-Гуадза упал до сдавленного хрипа. Потом сменился утробным клокотанием… И сам верховный жрец изменялся, словно пластилиновая фигурка в умелых руках незримого скульптора. Лицо исчезло, стёрлось, и на серой, изредка вскипающей изнутри глади сохранились одни зелёные глаза. Эти глаза росли, округлялись, впитывали меня, ломали и гнули к полу. Мощные волосатые руки укоротились, втянулись в рукава балахона, и тотчас же вместо них выхлестнули десятки тонких, суставчатых, шипастых лап… Путаясь в лохмотьях, гигантский паук присел на пульсирующее мохнатое брюхо, вытолкнул изо рта и алчно распростёр шерудящие клешнястые жвалы-хелицеры. Развернулся, выцеливая меня светящимися гляделками. И вдруг испустил пронзительный, нестерпимый визг.

Я отпрянул. Перемахнул через надолбом торчавший сталагмит, упал, сжался в комок. Высекая из камня брызги расплава, надо мной полыхнул насыщенно-синий тонкий луч.

Ослепший и оглохший, я гусеницей пополз под прикрытие каменных зубов. Никчёмный в этой ситуации меч только мешал, колотил по спине. Луч выплясывал широкими зигзагами, походя срубил сталагмит, спасший мне жизнь, рыскал по пещере. Чиркнул по алтарю — отсыревшее дерево трудно занялось, изошло густым дымом. Я выглянул из своего укрытия. Бюйузуо медленно кружился посреди пещеры, слаженно перебирая широко расставленными лапами. И лупил, лупил лазером из отверстия между оттопыренных жвал.

Он потерял меня.

«Сволочь, — ненавидяще шептал я, часто моргая слезящимися то ли от дыма, то ли от бешенства глазами. — Гнида. Паучья кровь. Оборотень. Вампир. Кукловод вонючий. Сука. Падла. Отрастил себе лапы, на все ниточки достанет… Решил, наверное, что всё будет по-прежнему. Взамен побитых кукол наделать новых. Обновить-подлатать прикид. И снова притаиться за плечом императора-марионетки. А вот хрен тебе! Я тебе обещал… я слово сдержу!..»

Я перевёл взгляд в дальний угол святилища. Туда, где оставался опоённый Луолруйгюнр. Нас разделял алтарь. Он горел, стреляя и плюясь дымом. Полсотни шагов. Сущая ерунда для такого великого воина, как я. А там видно будет…

«Ну, чего ты тормозишь?! — заревел Змиулан. — Давай, шевели ходулями, конь педальный!»

Застонав, я вгрызся в собственное запястье, приник к полу святилища. Не оставалось у меня сил преодолеть эти полсотни шагов. Да и отваги — тоже.

Бюйузуо смотрел в мою сторону. Луч лазера выписывал циклоиду в метре от моей головы. Раскалённые капли въедались в спину, кожа на затылке коробилась от жара, волосы электрически потрескивали. Было страшно.

Невыносимо страшно.

Я лежал ничком, содрогаясь от ударов собственного сердца.

Луч уполз.

«Что, подохнуть собрался в этом гадюшнике?! — вопил Змиулан. Кажется, впервые он был перепуган не меньше моего, но на страх у него была своя, особая реакция: действовать, ломить навстречу опасности. — Только уж давай без меня!»

«Ладно. Ладно… только заткнись».

Я вскинулся на четвереньки. Перевалил через каменный барьер. Сцепил зубы, чтобы не заорать от ужаса. Погнался за лучом, не отставая ни на градус и в то же время не покидая мёртвой зоны за пределами доступного для паучьих глаз участка. Я ниллган, и моё место — возле императора…

Эмбонглы, которых до сей поры ничто происходящее не касалось, предупреждающе заухали. Воздевая мечи, подались мне наперерез. Вообразили, тугодумы, что именно от меня сейчас исходит главная угроза Солнцеликому. Возжелали остановить ниллгана — честь им за то и хвала. И вечная память. Нырок под удар, ответный «муадалбейм»… ещё нырок — «уахтар луа»… Прощайте, братцы-разбойники. Вы сдержали клятву верности. Эрруйем уже приготовил вам почётные места у своего престола.

Я встал за спиной императора, рывком развернул его к себе лицом. Мы были одних лет и почти одной комплекции. Он чуть выше — я чуть плотнее. Но он был в своей обычной хламиде, скрадывавшей очертания его фигуры на фоне тёмного прохода. Я наложился на его силуэт, словно калька на картинку. Прикрылся царственным телом, как щитом. Подло, низко, вопреки всяким понятиям о чести бодигарда спрятался за собственного опекаемого. Но можно было сказать и иначе: властелин и его тень наконец-то слились воедино.

— Не шевелись, — прошипел я.

Красные зрачки Луолруйгюнра остекленело смотрели сквозь меня. Он не понимал моих слов.

Луч погас.

Бюйузуо опешил. Но только на мгновение.

Огненная игла прошила дымный полумрак над моим плечом. Затем — возле локтя. У самого бедра — лохмотья изодранной накидки затлели.

Теперь он палил залпами.

Видали в цирке ковбойский аттракцион Буффало Билла? Гарцует возле деревянного щита хорошенькая ассистентка в шляпе и трико, а краснорожий хрен в джинсах с бахромой и клетчатой рубахе мечет в неё ножи и томагавки. Его задача — не оцарапать дамочку, ненароком не отсечь ни полфунта её атласных окороков.

Бюйузуо имел иную задачу. То есть диаметрально противоположную. Отстричь мне всё лишнее, что могло показаться за пределами императорского силуэта. Упаси-сохрани Юнри, не поранить самого Луолруйгюнра. А уж когда я, воя и корчась от боли, повалюсь на камни — дорубить меня мясницким лазерным топором.

Но я был верной тенью Солнцеликого.

Вот господин мой пошатнулся — я с филигранной точностью воспроизвёл его движение. Император откинулся назад, инстинктивно пытаясь восстановить утраченное равновесие — я шагнул следом за ним и даже поддержал его. Сияющие ножи летели мимо. Сколько мог продлиться этот аттракцион? И скоро ли мой палач сменит тактику?.. Например, сойдёт с места?.. Или он почему-то не может этого сделать?!

В пустых глазах Луолруйгюнра мелькнул разум, по задворкам его сознания далёкой тенью рыскнула мысль. Солнцеликий хрипло каркнул. Горделиво выпрямил стан. Отмёл с пергаментного чела бесцветную прядь…

Ослепительная игла впилась в его отставленный локоть, выжигая в мраморно-белой коже аккуратную чёрную дыру с обугленными краями.

Император взревел. Шарахнулся, заваливаясь набок и перехватывая рану здоровой рукой. Я сгрёб его за балахон, притянул к себе… Искажённое болью лицо Луолруйгюнра моталось передо мной, из-под сомкнутых век струями хлестали слёзы, серые губы тряслись.

— Потерпи, не падай… прошу тебя, потерпи пожалуйста… ещё чуть-чуть потерпи!..

Что, что способно спасти нас обоих?!

Император закричал высоким птичьим голосом, забился в моих руках, будто хотел взлететь под чёрные своды каменной гробницы.

— Терпи-и-и!!!

С нечеловеческой силой он отшвырнул меня, повергая к своим ногам. Впервые за все дни приводя меня в наиболее подобающее мне состояние.

Бюйузуо закричал тоже. Голос его был подобен вою последнего доисторического ящера под низвергающимся с небес убийственным ливнем Сверхновой. Гудку уходящего в океанскую могилу «Титаника». Сирене воздушной тревоги за пять секунд до ракетного удара…

Он заметил, что хозяин и тень разделились, что голова Солнцеликого властно вскинулась. Мгновенно просчитал траекторию этого простого движения и трассу своего последнего выстрела. И понял, что они пересекутся.

Понял это прежде, чем приказал самому себе остановиться.

Выпущенную стрелу никому ещё не удавалось вернуть в колчан.

Луч поразил императора в затылок.

Луолруйгюнр, натянутый, как струна, стоял там, где застигла его смерть, и никак не хотел падать. Лица у него не было, волосы пылали, как нимб великомученика.

Бюйузуо стонал, оплакивая свою ошибку. Лазер бездействовал.

Двигался только я.

«А-а-а!!!» — заорал Змиулан внутри меня, то ли от ярости, то ли от страха. Берсерк хренов…

Но не было во мне ни страха, ни ярости, одна только боль. Поэтому я молчал.

Отводя меч для самурайского удара, название которого выскочило из головы к чертям собачьим, не то бежал, не то плыл сквозь дым и пламя навстречу Многорукому. Защищённый теперь единственно лишь собственной кожей, то есть — открытый всем смертям.

Нужно было угадать точно в стяжку между брюхом и головой.

Я угадал.

Зелёные глаза-плошки подёрнулись мутной плёнкой. Скребя вразнобой, лапы поволокли фонтанирующее смолой брюхо куда-то вбок.

Бюйузуо Многорукий, император Ночной Страны Рбэдуйдвур, умер следующим.

— Спасибо, Солнцеликий, — выдавил я сквозь слёзы. — Ты спас своего ниллгана.

Пускай выспренно. Пускай… Плевать. Мне было горько, и слёзы были искренними.

Святилище обратилось в императорскую гробницу.

Глава сорок четвёртая

… стук в дверь. Не закрыто. Здесь никто не запирает дверей. Воры, что ли перевелись? Всё проще: материальное изобилие вышибло наконец социальную основу у воровства. На кой ляд переть у ближнего, когда у самого есть? И у всех есть? Так, наверное, и следует объяснить сей феномен. Хотя лично я готов предположить и совсем иное. Например, какую-то страшную, абсолютно несовместимую с гуманизмом кару за любой криминальный проступок. Кару, которой действительно боятся. Это кажется мне отчего-то куда более похожим на истину.

И впрямь не воры. Нунка. Прознала, что завтра я ухожу. Явилась проститься. Взъерошенная, вот-вот готовая разреветься. Куда делась её холодная деловитость первых дней? Девчонка как девчонка, только исходящая соком, изнывающая в окружении этих загорелых идолов, гениталии которым служат преимущественно для отправления малой нужды. Да ещё для декора. Невооружённым глазом видно, как тесно её смуглому, упругому телу в одежде, и без того довольно условной. Как оно рвётся прочь из этих оков, скорее! скорее! на последнее свидание с моим… И она с порога начинает говорить, торопливо, сбивчиво:

— Я знала, ты не думай… мы все здесь знаем об этом эксперименте… иногда бывает противно, к горлу подкатывает, а нам твердят: надо, надо, это опыт последнего шанса!.. Зачем, для кого последний?! Разве столь важно, что и как назвать… а нам талдычат: всё исправим, подчистим, передёрнем, и станет хорошо, никаких отклонений, генетического раздрызга, уродов… Я боюсь собственного ребёнка, который у меня может быть, у нас с тобой может быть… не за тебя, а за себя боюсь, мои проклятые гены способны всё испортить, и опять родится чудовище… мне завидуют, потому что я вдвое понизила вероятность уродства, вдвое! Благодаря тебе… Наверное, хотя бы во имя этого нужен эксперимент, не знаю… потому что малейшее отклонение от нормы, самое незначительное, и они уничтожат моего ребёнка, прямо во мне… я снова упущу свой шанс, а что дальше? Лучше бы они находили в прошлом отцов нашим детям, чем телохранителей своим императорам… но наши дети для них — не главное, куда важнее спасти Идею… как и во все времена… поэтому они не пощадят никого, ни детей наших, ни тебя, ни зигганов… Но зигганы… они — люди, они живые, они чувствуют, им больно… это не тени, не фантомы… разве они виноваты, что их лишили всех шансов во имя одного нашего, пусть и последнего?.. Что значит моя боль по сравнению с их болью?.. Да ничего не значит, мы заслужили свой удел, каждый имеет будущее в меру своего прошлого… но они-то в чём провинились? Быть может, они всё помнят… все свои воплощения в этом страшном эксперименте… все сотни вариантов собственной жизни и смерти… и мы тоже… так бывает, с тобой что-нибудь происходит, и ты в ужасе понимаешь, что это не впервые, это уже было с тобой, но где? когда?.. Неужели и мы — тупик, фантомы, фигуры на доске, и над нами кто-то проводит такой же в точности опыт своего последнего шанса?! Я прошу тебя… не возносись над ними, никогда ни над кем не возносись… ты сильнее, ты умнее, ты старше их, но не становись богом над ними, высшим судьёй их делам, снизойди, будь равен им… легко быть богом, чего проще, когда у тебя такая сила, такая власть… ЧЕЛОВЕКОМ БЫТЬ ТРУДНО!..

И был вечер, и было утро. День последний…

Глава сорок пятая

Чья-то перекошенная, корявая фигура приближалась ко мне. Боязливо обогнула останки паука. Я с трудом приподнял меч. Как я устал снова и снова повторять одно и то же движение…

Гиам-Уэйд. Уничтоженный, раздавленный, напустивший под себя. Перепачканный в саже, как демон ночи. Но не проглядевший ни единого эпизода разыгравшейся резни.

— Солнцеликий мёртв, — зашуршал он спёкшимися губами.

— Мёртв. Бюйузуо убил его. Он сделал это случайно. Убивать императора не входило в его планы.

— Опайлзигг погибнет…

— Ни одна страна ещё от такого не погибала. Хотя бед с непривычки, конечно, хватало.

— Без юйрзеогра нельзя, — шептал он, как в бреду. — Рабам нужна плеть. Человеку нужен юйрзеогр.

— Хотел бы я знать, — промолвил я, — кто впервые придумал, будто человек не может без императора… Уймись, Гиам, ты ещё не всё нынче видел.

Я подкатил ногой мёртвую башку Бюйузуо. Примерившись, рубанул гузуагом между жвал. Клинок зазвенел.

— Оборотень, — бормотал Гиам. — Верховный жрец — и вдруг Многорукий. Извергает молнии. Голова из железа. Кто это, ниллган? Какая бездна произвела его на свет?!

— Никакая не бездна, — сказал я, поворачивая остриё в разрубе. — Руки человеческие. Другая эпоха, другой мир. Дзеолл-Гуадз управлял людьми, словно куклами. Вернее, он так полагал. Потому что сам был единственной настоящей куклой в этом вертепе.

Нагнувшись, я поднял тонкую керамическую трубку в кожухе из чёрного пористого материала. Подбросил на ладони, взвешивая.

— Запомни, Гиам. Нет… лучше пропусти мимо ушей. Всё едино ты не поймёшь, хотя и голова у тебя большая… как у бегемота задница… и такая же умная. Это лазер. Чужое оружие. В миллион раз разрушительнее всяких там мечей-гузуагов, копий и стрел. Мы-то такой штукой, к примеру, возвращаем зрение слепым. А Бюйузуо избавлялся от неугодных ему ниллганов, — я присмотрелся. — Те, кто заслал его в ваш мир, ничего не боялись. Даже фабричный знак не озаботились убрать.

Отбросил гузуаг. Стёр с трубки лживую паучью кровь, чтобы разобрать надпись. Медленно, не без усилия припоминая забытые символы, прочёл.

«Mfd. TCHILTAN Corp. Fergana 2320 A.D.».

— Гиам, это… это не мы… это мы сделали.

… Однажды мне приснился сон. Забавный такой, я помнил его всё утро и весь день, что случается довольно редко, и даже хотел записать. Удивительно яркий, насыщенный цветами и деталями, как бы и не сон вовсе… Будто вхожу я в свою квартиру, и ничего в ней не узнаю. Потому что даже во сне я оставался самим собой, со своей визуальной и моторной памятью. Никаких тебе прихожих объёмом в одно зимнее пальто и одну детскую шубу. Никаких кухонь, совмещённых с санузлом. Никаких положенных родной властью за заслуги перед отечеством гробовых двадцати семи и семи десятых квадратных метров на всё про всё. Я стою в прихожей, которая больше всей моей прежней «хрущобы», натурально торчу дурак дураком, с полустянутым с плеч импортным… импортным, блин!.. плащом и не знаю, что мне делать дальше. За высоким стрельчатым окном… окном в прихожей!.. трепещут тёмно-зелёные влажные кроны, а над ними знойно и чисто висит небесное полотно самого синего цвета, какой только можно себе вообразить. И с плаща на паркет… не на деревоплиту плебейскую… стекают дождевые капли. И картина висит на стене — большая акварельная рыба с китайским изяществом плывёт между полупрозрачных стеблей тростника. А из гостиной навстречу мне выходит… не Маришка, нет… она, моя первая любовь из восьмого «а», как она выглядела бы, наверное, в Маришкины годы… в чём-то таком розовом, невесомом, расступающемся мне навстречу от её лёгких… сон всё ж таки… воздушных шагов. «Что с тобой, милый? Тебя окатили из ведра?» — «Я… просто я попал под дождь. Слепой дождь. Вышел, а зонтика не взял». Она кладёт мне руки на плечи, она подставляет для поцелуя свои губы, самые желанные губы во всём мире, она прикрывает глаза в ожидании… то есть происходит всё то, о чём я мог только мечтать в свои давно минувшие пятнадцать лет. А я всё ещё стою болваном, ничего не понимая, а в пустой башке вертится одна только мысль: «Всё это хорошо и отлично, но как же я теперь без Маришки-то буду?!» И я проснулся от тянущей боли в сердце, которая отступила не сразу, как не сразу кончилось это наваждение, этот эпизод из мыльной оперы… а отступила тогда лишь, как только Маришка высунула из-под одеяла сонную мордаху и спросила: «Что, будильник звенел?» Я помнил этот сон, усмехаясь и коря себя за малодушие… мол, надо было досмотреть до конца… и забыл только к вечеру, а вот теперь зародилось во мне смутное подозрение: не «след» ли «призрака» то был?..

Чей-то взгляд копьём упирается мне в спину.

Гиам с бессвязными криками бежит прочь, не разбирая дороги, оступаясь и падая. Как будто ему явился сам Эрруйем на престоле Земли Теней, с молотом Орлгэг наперевес.

Я оборачиваюсь.

Всё как в тот раз. В трамвае. Снова я застигнут врасплох, и арбалет нацелен мне в грудь. Только не игрушечной стрелкой с усыпляющим снадобьем заряжен он на сей раз, а тяжёлым боевым болтом из чёрного дерева. С наконечником, что пропитан выдержанным ядом эуйбуа. И расстояние невелико, и отбить нечем.

Кто это? Неужели Элмайенруд до срока покинул своих бегемотов, учуяв делёжку власти? Но ведь не для себя же он собирается расчистить путь… тогда для кого же?.. Или всё же для себя… а вся эта ботва насчёт отвращения к престолу империи, все эти байки о невыносимых приступах «оюназуу» — лишь для отводу глаз?.. Чья там довольная рожа щерится мне из-под юруйагского шлема?!

— Ты великий воин, Змиулан, — слышу я. Как знаком мне этот голос… — Но перед тобой юйрзеогр. Подними свой меч и повергни к моим стопам. У нас хорошо получится.

«Ты задал мне задачу, ниллган. Трудную задачу. Но поверь, скоро я сообщу тебе решение».

Юруйаги уничтожены.

Элмайенруд крутит хвосты буйволам и бегемотам над провалом Ямэддо. Он не конкурент.

Эойзембеа удалён из города усмирять бунтовщиков.

Верховный жрец обезврежен.

Император мёртв.

Задача решена.

— Нет, невозможно, — шепчу я. — Ты не можешь быть императором. Ты же не человек…

— Не меньше, чем ты. Мы с тобой как два глаза одного лица. Эта твердь будет наша. Мы поступим с ней, как с женщиной. Она родит нам прекрасных детей. А если ты откажешься, я убью тебя.

— Апокалипсис… — бормочу я. — «И вургр станет правителем, и направит во все концы тверди вургров править людьми…» Неужели это неизбежно, чтобы в любой стране в дни смуты к власти приходили вургры?

— Да или нет, ниллган? Да или нет?!

— Ты, подонок! — в отчаянии кричу я. — Всё вышло по-твоему. Владей этим миром! Утопи его в крови и говне! Сожри его и подавись! Я хотел бы видеть тебя завтра, когда ты узнаешь, что ниллганы больше не придут! И ты останешься один на один — не с наёмными убийцами даже, а с людьми, с этим городом, с этой страной!..

— Ниллганы придут, — говорит он, улыбаясь. — Непременно придут. Если есть юйрзеогр — будут и ниллганы.

— Не будут! — ору я, наступая. Выгадывая потихоньку шажок за шажком. Приближаясь к своему мечу. — Я последний! После меня — никого! Я сделаю всё, чтобы после меня — никого!..

Но стрела уже пущена.

И снова я не успеваю, не успеваю, не успеваю уйти…

Глава сорок шестая

… я ослеплён, вывернут наизнанку, как мокрая перчатка. Но я жив и сознаю это обстоятельство. Потомки сдержали слово. Я унёсся в прошлое, отброшенный распрямившейся тетивой «темпорального джеркинга», а перед озадаченным вургром осталась лежать моя никуда не годная темпореплика с арбалетным болтом во лбу…

Одно плохо: голова затуманена, мысли скачут вразброд и никак не желают объединяться. Мне бы полежать, опомниться.

И убедить их вернуть меня в империю.

Я не имел права уходить. Чёрт меня попутал с этим моим интеллигентским чистоплюйством. Нужно было соглашаться на всё, втереться упырю в доверие, подобраться поближе к его шее с «поцелуем вауу»… Я должен вернуться. Там осталась Оанууг. Там происходит чертовщина. Вампирократия…

Но всё ещё можно исправить. А для начала — понять.

Понять — самое трудное. Я не успел. Что можно успеть за несколько месяцев? Я только начал врастать в шкуру зиггана, только сделал первый шаг к осознанию своего места в этом мире. А жизнь подбрасывала мне всё новые сюрпризы, не давая ни минуты роздыху… Но это — самое главное. Без понимания ничего не выйдет. Никто никогда не понимал чужого. Да и не стремился особенно. Зачем врастать не в свою шкуру? Куда проще разрубить все узлы, вынести вердикт, нацепить ярлык… объявить врагом. Ничего мы так не любим, как назвать непонятное проявлением вражеской сущности. Нам чуждой. А потом, когда всё вокруг залито кровью, своей и посторонней, начинаем искать виноватых. А виноваты были сами, потому что с первого шага потопали не туда. Слышите, потомки? Это я вам… и себе в оправдание.

Возьмём нашу страну. Союз, так сказать, нерушимый. Посадили в один мешок кошек — ангорскую, сиамскую и целую свору серых полосатых дворняг. И назвали «новой исторической социальной общностью». А кошки мявом мяучат и рвутся из мешка в разные стороны. Зачем всё это? Чья несуразная затея? Отчего?.. Ладно, проехали. Кошки в мешке угомонились, пригрелись, кто-то с кем-то уже крутит любовь. И тут их вытряхивают из мешка и разгоняют пинками в разные стороны: теперь вы суверенные, свои собственные кошки, идите ловите мышей порознь, а чтобы вместе — ни-ни!..

Кто поставил над нами эти чудовищные опыты? Кого найти, призвать к ответу, поставить к стенке, хотя бы в репу дать?! Не сами же мы, мы не смогли бы так над собой измываться…

Я сижу в кресле. Кажется, в том же самом, что приняло меня в первый мой темпоральный визит. Кто там напротив? Лица не разобрать. Но ясно, что это не Ратмир.

— Я хотел бы видеть Ратмира.

— Он вас не примет. И не будем отвлекаться. Решим некоторые формальности, и — можете выметаться.

— Ратмир должен меня выслушать. Я был направлен в прошлое не только телохранителем, но и экспертом!

— Не волнуйтесь. У нас есть средства для извлечения необходимой информации из той эпохи, несмотря на темпоральный келоид. Поэтому мы исчерпывающе осведомлены о плодах вашей… хм… квалифицированной деятельности.

— Но то, что я сообщу, очень важно для всего эксперимента!

— Для эксперимента было важно сохранить Луолруйгюнра. Но вы провалили миссию. Теперь мы вынуждены начинать всё сначала. Труд сотен людей, колоссальные энергозатраты… Чем скорее вы уберётесь, тем лучше. У нас нет времени с вами разбираться. Это была идиотская затея — привлекать к работе таких, как вы. Рефлексирующих, прекраснодушных…

— Ни черта я не рефлексировал! Когда мне было?! Я делал что вы мне велели. Но мне не пригодились ни мои знания, ни моя эрудиция. Вы хотели телохранителя — вы его и получили. Я всё время был ниллганом и почти не был экспертом. Мне не оставалось времени на исследования, я только и делал, что отмахивался мечом!.. Послушайте, весь ваш эксперимент никуда не годится. Он изначально спланирован с ошибками. Человек ещё может что-то понять в своём времени. Выдерни его из привычной среды, и он делается беспомощен, как дитя. Только барахтается и думает, что есть шанс выплыть…

— Ну вот что, Змиулан. Я хотел бы, чтобы вы замолчали и прослушали инструкции.

— А я хотел бы, чтобы слушали вы! Или вас на то не уполномочили? Вы же ничего не знаете о том времени. Вам ничего не интересно. Вы бездарно меня подготовили. Вбили себе в голову: сохранить императора, уберечь императора… А как его уберечь, если никто не хочет, чтобы он жил долго и счастливо?! Все придворные хотят его смерти, потому что не понимают его, не верят, что он действует разумно, и хотят избавиться от безумца, а людям с улицы плевать, кто сидит на троне в Эйолияме. Ну, пришлите роту ниллганов… с лазерными пушками… А что вам известно о живых зигганских богах? О женской религии? О разумных пауках? И как вам эта странная новелла о Сыне Смерти из «Узорной Летописи»?..

— Мне придётся вас успокоить.

— Хотел бы я это видеть! Успокоить ниллгана!.. Впрочем, я не собирался вас обидеть. Я желал бы только, чтобы вы осознали наконец простую вещь. Ниллганов действительно убивают лазером. И этот лазер прибыл уже из вашего собственного будущего! — Я как могу устно воспроизвожу фабричный знак с оружия, извлечённого из головы Бюйузуо. — Вы рассчитывали управлять зигганами. Но на самом деле управляют вами. Всеми нами — управляют. Мы — глиняные куклы. Тупиковый вариант, динозавры. Мы вымерли, но всех нас вновь и вновь вызывают из небытия, чтобы разыграть новую пьеску с теми же персонажами… Эксперимент продолжается. Он тянется веками. Он замкнулся сам на себя. Может быть, он и начнётся через века. А ваша темпоральная лаборатория — такой же полигон, как и Опайлзигг.

— Не говорите ерунды. Нет такого города — Фергана…

— Это не ерунда! И есть такой город… в моём времени. Насчёт вашего — уже не уверен… Вы сами родили себе детишек. Выстроили светлое завтра. А теперь они строят его вашими руками. Ведь могло быть, что и взрыв камеры, и келоид — всё это ими же и срежиссировано! Ну, чтобы Ратмир и вся ваша секретная шарашка затеяли свои игры в империю! Одна дата взрыва чего стоит… Этот ваш «антвистинг»… Это же извечная мечта человечества: откатить назад, в прошлое. Придать истории сослагательное наклонение. Что-то исправить. Пережить заново, в улучшенном варианте. Я об этом часто сны вижу. Но пока у нас не получалось. Были другие способы: взять да переписать все учебники… запретить имена… спалить архивы… А детки наши с вами нашли иное средство, радикальное. И вам подсказали!.. А знаете ли вы, что такое «след призрака»? Только признайтесь честно: вам снятся сны, в которых вы — другой, живёте в другом мире, в других обстоятельствах, и не можете отличить воображаемое от реального? Да что там…

Я пытаюсь подняться. Ухватить его за лацканы, заглянуть в глаза. Встряхнуть. Если не поймёт — руку за спину и пинками гнать впереди себя. К Ратмиру, к Нунке — она выслушает. А не выслушает… Кто у них тут главный? Царь? Президент? Тогда к президенту.

Ноги не повинуются. Всё тело как из ваты. Спасибо, хоть язык ещё ворочается. Опоили, сволочи. Обездвижили. Да что они со мной творят?!

— Ты, «шестёрка»! — ору я. — Доложи по инстанциям: Змиулан хочет обратно! Он раскаивается, готов всё исправить, смыть вину кровью. Он согласен на любые условия. Мне нужно обратно!!!

— Мы больше не нуждаемся в ваших услугах, — холодно говорит он. — Из вас получился паршивый телохранитель. Потрудитесь хотя бы корректно передать миссию.

— Что значит — передать?..

— А вот что. Запомните следующее…

Обрыв. Провал. Словно кто-то ножницами вырезал кусок памяти и не озаботился зашить дыру.

— … в нужный момент сами всё вспомните.

— Ладно, — говорю я устало. — Только отвяжитесь от меня. Видеть вас не хочу. И вспоминать о вас — тоже. Надеюсь, что вы мне только снитесь. Тени… фантомы… хреновы динозавры из хренова аттракциона…

Глава сорок седьмая

— Эй, ты, как тебя… Змиулан! Очнись. Под машину угодишь. Держи, я тут полистал немного.

Меня сильно тряхнули за плечо. Сунули в руки какой-то журнал, швырнули под ноги сумку. Одёрнули на мне куртку.

— Давай топай. Дома заждались.

Я стоял под моргающим ночным фонарём, направленным не на тротуар, как полагалось бы по логике вещей, а на проезжую часть дороги. Было холодно и сыро. С пятнистого беззвёздного неба сыпал мелкий дождь. Воняло рассеянной в воздухе химией.

Я вернулся. И дома меня действительно ждали.

— Ну будь, — сказал он и повернулся, чтобы навсегда исчезнуть из моей жизни.

— Подожди, — сказал я.

Он замер, поводя крутыми плечами под армейским бушлатом.

— Ты — Кандагар?

— Допустим.

— На чём они тебя взяли?

— Не твоё дело. — помолчав, он всё же нехотя промолвил: — У меня было две дороги. К «духам»[100] в плен или «к верхним людям»… гнить на солнышке. А они предложили третью… Как там Солнцеликий? Не скучал по мне?

— Это было не в его правилах.

— Ну, да, что ему какие-то ходячие трупаки…

— Он убит. Лазером.

Кандагар молча смотрел куда-то сквозь меня. Потом невнятно выругался.

— Стало быть, всё же лазер, — он потёр ладонью короткую смуглую шею. — Как и меня. Я им говорил, а они не поверили: откуда, мол, там возьмутся лазеры!.. Блин, жалко братана… Он меня Гандаггором звал — не мог выговорить правильно. Хорошо, хоть — не гандоном. — Я усмехнулся, вспомнив свои давние ономастические потуги. — Смешной парень. Как дворовая кошка: протянешь руку — цапнет, погладишь — замурлыкает. Я ему армейские байки травил, а он уши развесит, как чижик… Жалко… Наверное, ты сделал всё, что мог?

Я неопределённо пожал плечами.

— Ты узнал, кто это его? — спросил он.

— Мы. То есть — они. Но ещё более поздние. Эксперимент продолжается. И над империей, и над нами. И над Ратмиром. Вся история — сплошной эксперимент…

— Хреново получается, — пробормотал он. — Стало быть, они из своего будущего при помощи нас, настоящих, перекраивают прошлое. При этом выходит, что работают они всё же не на себя. На тех, кто ещё дальше, в своём будущем, дёргает их за ниточки. Посылает в Опайлзигг своих ниллганов с лазерами. И всё это, что вокруг нас… в одной отдельно взятой стране… может быть, всего лишь опыт над крысами? Хреново получается, — повторил он. — Но кто тогда мы с тобой в этом раскладе?

— Единственное наследие зигганов. Умелые, безжалостные наёмники. Десант из вневременья. То ли из будущего, то ли из прошлого. Пятая колонна.

— Эти их блядские эксперименты… как игла с наркотой, — промолвил Кандагар сквозь зубы. — Они всё наше время посадили на свою иглу. Всё исковеркали, и теперь сами не знают, как выпутаться. Да ты же сам видел, каких деток мы себе нарожали.

— Похоже, мы никогда и не слезали с этой иглы. Мы даже не знаем, какими мы были бы на самом деле.

Он сплюнул и выругался.

— Хотел им помочь, — сказал он. — Всю жизнь только и делаю, что пытаюсь кому-то помочь, и ни хрена путного не выходит… У них же там рабы. А император землю раздавал. Вроде бы всё как и нужно. Да только все почему-то упираются рогами, не хотят, ни попы, ни рабы… Кармаль, если помнишь, тоже всё делал по-нашему, как положено. Я и ему помогал. И сам же потом, когда Кармаль всех достал, подсаживал Наджиба[101] в его кресло. А теперь все шарашатся на нас, как на волков. И те, и эти… Но ведь если мы — только вариант, — вдруг сказал он с надеждой, — какой же с нас спрос? Что мы-то можем изменить? Например, я? Ведь я уже вышел из игры!

— А я, кажется, ещё нет.

Он подошёл поближе. Заглянул мне в лицо.

— Ты говорил с Ратмиром… после всего?

— Он меня не выслушал. Ясно одно: эксперимент будет продолжен. Им наплевать на мои доводы. Они не верят, что сами — такие же марионетки в чужих руках. Я не выполнил их задания, не уберёг старого императора. И они хотят посмотреть, как получится у нового.

— Кто там сейчас? Элмайенруд… нет, этот скорее утопится в сортире, чем полезет на трон… Лумвуймадз? Гнилой мужик, трудно с ним будет.

— Нет. Лумвуймадза я уже… убрал. Даже не знаю… Надеюсь, им достанет ума выполнить «антвистинг» и начать всё заново. Там сейчас такое, что… лучше не думать. Я пытался с ними спорить, и тогда они просто вышвырнули меня из будущего.

— То-то я гляжу, ты будто под кайфом… Всё верно. Ты всё ещё в деле. И ты ещё должен будешь указать жрецам нового ниллгана.

— Никого я им не укажу.

— Хочешь сыграть в свою игру? Ты один, а у них — организация… бюджет. Что ты сможешь в одиночку? И… они умеют уговаривать.

— Это я знаю.

Кандагар улыбнулся, не разжимая губ.

— Выпить хочешь?

— Не хочу. Отвык.

— И я тоже. Самогон из тамошней травки… как её?.. зуггзугг, бля… кого хочешь отучит. Живу, как белая ворона. Все кругом бухают, как петрики, а кто не бухает — тот явный ниллган. Здорово ты меня… там, в трамвае. Умеют, суки, натаскивать — каждый новый ниллган круче прежнего. Ну, да я привычный, в Афгане «деды» ещё не так чморили… Я тут рядом живу, в строймонтажной общаге. Угловой зелёный дом. Нужен буду — спросишь Кирилла, «афганца».

Он кивнул мне и растаял в зыбкой пелене ночи. Я так и сяк покрутил стиснутый в кулаке журнал — это был «Огонекъ». «Привет, подпоручик Недавний», — подумал я. Сунул журнал за пазуху, подхватил сумки с награбленным. И пешком побрёл к своему дому.

Глава сорок восьмая

Маришка сидела на кухне. Читала газету, шевеля губами. На коленях лежало забытое вязание. В кухне пахло котлетами. На холодильнике полушёпотом бухтел и мигал «Сапфир». Кажется, показывали «Взгляд»[102]. Как обычно, сочащийся кровью и слезами человеческими кадр сменился музыкальным клипом. В качестве, так сказать, иллюстрации. Безголосые, тугоухие, небритые, немытые и сопливые, в общем — самого паскудного вида засранцы, искосив слюнявые рты, заорали что-то перестроечное. «Я н-не люблю тебя, я н-не люблю тебя, о! О-о!»[103] Горячечный бред, собачья чушь. «Н-н-ненавижу, паучья кровь…» — подумал я, леденея. И потянулся к мечу.

Но его не было. И к его отсутствию надлежало привыкать.

Я постоял на пороге, не раздеваясь. Привыкал. Мне следовало привыкнуть очень быстро. И к отсутствию гузуага, без которого — как без штанов. Хотя от штанов я как раз отвык… И к тесноте двухкомнатной «хрущобы», где из игрушечной прихожей можно одновременно заглянуть и в кухню, и в туалет, и в гостиную, она же спальня, она же библиотека. И к запахам книжной пыли с книжных полок, сырой ржавчины от вечно протекающего стояка и домашних котлет из хлеба с примесью свинины.

— Васька спит? — спросил я наконец.

Маришка молча кивнула.

«Какая она… бледная. И глаза… глаза тусклые. Женщина-ниллган».

Я снял кроссовки и на цыпочках прошёл в свой закуток. Поставил сумки, но разгружать не стал. Сумки могли потерпеть и до утра. Васька сопел на диване, с головой завернувшись в одеяло, наружу торчала взъерошенная макушка. «Я дома. Дома… Ничего не исправить, ничего не вернуть. Значит, буду жить по-прежнему. Если получится. Если не станет ниллган Змиулан по каждому пустяку отпихивать историка Славу Сорохтина железным локтем и нашаривать меч».

Я залез в тумбочку и вытащил папку из фальшивого крокодила. Провёл по туго натянутой застёжке пальцем. «Сожгу. Зачем оно мне? Кому вообще это пригодится? Приключения холодного разума… Мне, к примеру, не пригодилось. Из тех, кого я оберегал, не помогло уберечь ни единого… Стало быть — к чёрту. Как-нибудь проживём без социальных провокаций». Я взвесил папку на ладони. И… спровадил на прежнее место.

— Котлеты будешь? — театральным шёпотом спросила за моей спиной Маришка.

— Не хочу.

— Тогда я сплю.

Я оглянулся. Она, уже умытая, намазанная кремами, сидела на краешке постели и заводила будильник. Ночник над её головой превращал тонкую сорочку в эфирное облако.

Я не видел свою женщину две с половиной тысячи лет.

— Подожди спать, — произнёс я.

… Где-то посередине ночи, когда не сохранилось больше сил ни на что, голова её лежала на моём плече, а моя ладонь — на её тёплом животе, Маришка сказала:

— Это не ты.

— А кто же? — усмехнулся я, внутренне напрягшись.

— Кто-то другой. Инопланетное чудище. «Обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй»[104]. Прикинулось тобой. Влезло в тебя, словно в костюм. Как в кино.

— Почему, Мариша?!

— Да ты весь как из камня! — воскликнула она шёпотом и стукнула меня кулачком по груди.

— Тебе показалось, — пробормотал я растерянно.

— А то, что было… тоже показалось?

Кто мог всё предусмотреть? Я молчал, лихорадочно подыскивая правдоподобное объяснение внезапным физическим переменам в своём облике. И никак не находил. Я ушёл из дома одним, а вернулся совершенно другим. По меньшей мере, наполовину. Я почти забыл, что такое страх, я умел убивать, я по-другому брал женщин… Даже мой паспорт лгал: судя по нему, мне натикало тридцать шесть, а на самом-то деле было почти на полтора года больше.

— Просто ты от меня отвыкла, — выдавил я наконец, сознавая, что ни для какого вида логики это не аргумент.

Прежде чем Маришка открыла рот, чтобы возразить, ко мне вернулись силы. И всё возобновилось.

… Нунка всегда кидалась на меня очертя голову, зажмурясь, как дикая кошка. Оанууг тихонько поджимала под себя ноги, аккуратно садилась, а потом также аккуратно укладывалась на бочок, не отрывая от меня сверкающих глаз. У Маришки всё было иначе. Нунка вонзала в меня сведённые пальцы, оскалив зубы, невнятно вскрикивая, захлёбываясь, будто хотела взорвать меня, как бомбу, и на мне же подорваться. Оанууг молчала, только дышала часто-часто, пока не сбивалась на всхлипы. У Маришки всё было по-другому. Нунка испускала долгий протяжный крик, запрокинув искажённое лицо, мокрое не то от пота, не то от слёз. Оанууг внезапно обвивалась вокруг меня жаркой смуглокожей змеёй и надолго застывала, ни за что не размыкая объятий первой. У Маришки всё было не так…

… — Давай родим девочку, — сказала жена моя Маришка под утро.

Глава сорок девятая

«Сегодня в двенадцать».

Я вёл Ваську на побывку к деду с бабкой с Маришкиной стороны. Святое дело: суббота, жена на дежурстве…

А в голове занозой засела эта мысль.

Всю дорогу Васька хулиганил. Вырывал руку, приставал к кошкам и собакам, пугал голубей. Состроил языкастую рожу старушкам на скамейке. Заработал «дурного мальчика», на что отреагировал сатанинским смехом. Клянчил у меня мороженое. И выклянчил-таки. Я тоже слопал порцию — за компанию. Ни на секунду не забывая: «Сегодня. Сегодня в двенадцать».

Последний сувенир из двадцать первого века. Закодировали меня, как алкаша. Полгода я ходил со вшитой программой, ни о чём не вспоминая. Жил как все, работал, ночами корпел над монографией — материала в избытке: книги, газеты, телевизор; что ни день — новый поворот темы. И даже уверил себя, что обо мне забыли. Оказывается, нет. Как в паршивом детективе эпохи застоя: приходит агент западной спецслужбы к вросшему было в социалистическую действительность нераскрытому власовцу: «Скажите, здесь посылают в космос?..»

А она жила во мне, моя тайна. Моё древнее прошлое. Скрытое ото всех клеймо. Ни в чём особенно не проявлявшееся.

… Если не считать двух-трёх относительно успешных ниллганских контратак в ходе непрекращающейся войны между мной, законопослушным советским гражданином, и попирающим все законы советским же бытовым сервисом. (Приёмщик обувной мастерской: «Ладно, всё, иди ты со своими сандаликами. Задолбал уже. Развелось козлов права качать…» Я — приёмщику: «Я же тебя, сука, сейчас в капусту порубаю!» Приёмщик: «Ты чо наезжаешь, придурок? Рубилка не отросла, бля! Щас ментов кликну, у меня тут всё схвачено!» Я: «Ну, покличь… менты далеко, а я здесь. Давай, начинай, я жду, когда ты откроешь пасть». Он: «Ладно, чо ты завозникал-то сразу?.. Щас всё поправим, делов на полтинник, а базару на сто рублей… Посиди вон, газетку почитай. Давно откинулся-то?» Я: «Да уж с полгода…») Если предать забвению неожиданно для всех участников инцидента жестоко и умело мною побитую (с непонятным человеческому уху боевым кличем «Вауу да’янна!» и применением черенка от швабры в качестве меча) какую-то Кодлу, сдуру заползшую в наш подъезд. Неожиданно в особенности для Маришки, которую Кодла имела неосторожность назвать гнусным словом. В моём-то присутствии…

… Если пренебречь тем обстоятельством, что иногда, глубокой томительной ночью я вдруг отпихивал в угол стола недописанную страницу монографии и начинал новую. С новой строки и совсем о другом. А дописав, извлекал из той же тумбочки, заветнейшего моего сейфа в швейцарском банке, недавно купленную и оттого не слишком ещё располневшую папку. С надписью синим фломастером: «Материалы и исследования по истории и этнографии Опайлзигг. Выпуск 1»… Для чего я затеял всё это? Наука не любит умножения сущностей сверх необходимого. На кой ляд ей очерки о том, чего никогда не существовало? И даже за фантастику это не сойдёт. Господь не наделил меня литературным дарованием, и я не имею способностей облечь грубоватые и наивные верования зигганов в занимательную оправу. Порукой тому — неудачный опыт публичного исполнения избранных мест перед Васькой. В популярном и сильно адаптированном варианте. Вместо непременной сказки на сон грядущий. «Жил-был в паучьей норе под землёй бог Эрруйем, а головы-то у него и не было…» Ощутимого интереса у Васьки это не вызвало и потому было спешно заменено байками о муми-троллях[105]…

Две женщины ещё снились мне ночами. Нунка-вундеркиндша. Оанууг, дочь гончара. Но с каждым разом всё реже. Да и черты их понемногу сливались. Одна походила на другую. И обе вместе — на Маришку. А их ласки, их тела я уже забыл… Никудышный из меня бабник. Бабник-однолюб. Разве такие бывают?

И супермен из меня тоже дерьмовый.

Что там обещал Ратмир? «Мы переделаем вас… Вы научитесь сражаться за место под солнцем и побеждать… Мы сделаем из вас Чака Норриса…» Ладно. Научили. Сделали. Я действительно всё это могу. Но беда в том, что я не хочу этого. Мне противно сражаться за место под солнцем. Невыносимо противно. Кажется, я понял, наконец, природу супергероев. Оставим в стороне эти побрехушки из комиксов про борзописца Кларка Кента или эстетствующего бизнесмена Бруса Уэйна[106]. Не бывает. Здесь так: либо мышцы, либо мозги. Берёт эдакий Конан-варвар[107] в мохнатые лапы книжку, морщит узенький лоб, играет желваками, жмурится и кожилится… что там такое написано?.. «величайшая трудность для тех, кто занимается изучением человеческих поступков, состоит в том, чтобы примирить их между собой и дать им единое объяснение, ибо обычно наши действия так резко противоречат друг другу, что кажется невероятным, чтобы они исходили из одного и того же источника»[108]… что за лабуда?.. нет уж, на фиг, пойду-ка лучше замочу пару-тройку демонов да спасу мир… А мне дали силу, но не отняли мозги. И мне неинтересно мочить демонов. Мне интересно читать книги и писать книги. Мне интересно думать о природе своих поступков и соизмерять их с нравственностью. И мне всё ещё трудно бить живых людей по лицу. Ну, кроме тех случаев, когда это не лицо, а всё же морда…

Может быть, на этом и строился весь расчёт.

«Сегодня. В двенадцать».

Как я увижу своего преемника? Знаком ли он мне? Будет схватка, и он победит. Психодинамическая акция… Где это произойдёт? В трамвае, в заброшенном сквере, в подворотне? Наш город создан в наилучших традициях криминогенной архитектуры. Здесь нет уголка, где нельзя было бы кого-нибудь грохнуть и спрятать тело… Любопытно, как он вернётся. В тот же миг или с разрывом во времени? Может быть, я и не замечу его возвращения. Буду валяться в отрубе. Оклемаюсь — а он уже тут.

Васька вредничал. Ему хотелось ещё мороженого. А также — домой. И одновременно — к дедуле с бабулей. И заодно в зоопарк. Иными словами, спать. Так и случилось. Когда мы поднимались в лифте на седьмой этаж, рассматривая недвусмысленную наскальную живопись, он вдруг оборвал свой оживлённый комментарий на полувздохе и привалился к моей ноге. В квартиру я его уже внёс.

Тёща к нашему приходу стряпала пирог. Тесть деликатно осведомился о моём самочувствии, а затем извлёк из серванта початую бутылочку азербайджанского коньяка. «Три свёклы», — произнёс он со значением и протёр ладонью жёваную наклейку. Я хотел и пирога и коньяку. Я хотел посидеть в глубоком кресле возле телевизора, где опять гоняли пузырь наши в каком-то там Кубке. И чтобы Васька дрых в спальне на тёщиной кровати, тёща расспрашивала бы про его диатез, а тесть материл бы вползла футболистов, строго спохватываясь задним числом.

Но было уже полдвенадцатого.

А может быть, так и задумано? Кандидат в ниллганы позвонит в дверь этой квартиры, я первым кинусь отпирать и схлопочу по морде. Это при условии, что по основной профессии он квартирный вор. Или такой экзотический поворот темы: «Откройте, милиция… Вы здесь прописаны?.. Документы предъявите… Назовите ваше имя». Я честно называю: «Змиулан…» И получаю в тыкву. Иные ситуации, когда человека вырубают на пороге его квартиры, я вообразить затруднялся.

Поэтому отпросился на часок — пробежаться по магазинам.

Теперь я неспешно двигался по людным улицам. И стрелка часов тоже двигалась в зенит.

Купил в киоске газетку. Не читая, сунул в карман. Посидел на скамейке под свежим апрельским солнышком. Проводил отеческим взглядом потихоньку заголяющих острые коленки старшеклассниц из близлежащей школы. Пошарил в кошельке — сыскалась единственная двушка. Позвонить разве Маришке на дежурство — как она там со своим пузиком, не тяготит ли оно её? Кстати, нужно будет выдумать что-то правдоподобно-нейтральное насчёт следов побоев на физиономии, чтобы Маришка не сильно распереживалась… Поднялся, отряхнул брюки от прошлогоднего мусора. Направился к телефонной будке. Единственной на весь квартал и, понятное дело, занятой. Подбрасывая монетку на ладони, терпеливо стал дожидаться.

Без десяти двенадцать. Целая вечность.

Этот тип в клетчатых штанах и ветровке поверх свитерка явно не торопился завершать разговор. Бросал в трубку короткие реплики, похохатывал. И невдомёк ему было, что у человека времени в обрез.

Я обошёл кабину так, чтобы он меня видел. Он отвернулся. Я снова обошёл. И замер.

Апостол. Мой мучитель из двадцать первого века, мой сосед по двадцатому.

«А ты рассчитывал, что всё на тебе и закончится?» — саркастически спросил Змиулан.

Опыт последнего шанса продолжался. Темпоральная лаборатория действовала. И подготовлен был новому императору новый ниллган.

«Только не Апостол…»

«Брось, Славик. Да, он сволочь, да, отморозок. Просто ты его сразу невзлюбил… Он лучший из тех, кто остался у Ратмира. А разгребать за тобой кого ни попадя не пошлют».

Часы показали без пяти полдень.

Юруйаги со своими арбалетами должны быть где-то рядом. Где они нашли свою преисподнюю? За обшарпанным углом дома? На пустой лестничной площадке подъезда напротив? В ящичных развалах пункта приёма стеклопосуды?..

Вот он, последний шанс. Последний — для нас, а не для них. Другого не будет. Нужно поломать игру. Как — ещё не знаю. Но отбить им пальцы, чтобы не тянули ни сюда, ни дальше в прошлое. Сейчас — или никогда.

— Змиулан, — назвал я своё имя.

Он выпустил трубку.

Почти не разбегаясь, я взлетел на высоту своего роста, ногами вошёл в верхнее оконце давно избавленной от стёкол двери будки и припечатал пятками голову Апостола к таксофону. Упал на локти, пружинисто вскочил, ожидая контратаки… Апостол сползал вдоль стенки, страдальчески перекосив окровавленный рот. Из трубки доносился тоненький тревожный голосок. Сзади кто-то дико завизжал.

— Милиция-а! Убива-а-ают!..

Я обернулся.

И услышал пение тетивы.

1989–2002

Словарь специфических терминов и имён собственных зигганского языка

АГАННУ-ДЕДЛЬ — кукла из зигганского рыночного вертепа.

АГДМРОАН — воришка с рыночной площади Мниллаар.

АГЗАУ — нашейный обруч из витого золота, императорское украшение.

АГУАЗДУЭГ — правитель западной провинции Аэйнюймб, брат Луолруйгюнра.

АГЭМБОЛЛАМ — брат императора Менугзаигви, назначенный генералом корпуса юруйагов вместо Гзуйюба.

АДАЙДЖАД — юруйаг, брат императора Луолруйгюнра.

АЙЛОУРИНДИАГ СВЕТОНОСНЫЙ — император, дед Луолруйгюнра, сын Менугзаигви Громорукого.

АЙЯМАОЛМДА — юруйаг.

АЙЯРУМОРМ — юруйаг.

АМАЙРГРОМАР — столица северной провинции Иглаолмуа.

АНУРЗАВААРЮЙД — юруйаг.

АОНЛДИЛУРЛЛУА — одна из высочайших вершин империи Опайлзигг.

АУДЭ — дочь гадателя по свиным внутренностям, родившая Айлоуриндиага Светоносного от Менугзаигви Громорукого.

АУНЗАЙГУ — большое озеро в центральной части материка.

АЭЙНЮЙМБ — западная провинция империи.

БАРДГАРРУМ — заморская провинция империи на территории полуострова Индостан, предположительно — на месте современного города Тируванантапурам.

БГАРДААДД — протоженщина, выходец из Прежнего Мира, жена протомужчины Мнуарзига.

БГОЭЙННДАУВЭ — юруйаг.

БИВУЛГАГГ — горный хребет в западной провинции Аэйнюймб.

БИМЗЕРГЭБМИАН — юруйаг.

БУММЗИГГАНЫ — полудикие племена каннибалов, обитающие на северном побережье империи, не признающие императорской власти и культа Пяти Богов.

БЬЕОВЕРЮЙБО АДИУЙН БЮНЗОГЕ — «Тело соединилось с душой», словесная формула из ритуала Воплощения.

БЮЙУЗУО МНОГОРУКИЙ — император Чёрного Воинства, гигантский паук, способный принимать человеческий облик.

БЮМДЗИГМ — вершина в горной стране Гейлурувуа, согласно поверью — обитель демона Ргвамма.

ВАНДИА — «Обделённый», прозвище бога Яуйм-Дзюгру.

ВАУУ — реликтовые паукообразные, автохтоны материка Опайлзигг.

ВАУУ-АМЭО — обычные домашние пауки.

ВАУУ-ГЗОННГ — «Паук Бездны», одно из имён Мбиргга.

ВАУУ-ГНРИГ — мифические гигантские Древние Пауки, дети Мбиргга.

«ВАУУ ДА’ЯННА» — «паучья кровь», зигганское ругательство.

ВЕАНГВАУУ — «Паучий Глаз», одна из высочайших вершин материка Опайлзигг и, по верованиям зигганов, всей Земли Света, обитель бога Яуйм-Дзюгру.

ВИДРЬЯВВИМЕЛ — юруйаг.

ВМЕЙВНДУНВАГЗ — юруйаг.

ВУЛЬЙОНРИ — долина в верховьях реки Олгигэйз.

ВУРГР — вампир, человек с патологической тягой к кровососанию, вызванной укусом паука-вауу.

ГАУЛИР-МБИРГГ — «Тело Мбиргга», образное обозначение земной тверди.

ГБЕЙГМИМОА — «Спутанные Нити», жилище бога Юнри; зигганское название Луны.

ГБЕММГАНЫ — общее название «тусклоглазых» народов с исторических материков, не зигганов. По содержанию близко, но по смыслу неадекватно термину «ниллган».

ГВЛЗАД — один из эмбонглов.

ГГЭВЫ — мелкие хищные животные-амфибии неясного происхождения, охраняющие подземные водоёмы Эйолудзугга.

ГЕЙЛУРУВУА — горная страна в центральной части материка.

ГЕМИУАДД — дочь Мнуарзига и Бгардаадд, жена четырёх богов, мать старших Эйорзигганов.

ГЖБЗУ — гигантский скунс, обитающий на приморских отрогах хребта Бивулгагг.

ГЗНАБАЛЬДЕГ — юруйаг.

ГЗУЙЮБ СЫН СМЕРТИ — генерал корпуса юруйагов, брат императора Менугзаигви, убитый демоном Ргваммом; согласно преданию — первый ниллган.

ГЗУОГУАМ ПРОКЛЯТЫЙ — полумифический полководец, считающийся основателем правящей династии в империи Опайлзигг. По легенде, навлёк на себя проклятие Эрруйема и стал причиной прихода паучьего Чёрного Воинства в этот мир.

ГИМРА — род зигганской мужской одежды, длинная рубаха из тонкой ткани.

ГОАДДБОЭ — «Огненная Ладонь», прозвище бога Юнри.

ГОЙГДЭЛДЛУР — юруйаг.

ГУЗУАГ — большой зигганский меч.

ГЭГДЭУ — «отдалённая земля», провинция.

ГЮРЕМГЬИНАЗ — юруйаг.

ДЕЗИЛВЭЛГЭНЗ — юруйаг.

ДЗЕОЛЛ-ГЗОНР — верховный жрец Пяти Богов при дворе императора Айлоуриндиага, сын Дзеолл-Дзоамма.

ДЗЕОЛЛ-ГУАДЗ — верховный жрец Пяти Богов при дворе императора Луолруйгюнра, Первый ключарь Эйолудзугга, сын Дзеолл-Дзагэйба.

ДЗЕОЛЛ-ДЗАГЭЙБ — верховный жрец пяти Богов при дворе императора Риндзюйлгэла, очевидно — сын Дзеолл-Гзонра.

ДЗЕОЛЛ-ДЗОАММ — верховный жрец Пяти Богов при дворе императора Менугзаигви.

ДЗИНДО — заморская провинция на побережье Африки, предположительно на территории современного Мозамбика.

ДЗМУЛМУГ — юруйаг.

ДЗУАДЗ — повар при дворе Луолруйгюнра.

ДЗУНРЭО — мореход, доставивший тусклоглазых чужаков ко двору императора Менугзаигви.

ДЗЭМАИМГЮНРИНГ — солёное озеро в окрестностях Лунлурдзамвила.

ДИЛМОНОЛРЗМУН — юруйаг.

ДМАОДААБЕН — юруйаг.

ДРУЛ — зигганский музыкальный инструмент, сдвоенный барабан с натянутыми струнами.

ДУУЗ-ДЗАБИ — слепой нищий с рыночной площади Мниллаар.

ДЭЙЭ ИЛВНЭО — «Великий воин» (фраза на зигганском языке).

ЗИГГАНЫ — божественные дети Яуйм-Дзюгру и Эрдаадд, несущие в глазах свет Эйоруона; самоназвание жителей империи Опайлзигг.

ЗУГГЗУГГ — трава, из которой изготавливают пьянящий настой.

ИАЙЗНВДУДОГР — юруйаг.

ИАММЬЮГНМАД — юруйаг.

ИБРУГГИЕГАНГ — юруйаг.

ИГЛАОЛМУА — северная провинция империи.

ИДЗЭРНИЙМЗ — зигганское название целаканта, реликтовой кистепёрой рыбы.

ЙОАНЕ — «Опора», паутина Мбиргга, основа мироздания в зигганской мифологии.

ЙОГЕЛДЖ — третий сын Мнуарзига и Бгардаадд, безногий и восьмирукий бог, хранитель вод.

ЙОЛРНИ — столица восточной провинции Олмэрдзабал.

ЙРВАЙЗА — пролив между материком и островом Млвануррена.

ЛАИРЕМЕ — «Клубок», зигганское название Солнца.

ЛБУНАБАЙД — город на острове Млвануррена.

ЛУМВУЙМАДЗ — юруйаг, брат Солнцеликого.

ЛУНЛУРДЗАМВИЛ — столица империи Опайлзигг.

ЛУОЛРУЙГЮНР СОЛНЦЕЛИКИЙ — император Опайлзигг.

ЛЭЙЛБНУНЬЮР — южная провинция империи.

ЛЭРАДДИР — долина в провинции Иглаолмуа.

ЛЭРЗИГГАНЫ — степняки, обитатели долины Лэраддир.

МБИРГГ — Паук Бездны, выходец из Прежнего Мира, чьё гигантское тело стало обителью всех живых существ.

МГБЛУРНВАМЕЛ — юруйаг.

МДОЙАЗУУГ — юруйаг.

МЕМРИМЬОГ — руководитель восстания юруйагов в правление Риндзюйлгэла Молниеглазого.

МЕНУГЗАИГВИ ГРОМОРУКИЙ — император, отец Айлоуриндиага Светоносного, убитый Умаамом.

МЛВАНУРРЕНА — остров в южных водах материка.

МНИЛЛААР — базарная площадь в Лунлурдзамвиле.

МНУАРЗИГ — протомужчина, выходец из Прежнего Мира, муж протоженщины Бгардаадд.

МУНДААНГУ — столица южной провинции Лэйлбнуньюр.

НГМОРМ — город на границе Страны восточных буммзигганов.

НИЛЛГАН — «тусклоглаз», воин-телохранитель императора, вызванный из Земли Теней ритуалом Воплощения.

НИЛЛГОУНГЭР — «Земля Теней», чрево Мбиргга, подземный мир, обитель бога Эрруйема.

НЛУБЕОГ — бухта близ города Мундаангу.

НОЙОМЭНГИЙАГ — юруйаг.

ОДУЙН-ДОНГРЕ — правитель восточной провинции Олмэрдзабал, брат Луолруйгюнра.

ОЙВГГЗИЛУРИ — юруйаг.

ОЛГИГЭЙЗ — река в центральной части материка.

ОЛМЭРДЗАБАЛ — восточная провинция империи.

ОЛМЭРЗИГГАНЫ — «люди востока», население восточной провинции Олмэрдзабал.

ОЛЬЭО — зигганское название Африки.

ОНГАНААМ — монастырь культа Пяти Богов в горной стране Гейлурувуа.

ОНИГЗМАУРГ — юруйаг, первый человек, убитый Змиуланом.

ООРАМД — кожаный передник, деталь императорского убранства.

ООРАНР — «Последний страж спереди», ироническое название «оорамда».

ОПАЙЛЗИГГ — название внеисторического материка и располагавшейся на нём империи.

ОРЛГЭГ — молот ЭРРУЙЕМА, сделанный из зуба Мбиргга.

ОРЛГЭГ-ОГЬЯМУЛ — скипетр в форме молота, символ императорской власти.

ОЮНАЗУУ — болезнь «след призрака», синдром «дежавю», вызванный многократными темпоральными экспериментами над населением замкнутого региона и заключающийся в спонтанных воспоминаниях о собственном бытии в предыдущих временных пластах эксперимента.

РАУММИ — бухта близ города Уггрэруолуг.

РБЭДУЙДВУР — «Ночная Страна», обитель Чёрного Воинства.

РГВАММ — мифический демон, сын одного из Вауу-Гнриг и женщины.

РИНДЗЮЙЛГЭЛ МОЛНИЕГЛАЗЫЙ — император, отец Луолруйгюнра.

РУГБИМГДРОГ — юруйаг.

РЬОЗ — горный хребет в стране восточных буммзигганов.

УБМБИРА — бухта близ города Йолрни, где водятся целаканты.

УГГРЭРУОЛУГ — столица западной провинции Аэйнюймб.

УМААМ — полумифический вождь буммзиганнов, возглавивший поход на Лунлурдзамвил, убивший императора Менугзаигви и погибший от рук Гзуйюба Сына Смерти, первого ниллгана.

УРВЛИЙАНЗ — юруйаг.

УЭГГД — гигантский скорпион, реликтовое насекомое, автохтон материка Опайлзигг; символ непроходимой тупости.

ЭБВНАНОЙЕН — юруйаг.

ЭЙОЛБРУОГЗАММ — зигганское название Австралии.

ЭЙОЛИЯМЕ — императорский дворец в Лунлурдзамвиле.

ЭЙОЛУДЗУГГ — подземный лабиринт в Лунлурдзамвиле, связанный потайными ходами с дворцом Эйолияме.

ЭЙОРЗИГГАНЫ — старшие — боги зигганской религии, дети Мнуарзига и Бгардаадд, сделанные ими из Эйоруона и слюны Мбиргга; младшие — божественные дети богини Гемиуадд и четырёх богов, покровители зигганов.

ЭЙОРУОН — смешение воздуха, воды, огня и глины, протоматерия в мифологии зигганов.

ЭЛМАЙЕНРУД — брат императора Луолруйгюнра, генерал корпуса юруйагов.

ЭМБОНГЛЫ — «живые мертвецы», телохранители императора из числа помилованных преступников.

ЭОЙЗЕМБЕА БЕСПАЛЫЙ — верховный полководец императора Луолруйгюнра.

ЭРДААДД — первочеловек, жена бога Яуйм-Дзюгру, мать всех зигганов.

ЭРЛМИЭ — символ богоподобной власти, драгоценный камень в форме паука, на цепи.

ЭРРУЙЕМ — второй сын Мнуарзига и Бгардаадд, безголовый бог, хранитель подземного мира, властитель царства мёртвых — Земли Теней.

ЭУЙБУА — сухопутный трилобит-мутант, автохтон материка Опайлзигг.

ЮГДМИД — императорский шлем в форме трилистника.

«ЮГУЙЛИЛЗЕ ГВУЭР» — «Достойный Воплощения» (фраза на зигганском языке).

ЮЙДНГУАВИГГОМ — горный хребет на западе материка.

ЮЙРЗЕОГР — «Властно попирающий твердь», титул верховного властителя империи Опайлзигг, по смыслу аналогичен «императору».

ЮЛАМЭМ — кукла из зигганского рыночного вертепа.

ЮМБЛ-ЮМБЛ — эвфемизм, обозначающий половое сношение.

ЮНГОУННГЭР — Земля Света, зигганское обозначение реального мира.

ЮНРИ — первый сын Мнуарзига и Бгардаадд, двухголовый бог, хранитель неба.

ЮРУЙАГИ — «чёрные латники», побочные дети императора, образующие имперскую гвардию.

ЯЙЯНГ — юруйаг, предавший императора Менугзаигви во время осады Лунлурдзамвила полчищами Умаама.

ЯЛМИГЭЙД — юруйаг.

ЯМЭДДО — пропасть.

ЯННАМУЛГЭУ — Океан Крови, зигганское название Индийского океана.

ЯО-ДЕНГ-ВАДД — четвёртый сын Мнуарзига и Бгардаадд, шестиногий бог, хранитель стихий.

ЯУЙМ-ДЗЮГРУ — пятый сын Мнуарзига и Бгардаадд, отец всех зигганов, хранитель земли.

Сноски

1

Ленинград — название г. Санкт-Петербург в 1924–1991 гг. Назван в честь Владимира Ильича Ленина (Ульянов, 1870–1924), знаменитого российского политического деятеля, одного из создателей большевистско-коммунистической партии, первого председателя Совета народных комиссаров (правительства), который пришёл к власти в России в результате военного переворота в 1917 г. (здесь и далее — примечания автора).

2

Анатолий Васильевич Луначарский (1875–1933) — российский политический деятель, писатель, искусствовед. Нарком просвещения в коммунистическом правительстве В. И. Ленина. Идеолог и апологет т. наз. «марксистско-ленинской» эстетики.

3

Александр II (1818–1881) — российский император в 1855–1881 гг. Проводил умеренные буржуазные реформы, в 1861 г. отменил крепостное право. Погиб от рук боевиков экстремистской организации «Народная воля».

4

Галилео Галилей (1564–1642) — итальянский учёный, поборник гелиоцентрической модели мира. Был осуждён инквизицией, в 1992 году реабилитирован папой Иоанном Павлом II. Прославившую его фразу «А всё-таки она вертится!», скорее всего, не произносил.

5

Владимир Семёнович Высоцкий (1938–1980). «Песенка про джинна».

6

Владимир Владимирович Маяковский (1893–1930) — российский поэт-авангардист, безусловный талант, погубивший себя политизированными творческими компромиссами. Значительную часть его творчества составляла т. наз. «политическая публицистика» коммунистического толка. Покончил жизнь самоубийством.

7

Амброз Бирс (1842 — ок. 1914) — американский писатель, сатирик и фантаст, создатель знаменитого «Словаря Сатаны»; пропал в Мексике в годы гражданской войны. Развёрнутое действие рассказа «Случай на мосту через Совиный ручей» (1891) происходит в сознании казнённого в краткий предсмертный миг. Данте Алигьери (1265–1321) — великий итальянский поэт, автор поэмы «Божественная комедия». Как известно, одна из частей поэмы носит название «Чистилище».

8

«Перестройка и гласность» — лозунг периода косметических реформ в Коммунистической партии СССР в 1985–1991 гг. Результатом явились распад Советского Союза, установление в России хаотических рыночных отношений, криминальная приватизация экономики и плутократия.

9

Писистрат — афинский тиран в 560–527 гг. до н. э., реформатор и самодур. Раздавал земли бедноте, вёл масштабное общественное строительство. Чтобы захватить власть, не гнушался дешёвыми трюками: инсценировал покушения на самого себя, катал по городским улицам повозку с фальшивой богиней Афиной, агитировавшей за его избрание. Его методы, без ссылки на автора, широко применяются современными организаторами предвыборных кампаний.

10

Эрнст Рем (1887–1934) — министр в национал-социалистическом правительстве Германии, создатель штурмовых отрядов, обвинён в попытке мятежа и расстрелян. Адольф Гитлер (Шикльгрубер) (1889–1945) — неудавшийся художник и инвалид I Мировой войны, страдавший психическими расстройствами и сифилисом; харизматический лидер национал-социалистической партии Германии, рейхсфюрер; проводил гипертрофированную националистическую политику, в том числе и расовые чистки, развязал II Мировую войну 1939–1945 гг.; потерпев поражение, покончил с собой.

11

Иосиф Виссарионович Сталин (Джугашвили) (1879–1953) — сын сапожника, семинарист-недоучка и мелкий террорист; после смерти В. И. Ленина — генеральный секретарь ЦК Коммунистической партии СССР, фактический руководитель государства. Будучи одержим параноидальным расстройством психики, развязал массовый террор в отношении населения собственной страны, что парадоксальным образом пробуждало в последнем фанатичную любовь к собственному палачу и привело к созданию культа Вождя с элементами обожествления. Даже бездарное руководство в годы II Мировой войны, повлёкшее неоправданные военные потери и неисчислимые жертвы среди мирного населения, никак не сказалось на его имидже. Один из немногих мегаломаньяков, умерших своей смертью, — по крайней мере, как следует из официальной версии.

12

Тельман Хоренович Гдлян (род. 1940) — следователь по особо важным делам СССР на рубеже т. наз. «эпохи застоя» (70–80-е гг. XX в.) и «перестройки»; безуспешно расследовал экономические преступления высших коммунистических партийно-правительственных чиновников Узбекистана («хлопковое дело»); впоследствии неудачно пытался сделать карьеру политического деятеля. Егор Кузьмич Лигачёв (род. 1920) — один из лидеров Коммунистической партии СССР тех же лет, считался одиознейшей фигурой в партийном руководстве того периода, но в сравнении с пришедшими к власти правителями эпохи «демократических преобразований» выглядит добрым дедушкой; бездоказательно подозревался во взяточничестве. Ему принадлежит крылатая фраза: «Чертовски хочется работать!».

13

Плутарх (45? –127?) — древнегреческий писатель и историк, автор основополагающего биографического труда «Сравнительные жизнеописания», который можно назвать образцом объективности и высокого слога.

14

Станислав Лем (1921–2006) — польский писатель-фантаст и философ второй половины XX — начала XXI вв. Сочетал глобальный масштаб осмысления проблем с типично польской иронией. Самое известное произведение в жанре фантастики — «Солярис» (1961).

15

Виталий Алексеевич Коротич (род. 1936) — советский писатель украинского происхождения, редактор журнала «Огонёк» в период т. наз. «перестройки» в СССР. При нём некогда официозный орган коммунистической пропаганды стал рупором демократических сил, а заодно и предтечей новой российской «жёлтой» прессы.

16

Александр Степанович Грин (Гринёвский, 1880–1932) — российский писатель, творил в жанре романтической фантастики. Романы «Алые паруса», «Бегущая по волнам» и «Золотая цепь» стали недосягаемой классикой своего направления. Рассказ «Выступъ скалы» цитируется по журналу «Огонекъ» № 8 за 1917 г.

17

Михаил Владимирович Муромов (род. 1950) — российский эстрадный певец, представитель первой волны «массовой культуры» (т. наз. «попса») СССР и России конца XX в.

18

ДОСААФ — добровольное общество содействия армии и флоту в СССР; в меру способностей ковало кадры для советской обороны.

19

«Интернациональный долг» — идеологическая концепция, оправдывавшая военное вмешательство СССР во внутренние дела иностранных государств, напр. — Чехословакии, Афганистана и проч.

20

Предположительно — песня из репертуара советской панк-группы «ТЕЛЕВИЗОР».

21

Кот Леопольд — персонаж популярного детского мультсериала (реж. А. Резников), выпускавшегося в СССР с 1975 г.

22

Популярная в СССР песня «Огней так много золотых» (муз. Кирилла Молчанова, слова Николая Доризо).

23

Валерий Яковлевич Леонтьев (род. 1949) — эстрадный певец, представитель «массовой культуры» СССР, затем России конца XX — начала XXI вв. Уступив первые сцены оголтелой «попсе», тем не менее сохранил значительную часть своих поклонников и на склоне своей карьеры.

24

Антонио Вивальди (1678–1741) — великий итальянский композитор, скрипач и педагог. Его музыкальные произведения изящны и хрустально чисты.

25

Ричи Блэкмор (род. 1945) — английский гитарист-виртуоз, достигший пика популярности в составе рок-супергруппы «Deep Purple». Его капризный и непредсказуемый характер несколько раз приводил группу на грань распада, пока творческие пути Блэкмора и остальных музыкантов, к обоюдному удовольствию, не разошлись окончательно. Другие проекты Блэкмора — «Rainbow», «Blackmore’s Night», — были музыкально состоятельны, но не сравнимы с прежним успехом.

26

Цитируются некоторые «мобилизующие» политические лозунги СССР; как известно, ни один из них не был воплощён в жизнь.

27

Роберт Музиль (1880–1942) — австрийский писатель, автор культового романа «Человек без свойств».

28

Анатолий Михайлович Кашпировский (род. 1939) — врач-психотерапевт, под покровительством властей практиковавший сеансы т. наз. «целительства» с применением сомнительных методов массового гипноза.

29

1-я Книга Царств, гл. 17.

30

Александр Сергеевич Пушкин. «Руслан и Людмила».

31

Арнольд Шварценеггер (род. 1947) — многокр. чемпион мира по культуризму. Чак (Карлос Рэй) Норрис (род. 1939) — многокр. чемпион мира по каратэ среди профессионалов. Впоследствии — голливудские киноактёры и удачливые бизнесмены конца XX — начала XXI вв.

32

Владимир Семёнович Высоцкий. «Марафон».

33

Кухулин — герой ирландского мифологического эпоса XII в. н. э., лицо без определённого рода деятельности, если не считать разнообразных кровавых подвигов.

34

Хуфу (Хеопс) — египетский фараон IV династии (27 в. до н. э.).

35

Саргон Древний — царь города Аккада в Месопотамии (24 в. до н. э.), на территории современного Ирака.

36

Яншао — земледельческая культура в Древнем Китае (III тыс. до н. э.).

37

Хараппская цивилизация — культура бронзового века в Индии и Пакистане (середина III — 1-я половина II тыс. до н. э.).

38

Сунгирьская стоянка — следы культуры позднего палеолита (свыше 10 тыс. лет до н. э.) близ г. Владимир, Россия.

39

Фатьяновская культура — археологический памятник бронзового века (II тыс. до н. э.) в Верхнем Поволжье и Волжско-Окском междуречье, Россия.

40

Стоунхендж — мегалитическое культовое сооружение близ г. Солсбери в Великобритании. Считается древнейшей обсерваторией, во что трудно поверить.

41

Генсек — генеральный секретарь, здесь — высший политический пост в Коммунистической и ряде других партий.

42

Луи Брайль (1809–1852) — французский педагог, создавший шрифт для тактильного восприятия слепыми.

43

Цитаты из художественных фильмов «Бриллиантовая рука» (режиссёр Л. Гайдай, СССР, 1969 г.) и «Пещерный человек» (режиссёр К. Готтлиб, США, 1981 г.).

44

Спартак (?–71 до н. э.) — римский гладиатор, фракиец, руководитель крупнейшего восстания рабов, жестоко подавленного регулярными войсками римлян.

45

Наполеон I Бонапарт (1769–1821) — корсиканец, сделавший военную карьеру в годы Великой Французской революции (1789–1799). Впоследствии французский император и полководец; пришёл в власти в результате переворота. Развязал многочисленные захватнические войны, в которых одерживал победы, пока не совершил необдуманное вторжение в Россию в 1812 году. После этого воинская и политическая удача ему изменила. Умер от отравления в ссылке на острове Эльба. Шарль-Морис Талейран-Перигор (1754–1838) — министр иностранных дел при дворе Наполеона I. Справедливо считался мастером интриги.

46

Ив Гандон (1899–1975) — французский литератор и публицист, в разное время — президент Союза литераторов и Французского ПЕН-клуба. Отечественному читателю по понятным причинам практически неизвестен.

47

«Освобождение» — многосерийный советский фильм-эпопея режиссёра Ю. Озерова (киностудия «Мосфильм», 1970–1972). Преследовал задачи реабилитации И. Сталина и бездарного советского генералитета во II Мировой войне. Впоследствии подвергся конъюнктурному монтажу в духе демократических веяний.

48

Лэнгли — предместье г. Вашингтона, где расположена штаб-квартира ЦРУ.

49

«Интеркосмос» — многопрофильная космическая программа СССР, а затем России, в пропагандистских целях включавшая участие в пилотируемых полётах иностранных граждан, зачастую не имевших необходимых навыков и познаний. Космонавты из т. наз. «дружественных» арабских стран, очевидно, не до конца сознавали, чем занимаются. Первая английская космонавтка Хелен Шармэн (род. 1963), не то химик, не то электрик по образованию, совершила коммерческий полёт в космос… фактически за счёт советского налогоплательщика.

50

Голоцен — современная геологическая эпоха, конец четвертичного периода геологической истории, совпадает с окончанием последнего материкового оледенения в Европе.

51

Виса — стихотворный элемент исландских саг, описывающий высокопарным слогом и в нарочито усложнённой форме банальные факты и события.

52

Макар Нагульнов — персонаж романа великого русского писателя Михаила Александровича Шолохова (1905–1984) «Поднятая целина»; непревзойдённый образ симпатичного и беспутного маргинала, примкнувшего к коммунистам.

53

Елена Петровна Блаватская (1831–1891) — русская путешественница и писательница религиозно-мистического направления, на творчество которой оказала сильное воздействие индуистская философия. Стала культовой фигурой современного дешёвого мистицизма.

54

Эдвард Дж. Булуэр, лорд Литтон (традиц. Бульвер-Литтон) (1803–1873) — английский политик и писатель, использовавший в своих произведениях оккультные традиции.

55

«Доблестный и образованный рыцарь» (нем.).

56

Карл Майнхоф (1857–1944) — немецкий языковед, исследовавший языки, культуру и этнографию Африки.

57

Геродот (ок. 490–ок. 425 гг. до н. э.) — «Отец истории», древнегреческий автор ряда фундаментальных трудов по античной истории.

58

Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе (1928–2014) — партийный и политический деятель в СССР, министр внутренних дел, а затем — 1-й секретарь ЦК Компартии Грузии; в 1985–1990 гг. министр иностранных дел СССР. В 1995 г. в результате военного переворота стал президентом независимой Грузии. За изворотливость и политическую беспринципность, а также седину, сильно облагораживавшую его внешность, был прозван «Белым лисом».

59

Хавьер Перес де Куэльяр (род. 1920) — генеральный секретарь ООН в 1982–1991 гг.

60

Влад Тепеш (Дракул) (1428/29–1476/77) — трансильванский граф, известный своей жестокостью в войне против турок. Ему вменялось садистское убийство почти ста тысяч человек. Безосновательно обвинён в вампиризме. Его имя стало нарицательным благодаря роману Брэма Стокера «Дракула» (1897). Элизабет Батори (1560–1614) — трансильванская графиня, красавица и душевнобольная, совершала жестокие убийства, в том числе и подлинные акты вампиризма.

61

«Повесть о доме Тайра» (Хэйкэ-моногатари) — классический японский роман-эпопея XIII века о борьбе военных кланов Тайра и Минамото за власть. Написан очаровательным изысканным слогом. Автор неизвестен. Возможно — плод коллективного творчества бродячих монахов-рассказчиков.

62

Сергей Миронович Киров (Костриков) (1886–1934) — руководитель коммунистической партийной организации г. Ленинграда в 1926–1934 гг. Подозревался И. Сталиным в оппозиции, был убит в результате нехитрой интриги спецслужб.

63

Михаил Сергеевич Горбачёв (род. 1931) — лидер Коммунистической партии и первый, он же последний, президент СССР в период т. наз. «перестройки». Инспирировал недооценённые современниками демократические реформы, которые привели к необратимой эрозии мировой коммунистической системы. В России непопулярен. За рубежом, напротив, является культовой фигурой политического спектра. Борис Вениаминович Гидаспов (1933–2007) — известный российский химик, по непонятным причинам ставший руководителем коммунистической организации г. Ленинграда в 1989–1991 гг., ортодоксальный оппонент М. Горбачёва.

64

Юлиан Семёнович Семёнов (1931–1993) — советский писатель 2-й половины XX в., автор талантливых конъюнктурно-политических романов о профессиональном разведчике Исаеве-Штирлице, который впоследствии стал персонажем российской смеховой культуры.

65

Алкивиад (ок. 450–404 гг. до н. э.) — афинский стратег периода Пелопоннесской войны.

66

«Гильгамеш» — шумерский эпос III тысячелетия до н. э. о полулегендарном правителе города Урук.

67

Джон Роналд Руэл Толкиен (1892–1973) — английский писатель, автор классической сказочной эпопеи «Властелин Колец» по мотивам англо-саксонского, кельтского и скандинавского фольклора. «Сильмариллион» — созданный им свод «эльфской» мифологии. Породил неисчислимое количество подражаний, как правило — конъюнктурно-бездарных.

68

«Белый альбом» (1968), «Монастырская дорога» (1969) — классические собрания музыкальных композиций группы «Битлз» (The Beatles).

69

«Время» — телевизионная информационная программа в СССР, носившая строго официозный характер. Возобновлена в независимой России с приходом к власти криминально-бюрократической олигархии в 90-х годах XX в.

70

«Осенний марафон» (1979) — кинофильм выдающегося режиссёра Георгия Николаевича Данелия (род. 1930), снятый в жанре лирической трагикомедии.

71

«Deep Purple», «Black Sabbath», «Pink Floyd» — культовые британские музыкальные ансамбли конца XX в.; исполняли произведения в стиле «hard rock», характерным для которого являлись импровизационность, агрессивность, динамизм и обилие шумовых эффектов.

72

Популярная в СССР песня «Я работаю волшебником» (муз. Эдуарда Колмановского, сл. Льва Ошанина).

73

Леонид Ильич Брежнев (1906–1982) — советский партийный и политический деятель, фактический руководитель советского государства с 1964 г. и до самой смерти. Славился болезненной страстью к наградам: например, сделал себя четырежды Героем Советского Союза и Героем Социалистического Труда. При нём эпоха т. наз. «застоя» достигла наивысшей фазы, со временем обретя, однако же, ностальгическую окраску относительного благополучия и стабильности. На склоне лет Брежнев страдал чудовищным дефектом речи, что ещё при жизни сделало его культовым персонажем устного народного творчества.

74

Герберт Джордж Уэллс. «Машина времени». Пер. К. Морозова. По форме — авантюрное произведение о путешествии во времени, по сути — политический социальный памфлет.

75

Имеются в виду отделение Калифорнийского университета в г. Беркли, Стэнфордский университет (шт. Калифорния), Принстонский университет (шт. Нью-Джерси).

76

Герберт Джордж Уэллс (1866–1946) — выдающийся английский писатель, автор многих классических фантастических произведений, в том числе романа «Машина времени» (1895). Джон Уиндэм (Джон Уиндэм Паркс Лукас Бейнон Хэррис, 1903–1969) — английский прозаик и фантаст, ввёл в обиход термин «хроноклазм» для обозначения специфического временного парадокса в результате вмешательства в ход истории.

77

Денис Васильевич Давыдов (1784–1839). «Бурцову».

78

Чингисхан (Темучин, ок. 1155–1227), основатель великого Монгольского ханства, возглавлял завоевательные походы в Азию и Восточную Европу, которые впоследствии привели к установлению на длительный период т. наз. «татаро-монгольского ига» в России.

79

Джон Фитцджералд Кеннеди (1917–1963) — 35-й президент США. Благодаря личному обаянию и молодости, безосновательно считался прогрессивной и широко мыслящей личностью. Убит в Далласе, по официальной версии, Ли Харви Озуалдом (традиц. Освальд); общественное мнение и специалисты склоняются к версии о заговоре спецслужб. Роберт Фрэнсис Кеннеди (1925–1968) — его брат, кандидат на президентский пост; убит по непонятным мотивам фанатиком-одиночкой Сирханом Бишар Сирханом. Более известны как любовники культовой голливудской кинозвезды Мэрилин Монро (Нормы Бэйкер; 1926–1962), которую, как предполагается, умертвили по их распоряжению агенты спецслужб, грубо инсценировав передозировку снотворного.

80

Алексей Архипович Леонов (род. 1934) — советский космонавт, дважды Герой Советского Союза, первым совершил выход в открытый космос (1965). Участвовал в несостоявшейся советской лунной программе.

81

«Линия Маннергейма» — система укреплений на Карельском перешейке в период советско-финской войны 1939–1940 гг.; названа по имени финского главнокомандующего Карла Г. Маннергейма (1867–1951), впоследствии — президента Финляндии.

82

Цао-гун — известный китайский политик и военный специалист V–VII вв. н. э.

83

«Законы Сыма» (Сыма фа) — классический китайский трактат о военном искусстве, входящий в состав т. наз. «Семи военных канонов» (У цзин ци шу). Согласно традиции, автором его считается Сыма Жанцзюй (6 — нач. 5 в. до н. э.).

84

«Троецарствие» (Сань го я и) — классический китайский эпический роман Ло Гуаньчжуна (ок. 1330 — ок. 1400) о борьбе царств Вэй, Шу и У за власть в 220–280 гг. н. э.

85

Владимир Семёнович Высоцкий. «Песенка о слухах».

86

Боб Дилан (Циммерман) (род. 1941) — американский гитарист и композитор, оказавший неоценимое влияние на развитие современной рок-музыки. Джими (Джеймс Маршалл) Хендрикс (1942–1970) — американский музыкант-виртуоз, считающийся лучшим гитаристом всех времён. Умер от передозировки наркотиков. Александр Михайлович Иванов-Крамской (1912–1973) — выдающийся российский дирижёр, композитор, исполнитель на классической гитаре.

87

«Ласковый май» — подростковая поп-группа (1987–1992 гг.); символ безвкусицы, пошлости и беззастенчивой коммерции; практически положила начало победоносному нашествию т. наз. «попсы» на российскую эстраду.

88

Егор Тимурович Гайдар (1956–2009) — российский политический деятель. Сын и внук знаменитых литераторов. В 1992–1994 гг. фактически отправлял должность премьер-министра Российской Федерации. Считался выдающимся экономистом, что вряд ли соответствовало действительности, принимая во внимание губительные последствия инициированных его кабинетом реформ для населения страны, но полностью оправдалось применительно к его личному благосостоянию. Имел внешность сытого и благополучного человека, что популярности в массах ему не прибавляло. Более известен в качестве зятя великого писателя-фантаста Аркадия Натановича Стругацкого (1925–1991).

89

Джуна (Евгения Ювашевна Давиташвили) — российская художница, писательница конца XX — начала XXI вв., имела репутацию экстрасенса.

90

Иван Петрович Павлов (1849–1936) — российский физиолог, лауреат Нобелевской премии (1904), автор учения о высшей нервной деятельности. Эксперименты по физиологии пищеварения проводил на собаках.

91

Козьма Прутков — коллективный литературный псевдоним 50–60-х гг. XIX в., под которым укрывались русские писатели Алексей Константинович Толстой (1817–1875) и братья Алексей (1821–1908), Владимир (1830–1884) и Александр (1826–1896) Михайловичи Жемчужниковы. С этим именем связаны остроумнейшие афоризмы, сатирические стихи, драматургия.

92

Курт Воннегут (1922–2007) — американский писатель конца XX — начала XXI вв. В Советском Союзе был более популярен, чем на родине. Цитируется его роман «Сирены Титана» (1959).

93

В г. Нюрнберге (Германия) в 1945–1946 гг. состоялся судебный процесс международного трибунала над немецкими военными преступниками II Мировой войны. Впоследствии здравая идея подобных трибуналов была дискредитирована заказными процессами над политическими противниками США.

94

Хиросима — японский город, в 1945 г. подвергся немотивированной атомной бомбардировке авиации США, в результате чего пострадало около 140 тысяч человек. Чернобыль — украинский город близ Киева, в 1986 г. был подвергнут радиационному заражению в результате пожара на атомной электростанции.

95

Подразумевается т. наз. «Угличское дело» — смерть царевича Дмитрия Ивановича (1582–1591), явившаяся, по официальной версии той поры, результатом баловства с ножом.

96

«Сунь-цзы» — один из важнейших китайских трактатов о военном искусстве в составе т. наз. «Семи военных канонов» (У цзин ци шу). Авторство приписывается Сунь У (6 — нач. 5 в. до н. э.).

97

«У-цзы» — другой основополагающий китайский трактат о военном искусстве из «Семи военных канонов». Автором считается У Ци (4 в. до н. э.).

98

Перефразированная цитата из «Повести временных лет», древнейшего русского летописного свода XII в., составленного монахом Киевско-Печерского монастыря и писателем Нестором.

99

Вилли Иванович Токарев (род. 1934) — американский эстрадный певец русского происхождения конца XX — начала XXI вв., исполнитель уголовно-ресторанной лирики.

100

«Дух» (жаргон) — душман, афганский партизан периода советской военной операции в Афганистане.

101

Бабрак Кармаль (1929–1996), Мохаммад Наджибулла (1947–1996) — марионеточные руководители Афганистана периода советской военной операции. Кармаль умер в Москве от алкоголизма. Наджибулла был брошен советским руководством на произвол судьбы и зверски замучен пришедшими к власти религиозными фанатиками.

102

«Взгляд» — информационная телевизионная передача оппозиционного толка периода т. наз. «перестройки» в СССР; отличалась эклектичностью и низкопробным эпатажем. Выходила в эфир в 1987–1991 гг.; несколько раз безуспешно возобновлялась.

103

Песня из репертуара российской панк-группы «АВИА».

104

Эпиграф к повести А. Н. Радищева (1749–1802) «Путешествие из Петербурга в Москву» (1790), представляющий собой перефразированную строфу из поэмы В. К. Тредиаковского (1703–1768) «Тилемахида» (1766).

105

Муми-тролли — фантастические персонажи серии детских произведений финской писательницы и художницы Туве Янссон (1914–2001).

106

Кларк Кент — персонаж комиксов Джерри Сигела и Джо Шустера о Супермене (издаются с 1938 г.). Брус Уэйн — герой комиксов Боба Кэйна и Билла Фингера о Бэтмэне (с 1939 г.).

107

Конан — литературный герой некоторых произведений американского писателя Роберта Э. Хауэрда (1906–1936), впоследствии ставший культовым в жанре «фэнтези»; символ грубой силы и необузданных инстинктов.

108

Мишель де Монтень (1533–1592). «Опыты. О непостоянстве наших поступков».

Content

Евгений Филенко
Шествие динозавров

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвёртая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвёртая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвёртая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Глава сорок девятая

Словарь специфических терминов и имён собственных зигганского языка

Сноски