Йэн Уотсон

Из анналов Общества любителей ономастики

Мелвин Твелвз оглядел собравшихся в библиотеке Хардли-Холла, прокашлялся — словно подражая пуделю леди Хесслфорт — и заговорил.

— Новые имена. Новые имена, — многозначительно произнес он и, взяв со стола телефонную книгу, стукнул ею по кафедре. — Аблитт, Аболнис, Абурто, Айндоу, Айнскоу. — Мелвин оперся обеими руками о кафедру. Толстый, суетливый, одетый в аляповатый клетчатый костюм, который дополнял темно-красный галстук-бабочка — это вполне соответствовало представлению Твелвза о том, как должен выглядеть известный лектор. Если бы не наряд, его можно было бы принять за викария прошлого столетия, приглашенного помолиться в доме ее светлости и выбравшего для молитвы нескончаемый перечень имен из библейской книги Паралипоменон: «Сыновья Рама, первенца Иерахмиилова, были: Маац, Иамин и Екер…»

— Бреветор, Брейкельман, Браймакум, Бумстед, — продолжал Мелвин, шелестя тонкими, как вафли, страницами. — Поистине неисчерпаемый запас!

Некоторые члены нашего общества смотрели на Твелвза с недоумением. Преподобный Пендлбери поджимал губы, как будто речь Мелвина казалась ему пародией на его собственные воскресные проповеди. Круглолицая Салли Уигтон, которая работала в компании «Телеком», составившей упомянутую телефонную книгу, недовольно нахмурилась. Но Мелвин, не обращая ни на кого внимания, продолжал:

— Возможно, перечисленные мною имена нельзя назвать уникальными, однако я, признаться, придерживаюсь иного мнения. Моя теория до смешного проста и, полагаю, в своем роде революционна.

Леди Хесслфорт улыбнулась, как бы поясняя, что прощает Твелвзу эту маленькую вольность. Хозяйка Хардли-Холла — тут обитали ее предки многих поколений, — изящная седовласая женщина в небесно-голубом шелковом платье, украшенным лишь скромным ожерельем из бриллиантов, знала историю своего рода вплоть до седьмого столетия и могла назвать поименно — запнувшись от силы раз или два — всех своих праотцев. Естественно, с ее точки зрения все и всяческие революции были сущими пустяками.

— Спонтанный выброс имен, — заявил докладчик, — так называется моя теория. Она отвечает на вопрос, откуда на свете столько необычных имен при изобилии заурядных? Новые имена должны появляться спонтанно, вот в чем суть. Я полагаю, мы теперь сможем подступиться к проблеме так называемого демографического взрыва…

Чувствуя, что начинаю потихоньку засыпать, я, чтобы избежать укоризненных взглядов, притворился, будто осматриваю библиотеку. Многочисленные тома в кожаных переплетах — коричневых, золотистых, желтых, алых; мебель и стенные панели красного дерева, красные с золотом индийские ковры, портреты предков в золоченых рамах… Словом, золотая комната, пускай даже часть кресел обита черной кожей.

Мистер Твелвз между тем упивался собственным красноречием. Впрочем, правильнее будет сказать, постаравшись подобрать точное определение, — он порол чепуху; а если вежливее — рассуждал несколько эксцентрично.

— Стоит появиться новому имени, как на арену истории выступает новое семейство. Господь, желая сотворить наилучшее имя, посылает в мир людей, которые похваляются вымышленным происхождением, а общество принимает все за чистую монету. Хотя ничего удивительного, ибо эти люди искренне верят в то, чем хвастают перед другими. — Холдейн Смайт, один из наших специалистов по генеалогии, поднял руку, намереваясь, очевидно, возразить, однако докладчик и не посмотрел в его сторону. — Твейт, Тведдл, Твемлоу, Твелвз… Когда вам встречается такое имя, вы должны понимать, что натолкнулись на человека, который появился на свет лишь недавно, история рода которого насквозь фальшива, состряпана для того, чтобы подойти под очередное искажение реальности. Разумеется, подобные искажения никак не влияют на ход истории в целом. Разве хотя бы в одном учебнике истории упоминается кто-нибудь по фамилии Тведдл, Бумстед или Твелвз? Люди с такими фамилиями просачиваются в мир исподтишка, просто-напросто увеличивая население земного шара, и пополняют кладовую имен. Лично я, миледи, дамы и господа, верю, что принадлежу к тем, кто появился спонтанно, вослед за своей фамилией. Позвольте объяснить поподробнее…

Твелвз поправил галстук. По-видимому, он пребывал на верху осененного сумасшествием блаженства — со всеобщего, в том числе моего, молчаливого согласия. Леди Хесслфорт наклонила голову и подмигнула мне: «Не беспокойтесь». Что ж, вероятно, нам следует воспринимать выступление Мелвина как представление в кабаре, как клоунаду… Да, наша хозяйка и покровительница не только щедра и великодушна, но и любит повеселиться. Кем-кем, а ханжой или гордячкой ее не назовешь.

Удивительно, к каким умозаключениям приходят порой люди!

«Ономастика» переводится с греческого как «то, что относится к именам собственным». «Онома» по-гречески — «имя». В рядах нашего Общества насчитывается несколько специалистов по генеалогии, с полдюжины любителей копаться в родословных, топограф, чей круг интересов — названия местностей, от которых часто и образуются фамилии; также лингвист, историк из университета, где существует группа по изучению фамилий; учителя, библиотекари (к последним принадлежу и я), а еще Джим Эбботт, составляющий на компьютере списки подписчиков, и Гарри Уайз, который проверяет списки избирателей в местных советах, и множество других поклонников имен. Мелвин Твелвз, новичок среди нас, числится в штате городского музея, причем занимает отнюдь не высокую должность.

Наше Общество ни в коей мере не консервативно. Благодаря материальной поддержке леди Хесслфорт нам не приходится выклянчивать подачки, и собираемся мы вовсе не в помещении какого-нибудь колледжа повышения квалификации, а в роскошном номере «Гранд-отеля».

Раз в месяц мы наслаждались лекциями, за которыми следовали ответы на вопросы. Разумеется, Мелвин Твелвз присоединился к нам недавно, однако я предполагал, что он уже успел уяснить хотя бы основные правила игры. По-видимому, я несколько поторопился. Мелвин вступил в Общество на апрельском собрании. Тогда мы приняли в наши ряды двух человек — Твелвза и мистера Чанга. Последний узнал о нашем существовании в университете и, подобно Твелвзу, перед собранием связался со мной. В мои обязанности входило проверять новичков, брать у них нечто вроде интервью.

Мелвин Твелвз прекрасно знал, что такое ономастика. Его особые наклонности проявились позднее, в процессе деятельности. А вот мистер Чанг оставался до сих пор в какой-то мере загадкой. Имя у него было китайское, однако азиатом он не выглядел; да и вообще, определить, к какой он принадлежит расе, представлялось весьма затруднительным. Бесстрастное желтовато-бледное лицо наводило на мысль о том, что в жилах Чанга течет смешанная кровь. По-английски он говорил с легким акцентом, но фразы строил безупречно. Он утверждал, что занимается экспортом — но экспортом чего? И каким образом экспорт мог привести его в университетскую группу изучения фамилий? На заседаниях он обычно хранил молчание, да и в баре, попивая фруктовый сок, тоже почти не раскрывал рта, однако постоянно благожелательно улыбался. Какое-то время я предполагал, что Чанг выжидает, пока ему не откроются наши истинные цели; может, он думал, что разговоры об именах ведутся для отвода глаз, а рано или поздно кто-нибудь из нас достанет из кармана флакончик с кокаином или что-либо еще в том же духе. Но затем я решил, что он просто одинокий человек, застенчивый и оттого немногословный, которому нравится наша компания, и вскоре едва ли не забыл о существовании мистера Чанга…

Мелвин продолжал говорить, выстраивая в логическую цепочку возможные доводы, обосновывая свою «революционную» теорию.

— Знаменитый ученый Фред Хойл установил, что атомы водорода возникают в пучине космоса спонтанно, причем в количестве достаточном, чтобы заполнить бреши, которые образуются по мере расширения Вселенной. Более того, сама Вселенная, вполне возможно, появилась из ничего. Этот феномен известен под названием вакуумной флюктуации… Американские ученые-креационисты утверждают, что, если Господь и впрямь сотворил наш мир несколько тысячелетий тому назад. Он сразу же поместил в землю ископаемые, чтобы дать планете соответствующую историю…

Я заметил, что Чейз Дэниэлс, наш специалист по генеалогии, мормон из штата Юта, нахмурился и одновременно кивнул. Возможно, он задумался, не смеется ли над ним Твелвз.

— Господь поименовал предметы, — продолжал Мелвин, — и те не замедлили появиться. «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет!» Слово послужило причиной события. Так почему бы творческой силе не создавать через имена новых людей? Почему бы этим людям не возникать, как атомам водорода? Ведь мы состоим в основном из воды, верно? Аш два о. Почему бы той самой силе не наделять новорожденных памятью и надлежащим происхождением? Очевидно, что такие люди станут обладателями редких, незаурядных имен…

На лицах слушателей вежливое внимание мало-помалу уступало место разочарованию и раздражению. Однако, к моему несказанному облегчению, леди Хесслфорт как будто пребывала в прекрасном расположении духа. Еще бы! Недаром род ее светлости берет начало в глубине веков. А Мелвин безжалостно разоблачает самого себя, доказывает, что в его случае ни о каком роде не может быть и речи, что он, словно какой-нибудь гриб, вырос из земли за одну ночь — через брешь в реальности.

Сирота, воспитанный приемными родителями? Обостренное чувство чужеродности? Искаженное восприятие действительности? Безусловно! И наконец — ошеломительная рационализация: он уникален! Мелвин достаточно внятно объяснил, что в одну категорию с ним попадают тысячи других людей. Однако тут же оговорился, что личности с диковинными именами рождаются из ничего, стоит их только как-нибудь наречь… Что-то не вяжется.

Неужели леди Хесслфорт предвидела возможность такого провала? Ведь именно по ее предложению мы решили назначить докладчиком на специальном ежегодном заседании в Хардли-Холле Мелвина Твелвза, человека без особых ономастических талантов, если не считать необычного имени и чрезвычайного рвения. Как демократично! Может, леди Х. потешается над нами, прячет, заслоняя ладонью лицо, лукавую улыбку?

Все предыдущие лекции, без исключения, имели однозначную практическую направленность. Естественно, отсюда не следует, что они навевали невыразимую скуку. Наш историк, Джек Брейкспир, рассуждал о путях, какими в прошлом усваивались новые имена (Мелвин, разумеется, не пожелал и слушать). В Британии норманнское завоевание содействовало распространению родовых имен, которые образовывались, по большей части, из названий местностей или ремесел; попадались и такие, которые представляли собой прозвища, а то и оскорбительные клички. Поскольку большинство населения было неграмотным, имена в обиходе неизбежно искажались. В Японии сёгуны Токугава, проявив свойственную им мудрость, запретили простому люду на две сотни лет пользоваться фамилиями, причем непокорным грозила казнь через отрубание головы самурайским клинком. После того, как в страну удалось проникнуть коммодору Перри, миллионы крестьян принялись изобретать себе фамилии, что привело к сотням тысяч диковиннейших словосочетаний, — такого «урожая» не снимал никакой другой народ мира. Около 1780 года европейские правительства обязали евреев применять фамилии вместо патронимов. Те подчинились и зачастую из соображений сентиментальности стали именовать себя, используя названия животных, городов или явлений природы. Первый мистер Розенблюм, скорее всего, проживал в каком-нибудь грязном гетто. Такова была теория Джека.

— Однако, — заявила на следующий вечер Джейн Чепмен, — имена также вымирают…

Пожалуй, тут она ступила на тонкий лед. Леди Алиса Пенелопа Диана Хесслфорт подарила своему супругу, покойному лорду, двух дочерей, но сыновей у них не было; поэтому внуки миледи, сейчас уже подростки, носили иную фамилию.

Номер «Де Монфор» напоминал не столько зал собраний, сколько гостиную некоего клуба — такая в нем царила атмосфера. Многие из нас держали в руках бокалы с горячительными напитками. Из терракотовой вазы тянулось к потолку странного вида растение. На одной из стен висела написанная маслом картина: на лугу пасутся коровы, а над ними собираются грозовые тучи. Кресла были обтянуты коричневой кожей, пол устилал ковер, украшенный стилизованными, под Китай, изображениями драконов; на гардинах распускали хвосты павлины.

— К 1974 году, — сообщила дородная, облаченная в твидовый костюм Джейн, — в списках американского Общества социальной защиты значилось миллион с четвертью различных имен. Причем почти полмиллиона принадлежало отдельным гражданам! — Иссиня-черные волосы Джейн были собраны в пучок. Если можно так выразиться, она напоминала внешностью величественную ладью. — Люди женятся или выходят замуж, и имена пропадают. — Ее светлость обмахнулась веером. — Или же они так и не заводят семьи, что приводит к тому же результату. Однако основной причиной исчезновения имен является уничтожение родословной. Всякое родовое древо имеет форму ромба. Уходя в прошлое, мы обнаруживаем, что внутри этого ромба находятся тысячи людей. Тем не менее постепенно вырисовывается следующая картина: ветки дерева срастаются, ибо кузены женятся на кузинах и наоборот, и ромб сужается, все сильнее и сильнее… Эти ромбы движутся сквозь время, накладываются друг на друга, перекрещиваются, сливаются. Скажем, если в девятом веке Африку посетил некий кочевник из Азии, нынешние китайцы приходятся нынешним африканцам менее чем пятидесятиюродными братьями!

При условии, что тот кочевник нашел себе в Африке подругу.

— Итак, — подвел итог Мелвин, — я таков, каков есть.

Какая глубина мысли! Но чья это философия — Витгенштейна или Багза Банни? Сартра или Микки-Мауса?

— Предшественников у меня не было. — Мелвин улыбнулся улыбкой слабоумного. — То есть я лишен каких бы то ни было предков. И сколько на свете таких, как я, которые привносят в мир новые имена?

Наконец-то! Кончив нести ахинею, Твелвз сел в кресло, как будто ожидая аплодисментов. Леди Х., как и подобает хорошей хозяйке, захлопала в ладоши, что, естественно, вынудило меня последовать ее примеру. Однако большинство, похоже, придерживалось иного мнения. Джек Брейкспир выглядел разъяренным, Чейз — печальным, Холдейн Смайт — оскорбленным в лучших чувствах. И тут поднялся мистер Чанг, который до сих пор не поднимал даже руки, чтобы задать вопрос.

— Я хотел бы кое-что прибавить. Миледи, друзья мои, мистер Твелвз не просто ошибается. Мне кажется, вы вряд ли представляете себе всю ошибочность его воззрений.

— Неужели? — приподняла брови Джейн Чепмен.

— Миссис Чепмен, — произнес мистер Чанг, глядя на Джейн, — вы как-то рассуждали о вымирании имен… Имена вымирают быстрее, чем появляются новые; так заведено природой. Все ромбы в конце концов сольются в один, как сольются в одну все нынешние расы. В результате останется лишь единственная фамилия, которая, разумеется, будет китайской.

— Что? — вскинулся Джим Эбботт.

— Почему китайской? Потому, что уже сейчас на планете свыше миллиарда китайцев, что составляет около одной шестой населения Земли, а на такое количество людей приходится от силы пятьсот фамилий. Рано или поздно эти фамилии поглотят все остальные, а затем примутся поглощать друг друга; когда же последняя мисс Ву выйдет замуж за мистера Чанга, все земляне с того дня будут именоваться исключительно Чангами.

— Ерунда! — прорычал Гарри Уайз. Должно быть, он вообразил себе, какой его ожидает ужас: составлять перечень целиком и полностью из одной и той же фамилии, повторенной несчетное число раз. — По-моему, институт брака отмирает. Во всяком случае, все больше и больше людей, создавая семью, сохраняют прежние фамилии. По крайней мере, в Америке.

— Однако дети, родившиеся в браке, носят, как правило, одну фамилию, — возразил Чанг. — Даже если они изберут себе двойную, то как прикажете поступить их собственным детям? Дело рискует дойти до абсурда.

Да… Сначала Мелвин пытался убедить нас, что спонтанно возник на пустом месте, а теперь мистер Чанг утверждает, что право на будущее имеет только его фамилия. Леди Х., казалось, пребывает в смятении. Возможно, она поддержит Твелвза, но вряд ли одобрит выходку Чанга.

— Тысячелетняя история ничего не значит, — продолжал тот. — Равно как и история тысячи поколений. Подумайте о четверти миллиона лет, вообразите миллион поколений!

Взгляд леди Х. обрел твердость. Что ни говорите, а тысячелетняя родословная кое-что да значит!

— Почему именно Чанг? — спросила она раздраженно. — Почему именно ваша фамилия, мистер Чанг?

— Потому что, ваша светлость, я прибыл из будущего, которое отстоит от вашего времени на четверть миллиона лет. Я из того общества, где нет никого, кроме Чангов. Ни одного человека! Мы — раса Чангов, мы чанговечество!

— И что дальше? — фыркнула Джейн.

— Глупости! — воскликнул Джек.

Однако остальные, по всей видимости, были согласны продолжать игру. Во всяком случае, после выступления Мелвина клоунада Чанга, как ни странно, казалась чуть ли не детской забавой.

— И что, в будущем все похожи на вас? — весело справилась Салли.

— Нет, — отозвался Чанг, повернувшись в ее сторону. — Мы по-прежнему отличаемся друг от друга размерами, цветом кожи, группой крови. Поймите, мы — вовсе не клоны какого-то одного Чанга. Мы разные, как коровы в стаде. Поинтересуйтесь у ваших фермеров, что они скажут насчет коров? Среди нас вы встретите Мэри Чанг и Абдула Чанга, Генриха Чанга, Юкио Чанг и Наташу Чанг. Мир, в котором проживает десять миллиардов Чангов. Десять миллиардов!

— Полагаю, вам захотелось отдохнуть? — съязвил Чейз.

— Мистер Дэниэлс, вы ведь работаете? Так вот, я тоже на работе, — Чанг похлопал себя по карману. — Я отправился в прошлое, чтобы собрать миллион истинных фамилий, поскольку ваша эпоха отмечена наибольшим разнообразием исходного материала. Я записал фамилии на микролисты. Вернувшись, я передам их своим современникам, и мы устроим великое переименование. Мы освободимся от психологической чанго-зависимости. Наше общество преобразуется…

— Минутку, — перебил Гарри. — А почему вы, то бишь Чанги, не сообразили заглянуть в архивы? Это проще, чем путешествовать во времени.

— Или в старые телефонные книги? — прибавила Салли. — Впрочем, вы, наверное, телефонами не пользуетесь.

— Или в старые списки подписчиков? — присовокупил Джим Эбботт, заразившийся, судя по всему, общим настроением.

— Культуры развиваются и гибнут, — ответил Чанг. — Одни данные погребают под собой другие. Записи теряются, стираются, уничтожаются. Я веду речь о промежутке в четверть миллиона лет. От вашей поры не осталось ничего — ни пирамид, ни Парфенона, ни трудов Платона или Шекспира. Никаких следов, никакой истории. Мне пришлось забраться очень глубоко в прошлое, прежде чем я натолкнулся на такое изобилие имен.

— Очевидно, вы заберете с собой произведения Барда? — спросил Джим.

— Нет, — покачал головой Чанг. — Мы ничего не сможем понять. Я заберу имена, только имена.

— Как можно не понять Шекспира?

— Уверяю вас, в моем времени его не поймет никто, за исключением меня самого. Кстати говоря, для того чтобы приноровиться к вашему образу жизни, я прошел длительную подготовку. Благодарю вас за ваше гостеприимство, дамы и господа. И, конечно, в первую очередь леди Хесслфорт, — Чанг отвесил изящный поклон, а затем направился к высокому, от пола до потолка, окну, за которым сгущались сумерки.

Я краем глаза наблюдал за леди Х. Поначалу она откровенно изумилась, потом развеселилась, а под конец как будто испытала сильнейшее потрясение.

— Подождите! — выдавила она. — Мое имя вы тоже забираете с собой?

— Может быть, — усмехнулся Чанг.

— Сдается мне, вы там с жиру беситесь, — проговорил Джим. — Неужели нельзя было просто-напросто придумать новые фамилии? Сочинили бы, сколько нужно, и все.

— Не годится, — возразил Чанг. — Имя без родословной — ничто.

— Друзья! — воскликнул я, решив, что представление чересчур затягивается. — Друзья! Ваша светлость и вы, уважаемые члены нашего Общества! Я восхищен шуткой, которую с нами сыграли. Мы словно перенеслись из августа в апрель или в октябрь[1], словно оказались на маскараде. Но… В действительности никто не может путешествовать во времени и никто, — я предостерегающе поглядел на потупившегося Мелвина, — не появляется на свет ниоткуда. Давайте же посмеемся и закончим наш карнавал. Спасибо, мистер Чанг. Спасибо, мистер Твелвз. Наше следующее заседание, которое состоится через месяц здесь, в «Гранд-отеле», шестнадцатого сентября, почтит своим присутствием мистер Уильям Монктон, автор знаменитого труда «Французские прозвища»…

Чанг распахнул окно, за которым располагалась выложенная каменной плиткой терраса, с которой спускалась на подстриженную лужайку лестница в несколько ступеней. Дальнего конца лужайки видно не было. Чанг пересек террасу, сошел по лестнице, ступил на траву… И исчез!

Разумеется, он всего лишь сорвался с места, как заправский спринтер, и мгновенно очутился за пределами сада, а там миновал игровую площадку… Да, но в таком случае он должен был обладать резвостью гончей, помноженной, вдобавок, на быстроту сокола…

— Черт побери! — произнесла Салли. — Он же просто растворился в воздухе! Чтоб мне пусто было! Ой, извините, пожалуйста.

Мы столпились у распахнутого настежь окна.

— Он наверняка где-то там, — сказал Чейз.

— Сожалею, но я никого не вижу, — возразила леди Х.

— Наверное, прячется в кустах, — предположил я.

— Вы же понимаете, что он просто не успел бы до них добежать.

Кто я такой, чтобы спорить с ее светлостью?

— Мистер Чанг… — проговорила Салли. — Он сказал правду!

— Он сказал правду! — повторил хор голосов.

К чести Мелвина, он раньше других оправился от замешательства — может статься, наконец-то осознал, на какое посмешище выставил себя своими рассуждениями.

— Я давно его подозревал, — сообщил Твелвз. — Между прочим, знаете, почему он удрал? Не нашел, что ответить на мои доводы!

Леди Х. опустилась в ближайшее кресло, посмотрела на заключенные в золотые рамы портреты своих предков и пробормотала:

— Неужели он забрал с собой мое имя?

Мелвин подвинулся к ней и — какая вульгарность! — похлопал миледи по руке.

— Я уверен, что он так и поступил, ваша светлость. Он забрал все наши имена. Хесслфорт, Твелвз, Брейкспир… А в результате через четверть миллиона лет произойдет очередной спонтанный выброс. Все честь по чести. В будущем появится, — он принялся считать в уме, делить десять миллиардов на миллион, — да, появится десять тысяч Хесслфортов, которые будут разбросаны по всему земному шару. Представляете? В Европе, в Африке, в Азии…

Леди Х. содрогнулась, побледнела и отдернула руку.

— Это не родословная, мистер Твелвз. Неужели вы не в состоянии понять, что случилось? Я спрашивала мистера Чанга, потому что не хочу, чтобы мое имя использовалось… всуе…

Опасаясь, что наше Общество может лишиться своей покровительницы, я поспешил поднять бокал, на дне которого оставалось несколько капель шерри.

— Разрешите предложить тост. За Общество любителей ономастики!

— За какое? — спросила леди Х., пригвоздив меня взглядом к спинке кресла. — За наше? Или за их? — Тем не менее она указала на графин, который Роджерс поставил на письменный стол. Мелвин поторопился исполнить ее просьбу. Леди Х. явно не мешало выпить шерри, чтобы успокоить нервы.

Мы выпили — все вместе. Разорванные узы восстановились, обетование обрело новую силу.

Когда месяц спустя мы собрались на заседание в номере «Де Монфор», ее светлость, как всегда, заняла председательское кресло. Мы прослушали доклад мистера Монктона о французских простынях… Простите, конечно же прозвищах. Иначе говоря, кличках. Сестричка, сестричка, как твоя кличка? Леди Алиса Пенелопа Диана внимала докладчику с благосклонной улыбкой на устах.

Я готов спорить на что угодно: древность рода — это вам не пустяк.

Примечания

1

Имеются в виду 1 апреля; День всех глупцов, и 31 октября, канун Дня всех святых; в первый день люди по традиции разыгрывают друг друга, а во второй наряжаются в диковинные костюмы, надевают маски и т. п.

Content

Йэн Уотсон
Из анналов Общества любителей ономастики

Примечания