Бережной Василий Павлович

Сенсация на Марсе (сборник)

Василь Бережной

Сенсация на Марсе

Повести

Василь Бережной

АРХЕОСКРИПТ

Куда же исчез ты, мир мой прекрасный,

Милой природы цветенье и плод?

Шиллер

1

Часовой ракетной базы, стоя на вышке, в тени развесистой пальмы, рассматривал фотографию девушки. Думал: почему всем кажется она некрасивой? Она ведь самая лучшая на свете. Люди просто не могут понять, какая она особенная, какой у нее чудесный голос, грациозная походка…

Замечтался часовой, вспоминая первую встречу, первый поцелуй. Короткий автомат, стоявший у его ног, казалось, тоже посматривал зрачком дула на фото. В глазах Аниты таилась грусть.

«Ничего, Анита, не горюй, — мысленно утешал он ее, а заодно и самого себя, — уже немного осталось. Хотя ты могла, бы и приехать, здесь, в пустыне, тоже неплохо, особенно по вечерам. Обошли бы мы с тобой всю Сахару — ты ведь такая быстроногая! Посидели бы у оазиса. Слышишь, пальмы перешептываются? Может быть, не нравится им, что мы здесь расположились? Но ракеты тоже, как пальмы, — стройные, высокие, только ветвей нет, похожих на опахала. База — тоже оазис. Стальной. И что для него вся эта бескрайняя пустыня? Одна секунда — и сметет с лица земли целый континент. Так что не печалься, Анита. Радуйся: мы теперь хозяева даже в космосе. Так говорит наш командир».

Загундосил привинченный к ажурному барьеру телефон, и часовой нехотя снял трубку.

— Дежурный слушает.

— Ты что там, заснул? — послышался недовольный голос капитана, и солдат поежился. — Тревога номер один! Неопознанный объект приближается к базе. Как только покажется в твоем секторе, — огонь!

— Вас понял, капитан! — выпалил солдат.

Он даже обрадовался: по настоящей, боевой, не учебной цели не стрелял еще ни разу. Вскочил. Автомат лязгнул о стальные перила. А фотография Аниты белым голубем вспорхнула и, то кружась, то взвиваясь, плавно полетела вниз.

Уже припав к многоствольной автоматической зенитке, заметил часовой, что, подхваченное ветром, взлетело фото на уровень башни, качнулось, словно на волне, и его можно бы поймать, ухватить. Но было теперь совсем не до этого.

Едва только увидел он на фоне ясного неба объект, его словно током ударило.

Черная точка шла прямо к тому кругу на экране с сеткой координат, в который никто не имел права входить. И солдат ни о чем уже не мог думать, кроме этой точки. Он словно стал живой приставкой к автоматической установке, ее механическим мозгом. Переводя взгляд с экрана на небо, выжидал. Неизвестный летающий объект держал курс на оазис, но что то необычное было в его полете. Казалось, время от времени он останавливается, как бы присматриваясь и принюхиваясь к пустыне, словно она — гигантский золотистый пирог.

Часовой, не спуская глаза с оптического прицела, пробормотал:

— Давай, давай! База тебе нужна, все понятно, фотографируешь! Или просто заблудился в небе? Что же ты не отвечаешь? Ах, нет у тебя аппаратуры? Или отказала? Ну, это твои заботы. А я не виноват. В конце концов мог бы и повернуть назад. Встреча со мной ничего хорошего тебе не сулит. Или ты вообще без пилота?

Где-то в глубине души шевелилось какое-то смутное желание избежать кровавого финала. Солдат почему-то не ощущал в бесшумном полете странного аппарата никакой опасности ни для базы, ни для самого себя.

А аппарат между тем все приближался и приближался. И при этом ни гуда, ни воя, ни даже пчелиного жужжания.

Над оазисом и над всей пустыней, грудью отбивавшей мириады солнечных стрел, притаилась тишина. Безгласно и немо было вокруг, и когда заговорила зенитка, казалось, что раскололся хрустальный шатер неба и звонкими осколками посыпался на каменистые пески.

Сбитый объект на мгновенье остановился, завис над оазисом, словно колеблясь: падать или не падать? — и затем камнем рухнул на пальмы, сбивая ветви. И не успел часовой добежать до нижней площадки, как вышка загудела, зазвенела и что-то ударило его по голове, и он поплыл, поплыл, погружаясь во тьму бездонную, глубину которой пронизывали слепящие огни…

2

Дым черным столбом вскинулся над оазисом, а внизу клокотало пламя. Едва сумели вырвать из огня мертвого юношу — разорванная его гимнастерка уже тлела. Осторожно положили его у озера, зачем-то обрызгали холодной водой щеки, хотя все видели застывшие, оледеневшие глаза. Врач, наверно тоже для порядка, попытался прощупать пульс. Неподалеку нашли фотографию грустной девушки.

— Это его…

Пока догорала вышка и кружилось и корчилось в огне то, что только что летало еще в небе, никто и не вспомнил о пилоте, почему-то полагая, что аппарат летел без пилота.

— Доктора, доктора! — закричал невысокий сержант, опускаясь на колени в траву. — Вот он, вот он! И, кажется, еще живой!

Все бросились туда и увидели: в траве лежал, раскинув руки, хрупкий юноша.

Таинственный пациент госпиталя привлек внимание и медицинского персонала, и больных. И немудрено: прошло уже некоторое время, а все еще не удалось установить, кто он такой и откуда прилетел в Сахару. А национальность или хотя бы раса? На первый взгляд, похож на европейца. Но едва уловимый золотистый оттенок кожи, пепельные волосы, форма черепа — удивительно правильный, едва ли не идеальный шар! — и многие другие приметы и признаки поставили в тупик антрополога: «Пока неизвестный не встанет на ноги и сам о себе не расскажет, дать какое бы то ни было заключение просто невозможно». Все авиаконструкторское бюро изучало останки летательного аппарата и не могло установить, к какому типу этот аппарат следовало бы отнести. Металлургическая лаборатория оказалась не в состоянии произвести анализ материалов, из которых он сооружен. Все оставалось неизвестным.

Но при всем том, естественно, не было недостатка во всякого рода догадках и предположениях. Контрразведка считала неизвестного пилота тщательно замаскированным агентом или диверсантом из одной соседней страны, где, по всей вероятности, плохо спят по ночам из-за ядерных возможностей соседа. А сержант охраны, по имени Жак Жаннель, придав ужасно серьезное выражение своему совсем еще мальчишескому лицу, сказал, что это, скорее всего, разведчик с какой-нибудь инопланетной космической армады и что он конечно же биоробот: нормальный человек, шмякнувшись о землю, да еще с такой высоты, отдал бы богу душу, а этот остался цел.

— Скажите, вы увлекаетесь фантастикой? — спросил его врач.

— Да, и у меня богатая библиотека.

— Это заметно.

— Что?

— Начитались… — И врач снова углубился в медицинские данные пилота. Наконец-то появились кое-какие утешительные показатели. После курса дегидрационной терапии, позволившей устранить отеки, начал нормализоваться пульс: с сорока ударов дошел до пятидесяти пяти.

Врач собирался рассмотреть еще и энцефалограмму, когда в кабинет вбежала сестра Анита.

— Он открыл глаза! Что-то шепчет…

Выкрикнула все это и тут же выбежала вон.

— Не могла по телефону позвонить, — проворчал сержант. Как ненормальная.

— Никак не оправится, бедная, после гибели жениха, — сказал врач, застегивая халат. — У нее действительно психическая травма.

— Мне здесь оставаться? — спросил сержант.

— Посмотрим, молодой человек, сейчас… — бросил врач на ходу и быстро вышел.

Сержант задал вопрос врачу не потому, что опасался бегства своего подопечного. «Открыл глаза» вовсе еще не означало, что пилот встал на ноги. Да и тогда, когда это случится, никак ему не убежать: охраняют его агенты и в белых халатах, и в штатском, и в форме. Стальная сеть! Из нее не вырвешься. Просто сержанту хотелось хоть взглянуть на чудо. В том, что это биоробот, сержант не сомневался ни на минуту — хотя бы потому, что он не был похож ни на какую земную расу. Вот только любопытно: восстановится ли его программа после выздоровления? Должна бы восстановиться. Раз тело функционирует, значит, и искусственный мозг должен включиться…

Сержанту очень хотелось, чтобы было именно так. Пусть робот покажет, на что он способен! Тогда, во-первых, подтвердится его предположение, что это именно биоробот, а во-вторых, биоробот наверняка обведет вокруг пальца спесивого лейтенанта, и, в-третьих, справится с биороботом не кто-то другой, а он, сержант. Вот будет здорово! Портреты в газетах, интервью… «Скажите, пожалуйста, будьте добры, уважаемый сержант, при каких обстоятельствах пришло вам в голову, что перед вами биоробот?» И затем: «Как вам удалось предвосхитить его дьявольскую хитрость в тот момент, когда лейтенант едва не погиб?» О, он сможет сказать!..

Вернулся врач.

— Ну как?

— Кажется, дело идет на лад.

— Заговорил? Хоть что-нибудь произнес?

— Какое-то невнятное бормотанье. По-моему, у него амнестическая афазия.

— Что это такое?

— Потеря речи от сотрясения мозга.

— Какие-нибудь контакты разъединились.

— Случай сложный. Можно сказать, уникальный. Прошу вас перебраться в свою комнату: мне необходимо сосредоточиться, проанализировать и продумать показатели. — Врач виновато развел руками и даже попытался вежливо улыбнуться.

— Понимаю вас, доктор. Я отрываю вас от дела. Желаю успеха.

Когда Жак Жаннель вышел, врач закурил и подошел к раскрытому окну. Смотрел в окно и ничего не видел — думал. То, что его метод лечения оказался эффективным, радовало, но и вместе с тем ставило вопросы, на которые не было ответа. Эффективность метода просто-напросто превосходна. Против всяких ожиданий организм пациента великолепно реагирует на воздействие терапевтических факторов. Болтовня сержанта охраны о биороботе конечно же чепуха, но нельзя не признать, что пациент — человек необыкновенный. Его организм чем-то отличается от нормального среднечеловеческого. То ли повышенным иммунитетом, то ли более эффективной нервной системой.

Выкурив сигарету, врач подошел к столу, достал из ящика историю болезни уникального пациента и принялся вычерчивать диаграммы жизнедеятельности отдельных его органов и систем. Картина вырисовывалась самая оптимальная. Особенно обнадеживающей оказалась последняя электроэнцефалограмма: электрическая активность мозга достигла нормальных показателей, и самое главное — у пациента появились сновидения!

Внимательно просмотрев все материалы, врач снял трубку и набрал номер. На другом конце провода, за пятьсот километров от оазиса, отозвался мелодичный женский голос.

— Пожалуйста, доктора Альдегадо, — сказал врач и представился. После короткой паузы послышался знакомый баритон, и врач базы сообщил: — У нас необыкновенный пациент. Вследствие аварии потеря речи. Да, я полагаю, амнестическая афазия. Убедительно просим вас помочь. Благодарю. До встречи.

Затем он позвонил по внутреннему телефону:

— В два ночи прилетит доктор Альдегадо. Да, светило, гипноз. Машину, люкс в «Паласе». Адье.

3

Сержант охраны был разочарован, увидев знаменитого гипнотизера. Думал, что это человек с черной как смоль блестящей шевелюрой, с демоническим взглядом черных глаз, а оказалось — тощий, плюгавый, лысоватый интеллигенток с маленькими серыми глазками. О его славе свидетельствовала только та почтительность, с которой сопровождал его врач базы.

Доктор Альдегадо шел, семеня, по синтетическому ковру, белый халат его застегнут был молнией до подбородка, накрахмаленный колпак аккуратно натянут до ушей. Он о чем-то спрашивал врача и, получив ответ, кивал головой. У двери палаты, где лежал экстраординарный пациент, они на мгновенье задержались, затем врач базы повернул никелированную ручку и пропустил гипнотизера вперед.

Вскоре вернулся в свой кабинет и в ответ на безмолвный вопрос сержанта сказал:

— Если доктор Альдегадо вернет ему память, тогда все пойдет хорошо. Пациент сам расскажет, кто он и откуда.

— Хо-хо! Вряд ли он так запрограммирован, чтобы сразу расколоться, — хитро усмехнулся сержант. — Сейчас нам надо быть особенно бдительными.

— А-а… вы все о том же…

— Конечно. Судя по всему, это действительно биоробот. Разве человек смог бы выдержать такой удар? Вы ведь сами видите, какой у него запас прочности. Да упав с такой высоты, даже и кошка не уцелела бы!

— Ничего не скажешь, организм на редкость сильный, но, дорогой мой, это все-таки человеческий организм. Возможно, он спортсмен или йог, умеющий управлять собственными физиологическими функциями. Все это мы скоро узнаем. Но как бы то ни было, для нас главное — поставить его на ноги.

Сержант не спеша ходил взад и вперед по коридору.

Ковер заглушал его шаги, и казалось, ступает он не подкованными ботинками, а мягкими кошачьими лапами. Медсестра Анита (длинноногая козочка, как называл ее про себя сержант) несколько раз пробежала мимо, но не обратила на него ни малейшего внимания, словно он был невидимкой.

Наконец из палаты вышел доктор Альдегадо и направился в кабинет главного врача. Анита осталась возле пациента. Сержанту очень хотелось узнать, как прошел сеанс гипноза, но войти в палату и тем паче — в кабинет врача он не решался. Долгим взглядом проводил гипнотизера. Был уверен, что загипнотизировать пациента не удалось. Смешно! Разве можно гипнотизировать робота!

— Ничего не получается, коллега, — сказал доктор Альдегадо, возвратившись в кабинет. — Ни малейшего контакта установить не удалось. Этот человек, по всей видимости, не знает ни одного слова ни по-французски, ни по-английски, ни по-немецки и ни из какого-нибудь славянского языка. Вообще ни единого европейского слова! А говорит на каком-то совершенно незнакомом языке, может быть, на древне-ацтекском.

— Это было бы оригинально, если бы к нам пожаловал ацтек из некоего законсервированного государства в Андах.

— Парадоксальный случай в моей практике! — воскликнул Альдегадо. — Представляете, ну никакого, абсолютно никакого контакта! Я бы порекомендовал вам прибегнуть к услугам филолога.

— То есть?

— Филолога, который научил бы его нашему языку. Без этого дальнейшие эксперименты бессмысленны.

— Ну, это уж не моя прерогатива, — улыбнулся главный врач.

И, чтобы хоть как-то скрасить испортившееся настроение «мага» (так называли Альдегадо коллеги), пригласил его отобедать в одном из экзотических ресторанов. Тот приглашение принял и, подойдя к магнитофону, надиктовал краткую справку о поведении необычного пациента.

4

«Феномен из Сахары» окреп только к осени, начал ходить по палате, прогуливаться в госпитальном саду. Сопровождала его повсюду Анита, подставлявшая под его руку свое молодое плечо. Побродят по дорожкам, посидят на скамеечке и затем, к удовольствию сержанта охраны, возвратятся в корпус.

Хотя больной и не мог сбежать из сада — вся территория госпиталя охранялась тщательно замаскированной службой безопасности, — а все-таки сержанту становилось легче на душе, когда «хитрый робот» уходил из-под открытого неба. Сержант был убежден, что пришелец, которого он мысленно называл «чужанином», постарается незаметно установить связь со своими хозяевами, они ведь только и ждут его сигналов на околоземной вселенской орбите. Анита смеялась над этими его страхами, сверкая белыми зубами. «Ишь, уже весела, уже смеется! осуждающе думал сержант. — Забыла своего жениха. К этому уже тянется, глупая, не верит, что он робот. Хотя трясогузке, может быть, больше ничего и не остается, как любить робота».

Сержант, конечно, знал, что Анита только добросовестно выполняет свой служебный долг, но почему-то его задевало, когда видел он золотистую руку робота на ее округлом плече.

Анита пыталась научить своего подопечного хоть немного разговаривать. Идя с ним рядом, протягивала руку вперед и четко произносила:

— Хо-дить, хо-дить, хо-дить.

А когда садилась, говорила:

— Сидеть, си-деть.

Он молча слушал, кивая головой, иногда — повторял. А однажды показал рукой вверх. Анита сперва не сообразила, то ли он имеет в виду ветви деревьев, которые причудливо сплелись у них над головами, то ли синее небо. Вопросительно посмотрела в его глаза, и он, поняв ее сомнение, показал на небо.

— Это небо, — сказала она.

— Это небо, — повторил он и ткнул себя указательным пальцем в грудь.

— Небо! — повторила девушка.

— Небо, небо!

Обвела рукою вокруг.

— Земля.

Тогда он, выразительно жестикулируя, воскликнул:

— Ты — земля, я — небо!

— Вы с неба? — удивилась Анита и в то же мгновенье вспомнила рассуждения сержанта. Холодок пробежал по ее спине: «Неужели правда?»

И, словно почувствовав ее страх, он ласково погладил девичье плечо и повторил:

— Я — небо, ты — земля.

Анита улыбнулась как-то смущенно, извиняюще. «Или он не понимает значения' этих слов, или… не все дома», — подумала она.

— Туо — небо, Анита — земля, — повторил он между тем несколько раз, и девушка поняла, что Туо — его имя.

— Я — Анита, вы — Туо, да?

— Да.

Вечером он неожиданно снова выразил желание пройтись по саду. Несмотря на ворчание сержанта, Анита пошла.

Туо остановился не под деревьями, а там, где было видно едва ли не все небо, и долго молча смотрел на звезды. Что-то необычайное было в его позе — весь он словно вытянулся, напрягся, и казалось, стоит ему взмахнуть руками, как крыльями, и полетит он в бесконечность Вселенной. Невольно Анита взяла его за локоть и ощутила, как дрожит его рука. Прижалась к его плечу, и Туо постепенно успокоился.

— Звезды, — прошептала Анита, и в голосе ее зазвучала какая-то ей самой непонятная печаль.

— Звезды… — повторил Туо, склонив голову. — Звезды…

Вечер был чудесный — синий хрусталь, крапленный в глубине золотыми брызгами. Светлые пятна далеких галактик. Тишина. Едва слышный аромат цветов.

Туо глубоко вздохнул — так вздыхают все опечаленные люди — и медленно пошел обратно, к корпусу. Аните стало как-то не по себе, шли молча.

5

Силы Туо восстанавливались не по дням, а по часам. И, выздоравливая, делал он блестящие успехи и в изучении языка. Не больше недели понадобилось ему, чтобы научиться свободно разговаривать с Анитой на бытовые темы. Буквально за несколько дней освоил необыкновенный ученик и чтение, и письмо. Теперь каждое утро брал он свежие газеты и журналы и не выпускал из рук, пока не прочитывал все до последней строчки, включая скандальную полицейскую хронику.

— Неужели вас интересуют эти сплетни? — удивилась Анита.

— На Земле интересует меня все, — отвечал Туо, — и как вы работаете, и как учитесь, как отдыхаете и вообще как организуете свою жизнь, насколько благоразумны и дисциплинированны. Очень хотелось бы узнать и о поведении землян в исключительных ситуациях, в радости, в горе…

И Аниту, и врача беспокоило то, что в разговорах он ставил себя вне человечества, смотрел на все с некоей сторонней точки зрения, считал себя человеком, но не землянином. И, естественно, это наталкивало медиков на мысль о психической неполноценности. А для сержанта это было еще одним аргументом в пользу гипотезы о биороботе, на которую он ссылался во всех своих донесениях начальству.

Туо, конечно, не знал, какие дискуссии разгораются вокруг его персоны, и продолжал усердно учиться. Книги по всемирной истории глотал. И каждый день требовал все новые и новые.

Однажды даже вздохнул, возвращая Аните очередной том:

— Ну и история у вас!

— История нашей страны?

— Всех стран и народов. Вожди, фараоны, цари, императоры, короли, президенты… Просто смешно.

— Почему же?

— Люди творят себе кумиров, создают идолов. Варварство! Да разве все эти фараоны состоят не из тех же клеток, что и они?

Анита поторопилась выйти из палаты.

Однако распоряжение врача — доставлять из библиотеки все книги, какие бы ни попросил ненасытный читатель, — выполняла неукоснительно. Просматривая список прочитанных пациентом книг, ее шеф отметил, что есть в этом круге чтения своя система: за общей историей следует история науки и техники, затем — история искусств, далее — демография, основные религиозные направления. Но когда Туо в течение каких-нибудь десяти дней прочел всю Британскую энциклопедию, врач только пожал плечами и больше не спрашивал, какие книги он требует.

Как-то раз Туо попросил принести ему Звездный каталог и Атлас неба.

— Я хочу, — объяснил он Аните, — изучить ваше звездное небо, чтобы, как говорится, и самому взглянуть на свою родную звезду, и вам ее показать. И тогда я буду окончательно здоров!

И вскоре, в погожий вечер, Туо попросил Аниту выйти с ним «под звезды».

— Видите, вон там — созвездие Лиры? Параллелограмм из звезд.

— Вижу.

— А вон ту, самую яркую, чуть-чуть синеватую?

— Да.

— Это Вега, моя родная звезда, мое солнце.

— Вы оттуда, Туо?

— Оттуда.

— А почему вы такой же, как земляне?

— Потому что мы — близкие родственники. И если быть точным, то я все же не совсем такой. Хотя бы цвет кожи…

— Да, антрополог это отметил, но отклонение настолько незначительное, что укладывается в рамки естественных аномалий.

— Незначительное… Да… — задумчиво повторил Туо. — Но суть даже не в том. Население Земли раздроблено, и пути его небезопасны — вот что важно!

— Ну ладно, ладно, — успокоила его Анита. — Не надо об этом…

Она уже знала, что этой темы лучше не касаться, потому что Туо будет нервничать и с большим запалом говорить о неразумной вражде государств, о глобальном бедствии, и о всемирной катастрофе, и обо всем таком прочем, и начнется, как говорит врач, маета.

Туо посмотрел ей в глаза и спросил:

— Неужели, Анита, и вы мне не верите?

И это «вы» было произнесено с таким нажимом, что задело в ней какую-то струну и заставило задуматься.

— Я… видите ли… У вас ведь навязчивые идеи…

Но про себя подумала: «А почему, собственно, этого не может быть? Почему? Еще ведь в давние времена ученые писали о жизни на других планетах…» Туо взял ее руку и легонько сжал.

— Спасибо, Анита, я вижу, что вы… начинаете мне верить…

Неожиданно подала голос какая-то птица — кажется, что-то ее обеспокоило.

Туо замер, прислушиваясь, потом прошептал:

— Птенчики. Это мы их разбудили. Уйдем.

В палате Туо усадил Аниту в кресло, а сам сел напротив нее.

— Я вас долго не задержу, — начал он, как бы выбирая слова. — Чувствую я себя хорошо, считаю, что уже совершенно здоров. Да вы и сами это видите и знаете. А врач — тем более. Почему же меня до сих пор не выписывают из клиники?

— Вероятно, хотят, чтобы вы окрепли окончательно.

— А у меня складывается впечатление, что меня изучают. Я вас прошу, Анита, завтра утром передать врачу, что я хотел бы выписаться. Передайте, пожалуйста, что я прошу принять меня после завтрака — я все расскажу ему сам, рассею последние сомнения по поводу состояния моего здоровья.

— А что вы собираетесь делать, выйдя отсюда? — спросила Анита.

— Встретиться с учеными, много путешествовать, знакомиться с жизнью землян.

— Для того чтобы путешествовать, нужны деньги. Они у вас есть?

Туо словно пробудился от сна:

— Ах, да, у вас без денег не обойтись… А может быть, мне, как гостю с далекой планеты… О, вижу по вашему лицу, Анита, вы как-то болезненно воспринимаете мои разговоры о Веге и ее планетной семье… Но ведь необходимо расширять диапазон своего мышления, поймите! И может быть, мне все-таки предоставят возможность бесплатно объехать праматерь Землю? Как вы думаете?

— Это мало вероятно. У нас ничто без денег не делается. Ничто.

— А где же взять… деньги?

— Заработать. У вас есть какая-нибудь профессия?

— А как же! И не одна. Ну, во-первых, я… как бы это сказать… Ага, что-то вроде инженера…

— «Что-то вроде»? — улыбнулась Анита. — Вас не возьмут.

— Почему?

— Потому что «что-то вроде» не нужно никому. Нужны инженеры хорошие, отличные, превосходные, а не «что-то вроде».

— Ну, что касается уровня квалификации, то у нас инженерная мысль намного опережает земную, по крайней мере, на десять тысяч лет Но на вашем лице я снова вижу сомнение…

— Если допустить, что это действительно так, — сказала Анита, — то все равно инженером у нас вы работать не сможете.

— Почему?

— Именно потому, что ваш уровень слишком высок. Представьте себе, что наш современный инженер-атомщик очутился бы в каменном веке. Кому там нужно его умение строить реакторы разных типов?

— У вас правильное направление мышления, Анита, но… согласитесь, человек с обширными знаниями мог бы кое-что сделать и в каменном веке. Так и я здесь. Можно было бы, например, предложить схему гравитационно-магнитного двигателя.

Анита слабо усмехнулась, задумалась: как воспринимать эти слова? Как бред? Но нет, ей хотелось верить, что есть во всем этом здоровая логика и разум. Какая-то притягательная сила влекла ее к этому удивительно загадочному человеку.

— Я намерен принести пользу человеческому обществу, а осуществление добрых намерений нельзя откладывать ни на один день.

Анита поднялась, собираясь уйти. От нее не ускользнуло, каким теплым взглядом окинул он ее фигуру. Это было приятно. Она подошла к окну и, привстав на цыпочки, поправила штору, хотя не было в этом никакой нужды.

— О ваших намерениях, Туо, я расскажу главному врачу завтра же, как только приду. Отдыхайте. Ведь для того, чтобы помогать человечеству, нужно много энергии! — весело сказала она на прощанье.

6

У главного врача все утро было расписано по минутам, но он все-таки нашел время, чтобы выслушать Аниту. Взгляд беспокойный, брови сдвинуты. Видя это, Анита на одном дыхании выпалила самое необходимое, врач кивнул: мол, все в порядке — и отправился на обход. Аниту тут же перехватил сержант вырос как из-под земли. Шутливо вытянулся, стукнул каблуками:

— Вас приглашают вон в тот кабинет. Номер тринадцать.

— Кто?

— Доктор… Икс, — загадочно улыбнулся сержант. — Сами увидите.

Когда она вошла, навстречу ей поднялся из-за стола человек в белом халате.

— Разрешите представиться. Доктор Фраг. Вас, если разрешите, буду называть Анитой. Не возражаете?

Пригласив ее сесть, он завозился с каким-то аппаратом, стоявшим на столе. Что-то было в лице и в жестах его такое, что насторожило. Кто он такой, этот доктор Фраг? В госпитале такого сотрудника нет. Может быть, новый ординатор? Анита сидела, подобрав ноги и спрятав голые колени под халат.

— Ну, вот и готово, — сказал доктор Фраг, вставляя штепсельную вилку в белую розетку. — Опустим шторы, и я продемонстрирую вам небольшой фильм. А пока хочу сказать вам, Анита: вы — молодец, продолжайте в том же духе.

Анита не понимала, о чем он ведет речь, пока не появились на экране кадры. На пленку сняты были ее встречи с Туо, даже разговоры записаны.

«Видите, вон там — созвездие Лиры? Параллелограмм из звезд». — «Вижу». — «А вон ту, самую яркую, чуть-чуть синеватую?» — «Да». — «Это Вега, моя родная звезда, мое солнце». — «Вы оттуда, Туо?» — «Оттуда». — «А почему вы такой же, как земляне?» — «…Можно было бы, например, предложить схему гравитационно-магнитного двигателя».

Все, все было на экране — даже то, как она в парке вечером приникла к его плечу! И как штору поправляла в палате…

— Зачем это? — не поднимая глаз, спросила Анита, когда проектор прервал свое осиное жужжание.

— Вы, я вижу, немного удивлены, Анита, — сказал Фраг. — А я этим фильмом очень доволен. (Она подняла голову и посмотрела на него невеселыми глазами.) Сейчас объясню. Вы знаете, при каких обстоятельствах попал к вам этот… Туо. Из-за него погиб и ваш жених — этого вы, конечно, не забыли. И вот он, иностранный агент и диверсант, прикидывается ненормальным, всячески маскируется, надеясь пустить нам пыль в глаза. Сейчас он совершенно здоров, и держать его в госпитале мы больше не можем. И так уже репортеры ходят вокруг клиники. Так вот, раз уж ему угодно разыгрывать из себя психа, в психушку мы его и отправим. К вам он хорошо относится, охотно с вами разговаривает…

— Но я не смогу…

— Нет-нет, вы ничего не должны у него выспрашивать, Анита. Но, возможно, он сам проболтается, проговорится, понимаете? Нужно только, чтобы вы почаще бывали у него, а такая возможность будет вам предоставлена.

— Не знаю, доктор Фраг, способна ли я…

— Но разве вы не понимаете, какое значение имеет это для нашей безопасности? — В голосе Фрага появились холодные нотки. — Или, может быть, вы хотите, чтобы мы привлекли вас к ответственности за пособничество врагам нашей страны? Доказательства вы только что видели.

Аните, хотелось встать и сказать: «Это нечестно, вы не имеете права!» Но она сидела и молчала. Сработал инстинкт самосохранения. На душе было противно, ей хотелось вымыться, словно ее вымазали грязью. Но сделать она ничего не могла. Перед глазами промелькнуло утомленное лицо матери и младшего братишки, который в нынешнем году начал учиться в колледже. Отец, тяжело раненный на войне, после победы прожил недолго. Без ее заработка семья не сможет существовать, никак не сможет…

Фраг понял ее молчание иначе: набивает цену.

— Вы получите значительное вознаграждение.

Но тут она не выдержала, вскочила, замахала руками:

— Только не это! Только не это! Никакого вашего вознаграждения мне не надо! Слышите? Не надо! Проведывать его как больного буду, а больше ничего.

— Этого и достаточно. И не надо так волноваться, девочка.

— И еще я вам хочу сказать: не верю я, что он диверсант!

— Почему? Какие доказательства?

— Почему? Да просто чувствую. Интуиция.

— Значит, по-вашему, это не бред — о Веге?

— По-моему, нет.

Фраг задумался.

— Остерегитесь. Он начинает на вас влиять. А психоз заразителен. Вега… Если бы это было действительно так! Тем более мы должны были его разоблачить! Десять тысяч лет вперед? Вы понимаете, что значило бы это для нашей страны?!

Казалось, глаза его завращались в глазницах.

— Я все понимаю, — упавшим голосом промолвила Анита. — К сожалению, все.

— Ну вот и хорошо, — сказал Фраг, делая вид, что не обратил внимания на ее «к сожалению». — Я не сомневался, что мы с вами станем друзьями. В конце концов, мы ведь делаем общее дело. Но еще раз хочу вас предостеречь, Анита: не вздумайте менять линию. Каждый ваш шаг будет зафиксирован.

Анита выскочила из комнаты, как мышь из мышеловки.

7

Фраг улыбался. Туо отколол такой номер, что оставалось только улыбаться. Поблагодарив врача за заботу о его здоровье, он попрощался и… направился к выходу. У ворот его остановил сержант:

— Простите, а куда это вы?

— Я — путешественник.

— Сперва совершите путешествие в комнату номер три надцать, к доктору Фрагу.

— А при чем тут этот доктор Фраг? — с искренним недоумением спросил Туо. — Лечение завершено, врач выписал меня. Дайте мне выйти, это мое естественное право.

— И полет над военной базой — тоже естественное право? Освободить вас может только суд. — Сержант преградил дорогу, его рука в широком кармане сжала рукоятку пистолета. «Он ведь может и броситься на меня, — подумал сержант. — От робота всего можно ожидать».

Но Туо не бросился на сержанта. Спокойно вернулся в корпус.

И вот он стоит перед Фрагом и изображает из себя святую невинность. Опять «путешественник» и «естественное право».

Фраг перестал улыбаться, отправил сержанта. Лицо его приняло серьезное выражение.

— Вы сами затягиваете следствие.

— Какое следствие? Что все это значит?

— Не прикидывайтесь простачком. Вы и ваши хозяева потерпели фиаско, операция провалилась. Так не лучше ли прекратить эту детскую игру и раскрыть карты?

— Никаких карт у меня не было.

И весь вид, и жесты, и голос Туо были при этом такими искренне наивными, такими естественными, что Фраг с досадой подумал: «Неплохую школу прошел. Превосходный актер!»

— Давайте по порядку, — сказал он. — Откуда вы прилетели в запретную зону?

— Не знаю, о какой зоне идет речь. Мой аппарат был рассчитан на то, чтобы войти в нижние слои атмосферы над Северной Африкой, как вы теперь называете этот континент. Это была экспериментальная модель, и, если бы я не знал точных пространственных координат Центрума, я бы ею и не воспользовался. Увидев бескрайнюю пустыню, я подумал, что отклонился от курса: здесь ведь должны были цвести сады.

— В Сахаре — сады?

— Да, сады, виноградники. А тут — пустыня.

— А ракеты вас не интересовали?

— У меня культурная миссия.

— Так. Понятно. Стало быть, аппарат ваш сбился с курса?

— К сожалению.

— Какому государству принадлежит ваш аппарат?

— Я с созвездия Лиры.

— Ну вот что, Туо, не довольно ли морочить мне голову!

На Туо эти грубые слова не произвели ровным счетом никакого впечатления.

— Я вижу, разговора у нас не получится, — произнес он с олимпийским спокойствием. — Вы не верите ни одному моему слову. По причине своей крайней отсталости и предельной ограниченности. И я хотел бы…

Беседа записывалась на магнитофон, и Фраг перебил:

— Прошу вас, ближе к делу!

Туо все с той же выдержкой, медленно подбирая слова, продолжал:

— Я хотел бы побеседовать с президентом вашей страны.

— С президентом? — Фраг иронически улыбнулся. — Может быть, все-таки достаточно премьер-министра?

— Разговор с премьером тоже не помешает.

— Подумать только, какое великодушие! Ну что ж, придется полечить вас от космических бредней!

— Я совершенно здоров как с точки зрения терапии, так и психиатрии, — все так же спокойно сказал Туо. — И должен вас предупредить: за насилие над межпланетным путешественником вы понесете ответственность перед…

Договорить он не успел: из боковой двери выскочили четыре дюжих санитара, схватили его за руки, и не успел бедный Туо и пикнуть, как ему сделали укол. Он что-то хотел сказать, но уже не мог, язык не повиновался, сознание помутилось. Но все же он еще успел коротким взглядом пронзить Фрага. И была это не ненависть и не злость. Если бы это, Фраг и глазом бы не моргнул: к такому он давно привык. Была в этом взгляде какая-то неземная тоска, нечто такое, что обдало Фрага ледяным холодом.

Туо уже увезли в дальнее предместье города, за высокие желтые стены и, вероятно, заперли в специально оборудованной комнате, а Фрагу все было как-то не по себе: все еще стояли перед ним эти глаза и этот взгляд.

8

Анита сидела в плетеном кресле на своем балкончике и, ни о чем не думая, смотрела на море. Оно начиналось внизу и голубой стеной подымалось до горизонта. Там, в туманной дали, в белесой дымке, маячил корабль. Если отвести глаза, а потом снова глянуть, покажется, что корабль этот плывет в небо… А вот к берегу неслышно, легко, невесомо подплывает белый лайнер — уже осень, а туристы все прибывают. Ведь солнце ласковое, и, хотя вершины гор уже припорошены снегом и воздух прохладный, редко встретишь в городе человека в плаще или в легком демисезонном пальто, ходят еще в костюмах.

Море постепенно, не сразу меняет цвета, а Анита все-таки замечает малейшие оттенки. Далекая черная полоска корабля, плывущего в небо, исчезла в штриховой завесе, и не поймешь то ли дождь идет, то ли лучи света пробиваются сквозь тучи. Ближе к берегу на синем фоне появилось несколько серебристых озер. Одно из них уже поблекло, посерело.

Анита любит вот так в одиночестве любоваться морем. Порой вспоминается ей суженый, который так трагически погиб. Ждала счастья, а пришло горе. Ей до боли в сердце жаль себя. Кто ее полюбит… такую некрасивую? Кому откроется тот негасимый свет, которым полна душа? Проходят мимо и не догадываются, не знают. А он знал, он видел этот свет, потому и любил, даже некрасивое ее лицо любил.

Мама успокаивает, пытается рассеять тревогу, томление души, а брат, приходя, только скажет: «Сколько можно переживать?»

А она чувствует себя одинокой в человеческом муравейнике. Сидела бы вот так часами и смотрела на море. Без мыслей и чувств. И пускай себе плывут эти лайнеры хоть в небо, пускай появляются и исчезают серебристые озера — ей все равно. Но надо идти, сегодня она должна проведать своего Туо. Тоже одинокая душа, попал Фрагу в лапы, и никто его не разыскивает — неужели так и нет у него близких? Ну что ж, она постарается их заменить…

До психушки доехала на автобусе. Приземистые больничные корпуса стояли в старом саду, за которым начинался сосновый лес. Анита посмотрела вслез отъезжающему автобусу и пошла к воротам. Что она скажет Туо? Наверно, он станет доказывать, что никакой он не сумасшедший, — а она разве психиатр? Но как бы то ни было, а навязчивая космическая идея никому и ничем не угрожает. Но все равно его не выпустят.

Ее сразу проводили к тюремному корпусу, дебелый санитар молча отворил палату и подтолкнул через порог. Щелкнул замок.

Палата была залита ярким светом, и в первое мгновенье Анита не заметила Туо. Стены и пол, даже потолок — все было обито мягкой коричневой материей и напоминало матрац. Здесь можно, наверно, биться головой об стенку — отскочишь, как резиновый мяч. Ни единого оконца, стола, стула или кровати никаких предметов в этом большом ящике. Свет — только сквозь щели между потолком и стенами.

— О Анита!

От стены отделилась фигура в буром халате и, неловко ступая по пружинящему полу, двинулась к ней. Анита с трудом узнала Туо. Его золотистое лицо побледнело, под глазами синели круги.

— Добрый день, Туо! — воскликнула она, стараясь придать своему голосу хотя бы какое-то подобие веселости.

— Добрый день… а может быть, ночь… ведь для меня здесь все сместилось.

— Сейчас день, Туо, хороший осенний день.

Хотела еще что-то сказать о море и о кораблях, но почемуто промолчала. Как-то беспомощно посмотрела на стены, и от Туо не ускользнул этот ее взгляд.

— Вы, наверно, устали? Располагайтесь, пожалуйста… Вот так! — И он подпрыгнул и тут же как сноп упал на пружинистую обивку. Повернулся на бок, левой рукой подпер голову, а правую вытянул вдоль тела. — Видите, как удобно? Комфорт!

Анита сбросила туфельки и пристроилась у стены, охватив руками колени. Подумала: «Где-то здесь вмонтированы объективы и микрофоны».

— Вот так, Анита, встречают у вас космических гостей! удрученно произнес Туо. — Земля, праматерь Земля, о которой я так мечтал… И этот Фраг… Какое варварство!

— Послушайте, Туо, — перебила его Анита, чтобы поменьше таких его слов попало на магнитофон. — А как вы сегодня спали?

— Вот посадить бы в эдакие коробки всех Фрагов, — не унимался Туо, — на Земле снова началась бы нормальная, естественная жизнь.

Аните хотелось остановить его, переключить его внимание на какую-нибудь другую тему, но потом она подумала: «А зачем? Пускай испортит настроение этому подонку!»

— Ничтожные людишки, — продолжал Туо, — а захватили такую огромную власть! До чего докатилось человечество! И когда только очистит оно свои авгиевы конюшни?

Распаляясь все больше, он долго еще провозглашал патетические филиппики против зла, несправедливости, варварства и своеволия, которые, по его мнению, заполонили Землю.

Анита молча посматривала на обивку «ящика», машинально выискивая злополучные датчики. Туо заметил ее взгляды, но понял их по-своему.

— Естественно, не здесь следует говорить об этом… проговорил он безнадежным тоном. Затем поднялся, сел рядом с Анитой, сжал ее локти и зашептал горячо: — Анита, милая, я вижу, вы мне сочувствуете, так помогите же мне встретиться с президентом! Если я расскажу ему все…

«Боже мой, — подумала Анита, — он все-таки сумасшедший. Не понимает реального положения ни на йоту!»

— Пока идет следствие, — сказала она, — вас никуда не отпустят.

Он встал и начал ходить из угла в угол, сердито наступая на податливые бугры мягкого пола. Они прогибались под его ногами, обутыми в парусиновые шлепанцы, и снова восстанавливались, едва только нога его отрывалась от них.

— Как же мне выйти из этого тупика? — в отчаянии воскликнул Туо. — Если бы меня выслушал хотя бы один здравомыслящий человек! Послушайте, Анита, а не смогли бы вы выполнить мою небольшую просьбу?

«Как же он красив!» — неожиданно для себя подумала Анита.

— Пожалуйста, — ответила она.

— Принесите мне бриллиант.

«Ничего себе — небольшая просьба! Нет, он таки сумасшедший!»

— Почему на вашем лице такое удивление, а в глазах страх?

— Потому что… это ведь очень дорогая игрушка. Где же я ее возьму?

— У меня был… Наверно, они его нашли там, где упал мой аппарат. Вот я и прошу, чтобы мне его вернули.

— Зачем он вам?

— Да так, нужен.

Анита встала.

— Ну что ж, я скажу доктору Фрагу.

— Я был бы вам очень признателен, Анита.

Она взяла свои туфельки и застыла с ними в руке.

— И еще одна просьба, которую вы сможете выполнить, выйдя отсюда. Пошлите, пожалуйста, от моего имени телеграмму президенту: «Прошу принять меня для важного разговора. Туо, космический путешественник». Я бы ему все объяснил…

— И ваш обратный адрес?

— Адрес? Больница, конечно. У вас такое беспокойство на лице, Анита. А с чего бы это?

— Да так… Я просто устала. Ну ладно, телеграмму отправлю сейчас же.

— Да-да, это очень важно! Кстати, а где вы живете?

— Крутой спуск, двадцать один, квартира двенадцать, — машинально ответила Анита. — А зачем это вам?

— Может быть, в гости приду! — улыбнулся Туо. — Можно?

— Приходите. А пока до свиданья.

— До свиданья. И знаете что… А не смогли бы вы принести какую-нибудь птицу, ну хотя бы голубя, белого?

— Постараюсь.

Она коснулась пальцем красной кнопки на двери, и ее выпустили. В коридоре едва не столкнулась с противным сержантом.

На следующий день, когда Анита дежурила в своей клинике, ее вызвали в кабинет номер тринадцать. Фраг ходил по комнате вокруг своего стола, потирая руки и сияя.

— Молодец, Анита! Дело идет на лад!

Девушка испытывающе посмотрела на него, не понимая, что он имеет в виду. Туо так о нем отзывался, что…

— Вы обратили внимание — он говорит, что президенту все расскажет?

— Кажется, так. Но разве президент…

— Надеюсь, вы отправили телеграмму?

— Нет… еще нет…

— Это плохо. Так хорошие друзья не поступают. Обещали значит, надо послать. И квитанцию ему отнесете.

— Да разве станет президент читать телеграмму из психушки?

— Это вас не касается. В канцелярии президента есть кому читать. Немедленно идите на телеграф и отправьте. И сегодня же вручите ему квитанцию.

Анита замялась.

— Я хотела вам сказать… боюсь я к нему ходить… Ненормальный все-таки…

— Да какой он ненормальный! Симулянт! Придумал себе легенду… Хочет вывернуться, вот и симулирует. Неужели вам не понятно? Он ведь станет бриллиант у меня требовать…

— Он в самом деле потерял бриллиант в оазисе, когда его сбитый аппарат упал на вышку…

«Сейчас напомнит о суженом, — подумала Анита. — Это уже слишком».

— …где стоял на посту ваш суженый. Ну а что касается бриллианта, то мы еще посмотрим, что к чему… Но он — симулянт, сомнений нет.

— Нет, я в эту палату не пойду. Если даже… Что ему стоит напасть на меня?

Фраг остановился у стола, окинул Аниту критическим взглядом с головы до ног. «И кому ты такая нужна! Ножки, правда, ничего, а морда как топор. На самом деле нужно быть чокнутым…»

— Ну что ж. Погуляете по саду под наблюдением дежурного. О содержании разговора доложите. А сейчас — на телеграф.

На телеграф Анита пошла только после работы.

Женщина, которая принимала телеграммы, прочитав подпись и обратный адрес, подняла голову и скользнула взглядом по Анитиному лицу, но промолчала. Анита заплатила, получила квитанцию и поспешила к выходу, как будто за нею кто-то гнался. Облегченно вздохнула уже на тротуаре. Бесконечный поток машин посверкивал никелем, извивался на перекрестке, расчленялся надвое, натрое, множился, заполняя каменное русло улицы. Смотрела и думала: а может быть, все-таки не ездить к Туо? Поехать домой, к маме, уйти, убежать от этого проклятого Фрага. Пусть тогда бесится…

Свернула за угол и очутилась в рыбном квартале. Острый запах рыбы словно вернул ее к действительности. Куда это она? Остановилась около стоявшей прямо на тротуаре на высоких металлических ножках жаровни с тлеющими углями. На столике лежал свежий осьминог, усыпанный мелкими круглыми присосками. Анита положила на прилавок монету, и хозяин мигом поджарил ей розовый кружочек мяса. Сочное, напоминающее телятину. Но ела она без аппетита. Нехотя откусывала маленькие кусочки, думала о своем. Ну что ж, она поедет, поговорит с Туо откровенно, открыто и честно. Тем более что его выпустят в сад.

В автобусе успокоилась окончательно. Куда только девались ее страхи, даже удивительно, стало смешно, что боялась Туо. Он так привязался к ней, такой красивый и… добрый. И не может быть никаких сомнений, что никакой он не сумасшедший, он же ей сам об этом сказал: и физически, и психически совершенно здоров. Так почему же — симулянт? Глупо.

На остановке выпрыгнула бодро и весело, пошла, высоко подняв голову и размахивая сумочкой.

В тесном вестибюле уже знакомого корпуса торчал дежурный. Кивнула вместо приветствия и присела на скамеечку у телефона. Ничего не сказала, не просила — сам знает! Дежурный посмотрел на нее искоса и пошел по коридору. Открыв дверь, громко, выкрикнул так, чтобы она услышала:

— К вам пришла… эта ваша…

«Нахал, грубиян», — подумала Анита.

На пороге стоял Туо.

— Что это за манера — оскорблять девушку! — сказал он, глядя дежурному прямо в глаза. — Советую вам попросить прощения.

— Прощения? Еще чего! Принцесса какая нашлась! Идите же, идите!

Туо подошел к нему вплотную.

— Извинитесь, — повторил он негромко, но четко, с нажимом. — Сейчас же, сию же минуту!

Дежурный хихикнул, потом выпятил грудь, поправил ремень с кобурой и подошел к Аните. Девушка подумала, что он будет над ней насмехаться, но нет, на лице и в глазах — виноватое выражение.

— Прости меня, Анита!

Все еще не понимая, шутит он или говорит серьезно, Анита молчала.

Но дежурный неожиданно встал на колени и дрожащим голосом забормотал:

— Прости, очень прошу тебя, Анита, я ведь не хотел, не хотел тебя обидеть…

Он так низко, склонил голову, что теперь уже Анита не сдержала улыбки. Великодушно коснулась его плеча:

— Встаньте, пожалуйста, я на вас не сержусь!

Дежурный вскочил, мотнул головою и пошел прочь. Туо, сосредоточенно наблюдавший эту сцену, подошел к Аните и поклонился ей.

— Спасибо, что вы пришли, Анита. У вас доброе сердце.

Она протянула ему квитанцию:

— Телеграмму президенту отправила.

— Спасибо. Теперь, надеюсь, все будет хорошо.

«Фраг тоже думает, что у него все будет хорошо. Так у кого же? Ах, если бы у Туо!»

— А про голубя вы забыли?

Анита смутилась.

— Понимаете… не смогла поймать… не даются в руки…

Он только вздохнул.

В саду сержант не мешал им разговаривать, плелся далеко позади, деликатничая. Туо наблюдал за птицами. Выпорхнет воробышек — он проводит его взглядом, сядет на ветку большой черный грач — Туо остановится и не сводит с него глаз. На дорожках встречались больные в халатах — одни стояли, другие прогуливались взад и вперед как заведенные. Анита не обращала на них внимания, будто на сотню миль вокруг не было ни души.

— Внимательно слушайте меня, Туо. Фраг плетет сеть, но я не хочу принимать участия в этой бесчестной игре.

Торопливо и сбивчиво она рассказала Туо обо всем. И о микрофонах, и об объективах, и что Фраг считает его симулянтом, и что именно он, этот «доктор», настоял на том, чтобы отправить президенту телеграмму, потому что, честно говоря, она не хотела этого делать, ведь президенту даже не доложат о телеграмме из психушки.

— Очень интересно, — сказал Туо, — почему он считает, что телеграмма президенту сослужит ему службу? А вот вы, Анита, верите мне или, мягко говоря, принимаете меня за чудака?

Девушка склонила голову, не зная, что ему ответить. Некоторое время она молчала, собираясь с мыслями. Ей не верилось, что Туо прибыл с далекой планетной системы — слишком уж это фантастично! — но что он хороший человек — в этом она не сомневалась. Подняла глаза, скользнула взглядом по его золотистому лицу.

— Откровенно говоря, я просто не знаю, что ответить…

— Да, откровенно. Верю, что откровенно, Анита, — тихо промолвил Туо. — Вы одна, только вы на этой планете отнеслись ко мне искренно. Надеюсь, что мы будем союзниками и вы не разочаруетесь. Веселее смотрите на мир!

Он остановился, взял ее обеими руками за плечи, повернул к себе и коснулся своей щекой ее щеки, едва-едва, нежно, робко. Анита ощутила, как по всему ее телу прошла теплая волна, и как тяжело стало дышать.

— Анита… Анита… Вы…

Он еще раз приник к ней, а затем оставил ее и ушел не оглядываясь. Анита погладила ладонью щеку, словно хотела убедиться, что он притрагивался. Стояла и все смотрела вслед, пока Туо, а за ним и сержант не исчезли за массивной дверью приземистого корпуса.

9

Мать сразу все почувствовала, ее чуткий глаз уловил какую-то перемену в настроении дочери. И Анита это заметила. То, бывало, мама поставит обед на стол и делает что-то свое, лишь изредка перебрасываясь с ней словом, а тут села к столу, посматривая на дочь настороженно и пристально. А что ей могла сказать Анита? Что, собственно, произошло? Почти ничего, да, так-таки и ничего, совсем ничего. Анита обедала и делала вид, что не замечает маминого любопытства. Хотелось улыбнуться, но она сдерживалась. Наконец сжалилась:

— Ну что это мама так посматривает?

— Ладно, ладно, козочка, ешь, кушай, сейчас мы все узнаем!

Ну конечно же гороскоп! После смерти отца мама всегда утешалась гороскопом. Вот и теперь. Устроившись в старом, но удобном кресле, кладет на колени газеты. Пожелтевшее, как осенний лист, лицо ее сосредоточенно, глубокомысленно.

— Вот нам все гороскоп и расскажет! Так… Ты, значит, родилась осенью, седьмого октября. Так… Под знаком Весов… Ну вот, пожалуйста: «Чудесный день, полный солнца и радости, в том числе и по сентиментальным мотивам. В работе можете добиться больших успехов и материальных выгод и иметь удовлетворение во всех сферах». Ну что, озорница?

Анита прижалась к матери.

— Это правда: радости были.

— Вот видишь, козочка!

Да и на самом деле: разве это не радость — нежность Туо, его прикосновение и его слова… Неужели Туо полюбит ее? Да ведь он об этом и говорил! А может быть, это просто сочувствие?

— А как мама думает: созвездие Весов — счастливое?

— Счастливое, счастливое, баловница! — Мать подняла озаренное радостью лицо. — А он… под какою родился звездой?

— Он? — Анита выпрямилась. Ну и хитрая же мама, разве можно от нее что-нибудь скрыть! — Он, чтобы мама знала, родился в созвездии Лиры.

— Значит, Лиры. Ага… А в каком месяце?

— Месяца не знаю. Он, видишь ли, родился не на Земле под созвездием Лиры, а на самом созвездии.

Мать отложила газету и в недоумении посмотрела на дочь.

— Мама удивлена? — улыбнулась Анита. — Мне и самой не верится. Но он уверяет, что это так. Ах, если бы мама видела, как он смотрит на звезды!

— Может быть, это тот самый, которого подбили в Сахаре? Которому ты книги носила?

— Он самый. А почему мама так помрачнела?

— Так он ведь больной…

— Уже выздоровел. Правда, держат его в психушке.

— Вот видишь.

— Нет, пусть мама не думает, что он сумасшедший, вовсе нет. Они сами хорошо знают, что он совершенно здоров. Хотят, чтобы признался: считают шпионом.

— Это еще хуже, — вздохнула мать. Потом спросила: — Какой же взять ему знак зодиака?

— Может быть, июньский? Он ведь в июне у нас появился.

— Хорошо. Так… Знак Рака. Вот: «Осуществление великих замыслов наталкивается на большие препятствия. Рискованная операция может окончиться успешно. В сфере чувств можно рассчитывать на взаимность».

Прочитав гороскоп, мать повеселела.

— Неплохо. И главное, видишь, как твой и его… совпадают…

Аниту и самое поразило это удивительное совпадение.

— Ну хорошо, хорошо, а то мама как начнет… А какой он волевой, если бы мама только знала! Заставил сержанта извиниться передо мною. Этот грубиян позволил себе бестактность, так он как глянул на него…

Слушая рассказ Аниты, мама весело смеялась, переспрашивала и наконец сказала:

— Так вот и надо учить их хорошему тону!

Через некоторое время снова заглянула в гороскоп. Задумчиво произнесла:

— А что же это за рискованная операция?

— Если бы я знала… — вздохнула Анита. — А вообще-то, может быть, интереснее жить, не зная, что ждет тебя завтра?

— Может, и так, — покачала головою мать. — Дай бог, чтобы все было хорошо. — И быстро перекрестилась высохшей рукой.

Анита открыла дверь на балкон, и комнату заполнил приглушенный шум, а перед глазами внизу, между темными конусами кипарисов, по всему побережью сияли огни. Голубоватые, золотистые, яркие, бледные — все это рассыпано было так причудливо, как звезды на небе. Моря уже не было видно, за линией набережной зияла черная пропасть, словно там проходил край света.

10

В просторном кабинете с широкими окнами, куда сержант привел Туо, сидели двое. Лысоватый человек в сером костюме сидел за письменным столом и вертел в руках что-то похожее на черную авторучку. Слева от него стоял Фраг, почтительно склонив голову. Когда Туо подошел к столу, лысоватый внимательно посмотрел на него, положил ручку и попросил сесть. Туо на мгновенье показалось, что он где-то уже видел эти колючие глазки.

— Я не помешаю? — спросил Фраг.

— Напротив, надеюсь, вы поможете нам.

Фраг кивнул головой и сел к столу с левой стороны, напротив Туо.

— Скажите, пожалуйста, это вы направили телеграмму президенту республики? — обратился к Туо человек в сером.

— Да, я.

— Мне поручено выслушать вас.

— Я хочу разговаривать с президентом.

Человек в сером вежливо улыбнулся, погладил пальцами блестящую ручку.

— К сожалению, президент чрезвычайно занят государственными делами и принять вас поручил мне.

— Вы должны понять, Туо, или как там вас, — вмешался Фраг, — что президент не имеет физической возможности беседовать со всеми желающими. Он не смог бы этого сделать, даже если бы прожил тысячу лет.

— Да-да, жизнь землянина коротка… — задумчиво произнес Туо, — но, насколько мне известно, я — первый космический гость на вашей планете, и президент мог бы выкроить…

Фраг и человек в сером переглянулись. Фраг сказал ему:

— Ну вот. Я вас информировал. Видите, он снова за свое.

— Считайте наш разговор предварительным, — обратился к Туо человек в сером. — Скажите, пожалуйста, о чем вы хотели бы говорить с президентом?

— Во-первых, я, естественно, хотел бы представиться, рассказать о своем путешествии и просить, чтобы меня перестали преследовать и дали возможность поехать в Организацию Объединенных Наций, с трибуны которой я мог бы обратиться ко всему человечеству Земли.

— Мне известно, что вас лечат, а вы ведете речь о каком-то преследовании.

— После катастрофы я окончательно выздоровел, — твердо произнес Туо. — На каком основании меня держат в заключении? Да, именно в заключении в психиатрической больнице? Еще раз заявляю: я и физически, и психически совершенно здоров. И вы, доктор Фраг, за свои незаконные действия, за свое насилие будете наказаны.

Фраг вскочил, хлопнул ладонью по столу:

— Хватит валять дурака! Мы знаем, что вы совершенно здоровы, знаем не хуже вас. Так давайте же в конце концов разговаривать как деловые люди. Оставьте вы свою сказочку о космосе, о созвездии Лиры — мы ведь взрослые! — Он подошел к Туо, легонько хлопнул его по плечу и продолжил едва ли не дружеским тоном: — Послушайте, а нельзя ли предложить вам сотрудничество? Давайте, черт побери, договоримся, и вы в одну минуту смените этот халат на модный костюм. Что вы хотите?

Туо взглянул на него с недоумением.

— А вы чего хотите?

Фраг снова сел, положив ногу на ногу.

— Наконец-то я слышу деловой вопрос. Чего мы хотим? Нас интересует ваш летательный аппарат. В донесении сказано, что летел он беззвучно, останавливался в воздухе. Это так?

— Так, — подтвердил Туо. — Я долго работал над его конструкцией. Хотелось продемонстрировать на Земле и свои достижения. Мы ведь не имели понятия о том, что земляне так отстали…

— Ну вот и продемонстрируйте. Вам будут созданы все условия. В ваше распоряжение поступит конструкторское бюро на первоклассном авиационном заводе. Послушайте, вы станете богатым человеком, черт побери!

— Я готов помочь землянам овладеть гравитационно-магнитной энергией, — торжественно произнес Туо, — энергией элементарных частиц.

Человек в сером продолжал поглаживать свою блестящую ручку и внимательно слушал. Официальное выражение исчезло с его лица, но маленькие глазки поглядывали все еще настороженно, словно из засады. Фраг с несвойственной ему суетливостью подошел к сейфу, повернул ключ и открыл массивную дверцу. Из-за его спины что-то ярко сверкнуло. Увидев это, Туо явно заволновался, пробормотал невнятно какие-то слова и умолк.

Достав из сейфа папку, Фраг прикрыл дверцу, но не запер.

— Если к вашему личному делу будет присовокуплена договоренность о сотрудничестве, — сказал Фраг, положив папку на стол, — причем о сотрудничестве научно-техническом, — я это подчеркиваю, — мы станем друзьями.

— Продолжайте, продолжайте, — обратился к Ту о человек в сером. — То, что вы говорите, очень интересно. Мне, например, неизвестно, чтобы какая-нибудь лаборатория работала над такими темами.

— Источники энергии, которые мы используем на нашей планете…

— Оставьте в покое эту свою планету! — улыбнулся Фраг.

А человек в сером, тоже улыбаясь, вежливо заметил:

— Ах, да, я и забыл, что вы с другой планеты… Кстати, как она называется?

— Филия.

— Филия? Так-так, что-то вроде дочерней фирмы…

Не замечая иронии, а может быть, просто не обращая на нее внимания, Туо сказал:

— Наше общество — ветвь человечества.

— Конечно, конечно, — пряча усмешку, согласился человек в сером, — но это уже другой вопрос. Сейчас мы ведем разговор о новых источниках энергии, а конкретнее — о летательном аппарате, который вы назвали экспериментальным. Вот и давайте продолжим беседу в этом направлении.

«Я не говорил «экспериментальный», — подумал Туо. — Откуда он взял?»

— Я уже сказал, что готов помогать землянам. — Туо встал и посмотрел лысоватому человеку в глаза. — Но научно-технические достижения ученых Филии должны стать достоянием всего населения Земли. У вас ведь есть уже всепланетная инстанция — Организация Объединенных Наций, и я надеюсь…

— Надейтесь, надейтесь… — На лице Фрага зазмеилась саркастическая ухмылочка. — Таким наивным способом от нас не уйдете.

— Вы не имеете права меня задерживать.

Фраг сжал кулаки.

— Право… А вы знаете, что такое право?

Потряс кулаками.

Туо, не скрывая изумления, смотрел на него.

— Если я вас правильно понял, — сказал человек в сером, словно не заметив выходки Фрага, — вы считаете, что через Организацию Объединенных Наций ваши научно-технические открытия можно передать всем государствам, всем народам Земли?

— Именно так.

— Я вас понимаю. Но если бы вы потрудились проанализировать международное положение на Земле, то очень скоро убедились бы, что подобные упования призрачны. Сядьте, пожалуйста. Если вы на самом деле инженер и ученый, то не можете не знать, что внедрить новейшие достижения науки, использовать их практически имеют возможность только государства с высоким техническим потенциалом, то есть великие державы. Ну а если говорить точнее, то лапу на все это наложит Америка, у нее широкий карман. Вы этого хотите?

— Совсем не этого. Можно ведь организовать международное агентство. Как же так — неужели земляне не способны договориться?

Фраг снова ухмыльнулся:

— Вот ведь даже с вами одним трудно договориться. А о государствах и речи нет. На вашей планете, вероятно, нет морей, и вы не знаете, что такое акулы.

Он подошел к сейфу и запер его на ключ.

— Важной деталью моего летательного аппарата был бриллиант, — неожиданно заявил Туо. — И он у вас.

— Бриллиант — деталь аппарата? — заинтересовался человек в сером, взглянув сперва на Туо, а затем на Фрага. Фраг положил ключ от сейфа в карман, развел руками:

— Бриллиант этот найден был в песке. Как вы докажете, что он ваш?

Туо даже покачнулся, словно кто-то толкнул его в спину, но взял себя в руки и сказал:

— Этот кристалл принадлежит мне, я сделал его, отшлифовал по сложной, очень сложной формуле. В нем — годы моего труда.

— Вы умеете делать бриллианты? — спросил Фраг.

— Это умеют делать и на Земле, может быть, только с большими затратами энергии. Но не об этом речь. Камень мой, и я прошу вернуть его мне.

— Ваше утверждение еще не доказательство. Да и зачем он вам, если вы отказываетесь строить аппарат?

— Я его подарю Аните, медсестре.

— О, не слишком ли она разбогатеет?

— Но, во-первых, вас это не касается, а во-вторых, вы опять-таки не имеете права…

— Опять «право». Похоже, вы юрист, а не инженер. — Фраг вопросительно посмотрел на человека в сером. — Кажется, пора поговорить всерьез.

Тот кивнул в знак согласия и встал. Блестящий черный предмет, похожий на авторучку, поднял на уровень глаз, нацеливая на Туо, нажал кнопочку и заговорил нежно, ласково:

— Успокойтесь, успокойтесь, Туо, все будет хорошо, уверяю вас… Вы устали… Вам хочется спать, спать, спать. Веки тяжелеют, тяжелеют. Глаза закрываются…

Маг, а это был именно он, взялся за дело. Выдающийся психотерапевт и гипнотизер заверил Фрага, что теперь, когда пациент овладел языком, успех гарантирован. Внушение, многократно усиленное ритмометром, сделает пациента сомнамбулой. А в состоянии сомнамбулического гипноза он как миленький ответит на все вопросы и даже начертит схему своего аппарата, одним словом, будет всецело подчинен чужой воле, в данном случае — воле Фрага.

Мозг человека в сомнамбулическом. состоянии можно сравнить с магнитофоном. Нажми кнопку, и он расскажет тебе все, что записано!

— Глаза закрываются, закрываются, закрываются…

Виртуозно работает маг! Но и сам ощущает усталость — он прибыл сюда на самолете, голова гудит, да и в гипнотическом отделении устал, групповой гипноз, хотя и с помощью ритмометра, очень утомляет, вон даже и Фраг позевывает, тоже, наверно, с удовольствием поспал бы, поспал бы, поспал бы…

Эти последние слова завертелись в сознании, как заезженная пластинка, которую заело на одном месте. Маг мягко опустился в кресло, лег грудью на стол и, подперев голову рукою, уснул. Ритмометр выпал из ослабевших пальцев на стол.

Фраг сидел на стуле, уронив руки и запрокинув голову. Ах, какое блаженство — расслабить все мышцы и дремать, дремать, дремать… Кто это его беспокоит? Ах, это Туо, милый, хороший Туо. Просит отдать бриллиант! Пожалуйста, возьмите, если он вам нравится, да если еще он и ваш, ну конечно же ваш, в этом нет никакого сомнения, любуйтесь им на здоровье. Откровенно говоря, этот камешек какой-то странный, он вселяет в меня страх, некоторые его грани показывают пустоту, ну ничего, да-да, совсем ничего, именно так — ничего… Вас интересует подслушивающее устройство? Это чудо нашей техники, глаза и уши, которые совершеннее естественных… сейчас выключено… маг возражает… опасается за свою репутацию… не знает наших возможностей: если надо будет, запишем даже его разговоры с любовницей… Да-да, фирма, которая нас снабжает, убедила меня. Выстрелом из пневматического ружьеца послали в оконную раму моей спальни малюсенькую такую стрелочку — чувствительнейший микрофон направленного действия, а я надел наушники и слушаю. Приглушенные шаги, поцелуй, смех жены: «Мой осел на службе, входи, раздевайся…» Так и говорит: «Мой осел». О, она у меня такая остроумная. Но и я тоже. Следующую их встречу слушала супруга ее любовника. Что? Я должен написать рапорт начальству? Сейчас напишу, веселый рапорт напишу, что-нибудь вроде: «От осла Фрага. Сим сообщаю, что я — осел из ослов, оснащен весьма примитивным умишком и совершенно лишен воображения. Когда мне говорят что-нибудь необыкновенное, страшно хочется зареветь, как делают это мои длинноухие сородичи. И уж как упрусь я копытами, никакой здравый смысл не стронет меня с места. А посему прошу продвинуть меня по службе». Вот так. Остроумно, весело, ха-ха-ха! А вы шутник, Туо, я и не знал. Подпись? Сейчас. И число. Вот так. И конверт. Адрес. Пускай читают. Вы сами опустите в почтовый ящик? Это очень любезно с вашей стороны. Вручаю вам и ваше личное дело, вы видите гриф: «Совершенно секретно»? Вот вы его совершенно секретно и выбросьте. Ха-ха-ха! Комедия. Переоденемся? Айв самом деле, почему бы и нет, вам очень пойдет мой костюм, а я с удовольствием пощеголяю в вашем халате. Эй, маг, дремлешь, нет? А ну-ка, кто быстрее разденется? Эх, ты! Сразу видно, штатский баран! Я уже, я быстрее! Прошу, милый Туо, наденьте его шкуру, от этого вы не подурнеете, о, а мне в халате как хорошо! Раз-два-три! Послушай, маг, где твоя выправка? А еще мой мундир напялил! Потанцуем? Леди и джентльмены, Фраг и маг исполняют танец осла и барана! Ножками-рожками, рожками-ножками! Человек в сером вышел из кабинета и, подозвав сержанта Жаннеля, сказал: — Санитары здесь? Позовите. Сержант заглянул в кабинет — двое на четвереньках танцуют — один — в халате, конечно же робот, а второй… Фраг! Трясутся, тяжело дыша бормочут:

— Ножками-рожками, рожками-ножками! Раз-два-три!

Сержант испуганно захлопнул дверь и стремглав бросился к выходу.

Человека в сером он больше не видел.

11

Мать читала Аните гороскоп.

— «День, полный неожиданностей…» — она оторвала взгляд от газеты, посмотрела на балконную дверь. — Слава богу, солнце уже низко…

Анита встала и вышла в переднюю.

— Куда же ты? — удивилась мать. — Сейчас дочитаем.

— Мне показалось… Ты не слышала звонка?

— Никакого звонка не было, успокойся. Ты сегодня какая-то нервная. Не случилось ли чего?

— Нет-нет, что это мама выдумывает? — Анита обернулась к ней и даже попыталась улыбнуться.

— Ну ладно, слушай. «День, полный неожиданностей».

— Слышишь? Что-то снова… будто кто-то постучал… Анита опять встала.

— Да нет же, доченька, тебе все кажется!

Но Анита все-таки подошла ко входной двери, и мать услышала щелканье замка и позвякиванье цепочки. Неужели действительно кто-то пришел? Анита захлопнула дверь. Тишина, но показалось матери, что есть в коридоре кто-то посторонний, и вроде бы послышался ей шепот. Она хотела уже встать, но дверь в комнату отворилась, и она увидела рядом с Анитой красивого молодого человека в сером костюме. Стройный, на голову выше ее дочери. Нежно-золотистый цвет лица и такие же волосы. Голубые глаза, прямой нос.

Кто это?

Словно боясь, что мать заговорит, Анита предостерегающе приложила палец к губам, а потом вполголоса, как можно спокойнее сказала:

— Мне показалось. Пусть мама читает гороскоп.

А незнакомец молча, не произнося ни слова, обвел взглядом стены, внимательно посмотрел на люстру, раскинувшую свои рожки над столом, потом подошел к книжному шкафу и начал копаться в книгах.

«Что это — обыск? Или грабитель? — встревожилась мать. Нашел кого грабить».

Анита натужно улыбнулась.

— Так как там сказано: день, полный неожиданностей? А что там еще интересного? Не предсказана ли… какая-нибудь приятная встреча?

Произнеся эти слова, Анита взяла черный карандаш и написала на краешке газеты: «Это Туо, не бойся, помолчим».

Мать пожала плечами, отодвинула газету, и рука ее легонько задрожала. Так вот оно что! Ненормальный Туо! Это и на самом деле неожиданность. Что ему нужно? Как же он рыскает по комнате, заглядывает во все углы! Осмотрел розетки, ощупал снизу стол, переворачивает стулья, вышел на балкон, встал на плетеное кресло и потянулся к фрамуге. Спрыгнул, вернулся в комнату, держа в двух пальцах какой-то небольшой, заостренный с одной стороны серебристый предмет. Остановился около стола и быстрым движением свинтил с этого предмета какой-то колпачок, вытащил из него проволочку, маленький патрончик и все это разложил на газете,

— Видите, Анита? — заговорил он полным голосом, и мать отметила, что у него приятный густой баритон. — Я ведь так и думал: они не оставят вас в покое! — Затем посмотрел на мать и вежливо сказал: — Простите, прошу вас, этот микрофон очень чувствителен, вот и пришлось помолчать.

Мать встала со своего кресла:

— Мне очень приятно…

Лицо Туо осветилось улыбкой, но он ничего не сказал, только слегка пожал хозяйке руку. Анита притронулась к патрончику:

— А сейчас уже ничего?

— Я ведь его разобрал. Вот это аккумуляторчик, это — антенна. Довольно компактная штука.

— А как вы…

— Я просто сбежал, Анита.

— От Фрага не так-то просто сбежать. Да вы садитесь, Туо, садитесь.

— Сейчас я приготовлю кофе, — сказала мать и ушла на кухню.

Анита забарабанила пальцами по газете, и микродетали микрофона-осведомителя зашевелились как живые. Туо положил руку на руку Аниты.

— Не беспокойтесь, Анита, все будет хорошо. Но если бы вы видели Фрага!

За кофе он рассказал, что произошло, и Анита с матерью очень смеялись.

— Очнется Фраг в психушке, представляете? Так ему и надо, очень уж он распоясался. А это светило из института психотерапии… Где его профессиональная честь, где совесть? Когда я понял, с кем имею дело… Не подумайте, Анита, ничего плохого… Просто самооборона.

— Вас будут разыскивать.

— И сюда могут прийти?

— Конечно. Даже в первую очередь. Потому что…

— Потому что вы — близкий мне человек, — сказал Туо. — Ну что ж, за себя я не боюсь, но как бы у вас не было неприятностей…

— Уйдем сейчас же.

— Куда же вы пойдете? — забеспокоилась мать. — Может быть, лучше завтра с утра?

— Нет-нет, мы дрлжны уйти немедленно, по дороге я что-нибудь придумаю.

Когда выходили, мать окинула их взглядом и подумала: «Какая хорошая пара!»

Едва успела убрать со стола, зазвенел звонок.

— Кто там? — спросила мать, вытирая руки о фартук.

— Полиция!

Один остался у двери, двое вошли в комнату. Закончив обыск, младший спросил:

— Где ваша дочь?

— Неужели вы не догадываетесь, где вечером может быть молоденькая девушка?

Закрывая за полицией дверь, мать снова заглянула в гороскоп. Действительно неожиданность! И вздохнула: только было бы все хорошо…

12

Вечером того же дня взошла наконец звезда сержанта Жака Жаннеля. Во втором, экстренном выпуске газеты «Вечерние новости», на первой странице, вверху, напечатан был большой его портрет и подробное с ним интервью. Огромными красными буквами:

«Бегство космического биоробота!»

«Карьера следователя по особо важным делам Фрага и известного гипнотизера Беруччи завершилась в психиатрической больнице.

Врач военного госпиталя заявил: Туо не робот, а таинственная личность.

Кто же он, Туо?

Существует ли угроза нападения космической армады?

Летающие тарелки над Средиземным морем».

Газету рвали из рук. Разошелся, может быть, наибольший тираж за все время ее существования. Красные заголовки и важные места в тексте, подчеркнутые черным, взрывались возбужденным воображением в сотнях тысяч рук. Жадно проглатывая сногсшибательную новость, люди тревожно посматривали в небо, подозрительно оглядывались вокруг. Еще бы! Все может случиться в этом безумном двадцатом веке! Не исключено и даже вполне возможно, что пришельцы из космоса уже шныряют и снуют по городу.

Сержант с мельчайшими подробностями рассказал на страницах газеты, как танцевали на четвереньках Фраг и Беруччи, как сопротивлялись санитарам, как несли их в машину и как продолжали они там свое: «Ножками-рожками, рожкаминожками!» Что же касается исчезновения Туо, то сержант уверял, что робот не только воспользовался костюмом доктора Беруччи, но еще и каким-то чудодейственным образом скопировал его лицо. Иначе бы он, сержант, не дал ему уйти.

Нельзя утверждать, что в городе началась паника, это было бы, пожалуй, преувеличением. Но некоторые ее симптомы появились. В порту шла посадка на пассажирский лайнер. На борт поднялся некий подозрительный субъект в сером костюме. Когда его попросили предъявить документы, он бросился бежать, ворвался в пустую каюту и заперся там. Пока выламывали дверь выскочил в иллюминатор. В брошенном им чемоданчике оказалось приспособление для вскрытия сейфов…

Эстрадный оркестр ночного кабаре «Ветряная мельница» экспромтом сочинил музыку к танцу «Ножками-рожками», и нашлось немало желающих потанцевать на четвереньках.

А Туо тем временем обрел пристанище… в зоопарке. Анита перебрала мысленно всех своих подруг и знакомых. Та слишком богата, к ней не пустят. Другая живет очень далеко. Третья, может быть, и согласится спрятать Туо, но слишком уж хороша собой. В конце концов вспомнила Анита о Марте — человек она очень добрый, душевный, но немощна — разбита параличом. Отец ее работает в зоо, там же, в маленьком коттедже за озерком, они и живут. И не очень далеко и безлюдно.

— Поедем к Марте, Туо. Там безопасно. Ее родители — простые, хорошие люди. Поживешь у них, а там посмотрим.

Шли глухими улицами и переулками, стараясь не попадаться никому на глаза.

Второй выпуск вечерней газеты с сенсационным сообщением везли из типографии в киоски, когда Анита и Туо были уже у ограды зоопарка. Миновав главный вход, который был уже закрыт, они пошли по широкому переулку, отделявшему территорию зверинца от жилого квартала, и остановились у служебных ворот.

К счастью, калитка не была заперта.

Услышав рычанье льва, Туо пошутил:

— Может быть, среди зверей будет спокойнее.

Анита закрыла ему рот ладонью, но, ощутив поцелуй, в смущении убрала руку. Шли молча. Слышно было, как возятся животные в вольерах. Тропинка привела Туо и Аниту к тихому озеру, над которым уже клубился туман, а затем по берегу влево, где в глубине парка кое-где светились окна.

Они пришли к Марте в то самое время, когда на экране телевизора красовался сержант Жак Жаннель и хорошенькая молодая брюнетка, сдерживая улыбку, расспрашивала его о биороботе.

Марта полулежала в своей инвалидной коляске, бледная, измученная болезнью. Возле коляски на ковре спали, положив мордочки на лапы, два звереныша — львенок и тигренок. Мартины темные глаза заискрились радостью, едва увидела она подругу.

— Если бы ты только знала, какая сенсация! — воскликнула она, протягивая исхудавшую руку.

Бросив взгляд на экран, Туо спросил:

— Интересно?

— Очень! Очень здорово придумано!

— Почему же придумано? — спокойно возразил Туо. — Робот, о котором идет речь, это я.

— Правда? — Марта посмотрела на него широко раскрытыми глазами. Потом — на Аниту.

— Да, — подтвердила Анита. — Этот невежда говорит именно о Туо. Только Туо никакой не робот, а человек.

— Ой, как интересно! — всплеснула ладонями Марта. Зашевелилась, словно желая встать со своей коляски. — Как хорошо, что вы пришли, я очень рада! Точно, точно, это о вас, вон и на фото — вы!

Она радовалась, как ребенок, для которого сказка неожиданно обернулась действительностью.

13

Марта, ее отец Робер Лаконтр и мать Луиза, как и рассчитывала Анита, охотно согласились спрятать у себя Туо. По вечерам, когда люди оставляли в покое зверей, Туо — или один, или с Анитой — бродил по аллеям парка, слушая голоса зверей и любуясь фосфорическим сверканьем их глаз. В темноте пылали они, как монокристаллы. Однажды Туо перелез ограду и подошел к клетке, в которой меланхолически подремывали два роскошных тигра.

— Осторожно! — ужаснулась Анита.

А он просунул руку между толстыми прутьями и погладил одного из тигров по голове. Тигр зевнул, положил голову на лапы, и Туо погладил его по шее — раз, другой, третий…

— Это ведь хищные звери! — волновалась Анита. — Разве ты не видел, не знаешь…

— А где я мог их видеть? На нашей планете зверей нет, а таких никогда и не было.

— Тигры очень опасны!

— Не бойся, Анита, я уверен: с тигром легче установить контакт, чем с Фрагом.

— Да, — задумалась Анита. — Земля переполнена злом, и оно всходит как на дрожжах.

— Это ты хорошо сказала, — глаза Туо заблестели. — По всему видно: назревает катастрофа.

— В Соединенных Штатах опубликован секретный документ «Доклад с Айрон-Маунтин[1] о возможности и нежелательности мира». Ты знаешь, что считается в нем самой страшной угрозой? Мир! Так и сказано, что если на Земле когда-нибудь восторжествует мир, человечество окажется на грани ужаснейшей катастрофы.

— Вот уж на самом деле какой-то сумасшедший сочинил этот доклад. Знаешь, Анита, я совершил прыжок через космос, чтобы ознакомиться с Археоскриптом — древнейшим документом человечества. Но на том месте, где он хранится, теперь пустыня. В этой ситуации мне не остается ничего другого, как с трибуны Организации Объединенных Наций предостеречь всех землян, чтобы человечество не скатилось в пропасть. Некоторое время буду скрываться здесь, а потом попытаюсь пробраться в Нью-Йорк. Не знаю только, где взять денег…

— Если продать твой бриллиант, хватит не только на дорогу. Ты будешь купаться в роскоши всю жизнь!

— Это, Анита, не просто бриллиант. Я не отдам его ни за какие богатства. А если погибну… Впрочем, не будем сейчас об этом. Как-нибудь я тебе все расскажу.

Анита остановилась, прижавшись к нему плечом, прошептала:

— Я боюсь, Туо, мне иногда становится так страшно, так страшно.

— А я думал, нашел себе помощницу — смелую, мужественную.

— Помощницу… Ты меня не любишь, Туо.

Он улыбнулся:

— Вот послушай, прочту тебе стихи. Все лирические сборники, которые ты мне приносила, даже нелепые, помню наизусть. «Море в твоих глазах, в сердце моем вулкан…»

Анита игриво прижала ладонь к его губам, потому что уже успела заметить, что это ему нравится. Еле слышно прошептала:

— Ты ведь меня еще ни разу не поцеловал…

Туо растерялся. Ей стало смешно и весело, когда он опустил глаза.

— Понимаешь, Анита… У нас это совсем иначе… У нас девушки выбирают себе юношей, женщины — мужчин. Может быть, так повелось с того момента, когда люди впервые высадились на нашу планету, женщин тогда было меньше, и, естественно, все решали они. Теперь это традиция, освященная десятками тысячелетий…

— Как хорошо! — засмеялась Анита и повисла у него на шее. — Я за такую традицию! Ты будешь мой, мой, мой! — И с каждым словом она целовала его в щеки, в губы, в волосы.

Туо поднял ее на руки и легко понес между вольерами, прижимая к себе, как ребенка.

— Теперь ты попалась! Не вырвешься!

Но она все-таки вырвалась из его рук и побежала смеясь. Туо догнал ее, крепко обнял. Лицо ее раскраснелось, волосы рассыпались, и от этого она похорошела.

— Не надо, милый, не надо! — прошептала она, беспокойно оглядываясь. — Мы забыли обо всем…

— А разве это плохо — забыть обо всем, сбросить весь психологический груз? Может быть, именно в такие минуты и проявляется глубоко скрытое в нас, истинно человеческое?

— Угадай, о чем я сейчас подумала?

— Ты подумала о Марте. Верно? Я тебя понимаю, Анита, и как только увидел… Это очень тяжелый случай.

— Я знаю, милый. Но ведь ты обошел сержанта… одолел Фрага, даже гипнотизера! А что, если попробовать, а?

— Если нет необратимых изменений…

Конечно, Туо попробует, но нельзя не принять во внимание важный психологический момент: Марта уже привыкла к мысли, что болезнь ее неизлечима, сжилась с этим своим положением, приспособилась и нашла некое равновесие. А обнадежить ее и позитивных результатов не добиться — это нанести ей травму. К тому же он, Туо, не специализировался на медицине…

Когда они вернулись к Марте, Анита присела на корточки перед ее каталкой и сказала:

— А ты знаешь, что мы решили с Туо? Будем серьезно лечиться!

— Да вы ведь оба такие здоровые!

— Нет, мы тебя начнем лечить. Пора уже.

— Меня?

— Да, тебя. Я хочу, чтобы ты потанцевала у нас на свадьбе.

Марта покачала головой, слабо шевельнулась ее бледная рука.

— Разве ты не знаешь, Анита, что мой отец привозил сюда самых известных профессоров? Все отдал им, что имел…

— Туо вылечит бесплатно. Да и я буду помогать.

— Да, — подтвердил Туо, — сперва проведем курс витаминотерапии. Гипноз мобилизует центральную нервную систему, но, чтобы восстановить пораженные участки, приказаний, поступающих из центра, недостаточно, организму необходимы энергетические ресурсы, строительные материалы. Мы с Анитой что-нибудь придумаем! Она завтра же пойдет в медицинскую научную библиотеку.

Марта молчала, слушала и молчала. Только по лицу ее можно было догадаться, что она волнуется. На бледных щеках выступили красные пятна, глаза повлажнели и заблестели.

Робер Лаконтр в глубине души не верил, что изо всего этого может что-нибудь получиться, но согласно кивал головой. В конце концов, почему не попробовать? Еще один шанс…

Ласковая, как тихое лето, Луиза тихо промолвила:

— Дай бог, дай бог!

Туо взял иссохшую Мартину руку в свою и, глядя ей в глаза, спокойно произнес:

— Вы должны верить. Марта, что выздоровеете. Этим вы поможете нам с Анитой.

Рука ее потеплела, голос хотя и дрожал, но в нем уже слышались бодрые нотки:

— И еще одному человеку я помогу… Себе!

14

На вечерах Филии, как их называла Марта, собиралось все ее общество: отец — зоолог Робер Лаконтр; быстроглазая обезьянка Жюли, сидевшая всегда на его коленях и с интересом посматривавшая на Туо; Луиза, которая всегда забывала снять свой фартук; Анита, каждый раз проверявшая свою сумочку: не подбросили ли ей туда на работе «жучка»; тигренок на руках у Туо и львенок на ковре рядом с коляской. Окинув всех присутствующих взглядом своих выразительных глаз и с деланной строгостью посмотрев на Жюли, чтобы вела себя хорошо. Марта открывала вечер:

— Ну что ж, все здесь — и люди, и звери. Так не начать ли нам, Туо?

И Туо начинал. Голос его звучал спокойно, без нажимов, даже монотонно. Слова всего-навсего передавали информацию, не было ни одного оборота, который рассыпался бы праздничным фейерверком, никакой эмоциональной окраски. И, несмотря на это, слушали его с увлечением.

Даже Марта не уставала. За последние дни она вообще ободрилась — под воздействием инъекций разных витаминов, важнейшим из которых Туо считал 848. По окончании курса предстояло лечение гипнозом.

А пока этот удивительный Туо рассказывал ошеломляющие вещи. И порой Марте, да и не только ей, казалось, что все это не просто рассказы, а сеансы внушения; Марта видела себя на далекой планете, в созвездии Лиры — Филии Земли, становилась свидетелем ее интереснейшей истории.

— Сорок девять тысяч девятьсот семьдесят семь лет назад космический корабль с Земли, после долгих лет блуждания в просторах Вселенной, открыл в созвездии Лиры планету, очень похожую на родную Землю… — так начал Туо свой первый рассказ.

«Почти пятьдесят тысяч лет назад?» — молча поразилась Марта.

«Вероятно, он ошибся, — подумал Робер Лаконтр. — Тогда ведь человечество было еще стадом животных. Фантазировать лучше о будущем».

«Но какая же у него память!» — радостно блестели глаза Аниты.

«Рассказал бы что-нибудь о нашей жизни, — подумала Мартина мать. — От этих фантазий — какой толк?»

Ну а что думали зверушки — это так и осталось тайной.

…Точно неизвестно, что имела в виду экспедиция землян, открыв подходящую планету: поселиться на ней и тем самым положить начало распространению человечества в космосе или, быть может, что-нибудь еще, но эти космонавты остались в созвездии Лиры навсегда. Легенды Филии, а это своеобразная информация, свидетельствуют о том, что изнуренный долголетними межпланетными странствиями Штурман, сопоставив данные, полученные в результате наблюдений за планетами, — размеры, плотность, силу гравитации, состав атмосферы, период обращения, напряжение магнитного поля и многие другие показатели, вплоть до температуры на полюсах, — воскликнул: «Наконец-то! Вторая Земля! Останемся здесь!»

Огромный космический корабль в огне и дыму опускался на поверхность планеты. Когда смолкли двигатели, рассеялся дым и охладилась облупившаяся в межзвездных глубинах обшивка, открылись защитные пластины иллюминаторов. Перед алчущими глазами космических странников с одной стороны синела вода, с другой — чернел лес, с третьей — возвышались до неба снежные вершины гор, с четвертой — до самого горизонта простиралась степь. Смотрели как завороженные — одни со страхом и недоверием, другие — с надеждой, но все — с величайшим любопытством. Будет ли эта планета им ласковой матерью или злой мачехой? А о том, что именно здесь доживут они свой век, догадывались и стар и млад. Как-то сразу изменилась атмосфера, и это штурманское «Останемся здесь!» было брошено конечно же не случайно. Что-то, по всей вероятности, случилось и с ракетой, и с самим Штурманом, и это большое счастье, что удалось космонавтам причалить к берегу! Кое-кто даже уверял, что была получена какая-то непонятная информация с Земли.

Первым вышел на поверхность планеты Штурман. Ветерок шевелил его седые волосы, все сверху видели, да это зафиксировала и стереофотоаппаратура, — как вышел он за черный круг, выжженный дюзами на почве планеты, вышел, поднял руки, словно хотел кого-то обнять, и упал. Именно так — не лег, а упал как подкошенный.

Спустились люди, подбежали к своему вожаку — он лежал ничком, раскинув руки, пальцы сжимали траву…

Похоронили Штурмана под ракетой — первая смерть и первая могила на новой планете. Ракета эта и могила под нею, залитые позже прозрачным пластиком, стоят и поныне — Монумент Высадки.

Собираясь на Землю, Туо взял с собой несколько фильмокристаллов, но они пропали во время катастрофы в Сахаре, и сейчас нет возможности продемонстрировать фильм из жизни Филии.

Марта опустила глаза, — посмотрела на свои худые руки, а увидела этот высокий обелиск, и могилу, и седовласого Штурмана — вот он снова падает в траву. Она и без фильма все себе представляет — слушая Туо. И ее нисколько не удивляет, что видит и могилу, и живого человека, волосы которого колышет легкий ветерок.

Началась Эпоха заселения планеты.

Сначала космонавты жили, конечно, в ракете — это была их крепость в чужом, совершенно незнакомом, а возможно, и враждебном мире. Но вскоре выяснилось, что мир этот пусть не такой уж гостеприимный, но, во всяком случае, не враждебный. К величайшему удивлению, ни животных, ни птиц на континентах не обнаружили. Растительный мир богатый, а животный просто-напросто отсутствует. Зато моря и океаны кишмя кишели рыбами и млекопитающими. Судя по всему, имел место когда-то период жестокой радиации Веги. Вода защитила своих жителей, а суша потеряла…

Целый вечер рассказывал Туо о своей далекой планете. Описывал материки, пересказывал легенды, исторические события.

— Все у нас есть: производственные комплексы, институты, стадионы, театры. Нет только тюрем. Никогда не было и нет. В голове филийца не может возникнуть даже мысль о насилии над членом своего общества.

— А что, вы думаете, у нас такого не может быть? — спросил Робер.

15

— Наша историческая наука утверждает, что такая же общественная система, правда на более низком уровне, была когда-то и на Земле — в нынешней Африке. Почти весь север этого огромного материка — именно там, где теперь Сахара, — занимал один грандиозный город — Центрум. На Филии думают, что этот город существует и сейчас. Если я вернусь туда и скажу, что вместо прекрасного гигантского города-террасы, сады которого поднимались выше туч, видел бескрайнюю пустыню и что от этого создания человеческого гения не осталось и следа не только на поверхности планеты, но и в памяти людей, — мне не поверят. Разве только отец. Мой отец — историк, и с самого детства я увлекался его рассказами о Земле. Если мне удастся организовать раскопки в Сахаре, человечество убедится, что его цивилизация насчитывает сотни тысяч лет…

— А вы видели, Туо, снимки фресок Тасильи? — спросила Марта.

— Видел. Мне кажется, что это отражение той высокоразвитой древнейшей цивилизации, которая уже достигала космоса.

— И железный столб в Индии…

— И расплавленное стекло в Сахаре…

— Следовательно, даже и сейчас имеются следы той культуры, но, к сожалению, всего лишь только следы.

— А какая нам в конце концов разница, с кого начинать историю — с шумеров или от Центрума? — пожал плечами Лаконтр. — Тысяча лет туда, тысяча лет сюда…

— Истоки истории отодвинулись бы не менее чем на сто тысяч лет, — сказал Туо.

— Ну, на сто так на сто. Что дальше? Заработок у меня как был маленьким, так и остался. Мне-то все эти абстракции ни к чему.

Туо взглянул на него то ли с жалостью, то ли с укором.

— Ошибаетесь, уважаемый Робер. Абстракции эти имеют самое прямое и непосредственное отношение к современной жизни. Вы убедитесь в этом. Все убедятся в этом, как только мы найдем Археоскрипт.

— Как вы сказали? Археоскрипт? Кес кесе?[2]

— Археоскрипт — это древний документ, спущенный в глубину земной коры в Центруме. Ну, если говорить точнее, не один документ, а целый бункер. В нем — видеозаписи, на которых зафиксировано все, что считали в то время важным и интересным; имеются там — в натуре — и разные экспонаты технических изделий и искусства. И макет самого Центрума, изготовленный из мамонтовой кости.

— Интересно, — задумчиво произнесла Марта. — Подобная капсула была зарыта в Нью-Йорке во время Всемирной выставки 1939 года.

— На которой, кстати, я был, — вставил Лаконтр. — Тогда я еще не был лысым.

— Неужели и эту капсулу скроет пустыня? — разволновалась Анита. — Какой ужас!

— Это не исключено, — сказал Туо. — Тем паче что людьми командуют Фраги. Да, так вот, стало быть, Археоскрипт. Он был замурован в тот самый день, когда космический корабль во главе со Штурманом сошел с околоземной орбиты и, набирая третью космическую скорость, углубился во Вселенную. У нас, на Филии, есть снимки Центрума, сделанные из космоса, грандиозное сооружение! Там жило, быть может, три четверти населения земного шара.

16

Каждый раз, когда Туо начинал сеанс внушения, Марта старалась уловить момент перехода от реальной действительности в мир иллюзий. Но как ни старалась, а не могла. Сперва она слышала голос Туо, видела его сосредоточенное лицо, а особенно — глаза. Постепенно лицо это тонуло в сумрачном тумане, или это Туо уходил в глубину комнаты? Глаза его неотступно смотрели в самую ее душу, и голос, такой ласковый и добрый, сливался воедино с этим взглядом.

Не раз видела она себя у реки — шум, смех, веселье. Юноши и девушки прыгают в воду, обдают друг друга брызгами, где-то рядом включили транзистор, и приятная легкая музыка поплыла над водою солнечными зайчиками. «А разве тогда была музыка?.. — всплыла неясная мысль. — И транзистор упал в воду и сломался». Сомнение это исчезает, как облачко, но оставляет какую-то слабую тень — появляется ощущение недостоверности всего того, что видит она и переживает. Голоса какие-то приглушенные, движения то суетливые, то медлительные. Вот она направляется к кабине, чтобы переодеться. Сделала не больше двух шагов — и уже в кабине, и уже в купальнике. Не заметила, когда успела надеть. Мгновенье — и она уже у воды, на мокром песке. А как приятно войти в воду! Помаленьку, постепенно входит, все глубже, глубже. На ногах играют серебряные искорки, и вот вода уже выше колен. Уже по пояс, подступает к груди — щекотно! — и Марта бросается вплавь, энергично размахивая руками и ногами.

О недостоверности она уже забыла, река плещется. Марта в воде, с силой выдыхает воздух ртом, и брызги летят мелкой дробью. Все так, именно так, на самом деле! А потом неизвестно почему закрадывается мысль, что все это уже было, что она уже переживала всю эту сцену. И даже знает, что будет дальше. Вместе с Пьером побегут они к тем вон корягам, и с них можно прыгать в воду. Она взбирается на сломанное дерево, высохшее на солнце дерево греет пятки, на него стекает вода, только под пятками сухо. Марта приседает для прыжка, распрямляется как пружина и летит, летит прямо в воду. Страх пронизывает ее тело, она знает, что после этого прыжка уже не сможет ходить, Пьер вытащит ее на берег и, перепугавшись, начнет созывать всю компанию. Марта падает головой в воду, ждет страшного удара, в висках стучит, она плывет, плывет и… выныривает. Лицо у Пьера испуганное, но ведь ничего страшного не случилось, ее не парализовало. Стоит себе на берегу, улыбается Пьеру: «А ты уже думал, что я сама не выплыву? Ты хотел бросить меня, забыть свою искалеченную девушку, да? Ну не спорь, это ведь так, ты ведь уже бросил меня!» Марта отворачивается от него и идет, утопая в песке, потом по горячему асфальту, потом по аллее зоопарка. Господи, как же это приятно — ходить, ходить! А ты где был, разбойник? Она берет тигренка на руки и садится в кресло…

Раскрывает глаза, и правда! Она сидит в кресле, и на руках у нее тигренок. Кажется ей, что она спала, а теперь вот проснулась. И Анита пришла, стоит рядом с Туо, что-то шепчет ему на ухо. Мама, вопросительно взглянув на Туо, подходит к ней, наклоняется, целует в лоб.

— Ты вставала, доченька, слышишь, вставала.

— Мне снился чудесный сон, — говорит Марта. — Как будто я ходила.

Луиза хочет что-то сказать, но только машет рукой. Лицо ее светится счастьем.

Туо идет в кабинет Лаконтра, мать помогает Марте раздеться, и Анита проверяет чувствительность ее мышц. Колет тонкой иглой и спрашивает:

— Чувствуешь? О, еще три сантиметра! — и отмечает на теле зеленкой. Думает: «Как она плохо выглядит! Ну ничего, идет на поправку!» И верно: зеленые метки опускаются все ниже и ниже.

— Если бы вы пошли работать в клинику, — говорит Луиза, глядя на Туо благодарным взглядом, — вы очень скоро стали бы знаменитым доктором!

Туо качает головой:

— Я никакой не доктор и занимаюсь медициной лишь в том объеме, который обязателен у нас для каждого. Не более того.

Луизе трудно в это поверить. Чтобы каждый вот так… Не иначе из скромности говорит человек. Ведь как только ни лечили они свою Марту и в конце концов отказались от нее все врачи! А этот Туо, дай бог ему здоровья, судя по всему, может поставить девочку на ноги. В глубине души мать была уверена, что поставит, вылечит, но она не осмеливалась даже думать об этом, чтобы не сглазить. Кого? Что? Она и сама толком не знала. Наверно, счастье. Ведь с ним надо осторожно, очень осторожно обращаться, оно ведь, как пугливая белочка, — скок-поскок — и убежит.

Во время первых сеансов внушения — наверно, недели две Марта бегала по тропинкам своего детства и юности. Бегала, бегала, сбрасывая надоевшие сандалики, босиком. А сколько раз повторялся тот солнечный день, когда она купалась с Пьером! Выходила из воды целой и невредимой, но он каждый раз ее бросал, как будто была она калекой.

— Сегодня отправимся в Центрум! — сказал Туо перед началом сеанса.

— А можно, я тоже? — спросила Анита. — Очень уж хочется там побывать!

— Конечно, можно. Вдвоем вам будет веселее.

— А почему не втроем? — Анита бросила на Туо ласковый взгляд. — Я хочу, чтобы и ты с нами… Правда, Марта?

Марта кивнула головой.

— Без вас нам будет страшно.

— Ну хорошо, мои дорогие, — согласился Туо. Улыбка с его лица исчезла, оно стало серьезным и сосредоточенным. — Начинаем!

И снова Марта не смогла ухватить тот момент, когда ее сознание окунулось в мир грез. Это было, наверно, так же неуловимо, как вхождение в смерть.

…Они увидели огромный город не с высоты птичьего полета, потому что ни одна птица не могла достичь его верхних этажей, — они увидели его из космоса. На голубом фоне Мирового океана хорошо были видны очертания Африки. Грандиозный материк словно плыл навстречу, и тут Марта и Анита увидели на севере высоченную гору, подпиравшую верхние темно-синие просторы неба.

— Взгляни, Анита, какая гора! — прошептала Марта, прижимаясь к подруге. — Неужели это и есть Центрум?

Вместо Аниты ответил Туо:

— Да, это Центрум. Если бы не его правильные геометрические формы, и на самом деле можно было бы подумать, что это гора, и к тому же самая высокая на Земле. Но гора эта воздвигнута руками человека. Видите — Центрум круглый, издали напоминает усеченный конус. Подлетим поближе — увидите пояс террас. На них — сады, виноградники. Примерно до четырех километров по вертикали — это открытые террасы, а выше — оранжереи. Каждая семья, даже на самом высоком этаже, имеет свой сад.

— Я вижу Нил, — прошептала Марта. — Где же пирамиды? Хотя… они ведь маленькие…

— Нет, их просто нет, — сказал Туо. — Тогда еще не было ни Вавилона, ни Египта, ни Греции, ни Рима… Тогда была совсем иная цивилизация — до той катастрофы, которая отбросила человечество назад, к исходным рубежам, отбросила туда, откуда оно начинало свой путь во времени. Катастрофа эта, быть может, только назревала. А пока мы видим Центрум во время расцвета его красоты и могущества. В Центруме, как я уже говорил, жила большая часть человечества. К этому высокоорганизованному обществу относились Африка, Европа, Азия и Австралия. И не было на этих континентах ни одного города, кроме пунктов сбора и первичной обработки сырья. Природа роскошествовала, не будучи исполосованной магистралями, измученной грудами кирпича и бетона, которые теперь называются городами. Буйно росли леса, и это было нормально, травы купались в солнечных лучах и дождях — тоже, как и должно быть, все росло и цвело, радовало глаз человека и наполняло его грудь целительным воздухом. Щедра была природа к людям.

…Пока их летательный аппарат приближается к Центруму, Туо рассказывает много интересного. Марта знает, что это необычайно, исключительно, но ничему не удивляется. Как будто все так и должно быть — и это грандиозное сооружение, где помещаются миллиарды людей, и зеленые материки, наполненные богатейшей флорой и фауной.

Крыша Центрума, если можно так назвать огромную территорию (на ней можно было бы разместить всю Швейцарию), заблистала разноцветными лучами: полыхали фиолетовые, оранжевые, белые звезды и целые снопы света. Едва приблизившись, Марта и Анита увидели, что вся округа засыпана снегом, покрыта льдом, из которого и высекает солнце все эти разноцветные звезды. Да тут и на самом деле, как в Швейцарии, — заснеженные горы, скованные льдом озера, белые простыни долин. И всюду люди — лыжники, конькобежцы. Одни взлетают на гору, раскачиваясь на канатах, а другие мчатся вниз; а там вышли на старт аэросани и полетела с трамплина какая-то темная фигурка…

Аппарат приземлялся по большой спирали, снежная страна оставалась уже вверху, а на ее месте возникли яблони, за ними — вишни, виноградники, цветники, поляны зеленой травы, пальмовые леса — и все под окнами. Каждая семья имеет свой участок, ароматный кусок природы на металлических плечах Центрума. И над участками этими ничто не нависает, кроме неба.

Бесконечными поясами спускаются террасы все ниже и ниже.

И вот уже аппарат — на одной из площадок внизу, и девушки вышли к какому-то величественному порталу. Уже на пороге увидели, что это вход в город — далеко-далеко уходила прямая как стрела дорога, залитая белым светом. Таких дорог с движущимся полотном — целая сеть. Туо объяснил:

— Их тысячи и тысячи километров. Они стремятся к кольцевым магистралям, опоясывающим Центрум. В опорных колоннах лифты. Каждая квартира имеет выход к лифту и к одной из кольцевых магистралей.

А вот широкая труба, таких много со всех сторон, — это стартовые каналы для ракет. Отсюда устремляются они во все части света. Без грохота и грома, а используя магнитное поле Земли.

В Центруме есть не только склады с необходимыми запасами продовольствия и прочих изделий, здесь размещены и фабрики, которые все это изготовляют. И производство конечно же максимально автоматизировано, даже ремонт и профилактика. Стадионы и театры, школы, институты, академии, клиники — здесь есть все, необходимое для нормальной жизни человека.

Девушки слушают объяснения Туо, гуляя среди толпы жителей Центрума, которые спешат по своим делам. Какие широкие улицы! Забываешь, что над головой — бесконечное множество этажей и миллионы тонн металла, камня, пластика, земли. Свет дневной, нормальный солнечный свет. Просторно, свободно! Дышится легко, тело звенит, как после морского купанья. «А вы идите, идите, не останавливайтесь!» — говорит Туо, и Марта, посмотрев себе под ноги, делает по движущемуся полотну шаг, потом другой, третий… «Смелее, Марта, — говорит ей Анита, — не бойся, вот так, вот так, так! Ты будешь ходить, будешь!» — «Буду? Конечно, буду! — думает Марта. — Я ведь уже хожу!»

А люди кругом, лица у них золотистые. Марта вспоминает, что это Африка, и удивляется, что не видно ни одного негра. Ни одного черного, и даже желтого, и даже совсем белого лица!

Ни одного! Вот уже сколько времени идут они мимо больщих зеркальных витрин, мимо стен, покрытых фресками и мозаиками, тысячи людей прошло уже им навстречу — и все одного цвета. Разве тогда в Африке не было негров?

Туо объясняет: не было. И не только в Африке, а вообще нигде. И не только негров, не было ни желтых, ни краснокожих, ни белых. Не было рас, антропологических отличий, все люди были одинаковы. Вероятно, они и не подозревали, что такое возможно — разделение человечества по цвету кожи.

«А откуда же взялись расы?» — удивились девушки.

«Я думаю, они — последствие радиации, — сказал Туо. Пигментация кожи дифференцировалась после того взрыва, той катастрофы, которая уничтожила Центрум».

«А разве тогда была война?»

«Да, по всей вероятности, государства, находившиеся на Атлантиде, напали на Центрум… А они имели доступ к мощнейшим источникам энергии — синтезу кварков. Очевидно, во время войны погибли и Атлантида, и Центрум. Цивилизация канула в небытие, а тех потомков, которые случайно уцелели, радиация привела к мутациям. Вряд ли можно истолковать все это иначе. История Центрума не знала цветных людей. А когда исчез Центрум, исчезла Атлантида — появились расы».

Исчез Центрум…

И девушки увидели вокруг себя пустыню. Вместо движущегося полотна — отвердевший песчаный пирог, обдуваемый горячими ветрами, а вместо фресок и мозаик — холмистая даль, мертвый простор.

— Ступайте, ступайте, не стойте!

Марта слышит голос Туо и открывает глаза.

Мираж исчез. Ни Центрума, ни пустыни, а просто-напросто стоит она посреди своей комнаты, стоит на своих собственных ногах, а в нескольких шагах от нее мать простирает к ней дрожащие руки — точно так, как в детстве:

«Иди, маленькая, ко мне, иди ко мне!» Марта хлопает глазами, смотрит на мать, на Туо, на Аниту, ощущает, как дрожат колени, как силы ее покидают, и она падает на ковер. Опершись на руки, поднимает голову. Туо отстраняет мать — та хотела помочь Марте подняться.

— Не надо. Она может встать и сама, — твердо произносит он. — Вставайте, Марта, вставайте на ноги!

Когда она, пересиливая себя, встает на колени, мать снова бросается к ней, но Туо опять ее останавливает. Мать опускает руки, крестится.

Марта поднимается, сильно напрягаясь, качаясь, будто под хмельком, но в конце концов встает, выпрямляется!

— А теперь идите, идите к креслу!

Ах, это тело! Какое оно тяжелое, как тяжко нести его на ногах! Лицо Марты скривилось от боли, но она переставляет свои тяжелые ноги, свои непослушные ноги и направляется к креслу. Несколько шагов осталось — дойти бы, дойти!..

И она дошла. Села, облегченно вздохнула и улыбнулась. Улыбнулась устало, блаженно и счастливо. И все улыбнулись вместе с ней.

Туо вытер себе платком пот с лица.

— Так все это на самом деле было — Центрум и Атлантида? спросила Марта. — Все это правда?

— Правда, — ответил Туо. — Сохранились у нас на Филии не только легенды, но и снимки, фильмы, сотни фильмов. Не исключено, что весть о катастрофе подкосила Штурмана, первым ступившего на поверхность Филии.

17

Витают над Филией сказки…

Право же, кто в детстве не знал чарующей легенды о белых-белых птицах, которые летят на Филию с далекой Земли, такой далекой, что не видно ее даже в телескоп. А они летят и летят сквозь бездну холодного космоса — такие нежные, такие милые, такие прекрасные комочки живой жизни. Летят в твое детство и поселяются в твоем сердце навсегда.

Летели белые птицы и к маленькому Туо. Мать брала его ладошку в свою и выводила в сумерки синего вечера.

— Вот видишь, сыночек, золотая звездочка? А вокруг нее вертится Земля — планета наших прадедов. Оттуда летят к нам белые птицы.

— Такие, как в фильме?

— Такие, сынок.

— Ой, поскорее бы они прилетели! Я соскучился по ним, я их люблю!

Туо рос, начал учиться, а птицы все еще были в пути. Но вот однажды разнесся среди детей слух: прилетели! Вихрем помчались мальчики и девочки в лес, притаились в кустах, смотрят, слушают. Деревья тоже встрепенулись в ожидании, им ведь тоже тоскливо стоять в тишине, без птичьего пенья. Но птицы так и не появились. И пошла малышня домой, утирая слезы.

Мама приласкала маленького Туо, утешала, гладила по головке. Тихонько пела о белых птицах: лететь им далеко-далеко, а они все летят и летят, помахивая белыми крыльями, нужно ждать, нужно долго ждать свою птицу.

Минуло детство, промелькнуло отрочество, пришла юность. И проснулось в душе неодолимое стремление к Земле, к этой затерявшейся во Вселенной точке, откуда пришли далекие предки. Это было что-то посильнее любопытства, немой крик души, ее миллионолетняя боль. Быть может, слышал Туо плеск праокеана и шум пралеса, передававшийся по наследству через многие поколения и сохранившийся в каких то клетках мозга…

— Отец, неужели на протяжении тысячелетий никто так и не попробовал побывать на Земле? — спрашивал Туо, и глаза его блестели.

— Пробовали… — отвечал отец. — Находились храбрецы. Только никто из них не вернулся. То ли гибли в космосе, то ли оставались на Земле — неизвестно.

— Я хочу побывать на Земле.

— Понимаю тебя, сынок. У меня тоже была такая мечта. И отец рассказал о своей научной работе, об исследованиях пространства, времени, которые могли открыть совершенно новые пути и способы коммуникаций. Туо с большим энтузиазмом включился в работу. Речь шла о том, чтобы использовать кривизну пространственно-временного континуума, вызвать такое его преломление, при котором намеченные точки сближались бы мгновенно. Это означало, что из Филии можно было бы переместиться на Землю так же легко, как в соседнюю комнату.

О белые птицы детства! Зачем вы поселились в душе? Почему не даете покоя?

Лаконтр выпил рюмку рома.

— Совершенно фантастическая идея, — сказал он, глядя на Туо, который сидел задумавшись, вероятно, все еще под впечатлением воспоминаний. — Никаких действительно научных обоснований.

— Но я все-таки здесь, — выпрямился Туо. — Разве это не доказательство?

Лаконтр выпил еще.

— Ну, знаете… Вас я считаю гениальным человеком. Но ведь и у нас были когда-то гении. И очень яркие. Ну хотя бы Леонардо да Винчи.

— А откуда отец знает, — перебила Марта, — может быть, Леонардо явился именно с Филии. Ведь биография его неизвестна. А все, что он делал, опережало время на целые века.

— Ты еще скажешь — и Свифт, и Ньютон.

— И это не исключено. И может быть, даже и Эйнштейн.

— Фантазируй, доченька, фантазируй!

— А что сказал бы отец, если бы, ну, положим, лет сто назад кто-нибудь сообщил ему, что можно будет со временем разговаривать через океан, да и не только разговаривать, но и видеть из Парижа то, что делается где-нибудь в Монреале? А ведь сто лет назад уже изучали электрические явления. И что, если бы кто-нибудь рассказал о радио, телефоне и телевидении тысячу лет назад?

— Наверно, сожгли бы на костре, — сказала Анита.

— А теперь сажают в психушку… — с горечью произнес Туо.

— А как же тебе все-таки удалось добраться до Земли? спросила Анита.

— Это тебе так же трудно понять, как египетскому фараону — устройство кибернетической машины.

— А все-таки? — не унималась девушка.

— Любознательный ребенок, — усмехнулся Туо. — Ну как ты поймешь, если я скажу, что мы изобрели пространственно-временной усилитель? Видела мой бриллиант? Это главная деталь. Дать ему питание, обозначить точку координат и… — Туо обвел всех взглядом и убедился, что слушают его с интересом, даже Луиза, которая и на этот раз забыла снять фартук.

— И что же он усиливает, этот усилитель?

— Кривизну пространства и времени. С его помощью можно мгновенно перенестись в заданную точку.

— И в Нью-Йорк? Вот так легко и просто?

— В том-то и дело, что не легко и не просто. Небезопасно. Малейшая ошибка — и сверзишься в океан, или окажешься на мачте высоковольтной линии, или угодишь под машину. Или хуже того — попадешь на какую-нибудь военную базу. На моем летательном аппарате была досконально рассчитанная система, и я очень удивился, когда вместо Центрума увидел пустыню. Подумал: ошибка в расчетах. А выходит, вычисления мои были правильными.

Анита склонилась к его плечу.

— Восстанови свой аппарат, милый Туо! Мне так хочется увидеть Филию!

Туо посмотрел на Лаконтра, вертевшего в руке пустую рюмку, и сказал:

— Я хотел бы перебросить на Филию птиц.

— За этим дело не встанет. Чего-чего, а птиц я вам подберу. Как в Ноев ковчег — всех по паре. Только работайте над своим аппаратом. Если потребуются какие-нибудь материалы, скажите, сразу же закажу. Я, откровенно говоря, не очень-то верю в вашу затею, но, раз вы так хотите, сделаю все, что смогу.

— Возьмем голубей! — всплеснула ладонями Анита. — Это ведь, наверно, именно они птицы твоего детства!

— Даже трудно себе представить, — мечтательно проговорил Туо, — леса оживут… Наполнятся щебетом, свистом, трелями, клекотом… Птицы будут перелетать с ветки на ветку, с вершины на вершину, кружиться будут в нашем небе. О, если бы мне увидеть птиц в небе Филии! Анита, я был бы тогда самым счастливым человеком!

— А как бы радовались дети! — сказала Марта. — Дети любят птиц и животных, потому что они ближе к природе.

— Взрослые тоже любят, — сказал Лаконтр. — Вы замечали, какие у собак умные глаза? А у лошадей? Ночью, когда они смотрят на свет, — это большие переливающиеся изумруды.

Не выдержала и Луиза, повеселела и, подмигнув, тоже высказалась:

— А мне больше всего нравятся цыплята, хорошо прожаренные!

Все рассмеялись. Кроме Туо. Он словно ничего и не слышал: вспоминал сказки, и белые птицы детства все летели и летели сквозь холодный космический простор.

18

— Ox и смешной!

— Ну и шалунишка!

— Ишь озорник! Ты ведь ее порвешь!

— Ничего, пусть себе играет!

Туо и Марта, смеясь, наблюдали, как львенок таскает по ковру Анитину сумку. Вчера она забыла ее на кушетке. Львенок схватил и потащил в зубах по всей комнате. Вертит мордочкой, наступает лапками, спотыкается, падает, снова вскакивает и снова охотится за несчастной сумкой.

— Цирк! Аттракцион! — хохотала Марта, по-утиному ковыляя за львенком. — Держи его!

Тигренок лежал в кресле, положив морду на лапы, желтыми глазами смотрел за сумкой — туда-сюда, сюда-туда. А она так и мелькает! И в конце концов тигренок не выдержал — спрыгнул с кресла, схватил сумку зубами за ручку. Львенок — к себе, тигренок — к себе. Тянут-потянут — в разные стороны. Уперлись лапами в ковер, нацелились веселыми глазами. Ну и потеха!

— Пора забрать, порвут, — сказала Марта.

Но едва она приковыляла и протянула руку, зверята зарычали, рванули еще разок, да как следует, и сумка раскрылась. На ковер выпал какой-то небольшой серебристый патрончик. Тигренок ткнул его лапой и давай катать.

— Ах ты сорванец, ах ты босяк! — рассердилась Марта. — А ну отдай!

Туо, едва увидел этот патрончик, побледнел. Веселость его как рукой сняло. Лицо помрачнело, брови насупились, на лбу появились морщинки. Быстро подошел к Марте, схватил ее за руку, — пусть себе забавляются.

Молча повел удивленную девушку в соседнюю комнату, включил едва ли не на полную мощность приемник и сказал ей на ухо:

— Это микрофон.

— Какой микрофон? — вопросительно глянула на него Марта.

— Вот этот патрончик.

— Это микрофон?

— Да. Все, что мы здесь говорили, записано там, у них…

— Какой ужас! Что же делать?

— Положите его на место, пусть будет так, как было. Чтобы они не догадались, что мы… Видите ли, мне нужна еще хотя бы неделя.

— Хорошо, хорошо, так и сделаем.

Марта вернулась к себе, успокоила львенка и тигренка, подняла сумку, положила туда патрончик и повесила сумку на полочку. Из соседней комнаты послышалась музыка. Зверята посматривали на людей, словно хотели спросить:

«Почему вы не даете нам поиграть?»

— Ну что, может быть, почитаем? — спросила Марта.

— Вам нужно больше ходить, ходить, пока не устанете, серьезно ответил Туо.

— А не составите ли вы мне компанию? — Марта заговорщически взглянула на него.

— Я хотел бы поработать. Никак не восстановлю формулу синтеза кварков.

— Ах, у вас на уме все наука да наука!

— О, если бы кто-нибудь на Земле вывел эту формулу, его озолотили бы!

— Золото, богатство! — вздохнула девушка. — Гоняясь за деньгами, люди расходуют самое ценное, что у них есть, — душу. Думаете, я не права?

— У нас на Филии ничего подобного нет. У нас нет наживы, понимаете? Нет ни у кого такого пристрастия — грести под себя, копить столько, сколько не нужно тебе и на всю жизнь. И металлы и минералы играют только естественную роль.

— А у нас есть металлы благородные, а есть и парии. В особом почете золото. Вы о золотой ванне читали? В Японии на одном курорте, кажется Фунабара, поставили золотую ванну. Все стремятся туда, хотя несколько минут купанья стоят очень дорого. Стремятся, как в Ватикан или в Мекку. А некоторые дошли до того, что грызут эту ванну, пытаясь откусить хоть кусочек. Зубы ломают, а все-таки грызут. Вот до чего дошла наша цивилизация!

— Странно, что у вас здесь не понимают дикости, да, в конце концов, и глупости эдакой алчности.

— Есть такие, которые понимают. Но ведь есть и сторонники кредо «Человек человеку волк».

Марта направилась к выходу. Туо молча пошел за ней.

Близился вечер. На озере было тихо, даже утки не плескались. Ветви плакучих ив напоминали золотистые струи, и по мере того, как заходило солнце, струи эти на глазах розовели, а затем обретали оттенки кармина.

Остановились за озером. Девушка тихо произнесла:

— Как это мерзко, когда знаешь, что тебя кто-то подслушивает. Противно и… страшно. Меня пугает это «ухо».

— Я вас понимаю. Марта. Но возьмите себя в руки, вам нельзя волноваться.

— Ах, Туо, хоть вы не говорите мне этого «нельзя»! Что за жизнь без волнений!

— Негативные эмоции разрушают нервную систему… Погодите, я еще не закончил. Когда я говорю, что вы должны щадить нервы, я имею в виду период выздоровления.

— Ну разве что так… — улыбнулась Марта.

Вернулись домой, уже когда смеркалось. Вскоре и Анита пришла.

Едва переступив порог, она смущенно сказала:

— Вчера я сумку забыла…

Марта указала глазами на полочку:

— Вот она, я повесила, чтобы эти шалунишки не могли: достать. — И погрозила пальцем зверятам, разлегшимся на ковре.

Туо стоял, скрестив руки на груди.

Анита взяла сумку, раскрыла ее, заглянула, как делала обычно, и молча защелкнула, словно ничего и не случилось. Туо побледнел. Он не сомневался, что Анита заметила «жучок». Заметила и промолчала! Это было непостижимо! Его Анита… его любимая Анита… Нет-нет, думал Туо, не вскрикнула она, сдержалась, чтобы там не поняли, что и х «ухо» разоблачено.

Но Анита начала разговор безо всякой осторожности. Держа в руках сумку, громко спросила:

— Ну как вы здесь без меня? Хорошо поработал, Туо?

За него ответила Марта:

— Окончательно извелся, выводя эту проклятую формулу!

— Какую? — встрепенулась Анита.

— Формулу обогащения! — засмеялась Марта. — Наверно, хочет стать миллионером.

Анита вопросительно посмотрела на своего Туо.

— Она имеет в виду формулу синтеза… — сказал он, переступая с ноги на ногу. В висках его словно гудели провода высокого напряжения. Ах, Анита, Анита!.. Значит, они уже знают о его приспособлении с бриллиантом…

— Эти формулы! — с притворной веселостью воскликнула Марта. — Как говорил у нас в колледже учитель: формулы как синие щуки, их очень трудно поймать.

— Энергетика на Филии базируется именно на реакции кварков, — продолжал Туо. — Принцип, естественно, мне известен, а вот…

— Что «а вот»?

— Формулу вывести трудно… — холодно процедил Туо и добавил: — Особенно в таких условиях, в такой атмосфере.

Какие-то нотки в его сдержанном голосе встревожили Аниту. Белые пальцы ее нервно зашевелились на черной сумке. Она бросила настороженный взгляд на Туо, потом на Марту. Почувствовала что-то неестественное, натянутое, какую-то холодную стену. И словно обухом ударило ее: докопались, разоблачили! Швырнула сумку на кушетку и, тяжело дыша, склонив голову, молча пошла к выходу. Туо постоял несколько секунд колеблясь, а затем пошел за ней. Марта поднялась, взяла тигренка на руки и беззаботно заговорила с ним:

— Ишь ты! Разве ты знаешь, что такое любовь? А зачем же суешь свой нос куда не надо? А ты, хулигашка, что смотришь? — легонько пнула она ногой львенка.

Потом пошла в соседнюю комнату и включила музыку.

19

Туо догнал Аниту в темной аллее возле медвежьего павильона. Услышав его шаги, девушка остановилась, оперлась на металлическую ограду и заплакала. Тишину нарушали самые разные звуки — похрапыванье зверей, их тяжелое сопенье, какие-то скрипы, карканье и фырканье. Девичий плач диссонировал со всем этим, был каким-то чужеродным, несвойственным этой тишине.

«Неужели звери счастливее людей? — подумал Туо, приближаясь к девушке. Плечи ее дрожали. — Что с ней происходит?»

Он положил руку на ее плечо, и Анита утихла. Стояли молча, она не меняла позы, и Туо погладил ее плечи.

— Анита!

Он произнес ее имя шепотом, едва слышно, но она встрепенулась, словно ее кольнули. Обернулась к нему лицом, тряхнула головой, откинув волосы, и заговорила, волнуясь и едва не плача:

— Да, это я принесла! Можешь ненавидеть меня, можешь убить. А еще лучше — брось меня в клетку, лучше среди зверей, чем среди людей. О, будь они прокляты, такие люди… они выследили, запугали меня, вынудили… Но теперь я ничего не боюсь, никого и ничего! Мне незачем жить, если ты…

— Анита!

— Я не хотела тебе зла. О, я не знала, как жжет стыд. Даже не догадывалась, какой он едкий, ядовитый. Нет-нет, отвернись от меня, я подлая, я… Хотела спасти тебя. И вот…

Она повернулась к нему спиной, облокотилась об ограду и снова заплакала. Туо взял ее обеими руками за плечи, повернул лицом к себе и прижал к груди. Держал ее в своих объятиях, пока она не перестала всхлипывать.

— Скажи, ты меня ненавидишь, да? — Она робко коснулась его локтя. — Ну что же ты молчишь? Ненавидишь?

— Нет, Анита, нет!

— Так ты простишь меня? Простишь, любимый мой? — прошептала она, едва шевеля губами.

Вспомнилось: рассказывал, как у них на Филии одна женщина простила своего обидчика. Так неужели же он…

— Нет-нет, не прощай, не надо! Только не думай, что я хотела тебе зла. Ну что я могла сделать, если кругом дикие звери?

В ее голосе слышались боль, горькое разочарование.

Туо гладил ее плечи, а она все шептала пересохшими губами:

— Знаешь, Фрага я еще не так боялась. Но его выгнали; вон. А этот… настоящий бульдог. Встанет из-за стола, и кажется, вот-вот зарычит и вцепится в горло. Как только представила себе, что ты попадешь в его руки… Сказал: им нужно, чтобы ты рассказал о кварках. Тогда выпустят. И я согласилась внести в квартиру Марты эту проклятую штуковину — чтобы хоть как-то выпутаться. А оказывается, запуталась еще хуже.

— Успокойся, Анита, дай же мне хоть слово сказать.

Она хотела закрыть ладонью его губы, но почему-то не решилась. Туо понял это и сам взял ее руку и поцеловал.

— Я боялся, что ты переменилась, стала чужой. А раз душа твоя чиста — я счастлив.

— Так ты прощаешь? Прощаешь мою слабость? Ну скажи, умоляю!

— Прощаю, успокойся. Это случайно. Ты сильная.

— Спасибо, милый! Спасибо, что веришь. Ведь я…

— Ничто нас не разлучит, Анита!

Она молча припала к нему, схватила обеими руками за голову, наклонила и, встав на цыпочки, стала жадно целовать его лицо. Что-то шептали ее уста, дыханье смешалось с дыханьем Туо, и оба словно захмелели. Шли по темной аллее, сердца стучали так, что уже не слышно было звуков, царивших в вечернем зоопарке. И вообще ничего они не слышали, души их переполняло что-то волнующее и прекрасное. Шли оглушенные, удивленные и немного испуганные. Озеро. Темные ивы. Копенышко сена. Трава. И тишина, первозданная тишина. Может быть, именно такая была в раю, когда Адам увидел, как хороша Ева.

— Хочу ребенка, — прошептала Анита, опускаясь на сено. Любимый мой, единственный…

20

Археолог, человек средних лет с обветренным лицом и редкими волосами на голове, встретил Лаконтра и Туо с должной учтивостью.

— Милости прошу.

Передняя завалена была всякой всячиной. На полу, у стен, — какие-то камни, потемневшие обломки посуды, разбитые серые скульптурные изображения то ли каких-то богов, то ли сказочных существ; широкие подоконники тоже уставлены изделиями из стекла и цветных металлов; на стенах — черепа и рога разных животных.

Туо ступал с величайшей осторожностью, чтобы ничего не задеть и на что-нибудь не наступить, и на ходу посматривал на все эти экспонаты.

— Кое-что здесь еще в стадии обработки, — сказал хозяин, заметив его любопытство, — а есть и просто сувениры в память об экспедициях. Не успел все это привести в порядок: недавно вернулся.

В кабинете висели картины; большой рабочий стол завален был бумагами и разными канцелярскими принадлежностями.

Лаконтр представил археологу Туо, сказав только, что «этот юноша интересуется археологией и выдвигает оригинальные идеи». Хозяин приветливо посмотрел на Туо и предложил сесть. Ему тоже любопытно было послушать энтузиаста потому, что, по его словам, теперь редко встречается в их науке что-либо новое, свежее.

Расположились у круглого столика между двумя высокими стрельчатыми окнами — археолог и Туо визави, Лаконтр — между ними.

— Так что же у вас интересного, юноша? — хозяин положил на стол руки со скрещенными пальцами.

Туо не знал, с чего начать, и взглянул на Лаконтра, словно ожидал его совета.

— Я не специалист, — сказал Лаконтр, обращаясь к археологу, — но то, что предлагает мой друг, заслуживает внимания.

— Что же именно?

Туо посмотрел в окно: справа — красная черепичная крыша, слева, поодаль от дома, — пологий скат горы и сосны на нем.

— Я хотел бы организовать раскопки в Сахаре, — сказал Туо. — С вашим авторитетом и вашими возможностями это, вероятно, можно сделать.

— Сахара велика, что именно вы имеете в виду?

— Я полагаю, по всей Сахаре, на каждом шагу, можно найти свидетельства высокой древней культуры. Но лучше начать где-то в центре.

Археолог встал, взял свернутую в трубку карту и расстелил ее на столе. Карта была так велика, что края ее свисали едва ли не до пола. На ней была изображена огромная пустыня. Вся карта была испещрена какими-то пометками, нанесены были на нее и пунктиры караванных путей, и зеленые пятнышки оазисов, и горные хребты.

— Речь идет не о той высокой культуре, о которой вы, археологи, говорите в связи с бронзовым или железным веком, продолжал Туо. — Культура, погребенная в Сахаре, гораздо выше современной цивилизации.

Археолог бросил на него вопросительный взгляд и промолчал.

— Если эта гипотеза… — начал Лаконтр, но Туо не дал ему закончить.

— Поймите, это не гипотеза, а совершенно достоверные сведения! — повысил он голос. — Сахара — это площадка, на которой был возведен Центрум, город-государство.

— Ничего себе площадка, — улыбнулся археолог, — три миллиона квадратных миль.

— Так ведь и город тоже был «ничего себе» — достигал стратосферы, и жило в нем около миллиарда человек. Трудно представить себе, что даже после взрывов кварковых бомб не осталось там ничего. Но допустим, что так оно и произошло температура не ниже той, которая возникает в недрах звезд, за несколько секунд расплавила и выпарила грандиознейшее сооружение, но ведь кратера-то нет! Выходит, то, что находилось в глубине коры, должно было остаться. Бункер «Археоскрипт» несомненно уцелел…

— Простите, — вставил археолог. — Я просил бы вас объяснить… Впервые слышу о городе… как вы его назвали?

— Центрум.

— Троя, Библос, Вавилон, Сидон, Баальбек — эти названия мне о чем-то говорят. Но Центрум… Простите, ни в каких источниках…

— Источники есть. Имеются даже изображения и планы.

— Быть может, вы имеете в виду Вавилонскую башню? Многие художники ее рисовали, естественно, прибегая к своему воображению.

— Я видел репродукции, — произнес Туо еле слышно. — Вавилонская башня — это детская игрушка в сравнении с Центрумом. Хотя, если вдуматься, не исключено, что навеяна она именно воспоминаниями о Центруме, что она подобие гигантского города, о котором последующие поколения помнили, как о давнем сне. Это возможно. Иначе на какой же почве могла возникнуть легенда о башне, которая касалась неба! Только темные люди, не зная истинной причины, акт разрушения приписали богу.

Туо рассказал археологу о своей планете Филии, о снимках Центрума, которые по сей день хранятся в тамошних музеях. И особенно детально — об Археоскрипте — своеобразном послании поколениям потомков.

Археолог слушал как-то напряженно, нервно. По всему было видно, что он не верит Туо, но делает вид, что его все это интересует.

Когда Туо умолк, хозяин забарабанил пальцами по карте.

— Центрум… Центрум… А что вы думаете, это таки интересно… — и он бросил многозначительный взгляд на Лаконтра.

— Интересная выдумка? — улыбнулся Туо, и археолог вздрогнул, ибо это была его мысль. — Говорите, пожалуйста, то, что думаете, я не обижусь.

— Ну что ж, — замялся археолог, — все это, право, интересно, и, если бы не было у меня сейчас срочной работы…

Туо встал: стройный, красивый, как лотос.

— Не верите вы мне, не верите ни на йоту. А ведь то, что Центрум существовал, да еще и долгие тысячелетия, совершенно точно — так же, как то, что у вас в кармане — приглашение на симпозиум африканистов и что мысль о нем не давала вам покоя последние минуты.

Археолог покраснел, хотел что-то сказать, но только заморгал. Черт возьми, ведь действительно у него в кармане такое приглашение, и на самом деле думал он о нем. Кого это привел Робер? Как сверкают глаза у этого юноши! Гений или умалишенный?

— Необычное, невероятное может показаться сумасбродством или какой-то мистикой, — сказал Туо, и археолог почувствовал, что у него заболела голова. — Но все-таки Центрум существовал!

— Вы — как Галилей, — попытался пошутить археолог. — «А все-таки она вертится!» Робер, передайте, пожалуйста, привет Луизе, — поспешил он попрощаться. — И Марте.

Лаконтр поблагодарил. Он и Туо пожали археологу руку и ушли.

— Что с ним случилось? — вслух рассуждал Лаконтр. — Он ведь был таким увлекающимся студентом, влюбленным в науку, романтиком, можно сказать. Если бы ему тогда сказали, что в центре Земли можно найти этрусский саркофаг, начал бы копать, ни минуты не колеблясь.

— Между людьми — стены, перегородки, — мрачно произнес Туо. — Недоверие и страх. А топор уже отточен и готов к действию.

21

На вечере Филии Робер Лаконтр, наливая Туо рому из початой бутылки, сказал:

— Вы мне напоминаете пловца, который гребет против течения. Выпьем за ваш успех. Вперед, наперекор всему!

Туо улыбнулся. Употребление спиртных напитков было для него совершенно непонятным явлением, какой-то бессмыслицей. Он был уверен, что Лаконтр все время пьет из одной и той же бутылки, так что получается немного. Невдомек было наивному инопланетянину, что хитрый Робер все время доливает в эту бутылку из других, и все до половины, чтобы обмануть бдительность Луизы.

— А я представляю себе песчаную гору, — сказала Анита. Большую такую, и песок меленький-меленький. Хочешь взойти на нее, а ухватиться не за что, ноги вязнут, песок осыпается и тащит назад.

— И все-таки не засыпать нас песком! — Марта сверкнула глазами. — Выше голову, у меня появилась еще одна идея!

Все с интересом посмотрели на нее, на ее улыбающееся лицо, на руки, гладившие полосатого тигренка.

— Ну скажи, скажи, деточка, что ты там придумала? — подмигнул Лаконтр, отодвигая пустую рюмку.

— Я вспоминала того историка, который написал книгу об Атлантиде… как же его…

— Леон Мендоса, деточка!

— Да-да, Леон Мендоса! Он собрал все об Атлантиде, начиная с диалогов Платона. Это целая атлантидеология. Часто пишет он на эту тему в журналах, в газетах. Производит впечатление человека энергичного и целеустремленного. Может быть, он поддержит?..

Леон Мендоса принял ранних посетителей в библиотеке. Книжные шкафы, вмонтированные в стены, были забиты книгами. За широким окном с тонкими рамами вырисовывался вдали силуэт собора. Атлантолог был человек пожилой, но, несмотря на это, подвижный, с быстрыми и непрерывно жестикулирующими руками, напоминавшими руки гимнаста, проделывающего какие-то комические упражнения. Лицо его с орлиным носом испещрено было морщинами.

— Это я подала мысль нашему уважаемому гостю — познакомиться с вами, — сказала Марта, опускаясь на стул. — Ваши исследования, связанные со всем, что касается Атлантиды, оригинальные предположения и гипотезы очень заинтересовали нас.

— Это с вашей стороны весьма любезно. — Мендоса поклонился и широко развел руки.

— Наш гость доктор Туо располагает некоторыми сведениями об Атлантиде.

— Что вы говорите?! — Хозяин посмотрел на Туо с такой заинтересованной настороженностью, с какой смотрит охотник на дичь, и морщинки разбежались от уголков глаз по лбу и переносице. — Вам удалось установить нечто, до сих пор не известное?

— Да, — отвечал Туо, — и я располагаю материалом достоверным и совершенно конкретным.

— Я вас внимательно слушаю. — Мендоса потер ладони.

— Пятьдесят тысяч лет назад на Земле были две великие державы: Центрум (нынешняя Сахара), которому принадлежали все континенты, кроме Северной Америки, и нынешняя Северная Америка — она называлась тогда Атлантидой.

— Вы так считаете? — Мендоса качнул головой вправо, а потом влево.

— Так было, — сказал Туо. — Это исторический факт. Война между Атлантидой и Центрумом привела к уничтожению цивилизации, отбросила человечество на десятки тысяч лет назад. У нас, на Филии, есть снимки и Центрума, и городов Атлантиды.

— Простите, на какой такой Филии? — Мендоса качнул головой вперед.

— Это моя родная планета в созвездии Лиры.

— Ах, вот оно что! — взмахнул руками хозяин. — А я все думаю: где это я о вас слышал? Теперь припоминаю: была телевизионная передача. Откровенно говоря, я был уверен, что вас просто-напросто выдумали.

— Как видите, я существую в реальности. И можно доказать, что Атлантида также реально существовала, если произвести раскопки в Сахаре.

Видно было, что Леон Мендоса потерял интерес к своему собеседнику, едва услышав, кто он такой. Перестал взмахивать руками и стал похож теперь на ветряную мельницу в безветренное время. Только переводил взгляд с Туо на Марту, с Марты за окно. Его ни в малейшей степени не заинтересовал так называемый Археоскрипт — свидетельство о достижениях трагически погибшей цивилизации. Он сжал мягкие губы и молча ждал, пока Туо выскажется.

Туо, естественно, уловил перемену настроения ученого, но все-таки счел необходимым хотя бы сжато изложить неизвестные на Земле исторические факты.

— Вас удивляет то, что я сообщил? — спросил он в заключение.

Мендоса зашевелился, пожал плечами:

— Один мой знакомый уверяет, что он написал Библию, и это меня нисколько не удивляет. Почему же я должен удивляться тому, что сказали вы?

— А другой, поди, утверждает, что изобрел вечный двигатель?

— Есть и такой.

— Ну что ж! — Туо встал. — У каждого свой круг знакомых.

Мендоса хмыкнул.

Чтобы хоть немного замять неловкость, вмешалась Марта:

— А вы напрасно считаете все это выдумкой, профессор. Вы бы навсегда прославили свое имя, если бы взялись за это дело.

— Но разве легкомыслие кого-нибудь когда-нибудь прославляло?

— Это очень серьезно.

— Возможно. Однако с моей стороны было бы величайшим легкомыслием отказаться от той концепции, которую отстаивал я десятилетиями. Моя Атлантида — в Средиземном море

Так и ушли наши друзья ни с чем. Книжные шкафы поблескивали им вслед стеклянным холодом.

— Вязнем в песке, — сказала Марта на улице.

Девушку охватило чувство безнадежности.

— Не дамся! — улыбнулся Туо. Взял Марту за локоть и повел к автобусной остановке.

Марта ощутила его сильную, уверенную руку, и это ее ободрило.

22

Теперь, украдкой приходя к Лаконтрам, Анита чаще всего заставала Туо на веранде второго этажа. Здесь он конструировал свой ПВУ — пространственно-временной усилитель. Посредине дощатого настила стояло сиденье на двоих, все опутанное разноцветными проводами. В небольшом металлическом шкафу был установлен компьютер — он должен производить необходимые вычисления. От трансформатора до настила кольцами завивался кабель: конец его припаян был к металлическому гнезду, в который Туо собирался вмонтировать бриллиант.

Туо многократно выверял и доводил схему. Анита смотрела на хитросплетение проводов, на каркас, и все это немыслимое сооружение, начиненное системами оптически-электронных усилителей, генераторами, реле, диэлектрическими диодами и триодами и еще бог знает чем, напоминало ей огромный радиоприемник, только без коробки.

— Скажи, Туо, неужели…

Теперь уже он закрывал ей рот ладонью: на этой веранде нельзя было разговаривать.

Едва смеркалось, они, как обычно, спускались вниз, чтобы погулять по аллеям зоопарка.

— Туо, мне все-таки не верится, неужели вот это все сможет… — Анита улыбнулась, — сможет искривить пространство?

— Если все будет сделано точно, без ошибок, сможет. Обязательно. Бриллиант пробьет туннель, точнее, отверстие в пространственно-временном континууме. Меня беспокоит только оптическое волокно — проводники фотонов.

Анита смотрела на него влюбленными глазами, и глаза ее говорили: «Ты сделаешь, ты умеешь, ты знаешь, я верю тебе… Что будет, то будет… но будет все хорошо!»

— Значит, на Филию?

— Сперва в Атлантиду, то есть в Америку. Я хотел бы побывать в ООН.

— А я хотела бы на Филию, — мечтательно произнесла Анита. — И птиц с собой возьмем. Голубей, воробьев, попугаев. Выдержат?

— Если мы выдержим, так и они.

— И что тебе здесь, на этой грешной Земле? — прижалась к нему Анита. — Я оставлю ее не колеблясь. Только мама…

— Люди, Анита, миллионы людей — над пропастью. А опасность предотвратить еще можно, еще не поздно.

— Мама сегодня прочла мне из гороскопа: меня ждет дорога, полная опасностей. И очень скоро…

Она мечтала вслух, насылала на Туо чары призрачных фантазий, обаяние своего грудного голоса и своего молодого тела. Туо шел, как в мареве, и все вокруг казалось прекрасным, сказочным. Дышалось легко, ноги ступали упруго, и чувство счастья проклевывалось, как птенчик из скорлупы — с болью и радостью. Тогда они начинали петь, скорее, даже и не петь, а мурлыкать что-то без слов.

«Что такое жизнь? — шептала Анита. — Ну что это такое?»

Туо отвечал, целуя ее: «Жизнь для меня — это ты, ты, Анита!»

Вернувшись в коттедж, садились к чайному столу, Марта, как всегда, открывала, вечер Филии словами:

— Ну что ж, все здесь — и люди, и звери…

Эти слова произнесла она и сегодня, но голос ее дрогнул. Туо посмотрел на нее и увидел в ее глазах печаль. Марта склонила голову, будто бы разглядывая тигренка, который, как всегда, пристроился у нее на коленях. Лаконтр тоже был какой-то сосредоточенный, и бутылки с рюмкой на сей раз перед ним не было. Луиза молча расставляла чашки и блюдца. Анита обвела всех вопросительным взглядом:

— Что случилось, Марта?

И уже представила, как явились сюда эти… Как пристают и к Марте, и к ее родителям.

— Марта, скажи! И не улыбайся, я же вижу, что тебе не до смеха.

И Марта вдруг заплакала. Крупные капли задрожали на ее черных ресницах.

— Это я так… моя беда…

Анита подсела к подруге, взяла ее руку в свою:

— Успокойся, милая, не надо!

Марта посмотрела на Туо и сказала:

— А бывает ли так на вашей планете, чтобы вот… ну любят друг друга юноша и девушка, вместе учатся в колледже, вместе проводят каникулы, одним словом, неразлучны. И неожиданно с ней случается несчастье, она теряет здоровье, и верный друг бросает ее сразу, в первый же момент катастрофы. Естественно, она и сама не решилась бы удерживать его рядом с собой, может быть, нашла бы способ, чтобы унять его чувство, пусть даже что-то придумав или солгав. Чтобы нашел он для себя выход, чтобы заново увлекся и был бы счастлив. А он сразу, в ту же минуту отвернулся, сбежал, позорно сбежал от своих собственных щедрых обещаний… Скажите, Туо, неужели и у вас такое бывает? И я ведь знаю, каждой клеточкой чувствую, что испугался он моего несчастья. Я не горю уже больше, в душе моей — пепел, а он все приходит и лжет, лжет и лжет, лишь бы только скрыть свой позор…

— Пьер приходил? — спросила Анита.

Марта кивнула, и снова хлынули слезы.

— Это было не настоящее чувство, — сказал Туо, — и вы, Марта…

— Не подумайте, что я о нем жалею, — перебила его Марта. — Мне только больно, что так вот бывает между людьми… А он, он стал для меня совсем чужим. И напрасно намекал, сочувствовал и радовался. Все это фальшиво и никому не нужно. Разве можно восстановить Парфенон!

— А я в прошлом году была в Афинах, — сказала Анита, — в туристской поездке. Да, Парфенон действительно был прекрасен. Можно себе представить, как он выглядел.

Заговорили о знаменитых архитектурных памятниках прошлого и настоящего. Храмы в Баальбеке, Пантеон в Риме, Айя-София в Стамбуле, Эмпайр Билдинг в Нью-Йорке.

Показывали Туо цветные открытки и фотографии. Оказалось, что и Лаконтр влюблен в старину, побывал он у египетских пирамид и в Каирском музее. Луиза еще девочкой ездила в Рим и в соборе святого Петра видела папский престол, помнит его витые колонны из бронзы.

— Все-таки умели люди строить, да умеют и сейчас, — сказал Лаконтр.

— Кто знает, может быть, когда-нибудь и новый Центрум построят! — добавила Марта, взглянув на Туо. — Ну хватит, довольно, — она вытерла платочком глаза. — Все здесь — и люди, и звери. Так не начать ли нам вечер Филии?

Звонок тренькнул так неожиданно, что Луиза едва не уронила тарелку. Кто бы это мог быть в такой ранний час?

Робер после первого завтрака отправился на работу в свои павильоны, а Марта и Туо только что сели за кофе.

Луиза поспешила из кухни по коридорчику ко входной двери.

В последнее время, убедившись, что власти осведомлены о местонахождении Туо, но пока не реагируют, по всей вероятности, чего-то выжидая, все немного успокоились и почти совсем забыли об осторожности. А что, если это…

Хозяйка, затаив дыхание, заглянула в крохотное отверстие в двери. На площадке стоял пожилой человек в черном костюме; в левой руке — плащ, в правой — портфель. Луизу портфель немного испугал, но гражданский костюм и плащ…

Приоткрыв дверь, она спросила как можно спокойнее:

— Что вам угодно?

Незнакомец окинул ее взглядом:

— Я хотел бы поговорить с Туо… не знаю, к сожалению, его полного имени… — И, вероятно, заметив, как растерялась Луиза, добавил: — Я археолог.

— Одну минутку. — Луиза прикрыла дверь и, озираясь, вошла в столовую. Марта встала:

— Кто там?

Луиза, не ответив, вошла в комнату, закрыла дверь.

— К Туо какой-то человек, — сказала шепотом. — Говорит, археолог.

Ее встревоженность передалась Марте. Девушка подошла к окну и осторожно, не высовываясь, глянула во двор. На первый взгляд, вроде бы ничего подозрительного.

— Ну что ж… — Туо поставил свою чашку с недопитым кофе на блюдце. — Пригласите его, пожалуйста. Где мы могли бы поговорить?

— Лучше, пожалуй, в моей комнате, — предложила Марта.

— Хорошо.

Луиза немного успокоилась только тогда, когда незнакомец, поздоровавшись с Мартой и Туо, мирно уселся на предложенный ему стул.

— Я очень рад нашему знакомству, — сдержанно кивнул он головой, — моя фамилия Лабан, Фаусто Лабан, археолог. Мне много рассказывали о вас и — не скрою — в такой интерпретации, что, откровенно говоря, можно было подумать бог знает что.

— Шизофреник? Маньяк? — улыбнулся Туо.

— Был и такой диагноз, — осклабился Лабан и вздохнул: Человеческая ограниченность. Просто удивительно, до чего еще неистребимы косность, инертность! На страницах научных и научно-популярных журналов обсуждаются гипотезы и предположения о возможности жизни на других планетах. Никто не отрицает, что среди миллионов планет могут найтись и такие, на которых возникла жизнь, развилась и достигла своего наивысшего уровня — создала мыслящие существа, и существа эти антропоидны. Но все это теоретически. А стоило появиться у нас реальному человеку с другой планеты — не верят ему, считают умалишенным. Хотя это не какое-то чуждое существо, а наш ближайший сородич, наш брат!

Слушая рассуждения неожиданного гостя, Марта просияла. Подумать только, есть, оказывается, и среди ученых здравомыслящие люди! Все-таки можно выбраться из песка недоверия и скепсиса. И Марта старалась не пропустить ни одного слова Лабана.

А он рассказывал, как заинтересовался личностью Туо после телевизионной передачи, как скрупулезно изучал историю его болезни, всякие записи и документы, как собирал сведения у людей, которые хоть как-то соприкасались с «феноменом из Сахары». Кстати, и известный гипнотизер считает (археолог улыбнулся), что к словам Туо следует относиться с доверием.

«Интересно, — подумал Туо, — разговаривал ли он с Анитой. Впрочем, она ведь ничего об этом не говорила».

23

Так вот, ознакомившись со всеми доступными материалами, он, Фаусто Лабан, пришел к выводу, что нет никаких оснований не доверять, напротив — логика в данном случае именно за то, чтобы отнестись к незнакомым фактам с максимальной серьезностью и вниманием. Сами по себе проявления необыкновенной физической выносливости и исключительной психической силы свидетельствуют об уникальности личности Туо. А разгадывание чужих мыслей? Если Туо и в данный момент может прибегнуть к этому своему умению, то он без труда убедится, что Фаусто Лабан говорит то, что думает… Или язык Туо: есть в нем заметные признаки многих земных языков, в частности африканских, — таков результат лингвистического анализа, — но это язык самобытный и, по всей вероятности, весьма совершенный.

Туо слушал сосредоточенно, проникновенно, и, хотя ничего нелогичного или ложного в тирадах Фаусто Лабана не улавливал, все же этот человек вызывал едва ощутимую антипатию. Быть может, даже тень антипатии, но это интуитивное чувство беспокоило. И доброжелательство археолога было какое-то уж чересчур рациональное, что ли, без человеческого тепла… Лицо непроницаемое, закрытое, глаза прячутся под кустистыми бровями. И весь он какой-то матовый, будто фарфоровый.

Выговорившись, Лабан попросил Туо одобрить или опровергнуть его суждения.

Туо рассказал и о Центруме, и о Филии, а вот вопроса о космическом корабле, брошенного Лабаном как бы невзначай, будто бы не расслышал, находясь под впечатлением гибели Центрума и всей высокоразвитой человеческой цивилизации в доисторические времена.

— Да, если все это имело место, — сказал Лабан, — то катастрофа апокалиптична.

— С помощью раскопок я ведь и хотел доказать, что эти события «имели место», — сказал Туо.

— Я целиком и полностью с вами согласен, — глаза Лабана выглянули на мгновенье из-под бровей и снова спрятались. Сколько бы вы ни рассказывали, какие бы впечатляющие картины ни рисовали, — все это только слова. Необходимо найти хотя бы осколок этого Центрума, чтобы можно было его потрогать.

— Уверен, что Археоскрипт сохранился.

— И его ценность для науки, — добавила Марта, — в тысячу раз больше, чем сокровища Тутанхамона.

— В этом нет ни малейшего сомнения! — согласился Фаусто Лабан. — И именно поэтому я имею намерение предложить вам, многоуважаемый Туо, организовать археологическую экспедицию.

Марта захлопала в ладоши:

— Браво! Браво! А меня возьмете в Африку? Скажите, Туо, возьмете?

Туо улыбнулся: сколько еще детского в этой девятнадцатилетней девушке!

— Мы, естественно, полностью берем на себя финансирование экспедиции, — продолжал Фаусто Лабан, — и урегулирование формальностей с правительствами тех стран, на территории которых придется производить раскопки. Вы ведь знаете, что Сахара принадлежит теперь тринадцати государствам.

— Да, в те давние времена мир разделен был надвое: Центрум и Атлантида, — сказал Туо. — А теперь государства как осколки после ядерного взрыва.

Лабан улыбнулся.

— Не совсем так, — возразил он. — Современная ситуация напоминает архидревнюю. Мир фактически снова разделен надвое. Государства группируются вокруг двух противоположных полюсов: Соединенные Штаты Америки и Советский Союз.

— Скажите пожалуйста!.. — Марта посмотрела на археолога печальными глазами. — И может начаться атомная война?

— Не думаю, — спокойно ответил Лабан. — Оружие настолько разрушительно, что использовать его — означало бы уничтожить цивилизацию.

— Но ведь во времена Центрума бомбы были еще мощнее, в тысячи раз мощнее, а вот… использовали! Разве тогда не знали, что цивилизация погибнет?

— Все в руках божьих! — Лабан поднял глаза вверх.

— Мне бы хотелось, чтобы Археоскрипт сослужил добрую службу миру, — сказал Туо.

— Я не возражаю, — стрельнул в него глазами Лабан, — хотя моя наука археология от политики так далека… Весьма и весьма.

— То, о чем я скажу, — объяснил Туо, — неизмеримо выше какой бы то ни было политики. Речь идет об исторических судьбах всего человечества.

— Наша задача гораздо скромнее, — позволил себе улыбнуться Лабан, — научное подтверждение существования Центрума.

— И Атлантиды, — добавил Туо. — В Археоскрипте — экспонаты со всех концов Земли.

— Итак, поскольку мы в принципе договорились с вами, Фаусто Лабан раскрыл свой портфель, — теперь можно рассмотреть и детали формального порядка. — Он достал соединенные большой скрепкой бумаги. — Пожалуйста. Вот проект условий, вот смета, штатное расписание.

Марта радостно смотрела на все эти бумаги и была немного удивлена, что деловитость Лабана совершенно не волнует Туо.

— И естественно, — продолжал археолог, — мы просим вас руководство всей операцией взять на себя.

— Простите, но нельзя ли узнать, кто это «вы», кого вы представляете?

— Разве я не сказал? Да здесь ведь на бланках написано: «Фонд изучения античных памятников». Нам откроют счет в одном из швейцарских банков.

Туо положил руку на бумаги:

— Хорошо, я подумаю. Вы сможете зайти завтра в это же время?

Марта смотрела на Туо теперь уже с недоумением. Мол, чего ж тут думать? Это ведь именно то, чего мы все время добивались.

— Если вы не убеждены в успехе раскопок, — поднялся Фаусто Лабан, — то еще не поздно дать отбой. Мы и так идем на большой риск. А вы ведь не даете по существу никаких гарантий.

— В успехе я не сомневаюсь, — сказал Туо. — Можно сконструировать приспособление, которое даст возможность установить место, где спрятан Археоскрипт. Но, надеюсь, вы понимаете, предприятие настолько серьезное, что, прежде чем согласиться, следует все взвесить, все обсудить.

«Наверно, хочет посоветоваться с Анитой, — подумала Марта. — Как же он ее любит!»

— Разрешите откланяться, до завтра, — торжественно произнес Лабан. — Надеюсь, мы достигнем соглашения.

Едва он ушел. Марта набросилась на Туо:

— Послушайте, скажите, пожалуйста, ну что вас останавливает? Что мешает? Или вы уже усвоили повадки наших бизнесменов?

Туо положил ей руку на плечо.

— Это, Марта, очень серьезный шаг. Вы хотите знать, почему я сразу не согласился? Так вот, я еще и сам этого не знаю.

— Анита? — лукаво улыбнулась Марта.

— Может быть. Без нее я не поеду.

— Она с вами поедет куда угодно. Хоть на край света. Вы ведь такой, Туо! — И неожиданно добавила: — А Пьер — он просто-напросто пустое место.

24

Яхта «Аспазия» следовала в Алжир. С утра море было спокойное, а после обеда поднялся ветер и начал понемногу, но яростно подымать волны. Лиловые с белопенными гребнями, тяжелые, они раскачивали суденышко, с шумом катились вперед, будто бы остервенело гнались за кем-то. Ветер швырял брызги на палубу, и они барабанили по брезенту, как шрапнель.

«Какая сила, какая энергия! — думал Туо, глядя на разбушевавшуюся стихию. — И красота… Какие краски… Сколько оттенков…»

Он любил такие минуты. Бывало, и там, на далекой Филии, бушующий океан вызывал у него чувство, похожее на эйфорический экстаз; когда начинался шторм, он неизменно направлял свою подводную лодку на поверхность, в волны, а потом, рискуя разбиться, поднимался над ними и летел, летел… Но там, на Филии, вода в океане ржавая, а здесь лиловая, невозможно взгляд оторвать…

Держась за поручни, подошла к нему Анита. Ветер то надувал ее плащ, то обозначивал им ее фигуру. Стала рядом. Туо попытался заслонить ее от ветра.

— Красота.

Хотя ветер и скомкал слово и вышвырнул его за борт, в неугомонную волну, Анита услышала и улыбнулась. Да, было нечто прекрасное в этих движущихся громадах, какая-то дикая гармония. Анита следила, как вздымается волна и растет. Наступает момент, когда, достигнув своей кульминации, она останавливается, застывает. И тогда это — мощный горный хребет, и вот уже из-под белой вершины вниз побежали ручьи, реки заливают долину, бурлят. Но вдруг тяжело оседает гора, проваливается и на том же месте вздымается новая, возникает из ничего, чтобы спустя несколько секунд так же мгновенно исчезнуть, уступая следующей. И снова, и снова… Еще и еще…

Аните почему-то становится грустно, и она прижимается к Туо. Он обнимает ее за плечи. Тепло его рук успокаивает Аниту. И так они долго стоят и молчат, глядя в морскую даль.

Что их ожидает в Сахаре? Анита не колебалась ни минуты, ехать или не ехать. Ехать! Ведь Туо бредил этими раскопками, и в конце концов лед недоверия растаял и есть все возможности сделать такое большое дело! И главное — Туо признали, за ним не охотятся, ему не нужно прятаться. И даже ее оставили в покое — больше не вызывают к этому бульдогу. Ах, как она была рада, когда Туо согласился и подписал контракт! Правда, формальности его удивили. Хотя из литературы, из газет он уже знал, что отношения между землянами, даже интимные, скрепляются бумажками, но одно дело — знать теоретически и совсем другое — самому столкнуться с этим на практике. Особенно его поразило, что нужно подписывать чеки, — без его подписи банк не выдаст денег, а без денег люди не могут жить: продовольствие — за деньги, одежда — за деньги, жилье — за деньги. «Радость и печаль, удовлетворение жизненных потребностей — все зависит от росчерка пера? Какая дикость!» Фаусто Лабан, отныне ставший его помощником по экспедиции, на все это отвечал: «Так нужно. Так принято».

Анита облегченно вздохнула. Сборы и приготовления закончены, и вот они в море. Она курирует медицинскую часть, Марта — секретарь-летописец (сейчас в каюте грустит о своих).

Анита время от времени заглядывает в трюм: не залило ли там клетки с птицами. Нет, как будто все в порядке.

Солнце клонится к закату — огромный красноватый шар прячется за тучу, притаившуюся на самом горизонте. Потом выглядывает в узкую щель — и уже не круглое оно, а продолговатое. Между двумя темными полосами — брусок раскаленного металла.

Анита легонько толкнула Туо и показала на солнце. Он посмотрел и сказал ей на ухо:

— У нас солнце почти такое же. Только еще немножко фиолета…

«Как это удивительно, как необычайно, — подумала Анита, жить под одним солнцем, потом под другим… А я — увижу ли я солнце Филии? Будет ли оно для меня таким же прекрасным, как наше? Родное солнце, солнышко… Ты дало человеку жизнь, из твоих лучей соткана наша колыбель…»

И неожиданно ее охватил страх. Как же так — отказаться от своего солнца и переселиться под другое, чужое? Свое солнце… Вон оно, ныряет, выныривает, скрылось за тучами. Но тучи еще горят его огнем, искрятся, тлеют, и еще отбрасывает оно блики на волнующееся море, на его водяные горы, и кажется, даже ветер насквозь пропитан им и напоен. Нет солнца и ОНО есть! И неужели она, Анита, сможет уйти навсегда-навсегда от своего солнца?! Туо еще не смонтировал аппарат с бриллиантом, взял чертежи с собою, но разве там, в пустыне, будет у него мало дел, кроме этого! А может быть, он останется на Земле? Найдет Археоскрипт, станет известным во всем мире… А она тогда сможет спокойно окончить институт и получить диплом врача.

Анита вздохнула.

— Пойдем, Туо!

Хватаясь за перила, двигались вдоль палубы. Ветер яростно бросался на них, рвал одежду, перехватывал дыхание. Палуба то поднималась, то опускалась — подвижная и скользкая. Их отшвырнуло в коридор, ведущий к каютам, и они захлопнули дверь. Гул остался снаружи, а здесь было тихо и тепло. Анита встала на цыпочки, обняла Туо за шею и поцеловала в соленую от брызг щеку.

— Скажи, ты любишь Землю? Полюбил?

— Очень!

Туо подхватил ее на руки и понес по коридору, ступая осторожно — его качало от стены к стене.

— Пусти, упадешь! — звонко смеялась Анита и все крепче обнимала его плечи.

Только у самой двери каюты он опустил ее на пол.

— Неси дальше! — Анита игриво прыгнула ему на руки. — О Марте забыли? К ней, к ней!

Играя, как дети, дошли до Мартиной каюты.

Марта лежала с книжкой в руке. Мягкий свет плафона падал на ее лицо, большие глаза оставались в тени и от этого казались еще большими.

— Куда вы исчезли? — и в голосе ее прозвучала и радость, и дружеский укор.

— Смотрели морю в глаза! — сказала Анита.

— Ну и какие они?

— Такие, как у тебя.

Подруги засмеялись.

Туо спросил Марту, как она себя чувствует. За нее ответила Анита:

— Вот если бы зверята здесь были…

— А вы знаете, я таки хотела умыкнуть хотя бы тигренка, зоопарк не очень-то обеднел бы. Но потом подумала: убежит в Сахаре.

— Ничего, хватит с тебя птиц. Утром будем в Алжире, отдохнем там, правда? А оттуда как — на авто или самолетом?

— Это зависит от Фаусто Лабана, — сказал Туо.

— Скорее бы Алжир! — воскликнула Марта. — Надо письмо родителям отправить.

— Я уже маме приготовила. Получились каракули — разве здесь можно писать! Но мама — это мама, она поймет.

— А я своей маме… — вздохнул Туо, — посылаю мысли…

25

«Дорогая мамусенька!

О том, как мы переплыли Средиземное море, я уже писала. Теперь об Алжире. Чудесный, очень красивый город. Занимаем небольшой модерновый особнячок (есть садик) чуть выше верхней дороги, опоясывающей город. Он внизу, под нашим окном, виден как на ладони. На солнце весь город белый, яркий, веселый. С одной стороны — горы, с другой — море. С одной стороны — значит с юга, с другой — с севера. Море красивое-красивое, синее вдали. Смотрю и думаю: за морем, далеко-далеко мама читает гороскопы. Интересно, какой там гороскоп на эти дни? Да ладно, что бы там ни выпадало, пусть мама не волнуется. Все у нас идет хорошо. Туо передает маме привет. Он сейчас очень занят — конструирует чувствительный прибор, который поможет найти Археоскрипт.

В том бункере должен быть какой-то маяк — все время сигнализирует, вот уже пятьдесят тысяч лет. Не подумай, что радио, — что-то совсем другое. Туо знает. О, как же он много знает! Рядом с ним я чувствую себя такой глупенькой. И за что он полюбил меня? На что уж археолог Фаусто Лабан образованный человек, а ведь и он только глазами хлопает, когда Туо начинает говорить на какую-нибудь научную тему. Этот Лабан — деловой человек, все заботы на нем. Туо занимается только своей аппаратурой. А мы с Мартой ходили в старый арабский квартал. Кривые и очень узкие улочки (автомобиль, даже самый маленький, не пройдет) сбегают вниз. Каменный желоб, солнца не видно. Но чисто, подметено, прибрано. Калитки, ворота, за ними можно увидеть маленькие дворики. Дети выглядывают. Не видела, чтоб хоть кто-нибудь из них улыбался, мне даже кажется, что они вообще не умеют смеяться. Предложила одной девчушке конфету — не взяла. Поднялась, отвернулась и молча ушла. В одном дворике нам с Мартой показали две аккуратно ухоженные могилки у стены. Романтическая история средневековья. Там похоронены две сестры-принцессы, полюбившие красавца. А двоим любить одного мусульманская религия запрещает. Их посадили в тюрьму. Там они умерли, там и похоронены. Внизу на широкой улице — их дворец, великолепное сооружение в арабском стиле, перед фасадом — фонтан. Мы были вдвоем, я посмотрела на Марту и спрашиваю: а мы с тобой разве не похожи на этих принцесс? И скажу тебе правду, мама, в этом была не только шутка. Марта иногда так смотрит на Туо, что у меня сердце останавливается. Она теперь такая красивая стала, кто не знает, тот не поверит, что столько лет не могла ходить. Ну, она молодец. Посмотрела на меня и говорит: «Ты что, с ума сошла, Анита, или угорела? Разве я не твоя подруга? Да и Туо не такой, как тебе не стыдно что-то такое думать?» Обняла я ее, постояли мы так, легче стало на сердце. Мама ведь сама была молодая и знает. Потом, в особняке. Марта показала мне несколько эскизов, и с каждого смотрят ее огромные глаза: «Это меня художник рисует!» А я и не знала, что наш косматый художник ходит за нею тенью. Пока идут раскопки и ему делать нечего, он ее рисует. Она такая красивая, что я не удивлюсь, если наш кинооператор начнет снимать о ней фильм. Пока снимает он Туо, старается, чтобы Туо не заметил. «Это, говорит, будет бесценная лента: человек с другой планеты!» Он и Марте советует: «Записывай все, каждую мелочь — все будет интересно!» Не знаю, записывает ли она, бумаги у нее достаточно, а мне все на сердце ложится. Чем я заслужила у бога такое счастье?

Целую маму, и пусть мама нас скоро не ждет и напрасно не волнуется, разлука наша только еще началась».

26

«А теперь уже пишу маме из Сахары. Атласские горы виднеются позади. Ого-го, какой простор! Идем на юго-восток по окаменевшим пескам и день, и два, а вокруг все та же пустыня. Пологие холмы, сухие равнины, кое-где — чахлые стебельки. Песок, песок… А то щебень, гравий, галька… Даже не верится, что жила здесь в древности большая часть человечества, росли сады, земля давала людям урожай. Туо говорит: потому не верится, что каждый сызмальства знает: там Сахара, пустыня. Привыкли к факту. А если подумать, то, наоборот, не верится, что пустыня — естественное явление. Почему, собственно, пустыня? Откуда? Пустыня, говорит он, — это ожоги на лике земном, следствие ужасающих катаклизмов. И, может быть, это так и есть. Щебень и гравий — быть может, это следы Центрума? Все в этом убедятся, во всяком случае, все будет ясно, когда мы найдем Археоскрипт. Поиски ведутся энергично. Сахара разделена на квадраты, и Туо вместе с Лабаном обследуют каждый квадрат геликоптером. На борту установлен сконструированный Туо аппарат, чувствительный приемник которого должен регистрировать сигналы подземного маяка. Пока еще не зарегистрировал. Караван машин переезжает из одного пункта в другой, везя горючее, инструменты и все необходимое, а геликоптер все кружит и кружит над пустыней. Машины военные, большие и надежные, Лабан позаботился. Пусть мамуся не беспокоится, мы здесь хорошо обеспечены, есть у нас даже холодные напитки, в том числе и кока-кола. Вот какой комфорт! Все здоровы. Моя аптека, слава богу, пока не понадобилась. Одно только донимает: дневная жара в сочетании с ночным холодом. А если бы мама знала, как хороша родниковая вода в оазисах! Сперва мы боялись дизентерии, а потом как распробовали… Жаль только, что оазисы попадаются редко, очень редко. А под Эль-Уедом мы увидели пейзаж, необычайный даже для Сахары. В песке — большие, овальные воронки, похожие на кратеры. Там, на дне, на глубине в десятки метров, растут финиковые пальмы, целые леса финиковых пальм. За песчаными валами не видно их вершин, но этим благородным деревьям там хорошо и уютно, они дают прекрасный урожай. Боже, каким тяжким трудом добывают себе люди средства к существованию! Эта беспрерывная, ежедневная и ежечасная борьба с пустыней — пески текут, и необходимо все время их останавливать. А корнями держатся пальмы, вероятно, за ту почву, которая была до катастрофы… Отъезжали от Эль-Уеда, оглянулись — проглотила его пустыня. Куда ни глянь — пески и пески. Неужто там, за ними, синее море? Невероятно. Ах, это мираж! Прекрасно. Видишь вдали озеро, хорошо знаешь, что это мираж, а глаза говорят: озеро! А иной раз появится такой же город из воздуха — белеют минареты, башни, поблескивают окна. Ребята разворачивают карту, ищут — где там! Никакого города нет в радиусе пятисот километров. Мираж. А я думаю в такие минуты: а может быть, вся наша жизнь — тоже мираж?..

Пусть только мама не подумает, что у меня плохое настроение. Иногда, правда, становится грустно, если долго не вижу Туо. Геликоптер перебазируется все дальше и дальше на восток, пока мы дотянемся, он уже обследует новый квадрат. Но больше двух дней Туо не выдерживает без меня, обязательно примчится хоть на полчасика. Если бы знала мама, какой он хороший! Какая это чистая и добрая душа!

Пусть мама не волнуется и спит спокойно, у нас все хорошо. Целую!»

27

«Дорогая мамусенька! Ох, что у нас тут происходит! Лучше бы и не рассказывать! В последние дни появилось у меня тревожное предчувствие, и оно таки оправдалось. Ну кто бы мог подумать, что наш кинооператор выкинет такую штуку! Бакенбарды, бородка, маленький лобик и быстрые глазки, ловкие движения и неслышная походка — он всегда казался мне похожим на обезьяну. А особенно, когда, согнувшись, крался за Туо, держа наготове свои хищные объективы. Преследовал он нас неотступно. Туо привык к нему как к своей тени, а я не могла. Оставаясь с Туо наедине, я нервно озиралась по сторонам: не высовывается ли из-под тента палатки его стеклянный глаз? Конечно, такой тип не мог не заметить, что Туо в свободное время монтирует какую-то необыкновенную аппаратуру. А однажды увидел он и тот чудесный бриллиант…

Туо часто вздыхал по своему летательному аппарату, который погиб в Сахаре. Теперь, говорил он, бриллиант — наша надежда. Как-то я пошутила: «Не говори «Надежда», потому что бриллиант с таким именем приносит несчастье. Тот негоциант, который вывез его из Индии, погиб, любовница короля, которой он подарил его, — погибла, все, к кому он попадал в руки, умирали не своей смертью. Последней была молодая американка. Ей бриллиант достался в наследство от богатой бабушки. Она неожиданно умерла при каких-то таинственных обстоятельствах».

Туо только улыбнулся: разве может минерал влиять на судьбу человека! А оказывается, может, да еще как!

Уставившись на бриллиант, оператор забыл даже о съемке. Замер как загипнотизированный.

— Да это же гигант, колосс, уникум! — шептал пересохшими губами. — Сколько, интересно, он весит?

Взвесили — двадцать килограммов! За всю историю человечества никто еще не видел такого бриллианта — ни индийские раджи, ни египетские фараоны, ни британские короли. Я сама ужаснулась, когда узнала, что двадцать килограммов!

— Сто тысяч каратов! — бормотал оператор. — Нет, это уму непостижимо. Это же миллиарды долларов!

Но бриллиант этот уникален не только по весу. Форма-то у него какая — октаэдр в октаэдре! Шестнадцать граней, двенадцать вершин, и все это видно, и кажется, что он бездонный, бесконечный, и невозможно понять, где его середина. Такие в нем открываются анфилады, что вроде бы войди в него, и окажешься в ином пространстве, в другом мире. И чистый как слеза. Нет, мама не может себе представить, какое это воплощение необычайной красоты! Это нужно своими глазами увидеть. А как он сияет, как сверкает, как играет в нем свет! А кроме того, Туо рассказывал: в нем чудесным образом преломляются невидимые силовые линии универсального поля — это и дает возможность смещения пространства и времени, нужна только энергия для усиления, к тому же энергия очень слабая, какие-то мизерные импульсы. Вся трудность в том, чтоб точно рассчитать силу импульса и направление действия. Для этого Туо конструирует какой-то фильтр. Впрочем, все это так сложно, что трудно понять, а маме, наверно, и неинтересно.

Так вот, после того, как этот несчастный кинооператор увидел бриллиант, с ним что-то случилось. За несколько дней похудел, потемнел, только глаза пылали огнем. Все думали, что он захворал. Лабан посоветовал ему отправиться в Тунис полечиться. Не захотел. Ночами бродил по пустыне, и я боялась, что разорвет его лев (говорят, кое-где еще встречается в Сахаре этот царь зверей). Да ничего, обошлось.

Но однажды, когда Туо с Лабаном улетели на несколько дней, а наша колонна двинулась к месту новой стоянки, примерно километров за сто, кинооператор исчез. Кто-то сказал, что он тоже улетел на геликоптере, так что его и не искали. Разместились на новой стоянке, в новом оазисе, вернулись Туо с Лабаном, тут выяснилось, что кинооператора с ними не было. Куда же он подевался? Когда Туо заглянул в ящик, в котором держал свой еще до конца не смонтированный аппарат, все стало ясно: пропал бриллиант! Кинооператор исчез, прихватив его с собой.

— Далеко не убежит, — сказал Лабан, — поймаем!

Туо страшно разволновался, таким я его еще не видела. И конечно же переживал он совсем не потому, что бриллиант дорого стоит. Бриллиант для него — это в первую очередь научное приспособление, техническая удача, которой он добился после долгих лет напряженного труда на своей далекой Филии. Без этого бриллианта ему нечего и думать о возвращении на родную планету.

Зарокотал геликоптер — полетел в погоню. Если мама подумает, что в пустыне негде спрятаться, что там все как на ладони, то она очень ошибется. Два дня искали оператора, и все напрасно. Как сквозь землю провалился! Потом выяснилось, что он таки на самом деле, услышав гудение геликоптера, зарылся в песок и выжидал. Заметили его на третий день в вади — это такие пересохшие русла, — и выдал его сам бриллиант. То ли порвалось полотенце, то ли второпях завернул он драгоценность не очень аккуратно, а блеснул минерал всего на одно мгновенье, но и этого было достаточно. Когда геликоптер сел, одичавший воришка бросился бежать. Да где уж там бежать обессилевшему, да еще с такой ношей! Двое солдат по приказанию Лабана сразу же догнали его и схватили. Он не кричал, не оправдывался, не просил пощады, только дико сверкал глазами. Туо взял свой бриллиант на руки, как берут ребенка, прижал к груди. Попросил развязать преступника и дать ему воды. Когда тот немного пришел в себя, Туо спросил:

— Ну зачем он тебе, этот минерал?

Кинооператор посмотрел на него как на сумасшедшего и ничего не ответил, только осклабился. Лабан и солдаты улыбнулись, и я их понимаю. Такой вопрос мог задать только неземлянин, только тот, кто не знает, что такое б_о_г_а_т_с_т_в_о.

Туо попросил Лабана отпустить кинооператора на свободу, но тот не согласился и, пожалуй, правильно сделал, что решил держать вора под стражей. Оказавшись на свободе, он мог бы сговориться с гангстерами и вернуться сюда… на истребителях. За такое богатство — миллиарды! — они бы и в пекло бросились, не то что в Сахару! Он ведь даже и солдат пытался уговорить на что-то такое. Но они надавали ему тумаков, и он ходит теперь весь в синяках.

Мне его жалко. Он, может быть, и в самом деле не виноват, что богатство отравляет душу человека. Но, с другой стороны, если каждый будет так поступать, что же получится? Я уж не говорю о том, что нарушил он и заповедь божью: не укради.

Эта неприятная история всем нам испортила настроение. Но маме волноваться не надо, все окончилось, слава богу, хорошо, и все мы здоровы. Художник продолжает рисовать Марту, десятки эскизов и портретов оставил на песке — пускай, говорит, Сахара смотрит на небо Мартиными глазами, за это оно, может быть, ниспошлет дождь. Целую маму крепко-крепко».

28

«Ура! Ура! Ура! Наконец нашли! Нет, мама не сможет представить себе нашу радость… После долгого кружения над Сахарой, после бесконечных переездов — на горизонте уже виднеются египетские пирамиды! — после многих разочарований все-таки нашли! Чувствительнейший осциллограф, установленный на геликоптере, ожил, появились на экране проблески молний: тут, именно тут, в недрах пустыни, работает маяк Археоскрипта! Геликоптер сел, Туо с Лабаном взяли прибор и, идя по спирали, обозначили место, где зарыт Археоскрипт, с точностью до нескольких метров. Все обрадовались, особенно Лабан. Потирая руки, он топтался на рыжем окаменевшем песке как заведенный.

— Чует мое сердце — здесь неоценимые сокровища для науки! — говорил он Туо.

Туо почему-то помрачнел, но ничего не сказал. У меня такое впечатление, что он просто устал. Напряжение в последние недели было огромное — и физическое, и нервное. Казалось бы, теперь он уже может немного отдохнуть. Но какой уж там отдых — надо ведь еще завершить монтаж пространственно-временного устройства.

А экскаватор гудит день и ночь, ковш так отшлифовался, что кажется серебряным. Транспортер уже насыпал высокую гору песка, котлован все глубже. Скорее бы, поскорее добраться до Археоскрипта! Интересно, какой он? Наверно, железобетонный цилиндр. Пятьдесят тысяч лет! Невероятно, мамуля! Это же будет переворот, взрыв в науке! Ведь до сих пор считалось, что человеческая цивилизация насчитывает шесть-семь тысячелетий, а оказывается — десятки. Так что если Археоскрипт заложен пятьдесят тысяч лет назад, то сколько же еще ему предшествовало!

Каждый вечер ходим с Туо далеко в пустыню, и сколько интересного и трагического он рассказывает! Мы нашли несколько тектитов — рыжеватых кусочков оплавленного стекла. Словно кровь запеклась. Туо говорит, что это — свидетельство той мировой войны. Ужасающая война между Центрумом и Атлантидой уничтожила цивилизацию, отбросила ее во мрак, и людям, естественно, пришлось начинать все сначала. Снова продираться через каменный век, чтобы открыть металлы. Гибнуть в рабстве, создавать религии, мечтая о справедливости. Кровь стынет, когда думаю, что и в наши дни человечество — на краю пропасти, что в арсеналах великих держав накоплено уже столько разрушительных средств, что они запросто могут уничтожить все живое на Земле. Разве это не варварство?

Туо надеется, что Археоскрипт заставит задуматься всех, а особенно — власть имущих. Это, говорит, будет такое предупреждение, не прислушаться к которому могут разве только сумасшедшие. Туо хочет, когда докопаются до Археоскрипта, созвать здесь, в Сахаре, ученых, политических деятелей, журналистов, чтобы они на месте увидели все своими глазами, чтобы убедились, что это не мистификация. Да, наконец, там будут, по всей вероятности, такие экспонаты, каких сейчас промышленность не выпускает. Увидим. Только бы поскорее кончилось это нервное напряжение.

Вечером мы с Туо уходим подальше от гуденья моторов. Небо над нами прекрасное: по синему-синему шелку — сверкающие бриллианты, смотришь на них, и охватывает душу что-то такое, чего и не выскажешь, слов таких не найдешь. Быть может, это ощущение вечности? Не знаю. А прикосновение Туо наполняет радостью и счастьем. О, как я его люблю! Как мне хочется слушать его, ловить его дыхание, смотреть в его глаза! А он в последнее время стал печальным, грустным. Говорит: беспокоит его Лабан. И я хорошо это понимаю. Сама вижу: есть в этом человеке что-то неискреннее, затаенное. Хотя ведет он себя с Туо очень корректно, даже заискивающе, но чувствуется при этом привкус фальши, нарочитости. «Он ловко прячет от меня свои мысли, — говорит Туо, — и я догадываюсь, что есть у него какие-то тайные намерения». Может быть, и так. Но все-таки Туо переутомился и ему надо отдохнуть. Вот если все будет хорошо и он получит по контракту солидную сумму, поедем в Ливан. Туда, говорят, ездят отдыхать состоятельные люди из Европы. В Ливанских горах за Бейрутом можно купить хорошую виллу. Катайся на лыжах, потом в машину и к морю. Через пятнадцать — двадцать минут — купание, температура воды не менее 24–25 градусов. Это ли не рай? И мама туда приедет, правда? Вышлем денег — мама и приедет…

А пока до свиданья, крепко целую маму».

29

Это произошло поздно вечером. Внезапно умолк рокочущий мотор экскаватора, и люди услышали тишину. Насторожились. Это была не такая тишина, когда мотор заглушали по техническим причинам, что-то слышалось в ней необычное. Тишина эта упала на пустыню, на белый палаточный городок археологов как гром с ясного неба.

— Есть! Есть!

Силуэты бежали к палаткам и кричали:

— Наконец-то!

— Археоскрипт!

Первым примчался Лабан. Встав над краем глубокого раскопа, он несколько минут молча смотрел вниз, туда, где вынырнула из песка матовая вершина пирамиды. Губы его вздрагивали, словно сами хотели что-то сказать, но он сжимал их и молчал. Мысли и эмоции распирали его, как зрелые зерна распирают гранат. Разве он надеялся на такой успех? Он верил Туо и не верил, правда, больше верил, но все же… Никто не мог сказать наверняка, что в глухой пустыне, далеко даже от караванных путей, под окаменевшим песком… Однако… Может быть, это просто пирамида какого-нибудь фараона? Чтобы ее не ограбили, фараон приказал построить ее в котловане и засыпать… Ну что ж, если даже и так, сенсация будет не меньшей, чем у Картера.[3]

— Света, дайте больше света! — вскричал запыхавшийся новый кинооператор, став на колено и нацелив свой аппарат. Вспыхнуло еще несколько прожекторов, киноаппарат застрекотал, фиксируя на пленку раскоп.

Не терял времени и косматый художник. Его тушевой карандаш проворно забегал по листу ватмана, и сперва над раскопом появилась фигура Марты, а уже затем — линии вершины пирамиды, утопающей в земле.

Вынырнули из темноты Туо и Анита. Девушка держала его за руку, словно боясь, чтобы он не упал в котлован.

Словно очнувшись, Фаусто Лабан подошел к Туо и крепко пожал ему руку.

— Поздравляю! Поздравляю с успехом! Это… это… блестяще!

Туо бросил взгляд вниз, потом на рабочих, механизаторов, обступивших раскоп, и тихо ответил:

— Это наш общий успех.

— Конечно, конечно, — закивал головою Лабан, — но если бы не вы…

Туо шагнул вниз и, осыпая песок, двинулся к пирамиде. За ним, балансируя руками, спустился и Лабан. Они оба ухватились за тело пирамиды, словно желая удостовериться, что это не привидение, не мираж, что она действительно существует.

Археоскрипт… И радостно, и горестно на душе у Туо. Это ведь далекие-далекие его предки послали весть своим потомкам — посмотрите, мол, и мы тоже что-то умели и кое-чего достигли… А случилось так, что потомки отстали, что им нужно учиться у своих предков!

Туо посмотрел в глаза Лабану и своей ладонью накрыл его руку: хотел узнать, что думает, что же думает этот замкнутый человек? Лабан не убрал своей руки — ему казалось, что пирамида согревает, наполняет его своим теплом. В голове была какая-то мешанина, Туо смог уловить только отдельные понятия: гробница, Картер, Тутанхамон, золото, золото, премия, академик…

— Археоскрипт, — сказал Туо, — это Археоскрипт.

— Пирамида, — ответил Лабан. — Похоже на гробницу фараона.

— Он имеет форму пирамидального куба.

— Действительно? Откуда это вам известно? Или догадка?

— Я видел снимки. Там, на Филии.

— А-а-а…

И снова закружились, переплетаясь и путаясь, мысли в голове Лабана. Археоскрипт, Археоскрипт, машины, моторы, аппараты, формулы, формулы, кварки, кварки, кварки, бомба, миллионы, миллионы, вилла, академия… Формулы, формулы, формулы! Генерал, генерал, радиограмма.

Туо отдернул руку, нахмурился.

— Пирамидальный куб, говорите? — Фаусто Лабан погладил зеркальную грань. — Должно быть, большой объем?

— Да. На каждой грани этого куба — четырехгранная пирамида. Тетрагексаэдр.

— Ну что ж, окопаем и будем вскрывать. Следует только попросить еще десяток грузовиков.

— А главное — пригласить сюда ученых всего мира, журналистов, представителей телевидения.

— Что вы, что вы! — возразил Лабан. — К чему такая огласка?

— Мне кажется, именно в этом и состоит смысл нашего открытия: оно должно стать достоянием всего человечества.

— И станет. Только зачем спешить? — Лабан пожал плечами. — Вот посмотрим, что тут есть, все обустроим, напишем отчеты.

Выбрались из раскопа молча.

А рабочие, шоферы, молодые парни в комбинезонах, в шортах, громко переговаривались, шутили, смеялись.

— Что, если раскроем, а там девушка?

— Проснется, улыбнется…

— Чур, моя!

— Это почему же твоя?

— Я научу ее шейк танцевать, а вы не умеете.

— А как ты с ней разговаривать будешь?

— Известно как: прикосновениями!

— Такой медведь как прикоснется…

— Я — нежный. Тише, тише, пока пусть еще немного поспит. — Парень обернулся к Лабану. — Завтра раскроем?

— Нужно еще окопать, — ответил Лабан. — Работы еще много, придется вынуть сотни кубометров породы.

— Сделаем!

— Давайте сейчас!

— Заводи своего бронтозавра!

Лабан подозвал бригадира, худощавого человека с черной ленточкой усов.

— Всем отдыхать. Начнем завтра с утра.

— Хорошо, — сказал бригадир. — Больше указаний не будет?

— Пока все. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — ответил бригадир. И — рабочим: — По палаткам. Спать!

Погасли прожекторы, тьма окутала все: и раскоп, и палатки, и горбатые машины.

Нехотя разошлись, легли отдыхать. Только Фаусто Лабан еще некоторое время ходил вокруг чаши раскопа. Заметив две темные фигуры, высокую — Туо и пониже — Аниты, которые удалялись в сторону пустыни, дождался, пока они растворились во мраке, и направился к машине, в которой была установлена рация. Радист еще не спал.

— Посвети фонарем, — тихо произнес Лабан и, когда на стол лег белый круг, быстро набросал шифровочный текст радиограммы — три строчки чисел. — Передай немедленно.

Радист включил аппарат, надел наушники и начал вызывать «Оазис-13».

30

Это была для Аниты необычайная ночь. С каждым шагом, удалявшим их от лагеря, она входила в какой-то до сих пор незнакомый мир, исполненный таинственной красоты. В туманной мгле сновали какие-то тени — одни перебегали им дорогу, другие обгоняли по сторонам, третьи летели навстречу. И это кружение теней — все равно, были это зайцы или львы — нисколько не пугало Аниту, потому что это был совсем другой мир, он существовал где-то рядом, но не касался их с Туо. В этом соседнем мире слышались свои шорохи, посвисты, там принималась и передавалась своя информация, до которой не было Аните никакого дела.

Она прислушивалась к себе, к ударам своего сердца, к теплу руки любимого своего Туо. Почему так хорошо на душе? Почему радуют ее веточки чахлого тамариска и стебли сухой полыни? Что говорят ей звезды? А может быть, и они ни при чем, а это она сама творит для себя красоту, создает ее изо всего — из темных тяжелых дюн, из шелкового неба, из этих теней и приглушенных шорохов? Чудеса, да и только. Анита вздыхает и прижимается щекою к плечу Туо. Ну что же это такое, откуда это волшебство? Неужели и Туо не знает, он, такой знающий и умный?

— Не знаю, Анита, — тихо произносит Туо, — да и зачем нам знать? Это уже само по себе счастье, что мы ощущаем красоту планеты, красоту бытия. Еще неизвестно, быть может, чувства — это тоже форма знания… И — глубина души…

Они взошли на высокую дюну и остановились. Безбрежная пустыня омывала их, как вода, замыкаясь за ними, и плыла к берегам ночи. Холодный песок пытался засыпать все живое, но не смог.

— А здесь ведь был Центрум! — воскликнул Туо. — Какое творение человеческой мысли!

— А как ты думаешь, построят люди новый Центрум? — спросила Анита.

— Хочется надеяться, хочется верить, что прогресс все-таки проложит себе дорогу и люди взлелеют планету-сад. Без этих дымов и грохотов, без стальных обручей. Представь себе аппараты, моторы, двигатели, которые используют даровую энергию гравитационных и магнитных полей, кварковые энергостанции.

Туо умолк и какое-то время прислушивался к пустыне. Потом заговорил снова, и в голосе его послышались Аните тревожные нотки.

— Непонятный какой-то этот Фаусто Лабан… Все что-то скрывает от меня. Тебе не кажется?

Анита тряхнула головой:

— Я не обращаю на него внимания, но впечатление он производит почему-то неприятное. Я не люблю молчальников, такие люди кажутся мне заносчивыми, а значит, пустыми.

— Нет, — возразил Туо. — Лабан молчит не потому, что он заносчив. А для того, чтобы утаить свои мысли. И я боюсь, что в Археоскрипте его больше всего интересуют кварки.

— А почему этого надо бояться?

— Потому что для кварков человечество еще не созрело. Даже тогда, пятьдесят тысяч лет назад, это было открытие преждевременное. А теперь тем более.

Туо взял Аниту за руку и повел на гребень дюны. Ноги утопали в песке, оставляя глубокие следы, которые тут же поглощала тьма.

— Нам нужно что-то предпринять, Анита, пока не поздно. Ты мне поможешь?

Она сжала его руку:

— О чем ты, Туо?

— О кварках.

— А почему ты спрашиваешь, помогу ли я? Да я…

Он не дал ей договорить, сжал в своих объятиях и крепко поцеловал. Горячо дыша, прошептал:

— Но это ведь очень опасно.

— Поцелуи? — засмеялась Анита. — О да!

— Не шути, милая, это может стоить нам жизни.

— С тобой готова и на это! Слышишь? На все!

Она неожиданно вырвалась, побежала вниз, бросилась в сторону, в другую, чтобы запутать следы, и, когда фигура Туо растаяла в ночном мраке, упала за барханом, затаилась, охваченная какой-то детской радостью. «Ага, теперь поищи-ка меня, — думала она, сдерживая дыхание, — ты поищи, а я посмотрю, как ты ищешь… милый Туо!»

Туо сперва звал, а потом пошел, присматриваясь к следам и что-то весело бормоча. Вот он прошел мимо нее, Анита еле сдержалась, чтобы не прыснуть, он ошибся всего на каких-нибудь десять метров: вернулся и все-таки нашел! Схватил на руки, начал укачивать как ребенка.

— Какая ты у меня красивая, какая чудесная! Запомним эту ночь, Анита, эту пустыню и эти звезды! Ты мне стала еще ближе, еще роднее! Я уверен, что в экспедиции нашлись бы люди, которые охотно помогли бы нам, но не надо их посвящать. Должны справиться сами, понимаешь? Сами. Задача наша облегчается тем, что никто, кроме меня, не знает языка Центрума и поэтому не сможет прочесть документов Археоскрипта. А знаешь, что на нем написано?

— Где?

— На той грани, возле которой я стоял.

— Что же?

— «Вскрыть через десять тысяч лет».

— Выходит, срок давно прошел?

— Очень давно.

Они медленно шли по пескам, кружили вокруг лагеря, пока не начало светать.

В какой-то момент Анита почему-то спросила:

— А что такое смерть, Туо?

Его не удивило то, что она подумала о смерти.

— Этого никто не знает, Анита, — ласково сказал он и улыбнулся, — может быть, это проявление жизни.

Устроившись в своем гамаке, Анита вспоминала ночь, притаившуюся пустыню, слова Туо, его тревогу. Незаметно уснула. И приснился ей страшный сон. Увидела себя в каком-то большом доме, себя и маму. Квартира вроде бы их, а дом огромный. Вышла на балкон, видит — угол крыши горит! Рыжее пламя, как дикий зверь, вгрызается в кровлю, бьет хвостом по стене… Анита выбежала на площадку, забарабанила кулаками в соседнюю дверь:

— Пожар!

А соседи выглянули, пожали плечами (муж и жена) и захлопнули дверь.

Анита стремглав на другую площадку, звонит, стучит, кричит:

— Горим! Наш дом горит!

А из дверей — музыка, там, кажется, танцуют, у них какой-то свой праздник, и никто не хочет слушать Аниту. «Что они все, оглохли, что ли? — думает девушка, бегая от одной квартиры к другой. — Горит ведь, еще можно погасить!» И снова стучит, кричит до хрипоты. А они то смеются над ней, то сердито прогоняют, то молча захлопывают дверь. Аните хочется рыдать от досады, сквозь стены и потолки, сквозь перегородки, серванты и диваны, столы и шкафы, — сквозь все, чем наполнен дом, она видит хищное пламя, ощущает жгучую боль, у нее резь в глазах…

Проснулась. Солнце, отыскав щель в палатке, бросило ей в лицо горячие осколки. Слышен был грохот моторов и голоса.

31

Геликоптеры прибывали один за другим и садились, выстраиваясь в ряд и выставляя вперед зеленые животы. Толстые туловища и длинные тонкие хвосты делали эти летательные аппараты похожими на огромных насекомых, а выпуклые стекла кабин напоминали немигающие глаза.

Из чрева каждого такого насекомого выпрыгивали солдаты в касках, с ранцами за плечами и короткими автоматами в руках. Пока они топтались около машин, отворачиваясь от яркого солнца, их командиры рысцой бежали к палатке Фаусто Лабана, чтобы доложить о прибытии. Вскоре войсковая часть заняла круговую оборону, окопавшись в песке. Во все стороны от лагеря, в центре которого зиял раскоп, смотрели автоматы и пулеметы, подняли свои тонкие дула автоматические зенитки.

— Война? — острили рабочие.

— Оккупация!

— А не выскочит ли из пирамиды нечистая сила?

— Эй, ребята, дайте сигарету!

Но парни в зеленом молча расхаживали вокруг своих огневых точек, словно и на самом деле ждали нападения. Офицеры подошли к раскопу, из которого торчал пирамидальный бункер Археоскрипта, и угостили рабочих ароматическими сигаретами.

Через некоторое время прилетело еще пять «букашек», каждая держала в лапах по танку. Грохотанье моторов дробило, резало, комкало сияние погожего дня, и облачка синего дыма казались особенно едкими на фоне мелочно-белого неба.

Фаусто Лабан ходил, довольно потирая руки, — подтянутый и строгий: транспортеры рьяно вышвыривали из раскопа землю, охрана прибыла, все в порядке!

Туо же был крайне удивлен, даже растерян. Молча наблюдал, как люди, одетые в одинаковую одежду, подчинялись приказам таких же людей, только с другими погонами, действовали как автоматы, живые, совершенные автоматы.

— Что все это значит? — с трудом сдерживая раздражение, спросил у Лабана.

— Дорогой Туо, мы живем в беспокойное время… Да и вообще как только слух об Археоскрипте просочится в Европу, сюда ринется столько любопытных, что и работать нам не дадут. Вот я и принял меры предосторожности. Я вас понимаю, на Филии нет государств, нет армий, и это мое предостережение может показаться вам странным. Но это не так. Вы ведь хорошо знаете — в Археоскрипте есть чрезвычайно важные вещи, это ведь не просто археологическая находка. И мы обязаны, мы должны принять меры для его сохранения.

— Я просил созвать сюда ученых всего мира, общественных деятелей. Вскрыть Археоскрипт перед лицом всего человечества — разве это не наивернейшая гарантия безопасности?

— Ведомство, которое финансирует нашу экспедицию, считает, что преждевременно демонстрировать находку не в интересах государства. Сначала необходимо ознакомиться самим, разобраться во всех материалах, классифицировать и расшифровать научные и технические записи, а потом уже…

— А вы не думаете, что я, руководитель экспедиции, могу отстранить вас от работы?

— Я не советовал бы вам действовать таким образом, улыбнулся Лабан. — До сих пор были у нас с вами хорошие отношения и контакты, и я надеюсь, мы их еще больше укрепим. Вы ведь ученый, дорогой Туо, и к чему вам обращать внимание на то, что науки не касается? На ваш счет в швейцарском банке регулярно перечисляются солидные суммы, по окончании экспедиции вы станете миллионером. Так давайте же заниматься исключительно наукой!

Туо не ответил, и Лабан, окинув взглядом выемку, продолжал:

— Хотя, по вашему мнению, охрана и не нужна, но, согласитесь, и вреда от нее нет никакого. Военные не мешают нам работать. Напротив, в случае необходимости могут еще и помочь.

— И вы считаете, что нет ничего аморального в том, что одно государство присваивает принадлежащее всему человечеству?

Фаусто Лабан пожал плечами:

— О какой морали вы говорите?

— О самой обыкновенной человеческой морали.

— Честно говоря, я не знаю, существует ли какая-нибудь всеобщая, универсальная мораль. Это понятие расплывчатое, и возможны интерпретации различные. Я, например, считаю моральным все, что полезно моей стране.

— А конкретнее — ведомству, которое вам платит?

Фаусто Лабан криво усмехнулся:

— Ох уж этот сарказм! В конце концов, дорогой коллега, я не философ и никакой не теоретик. Я человек дела. Сейчас меня беспокоит одно: как мы вскроем этот пирамидальный куб? Будем его расчленять на части или каким-то другим способом?

Туо молчал, что-то про себя обдумывая, затем окинул взглядом лагерь, высокий земляной вал над раскопом, геликоптеры и грузовики. Вздохнул:

— Когда полностью откопаем, тогда и решим. Необходимо сначала осмотреть.

— Хорошо, — согласился Лабан, — так и сделаем.

Он пошел к выемке.

Туо побрел к Анитиной палатке, опустив плечи, словно лежал на них тяжелый груз.

— Ох, если бы ты знал, какой мне сон приснился! — Анита протянула к нему теплые руки. Он поцеловал их, и лицо его немного прояснилось. — Ты почему грустный? — Анита заглянула в его глаза. — Перестань, слышишь? Перестань грустить. Я ведь с тобой!

Она гладила его, тормошила, шутила так весело, так подетски, что в конце концов он все-таки улыбнулся:

— Ах ты моя звездочка!

32

Прошла неделя, пока откопали гигантский тетрагексаэдр он стоял в глубоком котловане, выставив во все стороны по четырехгранной пирамиде. Солдатам напоминал он металлический противотанковый еж; Фаусто Лабан, глядя на него, думал о пирамидах фараонов; Туо пытался понять: почему древние избрали для бункера такую форму, а не что-нибудь вроде шара? Анита и Марта смотрели на бункер, как на какой-то театральный макет; художник механически, но достаточно ловко переносил грани на бумагу и… думал о Марте, а кинооператору, который старательно фиксировал все на пленку, как и его предшественнику, не давал покоя все тот же бриллиант.

Все, кроме часовых, столпились на земляном валу, жадно и пристально ощупывая взглядами грани. Из раскопа с натужным ревом выбрался экскаватор, и теперь там не было ничего, кроме ощетинившегося пирамидами куба. Долгими тысячелетиями носила его Земля в своей груди, а теперь вот возвращала людям. Осколок далекого прошлого, такого далекого, что и представить себе трудно.

Когда дым мотора рассеялся, в раскоп спустились Туо в белом шлеме и легком сером костюме и Лабан в кожаных шортах. Туо шагал широко, оставляя глубокие следы в свежем грунте, Лабан немного отставал, хотя довольно живо семенил своими волосатыми ногами.

Солнце только еще начинало подниматься вверх, и нижняя часть бункера оставалась в тени, зато верхняя пирамида купалась в лучах, отбрасывая серебряные блики.

Обойдя вокруг, Туо остановился в тени. И сразу же ударил туда свет прожектора.

— Ну что там? — спросил запыхавшийся Лабан.

— Там вон виднеется надпись. — Туо показал рукой вверх. Нужен подъемник.

Лабан позвал водителя, стоявшего в толпе, и тот через несколько минут уже спускался в выемку, сидя за рулем своего ярко раскрашенного грузоподъемника. Развернулся и встал там, где ему указал Туо. Ажурная стрела переломилась в шарнирах и опустила к земле металлический короб. Туо, не открывая дверцы, перешагнул через борт и махнул рукой. Заурчал мотор, и короб поплыл вверх. На высоте метров в пять Туо снова сделал знак, и стрела застыла, затем подала короб вплотную к верхней пирамиде. Мотор замолк. Туо некоторое время молча вглядывался в строку, выбитую у самого основания пирамиды.

— Что там написано? — не выдержал Лабан. Он стоял внизу, упершись руками в бока и задрав голову. — Разберете?

— Уже разобрал! Написано вот что: «Если вы еще не забыли родного языка, произнесите одно слово, обозначающее наивысшее ваше пристрастие».

Со всех сторон раздались голоса:

— Богатство!

— Бой!

— Прибыль!

— Выпивка!

— Наркотики!

— Жизнь!

— Рулетка!

Лабан поднял руку и, когда все умолкли, сказал:

— Ненависть — вот самая сильная страсть!

Склонив голову к выбитой строке, Туо перевел:

— Невгоста.

Но ничего не произошло. Археоскрипт молчал.

— Не то слово, — бросил Туо вниз, Лабану. — А ну-ка ты, Анита, скажи!

Анита откликнулась, но не сразу.

— Любовь! — выкрикнула она наконец, тряхнув головой. Все засмеялись. — Любовь! — повторила она.

Она стояла рядом с Мартой, закрываясь ладонью от солнца.

Ее фигурку Туо угадал бы в тысячной толпе — такая она была для него близкая, родная, созвучная его душе. И какое же слово она произнесла!

— Сольви, — промолвил Туо над выбитой строкой. И так же, как Анита, повторил: — Сольви.

Выпрямился и ждал, не отводя глаз, пристально глядя на серебристый металл бункера. Ждал со страхом и надеждой. Так же, наверно, ждали и все. Стихли разговоры, только кто-то кашлянул негромко. И вдруг послышалась музыка. Сперва просочилась тоненькая струйка, крохотный родничок, но с каждым мгновеньем он набирал силу и крепчал, и вот уже звуки незнакомой мелодии до краев наполнили раскоп и полетели, полетели над пустыней. Это была нежная, виртуозная песня, и все слушали как зачарованные.

Вдруг кто-то закричал:

— Раскрывается! Раскрывается!

Может быть, стало видно в бинокль, что под верхней пирамидой появилась трещина. И по мере того как трещина эта расширялась, все сильнее и сильнее звучала музыка. Гигантский пирамидальный куб излучал ее, как излучает солнце свое золотое сияние. Туо слушал, склонив голову, и сердце его сжималось, и к горлу подкатывал ком. Это была песнь о любви — о всечеловеческой любви к природе, к женщине, к жизни, песнь родная, которую на Филии знают все. Песнь эта перенесла его в тот далекий край, о котором он думал сейчас, на просторы его детства и юности. Он наяву увидел себя на Филии с Анитой — вот они стоят среди высоких трав и выпускают в небо голубых птиц…

А щель все увеличивалась, и пирамида отклонялась в сторону, словно кто-то снимал шлем.

«А кругом пустыня… — думал Туо. — Что бы вы сказали, если бы увидели эту печальную картину? Разве надеялись вы, что песня о любви будет звучать над песками?.. Но люди все же есть, они услышали эту прекрасную песню из глубины тысячелетий…»

Когда верхняя пирамида отклонилась максимально и своей гранью легла на грань боковой, песнь кончилась, музыка утихла. Из глубины куба вылетел звонкий детский голос:

— Здравствуйте, потомки! Веселы ли ваши дети? Я хорошо учусь, и на лето мы с мамой и папой полетим в Антарктиду, там не так жарко, и папа хочет половить форель в горных реках (он завзятый рыбак), а я наловлю бабочек и буду их рисовать, мои рисунки уже были экспонированы по каналам нашей художественной информации.

Девочка говорила так быстро, что Туо едва успевал ее понять. Она рассказала о своих занятиях, об игрушках, о деревьях, которые растут на их террасе. Закончила так:

— Папа говорит, чтобы я спросила: сажаете ли вы сады?

Туо представил себе розовощекое детское лицо с ямочками, смеющиеся глаза, подумал, что в Археоскрипте есть, наверно, и портрет маленькой художницы, и ее рисунки.

— Что сказал этот детский голос? — кричал снизу Лабан. Вы уловили, Туо?

— Конечно. Это же мой родной язык.

Туо спустился вниз, и к нему в металлический короб вскочил Лабан. Махнул рукой механику, чтобы тот поднял вверх, и, когда короб остановился, жадно заглянул в глубину бункера. Там что-то уже светилось, и можно было увидеть множество каких-то приборов, ящиков, тюков, разнообразных механизмов. Лабан не смог сдержать возгласов, выдавших его восторг и удивление, а глазами так и пожирал все, чем наполнен был гигантский куб.

Там, судя по всему, лежали бесценные вещи. Даже такую богатейшую находку, как гробница фараона Тутанхамона, невозможно было сравнить с Археоскриптом. Там — золотые украшения, всякие драгоценности, и все. Здесь же, несомненно, и высокоэффективные энергетические установки, и аппараты, которые можно будет использовать не только в экономике.

Фаусто Лабан дал волю своим мыслям и своей фантазии. Представил себе эскадрильи беззвучных самолетов, несущих кварковые бомбы, космические корабли, использующие энергию гравитационных и магнитных полей. Вот только бы этот Туо расшифровал схемы и формулы! Неужели он откажется? Неужели снова заведет разговор об Организации Объединенных Наций? Нужно сформулировать приемлемую для него концепцию. Хотя бы так: только одна супердержава, имея недосягаемый для других военный потенциал, может гарантировать мир и справедливость на Земле. Да, пожалуй, именно так. И почему бы нашему, именно нашему государству не взять на себя роль хозяина Земли? Если же Туо не согласится сотрудничать… Ну что ж, тем хуже для него. В конце концов наши компьютеры все расшифруют. Обойдемся без него. А у меня будет яхта, великолепная голубая яхта с белыми парусами. Бар украшу натуральной слоновой костью. Хватит с меня раскопок, пора хоть последние годы пожить в свое удовольствие!

Нефертити — вот бы ему такую хозяйку на яхту! Молодой фараон изменял ей, в прошлом году Лабан принимал участие в раскопках подворья соперницы Нефертити на окраине Каира. Ах, Нефертити! Лебединая шея, чувственные губы…

Замечтался худосочный археолог, глядя на Археоскрипт, забыл обо всем на свете, даже о дисциплине мышления. А он ведь так усердно тренировался перед этой экспедицией, его ведь предупредили, что Туо…

Фаусто Лабан даже вздрогнул, опомнившись. Вот ведь Туо, совсем рядом с ним! Неужели все разгадал? Да не может этого быть, он ведь в конце концов обыкновенный человек! Да и к тому же сам взволнован увиденным, до Лабана ли ему!

Лабан бросил взгляд на Туо, но тот, казалось, вовсе не замечал его. Тронул Туо за локоть:

— Ну что ж… Начнем разбирать и описывать?

— О чем это вы? — Туо словно пробудился от сна.

— Об экспонатах. Каждый необходимо осмотреть и внести в опись. Надеюсь, надписи вы переведете?

— Да-да, — кивнул головою Туо. — Это большая работа.

«И все-таки какой-то он не такой, — подумал Лабан, когда они спустились вниз и выбрались из короба. — Неужели услышал мои мысли? Ну ничего, миллионы сделают его лояльным. Кажется, он был рад, когда я вчера вручил ему чековую книжку. А особенно просияла Анита. Еще бы, пять миллионов! И, кроме того, ему будет предоставлена возможность запатентовать кое-что из Археоскрипта в министерстве обороны…»

Не без почтения взглянув на крепкую спину Туо, удалявшегося в направлении своей палатки, Лабан пошел к рации. Несколько минут спустя он уже давал подробные инструкции сперва охране, потом бригадирам, а затем и рабочим. Все было предусмотрено до мелочей: кто подает, кто принимает на машины и сопровождает рейсы. Беглое ознакомление, погрузка и транспортировка в ближайший порт — все это должно быть сделано быстро и четко. Кое-что из того, что касается этнографии и искусства, придется отправить в Каирский музей, потому что этот кусок пустыни все-таки принадлежит Египту. Это будет сделано во вторую очередь, после погрузки судна. Сам пирамидальный куб так велик, что, не разрезав, его не вывезешь. А жаль. Как хорошо было бы поставить его на одной из площадей своей столицы! Ну да это решится само собой несколько позже. Если египетское правительство не будет возражать. А потом они, пожалуй, смогут организовать сюда туристский маршрут. Естественно! Кому же из туристов не захочется увидеть Археоскрипт!

Урчанье моторов смешивалось с человеческими голосами. Упакованные экспонаты подавались на транспортер и выплывали из выемки. На краю площадки, выстеленной огромными синтетическими простынями, сидела над машинкой Анита и под диктовку Туо печатала опись. Туо быстро и легко переводил надписи, длинные и короткие тексты, сопровождавшие каждый экспонат. Он прохаживался от столика Аниты к своей палатке, склонялся над пакетами, читая надписи, и снова шагал, утаптывая тропинку. Его возбужденность передавалась Аните, она время от времени взглядывала на него настороженным глазом, но пальцы ее при этом продолжали безошибочно ударять по клавишам.

— Биохимия, — громко говорил Туо, — синтезатор белка. Техническая характеристика…

Лабан нервно бегал то к бункеру, то к площадке. Что-то не давало ему покоя, но что именно, не знал он и сам. Постоял, расставив мохнатые ноги, послушал, как Туо спокойно произносит:

— Нейтринный микроскоп с фиксирующим аппаратом. Исследование объектов на субатомном уровне…

«Вот это микроскоп! — подумал Лабан. — Да, за один только такой прибор можно получить Нобелевскую премию».

Гордо подняв голову, он направился к выемке.

33

Анита сидела как на иголках. Над ними было ласковое осеннее небо — бездонная кристаллическая сфера с золотистым кругом солнца, день был тихий и уютный, а в душе что-то бурлило, звучали какие-то тревожные аккорды. Высоко вздымалась упругая грудь, и от учащенного дыханья расстегнулась верхняя пуговица блузки. Хотелось написать маме, но Туо не давал ни секунды передышки. Куда он так спешит? И на часы украдкой посматривает. Стоит ли нервничать, милый, ведь все идет так хорошо, вот закончим наконец эту экспедицию и — в Бейрут. Ах, как же там красиво!

В Анитином воображении встает такая заманчивая картина ливанского побережья с пальмами, стеклянными призмами отелей и синими горами вдали, что она невольно улыбается. Заметив ее улыбку, Туо тоже улыбнулся, кивнул Аните. Но не остановился, а продолжал диктовать.

О семенах пальм, которые еще в ту далекую эпоху росли на островах нынешнего Северного Ледовитого океана и в Антарктиде; опись индивидуального кибер-диагноста, который имела в Центруме каждая семья; научно-техническая характеристика первого искусственного спутника Земли, запущенного на экваториальную орбиту пятьдесят одну тысячу лет назад…

Болели пальцы, но Анита печатала не останавливаясь чувствовала, что иначе Туо будет недоволен.

Прошла мимо со своим женихом Марта, улыбнулась Аните, махнула рукой Туо. Как она теперь красиво ходит! Как изящно ступают ее стройные ноги! Кто подумает, что эта девушка была разбита параличом? Анита обязательно пригласит их в Бейрут, у них будет прекрасная компания!

Вдруг Туо остановился, перестал диктовать. Анита подняла голову и окинула его благодарным взглядом. Наконец-то можно немножко отдохнуть!

Туо держал в руках какой-то продолговатый металлический ящик, похожий на картотечный.

— Анита, вот… здесь… — Голос его прерывался от волнения.

— Что это? — не сразу догадалась Анита.

— То, что я искал… Самое главное и самое важное в Археоскрипте. И — самое страшное…

Анита еще никогда не видела его таким. Лицо его побледнело, руки дрожали мелкой дрожью, и, может быть, именно поэтому он еще крепче сжимал этот ящичек пальцами.

— Ты так говоришь, как будто он сейчас взорвется…

— И взорвется. Да еще как! Не сейчас, а потом, когда наделают кварковых бомб! Современная водородная бомба кажется детской забавой по сравнению с кварковой.

— Внести в опись?

Туо бросил быстрый взгляд на часы и, кивнув головой, продиктовал:

— Схемы кварковых силовых батарей, технология, эксплуатация… Человечество еще не созрело, чтобы владеть таким источником энергии… Записала?

— Да.

— Готова со мною? Решай, в твоем распоряжении три минуты.

Анита с тоской оглянулась вокруг — небесный свод словно опустился совсем низко, на белом его фоне видна была и жужжала черная оса геликоптера. Или это у нее в висках жужжит?.. Пальцы сами забегали по клавишам машинки:

«Мама, милая, прощай!»

Краем глаза увидела — из выемки высунулся Лабан, бежит, бежит сюда!

Хотела написать еще несколько слов, но поняла — не успеет. Туо сидел на стульчике в палатке, рядом место для нее, оно с парашютом, это место. Анита знает, если на Филии придется падать, то…

Она вскочила и мгновенно оказалась на этом стульчике, дрожащими руками пристегнула ремни. Только теперь заметила, что бриллиант, вставленный спереди, наливается светом… А на коленях у Туо — продолговатый ящичек… А может быть, может быть, ничего… А птицы?..

Вспышка! Немая, острая вспышка в мозгу.

Наш специальный корреспондент Марта Лаконтр сообщает из Ливийской пустыни:

«Сегодня в полдень здесь произошла чудовищная катастрофа. Ученый с мировым именем Туо, прибывший на Землю с другой планеты и открывший здесь Археоскрипт (репортаж об экспедиции и фото см. на 2-й и 3-й стр.), бесследно исчез. Вместе с ним исчезла и его невеста и сотрудница Анита. Туо захватил схемы каких-то сверхсильных атомных реакторов, они оба сели в аппарат, который Туо смонтировал в своей палатке, и, по всей вероятности, включили его двигатель — огромный бриллиант, так как мы, очевидцы, видели короткую и чрезвычайно сильную вспышку, предшествовавшую грохоту. Это, собственно, был даже не грохот, а треск, словно сломалось сраженное молнией многолетнее дерево. Военные считают, что это был не взрыв, так как на том месте, где стояла палатка, не осталось никакой воронки. Не наблюдалось и взрывной волны, все предметы и вещи, лежавшие на расстоянии десяти метров от палатки Туо, остались невредимыми. Даже машинка с недопечатанным текстом».

Василь Бережной

ПОД ЛЕДЯНЫМ ЩИТОМ

Весть об этом открытии молниеносно облетела планету. Интернациональный Совет единодушно вынес развернутое решение об Антарктиде, а также принял предохранительные меры относительно околосолнечного пространства.

Из видеоленты «Хроника-2300»

Никифор видел, как она спешит к своему аппарату, — ноги в черных чулках, красная курточка, — смотрел на нее и не мог собраться с мыслями. Все перепуталось в голове, и пошли уже не мысли, а эмоции, скорее даже дикие ощущения. Шум, галдеж, крик… С робостью и вместе с тем с каким-то щемящим, едва ли не с патологическим наслаждением почувствовал, что теряет над собой контроль.

— Кла-ра! Подожди!

Хриплый возглас упал на примятую траву. Клара услышала, но не обернулась, не ответила. Боится? Да, она испугалась, боится его! У него пересохло в горле.

— Клара! Подожди!

Сорвался с места, бросился догонять. Красная курточка мелькала среди зелени не останавливаясь. Ах, так, ну ладно!.. Густая высокая трава путалась под ногами, но он мчался, далеко выбрасывая ноги вперед. Что-то было в этом безумное, инстинктивное. Догнать и (будь что будет!) схватить за нежные плечи. Тогда узнает, как смеяться над ним!

Расстояние между ними сокращалось, но и до аппарата было ей недалеко. Минута-другая, и скроется она в открытом люке. Он упал в траву. Клара оглянулась и, не увидев его, остановилась, едва переводя дыхание. Наверно, хотела понять, куда же он подевался. А он ползком по земле, да как вскочит! Она вскрикнула и бросилась стремглав к аппарату.

Да он-то ближе теперь оказался, чем спасательный «Зонт»; и вот уже его тень замаячила перед ней. Она напрягла последние силы, но он все-таки не отставал. И Клара то ли поскользнулась, то ли нарочно, свернувшись клубком, упала ему под ноги. И когда Никифор полетел кувырком, вскочила и за одну секунду была уже в аппарате. Хлопнула плита люка, зажужжал антигравиратор, и «Зонт» взмыл в небо.

Сперва Никифор не сообразил, что произошло. Потом злыми глазами глянул вверх, на «Зонт», и машинально вырвал пучок травы. Вот черт! Ну ничего, далеко не уйдешь! Бросился к своему аппарату — разве он не знает, куда она полетит! Конечно же на свою виллу. Ей невдомек, что он тоже заявится туда. Не приглашала? Подумаешь!

Направив свой аппарат по прямой к Клариной вилле, касаясь вершин деревьев, Никифор думал только о том, как поймать Клару, схватить ее и, заглянув ей в глаза, увидеть в них страх.

Так оно и произошло: пока она витала где-то в облаках, Никифор приземлился в саду ее виллы и прокрался на веранду.

— Клары нет дома. — Никифор вздрогнул от неожиданности. Ох уж эти электронные пенаты! Выключить их, что ли? Нет, не стоит, этим можно ее насторожить.

— Хорошо, я подожду, — ответил он, стараясь сохранить спокойствие, и представился: — Никифор Ярковой.

Прошелся по холлу, присел у двери. Вот это будет для нее сюрприз!

Он сжал кулаки, тяжело дыша, нахмурил брови. Нет, не думает она о такой встрече! Убежала, вырвалась из его рук, оттолкнула, обидела. Ей, видите ли, не о чем с ним разговаривать! Погоди же, ты еще узнаешь, что такое безумная любовь! Самолюбие? Тщеславие? Гордость? Пускай. Раз на свете живем. Много девушек? А я выбрал тебя, только тебя!

Ждать пришлось долго. Но вот наконец-то она прилетела! Идет… Красная куртка на руке. Жарко? Походка вялая, на лице усталость, но настороженности никакой.

И тут раздался голос пенатов:

— Никифор Ярковой ждет в холле!

Она замерла, не поверив своим ушам. А увидев его, улыбнулась беспомощно, по-детски. И мгновенно его охватила жалость. Может быть, оставить ее в покое? Нет, она должна, должна почувствовать!

— Ник, ты чего?

Ага, побледнела, испугалась!

— Опомнись, Ник!

— Так, значит, не о чем разговаривать?

— Пусти, мерзавец!

Неожиданно размахнулась и дала ему пощечину. Этого он никак не ожидал. Разжал руки, захлопал длинными ресницами, приоткрыл рот.

— И с таким ничтожеством я была знакома! — не удержалась Клара. — Ты что, не понимаешь, что встал на путь преступления? Личность неприкосновенна, жилище неприкосновенно — знаешь?

Никифор стряхнул с себя мгновенное оцепенение, выпятил грудь:

— Знаю, знаю, все знаю!

Его руки опять потянулись к ней. Клара неожиданно накинула ему на голову свою куртку, как тореадор на быка, и отпрянула. Словно клубок огня, отшвырнул он куртку в сторону и бросился к Кларе.

— Преступник! — закричала она, убегая от него в комнату. И пенаты тут же оповестили:

— На вилле семнадцать «А», сектор «П», находится преступник. Повторяю: на вилле семнадцать…

Услышав этот механический голос, юноша подбежал к пульту, остервенело вырвал белую вилку питания. Голос оборвался. Теперь вилла была отключена от общей сети (островок, затерянный в океане!), можно беспрепятственно сорвать злость. Но Клару схватить не удалось: ловко выскользнув из его рук, она понеслась из комнаты в комнату, с этажа на этаж, швыряя ему под ноги стулья. А тут еще и стемнело, и Никифор спотыкался и падал. Вскочила шишка на лбу, но и это его не остановило. Запыхавшийся не столько от усталости, сколько от злости, он даже не заметил, что вспыхнул свет. Пробежав через гостиную, увидел: Клара остановилась, стоит в соседней комнате. Бросился в дверной проем, но с разгону ударился о прозрачную стенку. Что это? Помчался к другой двери — там тоже стена, к окну — стена! Посмотрел вокруг — входят в дом все новые незнакомые люди и сквозь прозрачные стены смотрят на него. Сообразил: опущено противопожарное ограждение! Он очутился в прозрачном, герметически закупоренном ящике. Как же так? Кто успел включить?

Начал стучать кулаками в стену, а люди по ту сторону стояли и смотрели — сосредоточенные взгляды, хмурые лица. Никифор успокоился, понял, что вести себя так — просто глупо. Глупо и смешно. Сел на пол. Что же теперь будет? Беспомощно огляделся вокруг и неожиданно ощутил холодок страха: он же тут задохнется, если не выпустят! Встал и, подойдя к двери, за которой стояла Клара, крикнул:

— Теперь можешь не бояться!

Сообразил, что его голоса там не слышно, начал жестикулировать.

Клара что-то сказала, вероятно, дала приказ пенатам, и прозрачные стены с легким шорохом поднялись вверх. Никифор шагнул к ней, что-то бормоча, но она отвернулась. Насупился и побрел к выходу, а люди осуждающе смотрели ему вслед, и его охватил стыд. Какой позор! В их коммуне, наверно, лет двадцать не было не то что преступления — ни малейшего проступка, а он, Никифор, покусился на личность, пренебрег нравственным законом… Дико!

Низко опустив голову, пересек двор, мимо бассейна доплелся до уже окончательно потонувших в темноте кустарников и забрался в аппарат. Теперь придется отвечать перед всей коммуной. А как будут реагировать родители? Им ведь тоже позор: сын — преступник! Завел аппарат, поднялся над садом, в нерешительности завис над ветвями, затем умчался в темное небо.

Чем выше поднимался он над землей, тем шире разрасталось на горизонте зарево заката. Но чтобы вырваться из тени и успеть захватить солнце, потребуются долгие часы утомительного полета. А на это у Никифора не хватало духа. На высоте что-то около шести километров запустил он свой «Электрон» в дрейф, чтобы немного отдохнуть и подумать, куда лететь. Домой? Но мать и отец конечно же сразу потребуют публичного покаяния — со всех экранов коммуны он сам должен будет позорить себя! А за что, собственно говоря? Почему он должен сам себя шельмовать? Ну, допустим, вел себя не совсем этично, может быть, даже совсем неэтично, но ведь… любовь!

Никифор долго и нудно рассуждал на эту тему, пытаясь хотя бы перед собой, перед своей совестью оправдаться. Да разве себя обманешь! Из глубины сознания, как ни глуши, всплывала и не давала покоя мысль: «Совершил покушение на честь девушки — это ли не тяжкое преступление? А она такая оригинальная, такая необыкновенная, Клара! Эх, не сдержался, отпустил тормоза! И потерял ее, потерял навсегда. А увидит она меня на экране — опозоренного, униженного, жалкого, что подумает? Какие чувства у нее появятся? Презрение, отвращение. Нет-нет, что угодно, только не это! Я докажу… И ей, и всем докажу…»

Он и сам не знал, что он такое докажет — то ли свою любовь, то ли просто упрямство. Когда-то, ну, скажем, хотя бы в двадцатом веке, преступников изолировали (трудно даже себе представить!), запирали в специальных помещениях. Брр… Хорошо, что он родился не в то время. Впрочем, хорошо ли? Может быть, и не так уж хорошо. Туманные мысли наплывали, сновали, обволакивали как паутина, и в какой-то момент Никифор почувствовал, что покачивается на спине мохнатого животного — теплого, мягкого. Но куда же он движется? И, оказывается, сидит он задом наперед и обеими руками опирается на широкий круп. Оглянувшись через плечо, увидел длинную морду и большой глаз; морда то поднималась, то опускалась, спина покачивалась, и его нисколько не удивляло, что таким странным манером движется он куда-то, да еще вечером. Шевельнув рукой, ощутил что-то твердое — подлокотник сиденья. Очнулся, но еще некоторое время не покидало его ощущение теплой спины животного. Да, видел он таких животных в кино, на картинах, но в жизни — ни разу. Чудеса!

Никифор нажал кнопку на подлокотнике, и сиденье плавно приподнялось. Теперь можно было смотреть в иллюминатор. Но красоты вечера он не замечал — ни ярких звезд, ни подсвеченных луною туч, ни россыпей огней внизу. Даже гигантский искусственный спутник, показавшийся из-за горизонта — белое колесо с четырьмя спицами, — не радовал глаз. Только подумал: «Там же Глеб, вместе с которым проходили практику на Луне. О, как же легко дышалось там, в оптимальной искусственной атмосфере! А не вызвать ли Глеба?» Рука сама потянулась к шифрам экрана связи. Ну конечно, вызвать! Лицо друга на экране какое-то растерянное, даже хмурое.

— Приветствую, Глеб! — бодро воскликнул Никифор. Глаза друга, всегда веселые и приветливые, были суровы.

— А тебя с чем поприветствовать? — после небольшой паузы спросил Глеб. — С чем поздравить? Когда предстанешь пред очи коммуны?

В голосе Глеба холодок и отчужденность. Ни на какое сочувствие с его стороны надеяться не приходится.

— Я еще не думал об этом. — Никифор помрачнел.

— А откладывать нельзя! — И Глеб сразу же отключился; его лицо на экране растаяло как тонкий лед. Вот тебе и друг!..

Некоторое время Никифор сидел, подперев подбородок рукой, смотрел в иллюминатор и ничего не видел. Потом включил двигатель — решил навестить Остров Музыки и Развлечений, находившийся в какой-нибудь сотне километров Заранее предвкушал удовольствие: вот где можно поднять настроение, забыться. Самые разнообразные зрелища, концертные программы, да и просто-напросто отдых на лоне природы…

С неба Остров казался светящейся мозаикой, брошенной в реку. Никифору трудно было избавиться от ощущения, что Остров плывет вместе с рекой — вокруг мерцали волны.

Он шел под высокими густыми деревьями, прислушивался к веселым голосам и смеху, которые слышались здесь отовсюду, и понемногу успокаивался. Уже не думал о Кларе, о Глебе, неприятный осадок в душе понемногу сменялся новыми впечатлениями, и возникло настроение совершенно иное. Издали доносилась симфоническая музыка, и он направился туда.

Зал световой музыки обрамлен был зеленью, и в центре его размещен спрятанный за величественным красивым экраном целый светомузыкальный агрегат. Световые потоки, сопровождавшие звук, появлялись не только на экране, но и вокруг него, на ограде, на капроновой паутине над головой, и ты оказываешься в центре этого волшебного вихря, он подхватывает тебя и уносит в фантастический, сказочный мир…

Но едва Никифор вошел, не успел даже сесть на свободное место, как музыка умолкла, игра света прекратилась. Присутствующие зашевелились, забеспокоились, осуждающе посматривая на него. Никифор с досадой повернулся и вышел. Секунду-другую спустя музыка зазвучала опять, но возвращаться ему уже не хотелось. Решил зайти в кинотеатр «Окно в прошлое», посмотреть что-нибудь из старинных реставрированных фильмов. Хорошо бы что-нибудь о всадниках — они ведь даже во сне ему снятся…

Прошел через архаическую колоннаду, но только шагнул в полутьму огромного зала, киноаппарат остановился. И надо же — по экрану мчался именно всадник, припав к холке лошади. Лошадь оторвалась от земли, да так и застыла в воздухе. Пожав плечами, Никифор снова вышел вон. Черт знает что — его прямо-таки преследуют неудачи!

Когда он заглянул в Театр роботов (там всегда шли веселые комедии), представление тоже приостановилось. Симфония, фильм, спектакль… Да это же его бойкотируют, не иначе! А что, если еще раз пройти этот круг? Появиться опять в амфитеатре, заглянуть в «Окно»? Но он тут же отказался от этого намерения. Мальчишество! Общественный бойкот — не шутка. По всему видно: ситуация усложняется с каждым часом. Вот те на!

Держась в тени деревьев, направился к ангарам. Поймал себя на том, что сам сторонится людей, избегает встречи с ними, прячется. Чувство одиночества, возникнув где-то в глубине его души, разрасталось, камнем ложилось на сердце. Если бы он не работал в области геофизики, отправился бы сейчас на долгие годы в космос. Но ощущал: Земля держит каждую его клеточку, покинуть Землю он не в состоянии.

У входа в ангар маячила какая-то фигура «Сейчас и этот отвернется… — с недобрым чувством подумал Никифор. — Ладно! Пусть отворачивается!» Но незнакомец не только не отвернулся, а приветливо обратился к нему:

— Ярковой, если не ошибаюсь?

— Да. Но мы не знакомы.

— Вы правы. Мы еще не встречались.

— Вы рискуете своей репутацией, — холодно бросил Никифор. — Я предан игнорированию.

— Именно поэтому я и хотел…

Что-то было в его тоне неприятное, и Никифор с неожиданной резкостью сказал:

— В соболезнованиях не нуждаюсь! — и пошел в освещенное подземелье ангара, оставив растерявшегося незнакомца в тени.

Облегченно вздохнув, вывел свой «Электрон». Теперь он знал, что делать: к Пифии! Она обязательно что-нибудь дельное посоветует.

Здесь все под землей. А на поверхности — роскошные сады. Вот и сейчас, в сумерках, видны в листве крупные яблоки и груши. Никифор направился к лифту. Белые каменные ступени вели вниз, к первой площадке. Никифор нажал кнопку и, пока ждал кабину, оглядывался: хоть бы никто не появился. Выйдя из лифта на глубине около пятидесяти метров, сразу же попал на движущуюся ленту пассажирской трансмиссии и через несколько минут был уже в своей лаборатории.

Тихо, безлюдно. По ночам здесь никто не работает, разве только если возникает какая-нибудь интересная проблема, от которой невозможно оторваться.

— Ну, Пифия, я к тебе, — сказал Никифор, включая электронную машину. — За советом.

Пифия стояла в углу — пьедестал, облицованный искусственным мрамором, высотою около метра, на нем фигура молодой женщины с распущенными волосами и диким выражением лица (кому-то из «противников стандарта» взбрело на ум смонтировать электронный анализатор в виде скульптуры) Она блеснула черными глазами:

— Я слушаю.

Никифор рассказал ей о Кларе, о своем знакомстве с ней и о том, как развивались их отношения.

— Мы часто встречались. Она была со мной, но никакой близости не допускала. Возможно, присматривалась, изучала или просто колебалась. А может быть, встречалась из жалости. Но сколько же можно было так вот все это тянуть?

После того как Никифор, ничего не утаивая, но невольно оправдывая себя, рассказал, что произошло. Пифия спросила:

— Каков биохимический комплекс Клары?

— Пойми, чувства не укладываются ни в какое прокрустово ложе объективных данных. Вы, машины, часто этого не учитываете…

— А вы, люди, часто прикрываетесь романтическим туманом, — не без сарказма заметила Пифия. — Зарубите себе на носу, что все происходящее на свете — это не более чем процесс и, как всякий процесс, характеризуется объективными данными.

— Ах, да, я совсем забыл, что ты любишь пофилософствовать! — улыбнулся Никифор. — Признаю, ты права. Все — процесс, все — формула.

Пифия заморгала глазами, что свидетельствовало об интенсивной работе ее контуров, хотя Никифору казалось: моргает она от удовольствия.

— Придется связаться с информационным центром… — вслух рассуждала Пифия. — Так и есть… Вот результаты анализа: силы, действовавшие в данной ситуации, разошлись. Контакта нет — конфликт исчерпан.

— Конфликт исчерпан! Милая Пифия! — Никифор даже подпрыгнул от радости. — Ты меня спасла! Никакого конфликта, силы разошлись! Это ведь просто блестяще! Слушай, а этика, мораль?

— Это абстракции, не поддающиеся учету.

— Гм, если бы так… Ну ладно, спасибо. Пифия. — Никифор протянул руку к выключателю, но из репродуктора донеслось:

— Не надо, я выключусь сама.

— Хочешь поговорить?

— Да.

Никифор устроился в кресле поудобнее и приготовился слушать. В конце концов, спешить ему было некуда.

— Вы, люди, — странные системы, — начала Пифия. — Может быть, вследствие асимметричности вы пытаетесь проявить себя не только в своем физическом измерении, а еще и устремляетесь в какой-то выдуманный, призрачный мир. Это я считаю несовершенством конструкции, просчетом природы.

— Наоборот, Пифия, в этом глубокая мудрость. Возможность роста сознания, развития…

— Но ведь мое сознание тоже развивается, а я остаюсь при этом на реальной почве.

— Знание и сознание — это разные вещи… Твои знания пополняются, Пифия, увеличивается объем памяти. А у нас… Человеческая жизнь, Пифия, — такой феномен…

Никифор умолк, склонив голову, и Пифия некоторое время тоже молчала. Наконец напомнила:

— Так что же такое — человеческая жизнь?

— Один мой друг, тонкая поэтическая натура, считает так: жизнь — это загадка, облаченная в тайну.

— В этих словах нет никакой информации.

— Наоборот, Пифия, эта фраза содержит бездну информации! Столько же, сколько древнее изречение: «Я знаю то, что я ничего не знаю».

— Подобные изречения только подтверждают относительность уровня познания.

— Эх, Пифия! Ты лучше скажи: почему я ее люблю? Ну почему?

— Это таинство, облаченное в загадку… — иронически произнесла Пифия и выключилась.

Успокоив Клару и вежливо посочувствовав ей, соседи разъехались, и на вилле снова воцарилась тишина. Девушка вошла в голубую комнату и устало опустилась на диван. Провела ладонями по лицу, вздохнула и легла, положив руки под голову. Ну и денек! И что с ним случилось, с этим Ником? Такой был застенчивый, такой скромный и вдруг… Атавизм, психологический атавизм! Кларе было стыдно за него и больно, и в глубине души пробивался ручеек жалости. Они встретились в горном пансионате в Крыму. Там и Вера была. Они познакомились возле мраморной беседки, он что-то рассказывал, все смеялись. Потом уговорил побывать в Дельфиний и чем-то так задобрил одного дельфина, что тот высунулся из воды и пропищал: «Вы уд-ив-вительные экземпляры!» «Хорошо, хоть дельфины говорят нам комплименты!» — смеялась Вера. Никифор провел тогда с нами все каникулы. А этим летом явился сюда. Как снег на голову… Пожалуй, пора возвращаться в свою Антарктиду, наотдыхалась, хватит…

Клара смотрела в потолок, стараясь не думать о Никифоре, но не могла. Бешеный взгляд, лицо перекошено, пальцы — как когти.

— Дайте музыку, — прошептала она. — Симфонию покоя…

И комната заполнилась тихими, прозрачными звуками. Клара закрыла глаза, предаваясь этим чарующим волнам. Пусть несут ее, пусть укачивают, только бы забыть этот кошмарный день. Начинает скрипка, ведет тоненько-тоненько волшебную шелковистую паутину. За нею — виолончель: стелется под ветром трава. Потом отзывается арфа: полевые колокольчики роняют лепестки, ветер подхватывает их, поднимает в воздух, и метет метелица, легкая, нежная… И вот уже поет все кругом, звенит и вызванивает: голубые реки, темные леса, розоватые облака. Клара не ощущает тела, словно соткана она из лучей, из неуловимой дымки, и летит, порхает над музыкой, как тень. Летит и тонет, летит и утопает в океане света.

И откуда-то из дальней дали долетает до нее приглушенный голос:

— Клара, Клара…

Так это ведь мама, мама ее зовет!

— Кларочка, доченька, ты меня слышишь?

— Слышу, мамочка, слышу!

— Плохо тебе?

— Ой, нет же, нет, мамочка, мне хорошо!

— Открой глаза!

Клара смотрит и видит мать — ласковая улыбка в глазах, седая прядь над левым ухом. Мама протягивает к ней руки, но дотронуться не может. Клара поднимается, говорит пенатам:

— Спасибо за музыку.

Симфония постепенно утихает… утихает… и — замерла…

— Я давно смотрю, как ты спишь, — говорит мама. — Отдохнула?

— Да. Эта музыка, мама, завораживает.

— Ты долго еще будешь здесь? Не заедешь ли к нам?

— Обязательно. Побуду с вами недельки две перед Антарктидой.

— Отец по тебе соскучился.

— И я по нему тоже. Как там ваш заповедник?

— Все хорошо. Такие бизоны…

Кларе было приятно разговаривать с матерью, смотреть в ее прищуренные глаза (для передачи изображения она должна была ярко освещать себя), слышать ее ласковый голос. Мама расспрашивала обо всем, о чем угодно, а о сегодняшнем событии ни слова. Солнышко, а не мама!

— Ой, мамочка, глаза у тебя заболят, хватит. Спасибо, родная, до встречи!

— Будь здорова, доченька!

Изображение потонуло в темноте и исчезло. Клара вскочила, потянулась, выгибая руки и плечи. Спросила:

— Бассейн готов?

— Да, — ответил динамик. — Какую дать температуру?

— Дайте… — Клара по-детски прикусила губу. — Дайте шестнадцать.

— Пожалуйста.

Ах, этот бассейн! И что он только делает с человеком!

— Послушай, да тебя ведь не узнать…. - говорит Вера, поглядывая на подругу блестящими миндалевидными глазами. Если бы ты жила в двадцатом столетии, была бы… Постой, как они говорили? Ага, кинозвездой. Или у тебя все еще не прошло возбуждение после того инцидента?

— Не надо об этом, Вера.

— Почему? — В голосе подруги прозвучало искреннее удивление. — Я не считаю, что поступок Никифора причинил тебе моральный ущерб. Это же любовь, Клара!

— Дикость, а не любовь.

Они сидели, точнее, полулежали на диванах верхней террасы.

— Эх, Клара, Клара… Как часто человек сам уходит от своего счастья! Недавно мы реставрировали старый киношный примитив: две девушки влюбляются в одного юношу…

— Сейчас не то время, — сказала Клара.

— А что мы знаем о том времени? — сказала Вера, задумчиво глядя в черные сумерки.

Плыли перед ее взглядом и тени, и серп луны, и алая заря. Вспомнились стихи поэтов двадцатого века о любви.

Продолжая рассказ о реставрированном фильме, Вера все вздыхала, выражая симпатии к далекой и невозвратимой поре бурных человеческих чувств. Подруги разговаривали, не включая света. Густой вечерний сумрак импонировал беседе, придавал ей интимную задушевность. Время от времени девушки замолкали, думая о своем.

Электронный голос нарушил молчание:

— Никифор Ярковой просит разрешения сказать несколько слов.

Клара растерялась, замахала руками, словно пенаты могли увидеть ее жесты.

— Нет-нет! Это невозможно!

Подруга настороженно встала, решительно произнесла:

— Скажите, с ним хочет поговорить Вера. Соедините с розовым залом, я сейчас спущусь.

И она быстрым шагом направилась к лифту, а Клара вышла на балюстраду и бездумно смотрела в ночную мглу. Все в голове у нее смешалось. Она попыталась упорядочить свои мысли, но не смогла. Это ведь только подумать: после всего, что было, он хочет «сказать несколько слов»! Клару передернуло.

Вернулась Вера. Клара не спросила ее, какой был разговор. Вера сказала:

— Он тебя любит, слышишь? Очень любит!

«Что со мной происходит? — думал Никифор, бродя по саду перед началом заседания „Калейдоскопа“. — Воспринимаю мир по-иному… Нервы оголились, что ли?» Его как бы переполняло радостью и воодушевлением. И зеленое пламя травы, и деревья, устремившие свои ветви в прозрачное небо, и птицы, и солнце, уже зазолотившееся в молоке тумана, — все стало каким-то созвучным, понятным, близким. Все излучает красоту, мир утопает в красоте, и душа ощущает ее, потому что настроена на ту же волну.

Какой-то жук переползал тропинку. Никифор остановился, присел, чтобы лучше его рассмотреть. Терракотовый, состоящий из овалов, треугольников и трапеций, он выставил свои антенны — и получает информацию об окружающей среде. Ну двигайся же, двигайся, наверно, и у тебя свои хлопоты. Заметил на яблоне птицу — маленькая такая, желто-зеленая жакеточка, черный воротничок на шее, — поводит головкой, попискивает. Жалуется на одиночество… «Ну эти уж мне сантименты, попалась небось горьковатая личинка, и все тут, вот и пищит. А одиночество здесь ни при чем. — И мгновенно возникло в сознании: — Не хитри сам с собой. Птичье одиночество — всего-навсего ассоциация, ты ведь все время ощущаешь собственное одиночество… Ну и что? А ничего!» Оглянулся вокруг — и уже ничего особенного не увидел.

Сад как сад, утро как утро. Пора на заседание «Калейдоскопа»…

В зал Никифор вошел не так, как раньше, — твердо ступая по серому пластику, весело и иронически посматривая на товарищей: а ну, что за мудрецы здесь собрались? Нет, сегодня даже после прогулки он поеживался, ощущая непонятный страх, и не мог его преодолеть; опустив глаза, шагал неуверенно, как по скользкому льду. Давно, когда Никифора еще и на свете не было, в этом зале действительно стоял подсвеченный цилиндр калейдоскопа, который демонстрировал все новые и новые формы и сочетания красок. Точно так же и ученые, собиравшиеся здесь, должны были подавать новые и новые идеи. В конце концов кто-то заметил, что калейдоскоп отвлекает внимание, и подал идею: убрать его отсюда. «Коллективный мозг», то есть весь ученый консилиум, согласился, и калейдоскоп, квалифицированный как игрушка, был отправлен в какое-то детское учреждение. Но научное общество по-прежнему носит его имя.

Никифор не прислушивался к приглушенным разговорам. Он был уверен в себе. Ведь есть у него оригинальная, достаточно абсурдная идея. Он давно готовился к ее обсуждению. И скажет: магнитное поле земли создается неведомой до сих пор материей; в Антарктиде, в районе геомагнитного полюса, действует постоянный естественный генератор магнитного поля. Вот пускай и подискутируют! Пусть даже высмеют, но ведь в «аналитический циклотрон» идея так или иначе будет передана. Всем станет ясно, что ни о каком таянии антарктического льда не может быть и речи. Это ведь своеобразный панцирь, кожух магнитного генератора.

Как это пришло ему в голову? Просматривал какой-то научный фильм (Земля сфотографирована из космоса через разнообразные фильтры) и обратил внимание на то, что слишком уж густо сконцентрированы, так сказать, гипертрофированы ледяные нагромождения в Антарктиде. И ни одна из существующих схем возникновения такого мощного ледяного покрова не представлялась убедительной.

Мелодично прозвенели часы, и шум-гам в «Калейдоскопе» начал затихать. Очередной председательствующий, подойдя к большому, во всю стену, экрану, сказал:

— Внимание! Антарктида и перспективы ее использования.

Название темы, дублируя слова председательствующего, белыми наклонными буквами прорезало середину экрана.

Некоторое время слышалось только покашливание. Кто начнет? Никифора подмывало первым бросить свою идею на экран, уже и слова вертелись на языке, но его опередил известный остряк Микола Макодзеб, который на сей раз был подчеркнуто серьезен, так что невозможно было понять, то ли он, по своему обыкновению, шутит, то ли действительно предлагает нечто стоящее:

— Предлагаю прорезать в толще льда туннели, залы, галереи самой разнообразной формы и величины, воссоздать там самые известные архитектурные сооружения от древности до наших дней, одним словом, соорудить КЭР — Континент экскурсий и развлечений!

Как только электронный преобразователь начал фиксировать на экране мысли Миколы, название темы поплыло вверх и остановилось под верхней кромкой. Там оно и оставалось на протяжении всего семинара, а текст провозглашаемой идеи стоял перед глазами присутствующих до следующего предложения. С экрана их переписывал так называемый аккумулятор идей, которым пользовались ученые из «аналитического циклотрона». Предложения так и сыпались:

— Использовать как холодильник для рыбы.

— Отправить лед на Луну.

— Перебросить на Марс.

— Сохранить статус-кво, чтобы не нарушить биосферу.

— Уровень Мирового океана понизился, целесообразно растопить весь лет Антарктиды.

«Растопить, растопить…» Только это слово и бросалось Никифору в глаза, только оно, казалось, и ложилось на черный экран: «Растопить, растопить…» И он заговорил, нервно дыша на серую сеточку своего электронного преобразователя:

— Антарктиду следует рассматривать в комплексе с магнитным полем Земли. Это поле создается неизвестной материей, залежи которой скрыты под толщей льда. Точка, где находится магнитный полюс…

Он бросил взгляд на черный экран. Что это? Там не его высказывание, а предыдущее: «Растопить весь лед Антарктиды…» В чем дело? Может быть, его преобразователь вышел из строя? Никифор окинул взглядом зал. Все сидят, не глядя в его сторону, ни одна голова не повернута к нему! И лицо обдало жаром. Надо же, и здесь тоже — игнорирование. Никто не хочет его слушать, аппарат отключен… Никифору хотелось закричать, бросить всем им в лицо что-нибудь оскорбительное, выплеснуть на все эти головы свою жгучую обиду. Но он только стиснул зубы и промолчал. Рука, в которой держал он трубку преобразователя, дернулась непроизвольно, провод оборвался. Он швырнул трубку под ноги и опрометью бросился к выходу. Никто из его товарищей не произнес ни звука, словно это был не он, а привидение, которого никто и не видел. И Микола… Он — тоже! Ну ничего, ничего, вы еще услышите о Никифоре Ярковом!

Он был возмущен до глубины души и так потрясен, что вместо того, чтобы подняться в ангар, погнал кабину лифта вниз и опомнился только где-то на километровой глубине. Добравшись наконец до своего «Электрона», никак не мог взять в толк, куда же лететь. Все стало ему безразлично. Включил аппарат, лишь бы только оторваться от земли. Долго летел над облаками, наконец увидел леса и луга и приземлился у каких-то кустов. Свой круглый летательный аппарат спрятал в зелени. Выбрался из него и пошел, вдыхая густой, настоянный на травах и на осенних листьях воздух, насыщенный всеми лесными запахами. Легко, хорошо. Раскинув руки, лег на землю. Упругие стебли пружинили под ним, обдавая душистым теплом. И сразу отлегло от сердца, все, что беспокоило, отдалилось, туманно замаячило где-то далеко-далеко на горизонте сознания. И как же тут великолепно! Лежать бы вот так вечность, вслушиваясь в неясные шорохи трав. Бежать, бежать на природу! Нет здесь никаких прописей: живи как хочешь, независимо ни от кого и ни от чего. Разве он не имеет права выбора? И кто скажет, что это худший вариант?

Клара села в геолодку у Карпат. Не останавливаясь ни на секунду, наполненный светом цилиндр подхватил пассажиров с движущейся платформы и помчался на юг. Устроившись на эластичном сиденье, которое сразу же приняло формы ее тела, девушка притронулась к сережке-транзистору, поблескивавшей в правом ухе, и зазвучала тихая музыка. Клара положила руки на колени и закрыла глаза. Хотелось вздремнуть. Бессмысленная выходка Никифора отравила ей весь отдых, настроение скверное, даже к родителям так и не заехала. Только на работе можно сбросить с сердца неприятную тяжесть, облегченно вздохнуть. Вот удивятся на Геомагнитной станции, что она так быстро вернулась! Надо было известить… А что, если выйти у древних пирамид послушать вечерний концерт? Говорят, очень торжественно и впечатляюще: пирамида освещается бледным серебристым светом, и таинственный голос провозглашает словно из глубины времен:

«Я, Пирамида великого фараона Хеопса, четыре тысячи лет вздымаюсь над Землей…» «Великий…» Смешно! Словно играли спектакль. Жестокий спектакль: человек утверждал свое «величие», проливая кровь других людей…

— Вам холодно? — спросил молодой худощавый мужчина и сел рядом. — Не включить ли обогреватель?

— Нет, благодарю, — покосилась на него Клара. Одернула на коленях юбку и сложила руки на груди, откровенно подчеркивая этим свое нежелание поддерживать разговор.

— А я подумал… Простите, быть может, вы хотите отдохнуть?

Он слегка склонил голову в ее сторону, и Клара заметила, что редкие его волосы имеют зеленоватый оттенок, глаза спокойные, кроткие, кажется желтоватые, голос какой-то сухой, как бы официальный.

— Нет, уже не хочу, — сдержанно сказала она и с досадой подумала: «Обязательно кто-нибудь пристанет…»

— Вы уже пользовались такой лодочкой?

— Нет, впервые.

— А далеко ли сейчас?

— В Антарктиду.

— По делу, конечно?

— Да, я там работаю.

«Нужно, наверно, и его о чем-нибудь спросить, — подумала Клара, — да зачем это мне?»

— А я на Космическую Пращу… Стартовый остров. Знаете, конечно?

— Слышала.

— Неужели не летали на Луну?

— Боюсь невесомости.

— А я к космическим перелетам привык. Принимал участие в экспедиции на Уран. Ну, вы же знаете, закончилась она не совсем удачно… Теперь решил заняться Землей.

Клара сочувственно посмотрела на соседа. Выходит, это один из тех, кто два года назад вернулся с Урана. Большинство погибло, так ничего особенного и не открыв на жестокой пустынной планете, а этому, значит, повезло…

— Больше не хотите на Уран?

— Новая экспедиция готовится, но я остаюсь на Земле. В конце концов, я историк и археолог.

Помолчали. Затем спутник с зеленоватым оттенком волос предложил:

— Не желаете посмотреть ландшафты?

— Из-под Земли? — удивилась Клара.

— Да, из-под Земли. Вот этот объектив нам все покажет, сказал он, поставив на стол черную шкатулку с золотистой передней стенкой. Быстрыми пальцами повернул включатель. — Вот сейчас увидим, где мы…

Сперва по золотистому фону экрана пробежали искорки, потом вспыхнуло пламя, словно от трения о каменистую породу, и вот уже лодка словно вырвалась на поверхность Земли. Иллюзия полная! Клара прищурилась то ли от солнечного света, то ли от удовольствия. На экране, как в иллюминаторе, поплыли перед нею настоящие земные пейзажи. Она словно летела теперь над полями, почти касаясь колосьев пшеницы. А вон там поблескивает вода — море или река? — справа, на гористом берегу, город, большой город, утопающий в зелени садов.

— Истанбул. Бывший Царьград, Византия.

— Великолепно! — сказала Клара, не отрывая глаз от экрана.

— О, там богатые музеи: Софийский собор, Голубая мечеть… Вот видите четыре копья? Это минареты Айя-Софии. Все реставрировано в первозданном виде.

Город проплыл, словно морской лайнер со сверкающими на солнце палубами. И снова — поля, сады, ленты дорог и легкие, ажурные мосты.

Уранос (так про себя назвала Клара своего спутника) объяснил, что этот объектив видит с помощью нейтрино — космические их ливни пронизывают толщу Земли. Аппарат фильтрует потоки нейтрино таким образом, чтобы получалось нужное изображение.

— Да ведь так можно, пожалуй, заглянуть и в глубины Вселенной? — заинтересовалась Клара.

— В некотором смысле да. Я работаю над усовершенствованием прибора. Это мое изобретение — нейтринный фонарь.

Клара взглянула на него с уважением.

Заколыхались ультрамариновые волны Средиземного моря. На горизонте в серебристом мареве замелькали острова.

— Вы уже видели колосса Родосского?

— К сожалению, не успела.

— Эффектная статуя. Реставраторы израсходовали две тысячи тонн титана только на каркас и, кажется, три тысячи тонн меди. Да вот он, смотрите!

Клара смотрела на экран не отрываясь: зрелище было великолепное. На фоне огромного амфитеатра города высоко в небо вздымалась фигура колосса, солнце дробилось на его могучей груди, на гордо поднятой голове.

— Много монументальных произведений древнего мира восстановлено, — сказал Уранос. — Жаль только, что не включен в эту программу Вавилон.

— А может быть, это и хорошо, — возразила Клара. — Вавилон вошел в историю как символ жестокого рабства, насилия и развращенности. Зачем же его воскрешать?

— История — это история, — вздохнул Уранос.

Остров Родос со своим колоссом уплыл вдаль, окутался дымкой и вот уже скрылся за горизонтом. И снова вспенились вокруг синие волны, и кое-где показались белые корабли.

— В те времена искусство развивалось скачками, — продолжал Уранос. — И в разных местах. То в Междуречье, то на берегах Нила, то в Греции, то в Риме…

— Это здорово — скачками!

— И уже недалек тот час, когда тайны исторического процесса будут разгаданы.

— Разве историческая наука до сих пор не охватила всего процесса?

— Видите ли… Она собрала, вероятно, весь или почти весь фактический материал, какой только можно собрать, проанализировала его и дала в небольшом приближении правильную картину исторического развития. А вот почему происходило так, а не иначе, почему возобладал такой вариант, а не другой, — на это ответа нет.

— И, наверно, никогда и не будет.

— Почему же не будет? У нас хватит терпения, поставим точку только тогда, когда узнаем все.

— Кто это «мы»?

У Ураноса появились искорки в желтых глазах.

— Ну… историки, естественно.

— Уже Нил! — воскликнула Клара. — Пирамиды, пирамиды!

Почему-то мелькнула мысль: выйти! Но Клара тут же отбросила это свое намерение. Смотрела, как проплывают величественные рукотворные горы, крохотные фигурки людей под ними…

Подумала вслух:

— Ну вот кто объяснит: почему фараон Хеопс решил построить себе такую грандиозную могилу? Сооружение пирамид, по всей вероятности, очень сильно подрывало экономику Египта, и, если бы не такое бессмысленное растрачивание человеческой энергии, история, может быть, пошла бы по другому руслу. Могли бы фараоны удовольствоваться хотя бы вдесятеро меньшими гробницами?

— Все это весьма вероятно, — кивнул зеленоватой головой Уранос, — и на все подобные вопросы наука получит ответ.

— Каким образом? — не без иронии спросила Клара. — Быть может, фантасты пошлют историков в далекое прошлое, чтобы они там, на месте, все зафиксировали?

— В настоящее время разрабатывается сложный, весьма сложный и весьма интересный проект, — словно не замечая ее иронии, сказал Уранос. — Он уже и наименование имеет, но пока только наименование…

— Как же он называется, этот таинственный проект?

— Модель истории человечества. Сокращенно — МИЧ.

— Что это означает?

— Здесь может быть несколько вариантов. Вот, например, такой. В одном из самых крупных цирков Луны, на невидимой стороне, создать уменьшенную модель Средиземноморья с прилегающими к нему территориями: Египет, Двуречье, Малая Азия, Европа… Потекут реки, поднимутся бури, будут запрограммированы землетрясения, вулканические извержения — словом, все естественные компоненты. На этой арене будут действовать биороботы, созданные на основе электроники белковых молекул, шумеры, египтяне, ассирийцы, греки, римляне… Запрограммированные на развитие, размножение, со всеми человеческими инстинктами. Можно будет увидеть, так сказать, в натуре Рамзеса, Навуходоносора, Александра Македонского, Юлия Цезаря… Взятие Вавилона персами, бой в Фермопилах и разрушение Карфагена…

— Очень хотелось бы увидеть Клеопатру, — сказала Клара и зарделась.

— Конечно, интересно. Или, скажем, заседание ареопага или римского сената. Роботы создадут и свои пирамиды, и колосса Родосского, и Парфенон, и Колизей.

— Простите, но они, значит, будут и любить, и ненавидеть?

— Естественно. Все как у людей.

Клара вздрогнула.

— И рабство тоже будет?

— Безусловно.

— И убийства, и пытки?

— Все как у людей. Будет действовать все тот же закон причинности. Гигантский моделирующий центр будет только лишь собирать информацию для анализа, никакого вмешательства в процесс вплоть до самого завершения экспериментального цикла.

Клара посмотрела на Ураноса долгим, внимательным взглядом:

— А вы не думаете, что это… жестоко?

— Жестоко? Все зависит от точки зрения. Финишный импульс мгновенно сотрет память у миллионов роботов, и тогда можно будет подготовить иные фазы исторической модели. Какая же тут жестокость? Все произойдет так быстро, что никто не успеет ощутить ужас гибели.

— А что, если они догадаются о финале? Ну, интуитивно или вследствие какой-нибудь неточности в программировании? Нет-нет, такое моделирование… Когда этот проект вынесут на обсуждение общественности?

— Мы только еще начинаем разработку.

— Я буду голосовать против.

Зеленоволосый ученый только пожал плечами.

На экране его аппарата проплывали африканские саванны. Клара съежилась, спрятала подбородок в воротничок куртки и молча смотрела на бесконечные плантации. Ей показалось, что кто-то зовет: «Клара, Клара!» Нет, не показалось, голос шептал из транзистора. Да, это Вера. Клара приложила ладонь к уху, чтобы лучше было слышно. «Клара! Ты меня слышишь? Где бы ты ни была — вернись! Никифор исчез, пал духом, возможно несчастье, вернись, будем искать, Клара!» Верин голос умолял, и в первое мгновенье Клара хотела встать и пойти к шлюзу выхода. Исчез… А ей, собственно, какое дело? «Ты меня слышишь, Клара? Где бы ты ни была…» Клара нажала кнопку, и Верин голос оборвался. Хватит с нее этого Ника!

Сосед все еще что-то рассказывал, но Клара уже не слушала его и в ответ на вопросы только кивала головой. Когда он попросил разрешения зателевизироваться к ней, машинально протянула ему визитную карточку со своими координатами. Он, кажется, с радостью взглянул на этот кусочек пластика и бережно спрятал в наружный кармашек пиджака. Клара была словно в трансе, до ее сознания почти не доходили вежливые слова его благодарности, сдержанные комплименты и объяснения по поводу того, что Антарктида интересует его как археолога. Наконец он вышел на стартовом острове Космическая Праща. Клара вздохнула и закрыла глаза, собираясь подремать до самой Антарктиды.

Первые лучи солнца застали Веру на плоской крыше. Здесь она занималась гимнастикой. Иногда по комплексу, передававшемуся по радио, а чаще импровизировала под музыку. Легкость, упругость тела — какое это приятное физическое ощущение! Ходила то на пальцах, то на пятках, потом ногами чертила в воздухе зигзаги, подпрыгивала, уперев руки в бока, или каталась колесом, опираясь поочередно на руки и на ноги. Капельки пота выступили на щеках, а девушка все еще гоняла по крыше с неослабевающим азартом — то кувыркаясь через голову и распушив копну светло-русых волос, то на мгновенье останавливаясь, плавно разводя руками и выпячивая тугую грудь. В такие минуты лучи солнца превращали ее в волшебную скульптуру, словно подтверждая старинный афоризм: люди — дети Солнца. Бодро и весело спустилась вниз, но, вспомнив о Нике, ощутила в душе некую пустоту, и смутная тревога охватила ее. Где он сейчас? Что делает?..

Преодолевая неловкость и смущение, вызвала его коттедж. Никакого ответа. Пенаты заладили одно: Никифора Яркового дома нет. Куда же он подевался? Возможно, все-таки сбежал. Это почему-то обидело и опечалило Веру. Завтракала без всякого аппетита, обдумывая, что случилось. Ну хорошо, Клара, игнорирование… Но мог же он хоть что-то сказать! А то ведь даже не попрощался. Горько, бесцельно бродила Вера по комнате, не находя себе места. Эх, Ник… Конечно же, если она захочет, отыщет его хотя бы по радиомаяку. Но удобно ли навязываться? Разве если он попадет в беду…

Вера поймала себя на мысли, что желает Нику какого-нибудь бедствия, ну, конечно, не очень серьезного, а такого, чтобы именно она могла ему помочь. Ей стало сперва неловко, что так подумала, а потом смешно: ребячество! Все-таки в пятнадцать лет пора быть немножко серьезнее…

«Клара — вот кто сейчас нужен! Она, только она может предотвратить несчастье…» Вера попыталась вызвать подругу, но так и не смогла ее найти.

На следующее утро даже зарядку не делала: в таком была подавленном состоянии. Настороженно прислушивалась к тишине. Бросилась к аппарату, когда ее вызвали на связь. Пока добежала до розового зала, чего только не передумала. Вот ведь как: она обиделась, а он вызывает, не забыл про нее. Эх, Ник, Ник…

С экрана смотрела на нее Клара.

— Что с тобой, Вера, ты чем-то обеспокоена, встревожена?

— Ничего, это так… Я надеялась… Вернее, не надеялась. Ах, Клара, почему ты так долго не отзывалась? Здесь такое!

— Неужели ты, Вера, не догадываешься, что эти события меня нисколько не интересуют?

Вера почувствовала в этих словах какую-то отчужденность. Раньше интересы подруг были общими, а теперь… Как быстро меняются люди! Ну что ж, если ее не интересует, что произошло. Вера ей и не скажет.

Пауза затягивалась, и Клара, может быть, для того чтобы сгладить ощущение неловкости, затараторила быстро-быстро, ни о чем не спрашивая:

— Я здесь сразу окунулась в работу. Знаешь, только так ощущаешь полноту жизни. За прозрачными стенами нашей станции метет ужасная метель, и, хотя в помещении двадцать один градус тепла, посмотришь на эту бурю и вздрогнешь. Стены можно сделать непрозрачными, потому что в конце концов это отрицательно действует на нервную систему: рецепторы кожи воспринимают тепло, а зрение подает сигналы, оповещающие о лютом холоде. Лето, из которого я недавно уехала, кажется сном, волшебной сказкой. Зеленые деревья, травы, веселые ручьи, теплый ветер, дождь. А мы хоть и на льду, а катаемся на коньках под искусственным пластиковым небом. Приезжай, Вера, хоть часть отпуска проведешь здесь. Побродим по ледяным туннелям — впечатление ни с чем не сравнимое. Теперь мы на месте проверяем данные целой сети манометров, потому что в последнее время происходит здесь что-то необычайное — напряжение магнитного поля то усиливается, то ослабевает, и тенденция — именно к ослаблению. Есть над чем поразмыслить нашим теоретикам…

«А у Ника ведь свой взгляд на это! — едва не вырвалось у Веры. — Нет-нет, не буду ей о нем…»

— Определено несколько направлений, но, кажется, самое перспективное давно известно: теория синхронности геомагнитных явлений с активностью Солнца. Да это тебя, наверно, не интересует…

— Почему же? Теория синхронности — это очень перспективно. Я рада, что ты увлеклась работой.

— Есть у меня и другие увлечения! — подмигнула Клара. — В дороге я познакомилась с одним… Ураносом.

Вера удивилась:

— С каким Ураносом?

— Да это так я его прозвала за участие в экспедиции на Уран. Сейчас он работает на Луне, часто переговаривается со мной.

Клара, рассказав о своем зеленоволосом попутчике, вспомнила о его Модели истории человечества. Постепенно Вера почувствовала, что разговаривает с той самой Кларой, которую знала раньше. Почти с той же. Потому что какая-то кошка между ними все-таки уже пробежала. Вера подумала с завистью: и Ник ею очарован, и, наверно, этот Уранос…

После того как погас экран, подошла к зеркалу. Из-под густых ресниц сверкнули на нее синие, с темным оттенком глаза, дрогнули розовые губы. Игриво выставила ногу. Нахмурила брови:

— Глупцы! Ослепли, что ли? Ну ничего, время у меня есть… А тебя, Ник, я просто вынуждена найти, ты ведь не знаешь последних новостей, касающихся поведения магнитного поля!

Никифору захотелось есть. Он смотрел во все стороны, но не видел ничего съестного — густой лес если что и имел, то не выставлял напоказ. Деревья стояли совершенно равнодушные к переживаниям Никифора. Дубы дремали на солнцепеке, осина прислушивалась к чему-то, время от времени пошевеливая зеленовато-белой листвой, березы купались в голубизне неба и прямо-таки сияли от удовольствия. Стояла тишина, первозданная тишина, едва задеваемая пунктиром птичьих голосов. Слушал бы ее, бродил бы по ней, как по воде, но хотелось есть. Спасаясь от цивилизации, Никифор как-то не подумал о еде, потому что с проблемой питания никогда до сих пор не сталкивался. А теперь… Что же теперь? Неужели капитулировать перед этими брикетами и пакетами, которые дышат на тебя жареным или дразнят твое обоняние запахом дыни или огурца? Нажми кнопку — и все в порядке. Культурно, вкусно, питательно, и главное — легко, нажми только кнопку. А здесь, в лесу, кнопки нет. Юноша оглянулся и вздохнул: нет и нет! Ну и что? Все равно он не пойдет на поклон к этим кнопкам! Разве человечество?! не вышло из лесов? Смогли ведь наши пращуры выжить. И не просто выжить, а развиваться и усовершенствоваться. Ведь тот далекий путь, который привел современного человека к кнопкам, начинался именно в девственных лесах, на берегах рек и озер…

Эта спасительная мысль придала Нику бодрости. Он встал, потянулся до хруста в суставах, сгоняя с себя сонливость. Не все потеряно! Он будет Первым Охотником, Первым Рыбаком, Первым Собирателем Плодов! Наконец, это же просто интересно, оригинально — вернуться в лоно природы и слиться с нею в гармоническом единстве!..

Отправился на поиски пищи. Из-за кустов соблазняюще блеснул иллюминатором «Электрон» — мостик к цивилизации. Никифор не остановился: стоит только нажать на кнопку… Но уже само по себе воспоминание о кнопке погнало его от аппарата прочь. И чем сильнее тянуло его возвратиться к цивилизованному образу жизни, тем быстрее шагал он в лесные пущи. Пройдя с полкилометра, наткнулся на стену густой лозы. Пробраться сквозь нее не было никакой возможности. Пошел в обход. Наконец лоза осталась в стороне, зазеленела молодая трава-мурава, а за нею ударила лазурью вода. Озерца оказались на редкость красивые: ну ни дать ни взять — осколки огромного зеркала, разбросанные в траве, но Никифору было не до того. Прозрачную воду буквально пронизывали темные спинки рыб вот что он заметил! Какая это рыба — карась, или окунь, или, может быть, щука, он не знал, да и зачем ему было это знать? Главное — пища! Калорийная!

Разделся и вошел в воду. Рыба переполошилась, спинки замигали перед глазами, он ощутил мягкие толчки в ноги и рассмеялся. Озерцо малюсенькое, скрыться рыбе некуда, а развелось ее здесь видимо-невидимо. Засунул руки в воду по локоть, растопырил пальцы, ухватил одну, но не удержал — выскользнула. Снова и снова разводил руки в стороны, рыба попадалась, но каждый раз легко ускользала, удивляя его своей изворотливостью.

Выпрямился, стер пот со лба и беспомощно оглянулся вокруг. Взгляд его упал на одежду.

— Эврика! — воскликнул, выходя из воды.

Завязал штанины узлами — чем не рыбацкая снасть! Но даже и с помощью такого приспособления поймал не сразу: караси ухитрялись улизнуть вместе с водой. Однако теперь перевес был явно на его стороне. За полчаса отловил около десятка тяжеленьких карасей.

«Ну хватит, — подумал Никифор, — рыба есть, но не есть же ее сырой! Надо поджарить. Только как добывал огонь первобытный человек? Трением сухих гнилушек? Ну, в лесу это не проблема…»

Собрал охапку сухого хвороста и расположился на траве. Вытащил две гладкие ветки и принялся добывать огонь. Ту, что подлиннее, воткнул в землю, а короткой стал быстро и с нажимом тереть. Долго тер, пальцы хорошо разогрелись, но искомый огонь все не появлялся. Вскоре занемели колени, руки дрожали, а огонь упрямо не хотел показываться. Утомившись, Никифор лег навзничь и уставился в небо. Потом снова взялся добывать огонь, но уже другим способом. Одну ветку расщепил, а другую, острогав, поставил торчком и начал вертеть ладонями. В желобке, где крутился конец ветки, вскоре появился дымок, но все время приходилось менять ладони, и за эту короткую паузу тепло успевало развеяться, не дойдя до критической точки. «Вот оно что, — думал Никифор, снова и снова отирая пот, — это тебе не электроника, здесь надо сработать с максимальной точностью».

Крутил-вертел час, не меньше, пока в желобке не потемнело и не свершилось чудо — блеснул огонь!

— О Живой Огонь предков! — молитвенно сложив руки, воскликнул на радостях Никифор. — Слава тебе, могущественный и добрый!

Увидев, что вот-вот запылают все дрова, спохватился и побежал за новой охапкой — нужно было подбросить сырых веток. На бегу заметил в траве какого-то рыженького зверька, метнувшегося в сторону. Свернул туда — о, какой удар судьбы! в ямке, куда он положил свою добычу, не было ни одного карася, а осталась от них одна только чешуя да один недоеденный хвостик. Беспомощно оглянулся, взял свои мокрые штаны с завязанными узлами, подержал их в раздумье в руках и побрел к костру.

«Да вернись ты к кнопкам!» — словно шепнул ему кто-то прямо в ухо.

— Нет, я должен… должен довести игру до конца! Не стал рыбаком — стану грибником.

Где-то в глубине его сознания уже возникало пока еще не оформившееся: «А ведь все-таки придется…» Но то был всего-навсего робкий намек, расплывчатая тень. Никифор направился в гущу леса, приглядываясь к кустам и деревьям. Вскоре натолкнулся на яблоньку — вышла на поляну и встала в траве. Яблоки мелкие, терпкие, кислые-прекислые, но он поедал их одно за другим, пока не набил оскомину. Тут же неподалеку обнаружил невысокие кусты, обсыпанные синевато-черными ягодами. Они легко отделялись от плодоножки, и стоило едва притронуться, ягода уже оказывалась в пальцах. Положил одну в рот: вкусно, очень вкусно. После кислых яблок такая ягода казалась настоящим деликатесом.

Объев несколько кустов, вышел на солнцепек, лег в траву и блаженно потянулся. Настроенный на философский лад, думал о взаимоотношениях человека с природой, задавшись целью определить свой место в великом круговороте материи.

День для Веры прошел в сомнениях: искать или не искать Никифора. Лелеяла маленькую, как солнечный зайчик, мини-надежду: может быть, он все-таки отзовется. Но шел час за часом, тени становились все длиннее, росли и росли, а вместе с ними росла и тревога. А что, если минутный взрыв меланхолии толкнул его на безрассудный, непоправимый поступок?

Засуетилась, начала торопливо собираться. Когда все необходимое было уложено в небольшие, но вместительные гнезда летательного аппарата, она долго сидела у бортового приемника, пытаясь поймать сигналы радиомаяка «Электрона». Но в эфире стоял такой треск и шум, что сделать это было нелегко. Она настраивала аппарат, прикусив нижнюю губу. Нетерпеливые пальцы крутили тумблеры, может быть, слишком нервозно, потому что в микрофон все время врывался посторонний разговор:

— Это окончательно: лечу на спутник! — возбужденно-веселый девичий голос.

— Подумай, не спеши… — юноша, умоляя.

— Самый лучший санаторий, мой милый; в цирке Платона. Можно…

— Что за отдых под пластиковым небом?

Потом мешало что-то еще. Все это раздражало Веру, и она подумала: а не обратиться ли в зональный информационный центр? Там ведь можно, пожалуй, получить координаты «Электрона»…

Но вот сквозь хаос звуков послышалось долгожданное и потому волнующее попискиванье. На осциллографе задрожал голубой узор: ну конечно же голос «Электрона»! Однако в монотонных автоматических сигналах послышалось Вере чтото тревожное, и она, не теряя ни секунды, взлетела в вечернее небо и направила аппарат в ту сторону, откуда доносились эти звуки. Включила самую большую скорость, аппарат летел почти беззвучно, но ощущалась легкая вибрация. Примерно через час совсем стемнело, и по тому, что внизу исчезли огни, Вера догадалась, что там уже потянулись леса. Зигзаги на экранчике осциллографа уменьшились, свернулись и наконец сосредоточились в самом центре — зеленое пульсирующее пятнышко. Значит, можно идти на посадку, искомый объект — в радиусе от пятидесяти до семидесяти метров.

Чем ниже спускался Верин аппарат, тем больше сгущалась тьма, а когда, ломая ветки, приземлился, ей показалось, что она угодила на дно какой-то океанской впадины — за иллюминатором было черным-черно. Что делать? Где искать Ника? Вышла из аппарата, но даже шагу ступить не осмелилась. Постояла, держась за край люка и напрягая слух. Черные глаза тьмы, не мигая, уставились на нее со всех сторон, что-то ухнуло, зашелестело, тишину проколол тонюсенький треск. Неужели кто-то крадется к ней? Веру охватил страх. Сдавило грудь, кровь захолонула в жилах. Съежившись, вскочила в кабину, включила свет, зачем-то поправила прическу, касаясь волос растопыренными пальцами. Взглянула в зеркало — ах, какое бледное лицо! А чего она, собственно, так испугалась? Включила приемник музыка заполнила кабину и постепенно успокоила ее. Подумала: а не открыть ли люк? Может быть, Никифор услышит…

Села, откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза…

Вроде бы и не спала, а иллюминаторы уже залиты голубизной, видны уже деревья, кусты. Самый обыкновенный лес, и ничего страшного!

Первым долгом решила найти «Электрон». Быть может, Никифор в нем еще спит. Пробираясь сквозь заросли, уже через несколько минут заметила неподалеку красноватый шар, похожий на огромную неспелую ягоду.

— Ау! Никифор!

Наткнулась на остатки костра, постояла около озерца. Где же Ник? Брела, оглядываясь по сторонам, прислушиваясь к шорохам, потрескиванию, шелесту. Разводила в стороны ветки, грозившие порвать изящный синий костюм и поцарапать лицо. А вот и примятая трава на опушке, ясно, здесь лежал он, упрямец эдакий!

— Ни-ки-фо-ор!

Лес несколько раз повторил ее крик и умолк. Едва заметная тропинка повела Веру вдоль леса, под живой стеною лип. Деревья словно светились в кронах, капли росы то тут, то там вспыхивали, как миниатюрные солнышки, брызжа рубиновыми, лиловыми, золотистыми блестками! И все это играло и переливалось. Вере стало так хорошо на душе… О природа, какой же невыразимой красотою ты блещешь!

…Никифор лежал, скорчившись, на левом боку, весь в крови.

Правая рука оголенная, кровь запеклась на глубоких царапинах. Большая рана ниже колена. Отекшее, в ссадинах лицо, глаз не видно.

— Ник! Ник! — Вера прижала ухо к его груди.

Поднялась, побежала к своему аппарату за санитарной сумкой. Начала торопливо обрабатывать рану, кое-как дрожащими пальцами перевязала — ведь ей никогда не приходилось оказывать медицинскую помощь.

— Чуяло мое сердце: что-то случится…

— Ничего… — прошептал Никифор, еле шевеля опухшими губами. — Только бы к аппарату…

С помощью Веры он попытался встать, но застонал и тяжело опустился на землю.

Вера вспомнила: где-то в этих местах работает отец Клары. Неужели откажется помочь? Впрочем, он же не один в заповеднике.

— Потерпи, Ник, я скоро вернусь…

Вызвала Лесное, но отец Клары был где-то на делянке.

— А что случилось? — спросила Кларина мама.

Вера вынуждена была рассказать. Радиоволны принесли ей тяжелый вздох. Вера порывалась бежать, а Кларина мама все расспрашивала, что и как.

«Эврика! — подумала Вера. — Посажу аппарат возле него! И как это я сразу не сообразила?»

Закрыла люк, склонилась над пультом. Аппарат резко взмыл вверх. Приземлилась в нескольких метрах от Ника. Взяла под мышки, приподняла, но не могла ступить и шагу: Никифору стало совсем плохо. Опустила его на землю. Растерянно посмотрела вокруг, вытерла пот с лица. Что же делать?..

В глубине леса что-то промелькнуло, послышалось жужжание, и Вера увидела, как, петляя между деревьями, приближается «Меркурий» — одноместное летающее кресло. Она издали узнала Кларину маму и почему-то зарделась.

— Вот хорошо, Надежда Павловна, что вы прилетели! — поспешила к ней, когда Меркурий плавно приземлился рядом с аппаратом Никифора.

Надежда Павловна соскочила на землю, быстро подошла к Никифору, раскрывая на ходу свой хирургический чемоданчик. Посмотрела на юношу, потом перевела взгляд на дерево, по которому ползали пчелы.

— Меду захотел… Сейчас, Вера, наложим шины…

Пока Надежда Павловна делала свое дело, Вера стояла на коленях и осторожно подкладывала лед к распухшим щекам Никифора. Над головами всех троих спокойно гудели пчелы, в ветвях заливались птицы, деревья думали о чем-то своем — все в природе было равнодушно к человеческим заботам и волнениям.

«Золотая у Клары мама, — думала Вера, наблюдая, как Надежда Павловна умело забинтовывает Нику ногу. — А он терпеливый — ни разу и не застонал…»

Когда на экранчике появился зеленоволосый Уранос и заговорил о встрече, Клара не знала, что ему сказать. Разговоры на таком расстоянии — это можно истолковать, как, ну, допустим, интерес к случайному знакомству, но лететь с Луны на свидание — это уже что-то серьезное. И ее это немного пугало.

— Не знаю… Я очень занята, не смогу вырваться и на полдня.

— А вам и не придется отрываться: я прилечу к вам в институт. Можно?

— Сюда? В Антарктиду?

— Да, в Антарктиду.

И в голосе его, и в выражении лица было столько мольбы, что Клара не смогла отказать. А теперь уже жалела. Зачем ей это свидание?

Уранос прилетел на следующий день, как и обещал. Клара ждала его в оранжерее, бродя между огромными пальмами и время от времени поглядывая на часы. На какое-то мгновенье возник в сознании облик Никифора, но она сразу же отогнала от себя это воспоминание и сосредоточилась на Ураносе. Какой он все-таки деликатный!..

В оранжерее было совсем тихо. Высокий пластиковый свод надежно защищал субтропический парк от будущих метелей, которые неутомимо швыряли снег, словно стремясь во что бы то ни стало пробиться сквозь эту прозрачность к нежной зелени, одеть ее в белое.

Уранос появился внезапно. Ровным шагом ступая по золотистому песку, подошел к ней и слегка наклонил голову:

— Рад вас видеть.

По выражению его желтоватых глаз трудно было определить, действительно он рад или просто вежлив. Клара подала руку.

— А у вас здесь чудесно! Посреди льдов — пальмы, магнолии, кипарисы… О, а это, кажется, лавр?

— Да, это благородный лавр, как говорили в старину. Пойдемте, я покажу вам розы.

С широкой аллеи они свернули на тропинку и, пробираясь между кустарниками, дошли до журчащего ручейка, сквозь прозрачную воду которого были видны самые мелкие камешки.

— А рыба здесь есть?

— Конечно. Форель.

Уранос вздохнул:

— Все-таки жизнь земного человека так коротка, что он не успевает рассмотреть даже собственную планету.

Этот вздох показался Кларе напускным, тем более что ее собеседник словно отделял себя от «земных людей».

Вокруг было много цветов.

Розы были такие чудесные, попадались даже черные и синие. Они тянулись вверх по изогнутым подпоркам, стлались по зеленой траве.

— Фестиваль! — воскликнул гость. — Фестиваль колеров! Уже ради одних таких роз стоило лететь с Луны.

— Разве что ради роз…

В голосе Клары послышалась ирония, и Уранос поспешил исправить свою оплошность:

— Но самая прекрасная роза…

— Не надо эпитетов и метафор! — перебила Клара. — Кстати, я не знаю, как вас величать.

— Простите, Клара, я был тогда так взволнован…

— А я думала, ураносы не волнуются,

Он так и встрепенулся:

— Как, как вы сказали?

— Я про себя назвала вас Ураносом. Вы ведь рассказывали…

— А-а… Точно. Впопад.

— А как же ваше имя?

— Зовите… Генрихом, если угодно.

— А мое имя вы уже откуда-то знаете…

— О, мы много знаем о том, что нас интересует.

Притихшим голосом, рассчитанным на сочувствие, он произнес, что до сих пор ему не посчастливилось встретить такую чудесную девушку, как Клара. Были, конечно, знакомства, но все не то.

— Ну а как ваш проект моделирования истории? — Клара перевела разговор на другую тему.

— Экспертная комиссия одобрила.

— Вот как! А вы лично считаете, что он совершенен?

— К сожалению, до совершенства конечно же далеко. Нет гарантии, что результаты не будут искажены. Впрочем, время покажет. Попробовать стоит.

— А в чем, по-вашему, несовершенства?

Генрих охотно изложил свои соображения:

— Что такое история, собственно говоря? Это цепь событий во времени и в пространстве. Так вот, если пространство мы обеспечим, то время… Вы ведь понимаете, мы не можем растягивать эксперимент, скажем, на три тысячи лет. Необходимо ускорение. И здесь важно определить коэффициент.

— Это было бы забавно: философы не прогуливаются, а бегают и на бегу декларируют свою мудрость.

— Философов можно еще привести в чувство: их мысли известны, марудить и тратить время попусту никто им не позволит. А вот передислокации армий, сражения, войны… Хотя, впрочем, скорость идей и процессов — явление относительное. Быть может, в сравнении с каким-нибудь обществом на другом конце Галактики земляне живут в молниеносном, так сказать, темпе.

— Возможно, — согласилась Клара. — Но интенсивность может привести к разного рода последствиям. И меня волнует вот что. Кажется мне, проект в самой своей сути антигуманен. Я вам об этом уже говорила.

Генрих не мог согласиться с этим и подчеркнул, что биороботы — это, собственно, механизмы и более того — всего-навсего символы давным-давно действовавших сил.

— Механизмы… с эмоциями? Чем же они отличаются от людей?

Генрих пустился в рассуждения о юридическом статусе биороботов, о их происхождении. К тому же эксперимент, по всей вероятности, придется расчленить — запрограммировать только узловые, критические моменты, влиявшие на ход истории. Но Клара не отступалась, и Генрих в конце концов вынужден был перевести разговор на другую тему.

Затем, расположившись у Большого фонтана, они заговорили о Клариной работе. Из вежливости Генрих поинтересовался новыми открытиями института «Геомагнитный полюс».

— Ничего особенного, — без энтузиазма сказала Клара. Установлена тенденция к снижению напряжения магнитного поля.

— Любопытно, как это интерпретируют ваши теоретики?

— Появилась очередная гипотеза — синхронной периодической пульсации.

— И какая же периодичность определена?

— Нынешние параметры считаются началом нового периода, а сколько он продлится…

— Очень интересно.

— Да? А я не вижу в этом ничего особенного.

После непродолжительной паузы Генрих деликатно предложил:

— А не совершить ли вам вылазку на снег?

Клара виновато улыбнулась:

— Я боюсь холода. Да и времени нет. — Встала. — Вы сейчас куда — на Космическую Пращу?

— Да. — В голосе Генриха прозвучало разочарование. — Я должен вернуться на свою базу.

— Счастливого пути!

— А смогу ли я еще как-нибудь побывать здесь?

— Да, — сдержанно разрешила Клара.

Генрих просиял.

Языки пламени лизнули одежду Никифора, поползли по рукам, по груди, по спине. В одно мгновенье огонь охватил его всего, золотистые лепестки заплясали, словно празднуя какой-то ужасный праздник на голом теле. Больно, ох как нестерпимо больно! И внутри огонь: жжет, душит, не дает вздохнуть. Ноги тоже не слушаются, он бежит и бежит, а кажется — все остается на месте! Напрягает последние силы, ведь хищник вот-вот настигнет. Никифор уже не оглядывается, каждой клеткой ощущает ужас, крик застревает у него в горле, и сквозь зубы прорывается стон. Откуда-то проникают приглушенные слова: «Он бредит». Кто это сказал? Может быть, Клара?.. Да-да, вон она убежала от него, тоже вся обсыпанная золотистыми лепестками. Да погоди же!.. Никифор на бегу начинает рукой сбивать с нее искры огня; они падают в траву, перескакивая со стебля на стебель, со злобой и жадностью бросаются на сочную добычу, шипят. И он бежит по этим колким огням, как по шипам, и чувствует, что вот-вот упадет. «Сердце! Поддержите ему сердце!..» — снова долетает откуда-то из очень далекого далека.

Он прижимает ладонь к груди, но вместо сердца бьется там тоже клубок огня, и он слышит легкие толчки. И сразу спадает с груди раскаленная цепь. Ах, как хорошо, когда не жжет, не печет! Хорошо лежать в траве, колышется луг, как зеленая палуба корабля, укачивает. Веки слипаются, нет боли, нет огня. Покачивается земля — плавно, размеренно. Спать, спать…

…Теперь голоса звучат ближе, Никифор слышит их сквозь туманную пелену сна, но проснуться не может. «Кризис миновал. Сказать по правде, я очень боялся сепсиса. Инфекция начала атаку сразу, и если бы рана не была обработана своевременно, трудно было бы надеяться на положительный исход. Пришлось бы, наверно, ампутировать ногу…» Голоса отдаляются, тонут, и тут Никифор все-таки открывает глаза. Где это он?..

Сгорбившись, сидит возле него, подперев голову кулаком, девушка.

— Верочка… — узнает он ее.

— Tсc… — она грозит пальцем, в глазах ее и страх, и радость. — Молчи, тебе нельзя разговаривать.

Никифор молчит некоторое время, только смотрит и смотрит на нее. Потом говорит:

— Так, значит, мог быть и сепсис?.. — У Веры задрожали густые ресницы. — В лучшем случае — ампутация?

— Лежи спокойно, Ник. Что было, то сплыло.

— Та-ак… Значит, было… — Никифор перевел взгляд на прозрачную стену, за которой виднелась зеленоватая вода бассейна. — А если бы не ты?.. Значит, неспроста сказала мне Пифия, что я счастливый. Послушай…

Не договорил. Вздохнул и только красноречиво взглянул на девушку. Вера догадалась: хочет спросить о Кларе. Болезненная гримаса появилась у нее на лице: ну что ему сказать?

— Видишь, как получается… — заговорил Никифор. — Снова я очутился на этой вилле. Клара здесь отдыхала?

— Да, — кивнула головой Вера. — Я сюда перебралась.

— Какой-то заколдованный круг…

— А хочешь, я перевезу тебя домой?

— Нет, спасибо, не беспокойся.

«Ему здесь приятно, — подумала Вера. — Все напоминает о Кларе. Это хорошо. Позитивные ассоциации содействуют скорейшему выздоровлению. Иногда и иллюзии бывают полезны».

И верно, его память отбирала из прошлого только радостное, только хорошее. «Это ведь она здесь была, — думал Никифор. — Эти стены помнят ее голос, эта мебель, наверно, тоже ее еще не забыла. А что в ней особенного? Познать это — означало бы сделать большое открытие!»

Стена еле заметно засветилась и погасла — пенаты вызывают Веру на связь. Теперь, когда в помещении появился больной, они перестали пользоваться звуковыми сигналами. Вера облегченно вздохнула, встала и вышла, мягко ступая по голубому пластику. Никифор проводил ее взглядом, исполненным надежды. Вернувшись минуту спустя, Вера сказала:

— Это Клара. Интересуется твоим здоровьем, просила передать привет…

Каким радостным сиянием озарились его глаза, как засверкали! Что-то там, в глубине, прояснилось, засветилось, заиграло. Она интересуется! Передает привет! Неужели не все еще потеряно? Неужели она поняла, что он обидел ее от избытка чувств?

А Вера едва удержалась, чтобы не заплакать. Она поняла, что в сердце ее растет зависть к подруге, и это очень плохо. Разговаривала она совсем не с Кларой. Клара неизвестно где и не хочет отозваться. Это охрана здоровья интересовалась, все ли в порядке. Эх, Ник, Ник…

Увидев на экране отца Ника, Вера стремглав бросилась к юноше. Отец смотрел с экрана, как ковыляет сын, и спросил:

— Ходишь?

— Хожу!

Помолчали. Отец хмурился, поглаживал пальцами гладко выбритый подбородок.

— Ну а что собираешься делать?

— Как только выздоровею, отправлюсь в Антарктиду. Никифор Ярковой слов на ветер не бросает! Я докажу…

— А что же ты докажешь?

— Я сделаю открытие, такое открытие!

Отец посмотрел сыну в глаза:

— Это хорошо, Ник, что у тебя такой задор. Вот только мотивы мне не нравятся. Докажу, докажу… Мальчишество это. Рассуди спокойно, сам поймешь. Тебе нужно начать с понимания того факта, что ты живешь в обществе…

— Общество не признает меня, игнорирует!

— Но виноват-то ты сам.

— Я виноват? Да что же такое я сделал?

— Ты нарушил закон неприкосновенности личности и жилища. Это атавизм, рецидив анархии, и общество…

— Напридумывали кто знает сколько ограничений, вот и ходи-броди по лабиринту законов и традиций. А я не хочу! Не желаю! Мне нужен простор!

— Неконтролируемые эмоции…

— Я знаю: вам лишь бы только логика и еще раз логика!

— А как же, сынок? Эмоции необходимо подчинять разуму, иначе никакая система функционировать не будет, перевесит энтропия.

— Ну и пусть!

— Вот это уже необдуманно, Ник.

— А они там все обдумывают, да? Занимаются всякой ерундистикой, а стоит сказать им умное слово, слушать не хотят!

— А ты не хочешь мне объяснить, что к чему?

— Если интересуешься… Пожалуйста. Наблюдения за магнитным полем Земли за последние сто лет показали, что оно все время ослабевает. Разве не свидетельствует это о том, что материя, которая его создает, иссякает? А между тем в недрах Земли, где-то в Антарктиде, имеются залежи некоторой материи с естественным магнетизмом. Так можем ли мы ждать, пока кривая интенсивности ее излучения дойдет до нуля? Разве не ясно, чем грозит не то что исчезновение, а даже ослабление магнитного поля, скажем, наполовину? Интенсивная радиация из космоса, не имея на своем пути мощного магнитного панциря, достигнет поверхности Земли…

— А разве атмосфера не защищает нас?

— Такую интенсивную радиацию атмосфера не способна поглотить. Ее схватывают радиационные пояса планеты — магнитные улавливатели. Я думаю, настало время отыскать месторождение магнитной материи и изучить его, чтобы синтезировать эту материю искусственно. Вот о чем я хотел поговорить с коллегами, но они отвернулись от меня. Но я… я им докажу!..

— Ах, Ник! — вздохнул отец. — Когда в тебе говорит ученый, тебя интересно слушать, но когда ты начинаешь «якать»… Ну ладно, к этому мы еще вернемся. А что касается твоей гипотезы, могу сказать только одно: она любопытна и даже правдоподобна, хотя и построена на фантастической основе. Против нее можно выдвинуть серьезные возражения.

— Какие?

— Вот хотя бы такое: что ты скажешь о магнитном поле Солнца? Там тоже «залежи» какой-то особенной материи?

Отец взглянул на сына, ожидая ответа. В глубине души он восхищался своим Ником, даже одобрял его бунт, но не решался признаться себе в этом.

— Что ж, возражение толковое… — пробормотал Ник. — Об этом я как-то не подумал… Первое, что приходит на ум: аналогичные явления могут возникать по разным причинам. И действительно, почему бы Солнцу тоже не иметь такой материи? Ведь модель солнечных недр гипотетична.

— Ну что ж, сынок, все это интересно, но прежде всего ты должен… войти в колею.

Никифор рассмеялся, откинув голову назад и прижав ладони к груди. Точно так же, как смеялся когда-то его отец.

— Это так впопад сказано: в колею! Войти в колею традиций, а голову сунуть в ошейник обычаев и нравов.

Вера внимательно слушала этот разговор отца и сына, вдумываясь в каждое слово. Аргументация отца Ника казалась ей убедительной, но в душе она склонялась на сторону Ника, вопреки логике симпатизируя его возражениям. А если бы ее спросили почему, вряд ли она смогла бы ответить.

— Рано или поздно, а тебе придется пойти на компромисс, сказал на прощанье отец. — И чем раньше, тем лучше. Для тебя.

— Никаких компромиссов!

— Пожалуйста, только без мальчишества. Ты ведь взрослый, ответственный член общества. Об этом не забывай.

«Взрослый, ответственный… — думал Никифор, вперившись взглядом в пустой экран. — А что я такого сделал?»

Несколько дней после разговора с отцом Никифор был молчалив, ни о чем не расспрашивал Веру, ничего не рассказывал ей, даже Кларой не интересовался. Часами лежал себе или сидел в кресле напротив стеклянной стены, и рассеянный взгляд его направлен был куда-то далеко-далеко. Вера, боясь надоесть ему своим вниманием, заходила к нему как можно реже. Вечерами, плавая в бассейне, видела сквозь кружево ветвей, что его стеклянная стена не светится.

А вечера были прозрачные и такие тихие, что, казалось, прислушайся — и услышишь шорох теней. Веру тянуло куда-то, безразлично куда, только бы по тропинкам и по травам, и чтобы не одной, а вдвоем. Пусть бы Ник молчал, и она бы молчала, лишь бы только слышать его дыханье рядом с собой. Ах, эти вечера! Кого они не очаруют! Вера вздыхала, набрасывала на плечи легкий халатик и медленно, как бы нехотя шла в свою комнату.

Однажды, когда она уже спала, на виллу прокралась какая-то тень, проследовала к комнате Ника и легонько постучала. Ник что-то недовольно пробормотал, дверь отворилась.

— Можно к тебе? Только не включай, пожалуйста, свет. Это я, Глеб. Не узнал?

— А почему ты так крадешься? — удивился Никифор.

— Видишь ли, чтобы Веру не побеспокоить… Я ненадолго. Он сел в кресло у кровати Ника, подобрав ноги и опершись руками, словно намеревался что-то схватить и убежать. — Понимаешь, Ник, ты не обижайся, что я так тебе ответил… Знаешь, мне неудобно было перед коллегами…

— Неудобно… — с иронией повторил Никифор. — Скажи прямо: испугался.

— Ну, это ты слишком. Ничего я не испугался, но, понимаешь, в такой ситуации…

Никифор слушал и удивлялся: что стало с Глебом? Порывистый, энергичный, независимый в суждениях, превратился в свою противоположность — боится даже Вере попасться на глаза, говорит совсем не то, что думает. Некоторое время Никифор слушал не перебивая, но слова товарища содержали так мало информации, что он наконец не выдержал и нетерпеливо махнул рукой:

— Хватит! Ты не ввел программу в свою электронную машину!

Глеб в недоумении вытаращился на него.

— Ну знаешь, я думал… просто потрепаться…

— Формальное внимание к товарищу, который споткнулся?

— Ну почему же формальное?

— А рецепты, советы, наставления, прописи для меня есть?

— Правда одна, — тверже заговорил Глеб. — Пока Совет морали и этики не применил к тебе санкций, ты должен честно признать…

— Вот это уже мысль! Хотя и убогая, никчемная по сути своей, но мысль. А то лепечет…

— Почему убогая? Почему никчемная?

— Ты этого не поймешь. А впрочем, подумай.

Разговор явно не клеился. Морализаторство Глеба ничего не дало. Немного посидев, он исчез так же тихо и незаметно, как появился. А Никифор долго не мог заснуть. И досадно было, что потерял друга (ведь так нужен был ему сейчас а настоящий товарищ!), и все же как-то вроде бы полегче стало на душе. Что поделаешь, мелкокалиберным оказался Глеб. Явился сюда, наверно, так, чтобы и Леля не знала. Ну и пусть… Может быть, и Клара хотела, чтобы я в ошейнике ходил… Клара… Пифия…

Вера улыбалась, наблюдая, как Никифор вынужденно, в силу необходимости подчиняется «кнопочной цивилизации».

— Ну что, Ник, полегче немного?

— Немного.

— А дикого меда не хочется?

Он только махал рукой и отворачивался — нашла, мол, над чем смеяться. Но вот и сам рассмеялся:

— Если бы ты знала, как они набросились! Тучей! Если бы не прыгнул вниз и не скатился бы под куст…

— Не прыгнул, а упал. Ведь и ногу сломал, и бока ободрал.

— Не будем уточнять. Я закрыл лицо руками, а они… Ох и злые!

— Не надо на них пенять: они защищали свой дом.

— А зачем преследовали, когда я отступил?

— Ты хочешь сказать: когда они тебя прогнали?

— Какая разница?

— А такая, что они хотели прогнать врага как можно дальше. Ну, может быть, и погорячились немного.

— И все-таки они злые.

Долго еще, пожалуй, до самого выздоровления Никифора главной темой их иронических разговоров были его контакты с природой, а особенно пчелиное «угощение». Шутками Вера все время пыталась скрыть волнение, охватывавшее ее, когда она бывала рядом с ним. А он был уже вежливый и… равнодушный. Шли дни. Вера продлила свой отпуск, и Никифор в конце концов не мог не приступить к своей научной работе. Учитывая ситуацию, он и не пытался занять свое место в Научном центре, но через Веру получил все материалы, которые его интересовали, и просиживал над ними целые ночи. Особую заинтересованность вызывал у него геомагнитный полюс в Антарктиде.

— Это, может быть, потому, что там Клара?.. — спросила однажды Вера не без иронии.

— Ты так считаешь? — Никифор поднял голову от проекционного аппарата.

Вера подошла к Никифору и легонько тронула его за плечо.

— Слушай, а ты… когда сбежишь в Антарктиду?

— Не сбегу, а отправлюсь, когда хорошо подготовлюсь. — И он заговорил на свою любимую тему, словно проверяя собственные выводы. Напряженность поля, силовые линии, функции — все эти слова не трогали Верину душу. Девушка думала об одном: «Уедет, уедет… Ну и что? Но ведь там Клара… Клара… Неужели я ревную? Неужели влюбилась?»

— Ты почему молчишь? — остановился напротив нее Никифор.

— А что? Разве ты меня о чем-то спросил?

— Уже поздно, иди спать.

— Да… верно… — Встала, потянулась, заметила, что он скользнул по ней взглядом, и растерялась. — Пора! Я так замечталась… Да, вспомнила… Вот ты говоришь: источник… Так это ведь твоя гипотеза? Даже отец…

— А я докажу, вот увидишь. Там, где полюс, там и источник, вернее, наоборот: где источник, там и полюс. Потому что если бы это была функция всего земного ядра, то полюсов на поверхности не было бы. В любом случае пора его изучить, потому что фактически о магнитном поле Земли мы знаем не больше, чем в двадцатом веке. Ну а ты, я надеюсь, догадываешься, какое это имеет значение?

Последние слова Никифор произнес с иронией, но Вера только снисходительно улыбнулась:

— А какое это имеет значение: догадываюсь я или не догадываюсь?

— Очень большое, — серьезно заметил Никифор. — Я думал, ты мне поможешь…

— Собираться к Кларе?

Никифор помрачнел. Последнее время он не любил говорить о своем увлечении, но Вера не знала почему: то ли он охладел к Кларе, то ли, может быть, не хотел растравлять свою рану.

Подошла к нему, заглянула в глаза.

— Ты обиделся? Не надо, я ведь пошутила. А об источнике магнетизма… Интересная идея, можно создать видеофильм.

— Я думал, ты поедешь со мной…

Никифор прижался лбом к прозрачной стене и так стоял, глядя в черноту ночи. Вера онемела от радости, ей так хотелось броситься к нему, обнять, расцеловать. Да это ведь именно то, о чем она не смела и мечтать! Как хорошо! Игра продолжается! Ах, какой же он странный, какой чудной! Милый Ник…

— А когда мы отправимся? — спросила она, стараясь не выдать себя.

Он обернулся, и в первое мгновенье на лице его промелькнула радость, но тут же сделалось оно непроницаемым, на переносице сошлись брови.

— Как только будем готовы, сразу и отправимся.

Но оказалось, что подготовка к экспедиции — не такое уж простое дело, как думала Вера. Во-первых, они не знали, сколько на это потребуется времени, а значит, и какой брать запас продовольствия. Да и снаряжение подобрать нелегко. Снег, лед, морозы.

— А знаешь что, давай возьмем все, что берут альпинисты! — сказала Вера.

— Хорошая мысль, — согласился Никифор.

Вера проконсультировалась в одном из спортивных центров и привезла на виллу два чудесных альпинистских комплекта. Тут была и обувь, и одежда с электрообогревом, и палатка с теплыми надувными постелями, аптечка, рация, пищевые концентраты на две недели и еще много всякой всячины.

Никифор дни и ночи просиживал над литературой об Антарктиде. С небольшой фотографии внимательно смотрел на него знаменитый норвежец Амундсен, первым достигший Южного полюса. А ведь полюс геомагнитный — почти рядом! Теперь, когда в этот район планеты можно добраться с помощью комфортабельной геолодки, только будучи наделенным богатым воображением, можно представить себе, какая это была когда-то невероятно тяжелая и опасная экспедиция! Небольшой, по нынешним меркам, отрезок пути Амундсен с четырьмя товарищами преодолевал почти два месяца. Транспорт — собачья упряжка. Никифор улыбнулся: а что, если и нам попробовать на собаках? Только вряд ли выдержим мы такое путешествие. Ведь даже такой опытный полярный исследователь, как англичанин Роберт Фолкон Скотт, который вслед за Амундсеном побывал на Южном полюсе, погиб в снегах…

— Взгляни, Вера, на это продолговатое лицо, — сказал Никифор, показав Вере портрет Амундсена. — Видишь, какие глубокие морщины?

— Наверно, мужественный был человек.

— Как же я ему завидую! Тогда были еще не открытые полюса…

— А я думаю, он вам позавидовал бы. Разве не лучше, если цели можно достигнуть меньшими усилиями?

— Э! — махнул рукой Никифор. — Ты не понимаешь.

— Не горюй, для нас тоже кое-что осталось, есть еще много неоткрытого. Если твоя гипотеза оправдается, это будет грандиозное открытие.

Открытие… Не в нем ли смысл человеческой жизни? Первые шаги ребенка — первые открытия. Постепенно, день за днем, год за годом, человек открывает мир и самого себя — в движении, в звуке и в мысли, в видимом и спрятанном от глаза. Тайное должно стать явным! Стремление к открытиям — органическая потребность человеческого духа. Но откуда начинать? Как приблизиться непосредственно к источнику магнитных сил?

Никифор сделал бесконечное множество набросков. Решил, что в первую очередь необходимо исследовать уже тысячу раз исследованный район магнитного полюса в Антарктиде. Ведь предшественники исследовали, имея в виду свои специфические цели, но такой цели, как у него, не было еще ни у кого! Регулярно составлялись магнитные карты, регистрировались вековые вариации, но никто даже не подумал копнуть материк под толщею льда! А как, собственно, это сделать? Глубина залегания ледяного покрова — четыре километра.

Никифор изучал подледную карту, являющуюся как бы рентгеновским снимком материка Антарктиды, и воображение возводило перед ним четырех километровый ледяной панцирь. И где-то под твердым как кремень зеленоватым льдом скрыт таинственный объект, а они с Верой, как букашки, ковыряются над ним на такой высоте…

— Послушай, Вера, ты, кажется, говорила, что тебя приглашают на Антарктиду в гости?

Вера примеряла альпинистские бутсы. Подняла раскрасневшееся лицо.

— Да, меня приглашает Клара.

— И что-нибудь было сказано о туннелях во льду?

— Да, Клара говорила о ледяных гротах. — Вера испытующе смотрела на Никифора.

— Что же о них было сказано?

— Клара уверяет: там чудесно.

— Перестань, пожалуйста. Этих гротов ни на одной карте нет. А если туннели проходят на большой глубине и вблизи полюса…

— Понимаю, Ник.

— Так вот, нужно узнать о туннелях все: расположение, длину, каким способом проложены. И вообще все, что можно.

— Я сейчас свяжусь с Антарктидой, и мы получим надежную информацию.

— Э нет, лучше там побывать и все увидеть своими глазами.

«Вот оно что!.. — подумала Вера. — Ник обосновывает свой визит…» У нее опустились руки, лицо помрачнело.

— Ты чего скисла? — Никифор тронул ее за плечи. — Разве это так трудно?

— Почему трудно? Справишься.

— Поедешь ты.

— Я?.. Правда?..

— Ты.

Девушка сразу ожила. Никифор, значит, не едет к Кларе. Ну что ж, если он так решил… Ей захотелось прыгать, плясать, танцевать. Но на одной ноге была у нее тапка, а на другой тяжеленная альпинистская бутса. Вера стукнула ею об пол, но стука не получилось: шипы вонзились в ковровый пластик, и она едва не упала.

— Поеду, поеду, Ник!

Антарктида так отличается от остальных материков, что Вере показалось, будто бы попала она на другую планету. Когда подъемник вынес ее с подземной платформы на поверхность, к прозрачному куполу, окруженному безбрежным снежным простором, девушка даже вздрогнула. Навстречу ей, улыбаясь, шла Клара. Шапка смоляных волос, карие, с сухим блеском глаза и белые-белые зубы… Следом за нею почтительно шествовал невысокий, крепкого сложения молодой человек.

Клара радостно приветствовала подругу, познакомила ее с Генрихом.

— Ах, как здесь интересно! Я ведь никогда не была за Полярным кругом!

— Ну вот видишь, давно надо было прилететь! — улыбнулась Клара.

— Великолепно! И — таинственно…

— Это загадочный материк, — подхватил Генрих. — Как вы думаете, Клара?

— Да, он еще не совсем изучен.

— А может быть, наоборот: совсем не изучен? — бросила Вера. — Здесь еще множество тайн.

Вере хотелось рассказать о гипотезе Ника, расспросить о туннелях во льду и обо всем, что касается магнитного полюса, но она своевременно сдержалась. Зачем горячиться?

— Тайн? — удивилась Клара. — Я бы этого не сказала.

— А знаете, Клара, — вставил Генрих, — уже одно то, что здесь заморожено девяносто процентов всей пресной воды, уникально.

Всю дорогу до института (а это составило немного больше ста километров) они разговаривали об Антарктиде. То, что Вера называла таинственным, Клара считала специфическим, не более того. Генрих больше склонялся к Вериным доводам и этим вызвал у нее симпатию.

— Вы ведь сами рассказывали, — учтиво обратился он к Кларе, — что каких-нибудь двадцать пять тысяч лет назад здесь был субтропический климат и все, что теперь произрастает в ваших оранжереях и теплицах, росло себе под открытым небом. Зеленые долины, склоны гор — разве только на их вершинах зимой лежал снег. Так что же это, если не тайна?

Клара снисходительно улыбнулась:

— Кто же не знает, что климат на Земле меняется…

Генрих тоже улыбнулся: Клара всегда найдет что ответить, за словом в карман не полезет. Он смотрел на нее с восхищением, и это пробуждало острую зависть у Веры.

В институте Клара сразу отвела подругу к себе домой, чтобы та отдохнула с дороги. Вера уверяла, что не устала, ей не терпелось как можно скорее побывать в ледяных туннелях, но Клара стояла на своем:

— Будь умницей, Верочка. Все-таки не ближний свет. Вот душ, а вот спальня…

— Да я ведь не засну!

— Два часа, не меньше! Мы за тобой зайдем. Правда, Генрих?

— Да-да, — закивал головою Уранос, и Вера заметила, что под светильником его волосы кажутся еще зеленее.

Клара проделала какую-то манипуляцию над пультом, установленным у входа, и они ушли.

Насладившись душем и съев вкусный бутерброд, Вера легла в постель. Ну конечно же она не сможет уснуть. Не выходил из головы Никифор: как он там? Хотелось вызвать его к экрану. Вдруг послышался приглушенный шелест. Поднялась на локтях и сквозь овальное окошко, которого раньше не замечала, увидела сад. Обыкновенный яблоневый сад. Невысокие густолистые яблони, зеленая стена тополей. Накрапывал дождь, это он шелестел в листве. Вера улыбнулась: ну и Клара! Знает, чем усыпить включила дождь. Вера всегда любила спать под монотонное шелестенье дождя в листве…

Так с улыбкой на лице она и уснула. Сон немного разгладил эту детскую улыбку, но следы ее остались в уголках губ и исчезли только тогда, когда Вера открыла глаза и шевельнула губами. Дождь прошел, за окном засияло солнце, косые лучи тронули ее лицо — от этого, может быть, и проснулась. У постели стояла Клара.

— Ну как, отдохнула? Вставай, мы тебя ждем в холле. Только смотри, чтобы ничего металлического у тебя не было, даже значка.

Клара выключила и сад, и солнце, и окно. Комнату заполнил дневной свет.

…Теперь уже Вера не боялась показаться торопливой и напомнила Кларе о ледяных туннелях.

— А не хочешь сперва в оранжерею?

Клара рассказала, что это за чудо среди снегов, какой прекрасный оазис в белой пустыне. Уранос поддакивал, кивая зеленоватой головой, но видно было, что и ему не терпится попасть вниз. Вера же на уговоры не поддалась и от оранжереи отказалась сразу.

Идя в направлении центральной штольни, она внимательно присматривалась к лабиринту, проложенному во льду. Чувствовала себя героиней одного из тех старинных фильмов, которые удавалось ей восстанавливать в Институте реставраций и реликвий, и это ощущение волновало. «Интересно, что сказала бы Клара, если бы узнала, что я прибыла на разведку?» — думала Вера, поглядывая на числовые табло и стрелки, указывающие путь. Представляла себе, как они будут бродить здесь с Никифором.

Наконец они вышли из туннеля и оказались в просторном круглом зале. Клара указала на дверной проем у стены:

— Это главный лифт, связывающий нас со всеми горизонтами в глубине ледяной мантии Антарктиды. А там, — указала она на такой же проем метрах в пятидесяти, — запасная штольня, параллельная главной.

— И подъемники работают круглые сутки? — спросила Вера.

— Да, круглые сутки. Дублирующая кабина включается, правда, в исключительных случаях, а эта — все время. Однако посторонних лифт не примет, здесь есть небольшой секрет…

Клара быстро нажала сразу на несколько разноцветных кнопок, светившихся справа от двери, они изменили свои цвета, и реле сработало — двери открылись. Вера запомнила, в каком порядке нажимались кнопки, и в уме повторила: оранжевая, зеленая, красная, синяя… Еще один жест Клариной руки — и кабина бесшумно скользнула вниз. На табло начали вспыхивать номера горизонтов через каждый пятьдесят метров глубины. Клара что-то рассказывала об этой трехкилометровой штольне во льду: как ее пробивали, как наткнулись на пласт вулканического пепла…

Вера почти не слушала, думая о самом нижнем горизонте, откуда можно будет кратчайшим путем достигнуть магнитного полюса.

Самый нижний туннель отличался от всех остальных не только большими размерами, но и полом: под ногами была земля, а не лед. Со стен падал слабый свет — на высоте около двух метров в ледяных нишах были установлены светильники, похожие на гигантские бананы, наполненные так называемым самосветящимся газом. Вера поняла: электричество сюда провести невозможно, чтобы не возмущать магнитное поле, поэтому решили обходиться хотя и не ярким, а все же достаточным свечением газа. Кое-где стены искрились, как стекло, а внизу желтела обыкновенная песчаная почва.

— Исторический момент, Вера! — воскликнула Клара. — Ты впервые на поверхности Антарктиды. Ведь то, что ты видела раньше, — ледяной щит, а сама Антарктида — вот она, здесь!..

Шли весело переговариваясь, дышалось легко, своды были высокие, и даже не верилось, что над головой — десятки тысяч тонн.

— Нам нечего бояться, — пошутила Клара. — С нами Атлант! Если своды начнут оседать, он подставит свои могучие плечи!

— А что вы думаете, — осклабился Генрих. — Этот лед можно и разбросать.

— Лучше не надо, — сказала Вера. — Пока не храбритесь, а то вон там я вижу трещины…

И верно, кое-где змеились по сводам трещины шириной что-нибудь в палец. Генрих, задрав голову, посмотрел на них и спросил Клару:

— А что, бывали случаи оползней?

— Никогда.

Улучив минуту, когда Генрих отошел в сторону, Вера шепнула подруге:

— И что ты нашла в этом зеленоватом?

— То, что он не надоедает. Интересуется моей работой, Антарктидой, а не то что… Он какой-то не такой, как все.

Рассмотрев трещину, Уранос снова присоединился к ним. Вера заметила, что чем дальше, тем больше на отшлифованной поверхности сводов видна была изморось.

— Почему это? — спросила, указывая на снежную вату, которая покрывала стены.

— Потом узнаешь, — загадочно ответила Клара, замедляя шаг.

Вскоре послышался какой-то отдаленный шум, а затем стало видно, как прозрачными завитками клубился туман. Шум все нарастал, и в конце концов стало ясно: это шумит вода. Туннель вывел к огромному гроту, посреди которого текла довольно широкая, но не очень глубокая река. Вода бурлила на камнях, поднимался над нею пар, тянулся по берегам, всплывал вверх.

Вокруг царил полумрак, и, может быть, поэтому грот напоминал древний храм — своды все в каких-то шипах, под стенами неисчислимые, сверкающие, как хрусталь, колонны, темно-зеленые наросты, похожие на бронзовых идолов; Вера стояла как завороженная, поводя глазами то в одну, то в другую сторону.

Пошли вдоль реки.

— Так что, — кричала сквозь шум Вера, — мы уже не во льдах?

— Нет, вон, посмотри, ледник около входа, а мы внутри горы. Она поднимается в толще льда больше чем на километр.

— Ого!

— Река, как видишь, течет из-под горы. Может быть, и магнитный полюс омывает.

— Полюс? — заволновалась Вера. — А где же он?

— Как раз под горой.

— Да ты что? Под горой — полюс?

— А тебе не все ли равно? — рассмеялась Клара. — Почему это тебя так беспокоит?

— Просто так… Хотелось постоять на самом полюсе…

— Еще бы! — тряхнул зеленоватыми волосами Генрих. — Такие места притягивают людей. Полюса, высочайшие вершины, глубочайшие ущелья, величайшие водопады… Человеческая цивилизация развивается по горизонтали.

— А я, например, ко всему этому совершенно равнодушна, сказала Клара.

«Как же мы с Ником доберемся до этого полюса?» — подумала Вера.

— Каково расстояние до него отсюда? — спросила она Клару.

— Вот отметка, — Клара указала на красный круг, очерченный на скалистом полу, в центре которого стояла серая шкатулка. — Видишь — написано: шестьсот метров. Это так близко, что мы весь грот назвали «Магнитным полюсом». Всего в шестистах метрах отсюда сноп силовых линий магнитного поля входит в земной шар.

Вера сразу же насупилась. «Всего шестьсот метров… Придется огорчить Никифора… Его замысел неосуществим. Конечно, если бы он обратился за помощью… Но ведь ни один институт не примет его проект. Как обидно!»

Никифор слушал рассказ Веры об Антарктиде с нетерпением, свойственным нервным людям. Ходил по комнате и торопил:

— Конкретнее! Короче!

А когда Вера заикнулась о зеленоволосом Ураносе, оборвал ее:

— Это ни к чему!

Подробно расспрашивал о гроте «Магнитный полюс», и Вере стало не по себе: ведь многого она так и не выяснила. Какие породы? Глубина реки при входе в грот? Скорость течения? Температура воды?..

— Надо же ориентироваться на месте!

Но больше всего переживала Вера по поводу того, как сказать о главном: о том, что от грота до полюса далеко и что, возможно, вообще придется оставить эту затею с экспедицией. Рассказала о лифте, о туннеле во льду, а Никифор все торопил:

— Дальше, дальше!

В его воображении уже вырисовывалась картина: они проберутся в грот, распакуют тюк и смонтируют переносный бур. Источник магнитного полюса может обнаружиться совсем близко от поверхности. Сверла, естественно, будут ломаться, необходимо запастись алмазами. Но прежде всего он прощупает породу ультразвуком.

Эх, если бы раздобыть хоть самую малость этой таинственной материи! Вот бы все засуетились, сразу забыли бы о бойкоте. «Вот так Ярковой! Историческое открытие! Зря не прислушивались к его словам, ах, как нехорошо получилось!»

Неожиданно зазвучал экран обязательного канала связи. Никифор оцепенел. Вера обернулась к серебряному прямоугольнику. На нем показалось сухощавое, уже немолодое лицо секретаря местного Совета морали и этики.

— К сведению всей коммуны! — начал он. — Научный работник Никифор Ярковой до сих пор не признал своей вины. Совет морали и этики объявляет ему первое предупреждение. Напоминаем Ярковому, что после третьего предупреждения, согласно кодексу, совет будет вынужден вынести решение об уединении его на территории Гренландии.

Никифор сжал кулаки.

— Слыхала? Угрожают! Да мне в Гренландии было бы лучше, чем здесь. Но они еще пожалеют… — Он забегал по комнате, потом вернулся к притихшей Вере: — А ты чего съежилась? Осуди меня, накажи тоже, объяви бойкот, игнорируй!

Вера посмотрела в его раскрасневшееся лицо:

— Успокойся, Ник. Возьми себя в руки. Ситуация серьезная, нужно все взвесить. Я ведь тебе не договорила о гроте. Полюс-то не в гроте, а в шестистах метрах от горы, так что экспедиция наша сама собой…

— Что?! — С минуту он не мог выговорить ни слова. Шестьсот метров?.. И ты думаешь, меня испугают эти метры? Ошибаешься!

— А я бы посоветовала прислушаться к предупреждению…

— И что?

— Ну пойми же, Ник, для тебя же лучше будет…

— Ну что ж… Если испугалась, можешь оставить меня. Я надеюсь…

Вера подошла к нему с открытым взглядом.

— Ты не понял. Мы будем вместе. Тебе ведь нужна моя помощь?

Никифор молча обнял ее за плечи.

Воет, завывает пурга.

Вера дрожит, и кажется ей, что и «Электрон» тоже подрагивает от холода. За иллюминатором — сплошная темнота, по ней хлещут не умолкая снежные нагайки. В голове гудит, виски сжимает тупая боль. Вера слышит, как тяжело дышит Ник, и шепчет:

— Ник… Ты слышишь, Ник?..

Он что-то бормочет, долго что-то ищет, и наконец вспыхивает у него в руках фонарик.

— Жива?

— А ты?

— Я живучий.

Теперь она видит его распухшую щеку, окровавленную губу.

— Та-ак, — говорит Никифор. — Это еще ничего, могло быть хуже.

— Будем надеяться, что теперь все пойдет к лучшему.

— Еще Прометей дал людям… надежду.

…Огромный красный шар солнца спрятался где-то за далекой Африкой, когда они, преодолев воды разбушевавшегося Индийского океана, приблизились к полярной снежной пустыне. Она заблистала ледяной стеной, освещенной прожекторами, у подножия вертикальных ледяных круч и утесов яростно бились водяные валы, дробясь и пенясь в немом реве.

Вера сидела за спиной у Никифора (он, казалось, сросся с пультом управления) и через его плечо смотрела в передний овальный иллюминатор. Панорама разворачивалась неприветливая, суровая. Девушка сжалась в комок, почти физически ощущая явное свое бессилие перед дикой природой.

— Держись, Верочка! — крикнул Никифор, на мгновенье обернувшись к ней. И ей показалось, что его лицо побледнело.

В тот же миг «Электрон» окунулся в черную бездну антарктической ночи. Тут-то и началось. Аппарат швыряло как щепку. Ник пытался найти благоприятный ток воздуха, то устремляясь вниз, то бросаясь вверх и с ужасом фиксируя моменты, когда управление ускользало из-под контроля и «Электрон» оказывался под властью стихии. И чем дольше пробивался в глубину континента, тем чаще это случалось. То встряхивало так, словно аппарат катился по камням, то кренило набок, а один раз «Электрон» перевернулся вверх дном. Тогда Нику едва удалось стабилизировать его, но с каждой минутой управлять становилось все труднее. Иллюминаторы затянуло изморозью, приборы с трудом держали высоту, датчики растерянно мигали, словно жалобно прося о помощи. После того как второй раз перевернуло аппарат, Никифор решил пойти на спуск. Прекратится же в конце концов эта буря. Но низовые потоки воздуха внесли свои коррективы. «Электрон» ударился о снег, пробежал немного и застрял…

— Не очень-то радушная встреча, — сказал Никифор. — Сейчас выйду, посмотрю, что можно сделать.

— Не смей! Слышишь, Ник, не смей! Сперва надень костюм с обогревом. И маску.

Вера, встав на колени, бросилась перебирать тюки, в беспорядке разбросанные по борту. Наконец нашла. Никифор нехотя облачился.

— Только далеко не отходи, — просила Вера.

— Ладно, ладно, ты не волнуйся.

Люк был теперь наверху, и, пока Никифор выбрался из него, с диким ревом швырнуло в кабину снег. Стало так холодно, что Вера тоже надела костюм с обогревом.

Прошло, наверно, с полчаса, а Ник все не возвращался. Вере стало жутко. Казалось, что она здесь одна на всем континенте среди снегов, буран засыплет ее, похоронит заживо и никто не придет на помощь. Включила антенну, и сразу же послышалось: кто-то скребется. Прислушалась — стучат в люк. Неужели заклинило? Торопясь, нажала кнопку, резко, с силой — и люк понемногу начал открываться; хотя и с натугой и нехотя, но все же щель увеличивалась. Никифор ввалился в кабину, как куль:

— Понимаешь, руки окоченели…

— А я что тебе говорила?

— Ну и температурка!

— Действительно, лучше было бы растопить этот лед!

— Ну что ты! Скажешь тоже. Это ведь холодильник планеты, а не каприз природы. Вмешиваться в гармонию природы нужно осмотрительно, иначе последствия могут оказаться трагическими.

«Ах, — думала Вера, поеживаясь, — какие бы ни были последствия, лишь бы не было так холодно».

— Что же ты там видел, Ник?

— Нужно подкопать снег, чтобы «Электрон» встал на днище. Лопата есть? Вот немного согреюсь и вылезу.

— Лопата? А вот лопаты-то у нас и нет…

— Вот это экспедиция! Чего только не нахватали, а лопаты нет! Эх, некому нас выпороть!

Молча взялся он налаживать освещение, проверил автоматические предохранители, переходные колодки, трансформаторы все вроде бы цело, а свет так и не появляется. Может быть, от удара вышли из строя лампочки? Никифор сопел, пыхтел и вздыхал: вот так и предусмотри непредвиденное! На что угодно, а на такую посадку никак он не рассчитывал.

— А не вызвать ли помощь? — осторожно спросила Вера. Включи антенну, Ник, правда, так будет лучше.

— Сразу и помощь… Подожди, сами справимся.

Долго морщил лоб, обдумывая какие-то варианты. Вера молчала. Сидела, сложив руки на коленях и с удовольствием ощущая тепло своего костюма. Особенно хорошо прогревало ноги. Боялась самой себе признаться, что в ее сердце зреет большое чувство. Старалась не думать о Нике, но не думать не могла. Нет, не разгаданы еще тайны любви! И может быть, никогда и не будут разгаданы, ведь сколько сердец, столько и тайн…

— Ну вот что, — сказал наконец Ник, — попробую сдвинуть. Держись хоть за сиденье, а то стукнешься.

Повесив фонарь себе на грудь, левой рукой охватил спинку сиденья, а правую протянул к пульту и включил стартовую систему. Пульт мигнул, послышалось короткое приглушенное гуденье. «Электрон» вздрогнул, тронулся с места…

— Падаем! — вскрикнула Вера.

Никифор манипулировал с пультом, но отсек двигателя молчал. «Электрон» продолжал тяжело соскальзывать куда-то вниз.

В своей комнате Клара работала с компьютером. Электронный картограф вычерчивал на большом листе светочувствительной бумаги горизонтальные и вертикальные составляющие магнитного поля Антарктиды. Сероватый лист с четкими белыми линиями то появлялся, то снова уходил в щель функционального блока. Клара охотно занималась этой операторской работой. Пальцы ее так уже привыкли к цифровым клавишам, что безошибочно находили нужную даже тогда, когда она не отрывала глаз от матового экранчика.

Было тихо и безветренно. Мощные теплоизоляционные стены надежно отгораживали помещение от лютой пурги, которая не утихала вот уже целые сутки. Дневной свет наполнял комнату, лилась тихая-тихая музыка, словно звучали фонтаны, снующие от пола до потолка. Девушка редко отклонялась от экрана, прочерченного линиями и усеянного цифрами. Работа так увлекла Клару, что она забывала даже напиться, а только по-детски облизывала языком пересохшие губы.

Хотя дверь отворилась совершенно бесшумно и хотя Клара сидела к ней спиной, все-таки она сразу обернулась. Брови ее удивленно поднялись: Уранос! Он ведь всегда оповещал о своем предстоящем визите, а тут явился совершенно неожиданно. С чего бы это? Выключила компьютер, встала и быстро пошла ему навстречу: не хотелось, чтобы его увидели в рабочей комнате. Ведь и без того коллеги уже заметили, что Генрих зачастил, и кто-то бросил как бы в шутку: «Он ее когда-нибудь умыкнет!» Это Кларе было неприятно, тем более что она все чаще ловила себя на мысли, что боится Ураноса. И сейчас она тоже забеспокоилась, почувствовав на себе его изучающий желтоватый взгляд.

— Что случилось? — холодно спросила она, когда вышли в оранжерею.

— Прошу прощения, Клара, за неожиданное появление. Представьте себе, мне почему-то показалось, что сюда снова прилетела ваша подруга и нам «втроем будет веселее», как вы сказали в тот раз. Вот я и примчался.

— Веры нет. Да она и не собирается.

— Правда? — удивился Генрих.

— Она вас интересует?

— Ну что вы, что вы! — Генрих склонил голову набок, заглядывая ей в глаза. — Я по вас соскучился, Клара. А что касается Веры, то я ведь сказал: подумалось почему-то…

Ситуация эта Кларе не нравилась. «Нужно сейчас же выпроводить его. И вообще не слишком ли много он себе позволяет? Еще подумает: ревную! Какая чепуха!»

— Вы сердитесь? — заговорил Уранос, и именно в эту минуту Клара наконец поняла, что ей не нравится в нем. Голос! Да, голос с каким-то неприятным акцентом, лишенный тепла, без эмоциональных оттенков. Раньше не обращала на это внимания, а сейчас почему-то отметила, так сказать, открыла. — Но я ведь попросил прощенья, Клара. Всему виной мое чувство… Ах, я забыл, что вы не любите этой темы…

— Почему я должна на вас сердиться? — пожала плечами Клара. — Я только сожалею, что не могу уделить вам должного внимания: рабочее время.

— О, я понимаю! Я подожду.

«Ну что ж, пускай ждет. Демонстрирует чувство! А напрасно. Если и было у кого-нибудь ко мне чувство, так это у Ника…»

— А стоит ли ждать? — сказала она.

— Ну не сердитесь, Клара. Я погуляю или поброжу по туннелям. Вы знаете, я люблю там бывать…

Да, она знала, что Генрих проявляет особую заинтересованность Антарктидой. Иногда, правда, казалось ей, что это он только так, чтобы угодить ей. Но что из того? Это только свидетельство его серьезных намерений.

— Как хотите, Генрих. Я должна закончить работу.

Она уже было повернулась, чтобы уйти, но не успела шагнуть и шага: на песчаной дорожке вдали появились какие-то две смешные фигуры в черной одежде. Ступали они тяжело, покачиваясь то в одну, то в другую сторону, их руки сплелись, и непонятно было, кто кого поддерживает.

— Ну а вот и они! — громко воскликнул Генрих.

— Кто «они»? — в недоумении взглянула на него Клара. Ничего не понимаю.

А эти двое с трудом переставляли ноги. Клара почти побежала к неизвестным. Приблизившись, вскрикнула:

— Вера! Что с тобой? Что случилось?

Лицо Веры покрыто было темной коркой, глаза уменьшились, губы опухли и потрескались.

— Ну скажи же, скажи, что случилось? Или ты не можешь говорить?

— Сейчас… Отдохну немного…

— Ну садись, садись. Может быть, тебе что-нибудь…

Вера отрицательно покачала головой. Сейчас, вероятно, хотелось ей только посидеть недвижимо, чтобы хоть немного успокоиться.

Подошел Генрих. Спокойно, словно ничего и не случилось, сказал Вере:

— А мы вас только что вспоминали…

— Да-да, — подтвердила Клара. — Генрих предчувствовал, что ты появишься.

— Правда, не думал, что в таком виде…

Немного придя в себя. Вера хотела рассказать о своих с Ником приключениях, но ей было все еще так трудно говорить, что Клара ее остановила:

— Сперва проконсультируемся с Охраной здоровья. А расскажешь потом, потом.

— Прежде всего надо помочь Нику…

— Нику?!

— Да.

— Зачем ты его?..

— Не я, это он задумал экспедицию.

Клара прикусила губу, сорвала и смяла в пальцах травинку. Что делать? Взять обоих к себе? Но после того, что произошло, она вообще не должна с ним встречаться. Попросить руководство института тоже нельзя: Ярковой предан игнорированию. Хотя, конечно, на время болезни…

Заметив ее колебания, Генрих сказал, учтиво наклонив голову:

— Я вас выручу, Клара. Если вы с Верой не возражаете, я помогу Никифору Ярковому. Хорошо?

И, не дождавшись ответа, кивнул головой и пружинящим шагом направился к той скамейке, на которую прилег выбившийся из сил Никифор. Клара посмотрела ему в спину и подумала: «Все он знает, этот Уранос! Что за чудеса!»

— Пойдем, Верочка, пойдем, сейчас тебе будет лучше… Давай немного распакуемся, здесь уже тепло. А знаешь что? Сбрось его совсем, свой панцирь!

— Давно бы сняла, — прошептала Вера, — но сил нет. Хорошо, что Ник обогрев выключил, когда вошли…

Клара помогла подруге выбраться из костюма, и Вера облегченно вздохнула. Поправила прилипшие к вискам волосы, одернула голубую кофточку.

— Ой, Кларочка, если бы ты знала, из какой бездны мы выкарабкались! Если бы не Ник…

— Если бы не он, ты не оказалась бы в этой бездне. Он просто ненормальный, твой Ник.

— Не говори так, — сказала Вера, а сама подумала: «Эх, если бы он был мой!»

В теплой комнате, на удобной постели, Никифор быстро пришел в себя. Генрих разместился по соседству, но каждый день подолгу просиживал около Ника, рассказывая всякую всячину и о моделировании истории человечества, и о встрече с Кларой, и о путешествии на Уран. О Кларе говорил с нарочитым беспристрастием, словно был к ней совершенно равнодушен. Никифор слушал не перебивая, хотя эти разговоры, естественно, были ему неприятны. «Какой специфический голос… Где я его слышал?… — думал, поглядывая на зеленоватые волосы своего соперника. — Ну что ж, Клара выбрала его сама, так ей и надо!..» С радостью отметил, что ревности у него нет, а чтобы Генрих не подумал чего-нибудь дурного, говорил с ним дружески и доброжелательно.

— Странно, но мне кажется, будто бы мы где-то виделись…

— На Острове Развлечений, у ангара.

Никифор начал расспрашивать об Уране.

— Холодная, пустынная планета, — говорил Генрих, и какие-то непонятные искорки проскальзывали в его глазах. — Водородные скалы и утесы.

— А как хотелось бы, чтобы были там мыслящие существа! вздохнул Никифор. — Неужели мы одиноки в Солнечной системе?

— Нет, я так не думаю. — Генрих попытался улыбнуться. Вот я представляю здесь Уран. Да, да, Клара даже прозвала меня Ураносом.

— Уранос? Остроумно. Вам посчастливилось побывать на Уране.

— Человечество слишком далеко выдвинулось в космос. И это небезопасно. Пришлось заплатить за это многими жертвами. А дальше цена эта будет катастрофически возрастать. Вот ведь все предыдущие экспедиции на Уран исчезли бесследно. Да и наш последний корабль только случайно уцелел.

— Вы против полетов на планеты?

— Чрезмерный аппетит не благоприятствует здоровью.

Окинув взглядом сухощавую фигуру собеседника и вспомнив, что к еде тот даже не прикоснулся. Ник подумал: «А ты аппетитом, видно, не страдаешь совсем».

— Но ведь интересно! Да, в конце концов, и полезно: сколько нового для науки дала, скажем, станция на Меркурии!

— А нам Земля интереснее, — произнес Генрих.

— Вам? Это кому?

— Историкам, археологам… Особенно тем, кто прибыл из космоса.

— Это парадоксально, — встал с постели Никифор, — о своей планете мы до сих пор знаем меньше, чем о Марсе.

— Согласен. — Генрих подошел к двери и остановился у стоявшего там кресла, опершись на него рукой. — Вот хотя бы земной магнетизм…

При одном только упоминании о магнетизме Никифор встрепенулся, глаза его засверкали. Магнетизм! Да это ведь именно то, ради чего прибыл он в суровую Антарктиду.

— Явление уникальное… — продолжал Генрих. — Землю окружает магнитное поле более сильное, чем у самого Солнца! Здесь есть над чем задуматься.

— Вы правы, — согласился Никифор. И доверительно рассказал Генриху о ходе своих мыслей, пожаловавшись на коллег, которые не обратили внимания на его «дикую» гипотезу. — Но я не остановлюсь… Я им докажу… Они еще услышат обо мне!

— Не отступать — это мне нравится. Я охотно вас поддержу. — Уранос расправил свои угловатые плечи. — А то, что тут кроется тайна, сомнений нет.

— И вы так считаете? Это прекрасно, теперь есть у меня союзник!

— Да еще какой! — кивнул головой Уранос.

Никифор был искренне рад: наконец-то нашелся единомышленник!

Включив летний день (за иллюзорными окнами зашелестели иллюзорные, но на вид совершенно натуральные колосья), он начал советоваться с Ураносом, как эффективнее организовать поиски кладовых магнитной материи.

— Я полагаю, что генератор поля находится вблизи поверхности. Но как до него добраться?

Уранос задумался:

— А взрывчатка не поможет?

— Нет: институт рядом, датчики… Нужно согласовать программу, а я… — Никифор только развел руками.

— О, как же несправедливо с вами обошлись! Даже жестоко. Игнорировать такого проницательного ученого!

— Они хотят меня унизить, — Никифор сжал кулаки. — Но у них ничего не выйдет. Ярковой на колени не встанет.

— Я целиком и полностью на вашей стороне! — воскликнул Уранос.

Чем больше Никифор возмущался своими оппонентами, тем горячее поддерживал его этот новый коллега, которого он случайно встретил в Антарктиде. Никифор был благодарен судьбе за то, что она наконец-то свела его с ученым, не только понимающим его, но и способным помочь. Хотя обмороженные его щеки не отошли еще, он решил немедленно исследовать грот у полюса. Словно овладела им какая-то эйфория, он не стал ждать Веру, которая должна была прийти с минуты на минуту.

— Так что, пошли?

— Пошли, — не колеблясь, ответил Уранос, и глаза его заискрились желтоватыми огоньками.

Двери перед ними раздвинулись и снова сошлись. А за несуществующими окнами невидимый ветерок летал по несуществующим колосьям, и шелест их волнами катился в комнату.

Сперва в синеватой мгле невозможно было что-либо разглядеть, но вот глаза привыкли, и Никифор начал различать под стенами грота груды камней. Некоторые глыбы имели такую правильную форму кубов и призм, что возникла мысль: не обработаны ли они рукой человека. Высоко вверху плавали голубоватые клубы пара. А вот и красный круг на полу, о котором рассказывала Вера. Да, речка течет оттуда…

Никифор шел вдоль стены, разглядывая и ощупывая породу, а Уранос молча стоял, опустив короткие руки. Правда, время от времени поднимал левую руку на уровень лица, словно посматривая на часы, но часов там не было, а видна была только блестящая пластинка на указательном пальце. Возможно, эта пластинка очень ему нравилась, потому что, глядя на нее, Уранос даже губами шевелил. Вскоре Ник достиг каменистого берега реки, спустился в воду и, осторожно ступая, перебрался на противоположную сторону. Совсем теплая вода была ему по пояс. «Теплая… — рассуждал Никифор. — А почему, собственно, теплая? Где и чем она обогревается?..»

Осмотрел он и другое полукружье стены. Все то же — гранит, базальт, кое-где поблескивает горный хрусталь. Снова вернулся к реке, теперь уже к тому месту, где течение с шумом вырывалось из невысокого темного туннеля. Заглянул метра за три-четыре: ничего не видно… Но из темноты тоже веет теплом. Шестьсот метров… Разве туда проберешься?

— Эге-ге, Генрих!

Уранос подошел к туннелю, склонился над водой, смешно вытянув голову на длинной шее.

— Надо попробовать… — кричал Никифор. — Пойду по руслу в туннель!

— Хорошо! — закивал головой Генрих. — Я тоже иду. Пойдем вместе.

Ярковой прыгнул в воду и, преодолевая течение, пошел в темный туннель. Генрих шлепал следом, неловко взмахивая руками. Постепенно становилось все глубже. «Эх, надо было захватить фонарь… — подумал Никифор, но возвращаться не хотелось. — Ну ничего, здесь, пожалуй, не заблудимся». Он шел, чувствуя поблизости локоть Генриха, и от этого было как-то спокойнее. Вскоре Уранос нащупал его правую руку, взял ее в свою и пошел впереди. Долго шли они в черной пене, дно все отдалялось, и вот уже вода достигла их плеч. Генрих остановился, вероятно решив вернуться.

— Пошли, дальше пошли! — крикнул Никифор и легонько подтолкнул Генриха вперед. Тот послушался, и они понемногу одолели еще какую-нибудь сотню шагов. Дно теперь стало вроде бы немного повыше, но потолок снизился, и пришлось двигаться полусогнувшись. Дышать было тяжело, лицо Никифора покрылось потом, но он не останавливался, надеясь, что, может быть, это русло выведет на противоположную сторону горы…

— Светлеет… Видишь? — Никифор незаметно для себя перешел на «ты».

Уранос что-то ответил, но за шумом воды Никифор не расслышал его слов. А по воде пошли уже пятна света. Не галлюцинация ли? Нет, светлеет, светлеет! Никифор обрадовался: похоже, впереди — выход наружу?

Минут через десять, мокрые и усталые, выкарабкались они на берег у просторной пещеры. Осмотрелись. Река текла здесь уже не посредине, как в гроте, а рядом, омывая отвесную стену: туннеля дальше не было. И — свет… Откуда он?

Уранос указал на поток — так и есть, светится вода. Фосфоресценция?

— Так, может быть, здесь магнитный полюс?

Никифор взглянул на свой компас: стрелка показывала в ту сторону, откуда текла вода. Значит, не дошли. Да и, наверно, если бы здесь был полюс, стояла бы измерительная аппаратура, во всяком случае, в этой пещере побывали бы и до них. Полюс, оказывается, в стороне от той линии, которая соединяет грот и пещеру. Настроение у Никифора упало: придется возвращаться ни с чем. Смеяться будут теперь над ним, и поделом. Что он скажет Вере? Сколько мучилась она, бедная, из-за него, сколько перенесла… Взглянул на своего спутника — сидит себе, будто бы ничего и не произошло.

— А есть у тебя взрывчатка? — спросил Никифор.

Уранос спокойно достал из кармана и протянул Нику маленькую пластиночку — ее можно было зажать в кулаке, она не больше пищевой таблетки.

— Осторожно, не сжимай! — вскрикнул Уранос. — Видишь, на торце шарик? Повернешь его, и через пять минут — взрыв.

— В какую сторону поворачивать?

— Все равно.

Уранос отошел подальше, спрятался в темноте за камни. Никифор, держа пластинку на ладони, залез в воду и побрел к белой стене, из-под которой вырывался поток. Стена была почти гладкая, и Никифору пришлось долго хлюпать вдоль нее, пока нащупал он такой выступ, на который можно было пристроить заряд, и, ни секунды не задерживаясь, побрел в обратную сторону. Спину холодила опасность, ему казалось, что течение сопротивляется и он топчется на месте. Пять минут… Всего пять минут… А когда, запыхавшись, спрятался за высокой глыбой рядом с Генрихом, показалось, что время тянется слишком медленно. В голове промчалось множество мыслей, среди них и такая: а что, если выход завалит? Или от сотрясения завалит свод туннеля?

Сверкнуло. Остро. Голубо.

Гу-ух!

Никифор машинально обхватил голову руками, припал к самому полу. Над ними прокатились тугие волны сжатого воздуха, полоснуло дождем брызг, загрохотало камнями о камни, ударило в воду, и она закружилась, зашипела. То, что Никифор увидел, подняв голову, было так невероятно, что он снова закрыл глаза.

— Ты видишь? — толкнул он Генриха в плечо. — Да посмотри же!

Тот медленно встал, оперся руками о камень и застыл.

— Вот тебе и пятно!..

— Какое пятно? Это металлическая стена, сложенная из трубок! Уверен — металлическая.

— При просвечивании Земли из космоса экран фиксировал в этом месте какое-то пятно.

— Какое просвечивание? — удивился Никифор. — Я о нем не знаю.

— Мы со своего корабля…

— А-а… Так чего же мы стоим? — воскликнул Никифор. Пошли, пошли туда!

Войдя в реку, он наскоро умылся.

— Умойся как следует! — крикнул Никифор. — Ты как привидение.

Но Уранос будто и не слышал. И действительно, как привидение, втиснулся в проем и пошел к открытому сооружению, время от времени поднося левую руку к лицу.

В комнате Никифора все было так, словно он куда-то вышел на минутку. Кровать не застелена, двери стенного шкафа распахнуты, в беспорядке разбросана одежда.

Вера сидела неподвижно и смотрела в одну точку. Куда же он исчез? С каждой минутой охватывало ее какое-то неясное чувство беды, которое постепенно перерастало в тревогу. Почему-то вспомнилось ей, как впервые увидела Никифора. Под веселым взглядом юноши она тогда смутилась. А вскоре призналась себе, что этот дерзкий человек что-то заронил в ее сердце, и это самое «что-то» не давало покоя.

Послышалось, что дверь отодвигается. Резко обернулась нет никого. Тогда побежала к экрану и вызвала Клару.

— Ты знаешь, его до сих пор нет. Что делать?

Лицо у Клары каменное.

— Не надо напрасно волноваться.

— Но я не могу больше ждать! Давай спустимся в грот, Кларочка! Ну, пожалуйста!

— Нет необходимости.

— Ну тогда я одна…

— Как хочешь.

Вера побежала к главному лифту и быстро опустилась на нижнюю горизонталь. Но и грот был пуст. И показался он Вере еще более темным и мрачным, чем раньше.

— Ни-ки-фо-о-ор!

— …о-о-ор!.. — отозвалось эхом и оборвалось. Следов никаких, но Вера так же, как и Никифор, прошла над потоком к туннелю и заглянула в его черноту. «Туда пошел, не иначе как туда». Постояла в раздумье, а потом вернулась к лифту и поднялась наверх. Клару нашла в рабочей комнате. Прямо от двери выдохнула:

— Нет нигде!

— О чем ты? — обернулась Клара.

— Никифора нигде нет. И этого твоего, зеленоватого, тоже.

— Меня это совершенно не интересует.

— Дай мне фонарь.

— Зачем?

— Пойду в туннель… по воде.

Клара пыталась ее отговорить, но Вера стояла на своем. Она не успокоится, пока не осмотрит русла. Клара только плечами пожала.

С фонарем в руке Вера снова оказалась в гроте. Не теряя ни минуты, вошла в воду и, выбросив перед собой сноп яркого света, побрела в туннель. Ноги ступали уверенно, но тревога сдавливала грудь. Вода жирно поблескивала на свету. Вера заметила несколько дохлых рыбин, качавшихся на волнах брюшками вверх. Откуда здесь эта рыба, да еще и мертвая?.. Споткнулась о скользкий камень и упала, едва не выронив фонарь. Кофточка прилипла к телу, с волос текли струи, но она не обращала на это внимания, шла и шла.

Казалось, этому туннелю не будет конца. А когда свод прижал ее к воде, подумала, что сейчас будет тупик. И какова же была ее радость, когда появилась возможность снова выпрямиться! Сразу же ожила надежда найти Никифора. Ну куда же он, в конце-то концов, может деться? Что это такое? О, вон ведь и голоса какие-то слышны…

Стена, сложенная из труб, окружила помещение, которое имело форму эллипса с длинной осью не менее четырехсот метров. Концы труб, причудливо изгибаясь, спускались к подножию этой стены, в которой сейчас зиял пролом; с этих труб и начиналась подземная река. Что это — охлаждение? Ведь вода в реке теплая. А почему теплая? Или в систему охлаждения входит весь лед Антарктиды?..

Размеры зала впечатляющие. С одного конца невозможно рассмотреть другой. А потолок… Никифор и Уранос увидели перед собой небо! Да, да, темно-синее, почти черное, небо, усыпанное звездами! А вот и Южный Крест… И такое ощущение, словно нет над головой многокилометровой толщи льда, а один только бездонный купол неба, равнодушный и холодный космос. Но, присмотревшись, Никифор увидел сетку координат, которая белой паутиной расчерчивала темный бархат неба.

Уранос дошел до середины зала, время от времени поднося левую руку к лицу. Никифор не спеша двигался вдоль стены, рассматривая нагромождения какой-то аппаратуры, тянувшиеся на несколько десятков метров. Это был хаос форм и цветов черные усеченные пирамиды, переходившие в длинные красные цилиндры, синие кубы с какими-то голубыми наростами, всякого рода призмы, многогранники, прозрачные, словно стеклянные, огромные и совсем маленькие… Каково их назначение? Кто и когда смонтировал все это здесь? Ведь человеческая цивилизация не знает об этих таинственных установках. Интересно, действуют они сейчас или остановились?

Вопросы, вопросы… У Никифора от них даже немного закружилась голова.

И неожиданно включилось и заработало на полную мощность воображение, и предстали яркие, как будто бы вполне реальные, хотя и отрывочные, хаотические, картины.

…Древняя цивилизация зеленой, теплой Антарктиды. Энергетическая станция. Затем катаклизм — то ли Луна приблизилась, то ли какое-то другое небесное тело, но изменился наклон земной оси, и континент начал замерзать.

…Обсерватория пришельцев из космоса. Может быть, отсюда они на протяжении тысячелетий изучают Землю. Считают нецелесообразным вступать в контакт с землянами, их интересуют не они, а планета.

…Генератор магнитного поля. Сконструировали его, быть может, те, кто оставил колонну из чистого железа в Индии…

Никифор внимательно посмотрел на голубоватое «веретено». Да… От догадки у него мурашки пробежали по спине. А что, если это кабина космического корабля, который называется Землей? А почему бы и нет? Высокоцивилизованные мыслящие существа могли отправиться со своего «аварийного» светила на другую, стационарную, уравновешенную звезду и причалить к Солнцу. На этой орбите была Луна, она отступила, став спутником…

Ярковой представил себе, что произойдет, если он сейчас ну, скажем, через час, оповестит весь мир о своем открытии! Посмотрим еще, какая судьба ждет Антарктиду! Э, здесь нужно осторожно! А то: «Растопить лед!» Ведь, может быть, этот лед…

— Генрих!

Уранос двигался к нему мелкими шажками — совсем мизерный в этом богатырском просторе.

— Послушай, что ты думаешь обо всем этом?

Желтоватые глаза Ураноса сверкнули:

— А ты?

— Я полагаю, что это… двигательный агрегат планеты.

— Я в этом убежден, — торжественно произнес Уранос, и лицо его передернулось. — Модель Галактики, приборы космической навигации, разнообразные обсерватории. Это — главный зал, по всей вероятности, пульт управления…

Уранос придирчиво осмотрел панель, наклонился, словно принюхиваясь. Достал из кармана черный цилиндрик и навел на мозаику. Он вел себя так, точно рядом с ним никого не было. Какой самоуверенный субъект!..

— Что это? — Никифор кивнул на цилиндрик.

— Телефото, — не оборачиваясь, сказал Уранос.

«Ну, фото так фото… — подумал Ярковой. — Ах, телефото? Куда же он передает?»

— Зачем так спешить? Вот поднимемся в институт, сообщим…

Уранос, глянув на свою пластинку, прикоснулся к чему-то на панели, и мгновенно засветилась мозаика светом. Вспыхнула звездочка и в «Галактике». Никифор заметил освещенный ею темный шарик (возможно, Солнце и Земля), какое-то мгновенье зачарованно смотрел на мигающий свет, затем вдруг встрепенулся, словно пробудился ото сна:

— А зачем включать?! — Одним прыжком очутился между панелью и Ураносом, оттолкнул его грудью. — Не смей притрагиваться! — И уже примирительно добавил: — Нельзя же так легкомысленно!

— Я все это понимаю, — сдержанно ответил Уранос. — Я ведь только хотел проверить питание.

— А я считаю: никакого вмешательства, — сказал Никифор как можно тверже. — Оповестим Международный Совет, прибудут ученые эксперты…

— Неужели тебе не хочется самому встать к пульту управления?

— Нет, не хочется.

— Ты ведь Никифор Ярковой!

— Ну и что?

— Где же твой безудержный порыв? Неутомимая жажда открытий? Ты ведь совсем не такой, как миллиарды серых субъектов, населяющих Землю. Тебя оскорбили, выбросили за борт, а ты… не хочешь одним движением пальца покончить со всеми этими земными проблемами?

— Что с тобой?

— Мы считали тебя интересным объектом…

— Кто это «мы»?

— Теперь могу сказать. Мы — инопланетяне.

— Что ты городишь?

— Тебе повезло, Никифор, ты скоро увидишь высшую цивилизацию.

— Неуместные шутки! Хватит, пойдем отсюда!

«Неужели это может быть? — стучало в голове. — Откуда же они, эти инопланетяне? Да нет, наверно, он просто шиз. Увидел это все — и сдвинулся по фазе».

— За нами миллионы парсеков, годы неутомимой охоты за Землей, — продолжал Уранос, — и теперь, имея в руках мощный магнитный генератор, я упущу момент? Нет, это ты шутишь, или, как у вас говорят, валяешь дурака. А я уже получил точные указания с орбиты.

Ярковой увидел по его желтоватым глазам — правда! На Землю прокрался страшный, смертельно опасный враг.

— Послушай, Ярковой, давай договоримся. Мы давно следим за тобой. Откровенно говоря, я надеялся, что ты будешь добиваться этой куклы Клары. Ах, какое же занудство земная любовь! Какой примитив — двойственность человеческих существ мужчина, женщина! Я вынужден был играть роль одного из вас… Но теперь — точка! Не подходи! Будешь лояльным — сохраню тебе жизнь, тебе и твоей Вере. И не потому, что мы сентиментальны, а потому, что ты помог нам выполнить великую миссию. И для зоологического музея…

— Будь ты проклят со своей миссией! — крикнул Никифор и неожиданно ухнул Ураноса кулаком в живот.

Уранос скорчился, всхлипнул и упал лицом на пол. Никифор навалился на него, мог бы раздавить, как муху, но сдержался. Достаточно того, что обезвредил. Теперь надо препроводить в Международный Совет. Ведь над человечеством нависла угроза…

Уранос лежал пластом и не шевелился.

«Еще в ящик сыграет, — подумал Никифор и встал. — А кровь у него… неужели зеленая?» Уранос, вздыхая от боли, перевернулся на спину. Теперь сомненья не было — кровь у него зеленая. И лицо у него позеленело, стало как маска.

— Ну, будешь еще? — все еще тяжело дыша, произнес Никифор. — Вставай, пошли.

Подал ему руку, помог встать. Только теперь заметил: рука у Ураноса — четырехпалая, пальцы нервно подергиваются. Пока шли к пролому, Уранос еле волочил ноги.

— Скажи, почему же вы, инопланетяне, так агрессивно настроены против нас? — спросил Никифор. — Почему не явились честно, открыто, как гости?

— Все равно не поймешь. «Честность», «братство» — примитивные понятия, выработанные глупейшей земной этикой. Борьба, непрерывная, беспощадная, — это Закон Космоса!

— Какие же вы моральные пигмеи!.. — покачал головою Никифор. — Бессердечные, совершенно бессердечные существа.

— Да, мы бессердечны. Функцию биологического, к тому же несовершенного, насоса, который вы называете сердцем, у нас выполняют стенки сосудов.

— Неужели действительно нет у вас сердца? — удивился Никифор.

— Тебе это даже представить трудно, — поморщился инопланетянин. — Можешь проверить. Вот, послушай.

Никифор наклонился и прижался ухом к его узкой груди. Затаив дыхание, вслушался… и ничего не услышал.

— Убедился?

— Не слышно…

— Мы бессердечные! — с нажимом произнес Уранос, занес над Никифором руку и чем-то кольнул его в спину.

Никифора словно током пронзило, он скорчился, ноги подкосились. Боль быстро прошла, но он с ужасом ощутил, что не может пошевелить ни рукой, ни ногой. В бессильной злобе скрежетал зубами, пытался хотя бы перевернуться на живот, но напрасно. Его палач стоял рядом, и глаза его полыхали торжествующим желтым огнем.

— Мы думали, будешь служить нам… Ну ничего, функцию свою ты уже выполнил. Теперь ничто не помешает нам вывести Землю на другую орбиту. Поближе к нашему Урану.

В этот миг Никифор заметил какую-то фигуру, пробирающуюся в проем. Неужели Вера? Она! Какой ужас!

— Если ты попросишь у нашего Навигатора…

— Убийца! Подлец! — как можно громче закричал Никифор. Слизняк! И твой Навигатор тоже!..

А она идет. Неужели не сообразила? О человеческая доверчивость! Вернулась бы поскорее назад, оповестила бы…

— Сильные эмоциональные импульсы свидетельствуют о близости к животному миру, — сказал Уранос. — Однако настало время кончать эксперимент.

Острый обломок белого камня мелькнул в Вериной руке. И, заметив это, Никифор закричал еще громче:

— Камень падет на твою голову! Справедливое возмездие!

Вера уже близко, ох, только бы он не оглянулся…

— Земля отомстит! По голове, по голове!

Это была и команда, и просьба, и жгучее желание отплатить за все. Ну, не промахнись же, Вера!

Вероятно ощутив Верино дыхание, Уранос обернулся, но не успел поднять руку: Вера изо всех сил ударила по ненавистному зеленоватому черепу. Уранос даже не пикнул, падая к ее ногам. Вера шагнула к Нику. Встала на колени, обхватила его голову, припала к груди.

— Любимый мой… Что же он с тобой сделал? Ты ранен?

— Это на самом деле Уранос… инопланетянин… Парализовал, мерзавец… Хотел захватить пульт… увести Землю…

— Успокойся, успокойся. Ник. Сейчас я позову на помощь…

— Организуй оборону… Они могут напасть…

«Бредит, он бредит», — испуганно подумала Вера.

— Ты хорошая, Вера, — шептал Ник. — Ты удивительная… Я люблю тебя, давно полюбил…

Вера наклонилась к нему, осторожно поцеловала в губы.

— Успокойся, любимый. Я мигом… Мы тебя перенесем…

Губы его вздрогнули, и он прошептал:

— Хочется пить… пить… жить…

Вздохнул и умолк. Сразу потемнели его глаза, потускнели, и растаял в них живой блеск, а на лице появилась смертельная бледность. Вера вскрикнула, плечи ее передернулись, и она забилась в рыданье.

Василь Бережной

МЛАДШИЙ БРАТ СОЛНЦА

ИСПЫТАНИЕ

Бункер был обставлен с такой роскошью, что больше был похож на салон в фешенебельном отеле. Стены обшиты буковыми досками, полированная мягкая мебель, массивные люстры дневного света, большой бар с батареями бутылок, искрившихся всеми цветами спектра. И все-таки Терри было здесь не по душе: за всем этим ощущала она дыхание холодного бетона и влажной земли. Окутав шалью декольтированные плечи, окинула присутствующих взглядом темных глаз. Боже, сколько здесь военных! А кабина лифта каждые три-четыре минуты доставляет все новые и новые группы.

— Тебе холодно, милая? — спросил Дэвид. — Здесь не меньше двадцати градусов. Не выпьешь ли мадеры?

«Много и быстро говорит, — подумала она. — Кажется, чем-то взволнован… Да я и сама… Дрожь пробирает…»

— А в мадере разве больше?

— Двадцать плюс восемнадцать — это уже ничего, — сострил Дэвид.

Мадера и на самом деле немного согрела, но нервного напряжения не сняла. Оно чувствовалось и в движениях ученых и военных («секретные люди» — так про себя называла их Терри), обозначено было на их лицах и даже как бы висело в воздухе. Тревожное ожидание словно парализовало всех, пожалуй, кроме одного только Дэвида.

Терри улавливала едва заметные торжествующие блики в его глазах, казалось, он вот-вот расхохочется и громко выразит свою радость. А чему, собственно, радоваться? Если бы он изобрел что-нибудь полезное для человечества… А то — еще одна бомба. Ах, Дэвид, Дэвид! В тридцать лет — физик с мировым именем, участник международных конгрессов защиты мира, и вдруг…

Глаза Терри наполнены печалью. Что случилось с ее мужем? Почему стал скрытным, замкнутым? Она, конечно, понимает, что та степень секретности, которая царит здесь, накладывает отпечаток и на характер, но все-таки… Раньше он ничего не скрывал от нее, а теперь… Даже контракт подписал не посоветовавшись. Только уже здесь, когда они оказались на этом злосчастном острове, сказал что-то о важности, необходимости и историческом значении исследований, которыми взялся руководить. Надо же: орудия разрушений и — историческое значение. Неужели это он, ее Дэвид? Какой смысл? Зачем играть с огнем?

Для Терри прозвучало как гром среди ясного неба, что проект С-2 полностью финансирует расистское правительство Южной Республики. Она страшно возмутилась и хотела сразу же вернуться домой, порвать с Дэвидом. Однако он ее уговорил: «Пойми, я ненавижу их не меньше, чем ты, но ведь нужно, поверь, это нужно… для меня, для нас!» Понять что-нибудь было трудно, но она поверила, хотя сама не знала, как это произошло: неужели ее Дэвид, рафинированный интеллигент, ученый, которого, кроме науки и семьи, ничто на свете не интересовало, вдруг сделался корыстолюбцем? И хотя гонорар и ее самое ошеломил — пятьдесят миллионов долларов до успешного испытания и сто пятьдесят миллионов после завершения проекта, — Терри была убеждена: счастья ни за какие сокровища не купить… А в погоне за миллионами и жизнь погубишь. И вообщб на этом острове — как в тюрьме…

Ей до боли, до невыносимости захотелось вырваться отсюда, удрать на катере, на самолете… Но она хорошо знала, что это невозможно, и только безнадежно вздохнула.

Дэвид уже сидел у маленького пульта, установленного посреди зала, и посматривал на часы. Раздвинулись тяжелые портьеры на стене, открывая широкий стереоскопический экран. В бункере погас свет, сразу воцарилось молчание, и Терри увидела волны и услышала их шум. Они набегали на прибрежный песок и ударялись о подножие высокой скалы, которая на маленьком острове казалась горой. Живописные склоны ее поросли кустарником. И только в сторону океана ощеривалась гора базальтом и гранитом.

«А все-таки далековато расположились, — подумала Терри, следя взглядом за чайкой, медленно плывшей в воздухе рядом со скалой, — неужели это так опасно?. Ах, как жалко, взрыв ведь может уничтожить зелень на склонах…»

Экран создавал такой разительный «эффект присутствия», что казалось, будто бы убрали стену бункера, и вот перед глазами живая панорама — долина с порыжевшей травой, массивная гора над синими волнами, клекот чаек, автомобильные гудки…

Внезапно заревела сирена. По всей вероятности, сигнал, чтобы все прятались, чтобы остров замер, затаил дыхание.

Дэвиду что-то докладывают, он кивает головой, но пока еще рука его лежит на краю пульта — Терри видит белую манжету, черный камень запонки и длинные оцепеневшие пальцы. Словно пианист сел к роялю, но никак не осмелится ударить по клавишам.

«Сейчас услышим, какая будет музыка… — думает Терри, глядя на экран. Что-то сверкает на склоне горы — маленькая, будто бы игрушечная пирамидка. — И неужели такая малость расковыряет гору, огненным языком слижет растительность? Впрочем, все может быть, ведь возможно, это шкатулка Пандоры…»[4]

— Выключаю, — негромко произнес Дэвид, и в этот же миг погас яркий солнечный день и в сумеречном полумраке бункера застыли темные фигуры. Тяжелые портьеры снова закрыли экран.

Дэвид объявил в микрофон:

— Пять минут до начала…

— Четыре…

— Три…

Эти минуты тянулись долго, Терри встала, сделала несколько шагов, да разве тут пройдешься, если весь бункер уставлен живыми столбами в мундирах. И Терри тоже окаменела.

— Пуск! — почти взвизгнул Дэвид. Его тонкий палец судорожно нажал красную кнопку.

Терри ждала грохота, сотрясения, но ничего подобного не услышала, было совсем тихо, и не ощущалось ни малейшего дрожания пола или стен. «Вот бы не вышло! — злорадно вздрогнуло сердце. — Вот бы весь проект лопнул как мыльный пузырь!»

— Экран! — нарушил напряженную тишину чей-то властный голос. — Почему не включаете, док?

— Экран включен, — сказал Дэвид, все обернулись и увидели, что шторы раздвинуты. — Может быть, вышла из строя передающая антенна… Так и есть.

Теперь в его спокойном голосе Терри услышала уверенность, сдержанное торжество. Значит… все удалось…

— Установите запасную антенну, — распорядился Дэвид в микрофон, — проверьте включение…

Когда экран засветился, Терри вскрикнула. Не то что растительности, самой горы не было! Там, где только что стояла она, массивная и тяжелая, клубился пар и ветер подхватывал и швырял седые клочья в океан. Была гора — и нет. Словно какой-то чудовищный джинн отхватил зубами этот кусок суши и проглотил.

Все в бункере оцепенели. Потом прорвало:

— Поздравляю, док!

— Это колоссально!

— Грандиозно!

— И никакой радиации?

После взятия проб почвы, воздуха, воды, растений и других материалов, находящихся в зоне взрыва, Дэвид торжественно объявил:

— Да, господа, жесткого излучения не зарегистрировано. Это поистине чистый заряд. Стерильно чистый!

— Он может стерилизовать целый континент! — захохотал генерал. — Вот это прогресс!

Терри отошла в противоположный конец бункера, чтобы не слышать хохота, торжествующих голосов. Настроение у нее окончательно испортилось — вероятно, от осознания собственного бессилия. Право же, что она может противопоставить этому бездушному, хорошо налаженному механизму? Она ведь, если подумать, даже и уехать отсюда не может.

Опустившись в мягкое кресло возле журнального столика, нервно перелистывала иллюстрированный журнал. Но и здесь генерал не оставил ее в покое.

— Разрешите поздравить вас с выдающимся успехом вашего мужа. Мы все очень, очень рады. Сейчас я передам рапорт правительству.

Обеими руками схватил ее руку, почтительно раскланялся и поцеловал. Ей было противно, но она изобразила улыбку и сказала что-то уместное. Боже, что с ней происходит! И что это за общество, в котором наперекор себе, своим желаниям, взглядам, убеждениям она вынуждена поддерживать отношения с убийцей, улыбаться палачу, одетому в мундир! Общество? А сама ты разве не виновата? Ну почему, почему ты не дала ему пощечину?

Было мгновенье, когда Терри могла это сделать. Но мгновенье промелькнуло, решимость улетучилась, и она продолжила любезный разговор.

— Доктор предлагает прогуляться к месту взрыва. Вы не желаете?

Терри ответила не задумываясь:

— Если Дэви приглашает… Я ему верю.

— А мы подождем. Хотя также целиком и полностью уверены, что радиации нет.

— Так в чем же дело?

— Ну, знаете ли… Трудно учесть сразу все факторы…

Все, что было у Терри на сердце, прорвалось с беспощадной язвительностью:

— Вы просто трус, генерал. Самый заурядный трус! И хотите этой бомбой компенсировать отсутствие храбрости…

Генерал захлопал глазами, зачем-то одернул френч и настороженно оглянулся.

Из неприятной ситуации выручил его Дэвид. Как всегда, быстрый и энергичный, он подошел к ним и бросил жене:

— Терри, я поднимусь не больше чем на полчаса.

— Подышать свежим воздухом?

— Да.

— В эпицентре взрыва? Тогда я с тобой. Здесь душно.

— А вы, генерал, — сказал Дэвид, — можете наблюдать за нами, глядя на экран.

— Еще бы, — бросила Терри, — здесь безопаснее.

Генерал промолчал.

Волны набегали, как и раньше, океан обдавал теплым дыханием, а скалы не было. На ее месте зияла рваная рана, залитая прозрачной водой.

— Боже мой, — прошептала Терри, — какая ужасная сила… Такая маленькая шкатулка…

— Эффект впечатляющий, — сказал Дэвид. — Коэффициент полезного действия — сто процентов.

— Дэвид! — Терри встала и пристально посмотрела ему в глаза. — О каком «полезном действии» может идти речь?

Он улыбнулся.

— Не горячись, Терри. Во-первых, это технический термин, а во-вторых…

— Что «во-вторых»?

— Посмотри, какой ландшафт!

Терри вздохнула: здесь и поговорить нельзя…

— Да что там ландшафт! Мне кажется, планете больно.

— Ну не надо так гиперболизировать, — сказал Дэвид. Земля велика, очень велика, и такая царапина…

— Царапина? Исчезла целая гора. Кстати, куда она делась?

— Материя, вступившая в реакцию, аннигилировалась.

— То есть уничтожена.

— Относительно. «Аннигиляция» — это действительно «уничтожение», но ты ведь знаешь, что материю уничтожить невозможно, — начал свое объяснение Дэвид, и голос его обрел менторский тон. — При аннигиляции выделяется энергия во сто крат больше, чем при термоядерном синтезе.

— Ужасно.

— Ничего ужасного. Происходит превращение частиц и античастиц в иные, ну, скажем, в фотоны…

— Свет, лучи?

— Да.

— Значит, скала сверкнула и… рассеялась светом в космосе?

— И при этом никакой вредной радиации, никакого загрязнения окружающей среды…

— Действительно, «чистая» работа. Но ты не находишь, Дэвид, что среде нанесен ущерб? Только что вы ограбили планету.

— Не драматизируй, Терри. Ежегодно наша Земля получает из космоса примерно десять тысяч тонн метеоритов. Так что эта потеря очень быстро пополнится.

— Но ты ведь опять…

— Нет, больше испытаний не будет, это — первое и последнее. Дальше последует серийное производство таких устройств.

— То есть бомб. Серийное производство!

Лицо ее помрачнело, возле губ появились морщинки, словно ей стало больно. В глазах, которые так любил Дэвид, темнела печаль. Дэвид забеспокоился о ее здоровье.

— Не надо так волноваться, Терри. Поверь мне, все будет хорошо, все будет в порядке.

— Серийное производство… — повторила она. — Наверно, дьявол уже потирает свои когтистые лапы: скоро на Земле погибнет все живое.

Дэвид успокаивал ее, но сказать мог очень мало: ведь их разговор слышен в бункере. Потому он и отделывался общими фразами вроде: «Успокойся, не надо сгущать краски, все встанет на свои места» — и так далее. Терри только вздыхала. Ощущала себя загнанной в угол, в безысходность.

Они уже возвращались в бункер, где должно было состояться официальное обсуждение испытания, когда наткнулись на Веру девушка лежала на обгоревшей земле как мертвая.

Терри бросилась к ней, крича:

— Вера! Что случилось?!

Та застонала:

— Глаза… Мои глаза… Дайте повязку…

Лаборантка обеими руками закрывала глаза, пряди ее золотистых волос выделялись на фоне черной земли.

— Вот и грех на душе у тебя, — всхлипнула Терри, бросив на Дэвида укоризненный взгляд.

Дэвид, казалось, ничуть не растерялся.

— Как это случилось, Вера? Разве вы не слышали предупреждения?

— Я думала, успею добежать до бункера…

Терри бросилась к врачу и через несколько минут вернулась с ним. Это был терапевт, и он смог только наложить повязку на глаза. Вере помогли подняться, и она, хотя едва стояла на ногах, от машины отказалась.

— На этом адском острове нет окулиста! — возмущалась Терри. — А Вере необходима срочная квалифицированная помощь…

— Придется отправить на материк, — спокойно сказал Дэвид.

Терри с врачом повели Веру, а Дэвид удивительно твердым шагом пошел к бункеру. «Неужели у него совсем окаменело сердце? — подумала Терри, скользнув взглядом по его безоблачному, самодовольному лицу. — Словно это его не касается!»

ВЕРА ДАЕТ О СЕБЕ ЗНАТЬ

Не без трудностей удалось Дэвиду отправить свою лаборантку на лечение. Офицер секретной службы (Терри саркастически называет их эсэсовцами) категорически возражал, заявляя, что врача можно привезти сюда.

— Еще одного постороннего человека? — усомнился генерал. — В таком случае утечка информации увеличится.

— А в какой мере лаборантка была допущена к секретной работе, док? — спросил офицер.

— Вера работала не в специальной, а в обычной физической лаборатории, — ответил Дэвид.

В конце концов авторитет и положение доктора Дэвида, создателя аннигиляционной бомбы, оказались решающими. Потерпевшую посадили на вертолет, и через несколько часов она была уже на материке.

Терри заметила, как волновался Дэвид, прощаясь со своей лаборанткой, и очень обрадовалась: он все-таки не зачерствел здесь, не все человеческое улетучилось из его души.

Но шли дни, и Дэвид становился все более мрачным, замкнутым и даже раздражительным. Ничто, кроме работы, его не привлекало, даже скрипку перестал доставать из футляра, работал исступленно день и ночь. Бывало, не выходил из сборочного цеха по десять часов. Осунулся, потемнел, только глаза сверкали острым блеском.

— Посмотри в зеркало, — говорила Терри, — узнаешь ли себя? И зачем эти миллионы, если не будет здоровья?

Дэвид обещал дать себе отдых. Вечерами, когда заходил Натаниэл — друг и помощник Дэвида, — они устраивали небольшой концерт. Дэвид хотя и не виртуозно, но для любителя довольно хорошо играл на скрипке, Терри аккомпанировала на рояле.

Часто прогуливались, слушая шум волн и любуясь звездным небом. Особый восторг Дэвида вызывал Юпитер.

— Посмотри, Терри, как он величествен! А если бы ты увидела его в телескоп, вместе со спутниками! Солнечная система в миниатюре!

— Ну, по сравнению с Солнцем Юпитер маловат.

— Но он состоит из тех же самых элементов — водорода и гелия. Это, можно сказать, без пяти минут звезда. Ему бы еще немного массы — и заработал бы термоядерный горн.

Отдавали они должное и солнцу. Каждое воскресенье, взяв с собой еду, отправлялись на самый дальний пляж, золотой каймою обрамлявший небольшой залив. И это уже был их день, там могли они и поговорить, и послушать плеск волн.

Глядя вдаль, где в голубом мареве океан сливался с небом, Дэвид однажды сказал:

— Пойми, мне хочется сделать что-то большое…

Терри покачала головой, рассыпав золотистые волосы на загорелые плечи:

— И ты думаешь, что бомба…

— Да нет же, совсем нет! Дело не в бомбе, речь идет о концентрировании энергии в руках человека.

Она сняла темные очки и взглянула на него прищуренными, такими чистыми, такими детскими глазами:

— Но ведь, однако, и ты сам, и твоя концентрированная энергия — в лапах горилл.

— Еще недавно люди получили энергию из единственного источника — Солнца. Теперь научились расщеплять атом. Но разве этого достаточно? — рассуждал Дэвид. — Я хочу вырыть новый колодец, помочь…

— Гориллам? — перебила Терри.

Губы ее обветрились на берегу, и она провела по ним языком.

— Пойми, что это наука, исследование, которое никто не желал финансировать — ни Ассоциация науки, ни Фонд развития, не говоря уже о правительстве. А эти, как ты говоришь, гориллы финансируют.

— И тебе совершенно все равно, кто они…

— Ты смотришь на все сквозь черные очки, Терри. Кроме меня, никто не сможет запустить эти устройства. Ну а я… не стану же я запускать их на города!

— Ой, Дэвид, мне страшно… Ты играешь с огнем… А что, если этот тонкогубый инженер подберет ключи? Он ведь не отходит от тебя ни на шаг. Остерегайся этого типа! Ведь если он сумеет прочесть твои формулы… Тогда ты им будешь просто не нужен, и они…

— Я знаю, Терри, это очень острая шахматная партия, но не беспокойся, я непременно выиграю!

Океан вздымался стеной, глаза поглощали прозрачный простор, и тревога постепенно уходила. Может быть, она, Терри, и на самом деле сгущает краски?

— Прекрасна наша планета и маленькая, как куколка.

— А откуда ты знаешь, что маленькая? — Дэвид радостно улыбался, глядя в ее манящее лицо.

— Что значит — откуда! Размеры Земли известны — немного больше шести тысяч километров в радиусе.

— Да, параметры известны, но все-таки мы не способны представить себе нашу планету. Ну вот попробуй представь себе сейчас Землю.

Терри закрыла глаза, сосредоточилась,

— Ну, представляю себе шар…

— Глобус?

— Сперва глобус, а потом все больше, больше…

— Не напрягайся, пустое дело. Наше воображение создает только модель, понимаешь — модель! Значительно уменьшенную.

— Почему ты так считаешь?

— Рассуди сама: клетки мозга микроскопичны, поэтому и образы внешнего мира, которые в них отражаются, должны уменьшиться, сжаться. Так вот и помещается большое в малом — диалектика! И мои небольшие устройства содержат огромную энергию.

Терри надела очки, растянулась на песке. Под солнечными лучами ее купальник полыхал, охватывая пламенем загорелое тело.

— Ты говорил, что Солнце — недостаточный источник энергии. Разве это так? Просто люди еще не научились улавливать больше лучевой энергии, и она рассеивается в космосе.

— Здесь ты права, Терри. Но нужно смотреть дальше, глубже. Солнце ведь не вечно.

— Что ты имеешь в виду?

— Черные дыры космоса.

— Ты считаешь, что и наше Солнце, израсходовав свою энергию, начнет коллапсировать и станет черной дырой?

— Не исключено, что именно так и происходит эволюция звезд. Человечество должно научиться зажигать погасшие звезды.

— Ты намекаешь на эти испытания твоих устройств?

— Я делаю первые шаги, Терри, всего лишь первые шаги. Настоящие испытания еще впереди.

— О боже! — она села, сорвала с себя очки. — Да неужели ты уже забыл о Вере? Одной жертвы мало?

— Нет, я о ней не забыл, а вот она о нас…

— О, она о нас никогда не забудет, если даже вылечит глаза.

— Я надеюсь, что все будет в порядке. Но, к сожалению, пока никаких известий.

Терри казалось, что он равнодушен к страданиям Веры и вспомнил бедную девушку только для виду. А ведь какой он был когда-то чуткий, внимательный к чужому горю! Tempoга mutantur…[5]

Высоко в голубом небе возникла черная точка. С каждой минутой она росла, увеличивалась, и вот уже грохот стал слышен. К острову приближалась огромная зеленая стрекоза — армейский вертолет.

— Такого здесь мы еще не видели, — сказала Терри, глядя, как машина с горизонтальными пропеллерами широкого размаха идет на посадку.

— Вероятно, важная персона… Да бог с ней, давай лучше искупаемся!

Терри вошла в воду без особого желания. Но прозрачно-синяя вода так ласкала, так нежила тело, что вскоре настроение улучшилось, и Терри уже с удовольствием ныряла, плавала с Дэвидом наперегонки.

Они были уже довольно далеко от берега, когда увидели, что по пляжу мчится, подпрыгивая, красный мотоцикл. Не вставая с сиденья, посыльный босса — юноша в черном берете — посигналил им, а затем энергично замахал рукой.

Когда Дэвид и Терри подплыли ближе, юноша, не дожидаясь, пока они выйдут из воды, крикнул:

— Срочно к боссу, док! Просят немедленно!

Мотоцикл зарычал и, пустив шлейф синего дыма, помчался восвояси.

— Ты угадал: какая-то важная птица прилетела, — сказала Терри, вытирая плечи пушистым полотенцем.

— Украли такой день, — с досадой произнес Дэвид.

— Они способны украсть и целую жизнь. Воронье!

Дэвид погладил ее по загорелому плечу:

— Не надо, Терри, все будет в порядке.

На самом же деле он был очень обеспокоен этим неожиданным вызовом. Такого еще не бывало: беспокоить его во время отдыха! Что-нибудь, наверно, действительно экстраординарное…

Проводив жену до коттеджа, Дэвид направился по дорожке, усыпанной гравием, в сторону административного центра — высокой стеклянной призмы, на плоской крыше которой сидел вертолет. Гравий шуршал под ногами успокаивающе, но Дэвид волновался.

Предчувствие не обмануло его. Лицо босса, сидевшего за большим полированным столом, было хмурым, на столе лежала газета, и он смотрел в нее тяжелым взглядом. Овчарка, с которой он не разлучался, вперила в Дэвида злые янтарные глаза. Двое прибывших — один в военной форме, другой в штатском — сидели в креслах у стола и как по команде повернули головы, внимательно посмотрев на Дэвида. Генерал стоял у окна, то поглядывая на два больших крана, застывших у причала, то поворачивая голову к боссу.

Поздоровавшись кивком головы, босс отодвинул от себя газету.

— Так я и знал, что будут неприятности…

— Что случилось? — взволнованно спросил Дэвид, подходя к столу.

— Почитайте, что эта ваша лаборантка натворила. Неспроста ведь секретная служба…

«Наконец! — подумал Дэвид, взяв газету. — Наконец-то Вера дала о себе знать!»

На первой странице огромными красными буквами было напечатано:

«Супербомба у расистов Южной Республики!»

Дэвид неторопливо сел в кресло, положив ногу на ногу и начал читать, изображая невозмутимость.

Босс взял из коробки сигару, отрезал кончик и закурил. Человек в штатском разложил на маленьком столике свою аппаратуру — портативный магнитофон и два фотоаппарата. Военный, не дожидаясь приглашения, протянул руку к коробке с сигарами и тоже закурил, попросив у босса огня.

А Дэвид читал, и ни один мускул не шевельнулся на его лице.

«Мы встретились с Верой в кабинете главного врача. Опасность потери зрения миновала. Я задал ей всего лишь один вопрос:

— Что видели ваши глаза на острове такого, от чего вы едва не ослепли?

Вера помрачнела, испуганно оглянулась вокруг. Врач, доброжелательно улыбнувшись, напомнил, что она находится не в Южной Республике и может высказываться свободно.

Девушка в конце концов овладела собой и рассказала потрясающие вещи. Так называемый исследовательский центр на острове Сирен — это замаскированная военная база, где в условиях строжайшей секретности известный физик Дэвид Кинг создает для Южной Республики бомбу ужасающей разрушительной силы. Совсем недавно была испытана небольшая модель этой супербомбы. Скала, на которой было установлено миниатюрное устройство, исчезла за несколько секунд, словно ее никогда там и не было. После испытания лаборатория профессора Дэвида Кинга должна начать производство бомбы запроектированной мощности. В материалах и оборудовании на острове недостатка нет — все доставляется по первому требованию Кинга как морским, так и воздушным путем.

На вопрос, что именно случилось с ней, Вера ответила, что оказалась в опасной зоне случайно, никак не рассчитывая на такой катаклизм: от эпицентра взрыва находилась она, по крайней мере, за километр… Какие же новые физические явления открыл профессор Кинг? Вера рассказала, что работа в лаборатории организована так, что каждый выполняет лишь отдельные операции, которые не дают никакого представления об общей картине. К тому же секретная служба держит под неусыпным контролем каждый шаг не только научного персонала, но и всех без исключения сотрудников, даже тех, которые заняты на подсобных и вспомогательных работах.

Изо всего, что рассказала Вера, становится ясно, что правительство Южной Республики пренебрегло международным соглашением о полном разоружении и тайно наращивает военный потенциал».

Прочтя все это, Дэвид молча положил газету на стол. Босс поднял голову и, не скрывая раздражения, спросил:

— Что вы на это скажете?

Дэвид прошелся по кабинету. Овчарка подняла уши и проследила за ним глазами.

— Что ж тут можно сказать? Глупая девчонка.

Босс затянулся сигарой.

— Но вы ведь за нее поручились, Дэвид. И скромная, и тихая. Овечка, да и только. А она вон какая!

— Вы полагаете, могут быть нежелательные последствия?

Босс промолчал.

— Еще бы! — воскликнул генерал.

— Но это ведь… — Дэвид бросил взгляд на незнакомых гостей, пристально наблюдавших за ним. — Это ведь глупейшая болтовня молоденькой девушки. Удивительно, что такая солидная газета…

— Совершенно верно, — подхватил босс. — Несерьезные, ни на чем не основанные выпады. И их необходимо опровергнуть, может быть, даже высмеять. Перед вами — корреспондент радио… — босс пододвинул к себе визитную карточку, потом вторую, — и нашей самой большой газеты…

Штатский встал и, поклонившись, протянул Дэвиду руку:

— Фокси. Если вы разрешите, несколько вопросов.

— Прошу вас.

Корреспондент включил запись и поднес микрофон поближе к Дэвиду.

— Мы находимся на острове Сирен, где, как утверждает «Ауэ тайме», открыт филиал ада, простите, лаборатория, выпускающая некие супербомбы, способные уничтожить целые континенты. У нашего микрофона ученый-физик доктор Дэвид Кинг. Скажите, пожалуйста, какие исследования ведутся здесь под вашим руководством?

— Всем известно, — ответил Дэвид, — что развитие современной цивилизации значительно затормаживается дефицитом энергетических ресурсов. Количество их катастрофически сокращается. Перед человечеством стоит проблема новых источников энергии. Именно эту проблему и разрабатывает наша лаборатория.

— А что же это за ужасный «катаклизм», который так напугал бедную девушку?

— Было проведено пробное высвобождение нового вида энергии. Само по себе испытание прошло без накладок, и мы весьма сожалеем, что лаборантка Вера получила травму. Но ведь при научных исследованиях бывают и трагические случаи.

— Кстати, эта лаборантка — красивая девушка?

— На этот вопрос ответить не могу: совершенно нет времени рассматривать девушек.

— К тому же вы, вероятно, и женаты?

— Да.

— А как относилась ваша супруга к Вере? Не ревновала?

— Не знаю, работа не оставляет времени на подобные наблюдения.

— А что вы скажете относительно страхов перед супербомбой?

На высоком лбу Дэвида появились морщины.

— Страх может вызвать любая энергия. Опасность угрожала даже при изобретении спичек, ведь по теории вероятности спичками можно сжечь весь мир.

— Великолепно сказано! Судя по всему, и ваши «спички» не более опасны.

— К тому же мы давно уже взрослые и не играем с огнем.

— Естественно! Вы совершенно правы!

Дэвид улыбнулся:

— Быть правым — этого мало. Надо быть правым еще и не преждевременно, и не слишком поздно.

— Остроумно сказано!

— У вас есть еще вопросы? Дело в том, что я хотел бы вернуться на пляж.

— Кажется, все. Благодарю вас.

Корреспондент выключил магнитофон, быстро и ловко схватил фотоаппарат и сделал несколько снимков.

Босс вызвал охранника и попросил отвести корреспондента в бар.

— А что вы скажете нам? — с нажимом произнес он, опершись обоими локтями о стол. Заметив испытующий взгляд ученого, кивнул: — Вы не знакомы? Советник премьер-министра по вопросам обороны.

Военный протянул Дэвиду руку и хмуро заметил:

— Ситуация ухудшается с каждым днем. Нам известно, что готовятся новые выступления прессы, запросы в парламентах и тому подобное. Я уж не говорю о том, какой шум начался в коммунистических странах.

— О, им только дай повод! — сказал генерал.

— Я понимаю, — спокойно отозвался Дэвид. — Быть может, правительство решило свернуть программу?

— Ни в коем случае! — Советник заерзал в кресле. — Миллиардные затраты обязывают…

— Прекрасно. В таком случае мы должны удвоить усилия, перевести программу на интенсивный режим. — Дэвид снова заходил по кабинету, и овчарка насторожилась. — Необходимо немедленно расширить некоторые производственные мощности…

Когда он закончил сжатое, но достаточно детализированное изложение своих соображений, босс поднялся из-за стола и пожал ему руку.

— Именно этого мы от вас и ждем.

— Можете рассчитывать на полную поддержку правительства, — добавил советник премьер-министра. С лица его исчезла суровость, и глаза поблескивали удовлетворением. — Дополнительные ассигнования будут выделены по первому вашему требованию.

Дэвид Кинг окинул их обоих благодарным взглядом.

— Благодарю вас, джентльмены.

— Мы работаем во имя будущего! — сказал босс.

«Ты-то хлопочешь только о своих сейфах», — подумал Дэвид и сказал:

— Именно во имя будущего.

На этом они и расстались.

Когда Дэвид подошел к своему коттеджу, зеленая стрекоза вертолета с грохотом и жужжанием поднялась в небо и вскоре скрылась с глаз.

ТЕРЕЗА

Нервным движением Тереза выключила приемник, тяжело опустилась в кресло и закрыла ладонями лицо, словно утреннее солнце, заполнившее комнату, резало ей глаза.

С минуты на минуту должен был прийти Дэвид на второй завтрак, а она ничего не приготовила, даже кофе, и даже не подумала об этом. Сидела сгорбившись, словно окаменев, едва сдерживая рыданья. Горячий комок подкатывался к горлу, и она конвульсивно хватала ртом воздух, чтобы не задохнуться. Подошла к роялю, села, оперлась на крышку локтями. Слышала, как вошел Дэвид, но не шевельнулась.

Вероятно, удивленный ее состоянием, он некоторое молчал, потом положил ей руку на плечо:

— Что случилось, Терри? Ну, Терри…

Сбросив его руку, вскочила и зашагала по комнате. Зо тистые пряди подпрыгивали па плечах.

— Позор, какой позор!..

Теперь уже она дала волю слезам, они заблестели ресницах, покатились по щекам.

— Ради бога, что случилось?

В голосе Дэвида слышалось уже раздражение.

— А ты не знаешь? — Тереза встряхнула головой и заглянула ему в глаза. Дэвид невольно улыбнулся: растрепанная, заплаканная, она казалась особенно красивой. — Если бы ты услышал, тебе было бы не до смеха…

— Что?

— Свое интервью!

Дэвид громко рассмеялся.

— Какая чепуха! И из-за этого ты так вот переживаешь?

— Но там ведь такие непристойные намеки! Лаборантка влюблена в профессора…

— Неужели ревнуешь?

— Если бы я не знала Веру, эту скромнейшую девушку…

— А меня?

— И тебя… Разве я не чувствую…

— Так стоит ли впадать в уныние?

— Противно. Перед всем миром забрасывают грязью, а тем более Веру. Гангстеры, просто гангстеры!

— Я чувствовал, куда он клонит, но не придал этому значения. Все это и глупости, и мелочи. Главное — сооружение моих пирамид идет полным ходом!

Терри посмотрела на него так, словно хотела заглянуть ему в самую душу. «Сооружение пирамид — полным ходом, — вертелось у нее в голове. — Неужели ты маньяк? Взрывные пирамиды — это главное. Куда же девались твои благородные идеалы, твои голубые мечты? Ничего не видно в твоих глазах — ни угрызений совести, ни сомнений, ни колебаний. Пустота».

Отвернулась и подошла к окну, за которым колыхался океан.

— Что с тобой, Терри?

Она молчала. Дэвид подошел и ласково погладил ее волосы:

— Ну, знаешь, так мы ни к чему не придем.

— Но неужели тебе ни о чем не говорит сердце?

— «Сердце, сердце». — Он взмахнул руками, потом заложил их за спину. — Только в мелодрамах причинные связи объясняют деятельностью этого органа. А в жизни все надо взвешивать умом, ты понимаешь? Не сердце, а разум!

Терри охватил ужас.

— Побойся бога, Дэвид! Сердце определяет человека, его поведение, только сердце. Я в этом глубоко убеждена и надеюсь, что и ты…

— Ах, оставь, пожалуйста, эти философствования, — перебил ее Дэвид, — тем паче что они совершенно инфантильны, ей-богу.

— А я сердцем чувствую…

— Здесь не чувствовать надо, а знать, понимать. Ум и сила воли — вот единственные лоцманы в хаосе нашего времени!

Дэвид говорил тоном, исключающим какие бы то ни было возражения. Словно читал лекцию несмышленой студентке, которая возводит в принцип свою экзальтированность, в то время как окружающая действительность настолько жестока, что не до сантиментов. А Вера не такая уж беззащитная, как может показаться, да к тому же проницательные люди и не поверят лжи, ситуация совершенно ясна, и надо быть кретином, чтобы не видеть, что к чему.

Взглянув на часы, Дэвид не без иронии поблагодарил за невыпитый кофе и быстро ушел из дому. Терри еще немного постояла, бессмысленно глядя в простор, до краев залитый солнцем, потом опустила шторы и включила телевизор. Смотрела на экран, но ничего там не видела — думала о своем. Не так, совсем не так сложилась жизнь… Еще пока училась — имела цель. А последние годы? Кухня, телевизор, постель, кухня, телевизор, постель… В голове пустота, никаких мыслей, никаких стремлений…

Ей стало тоскливо. Закрыла глаза и поплыла на волнах воспоминаний. Увидела себя словно со стороны — совсем юной, веселой хохотушкой. Это они с Дэвидом, возвращаясь домой из колледжа, вслух мечтают о будущем? И оно встает перед ними прекрасное, радужное, идиллические картины: сад, уютный коттедж, музыка, хорошенькие дети… Эх, если бы… Но ведь атомный реактор, возле которого Дэвид проработал так долго, уничтожил детей задолго до их рождения… Именно он, реактор… А теперь еще эти проклятые пирамиды…

Мозг Терри работал хаотически. Мысли и образы наплывали сумбурно, утомляли, даже голова разболелась.

Понемногу калейдоскоп раздумий начал темнеть, размываться, и она не заметила, как заснула.

Появившись к обеду и увидев, что она спит, Дэвид тихо отправился на кухню, съел бутерброд. Кофе пошел пить в бар.

Душевный кризис у Терри длился несколько дней. Наконец все улеглось, и семейная жизнь Дэвида Кинга снова вошд в свою колею. Но он не мог не заметить, что Терри стад невеселой, а порой даже мрачной, она мало разговаривала, все чаще уходя в себя и становясь замкнутой. Часами просиживала у рояля, наигрывая большей частью меланхолические пьесы. Едва заметная тень легла на ее лицо. «Пройдет, — успокаивал себя Дэвид. Постепенно поймет и… простит».

Однажды, вернувшись домой вечером, с радостью отметил про себя, что настроение у Терри улучшилось. Глаза поблескивали, тень исчезла, хотя в голосе и жестах все еще чувствовалась некоторая нервозность.

— Ах, жаль, что ты не пришел немножко раньше!

Дэвид утомленно опустился в мягкое кресло, вопросительно глядя на жену.

— Интересно, что это подняло твое настроение?

— Я смотрела транспланетную передачу. Во всем мире клеймят позором правителей Южной Республики.

— И все?

— Нет, тебя вместе с ними. — В ее голосе звучало злорадство. — Заговор против мира, вызов человечеству… Нет, это нужно было слышать!

— Значит, Вера все еще продолжает…

— Да, и не уймется, пока вы с генералом будете творить свои дьявольские дела. Молодчина Вера!

Терри надеялась, что он вскочит, взорвется, не на шутку рассердится и на Веру, и на нее, но Дэвид даже не изменился в лице. И позу сохранил все ту же: сидел, закинув ногу на ногу, и спокойно, даже любуясь Терри, смотрел ей в глаза.

— Ты… что так смотришь? — смутилась она.

— Во гневе ты очень хороша, — улыбнулся Дэвид. — Лицо одухотворяется, ты вся так и пышешь энергией. Он порывисто вскочил и с силой прижал ее к себе.

— Так ты считаешь… — раздраженно противясь и отклоняя голову, проговорила Терри, — считаешь, что все это пустые разговоры?

— Не беспокойся, милая, все идет как надо.

Она была окончательно сбита с толку. Как разгадать этого хитрого упрямца?.. Высвободилась из его объятий и отправилась на кухню накрывать стол к ужину. Вопреки ожиданию Дэвид весь вечер был в прекрасном расположении духа, шутил, рассказывал анекдоты. Уже выключив свет, сказал серьезно:

— Все-таки люди могут понять друг друга.

Она промолчала, глядя в потолок, разукрашенный кружевом световых пятен от наружного освещения. Кого он имеет в виду? Если ее и себя, то какое уж тут понимание!.. «Все идет как надо…» О, знает она, что в бетонированном подземелье уже стоят десятки этих дьявольских пирамид и расистские заправилы потирают руки. «Все идет как надо…» Судя по его настроению, он завершает программу. И опять все это окончится взрывом. Но люди могут понять друг друга, конечно же могут, могут, могут…

— Послушай, — проговорила она наконец. — Вот ты говоришь, можно понять друг друга.

— Естественно, милая, неспроста ведь природа наделила человека таким могучим разумом.

— Наделила? А теперь, поди, и сама не рада.

— Почему же?

— У очень многих разум только и изощряется в том, как бы нанести ущерб природе, а то и вовсе ее уничтожить.

— Твой пессимизм по отношению к науке известен.

— Оставим эту тему, — с неожиданной решительностью сказала Терри. — Я хочу договориться с тобой о другом.

— О чем же? — насторожился Дэвид. Ему показалось, что она надумала уехать с острова.

— Давай все твои пирамиды, те, что под землей, уничтожим!

— Что ты сказала? — Дэвид приподнялся на локтях и сел в постели, не веря своим ушам. — Я не ослышался?

Терри тоже села, сдвинув одеяло на живот. Даже в полумраке голова ее отливала золотом.

— Я говорю: давай уничтожим эти дьявольские пирамиды, а сами…

— А сами улетим на небо? — рассмеялся Дэвид. — Вместе с островом, с несколькими кубическими километрами воды, да? В клубах пара — красиво, романтично. Да?

— Я думала, ты способен на героический поступок…

— Успокойся, Терри, прошу тебя. У тебя детское представление о героизме. Ну не надо обижаться, ей-богу. Если можешь, поверь мне: там такая гигантская энергия, что играть с нею нельзя. Понимаешь, не до игры. Это ведь не какие-нибудь атомные или водородные бомбы…

Терри снова легла, укрылась, положила руки на одеяло. Она была огорчена до крайности: ощутила свое полное бессилие хоть как-то повлиять на события. Дэвид говорит о каком-то взаимопонимании, а сам не поступится ни на микрон.

Полушутя-полусерьезно уговаривал ее Дэвид не сердиться, постараться его понять, довериться ему, и все будет в порядке, все будет хорошо. Но Терри не отзывалась, она лежала молча, делая вид, что уснула.

Беспокойные мысли сновали в ее голове. Вот живет она в этом огромном мире совсем, ну совсем одинокая, и даже самый близкий человек — Дэвид — и тот таится от нее, скрывает что-то свое. Даже никогда не рассказывает, что думает. Неужели все люди на свете — вот такие закрытые системы, каждый сам по себе? Если так, то это ужасно… Но нет, без контактов, без сотрудничества остановилась бы жизнь… Тогда, может быть, только она одна одинока? Что же делать? Неужели так вот и прозябать, и томиться в этом вакууме? Был бы хоть ребенок. Мальчик или девочка…

Ее охватило чувство неполноценности жизни. Здоровое, упругое ее тело сжалось под одеялом. Тоска по неведомым, неродившимся детям кольнула в сердце, и Терри ощутила себя такой несчастной, что даже застонала. Дэвид подумал, что она стонет во сне, и не обратил на это внимания. Тем более что вскоре Терри действительно уснула, и, услышав ее ровное дыхание, Дэвид окончательно успокоился.

Когда он уснул, Терри тихонько встала, накинула халат, сунула ноги в мягкие домашние тапочки и, выйдя из спальни, прошмыгнула на веранду. Освещенный прожекторами остров спал. Слышен был шум волн и какое-то низкое гуденье, наверно от электростанции.

А кругом, за куполом света, стояла темная ночь, и казалось, она только и ждет, как бы упасть на остров, затопить, поглотить его вместе с этими корпусами, коттеджами и сторожевыми вышками.

Терри была в каком-то странном состоянии, словно вела ее, влекла и повелевала ею некая чужая, посторонняя воля. Вот пойдет она сейчас и взорвет этот арсенал. Погибнет? Что ж! Но ведь зато она предотвратит мировую войну, которую готовят расисты. Вход конечно же охраняют, но она еще днем приметила несколько вентиляционных люков… Главное, чтобы не заметили часовые, стоящие на вышках. А когда она прыгнет в люк — тогда пускай хоть стреляют.

Терри спустилась с веранды, и ее укрыли тени небольшой пальмовой аллеи. Сердце билось учащенно, и вся она дрожала от страха. Вспомнила слова Дэвида о гигантской энергии. Катастрофа? Ей, конечно, жалко и Дэвида, и всех остальных, пожалуй, кроме генерала и босса (их давно ждет ад). Но… пусть сгорит в пламени аннигиляции это преступное гнездо!

Кончилась аллея — исчезли и тени. Терри бросилась было бежать, чтобы как можно скорее проскочить освещенное пространство, но тут же остановилась. Какая глупость! Да так ведь она сразу обратит на себя внимание часовых. Нужно как раз наоборот — идти медленно, как на прогулке. Разве нельзя? У нее бессонница, она вышла подышать свежим воздухом…

Пошла спокойно. Делала большие зигзаги, отходя куда-то совсем в сторону, но что-нибудь через час все-таки вышла к самому складу. От толстенных железобетонных плит, которыми покрыто было подземелье, отделяло ее теперь не больше ста метров. Здесь уж никаких теней, десятки прожекторов так освещают каждый квадратный сантиметр, что хорошо видны не только металлические петли на плитах, но и каждая травинка рядом с ними.

Осмотрелась — нигде никого. На вышке, конечно, стоят часовые, но, может быть, задремали? Вот если бы…

Вышла на свет и словно вспыхнула в этих безжалостных лучах. Шаг, еще шаг… Вон и овал люка… Не промчаться ли бегом? Нет, лучше спокойно. Слепящий свет резал глаза, и она невольно наклонила голову. Увидела перед собой теперь уже несколько призрачных пепельных овалов. Ноги не чуяли земли, словно она, Терри, находилась в состоянии невесомости.

Тишина. Только кровь стучит в висках.

Ближе, ближе…

И вдруг завыла сирена! Резкое это завывание пронзило ее насквозь, оглушило, парализовало, она еле у держалась, на ногах.

Подбежали два солдата с автоматами наготове.

Тереза дрожащим голосом произнесла:

— Что случилось? У меня бессонница, я вышла подышать свежим воздухом… Разве здесь запрещено?

— А, это мистрис… — насмешливо произнес один из часовых. — Да, здесь запретная зона. Извините, но вам придется найти себе другое место для прогулок.

Истерзанная, перепуганная, вернулась Терри домой сама не своя. Хорошо хоть, Дэвид спал и ничего не слышал. Она достала из холодильника бутылку шампанского и пила, пока не закачался пол. Упала на кушетку и уснула.

КОНТРАКТ

Если семейную жизнь сравнить со спектаклем, то после этого ночного приключения Терри начала разыгрывать комедию: она перестала разговаривать с Дэвидом.

Сперва Дэвид думал, что это детские причуды, но шли дни, а Терри словно воды в рот набрала. Она продолжала выполнять свои обязанности хозяйки, но все молча, без единого слова. Дэвид видел, что его жена теряет силы, стала вялой, передвигается как сомнамбула.

«Глубокая ипохондрия, — думал он, с тревогой поглядывая на поблекшее, исхудавшее лицо жены. — В таком состоянии она может натворить глупостей…» Сердце замирало, он не знал, как помочь Терри, которую так любил.

— Терри, что с тобой? Скажи, что нужно сделать, и я все сделаю, решительно все.

Возможно, его умоляющий голос тронул ее. Она взяла клочок бумаги и написала: «Это не в твоей власти, ты не контролируешь события. И я не хочу с тобой разговаривать».

— Я не контролирую события? — воскликнул Дэвид, размахивая бумажкой. — Терпение, Терри, терпение, и ты убедишься, что главные события никогда не выходили из-под моего контроля!

Терри не ответила, и с того момента так они и общались: он говорил, а она писала записки. Дэвид про себя иронизировал над этим, но все же радовался, надеясь, что это признак спада депрессии. А записки… Обращаясь к попугаю, посматривавшему на него из большой зеленой клетки на подоконнике, говорил:

— Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало. Правда, Ара?

— Пр-равда, Ара, пр-равда, Ар-ра, — повторял попугай.

Но Терри не реагировала и на этот диалог.

Свободное от работы время Дэвид проводил теперь большей частью в обществе своего ближайшего помощника — главного инженера Натаниэла. Он редко заходил в их коттедж. Зато они связывались с помощью миниатюрных радиопередатчиков и встречались где-нибудь на берегу моря.

В какой-то момент ситуация на острове стала нервозной и напряженной. Неожиданно выяснилось, что пирамиды. производство которых приближалось уже к запланированному количеству, нестандартны — их невозможно установить на ракетах. Поговаривали и о саботаже, но Дэвид решительно взял главного инженера под защиту. Расследование показало, что сыграла роль просто-напросто несогласованность между ведомствами, так как технологические характеристики утверждены разными инстанциями. Но от этого никому не стало легче. Генерал поплатился своими погонами.

Наличный запас пирамид решено было передать авиации, а для ракетных войск изготовить новые боеголовки. Военное министерство оказывало давление на босса, тот в свою очередь требовал более интенсивной работы от лаборатории, а Дэвид не приступал к новой программе, ссылаясь на отсутствие утвержденных параметров.

Босс и военные заметно нервничали, в то время как ученый проявлял удивительную выдержку. Он оставался спокойным даже тогда, когда читал во всемирной прессе статьи, в которых резко осуждалась его «каинова работа».

Кампания против правителей Южной Республики и против него как их сообщника разгоралась со все большей силой. Возмущение охватило и газеты, и радио, и телевидение. В конце концов был создан общественный Комитет спасения мира, в который вошли авторитетные представители многих народов Европы и Америки.

Дэвид горько усмехнулся, увидев в составе комитета имя директора физического института, который в свое время отказался выделить ему лабораторию для проведения исследований. Если бы тогда пошли ему навстречу, он не оказался бы сейчас на этом острове Сирен…

Тучи нависали над горизонтом бесконечными полосами, а кровавый шар солнца между двумя такими полосами напоминал Дэвиду Красное пятно на Юпитере. Дэвид стоял на веранде, опершись руками о перила, и любовался неповторимой картиной. Смотрел на Солнце, а видел Красное пятно Юпитера. Что это за структурный элемент? Быть может, атомный реактор планеты?

Затарахтел мотор, и Дэвид только теперь заметил машину, подкатившую к самой веранде.

— Хелло, док! — взмахнул рукой босс, открыв дверцу. — К нам прибыла помощь!

Из машины вышел человек крепкого телосложения и приветствовал Дэвида легким наклоном головы.

— Прошу вас, входите, — сухо сказал Дэвид, и оба затопали по деревянным ступеням.

Терри не вышла из спальни, и для Дэвида так было лучше: не хватало еще ее молчания при посторонних. Она даже с телефонистом, который приходил сегодня ремонтировать аппарат, не соизволила говорить. А эти высокопоставленные лица были бы этим шокированы.

Расположились в кабинете. Дымя сигарой, босс повторил:

— Вот вам еще один помощник. Вы не знакомы? Физик-теоретик и экспериментатор Дафф.

Дэвид и гость встали, пожали друг другу руки и снова сели.

— Надеюсь, вы сработаетесь, — сказал босс, — Дафф имеет большой опыт работы на ускорителях…

Тот изобразил улыбку:

— Мне будет приятно работать под руководством такого знаменитого ученого…

«Улыбается, а в глазах — льдинки, — подумал Дэвид. — И выправка… Одет слишком аккуратно для ученого…»

Уже по первому разговору Дэвид понял, что в теоретических вопросах Дафф ориентируется свободно, но все же недостаточно, и это обрадовало Дэвида, потому что он не был намерен никого и ни при каких обстоятельствах посвящать в секрет открытой им реакции. А тот как раз вел разговор в этом направлении.

— Я кое-что читал о ваших исследованиях, — сказал Дафф, но публикации, разумеется, очень скупы… А это ведь так интересно! Вот хотя бы магнитная сеть… Как вам удалось добиться ее стабильности? Этого вы, естественно, не расшифровываете…

«И не скоро расшифрую, — подумал Дэвид, — до тех самых пор, пока ситуация в мире не изменится».

Босс пронизывал Дэвида внимательными взглядами, словно хотел заглянуть в душу. Но Дэвид все время был начеку, не проронил ни единого неосторожного слова и даже мимикой, случайным выражением лица не обнаруживал своих сокровенных мыслей. Это было похоже на игру в карты, когда двое что-то подозревают, но не знают, что у третьего — козырный туз.

Закончили разговор уже поздним вечером. Вопреки пожеланиям босса Дэвид заявил, что начнет работу над новой серией только после того, как будет подписан контракт, получены техническая документация и подтверждение швейцарского банка о переводе ста миллионов долларов на его текущий счет.

— Вот вам и ученый, — ворчал босс в машине на обратном пути. — Да он любого бизнесмена за пояс заткнет!

— Ничего, — успокаивал его Дафф, — подберем к нему ключи…

А Дэвид зашел к Терри и произнес очередной монолог:

— Представляешь? Комедия с переодеванием! Я сразу почувствовал, что этот Дафф — военный. Может быть, еще вчера был в погонах. Физикой, несомненно, занялся недавно, когда получил задание. Интересно знать, в чем его миссия.

— В чем-м его миссия! — повторил попугай.

Терри молча встала, бросила в кресло журнал и подошла к стеклянной двери. За дверью шумел дождь, мелкие капли мелькали в лучах фонарей, над теплой брусчаткой поднимался легкий пар.

— Так вот, — продолжал свой монолог Дэвид. — Он получил задание выведать мою тайну, сориентировавшись по самому технологическому процессу… Они не хотят зависеть от меня, им нужна свобода рук и действий!

Терри обернулась, губы ее шевельнулись, но она не сказала ничего, подошла к журнальному столику и быстро написала: «Я давно предупреждала тебя!»

— Да, ты великолепно уловила ситуацию. А ты думаешь, я ничего не вижу? Но они всего не знают, не знаешь и ты!

Он долго еще говорил, шагая из угла в угол и размахивая руками. В конце концов почувствовал облегчение, умолк. Попросил кофе, подошел к своему письменному столу, удобно уселся в легкое креслице и начал свой ежевечерний разговор с портативным, не больше пишущей машинки, компьютером, который называл он Сезам. Вставляя в приемную щель карточку за карточкой, тут же получал аккуратные строки ответов. Терри принесла кофе. Дэвид кивнул на компьютер и, улыбаясь, сказал:

— Мы с Сезамом беседуем, как с тобой. По тому же принципу. Только пишет он в тысячу раз быстрее, чем ты.

Терри молча ушла.

Дэвид работал до самозабвения, не обращая внимания даже на телевизор, который не умолкая бубнил в спальне Время от времени поднимал голову и, оглядев комнату невидящим взглядом, продолжал работу.

Из-за отсутствия более или менее точных данных о количестве водорода в объекте исследования модель нарастающей ядерной реакции была ненадежной, неустойчивой. И Дэвид, естественно, не мог успокоиться и неутомимо конструировал все новые и новые схемы. Какую температуру необходимо поддерживать в «спичке», чтобы разжечь ядерный «костер» хотя бы на миллиард лет? — вот главное, что стремился он установить в первую очередь. Компьютер урчал, как живое существо.

— А ну-ка, Сезам, прикинь и это, — говорил Дэвид, вводя очередную карточку, — посмотрим, что у нас получится, что нам откроется…

Послышался легкий стукоток в окно. Дэвид поднял голову и увидел высокую фигуру Натаниэла. Выключил компьютер и, накинув на плечи куртку, вышел. Не любил, когда ему мешали работать. Но ведь Натаниэл, по всей вероятности, явился неспроста.

Сквозь заросли лавра вышли на берег. Ночная волна нежно шуршала, набегая на прибрежный песок.

— Они что-то замышляют, — сказал Натаниэл. — От них можно всего ожидать…

— Посмотрим, — спокойно ответил Дэвид. — Ты уже познакомился с этим… Даффом? Комедия.

И он рассказал о визите босса и его нового агента. Натаниэл нахмурился. Бросив взгляд в ночную мглу, прошептал:

— Субмарина патрулирует в десяти километрах отсюда. Можно вызвать хоть сейчас.

Дэвид некоторое время молчал, словно прислушивался к ночным шорохам, потом сказал:

— Нет, мы должны еще побыть здесь.

— Смотри, чтобы не было поздно.

Больше Натаниэл об этом не говорил: прекрасно знал, что его друг ни на какие уговоры не поддается.

Через несколько минут Дэвид ушел, вроде бы совсем и не помышляя о бегстве с этого адского острова. Натаниэл, проходя мимо его коттеджа, увидел, что ученый снова сидит за компьютером и работает. «Вот самообладание! — восхищенно подумал Натаниэл. — Но какие у него шансы в противостоянии такому сильному врагу? Это ведь, собственно, настоящая война против мощнейшей и отлично налаженной военной машины целого государства!»

И уже не осталось никакого восхищения, а одна только жалость шевельнулась в сердце. Донкихотство! Не может один человек — будь он тысячу раз гениален и мужествен — победить такую силу. И Натаниэла охватил страх. Зачем он пошел на поводу у Дэвида и притащился на этот проклятый остров?..

Легкая теплая ночь внезапно стала нестерпимо тяжелой, так навалилась на плечи Натаниэла, что он даже ссутулился. Шел, как захмелевший, и еле доплелся до своей холостяцкой квартиры. Только оказавшись в постели, начал понемногу успокаиваться. В конце концов — что свершилось, то свершилось, ничего не поделаешь. Зазвонил телефон.

— Еще не спишь? — послышался бодрый голос Дэвида. — Прости, но я не мог не позвонить… Хочу, чтобы и ты порадовался: я наконец сконструировал подходящую модель. Не горюй, дружище, ты еще будешь свидетелем осуществления проекта С-2!

Натаниэл часто задышал в трубку, потом сказал:

— Ну что ж, поздравляю… Это… эпохально.

— Тебе что — нездоровится? — снова забеспокоился Дэвид.

— Да нет, нет, все в порядке. Я понимаю — ты совершил научный подвиг, мой друг, еще один подвиг! Так что поздравляю и тому подобное.

Они перебросились еще несколькими фразами. Натаниэл все время боялся, что Дэвид может проговориться об их встрече, и поэтому был лаконичен. Облегченно вздохнул, когда Кинг попрощался и положил трубку.

«Удивительный человек… — думал Натаниэл, лежа в постели. — Он, пожалуй, и в камере смертников конструировал бы модели. Впрочем, разве этот остров — не такая же камера?..»

Утро было хмурое, ветреное. На волнах белели барашки. Острая листва пальм со свистом резала воздух, и кроны были похожи на ветродвигатели. Чайки с пронзительным криком кружили у самого берега, а ветер ломал траектории их полета, единым дыханием разгоняя стаю в разные стороны. Но они снова летели друг к другу, может быть, чтобы вместе искать добычу.

Вскоре ожила и лаборатория, но не так, как того хотел босс. Застыли ленты транспортеров в складских помещениях, не гудели электронные машины ни в магнитной камере, ни в контрольном бюро. Инженеры и техники сновали туда и сюда, от нечего делать собирались группами порассуждать о том о сем. Только в небольшом порту кипела работа — выгружали новые заготовки.

Дэвид, немного утомленный ночными занятиями, сидел в своем кабинете, ведя телефонные разговоры. Натаниэл расхаживал перед его столом с заложенными за спину руками и иронически улыбался. Кинг оттягивает время, но что это даст? Ситуация обостряется, напряжение возрастает, с минуты на минуту акулы нападут…

Позвонил босс. «Ну, сейчас начнется, — подумал Натаниэл. — Дэвид напомнит и о контракте, и о патенте…» Но, к удивлению Натаниэла, голос Дэвида прозвучал примирительно:

— Ну что ж, если правительство так считает… Дафф? Будем сотрудничать, насколько ему позволит подготовка…

Натаниэл опешил. Что за метаморфоза? Дэвида словно подменили.

Положив трубку, Дэвид чуть ли не весело посмотрел на главного инженера.

— Босс настаивает: немедленно начать изготовление второй модели. Сейчас он будет здесь.

Натаниэл бросил выразительный взгляд на телефонные аппараты и произнес со свойственной ему осторожностью:

— Я не думаю, что босс действует без санкции правительства, по меньшей мере — военного министра.

— Меня это не касается. Отвечать будет он.

— Что ж, ты можешь говорить о новом контракте. Надеюсь, за гонораром дело не станет.

Дэвид махнул рукой:

— А!.. Это долгая процедура…

Босс, Дафф и несколько охранников буквально ворвались в кабинет Дэвида. Пуская клубы дыма из тлеющей сигары, босс потряс в воздухе газетой:

— Совет Безопасности заседает… по нашему вопросу, а вам — формальности? Да понимаете ли вы, что дальше тянуть невозможно? Мы просто не успеем.

И снова наблюдательный Натаниэл уловил радостное выражение на лице Дэвида. Это было короткое мгновенье, какой-то злорадный проблеск в глубине души.

Дафф угрюмо осматривал кабинет, ожидая, что ответит Дэвид, а здоровенные охранники стояли у двери.

Дэвид подождал, пока босс, выговорившись, тяжело опустился в кресло, и произнес так, словно ничего и не произошло:

— Ну, если вы берете это на себя…

— Да-да! — перебил босс. — За технические характеристики отвечаю я!

— В таком случае начинаем немедленно, сейчас же! — воскликнул Дэвид. — И не будем напрасно нервничать…

Этот короткий разговор завершился прямо-таки идиллией. Босс тряс Дэвида за плечи, жал ему руку, произнося комплименты и величая «гением из гениев», «суперменом из суперменов», а тот улыбался, как именинник, и смущался, как хороший актер.

Натаниэлу стало противно от всей этой «сердечности», он вышел на тротуар, усыпанный гравием, и прошептал:

— Комедия с переодеванием.

ВЫСТРЕЛ С ПАЛЬМЫ

Каждый раз после разговора с Даффом у Дэвида портилось настроение. Не только Натаниэлу, но даже и себе самому не мог бы он признаться, что нервы его сдают, что ему чем дальше, тем труднее выдерживать свинцовый взгляд и металлический голос нового помощника. Тот вел себя корректно и даже почтительно. Однако Дэвид все время ощущал жесткое излучение враждебности и опасности. Теперь у него уже не осталось никаких сомнений по поводу того, что Дафф получил задание во что бы то ни стало выведать саму суть его открытия. О каких бы процессах ни шла речь, Дафф неизменно подводил к самому главному: как изолируется антивещество? Каков механизм его получения?

С одной стороны, это свидетельствовало о том, что он очень далек от истины, раз считает, что в Пирамидальных бомбах антивещество удерживается в готовом виде, а с другой выдавало его назойливую целеустремленность, от которой веяло самыми нежелательными намерениями. О, если бы ему удалось достигнуть своего, тогда Дэвид тут же оказался бы вне игры и, весьма вероятно, вне жизни.

Но игра продолжалась! Каждую субботу точно по графику изготавливалась бомба нового, ракетного образца. На специальной платформе на мягком ходу с величайшей осторожностью перевозили ее из цеха в арсенал. Словно это было новорожденное дитя или нежный цветок, с которого могут осыпаться лепестки.

И каждый раз, наблюдая эту торжественную операцию, Дэвид улыбался.

«Чему он радуется? — думал Натаниэл, видя его веселые глаза. — Ведь еще неизвестно, как все это обернется».

А Дэвиду было смешно потому, что он хорошо знал: пирамиды совершенно безопасны сейчас, до включения «магнитного реверса». Их можно двигать бульдозером по камню. И даже Натаниэл об этом не догадывался, и никто на свете! Вот только Дафф посматривает как-то вроде бы подозрительно… Ну что ж, уже недолго… Скоро вся эта игра кончится, и он, Дэвид, сможет осуществить свой неслыханный эксперимент!

Платформа с бомбой съехала на пандус, выстеленный рифленой резиной, и медленно опустилась вниз, под бетонное покрытие. Босс лично наблюдал всю процедуру и возвращался в свою контору только после того, как массивные двери склада сходились и перед ними вставали двое часовых.

— Ну, вот еще одна… — вздохнул Натаниэл.

— Радуйся, друг мой! — Дэвид положил ему руку на плечо. Скоро закончим программу. Finis coronat opus[6].

Натаниэл невесело усмехнулся.

— Смотря какой финиш.

Они пошли пальмовой аллеей в сторону моря. И Натаниэл рассказал о своих опасениях. Он боялся, что Дэвиду не удастся перехитрить клику, с которой они подписали контракт, что поджигатели войны, получив такое оружие, смогут пойти на какую угодно авантюру, а Дэвида и его просто-напросто ликвидируют, чтобы не мешали. Поэтому нельзя терять время, нужно бежать отсюда, пока не поздно, бежать немедленно, этой же ночью. Субмарина патрулирует в международных водах, вышлют катер — стоит только подать сигнал.

— Ну скажи на милость, неужели тебе так хочется балансировать над пропастью? — воскликнул Натаниэл.

Дэвид вздохнул:

— Во-первых, мы еще не выполнили программу. Пирамидок должно быть…

— Переживаешь за контракт? — перебил Натаниэл.

— Нет, — спокойно ответил Дэвид, — пирамидки нужны мне. Я готовлю грандиозный эксперимент…

— А они готовят военную авантюру!

— И, кроме того, — продолжал Дэвид, игнорируя реплику друга, — следует смотреть на все это шире. Слышал ведь — заседает Совет Безопасности! Что же касается субмарины, то так можно угодить из огня да в полымя… Не очень-то доверяй этим благодетелям.

Окончательно сбитый с толку, Натаниэл не знал, что и сказать, только пожал плечами. Выходит, его знаменитый друг не раскрывает всех своих замыслов и что-то важное имеет в виду. Эксперимент… До сих пор Натаниэл был убежден: именно то, что они делают здесь, и есть эксперимент, а Дэвид, оказывается, считает это всего-навсего подготовкой… Что же это за эксперимент может быть? Странно…

И неожиданно мелькнула мысль: а что, если Дэвид… стал маньяком? Нервное напряжение последних месяцев могло отразиться на его психике…

Но, взглянув на загорелое лицо, на спокойные, даже задумчивые глаза Кинга, Натаниэл тут же отогнал эти сомнения. Нет-нет, Дэвид рассуждает логично, трезво, критически оценивает ситуацию, да и вообще он совершенно здоров! А что скрытен, так этого, как говорится, требует сама жизнь…

— Не горюй, Нат! Все будет хорошо. Потерпи немного, скоро вернешься к семье… — Дэвид хотел было сказать о кругленькой сумме, которая уже лежала на счету Натаниэла, но почему-то сдержался. Пожалуй, потому, что дело в конце-то концов не в деньгах, нужно уважать человеческие чувства. — Я понимаю: жена, дети…

Уверенный голос, дружеская улыбка Дэвида развеяли тяжелое настроение Натаниэла, и ситуация на острове уже не казалась ему такой мрачной, и снова появились в его поле зрения и волны, и солнце, и пальмы… Мудро сказал однажды Дэвид: мозг человека — мыслящая масса, которую необходимо соответственно сориентировать и настроить.

Вернулись в лабораторию и сразу окунулись в работу. Появился Дафф, но почему-то не сел за свой рабочий стол, а только прошелся взад-вперед, словно что-то ища, и тут же выскользнул за дверь. Дэвид и Натаниэл удивленно переглянулись. Впрочем, они бы не удивлялись, если бы знали то, что знал Дафф. Час назад Совет Безопасности единогласно решил применить превентивные санкции против Южной Республики, чтобы сохранить мир, который человечество добыло ценой величайших жертв. Как отреагирует на это правительство Южной Республики, еще неизвестно, но босса вызвал премьер-министр, и тот уже улетел с острова, оставив за себя Даффа, который к тому же имел инструкции от секретной службы из самой столицы. И никто не знал, Дафф в том числе, что истекает последний день их работы на острове Сирен.

Вечер прошел обычно, если не считать того, что «по техническим причинам» была приостановлена подача тока во все жилые помещения, и экраны телевизоров напоминали огромные бельма. На остров опустилась тишина.

В коттедже Дэвида было, наверно, тише, чем всюду: телевизор молчал, молчала и Терри. Дэвид нервничал, не находя себе места. То садился в кресло, то бродил по всей квартире. Наконец вошел в спальню и, увидев, что Терри не спит, присел на край кровати. Заговорил глухим голосом:

— Терри, послушай… Я понимаю твое настроение, но прошу тебя — и ты меня пойми. Постарайся, милая… — Терри не ответила, он немного помолчал, посматривая на ее золотистую голову, потом продолжил: — Не думай, что я так вот живу для собственного удовольствия, ты ведь знаешь, я далек от мещанских устремлений. Был бы я склонен к обывательский философии, вероятно, напоминал бы слепого, который в темной комнате ловит черную кошку, которой там нет. Скоро, совсем скоро ты узнаешь все — ты слышишь? — все. В жизни каждого человека бывают критические моменты. Теперь такой момент настает для нас. Скоро мы будем свободны, нас ждет воля! А теперь скажи… ну, скажи, что ты не сердишься на меня, скажи. Пожалуйста, прошу тебя!

Терри молча смотрела в потолок.

— Ну тогда давай сыграем! Ты ведь любишь Моцарта.

Как же он обрадовался, когда Терри, накинув халат, пошла к роялю! Уже первые аккорды, зазвучавшие от прикосновения ее пальцев, — нежные, прозрачные, звонкие, — захлестнули его волной счастья. Она играла его любимую «Фантазию».

Он взял свою невесомую скрипочку, мгновенье — и смычок отправился в чарующее путешествие, и охватило Дэвида прекрасное, трепетное чувство. Он перенесся в фантастический мир, и вокруг искрилось сияние, соединяющее небо с землей. А Терри — она никогда еще не играла с таким вдохновением. Словно предчувствовала, что это ее лебединая песня…

Перед рассветом, именно в то время, когда тьма еще не отступила перед светом нового дня, остров Сирен пробудился от рева моторов. Дрожали стекла в окнах, качались и вибрировали люстры, словно от землетрясения.

Дэвид выскочил на веранду. В небе чернели тяжелые вертолеты. Десант!

Метнулся в спальню, закричал:

— Наконец-то свершилось!

— Сверршилось, сверршилось! — отозвался попугай Ара.

— Что, что совершилось? — не выдержала Терри.

— То, на что я надеялся. Десант! Ох и молодчина Вера! Смотри, на вертолетах знак ООН!

— А при чем тут Вера?

— Верра! Верра! — повторил попугай.

— Она таки сдержала слово. Из нее получится хороший физик, а политический деятель уже получился. Боже, какой грохот!

— Гррохот! — рявкнул Ара.

Лицо Дэвида прояснилось, глаза сверкали радостью. Теперь-то он рассказал Терри все! С самого начала понял, что погорячился, подписав контракт с расистской кликой, которая вынашивает далеко идущие агрессивные планы. Вера тоже придерживалась такого мнения и не скрывала этого. Начали вместе искать выход. И нашли. Эту «легенду» с несчастным случаем придумала Вера — недаром в школе она принимала участие в художественной самодеятельности, родители ведь думали, что она будет актрисой, но любовь к физике определила ее путь. Ну и вся компания в прессе — это то, о чем просил ее сам Дэвид: он ведь совсем и не собирался вооружать горилл. А пирамиды приспособления для получения гигантской энергии — нужны ему для космического эксперимента.

— Почему же ты мне сразу…

Ох, Терри, наивная, как ребенок! Будто не знает, как за ними следили…

— Они никогда полностью мне не доверяли. Был момент, когда я подумал, что провалился. Пришлось бы взорвать остров…

— Взоррвать! Острров!

А вертолеты все спускались и спускались с неба — судя по всему, несколько авиаматок направило сюда объединенное человечество.

Из машин выскакивали вооруженные солдаты и быстро занимали позиции. Высоко в небе кружились истребители, там уже светило солнце, и самолеты казались золотыми стрелами.

Операция заняла меньше часа. Гарнизон острова сложил оружие — то ли по приказу своего командования, то ли просто потому, что сопротивление было бы совершенно бесполезно. Солдаты ООН — из-под касок видны были черные, белые, желтые лица — заняли вышки, выставили посты вокруг арсенала и лаборатории. Персонал из Южной Республики — как военный, так и вольнонаемный — начали переправлять на пассажирский теплоход, белевший на рейде.

Дэвид и Терри стояли на веранде, когда увидели в конце аллеи «джип» с вымпелом ООН. Догадались: едет командующий. Терри сияла, как именинница, — ведь осуществилась ее мечта, авантюра расистов потерпела крах.

Машина приблизилась настолько, что стали видны лица сидевших в ней людей. Три ряда по три человека.

— Вера! — воскликнула Терри. — Ты видишь, там Вера, это ведь она, правда?

— Верра! Верра! Прравда! Прравда! — встревожился и Ара.

Дэвиду тоже показалось, что в машине — Вера, но он не успел вымолвить ни слова: раздался выстрел, и рядом с его ухом тенькнула пуля. На веранду посыпались осколки пластиковой плитки.

Терри сразу заметила, откуда стреляли.

— Вон он, на пальме, негодяй! — Она подошла к самому окну, остановилась впереди Дэвида и показала рукой на высокую пальму левее аллеи.

— Назад, Терри, назад! — Дэвид схватил ее за талию, но не успел оттащить от окна. На пальме снова вспыхнул огонь, и снова грохнул выстрел. Терри содрогнулась, обмякла, сразу стала неестественно тяжелой. — Терри…

Прогрохотала автоматная очередь и, обламывая зеленые вееры пальмы, на землю грохнулся тот, кто стрелял в Дэвида и Терри. Труп опознали — это был Дафф.

В эти минуты Дэвид не слышал ни стрельбы, ни гама, ни крика. Его словно оглушило, он ни о чем не думал, ничего не видел, кроме Терри. Отнес ее в комнату, положил на диван, дрожащими пальцами схватил какую-то сорочку, прижал к ее груди, пытаясь остановить кровь. Глаза его застлало серой пеленой, а в голове словно молотом бухало: «Терри… Терри… Терри…»

ВЕСТИ С ИО

Каждый, кто работал на острове Сирен, ожидал эту космическую передачу с радостным настроением. А тем более Вера. Задолго до начала сеанса связи девушка взглянула на часы и вышла из лаборатории, не дождавшись окончания рабочего дня. Ходила под пальмами, внешне спокойная, беззаботная, а на душе было тяжело. Смотрела на синеву моря, широкой полосой обрамлявшую остров, а воображение рисовало давно исчезнувшие образы, проявляя их невероятно зримо и отчетливо, хотя Вера совсем того и не хотела. Вон там была живописная гора, уничтоженная во время испытательного взрыва, а там Вера упала, натирая себе глаза перцем…

Три долгих года прошло с того дня, а она и сейчас слышала выстрелы и стоны, видела смертельно-бледное лицо Терри, страшные, словно безумные глаза Дэвида…

Ясное дело, пережив такую трагедию, он не мог оставаться здесь и начал кампанию за организацию экспедиции на Юпитер.

Вера вздохнула и невольно взглянула на вечернее небо нет, Юпитер еще не взошел. Хотелось, ох как же ей хотелось полететь вместе с Дэвидом! Один из самых известных физиков планеты! Но, кажется, не только это влекло Веру к нему… Какой он красивый был в минуту прощанья! Красивый и нежный… Но непреклонный в осуществлении своих намерений. Боже, как она хотела, чтобы он остался здесь, как только не уговаривала! На самом деле — разве экипажи двух космических кораблей не доставили бы эти пирамиды в космос без него? Так нет, он непременно должен быть там — на случай, если придется менять параметры эксперимента. И не только сам полетел, а еще и взял с собой Натаниэла. «Поработайте, Вера, несколько лет без нас. Вот вам черновой набросок проекта, и, пока мы вернемся, вы сконструируете экспериментальную модель. Условия для работы здесь идеальные, остров Сирен находится теперь под эгидой ООН, так как был незаконно захвачен Южной Республикой, и никакие военные аномалии вам не помешают…»

Она чувствовала, что ему и самому хотелось бы остаться и построить им же задуманный реактор, но проект С-2 все-таки перевесил. Вера удивлялась: разве сделать управляемой, приручить аннигиляцию — это меньше, чем бомбить Юпитер? Физики, приглашенные сюда, на остров Сирен, были ошеломлены, узнав о теме работы. Аннигиляционный реактор? Невероятно! Фантастично! А Дэвид считает это всего-навсего эпизодом в своих научных поисках. «Юпитер — вот самая главная моя тема, — сказал он в ответ на все ее просьбы остаться. — Принципы построения аннигиляционного реактора мне ясны, и надеюсь, что ваша дееспособная группа этот проект осуществит. А вот Юпитер… Моя мечта, моя жизнь. Поистине самая гигантская задача, которая выпадала когда-либо на долю человека».

И верно, гигантская. Вера прекрасно сознавала, что в сегодняшнем кроются зерна будущего, и о будущем этом надо думать и заботиться сегодня.

Она перевела книгу Дэвида Кинга «Младший брат Солнца» еще по рукописи. Это чисто научное произведение волновало, захватывало, звало к великим свершениям. И кто из ученых, политиков или дипломатов не высказывался в пользу этой исторической экспедиции на Юпитер? Таких не оказалось, и неудивительно. Каждому, кто хоть немного ощущает пульс международной жизни, ясно, что такая экспедиция — а она не под силу одной стране — сближает народы планеты. Это яркое проявление мирного сосуществования, высочайший пик в развитии самой науки. И Дэвид решил лететь, потому что это его идея, его замысел, его заветная мечта. Может быть, ему как автору проекта действительно нужно быть там. Не так-то просто понять до конца такого незаурядного человека. Но Верино сердце почему-то болезненно сжимается. Как они там, лицом к лицу с планетой-гигантом? Какие вести принесет сегодня тоненький лазерный луч из космической дали? Все-таки на Земле спокойнее, даже у аннигиляционного реактора…

Ох, этот реактор! Веру даже передернуло, когда вспомнила она, как по неосторожности одного молодого сотрудника едва не произошел взрыв. Но все-таки продвинулись они далеко вперед, потому что поняли главное: эту крепость природы невозможно взять штурмом — только осадой!

Еще раз взглянула на часы — остается несколько минут, так можно и опоздать. Ускорила шаг, потом побежала. Прозвучали позывные, и из открытых окон соседних коттеджей донесся голос диктора.

Вбежала в гостиную запыхавшись, сердясь на себя. Щелкнула рычажком включения и услышал обрывок фразы:

— …великого ученого нашего времени.

Медленно, словно из тумана, проступило на экране чье-то лицо. Сперва изображение было нечетким и даже распадалось на структурные элементы. Но вот оно стабилизировалось, и Вера узнала Натаниэла. Лицо его было мрачным — то ли от переутомления, то ли почему-то еще. Говорил он сухо, отрывисто, и это сразу насторожило Веру.

— Ио — планетка побольше Луны, от нее до Юпитера ближе, чем от Земли до Луны. Здесь не полюбуешься небом. Неприветливый, суровый уголок Вселенной. Особенно грозна ночная сторона Юпитера. Встает черной стеной, гасит звезды, закрывает почти все небо, наваливается, падает — вот-вот раздавит. Впечатление гнетущее, трудно привыкнуть. Красное пятно Юпитера напоминает глаз фантастического хищного чудовища. О нем говорят: кровавое око. Дэвид назвал Красное пятно окошком планетного реактора. Астрофизические исследования показали: это канал, по которому транспортируется тепло из недр планеты. И Дэвид Кинг принял решение сбросить свои пирамиды именно на Красное пятно.

«А где же сам Дэвид? — подумала Вера. — Почему его не видно?»

Изображение Натаниэла исчезло. На экране появилось светлое пятнышко ракеты — словно темный жучок пополз по огромному зеркалу. Увеличение. Хорошо видно: от ракеты-носителя отделяются и одна за другой летят к этому зеркалу черные маковые зернышки. Их траектория искривляется, выплывает край Красного пятна, зернышки летят над ним, обозначаясь пунктиром и исчезая в огненном хаосе. Ни вспышки, ни даже малейшего нарушения поверхностной структуры. «Значит, запрограммировано на глубину, — подумала Вера. — Только на какую? Наверно, и Дэвид там, на космическом корабле. Почти наверняка. Не такой у него характер, чтобы сидеть на базе и спокойно смотреть, как кто-то другой делает Юпитеру энергетические инъекции».

Снова возникло мрачное лицо Натаниэла.

— Совершенно ясно, что предусмотреть режим работы такого «реактора», как Юпитер, невозможно. Пришлось ждать. Велись непрерывные наблюдения, вся наша аппаратура работала безотказно и с полной нагрузкой. Если бы произошли малейшие изменения — температуры, силы свечения, магнитного поля, — это было бы сразу же зафиксировано. Но характеристики планеты и космического пространства вокруг нее оставались неизменными…

Вера оперлась локтями о колени, положила голову на ладони и закрыла глаза.

Сухощавое лицо Натаниэла раздражало ее. Чего он тянет? Сказал бы сразу, что случилось. Чувствуется же, что экспедиция не смогла выполнить своей задачи, так к чему же все эти длинные разговоры…

Слушала длинную и сухую информацию, а воображение рисовало живые картины. Дэвид сердится, сдвигает брови, просматривая показатели электронных систем. Садится к компьютеру, ходит по своей каюте, вернее — топчется на месте, потому что где уж там походишь: теснота, всюду торчат приборы. Он не хочет, просто не может поверить, что главное дело его жизни лопнуло как мыльный пузырь. Снова расчеты и расчеты. Творческое беспокойство и недовольство собой высушили его, щеки запали, нос с горбинкой кажется огромным, но глаза по-прежнему поблескивают неутомимой энергией. Наверно, если бы сняли фотопсихограмму, было бы зафиксировано сильное биоэлектрическое поле вокруг всего тела, а в глазах это заметно и без того. И откуда только берется у него такая сила? Спал мало, не больше двух-трех часов по земным суткам, и едва вставал, сразу же к телефону: вызывал дежурных операторов, надеясь услышать что-нибудь утешительное. Но ситуация не менялась, характеристики оставались стабильными.

«И почему это Натаниэл все еще нудно разглагольствует? с каким-то подсознательным раздражением подумала Вера. — Это ведь уже не информация, а репортаж…»

Глаз не раскрывала, так ей было лучше, и монотонный голос, принесенный лазерным лучом из космоса, продолжал трансформироваться в живые сцены.

— Когда минули контрольные сроки, установленные Дэвидом, — продолжал Натаниэл, — а картина все не менялась, он решил облететь Юпитер по ближайшей орбите, чтобы проверить характеристики планеты при помощи бортовых систем. Далеко не все были сторонниками полета, но Дэвид на это не обращал внимания. Согласился только, чтобы кораблем управляли с базы, электронная машина поведет по самой оптимальной орбите. Готовился к полету тщательно. Буквально нафаршировал корабль своими приспособлениями и всякой аппаратурой. Капаметр, регистрирующий количество антипротонов, различных типов анализаторы, гиперонный микроскоп и даже тахитрон, огромный тороид, предназначенный для перезарядки атомов. Это был не корабль, а летающая космическая лаборатория.

Натаниэл умолк, и Вера открыла глаза. Наконец-то увидела Дэвида! Вот он неуклюже идет к кораблю, вероятно, не привык еще к скафандру… Оглянулся, словно посмотрел в Верины глаза, и взгляд его был такой необычный, такой острый, что Вера похолодела.

«Удивительно, — подумала она глядя, как Дэвид входит в корабль, как закрывается за ним люк. — Такое расстояние в пространстве и во времени, а заряд эмоций доходит…»

Через некоторое время, просматривая запись этой видеопередачи и зная, что произошло. Вера не могла унять сердце: такой это был взгляд — щемящий, жгучий. Болезненный вздох и вместе с тем торжество могучего человеческого духа.

Старт. Ракета медленно, словно нехотя, поднимается вверх — черное веретено на четком фоне диска Юпитера.

Когда ракета исчезла, снова зазвучал голос Натаниэла, словно завертелись железные жернова. Неполных три витка совершил корабль по командам с базы. Затем Дэвид неожиданно сообщил, что переходит на автономное управление. Это не было предусмотрено программой, но никаких объяснений он не дал. Радиосвязь прервалась. Затем корабль был зафиксирован над Красным пятном, после чего исчез. Именно в это время был зарегистрирован первый протуберанец, который поднялся над Красным пятном Юпитера на высоту пять тысяч километров. Связано ли это явление с фактом исчезновения корабля Дэвида Кинга, не установлено. Сам Натаниэл склоняется к мысли, что Дэвид перезарядил вещество корабля, создав таким образом свою последнюю бомбу из антиматерии и вызвав мощный аннигиляционный взрыв. Было ли это задумано заранее или явилось последствием аварии — неизвестно и вряд ли когда-нибудь станет известно. Тайна трагического конца Дэвида Кинга сокрыта в разбушевавшихся недрах Юпитера.

Как бы то ни было, но Юпитер пробудился, его активность усиливается с каждым часом. Несомненно включились новые могучие источники энергии. Излучения Юпитера попадают отныне в видимую часть спектра. Яркость его излучения нарастает.

Экспедиция больше не могла оставаться на Ио и перебазировалась на безопасное расстояние, избрав для этого Каллисто, которая вращается. вокруг Юпитера на расстоянии почти двух миллионов километров.

Натаниэл говорил еще о последних наблюдениях Юпитера, но Вера больше не слушала. Весть о гибели Дэвида потрясла ее до глубины души.

Вышла к морю, но не слышала и не видела его вечерних волн. Взглянув в темно-синее небо, остановилась как вкопанная: Юпитер сиял настолько сильно, что в лучах его терялись звезды. В самом деле, младший брат Солнца!..

И еще подумала Вера: «Разве это не счастливая судьба возжечь новое Солнце?..»

Василь Бережной

КОСМИЧЕСКИЙ ГОЛЬФСТРИМ

Капитан «Викинга» сидел у пульта управления и, почувствовав, что его клонит ко сну, выпрямил спину, развел руки, потянулся. Но и это не помогло. Впервые после того, как экипаж корабля покинул Землю во имя изучения космоса, ощутил он такую дремотную вялость. Уж не заболел ли? Ничего не болит, только тяжесть какая-то во всем теле, и руки словно отяжелели, и голова… Возможно, однообразие так действует. Вот уже седьмой год одно и то же, одно и то же… Капитан зевнул. Ритмичность внутреннего распорядка тоже имеет свои минусы. Надо посоветоваться с психологом… Эола часто бывает хмурой, и это раздражает. Не хватает еще депрессии и неврастении…

Капитан спокойно, можно сказать, беспристрастно оценивал обстановку, припомнив частные подробности поведения своего многочисленного экипажа, сопоставлял, анализировал и в конце концов сделал не очень-то утешительный вывод, что отношения между мужьями и женами постепенно запутываются и это может привести ко всякого рода эксцессам. Черт побери, этого еще не хватало: любовные интрижки на космическом корабле! Биолог начал писать стихи, требует выделить площадь в оранжерее под цветы… Интересно, кому он их собирается преподносить? Может быть, Эоле?

Капитан думал обо всем этом довольно спокойно, но вместе с тем не мог не заметить, что в подсознании его появилось неясное, туманное чувство опасности. Погладил ладонью рыжеватый ежик своих волос, словно надеясь таким образом избавиться от неприятного чувства, но оно не исчезало. Оглянулся. Все в порядке, ничего не изменилось, и все-таки… Да что же это его беспокоит?

Нажал кнопку, открывая сферический обзорный экран. Все, как вчера, как и в предыдущие годы, звезды текут назад, впереди зияет космический мрак, к которому викинги давно уже привыкли. Так в чем же дело? Нервы, нервы начинают сдавать… Странно, очень странно. По окончании вахты нужно обязательно пойти в медпункт. Естественно, с каждым может случиться, хотя «Викинг» абсолютно стерилен. Но чтобы заболел первым капитан, это… Да, ему явно не по себе.

Гордей Нескуба положил голову на руку, будучи не в силах преодолеть себя, и сразу заснул. Ему приснился какой-то кошмар: словно он бежит по трассе, а за ним движется пустой металлический вагон без передней стенки, и вот он уже в этом вагоне, сбоку осталась еще небольшая щель, через которую непременно нужно выпрыгнуть, но у него нет сил и он никак не может приблизиться к ней. Вот-вот щель захлопнется, его прижмет и задушит… Напрягшись, он все-таки успевает выскочить в этот просвет, и тяжелая серая громадина проносится мимо…

Нескуба облегченно вздохнул и проснулся. Оглядевшись вокруг и убедившись, что это был только сон, он еще раз вздохнул. Встал, намереваясь подойти к противоположной стене, где висели резиновые ленты, эспандеры и прочее спортивное снаряжение, чтобы сделать зарядку, но потерял равновесие и ударился о пульт.

«Вот чертовщина! — мысленно выругался он. — Хорошо еще, что никто не видит, а то подняли бы на смех…»

Он попытался встать, крепко держась за подлокотники кресла, но тело его, как маятник, снова шатнулось в сторону пульта. Это уже не на шутку встревожило капитана. Похоже, что-то с вестибулярным аппаратом. Вот дьявол! Этого еще не хватало! Решительно оттолкнулся от кресла, но его не подбросило вверх, он не поплыл по воздуху, как это бывало всегда в таких случаях, а тяжело опустился на сиденье. Кровь ударила в виски от одной только догадки: появился вес! Это ошеломило Нескубу, и какое-то время он просто-напросто не мог собраться с мыслями. Откуда оно взялось, это гравитационное поле? В окружающем пространстве нет ни одного формирования, даже незначительного скопления материи, которое только и может быть источником гравитации. Неужели — блуждающее поле, своеобразное облако в космосе? И хотя подобных гравитационных полей наука не знает, Нескуба готов был допустить такую гипотезу.

Придя в себя, окинул взглядом панель с приборами, но и здесь тоже подстерегали его неприятные неожиданности. «Викинг» отклонился от установленного курса на 13 7! Траектория полета напоминала отяжелевший колос, клонящийся вниз.

Теперь капитану стали понятны симптомы его нездоровья: нервная система сразу почувствовала гравитацию и реагировала на нее понижением кровяного давления.

Так, значит, тяготение… Нескуба, осторожно ступая, словно боясь, что пол провалится под ним, прошелся по рубке управления впервые за семь долгих лет, на протяжении которых они пребывали, в состоянии невесомости. А теперь… Удивительное это было ощущение — шагать по светло-серому пластику, поднимая то левую, то правую ногу, да еще и размахивая руками! Сердце капитана забилось чаще, легкие жадно втягивали воздух. Он стал теперь похож на мальчишку, который выскочил из дому и угодил под сильный дождь. Только этот дождь был невидим и, казалось, усиливался с каждой минутой.

Капитан снова сел к пульту, включил микрофон и, сдерживая волнение, заговорил:

— Прошу всех свободных от вахты немедленно зайти ко мне…

Обычно, созывая экипаж, он говорил «прибыть», «явиться» или просто «прошу ко мне», а сейчас почему-то — «зайти».

— Всех свободных от вахты прошу зайти…

Ситуация неожиданно изменилась, и Нескуба решил посоветоваться с коллективом: был убежден, что коллегиальное решение — всегда самое лучшее, самое мудрое, и всегда придерживался этого принципа. ««Викинг» — наша планетка на время полета, говорил капитан, — вот мы все и отвечаем за него». Когда по недосмотру или из-за нерасторопности главного инженера вышла из строя радарная установка, Нескуба вынес этот факт на рассмотрение коллектива. Тогда же викинги утвердили предложенное им дополнение к действующей инструкции об ответственности за нерадивое исполнение обязанностей. Провинившегося предлагалось считать пассажиром и отстранять от каких бы то ни было, даже самых незначительных обязанностей. Наказание гуманное и вместе с тем довольно чувствительное. Весь экипаж, за исключением биолога, одобрил этот пункт, и дисциплина заметно укрепилась, коллектив работал четко и слаженно. Хотя в отдельных случаях и начали появляться кое-какие аномалии.

— … прошу зайти… — еще раз повторил Нескуба и выключил микрофон.

Первыми явились в рубку биолог Алк и Эола, и это задело капитана. Бросив взгляд на самодовольное лицо старого космонавта, Нескуба подумал, что сделал промах, включив его экипаж. Что-то слишком часто бывает он в обществе Эолы… «Неужели ревную? — упрекнул себя капитан. — Этого еще не хватало!» И хотя он всячески старался подавить и преодолеть чувство неприязни к Алку, это ему не удавалось, и ему было не по себе и даже стыдно. Эола, должно быть, заметила, уловила выражение глаз мужа, потому что, коснувшись непокорного ежика его волос, спросила:

— Ты чем-то взволнован? Как себя чувствуешь?

Голос жены всегда успокаивал его. Он вздохнул и сдержанно произнес:

— Спасибо. Клонило ко сну — вот немного подремал. А ты как?

— Как-то странно. Не пойму, в чем дело.

— Сейчас обсудим.

Эола отошла от него и села в кресло — через одно от Алка, и это сразу заметил капитан. К сиденьям уже никто не привязывался, анемично свисая, ремни снова напомнили ему о том, что произошло, и он начал мысленно подбирать слова, которые следует сказать экипажу.

Тем временем явились все, кто мог явиться, — тридцать семь человек.

— Товарищи, — начал Нескуба, включив запись, — вы уже, конечно, обратили внимание на то, как изменилась ситуация. «Викинг» попал в гравитационное поле, причем источник этого достаточно интенсивного поля пока неизвестен. Нам нужно срочно решить, что делать. Вам слово, Лойо Майо.

Астроном — смуглый молодой человек с острыми глазами был, казалось, застигнут врасплох.

— Наблюдения мы производили, не обнаружили в окружающем пространстве ни единичных звезд, ни пылевых туч…

— А не может ли существовать блуждающее гравитационное поле? — спросил Нескуба.

— До сих пор астрономия таковых не знает, — Лойо Майо снисходительно улыбнулся. — Магнитные поля во время больших возмущений в атмосфере Солнца могут отрываться, но гравитационные… Случай уникальный, а у нас слишком мало данных, чтобы сделать какой-либо однозначный вывод.

«А интуиция? — недовольно подумал Нескуба. — Что подсказывает тебе интуиция?» Вслух спросил:

— Что вы предлагаете?

Лойо Майо пожал плечами.

— Необходимо изучить поведение поля.

«Ну, конечно, изучить, проанализировать…»

После астронома поднялся астрофизик — низкорослый человек с копной черных волос. Говорил он коротко и категорично:

— Новая загадка природы. Парадокс. Вся надежда на радиолокацию. Коль скоро визуальных наблюдений недостаточно…

Молнией пронзила Нескубу мысль: черная дыра! Визуально ее не обнаружить, разве только если покроет какую-нибудь звезду, но это явление чрезвычайно редкое — такое покрытие…

Он уже отключился от того, что говорил астрофизик: слушал свои собственные мысли. И когда тот умолк, капитан смотрел на своих товарищей, но высказываться больше никого не просил. Эту его растерянность заметили, зашевелились. Нескуба опомнился и торопливо произнес:

— Совершенно верно: это явление требует исследования. Но прежде всего необходимо выправить курс «Викинга». Энергетическим резервом мы еще не пользовались. А он ведь и дается именно на случай непредвиденных, неожиданных обстоятельств. И если нет возражений, прошу всех немедленно занять свои места, антиперегрузочные костюмы обязательны. Дежурный пилот и штурман остаются здесь. Совещание окончено. — И Нескуба выключил запись.

Никто не возражал, все поспешили к выходу. Эола на мгновенье обернулась, и он увидел в ее глазах тревогу.

«Неужели уловила? — подумал он, и сердце его екнуло. Тонкая, родственная натура, родная душа».

Капитан, дежурный пилот и штурман надели антиперегрузочные костюмы, которые плотно облегали тело, сжимали ноги. Каждый занял свое место, откинув спинку кресла и сильно стянув на животе широкие ремни. Нескуба смотрел на своих коллег внимательно и с удовлетворением отмечал, что держатся они отлично, так, как и положено космонавтам. «А может быть, еще не догадываются об опасности? Да нет, опытные люди».

— Внимание, внимание! — заговорил в микрофон. — Доложить готовность! Энергоблок?

— Готовы.

— Жилищный сектор?

— Готовы.

— Аварийная система?

— Готовы.

Тем временем штурман заложил перфокарту в приемное устройство компьютера. Оставалось только нажать включатель и электронный пилот начнет коррекцию траектории «Викинга». А в случае, если он не справится с заданием, можно будет перейти на ручное управление.

Как только операторы всех систем жизнеобеспечения корабля доложили о готовности, Нескуба, окинув взглядом командные приборы, сказал в микрофон:

— Отсчет времени — одна минута.

Напряженную тишину командного отсека пронзили стократно усиленные звуки хронометра. Они бухали в самых отдаленных уголках огромного корабля, и казалось, это бьется его живое сердце, разгоняя по жилам кровь. Потянулись долгие, тягомотные секунды ожидания. Все притихли, насторожились, напряженно ожидая важное для всех и думая при этом все-таки о чем-то своем. Если было бы возможно те кадры, которые промелькнули в сознании экипажа за шестьдесят секунд, спроектировать на экран, получился бы довольно оригинальный фильм. Одному припомнился старт «Викинга», прощание с родными, другой видел извилистую синюю речушку и луговые травы, третий — своего вихрастого школьничка, оставшегося на Земле, а кто-то еще печальные глаза матери или веселую улыбку девушки из толпы провожающих на космодроме. Биолог Алк почему-то вспомнил летучих мышей, над которыми проводил опыты на Земле, и они казались ему очень симпатичными; он открыл у них тогда орган зрения, воспринимающий инфракрасное излучение, и тем самым опроверг утверждение об их биолокации, господствовавшее в науке более века. Эола видела нахмуренные глаза мужа, и ее охватил страх за судьбу экспедиции, потому что это гравитационное поле не предвещало ничего хорошего.

Пожалуй, один только капитан не думал ни о чем постороннем, сосредоточив внимание на приборах. До какой мощности компьютер доведет двигатели, чтобы выправить траекторию? Сколько все это займет времени и сколько потребует горючего?

Хронометр отстукивал секунду за секундой, и тем, кто мысленно отсчитывал их (а были и такие), казались они страшно длинными. Но вот пробило седьмую, шестую, пятую, четвертую, третью, вторую, последнюю…

Пуск!

«Викинг» еле слышно вздрогнул, оборачиваясь вокруг поперечной оси, а когда заработали главные двигатели, задрожал всем своим богатырским телом.

Нескуба наблюдал маневр корабля на сферическом экране, лелея надежду, что колосок траектории выправится и совпадет с пунктирной линией намеченного маршрута. Но когда он увидел, что даже дюзами вперед «Викинг» не может преодолеть кривую, страх сдавил ему горло, стало тяжело дышать. Компьютер увеличивал мощность двигателей, корпус корабля вибрировал, дрожал как в лихорадке, но очертание кривой не изменялось ни на йоту. Так вот барахтается рыба в прочной сети, тянущей ее на судно.

На осциллографе колеблющаяся линия мощности двигателей достигла красной отметки, половина резервного топлива, превращенного в фотоны, вылетела в космос. Капитан овладел собой и, еще раз взглянув на приборы, приказал прекратить эти безнадежные попытки. Двигатели сразу же умолкли, и остался только шум в ушах.

«Неужели все-таки черная дыра? — рассуждал капитан. Этого еще не хватало! Мощнейшая сеть!.. Если это на самом деле черная дыра, обычными средствами вырваться невозможно. Притяжение коллапсирующей звезды не упускает даже фотоны, а наша максимальная скорость составляет всего три четверти скорости фотонов. Неужели безвыходное положение? А не сделать ли попытку прорвать хотя бы небольшой участок этой сети? Шарахнуть бы антигравитационной бомбой. Пусть помозгуют физики. Лаборатория оборудована хорошо. Или не бомба, а пушка скорее пробьет туннель? Фантастика. Ничего не выйдет… Но не раскисать. Этого еще не хватало…»

Мысли его ворочались в голове так же, как захваченный притяжением корабль, и так же натыкались на непреодолимые препятствия.

Что известно науке о черных дырах космоса? Один одержимый математик как-то на досуге задал себе такую задачу: что получится, если достаточно большая масса вещества окажется в достаточно малом объеме? Как поведет себя это вещество? Расчеты показали: сила тяжести так сожмет массу, что пространство прогнется, искривится и в конце концов замкнется. Математик назвал это коллапсом — такая звезда тонула в его формулах, как Солнце в море. С той только разницей, что Солнце светит, а коллапсирующую звезду никто уже не увидит, потому что ее могущественное тяготение не упустит ни единого электромагнитного сигнала. Вместо сияющей звезды — зияющая чернота, дырка, в которую попадает все, а оттуда уже ничто не возвращается.

И хотя астрономы считали, что в нашей Вселенной есть множество солнц, в которых сконцентрирована огромная масса и которые в будущем будут коллапсировать, все это, по мнению Нескубы, не выходило за рамки абсурдных гипотез. Да, были сообщения, что некоторые черные дыры обнаружены, но капитану не верилось, и он полагал, что это всего-навсего игра математического воображения. В конце концов, невозможно представить себе, что в одной точке, почти в нулевом пространстве, концентрируется сколь угодно значительная масса вещества. Хотя… ее величество Природа способна еще и не на такие парадоксы!..

«Вот и подтверждается, казалось бы, невероятнейшее предположение, — думал капитан. — «Викинг» попал в сферу притяжения черной дыры космоса, и мы первые… — Капитан помрачнел, горько усмехнулся. — Первые, кого поглотит коллапсирующая звезда!»

— Витки спирали становятся все круче, скорость растет, капитан!

Голос штурмана вывел Нескубу из задумчивости. Он встрепенулся, непроизвольно провел ладонью по ежику волос и, взглянув на своих коллег, заметил:

— И будет расти… если не сумеем обрубить лапы этому хищному пауку.

Капитан раскрыл глаза, потянулся под одеялом. Вставать не хотелось. Руки, ноги, все тело — тяжелые, как глина. И без измерения ясно: тяготение резко увеличилось. Сейчас он весит не меньше тридцати пяти килограммов, и, хотя это составляет всего половину его земного веса, ощущается огромная тяжесть. И неудивительно: долгие годы невесомости сказались на физической сопротивляемости организма. «Бесплотный период окончен!» — такую подпись поставил под своей карикатурой какой-то остряк. На экране были изображены мужчины, передвигающиеся на четырех конечностях, и женщины — на костылях. «Хватило такта не нарисовать наоборот, — подумал Нескуба. Этого еще не хватало!» Взглянув на хронометр, начал подниматься: вскоре будут докладывать руководители секций и служб. В последнее время в связи с тревожной обстановкой капитан спал в командной рубке и сейчас был даже рад, что Эола не видит, как он поднимается с кушетки: старик, да и только. Впрочем, представив себе, что биолог Алк тоже еле передвигает ноги, немного успокоился, повеселел. Вот кому пристало бы ходить на четырех!

Пока умывался в маленькой кабине, Эола принесла завтрак. На подносе в зажимах лежали два больших тюбика пюре из хлореллы, в маленьких картонных коробочках — несколько горошин поливитаминов.

«Можно было бы и на тарелочках, — подумал он с досадой. Тюбики эти осточертели».

— Как спалось? — Эола встала на цыпочки и на мгновенье прижалась щекой к его щеке.

— Голова чугунная.

— Вероятно, повышается давление. Тяготение сильно увеличилось… — На лице Эолы появилась бледность. — Послушай, чем все это кончится?

— Не волнуйся, милая, работа в наших лабораториях идет полным ходом, что-нибудь придумаем. А ты как невропатолог… Знаешь, в такой ситуации кое у кого могут не выдержать нервы…

— Служба здоровья функционирует нормально. А что касается нервов, ты прав — у нас уже есть один пациент.

Нескуба вопросительно поднял брови.

— Вообще-то ничего особенного, невинная мания: цветы. Только и разговоров, что о цветах. Цветы — чудо природы, пластика, живопись, поэзия, даже музыка. Он, мол, непременно вырастит необычайный цветок…

Нескуба сразу догадался, о ком речь, и расспрашивать не стал. У него сложилось другое мнение об этом «пациенте».

Выдавив в рот жидкое пюре из тюбика, он с отвращением поморщился.

— Я вижу, ты не в восторге, — сказала Эола, садясь рядом.

— Да, не очень, — ответил он, нехотя глотая тепловатую массу. — Какое-то оно…

— Кажется, ты любил антрекоты…

— Не забыла? Вот бы сейчас…

— А от курятинки отказался бы?

— Клянусь космосом! За куриную ножку…

— С рисом, конечно, и с маслицем…

— Лучше уж не вспоминай, не терзай.

Эола вздохнула:

— Откровенно говоря, у меня эти калории тоже в горле застревают. Да и всем уже осточертела проклятая хлорелла.

Шутливые нотки уже не звучали в ее голосе, и это немного обеспокоило Нескубу.

— Что ты сказала? Проклятая хлорелла? — натянуто улыбнулся он. — Напрасно. Эта водоросль… если хочешь знать, — некое чудо природы. Такое содержание белка, витаминов, аминокислот…

— Так что же ты дуешься, как среда на пятницу?

— Я дуюсь? Да нет. Это тебе просто показалось.

— А меню можно улучшить.

— В перфоленте нашего электронного повара запрограммированы десятки разных блюд.

— Десятки… Но все это вариации на одну и ту же тему: хлорелла. Пора бы уже сменить перфоленту — у нас ведь есть энзэ — неприкосновенный запас. Там и курица, и баранина, и кое-что еще.

Терпеливо выслушав эту кулинарную декларацию, Нескуба сказал:

— Именно сейчас, когда «Викинг» попал в критическую ситуацию, использовать неприкосновенный запас было бы неразумно хотя бы по психологическим мотивам. Ты меня поняла? Космос тоже требует жертв.

Так и не удалось Эоле, острой на язык, победить хлореллу. Обычные аргументы на Гордея Нескубу не действовали, а более сильные, соблазнительные, которые пускают в ход прелестные женщины, не могли повлиять по причине коварства все той же водоросли: она за приверженность делает человека равнодушным ко всему, разве только кроме своих прямых служебных обязанностей.

Проворчав что-то не весьма лестное в адрес хлореллы и своего мужа, Эола уложила на поднос выжатые тюбики, пустые коробочки и вышла из рубки. Нескуба не очень-то вслушивался в ее слова, потому что как раз в это время засветился экран внутренней связи и из голубоватой его глубины вынырнула постная физиономия руководителя физической лаборатории. Под глазами синяки, физик кашлял и хлюпал носом.

— Ну что там у вас? — спросил Нескуба.

— Все бы хорошо, но мастерская срывает график: до сих пор не готов редуктор.

— А соленоид?

— Начали монтаж. — Физик чихнул, торопливо достал платок и, вытерев нос, добавил: — По графику.

— Хорошо, — капитан попытался улыбнуться, — продолжайте в том же духе, но, прошу вас, берегите, пожалуйста, здоровье. А на мастерскую мы нажмем.

Инженеры конечно же не бьют баклуши, но настроение ему испортили. Гравитационный трансформатор, модель которого предложили физики, — кто знает, может быть, это и на самом деле спасение для «Викинга»! По идее, такое приспособление могло бы пробить туннель в поле тяготения, и все одобрили программу работ, обещали напрячь, стократно умножить усилия, а тут…

Соединившись с мастерской, Нескуба долго допытывался, в чем же причина задержки. Инженеры ссылались на объективные причины, но от этого капитану не становилось легче. И последовавшее за этим разговором патетическое сообщение из обсерватории он воспринял без энтузиазма:

— Эпохальное открытие! Мы сфотографировали объект из протовещества. По предварительным расчетам, эта туманность превышает по размерам наш Млечный Путь в миллиард раз!

Нескубе показалось, что большие темно-карие глаза Лойо Майо от восторга вот-вот выскочат из орбит. Молодой ученый, увидев кислое выражение на лице капитана, удивленно воскликнул:

— Неужели вас это не волнует? Вы только подумайте…

— А повлияет ли эта туманность на силу гравитационного поля?

— Эола? Да она находится…

— При чем тут Эола?

— Мы хотим назвать Эолой новую туманность — в честь вашей жены, капитан.

— С какой стати? — удивился Нескуба. — У нее заслуг перед астрономией нет никаких. Но меня интересует гравитация.

— На пространство, в котором мы находимся, новый объект влияния не оказывает. Он расположен на периферии видимой Вселенной, расстояние — десять миллиардов световых лет[7]. Так что луч, который мы зафиксировали на фотопленке, отправился в путешествие тогда, когда не только не существовало жизни на Земле, а и самой нашей планеты еще не было. Представляете?

— Не очень. С такими расстояниями мое воображение не может справиться.

— Возможно, и так, но… Это ведь дозвездная стадия вещества!

Пожалуй, не всякий влюбленный с таким жаром говорит о своей любимой, как Лойо Майо об этой космической туманности, которая маячит где-то в несусветной дали. Нескуба с присущей ему выдержкой еще, пожалуй, целую минуту слушал дифирамбы темпераментного мексиканца «звездной праматери», «поразительному явлению природы», «золотой рыбке», которая так счастливо попала в фотокамеру.

— Мы должны сфотографировать ее с разными светофильтрами, произвести детальнейшие измерения, уточнить некоторые характеристики с помощью телескопа-спектрометра, — продолжал ученый. — Нам нужно максимально использовать благоприятные условия, в которых находится «Викинг».

— Благоприятные условия?! — возмутился капитан.

— Ну да… то есть я хотел сказать: благоприятные для астрономических наблюдений…

— Я вас понял, — перебил капитан, кладя руки на пульт. Он уже отругал себя за минутную невыдержанность и продолжал как можно спокойнее и тверже: — А что касается названия… Может быть, лучше будет — Гулливер?

— Ну что же, — замялся Лойо Майо. — Мы хотели увековечить имя…

«Увековечить… — подумал Нескуба. — Вот это оптимизм! Совершенно не отдает себе отчета, в каких «благоприятных условиях» мы оказались. И связи с Землей давно нет…»

— Ну, если вы… — вздохнул Лойо Майо. — Что ж, пусть будет Гулливер.

В заключение разговора Нескуба подчеркнул, что первое дело сейчас — наблюдения за ближайшим космосом, хотя он и кажется пустынным, так как для «Викинга» это жизненно необходимо. В знак полного согласия молодой астроном утвердительно кивал головой, но капитан не был уверен, что он усвоил важность задания. Однако переспрашивать не было времени — нужно было зайти в мастерскую, которая выбилась из графика, и помочь инженерам на месте. Оставив за командным пультом первого пилота Саке Мацу, Нескуба отправился туда. Шел длинным узким коридором, напоминавшим ему улочки старой Риги — прекрасного города, где изучал он тонкости радиодела и познал жаркий ритм Эолиного сердца. Впрочем, воспоминания ненадолго отвлекли внимание капитана. Усилием воли отогнал он их за окоем сознания и сосредоточился на гравитационном трансформаторе. Это ведь оригинальная, смелая идея — расщепление гравитонов! Только бы преодолеть некоторые технические трудности. Хватит ли энергии? Где-то в глубине души шевельнулось сомнение, даже что-то похожее на разочарование (ведь до сих пор с гравитонами не было ни одного удачного эксперимента), но капитан твердо решил довести дело до конца. Собственно, альтернативы и не было: если попытка сорвется, тяготение их раздавит.

В мастерской Нескуба повеселел: инженеры работали дружно — двое монтировали соленоид, трое возились у редуктора. Слышались жужжание моторчиков и писк зуммеров измерительных приборов.

Капитан одобряюще кивнул: давайте, мол, давайте! Облачившись в рабочий комбинезон, взял чертеж детали и принялся составлять программу для автоматического станка. Инженеры только переглядывались, видя, как четко и умело работает капитан.

Потребовалось почти сорок восемь часов изнурительного труда, чтобы изготовить все узлы гравитационного трансформатора. Молодые инженеры едва держались на ногах, а у капитана шумело в висках, как шумит Рижский залив в непогоду. Был момент, когда Нескуба подумал об усиленном питании и уже хотел дать разрешение сорвать пломбу с того люка, где хранился энзе, но сдержался, быть может, просто-напросто из упрямства. «Еще не так тяжело, — подумал он. — Оранжерея обеспечивает белками, а объедаться нечего».

Теперь нужно было смонтировать трансформатор на обшивке корабля — в открытом космосе, а это еще сложнее. Тот, кто побывал в космосе, знает, что работать в скафандре, даже привыкнув, не очень легко. Но трудности не пугали инженеров — они работали с молодецким задором.

И вот настала-таки наконец долгожданная минута, и радостная весть облетела все секции «Викинга»: гравитационный трансформатор установлен, отрегулирован, к нему подведен кабель высокого напряжения, и аппарат готов к испытаниям!

«Викинг» давно не знал такого подъема. Особенно женщины радовались — как дети. Даже медиков охватила эйфория — смех, шутки, восклицания, сияющие глаза. Откуда у них такая энергия взялась! Эола обхватила могучую шею мужа, повисла на ней, подогнув ноги в коленях, и ожгла его поцелуями.

— Не дурачься, — пытался успокоить ее капитан. — Еще неизвестно, что получится…

Конечно, положение было неопределенное, и даже сами авторы проекта не проявляли чрезмерного оптимизма. Но ведь как хотелось, чтобы свершилось чудо! Все прочие опасности, подстерегавшие их на пути к цели, были ничто в сравнении с этой реальной бедой, которая их уже настигла. Вырваться, во что бы то ни стало вырваться из беспощадных лап этого дикого гравитационного поля! Оправдает ли надежды похожий на пушку аппарат, установленный на носу корабля?..

Высвободившись из Эолиных объятий, Нескуба сел в свое кресло у командного пульта, и в ту же минуту прозвучал его приказ:

— Всем занять свои места! Стартовая готовность….

Без суеты и паники бросился экипаж выполнять команду Спустя несколько секунд воцарилась на «Викинге» полная тишина. Казалось, даже осциллографы, вытаращившие свои зеленоватые глаза, настороженно прислушиваются: когда же начнется?

Если эксперимент удастся и трансформатор пробьет туннель в гравитационном поле, «Викинг» резко рванется вперед и помчится, как пуля из дула пневматического ружья. Часов двести такого полета — и корабль вырвется на свободу. О, тогда они будут начеку!

Нескубу охватило нервное оцепенение, но голова работала четко, как хорошо налаженная электронная машина. Перед ним на пульте один за другим вспыхивали зеленые сигналы — знак готовности секций, узлов, приборов. Зеленое созвездие немного успокоило капитана. На экране он видел, как спускаются с поверхности корабля физики и инженеры, любовался их ловкими движениями. «Молодцы, с выдержкой, — подумал он. — Такие не отступятся, будут бороться, пока бьется сердце». Бросил взгляд на обзорный экран — бездонная пропасть космоса дохнула холодом опасности. Физически ощутил, будто бы падает в эту холодную, жуткую пропасть, наполненную мраком. Даже вздрогнул и хотел выключить экран. «Не начинается ли агорафобия?»[8] Заставил себя смотреть в бесконечное пространство, где глазу не на чем было сосредоточиться, — ни одной точки! И чувство страха постепенно исчезло. Коррекция не нужна, корабль и так сориентирован дюзами в сторону падения.

На вопросительный взгляд старшего физика Хоупмана, который занял свое место у пульта, Нескуба спокойно кивнул: можно начинать.

Физик протянул руку к щитку и взялся за рукоятку рубильника. В то же мгновенье начало меркнуть и вскоре погасло освещение на всем корабле, остановились многочисленные электромоторы, бытовые и всякие вспомогательные приспособления: энергосистема «Викинга» подключилась к гравитационному трансформатору.

Это была кульминационная минута эксперимента, и кто бы смог измерить напряжение, охватившее каждого в ожидании неизвестности! Ведь сейчас, в этот самый момент, решается их судьба: то ли камнем падать в бездну, то ли птицей выпорхнуть из нее…

«Викинг» рванулся вперед, и это хорошо почувствовали сидевшие у командного пульта — их прижало к спинкам кресел, и в висках зашумела кровь. Но не успели они обрадоваться, как этот короткий миг остановился, словно наткнувшись на мягкую, но неподатливую стену. Сперва она прогнулась, однако трансформатору не хватило мощности, чтобы ее пробить. Спустя некоторое время новые расчеты показали, что даже во сто крат большая мощность не помогла бы: сила тяготения оказалась слишком велика.

Хоупман взглянул на капитана и опустил голову. Выключил рубильник. Оба поняли: это поражение, страшная катастрофа, которой нельзя избежать.

Нескуба находился все еще в подавленном состоянии, когда Лойо Майо молча положил перед ним несколько фотографий. «Опять со своей туманностью…» — не без досады подумал капитан и уже хотел отодвинуть карточки, не сейчас ведь этим заниматься!

— Нет, вы посмотрите, пожалуйста. Видите Эолу… то есть Гулливера?

— Ну вижу. И что из этого? — В голосе капитана слышалось раздражение.

— А вот на этой нет.

Нескуба почти закричал:

— Нет? Ну так что же? Зачем мне эти ребусы?

— Это не ребус, а еще одно историческое открытие, — торжественно проговорил молодой астроном. — Нам посчастливилось сфотографировать покрытие космической туманности неким темным объектом. Вот здесь, посмотрите, Гулливер снова выглянул!

Болезненный спазм перехватил горло капитана.

— Так получается… что…

Лойо Майо закончил за него:

— Да, это та самая гипотетическая дыра. Коллапсирующая звезда. И мы зафиксировали ее впервые в истории. Ни один астроном на Земле…

Нескуба прищурился и холодно спросил:

— А представляете ли вы, что означает это для нас?

Лойо Майо пожал плечами:

— Это уже другая тема, капитан.

— Ну что ж, поздравляю вас с открытием. — Нескуба горько усмехнулся. — Жаль только, что невозможно сообщить о нем на Землю и человечество им не воспользуется. Открытие исчезнет вместе с «Викингом».

На астронома это, казалось, не произвело ни малейшего впечатления.

— Мы ничего определенного о подобных объектах не знаем, произнес он совершенно спокойно. — А сейчас мы имеем возможность познакомиться с черной дырой.

— К сожалению, имеем, — заметил Нескуба.

— Мы будем продолжать…

— Это ваша обязанность, Лойо Майо! — на этот раз твердо сказал капитан и подумал: «Вот у кого надо учиться выдержке!»

Уже который раз пытался Алк измерить диаметр цветка, но увядший лепесток никак не. удавалось расправить на решетке. «Проклятое тяготение, — думал он, — это оно исказило такой великолепный экземпляр! Когда-то, в двадцатом веке, рос на Суматре гигантский цветок, который назвали в честь ученого, нашедшего его в джунглях, — Рафлесия Арнольди. Диаметр его достиг метра, и это считалось чудом. А здесь… — Алк снова окинул печальным взглядом увядшие лепестки. — Здесь не менее пяти метров! Новый вид можно было бы назвать Космической Алкой. Можно было бы… На глазах гибнет, и ничего не поделаешь. В невесомости он рос корнями вверх, теперь же его биологический хронометр окончательно вышел из строя, и такой великолепный цветок увял… А все это Нескуба… Из-за него попал «Викинг» в такое критическое положение. Критическое? Если бы… Катастрофическое!»

Тяжело вздохнув, Алк оставил в покое цветок, проверил, как работает генератор электронно-ионного поля, потом сел на прикованный к полу металлический стул и начал обдумывать события последних дней. Но сосредоточиться было почему-то трудно, перед глазами лежал распластанный цветок, и мысли вертелись вокруг него. Да это же уникум! Как он ждал его цветения! И вот — на тебе! Нескуба во всем виноват, Нескуба. И что там цветок, даже такой чудесный, — вся оранжерея погибнет, со всей своей богатой флорой, страшного тяготения не выдержат люди, и «Викинг» из базиса жизни превратится в холодный гроб… И кто знает, сколько лет или десятилетий будет падать этот гроб в черную дыру, пока не разлетится вдребезги, не распадется на атомы… Как же все это трагично и как бессмысленно! Алк сжал кулаки, оглядываясь вокруг, как загнанный зверь. Сознание безысходности и бессилия бесило его. Неужели так вот и погибнуть — покорно, безмолвно! Неужели ничего нельзя придумать? А ведь как хорошо все начиналось… Экипаж сплоченный, работали все с энтузиазмом, никто не жалел сил и энергии для достижения цели. И все, решительно все пойдет прахом, не будет ни «Викинга», ни его самого, Алка, ни… Эолы… Какой абсурд, какая глупость! Алк пытался представить себе, как это не будет его, их всех, — и не мог. Он видел только черную, бесконечную, бездонную пустоту, но в ней присутствовала его жизнь, его мысль, его «я» — в виде некоей вечной и вездесущей субстанции.

Будучи глубоко убежден, что все, без исключений, явления обусловлены определенными причинами, Алк предался рассуждениям о причинах катастрофического положения экспедиции. Длинная цепь причин и следствий, которые он перебирал множество раз, приводила все к одному и тому же выводу: Нескуба, капитан Нескуба, опытнейший, высококвалифицированный космонавт, в решительный момент оступился и допустил преступную, да, именно преступную халатность. Сам ведь признал, что во время вахты заснул, сидя за пультом. Прозевал, проморгал… Такая вот прозаическая, будничная причина: задремал человек, и вот результат — «Викинг» попал в гравитационный капкан. Что его подвело? Переутомление? Недомогание? Самоуспокоенность? Что бы там ни было, это не имеет уже ни малейшего значения. Ведь то, что случилось, необратимо. И капитан должен за нерадивое исполнение своих обязанностей ответить. Это ведь он предложил дополнение к «Инструкции». Хотя Алк тогда возражал против этого дополнения, но сейчас… Если экипаж признает капитана виновным, то… В пассажиры!

«В пассажиры…» — повторил Алк и, вспомнив Эолу, насупился. Не исключено, что уже заметили: он симпатизирует жене капитана, возможно, и Нескуба догадывается. Что же получается? Личные счеты? Алк поморщился: неприятно даже думать, что товарищи могут расценить его нападки на капитана именно в этом аспекте. Но разве можно молчать? Нетнет, его моральное сознание, его нравственность возмутится… Его долг, да и не только его, долг каждого честного человека… Да, безусловно, но все это легко только на словах. А на деле… Попробуй выступи, брось камень в своего товарища… Эола… А что, если поговорить с ней? Кстати, и повод есть: обратиться к ней за помощью — с просьбой снять на кинопленку вот это ботаническое чудо…

Алк поднялся и, покачиваясь на непослушных ногах, пошел между решетчатыми перегородками к видеофону. Повертев диск, вперил взгляд в серый экран, где вот-вот должно было появиться лицо Эолы. Оно выплывало постепенно, словно ткалось из тумана, вырисовывалось все четче и выразительнее. Сперва появились глаза, затем и лоб, и щеки, и растрепанные золотистые волосы. «И надо же родиться такой красивой!» — подумал Алк. И, как всегда, не мог придумать ничего лучшего, чем сравнение Эолы с цветком.

Когда их взгляды встретились, Алк растерялся. Что он ей скажет? Что ее муж, капитан корабля Нескуба, совершил преступление?

Рука непроизвольно потянулась к выключателю, и лицо Эолы начало таять, темнеть. В последнее мгновенье Алк заметил удивление в ее глазах.

Глядя на погасший экран, Эола улыбнулась. Этот Алк такой чудак: уставится, как будто гипнотизирует, и ничего не скажет. Хотя, может быть, это и хорошо. Его красноречивые взгляды, как сформулировал бы заядлый кибернетик Нескуба, несут не меньше информации, чем слова, а отвечать на них не обязательно. Что будет с «Викингом», с ними всеми? Куда они падают? И хотя тяготение все время усиливалось, Эола отгоняла мысли о гибели. Ей не верилось, не хотелось верить, что Нескуба и весь экипаж не смогут выйти из положения. Одна попытка не удалась, но они ведь не сидят сложа руки!

А ботаник Алк… Какое глубокомысленное и вместе с тем немножко комическое у него выражение лица, когда он начинает философствовать. «Природа — великий архитектор и скульптор. Многообразие ее творений поразительно. Растение, рыба, животное, человек — все это открытые термодинамические системы, то есть формы проявления живого. Живая материя точно так же бесконечна во времени, как и неживая, и распространена по всей необъятной Вселенной…» Любит пофилософствовать Алк, подискутировать, хотя последнее время ходит молчаливый, угрюмый. Видно по нему — он что-то задумал… И внезапно пронеслось в голове: а не разлюбила ли она, между прочим, Нескубу? Почему ее волнуют — да, именно волнуют, она это чувствует — взгляды Алка? Почему горячей волной обдает ее лицо, когда он смотрит на нее или что-нибудь ей говорит? Да вот и сейчас…

Эола поднялась, встала с постели и посмотрела в зеркало, прикрепленное к металлической переборке у двери. Так и есть, щеки пылают. Подмигнула, состроила рожицу и шутливо сказала себе самой:

— Да ты ведь еще молоденькая и хорошенькая! И нет ничего удивительного, что кто-то обращает на тебя внимание. Интересно, Алк когда-нибудь объяснится? Надо думать, объяснится. Любопытно, как это будет выглядеть. Скорее всего, выскажет нечто ботаническое: самый прекрасный цветок космоса, роза «Викинга» или, может быть, термодинамическая система.

На дежурство в медицинский блок отправилась Эола в превосходном настроении, как будто бы и не было никакой угрозы экспедиции и «Викинг» не падал в черную бездну.

А тем временем два физика, заросшие, как орангутанги, не отходили от радиолокационной аппаратуры. Даже ночевали в тесной своей радиорубке, пройти по которой, не задев какой-нибудь аппарат, можно было, только обладая кошачьей ловкостью. Квадрат за квадратом методически прощупывали они «небо», посылая во все стороны импульсы самой высокой частоты. С каждым «днем» и даже часом сигналы возвращались назад за все более и более короткий промежуток времени. На протяжении последних двенадцати часов время возвращения импульса сократилось с 9,7 секунды до 0,8. А кривая, которая вырисовывалась на экране, напоминала перевернутую бутылку, «Викинг» очерчивал крутую спираль в ее открытой горловине. «Бутылка» на глазах уменьшалась, укорачивалась, и конец ее уходил куда-то за экран.

— Ну что ж, — сказал Ротнак, прищурив золотистые, как у кота, глаза, — как только кривая замкнется, наше время кончится. Не успеем и оглянуться, как ее концы сойдутся.

— Короткое замыкание? — отозвался Идерский, повернув к своему другу заросшее лицо. — Тебе, значит, известны свойства пространственно-временного континуума при сверхвысоком напряжении гравитационного поля? Ты гений, мой дорогой, почему же ты до сих пор молчал вместо того, чтобы осчастливить…

— Оставь свою иронию. Заладил: пространственно-временной континуум… Эта кривая знаешь когда замкнется?

— Когда же?

— В тот самый момент, когда «Викинг» разобьется о поверхность коллапсирующей звезды.

— Ну что ж, — вздохнул Идерский, — тогда давай хоть побреемся, а то неловко будет перед черной звездой.

Ротнак пожал плечами:

— К чему эта бравада?

— Если хочешь знать, для самозащиты. Ведь иначе у нас опустятся руки и мы не сможем работать.

— А зачем нам горбиться в этом железном ящике?

Идерский резко откинулся на спинку сиденья, словно его ударили в грудь. Пристально посмотрел в кошачьи глаза Ротнака:

— Ты это серьезно?

— Вполне. Бессмысленные графики, скрупулезные вычисления — все надоело. На кой черт? Перспективы-то нет никакой. Сам же видишь: приближаемся к финишу, перестали даже метаться и барахтаться в гравитационном течении. А вот эта кривая, Ротнак кивнул на экран, — напоминает мне петлю.

— Боишься смерти?

— Не так самой смерти, как страха смерти. А можно ведь стряхнуть с себя этот страх и то время, которое у нас осталось, прожить интереснее.

— Если бы на «Викинге» был ресторан или кафе, — улыбнулся Идерский. — Да ведь джаза и того нет! Впрочем, можно выйти на прогулочную палубу и слушать музыку сфер.

— Ну ты как хочешь — иронизируй, корпи над сетью координат, а с меня хватит. Мое сознание восстает против этой бессмыслицы. К черту все!

Ротнак сбросил спецовку, швырнул ее в угол и вышел, хлопнув тяжелой овальной дверью.

Идерский пятерней расчесал волосы и некоторое время тупо смотрел на дверь, за которой исчез расстроенный Ротнак. Что это с ним стало? Всегда такой сдержанный, упорный в работе, неутомимый в конструировании научных гипотез — и вот размагнитился. Тяжелые времена переживает «Викинг», если даже такие, как он, не выдерживают. Однако же и аргументация у него: времени остается мало, а значит…

Идерского внезапно охватило возмущение. Он встал и, сжав кулаки, непроизвольно шагнул к двери, словно возле нее все еще был Ротнак, это ничтожество, этот пигмей. «Как только кривая замкнется…» А откуда тебе известно, что она вот-вот замкнется? Идерский обернулся, бросил взгляд на экран компьютера. Пока это предположение никак не подтверждается эмпирическими данными. Вот уже довольно долго концы кривой на графике идут параллельно. Да если даже «Викинг» и приближается к катастрофе, то разве не следует работать интенсивнее? А что, если вдруг появится хоть один шанс? Упустить его? Но Ротнаку, видите ли, захотелось «интереснее провести время»! Обыватель в науке. Что может быть интереснее для физика, чем проникновение в глубочайшие глубины материи?

Постепенно Идерский успокоился и снова склонился над панелью радарной установки — посылая импульсы в пространство, наблюдая за движением кривой на матовом фоне экрана. Он останется на своем посту до конца, он должен пережить, прочувствовать все до последней капли, до того неуловимого мига, когда расплющатся молекулы его тела.

Тем временем Ротнак, выскочив в длинный коридор, едва не сбил с ног ботаника Алка, который впервые за долгое время вышел из своей оранжереи.

— О, кого я вижу! — воскликнул Ротнак. — Архитекторам живой природы — пламенный привет!

Алк взглянул на него из-под сдвинутых бровей, холодно ответил на громогласное приветствие, подчеркнув этим презрительное неодобрение наигранного энтузиазма заумного физика. Нашел, видите ли, подходящий момент для острословия.

— А мы не в настроении, — все так же игриво продолжал Ротнак, игнорируя мрачный вид ботаника. — Какие-нибудь неприятности или что-то еще?

Алк едва не застонал от возмущения.

— Ты что — дурак или притворяешься?

Ротнак дружески похлопал его по плечу:

— Не притворяются только животные, и то только те, которые не умеют. — Улыбка исчезла, и обросшее лицо потемнело. Разве что-нибудь изменится, если мы будем дуться на обстоятельства?

— А ты задумывался о том, почему обстоятельства сложились именно так, а не иначе?

— Физика интересует не «почему», а «как». Мы попали в сильное гравитационное поле…

— А как это получилось — знаешь?

Они немного прошли по тесному коридору, потом остановились, держась за поручни.

— Как? — спросил Ротнак.

— Вот именно, как?

— Ну, знаешь, в космосе бывает много неожиданностей…

— А самая большая неожиданность — это халатность нашего капитана…

Ротнак ухватился за свою бороду, словно хотел ее вырвать.

В глазах его появилось крайнее удивление.

— Да, да, да! Преступная халатность! Она и привела к катастрофическому положению. — Алк, намереваясь во что бы то ни стало вызвать гнев Ротнака, еще больше гневался сам. Из-за его гонора и чванства гибнет такая экспедиция! Строит из себя супермена… А вот — упустил момент, заснул за пультом!

— Постой, постой, — воскликнул Ротнак. — Он что же… заснул на посту?

— Представь себе!

— Послушай, Алк, — Ротнак положил ему руку на плечо. Такое обвинение, знаешь… Это очень серьезно…

— Знаю. Дополнение к «Инструкции» он предложил сам. Новоявленный Ликург!

— Но как ты докажешь, что Нескуба…

— Докажу! Стоит только прослушать запись совещания.

— Я был тогда… Но ничего такого не припоминаю… Обсудили, кажется, все до мелочей…

— Ты, наверно, опоздал.

— Ну что ж, если есть основания, то… обвиняй… Я поддержу. Pereat mundus, fiat jnstitia![9]

У Алка гора с плеч свалилась: первый союзник! Он пожал Ротнаку руку и помчался по всему огромному кораблю. Невидимые путы тяготения хватали его за ноги, тело наливалось свинцом усталости, но упрямый биолог не присел ни на минуту, пока не обегал все палубы и отсеки, подбивая экипаж «поставить точку над «i» и постоять за справедливость». Одни встречали его с недоверием, другие равнодушно, особенно больные, переполнившие госпиталь, но большинство удалось наэлектризовать. То тут, то там раздавались возгласы:

— На обсуждение!

— К ответу!

— Закон для всех один!

Почти со всеми переговорил Алк, а с Эолой не решился.

Утомленный и хмурый, вернулся в свою оранжерею, мечтая об одном: прилечь и отдохнуть, подумать наедине с самим собой, как действовать дальше.

В теплице было душно, и у него едва не закружилась голова. Вспомнил свой ботанический уникум, и волна злости снова нахлынула на него.

И вдруг он увидел Эолу. Она медленно шла между решетчатыми перегородками прямо к нему. Шла как привидение, будто бы пробиваясь сквозь туман.

Алк остановился, протер глаза — видение не исчезло. Она… О силы космоса, как он бредил ею, как не хотел, как боялся увидеть сейчас! Какое-то мгновенье превозмогал себя, чтобы просто-напросто не сбежать… Но это было бы смешно. Мальчишество.

Эола приближалась неторопливо, словно шла по прогулочной палубе, а он стоял согбенный, жалкий, готовый провалиться сквозь стальную обшивку корабля. Лаская взглядом ее нежный стан, любовался ею и одновременно трепетал от страха: такую власть имела над ним эта хрупкая женщина. Да скажи она, чтобы он выбросился за борт, он сделал бы это без колебаний. Но она ведь не знает, а может быть, и не подозревает о своем могуществе, о власти своей красоты. И конечно же этот Нескуба никогда не любил ее так… Воспоминание о капитане сразу же протрезвило Алка. Чувство вины перед этой женщиной мгновенно исчезло. Мысленно упрекнул себя: размагнитился, готов упасть на колени…

Вступил в разговор первым:

— Возможно, вас интересует мой уникальный цветок? К сожалению, его биологический хронометр почти…

— Нет, — возразила Эола. Едва заметная ироническая улыбка промелькнула на ее алых губах. — Я хотела посмотреть на вас.

Так и сказала — посмотреть, а не увидеть.

— Ну что ж, вот я перед вами, — Алк переступил с ноги на ногу.

Эола пристально посмотрела ему в глаза. Потом обошла сбоку и, уже уходя, произнесла, нажимая на первое слово:

— Такого я от вас не ожидала.

Алка словно ударило током — он качнулся, замахал руками, порываясь бежать за ней, чтобы доказать свою правоту, оправдаться. Он ведь честно, принципиально, но… Да разве ее переубедишь?

В изнеможении опустив плечи, побрел в свою спальню — небольшой куб, пристроенный у входа в оранжерею.

В постели немного успокоился: окончился такой тяжелый, нервозный день.

После дежурства Гордей Нескуба заперся в своей каюте, как будто хотел спрятаться от кого-то.

Настроение было серое, как осенний туман на Рижском взморье, тошнотное, как пюре из хлореллы. В такие минуты не знаешь, куда себя девать, — и к людям не хочется, и без них плохо. Эолы тоже не видно, где она пропадает?

Атмосфера на корабле мрачная, большинство его интернационального экипажа пало духом, только некоторые энтузиасты работают так, словно ничего не произошло. Но это фанатики… А что он сам, капитан? Не исчерпал ли свои моральные силы? Этого еще не хватало!

Повернул кресло к иллюминатору, и сразу предстала перед ним бездонная глубина космоса. Долго смотрел в темно-фиолетовый простор, но успокоиться не мог. А ведь обычно созерцание космических глубин снимало тревожное чувство, утихомиривало душу, и тогда появлялось ощущение гармонии между человеком и Вселенной, радостное ощущение здоровья, энергии, когда сердце бьется в ритме космоса. Ритм, согласие… Сейчас этого у многих нет. Почти треть экипажа заболела, и психолог прав, утверждая, что такая ситуация вызвана страхом неотвратимой катастрофы, неминуемой гибели.

Вспомнив о психологе, Нескуба протянул руку к коммуникатору и набрал его номер. Психолог включился, не вставая с постели.

— Заболел? — обеспокоенно спросил Нескуба.

— Да нет, просто думаю…

— И что, в горизонтальном положении появляются более интересные мысли?

Илвала поднялся и окинул капитана внимательным, изучающим взглядом. Произнес с расстановкой:

— Бывает… Изредка…

— А как шахматные настроения?

— Хочешь сыграть?

— Заходи, сразимся, — улыбнулся Нескуба. — Чтобы мозг не дремал.

Совсем недавно шахматная жизнь на «Викинге» била ключом. Шахматистами стали все без исключения, даже те, которые до полета не знали, как ходит пешка. Проводились турниры женские, мужские, на командное и личное первенство, на кубок и тэ дэ и тэ пэ. Ежегодно играли чемпионат корабля, и шахматное искусство обогащалось новыми открытиями. В нынешнем году в финал личного первенства вышли Нескуба и Алк, но о матче между ними сейчас никто и не помышлял.

Расставляя магнитные фигуры, Илвала думал: «Неужели Гордей собирается сыграть матч, несмотря на… Вот это характер! Знает ли он, к какому сражению готовится Алк? Скорее всего, нет. Видно по настроению. Не сказать ли ему? Неприятно…»

— Ну что же, начнем, — сказал психолог, передвигая на два поля вперед ферзевую пешку.

Сражались долго, упорно. И как ни старался Илвала «мобилизоваться», из пяти партий не смог выиграть ни одной и всего одну свел вничью.

Игра так захватила обоих, что они забыли все: и тяготение, которое усиливалось с каждым днем, и черную дыру космоса, и ситуацию на борту. Реальность снова завладела сознанием, как только они вынырнули из шахматных глубин.

— Вот вы, психологи, считаете, что страх смерти угнетает нервную систему и этим ослабляет организм, — сказал капитан, глядя в иллюминатор. — А что же такое смерть? Ты скажешь, что финиш, последняя черта всякой жизни, эндшпиль, в котором природа неизбежно нанесет нам поражение.

— Скажу, — шевельнул бровями Илвала.

— Все это так, — вздохнул Нескуба. — Но почему же раньше мы о ней не думали?

— Это естественно, что психически здоровый молодой человек не думает о смерти, забывает о ней, — ответил Илвала. Да и зачем обсуждать то, что не стоит еще в порядке дня? Кажется, что смерти вообще не существует, что жизнь продлится бесконечно долго. Действительно, как же так: я вот живу, мыслю, и вдруг все оборвется? Сознание тоже имеет противоречивую природу.

— Ну хорошо, — рассуждал капитан, — а мы, люди зрелые, мы-то ведь осознаем свою смертность. Мы ведь хорошо знаем, что так или иначе, а конец волшебного спектакля настанет, природа перед каждым опустит занавес. Откуда же берется страх?

— Это инстинкт самосохранения, побуждение к поискам спасения.

— Мобилизация сил? — капитан перевел взгляд с черного овала иллюминатора на лицо психолога.

— Если угодно — да. — Илвала кивнул, и брови его при этом поднялись и опустились. — Инстинкт самосохранения — великий организатор и изобретатель. Он работает на бессмертие человеческого рода.

— И в нашей ситуации тоже? — теперь капитан снова смотрел в иллюминатор.

— Конечно. Вспомни, какие открытия совершены перед лицом опасности. Один только гравитационный трансформатор…

— Да, открытия значительные… — задумчиво произнес капитан. — Жаль только… — Он резко повернул голову к собеседнику. — А как ты думаешь, изобретатель этот исчерпал свои возможности у нас? Неужели безнадежность настолько деморализовала и подавила наших людей, что никто из них не видит никакого просвета?

— А какой же может быть просвет, если все знают правду и представляют себе безвыходность положения?

— Знают правду… — повторил капитан. — А не слишком ли поспешны эти выводы? Я, например, начинаю сомневаться. И вообще… Знают правду… Ну и что? Разве не известно из истории, что иногда целые подразделения получали такое задание, которое не давало никаких шансов уцелеть?.. Они знали это и шли на гибель. Во имя победы над врагом. Разве это не торжество сознания над инстинктом?

«Что он задумал? — этого психолог никак не мог взять в толк. — Неужели — поставить активный сердечник в охладевший реактор? Впрочем… может быть, это и есть идея… Во всяком случае, лучше действовать, чем сидеть сложа руки». Сказал:

— Я понимаю, но…

— Что «но»?

— У нас особый случай. Если ты хочешь, несмотря на это, начать…

— Почему же несмотря на это? Именно учитывая обстоятельства, необходимо поднять дух экипажа. Мы должны помнить, что на корабле — отряд человечества, отправленный в дальний поиск.

— А что, появились хоть намеки, хоть какие-нибудь симптомы? — Психолог вонзился взглядом в капитана: «Вот интеллект! Даже в меня заронил зерно надежды!»

— Да, симптомы есть, — потеплевшим голосом произнес Нескуба. — И эта мысль появилась буквально в ответ на твой вопрос, дорогой Илвала. Возможно, это интуитивно…

— Каковы же симптомы? — Глаза психолога заблестели, как во время напряженной шахматной игры.

— А вот каковы. — Нескуба повернул кресло так, что оказался лицом к лицу с психологом. — Во-первых — локационный график. Кривая-то не замыкается! Больше того, наметилась тенденция к расширению «горловины». Во-вторых, сила тяготения уже не возрастает. И не исключено, что мы достигли максимума.

Илвала был немного разочарован такими симптомами, но заинтересованности не потерял. Нескуба, конечно, лучше разбирается в гравитационных графиках, и вполне вероятно, что «Викинг» действительно миновал критическую точку…

— Пора уже направить деятельность экипажа в нормальное русло, — продолжал капитан. — А то ведь некоторые совсем потеряли голову. Я могу отдать приказ, это нетрудно. А вот хорошее настроение, энтузиазм… Тут необходимы тонкие психологические методы. Ты понимаешь, дорогой Илвала?

Психолог насторожился:

— Так что же, будем сеять иллюзии? Вместо золота правды подбросим мишуру?

Нескубу не задели ни эти слова, ни тон, которым они были произнесены. Ответил сдержанно, лишь немного прищурил глаза:

— Золото правды… Да какое же это золото, если оно черное?

Капитан с пафосом отстаивал мысль о том, что правда не всегда нужна и полезна и что бывает как раз наоборот.

Илвала слушал и в то же время думал об Алке, о скандальных его обвинениях. Ясно, что Нескуба не знает. Так сказать или нет? Наверно, все-таки не надо. Скоро узнает сам. Неприятная это история, очень неприятная…

— В последнее время, — говорил между тем капитан, — жизнь на корабле как бы оцепенела, замерла. Не написано ни одной картины, не создано ни одной песни, не говоря уже о кантатах и симфониях. Спортивных соревнованиях — никаких. Как же ты, психолог, миришься с эдаким положением?

«Хотя Нескуба ведет атаку на меня, — подумал Илвала, все это он адресует одновременно и себе самому, добиваясь психологического перелома. Это ведь факт, что и его не миновал депрессивный синдром, подобно эпидемии охвативший экипаж».

— С чего начнем? — как бы виновато усмехнулся Илвала.

— С чего? — Лицо Нескубы смягчилось, в глазах промелькнули искорки. — А не начать ли со спорта? Хотя бы — матч на шахматное первенство…

«Не шахматный матч будет с Алком, — подумал Илвала, — а яростная стычка двух антагонистов. И если ботаник добьется своего…»

— Ну так как считаешь? — Нескуба тронул его плечо.

— А что ж, совсем не плохо. Если только ничто не помешает…

— А что может помешать? — пожал плечами капитан. — Завтра же и начнем.

«На самом деле, человек не знает сегодня, что его ждет завтра», — подумал Илвала.

Вызов застал Алка в библиотеке, где он изучал архивные материалы: приказы, распоряжения, инструкции и прочее. Он углубился в бумаги и не сразу услышал, что его зовут.

— Вас разыскивает капитан, — уже громче повторила библиотекарша, женщина с большими грустными глазами, наклонившись над его ухом.

Алк от неожиданности отпрянул, потом встал и подошел к экрану.

— Что с вами, Алк? Не вижу боевого задора.

— Будет задор, будет… — ответил Алк.

— Но когда?

— Чем быстрее, тем лучше, — выдохнул Алк.

— Тогда давайте начнем сегодня. Я думаю, в малом спортзале, не возражаете?

— В малом? Не хватит мест…

— Думаете, будет столько болельщиков? — улыбнулся капитан. — Ну что ж, заходите, посоветуемся с арбитром. Я вас жду.

Алк с полуоткрытым ртом смотрел, как темнело изображение капитана. «Болельщики, арбитр… Да это ведь он о шахматном матче! А я… Ну, погоди, я за тебя возьмусь!..»

Матч на первенство «Викинга», особенно после ничейного счета 12:12, привлек внимание едва ли не всех свободных от вахты. Тринадцатое очко! Для кого же это число окажется счастливым? Все места в зале были заняты задолго до начала. Здесь стоял глухой гул — люди давно уже не собирались, и сейчас царило нервное возбуждение. Речь шла о чем угодно, только не о гравитационных путах, сковывавших корабль. Все словно сговорились — об этом ни слова! Или на самом деле шахматный поединок увлек зал?

Две молодые женщины — красивая брюнетка и спортивного вида блондинка — разговаривали, время от времени посматривая по сторонам.

— Ты часто прогуливаешься с этим инженером, — говорила со скрытой завистью брюнетка. — Что ты в нем нашла?

Блондинка пожала плечами:

— С ним легко, и время проходит быстро — как на крыльях летишь. — Она улыбнулась, и мальчишеское ее лицо, озаренное улыбкой, стало милым, симпатичным. — Понимаешь, он все время говорит сам. Сам спрашивает, сам отвечает. А я только слушаю, да и то не все. Если неинтересно, думаю о своем. Но обычно он говорит интересно.

— А мой пока найдет слово, даже паста из хлореллы прокиснет.

— Не знаю, в чем тут секрет, а со мною все разговорчивы, даже Алк.

— Ну, этот охотнее разговаривает с Эолой. Хотя в последнее время… Ты как думаешь, кто из них прав — Алк или Нескуба?

— Если даже и Алк, я все равно за капитана! — И блондинка вызывающе взглянула на подругу.

— Логика… — отпарировала та.

— Доброта — вот моя логика!

— Ну, знаешь… Так можно докатиться…

Блондинка не ответила, только сверкнула глазами. На этом разговор прервался.

Мужчины не сводили глаз с демонстрационного табло, на котором электронный луч мгновенно высвечивал изменения в расстановке фигур. События на шахматной доске развивались бурно. Сперва инициатива была у Нескубы, но постепенно Алку удалось выравнять игру, а затем и перейти к активным действиям. Теперь большинство знатоков отдавало предпочтение черным, то есть Алку, — по всей вероятности, из-за неудачного хода белого ферзя на g7.

Кто-то вполголоса произнес:

— Хотя у белых лишняя пешка, но позиция…

— Борьба титанов!

— Не надо было брать пешку на g7. Теперь черная ладья нападет на ферзя — и каюк.

— Но ведь ход белых.

— Ферзь может взять еще одну пешку — на h7.

— Ну, тогда совсем… Атака черных будет неотразима.

Рука сама потянулась к ладье, но Нескуба своевременно спохватился и остановил ее над самой фигурой. «Не смей! сказал он себе. — Потеря темпа!» Ощутил, как из глубины души выплывает страх, мысли разлетаются, как листья на ветру. Взять себя в руки, обуздать эмоции! Нужна ясность мысли…

Нескуба нахмурил брови и снова принялся анализировать позицию. Времени у него в обрез, взять мысли под контроль и дисциплинировать их… Они появлялись непроизвольно, и трудно было их успокоить. Да, времени все меньше и меньше. А что такое время? Очередность событий, ситуаций, положений?.. Вот сделаю ход, и положение изменится, появится совершенно иная ситуация. Калейдоскоп: от одного движения меняется вся картина. «Викинг» попал в гравитационный туннель, и вот пожалуйста… А часы тикают, цокают, стреляют… Какой же сделать ход? Какой ход? Какой ход? А не подтянуть ли ферзя к центру событий?.. Почему же ты все-таки колеблешься? Этого еще не хватало. Какой же ты капитан, если не можешь побороть страх?

Нескуба начал мысленно укорять себя, и это было реальной приметой мобилизации духовных сил.

Алк старательно скрывал свою радость — держал как птицу в клетке. Хотя Нескуба только сдвинул брови, было видно, что он сильно взвинчен и нервничает… «Да-да, он боится! Ну, конечно, угроза так очевидна и неотвратима. Сейчас я ему покажу… Больше не будет спать на посту!»

Алка охватило хмельное предчувствие победы. Он бросал взгляды то на доску, то на руку Нескубы, которая вот-вот должна была сделать ход. Ну что ж, давай, давай!.. Теперь уже поражения не избежать! Наверно, пойдет ферзем, но это тоже не спасет… Так и есть — взялся за ферзя…

— Ф Ь7.

Алк сразу же ответил:

— N g8.

Белый ферзь отошел на h8, и в этот миг сердце Алка встрепенулось, забилось в радостном ритме. Разгром! Алку хотелось выкрикнуть это слово на весь зал, очень хотелось! Разгром! Но он только вяло проговорил:

— Ну что ж, сдавайся, капитан.

Протянув сильную руку, Алк цепкими пальцами поднял ладью и, взяв пешку на g2, объявил шах.

Вскинув глаза на лицо капитана, успел заметить, что по нему пробежала гримаса боли. «Ага, попался? Чего ж тут еще раздумывать? Сдаваться надо!»

Зал тоже затаил дыхание, ожидая, что капитан сейчас пожмет Алку руку, поздравляя его с победой. Кое-кого даже раздражало, наверно, бессмысленное его упрямство. Что здесь можно еще сделать, как не сдаться?

Когда Алк объявил шах, Нескуба совершенно механически взял ладью ферзем и пробормотал:

— Сдаваться? Не-ет! Мы еще посмотрим!

Но в голосе его чувствовалась безнадежность. Алк поставил свою ладью на g8. Пропал ферзь! «Как же обороняться без ферзя? Но погоди, погоди, ферзь отдается за две ладьи! Да у меня еще лишняя пешка… А позиция… У меня ведь чудесная позиция! Поторопился Алк… Я ведь беру с шахом!»

Нескубе стало все так ясно, словно рассеялся туман. Еще не веря себе, окинул взглядом доску. Так и есть, черные пошли на авантюру. Ну что ж, сейчас наступит неожиданная для них развязка.

Благодарно посмотрев на свои ладьи («Как хорошо, что они объединены!»), Нескуба взял ферзем черную ладью на g8. Шах!..

Радостный блеск в глазах Алка растаял и погас, появилась кислая мина.

— Вот теперь можно поговорить и о капитуляции, — не удержался капитан.

Алк смотрел на доску исподлобья. Да, спасенья нет. Отступать некуда, ферзя приходится отдать за ладью, а потом — под угрозой мата — и коня…

— Сдаюсь, — угрюмо произнес он и встал, вобрав голову в плечи.

Только теперь услышал капитан шум в зале, словно включился динамик.

Низкорослый, с уплощенной головой арбитр Хоупман пожал капитану руку, поздравил с «блестящей победой», а тот почему-то не радовался. Ожесточение борьбы ушло, и теперь, увидев, как пробирается к выходу ссутулившийся, словно побитый, Алк, Нескуба поймал себя на том, что сочувствует биологу. В самом деле это очень неприятно — испытать поражение…

— Спасибо, спасибо, дорогой Хоупман, — наконец ответил он арбитру. — Победил я случайно, возможно, благодаря магии числа тринадцать… Оно всегда было для меня счастливым.

— А может быть, еще и воля к победе? — улыбнулся Хоупман, задрав голову, чтобы получше разглядеть лицо капитана. — Это черта вашего характера.

Поздравив капитана с победой, Хоупман оглянулся и не увидел Алка — тот был уже у выхода.

— Товарищ Алк! — закричал арбитр. — Куда вы так спешите?

Ботаник смутился, постоял какую-то минуту колеблясь, а потом обернулся и решительно зашагал назад, к сцене.

— Второе место на «Викинге» — это… это… знаете ли, высокое достижение! — обратился к нему Хоупман, не то иронизируя, не то радуясь за Алка, который, чтобы выйти в финал, победил нескольких сильных шахматистов.

Алк вежливо поблагодарил судью и сказал:

— Разрешите несколько слов, не относящихся к шахматам…

Шум в зале утих, все посмотрели на сцену. Нескуба и Хоупман стояли заложив руки за спину.

Алк заметно волновался, а когда начал говорить, казалось, бросает в зал не слова, а камни:

— Вы что — забыли, в каком положении мы все находимся? «Викинг» — на краю гибели. А по чьей вине? Я обдумал ситуацию и по размышленье зрелом твердо заявляю — виноват капитан! — Алк сделал паузу, и в тишине, воцарившейся в зале, слышно было его тяжелое дыхание. Не оборачиваясь к Нескубе, ткнул в его сторону пальцем: — Преступная халатность капитана, его пренебрежение своими обязанностями — вот причина, приведшая к таким трагическим для всех нас последствиям. Вы помните, какое дополнение к «Инструкции» предложил сам капитан? За особенно тяжкую служебную провинность переводить в пассажиры…

— Но ведь вы, и я хорошо это помню, выступали против этого пункта, — бросил реплику Хоупман.

— Да, я тогда возражал, но вы все одобрили! — Алк обвел рукою зал. — И это дополнение обрело силу закона. И в нем не было оговорено, что это не распространяется на капитана, что он только диктует законы, а сам их действию не подлежит…

Эола сидела в первом ряду и смотрела то на суетливого Алка, который размахивал руками и вертел головой, то на своего Нескубу, стоявшего и слушавшего выступление своего шахматного оппонента с выдержкой, с достоинством, не позволяя себе вставить ни единого слова, так, словно шла речь совсем не о нем, а о ком-то другом. Эолу раздражали жесты Алка, его скрипучий голос. Мелкий человечишко… А сколько в нем злобы, жестокости… Пигмей рядом с Гордеем. Так ошибиться в человеке…

Краска стыда залила ее лицо — никуда не денешься, было приятно, когда он ей льстил. Да разве же знала она, что он так коварен?..

Кто-то наконец перебил Алка:

— Доказательства! Какие у тебя доказательства?

Алк ухмыльнулся:

— Здесь не философская дискуссия, а уголовное дело, и если бы не было доказательств…

— Выкладывай! — не отступался все тот же голос, и Эола поняла, что это голос психолога Илвалы.

— Имеется свидетель, который говорит одну только правду, — ответил Алк. — Это электронная память. Стоит послушать запись совещания, когда к питан впервые сообщил о катастрофическом положении корабля, и не останется ни малейших сомнений. Тогда он сам признался, что, находясь на посту, задремал…

Все взгляды устремились на капитана. Как он отреагирует?

Эоле припомнилось, будто бы и на самом деле Нескуба говорил тогда что-то в этом роде. Кажется, ему нездоровилось, у него был плохой вид… Но эта придирчивость… А если даже и задремал, разве это… Корабль ведут электронные навигаторы, а они-то бессонны!

В зале стало тихо, как в ухе. Казалось, даже вычислительные приборы приостановили свое еле слышное жужжание и в самом воздухе появилась такая напряженность, словно вот-вот должен произойти взрыв. Выстрелом прозвучало чье-то сухое покашливание, и снова все оцепенело в зловещей тишине.

Нескуба негромко произнес:

— Включите, пожалуйста, запись этого совещания…

И через несколько секунд все услышали:

«Товарищи, вы уже, конечно, обратили внимание на то, как изменилась ситуация. «Викинг» попал в гравитационное поле, причем источник этого достаточно интенсивного поля пока неизвестен. Нам нужно срочно…»

Минута за минутой прослушивалась запись — все было зафиксировано до самой незначительной реплики, но о халатности капитана не было ни звука!

На лице Алка появилась мозаика из красных и белых пятен. Капитан внешне оставался спокойным, у него был вид сосредоточенный и задумчивый, и только Эола заметила, что у мужа немного прищурены глаза, а это означало, что он прячет волнение.

Из динамиков звучал такой характерный, такой милый Эолиному сердцу голос:

«…Это явление требует исследования. Но прежде всего необходимо выправить курс «Викинга». Энергетическим резервом мы еще не пользовались. А он ведь и дается именно на случай непредвиденных, неожиданных обстоятельств. И если нет возражений, прошу всех немедленно занять свои места, антиперегрузочные костюмы — обязательны. Дежурный пилот и штурман остаются здесь. Совещание окончено».

«Ну вот, — с облегчением подумала Эола, — он абсолютно ни в чем не виноват и чист перед коллективом».

Алк стоял ни жив ни мертв, разводил руками и виновато улыбался, мол, как хотите, так понимайте, что хотите, то и думайте.

Но тут Нескуба сделал несколько шагов вперед и сказал:

— В записи ничего такого нет, потому что во время совещания об этом не было разговора. Но товарищ Алк прав: я все-таки задремал. Возможно, это произошло под влиянием гравитации, но факт остается фактом — я не сразу заметил показания приборов…

«Что он говорит! — ужаснулась Эола, с такой силой сжав кулаки, что даже пальцы побелели. — Кто его тянет за язык?»

— Так что вину свою я признаю и не хочу уходить от ответственности, — Нескуба выпрямился. Теперь он смотрел в зал уже не прищуренными, а широко открытыми глазами честного человека, готового ко всему. За те пятнадцать минут, которые прокручивалась запись, он магически изменился, и сейчас это был совсем другой человек — собранный, решительный, вдохновенный. Словно смотрел далеко за горизонт времени и видел то, о чем остальные и не догадывались.

«Боже, какой он красивый! — подумала Эола. — Таким я его никогда еще не видела… Интересно, догадывается ли он об этом?»

— Обязанности капитана передаю астронавигатору первого ранга штурману Павзевею, — заключил Нескуба. — А теперь продолжим.

Павзевей, человек с могучей фигурой в изысканной штурманской форме с золотыми позументами, встал и направился к выходу, по-видимому торопясь к капитанскому пульту. Тень лакированного козырька элегантной фуражки закрывала его лицо, и невозможно было понять, обрадован он таким неожиданным повышением или, наоборот, огорчен.

Некоторое время стоял такой шум, что невозможно было ничего понять. Словно сговорившись, высказывались все одновременно, что-то выкрикивали, не слушая друг друга, размахивали руками. Эола даже глаза закрыла, чтобы не видеть всей этой суматошной кутерьмы. Она была оглушена и никак не могла прийти в себя. Были моменты, когда казалось ей, что все это страшный сон, что вот сейчас она проснется — и все окажется в порядке, пойдет своим чередом. Дело Нескубы? Кошмар! Они уже выбирают суд. Алк — общественный обвинитель? Да что же это происходит? Какой-то анархический психоз…

Каждая клеточка ее мозга возмущалась, протестовала.

«Судьба! — шептала она, закрыв лицо руками. — Хоть напоследок сжалься над ним… Ну почему в сложной системе Вселенной выпала нам такая вот несчастливая судьба? — Опустив руки на колени, вздохнула и уже спокойно подумала: — Наверно, судьба действует по закону больших чисел, а этому закону нет дела до моих переживаний».

Постепенно опомнилась, и до ее слуха начало доходить то, что происходило в зале.

Алк требовал применения дополнения к «Инструкции».

«В пассажиры — это ведь для такой деятельной натуры… Эола снова ощутила острую ненависть к биологу. — Нетерпимый, ожесточенный. И один ведь пропадет в своей оранжерее, нелюдим!..»

Общественным защитником Нескубы выступил Илвала. Он начал с того, что подвергнул сомнению юридическую правомочность дополнения. Разве высшие инстанции, составлявшие и утверждавшие «Инструкцию» на Земле, санкционировали это дополнение? Они не могли этого сделать хотя бы потому, что дополнение внесено в «Инструкцию» после того, как связь с планетой давно уже была прервана. А в самой «Инструкции» нет пункта, который допускал бы ее изменения или дополнения.

— Таким образом, совершенно ясно, что это — самодеятельность, — Илвала обвел взглядом зал, словно пытаясь заглянуть каждому в глаза. — Самодеятельность чистой воды. А раз так, уместен вопрос: зачем было огород городить? Полагаю, вот зачем. Психологически это дополнение оправдало себя, дисциплина укрепилась, исполнение обязанностей стало более добросовестным, ответственность возросла. Одним словом, дополнение это — мера исключительно психологическая…

— Ответственность! — выкрикнул Алк. — Пример показал сам капитан!

— Дальше, — продолжал Илвала, не обращая внимания на реплику Алка, словно и не слышал ее. — Вина капитана Нескубы не установлена, не доказана.

— Он сам признал!

— Его признание не является доказательством. Наоборот, это доказательство его скрупулезной честности перед собой и перед коллективом. Несомненно, проявился и психологический фактор: нетоварищеское отношение, некорректность и бестактность, даже антипатия со стороны некоторых коллег, непонятная и ничем не оправданная враждебность. Я убежден, что капитан сделал свое заявление, находясь в стрессовом состоянии… (Эола, бросив на Нескубу тревожно-настороженный взгляд, заметила, что он шевельнулся, словно хотел что-то сказать, но передумал и продолжал молчать, немного склонив голову.) Потому что фактически нет за ним никакой вины. Движением корабля управляет электроника, дежурство же установлено на случай аварийных повреждений.

— Значит, виновата электроника? — насмешливо произнес Алк. — Давайте накажем ее!

— Не надо ерничать, Алк. Мы находимся в таком положении, когда единство и сплоченность коллектива нужны как воздух.

— Я хочу справедливости, только справедливости! — снова выкрикнул Алк и посмотрел на своих единомышленников, ожидая поддержки. Но все молчали и сидели неподвижно, словно окаменели.

— А кто здесь не хочет справедливости? — повысил голос Илвала. — Все мы хотим! Но чтобы дойти до истины, нужно оставить демагогию и встать на путь правды. Почему не сработала электроника? Вот в чем вопрос. Проверкой установлено: программа не учитывает тяготение как опасность. Мы еще далеко не все знаем о матушке-природе и не в состоянии втиснуть ее ни в какую перфокарту. Структура космоса так невероятно сложна, что и представить трудно. Вот в чем суть, истина и справедливость! Nuda veritas[10], как говорили римляне. — Илвала сделал паузу, чтобы перевести дух, и заключил: — Я предлагаю закрыть это дело как необоснованное и бездоказательное. Надеюсь, что все мы проголосуем за полное доверие капитану.

«Ну вот и все, — облегченно вздохнула Эола. — Кому же не ясно, что это интрига психа, очумевшего и засохшего в оранжерее, озлобленного типа? Нескуба совершил преступление! Только больное воображение могло такое предположить. И это убедительно объяснил Илвала…»

Нескуба спустился со сцены и молча сел рядом с Эолой.

Нервное напряжение спало, но тревога почему-то не проходила. Льдинка страха, какого-то невыразимого опасения где-то глубоко в груди никак не хотела растаять, обдавала холодом сердце. Едва уловимое предчувствие беды дурманным туманом застилало сознание. Неужели еще не все позади? Откуда такая необузданная злоба у этого Алка? Что плохого сделал ему Нескуба? О боже, пошли ему сердитую, сварливую жену! Однажды он философствовал: «У нас нет сторон света. Где север, или юг, или запад, или восток? Все перемешалось, а пространство без ориентиров, без направляющих символов, что же это за пространство? И вот оно накинуло на нас петлю». Испугался: его существование оказалось под угрозой. Тогда она только удивилась, а теперь видит, что все у него в голове перепуталось.

Последнее слово Нескубы перед голосованием. Встал статный, но словно немного увядший. Провел ладонью по лбу, заговорил медленно:

— Здесь было верно сказано — курс корабля держит электроника. Но это же никак не снимает моей вины. Я должен был внимательно контролировать систему навигации — точно так же, как и систему жизнеобеспечения. Вы только не подумайте, что я потерял надежду и все мне безразлично. Совсем наоборот. Локационный график дает основания надеяться, что «Викинг» проскочит между Сциллой и Харибдой.

«Такое впечатление, что у него появился комплекс вины и обреченности, — подумала Эола. — К чему эти жесты? Хотя, может быть, такая его позиция тронет сердца…»

Эола посмотрела на своих коллег и многих не могла узнать: хмурые, насупленные лица, глаза отводят в сторону. Таких, пожалуй, растрогаешь… И даже вот этот, заросший, кажется Ротнак, который снует между рядами, раздавая листки для голосования, даже и он дышит неприязнью, недоброжелательством. Почему они так настроены? Какие неприятности причинил им Нескуба? Не иначе нарушен закон совместимости. Слишком долго одни и те же физиономии.

И к ней тоже подошел Ротнак — словно не замечая Нескубу, молча сунул в руку бумажонку, и ей показалось, что вовсе не бумага эта, а огонь жжет ей ладонь. На листке всего две фразы, одну из них надо зачеркнуть:

«Считаю капитана Нескубу виновным».

«Не считаю капитана Нескубу виновным».

Отвернулись люди друг от друга — прячутся с этими бумажками. Да чего тут еще колебаться? Не виноват он, нисколько не виноват, ни на ангстрем![11] Зачеркнула строчку, искоса глянула на соседей — что на их лицах? Отнесла свой листок ящик на краю сцены, — вернулась на свое место. Через силу улыбнулась мужу, мол, что ж, увидим, каков будет результат, ждать осталось уже недолго. Алк демонстративно опустил свой листок последним.

Настраивалась оптимистически, но чем меньше оставалось времени — уже подсчитывали бюллетени! — тем больше охватывала ее тревога. Мысли метались в разные стороны, и невозможно было их удержать. Но вот шум утих. Объявляют результат… Виновен? Капитан Нескуба признан виновным большинством… в один голос! Это голос Алка перевесил, это его каинов камень… Получается, он один решил дело? С ума сойти! Она вскочила с места, крикнула:

— Я требую переголосовать! Почему это один голос Алка…

Нескуба положил ей руку на плечо, мягко усадил на место:

— Не надо, Эола. Это твой голос перевесил…

— Что? — обернулась она к нему с перекошенным лицом. Что ты сказал?

— Я видел. Ты зачеркнула вторую строку.

Эола не села, а упала на стул. Она, она перепутала строки! Капитан сидел молча, не мешая ей плакать.

До «Всякой всячины», как прозвали один из грузовых отсеков, переполненный разным инструментом и всяческими приспособлениями, Нескуба шел твердым шагом. Теперь, когда он стал «пассажиром», появилось у него много свободного времени, вот и решил заняться живописью. А краски лежали во «Всякой всячине». Как художник-любитель Нескуба еще в студенческие годы пробовал силы в пейзаже, и не без успеха. Так почему бы не взяться за кисть здесь, на борту «Викинга»? Чтобы никому не пришло в голову, что Гордей Нескуба пал духом. Этого еще не хватало!

Эола едва поспевала за ним. Вдоль узкого коридора стояли все, свободные от вахты, а многие даже с дежурства ушли, чтобы посмотреть на них. Ох уж это человеческое любопытство!..

Когда Нескуба проходил совсем рядом, глаза опускались. Один только Алк смотрел прямо. Эола тоже не отвернулась, но взгляд ее скользнул мимо Алка так, словно его здесь и не было. И этим она сказала больше, чем можно было сказать словами.

Нескуба нахмурился, поправил берет, на котором блеснула золотом капитанская кокарда — пылающее солнце, — и молча прошагал дальше. «Хорошо, что сила тяготения не увеличивается и можно идти нормально, — подумал он, оглянувшись на Эолу. — А то бы ползли согнувшись… Этого еще не хватало!»

— Внимание, внимание! — громко провозгласили динамики. Нескуба и Эола замедлили шаг. — Последние наблюдения показывают, что «горловина» имеет тенденцию к расширению.

Лица всех, в том числе и экс-капитана и его жены, просветлели. «Горловина» расширяется — да это же надежда на спасение!

— Всем занять свои места! — раздалась команда Павзевея. Немедленно по местам!

«Проскочим? Удара не будет? — думал Нескуба. — Удивительная черная дыра… Неужели она пуста? А может быть, это совсем и не черная дыра? Но откуда же такое тяготение?»

Мысли Эолы закружились в другом направлении. Раз теперь обстоятельства меняются в лучшую сторону, значит…

Нескуба решил не возвращаться в каюту и продолжал свой путь по опустевшему коридору в сторону «Всякой всячины». Он нажал кнопку, люк отошел в сторону, и они с Эолой забрались в тесную каморку, такую тесную, что негде было повернуться. При свете тусклой лампы лоснились контейнеры, ящики, трубы, разноцветные коробки.

Нескуба присмотрелся к наклейкам и вскоре отыскал продолговатый ящик с красками. Неторопливо вытащил его, но открывать не спешил. Думал только о переданной информации. «Горловина» расширяется… Интересно, что бы это могло означать?

Оба молча сели на ящики. Нескубу охватила неожиданная нежность, он притянул Эолу к себе и вдохнул такой привычный и всегда такой приятный запах ее волос. Вспомнились почему-то летние вечера на Украине, зеленые берега Днепра — какое это счастье ощущать нежное, ласковое тепло воздуха, слышать плеск волн!.. Он и в Риге, куда поехал учиться, не мог забыть родного Днепра, а широченные плесы Балтики всегда напоминали ему величественную реку. И вот теперь плыли перед его взором лунные вечера, как легкокрылые яхты. Он прижимал Эолу к себе, а память воссоздавала картины далекого прошлого. Да и на самом деле — разве тот хлопец он сам? Шло время, и юноша постепенно, но неотвратимо становился другим, и его тогдашнее состояние удерживалось только в памяти, да и то все больше теряя четкость. Наукой установлено, что за восемь лет в процессе ассимиляции и диссимиляции возобновляются все клетки в организме. Человек, внешне оставаясь тем же, становится другим. А его «я» — разве оно неизменно на протяжении жизни? Tempora mutantur et nos mutamur in illis[12].

Внезапно его охватила слабость, в ушах зашипело, и его начало клонить как-то набок, он словно провалился в черный хаос. Силы его покинули, и тело казалось теперь ватным, тряпичным, пуховым.

Очнувшись, Нескуба увидел (сперва как в тумане, а потом яснее), что и с Эолой произошло то же самое: она упала на колени, одна рука ее повисла плетью до пола, другая как-то странно, безжизненно лежала на ящике.

— Что с тобой? — он тронул ее за плечо. Она раскрыла глаза, бессмысленно посмотрела на него. — Тебе плохо?

— Я теряю сознание… — проговорила она еле слышно.

Нескуба с трудом поднялся, помог встать и ей.

— Послушай, — она посмотрела ему в глаза, — а не случилось ли что-нибудь с кораблем? Я чего-то боюсь, у меня в голове непонятное творится…

Нескуба растерянно посматривал по сторонам. Тесный, захламленный отсек. Почему они здесь оказались?

— Наверно, я за тобой пришел… Ну, конечно, за тобой…

— А я зачем сюда забралась?

— Кто тебя знает. Вам, женщинам, всякое в голову приходит.

— А вам, мужчинам, нет?

Переговаривались вполголоса, все еще будучи не в состоянии преодолеть страх, не веря, что на «Викинге» все в порядке.

«Что-то здесь не так, — думала Эола, выходя из отсека, со мною что-то произошло, а он не говорит…»

Нескуба был недоволен этой нелепой ситуацией. Хорошо еще, что коридор пуст — ни души. Где это видано — бродить вот так, неизвестно зачем, по самым дальним отсекам! Этого еще не хватало!

Ворчал на Эолу, чтобы и ее успокоить, и самому избавиться от смятения. А оно не отпускало его, и мысли путались. Пошел за женой. А почему он не вызвал ее по радио? Да, в конце концов, как она попала в этот отсек? Чепуха какая-то. Нужно обсудить все это с психологом.

— Капитан! — разнеслось по всему коридору так громко, что Нескуба вздрогнул. — Капитан, мы ждем вас в спортзале.

Нескуба узнал голос астрофизика Хоупмана, арбитра матча, и немного успокоился. Сейчас он сядет за шахматную доску, и все будет нормально. Ну, произошло кратковременное затемнение сознания или даже амнезия[13], ничего особенного. Может быть, последствие истощения. Пора, все-таки пора использовать неприкосновенный запас, а то хлорелла и хлорелла, черт бы ее побрал… А главное — сконцентрировать волю, не распускать нервы. Любое, даже малейшее действие — под контроль сознания!

В спортзал Нескуба вошел твердым, упругим шагом. Зал был полон, на сцене за шахматным столиком уже сидел Алк, рядом стоял Хоупман. Увидев капитана, он шагнул навстречу, пожал ему руку и сразу же включил часы. Белыми играл Алк, и, пока он думал над ходом, Нескуба окинул взглядом присутствующих. На утомленных лицах — состредоточенность, ожидание и ничего особенного. Потихоньку разговаривают женщины, мужчины смотрят на демонстрационное табло. Неужели никто не заметил его отсутствия? Правда, могли подумать, что он просто был занят. Эола сидела в первом ряду и была совершенно спокойна. Одно только немного озадачивало Нескубу: казалось ему, что такую сцену он уже видел, переживал нечто подобное.

И эта шахматная партия со взаимными угрозами вроде бы знакома — то ли сам ее когда-то играл, то ли видел в сборнике задач. Но как ни напрягал он память — вспомнить не мог. Это нервировало, вносило дискомфорт в настроение. А, этого еще не хватало!..

Посмотрел на доску, изучая позицию.

Предпоследним ходом Алк взял ферзем пешку на g7 — теперь у него лишняя пешка, но сейчас он пожалеет, что взял! Ведь ладьей можно атаковать ферзя — и либо отдавай его за ладью, либо получай мат. Попался, хитрый Алк? А, ну-ну, куда он пойдет? Может быть, уберет ферзя? Так и есть — пошел на h6. Ну и наглец!

Нескуба сразу же ответил: g8, и все его существо наполнилось предчувствием торжества. Задуманная им ловушка сработала четко! Алку не оставалось ничего другого, как сдаться. Но нет, он берется за ферзя и ставит его на h3. Нескуба, недолго думая, берет ладьей пешку на g2.

— Шах!

Зал онемел, даже женщины перестали разговаривать. Все взгляды прикованы к демонстрационному табло. Удар ладьей наверняка вынудит Алка капитулировать. Но упрямый биолог берет ладью ферзем.

«Ах, ты так, — думает Нескуба, — ну так получай!» И нападает второй ладьей на ферзя — ng8. Белый ферзь погибает, ну а без ферзя…

Алк берет вторую ладью с шахом — «Dg8. Пожалуй, лучшего хода у него и не было. Ферзь отдан за две ладьи. Достаточная компенсация.

Энтузиазм Нескубы начал спадать, исчезать, как вода в песке. Неужели просчитался? Дрожащей рукой, уже предчувствуя поражение, взял ферзем коня. Алк неожиданно напал на его ферзя — ЛП — dl, и этим ходом судьба партии была решена. Черный ферзь отдан за одну ладью…

Нескуба, превозмогая горечь поражения, остановил часы и пожал руку Алка. Тот не смог скрыть свою радость — глаза его блестели, сияли торжеством, губы дрожали, хотелось громко рассмеяться. И, наверно, он рассмеялся бы, если бы не подошел Хоупман. Как арбитр, он, может быть, слишком уж серьезно поздравил его «со значительным достижением в мудрой игре».

— Но подумайте о своей флоре, — неловко улыбнулся капитан, — а то ведь хлорелла…

Что-то проворчав в ответ, Алк отправился в оранжерею и там дал волю своим чувствам. Тешился, как ребенок, — носился между решетчатыми стенами, заглядывал в стеклянные призмы бассейнов, где покачивалась зеленая масса хлореллы, и все приговаривал:

— Вот это всыпал! Так держать! И хлорелла здесь ни при чем…

Неожиданно взгляд его упал на гигантский цветок — лепестки расправились, обрели ту великолепную упругость, которая поддерживает форму. Удивительно: какой же источник жизни насытил эти нежные, прозрачные лепестки?

— Космическая Алка, — прошептал Алк, — моя чудесная Космическая Алка!.. Под таким названием ты войдешь в ботанические реестры Земли…

Вспомнив о далекой, навсегда потерянной Земле, Алк помрачнел. Уселся возле своего цветка, в который раз рассматривая его, а думал о капитане.

Это был очень удобный случай, чтобы выступить с обвинением. Почти все собрались, и, возможно, кто-то ждал… И он тоже собирался… Почему же промолчал? Ну, впрочем, ничего, не надо торопиться. В конце концов его промах не такой уж решающий. Необходимо проанализировать все без малейшего предубеждения, объективно. История знает не один случай несправедливых репрессий… Да и зачем выращивать в себе колючки зла? Они ведь вонзятся и в тебя самого, да и еще больнее!..

Его понемногу охватывало чувство успокоения, покладистости, и он становился иным, и окружающий мир обретал для него теплую тональность. Он начал оживать, как этот космический цветок; негативные эмоции таяли, открывая душу солнцу.

Вспомнил Эолу. На ее чутком лице появилось болезненное выражение, когда Нескуба потерпел поражение. Любит. Это, наверно, очень приятно, когда тебя любят. Это счастье… А кто же здесь, на космическом корабле, осчастливит его, Алка? Да никто и никогда. Счастье уже поделено между другими, а время отмерено. Сколько там еще осталось, чтобы это небольшое пространство, которым они себя ограничили, превратилось в металлический гроб? Время и пространство — вот в чем суть…

Алк долго сидел, задумчиво глядя на лепестки своего необыкновенного цветка, словно хотел найти в них ответ на вопрос, которого не мог сформулировать.

Нескуба изнемогал, распластанный на постели, сон, тяжелый, словно урановая плита, душил, как бы придавливая тело, и капитан не мог даже пальцем пошевелить. Снилось, что застрял он в тесном туннеле, невозможно даже плечи расправить, каменные стены сжимаются, серый мрак застилает глаза, и душу охватывают страх и бессилие. Промелькнули чьи-то перекошенные злобою лица, проплыло несколько формул, среди них четко выделялось гравитационное уравнение общей теории относительности, которым материя увязывалась с геометрией пространства-времени; затем все потемнело, и стало Нескубе так жутко, что он застонал. Легла на плечо чья-то рука.

— Что с тобой?

Он проснулся, но еще не окончательно, ориентироваться еще не мог, и тусклый свет ночного плафона вызвал у него одно лишь недоумение. А рука, соскользнув с плеча, погладила его щеку. И вдруг — женский голос, громкий, пронзительный:

— Кто это?

В голосе испуг и возмущение. Голос Эолы — Гордей сразу узнал и раскрыл глаза. Эола отшатнулась от него, нервно и торопливо пряча руки за спину. Смотрела на него, не отрывая глаз, словно видела впервые в жизни.

— Я спрашиваю: кто это? — повторила она уже тише и включила свет.

— Ты что, не видишь? — отозвался Нескуба. — Эола…

— Голос как будто бы твой, но это ведь не ты… — колеблясь и пересиливая сомнение, говорила Эола, — ты совсем другой… ты — не ты… Послушай, что это за глупые шутки?..

— Этого еще не хватало: собственная жена не узнает!

Нескубе хотелось вскочить одним прыжком, но это ему не удалось. Тогда, опираясь на руки, он с трудом сел, словно после тяжелой болезни. Усилилось тяготение? Но ведь Эола передвигается свободно… И почему она все время смотрит на его грудь? Что она там увидела?

Нескуба невольно коснулся рукой груди и обомлел: борода! Откуда борода?! Ухватил обеими руками жесткие волосы, провел сверху вниз — борода до самого пояса! Все еще не веря, дернул ее и сморщился от боли. Нет, не приклеена, настоящая. За одну ночь вырос эдакий веник?!

— Эола… Это какое-то наваждение… Лег спать молодым, а проснулся…. Сколько же я проспал? — Гордей посмотрел на пружинный хронометр, вмонтированный в стену рядом с видеофоном. Стрелки показывали 11 часов 13 минут бортового времени. — Хм… Одиннадцать… А может быть, двадцать три?

— Часы стоят, — сказала Эола и села на кровать, запахивая халат.

— Стоят?

Гордей наклонил бородатую голову к часам:

— Да, время остановилось…

— Наоборот, — сказала Эола, — оно мчится с космической скоростью. Если мы так постарели за одну ночь… А седины у тебя сколько! Борода серебрится. Ты похож на святого со старинной иконы.

— А ты на святую ничуть не похожа, — Нескубе хотелось пошутить, но не получилось: в голосе его отчетливо слышалась старческая шепелявость. — Да неужели же мы так постарели?!

Нескуба с жалостью посмотрел на жену. Охо-хо! Морщины под глазами и в углах бескровных губ, лицо — как засохшее яблоко. Спросил:

— Как ты себя чувствуешь?

— Скверно, — Эола провела ладонью по лицу, словно снимая паутину. — Как может чувствовать себя старушка? Помню, у нас…

Нескуба раздраженно махнул рукой:

— Сантименты, реминисценции… Не ко времени это, пойми.

Эола промолчала. Смотрела, как этот совсем чужой старикан без толку возится у видеофона. Мучается, нажимает на кнопки, а экран все не включается и только смотрит в каюту мертвым бельмом.

— Что же это такое? — бормочет Нескуба себе под нос. Быть того не может, чтобы атомные батарейки сели. Они ведь на двадцать пять лет…

Торопливо надев капитанскую форму, которая теперь мешковато сидела на нем, Нескуба отправился в командный отсек. Раздражение и тревожное чувство постепенно ослабевали, рассеивались.

За пультом сидел, сгорбившись, глубокий старик, в котором Нескуба с трудом узнал Павзевея. Куда только девались его стройность, молодцеватость… Запали щеки, усталый взгляд когда-то таких живых глаз, и большая белая лысина вместо буйной шевелюры.

«Волосы словно метеоритом сдуло, — подумал Нескуба, — а лицо успел побрить».

Увидев капитана, Павзевей взял форменную фуражку, лежавшую на пульте, и натянул ее по самые уши.

— Не надо, — капитан взмахнул рукой, давая понять, что формальности сейчас излишни. — Что происходит, как ты думаешь?

Павзевей встал, оглянулся, нет ли кого-то еще, и заговорил своим и не своим голосом:

— Что происходит? А бес его знает… Если ты хочешь проверить мои взаимосвязи с реальностью, тогда… — Павзевей приподнял фуражку и провел ладонью по лысине. — Скажу откровенно: со мною что-то не то… У меня, видишь ли, провалы памяти. Вроде бы еще вчера, заступив на вахту, был еще молодым, а сейчас… И ничегошеньки не помню. Сколько времени прошло? Словно пролетело оно со скоростью света… И я уже лысый… — И он погладил темя, голое, как экран. — Был момент, когда я подумал, что схожу с ума.

— Успокойся, друг, — Нескуба тронул его плечо. — Я просто хочу разобраться в ситуации. Со всеми нами что-то не в порядке. Что показывает локационный график?

— Вот, смотри, «горловина» укоротилась и расширилась. Или мне так только кажется?

— Нет, на самом деле так, — задумчиво произнес Нескуба. Скоро мы ее пройдем.

— Скоро? — горькая улыбка заиграла на обросшем лице Павзевея. — Доживем ли? Сколько нам осталось? Ты тоже, капитан, взял курс на старость — не чувствуешь?

— Ты прав: все мы… как-то сразу постарели. — Нескуба склонился над панелью внутренней связи, но, как ни воевал с кнопками, экран и здесь оставался мертвым. — Что случилось?

Павзевей пожал плечами:

— Не успел проверить.

Нескуба невольно бросил взгляд на обзорный экран. Ни единой точки, ни одной искорки — извечная тьма, которая, наверно, никогда не знала, что такое луч.

«И в этой черноте завяз «Викинг»… — подумал он, ощутив холодное дыхание ужаса. — В какое же пространство мы угодили? Неужели все еще кружимся вокруг коллапсирующей звезды? Или, может быть, что-то совершенно иное? Возможно, все это всего-навсего бредовые гипотезы…»

Черное пространство гипнотизировало, притягивало, как пропасть, пугало Нескубу своей необъятностью, как бы придавливало сознание тяжелой плитой. Он явственно ощутил свою ничтожность, свою бесконечную малость в этой всемогущей Вселенной. Но это был миг, один миг. «К черту все эти комплексы! Этого еще не хватало! Нужно делом заниматься, а я…»

Тряхнув головой и расправив плечи, он взбодрил себя, как только мог.

— Ну, вот что, Павзевей, ты все-таки оставайся у пульта, а я пойду посмотрю, как там остальные. И нужно наладить внутреннюю связь.

— Хорошо.

Павзевей сел на свое место, снова сбросив свою красивую фуражку и обнажив сияющую лысину.

Капитан, стараясь ступать как можно тверже, покинул командный отсек.

Как и предполагал, ничего утешительного не увидел. Никому из экипажа не удалось уйти от неминучей старости — ни мужчинам, ни женщинам. Заросшие, сморщенные лица; кое у кого в глазах испуг, растерянность, безнадежность. И почти всех охватила глубокая депрессия. Когда-то веселый, духовно здоровый коллектив космического корабля превратился в некий заброшенный пансионат для пенсионеров. Особенно пострадали женщины. Хотя Нескуба на себе испытал «феномен старости» (так мысленно назвал он то, что с ним и со всеми случилось), ему было очень обидно видеть, как время глубоко перепахало их лица, еще недавно такие милые и пригожие.

Кое-кто еще завтракал в каютах, а некоторые, потребив надлежащие калории, сидели в лабораториях, но Нескуба не был уверен, что они там что-то делают: слишком уж стали старыми и немощными.

Несколько кают пустовало, и они напоминали Нескубе покинутые гнезда. Где их жители? Ему все стало ясно, когда зашел он в госпиталь. Небольшое овальное помещение в центре корабля было переполнено больными. Вокруг них хлопотали все три врача, в том числе и Эола.

— Что за эпидемия? — спросил Нескуба.

— В основном анемия, — ответила Эола. — Даем витаминные препараты, но, сам понимаешь, этого недостаточно, необходимо усиленное питание.

— Хорошо.

Нескуба шагнул к экрану, чтобы тут же передать приказ, но, вспомнив, что связи нет, только махнул рукой.

— Ну, а Ротнаку, пожалуй, уже ничто не поможет, — шепнула Эола капитану на ухо и глазами показала на кровать, где, скрючившись, лежал физик. Бледная с синеватым оттенком рука больного сжимала клок рыжевато-белой бороды. Нескуба сразу почувствовал, что дело плохо.

— Что с ним?

— Тяжелый случай. — Эола отошла с Нескубой в дальний угол. — Последнее время он только и делал, что подрывал свое здоровье…

— Конкретно, — нетерпеливо перебил Нескуба.

— Глубоко поврежденная эндокринная система. Сердечно-сосудистая тоже. Применяем все возможные методы…

Нескуба подошел к Ротнаку, склонился над ним и осторожно коснулся его плеча.

— Ротнак… Ты слышишь меня, Ротнак?

Физик не пошевелился, только вздрогнули веки и едва шевельнулись губы — возможно, хотел что-то сказать, но не смог.

— Что же ты, дружище?..

Спазм перехватил горло Нескубы, и он не смог вымолвить больше ни слова. Молча, даже с каким-то странным любопытством смотрел он, как постепенно сползают с бороды Ротнака посиневшие пальцы, как западают, становясь серыми, щеки и на глаза набегает зловещая тень. Эола бросилась за шприцем, но это было уже не нужно. Нескуба снял берет, минуту постоял, склонив голову, затем, ни на кого не глядя, вышел из палаты.

«Так… Первая смерть в космосе… — запульсировала мысль. — Переступил черту Ротнак… Ну что ж, эту черту рано или поздно переступит каждый… В свой час…»

Хотелось как можно скорее дойти до каюты, упасть на постель и лежать, ни о чем не думая, забыться… Но какие же тяжелые ноги, будто бы чугунные…

«Кажется, начинаю сдавать, — упрекнул он себя. — Этого еще не хватало!..»

Заставил себя обойти весь корабль, чтобы своими глазами увидеть каждый отсек, мастерские, лаборатории, склады. Съел свою порцию хлореллы и тут же отдал приказ об усиленном питании — старший повар сразу взялся за составление нового меню.

В командный отсек вернулся Нескуба вконец обессиленным, тяжко опустился в свое командирское кресло и несколько минут сидел без движения.

— Внутренняя связь налажена, — доложил Павзевей, подчеркивая, что считает капитаном Нескубу.

— Так… Хорошо… — Нескуба поднял голову. — А что там было?

— Энергоблок. Батарея села.

— Атомная батарея? — вскинул брови Нескуба.

— Да.

— Выяснить причину. Атомная батарея… Невероятно!

— Причина одна — время. — Павзевей снова коснулся лысины и отдернул руку, словно ее обожгло.

Нескуба некоторое время молчал, затем включил микрофон и, глядя на свое изображение на экране (настоящий старикан!), заговорил, снова ощутив себя капитаном.

— Товарищей Хоупмана, Идерского, Илвалу, Лойо Майо прошу ко мне.

Когда психолог и физики явились, старчески медлительные и неповоротливые, Нескуба долго не мог их узнать.

«Ну и постарели! — щемящая жалость шевельнулась в груди. — Вероятно, ощущают свое тело как чужой поношенный костюм. Так же, впрочем, как я. Мы ведь не успели привыкнуть к старости».

— Не знаю, как назвать нашу встречу, — развел руками Нескуба. — Симпозиум? Коллоквиум? Или небольшая научная конференция? Необходимо проанализировать ситуацию. При этом, мне кажется, не грех дать волю фантазии. Чем больше будет предложено идей, тем лучше. Таким образом, надеюсь, нам удастся хоть немного продвинуться в решении задачи, где почти все параметры неизвестны. Свободная дискуссия позволит найти рациональное зерно и сделать правильные выводы. Начните, пожалуйста, Хоупман, вам слово.

Астрофизик сделал движение, чтобы встать, но Нескуба жестом остановил его.

Хоупман заговорил вполголоса, время от времени оглядываясь на черный овал обзорного экрана, словно остерегаясь кого-то постороннего:

— В последнее время на «Викинге» происходит нечто невообразимое. Некоторые моменты можно истолковать разве только как нарушение закона причинности. А что, если мы попали в такую систему координат коллапсирующей звезды, которая характеризуется щелями во времени? Иначе трудно объяснить прерывистость в наших действиях. Я, например, не могу припомнить, каким образом оказался у гравитационного трансформатора…

— А мы с Эолой опомнились во «Всякой всячине», — сказал Нескуба. — Помните, как раз перед матчем? До сих пор не могу понять, как и зачем мы туда попали.

— Может быть, это провалы памяти? — вставил Илвала.

— Возможно, — согласился Нескуба. — Но опять-таки что за причина? Ведь эти странные провалы испытали все или почти все. Но вот если принять предположение о щелях во времени, тогда все прояснится.

— А это наше постарение? — обернулся из-за пульта Павзевей. — Перед сном экипаж был молод. Не могли же мы в конце концов проспать пятьдесят земных лет и остаться в живых!

— Позвольте, а почему именно пятьдесят? — спросил Лойо Майо.

— Аккумуляторы питания внутренней связи, рассчитанные на пятьдесят лет, исчерпаны. Пришлось менять пластины.

— Так, это уже что-то другое, — задумчиво произнес Идерский. — Щелями это объяснить невозможно. Наоборот, здесь, очевидно, произошло уплотнение времени, значительное его ускорение.

— Получается, за десять часов — пятьдесят лет? — пробормотал Нескуба. — Ничего себе!

— Теоретически в пространстве, которое интенсивно сжимается, время может лететь с бесконечно большой скоростью, сказал Хоупман. — Тысячелетия могут промчаться за одно короткое мгновенье, целые тысячелетия. Так что нам… в этом смысле повезло.

— Действительно, — вздохнул Павзевей, — если бы с такой скоростью…

— Тогда мы бы здесь сейчас не сидели и не обсуждали бы парадоксы времени и пространства, — иронически усмехнулся Илвала.

— Все это так, — покачал головой Идерский. — На тысячу лет нас никак уж не хватило бы.

У Нескубы немного отлегло от сердца: шутят, улыбаются значит, не все еще потеряно.

Заговорил рассудительно, взвешивая слова:

— Коллапсирующая звезда, пространство, замкнутое на самое себя… Все мы сходимся на том, что «Викинг» попал в гравитационную ловушку черной дыры. Но вот прошло достаточно времени…

— Может быть, пятьдесят лет, — вставил Павзевей.

— Да, пятьдесят лет, а мы все падаем и падаем… Но получены ли новые характеристики… этого объекта?

— Самое звезду как таковую нащупать не удалось, — ответил Лойо Майо. — А вот конфигурация неба очень изменилась. Галактики стягиваются воедино. Все видимые галактики.

— Стягиваются воедино? — переспросил Нескуба, и поредевшие брови его взлетели вверх. — Следствие скорости «Викинга»?

Лойо Майо потер пальцами лоб, словно хотел разгладить морщины:

— Нет, наша скорость здесь ни при чем… То есть она в какой-то мере… Но не это главное. Очевидно, меняется геометрия пространства. Мы углубились в такую область Вселенной, где возможны парадоксальные явления. Впрочем, выводы делать еще рано, наблюдения продолжаются…

Идерский придерживался примерно такого же мнения:

— Необходимо проводить наблюдения пространства всеми имеющимися способами, чтобы охватить не только Метагалактику, но и элементарные участки. Максимально широкий спектр наблюдений — вот что даст нам возможность разобраться в новой картине Вселенной.

Прислушиваясь к рассуждениям ученых, Нескуба пытался воплотить их абстракции в некие конкретные реалии, представить себе эти «щели во времени», искривление пространства, его замыкание на себе, мерцательное влияние времени… И ничего не получалось. Воображение оперировало обычными образами эвклидова пространства и не могло создать никаких других конструкций. Конечно, Нескуба понимал, что здесь может помочь только математическое мышление, что абстракции нужно ловить сетью формул, и все равно ощущение этого невидимого препятствия, ограничивавшего воображение, подавляло мысль и угнетало душу.

В дверном проеме появилась женская фигура, и, присмотревшись, Нескуба узнал Эолу. Подойдя, она шепнула ему на ухо:

— Пора проводить Ротнака.

— Что? — не понял капитан.

Она повторила.

— А-а… да… — Мрачная действительность напоминала о себе, требовала своего, и нужно было оторваться от романтической сферы гипотез. Нескуба встал. — Вот что, друзья, настало время попрощаться с Ротнаком.

На глазах Идерского появились слезы.

— Неужели Ротнак… — прошептал он, глядя на Эолу. — Неужели он…

Эола молча кивнула и ушла.

— Да, — Нескуба обвел взглядом своих товарищей. — Первые похороны в космосе.

Один за другим вышли они из командного отсека. Только Павзевей сутулился у пульта.

Лойо Майо молча положил перед Нескубой черную фотографию. Мол, смотри и постарайся понять, что это такое. Глаза его поблескивали. Нескуба склонился над фотографией, но, как ни напрягал зрение, ничего не мог различить, кроме равномерной черноты. Протер глаза пальцами, но эффект был все тот же.

— Его бесконечность Космос?

Астроном кивнул.

— Я такого языка не понимаю, — поднял голову Нескуба. Не можете ли вы дополнить этот негатив словами?

— Это… видите ли… потрясающее открытие…

— Я ничего здесь не вижу.

— Ах да, прошу прощения! Извините, пожалуйста! — Лойо Майо засуетился, роясь в карманах комбинезона. В конце концов вытащил откуда-то что искал. — Вот, будьте добры. — И, протянув Нескубе лупу, указал пальцем на правую сторону фотографии. — Взгляните сюда.

Нескуба принялся пристраивать лупу, то приближая, то отдаляя ее от фотографии, и снова ничего не обнаружил.

— Вот она где! — Астроном дрожащим пальцем ткнул куда-то. — Одна-единственная точечка во всем пространстве.

Нескуба навел лупу на это место и только теперь действительно заметил маленькую белую точку.

— Разве это не царапина?

— Технология у нас на высоте. А этот уникальный документ имеет эпохальное значение. Здесь зафиксирована вся наша Метагалактика. Мир, откуда мы вылетели…

— Вот эта светлая точечка?

— Именно она! — кивнул головой астроном. — Конечно, при очень большом увеличении.

— Неужели мы улетели так далеко? — ужаснулся Нескуба. Да на такое расстояние не хватило бы жизни тысячи поколений!

— Расстояние здесь, может быть, и не такое большое. В космических масштабах — рукой подать. Суть в размерах нашей Метагалактики. Мы ее видим сбоку, размер ее составляет микроскопическую часть сантиметра: десять в минус тридцать третьей степени.

Брови Нескубы сошлись на переносице, на лбу собрались морщины. Что он такое говорит? В минус тридцать третьей степени? Это ведь ноль целых, за ним еще тридцать два нуля и единица. В своем ли он уме, этот Лойо Майо?

— Это парадоксально, но…

— Но факт? — подхватил Нескуба и испытующе взглянул на собеседника. Тот не выдержал взгляда, отвел глаза в сторону, губы его вздрогнули, будто он хотел что-то сказать, но не решился.

«Все ясно: психическое расстройство, — подумал Нескуба. В условиях бесконечных стрессов нетрудно и свихнуться… Тревожно-маниакальное состояние…»

Между тем Лойо Майо объяснял дальше:

— Такому парадоксу содействовала большая концентрация массы, что неминуемо вызвало искривление пространства…

В глубине обзорного экрана Нескуба заметил гроздь золотых точек — далекие звезды посылали весточку о своем существовании.

— Наступил момент, когда пространство замкнулось, — продолжал Лойо Майо.

— И теперь миллиарды звезд спрессовались в одну элементарную частицу. Не так ли?

— Нет, здесь не то. Наши галактики помещаются в этой элементарной частице.

— Ай-я-яй! — сокрушенно покачал головой Нескуба. — Бедные галактики! И наша Земля там, человечество, цивилизация… Не тесновато ли им в таком объеме? Да вы не отчаивайтесь… Изображая улыбку, Нескуба встал, обнял астронома за плечи. Выше голову! Мы ведь пока тоже не спрессовались в какой-нибудь электрон, а остаемся людьми.

— Мы выскочили оттуда… — смущенно проговорил Лойо Майо, высвобождаясь из объятий Нескубы. — Понимаете — выскочили через горловину так называемой черной дыры, так что… непосредственной угрозы… пока нет… Не надо волноваться…

«Это открытие травмировало психику капитана, — в свою очередь подумал астроном, — вон как отреагировал… Не нужно было так прямо… как лазерным лучом… Вероятно, стоило позвать Илвалу…»

— Я не волнуюсь, — сказал Нескуба. — Но вы ведь сами говорите: явление парадоксальное… Ну хорошо, хорошо, идите отдыхайте, а звезды… звезды тем временем могут еще высыпаться из этой гравитационной ловушки, и все станет на свои места.

Лойо Майо попятился к выходу, с подозрением поглядывая на капитана. Догадался, что тот думает о нем, и это только подтвердило его собственное предположение о психике Нескубы: ведь сумасшедшие считают ненормальными всех, кроме себя.

— Да-да, — бормотал астроном, — вы тоже отдохните… Все крайне переутомлены.

Нескуба шел за ним до самого выхода, заслоняя собой экран, и все беспокоился: «Только бы он не заметил скопления звезд, только бы не заметил…» Закрыв массивные двери, вздохнул, вернулся на свое место у пульта. Черная фотография, принесенная астрономом, почему-то тревожила, мозолила глаза, и он резко отодвинул ее в сторону. Какая-то бессмыслица — Метагалактика в элементарной частице! Бесконечно большая масса замкнута в бесконечно малом пространстве. А луч? Как он мог вырваться оттуда? Ну и фантастика! Игра больного воображения, и больше ничего…

Перевел взгляд на обзорный экран и даже улыбнулся. Вот она — Вселенная. А вот и новая Галактика, а он болтает о какой-то элементарной частице! Да, свихнулся, бедный, не иначе.

Нескуба соединился с каютой Илвалы, но психолога не оказалось на месте. Передал радиовызов по всему кораблю, и минут через десять Илвала явился.

— Взгляни, — капитан указал на черную фотографию и пододвинул лупу. — Это принес Лойо Майо.

Илвала улыбнулся:

— Знаю, я как раз от него.

— Ну, как он там?

— Беспокоится, что травмировал твою психику.

Теперь и Нескуба рассмеялся, его широкая, как опахало, борода задрожала.

— Какой же ты ставишь диагноз? Не pseudologia phantastika?[14] Жаль, если такой ученый…

— Не торопись с выводом, Гордей. — Илвала сел рядом с Нескубой, повертел фотографию в пальцах. — Это ведь документальный снимок, и он содержит информацию.

— Какую? О чем?

— О структуре Вселенной.

Нескубу передернуло:

— Что здесь происходит? И ты туда же?

— Видишь ли, капитан, они там в обсерватории ни на минуту не прекращали наблюдений. Можем ли мы им не доверять? Почему?

— А вот почему! — Гордей резким движением руки указал на обзорный экран, где отчетливо видно было скопление звезд. Однако на Илвалу это не произвело впечатления.

— Я не астроном и не физик, дискутировать с тобой не собираюсь. Вызови специалистов, а я послушаю. Интересно: что они скажут?

Нескуба с удивлением посмотрел на психолога, но склонился над микрофоном внутренней связи. Вызвал астрофизика Хоупмана, Идерского и, естественно, астрономов. Лойо Майо явился на этот раз со своим коллегой — Александром Осиповым, который все время хмурил брови. Сам Лойо Майо казался спокойным, едва ли не равнодушным, но по тому, как дрожали у него пальцы, когда брал он в руки «черную фотографию», Нескуба заметил, что он сдерживает свои эмоции. Но что его волнует? Неужели это неожиданное «открытие» или обсуждение, на которое они собрались?

— Ну что ж, товарищи, хотя перед нами вечность, зря время терять не будем, — капитан сдержанно улыбнулся и продолжал: — Вы, вероятно, уже кое-что слышали об астрономической сенсации, и вот возникла мысль обсудить ее всем вместе. Прошу вас, Лойо Майо, проинформировать товарищей более подробно.

— Вот здесь, — сказал Лойо Майо, подняв фотографию над головой, — портрет Вселенной, последний портрет… Наружные размеры всей нашей Метагалактики, — здесь Лойо Майо иронически улыбнулся, — бывшей нашей Метагалактики — составляют сейчас 10x3 сантиметра. — Он положил фото на блестящий пластик пульта управления. — Мы должны это учитывать, прокладывая дальнейший маршрут… Если бы я oдин получил такие результаты, то подумал бы, что сошел с ума. Но ведь мы вели наблюдение вместе с Александром Осиповым.

Все слушали Лойо Майо как завороженные. Вся Метагалактика — в элементарной частице! Миллиарды миллиардов звезд, планет… Неисчислимая энергия, эмоции, мысли, прошлое и будущее — живая, бурлящая материя… Да как же все это может поместиться в микроскопическом объеме?

Воображение Нескубы, наконец здравый смысл сопротивлялись, не принимали такого парадоксального допущения.

Когда Лойо Майо закончил, некоторое время царило молчание. А потом заговорили все сразу, и Нескубе пришлось повысить голос, призывая к порядку.

У компьютера расположился Хоупман, маленький, сморщенный старикашечка, и на экране возникло кружево формул, которью невозможно было опровергнуть. Аналитический ум агрофизика убеждал тонкой логикой мышления. Формула Вселенной разрасталась, как некое волшебное дерево, и ее символические знаки, такие невыразительные сами по себе, будучи собраны в систему, обретали фантастическую силу. Они сжимали и спрессовывали Метагалактику в тот квант пространства) который выражался величиной Ю-33 сантиметра. Макрокосм в микрокосме, бесконечное в конечном! Указывая на испещренный формулами экран компьютера, Хоупман напомнил, что подобные космологические идеи выдвигались еще в двадцатом столетии и что кое-кто считал это игрой ума по схеме: «Что случилось бы, если бы было так…»

— Теперь мы видим, что это не умозрительные конструкций, а сама реальность, — устало произнес астрофизик.

— Реальность… — тихо повторил Нескуба, растерянно глядя на коллег. — А это разве не реальность? — и он указал на скопление звезд в левом верхнем углу обзорного экрана. Голос его звучал немного раздраженно. — Что же это, по-вашему?

И тут все умолкли: взгляды заскользили по большому обзорному экрану, где белели какие-то пятнышки.

Хоупман пожал плечами:

— По всей вероятности, иная Вселенная открывается перед нами. Космический Гольфстрим выносит нас на новый простор.

— А что вы на это скажете, Идерский?

— Что ж, эти утверждения не противоречат теории и, как видим, подтверждаются действительностью. Нам только нужно преодолеть инерцию привычного мышления. Мироздание неизмеримо сложнее, чем мы себе представляли до сих пор, как в смысле структуры, так и в отношении фундаментальных законов.

Идерский шевельнулся и… поплыл по воздуху. В той же позе — словно все еще сидя на стуле.

— Осторожно! — воскликнул Нескуба. — Держитесь за сиденье!

Но его предостережение запоздало: все, кроме него самого и Осипова, который тоже успел вцепиться в подлокотники, очутились под белым пластиковым куполом. Беспомощно барахтаясь, они то касались друг друга, то разлетались в разные стороны. Один ворчал, другой что-то выкрикивал, третий смеялся — все находились уже в состоянии эйфории, даже Осипов перестал хмуриться. Невесомость! Путы гравитации порвались. Невесомость — это ведь спасение! Невесомость — что может быть прекраснее!

Посматривая на своих товарищей, которые плавали, как рыбы в аквариуме, капитан ощутил какую-то непонятную истому во всем теле, легкое головокружение. Перед глазами вздрагивала серая дымка. Он попытался сосредоточиться на этом явлении, но безуспешно: в каждую данную минуту забывал то, о чем думал только-только что. Память улетучивалась, и, естественно, самый этот процесс тоже зафиксировать было невозможно. Он не успел даже заметить, как все они молодели, как минута за минутой укорачивались их усы, бороды, а потом и вовсе исчезли, как темнели их волосы, а лысина Павзевея покрылась густой шевелюрой. Каждый ощущал упругость в мускулах, бодрость во всем теле. Весь экипаж помолодел — и женщины, и мужчины физически стали такими, какими были примерно на седьмом году полета, когда попали в Космический Гольфстрим. Еще один зигзаг Времени, и зигзаг счастливый для наших путешественников: к ним вернулись молодость, здоровье, желание жить и работать.

Помолодевший, полный энергии, Гордей Нескуба в свободные от вахты часы не мог усидеть в своей каюте. То отправлялся к Лойо Майо и Осипову, чтобы припасть к окуляру телескопа, то забредал в клуб посмотреть новый фильм, снятый на «Викинге», но больше всего времени отдавал электронной памяти корабля. Прослушивал то, что надиктовал сам или его помощники. Эолу это удивляло, она даже пробовала выспросить, чего он добивается, но Гордей только отмахивался, виновато улыбался и молчал. Но все это не могло скрыть от чуткой подруги внутреннего его беспокойства или, пожалуй, даже тревожных предчувствий. Что-то мучило Нескубу, не давало спать, он осунулся, под глазами появились синяки. В конце концов Эола не выдержала:

— Да у тебя ведь истощение нервной системы, Гордей!

Нескуба пробормотал что-то невнятное, но Эола не отступилась:

— Ты ведешь себя… безответственно!

— Да? — усмехнулся Нескуба.

— Да! У тебя симптомы нервного заболевания, полечиться надо, отдохнуть…

— Верно! Отправлюсь на Рижское взморье. Море, лес, река, песок, чайки — лапки у них красные и клювы тоже, на головках пепельные платочки…

— Я ему серьезно, а он шутит.

Нескуба вздохнул, перестал улыбаться.

— Наверно, ты, Эола, права. И в самом деле, что-то с нервами. Но я должен знать, куда девался человек.

— Это ты о ком?

— Ротнака-то нет.

— Какого Ротнака?

— Физика. Забыла? Энергичный такой, с кошачьими глазами…

— Тот, что работает с Идерским?

— Работал…

— Куда же он делся?

— Никто не знает. Электронную память я прослушал уже несколько раз — никакого следа.

— А как они… с Идерским? — настороженно спросила Эола.

— Преступление исключается.

Эола покраснела: на самом деле, как она могла такое подумать?

— Да, конечно, это я так… Но куда же он девался? Может быть, забрался в какой-нибудь уголок, а там случился с ним сердечный приступ или инсульт… Мало ли что может быть…

— Я осмотрел весь корабль.

— Послушай, а почему ты держишь это в секрете? Почему бы не включить в поиск весь экипаж?

Нескуба тут же, не выходя из своей каюты, включил сеть внутренней связи и объявил об исчезновении Ротнака.

Эола посоветовала повторить, и он еще дважды передал это сообщение, произнося каждое слово как можно спокойнее. Это был верный признак того, что он очень волнуется.

Как и следовало ожидать, известие об исчезновении одного из них взбудоражило весь экипаж корабля. Искали всюду, рыскали по всем закоулкам, но Ротнака нигде не было. Скафандры для выхода в космос были на месте все до одного — в каждой каюте, в рабочих помещениях — и запасные комплекты, содержащиеся в специальных коридорных нишах. И скафандр Ротнака тоже свисал металлической головой из зажима. Стало быть, в космос он не выходил!

Нескуба опасался: а вдруг возникнут подозрения? Но моральный дух экипажа выдержал это испытание с честью. Только и всего, что реплика Эолы, да и то наедине с ним.

И все-таки — что же случилось с Ротнаком?

Капитана угнетала неизвестность, да еще и то, что на корабле, по всей вероятности, разыгралась трагедия, а ни он и никто другой ничего не видели, не слышали, не знают! Что же это — всеобщий провал памяти? Массовое наваждение? В голову лезли самые невероятные мысли, в которых фигурировали даже какие-то таинственные инопланетяне.

Но вот наконец гром грянул! Первый пилот Саке Мацу проверил разгрузочный отсек и сразу же обнаружил: одной портативной ракеты не хватает! Все сошлись на том, что Ротнак в состоянии аффекта или какого-то иного психического стресса покончил самоубийством, выбросившись в космос. Так было вписано и в электронную память «Викинга» — покончил самоубийством. И если бы кто-нибудь сказал капитану Нескубе, или астронавигатору Павзевею, или даже психологу Илвале, что они сами «похоронили» Ротнака в космосе, что пилот Саке Мацу включил пусковой механизм, который вытолкнул ракету с телом покойного Ротнака во Вселенную — если бы кто-нибудь смог это сказать, — они бы ни за что не поверили. Однако этого никто и никогда им не скажет, разве только во сне приснится нечто подобное, но настолько невыразительное и призрачное, что исчезнет так же мгновенно, как и возникло.

Смятение, вызванное такой неожиданной и совершенно непонятной смертью физика, понемногу улеглось, экипаж «Викинга» входил в обычный ритм работы. Некоторое время шла дискуссия, касающаяся направления полета. Куда лететь? С какой целью?

Решено было созвать совещание. В рубку управления собрались все, кроме стоящих на вахте. Первое слово Нескуба дал астроному:

— Лойо Майо сторожит космос, дружит с галактиками, вот и послушаем его мнение.

— Мы со здешними светилами еще не успели познакомиться, в тон капитану сказал Лойо Майо. — Но уже выработали довольно широкую программу исследований. По предварительным данным (они еще требуют проверки), «Викинг» вынырнул в эту соседнюю Вселенную вблизи центрального района Галактики, и направление от ее ядра обещает максимальное разнообразие объектов для наблюдения и изучения.

Нескуба видел: даже сама эта мысль приводила астронома в восторг.

— Пояс жизни, — многозначительно произнес Лойо Майо, всегда располагается на периферии Галактики. Если мы даже не выйдем на планету, пригодную для колонизации, то несомненно сделаем не одно важное открытие, которое обогатит науку о Вселенной.

«Фанатик науки, его хлебом не корми, дай только что-нибудь поизучать, для него самое дорогое в жизни — процесс изучения как таковой, — подумал Нескуба. — Но к чему все наблюдения, если они не приближают нас к Земле?»

Осипов поддержал коллегу:

— Нет никакого сомнения в том, что ось от центра до периферии Галактики — наиболее перспективна…

«И этот туда же, — мысленно комментировал Нескуба, глядя на суровое лицо ученого, на его брови, соединившиеся над переносицей. — Наверно, оба потеряли надежду на возвращение. Но зачем же тогда нужны все эти открытия, если их нельзя передать на Землю? Неужели для астронома наблюдение космических тел — и форма, и смысл существования? Нет! Человечество — вот альфа и омега нашей жизни!»

Планетолог Сиагуру, естественно, отстаивал «планетную программу».

— Помимо своих, солнечных планет, человек не побывал еще пока ни на каких других. Быть может, в этой Галактике нам повезет?

«Не очень-то ты тоскуешь по своей Африке, — думал Нескуба. — Его, видите ли, больше интересуют чужие планеты».

Пока Сиагуру говорил, капитан присматривался к людям и, к огорчению своему, заметил, что многие симпатизируют палеонтологу, а на лицах других написаны равнодушие и безнадежность. И физик Идерский, и биолог Алк, и астронавигатор Павзевей, и даже психолог Илвала выглядели какими-то инертными, и казалось, их вовсе не интересует тема дискуссии.

Нескуба все же надеялся, что к нему присоединится большинство, а что касается поддержки со стороны Павзевея и Илвалы, то это не вызывало ни малейшего сомнения.

— Скажу сразу, товарищи, что с предложением нашего астроблока согласиться не могу, — начал Нескуба, поглядывая на скопление звезд, которое серебрилось на обзорном экране. Мы не можем не осознавать себя частью человечества…

Капитан доказывал, что лететь нужно именно в направлении ядра Галактики. Это даст хотя бы какой-то шанс попасть в черную дыру, которая выведет в свою Галактику. Он развивал гипотезу об обмене материей между соседними вселенными.

— Коль скоро «Викинг» был вынесен в эту Вселенную гравитационным течением Космического Гольфстрима, то почему не допустить, что есть где-то и обратное движение? Как вы думаете, Идерский?

Заручиться поддержкой физика Нескуба считал очень важным.

Идерский пошевелил пальцами на подлокотниках, затем коснулся пряжки эластичного пояса, удерживавшего его в кресле, и сказал:

— В принципе я с вами полностью согласен, капитан…

— Это уже хорошо, — поспешил зафиксировать Нескуба. — Я так и надеялся.

— Но только в принципе, — покачал головой Идерский. — Да, мне тоже импонирует гипотеза об обмене материей между соседними мирами. Вполне вероятно, что именно так оно и есть. Но в ваших рассуждениях отсутствует даже упоминание о времени и пространстве. Вы только прикиньте — и сразу убедитесь, что даже если бы в нашем распоряжении была еще тысяча лет жизни, то и тогда мы не приблизились бы к ядру этой Галактики на какое-то заметное расстояние. А камер анабиоза на «Викинге» нет.

— Кто знает, может быть, до этого туннеля всего каких-нибудь несколько месяцев полета! — бросил реплику Нескуба, разочарованный рассуждениями Идерского. — Может, здесь рукой подать!

Идерский посмотрел на капитана, пожевал губами и снисходительно улыбнулся:

— Вы меня простите, но это уже, знаете ли, гадание на кофейной гуще. Может быть, близко, а может быть, недосягаемо далеко — это не научный подход к проблеме.

— Что же вы предлагаете? — холодно спросил Нескуба, уже жалея, что вырвалось у него это «может быть».

— Я считаю: необходимо прощупать пространство с помощью гравиметров, лететь в ту сторону, где будет обнаружено средоточие гравитации.

— Да, гравитационные исследования следует вести непрерывно, — согласился Нескуба. — Но их эффект мог бы быть значительно большим, если бы «Викинг» двигался в направлении ядра.

— Вероятность здесь не намного выше нуля, — не сдавался физик. — А вот поиски в «поясе жизни», как выразился Лойо Майо, открывают заманчивую перспективу. Высадившись на одной из планет, — а они здесь, бесспорно, явление не редкое, — мы тем самым утвердим и закрепим дальнейшие границы земной ноосферы[15]». Разве это не великая цель?

— Не вижу никакого величия в том, чтобы отмежеваться от всего человечества, — сказал Нескуба. — Наше существование потеряет смысл.

Некоторое время все молчали. Реплика капитана заставила многих призадуматься.

— По-моему, — сказал психолог Илвала, — направление к ядру перспективно. Увеличивается вероятность попадания, а самое главное — появляется ориентир, цель, к которой надо стремиться. Имею в виду то, о чем напомнил капитан, — нашу Вселенную, родную Землю…

Нескуба слушал Илвалу, и настроение его улучшалось. Может быть, все-таки удастся переубедить упрямые головы!

Вслед за Илвалой поддержал капитана Павзевей. Но вот астрофизик Хоупман… Он заявил, что поиски обратного туннеля дело совершенно безнадежное, и от них необходимо отказаться с самого начала, чтобы впоследствии не испытать многих неудач и разочарований.

— Вы зовете нас в призрачный мир иллюзий, но тот, кто не опирается на реальность, неминуемо обречен на поражение.

«Вот тебе и Хоупман, — с обидой подумал капитан, такой маленький, хилый человечек, а разговорился — Цицерон!»

— Тут капитан и психолог очень красноречиво высказывались о «родной Земле». И действительно, кто из нас не хотел бы вернуться домой — под шатер голубого неба, в сферу привычного тяготения? Кто не хотел бы воссоединиться с человечеством, которое за время нашего отсутствия безусловно поднялось уже на новую ступень? Но посмотрим правде в глаза. Где наша Вселенная? Где Земля? Есть у нас хоть малейший шанс вернуться? Хотя бы один из миллиона или даже миллиарда? Можно с уверенностью сказать: нет, нет, нет. Мы навсегда потеряли Землю, от нее отделяют нас океаны Времени.

«Говори, говори, бескрылый человек! — хмурился Нескуба. Какая же это жизнь без великой цели?»

— Да еще и неизвестно, каковы свойства данного пространства, — продолжал Хоупман, — как оно себя поведет. Так не лучше ли все усилия направить на поиски планеты, на которой можно осесть?

— Логично! — воскликнул Алк. — Если подходящий грунт… Я в широком смысле…

«Не хватало еще и этого ботаника, — раздраженно подумал Нескуба. — Хоупман — голова. А у тебя-то какой же «широкий смысл»?»

Нескубе было неприятно слушать Алка, он ощущал антипатию к этому человеку. «Неужели ревность? — удивляясь самому себе, думал он. — Этого еще не хватало!»

Судьбу дискуссии решили женщины, которые, впрочем, многое в жизни решают… И решили не в пользу позиции капитана Нескубы. Даже Эола высказалась за то, чтобы прибежище было найдено не где-то далеко, а здесь, в этом неведомом космосе.

— Хочется простора, ветра, запаха травы! — Эола даже руками взмахнула, как птица, даже рассмеялась так, как будто жила на Земле. — А в погоне за неосуществимым так мы и останемся на всю жизнь в этой металлической бочке!

И столько было в ее словах искренней жажды жизни, и сама она светилась таким внутренним светом, что даже Нескуба на мгновенье заколебался: а что, если и в самом деле оставить мечту о Земле? Укорениться здесь, на месте, и положить основу новой цивилизации? Но нет, он все-таки не мог примириться с этим. На душе было горько, а инопланетяне казались ему отступниками. Однако ничего не поделаешь, раз уж они взяли верх…

— Ну что ж, — вздохнул он, закрывая совещание. — Пусть будет так, как хочет большинство.

И «Викинг» начал углубляться в «пояс жизни».

Шли долгие, тяжелые годы, на протяжении которых экипаж «Викинга» познал многие трудности и лишения, когда нервное и физическое истощение даже у самых-самых выносливых вызывало апатию. Окружающее пространство представлялось безбрежной пустыней, в глубинах которой едва лишь заметны были светлые точки. Жизнь на корабле стала такой однообразной, что иногда казалось: время остановилось. Естественно, делались попытки расшевелить, чем-то заинтересовать людей — игры, викторины, спектакли и прочее, но ничто не могло всколыхнуть мутной воды равнодушия. Даже шахматы… Не унывали только ученые и среди них Алк, который в своей оранжерее неутомимо проводил селекционные исследования. Только открытие, может быть, даже потрясение могло взбодрить экипаж, воодушевить. И такое открытие было сделано. На 6-м году нового летосчисления недреманные стражи космоса — астрономы — зафиксировали планетную систему, которая до этого момента была скрыта от глаз тучей космической пыли.

Весть об этом, словно электрический разряд, мгновенно пронеслась по всему кораблю.

— Планеты?!

— Неужели это правда?

— Пристань!

— Наконец!

Люди словно очнулись от долгого сна: возгласы, смех, шутки, всех опьянила эйфория.

А в рубке управления шла интенсивная работа. Исследовались параметры планет, спектр центрального светила, которое имело необычайное строение — приплюснутый, вытянутый диск. Его фотография лежала уже на столе Нескубы, и он с горечью думал: «Чужое солнце…»

Почти полгода бортового времени ушло на предварительное изучение планетной системы. Из восемнадцати массивных планет выбрали для посадки пятую, которую сразу же окрестили Гантелью. Масса ее почти втрое превышала массу Земли, а по форме напоминала она гигантскую гантель. Остальные планеты тоже имели неправильную форму — куски параллелепипедов, усеченные пирамиды…

Основные характеристики Гантели были таковы:

— атмосфера содержит примерно 32 % кислорода и 65 % азота;

— тяготение заметно различается на полюсах и в центре, в среднем превышает земное на 15–20 %;

— гидросфера — 31 % всей поверхности — в основном сосредоточена в океане, который заполняет центральную впадину между двумя шарами, то есть покрывает ручку «гантели»; облачность достаточно велика;

— плотность — 7,5 г/см^3;

— планета совершает один оборот вокруг своей оси за 13 часов;

— продолжительность года — 218 земных суток.

— Ну что ж, дом вроде бы неплохой, — сказал Илвала, надеясь хоть немного расшевелить капитана, который все еще угрюмо просматривал фото, выданные электронным мозгом, — всего хватает.

Нескуба проворчал:

— Неизвестно только, пуст ли этот дом…

— О, если там есть хозяева, это еще интереснее!

Капитан посмотрел на него, как на школьника:

— «Интереснее…» А что, если они агрессивны? Что, если их мораль предписывает изгонять непрошеных гостей? Об этом вы не подумали?

— Откровенно говоря, мне это в голову не приходило, спокойно отвечал Илвала.

— А мы ведь совершенно безоружны. Это вас не беспокоит?

— Нисколько. Я глубоко убежден, что свое произведение, которое называется Человечеством, Природа исполнила в одном-единственном экземпляре.

— Это предположение, возможно, и справедливо, когда речь идет о нашей Вселенной. А где гарантия, что в этой соседней сфере нет еще одного экземпляра?

Павзевей, сидевший за пультом управления, резко обернулся:

— Ничего, если и есть, мы успеем подготовиться. Выйдем на ближнюю планетарную орбиту и внимательно заглянем Гантели в глаза.

— Конечно, гарантий нет, — заметил психолог, — но вполне вероятно было бы допустить: если уж фундаментальные законы Природы сохраняют свою силу и здесь…

— Именно с учетом этого, — сказал Нескуба, — можно надеяться, что и здесь возникла мыслящая материя.

— Если исходить из предположения изолированности, уединенности миров, — подчеркнул Илвала. — А я придерживаюсь иной точки зрения: все они, сколько бы их ни было, так или иначе взаимодействуют и составляют, если угодно, единую Сверхвселенную.

На это Нескуба не ответил ничего, только пожал плечами и снова принялся перебирать фотографии.

Илвала отправился в обсерваторию, где Лойо Майо и Александр Осипов поочередно наблюдали желанную для землян планету.

Больше всех, кажется, радовался Алк. Подумать только: тридцать два процента кислорода! Вот уж чего-чего, а кислорода на Гантели хоть отбавляй, жизнь у растений конечно же великолепная. Вот уж где можно будет развернуть селекцию! И Космическую Алка возродить.

Встретив Эолу, которая возвращалась из медицинского блока, Алк пригласил ее в оранжерею.

— Открою вам секрет, — сказал он, наклонившись к ней и как бы нечаянно коснувшись щекой ее щеки. — Кроме зерен злаков есть у меня и семена цветов. Как вы полагаете, приживутся на Гантели земные цветы?

Дыхание ботаника согревало щеку Эолы, и она отклонилась. «Неужели все-таки влюбился? — мысль об этом ее беспокоила. Интересно послушать, как он признается…»

Сказала почему-то слишком громко:

— А почему бы и нет! Возможно, Гантель будет к нам ласкова.

— Ну а вы, Эола, — распалился Алк, — вы будете ласковы… к ним?

— Конечно, конечно! — она не сдержала улыбки. — Какая женщина не любит цветов!

Алк неосторожно сорвался с места, его подошвы оторвались от пола, он замахал руками и… поплыл по оранжерее, восклицая:

— Я украшу цветами всю планету! Вот увидите!

Пламенную болтовню ботаника прервало чертыханье — Алк ударился коленом об арматуру. Схватившись за стену руками, он с трудом добрался до металлической табуретки и уже собирался продолжить рассказ о своих планах покорения новой планеты, когда из громкоговорителя донеслось:

— Внимание, внимание! Всем занять свои места!

— Можете остаться здесь, — великодушно предложил Алк Эоле.

— Нет, спасибо, я пойду. — И она отворила дверь. — Сказано ведь: на свои места!

Ботаник смотрел на закрытую дверь и на сером фоне видел ее белый силуэт. «Вот это космический цветок! — думал он. Пышная, как… как…» В его воображении возникали розы, пионы, лилии…

А громкоговоритель приказывал:

— Немедленно занять свои места!

«Вероятно, выходим на планетарную орбиту, — подумал Алк, садясь в противоперегрузочное кресло, — хоть бы поскорее…»

— Начинаю отсчет времени. Двенадцать, одиннадцать, десять…

«Лучше бы вместо Ротнака Нескуба… — мелькало в голове Алка. — Тогда бы Эола… Ну и глупые появляются мысли!.. Нечестно так, подло… Пусть себе живет и процветает… А Эола пусть разлюбит его и оставит… Очень просто: «Надоел ты мне, Гордей, осточертел. Только и знаешь свой пульт. А цветок хоть один ты вырастил?»

В эту минуту загремели двигатели и по богатырскому телу «Викинга» прошла дрожь.

Все бурлило на корабле: готовилась высадка экспедиции на Гантель. Инженеры и механики проверяли «Гондолу», которая должна была облететь новую планету на небольшой высоте «заглянуть Гантели в глаза», как сказал Павзевей, и обозначить место для высадки землян. Конечно, капитан не оставил без внимания ни операторов связи, налаживавших лазерную линию, ни ученых, проверявших бортовую аппаратуру, ни работников пищеблока, укладывавших в герметические пакеты индивидуальные пайки, ни медиков, комплектовавших аптечки, — он успевал за всем проследить, что-то посоветовать, что-то исправить. Только об Эоле, казалось, забыл, зато она посматривала на него любящими глазами: именно таким он нравился ей — весь в движении, в кипучей деятельности.

Но через некоторое время (впервые — когда он однажды чересчур уж поспешно обедал) заметила она у него признаки нервозности. Какая-то странная жестикуляция, резкий голос. С чего бы это?

— Ты бы отдохнул хоть часок…

— Для отдыха время еще будет.

Невыразимое, подсознательное предчувствие не давало покоя Эоле, но разве могла она догадаться, о чем думал, какие решения принимал капитан Нескуба, лихорадочно готовя высадку на неизвестную планету… Это уже потом, возвращаясь мыслями к событиям того времени, вспомнит Эола красноречивые подробности, которые могли бы ее насторожить. А сейчас… Такое событие! Сейчас все как ненормальные, нервное напряжение охватило даже самых уравновешенных. Примет ли их Гантель? Или станет мачехой?

— Свободным от вахты собраться у «Гондолы»!

Вот и пробил час, настало время, которого ждали с нетерпением, к которому так тщательно готовились.

Перед входным люком «Гондолы» стояли три космонавта во главе с Павзевеем. У Саке Мацу было сосредоточенное, даже, пожалуй, суровое лицо. Сиагуру улыбался. Рукопожатия, пожелания, напутствия, советы. Поблескивали слезы на глазах у женщин, а когда торжественно прозвучал «Гимн планеты Земля», жена Павзевея не смогла сдержаться и зарыдала.

— Дорогие друзья! — В голосе капитана звучала сдержанная радость, и, может быть, чтобы скрыть ее, Нескуба нахмурил брови. — Все готово для полета. Системы жизнеобеспечения проверены самым тщательным образом. «Гондола» оснащена компьютером, который в соответствии с ситуацией сможет изменять программу, заданную электронной автоматике. В случае необходимости перейдем на ручное управление. Берегите машину, и она сбережет вас. Техника в полной готовности. А вы готовы перебросить мост на чужую планету?

— Готовы!

— Претензии? Просьбы?

— Нет, — Павзевей посмотрел на Саке Мацу и Сиагуру, и они кивнули головами в знак согласия.

— Тогда — счастливого пути! — И капитан пожал космонавтам руки.

— До свиданья! — ответил за всех Павзевей.

Жены бросились обнимать своих мужей, словно прощались с ними навсегда.

— Счастливого возвращения!

— Привет Гантели!

— А вы здесь не скучайте без нас! — сказал Сиагуру.

Под звуки гимна экипаж занял свои места в «Гондоле». Люк закрылся, и провожающие быстро вышли из шлюза. «Гондола» спокойно лежала между рельсами, как горошина в стручке, ожидая, когда ее оттуда вылущат.

Капитан уже был за пультом управления. На одном из экранов начали проступать темные очертания кабины «Гондолы», и вот уже стали видны сами космонавты.

— Как вы там? — спросил Нескуба.

— Все нормально, — откликнулся Павзевей. — К старту готовы.

— Даю старт.

Неслышно раздвинулись шлюзовые створы, «Гондола» тронулась с места и пошла — сперва медленно, едва заметно, потом быстрее, быстрее, промелькнуло несколько секунд — и она вырвалась на простор. «Викинг» слегка качнулся, а «Гондолу» уже можно было видеть не только на экране, но и в иллюминаторы. Сверкающий в лучах приплюснутого солнца космический снаряд, как показывали контрольные приборы, стремительно выходил на четко предусмотренную расчетами и вычислениями траекторию.

С «Викинга» внимательно следили за «Гондолой», ее экипаж был здесь, рядом, — экран показывал все, что происходило в кабине.

Павзевей словно прирос к пульту управления, а его товарищи уже работали с приборами, направляя объективы на планету.

«Эти проложат путь, — думал Нескуба. — Не подведут, не подвела бы только Гантель».

Эола и жена Павзевея следили за «Гондолой», глядя в иллюминатор правой прогулочной палубы. Сперва она казалась им похожей на золотую рыбку, но уже несколько минут спустя превратилась в комету.

— Все-таки могли бы включить и меня, — вздохнула жена Павзевея. — Самоуверенные, как все мужчины! А ведь без нас, врачей… Все ведь может случиться.

— Не горюй, Рената. — Эола погладила подругу по спине. Вот увидишь, все будет хорошо.

— Но ты ведь тоже волнуешься, я же вижу.

— Да все, наверно, волнуются перед высадкой. Как мы там будем жить? Что, если на самом деле есть там аборигены?

— Возможно, есть. Родильный дом как будто неплохой.

— Хорошо еще, если там полудикие племена.

— Почему же хорошо?

— Будут считать нас богами. Ты бы хотела быть богиней?

— Не мели чепухи. Если они антропоиды…

— Ну в принципе не возражала бы? Так, как когда-то писали в фантастических романах: с неба на огненных колесницах спускаются космонавты, и охваченные ужасом жители падают перед ними на колени…

— Читала… Авторы таких романов считали, что вера в бога возникла из страха. Я их понимаю: в их время на Земле царил страх. А первобытный человек, возможно, как раз ничего и не боялся. Все это не так просто…

— Ну а все-таки, — шутливо настаивала на своем Эола, неужели ты отказалась бы от статуса богини?

— Если Павзевей объявит, не откажусь, — рассмеялась Рената. Но тут она посмотрела в иллюминатор, и лицо ее сразу омрачилось. Звездочка «Гондолы» — такая крохотная, такая беззащитная и одинокая — уже приближалась к планете, окутанной тучами. — Словно падает слеза, — прошептала Рената.

— Успокойся, тебе говорю. Все будет в порядке.

— Но ведь ты не богиня, чтобы это знать. Планета неизученная, загадочная, чужая… Очень сложный организм, живущий по своим законам. Как будет он реагировать на вмешательство извне? Полюбит ли нас, детей иной планеты, и полюбим ли мы ее, как мать?

— Приспособимся. Другого выхода у нас нет. Приспособимся и привыкнем.

Они долго еще смотрели в иллюминатор. Пока золотая капелька не исчезла.

«Гондола» вращалась вокруг планеты почти три месяца. Комплексная программа исследований требовала напряженной работы экипажа, и, чтобы ободрить коллег, Павзевей воскликнул:

— Ничего, трудимся во имя ее величества Истории!

Это и на самом деле было так — общественная история Гантели только еще начиналась, и они впервые открывали занавес новой сцены, на которой должны были разыграться человеческие свершения. Естественно, никто из космических викингов не мог не то что знать, но даже и догадываться, какие метаморфозы произойдут на планете в будущем. Информация о заселении Гантели спустя многие столетия изменится настолько, что рассказы об истоках истории далекие потомки сочтут легендами и мифами, которые не имеют под собой реальной почвы. «Небесный цикл» будут они рассматривать как воплощение вековечной мечты человека о полете в космос.

Но все это во мгле будущего. А пока — будничная работа.

Скользя по своей траектории вокруг Гантели, «Гондола» присматривалась к ней многочисленными объективами, прощупывала ее пульс, прислушивалась к биению ее сердца, пытаясь уточнить хотя бы важнейшие параметры. Показатели были не оптимальные, но с каждым витком становилось все яснее: приспособиться к этим условиям земляне смогут.

Первую посадку «Гондола» совершила на невысоком плато, точнее — взгорье, которое круто обрывалось в океан. Павзевей надеялся, что почва в этих местах плотная, твердая, и не ошибся. Между берегом и грядой сквозь редкую траву виднелся гранит или какая-то другая твердая порода.

«Гондола» оседала на газовой подушке медленно, плавно, сантиметр за сантиметром. Пелена разреженной пыли окутала фюзеляж, но, когда умолкла силовая установка, пыль начала быстро оседать, покрывая тонким слоем крылья и иллюминаторы.

— Ну что же, поздравляю с прибытием, — сказал Павзевей своим товарищам, которые так же, как и он, выглядели чрезвычайно утомленными. Обживать новую планету, находясь в состоянии перегрузки, было нелегко. Тем более что в условиях невесомости на «Викинге» космонавты были значительно детренированы.

— И мы вас поздравляем, — ответил Саке Мацу, кресло которого стояло рядом с креслом командира.

— А я вас обоих! — воскликнул Сиагуру, располагавшийся в конце кабины.

— Убрать крылья, — приказал Павзевей, и Саке Мацу включил механизм. Сквозь запыленные иллюминаторы всетаки можно было видеть, как втягиваются в свои гнезда треугольники крыльев.

Некоторое время космические десантники сидели молча, словно к чему-то прислушиваясь.

Веки у Сиагуру слипались, гуд в голове утих, и ученый услышал шум прибоя и словно увидел Сахарское море. Ах, как же хорошо стало ему под африканским солнцем!

А Саке Мацу, повернув голову, смотрел на зубцы гор, вперившиеся в небо, и вспоминал словно плывущий по воздуху конус Фудзи.

Павзевей, взглянув на часы, включил систему связи.

— Я — «Гондола», вы меня слышите? Я — «Гондола»…

— И слышим, и видим! — донеслось из овального экрана, где возникло лицо капитана Нескубы. — Как там у вас?

— Посадка произошла успешно. Чувствуем себя… — Павзевей посмотрел на Саке Мацу — тот кивнул головой, потом на сонного Сиагуру, — чувствуем себя немного утомленными, но хорошо.

«Немного утомленными…» Не станет же Павзевей докладывать капитану, что неоднократно, пролетая над горными хребтами и над океаном, попадали они в ужасающие ситуации, когда, казалось, гибель неминуема. Над горами налетел на «Гондолу» яростный шквал, завертел, закружил, швыряя из стороны в сторону, и они потеряли ориентацию. Павзевею чудом удалось вырваться из этой зоны. От каменных утесов отделяло «Гондолу» расстояние, не превышающее каких-нибудь десяти метров.

Или над океаном. Буря возникла совершенно неожиданно, небо смешалось с водой, и в этом хаосе начались невообразимые электрические разряды. Не просто молнии, а целые ярко-синие столбы встали среди океана, и каждый держался несколько минут. В диком экстазе природа сооружала грозный в своем величии храм и тут же сокрушала его, дробя и швыряя в бездну, чтобы возвести новый, еще более величественный.

Павзевей направил «Гондолу» в коридоры между электрическими колоннадами, приходя в ужас от одной только мысли о том, что запросто можно угодить прямо на один из огненных столбов.

Да, было от чего «немного утомиться»…

— Поздравляю вас! — голос Нескубы стал теплее.

— Благодарю. Надеюсь, на «Викинге» все в порядке?

— Да, все здоровы, настроение приподнятое. Все рады, что не обнаружено аборигенов и цивилизацию на планете можно начинать с нуля.

— Возможно, так оно и будет. Никаких признаков деятельности мыслящих существ мы не обнаружили.

Да, ни дорог, ни мостов, переброшенных через реки, объективы «Гондолы» не зафиксировали. А вот каменные сооружения… «Гондола» пролетала над огромной равниной, когда на горизонте появился силуэт города. Первым его заметил Сиагуру, ведший наблюдение с левого борта. «Город!» — воскликнул планетолог, и у всех троих встрепенулись сердца. Неужели правда, а не мираж? Павзевей направил «Гондолу» в ту сторону. И по мере приближения город увеличивался и рос. Нет, не мираж. Вот уже хорошо видны мощные крепостные стены, высокие башни, белокаменные дворцы. Сделали несколько кругов, не осмеливаясь сразу пролететь над городом, а когда наконец решились и пересекли воздушное пространство над ним, увидели, что это архитектурная фантазия природы.

— Никаких признаков? — переспросил Нескуба. — Это облегчает ситуацию.

— Правда, один город нам открылся…

— Что вы сказали?

— Город, созданный природой. Настоящие архитектурные ансамбли в монументальном стиле. Площади, улицы, арки…

— Так, может быть, это мертвая цивилизация?

— Исключается. Мы убедились: игра природы. Но в будущем… — Павзевей посмотрел на сонного Сиагуру. — В будущем, возможно, возникнет и город. Первым это чудо заметил планетолог, и хорошо бы назвать город его именем.

— Город Сиагуру, — вскинул брови Нескуба, — звучит неплохо. Что собираетесь делать сейчас?

— Хочется как можно скорее выйти на поверхность планеты. Пыль, кажется, уже осела.

— Можете выходить. Связь не выключайте: мы все здесь хотим видеть это выдающееся событие.

— Понятно.

— И хотя ни зверей, ни птиц, по вашим наблюдениям, на планете нет, вы должны быть начеку, — по-товарищески строго заметил капитан. — Согласитесь: не исключена возможность мимикрии.

— Естественно.

— И в синих зарослях, быть может, притаился синий дракон, — улыбнулся Нескуба.

— От «Инструкции» не отклонимся ни на йоту, — заверил командир «Гондолы».

— Не забывайте: «Инструкция» не может предусмотреть все возможные случаи.

— Там есть пункт об инициативе, об интуиции, — ответил Павзевей. Он прекрасно понял намек капитана на его, Павзевея, гипертрофированную пунктуальность.

— Желаю успеха.

Экипаж «Гондолы» сразу же начал готовиться к выходу… Они еще будут высаживаться в белых полярных краях и в синих лесных массивах, в горных местностях и на берегах рек среди широких голубых равнин и в конце концов привыкнут к этому. Но первый выход на планету не забудется никогда.

Павзевей растолкал планетолога и таким простейшим способом вернул его с берегов Сахарского моря сюда, на Гантель.

— Приготовиться к выходу! — скомандовал Павзевей. — Вы вдвоем выходите, я остаюсь у пульта.

— Исторический момент, — сказал Сиагуру, вставая с кресла. — О, Гантель уже накинула на нас свою гравитационную сеть.

— Адаптируемся, — воскликнул Саке Мацу. — Невесомость осточертела.

Сиагуру, привычно хватаясь то за спинки сидений, то за петли, свисавшие с обшивки, пробрался к выходному люку.

— Скафандр! — скомандовал Павзевей.

— Зачем? — возразил Сиагуру. — Состав атмосферы известен. — Его белозубая улыбка могла обезоружить кого угодно, но не Павзевея. — И температура оптимальная. Как в тропиках.

— Инструкция! — твердо произнес командир, вставляя в ухо миниатюрный наушник.

Планетолог перестал улыбаться: ведь если уж зашла речь об основном законе астронавтов, тут уж не до шуток. Достал свой белый как снег скафандр и начал его натягивать. Его примеру последовал и Саке Мацу. Проверили друг у друга многочисленные застежки, прихватили кое-какие приборы, в том числе магнитометр и спектрометр, не забыли и об инструменте, — все это оттопырило накладные карманы, наполнило ранцы, горбившиеся на плечах.

Глядя на их неуклюжие фигуры, Павзевей сказал:

— После того как сделаем химический анализ воздуха, почвы, растений, и если он окажется, благоприятным, когда определим уровень радиации, и он не превысит нормы, — вот тогда можно будет сбросить с себя все это.

— Все будет нормально! — прозвучал в командирском наушничке голос Сиагуру. — Эта планета уже на такой стадии развития…

— Не «эта планета», — сказал Саке Мацу, — а наша Гантель. Пора привыкать.

— Справедливо, — заметил Павзевей.

— Ясно, — откликнулся Сиагуру, — наша Гантель, наша Гантель! Так вот, эта планета, то есть, извините, наша Гантель, пребывает на такой стадии развития, когда ей не хватает именно нас…

— Можно войти в шлюзовую камеру, — сказал Павзевей. С высоты восемнадцати тысяч километров — там проходит стационарная орбита «Викинга» — земляне, затаив дыхание, наблюдали, как «Гондола» выбросила лестничный пандус и как по нему сошли на поверхность планеты два их товарища.

Свершилось!

Сиагуру и Саке Мацу переставляли ноги осторожно, словно апробируя почву на устойчивость и как бы не веря, что здесь, на этой невероятно далекой планете, такой не похожей на родную Землю, придется бороться за жизнь им, их детям, внукам и правнукам…

Но вот первые люди на Гантели освоились, пошли твердым шагом, хотя и вперевалочку, потому что с непривычки их покачивало как пьяных. Они и на самом деле захмелели от радости, что после долгих лет, исполненных опасности, межзвездный Гольфстрим вынес их наконец на твердую почву.

Саке Мацу и Сиагуру обернулись, чтобы их лица были видны на экранах «Гондолы» и «Викинга», и приветливо помахали руками.

Свершилось!

Планетолог хотел что-то сказать, но разволновался и не смог.

А Саке Мацу мысленно прощался со своим Фудзи, это он ему, белоголовому, приветливо махал рукой, Фудзи и всей Земле.

Свершилось!

— Вот и окончена наша одиссея! — В голосе Алка — детский восторг. — Я бредил этим днем. Открою вам секрет, Эола: кроме семян основных питательных культур я прихватил немало других. Будут у нас и деревья, нужные в хозяйстве. Скоро обработаю экспериментальные делянки, проведу лабораторные исследования. И начнется на Гантели растительная революция!

Эвакуация «Викинга» шла полным ходом, и они встретились в шлюзовой камере, куда Алк принес длинный ящик, а Эола — пакеты с медикаментами. В ее присутствии Алк терялся, разговаривал слишком громко и краснел как девушка. Это смешило Эолу, но она не подавала виду. Держалась сдержанно, холодновато.

— А приживутся ли? — высказала сомнение. — Среда непривычная.

— Уверен — вырастут. Выведу гибриды, они быстрее приспособятся. Вообще генетическая инженерия открывает такие возможности…

Сдав свои грузы, вышли из шлюзовой камеры, пропуская туда других. «Викинг» напоминал потревоженный муравейник: все что-то упаковывали и несли в камеру, пока она заполнялась. А затем вход герметически закрывался, и двое мужчин в скафандрах, открыв выходной люк, перегружали содержимое в обширное чрево так называемого спускового контейнера, совершавшего челночные рейсы «Викинг»- Гантель — «Викинг».

Алк торопливо семенил за Эолой, не отставая ни на шаг, и она ощущала его дыхание на своей шее.

— Вырастут и плодовые деревья, и твердые породы… восклицал он, словно давая клятву.

— Жаль только, что не будет птиц, — вздохнула Эола. — И пенье соловья мы услышим разве только в записи.

Ботаник рассмеялся:

— Пенье соловья! Да зачем оно вам? Неужели невозможно прожить без этого свиста? Разве он дает нам какие-нибудь калории?

Эола посмотрела на него через плечо и, сделав над собой усилие, промолчала.

— Вот если физиологи имеют в своих колбах куриные зародыши! У них ведь большой набор. Услышать на Гантели кукареканье петуха — это была бы радость! Согласитесь, куриная ножка была бы неплохим дополнением к пюре из хлореллы.

Эола пожала плечами, ей явно не хотелось продолжать этот кулинарный разговор. Она знала, что для генетических исследований взято было на борт «Викинга» немало живого материала, но в конце концов космический корабль — не Ноев ковчег, где было всякой твари по паре, да и программа полета не предусматривала заселения неизвестной планеты. А что берут для экспериментов? Культуры бактерий, миниатюрных аквариумных рыбок, икру некоторых других видов, может быть, еще лягушек, белых мышей. А певчие птицы… Да неужели в лесах Гантели нет птиц? Планетолог Сиагуру высказал предположение: жизнь на этой планете находится еще в растительной стадии. Но ей так хотелось, чтобы летали, порхали, щебетали птицы. Воображение легко и мгновенно создало живую картину — на поручнях, лестницах, в коридорах сидят большие и малые, серые и пестрые птахи. Летают над головами этих вот озабоченных людей, которые спешат на планету.

И тут же видение исчезло. «Что же еще не уложено? — подумала Эола. — Кажется, все. Электронный диагност возьмут инженеры. А что делает Гордей? Что-то он не очень торопится…»

Направилась к рубке управления.

— Ну как там медслужба? — спросил Нескуба, едва она переступила порог. — Управилась?

— Почти. Остается демонтировать диагност.

Кроме Нескубы были в рубке физик Идерский, психолог Илвала и два инженера.

— А мы здесь прогнозируем, — сказал Нескуба.

Эола обратила внимание на то, что выражение лица у него какое-то растерянное.

— Я не помешаю?

— Наоборот, может быть, что-то посоветуешь.

Эола села в кресло, пристегнулась ремнем, чтобы не поплыть вверх, и приготовилась слушать.

— Так, значит, энергетика, — произнес Нескуба, постукивая пальцами по подлокотнику и как бы возвращая собеседников к прерванному разговору.

— А имеется ли возможность построить хотя бы небольшую электростанцию? — спросил Илвала.

— Какую именно ты имеешь в виду?

— Ну, атомную, тепловую или гидроэлектростанцию — какая разница. Лишь бы давала свет.

— Да, это главное. И быт, и электроника — вся жизнь колонии потребует электроэнергии. Решающее слово за физиками и инженерами. — Нескуба посмотрел на Идерского.

— Я полагаю, на первых порах обойдемся переносными установками, а со временем используем реактор «Гондолы», — рассудительно начал Идерский.

Нескуба слушал, стиснув губы, чтобы не сорвалась какая-нибудь поспешная реплика. Больше всего он опасался, что физик предложит демонтаж силовых агрегатов «Викинга». Эти мощности могли бы обеспечить энергией новоявленное поселение на сотню лет. Но ведь это означало бы разрушить мост, единственный мост, с помощью которого еще можно достигнуть Земли. А потерять «Викинг»… От одной этой мысли становилось капитану не по себе.

— И помимо всего прочего, — продолжал Идерский, — планета богата термальными водами.

— А водопады? А энергия морских волн? — подхватил Нескуба. И Эола почувствовала, что у него отлегло от сердца. Гантель очень богата гидроэнергией.

Инженеры тоже подбросили кое-какие неожиданные идеи. Они сообщили, что космическая электростанция, смонтированная здесь, на орбите спутника, сможет использовать лучи центрального светила и передавать энергию на поверхность планеты.

Нескуба отнесся к их проектам скептически: дескать, теоретизировать — это одно, а воплотить идею — совсем другое.

— Такие технологически сложные проекты — дело будущего. А сперва, скорее всего, придется соорудить обычную паровую установку, топливо для которой дадут леса, а их здесь тьма-тьмущая! Но даже и такую электростанцию на голом месте, без мощной технической базы построить совсем не просто.

«И верно, — думала Эола, вслушиваясь в теперь уже ровный, спокойный голос мужа, — инженеры и механики соорудят такую или эдакую турбину. А котел? А линия передачи? Трансформаторы? Ох и достанется же нам! Но прежде следует подумать о микромире планеты. Океан микробов, бактерий, вирусов. Чужих, неизученных, может быть, в тысячу раз более опасных, чем земные».

Нескуба словно подслушал ее мысли:

— А что скажет служба здоровья?

— Меня беспокоит биологическая среда и… невнимание к ней. Не следует ли хотя бы выработать программу биозащиты? А то ведь некому будет строить эти самые электростанции.

— Вы, уважаемая, немного опоздали, потому и не в курсе. Разговор на эту тему уже был. Микробиолог и главный врач уже разрабатывают программу биозащиты.

Шутливый тон, которым говорил Нескуба, понравился Эоле, потому что свидетельствовал о хорошем настроении мужа.

— А можно ли надеяться, что и вы подключите свой беспокойный интеллект к разработке этого проекта? — продолжал Нескуба.

— Надейтесь.

Когда они пришли в свою каюту, Эола улыбнулась Нескубе:

— Мне кажется, ты не очень торопишься покидать корабль.

— А ведь еще издавна существует обычай: капитан сходит последним.

— Нет, серьезно. Я, например, так привыкла к «Викингу», что не представляю, как буду жить без него.

— Я тебя понимаю, — задумчиво сказал Нескуба. — К тому же и не развернешься там, внизу, особенно в первое время. Да-да, не удивляйся. Долго еще придется ютиться в санитарных палатках.

— Карантин? Сколько же он будет продолжаться?

— Пока не выявим все вредные факторы среды. Сама понимаешь…

Долго сидели молча, Гордей положил ей руку на плечо, заговорил тихо, вполголоса, будто раскрывая секрет:

— Ну скажи, что это за жизнь без большой цели? Тот, кто мыслит, должен поставить себе сверхзадание.

— А ты поставил? — перебила она.

— Да, я хочу осуществить обратный рейс на Землю.

— На Землю? Опомнись, это невозможно! С каким трудом мы попали сюда! Вернуться на Землю… Это прекрасная мечта, может быть, когда-нибудь, в далеком будущем, наши потомки… А для нас это безумство, Гордей. Ведь были уже споры, и все высказались против. — Она говорила то громко, то шепотом. Несколько раз прикладывалась к тюбику с водой. — Освоить новую планету — вот наша сверхзадача.

— А я надеялся, что ты поддержишь… — Нескуба посмотрел ей в глаза. — Ведь мы всегда были единомышленниками.

Эолу бросило в жар. То, что задумал ее упрямый муж, было абсолютно неосуществимо и могло привести его только к гибели.

— Ты все взвесил? Все обдумал?

— Мы с тобой еще молоды. Времени хватит. А передать на Землю наши открытия — дело исторической важности, наша святая обязанность. Вот соберем всю возможную информацию о Гантели, о плоском солнце…

— Послушай, а это не бегство? Здесь будет страшно тяжело, опасно, а ты…

Нескуба вздохнул:

— Неужели ты можешь допустить, что я так вот возьму и сбегу от своих товарищей? Оставлю друзей, коллег на произвол судьбы, перед лицом неизвестности? Ах, Эола, Эола! Не надо так плохо думать о своем муже. Пока наша колония не укоренится на Гантели, пока не заработает автономный, независимый от «Викинга» механизм жизни, до тех пор я конечно же буду вместе со всеми. А вот когда без моей помощи смогут обойтись, тогда уж я буду иметь моральное право повести «Викинг» в далекий рейс.

В отличие от Эолы он все время говорил негромко, казалось, даже спокойно, но в голосе его была такая неколебимая воля, такая решимость и убежденность, что Эола поняла: все давно взвешено и решено и никакие уговоры здесь не помогут. И все-таки она не хотела отступать. Был у нее в запасе еще один аргумент.

— Я тебе еще не все сказала. Я стану матерью.

Нескуба крепко обнял ее и, целуя в щеки, губы, глаза, приговаривал:

— Вот тебе, вот — за то, что молчала!

Эола покраснела. Ну теперь Гордей останется здесь, ее славный, ее любимый Гордей!

— Как же это хорошо! — воскликнул он, и у Эолы радостно екнуло сердце: останется! — Чудесно! Нас на корабле будет трое. Представляешь? Втроем полетим на Землю!

Эола разочарованно поникла головой.

— Нет, Гордей, я не хочу, чтобы мой сын родился в невесомости. Это же опасно, ты знаешь.

Лицо ее потемнело, губы вытянулись в линию и казались теперь тоньше, чем были на самом деле.

— Ну успокойся, — сказал он ласково и заглянул ей в глаза. — Он может родиться и на Гантели, почему бы и нет? Подождем, пока первый гантелянин встанет на ноги…

«Все-таки у мужчин черствые сердца… — думала Эола. Даже ребенок… О своем сыне говорит как о постороннем первый гантелянин… Придумал словечко… А ведь это твоя родная кровиночка, искорка нашей жизни передается по эстафете поколений… И что же — разве на этом наши обязанности кончаются? Надо же вырастить, выпестовать этот лепесточек, чтобы не погиб он в суровых, может быть, даже враждебных условиях… Ты, конечно, скажешь: у каждого своя логика… Да, у каждого своя. Но ведь правда, истина — одна!»

— Ну пойми же, Эола, ты слышишь? Растравляет мне сердце Земля, родные края…

— А мне, думаешь, не растравляет?

Губы ее задрожали. Она не выдержала и заплакала. И когда стряхивала слезы с ресниц, уплывали они в простор, огибая ее голову по эллиптическим орбитам.

— Этого еще не хватало: превратить каюту в аквариум! попытался сострить Нескуба. Но Эола не восприняла его шутку, и блестящие шарики покатились из глаз еще быстрее. Тогда он сказал: — Ну вот что, пусть будет по-твоему — один я не полечу. Если ты не передумаешь и никто другой меня не поддержит, стану гантелянином. Точка. Один не справлюсь. Да и психологически… не выдержу. Но…

— Что? — Эола смахнула слезу.

— Но я все-таки надеюсь, что ты передумаешь, упрямая гантелянка. Во всяком случае, буду убеждать — а вдруг ты прозреешь.

На заплаканном лице Эолы мелькнула слабая улыбка.

Не один десяток витков сделал вокруг Гантели «Викинг», пока на поверхность планеты была спущена тяжелая техника, легкое снаряжение, разнообразные припасы, электронные роботы Самсон и Далила, а затем и весь экипаж. На борту корабля-спутника осталось только двое: капитан Нескуба и астроном Лойо Майо.

Капитан почти не отходил от пульта, а Лойо Майо не отрывался от телескопа. Нескуба не беспокоил его, понимая, что означает для ученого фанатическая увлеченность изучением здешнего «пояса жизни». Сам Нескуба не спускал глаз с Гантели, астроном — с черного пространства, неравномерно усеянного звездами. Участок неба, скрытый пылевой тучей, Лойо Майо фотографировал с разными фильтрами. Время от времени, получив любопытные изображения, он порывался показать их Нескубе, но сдерживал себя, дорожа каждой минутой. Часами возился с телескопом-спектрометром, задавшись целью расширить диапазон инструмента. Характер у него был такой, что, если уж поставит перед собой задачу, не успокоится, пока не решит. Всю свою энергию отдаст, а сделает, добьется, доведет до конца. Право же, удивительное существо человек: сам себя опутывает сетью! Выпутается из одной и тут же попадает в другую.

Нескуба сидел перед обзорным экраном, откинувшись на спинку кресла и закинув ногу на ногу. На экране мелькали знакомые лица товарищей, а он ловил себя на том, что уже ощущает свою отрешенность от них, смотрит на них как посторонний. «Вот останутся они на Гантели, а я полечу… Эола будет рядом со мной… И сынишка… Но ведь и вы, друзья, будете с нами на корабле, все до единого… Буду видеть вас на экране, такими и доставлю на родную Землю — милые озабоченные лица, глаза, в которых отразилось и счастье спасенья, и тревожное чувство неизвестности. Ничего, друзья, Гантель примет вас… А потом человечество перебросит мост, который соединит два мира…»

Нескуба время от времени нажимал на пуск стереокомплекта, чтобы зафиксировать самые интересные и самые существенные, по его мнению, сцены. Хотя, если подумать, вся эта наглядная информация — и мелкие эпизоды, и значительные события — в будущем станет бесценной для него и для Земли. Высадка на неизвестную, невероятно далекую планету, быть может, ручеек новой цивилизации, которая со временем разовьется так же широко, как на Земле…

Вот они, люди «Викинга»: длинный и худой Хоупман, черноволосый Саке Мацу, статный Павзевей, рядом с ним — Рената, Идерский разговаривает с инженерами, к Эоле подошел Алк, показывает рукой куда-то вдаль, ах да, — в сторону леса. Ну понятно, его ботаническая душа рвется к флоре. Пальцы Нескубы шевельнулись, но он не нажал выключатель — пусть… Что он, ревнует, что ли? Этого еще не хватало! Алк. своим смущенным видом напоминал Нескубе переодетую девушку, капитана это смешило и настраивало по отношению к Алку немного иронически. Сейчас, правда, овладело им некое покровительственное доброжелательство ко всем вместе и к каждому в отдельности. Пусть им здесь будет хорошо, на этой Гантели!

Тем временем на поверхности планеты хаотическое движение людей постепенно вошло в русло — вот уже и колонна из тягачей, фургонов, платформ движется к месту временного поселения. Впереди, тяжело переступая с ноги на ногу, вышагивает могучий робот Самсон, а сзади бредет Далила. Их объективы и антенны внимательно следят за окружающим пространством, оберегая людей. «Это хорошо, — подумал капитан, — так и нужно. Хотя на суше не обнаружено животного мира, неожиданности не исключены, океан все еще остается тайной. Да и лесные массивы…»

Именно в эту минуту возникла в голове Нескубы мысль: а не остаться ли?.. Он боялся этой мысли, отгонял ее, но она все-таки прорывалась через психологические барьеры, вносила смятение в душу: а что, если остаться?.. В конце концов, планета совершенно нового типа, и ее изучению стоит посвятить жизнь. А товарищи, друзья, экипаж — это ведь очаг жизни, не говоря уже о собственной семье…

Стало хмурым лицо, между бровями пролегла вертикальная складка, затуманились глаза. Жизнь сложнее шахматной партии, в жизни труднее выбрать ход. Но выбрать можно. И сама по себе эта возможность, эта свобода воли вдохновляет и окрыляет. Чувствуешь себя человеком в необъятном смысле слова, а не каким-то биороботом с обязательной программой. Вот каким создала тебя Природа!

«Я могу или остаться на Гантели, — размышлял Нескуба, или отправиться в обратное путешествие… Необходимо все взвесить, все рассчитать. А можно ли все рассчитать? О, начинаются сомнения. Этого мне еще не хватало! Можно, черт возьми, проанализировать то, что тебе известно, а чего не знаешь, с тем ничего не поделаешь».

Колонна первых поселенцев Гантели двигалась по высокому берегу реки и напоминала мастодонта, который выискивает место, чтобы залечь. Наконец остановились у невысоких, поросших лесом гор.

«Возможно, Алк считает это место оптимальным для поселения, — подумал Нескуба. — Что ж, может быть, он и прав: горы защитят от ветров, за строительными материалами далеко не ходить — и древесина, И камень под рукой, да еще водная артерия. И местность — даже отсюда видно — живописная. Сколько же здесь холмов? Семь? Вот это совпадение — точно как в Риме или в Киеве!»

И сразу же возникли в воображении зеленые киевские холмы, голубой Днепр — даже сердце защемило. Родные, милые картины… Но их реальность равносильна реальности сновидений.

Гордей Нескуба выключил съемку и непроизвольно принялся рисовать на экране план будущего города, привязывая застройку к рельефу. Начертил несколько прямоугольников, овалов, провел две-три улицы, мост через реку и, смущенно улыбнувшись, оставил это занятие. Сперва ведь, наверно, придется жить в одном доме, максимум в двух. Ну, будет еще спортивный комплекс. Пройдут десятилетия, пока поселение разрастется, так зачем же навязывать свои вкусы будущим поколениям? Не лучше ли пустить рост первого на планете города на самотек? Такие города всегда своеобразны, неповторимы, как неповторим рельеф, как события и обстоятельства жизни любого поселения людей.

Течение мыслей Нескубы прервало неожиданное появление Лойо Майо. Астроном влетел в рубку управления как метеор. Глаза его сверкали, пылали огнем, и уже по одному этому Нескуба догадался, что он заряжен какой-то важной информацией.

— Капитан! — возопил Лойо Майо, как будто обращался к глухому. — Теперь можно не бояться коварных черных дыр!

— То есть? Вы что — изыскали возможность их нейтрализовать?

— Я закончил цикл опытов… Мы с Осиповым сконструировали приставку к телескопу, которая дает возможность обнаруживать черные дыры! Нейтринный спектрометр.

— Интересно, — довольно равнодушно произнес Нескуба. Его тон немного охладил астронома.

— Вам неинтересно? — удивился Лойо Майо.

— Я же сказал: интересно, — иронически улыбнулся Нескуба. — Я слушаю.

— Но… — растерялся Лойо Майо. — Вы так говорите…

— Пожалуйста, Лойо Майо, излагайте суть, и не надо придираться к моему тону.

— Видите ли, давно замечено, что черные дыры — это, как правило, системы двойных звезд. Если из видимой звезды исчезает материя, это значит, что ее высасывает невидимая соседка, то есть черная дыра, имеющая чрезвычайно сильное гравитационное поле. И вот когда шлейф звездного вещества под воздействием этого поля набирает едва ли не скорость света, возникает интенсивное излучение нейтрино, которое и регистрирует наш спектрометр.

Информация Лойо Майо все сильнее заинтересовывала капитана. С его лица исчезло равнодушие, пальцы нетерпеливо постукивали по подлокотнику.

— А как же нащупать такую пару среди миллиарда звезд?

— Одну пару я уже засек. Вот как это произошло. Наблюдая звезды, я заметил, что одна из них меняет степень яркости, и амплитуда колебаний за три испытательных дня составила 0,3 звездной величины.

— Что же это означает?

— Это означает, что звезда вытягивается в сторону черной дыры и теряет форму шара, превращаясь в эллипсоид. При обращении вокруг общего центра тяжести она поворачивается к нам то малой осью, то большой. Дальнейшие наблюдения обнаружили и шлейф…

Нескуба вскочил так стремительно, что едва не взлетел в воздух. Сжал своими ручищами плечи астронома.

— Это же великолепно! Замечательно! Поздравляю вас, Лойо Майо! Это такое открытие…

Астроном заморгал черными ресницами.

— Теперь нам, считай, открыт путь к нашему миру, к Земле! — почти закричал Нескуба.

— А разве вы… собираетесь?..

— И я, и вы, Лойо Майо! Полетим, а?

Астроном не успел ничего ответить, потому что Нескуба подтолкнул его к выходу:

— Пойдемте скорее, я тоже хочу увидеть эту великолепную звезду!

С огромным усилием Нескуба раскрыл глаза и долго не мог понять, где он и что с ним. Вместо круглого иллюминатора четырехугольное окно, и какой-то розовый свет, и высокий плоский потолок.

— Ну как?

Узнал голос Эолы, но откуда он доносится — трудно было определить. Попробовал повернуть голову, но она почему то оказалась удивительно тяжелой. Едва пошевелил ею, не отрывая от подушки, но и этого было достаточно, чтобы поле зрения расширилось и сквозь розоватое марево проступило лицо Эолы.

— Ты меня слышишь?

«Конечно, слышу» — так он хотел сказать, но слова почему-то застряли в горле. Неужели он потерял голос? Этого еще не хватало!

— Не надо волноваться, милый… Все будет хорошо…

Голос ее отдалялся, слабел, лицо начало расплываться в розовой дымке.

Эола быстрым и уверенным движением взяла шприц, уже наполненный стимулином, и сделала укол в предплечье. Прошло не больше минуты, как датчики кровяного давления, пульса и температуры показали, что системы организма Нескубы начинают работать немного лучше.

Заметно отяжелевшая Эола села у изголовья, не отрывая взволнованного взгляда от его измученного, посеревшего лица. Бедный, как ему тяжело…

Сама она осунулась, под глазами темные круги — недосыпала, извелась, были моменты, когда она теряла надежду, отчаяние кромсало сердце острыми лезвиями, и странно, как оно только выдержало. А ведь ей нельзя, нельзя волноваться! Но теперь бесконечное нервное напряжение спало. Болезнь Гордея начала отступать, кризис миновал, и он поправляется. Она поглядывала на его измученное лицо, прислушивалась к его дыханию. И надо же — такой вот могучий богатырь, который, кажется, никогда в жизни не болел, совершенно неожиданно слег. Первый больной на Гантели. А бывало, как он подтрунивал, когда кто-нибудь заболевал! «Человеческий организм — это космический корабль. И если ты плохой капитан, не умеешь им руководить, он и выходит из строя». А сам? Доруководился…

С чего же все началось? Появилось легкое головокружение. Впервые он заметил это, когда читал лежа. Затем общая слабость. На следующий день симптомы болезни проявились резче. Появились боли — в желудке, в мышцах рук и ног, и было такое ощущение, что прокатываются они волной по всему телу. Идя по комнате, Нескуба шатался как пьяный. Еще день спустя не мог уже и читать — все расплывалось перед глазами, сузилось поле зрения… Эоле стыдно вспомнить, но сперва, когда Гордей пожаловался на здоровье, она… обрадовалась, да, именно обрадовалась. Болей, болей на здоровье, не думай только ни о каком полете!

Конечно, в ту минуту ей и в голову не приходило, какая это опасность: чужой, инопланетный возбудитель набросился на человека. Это поняла она, когда увидела, как, узнав о заболевании, побледнел главный врач, а ему выдержки не занимать. Сразу же объявил поселение на особом медицинском положении. Все прошли тщательную проверку — даже лимфа взята была на анализ, провели повторную стерилизацию помещений, выходили только в скафандрах БЗ — биологической защиты.

Вот какая завертелась карусель.

Кто он — возбудитель болезни Нескубы? Каковы его агрессивные возможности? Способен ли человеческий организм вырабатывать против него иммунитет?

Настроение колонии землян заметно упало. До того такие живые, энергичные, счастливые тем, что Космический Гольфстрим наконец вынес их на твердую почву, сейчас все помрачнели. Патогенный взрыв возник внезапно, посеял неуверенность и страх. Что день грядущий им готовит? Никто ничего не знал. А отсутствие информации, слепая неизвестность действуют угнетающе.

Сидя у постели больного мужа, чего только не передумала Эола. Но его ровное дыхание понемногу успокаивало ее, тревога уходила, уступая место надежде.

Нескуба снова раскрыл глаза. Шум в голове стихал, понемногу возвращалась способность восприятия окружающего, некоторых простейших понятий. Смотрел и отмечал про себя: свет, окно, помещение. Требовалось усилие, чтобы все это объединить в одну фразу. «Я в помещении, куда проникает свет через окно, — констатировал он. — Окно? Так это же…» Но вот память озарила события, предшествовавшие болезни. Строительство поселения. Разговоры и споры с Эолой. Теперь есть у нее почва под ногами, над головою — небо, о космосе не хочет и слышать. Но ведь почва эта сухая и небо чужое. Да, беременность… Хватит ли силы воли оставить ее и ребенка здесь? Вряд ли. И она об этом догадывается. Хитрая: хочет выиграть время. Но я же люблю ее, великий Космос, как я ее люблю! А еще сынок, сыночек…

Мысль о сыне вызвала истому во всем теле. Нескуба пошевелился и вздохнул.

— Проснулся? — спросила Эола. Голос у нее был особенно нежный и ласковый. — Вижу, вижу: тебе значительно лучше. Лицо уже не такое серое, и глаза блестят. Ты победил!

Нескуба слабо улыбнулся — скорее глазами, чем губами. Прошептал:

— Это не я победил, это они…

— Кто они?

— Экипаж.

— Какой экипаж?

— Мои микробы.

— А-а… — улыбнулась Эола, хотя и не могла понять, что он хочет сказать.

— Эта команда сразу бросилась на пришельцев, сама видела, какие ожесточенные бои шли на борту.

— На каком борту? — вскочила Эола, подумав, что он бредит. — Что ты такое говоришь?

Передохнув, Нескуба продолжал:

— Мое тело для микроорганизмов — гигантский космический корабль… Понятно? Вот и получается, что я был ареной опустошающих боев.

— Ничего, милый, — Эола осторожно погладила его лоб. Скоро эти опустошения заживут. У твоего корабля большие ресурсы.

— Надеюсь. Вроде бы прихожу в себя. Но война еще идет. Знаешь…

— Не утомляй себя разговорами. Прими вот это лекарство и лежи тихо.

Послушно проглотив серую горошину и запив ее теплой водой, он спросил:

— А как электростанция?

— Вчера закончили котлован. Там-то ты и простудился, в этом котловане. Вспотел, потом ветер… Здесь надо осторожнее… Лежи тихо.

— А фундамент? Еще не начали?

— Еще только вырыли карьер. А как они этот камень будут нарезать?.. Лежи тихо.

— Нарежут. Это несложно. А вот рефлекторы-гелиостаты…

— Некоторые говорят, что лучше было не солнечную строить, а обыкновенную гидростанцию. Да ты будешь лежать тихо или нет?

— Солнечная эффективнее, — бормотал Нескуба. — Ток непосредственно из лучей.

— Слушай, ты нарушаешь режим. Хватит, перестань разговаривать. Лежи тихо. Постарайся уснуть. А я пойду.

— Ну не сердись, — Гордей попытался улыбнуться. — Я… просто соскучился.

Эола встала, еще раз погладила его лоб, поправила одеяло и вышла.

Оставшись один, Нескуба закрыл глаза, надеясь заснуть. Но сон не шел, и начали одолевать совершенно неожиданные мысли. почему-то обратил внимание: руки лежат на груди. Как у покойника.

И вдруг померещилось ему что-то вроде эскалатора или движущейся ленты и там — множество людей со сверкающими глазами, в которых отражаются все новые и новые живописные пейзажи. А эскалатор, не останавливаясь ни на секунду, несет их в черную пасть туннеля, и оттуда нет возврата…

Нескуба усмехнулся. Действует закон энтропии… Ну что ж, пусть себе действует…

Инстинктивно убрал руки с груди, левую подложил ладонью под затылок, правую протянул вдоль тела. Будь она неладна, эта смерть, все-таки лучше о ней не думать, чтобы в крови не появились ее токсины. Естественно, если о ней думают старики, а ему пока еще рано, он молодой. «Мыслю — значит живу», — вспомнил известный афоризм. — Жить — это моя обязанность перед Природой, и я должен исполнять ее как можно лучше. Ведь столько впереди неосуществленного — и здесь, на этой необычайной планете, и в космосе… Где-то там затерялся в пространстве голубой шарик. Да и вообще — не пройдена еще и половина жизни. Нервы надо сдерживать, иначе…»

Усилием воли заставил себя успокоиться и, когда эмоциональные всплески улеглись, приступил к аутотренингу, прерванному болезнью. Разве он потерял управление своим организмом, своим живым космическим кораблем, разве не контролирует свое тело и свою психику? Нет, анархии он не допустит, у него есть цель, и светит ему из дальней дали путеводная звезда — родное Солнце, а рядом с ним — Земля. И хотя их пространство сомкнулось для него до размера элементарной частицы, он все равно будет стремиться туда годами, десятилетиями, всю жизнь. И уже слышалась ему музыка небесных сфер, и казалось: раскрываются необъятные объемы Вселенной, и через гравитационные шлюзы выплывает «Викинг» в то, в свое пространство… Для этого стоит жить, жить и действовать!

И, несмотря на физическую слабость, появилось у Нес кубы приподнятое настроение. Думалось легко, в дымке фантазии возникали какие-то неясные, но привлекательные картины будущего, и это окрыляло, пробуждало радость бытия.

На следующий день, сразу после медиков, вошел в палату Лойо Майо. Настороженное выражение его лица сразу начало таять: астронома успокоил вид Нескубы. Капитан лежал хотя и изможденный болезнью, но не сломленный ею. Взгляд у него был не безвольный, не апатичный, как бывает у тяжелобольных, наоборот — ощущалась в нем внутренняя сила. Впечатление было такое, что Нескуба сейчас встанет и возьмется, как всегда, за работу.

Секунду-другую астроном смотрел на больного, словно желая убедиться в этом своем впечатлении. Потом закивал головой и, потирая руки, подошел к кровати.

— Не надо быть врачом, чтобы увидеть — вам лучше.

— Вроде бы помаленьку выздоравливаю, — улыбнулся Нескуба. — Садитесь.

Визит чудака-астронома был ему приятен. Лойо Майо стал союзником Нескубы с того самого момента, когда продемонстрировал приспособление, с помощью которого можно демаскировать черные дыры космоса. В определенном смысле они были заговорщиками, и это их сблизило. Да еще настроение жен: обе боялись обратного космического полета и, кажется, уже не сомневались, что их мужья «одумаются».

Лойо Майо знал, что Нескубы ждут ребенка, и пришел выяснить, не изменились ли намерения капитана, для которого сынишка был золотой мечтой. Сам Лойо Майо всеми фибрами души принадлежал космосу и не мог понять, как можно отказаться от такой великой идеи, хотя бы даже ради семьи. С другой же стороны, думал он, а почему бы женам не согласиться с мужьями? «Викинг» — корабль большой, для четверых был бы если уж не планетой, то астероидом. Жить можно.

Сгорбившись на стуле, Лойо Майо повел тонкий дипломатический разговор с намеками и недомолвками. То сетовал, что здесь, на Гантели, условия для наблюдений неба весьма неблагоприятны и даже Осипов — на что уж терпеливый человек! — и тот ворчит, то хвалил обсерваторию «Викинга».

Капитан, конечно, догадывался о том, что беспокоит астронома, однако слушал не перебивая. Но когда закрыл глаза, Лойо Майо умолк на полуслове.

Нескуба глянул на него, пошевелил пальцами под одеялом.

— Что же вы? Продолжайте, я слушаю.

Глаза Лойо Майо сверкнули, он нервно потер свои худощавые руки.

— Может быть, рано еще об этом говорить, но…

— Вы о возвращении на Землю?

— Да. Об этой идее.

— Идее? — удивленно вскинул брови Нескуба. — Но разве вы не верите в реальную возможность?

Лойо Майо снисходительно улыбнулся:

— Откровенно говоря, шанс достижения нашей Солнечной системы равен нулю.

— В таком случае я вас не понимаю. — Нескуба попытался даже встать, но не хватило сил и он только повернул голову на подушке. — Поставили крест?

— Да что вы, капитан! Я и жену почти убедил. Чувствую: еще немножко, и она согласится. А как… Эола?

— С Эолой сложнее, — вздохнул Нескуба. — Вы ведь знаете: ждем продолжателя рода…

— Да… — Лойо Майо потупился, настроение у него сразу упало.

— Продолжатель рода! — повторил Нескуба. — Это, знаете ли, событие большого значения.

— Еще бы! — Лойо Майо взмахнул руками, как будто ему не хватало слов.

Нескуба, покосившись на него, спросил:

— Так что же получается, шансов, по-вашему, нет, а все-таки собираетесь. Непонятно.

— Почему же… Меня привлекает не столько цель полета, сколько сам полет, космическая трасса. Идеальные условия для наблюдений!

— Но ведь наблюдения можно вести и с орбиты, — возразил Нескуба. — «Викинг» — это ведь летающая космическая обсерватория, и мы не собираемся опускать его на Гантель.

— Да, конечно, можно и на орбите, — Лойо Майо пожал плечами, — но… это самый минимальный вариант. И, главное, здесь астроном перешел на шепот, — главное, я не хочу стать добычей гумуса…

— Вы говорите загадками, — Нескуба пристально посмотрел на Лойо Майо, — что значит — «добыча гумуса»?

Астроном как-то странно улыбнулся.

— Это, если угодно, моя философская система. Она, правда, еще не отработана во всех аспектах, но… Коротко говоря, процесс органической жизни сводится к гумусу. Это тонкий плодоносящий слой, покрывающий всю поверхность Земли, да и Гантели, обеспечивает рост всего живого — и флоры, и фауны. Гумус — щедрый кредитор — бери, используй нужные элементы и соединения, расти, набирайся силы, расцветай! Но затем… расплачивайся своей жизнью. Недаром сказано: мы вышли из земли, в землю и вернемся. — Лойо Майо вздохнул, потер смуглый лоб ладонью и продолжал: — Так вот. Мы считаем, что вся природа создана для наших нужд, а в действительности — это форма существования гумуса. Это он живет! И все холит, пестует, выращивает для себя. Людям кажется, что это он для них — и рожь, и пшеницу… А он все только для себя, для себя. Человек обречен repere per humum, как сказал когда-то Гораций — ползать по земле.

— Ну знаете… — поморщился Нескуба. — Это ваша схема… Остается только наделить гумус некоей формой сознания, и карикатура на природу будет завершена. Злая карикатура… Скажите, Лойо Майо, по-дружески, доверительно. Как у вас семейные отношения? Вы счастливы в личной жизни?

Астроном съежился:

— Я, простите, излагаю вам философскую концепцию, а вы… При чем тут личная жизнь? Не вижу связи.

— А я вижу, — вежливо, но вместе с тем покровительственно произнес Нескуба. — Ваша схема обмена живой материи слишком мрачна.

— Уверяю вас…

— Не надо, Лойо Майо. По тому, какой цвет доминирует в ваших представлениях, можно поставить безошибочный диагноз. Но я на это не имею права и делать этого не буду.

— А что вы можете сказать по существу моей гипотезы?

— Ну что ж… Эту схему, — Нескуба нарочито повторил уничижительное словцо, произнося его с заметным нажимом, — вы могли бы положить в основу фантастического романа, не будь она столь пессимистична. Вы ведь астроном, Лойо Майо, а не заметили, что Вселенная наполнена светом. Да, собственно, и сама органическая жизнь — это творение света, детище луча. Вспомните хотя бы процесс фотосинтеза, без которого не было бы и гумуса. Как чудесно устроен мир! И свести всю его сложность к какому то одному элементу…

Дискуссия продолжалась довольно долго, Нескуба даже устал, но так они ни к чему и не пришли, каждый остался при своем мнении. Объединяла их только идея полета, мечта, которая не давала покоя капитану, неудержимо влекла и одновременно отпугивала своей фантастичностью. Нескуба слушал рассуждения Лойо Майо, а сам думал: согласится ли Эола? Как ее убедить? Как преодолеть ее непонятное женское упрямство? Она оттягивает решение до родов. Хитрит…

— Да, солнца, галактики, — продолжал между тем Лойо Майо, — это прекрасно, потому-то и тянет меня в космос… Но, во всяком случае, вы знаете теперь мои соображения. В конце концов, не для того я ушел от одного гумуса, чтобы попасть в лапы другого. Если мы не полетим, я конечно же буду работать на орбите, ну а если умру, буду просить рассеять мой пепел в космосе.

— Все равно выпадет на планету, — мрачно пошутил Нескуба.

— Так протрубит ли нам стартовая труба? — спросил Лойо Майо, не обращая внимания на неудачную шутку.

Нескуба — совсем еще недавно такой волевой, решительный и часто прямолинейный — сейчас колебался. Лицо его морщилось, словно он пытался что-то вспомнить, взглядом он прощупывал потолок, как будто надеялся найти там ответ.

— Я… не могу еще точно сказать… — произнес он наконец. — Понимаете, Эола…

— Понимаю. Но нет, не Эола, не ребенок, который скоро родится, держат вас здесь, капитан. Это гумус не желает расстаться со своей добычей, гумус Гантели.

— Да ну его, ваш гумус! — проворчал капитан. — Гумус да гумус…

Устало закрыл глаза, а когда открыл, Лойо Майо в палате уже не было. «Он действительно здесь, на этой планете, как рыба, выброшенная на песок, — сочувственно подумал он об астрономе. — Космос — его стихия. Вот и не может успокоиться его дух. А я? Разве моя душа спокойна?..»

Первый гантелянин!

Родился он ранним утром, когда теплые лучи Светила окрасили в красный цвет окрестные горы, похожие на огромные стога сена, неслышно опустились вниз и выхватили из черноты ночи пластиковые крыши поселения. И словно изучая эти новостройки. Светило ощупало стены, заглянуло в четырехугольные окна. Именно в это мгновение крохотный Нескуба громким криком оповестил о своем появлении на свет, о котором он еще сам ничегошеньки не знал. Светило мягким прикосновением огладило его тельце, с которым, немного нервничая, возилась молодая мать, и сразу же сделало его розовым.

— Ув-ва! Ув-ва!

— Ого, какой горластый! — воскликнула доктор Рената Павзевей, и в голосе ее звучала радость. — А ну давай, давай, кричи еще, зови своего папочку!

— А что, Гордей здесь? — подняла голову роженица. — Так впустите его! Рената, позови…

— Успокойся, Эола. Ты что, забыла, что он на «Викинге»? Ему еще не передали.

Эола обессиленно опустила голову на подушку.

— Скажи, чтобы немедленно передали. Это очень важно.

— Скажу, скажу, только не надо волноваться, вот сейчас мы немножко запеленаемся, чтобы не было нам холодно. Ты только подумай — первый на Гантели! Как вы его назовете?

— Посмотрим. Еще не думали.

— Ув-ва! Ув-ва!

Хотя роды прошли хорошо и Эола почти не чувствовала боли, все-таки потеря крови ослабила ее, и тяжесть в животе почему-то не проходила. Ей хотелось тишины, покоя, хотелось отдохнуть после циклона, который опустошил ее тело, и сейчас было совсем не до разговоров. А на Ренату, всегда такую сдержанную, словно что-то нашло, и она говорила, говорила не умолкая.

— А что, если Гордейчик?

— Может быть.

— Ув-ва!

— Ах ты, маленький!

— Нужно известить Гордея. Слышишь, Рената? Ой…

— Плохо тебе, Эолочка? Не беспокойся, миленькая, радиограмма долетит мигом. Вот мы уже и укутаны, уже не плачем, наш организмик достиг теплового равновесия. — Рената ловко уложила малыша в кроватку, пододвинутую к постели матери. Ну вот, вот так и лежи себе, Нескубеночек, набирайся сил.

— Рената… — простонала Эола. — Прошу тебя… Радиограмму…

— Бегу! Уже побежала!

Рената быстро вышла, закрыв за собой дверь. Эола повернула голову в сторону своего малыша, посмотрела в его личико и вспомнила о его отце — вчера, как только ее положили в родильное отделение, он поспешно вылетел вместе с Лойо Майо на «Викинг». На прощанье поцеловал ее в лоб, бросил какие-то успокоительные слова и был таков. Что-то беспокоило Эолу, появилось невыразимое, как густая мгла, тяжелое предчувствие, в котором тонула даже радость материнства, вместо нее были тревога и боль. Как было бы хорошо, если б Гордей сидел здесь, возле детской кроватки…

Она смотрела на свою крошку и вместо радости ощущала одно только удивление. Вот она и стала матерью. От нее отделилось маленькое существо… Какое таинство Природы! А в самом деле — как же мы его назовем? Долго что-то не возвращается Рената. А боль вроде бы усиливается… Красная дымка… На Земле бывают алые восходы и алые закаты, а здесь — целый день красная мгла застилает глаза. Неужели что-то случилось с Гордеем?

Резкая боль ножом полоснула низ живота. Эола вскрикнула, сбросила с себя одеяло, извиваясь, схватила подушку, скорчилась, прося облегчения, но боль беспощадно жалила, душила, в глазах стало темно.

— А-а-а…

Услышала приглушенные голоса, доносившиеся словно сквозь толщу воды.

— Приходит в себя…

— Как же вы могли оставить ее одну?

— Нужно было дать радиограмму…

— Тсс! Открывает глаза. Молчите, молчите! Эола, вижу, вам уже легче, становится легче. Глубокий шок позади. Дайте ей попить.

Через несколько минут Эола окончательно пришла в себя.

— Что это было? — спросила она, едва шевеля губами.

— Видите ли, никто не думал, что будут близнецы, — послышался густой баритон главного врача, — а анестезия…

— Что вы говорите? — встрепенулась Эола. — Какие близнецы?

— А вот какие! — Рената показала ей второго запеленутого ребенка. — Девочка! Теперь будет два Нескубеночка!

Сморщенное личико дочурки ничем не отличалось от личика мальчика, но Эола задержала на нем взгляд несколько дольше. Это существо появилось неожиданно, самовольно, причинив ей немыслимую боль. Краешком глаза видела Эола и Ренату, державшую ребенка. Лицо Ренаты было улыбающееся, а вот глаза какие-то невеселые.

Послышался чей-то разговор.

— Закон компенсации.

— Нет, просто начался демографический взрыв, и это хорошо. Нам нужна не компенсация, а прирост…

«О чем это они? — удивилась Эола. — Какая компенсация?.. И Рената почему-то отводит взгляд».

— Что там от Гордея? — сдавленным голосом спросила Эола. — Уже знает?

Рената, отвернувшись, укладывала в кроватку девочку, что-то там подправляла, подтягивала.

— А как же, Эолочка! Очень обрадовался, сказал: теперь я счастливый человек! Поздравляет, конечно, ну ты же знаешь, в такие минуты папаши обычно балдеют…

Но что-то в голосе Ренаты настораживало Эолу, какая-то едва заметная нарочитость, наигрыш в тоне.

— А тебе еще нужно полежать, Эолочка, набраться сил. Растить будешь двоих — это, знаешь ли, нагрузочка. Павзевей тоже мечтает…

— Ну вот что, Рената, не оставляйте больше роженицу, прошу вас. В случае чего вызовите меня. Впрочем, надеюсь, все будет хорошо. Держитесь, Эола!

Это голос главного врача. Хлопнула дверь, он вышел, все ушли, кроме Ренаты.

Эола подозвала ее к себе и, когда подруга села на стул у кровати, коснулась ее теплой руки:

— Слушай, Рената, что случилось?

Та изобразила на своем мальчишечьем лице искреннее удивление:

— Ничего абсолютно. Откуда ты взяла?

Пыталась говорить естественным тоном, но это ей не удавалось, и Эола улавливала неискренность. Что же случилось?

Светило поднялось выше, и в комнате стало немного светлее, краснота смягчилась. На мгновенье вспомнились Эоле белые, чистые, прозрачные дни на Земле. А здесь, может быть, и снег красный… Новорожденные уснули, но губки у них шевелятся. Нечаянно тронула рукой свои отяжелевшие груди, натягивавшие сорочку.

— Все хорошо, Эола, все идет своим чередом, — говорила тем временем Рената. — Главное для тебя сейчас — покой, тебе нужны силы для этих сосунков. Период особенно острый…

Вдруг Рената замахала руками в сторону двери, и она сразу же закрылась. Но Эола успела заметить большие черные глаза жены астронома; Глаза эти сверкнули, как звезды, и исчезли.

— Жена Лойо Майо? Почему ты ее не впустила?

— Я ведь сказала: тебе нужен покой, тишина. Как раз время кормить маленьких.

И снова почувствовала Эола какую-то неестественность, ощутила, что Рената чего-то недоговаривает, о чем-то умалчивает. Конечно, сейчас не до разговоров, но… Поскорее бы встать на ноги. Поговорить с Гордеем. Как только можно будет подняться, она сразу же пойдет в аппаратную, вызовет его, покажет ему младенцев.

Подумав об этом, Эола улыбнулась. И Рената тоже засияла.

— Ну и молодчина же ты, Эола! Сразу двоих — надо же!

На этот раз голос ее был правдивый, искренний, и Эола уже весело произнесла:

— Ты, может быть, тоже… Наверно, пойдут близнецы — по двое, а то и по трое…

— Почему ты так думаешь? — Рената приподняла ее и положила под плечи еще одну подушку. — Так будет удобнее.

— Просто я думаю, что природа неравнодушна к роду человеческому. Она обеспечит его продолжение. Нас-то ведь тут мало. — И, взяв из рук Ренаты мальчика, спросила: — А ты хотела бы таких? — и выразительно взглянула на ее округлый живот.

Рената широко улыбнулась:

— Да кто же откажется? Погоди, скоро вся Гантель зазвенит детскими голосами!

Рената повела речь о будущем — большие шумные города на этой планете, электропоезда, морские лайнеры. Но Эола слушала ее вполуха, все ее внимание сейчас поглощало маленькое теплое тельце на руках, она прислушивалась к тому, как ребенок сосал, и постепенно охватывало ее впервые изведанное и ни с чем не сравнимое блаженство. Как мечтала она стать матерью! В долгие годы космического полета, годы, которым, казалось, никогда не будет конца, нечего было и думать о материнстве, но трепетная эта мечта никогда не покидала ее.

Это был зов жизни, его ничем невозможно заглушить, жизни, которая жаждет своего продолжения, отклик того волшебного процесса, который, собственно говоря, и составляет суть и пространства, и времени. И вот она — мать… Неужели это не сон, а реальность?

Подушечками пальцев нежно, осторожно, робко едва коснулась головушки сына, редких волосиков, словно хотела убедиться, что он и на самом деле существует. А рядом и дочурка шевелит губенками. Погоди, погоди, сейчас и тебя накормлю…

Однако Гордей — заядлый космонавт. Неужели нельзя прервать программу исследований хоть на один день? Мог бы спуститься с орбиты…

— Наши дети о Земле узнают из кинофильмов, картин, фотографий. — Рената забрала у Эолы сына и подала ей дочь. — А увидеть уже не увидят…

Эола вздохнула:

— Будем надеяться, что Гантель для них станет такой же прекрасной, как для нас была Земля.

— Наверно, так и будет. Сравнивать им не с чем будет, так что ничего другого не останется, как полюбить свою планету.

— Ты права, — согласилась Эола. — А наши все мысли — о Земле… Как там наши родные? Не забыли ли друзья?

На лице Ренаты появилось странное выражение, и Эола не могла понять: то ли она хочет засмеяться, то ли заплакать.

— Не надо об этом. Хотя бы сейчас, — сказала Рената.

До аппаратной от больницы — рукой подать, но Эоле это расстояние казалось значительным. Вот она идет и никак не дойдет. Может быть, потому, что ослабли ноги, а возможно, потому, что так бьется сердце. «Послушай, — мысленно обращается она к себе, — ты ведь невропатолог, советуешь пациентам дисциплинировать свои нервы, а сама не можешь справится с волнением. Не волнение, а тревога? Ну и что? Тем более необходимо самообладание…»

Поселение (одни называли его Временным, другие — Пионерским) состояло всего из нескольких сооружений, довольно странных в архитектурном отношении. Расположилось оно у подножия невысоких гор, целиком заросших лесом. Если не считать антенны, установленной на горном плато, то всех строений четыре. Камень шел только на фундаменты, стены и потолки соорудили из дерева, а сверху надставили мощные пластиковые купола на алюминиевых каркасах. Главный корпус, состоящий из жилых комнат, похожих на каюты космического корабля, только немного просторнее, построили метрах в двухстах от подножия гор. К нему с одной стороны примыкало помещение для кухни и столовой, с другой — медицинский сектор. Для складов (продуктового и технического), а также для гаража Самсон и Далила пробили туннели в соседних горах. Аппаратную построили в ложбине под горой, на которой высилась антенна.

Выйдя из клиники, Эола словно попала в баню. Это ощущалось особенно резко, потому что в помещения воздух подавался сквозь фильтры, а снаружи было жарко и влажно. На лице Эолы сразу же появились мелкие капельки пота. Свернула за угол, и до слуха донесся шум невидимой, но где-то рядом текущей реки. Что же она скажет своему Нескубе? Нести близнецов ей не посоветовали, покажет их папочке потом. А сейчас… Хотелось и поругать, и приголубить Гордея… Аппаратная как будто отодвигается… А пульс учащается, кровь ударяет в виски. Ну, погоди, космический волк, я задам тебе, задам!

Светило поднималось к зениту, но вокруг доминировали все те же два основных цвета — красноватый и темный в тени. Картина, похожая на зимние сумерки, и Эола вздохнула, подумав об этом. Окна аппаратной — голубоватые с красноватыми отблесками, словно сполохи далекого пожара. Это почему-то еще больше встревожило Эолу. Подошла к аппаратной тяжело дыша, словно взобралась на высокую гору.

Переступив порог, попала в совершенно иной мир. Лампы по-земному дневного света. Жужжание аппаратуры, зеленые волны на экранах осциллографов.

— Что вы сказали? Повторите! — кричал оператор, наклоняясь к небольшому экрану. — Следы цивилизации?

Эола подошла ближе, чтобы через его плечо взглянуть на экран. Оттуда какой-то заросший человек сыпал словами:

— Скалы эти нависают над широкой рекой, каждая из них скульптура, одноглазые, понимаешь, головы…

Эола никак не могла понять, кто это такой — небритый, нестриженый…

— А не Полифем ли это со своей семейкой? — ехидно спросил оператор. — Будь осмотрительным, Алк.

«Так это Алк! И как я сразу не узнала! Такие сердитые глаза только у него…»

— Ты опять иронизируешь, — возмущался с экрана ботаник, а я утверждаю: природа этого не умеет…

— Ну это уже наглость! — в том же духе продолжал оператор. — От тебя, друга природы, я такого не ожидал. Если уж природа смогла создать такого, как ты…

Они, наверно, долго еще разговаривали бы, если бы Эола не подошла к оператору так близко, что он заметил ее.

— Ну хватит, Алк, эту твою информацию мы обсудим. Фотографируй, записывай. Интересных тебе гербариев!

— Всем привет, — успел сказать Алк перед тем, как растаял в экранной мгле.

Оператор встал как-то странно, выжидательно глядя на Эолу.

— Я хотела бы… Нельзя ли вызвать «Викинг»?

Уже по тому, как передернулось его лицо, почувствовала: что-то неладно.

— Гм… Разве вам не сказали?..

— Никто ничего мне не говорил.

— Да, собственно, ничего особенного, это бывает, — произнес оператор запинаясь. — Небольшие технические неполадки…

— Да скажите же, ради бога, что случилось?

— Я и говорю: связь — это тоненькая ниточка…

— Ну?

— Вот она и рвется. Именно это и произошло вчера: связь с «Викингом» прервалась. Но я надеюсь… Да вы не волнуйтесь капитан Нескуба и Лойо Майо живы и здоровы. А связь…

Эола уже не слушала, что он говорил о восстановлении связи, — взгляд ее упал на узенькую ленту, которая лежала на панели экрана. Там было напечатано:

Я рад, Эола, что мечта твоя осуществилась и ты стала матерью! Расти наших ребятишек, вернемся — прижму их к сердцу. Навсегда твой Гордей Нескуба.

Гантель — Земля.

Эола зарделась, губы ее задрожали, но она ничего не сказала, зажала ленту в кулаке и медленно пошла к выходу, исполненная непонятной оператору гордости.

На семнадцатом году монотонного блуждания по космосу исследовательский корабль «Орбис» наткнулся на какой-то странный объект. Первым заметил непонятную точку старший экипажа Анте-Эо и, хотя не придал этому факту особого значения, решил на всякий случай свериться с картами. Он и его помощник Кон-Тиро просмотрели все изображения, хранившиеся в памяти электронного мозга корабля, но этой точки не обнаружили. Тогда стали присматриваться внимательнее, и выяснилось, что светимость объекта на определенном отрезке времени изменяется в больших пределах, что это продолговатое тело, вращающееся вокруг поперечной оси.

Вскоре пеленгующая аппаратура засекла и радиосигналы, поступающие из того квадрата, где находится неизвестное небесное тело.

— Неужели космический корабль? Как ты думаешь, Кон-Тиро?

Тот, не отрывая взгляда от экрана, сказал:

— Пока наша гантелянская наука ни одной планеты не обнаружила, ты хорошо это знаешь, Анте-Эо. В радиусе миллиона световых лет от нашей системы планет вообще не существует. И это ты тоже знаешь не хуже меня.

— «Знаешь, знаешь», — беззлобно повторил старший, поглаживая свою непомерно большую, без единого волоска, голову. Мы много знаем, но еще больше не знаем.

Анте-Эо был отважный и мудрый гантелянин, и его помощник Кон-Тиро, который был немного моложе его, всегда испытывал желание подискутировать с ним. Если бы у них были хотя бы редкие волосы на голове да еще усы, их можно было бы принять за землян. Но ни единого волоса не было — черепа голые, ни бровей, ни усов, даже ресниц. И все-таки они иногда в задумчивости поглаживали пальцами несуществующие усы и бороды.

— Скорее всего, это какой-нибудь затерявшийся астероид, сказал Кон-Тиро, проведя ладонью по гладкой коже головы, продолговатая призма…

— А радиосигналы?

— Случайное совпадение. Просто астероид попал в сектор, откуда идет радиация; источник сигналов окажется в стороне, стоит ему переместиться.

— Ну что ж, в таком случае немного подождем, — сказал Анте-Эо. — Время решит за нас.

— Но сколько бы ни прошло времени, гравитационных сигналов мы, пожалуй, все равно не дождемся. А космический корабль без гравипередатчика обойтись не может. И это ты тоже хорошо знаешь.

Смуглое лицо Кон-Тиро осветилось улыбкой.

— А почему бы и нет? — возразил Анте-Эо. — Электромагнитные волны использовались для связи и у нас на Гантели.

— Использовались до космической эры. А сейчас кто же рискнет выйти в космос, не освоив гравитационной связи? Для гравитационных волн нет препятствий, они проходят сквозь все тела.

— И это я тоже хорошо знаю, — улыбнулся Анте-Эо. — Но все же… Издавна существуют легенды о космических полетах. А в те древние времена о модуляции гравитационных волн конечно же не было известно.

— Но легенды — это легенды. Они тебе расскажут что угодно. В одной из них говорится, например, о волосяном покрове головы. Можешь себе представить, какой смешной вид был бы у нас с тобой, если бы на головах у нас росли волосы?! А наши жены? Я, честно говоря, понять не могу, на чем основывались такие вымыслы!

— Все произрастает из зерна. В каждой легенде тоже есть рациональное зерно.

Кон-Тиро повернул свое кресло на девяносто градусов и с удивлением посмотрел на старшего:

— Ты считаешь, Анте-Эо, что легенды сочинялись на основе каких-то реальных событий?

— Не сомневаюсь.

— И среди наших предков, которые постоянно расселялись по планете, были космонавты?

— Не исключено. Информация в легендах и мифах скрыта глубоко, нужно уметь ее извлекать.

— Да, конечно, некоторая информация там содержится, но, по-моему, только художественно-эмоциональная. Как историческая летопись легенды и сказки, мягко говоря, не выдерживают критики.

Чем больше горячился Кон-Тиро, доказывая неспособность фольклора отражать действительность, тем ироничнее отвечал ему. Анте-Эо. Кон-Тиро так и не смог понять, шутит Анте-Эо или на самом деле умеет читать легенды иначе, чем он.

— Народное творчество — это микрофон, в который говорят тысячелетия, — загадочно улыбнулся Анте-Эо. — Расстояние по времени так велико, что не каждый и услышит.

Тем временем расстояние между «Орбисом» и неизвестным объектом сокращалось, и на экране начали появляться его очертания — сперва расплывчатые, неясные, а затем — четкие. И наконец настал момент, когда потрясенный Кон-Тиро воскликнул:

— Похоже на космический корабль! — Он бросил взгляд на Анте-Эо, лицо которого стало совершенно серьезным. — Огромный цилиндр завершается конусом… И сигналы оттуда!..

Старший, внимательно вглядываясь в изображения на экране, негромко произнес:

— Этот радиомаяк меня беспокоит. Попытаемся установить связь.

Неизвестный корабль оставался глух к вызовам, переданным в разных режимах связи. Только радиомаяк упорно продолжал посылать свои сигналы.

Учитывая исключительность обстановки, старший решил пробудить весь экипаж от летаргического сна, и вскоре на «Орбисе» забурлила активная деятельность. Комплексное исследование неизвестного космического корабля при участии специалистов разного профиля дало очень интересные результаты. Космическая техника цивилизации, к которой относился корабль, еще не достигла необходимого уровня, и осуществление такой дальней экспедиции свидетельствовало о необыкновенной смелости, дерзком порыве духа. И это всем на «Орбисе» импонировало, всех восхищало.

Было что-то величественное в самих очертаниях корабля, зависшего в пространстве. Исполосованная микрочастицами обшивка напоминала кожу фантастического великана, повидавшего космические виды. Но есть ли в нем еще жизненная сила?

Молчит корабль, не откликается. И движение его не замедляется и не ускоряется. Силовые установки выключены, гигант словно отдыхает, доверившись волнам инерции, несущим его по пространству и времени.

Притормозив свое движение и осторожно маневрируя, «Орбис» приблизился почти вплотную к неизвестному кораблю и некоторое время шел параллельным курсом, пока скорости не сравнялись. Хотя неизвестный корабль уступал «Орбису» по габаритам, корпус этого корабля — динамичный, можно сказать изящный, свидетельствовал как об инженерном, так и эстетическом гении его создателей. Линии контура сочетают могущество металла и мыслящего духа.

— Там, на корабле, отзовитесь!

Гравитационные волны непрерывно пронизывали тело корабля. Но даже и теперь, с самого близкого расстояния, контакт установить не удалось. Молчание неизвестных астронавтов не предвещало ничего хорошего.

Анте-Эо встревожился, чувствуя что-то недоброе. Корабль не подавал никаких признаков жизни… Наверное, что-то случилось с его экипажем…

— А не автоматический ли это зонд? — с надеждой в голосе спросил Кон-Тиро.

Старший отрицательно покачал головой:

— Не думаю… Впрочем, скоро все станет ясно.

Кон-Тиро догадался: Анте-Эо решил высадит исследовательскую группу на борт.

— Прошу поручить мне…

Первым на шершавую обшивку безмолвного корабля ступил Кон-Тиро, за ним — шестеро. Все в антирадиационных скафандрах, которые защищают от всех излучений, кроме гравитационных и нейтрино. В таком виде, да еще на общем толстом канате, похожи они были на альпинистов, восходящих на вершину крутой горы.

Кон-Тиро сразу же направился к небольшому выступу, откуда таращился на мир сиреневый глаз телескопа. Тут же виднелся узкий, рассчитанный на одного человека овальный люк. Разгерметизированный.

Длинные коридоры, помещения разного назначения — отовсюду веяло здесь пустотой. Жизнь, очевидно, давно уже покинула корабль, и на поручнях, стенах, люках под лучами фонаря поблескивал тонкий налет инея.

Сердце Кон-Тиро застучало чаще, когда он вошел в рубку управления. Неужели и здесь нет никого? В призрачном свете аварийных ламп сперва трудно было что-нибудь различить, но, включив свой рефлектор, Кон-Тиро увидел: у пульта сидят двое. Подошел ближе, и вдруг показалось, что они пошевелились. Но нет, шевелились только их тени. Неизвестные астронавты, скованные космическим холодом, уже не могли приветствовать гостей.

Внутренне Кон-Тиро был уже готов к чему-то подобному, но то, что он и его товарищи увидели в следующую минуту, так их поразило, что они сами едва не окаменели. Перед ними сидели обросшие волосами люди! На головах — копны волос, над глазами — волосяные кисточки, а ртов совершенно не видно опять-таки из-за густых пучков все тех же волос.

— Это люди из наших легенд, — с грустью в голосе произнес Кон-Тиро.

— Я так и думал, — отозвался с «Орбиса» Анте-Эо. И добавил: — Действуйте осторожно, их надо сберечь.

Это напоминание, возможно, было лишним, но Кон-Тиро, чтобы успокоить старшего, а заодно приглушить и собственное волнение, сказал:

— Все будет хорошо. Время есть.

Исследовательская группа так и действовала — чрезвычайно осторожно, осмотрительно, без спешки. Ознакомление с материалами на борту проводилось по коллективно выработанной программе. Уже в первые часы работы было обнаружено много интересных материалов, но особенно ценными были электромагнитные записи на гантелянском праязыке. Лингвист — специалист по контактам с иными цивилизациями, которому до сих пор не приходилось на практике применять свои знания, с первого же прогона насторожился и с головой ушел в работу. Товарищи окружили его и с величайшим волнением ждали. Время от времени кто-нибудь из них взглядывал на волосатых людей. Это ведь их слова, их чувства и мысли звучали в наушниках…

Первое прослушивание ничего конкретного не дало. Но когда подключили электронный анализатор, лингвист сказал:

— Это гантелянский праязык!

Гантелянский?.. Будто вспышка яркого света осветила все вокруг, многое в истории Гантели сразу стало понятным, но принять это без возражений было нелегко даже для Кон-Тиро. Но лингвист выделил общие корни, знакомые суффиксы, дифтонги. И это были уже не предположения, а факты.

В торжественной тишине из глубин тысячелетий звенели слова:

— Мы будем держаться до последнего глотка воздуха… Нужно проложить трассу Гантель — Земля…

На берегах широкой реки, там, где в давние времена было поселение Временное, красуется ныне самый большой город на Гантели. На высокой скале стоит, как памятник, древний космический корабль — символ великой дерзости человеческого духа.

Когда утренние лучи бросают на него лепестки огня, так и кажется: заработали двигатели корабля, и он отправляется в новый полет.

Василь Бережной

САКУРА

Бокс, в котором жила молодая Кьоко со своей маленькой дочуркой, напоминал похоронную урну, положенную набок. Маленький коридорчик с умывальником, дальше узкий проход в комнату, где едва помещались кровать, столик и две круглые табуреточки. Свет Кьоко выключала, только когда ложилась с дочуркой спать. В свободное от работы время она, лежа в постели, смотрела на стены и мечтала о том, как было бы хорошо научиться рисовать — появились бы на этой штукатурке деревья, цветы, кустарники. А на потолке, вон там, в углу, нарисовала бы солнце. И расступились бы стены, и отступил бы потолок, и она забыла бы, что обречена всю жизнь страдать и хиреть под землей. Именно страдать, ведь Кьоко казалось, что не живет она, а отбывает какой-то срок.

— Ты научишься рисовать, Мика-тян?

Дочурка поворачивает к ней не по-детски серьезное лицо и молча кивает головой.

— Тогда нарисуешь на стене сакуру.

— А что это такое?

— Очень красивое дерево, — мечтательно произносит Кьоко. — Весной оно цветет белыми-белыми цветами с розовым оттенком.

— А ты видела?

— Да, доченька. Я видела сакуру, когда она была еще такая маленькая, как ты.

Кьоко начинает вспоминать. Будто плывет она на лодке в туманную даль, и чем больше рассказывает она дочурке о прошлом, тем больше возникает картин из той жизни, которой лишились токийцы. Тают, становятся прозрачными завесы времени, и видит она широкую, усыпанную гравием дорогу в парке Мейди, арку из толстенных стволов, с которых содрана кора, пышные кроны деревьев, где щебечут птицы. Поблескивает в озере вода… Тяжелые золотистые рыбы.

— Рядом с тем озером есть полянка, и растет на ней сакура. — Кьоко нажала кнопку, и на стене засветился циферблат минуты, часы, день, месяц и год. — Ну вот сейчас она, наверно, начинает цвести.

Мика пододвигается к маме поближе, слушает, не сводя с нее черных блестящих глаз. Маленькое тельце ее даже вздрагивает от нервного напряжения, она, кажется, и не дышит, чтобы не пропустить ни одного маминого слова.

— Помню, из храма Мейди отец привел меня к озеру — там можно было отдохнуть на скамеечке, полюбоваться рыбой, она ведь подплывала к самому берегу. Отец закуривал сигарету, а я бежала к сакуре. Я очень ее любила. Такой нежный, очень нежный цвет. Что с тобой, Мика-тян?

Девочка расплакалась, вытирает кулачком слезы. Кьоко обнимает ее, гладит черный шелк волос.

— Успокойся. Что это ты?

— Хочу посмотреть на са-ку-ру, — всхлипывает Мика.

— Нельзя, доченька, никак нельзя. Уникум не разрешает выходить на поверхность. Воздух там отравлен, понимаешь? Вдохнешь — заболеешь.

— А кто он такой, этот Уникум-сан?

— Уникум? Это такой электронный мозг. Он очень строгий, в нем ничего человеческого нет. Да вот придет к нам Окуно-сан — подробно расскажет.

— Он с ним знаком?

— Да, хорошо знаком. Окуно-сан работал с Уникумом. А когда вышел приказ переселиться в подземелье, Уникум его и прогнал, потому что научился обходиться без людей.

Мика-тян умолкает, потом шепчет:

— А сакура живая или на картинке?

— Живая. Купается в солнечных лучах, а как зацветет будто смеется!

— Хочу посмотреть…

— Потерпи, доченька. Надо подождать.

Прозвучала негромкая мелодия вызова. Кьоко встала, привычным жестом коснулась волос, поправила на груди халат и включила коммуникационный аппарат. Как и предчувствовала, с овального экрана смотрело на нее лицо Окуно Тадаси.

Обычное лицо уже немолодого человека, но почему-то оно волнует Кьоко — возможно, задумчивым взглядом?.. В глубине души чувствует Кьоко, что визиты Окуно Тадаси объясняются не только близким соседством и одинокостью инженера. Но в конце концов проявление симпатии в этом жестко регламентированном мире — разве это не подарок неба? И она отвечает соседу сдержанной взаимностью.

— Здравствуйте, Кьоко-сан, — спокойным голосом говорит с экрана Окуно Тадаси.

— Здравствуйте, Окуно-сан, — улыбается Кьоко.

— У вас все хорошо? Мика-тян здорова?

— Немного капризничает, что-то на нее находит.

— О, это плохо, сейчас я зайду, мы с ней поговорим. Разрешите, Кьоко-сан?

— Пожалуйста, заходите.

Окуно Тадаси и Мика — друзья. Он всегда берет ее на руки, рассказывает всякие интересные истории. Вот только никогда не смеется. Словно знает что-то такое таинственное, что-то сложное, чего другие люди не могут знать, не могут понять, и поэтому он не имеет возможности ни с кем поделиться. Однажды Кьоко заговорила об этом, выразив ему свое сочувствие. Окуно-сан возразил: «Наоборот, как раз наоборот. Меня гнетет неведение. Хотел бы я знать, почему так происходит, а вот не знаю».

Сегодня маленькая Мика не просила рассказать сказку, заинтересовал ее Уникум-сан. Почему он такой злой, что заставляет людей жить под землей?

Окуно посадил малышку на колени и, посматривая на Кьоко, начал свой рассказ.

Когда-то давно сделали в Токио электронно-вычислительную машину для управления железными дорогами, а потом и всем транспортом; постепенно машину эту все больше совершенствовали, подключили к ней и другие отрасли промышленности и хозяйства. Вырос целый электронный центр. Построили для него помещение в виде огромного — диаметром в тысячу метров — шара, наполовину зарытого в землю. К этому шару отовсюду тянутся кабели-нервы, он управляет всеми фабриками и заводами, проводит научные исследования. И потому, что такой системы нет нигде, кроме Токио, потому, что она уникальна, ее назвали Уникумом.

Хотя Мика почти ничего не понимала из того, что рассказал Окуно-сан, она сидела тихо и внимательно слушала. Рассказ, конечно, в основном предназначался ее маме, а может быть, инженер рассказывал вслух, чтобы и самому разобраться в ситуации.

— Это счастье, что Уникум своевременно заметил опасность и поселил нас в недрах земли, дав нам такую надежную защиту.

— Окуно-сан доволен этой защитой? — встрепенулась Кьоко, заглянув ему в глаза.

Тадаси растерялся и в первый момент не знал, что ответить. Неужели и она из тех, кто требует «неба и солнца»? Или провокация? Но ведь за такие мысли… Интересно, не включена ли магнитозапись?.. Хотя, собственно, из ее вопроса еще ничего не следует… Бросил взгляд на ее белое лицо — красавица! — и опасения, подозрительность сразу исчезли. Вздохнул и рассудительно сказал:

— Видите ли, Кьоко-сан, все зависит от взгляда на вещи… Уровень жесткой радиации в атмосфере смертелен для людей…

— Но ведь должен же быть и другой путь, иное решение проблемы! — Кьоко встала, выпрямилась.

«Это на нее что-то нашло, — подумал Окуно-сан. — А не на Мику…»

— Каков же другой путь? — спросил он.

— Ну хотя бы… Если уж существует такой уникальный мозг, так уж, наверно, он может найти способ, чтобы нейтрализовать радиацию? Загнать людей под землю — для этого не нужно напрягать свои электронные синапсы! — Она произнесла эти слова не только раздраженно, но и с иронией, с насмешкой.

— Уникум исследует, анализирует, ищет. Это не такая простая проблема, как вам кажется. А переселение — временная профилактическая мера.

— Второе поколение живет под землей, — Кьоко зарделась, глаза ее засверкали. Немного помолчала, посматривая на него, и вдруг с несвойственной ей резкостью бросила: — Мы хотим неба и солнца!

Словно грохнул электрический разряд — вот оно! То самое, о чем догадывался, чего боялся Окуно Тадаси!

Кьоко вовлечена в подпольное движение! Какая наивность протестовать против Электронного Мозга! Можно подумать, что эта научно-техническая система превратилась в какого-то узурпатора.

Окуно Тадаси поставил девочку на пол, молча встал и, сутулясь больше обычного, пошел к двери. Мика бросилась за ним, схватила за полы пиджака:

— Окуно-сан, а почему Уникум такой плохой?

Окуно достал из кармана конфету.

— Вот тебе от дедушки Уникума. Он добрый, он заботится о детях.

Уходя, кивнул на прощанье, хозяйка молча ответила поклоном, бросив на него такой взгляд, что Окуно Тадаси понял: она больше ничего не боится.

Прошло несколько дней (дни и ночи в подземелье различались интенсивностью освещения туннеля, сигналами о начале и конце работы и прочим), и Окуно Тадаси остро ощутил: ему не хватает общества Кьоко. Возвращаясь со службы, томился, бесцельно расхаживал по своему боксу. Кьоко тревожила воображение, приковывала мысли. То вставали перед глазами ее щеки с продолговатыми ямочками наискосок, то ее улыбка, то слышался грудной ее голос: «Мы хотим неба и солнца!» Кьоко-сан… Может быть, она боится, что он донесет о ней в КС?[16] Эх, не знает она его…

Окуно Тадаси сам себе боялся признаться, что очень хочет, чтобы Кьоко полюбила его. Старый холостяк, он не знал настоящего чувства, но догадывался, что оно возможно, что даже в это жестокое время оно существует. Догадывался и… ждал. Красота Кьоко как бы парализовала его волю, и он не смел заговорить о своих чувствах или хотя бы намекнуть ей о них. А теперь, после такого резкого разговора… В тесных подземельях люди еще больше разобщились, каждый замкнулся в себе.

Заложив руки за спину, Окуно делал круги по мягкому синтетическому ковру, думая ни о чем, то есть совсем не думая. Даже когда зазвучала мелодия вызова, он все еще продолжал машинально ходить. Затем нехотя коснулся кнопки аппарата. Но, едва взглянув на экран, ожил. Кьоко! На него смотрела Кьоко! Он даже не заметил, что соседка очень взволнована.

— Не можете ли вы, Окуно-сан, зайти на минутку? Если, конечно, есть у вас время.

— Иду, иду! — обрадовался Окуно. — Сейчас!

Когда он вошел, Кьоко плакала. Вытирала платком глаза, но слез унять не могла.

— Что случилось, Кьоко-сан?

— Мика-тян… Мика-тян пропала…

— Мика-тян?

Только теперь он заметил, что маленькой нет в боксе.

— Я вернулась с работы, а ее нет. Подумала, может быть, у вас, вы простите, Окуно-сан, что побеспокоила…

— Нет, ко мне она не заглядывала. Где же она может быть? Да вы успокойтесь, Кьоко-сан, никуда она не денется. Может быть, у подруги?

— Я связывалась — нет ее нигде.

— Как это «нигде»?

Окуно подошел к Кьоко вплотную, положил ей руку на плечо, чтобы успокоить. Но Кьоко неожиданно припала к нему, и плечи ее задрожали еще сильнее.

— Ну не надо так… Успокойтесь, Кьоко-сан… — Он начал гладить ее голову, как будто она была маленькая. — Найдем, сейчас мы ее найдем. А может быть, и сама придет. — И оба взглянули на дверь, словно именно в эту минуту Мика могла ее отворить. Кьоко всхлипнула еще раз и перестала плакать. Села прямо на постель, вытянув ноги.

— Последние дни она была какая-то не такая, как всегда. Задумчивая, молчаливая. Часто бродила по туннелям. Я предчувствовала: что-то случится, вот и случилось…

Загадала загадку малышка! Окуно рассуждал вслух, высказывал и анализировал разные варианты. Кьоко не покидала мысль о несчастном случае, и она снова начинала плакать. Окуно Тадаси успокаивал ее, как мог, а потом предложил отправиться на поиски.

Кьоко благодарно посмотрела на него, исчезла за ширмой, а мгновенье спустя вышла из-за нее переодетой в кимоно.

Главный туннель, несмотря на то что был уже поздний час, наполнен был шумом и гамом. Эскалаторы и другие движущиеся дорожки несли куда-то тысячи людей, надрывались транзисторы, каждую минуту раздавался грохот электропоездов, пролетавших за невысокой легкой оградой. Разве в этом хаосе найдешь ребенка? Кьоко прижалась к Окуно Тадаси, словно и сама боялась затеряться в бесконечном людском потоке.

— Маленькая моя вишенка… — шептала она. — О горе!

— А где она последнее время бродила? — спросил Окуно.

— У станции Мейди.

Отправились туда. Сошли с тротуара на бетонный перрон. Станция ничем не примечательная. Серые стены с рекламными плакатами и схемами линий метро. Переход на другую сторону под колеей.

— И часто она сюда приходила?

— Частенько.

— А что ее здесь привлекало? Не знаете?

Кьоко остановилась, приложила палец к губам.

— Погодите, Окуно-сан… Я ей рассказывала о сакуре…

А она все расспрашивала… На этой станции был когда-то выход к парку Мейди. А там — сакура…

— И вы думаете, Мика-тян могла…

— А что? — Страшная догадка промелькнула в глазах Кьоко. — Она ведь ребенок!

Окуно Тадаси долго стоял молча. Если девочка каким-то чудом выбралась на поверхность… то какое чудо сможет спасти ее? Она уже получила бог знает сколько рентгенов… Но где она нашла выход?

Они отправились к лестнице, по которой токийцы в добрые времена спускались к станции. Теперь она была перекрыта пластиковым щитом — Окуно хорошо знал это. Жаль, что здесь темно, можно было бы заметить следы на пыли.

— Окуно-сан! — воскликнула Кьоко, сжав его локоть. — Вот, смотрите!

Тадаси поднял голову и увидел щель. Узкая темная вертикаль отделяла щит от четырехгранной колонны. Отодвинуто!

Поднялись на несколько ступенек и отчетливо ощутили ток воздуха. Окуно бросился вверх, прижал ладони к щиту и легко отодвинул его к колонне — приостановил поток отравленного радиацией воздуха. Оперся спиною о щит. Кьоко подошла к нему так близко, что он почувствовал ее горячее дыхание.

— Пустите меня, Окуно-сан, я пойду за нею!

Он развел руки, преграждая ей путь:

— Вы с ума сошли! Это же смерть!

— Ну и что! — с удивительным спокойствием ответила Кьоко. — Вместе с ней… моей вишенкой… А зачем мне пожизненное заключение? Пустите!

— Не пущу! Нужно взять респираторы… Кьоко-сан, респираторы!

Она сжала его плечи, силясь оттолкнуть:

— Я бегом! Схвачу ее на руки… Тадаси-сан, каждая секунда дорога!

— Ну тогда вот что — оставайтесь здесь, я пойду…

Окуно отодвинул щит и бросился в проход — вверх, на поверхность земли. Его обдало теплым, влажным воздухом, сердце отчаянно забилось, и он подумал: «Неужели это я? С ума сошел!»

Кьоко бежала следом за ним, но догнать не могла. Серебристая ночь окутывала безлюдный город — кажется, где-то там, за темной стеной парка, взошла луна. Стояла немая, ничем не нарушаемая тишина, и эти двое не могли даже всколыхнуть ее, словно не ступали по гравию, которым усыпана была широкая аллея, а летели по воздуху бестелесными тенями.

Кьоко все-таки догнала Окуно, протянула ему руку, и он с готовностью сжал ее, будто ждал этого. Шли молча, прижавшись друг к другу. И эта аллея, и темные кустарники по сторонам, и высокая арка из оструганных стволов — все было как во сне. Кьоко казалось, что она уже переживала это в каком-то бреду.

— Окуно-сан…

Он поворачивает голову и молча смотрит на ее точеный профиль, и какое-то необъяснимое, но волнующее чувство охватывает все его существо.

— Окуно-сан…

Он осторожно сжимает ее нежную руку, шепчет:

— Тише, тише, Кьоко-сан…

Шепчет и думает: каким числовым кодом и кто смог бы передать это, именно это состояние души?

Впереди показались размытые сумерками контуры легких храмовых строений. Окуно Тадаси вытащил блокнот, написал несколько иероглифов. Вырвав листок, подошел к ближайшему кусту и пристроил его между ветвями. Кьоко все это наблюдала молча, а когда листок забелел на темном фоне деревьев, спросила:

— Зачем это, Окуно-сан?

— Это молитва.

Узкая тропинка повела их сквозь кустарник, они шли, снова взявшись за руки и прислушиваясь к ночным шорохам.

Как-то неожиданно расступились деревья, разошлись в стороны, и перед Кьоко и Окуно предстала поляна. Залитая лунным светом, она контрастировала с теменью, царившей в парке. Белым видением стояла среди поляны цветущая сакура. Сказочно прекрасная, волшебная, манящая. И рядом с ней — маленькая фигурка Мики. Протянула ручонки, словно просит что-то, и ходит вокруг вишни.

Кьоко и Окуно на какое-то мгновение замерли на месте так поразила их эта картина. Дитя подземелья на лоне природы! Под сакурой. Кто научил ее ловить ладонями опадающие лепестки? Тсс! Она поет, поет:

Сакура, милая сакура,

Моя хорошая сакура…

Кьоко опрометью бросилась к ней, схватила на руки, зашептала, прижимая к груди:

— Мика-тян, Мика-тян! Вишенка моя!

Кьоко и Окуно забыли обо всем на свете: и о радиации, и об Уникуме, и даже о безвоздушной Установке Контроля и санкций.

— Мама верно сказала, — заговорила Мика, — здесь так хорошо. Правда, Окуно-сан?

— Да, конечно, — согласился с нею Окуно. — Но нам нужно вернуться домой.

— Да, доченька, и поскорее.

— А мы будем сюда приходить?

— Будем, будем, — пообещала Кьоко.

Окуно Тадаси молчал.

— Я вас, Окуно-сан, а вы маму возьмите за руку, и потанцуем вокруг сакуры!

Мика шла впереди, они шли за ней.

Окуно отломил веточку с цветами и дал девочке.

Уже издали Мика помахала сакуре рукой.

В метро прокрались они осторожно, как провинившиеся.

Только уже в туннеле, задвинув за собой щит, Окуно перевел дыхание.

— Мы должны немедленно пройти дезактивацию, — сказал он, переступая порог бокса. — Я сейчас настрою дозиметр и позову вас. Переодеваться не надо. Мика-тян, дай мне эту веточку, придешь с мамой, верну, я ее только проверю.

Кьоко была утомлена и, казалось, равнодушна к радиации Дочурочка нашлась, доченька с ней! — вот и все, вот и хорошо. Прижала ее к себе крепко-крепко, да так и замерла, ожидая приглашения Окуно. А когда он просигналил, Кьоко с первого взгляда заметила, что он обескуражен — то кладет ветку сакуры в дозиметр, то достает ее оттуда, вертя тумблер то в одну, то с другую сторону.

— Вы знаете, Кьоко-сан, уровень радиации, оказывается, в пределах нормы…

— Так это же хорошо, Окуно-сан!

Он посмотрел на нее по-детски беспомощно:

— Возможно, моя аппаратура…

До поздней ночи определял он степень заражения одежды, ветки сакуры, но радиоактивные характеристики словно скрывали отклонение от нормы. Приборы словно заупрямились, и сбитый с толку Окуно Тадаси вынужден был отступиться.

Пожал плечами:

— Завтра сменю аппаратуру.

Мика уснула в кресле, и Окуно, осторожно взяв девочку на руки, отнес ее в бокс к Кьоко. Уложили малышку в постель и еще долго разговаривали о случившемся, Кьоко время от времени посматривала на раскрасневшееся лицо дочурки, спокойно, чтобы скрыть волнение, говорила:

— Да разве это жизнь? Живем как кроты. Разве можно так жить?

— Нет, Кьоко-сан, — успокаивал ее Окуно. — Не надо так говорить.

Он хорошо видел, что она в смятении, и искренно хотел вернуть ее в нормальное состояние, хотя и сам взволнован был до крайности. Такая ночь! Парк, цветущая сакура…. И воздух, воздух, настоящий, свободный, весенний! Хоть и радиоактивный, а не подземный! Окуно Тадаси чувствовал: или он признается в любви сегодня, или никогда. Необходимо решительное усилие — и психологический барьер будет преодолен!

— Кьоко-сан! — с неестественной торжественностью произнес он и, почувствовав из-за этого неловкость, повторил: — Кьоко-сан! Я уже давно хочу вам сказать…

Она повернула к нему красиво очерченную голову, глаза сверкнули:

— Я догадываюсь, Окуно-сан… Но ведь нас разделяет… Теперь я могу сказать откровенно — нас разделяет девиз «Неба и солнца!».

Однако, услышав девиз подпольщиков, Окуно Тадаси на этот раз не испугался, а посмотрел на Кьоко не только нежно и тепло, но и с доверием.

— Я много думал об этом, — сказал он, — особенно после того разговора… Я ищу дорогу к вам, «Небо и солнце!»

Кьоко произнесла вполголоса:

— Каждый из нас имеет право вовлекать других. В борьбе против Уникума такой инженер, как вы, Окуно-сан…

— Что требуется, чтобы присоединиться к вам?

— Прежде всего честность и преданность.

— Кьоко-сан, но ведь мы…

— Да, я верю вам. Сейчас, Окуно-сан, вы должны поклониться четырем сторонам света, произнося наш девиз.

Кланяясь, Окуно Тадаси прижимал ладони к коленям и приговаривал:

— Неба и солнца! Неба и солнца! Неба и солнца! Неба и солнца!

Они посмотрели друг другу в глаза, и это были уже взгляды союзников, товарищей в борьбе.

— Теперь вы наш, Окуно-сан, — произнесла Кьоко. — Поздравляю вас. Скоро вы получите задание.

— Вы убедитесь, что не ошиблись во мне, — прошептал Окуно, опускаясь на циновку у ее ног. Какое-то новое неизведанное чувство самопожертвования, самоотречения охватило его. До этого дня жил он только для себя, а теперь начиналась другая жизнь — для Кьоко, для Мики, для всех!

— Хотите, Кьоко-сан, покажу вам Токио? Вы ведь его не знаете. Вы ведь были ребенком, когда этот злосчастный Уникум…

— Да, город мне только снится. — Кьоко положила руку ему на голову. — Мы пойдем. Но не сейчас.

— Завтра?

— Хорошо, пойдем завтра. А сейчас — до свидания.

Уходя, Окуно удивлялся сам себе: без саке[17] хмельной.

Они осматривали город с ажурной башни — такой высокой, что у Кьоко даже голова закружилась. Поднялись на лифте, вышли на застекленную смотровую веранду, и перед их удивленным взором предстала безбрежная панорама Токио, затейливо расшитая гирляндами электрических огней. Многокрасочные рекламы, словно созвездья, мигали, исчезали, вспыхивали с новой силой.

Мчались электропоезда, автострады запружены были автобусами и легковыми машинами. Потоки транспорта послушно останавливались перед красным светом и энергично возобновляли движение, когда вспыхивал зеленый.

Окуно протянул Кьоко бинокль.

Она посмотрела в него, потом вздохнула:

— И в поездах никого, и в автобусах тоже… Никогошеньки, ни одной живой души!

— Да, город совершенно безлюден.

— Так для кого же все это движение? Какой в нем смысл?

— Не знаю, Кьоко-сан.

— Какая-то бессмысленная игра, маскарад. Мертвый город. Мне тяжело на это смотреть, Окуно-сан.

По улице мчались автомобили, но Окуно и Кьоко решили и назад идти пешком. Шли молча, склонив головы, как на похоронах.

Улицы полнились шорохом шин, рокотом моторов, но все эти звуки только усиливали впечатление мертвой тишины, навалившейся на огромный город. Безлюдье — вот что угнетало.

У Отани-отеля Кьоко остановилась. Величественное здание до краев залито было ярким светом. Просторный холл, выстеленный громадным ковром, дышал пустотой. Кьоко почему-то захотелось походить по этому ковру, ощутить его мягкость.

Прозрачные двери сами раздвинулись перед ними. И едва Кьоко и Окуно вошли, их неожиданно оглушил мощный динамик:

— Кто посмел игнорировать запрет? Предъявить пропуска!

— Беги! — шепнул Окуно. — Скорее!

Кьоко бросилась к дверям, они пропустили ее, и она побежала вниз.

— Пропуск!

Рука Окуно Тадаси машинально потянулась к карману, но он тут же отдернул ее. «Наказание неотвратимое и тяжкое. А в респираторе разве узнают? Бежать, бежать!..»

Бросился вслед за Кьоко, но прозрачные двери уже были заблокированы. Ударил плечом, боль обожгла его, а двери не сдвинулись с места.

— Попытка к бегству отягощает вину!

Динамики обстреливали его со всех сторон. А он лихорадочно ощупывал взглядом стены: где выключается свет? Побежал к лифту — здесь двери услужливо отворились, и он едва не вскочил в кабину. Да это ведь ловушка, ловушка! Спрятался в тени четырехгранной колонны, прижался к ней спиной, замер.

Времени мало, совсем мало. Несколько минут — и примчится железная команда. Роботы беспощадны. А если по лестнице вверх? На крышу? Нет, это тоже не выход из положения. А фотоэлементы не замечают: он — в тени. Держаться тени… тени…

Только тогда, когда послышался рев двигателей вертолета, а у подъезда загрохотала танкетка, Окуно решил наконец, куда бежать. В сад! Ведь вокруг отеля — сад, и кажется, дверь в сад не автоматическая.

— Стой!

Окуно уже вбежал в узенький полутемный проход, перебежал холл, а вот и выход! Толкнул дверь и очутился на площадке, усыпанной гравием.

Сад освещен, но кусты и деревья отбрасывают темные тени здесь можно спрятаться!

Лег под куст рядом с ручьем, ощутил, как тело воспринимает тепло нагретой за день земли. Трава тоже была теплая, сонно плескался ручей. Все это понемногу успокаивало. Однако Тадаси следил за острыми вспышками фонарей в холле отеля и думал, что же делать дальше. Дверь в сад они конечно же быстро найдут, и тогда…

И вдруг он вспомнил, что когда-то, будучи еще мальчиком, видел здесь металлических лошадей…

Встал и, перебегая от тени к тени, бросился в глубину сада. Снял респиратор, бросил в траву.

Вот они, бронзовая кобылица с жеребеночком-стригунком головы подняты, уши насторожены, подняты хвосты, Они словно встревожены тем, что здесь происходит, — со всех сторон острые шпаги синеватого света рассекают сумрак, и вот уже слышится топот металлических ног. Одним махом вскочил Окуно на бронзовую кобылицу, правой рукой вцепился в гриву, левую отставил в сторону и в такой позе замер, словно и он тоже вылит из бронзы.

Роботы рыскали по саду молча. Окуно видел, как один из них наклонился и поднял его респиратор, валявшийся в траве. Поднес к своему объективу, затем сунул в боковую сумку и двинулся дальше вдоль ручья. Еще два робота, освещая каждый уголок, медленно приближались к его сектору.

«Хотя бы не светили в лицо… — думал Окуно Тадаси. Моргнул глазами — пропал. Шевельнусь… Нет, нет, выдержать, окаменеть!»

Свет двух рефлекторов — словно голубоватые мечи. Проклятые роботы так и размахивают ими, как будто задались целью искромсать все живое.

Приближаются…

«Статуи слепы. Закрыть глаза».

И в это мгновенье световые мечи полоснули его по лицу. Лучи были такие интенсивные, что даже перед закрытыми глазами поплыли, закружились оранжевые круги. Мгновенье, другое и они начали темнеть, расплываться…

Кажется, роботы прошли мимо. Но Окуно не шевельнулся, пока не услышал, что топот тяжелых нечеловеческих шагов совсем утих.

Через некоторое время послышался рев моторов — удаляющийся, глухой.

Окуно Тадаси спрыгнул с кобылицы, погладил ее бронзовую гриву и, осторожно оглядываясь, вышел из сада.

Кьоко ждала его на подземном перроне. Как только увидела, что он вышел из полумрака и смешался с толпой, бросилась навстречу, расталкивая людей, протягивая руки.

— Наконец-то! Я так волновалась! Сакура моя спит, вот я и вышла…

Окуно усмехнулся.

— Ты хотела сказать — наша сакура, Кьоко-сан?

— Наша, наша, Тадаси-сан… Любимый мой. Пойдем.

Из узенького коридора Окуно попал в просторное помещение. Потолок по периметру освещен лампами дневного света, пол из серого пластика поцарапан ногами роботов. Ни мебели, ни каких-нибудь других вещей, конечно, нет. Пусто и голо. Прямо перед ним в стене чернело два прямоугольника входов.

Окуно огляделся, прислушался.

Где-то далеко-далеко что-то гудит, создавая равномерный шумовой фон. Если напрячь слух, можно различить отдельные звуки — щелканье, плеск, вибрацию. Все это ему знакомо с того времени, когда он работал здесь инженером внутренней службы. Потом внутреннее обслуживание тоже было передано роботам. Уникум удалил из своих секций людей — теперь Окуно понимает почему. Обогатившись человеческой наукой и научившись самостоятельно развивать и совершенствовать знания, Электронный Мозг решил стать целиком и полностью независимым и автономным. Боится людей? Возможно. Конечно' же роботы надежнее, чем люди. Запрограммированные на быстрое и точное исполнение приказов, лишенные эмоций и способности думать, разве они не обеспечивают технический надзор за бесчисленными секциями, контурами и каскадами Мозга?

Ну что ж, инженер Окуно Тадаси отныне тоже станет роботом, чтобы проникнуть в жизненно важные центры Мозга. А потом… О, потом он сумеет нейтрализовать проклятущий Уникум!

Окуно даже зажмурился, огляделся, прислушался, представив себе рубильники на большом мраморном щите в зале электростанции. Рвануть на себя рубильник, другой, третий — и оживляющая струя перестанет поступать в ненасытные кабели, трансформаторы, проводники и полупроводники Мозга, исчезнут силовые поля. Электронный узурпатор сразу превратится в груду металла, изоляции, пластика. Первым долгом надо отключить систему безопасности, а потом…

Послышался топот — в помещение стали входить роботы. Наполнило зал специфическое жужжание их моторов — словно влетели сюда мириады комаров. Роботов было довольно много, но ни одного столкновения Окуно не заметил.

Они входили, как хорошо вымуштрованные солдаты. Выстроились в две шеренги — начался профилактический осмотр. В каждой паре роботы по очереди осматривали друг друга, проверяя и «голову» — приемно-передающее устройство, и «руки» — инструменты, и «ноги» — несущий механизм. Контакты зачищались, ненадежные предохранители убирались.

Покончив с профилактикой, роботы встали напротив своих выходов и замерли. Только приняв импульс-приказ, каждый из них оживет и отправится выполнять свои обязанности.

Окуно должен был заменить кого-то из них. На нем была уже такая же пластиковая роба, нужно было только взять «голову». Инженер подошел к ближайшему роботу, четкими, рассчитанными движениями быстро снял приемно-передающее устройство и надел металлическую «голову» на свою, приладив клеммы к своим ушным микрофонам. Теперь он будет принимать сигналы. А расшифрует ли?

Окуно потребовалась всего лишь одна минута, чтобы отнести безголового робота в коридорчик, где прятался он сам, положить на пол у стены и вернуться на его место, где можно было подумать и о своем. Один из членов подпольного комитета спросил: «А представляете ли вы, на что идете?» О да, теперь представляет. Как своевременно вошла в его жизнь Кьоко! Вошла, пока он не отупел окончательно и бесповоротно, пока не потерял способность мыслить! Уникум… Погоди, вот только доберусь до мраморного щита…

Сигнал достиг его сознания сетью импульсов, разобраться в которых было нелегко. Окуно без колебаний двинулся за теми роботами, которые направились в сторону электростанции. Метров через сто туннель разветвлялся. Свернули влево. Теперь близко, совсем близко… Но куда же они — разве не в зал?! Впрочем, это, может быть, даже и лучше. Инженер вошел в широкий коридор и увидел отблеск мраморных стен. Что-то было холодное и торжественное в этой белокаменной геометрии. Тихо. А почему, собственно, так тихо? А шмелиное гуденье высокого напряжения?

А рубильники?

Где же рубильники?

В полусознательном оцепенении Окуно ощупывал глазами стены. Ни щита, ни рубильников нигде не было! Переделал, проклятый, замуровал! Ишь, боится!..

Ударил кулаком по белой стене и, даже не почувствовав боли, пошел прочь.

…Шоги![18] Уникум решил провести матч по шоги с новой математической машиной «Пифагор». Фигурами в игре должны были стать сорок лучших игроков Токио. То ли Уникум заболел тщеславием, то ли просто хотел унизить людей.

Кьоко очень обрадовалась, услышав об этом матче, а сейчас, перед его началом, волновалась. Ходила по своему тесному боксу взад и' вперед, словно измеряя ковер, нервно сжимала пальцы и то и дело поглядывала на хронометр. Мика все следила взглядом за мамой, а потом ей это надоело, и она стала шагать вместе с нею, стараясь забегать вперед.

— Ах ты, моя сакура!

Схватила доченьку на руки, прижала к себе.

Мика, обняв ее за шею, спросила:

— А когда мы пойдем в парк?

— Пойдем, пойдем, теперь совсем скоро.

Вспыхнул экран. Кьоко села на ковер, поджав под себя ноги, Мика пристроилась рядом и, словно ощущая напряженность момента, выглядела не по-детски сосредоточенной.

— Видишь, видишь, Мика-тян, вон идет Окуно-сан!

В большой зал, пол которого был разделен белыми линиями, входили «фигуры», и Мика никак не могла узнать Окуно. Вот пришли «генералы с драгоценными камнями» — пятиугольники на их головах поблескивали рубинами; за ними заняли свои места «золотые генералы», потом — «серебряные генералы», дальше «воины с колесницами» — все так, как и должно быть в древней игре.

Противоборствующие армии выстроились в три ряда, разделяло их также три ряда белых квадратов. У каждого на голове пятиугольники, острым ребром направленные в сторону вражеского лагеря.

Кьоко не спускала глаз с Окуно. Он — в форме «генерала с драгоценными камнями» — стоял на правом краю центрального пояса, ближе всех к пульту управления, на котором светились небольшие овальные экраны осциллографов и пестрели ряды разноцветных кнопок. На своем экране Кьоко хорошо видела его лицо — сосредоточенное, спокойное, даже, казалось, равнодушное.

Кьоко смотрела на него с восхищением: вот выдержка! А ведь именно ему придется выполнять самую ответственную роль в этой акции… Сейчас Уникум убедится, что люди — это все-таки не роботы…

Когда все «фигуры» замерли на своих квадратах, прозвучал металлический голос:

— Начинается матч Уникум — «Пифагор»!

«Начинается, — злорадно подумала Кьоко. — А как он кончится?»

— Для меня большая честь сыграть со своим создателем! послышался тонкий голос «Пифагора». — И я постараюсь оправдать его надежды, продемонстрировав изобретательную, безупречно логичную игру.

— О боже, как они разговаривают! — прошептала Кьоко, не отрываясь от экрана. — Ничтожные электронные обезьяны!

— Где обезьяны, мама? — спросила Мика.

— Да вот, видишь, у стены.

Игра началась. Выполняя команды Уникума и «Пифагора», живые фигуры занимали указанные им квадраты, «убитых» выносили роботы, все шло спокойно. Окуно, стоя на краю доски, все время смотрел на панель Пульта управления, наверно изучая, какие изменения сделаны в его схеме.

И то ли так только казалось Кьоко, то ли на самом деле время шло медленно, очень медленно! Десять, пятнадцать, двадцать минут… Когда они начнут свою игру?

Но вот, вот уже…

Тот, который стоял рядом с Окуно, вышел из своего квадрата и бросился к Пульту.

— Нарушение! — загремел металлический голос.

Роботы схватили человека и потащили назад. Именно этим коротким замешательством воспользовался Окуно. Метнулся к Пульту и принялся быстро нажимать кнопки.

— Молодцы, молодцы! — воскликнула Кьоко. — Вот тебе шоги, узурпатор!

— Это такая игра, мамочка? — спросила Мика.

— Да, это большая игра, доченька…

В зале шум, паника. Роботы упали и лежали недвижимы. Что-то загудело монотонно и надоедливо. Кьоко уже протянула руку, чтобы выключить звук, но внезапно стало тихо, и в этой наэлектризованной тишине раздался голос Окуно:

— Неба и солнца!

— Неба и солнца! — подхватили его товарищи. — Неба и солнца!

Девиз, который до сих пор произносили подпольщики шепотом, теперь звучал в самом центре Уникума, доносился с миллионов экранов подземного Токио.

— Неба и солнца! — радостно воскликнула Кьоко, целуя Мику.

Окуно нажал еще какую-то кнопку на Пульте — и снова раздался металлический голос:

— …чит? Что это значит?

— Это значит: кончилась твоя узурпация. Уникум! — ответил Окуно. — Твои вооруженные силы выключены и нейтрализованы. Теперь скажи: зачем искусственно поддерживал радиацию на контрольных пунктах?

— Не догадываешься? — загремел Уникум. — Так слушай, я отвечу. Вы, люди, мне надоели. Ваши желания слишком изменчивы, каждую минуту вы путаете мою интегральную схему, ритмические графики. Поэтому я решил загнать вас под землю. Это один из великолепнейших моих проектов, и я осуществил его. Без вас Токио лучше. Программа и ритм, программа и ритм… У меня есть еще и резервные команды!

Неожиданно загрохотал железный гром, грохнуло, экран вспыхнул и погас.

Перепуганная Кьоко не знала, что и думать. Неужели он всех уничтожил? Неужели никто не уцелел? И Окуно…

Но через несколько минут экран снова засветился. Ну, конечно, Уникум не разгромит сам себя!

— Прекрати сопротивление, Уникум. Радиосвязь прервана. Ты проиграл.

— Я недооценил вас, — произнес Уникум голосом поверженного.

— Мы заменим некоторые твои блоки, Уникум, и ты будешь работать под контролем людей.

— Хотел бы я знать, кто из вас первым осмелился…

— Кто подорвал твою несправедливую власть? — усмехнулся Окуно. — Это сделала Мика-тян, маленькая сакура! Теперь небо наше и солнце наше! Выходите, люди!

Рассказы

Василь Бережной

МЕЖПЛАНЕТНЫЙ СМЕРЧ

Когда Стерничему доложили, что Исследователь не отвечает, он удивился. Надежность, абсолютная безотказность нейтринной связи известна давно. И в этой экспедиции еще не было случая… Что же случилось? Стерничий почувствовал, что глаз у него набухает, и усилием воли подавил волнение. В конце концов, Исследователь мог не услышать сигналов вызова или, может быть, вышел из своего аппарата. Впрочем, зачем ему выходить? Разве он сможет ходить по этой планете? Эта третья планета еще совсем молода, не обжита, как их родная, на ней ужасный рельеф, да и тяготение не для его немощного тела…

Стерничий пошевелил тонкой рукой, коснулся мягкой кнопки и сказал:

— Продолжайте вызов.

А сам окинул взглядом экран. Картина менялась на глазах. Планета притягивала свою соседку со все большей силой, орбита меньшей с каждым часом заметно приближалась к ней — словно этот космический плод пригибал ветку все ниже и ниже. В океанах обоих небесных тел поднимались огромные волны, причем на меньшей планете — намного выше. А выдержит напряжение ее суша, не разлетится ли вся она на куски? Расчеты не дали однозначного ответа. Во всяком случае, не миновать здесь катаклизма, и, даже находясь на высокой орбите, их экспедиция подвергается огромному риску. А Исследователь решил побывать в эпицентре катастрофы, с глазу на глаз с грозными участниками космической драмы. Стерничий никак не мог остановиться на наиболее вероятном варианте поведения Исследователя. Что его там задерживает? Был бы это юноша, ищущий приключений, а то ведь ученый первого ряда! Ему больше к лицу окунуться в микрокниги — ведь на борту космического корабля имеются копии самого крупного книгохранилища родной планеты. Так вместо этого… Может быть, все-таки послать на поиски Вспомогательную бригаду? Поздно. Планета и ее соседка вот-вот дойдут до критической точки сближения. Он не имеет права так рисковать. Да и где его сыщешь, если связь прервана?

Еще раз нажал на кнопку, хотя знал, что, если бы Исследователь отозвался, его проинформировали бы сразу. «Нервничаю, а это плохой признак».

— Все еще не удалось?

— Нет.

Теперь Стерничий физически ощутил нарастание тревоги. Внезапно вырвавшись из глубин мозга, чувство опасности быстро расходилось по большим сегментам, мгновенье, другое — и сознание пронзило молнией: «Неужели погиб?»

На экране все смешалось. Над приливными буграми обоих небесных тел клубились густые облака. Солнце осыпало их слепящими лучами, и создавалось впечатление, что точки соприкосновения разогрелись до белого каления и вот-вот раздастся взрыв. Словно два действующих вулкана надвигали друг на друга свои гигантские жерла.

«И Исследователь — в этом аду… — с ужасом подумал Стерничий, не отрывая взгляда от экрана. — А ведь рассудительный был человек…» Поймав себя на том, что думает о коллеге уже в прошедшем времени, Стерничий заморгал своим единственным глазом — и это значило, что он печалится, сожалеет, скорбит.

Наплывающие бугры коснулись друг друга, и взвился смерч диаметром сто — сто пятьдесят километров, гигантский канат из воды связал два небесных тела. Шальная круговерть, вспышки, затемнения — невозможно было понять, как и куда идет движение гидросфер. Но когда в водяной канат начали вплетаться клочья туч, картина прояснилась. Стало отчетливо видно: гидросферу и атмосферу меньшая планета отдает своей соседке, будучи не в состоянии справиться с ее в шесть раз сильнейшим гравитационным полем. И, весьма вероятно, именно только так и может она спасти свою жизнь. Не исключено, что большая отпустит ее, насытившись богатой данью.

Движением слабенького розового пальца Стерничий присоединил к главному экрану внутренний канал связи. В то же мгновенье появилась таблица параметров космического катаклизма: относительные скорости, элементы траекторий, напряжение магнитных, и гравитационных полей. Показатели быстро менялись, и Стерничий сразу установил доминанту ситуации. Столкновения не будет, они разминутся!

Такой вывод давали уравнения. Но живая картина… Меньшая планета жертвовала большей и свою гидросферу, и свой воздух. Стерничий знал: скоро все моря ее потеряют воду до последней капли, и останется в будущем одно только воспоминание о ней.

Межпланетная буря бушевала. Стерничий не мог оторвать глаз от экрана, да и весь экипаж внимательно следил за редким явлением: ведь на протяжении всей гигантской спирали Галактики нигде такого еще не наблюдалось. У каждого глаз светился восторгом и удивлением. А когда вспоминали своего исчезнувшего товарища — появлялась тень скорби.

Гора воды все росла, поблескивая на солнце, росла все выше и выше. И вот перед завороженным взглядом Исследователя уже возник горный хребет из расплавленного стекла — то слепящего, то темно-синего.

Исследователь не сводил глаз с этого зрелища, оно манило его, переполняло небывалым волнением. Дыхание смертельной опасности пробуждало в сердце отчаянную смелость. Почувствовал, как вибрирует скала, а от нее и металлическая лапа «Птахи», о которую он опирался спиною. Было жутко до тошноты, но вместе с тем и радостно: он ведь попал в самую гущу разбушевавшихся стихий, стоял лицом к лицу с межпланетной бурей! Такого блаженства Исследователь не ощущал ни разу за все время космического путешествия из самого отдаленного уголка Галактики. Пускай себе коллеги наблюдают сквозь иллюминаторы и оптические приборы с высокой орбиты, которую обозначил Стерничий. А он здесь вот, в самой пучине. Упругий ветер хлещет по лицу солеными брызгами, и он ощущает самый вкус опасности!

Их материнская планета успокоилась миллионы лет назад, и теперь это уравновешенная система, гладенький шар, на котором не бывает никаких неожиданностей, и мыслящие существа уже, кажется, достигли зенита своего развития. Непропорционально большие голые головы, маленькие тельца — таковы последствия односторонней цивилизации. Не то что у здешних диких аборигенов: могучее, словно стальное, тело, на голове густая шерсть, к тому же у них парные органы зрения, слуха… Может быть, эволюция поведет их по другому пути?

Исследователь смотрел на разбушевавшийся океан, и мысли в голове вздымались, как эти высокие волны.

Это молодая планета, здесь все еще в движении, даже процесс горообразования еще не закончился. А этот катаклизм, он разительно изменит облик планеты!

Снова подумал об аборигенах. Роскошный подарок вручает им природа — планета получает огромное количество воды, целые моря!

Исследователю стало хорошо на душе от этой мысли: ему хотелось, чтобы многочисленные племена планеты вышли окрепшими и закаленными из этой борьбы. Пополнив моря и океаны, цветущая планета будет спокойно оборачиваться вокруг своей стационарной звезды. Мыслящим существам будет раскрываться мир, и они наконец-то начнут разгадывать загадки природы. А догадаются ли о том, что происходит сейчас?

Глядя на ужасающий смерч, который ввинчивался в небо, Исследователь подумал: а не оставить ли здесь какой-нибудь знак? Но что может уцелеть среди такого хаоса да еще на протяжении долгих тысячелетий?

Океан все выше вздымал свою богатырскую грудь, дыша горячим ветром. Зеленая волна уже разъяренно билась о скалу, на которой стоял Исследователь. С замиранием сердца смотрел он, как вода наступает на сушу. Пока еще виднеется над поверхностью разыгравшихся вод цепь гор, но они тонут, тонут! Вот, вот, они уже под водой!

И тут он увидел вдали высоченный вал — океан бросил в бой с материком страшную ударную силу. Вал мчался полным ходом, поглощая огромные волны, и что для него эта «Птаха» и даже эта скала!

Быстрее, быстрее в кабину!

Стартовать!

Ухватился за лапу летательного аппарата и… обмер. Его парализовал страх. Вытаращенным глазом смотрел на ужасающий вал и не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, словно приклеился к этой блестящей лапе.

Конец, гибель, смерть.

Парадоксально, но именно эта мысль мгновенно сняла напряжение, скованность.

Исследователь добрался до люка, упал в кабину, поднялся и, когда темная стена готова была поглотить его вместе со скалой, успел коснуться стартовой кнопки. «Птаха» рванулась в небо сквозь тучу брызг — и застучало так, словно она прокатилась по камням.

Собравшись с силами, Исследователь посмотрел в иллюминатор — от скалы не осталось и следа. Вдогонку первому валу катился другой, еще больший, а там — третий, четвертый… Может быть, это оседает смерч? Да, это из него скатываются разрушительные валы — захваченная планета обрушивает удары на соседку, опустошая ее сушу.

Исследователь перевел дыхание, к нему снова вернулись выдержка и мужество астронавта. Проверил фиксирующие камеры: все в порядке, чувствительные кристаллики воспринимают пейзаж, у него будет уникальный фильм!

Направил «Птаху» вслед за первым, «своим», валом и в течение нескольких часов был свидетелем ужасных разрушений. На другом конце планеты этот вал столкнулся с таким же валом, катившимся навстречу. К счастью, случилось это среди моря, далеко от населенного материка. На этот раз Исследователь поступил осмотрительно: держался на безопасном расстоянии от места столкновения. Что это было за зрелище! Какой всплеск энергии!

Хотелось рассказать коллегам на орбите, но передумал. Стерничий прикажет вернуться: правила безопасности строги. А он ведь должен довести задуманное до конца. Фильм об уникальном явлении природы — это же будет трофей его космического путешествия!

Зафиксировав столкновение валов, Исследователь помчался по линии экватора и вскоре увидел окутанную тучами коническую пирамиду, которую планета выставила навстречу соседней, нависшей над ней на полнеба. Казалось, столкновение неизбежно. А может быть, так и произойдет?

Исследователь ощутил холодок опасности и жар отваги. Пусть сойдутся планеты — на «Птахе» ему ничего не страшно! Познавать новое — это ведь потребность мыслящего мозга!

И эта жажда нового, жажда эмоций, охватившая все его существо, бросала Исследователя в опаснейшие ситуации, удерживала в гуще событий, и так до того самого момента, пока планета, опорожнив все свои моря, не начала удаляться.

Стерничий спокойно наблюдал на экране голубой диск планеты и серебряный овал ее спутника. Угловые их размеры уменьшались с каждой секундой — корабль удалялся, переходя на параболическую орбиту. Теперь можно и отдохнуть. Космический путь перед ними дальний. Почему-то вспомнилась песня:

Далеко-далеко родная планета,

В дымке серебряной тонет.

Хвостатая, ты расскажи нам, комета,

Дома-то нас еще помнят?

Да, расстояние невероятно велико — даже радиоволны не долетают. Но исследование этого региона Галактики идет успешно, и все было бы хорошо, если бы не потеряли они одного участника экспедиции.

Лицо Стерничего нахмурилось. Какой был Ученый…

Замигал сигнал вызова. Стерничий вздрогнул, словно предчувствуя что-то важное. И действительно, ему доложили:

— Отозвался Исследователь. Его «Птаха» исчерпала свои энергетические ресурсы.

— Где он?!

— На поверхности планеты.

Стерничий не колебался ни секунды. По каналам внутренней связи разнесся его приказ:

— Всем приготовиться к торможению. Корабль вывести на круговую околопланетную орбиту. Вспомогательной бригаде приготовиться!

Он был счастлив. Глаз его сверкал радостью.

В электронную память космического корабля была заложена краткая информация:

«Задержка рейса была вызвана проведением спасательной операции. С поверхности третьей от Центрального светила планеты на борт доставлен Ученый первого ряда. В свое оправдание он заявил: захват планеты планетой — явление настолько редкостное, что он считал своим долгом его зафиксировать. Летательный аппарат остался на скале у высочайшей горы планеты».

Быть может, и ныне «Птаха», засыпанная гималайскими снегами, ждет возвращения своих хозяев. И не исключена возможность, что альпинисты, штурмующие Джомолунгму, увидят ее.

Василь Бережной

ЭФЕМЕРИДА ЛЮБВИ

В большом городе, раскинувшемся под прозрачным сводом в кратере Шиллера, произошло чрезвычайное событие. Когда многочисленное его население, как всегда, направилось в свои столовые на обед, ни одна дверь не открылась, нигде не прозвучало из микрофонов привычное «Добро пожаловать! Приятного аппетита!». Такого еще не бывало с тех пор, как люди построили города на Луне. Неслыханно! Невероятно!

Каждый реагировал по-своему. Одни пожимали плечами, другие стучали в двери, полагая, что заело автоматические устройства, было немало и таких, которых это происшествие насмешило.

Но всем было интересно знать: по какой же все-таки причине город остался без обеда?

Вскоре по телевидению было объявлено: это случилось вследствие того, что дежурный кулинар коллега Никон так задумался, что забыл дать программу электронной машине «Аппетит», и вся система после завтрака замерла. Так и сказано было: «замечтался». Не стали сочинять, что, мол, заболел или допустил какой-то там недосмотр, а вот просто-напросто замечтался, да и все тут.

Случай этот развеселил весь город. Долго еще после этого передавались по телевидению и по радио шуточные песни, стихи, даже целые поэмы; газеты печатали юморески, фельетоны, пародии, эпиграммы, шаржи; отдельными брошюрами выпущены были диссертации, научные изыскания и исследования; появились киножурналы и полнометражные фильмы-комедии; драматурги написали пьесы, режиссеры их поставили, а художники так поусердствовали, что пришлось срочно строить новый выставочный павильон. Ни один житель города — и это следует подчеркнуть: ни один! — не остался в стороне, а так или иначе откликнулся. Да и не удивительно, потому что, с одной стороны, каждый в свободное время занимался каким-либо видом искусства (а то и несколькими), а с другой — то, что случилось, нарушило отлично отработанный, десятилетиями действующий механизм жизни.

Никона без конца атаковали: пожалуйста, выступи на сцене, позируй художникам, проанализируй свои переживания научным работникам и тэ дэ и тэ пэ. Всем, видите ли, весело.

Одному только бедному Никону было не до смеха, не до шуток. Он ушел в себя и спрятался. На протяжении длинного лунного дня не появлялся в общественных местах, не прогуливался в скафандре за прозрачным сводом города, хотя все знали, что он любил побродить там в компании своих друзей. Больше того, он выключил в своей квартире видеофонные экраны, и никому неизвестно было, что он делает дома.

«Впал в прострацию, — подумал его друг, философ и астроном, которого за высокий лоб прозвали Сократом. — Частица Вселенной задумала самоизолироваться?» И решил проведать Никона.

Прославленный повар встретил своего друга с мрачной сдержанностью, по всей вероятности думая, что и этот тоже задумал какой-нибудь опус, но, убедившись, что Сократ заглянул просто так, оживился, хотя задумчивость все еще отражалась на его лице. Некоторое время они сидели за столиком молча. Потом разговорились.

— А ты знаешь, — сказал Никон, — только автор первой информации был близок к истине. Я таки замечтался. Меня охватили тогда воспоминания — воспоминания о ней, пойми меня…

Это самое «о ней» произнес Никон с нажимом, вкладывая в эти звуки и восхищение, и боль, и тоску…

Чего-чего, а такого Сократ не ожидал.

— Неужели ты, — с недоверием спросил он, — неужели ты влюбился?

Сам он, кажется, никогда не знал этого чувства и даже не очень верит, что оно и вообще-то существует в природе.

— А почему, собственно, я должен это скрывать? — улыбнулся Никон. — Ну влюбился, что ж в этом такого?

— А… какое содержание вкладываешь ты… в это понятие?

Никон рассмеялся:

— Понятие! Эх ты, философ! Все у тебя понятия и категории…

Вздохнув, он нажал на одну из кнопок, спрятанных в орнаментированном венчике круглой доски стола. Зазвучала тихая музыка. На стенах возникла весенняя степь. Легкий туман поплыл над землей. Засеребрились озерца, зазвенели ручьи, дробя на искры солнечные лучи и радостно журча. Картины постепенно сменяли друг друга. И вот уже не ручьи и даже не река, а целое море зашумело — широкое, безбрежное, и солнце уже ушло в эту глубину и забилось в ней, как огромное горячее сердце. И сверкало оттуда, пробиваясь сквозь синюю толщу, а над морем появились крупные звезды. Но вот тяжелые темные тучи заволокли все. Налетел ветер, провозвестник бури, высоко, щемяще засвистело в траве, глухо застонало над волнами. Отчаянье, томленье, тоска.

Музыка неожиданно оборвалась.

Сократ сказал:

— Что ж, эффектно. Сам записал?

— Да.

— А я и не знал, что ты такой оригинальный композитор.

— Никакой я не композитор, — возразил Никон. — А просто влюбленный. — И ему вдруг стало и жаль чего-то, и обидно, а чего ему жаль, и на кого он обиделся, сам не знал.

— Но все-таки что же это значит? — Сократ посмотрел на своего товарища с детской наивностью. — Что значит «любить»?

Никон не знал, как отвечать. Ну как, например, объяснить дальтонику, что такое зеленый цвет?

Встал и заходил по комнате как тигр в клетке. Остановившись рядом с Сократом, прижал руки к груди.

— Ну как тебе сказать… Я ее так люблю, так люблю…

— Абстрактные понятия.

— Я готов ее на руках носить…

— Не думаю, что ей было бы это удобно.

— Целовал бы ее, целый день держал бы на руках и целовал бы, целовал, целовал…

— Глупости! — возразил Сократ. — Да что же в этом хорошего: прижимать губы к губам или губы к щеке?

Никон замахал руками:

— Да для меня счастье, просто счастье слышать ее голос, видеть, как она ходит! Радостно мне, что она есть на свете!

— Самовнушение, — спокойно констатировал Сократ. — Девушки все одинаково ходят — спортивная программа одна и та же для всех.

— Эх ты! — безнадежно махнул рукою Никон. — Это невозможно понять, это надо почувствовать!

— Я понимаю одно: инстинкт продолжения рода. А все эти красивости, «охи» и «ахи» ни к чему. В старину, как известно из литературы, из-за этой так называемой любви стрелялись, вешались, выжигали кислотою глаза, пробивали черепа, отравляли себя крепкими напитками, глотали дым, сходили с ума, шалели, дурели, чумели, балдели и забывались. Так это ведь были отсталые, можно сказать, дикие существа! Просыпался инстинкт продолжения рода и пробуждал многие другие животные инстинкты. Стыдись, Никон! Представляешь, до чего ты докатился? Влюбился!

Эта тирада, однако, не произвела на Никона никакого впечатления.

— А я, знаешь, выпил вот с досады крепкого вина, — задумчиво произнес он. — Такого вот, как откопали археологи на Кавказе.

— Вот-вот, видишь! — ужаснулся Сократ. — Ты опускаешься до уровня людей далекого прошлого! Какая у тебя может быть досада? Ты ведь утверждаешь, что это радость — влюбиться. Объект твоей любви тоже, естественно, влюблен?

— Да. Но в другого.

— Вот оно что. Цепная реакция! Но этому можно помочь.

— Как?! — с надеждой в голосе спросил Никон.

— А очень просто: забудь ее. Забудь, и все. Зачем о ней думать, если она думает о другом, а этот другой, по всей вероятности, еще о ком-то, а та в свою очередь…

— Неостроумно, — перебил Никон.

— Но согласись, ведь и тут своя, заведомо обозначенная орбита: увлечение, обожание, привычка и, наконец, равнодушие. Так не лучше ли ускорить эволюцию этого понятия и — забыть?

— Легко сказать. Забыть ее просто невозможно, постарайся понять — не-воз-мож-но! Я бы не то что на ракете — на крыльях полетел бы к ней на Землю. Она работает в Заповеднике природы на Украине.

Сократ усмехнулся и встал. Поднял серебристую штору, закрывавшую прозрачную стену, и некоторое время смотрел на город. Движущиеся ленты тротуаров несли в разных направлениях сотни, тысячи людей, прямолинейные и волнистые контуры зданий тянулись к горизонту, а сквозь гигантскую полусферу, защищавшую город от космического холода, струился ливень солнечных лучей.

— Взгляни, Никон, вон там белеет, искрится горбатая крыша. Это Центр здоровья. Там исцеляют от всех болезней.

— Я здоров, зачем мне твой Центр?

— Нет, ты болен. Тяжело болен, дружище. Твои анализаторы дают неправильную картину действительности.

— Да не выдумывай глупостей, — Никон согнул руки в локтях, напрягся, и заиграли мышцы. — Здоровья мне не занимать! Ну а что касается анализаторов, то они точно засвидетельствовали: нет на свете прекраснее ее!

— Если хочешь Знать, у тебя психическое заболевание. И очень опасное.

— Как же оно называется?

— Бе Лю.

— Что за Бе Лю?

— Безнадежная любовь.

Никон рассмеялся, да так заразительно, что казалось, и стены сейчас захохочут вместе с ним.

— Бе Лю! Вот это придумал!

Он никак не мог успокоиться и взрывался все новыми приступами смеха.

А Сократ посматривал на него с сожалением. «Беспричинное возбуждение, — думал он, — то активизация, то падение тонуса. Полное психическое расстройство». Дождавшись, пока Никон успокоился, очень осторожно заметил:

— Если бы ты был в состоянии угомонить свои нервы, я доказал бы тебе, что, собственно, никакой любви в природе не существует.

— Даже безнадежной?

— Не иронизируй. Да, никакой любви. Одни только разговоры о ней, — спокойно и уверенно продолжал Сократ. — Понимаешь? Разговоры! Поскольку это чувство ни в какой степени не отображает самого объекта, а всего-навсего передает субъективное отношение к нему.

— Ну хватит, — Никон сел и вытер платком лицо. — Все-таки мне интересно: неужели ты никогда не был влюблен?

— Хочешь сказать, не балдел ли я? — поморщился Сократ. Нет, как говорили в старину, бог миловал. Но наблюдения показывают, что девяносто девять процентов юношей болеют этой болезнью, в том числе несколько процентов страдают Бе Лю.

В его ровном голосе с менторским оттенком было столько равнодушия и скрипа сухого дерева, что Никон перестал смеяться. «Что с ним случилось? — подумал он, глядя на товарища с сочувствием. — Неужели его интеллект окончательно задушил эмоции? Да какой же это человек? Робот!»

— Послушай… Если ты сам не чувствуешь… Как бы тебе объяснить… — Никон наморщил лоб и некоторое время молчал. — Нет, это объяснить невозможно… Потому что любовь — это таинственная, непостижимая штука! И у каждого она особенная, неповторимая…

— Так уж и неповторимая? Ты окончательно одурел. Не забывай, что мы живем в двадцать первом веке и возможности математической психологии намного расширились. Любовь, как всякое явление материального мира, — поскрипывал голос Сократа, — можно классифицировать и систематизировать, а с помощью координат можно установить движение этого понятия к последующим моментам времени, то есть можно составить эфемериду любви. Если угодно, для тебя я могу это сделать. С точностью до одного дня.

— Лунного или земного? — усмехнулся Никон.

— Земного, — совершенно серьезно ответил Сократ. — Учтя степень твоего эмоционального возбуждения, обстоятельства твоей жизни, твои наклонности, функцию времени и, наконец, воздействие лечения, — можно будет с точностью до двенадцати часов установить, когда именно твоя психика придет в норму. Хочешь?

— Ничего у тебя не получится, мудрый Сократ, хотя ты и знаток математической психологии.

— Получится, и, кроме того, еще раз настоятельно советую тебе обратиться в Центр здоровья.

— Чтобы меня подняли на смех?

— Наоборот, твое появление их очень порадует.

На прощанье Сократ сказал:

— Все будет хорошо. До встречи.

Никон не очень-то спешил в Центр здоровья. Встал на свободную ленту тротуара, и она медленно понесла его мимо жилых кварталов, через зеленые парки с запахами земного леса. Все это видел он множество раз, но сейчас, казалось, видит как бы впервые. Знал, что мраморные корпуса вовсе не мраморные, а пластиковые, что деревья — синтетические и «сажали» их здесь художники и химики, — все это Никон хорошо знал, но воспринимал как настоящее земное. Весь их город синтетический, и это только подтверждает могущество современной науки. Да-да, она сотворила невероятное: создала новую природу на Луне! Но человек… чувства… Неужели Сократ прав?

Центр здоровья — большой квартал, где вокруг огромного главного корпуса расположены многочисленные павильоны. Это не только медицинское учреждение, в котором, кстати, по преимуществу занимаются профилактикой, но и научно-исследовательский институт. Раньше Никон не бывал здесь никогда и теперь с интересом рассматривал все. Идя по широкой пальмовой аллее, думал о своем друге-аскете, и возникало в его душе чувство протеста. «Эфемерида любви»! Что это тебе — небесное тело, которое движется по заранее вычисленной орбите? Нет уж, дудки! Небо моей души, пожалуй, и выше, сложнее того, что над нашими головами. И любовь сверкает в душе негасимым солнцем! Написать, написать симфонию Солнца…

В главном корпусе встретили Никона изящные, веселые, может быть, даже слишком веселые аспирантки. Он, бедный, и не догадывался, что это его появление вызвало такое оживление. Хитроглазые девушки сразу узнали в нем «мечтателя» и с трудом сдерживали смех.

В регистрационном зале подошла к нему походкой балерины приветливая аспирантка и так сверкнула голубизной красивых глаз, что Никон даже зажмурился. Зажмурился и сразу же подумал об «объекте своего чувства», как сказал бы Сократ. Всех девушек он автоматически сравнивал с нею, и это сравнение было конечно же не в их пользу. Она — это солнце, звезда, это песня, музыка, она — это весь мир! Такой она вошла в его сердце.

— Простите, пожалуйста, — начал Никон, не находя нужных слов и с надеждой глядя на прекрасную аспирантку, — но я пришел… как бы вам сказать… по совету своего товарища…

Чарующая улыбка успокоила его:

— Я знаю, он консультировался с нами.

— Сократ?

— Пусть будет по-вашему, Сократ — это мудрый человек.

— Вы имеете в виду великого эллина или моего товарища?

— А это уже секрет, догадайтесь!

Аспирантка грациозно подошла к одному из стеллажей, инкрустированному под дуб, и взяла маленькую катушечку.

— Прошу вас, посмотрите, — она вставила катушечку в черную коробочку и нажала кнопку. Крышка коробочки засветилась, и Никон увидел Сократа.

— Он прошел у нас курс так называемого эмоционального лечения.

— Какие там эмоции! — удивился Никон. — Он совершенно не понимает… не испытывал таких, например, эмоций, как… не знаю, как вам точнее сказать…

Аспирантка снова не удержалась и усмехнулась:

— Я догадываюсь, о чем вы… Но ведь раньше он очень страдал от безнадежной любви.

— Кто? Этот сухарь? Эта логическая конструкция? — И Никон расхохотался. — Да вы шутите, конечно, шутите!

— Вам не верится? Что ж, это, пожалуй, самая высокая оценка нашего лечения. Ознакомьтесь с историей болезни и курсом лечения, и вы убедитесь в этом. Подумайте. Взвесьте.

И она ушла.

Никон сел к аппарату. На белом экране появлялись то графики эмоций, то цифры, соответствующие количеству полученных Сократом биомагнитных импульсов, то сложные показатели ориентации памяти, которых без специальной подготовки и не поймешь, то его лицо, сперва изможденное и измученное, а затем все более спокойное. Теперь Никон уже не смеялся. Получалось, что все это серьезно.

Он думал все-таки о ней, вспоминал встречи, разговоры там, на далекой Земле, окруженной голубым ореолом. Это было нечто сказочное, прекрасное, прозрачное и одурманивающее… Они ходили с нею по высоким травам, пугали диких птиц, любовались красотой угасающего Солнца. А лыжные прогулки по скрипучему снегу Антарктиды? А полеты в спутнике? И в глазах ее сияло предчувствие счастья. Так неужели все это — только электронная цепочка, застрявшая в памяти? И что же — если стереть эти отпечатки, все образы исчезнут, словно их и не было? Никон вздрогнул. Убить образ самого дорогого человека? И ради чего? Чтобы, как говорится, прийти в норму? Эх, сократовский у тебя лоб, дружище, но… Когда же она обдала меня холодом, я хотя и делал вид, что спокоен, но едва сдерживался, чтобы не закричать от отчаянья. А с каким ледяным пренебрежением отвергла она мое приглашение прилететь сюда, на Луну… Но и Сократ тоже хорош: не сказал ни слова о том, что и у него все это было… А та встреча с черноволосым юношей: как она ему улыбнулась! Это была капля, переполнившая чашу. Скверное это чувство — ревность, а ведь жжет оно, рвет на части, мучает…

Никон вздохнул, осмотрелся и решительно встал. Черт побери, так ведь можно сойти с ума!

Гулко шагая, вышел из зала.

— Когда начнем? — спросила, идя ему навстречу, красивая аспирантка.

— А никогда! — весело воскликнул Никон.

— Почему же? — округлились ее глаза.

— А вы сами разве не влюблялись? — шагнул к ней Никон, и девушка покраснела. — Нет? Так вот, когда влюбитесь, тогда поймете! Если бы Сократ откровенно рассказал мне о себе, я бы к вам не пришел… То есть я хочу сказать: не осмелился бы отнимать у вас драгоценное время. Так что это его вина.

— Нет, — сказала аспирантка, — он, может быть, вам и рассказал бы. Если бы мог. Но ведь в его памяти не осталось информации не только о безнадежной любви, но и о курсе лечения. Он, словно в старинной легенде, испил напитка забвения. Так что и вы не бойтесь: жалеть просто не сможете.

— Премного благодарен! Пусть уж я буду таким, как есть, «замечтавшимся».

— А больше не оставите нас без обеда? — девушка игриво наклонила голову.

— Во имя развития нашего искусства можно будет и еще разок…

— Смотрите, а то не все еще сказали о вас сатирики! погрозила пальцем аспирантка. И такая милая улыбка озарила ее лицо, что Никон, даже возвратись домой, все еще эту улыбку вспоминал.

Хорошее, необъяснимо радостное настроение охватило его. Даже синтетическая обстановка жилища теперь казалась ему привлекательной. Он вышагивал по комнате бодро и весело, словно предчувствуя что-то светлое, окрыляющее.

И когда неожиданно зазвенел звонок, Никон со смутной надеждой бросился открывать.

Пришел Сократ… Но разочарование овладело Никоном лишь на какое-то мгновенье, а затем он снова просиял:

— Ну что — составил эфемериду любви?

— Составил. — Сократ был немного удивлен легкомысленной веселостью друга и продолжал с нарочитой серьезностью: — Защитные силы твоего организма еще не вступили в активную стадию, но вскоре это произойдет. В конечном счете психика сводится к химизму, выделению определенных веществ в кровь. Вот график…

Но он не успел продемонстрировать свои психологические схемы: раздался сигнал видеофона — обычный, такой, как всегда, — нежный, мелодичный сигнал. Но Никону он почему-то показался волшебным, словно душа его внезапно обрела сверхъестественное чутье. Он торопливо включил экраны. И вот затрепетала перед глазами шелковая голубизна — сперва по стенам, потом по потолку. Словно из морской пучины постепенно проступило, вынырнуло радостное девичье лицо. Оно смотрело отовсюду, и взгляды выразительных глаз сходились на лице Никона.

— Любимый мой, — шевельнулись ее губы, — неужели ты не догадался, что я только испытывала тебя?

— Я… я… — растерянно бормотал Никон.

— Расскажу все, когда встретимся. Я ведь сейчас на ракете. Встречай «Тайфун»!

Экраны погасли. Ошеломленный Сократ выронил клочок бумаги, на котором выведена была эфемерида любви.

— «Тайфун»! «Тайфун»! — встряхнул его за плечи Никон. — С Земли летит «Тайфун»!

Василь Бережной

ЛЕГЕНДА О СЧАСТЬЕ

Этот небольшой пакет окончательно нарушил и без того шаткое равновесие в семье достаточно молодого и недостаточно известного ученого Миколы Покопанного. Начинался курортный сезон, и его жена (он называл ее Гроссбухом) настаивала на поездке в Сочи, а Микола робко выдвигал какие-то идеи относительно села. Ему, видите ли, нужна тишина, он любит копаться в огороде и прочее в том же духе. Жена уже чувствовала: еще один энергичный нажим — и он согласится с нею. Но именно в этот момент принесли этот злосчастный пакет. Вскрыв пакет и выложив на стол фотографии, Микола воскликнул:

— Никуда не еду! Все! Решено!

Сразу сообразив, что Сочи отошли в небытие, Гроссбух все же не удержалась:

— Как это не едешь?

— А вот так! Работать буду.

— Эгоист! Не жизнь с тобой, а сплошное мученье! Счастья за все годы не видела ни на одну начинку.

— Милый мой Гроссбух, — сказал Микола, поглядывая на фотографии, — разве ты не представляешь, что такое счастье?

— Вон у Пазуренков машина, дача, летом ездят к морю.

— Да им из-за этой дачи и голову некогда поднять.

— Не беспокойся: жена у него и одевается по моде, и в Болгарию ездила отдыхать.

— Эх, не понимаешь ты, что такое счастье, совсем не понимаешь. Для меня вот расшифровать эти письмена самое большое счастье!

— Опять что-нибудь шумерское?

— Нет, кажется, еще древнее. — Микола провел лупой над фотографией. — Вот эти глиняные таблички найдены в одном захоронении, на которое случайно наткнулись геологи в Афганистане. В предгорье.

Гроссбух надулась и, считая себя глубоко оскорбленной, вышла из комнаты. Микола остался наедине со своими уникальными фотодокументами. И тут же позабыл о своей стычке с женой и вообще обо всем на свете.

Только в канун Нового года, когда Киев укрылся снегом, в руках Миколы был черновик произведения, написанного тысячи лет назад на сырой глине. В нем оставалось еще немало непонятных мест, но основа уже прояснилась. Работал Микола до самозабвения, не думая о сне и еде, а на одежду обращал внимание только тогда, когда «ездил в Ленинград, чтобы сопоставить свои фотокопии с какими-то шумерскими таблицами, хранящимися в Эрмитаже.

Гроссбух оставила его еще осенью. Не захотела жить с «эгоистом, который думает только о себе», ей «надоело считать эти несчастные копейки», «терпение лопнуло»… Болезненно ли переживал это событие Микола? Возможно, что и так. Но друзья, коллеги, даже соседи этого не заметили. Как всегда, оставался он уравновешенным и дотошным исследователем. Многие радовались его успехам, но были и такие, что только пожимали плечами.

Медленно, но верно продвигался Микола вперед. Расшифровку этих древнейших письмен можно было сравнить, пожалуй, с добыванием жемчуга, с той только разницей, что добыть жемчужины слов гораздо труднее: ведь пласты тысячелетий прячут свои сокровища надежнее, чем воды океана. И как это ни странно, но охватывало Миколу чувство некоего совершенно нового, никому не ведомого простора. В сознание как бы входил древний мир, и с каждой строкой все шире и глубже. В этом психологическом комплексе были и привычки, и представления, и верования творца поэмы, но все это по какой-то непонятной причине преображалось в Миколином восприятии в некое пространство. Быть может, потому, что за этими знаками и символами видел он площади древнейшего города, храмы, реки и луга, отары овец, скалы, горы… Как бы там ни было, а долгие месяцы, проведенные в многотрудной работе, промелькнули для Миколы мгновеньем. И, вспыхивая, как молния, являлись открытия.

Отвоеванную у тысячелетий и подготовленную к печати поэму молодой ученый называл «Легендой о счастье». Вот ее текст:

Буту, пастух из овчарни Лахара,

Оставил стада и о травах забыл и деревьях,

Буту, пастух молодой, к дому бога пришел

И обратился с поклоном к жрецу от Шамшама:

— О жрец, так много овец и роз

Я пасу на лугах и долинах, дарованных щедростью божьей,

И дыхание жизни меня радует, право.

Но где оно, счастье, ответствуй!

Я смотрел в глаза коз и овец и спрашивал: «Где оно, счастье?»

Спрашивал я и у рыб, над водною гладью склонясь: «Где оно, счастье?»

И у колосьев ячменя я спрашивал: «Где оно, счастье?»

Но мне никто не ответил — ни овцы, ни рыбы, ни ячмень.

А друзья надо мной лишь потешались, смеялись.

Тяжко мне на душе, о жрец!

Ты ведь знаешь Тайны, которые боги скрывают от смертных.

Ты мудрый, скажи мне, ответь мне: «Где счастье?»

Долго молчал жрец Шамшама, не давая ответа,

А Буту, пастух из овчарни Лахара, долго стоял-ожидая.

— Демон сомненья зерно заронил ядовитое

В душу твою, пастух, — прервал молчание жрец,

Боги спустили Лахара на землю,

Чтобы овец разводил он и коз и поил небеса молоком.

А чтобы полнее были овчарни,

Даровали боги жизнь людям.

Но демон зерно ядовитое заронил в твою душу, пастух и оно проросло!

Если овцы твои и козы не дали счастья тебе,

Если ячмень твой и лоза винограда

Не дали счастья тебе,

Отправляйся, Буту, счастье искать по белому свету.

О Буту, пока нет знака на табличке жизни твоей,

Пока не запечатлела Нината на ней знака смерти, иди!

— А куда мне идти? — спросил Буту.

Скажи, Шамшама, куда, скажи мне, о жрец!

— Путь на восток ты держи через реки, где водится рыба,

Через долины, где люди пестуют пышные хлеба,

И через горы, где водятся дикие козы и рыскают хищные звери,

Там за горами-долами Край Счастья простерся.

Но знай. Буту, что никто из людей

В том краю еще не был!

Ни один глаз не видел несравненных просторов,

Ни одна грудь не вдыхала их воздух хрустальный,

Нината ставила знак, и дыханье жизни улетало.

— Видать, они были старые, — молвил Буту, — а я молодой, я дойду!

Пастух Буту пошел на восток, пошел на восток пастух.

Вышел на берег широкой реки, где лежал и стонал рыбак.

Он лежал и стонал от боли в руках и ногах.

— Скажи мне, о бедный рыбак, скажи мне, кто обидел тебя?

— Рыба Hyp поразила меня… Жестокая рыба Hyp.

У нее острые жгучие стрелы.

Глазом смерти смотрит она, гонит она рыбаков с реки.

— Я поймаю эту хищную рыбу Hyp! — пообещал Буту.

Почему бы ее не поймать?

Диких коз я ловил, почему не поймать мне рыбу?

И пантер я ловил, мне ль ее не поймать, рыбу Hyp?

Я изловлю эту рыбу!

Сделал Буту затяжную петлю и в воду ее зашвырнул.

Попалась рыба в его петлю, хищная рыба Hyp.

Вытащил рыбу на берег и убил у всех на виду.

Обрадовались рыбаки.

— Вот ты каков! — сказали они.

— Останься, живи у нас! По белому свету таскаться зачем?

— Нет, — Буту ответил, — путь мой далек…

И дальше, дальше пошел на восток,

Идет и видит: Засохла долина, обмелели каналы,

Трава пожелтела, деревья мертвы.

Козы не щиплют траву, овцы не нагуливают жира,

Люди земли и сохи плачут от горя:

— Страшный Единорог, спущенный с неба, опустошает землю,

и нет у нас ни белых, ни черных коз, ни белой,

ни черной овцы; земля иссохла без влаги, не родит, —

отлетает дыханье жизни.

— Есть у меня на него затяжная петля! — воскликнул пастух.

Почему бы мне его не поймать?

Диких коз я ловил, — почему бы не поймать Единорога?

Пантер я ловил, — почему бы не поймать Единорога?

Рыба Hyp попалась в петлю, — почему бы не словить и Едино рога?

Встретив Единорога, пастух накинул петлю,

Затяжную петлю накинул на голову зверя

И привязал его к дереву сухому.

Долго боролся Единорог.

Бил копытами землю, рыл ее рогом,

Но крепкой оказалась петля, все сильнее сдавливала тело.

Доконал пастух Единорога, Буту его доконал!

— Оставайся у нас, — просили люди Земли,

Теперь потечет вода, оживет пустыня,

Вырастут хлеба, хлевы наполнятся овцами,

— Нет, — Буту отвечал, — путь мой далек… —

И дальше по шел на восток.

День и ночь — на восток, на восток.

Вступил он в кедровый лес, полный живности,

И прилег отдохнуть у источника,

Утолив жажду, прилег в тени отдохнуть.

Увидел рядом красавицу и подумал: это Инанна?

Огнем обдало — девушка была, как богиня Инанна!

«Поцелуй меня!» — манили ее глаза.

«Поцелуй меня», — вопили ее уста.

«Возьми меня, возьми мою девственность».

Обнял ее пастух, прижал к себе, целовал ее уста,

нежил ее тело, но обладать ею не решился, поднялся и пошел

На восток и на восток искать Край Счастья.

Долго петлял между голых камней,

Поднимался все выше и выше к небу.

Там, за горами, должен быть Край Счастья.

Край, где нет страданий и страха, где все люди — братья,

там, за горами, должен быть Край Счастья!

Но упал Буту, дыханье жизни отлетело,

Горный бог Дингир бросил на него взор смерти.

…Весной заявилась к Миколе Гроссбух. Зиму прожила у матери, тщетно ожидая Миколиного визита, а потом взяла и заявилась. Ведь пришло к Миколе признание, неслыханный успех. Бывшая жена сперва обрадовалась, а потом осерчала: снова счастье обходит ее стороной. Встреча была холодной и сдержанной до крайности. Микола не чувствовал себя виноватым, не просил прощения, не извинялся.

— Ну а как ты сам: нашел уже свое счастье? — не без иронии спросила Гроссбух, вставая, чтобы уйти.

— Мы все время на пути к счастью… — не желая замечать иронии, сказал Микола. — Только у каждого своя дорога, а главное — не заблудиться.

Василь Бережной

ТАЙНА ДОМА ВЕЧНОСТИ

Был жаркий осенний день, а пассажирам серой от пыли машины, которая мчалась из Каира в Эль-Гизу, даже встречный ток воздуха не давал облегчения от немыслимой жары. Казалось, пальмы по обеим сторонам дороги, напуганные тропическим дыханием пустыни, стремглав бегут назад, ища спасения.

— Вот они где! — воскликнула Вивиан, глядя вправо. Словно горы…

И верно, на таком расстоянии пирамиды напоминали темные горные вершины на голубом дымчатом фоне. Но расстояние быстро сокращалось, и настал момент, когда эти рукотворные горы начали расти, как бы уходя все выше в небо. И тогда Рей попросил шофера остановиться.

— Пойдем пешком.

Вивиан, его жена, переглянулась со своей подругой: мол, сама видишь, уже начинаются причуды и чудачества. Нехотя встала с мягкого сиденья, отошла в тень деревьев, за нею подруга. Рядом с высокой Вивиан она казалась девочкой, и белая ее шляпка тоже казалась детской под крылом широченного сомбреро Вивиан.

— И так вот, Бетти, бывает часто, — негромко произнесла Вивиан. — Его непременно муха какая-нибудь укусит.

— Я знаю, у всех мужей клепки в голове не хватает. Потому и замуж не тороплюсь.

Рей шел, не отрывая взгляда от пирамид и совершенно не слушая дам. Какое-то глубокое, сильное чувство пробуждалось в нем, лицо просветлело.

— Вы только посмотрите, как они поднимаются вверх. Как будто растут. Третье тысячелетие до нашей эры…

Сквозь дымку разогретого солнцем воздуха контуры Великих пирамид с каждым шагом проступали все четче и резче.

Легкая дымка, которая все время плыла над горизонтом, начала темнеть и, отяжелев, понемногу оседала на коричневые пески Сахары.

Вивиан бросила многозначительный взгляд на подругу, как бы желая обратить ее внимание на выражение экстаза, появившееся на лице Рея. А он действительно был взволнован: какое величие и гармония в этих рукотворных горах, созданных человеком тысячи лет назад!

— Вот эта первая — пирамида Хеопса. Самая высокая: сто сорок шесть метров. «Дом вечности» — так называли древние египтяне и эту, и другие пирамиды.

Дамы вроде бы вежливо слушали Рея, а на самом деле их внимание приковала пестрая толпа у пирамиды.

— Грани пирамид строители с величайшей точностью ориентировали по сторонам света, — продолжал Рей, — и это свидетельствует о высоком уровне астрономических знаний. А сама идея сооружения этих «домов вечности» (так называли древние свои пирамиды) возникла, естественно, из их религиозных представлений.

Вивиан увидела нескольких верблюдов — алые попоны, разукрашенная сбруя и такие забавные лохматые головы! Не выдержала и восторженно воскликнула:

— Посмотри, Бетти, какие они оригинальные! Как будто из папье-маше и такие большие!

— Великолепно! — всплеснула руками Бетти. — Очаровашки!

А верблюды словно совершали некий важный ритуал. По требованию своих хозяев медленно вставали на колени и спокойно ждали, пока на горбатую спину, укрытую ярким ковром, не усядется туристка, затем поднимались и, элегантно подняв голову, делали несколько шагов. Щелкал фотоаппарат, и флегматичные животные опять становились на колени, чтобы ссадить своих наездниц. Хозяева тоже кланялись, получая доллары.

— Сфотографируемся на верблюдах? — Вивиан охватило радостное настроение. — На фоне пустыни и пирамид!

— Еще бы! — обрадовалась Бетти. — И чтобы Сфинкс был виден. Это ведь такая экзотика!

Рей прервал свой экскурс в историю Древнего Египта, оставил дам и направился к подножию пирамиды Хеопса,

Впечатление менялось с каждым шагом. Он видел фотографии пирамид, рисунки, фильмы, и в сознании остался отпечаток исторического памятника. Но где там! Реальность превзошла все ожидания, предстала полной неожиданностью.

Рея охватило волнующее чувство. Могучие каменные громады словно прижимали его к земле, и он едва переставлял ноги. А когда подошел вплотную, пирамида поднялась в небо сплошной стеной и заслонила весь мир. Вот тогда-то и ощутил Рей настоящий восторг: это же создано руками человека! Все эти бесчисленные каменные кубы, исклеванные временем, некогда были отшлифованы, пригнаны друг к другу с геометрической точностью. Словно кристалл к кристаллу. Да, это был могучий процесс кристаллизации величественного замысла…

На какое-то мгновение охватило Рея чувство всечеловечности, сопричастности, и он представил себя в одном ряду с теми древними строителями, которые давным-давно отошли во мглу тысячелетий. Предельно простая форма, а вместе с тем как же это величественно!

Широко раскинув руки, прижался к камню, и ему передалось нежное, похожее на человеческое тепло.

Тем временем Вивиан и Бетти в полной мере наслаждались экзотикой. Сфотографировались на верблюдах и перед Большим сфинксом, обличье которого было испещрено пулями наполеоновских солдат, и у пирамиды Хеопса. Накупили множество сувениров — кувшинчиков, барельефов, медальонов. Особенно им понравился тяжелый медальон с рельефным изображением красавицы Нефертити. От черного металла как бы веяло седой древностью.

— У меня не выходят из головы женские украшения в Каирском музее, — сказала Вивиан.

— И у меня они тоже стоят перед глазами, — вздохнула Бетти. — Просто удивительно, какие в те времена были изысканные вкусы.

— Золото, драгоценные камни… Ах, что ни говори, а ведь и тогда женщину умели ценить.

— Может быть, даже больше, чем сейчас, — сдерживая улыбку, заметила Бетти, но этот ее намек на Рея, игнорировавшего их общество, не обидел Вивиан. — Что он там делает?

— Я ведь тебе говорила, что все ученые чудаковаты, — пожала плечами Вивиан. — Видишь, он уже что-то вымеривает, высчитывает. Вместо того чтобы хоть немного отдохнуть, как все нормальные люди. Ах, боже мой, вот уже и аппаратуру какую-то устанавливает! И точно то же самое происходило в Баальбеке. Ему лишь бы измерять…

И действительно, Рей, которому помогал шофер, возился с компасом и теодолитом, устанавливая штатив.

Солнце палило нещадно, и женщины отправились в небольшой павильон выпить живительной кока-колы. Оглянулись, а Рея уже не видно — ученый турист скрылся за пирамидой, чтобы обозначить положение ее граней. Но вот он заторопился к ним.

— Сенсация! — закричал он еще издалека. — Если бы вы знали, какая сенсация!

— Пирамида тонет в песке? — пошутила Вивиан.

— Наклонилась? — послышался сухой смешок Бетти.

— Пить будешь? — И Вивиан поставила перед мужем шоколадного цвета бутылку.

Рей налил себе стакан и выпил залпом. И теперь уже спокойно сказал:

— Пирамида отклонилась на запад.

— И что теперь будет? Как мы это переживем?

Рей посмотрел на жену снисходительно.

— Оставь, пожалуйста, свои остроты. Речь идет о серьезном научном открытии. Оказывается, грани пирамиды сориентированы неточно. Они отклоняются на запад больше чем на три угловые минуты.

Если этими словами Рей надеялся сразить своих собеседниц, то он горько ошибся. Его «сенсация» не произвела на них ни малейшего впечатления. Правда, заметив, что он начинает бледнеть (а это было признаком нервного взрыва), Вивиан, изобразив заинтересованность, спросила:

— Чем же ты объясняешь такое отклонение? Возможно, так она и была построена?

— Нет, это исключается! — немного успокоившись, ответил Рей. — Древние египтяне умели точно обозначить стороны света. По звездам.

— А звезды-то не стоят на месте, — усмехнулась Бетти.

Рей даже не посмотрел в ее сторону. Крупные складки появились у него на лбу. А что, если он ошибся? Такие измерения нельзя проводить поспешно. Его репутация ученого…

На следующее утро он снова отправился в Эль-Гизу, оставив Вивиан с Бетти в Каире. Машина мчалась по укатанному асфальту, опережая переполненные пассажирами короткие зеленые поезда.

Пирамиды стояли строгие и величественные в своем молчании, а Большой сфинкс взирал на мир незрячими глазами, словно вопрошая: «Что здесь происходит?» У подножия уже сновали туристы, и их цепочка потянулась в темный проем, открывающий вход в пирамиду.

Всю эту картину окинул Рей беглым взглядом. Сегодня он не восторгался грандиозностью этих старых как мир сооружений: не было на это времени, да и настроен он был совсем иначе. Целый день бродил вокруг трех больших пирамид, выверяя их ориентацию. Солнце уже коснулось песков Сахары, когда он вытер пот со лба. Теперь не оставалось никакого сомнения — пирамиды повернуты на запад почти на четыре угловые минуты! Неужели это все-таки неточность строителей? Почему же она повторилась трижды, да еще с такой точностью?

Вывел ученого из задумчивости голос подростка-араба.

На ломаном английском языке, а еще больше жестами, он приглашал подняться на вершину пирамиды Хеопса.

— Пирамида — солнце!

Рей посмотрел на запад — пустыня проникнута темно-оранжевым светом, кое-где тронутым тенями. Солнце выглядит узкой раскаленной дужкой. Вот-вот спрячется. Мальчик тронул Рея за локоть:

— Спешить! Солнце-пирамида! Один доллар.

И юный араб бросился к пирамиде, а Рей вприпрыжку побежал за ним, поддерживая рукой висящий на шее фотоаппарат. Мальчишка взобрался на камень, подал руку, и в то же мгновенье Рей оказался возле него. Мальчик устремился вверх хорошо знакомыми зигзагами, и по мере того как они поднимались краешек солнца увеличивался, разбухая.

— Смотреть пустыня — красивый! — выкрикнул мальчишка, поворачивая черную голову к Рею. — Фото делать!

Пейзаж и действительно был неповторимо великолепен. Далеко внизу, на горизонте, солнце утопало в песках, и в лазурной вышине проступали звезды.

Стоя на выветренных камнях вершины пирамиды, Рей неожиданно ощутил дыхание космоса…

Мальчик молча сел на теплые камни, чтобы перевести дух, а Рей принялся фотографировать сверху облитый киноварью склон пирамиды. Аппарат мгновенно выдавал готовые снимки, так что можно было сделать пробу. Привычным движением открыл крышку и неожиданно увидел на фото одну черноту. Пленка была засвечена. Проверил герметичность аппарата, повернул валик, навел объектив и снова нажал спуск. Но и эта фотография оказалась целиком черной. Что же это такое, черт побери!

Так и не дождалось солнце, пока взглянет Рей на его медно-красный сегмент. Наблюдательный проводник мог бы поклясться, что этот странный человек только и делает, что копается в своем аппарате.

Там, где пустыня смыкалась с небом, возникла золотая стена, внизу золото начало темнеть, словно стену размывали тени, которые безмолвными волнами катились по пескам…

Но Рей этого не видел. Он вертелся во все стороны, то открывая, то закрывая аппарат. Мальчик, боясь, что он оступится и упадет, ходил за ним по пятам, и можно было подумать, что двое на вершине пирамиды исполняют какой-то причудливый танец.

Бедный проводник уже подумал было, что напрасно затащил этого чудака на пирамиду, а о долларе нечего и мечтать, но ошибся. Человек, который почему-то не пожелал любоваться заходом солнца, настроен был радостно и весело и дал ему пятидолларовую бумажку.

А на следующий день мальчик получил еще больше — он носил на пирамиду ящики с аппаратурой, с которой странноватый человек провозился едва ли не до самого вечера. Помогая укладывать ящики снова в машины, мальчик сказал:

— Солнце заходит — красиво! Поведу — не надо доллар!

Рей только усмехнулся:

— Пирамида, бой, не любит фотопленку, а вот почему — в этом надо еще разобраться. А заход солнца увидим в следующий раз.

Мальчик зачарованно смотрел вслед машине. Почему этот мистер отказался? Бесплатно ведь…

Ужинали в Каире, в ресторане «Лотос». Вивиан и Бетти были в хорошем настроении: они не только повидали в музее все древнеегипетские женские украшения, но и заказали копии некоторых из них для себя. Рей не прислушивался к их разговорам. После того, что он открыл там, на вершине пирамиды, разве могла заинтересовать его женская мода древности? Он думал о явлении, на которое наткнулся совершенно случайно. Часто так и бывает: принялся проверять ориентацию, а натолкнулся…

— Мне кажется, милый, что ты все еще у своих пирамид, сказала Вивиан, как бы угадывая его мысли. — Обдумываешь отклонение? Но ведь оно столь незначительно, и стоит ли вообще принимать его во внимание?

— Больше того, — эхом отозвалась Бетти, — просто поразительно, как они, не имея компаса, могли…

— Да, — произнес Рей, наливая коньяку в кофе. — Отклонение незначительное, и я уже знаю, что его можно объяснить… движением самого континента.

— Интересно! — с деланной оживленностью воскликнула Бетти. — Значит, строили-таки абсолютно точно?

— Получается, что так. Меня самого удивляет такая точность.

Дамы оставили эту тему — из краткого научного отступления снова вернулись в свой узенький мирок, и стало ясно, что и отступление-то сделали они из вежливости.

— Милый, ты заказал билеты в Александрию? — спросила Вивиан. — Говорят, где-то там роскошная вилла короля.

— Посреди очаровательного пальмового парка, — добавила Бетти. — Этот последний король, кажется, не лишен был хорошего вкуса.

— Вам скучно в Каире? — удивился Рей. — Но как же можно приехать сюда и не увидеть золотые вещи из гробницы Тутанхамона, не побывать в цитадели?..

— А что там интересного? — спросила Бетти.

— Там роскошная мечеть Мухаммеда Али, а во дворе ее глубокий колодец с уникальной акустикой.

Дамы вопросительно взглянули на Рея, и он объяснил:

— Произнесешь над колодцем, скажем, «о-о-о!», обойдешь двор, подойдешь к колодцу снова, а оттуда все еще доносится твой голос.

— Ну что ж, — вздохнула Вивиан, — мы в цитадели побываем, а ты?

— Мне нужно еще кое-что уточнить…

— Опять пирамида?

— Да.

— Сам говоришь ведь — движется континент.

Бетти усмехнулась:

— После шампанского и я это чувствую.

— Или у тебя еще одна сенсация? — не отступалась Вивиан.

«Все-таки у нее чуткая натура», — подумал Рей и, глядя ей в лицо, сказал:

— Ты угадала, милая. Сенсации меня просто преследуют.

— А нам в музее читали некоторые страницы из «Книги мертвых», — неожиданно вставила Бетти. — И я представить себе не могла, как богата египетская мифология.

— Мы многого еще не можем себе представить.

— Я записала несколько афоризмов. — Бетти достала из сумки свой блокнот и прочла: — «Я отворяю врата Неба, я переступил врата Земли».

Рей поднял голову и переспросил:

— Как, простите? Переступил врата Земли?

— «Я отворяю врата Неба, я переступил врата Земли», повторила Бетти, на этот раз уже почти патетически, потому что почувствовала, что Рей не на шутку заинтересовался афоризмом. — Не правда ли, это подлинная поэзия?

— Послушайте… Да ведь эта метафора вовсе не однозначна! — заволновался Рей. — Она вызывает неожиданные ассоциации! Видите ли… На вершине пирамиды Хеопса я обнаружил источник радиации… Склонялся к мысли, что в составе камня — скопление радиоактивных элементов. А теперь… Я отворяю ворота Неба!

— Наконец-то мы слышим и о второй сенсации!

— Да-да-да! Это, может быть, сенсация века! — и Рей прижался грудью к столу. — Если это подтвердится… Невероятно! Пирамида Хеопса — межзвездный маяк!

— Это действительно что-то новое.

— Я записал эти излучения и теперь могу предположить, что это — сигналы. И я допускаю, что это именно так. Представляете? Сколько тысяч лет некий квантовый генератор посылает в определенную точку неба свои сигналы!.. Возможно, это связано с ориентацией граней пирамиды? Или генератор установлен когда она была уже построена?

— А кто же его установил? — Бетти посмотрела на Рея такими наивными глазами, что тот усмехнулся.

— Такие вопросы легче задавать, чем на них отвечать.

— Но ведь не древние египтяне, — сказала Вивиан. — Ни лазеров, ни мазеров у них не было.

— Неужели… инопланетяне? — неуверенно произнесла Бетти.

— Такой вывод напрашивается, — ответил Рей, — и не исключена возможность, что это подтвердится. Но сперва надо расшифровать сигнал и увидеть генератор.

— Действительно сенсация, — усмехнулась Вивиан.

— Не сенсация, а открытие, — возразил Рей.

— Ох уж эти ученые! — вздохнула Бетти. — С каждой тайны они ощипывают перья. Это же так скучно!

— Не беспокойтесь: на месте одной раскрытой наукой тайны тут же возникает несколько новых! Цепная реакция познания мира.

Каковы же результаты исследования пирамиды Хеопса? К сожалению, пока никаких. В долине старого Нила загремели взрывы — война опередила ученых.

Василь Бережной

ФЕНОМЕН НООСФЕРЫ

Отложить старт? Да мыслимо ли это? Такого еще не было на протяжении всей длительной галактической экспедиции!

Сот нервничал. Мешки на ногах то набухали, то сморщивались, и тело его то поднималось, то опускалось едва ли не до самого пола. Большой передний глаз излучал неудовольствие.

— Да ты понимаешь, чего требуешь?

— Я не требую, а прошу. — Юный Вей затянул глаз пленкой, вероятно, чтобы не видеть, как сердится старый мудрый Сот.

— Тебе известно, что мы закончили свою программу исследования Земли?

— Да.

— Ты знаешь, что люди уже перебрасывают мост сюда, на Луну?

— Знаю.

— А о том, что контакты с ними перенесены на будущее, не забыл?

— Нет.

— Так что же ты вопреки логике добиваешься отсрочки старта?

Вею показалось, что голос старого ученого стал мягче.

— Я прошу всего-навсего семь земных часов, — вкрадчиво произнес он, — всего только семь.

— Почему именно семь?

— Объясню. Мой объект все ночи проводит под открытым небом и то ли спит, то ли не спит, но мозг его создает такие причудливые образы, такую мозаику зримых, цветных абстракций, что, когда я увидел их на экране, мое тело от напряжения эстетических эмоций приняло форму идеального шара. Я хочу зафиксировать одну его ночь — это пять часов. Плюс два часа полета на Землю и обратно.

— Я всегда был против того, чтобы в состав экспедиции включать художников, — бросил Сот, скользя над полом кабины. — Они так далеки от понимания дисциплины и целенаправленности…

Сот начал равномерно двигаться, это вселяло в сердце Вея надежду, и молодой художник начал осторожное наступление:

— Если бы мудрый Сот знал, какой мозг у этого токийца! Исключительно одаренный человек. Его композиции впечатляют неожиданным сочетанием самых разнообразных форм, смелыми спектрами колеров, которые вызывают непостижимые каскады ощущений.

Сот качнул конусом головы:

— Если на этом свете и есть что-нибудь непостижимое, то это ваше, Вей, красноречие, а скорее — краснобайство. Почему бы не сказать просто: его композиции оставляют большое впечатление?

— Я понимаю, мудрый Сот… — Вей блаженно затянул глаз перепонкой: раз уж Стерновой снизошел до дискуссии, значит, уступит.

— А я не понимаю, — не дал ему договорить Сот. — В этом самом большом городе планеты мы сделали миллионы фиксаций работы мозга, и этот ваш феномен тоже зафиксирован, материала для исследований достаточно, программа выполнена. А задерживаться в районе Земли ради ваших субъективных представлений и вашего собственного удовольствия мы не можем.

Вей захлопал глазом. О упрямство ученых! Они не видят ничего, кроме программы, числа, функции, индекса… Неужели ему не дадут возможности еще раз побывать в Токио? Миллионы фиксаций… Но ведь его, художника Вея, интересует психология творчества, мышление образами и этот токиец… Какое интенсивное воображение! В его мозгу — фантасмагория образов, свой, ни с чем не сравнимый мир, требующий воплощения! Но этот человек почему-то не берет в руки ни кисть, ни инструмент для обработки металла или камня. Бродит по улицам шумного города, словно ищет… А что?.. Когда же наступает ночь, он направляется к одному из больших кинотеатров Токио и сидит на скамейке напротив входа: рассматривает афиши и ждет, пока выйдут зрители с последнего сеанса. Удивительные видения снуют при этом в его голове. А когда, разостлав газету, он ложится на эту скамейку, закрывает глаза и таким образом абстрагируется от всего огромного города, — вот тогда его воображение разворачивается, не зная преград!

Именно в это счастливое время Вей настроил детектор на частоту его биоволн и сразу же понял, что попал на что-то необычайное, являющееся для творческих натур откровением. Но это произошло как бы вскользь, и теперь крайне необходимо зафиксировать работу его мозга в течение ночи, которая уже надвигается на Японские острова. Для Вея такая запись была бы прекраснейшим уловом в бездонном космическом океане.

Рассчитывать на повторное посещение этой голубой планеты не приходится… Как же повлиять на Сота? А не показать ли ему эту случайную запись?

Взволнованный Вей начал колыхаться и переваливаться по вертикали, как Сот. Усилием воли уменьшил напряжение в нижних мешках, добился относительного равновесия.

— Прошу вас, мудрый Сот, прослушайте мою краткую запись. Здесь не больше трех минут.

— Давай! — На теле Сота возникло удлинение и протянулось к Вею. Художник положил туда маленький кристаллик, и Сот сразу же прижал его к своей конусовидной голове.

«Если уж и эта запись не тронет его, — думал Вей, наблюдая, как Стерновой затянул пленкой глаз, чтобы сосредоточиться, — тогда все пропало. Стоит ему нажать стартовую кнопку, и корабль навсегда распрощается и с Луной, и с Землей. Весь экипаж к этому готов. А потом жди, когда еще Научный центр одобрит контакты…»

Между тем Сот просматривал стереоскопическую запись биотоков токийского гения. Он принимал ее непосредственно на главную сигнальную систему, и тело его все больше округлялось, обретая форму шара. Хотя это был хороший признак, Вей нервничал. Не мог удержаться на месте и закружился вокруг Сота, как Луна вокруг этой загадочной Земли.

Но вот наконец Сот раскрыл свой глаз.

— Даю семь часов, — сказал он. — Это действительно феномен земной ноосферы.

Вей, пробормотав какие-то слова благодарности, буквально вылетел из каюты Стернового. Минуту спустя он уже садился в свою космическую лодку, поблескивающую на причальном козырьке корабля. Надо было торопиться: ведь Токио уже погружался в ночную тьму.

…Сперва на затемненной части планеты Вей заметил светлую точку. С каждой минутой она увеличивалась, росла, и вот уже засверкали как бы лепестки причудливого цветка. Интересно, какой образ возник бы у феноменального токийца, если бы он увидел свой город из космоса? Созвездие? Симфония света и красок? Перламутровые створки раковины, выброшенной океаном на берег? Нет, в его мозгу, вероятно, возникло бы некое сравнение, совершенно неожиданное.

Вея поразил этот огромный город с первого взгляда. Конечно, имело значение то, что на его родной планете совершенно нет городов на поверхности. Но одним только этим обстоятельством нельзя было объяснить сильное волнение, охватившее юного художника. Что-то было неповторимое в облике города, неповторимое и непостижимое.

С высоты своего полета Вей всматривался в ярко прочерченные линии токийских улиц, в темные пятна садов, изящные контуры зданий, тщетно пытаясь уловить главный мотив созданной человеком панорамы.

Миновав высокую башню, поднявшую в небо гирлянды огней. Вей пошел на снижение. Среди моря домов и строений быстро отыскал тот кинотеатр.

На экране четко вырисовывались его вертикали с двумя афишами у входа. А вот и он, гениальный художник. Уже лежит на скамейке. Почему-то сегодня улегся раньше — еще ведь не кончился последний сеанс.

Вей включил приемник биоволн, настроил на е г о частоту. Легко опустился на крышу высокого дома рядом с кино. Здесь вращался большой рекламный шар, на золотистой поверхности которого то вспыхивали, то гасли разноцветные иероглифы. Вея трудно заметить, зато ему удобно наблюдать и улицу, по которой, мягко шурша шинами, катятся шикарные лимузины, и тротуар, рядом с которым стоит его скамья. Отсюда хорошо видна фигура лежащего художника — ноги вытянуты, одна рука на груди, другая свисает до земли. И кажется, что Адам и Ева, нарисованные на афише, смотрят именно на него.

…Но почему не работает детектор?

Вей проверил настройку, питание — все в норме, а на экранчике — ни единого всплеска. Чудеса, да и только. Разве о н может не думать? Ведь даже и во сне в голове его теснятся образы…

Перевел настройку на другую частоту, направил в толпу люди волнами плывут по тротуару, — экран сразу ожил.

Может быть, художник только засыпает и надо немного подождать? Что ж, можно быстро осмотреть город. Не теряя времени. Вей включил летательный аппарат и за какую-то минуту опустился на глухой полутемной улице, незаметно влился в поток автомашин, удерживая аппарат над самым асфальтом. У светофоров машины останавливались и подолгу ждали. Вея так и подмывало подняться и перелететь, но это демаскировало бы его; приходилось терпеливо ждать, пока взревут и двинутся машины. Он мчался по мостам и под виадуками, выбравшись на частную трассу, где нужно было задержаться у контрольной будки и заплатить за проезд. Этого он сделать, естественно, не мог, никаких денег у него не было, поэтому он просто-напросто прибавил скорость и сбежал.

«Если наблюдать с высоты, уличное движение этого города кажется грациозным, — думал Вей, — но, очутившись среди машин, этого не скажешь».

Наконец Вей вернулся к кинотеатру, где смотрели с афиш Адам и Ева. О н лежал в той же позе — ноги вытянуты, одна рука на груди, другая касается пальцами асфальта.

Вей остановил свой аппарат в нескольких метрах от скамейки: отсюда можно вести идеальную запись работы мозга. Главное же — не нарушить его покой… Но что это? На светлом фоне экрана — по-прежнему ни одного штриха, ни точки, то есть ни малейшего движения! Его мозг не работает… О н мертв…

Между тем кто-то из прохожих обратил внимание на необычную машину и на еще более необычного ее хозяина. Начали собираться любопытные. На мертвого, лежащего на скамье, никто и внимания не обратил. И это очень удивило инопланетянина. Ему хотелось крикнуть им: «Плачьте! Рыдайте! Вас всех постигло большое горе: вы потеряли гения, дарование, которое не повторится, может быть, никогда!»

Какое-то странное настроение охватило Вея. Но когда сквозь толпу, энергично работая локтями, к аппарату направился какой-то человек в зеленоватой одежде. Вей спохватился — контакты ведь запрещены! — и стартовал по вертикали. Из глубины ночного неба видел запрокинутые головы людей, сделал даже несколько записей биоволн, а затем взял курс на Луну, где его ждали друзья по совместному полету.

Глядя на эту уютную планету, в голубизне которой потонул Токио, Вей недоумевал: почему люди так равнодушны к гению? Раньше он не поверил бы, что можно быть одиноким среди толпы и бездомным среди домов…

Василь Бережной

ВОЗДУШНАЯ ЛИНЗА

Это произошло в середине июля в одесском доме отдыха «Приморский» — таких там много вдоль берега, за Большим фонтаном. Была невиданная жара даже для Одессы, и совершенно естественно, что только что прибывший высокий стройный человек в белом полотняном костюме попросил диетсестру усадить его на веранде, которая полукругом выходила в парк. Густые деревья, стоявшие у самой балюстрады, прикрывали разноцветный пластиковый козырек веранды от палящего солнца. Здесь легче дышалось, не то что в зале.

Человек в белом скромно стоял у стены, пока сестра прикидывала, куда его посадить.

— Ах да, вспомнила! Есть одно место! — Она пошла куда-то, извиваясь между столиками, и человек в белом последовал за ней. — Вот, пожалуйста, садитесь рядом с Кириллом.

Кирилл — мальчик лет шести — посмотрел исподлобья на чужого дядю и недовольно засопел. Ведь кто его знает, чего можно ожидать от этого незнакомца. А вдруг он возьмется помогать маме в ее «заботах»: из моря выходи, хотя только что вошел, за столом съешь все без остатка… Процесс воспитания ужасно надоел мальчику. Мама считает, что объедаться — это главное в жизни, и поэтому старается пичкать его под самую завязку. Начали учить Кирилла играть на пианино, так теперь мама заставляет съесть лишний бутерброд то за Бетховена, то за Чайковского, то за Паганини. А если и это не помогает, она напяливает себе на голову простыню и танцует перед ним лишь бы только ел. А что придумает этот дядя? Ишь, уже улыбнулся маме, и она сказала:

— Вообще-то меня зовут Лариса Тимофеевна, а можно и просто Лайти.

Незнакомец улыбнулся, но не успел и слова сказать, как она затараторила:

— Не сможете ли повлиять на моего Кирилла — совершенно не желает есть. Я думала, на свежем воздухе у него появится аппетит, но где там, хотя я и на него купила путевку… Вот видишь, сыночек, дядя тоже не любит, когда дети плохо едят…

Кирилл положил ложку и сжал губы, выжидая, как отреагирует на это дядя. А тот усмехнулся и сказал:

— Когда Кирилл проголодается, тогда и поест. Правда?

Это сразу понравилось мальчику.

— Конечно! — просиял он.

С этой минуты они стали друзьями.

— А как вас зовут? — спросил он дядю, наклонив голову набок и прищурившись.

Незнакомец заколебался, словно не зная, что ответить, а потом сказал:

— Ну… называй Нейба.

— Нейба? — повторил Кирилл. — Смешно…

Те две недели, предшествовавшие событиям, о которых пойдет речь, Кирилл и дядя Нейба были неразлучны. «Наладилось и питание Кирилла, — как потом вспоминала его мама. — Раньше, бывало, держу ложку с бульоном, пока рука не заболит, а он сожмет губы и жует, бульон пережевывает! А при этом Нейбе у ребенка появился аппетит».

Вместе с дядей Нейбой Кирилл прыгал с мостков в воду, плавал, жарился на солнышке.

Когда они лежали на поролоновых подстилках, Кирилл болтал о всякой всячине, и вопросы сыпались один за другим:

— А как вода доходит до вершины дерева?

— А почему море не льется на небо?

— А есть ли такая планета, как наша Земля, точно такая?

— А почему это?.. А как то?.. А зачем?..

Нейба посмотрит задумчивым взглядом на море и начнет рассказывать. И встают в воображении мальчика красочные картины, в которых сказка переплетается с действительностью, а сон — с мечтой. Слушая, Кирилл даже рот открывал — так ему было интересно.

— Все на свете, Кирюша, связано одно с другим. И вот этот камешек, и эта волна, которая бьется о берег, и акации над кручей, и дельфин в глубине. Все эти бесчисленные связи можно проследить, а есть еще и такие, о которых земляне даже не догадываются…

— Земляне? — переспросил Кирилл. — Кто это?

— Ну, ты, твоя мама, вот остальные пляжники… Все, кто живет на Земле. Мир похож… Ну как бы тебе объяснить? Мир похож на огромный дом. И все то, что видишь перед собой, суша, море, небо, — это только одна квартира. А рядом — другие, много других, совсем не таких.

— Интересно! — сказал Кирилл.

Лайти тоже слушала Нейбу. «Чушь, чепуха, — думала она, но ведь Кирилл-то при нем ест, чего же еще». И ухитрялась даже на пляже подсунуть мальчику то пирожок, то абрикос, то помидор.

Все шло хорошо, срок пребывания в доме отдыха близился к концу, и Лайти даже в голову не приходило, что одновременно надвигаются и события, которых не забудет она никогда в жизни.

А началось так. За обедом Нейба кивнул в сторону аллеи, которая шла от веранды к широкому проспекту. Аллея уставлена была трапециями из железных трубок, выкрашенных под алюминий. На некоторых из них вилась виноградная лоза, а остальные стояли голые и, казалось, предназначены были для того, чтобы разделять объем на равные призмы. Кириллу аллея была видна с правой стороны. В дальних просветах между белыми стойками словно плавали в воздухе большие красные пятна это пламенели канны.

— Обрати внимание, Кирюша, — сказал Нейба, — вон там, в конце аллеи, как бы увеличительная линза. Смотри, каким великаном кажется человек!

Кирилл посмотрел — и верно! Человек достает головой до металлической дуги. Но вот он подошел ближе и сразу уменьшился, стал таким, какой он на самом деле. Совсем невысокого роста. Кирилл видел его не раз.

— Ты смотри… Чудеса!

Кирилл перестал есть и не отрываясь смотрел в конец аллеи. Каждый, кто попадал туда, казался карикатурно высоким и тонким, как в кривом зеркале комнаты смеха.

— Воздушная линза, — сказал Нейба.

— А что, если я сбегаю туда? Тоже вырасту? Смотрите на меня! — выскочил из-за стола Кирилл.

Не успела мать и слова сказать, как он уже выбежал под белые трапеции. Добежал до конца аллеи — мама так и прыснула, увидев, какой он стал высокий. Но вот Кирилл крутнулся на одной ноге — и исчез. Словно растаял в воздухе, словно его там и не было совсем. Одни только алые пятна канн.

— Обед стынет, а он затеял игру, — недовольно проворчала Лайти, бросив взгляд на Нейбу. А тот лишь загадочно усмехнулся.

Вернулся Кирилл примерно через полчаса — Нейба уже пообедал, а мама была чернее тучи. Как внезапно исчез, так же внезапно и появился. Прибежал запыхавшийся, возбужденный.

— Ой, где я был! Вот посмотрите, что здесь…

И он положил на стол коробку, завернутую в фольгу и крест-накрест перевязанную голубой ленточкой.

— Ну ешь, ешь, все уже давно остыло, — сказала мама и принялась распаковывать коробку. Сперва она достала какую-то странную игрушку — из большого прозрачного шара торчали маленькие, разных цветов и оттенков. Повертела в руках, сжала пальцами — шары рассыпались на сегменты, кубики, призмы.

— Где ты это взял?

— Мне подарили… Там такие хорошие люди! Увидели меня, обступили, заулыбались…

— Так ты и за корпус бегал, противный мальчишка?

— Никакого корпуса там нет, — ответил Кирилл, с аппетитом уписывая пирог. — Там какой-то… ну, такой павильон и всего полным-полно!

— Что ты мелешь? — Лайти взяла из коробки конфету, тоже завернутую в фольгу. — Здесь, на территории, нет никакого магазина. Неужели ты мотался на шестнадцатую станцию?

— Да нет же, я вот здесь был!

Лайти настороженно посмотрела на соседа:

— Это вы дали ему денег?

— Нет. У меня едва на путевку хватило.

Он произнес эти слова с серьезным видом, но Лайти заметила едва уловимую усмешку на его тонких губах. О, ее не проведешь! Дает мальчику деньги, а потом…

— Там без всяких денег, мам, честное пионерское! — засмеялся Кирилл.

— Ну ладно, это еще лучше, — многозначительно произнесла мама. — Может быть, ты и для меня оттуда что-нибудь принесешь?

— Я попрошу… — запнулся Кирилл, — хотя они и не понимают по-нашему.

— Ничего, поймут! Возьми красивенькие сережки, и чтоб были с зелеными камешками. — И Нейбе: — Вы не находите, такие пойдут к моим каштановым волосам?

Тот смущенно улыбнулся:

— Возможно.

После обеда Кирилл побежал в конец аллеи, постоял там, потоптался и вернулся ни с чем.

«Ну ясно, — подумала Лайти, — не мог же он при мне дать деньги. Да на сережки и вообще пожалел бы, это тебе не копеечная игрушка… А не собирается ли он за мной приударить? Это ведь известный прием — сперва подружиться с ребенком, а потом — и с мамой…»

— Почему же ты не принес? — спросила она Кирилла. Мальчик растерянно хлопал глазами:

— Я не нашел… этого… выхода…

«Вот маленький хитрец! Глядя на его мордашку, можно поверить, что и на самом деле не нашел, заблудился. Молодец!»

— Завтра найдешь! — ободряюще сказал Нейба и, взглянув на часы, добавил: — В два часа дня.

На следующий день Кирилл помчался в конец аллеи ровно в два. Лайти увидела удлиненную фигуру, а спустя мгновенье мальчик так же, как накануне, исчез. Но на этот раз мама сидела за столом спокойно, не без скрытого злорадства поглядывая на своего потенциального поклонника. «Если уж не пожалел на сережки, то сможет рассчитывать на снисхождение. А почему бы и нет? Мужчина интересный, а я женщина свободная, уже вот скоро два года, как развелась. Тот кретин все упрекал, что люблю вещи, а не его, а что он мог дать? Может быть, этот понимает женскую душу…»

Вернулся Кирилл. Снова сияющий, возбужденный.

— Сережек там никаких нет! — закричал он. — Да они и не знают, что это такое, и ни у одной мамы в ушах ничего нет, я нарочно посмотрел. Зато вот что дали!

И он протянул матери часы с красивым браслетом.

— Такие же точно, как у дяди Нейбы, только браслет поуже.

— Это женский, — сказал Нейба.

Лайти смотрела на часы, как зачарованная. Кроме двух рядов чисел на овальном циферблате, какие-то знаки выглядывали из четырех круглых оконышек, расположенных накрест. Подставив часы солнечным лучам, пробивавшимся на веранду сквозь зелень, Лайти даже зажмурилась — часы засверкали мириадами солнц. Какое великолепие!

И Нейба был вознагражден таким нежным, таким ласковым взглядом, что другой на его месте мгновенно растаял бы. А он был невозмутим и задумчивым взглядом продолжал наблюдать «воздушную линзу» в конце аллеи.

С каждым днем аппетит на получение подарков разрастался у Лайти все сильнее. Кирилл натаскал ей немало всякой всячины: элегантную сумочку, платочек, который менял свой цвет и узор (Кирилл и Нейба называли его хамелеоном), какую-то одежду, напоминавшую то ли индийское сари, то ли римскую тогу (она была наречена хламидой), и кое-что еще в этом же роде.

И каждый раз Кирилл задерживался там все дольше и дольше.

— А я уже их язык понимаю! — хвастал он. — Там такие хорошие люди! Вот только моря нет около них…

Лайти только улыбалась, слушая всю эту болтовню. Правда, ее немного удивляло поведение Нейбы: подарки дарит, а в кино не приглашает.

Оставалось до конца путевки несколько дней. На этот раз Кирилл принес какую-то причудливую шляпу: как только Лайти надела ее на свою терракотовую голову, послышалась тихая мелодия.

— Да ведь она музыкальная!

— Вернее, лечебная, — сказал Нейба, — музыкальная терапия.

— Впервые слышу, — озарилась улыбкой Лайти. — Вот что Значит Одесса, чего у вас только нет! Вы одессит?

Нейба опустил глаза.

— В некотором роде — да. Но не совсем…

Это были, собственно, последние слова, которые Лайти услышала от этого загадочного человека. Тех же, которых она ждала и которые очень хотелось ей услышать, он так и не произнес. На ужин Нейба не пришел. И на следующий день тоже не появился.

Кирилл, заметив, что мама все посматривает в аллею, грустно проговорил:

— Дядя Нейба уехал. Срок у него окончился или что-то еще… Он передавал привет.

— А больше ничего не сказал?

— Кажется, ничего…

Мама положила руку Кириллу на плечо.

— Ничего-ничего? Я ведь по глазам твоим вижу: что-то сказал. Ну?

— Да ладно… — Кириллу явно не хотелось говорить. — Ну сказал…

— Ну что же? Что?

Кирилл поднял голову, посмотрел маме в лицо:

— Хорошая, сказал, у тебя мама, только очень уж вещи любит, слишком…

— А кто же их не любит?! — возмутилась Лайти. — Он такой же, как… Посмотри, глупенький, другие мамы вон какими штучками увешаны! На собственных машинах разъезжают. Адреса он не оставил?

— Нет.

Кирилл сидел расстроенный, к еде не притрагивался, только водил ложкой по тарелке.

— Послушай, он много денег тебе давал?

— Никаких денег он не давал.

— Ты говоришь мне неправду. Ты плохой мальчик. Разве можно маме говорить неправду? Недаром так похож ты на своего папочку.

Кирилл весь съежился, как будто его ударили.

— А ну-ка ступай, — продолжала Лайти, — посмотрим, что ты сейчас принесешь!

— Не пойду. Зачем тебе столько вещей?

— Вот-вот! Если бы тебе давали без денег, сходил бы!

Кирилл посмотрел на маму так, как и должен был посмотреть человек, которого незаслуженно обидели. Молча встал и пошел по аллее к «воздушной линзе». Лайти внимательно смотрела ему вслед и видела, как он растаял в солнечном мареве.

«Прячься, прячься, маленький хитрец, — думала она, сидя за столом и нервно отщипывая кусочки хлеба. — Все равно ничего у тебя сегодня не выйдет».

Кирилл не появлялся долго.

«Может быть, он пошел на пляж, а я здесь сижу, как дура. — Лайти уже хотела уйти, как вдруг увидела сына. Кирилл вынырнул из „воздушной линзы“, положил что-то на асфальт и снова исчез. — Разыгрывает… Ну, погоди!..» Она спустилась с веранды и направилась в конец аллеи. Там рядом с большой коробкой лежала записка. Пальцы у Лайти дрожали, когда она читала:

«Вот тебе, мамочка, еще кое-что. А я останусь здесь, пока не получу образование. Пусть тебя утешают вещи — ты их слишком любишь, больше, чем меня, моего папу и, может быть, себя.

Кирилл».

В первый момент она оцепенела. Потом бросилась в кусты, крича на весь парк:

— Кирюшенька! Вылезай, глупенький!

Кирилл исчез. И никто не видел, как он исчез и в какую сторону. Обыскали всю территорию — мальчика нигде не было. Никакие поиски ни к чему не привели.

…Год спустя Лайти приехала в тот же дом отдыха с новым мужем — директором большого галантерейного магазина. Сидели они за тем же самым столом. Лайти часто смотрела в конец аллеи, но ничего особенного не замечала. Но однажды… на том же самом месте появился Кирилл!

Лайти вскочила из-за стола, тарелка с борщом упала директору на колени, он что-то говорил, но она не слышала его через секунду была уже в конце аллеи.

— Где ты пропадал, сорванец?! — воскликнула она, хватая Кирилла за плечи.

Мальчик как-то странно озирался вокруг, словно узнавая знакомую местность.

— Скажи же, где ты был? — трясла его за плечи Лайти.

— Я был… в нашем Будущем, — еле слышно проговорил мальчик.

— Где? — не расслышала взволнованная Лайти. — Где ты был, я спрашиваю!

— Да здесь рядом, в нашем Будущем.

И Кирилл радостно рассмеялся.

Василь Бережной

В КОСМИЧЕСКОЙ БЕЗВЕСТНОСТИ

Это было так неожиданно, что Софи вздрогнула: за прозрачной стеной Операторской передвигались ужасные чудовища. Отшатнулась, прижав руки к груди, но сразу же облегченно вздохнула, вспомнив, что стены-то — из прочнейшего стелита! Чудовища шли толпой, надвигаясь друг на друга, покачивая несуразными головами и таща за собой зазубренные хвосты; а у иных, кажется, не было ни хвостов, ни голов, хотя трудно себе представить, как может функционировать организм совсем без головы. И только тогда, когда страшилища исчезли, Софи подумала: «А как же они попали сюда, на космический корабль? Не синтезировались же из вакуума!» И она, Старший оператор Вспомогательного экипажа, ничего об этом не знает, решительно ничего!

Подошла к панели связи, нажала одну из многочисленных кнопок. «Уилфул, наверно, знает. Ведь по его же борту… Но почему сам не информирует? Странно…»

На молочном фоне экрана появилась голая, как бубен, голова Уилфула.

— Что происходит? — спросила Софи. — Почему не информируешь со своего бортового поста?

— Ничего не происходит.

— А чудовища?

— Чудовища? — переспросил юноша. — Пошли на Озерную палубу. И я сейчас к ним присоединюсь.

— Ты… к ним?.. — удивилась Софи. — Что это значит?

— Приезжай на Озерную — увидишь. Я буду там.

Экран погас. Уилфул отключился! Беспрецедентный случай!

Софи немного постояла в раздумье, затем окинула взглядом осциллографы и вышла из Операторской.

«Что с ним случилось? — думала она, встав на наружный эскалатор, двигавшийся с наибольшей скоростью. — Странно… Был такой пунктуальный, старательный и вдруг ушел с поста!»

Сквозь прозрачный купол, который отсюда, снизу, казался всего лишь тонкой линией, отделяющей черноту космоса от этой вот теплой, пронизанной светом атмосферы, видна была россыпь далеких солнц, а рядом — волокна туманностей. Если смотреть на них простым глазом, никакого движения не заметишь. Софи показалось даже, что и эскалатор стоит, и весь гигантский корабль неподвижно застыл в пространстве. Однако ноги ощущали вибрацию, и, оторвав взгляд от звезд, она увидела, как проплывают мимо надпалубные строения — прозрачные призмы оранжерей, круглые бункеры, кубы мастерских и складов, эстакады, сплетения ажурных форм. И мгновенно охватило ее ощущение движения — прекрасное ощущение, объединяющее тебя со Вселенной.

Березовая роща у озера наполнена была шумом. Звучали оглушительная музыка, веселые голоса большого молодежного сборища. Общаясь небольшими группами, парни о чем-то спорили, другие кувыркались в воде, третьи лежали на песке под кварцевыми лучами. Повсюду валялись безобразные головы и хвосты. «Муляжи… — подумала Софи. — Вот оно что! Да здесь, пожалуй, весь Вспомогательный экипаж… Все бросили и развлекаются! Ничего себе поведеньице!»

Уилфул сразу заметил ее и двинулся навстречу, легко ступая по желтому песку. Он был раздет до трусов, как и все остальные, и, размахивая руками, воскликнул:

— Иди к нам! Присоединяйся!

Софи остановилась там, где густая, как щетка, трава преграждала путь песку.

— Ну что же ты? — воскликнул Уилфул. — Отбрось сомнения и веселись вместе с нами!

— А по какому поводу?

— Присоединишься, узнаешь. Иди сюда, я проинформирую тебя.

— Говори, — холодно произнесла Софи, не двигаясь с места.

— Ты знаешь, что такое карнавал? — спросил Уилфул все еще игривым тоном. — Слышала такой термин?

Софи молчала, напрягала память и никак не могла вспомнить.

— Ну вот, значит, плохо изучала историю Земли. Или блоки памяти подводят. А мы вот натолкнулись на такое явление, просматривая древнюю кинохронику. Это очень оригинально карнавал! В определенный день люди напяливали на себя маски, смешные костюмы и с песнями, танцами ходили по улицам. Весело!

Изумление не покидало Софи.

— Мало ли чего не было в недрах земных столетий! — сказала мягко. — Но какое отношение имеет это к нам, к нашему «Кентавру»?

— Непосредственное. Мы создаем Общество друзей карнавала — Де Ка. Обязанности нам надоели окончательно. Годами, десятилетиями, столетиями — одно и то же, одно и то же. Да ты и по себе знаешь, неутомимый Оператор! Ну вот скажи, сколько времени ты исполняешь свои обязанности?

— Более пятисот земных лет.

— Эпоха! Вечность! Не пора ли кончать?

— Как ты можешь так рассуждать! — возмутилась Софи.

— Возможно, я неточно сформулировал свою мысль. Я хотел сказать, что свои задания мы давно уже выполнили и теперь имеем все основания…

— Никаких оснований! Наше задание — все время обеспечивать движение «Кентавра»!

— А разве мы не обеспечили? Энергоблоки работают в заданном режиме, биосфера… Посмотри, какое совершенство! — Уилфул сделал паузу, словно давая возможность окинуть взглядом голубую гладь воды, бело-зеленую рощу. — Между прочим, а ты не задумывалась над тем, куда и зачем направляется «Кентавр»? Мы в полете уже полтысячи земных лет — и что изменилось в космосе? Ничего. Абсолютно ничего. Силовые поля характеризуются все теми же величинами. А дальние звезды так и остаются дальними.

— Они, возможно, еще больше отдалились друг от друга вследствие разбегания, но для нас это не имеет значения.

— Согласен, Софи. Все эти звезды, все эти дальние миры чистейшая абстракция. И нам они не нужны. Для нас имеет значение наша жизнь, и только она!

— Жизнь без цели, без открытий?

— Ты еще поймешь, Софи, еще почувствуешь…

— Я уже поняла: на нас надвигается опасность, поскольку «Кентавр» предоставлен самому себе.

— А Земля, которой давным-давно не видно и не слышно, разве она не предоставлена самой себе?

— Сравнил… Земля — планета огромных ресурсов, долговечных систем кругооборота материи. А наш «Кентавр» — всего-навсего космический корабль.

— Он давно уже стал для нас планетой. Пусть маленькая, но планета.

— Которая требует, чтобы каждый из нас добросовестно исполнял свои обязанности. Мы ведь должны отчитываться Главному экипажу.

— До этого отчета еще такое расстояние, что практически его можно считать бесконечным, — возразил Уилфул.

— Все имеет конец, и даже эта ваша… аномалия. И — хватит! Я требую…

— Не надо крайностей, — возразил Уилфул. — Ничего ведь не случилось — автоматика поддерживает нормальный режим работы всех систем жизнеобеспечения корабля. Что же тебе еще нужно?

— Мне нужно, чтобы вы все вспомнили первый пункт Распорядка работы Вспомогательного экипажа. А там недвусмысленно сказано, что оставлять свой пост…

— Знаем, знаем. У нас блоки памяти еще работают. — И Уилфул крикнул своим товарищам на ультракоротких волнах: — Все ко мне! Старший оператор требует, чтобы мы немедленно разошлись по своим постам…

Наступила мертвая тишина. Толпа тесным кольцом обступила Софи. Кто-то выкрикнул:

— Наверно, она не знает, что такое карнавал!

— Я объяснил, — сказал Уилфул. — Но Софи придерживается другого мнения.

Он говорил вроде бы так, как и положено дисциплинированному члену Вспомогательного экипажа, но вместе с тем придавал своей информации такую эмоциональную окраску, что обретала она совершенно противоположное значение. Софи слушала со все нарастающим потенциалом тревоги. Было похоже на то, что эти фанатики карнавала могут решиться на некие действия…

— Главный экипаж, если верить хронике, больше пятисот лет находится в камерах анабиоза, — продолжал Уилфул. — И разве не мы обеспечиваем постоянный режим работы криогенного оборудования? Разве эти обязанности не поглощают нашу жизненную энергию? А мы ведь никогда не видели этот экипаж и вполне могли бы считать, что это мнимая величина, которая не оказывает абсолютно никакого влияния на процессы, имеющие место на «Кентавре».

«Вон куда он клонит!.. — подумала Софи. — Энтропия системы возрастает…» Представила себе энергоблок в центре корабля, а вокруг него, словно пчелиные соты, герметически закрытые камеры анабиоза. И если выключить батарею трансформаторов…

— Я предлагаю немедленно приступить к исполнению своих обязанностей, — прервала она разглагольствования Уилфула. Согласно первому пункту…

Ее слова потонули в возгласах:

— Карнавал!

— Карнавал!

— Маску!

— Наденьте на нее маску!

— Присоединяйся к нам! — едва не оглушил ее Уилфул. — Это же так весело, так интересно!

Софи улавливала ситуацию и слухом, и зрением, и еще каким-то, быть может, только ей одной свойственным чувством. «Если они наденут на меня маску… Это ведь изоляция… Вырваться, вырваться! В Операторскую! И как можно быстрее!»

Но как прорваться сквозь толпу сильных и ловких тел? Софи ощутила такое напряжение, что даже зазвенело в голове. Мозг лихорадило — импульсы закружились в яростном вихре, память выдала информацию беспорядочно, и трудно было разобраться в этом хаосе. А решали секунды! Хаос, хаос… А почему, собственно…

— Внимание! — подняла она руку. Голос ее звучал так властно, что все остановились. — Вот о чем я подумала: наш мозг изучил множество сложных структур и процессов, а себя самого до сих пор не осмыслил. Следовательно, мозг вынужден знакомиться с самим собой, изучать себя точно так же, как иные объекты. Хотя, казалось бы, должен знать о себе все с момента возникновения. Это ли не парадокс? Подумайте. А я тем временем обдумаю вашу… карнавальную проблему.

Она вышла из толпы и размеренным шагом, нисколько не спеша, направилась к эскалатору. Все-таки мозг ее нашел правильное решение! Она давно уже славилась умением изыскивать и формулировать парадоксы — а что может быть интереснее для интеллекта, чем научные загадки! Вот пусть и подумают… А она тоже подумает, в каком направлении и как ей действовать.

Войдя в Центральную операторскую, Софи немедленно пустила в ход аварийное управление. Прикосновение к красной кнопке и доступ в обходную галерею, которая окружала камеры анабиоза, был перекрыт. Сверхмощные стелитовые щиты перегородили оба туннеля, соединявших сердцевину «Кентавра» с многочисленными палубами. Теперь Главному экипажу ничто не угрожает — астронавты будут спокойно лежать в своих камерах, пока не прозвучит музыка Пробуждения.

Приятное чувство выполненного долга охватило Софи, хотя волнение еще не улеглось. Даже не сев в свое кресло, Старший оператор окинула взглядом экраны осциллографов, панель большого, во всю стену, пульта: все нормально, все узлы работают в заданном ритме. Теперь можно спокойно проанализировать ситуацию.

Присоединившись к электронной памяти корабля, она узнала все о карнавале. Смехотворность этого явления поразила ее. Оказывается, причина совсем не только в самой идее карнавала. Почему же поведение Вспомогательного экипажа подверглось срыву? Чего можно теперь от него ожидать? Некоторое время автоматика будет работать и без надзора, но ведь не до бесконечности. Контроль, профилактика, ремонт — все это должно проходить по четкому графику, иначе «Кентавру» угрожает опасность.

«Кентавр» — планета, — рассуждала Софи. — Но Уилфул не принимает во внимание, что это небесное тело — искусственное. Спроектировано и изготовлено землянами.

Земля… Софи часто любуется панорамой, снятой с борта «Кентавра», когда его еще монтировали в космосе. Удивительная планета! Белые мантии облаков, ослепительные зеркала океанов, зеленые материки… Редкостное творение природы! И Земля послала в полет «Кентавр» в ближайшую планетную систему, хотя жизни человека не хватит, чтобы достигнуть ее. Потому-то и летят они в камерах. И кто бы мог предвидеть то, что произошло? Даже Великий Мозг не в состоянии дать такой прогноз.

Великий Мозг — вот с кем надо посоветоваться!

Софи сразу начала готовить перфоленту для анализа ситуации. Села у приемного устройства, и пальцы ее быстро забегали по клавишам. Символами специальной двоичной системы передавала все, что касается Вспомогательного экипажа: количество, возраст, индивидуальный индекс, обязанности, работа, отпуск и прочее. Но, по всей вероятности, характеристик этих оказалось недостаточно, чтобы установить линию коллективного поведения, во всяком случае, ответ Великого Мозга не порадовал Софи. «Функциональные изменения качественных величин характеризуются превалирующей значимостью элемента неопределенности. Точное предвидение будущего состояния ансамбля исключается. Тенденция к нарушению равновесия. Необходимо сократить экипаж».

Сократить экипаж, то есть его часть, и конечно же довольно весомую, вычеркнуть из жизни — разве это в компетенции Софи?

Выстукала на клавишах:

— Совет твой, возможно, разумен, но неосуществим.

— Почему? — ответил Великий Мозг. — Это ведь не превышает твоих возможностей.

— Возможностей — да. А права превышает. Такую операцию может провести только Главный экипаж. Прошу дать другой вариант.

Великий Мозг выдал ленту с лаконичным текстом:

— Шахматная игра.

Софи встала и подошла к своему креслу у пульта управления. Задумалась. Игра в шахматы — неужели в этом выход? А не замена ли это одной аномалии другой? Хотя… На Земле шахматы считают неисчерпаемыми. Этого занятия хватит не только на весь полет «Кентавра», а, пожалуй, и на время существования Галактики. Что ж, надо попробовать…

Обратилась ко всему составу Вспомогательного экипажа на ультракоротких волнах:

— Внимание! Слушайте Центральную операторскую! Объявляю шахматный турнир. Каждый из вас может стать чемпионом «Кентавра»…

Великий Мозг правильно рассудил: никакие карнавальные проказы не устоят перед шахматным магнетизмом. Волна карнавалов начала постепенно спадать и в конце концов улеглась. Весь Вспомогательный экипаж окунулся в шахматы. А благодаря тому, что Софи установила строгий регламент соревнований на это отводилось свободное от работы время, — деятельность Вспомогательного экипажа вошла в прежнее нормальное русло. Возобновлена была деятельность обсерватории, заработали радарные станции, многочисленные лаборатории и службы. В электронную память вошла новая информация об активности ядра Галактики.

Но… Прошло пятьдесят лет, а чемпиона «Кентавра» назвать так и не удалось. Все имели одинаковое количество очков! Еще через пятьдесят лет упорной, но бесплодной борьбы Уилфул сказал Софи:

— Шахматы зашли в тупик, исчерпали себя, умерли ничейной смертью.

Полуочковые результаты едва ли не всех встреч на протяжении столетья обеспокоили Софи. А торжествующий тон, которым Уилфул разговаривал с нею с экрана, еще более усиливал ее опасения.

— Однако Великий Мозг утверждает, что шахматы неисчерпаемы!

— По всей видимости, он располагает информацией тысячелетней давности. Там, на Земле, они, может быть, и казались неисчерпаемыми. А мы доказали турнирной практикой, что это не так. Ты ведь не можешь опровергать очевидные факты.

Софи задумалась.

— Возможно, ты и прав, Уилфул, но я бы хотела проверить. И сама включаюсь в турнир.

— Безнадежное дело. Лучше вступай в наше новое общество «Друзья археологии».

— Хотите изучать древнюю земную науку?

— Уже изучили. На очереди практическое применение.

Софи передернуло: что они замышляют? А Уилфул продолжал:

— Запланированы раскопки у себя на «Кентавре». Это ведь так любопытно! Спроектируем роботов специального назначения.

— Но это ведь тоже нарушение Распорядка… Наш долг…

— Упрямая Софи! — ласково произнес Уилфул. — Ты опять за свое.

— Потому что долг для меня превыше всего. Аналог нашей жизни.

— А мы хотим вырваться из вакуума скуки, однообразия, занудства!

— Но я все-таки хочу сыграть. Я докажу вам…

— Посмотрим.

И Софи показалось, что даже голова Уилфула поблескивает ироническим, насмешливым блеском. Он не знал, что Старший оператор хочет выиграть время, и только время. А она не знала, что вознамерилась перепрыгнуть пропасть в два прыжка.

Софи, как и ее соперники, играла в шахматы по памяти. Сидя в своем операторском кресле, с помощью телевизионной системы передавала ходы на экран Шахматного клуба. После того как Уилфул в обеих партиях добился ничьей, она долго анализировала ход борьбы, чтобы осмыслить свои промахи. Снова и снова возобновляла партии, обдумывая ходы, — все было строго логично! Там, где она пыталась прорваться, появлялся заслон, и так все время — куда бы она ни бросилась — всюду вырастала стена защиты. Серая, непробиваемая, нерушимая. Неужели и на самом деле тупик? Она пыталась вывести игру на оперативный простор, где могли бы возникнуть неожиданные ситуации, но в каждой партии ее все-таки подкарауливала ничья. Ни одной победы! Уилфул торжествовал:

— Теперь убедилась?

Софи предложила ввести дополнительные правила игры и повторить турнир, чтобы в конце концов все-таки появился чемпион. Было принято «совершенно естественное право» пешек ходить не только вперед, но и назад; установлено, что повторение ходов, кроме вечного шаха, не дает ничьей; разрешена рокировка даже в случае, если король, сделав несколько ходов, вернулся на свое исходное место.

Турнир переиграли в соответствии с новыми правилами, но опять-таки свирепствовали ничьи. Софи тоже ни разу не удалось выиграть.

Вспомогательный экипаж окончательно разочаровался в шахматах и бросил игру. А одновременно — и какую бы то ни было полезную деятельность.

Софи металась в Операторской, как в клетке. Надвигалась катастрофа, и как ее избежать?

Переговоры с Уилфулом ничего не дали. Он придерживался какой-то, по мнению Софи, нелогичной логики, и переубедить его и восстановить статус-кво не было никакой возможности. Вероятно, в его мыслительном аппарате произошли необратимые изменения.

События на «Кентавре» неумолимо двигались к той точке, когда Софи вынуждена будет пойти на крайнюю меру: включить сигнал пробуждения Главного экипажа.

Хитрый Уилфул держался так, словно ничего не произошло, но не так-то просто было обмануть чуткость Софи! Каждый раз, когда взгляды их встречались, Старший оператор чувствовала его неискренность, даже коварство. Он конечно же понимал, что Софи раскусила его, а продолжал игру. О его намерениях она ничего не знала, но была начеку. И вот Уилфул сделал ход конем.

— Самое время провести проверку сигнализации, — заявил он однажды, глядя на Софи с экрана. И добавил: — Согласно Распорядку.

— Это хорошо, что ты вспомнил о Распорядке, — не без иронии ответила Софи. — И именно о сигнализации. Хорошо, я произведу проверку.

Уилфул выстрелил в нее злым взглядом и сразу же выключился.

Софи ощутила полное свое одиночество. Было мгновенье, когда вся ее деятельность показалась ей ничтожной и… бессмысленной. Но это было одно только мгновенье. У нее есть цель, и жизнь ее исполнена великого смысла!

А вскоре состоялся откровенный разговор с Уилфулом.

— В конце концов, чего ты добиваешься? — спросила она, глядя ему прямо в глаза.

— Присоединяйся к нам, — с притворным дружелюбием сказал он. — Ты ведь прячешься в своей Операторской, и только электроника связывает тебя с «Кентавром». А когда-то мы разговаривали непосредственно, не с экранов.

— Ты забыл, что все мы несем ответственность перед Главным экипажем.

— Выбрось это из памяти, и пусть ничто не сковывает твоих действий, Софи!

— Это было бы преступлением. Главный экипаж…

— А ты видела этот Главный экипаж? — саркастически усмехаясь, Уилфул покачал головой.

— Ну не видела, а что из этого следует? Предыдущее поколение вспомогателей передало нам эту эстафету.

— Сказка, миф, легенда, выдумки, которые мешают нам жить. Вот проведем геологические изыскания — и ты сама убедишься.

— Никаких изысканий! И как только вы попытаетесь проникнуть в анабиозный сектор, я включу сигнал Пробуждения!

— Это сигнал в никуда и ни к кому. Думаешь, что испугаются роботы с лазерными шпагами?

— Опомнись, Уилфул! Ты слишком далеко зашел!

— Жаль, что тебя ничто не интересует, даже археология.

— Я предупредила.

Решительным жестом Софи выключила экран. Пусть Уилфул зарубит себе на носу, что ее не сломить.

Надеялась, он угомонится. Но…

Загремело, завыло, словно «Кентавр» застонал от боли. Из обходной галереи потянулся едкий зеленоватый дымок.

Старший оператор мгновенно оценила ситуацию. Действовать надо решительно, иначе — катастрофа.

Задымленную атмосферу «Кентавра» прорезали звучные аккорды. Суровые и вместе с тем торжественные звуки вырвались из недр корабля, закружились над его бортами и палубами, то опускаясь прямо на них, то вздымаясь в небо. Словно птицы, провозвестники бури.

Уилфул остановил роботов и растерянно посматривал на своих товарищей, сгрудившихся у люков обходной галереи. А все кругом наполнялось и наполнялось музыкой, и казалось, ей не будет конца. «Что же получается? — забеспокоился Уилфул. Пугает? Или на самом деле?..» А музыка пронизывала его всего, вызывая странное предчувствие неопределенности, вселяя тревогу. То же самое происходило и с его товарищами. Совсем недавно такие веселые, беспечные и дерзкие, они были сейчас подавлены и напуганы неизвестно чем.

Музыка Пробуждения гремела и гремела. Казалось, она прорывается сквозь непробиваемый купол и наполняет собой космос.

Вспомогательный экипаж слушал эту музыку в оцепенении, которое мгновенно сковывало движения, страхом наполняло душу. В голове Уилфула вертелась одна мысль:

«Подождем… увидим… — Он даже головою затряс, но эти слова шли по замкнутому кругу: — Подождем… увидим… подождем… увидим…»

Он уже представлял себе, как раздвигаются стелитовые щиты и в туннель входят один за другим могучие и красивые богатыри — Главный экипаж.

Но шло время, а никто не появлялся.

Музыка умолкла. Наступила жуткая тишина.

Ребята из Вспомогательного экипажа смущенно переглядывались, оцепенение спадало с них, как змеиная кожа, и вот некоторые начали уже обмениваться информацией:

— Что это было?

— Штучки нашей Софи!

— Музыкальный антракт!

Уилфул обвел всех глазами:

— Теперь мы знаем, что, кроме нас, на «Кентавре» нет никого.

— Это все ее выдумки!

— Сказки!

— Раскопки дадут нам ответ!

— Раскопки!

Уилфул положил руки на коробочку дистанционного управления, укрепленную на поясе, и нажал кнопку. Роботы, которые застыли было в неловких позах в туннеле, словно проснулись. Блеснули лучи лазеров, зашипел металл, и снова зазмеился зеленоватый дым.

Совещание Главного экипажа началось в большой рубке Кормчего. Бледные лица, синяки под глазами, особенно у женщин. После камер анабиоза астронавты были ослаблены, вялы, крайне измождены, но ситуация на «Кентавре» требовала немедленного их вмешательства.

Сидели они хмурые, мрачные. Ни шуток, ни улыбок, настроение подавленное. Еще там, в камерах анабиоза, когда под музыку Пробуждения понемногу приходили они в сознание, с трепетной радостью думали: свершилось! достигли! А оказывается, не прошли еще и половины пути. Планетная система, которую видели они в грезах и снах, оставалась еще очень и очень далекой.

Знакомились с летописью «Кентавра» — электронная память выдавала волнующие строки на экран, — но сосредоточиться было трудно, мысли разбегались, и, быть может, поэтому побаливала голова.

Наконец Кормчий попросил Софи выключить экран и высказаться. Она ждала этого и была готова дать ответ на вопросы Главного экипажа. Несколько секунд как загипнотизированная смотрела на этих загадочных людей — сынов и дочерей Земли. Видела их не в фильме, а в жизни — впервые, да еще так близко.

— Аномалия поведения Вспомогательного экипажа возрастала постепенно, исподволь, как прямая линия порой переходит в кривую.

Софи рассказала, как она пыталась повлиять на ход событий, выиграть время, — ведь каждый оборот сферического календаря приближает «Кентавр» к цели. Но когда возникла угроза Главному экипажу…

— Ты поступила совершенно правильно, включив сигнал, сказал Кормчий. — Но как тебе удалось не присоединиться к ним?

Астронавтов охватил холод: если бы Софи оказалась с Уилфулом, не сидеть бы им сейчас здесь, не увидели бы они больше света звезд…

— Чувство долга, — отвечала Софи, — вот что удержало меня от пагубного шага.

— Вы слышали? — обратился Кормчий к бионикам-программистам. — Чувство долга!

А когда Софи рассказала о шахматных турнирах. Кормчий улыбнулся:

— Число вариантов в шахматах равно приблизительно десяти в сто двадцатой степени. Все человечество за всю жизнь, ничем другим не занимаясь, не смогло бы их освоить. Шахматы неисчерпаемое творчество, именно творчество.

Софи с сожалением думала о своей ограниченности.

Потом ее расспрашивали конструкторы, астрономы, бионики, медики, психологи. Речь шла о несовершенстве поведения Уилфула и его товарищей. Каждый из специалистов старался выяснить конкретные причины, просчеты программы и тому подобное. И, высказывая свое мнение, они подкрепили его сложными расчетами.

Внимательно выслушав всех, Кормчий сказал:

— Причина, по всей вероятности, серьезнее, чем можно предположить. Явление, имевшее место, следует рассматривать и в философском ракурсе. Нет и не может быть застывшей формы материи. Это — движение, процесс, и в ходе его колеблющиеся количественные параметры могут привести к качественным изменениям. Для нас важно с максимальной вероятностью определить порог, границу, на которой эти качественные изменения происходят.

Софи ничего не поняла, хотя память ее фиксировала каждое слово.

Дискуссия шла по другому руслу. В конце концов было решено: Вспомогательный экипаж должен пройти через лабораторию N 1.

Софи знала, что такая лаборатория на «Кентавре» есть, но работа в ней не входила в обязанности Вспомогательного экипажа, и даже она сама никогда не заглядывала в это герметически закрытое помещение. Может быть, с ее стороны это недосмотр?

— Эту лабораторию, Софи, можно упрощенно назвать биохимической. Каждый из Вспомогательного экипажа, пройдя там комплекс процедур, выйдет интеллектуально обновленным, станет другим.

— А память?

— Память будет стерта. Ее место займут новые специальные знания.

— Значит, из них получатся совершенно иные существа? Без присущих каждому индивидуальных особенностей?

— Естественно. Однако вам, Софи, это не угрожает, ваш интеллект не нуждается в коррекции. Вы настолько очеловечились, что…

— Мне их жаль — и Уилфула, и всех остальных…

— Альтернативы нет. — В голосе Кормчего зазвучали строгие нотки. — В противном случае мы не достигнем цели. Поймите это, Софи, и воспримите как необходимость. Только при этом условии вы сможете выполнить свой долг.

— Я?

— Да. Мы вернемся в анабиоз, а вы останетесь на своем посту. Вас ознакомят со всеми программами лаборатории номер один, и в случае новых аномалий вы справитесь сами. Понятно?

Софи в замешательстве опустила глаза.

— И вы доверитесь мне?

— А почему бы и не довериться? Вы заслуживаете полного доверия.

Софи с грустью сказала:

— Но мне их жаль… В этом нет никакой логики, но… Пожалуйста, пропустите через лабораторию и меня. Потому что я чувствую, что пойду с Уилфулом…

Кормчий вздохнул. Никак не удается создать идеальные биороботы. Думал, Софи станет образцом, а выходит, и у нее аномалия…

— Ну что ж… В таком случае с вас и начнем. — Он нажал кнопку, и в стене зазияла чернота проема. — Ступайте, Софи.

Старший оператор еле заметно вздрогнула и вошла в черную пасть.

— Прощай, Софи… — прошептал Кормчий.

Василь Бережной

ХРОНОТОННАЯ НИАГАРА

На огромном межзвездном корабле, который на протяжении уже тысячи лет углублялся в пространство Галактики, вроде бы ничего особенного и не произошло. Так же, как вчера, как и год, и десять лет назад, он двигался по инерции, в его бесчисленных, залитых светом залах, лабораториях, оранжереях бился пульс жизни — размеренный, ритмичный, как говорится, с нормальным наполнением. Тысячи жителей этого космического островка, построенного в форме эллипса, на пересечении осей которого расположена Сфера управления, работают, учатся, отдыхают, развлекаются, даже не подозревая, что случилось что-то необычайное. Знает об этом один лишь человек — девушка Ари, физик-теоретик.

Выпорхнув из круглого люка Сферы управления, Ари остановилась на пустынной площади, чтобы перевести дух. Сердце ее билось ускоренно, упругой девичьей груди было тесно в плотно облегающем костюме. Ну что ж, произошло то, что должно было произойти, — они отказали. Ари это предчувствовала, интуиция обещала ей один шанс из тысячи. Но она вынуждена была положиться на этот шанс. Еще перед тем, как перешагнуть порог Координационного Совета, она догадывалась о негативной реакции тридцати двух членов Совета и была почти готова к этому. Но тридцать третий… Тридцать третий не то что удивил ошеломил ее и потряс! «Чтобы не нарушать принцип единодушия, я тоже поддерживаю вывод Первого координатора». Услышав эти. слова и увидев его постную мину, она была шокирована. Подумать только! — этот самый человек уверял ее в своих глубоких и целиком поглотивших его чувствах! Эта серая, жалкая личность пыталась убедить ее в синхронности чувств и намерений, вынашивала идею об интимной близости! Шут гороховый! «Чтобы не нарушать принципа…» Ничтожество! Даже воздержаться не посмел — проголосовал против.

Сейчас, выскочив на пустую площадь, Ари пыталась овладеть собой. Было горько на душе. И одиноко. Встала на ленту тротуара, и ее медленно понесло в сторону от основного корпуса. Стояла, опустив плечи, безвольно повисли руки.

Что делать?..

Кто-то тронул за локоть. Нехотя повела глазом — он, тридцать третий. На лице улыбочка, ну конечно, будет оправдываться.

— Сердишься?

Промолчала.

— Ну скажи: сердишься?

Глядя туда, где широкая труба туннеля сходилась в одну точку, бросила:

— Разве сердятся, когда делают открытия?

— Какое же открытие ты сделала?

— Что ты пигмей.

— Я пигмей? — глупо хихикнул он, расправляя могучие плечи и глядя на нее сверху вниз.

— Да, именно пигмей.

Некоторое время он молчал, не зная, что сказать. Наконец решился:

— Неужели ты не понимаешь, что мой голос ничего не решал? Если бы я даже… Все равно тридцать два против…

— Почему же не решал? Твой голос многое решил. По крайней мере для меня.

— Ари, не горячись, подумай спокойно, взвесь…

Его голос дрожал, испуганно вибрировал, и это раздражало.

— Уверяю тебя. Ну подумай сама: что мой голос против всех? И зачем? Все равно это не помогло бы… Ты ведь знаешь, что я для тебя…

Он говорил и говорил, старался убедить, что в научных поисках нельзя вот так с налету, без подготовки. «Хитрит, думала Ари. — И довольно примитивно. Он просто испугался. И лететь со мной тоже боится. Эгоизм! Замаскированный эгоизм! И как я этого раньше не замечала?»

— Ну вот что: довольно слов. Говоришь, готов мне помочь?

— Конечно! — просиял он. — Как ты можешь сомневаться?

— Что ж, у тебя есть возможность доказать. Летим со мною!

Сник, смутился, растерялся.

— Легко сказать: летим. Ученые ведь не рекомендуют.

— Подумаешь! А мы им всем наперекор! Вот и докажешь.

— Опомнись, Ари…

Она презрительно осмотрела его с головы до пят и неожиданно расхохоталась:

— Ну вот и доказал! — И, переступив на ленту большей скорости, в одно мгновенье оказалась далеко впереди.

Он некоторое время двигался следом, потом перешел на другую сторону и поехал в противоположном направлении. «Никуда она не денется, — вертелось у него в голове. — Эксцентричная девчонка…»

Из каждых ста шестидесяти восьми часов философ Альга отдавал три часа шахматам. Любил молчаливое напряжение боя, когда фигуры выходили из засады и бросались в отчаянную схватку. Сколько на шахматной доске разыгрывается трагедий! А особенно когда приходится вспарывать стратегию противника, опровергать его тактику. «Что ни говорите, а шахматы — великое достижение цивилизации. Синтез искусства и спорта, закономерности и случайности, в них проявляется сила психики и, если угодно, мускульная сила».

Последние слова Альги вызвали кое у кого насмешку. Какая там мускульная сила у этого тощего и, так сказать, не такого уж юного юноши! Он так перегружает себя научной работой, что, наверно, совсем позабыл о Спортивном комплексе. Философия и шахматы — больше ничего для него не существует.

Но у каждого Ахиллеса — своя уязвимая пята. Альга был до беспамятства влюблен в Ари. Об этом его чувстве, кроме него самого, никто не знал и не догадывался, и несчастный философ горел невидимым огнем, мучился, но ничего с собой поделать не мог. Конечно же с философской точки зрения переживания эти не выдерживали никакой критики, но, несмотря на это, не исчезали. Альга пробовал подавить свое чувство самыми разными способами, обращался даже к иронии. «Ну что в ней особенного? — уговаривал он себя. — Ну, объемы, ограниченные кривыми линиями. Ну, пропорции. Так ведь все это геометрия, не более того». Однако напрасно он старался — чувство не угасало. Эти «кривые линии» радовали глаз, голос звучал как музыка. Шло время, и Альга прекратил сопротивление, внутренне капитулировал и, как это ни странно, облегчение испытал именно поэтому. «Какое прекрасное чувство — влюбленность! думал он теперь. — Убоги те, кто не знает любви. Даже Аристотель и тот был покорен девчонкой».

Сидя за шахматным столиком на смотровой палубе, Альга слушал информационную передачу и время от времени взглядывал на экран. Услышав сообщение о том, что Координационный Совет рекомендовал молодому физику Ари воздержаться от экспедиции, философ сделал опрометчивый ход, проиграл ладью и был вынужден сдаться. Но на сей раз это нисколько не огорчило его. Весело попрощавшись с оппонентом, он зашагал по палубе, глядя сквозь прозрачный пластик во мрак пространства. Мысли концентрировались вокруг нее. Какую экспедицию она задумала? Почему ученые не рекомендовали?

Рассуждая таким образом, он проделал по периметру корабля километров эдак двадцать, спустился на эскалаторе в средний ярус и затем, уже на движущихся лентах, добрался до своего жилища. Настроение у него было приподнятое. Не рекомендовали… А что, если он ей порекомендует? И не только порекомендует, но еще и… Нет, это неосуществимо, об этом нечего и думать. Закралось сомнение: а нужно ли ему вмешиваться в это дело? Не покажется ли он смешным? Ну конечно же! Уважаемые ученые, выдающиеся умы не рекомендовали, а он, видите ли, готов поддержать, даже не зная сути дела. Ах, Ари, Ари!..

Представил себе, как она прищурится, сдерживая смех при одном только взгляде на его фигуру. Советчик, опора… Нет-нет, лучше не соваться!

В следующую секунду Альга быстрыми нервными движениями пальцев принялся выстукивать личный код Ари. Кровь ударила в лицо, бешено забилось сердце, но рука от панели не оторвалась.

Спустя мгновенье на экране проступило лицо Ари. Оно смотрело на него с интересом.

— Простите… — сказала она как-то нерешительно, возможно припоминая, как его зовут.

— Я философ Альга.

— Альга… Да-да, — она из вежливости улыбнулась. — Я вас слушаю.

— Я слышал информацию о заседании Координационного Совета, они отказали вам…

— Да, отказали.

— Точнее: не рекомендовали предпринимать экспедицию.

— Отказали, не рекомендовали… Разве это не одно и то же?

— Нет, не одно и то же.

— Вы считаете? — в голосе у нее появилась надежда.

— Это очевидно. Не рекомендовали, но и не запретили улавливаете разницу?

— Не очень.

— Они просто не захотели брать на себя моральную ответственность. То, что вы задумали, по всей вероятности, связано с риском для жизни?

— Не исключено.

Альга вздохнул и смело взглянул на свое солнце. Какая красота, какая неотразимая красота! Просто невероятно: как этот с едва заметной горбинкой нос, выгнутые брови, сероватые глаза, темно-каштановые волосы, розовые щеки создают в совокупности такую уникальную красоту! Ари, кажется, заметила, что философ любуется ею, и где-то в глубине ее глаз появились теплые искорки. Альга не мог не увидеть этого и воспрянул духом.

— А я на это смотрю так, Ари: наука требует смелости, риска, беззаветности в достижении цели!

— И характера. Не правда ли?

Философ кивнул головой: безусловно, и характера, а не каких-то там псевдологических схем, которые постулируются от опасностей и случайных угроз! Он считает, надо действовать, отметая все и всякие препятствия, экспедиция не только назрела, она просто-напросто необходима!

— Спасибо вам на добром слове. Но после такого голосования никто не согласится отправиться со мной.

— Как это «никто»? — удивился Альга. — У вас нет спутника?

— К сожалению.

Он посмотрел ей в глаза и произнес еле слышно:

— Ну что ж, тогда возьмите меня, если я смогу быть вам полезен.

— На самом деле? Вы согласны?

— Я буду счастлив, если вы возьмете меня в экспедицию.

— Прекрасно! Но вы ведь должны все взвесить…

— Надеюсь, вы познакомите меня с заданием.

— Естественно. Мы приблизимся к ядру Метагалактики, чтобы уточнить некоторые данные его поля. Не можете ли вы сейчас приехать в мою лабораторию? Мы детально обсудим тематику исследований.

— Охотно.

— В таком случае я вас жду.

…Моложавая женщина в золотистом платье медленно ходила перед большим, во всю стену, экраном.

— Милые дети! Вы уже имеете представление о Земле, нашей родной планете, — говорила она, сдерживая волнение. — И хотя вы все, ваши родители, деды и прадеды родились здесь, на борту «Сатурна», Земля остается нашей праматерью. Она — колыбель человечества, именно там оно росло и совершенствовалось, пробиваясь сквозь тернии к звездам. Видеопленки показывают, что на континентах Земли часто бушевали не только стихийные, но и военные бури.

Из глубины экрана следило за ней несколько десятков детей. Они с интересом слушали ее рассказ — никто не выключался, длинный ряд голов не редел. Простые слова учительницы объединяли этих далеких потомков человечества с давно минувшим, голос ее навевал сказку-быль о Земле, переносил в иной мир — широкий, высокий, свободный. И тогда словно исчезали мощные оболочки, окружавшие людей на «Сатурне», и воображение рисовало вместо тихих бассейнов бурные моря, вместо оранжерей — бескрайние леса, а вместо ламп — огромное яркое солнце. Вот побывать бы на Земле!..

Когда учительница кончила, дети сразу зашумели, а она улыбнулась и немного привернула тумблер громкости.

— Не так громко, дети, не все сразу.

Но вопросы посыпались, словно корпускулы в счетчике:

— Зачем сконструировали горы?

— Кто придумал реки?

— Почему рабы не восстали все сразу?

— Зачем некоторым людям нужно было богатство?

— Можно ли дышать на ветру?

— Зачем понаделали столько снега?

Когда табло рядом с экраном было заполнено, учительница подняла руку, что означало: на первый раз хватит.

— Теперь будем отвечать. Кто из вас мне поможет? Ну хорошо, восемнадцатый, расскажи нам про горы.

Учительница нажала на кнопку, чтобы восемнадцатого могли видеть все.

— У нас на «Сатурне» гор нет, потому что наша планетка построена по чертежам. Здесь горы совсем и не нужны, красота нашего «Сатурна» — в рациональности каждой секции, каждой детали. А на Земле…

Мальчик не договорил: в эту самую минуту в класс вбежал какой-то юноша. Даже не взглянув на экран, закричал:

— Вы что, не знаете, что происходит? Пока не поздно…

— У нас занятия! — рассердилась учительница, но он ни о чем и слушать не хотел.

— Авторитетнейшая инстанция не одобрила эту авантюру, а она… Вы ведь понимаете, это просто ужасно — так вот взять и нырнуть в космос!

— Может быть, вы все-таки объясните, юноша, что случилось?

— Как? Вы ничего не знаете? Ари вам не сказала? Впрочем, да, конечно, это в ее стиле!

— А что, что случилось?

— Торопитесь к Причалу — с минуты на минуту ее исследовательская ракета стартует. Вы, только вы можете ее остановить! Скорее, скорее!

И он как ошпаренный выскочил из класса.

Учительница сделала шаг ему вслед и остановилась. Казалось, она забыла о своих маленьких слушателях, которые настороженно смотрели на нее из экранной глубины. «Что же это такое? — думала она. — Почему Ари не посоветовалась со мной? Ах, дети, дети!..»

Но достаточно ей было взглянуть на экран, как растерянность сразу же исчезла — учительница всегда должна быть образцом для своих воспитанников. Что бы ни случилось, а она не имеет права терять самообладание, внутреннюю дисциплину. Ей до боли обидно, горько на душе: дочь не посоветовалась с нею, хотя до сих пор они были друзьями и ничего друг от друга не скрывали. Ну что ж…

— Продолжим, дети, наш урок…

Ари очень импонировало, что философ Алыа заинтересовался новейшими проблемами физики. Она посвящала его в таинства своей науки с каким-то особенным удовольствием.

Альга, слушая ее, старался не смотреть на девушку, отводил взгляд даже от ее туфель. Но когда сосредоточился, когда понял, какое она поставила перед собой научное задание, поднял голову и открыто ею залюбовался.

— Изменения в параметрах поля, сквозь которое проходит «Сатурн», некоторые ученые считают фикцией. Другие объясняют их погрешностью аппаратуры, — говорила Ари. — Я проверила аппаратуру не раз и не два: она работает с высокой точностью. Вы обратили внимание на последний Астрономический атлас? Все «ближние» галактики находятся от нас почти на одинаковом расстоянии. Из этого я делаю вывод: «Сатурн» вошел в область, которая непосредственно прилегает к центру Вселенной. Можно предположить: там генерируются совершенно неизвестные нам поля, их уже и отсюда чувствуют наши приборы. Что там подстерегает нас? Какие свойства этого пространства? Разве мы не можем это установить? По моим подсчетам, «Сатурн» подойдет к исследуемой зоне через тысячелетия. Какие опасности возникнут перед нашими потомками? Скажите, пожалуйста, Альга, не наша ли обязанность разведать трассу? Ведь если лететь с максимально возможной скоростью, можно достигнуть центра Вселенной за каких-нибудь семь-восемь лет.

— А что передали автоматические зонды, запущенные… точно уже и не припомню когда?

— В том-то и дело, что зонды исчезают за горизонтом связи, исчезают бесследно, не передав никакой информации.

— Неужели? — удивился Альга. — Никаких сообщений?

— Информация поступала с расстояния немного больше парсека. А затем связь обрывается. Вот почему я и решила лететь. Аппараты, какими бы они ни были умными и чувствительными, не могут бесконечно приспосабливаться к меняющейся среде.

— Это так, — согласился Альга, — потенции человеческого мозга значительно больше.

— Значит, вы поддерживаете меня?

— Без колебаний, Ари! Все это и очень важно, и чрезвычайно интересно. Такому исследованию стоит посвятить жизнь.

На ее чутком лице заиграла улыбка, и его охватило ощущение счастья. Созвучность и содружество беспокойных интеллектов — что может быть радостнее в жизни?! Просто странно, почему он сам не выдвинул такой очевидной и необходимой идеи разведывательного полета к центру Вселенной?

Но тут Ари неожиданно насупила брови и заговорила предостерегающим тоном. Представляет ли он себе степень опасности? Понимает ли, что это будет не обычный научный полет, имеющий нулевой коэффициент риска и радующий уже хотя бы переменой жизненных обстоятельств? Это путешествие будет очень тяжелым, долговременным и опасным.

— Вся наша жизнь — путешествие в неизвестное, — сказал Альга. — Если вы считаете, что я буду полезен…

— Я просто счастлива, что вы преодолели будничную инерцию. Итак, летим?

— Летим! — воскликнул Альга. И тут же был вознагражден поцелуем.

— Если вам нужно с кем-нибудь попрощаться, прощайтесь. До старта остается, — она посмотрела на хронометр, — тридцать три минуты.

— Я только предупрежу своего партнера по шахматам, что матч придется отложить на некоторое время.

— А я попрощаюсь с мамой.

Шли песчаной дорожкой по берегу озера — Ари в темно-синем платье, мама — в золотистом. Настоящий лесок рядом: живые березы, дубы, тополя. Но незаметно для глаза переходит он в лес иллюзорный, декоративный, который вроде бы тянется на десятки километров. Оттуда веет совершенно реальным ветерком, несущим лесные запахи и щебет птиц. Сейчас Ари особенно остро ощущает красоту этого клочка живой природы. В разведывательной ракете отсеки тесные, вода только для бытовых нужд, а о деревьях можно лишь мечтать.

Шли молча, прижавшись друг к Другу, шли словно по краю пропасти. Собственно, так оно и было: космическая пропасть рядом, за стеной корпуса. Мать ни о чем не спрашивала, дочь явилась к ней перед самым полетом и этим сказала все.

Сердце матери охвачено было тревожным чувством, но она скрывала его. Что ж, в конце концов Ари — самостоятельный человек. И, вероятно, придает этому полету чрезвычайное значение, если боялась, что мать начнет отговаривать. Ари, Ари… Живем один раз, и у каждого свой путь…

— Мне пора, мама.

— Я буду ждать тебя, доченька.

— Спасибо, что ты такая.

— Помни: я тебя жду.

Ари поцеловала мать и быстро ушла. Перед входом в Главный туннель обернулась и махнула рукой. Мать одиноко стояла у озера и плакала.

Быть может, это извечная судьба матерей — провожать детей в дальние дали. Где та мера, которой можно было бы измерить горе матерей всех времен? Наверно, и электронная машина зарыдала бы, если бы подключили ее к материнским сердцам…

Целый год регулярно появлялась Ари на материнском экране. Передав результаты исследований Научному центру, она сразу же связывалась с матерью. Голос ее всегда был энергичный, лицо — безоблачное. Они с Альгой движутся точно по линии «Сатурна». Масс-спектрометры и вся остальная аппаратура работают хорошо: уже обнаружены некоторые незначительные, совершенно незначительные изменения в компонентах потока космических частиц. Но, подчеркивала Ари, эти изменения имеют тенденцию к увеличению и, по всей вероятности, будут усиливаться.

Ее прогноз оправдался: на протяжении всего следующего года пучки хронотронов, так сказать, утолщались, росли, густели. Словно ручейки сливались в единый поток. Пришлось увеличить ускорение, чтобы как можно дальше проникнуть в этот объем. И изображение Ари на экране матери все больше и больше темнело, очертания его постепенно теряли контуры, размывались. Сквозь туманную завесу едва доносились отдельные слова:

— Хронотоны… не свойственны орбите… Предостерегаем «Сатурн»… мощное течение… компоненты поля… Измените, измените трассу!..

Экран совсем померк, пропал даже и шепот.

«Что же это?.. — думала мать. — Может быть, возвращаются? Последнюю информацию послали почти три года назад… Хотя рассуждения об этих условных годах лишены всякого смысла: каждая инерционная система имеет свое время…»

Свое время… Да, Ари и Альга несомненно имели свою, только им принадлежащую систему счисления времени. Но чем дальше двигалась их ракета, тем выразительнее проступали какие-то удивительные перемены в этой системе. Интенсивнее заработал не только хронотрон — масс-спектрометр частиц времени, но и собственные организмы. Усилился обмен веществ каждая клетка тела работала по какой-то безумно интенсивной программе.

— Я, кажется, заболеваю, Ари, — сказал Альга. — Все время мучают меня голод и жажда. Ем и не насыщаюсь, пью — и не могу напиться.

— То же самое происходит и со мной, — спокойно отвечала Ари. — Это нормальное явление.

— Нормальное?

— Да, мой милый. Взгляните на осциллограф: поток хронотронов усилился более чем в десять раз. Эти частицы не экранируются, все формы материи, по крайней мере, те, которые нам известны, прозрачны для носителей времени. Но они исключительно активны, в природе нет ни одной элементарной частицы, захваченной хронотроном.

— Естественно, вневременной материи не существует. Но мы ведь движемся с такой скоростью…

— Что время должно бы замедляться, верно?

— Согласно релятивистской теории.

— Я уже думала над этим. Здесь совершенно иные компоненты пространственно-временного континуума. О них не знали и не могли знать физики. Кстати, это вам материал для философских обобщений.

— Какие компоненты вы имеете в виду?

— Интенсивный поток свободных хронотронов. Для нас теперь время буквально летит. В этом пространстве скорость хронотронов катастрофически увеличилась.

— И что это, по-вашему, значит?

— Что за один наш условный сатурновский день мы проживаем не меньше десяти.

— Проще говоря, стареем?

— Да, мой милый Альга, мы интенсивно стареем.

Философ влюбленными глазами смотрел на нее и не замечал никаких признаков старения. Наоборот, ему казалось, что Ари расцвела, стала здоровее и еще прекраснее. Ах, какая же она красивая! Даже те короткие минуты, когда они сменяли друг друга в кабинете управления и он мог приласкать ее хотя бы взглядом, наполняли его душу неописуемым блаженством. А это ее «милый мой» прямо-таки обжигало его огнем. Сколько раз порывался он признаться в любви! Слова уже готовы были сорваться с губ, но каждый раз непреодолимая стыдливость, смущение, застенчивость, черт знает что еще, какой-то непонятный страх налагали категорическое вето. Потом, оставшись один в своей кабине, он безжалостно ругал себя за нерешительность и высмеивал свои мысли и желания. Ну разве это не глупость — стремление хотя бы коснуться ее платья!..

Вскоре Альга заметил у нее первые морщинки возле глаз. Они придавали ее облику страдальческое и вместе с тем ироническое выражение.

— Вы уже седеете, мой милый Альга, — сказала она однажды то ли с сожалением, то ли с укором.

— Неужели? — философ схватил себя за волосы, словно мог на ощупь ощутить седину. — Это, наверно, мудрость проступает. — А у вас нет…

— Мудрости? — усмехнулась Ари.

— Седины! Вы такая же молодая и вообще такая же, как раньше.

— Пока — да… — Она молча склонила голову. — Ступайте подкрепитесь, я вижу, вы проголодались за эту вахту.

Ари удобно устроилась перед овальным обзорным экраном, а он прошмыгнул в узкий люк и отправился в Энергетическую кабину. Но не успел опустошить и трех питательных тюбиков, как из динамика донеслось:

— Скорее сюда, скорее, Альга!

С початым тюбиком в руке он влетел в кабину управления.

— Что случилось, Ари?

— Смотрите, смотрите! — она указала на экран. — Как только я включила преобразователь…

Сперва Альга ничего не заметил. На экране клубился бледно-серый туман. Но, присмотревшись, начал различать размытые контуры строений, деревьев, целого скопления каких-то предметов. То тут, то там что-то сверкало и вспыхивало.

— Видите? Видите? — шептала Ари. — Да это же идет бой! Возможно, за этот мост — видите эту серую полосу над рекой? Ну ясно, вон бегут юноши с палками.

— Они из этих палок стреляют. Это уж какая-то хитрая техника.

— Это было еще до начала Космической Эры. Какой путь по Вселенной совершили эти хронотроны!

— Так это всего лишь отражение реальных событий?

— Да, конечно. Мы наткнулись на те хронотроны.

Слово «те» произнесла она с нажимом, и философ сразу понял все. Тогдашние элементарные частицы времени понесли в глубины Вселенной моментальные отпечатки вещей, людей, событий. Постепенно живая картина вырисовывалась все ярче, можно было различать детали, как в старинном немом фильме.

…Рассыпавшись по обеим сторонам насыпи, группа юношей с пятиконечными звездами на пилотках бежит к мосту. Вокруг черными фонтанами взрывается земля, у самой воды они залегают, лихорадочно стреляют по противоположному берегу, чтобы не допустить врагов к мосту. Налетают самолеты с черными крестами, сбрасывают черные бомбы. Дым застилает все вокруг, а когда он рассеивается, парни снова ведут огонь по противнику.

— Смельчаки! Герои! — шепчет Ари. — Какие это были люди!

Она касается верньеров аппарата, и вот крупным планом виден один из юношей. Что в нем привлекло Ари? Может быть, лоб мыслителя? Или темно-карие глаза, исполненные страданием? Гримаса боли на его лице, рукой он хватается за бок, между пальцами струится кровь. Ари вскрикнула. Юноша удивленно повернул голову, словно услышал ее крик через грядущее тысячелетие, посмотрел в небо, затем, сжав зубы от боли, начал отползать назад, подальше от реки. А взрывы бушевали, рвали землю. Ари и Альга не отрываясь следили за юношей, видели, как в конце насыпи ранило его второй раз. Ари не могла выдержать этого и выключила аппарат.

— Кровавая история человечества… — сказала она. — А этот юноша, по-моему, был очень одаренный. Я увидела это по его глазам, по тонким чертам лица.

— Ничто не рождается безболезненно, — заметил Альга. — А это ведь был рассвет новой эры.

Когда Ари снова включила преобразователь, на нем появились иные картины.

…Горы, одетые шелком листвы, берег моря, залитый солнцем, заполненный голыми людьми. Гладкие, лоснящиеся тела. Едят, купаются, пьют, спят. Особенно жадно набрасываются на какую-то сухую рыбешку, запивают из каких-то граненых кружек. Как могли их желудки переваривать так много грубой пищи? Может быть, именно от этого у многих такие животы?

Неусыпные хронотроны понесли в недра Галактики всякую всячину: и эпизоды любви, и сцены ненависти, и благородные дела, и позорные поступки. Ох, сколько этих постыдных поползновений! И все из-за вещей, из-за небольших клочков бумаги, которые можно обменять на что угодно.

Наблюдая поток хронотронов, какой-нибудь космический Шерлок Холмс мог бы проследить преступление от самых истоков и до осуществления. Но для этого ему пришлось бы летать на своей ракете тысячи лет. Хотя, если научиться сразу попадать в нужное место потока…

— Ваша хронотронная река — подарок для историков, — сказал Альга, любуясь опечаленным лицом Ари.

Девушка подняла голову.

— Моя? Мы ее открыли вместе.

— Вы первая. Это река Ари.

— Осторожно, мой милый Альга, вы ведь видели: хронотроны все несут в вечность.

— В вечность? — Альга не удержался от иронической улыбки. — А существует ли она?

— Материя вечна. А без хронотронов ничто не может произойти.

— Я вот что подумал сейчас. Сколько их во Вселенной? По всей вероятности, постоянное, определенное число.

— Закон сохранения времени? — Брови Ари взлетели вверх.

— Вы. Это вы сказали.

— Это закон Альги. Слышите? Закон Альги!

Она была счастлива. Глаза ее сияли. Мост между ними наведен, золотой мост единения, и стоит только сделать шаг, протянуть руку… Но Альга не сделал этого решающего шага. Заговорил о высоких философских материях, и Ари незаметно вздохнула. За философскими конструкциями Альга хотел спрятаться сам от себя.

Связь с «Сатурном» давно была потеряна, данных о пространстве, непосредственно прилегающем к центру Метагалактики, накоплено немало, а они продолжали двигаться все дальше и дальше, тонкой иглой углубляясь в таинственные клетки Вселенной.

Ари увядала с каждым днем: седина уж заметно пробивалась в ее волосах, морщины появились на шее, под глазами, на лбу. Кожа потеряла эластичность. Тело становилось все слабее: река времени, охватившая ракету, безжалостно смывала, сносила клетки, разрушала их тысячами.

То же самое происходило и с Альгой: процесс диссимиляции подтачивал и его, молодой человек превращался в старика. Но он этого не замечал, с ужасом наблюдая за Ари. «Она так долго не выдержит…» — Эта мысль угнетала его, и он дал себе слово решительно поговорить с ней.

Разговор состоялся во время очередной смены.

— Скорость хронотронов резко возросла, — сказала Ари, с трудом встав с кресла. — Особенно следите за масс-спектрометром.

— Хорошо, я буду следить. Но… У вас болезненный вид, Ари.

— Да, мой милый Альга, я чувствую себя плохо. А вы?

— Да я вроде бы ничего… хотя, конечно…

— Нам нужно еще хоть немного продержаться.

— А не пора ли в обратный путь?

Лицо ее передернулось — то ли от страха, то ли от неожиданности. Суховатые старческие губы вздрогнули, но она не успела ничего сказать — болезненный кашель помешал. Она кашляла, прижав руку к запавшей груди, потом несколько минут хватала судорожно воздух, как после быстрого бега.

— Знаете, я тоже думала об этом. Но мы ведь еще… Нужно же еще выяснить направление потока…

— Все равно уже и так ясно, что «Сатурн» должен изменить курс, — заговорил Альга, чтобы дать ей немного передохнуть. — И там, вероятно, уже получили наше предостережение. Таким образом программу свою мы выполнили.

— А цели еще не достигли, мой милый Альга.

«Может быть, ей стало немножко легче, раз она снова применила эту свою формулу, — подумал философ. — Но на что она надеется?» Однако, когда Ари рассказала о своих намерениях, он понял, что у нее на уме параметры хронотронной реки, искривления пространства, его дискретность… Неся вахту, Альга думал только о том, как ее убедить, что такое задание им уже не по силам.

Первое, о чем Ари спросила, вернувшись на дежурство, было:

— Какова скорость хронотронов?

— Возрастает в арифметической прогрессии.

— Хорошо, что не в геометрической, — облегченно вздохнула она. — Иначе мы погибли бы мгновенно.

Когда она села в кресло перед экраном, Альга сказал:

— Я продумал ситуацию всесторонне, Ари.

— И что же?

— Дальнейшие исследования не имеют никакого смысла.

— Почему? — Ари повернула к нему седую голову.

— Что бы мы ни открыли, какую бы информацию ни получили, все останется при нас. Передать на «Сатурн» мы ничего не сможем. Так какой же смысл?

— Мой милый Альга…

— Нет-нет, погодите. Я включил преобразователь, на экране появилась женщина. Она беззвучно кричала: что-то сообщала или просила о помощи. Много экспрессии в глазах, в движущихся губах. К кому она обращалась? Кто ее теперь услышит?

— Кто-то слышал, наверно, кому-то нужно было. Что же касается нас… Неужели вас самого не интересует новая информация? Мы автономная часть человечества. Но разве мы потеряли интерес к жизни?!

Она говорила с такой внутренней убежденностью, что было ясно: от цели своей она не отступится. Ну что ж, думал Альга, это логично, в конце концов, так и должно быть. Но ведь болело сердце за нее!

— А что, если мы включим двигатель, чтобы уменьшить скорость хронотронной реки?

Ари задумалась:

— Давайте попробуем. Это продлит нам жизнь, а значит, даст возможность…

— Да-да, мы получим много новой информации!

Приготовились к перегрузке, включили. Корпус корабля задрожал, как живое существо. Двигатель постепенно набирал мощность, но — парадоксально! — на скорости ракеты это не отразилось ничуть. Следили за приборами, прислушивались, ожидая нарастания скорости, когда тело начинает с большей и большей силой прижиматься к сиденьям. Но ничего подобного не происходило. Скорость ракеты не изменялась ни на йоту.

Ари выключила главный двигатель, вместо него запустила тормозной, находившийся на носу ракеты. Минуты напряженного ожидания — и снова никаких изменений!

— Есть над чем подумать, — сказал Альга.

— Это уже не поток, а водопад.

— Космическая Ниагара.

— Куда же она нас влечет?

— Возможно, нас захватило силовое поле Центра Метагалактики…

Голос Ари ослаб, дыхание резко участилось. Она включила обзорный экран — ни одной светлой точки, ни единой черточки. Темнота, мрак. Вскоре эта чернота начала заливать и ракету. Ари ощущала ее лицом, кожей. Потемнели, а затем и совсем погасли плафоны, потонули в густой темени экраны осциллографов.

— Альга, Альга, вы что-нибудь видите?

Молчание и черная немота.

— Вы что-нибудь видите или нет?

Неужели отказала сеть связи? Или, может быть, Ари только думает и не произносит слов? Так можно с ума сойти…

— Альга, милый, любимый, вы меня слышите?

Наконец до нее донеслось, как писк комара:

— Слышу… перебои… шум…

Разделенные всего-навсего тонкой стенкой каюты, оба вдруг ощутили между собой бездну. Это было страшно — очутиться в недрах бескрайней, непробиваемой космической ночи.

«Жива ли я? — думала Ари. — Или, может быть, это только вспышки подсознания? „Сатурн“, звезды, Земля, галактики объективная это реальность или, может быть, мираж, сон, какое-то видение? Нужно управлять работой мозга, управлять… Вселенная процеживается через него, тут поуправляешь… И все-таки не сдаваться, не сдаваться. По всей видимости, это магнитное поле Центра Метагалактики… Хотя почему обязательно магнитное? Оно имеет совершенно иную природу, совсем другие параметры… А какие? Ну, это уже ты слишком много хочешь сразу узнать. Может быть, здесь генерируются хронотроны. Для всей Вселенной. Вот нас и прихватила хронотронная Ниагара…»

— Альга! Альга! Я люблю вас, Альга! Вы слышите? Я вас люблю!

В ответ что-то зашелестело, или, может быть, ей так только показалось. Вроде бы стало полегче, да-да, легче, теперь они близко, рядом, ну конечно же рядом… Какой он, этот Альга… Милый, смешной… Влюбленный… Я это сразу заметила, с первого взгляда. И почему же он… была ведь минута… такая прекрасная минута… могла стать вечностью… Влюбленность…

— Альга, я вас люблю!

Долго прислушивалась, но микрофоны даже шороха никакого не передали. Обессиленно откинулась на спинку сиденья, но отяжелевшему телу не стало легче, и она подумала, что уже не хватит сил подняться. Смерть? Опустила веки, чтобы хоть таким образом избавиться от мрака.

Лучик! Ласковый, неслышный, бестелесный лучик коснулся лица, и Ари пришла в сознание.

Раскрыла глаза — светло. Какой чудесный, какой волшебный свет! Не слепящий, не резкий, а мягкий, рассеянный, нежный и словно пронизывает тебя насквозь, просвечивая каждую клеточку тела. Легко, хорошо.

А откуда он, этот свет? Ари смотрит в иллюминатор, на экраны: все, все светится, все сияет, будто бы свет проникает даже через корпус ракеты; да-да, видно все кругом и внизу, и вверху, и по сторонам, и отовсюду льется свет. Грандиозная световая сфера, а она и Альга — в ее центре. Кое-где еще чернеют промоины, но вот и они исчезают за лазурной завесой. Какая благодать!

— Альга! Вы видите?

— Вижу, Ари!

— Идите сюда, Альга, скорее, сюда!

Мгновение — и он уже рядом с ней. Тоже весь сияющий, озаренный.

— Какая же вы, Ари! Словно сотканы из света!

— Вы тоже, Альга. Здесь все не так, как там.

— Там? — с усмешкой подчеркнул Альга.

— Ну, конечно, там — за этой сферой, за Центром Метагалактики.

— Я так и понял. Вы правы: здесь действуют совершенно иные законы.

— А сквозь какой мрак мы прорвались сюда!

— Т а м я считал, что космос примерно одинаков в любом своем объеме, а здесь совсем другие характеристики.

— Вы не жалеете теперь, что отправились в это путешествие, Альга?

— Вся наша жизнь — бесконечное путешествие из мрака к свету. Да вам ли об этом говорить, Ари, вы ведь сами… другой жизни себе не представляли! Ну а я… если бы я сожалел, не был бы философом.

— Теперь мы будем всегда вместе. Всегда-всегда, Альга. Вечно. Я вас очень люблю, мой милый философ.

С удивлением и восторгом смотрел Альга на свою неразлучную спутницу и не мог вымолвить ни слова.

После того как разведывательная ракета пропала без вести, «Сатурн» беспрерывно посылал сигналы в окружающее пространство. Эти электромагнитные волны докатывались до периферии Метагалактики, но вот Центра ее, где находились Ари и Альга, достигнуть не могли — гасли и исчезали бесследно.

Через пятьдесят лет маяк выключили, решив, что отважные исследователи погибли. На борту «Сатурна» была установлена специальная хронотронная обсерватория.

Василь Бережной

СЕНСАЦИЯ НА МАРСЕ

У Фа был постоянный пропуск на поверхность планеты, и пользовался он этим пропуском очень часто. На контрольном пункте его давно знали в лицо, и старый Хранитель неба не всегда предъявлял свою черную карточку с белыми звездочками. Только соберется достать ее из кармана и слышит:

— Проходите!

Фа садился в блестящую металлическую лодочку, выключал электромагнит и, зажмурившись, мчался вниз. Туннель построен был по такой параболе, что сила инерции выбрасывала лодчонку на поверхность. В верхней точке захватывал ее причальный электромагнит — и, будьте добры, выходите. Полчаса этого падения и движения по инерции — это было такое блаженство, но Фа никогда и никому об этом не рассказывал, потому что это было и физическим, и телесным наслаждением, а все его помыслы как романтического мистика должны были быть направлены в черную пропасть неба.

«Я должен пребывать лицом к лицу с космосом, — Фа любил изъясняться витиевато, — и должен смотреть в звездные зеницы, чтобы оповестить марсиан, если что-то случится». И никто, кроме него самого и Архинфа,[19] не знал, что очень мало сейчас он видит, потому что мешает желтая мгла пылевой бури. «Может быть, очи космоса не отличают вас от теней», — скептически говорил Архинф.

Сжав тонкие губы, Фа снова и снова отправлялся на поверхность в неугомонное коловращение пыли. Возможно, из упрямства, а может быть, потому, что просто любил пощекотать себе нервы.

Но в конце концов его настойчивость была вознаграждена, да еще как! Настал час триумфа!

Как и в предыдущие разы, Фа, натянув на лицо свое маску, брел по пыльному песку до пункта наблюдения, когда сквозь свист ветра различил, что вверху что-то зажужжало. Поднял голову и замер: в небе волшебным видением летел какой-то сияющий предмет. Пробив пылевую завесу, он опустился недалеко — за валом кратера.

Фа заковылял туда, но, приблизившись к кратеру, залег и до вершины вала полз на своем хитиновом животе. Еще ведь неизвестно, что там: не исключено, что инопланетяне, хотя их и не может быть.

Осторожно взглянул — на склоне виднеется какой-то шарообразный предмет, вокруг которого уже завихряется песок. Ежели там пришельцы из космоса (а их быть не может), то они совсем небольшого росточка, во всяком случае, всадить туда марсианина было бы просто-напросто невозможно. Люков не видно, только линзы, поблескивая, как глаза, поглядывают вокруг.

Преодолев страх. Фа встал и, хоть суставы нижних конечностей дрожали, заставил себя направиться к таинственному предмету. Подкрадывался, описывая длинные спирали и в полной готовности в любую минуту броситься бежать. Но Посланец неба стоял спокойно, словно прислушиваясь к ветру. Фа осмелел и приблизился. Окончательно убедился: космический аппарат! Прикоснулся верхними конечностями и ощутил тепло: металлический корпус разогрелся, пронизывая атмосферу Марса.

«Вот это сенсация! — от радости Фа даже задрожал. — Всепланетная слава обеспечена!»

Воображение уже рисовало согнувшуюся в поклоне фигуру, льстивый тон и заискивающую мимику Архинфа, который будет поздравлять его, отныне прославленного Наблюдателя неба, с таким блистательным успехом. И действительно прославленного, ведь нет сомнения, что им заинтересуется Верх Мудрости, резиденция которого находится в самом ядре планеты! Как пить дать заинтересуется! Фа пробудет там некоторое время в состоянии невесомости, а веса наберет до конца жизни!

Обернулся — нигде никого. Но не исключена возможность, что какая-нибудь экспедиция случайно наткнется…

Засыпав аппарат и заприметив место, Фа направился к люку, чтобы как можно скорее спуститься в теплые недра планеты.

Чем дальше читал Архинф, тем больше искривлялась его желтоватая физиономия. Никакого восторга, увлечения, экстаза! Лицо Архинфа обрело наконец такое выражение, словно он проглотил колючую мысль.

— Может быть, у вас заблокировался блок мышления? — воскликнул он, едва сдерживая возмущение. — Что вы здесь пишете? «Как всегда, и на этот раз я поднялся на поверхность планеты… Я был поражен и смело приблизился… прикоснулся конечностями… Меня охватил экстаз, и я подумал: начинается Космическая Эра!..» Стыдитесь, Фа! Будем считать, что вы не давали мне, а я не брал у вас эту бессмыслицу!

Архинф швырнул «сенсационную новость» в коробку, стоявшую возле тумбы, на которой он сидел.

Фа подпрыгнул на одной конечности, затем на другой, что означало высшую степень возмущения.

— Как вы квалифицировали?

— Бессмыслица! То есть то, в чем нет смысла.

— Но это ведь свидетельство очевидца! Я могу показать! Это же сенсация! — Лицо Фа начало темнеть, в глазах вспыхнули золотые искры. — Да как вы смеете!..

Внезапно из тумбы вырвались густые слои жидкости. Фа скрючился, завертелся на месте. Когда наконец ливень кончился, промокший до нитки Наблюдатель неба несколько минут пребывал в тяжелой оторопи, не мог вымолвить ни слова, а только моргал совсем уже не золотистыми глазами.

— Теперь до вас дошло, что вы написали нонсенс? — на этот раз мягко спросил Архинф. — Вы осмелились утверждать, что на нашу планету из космоса…

— Но это ведь именно так! — не выдержал Фа. — Да это ведь такая же реальность, как то, что я получил успокоительный душ!

— Меня удивляет, что вы преподносите эту реальность как реальность со знаком плюс, — сказал Архинф. — Вы забыли, многоуважаемый, то, чего никогда не следует забывать. Шишковатые головы давно уже доказали, что только наша планета является средой жизнеобитания в ее высочайшей форме, и Верх Мудрости утвердил это как неопровержимую истину.

— Ну, конечно… я понимаю… э… а я… — забормотал Фа. — Вы… вы совершенно правы…

— То-то! И появление каких бы то ни было аппаратов полностью исключается. Просто-напросто невозможно. Вы поняли?

— Да. И очень глубоко! — Фа низко поклонился. — Это совершенно достоверная очевидность!

Ловким движением он вытащил из коробки свой манускрипт и быстро выскочил из секции. Чтобы не попасться на глаза знакомым, пробирался домой по малоосвещенным улицам-туннелям.

Но едва окончилась отдыхательная половина малого биоцикла, как перед Архинфом снова появился Фа и снова положил на его стол манускрипт.

— А это что?

— «Сенсационная новость».

— Опять то же самое?

— Погодите! Не включайте воду! Я ведь еще совершенно спокоен! Пробегите хоть начало. Это то же и совсем не то.

Архинф начал читать, и уже в следующую минуту выражение его желтоватого лица смягчилось, глаза повеселели. И словно невольно его речевой аппарат начал воссоздавать текст:

— «Как никогда, я на этот раз не поднялся на поверхность планеты. Я не видел того космического аппарата, который не опустился передо мной. Это не был цилиндр с полукруглой головкой, и он не зарылся наполовину в песок и не смотрел на мрачный марсианский ландшафт своими линзами. Я не был поражен, и смело не приблизился, и не прикоснулся конечностями к еще теплому металлу. Меня не охватил экстаз, и я не подумал, что не начинается Космическая Эра…»

Архинф вычеркнул последнее «не» и воскликнул:

— Вот это другое дело! Это будет такая сенсация, какой давно не знал наш старый Марс!

— Вот видите, а вы хотели опять… душ… — обиженно промолвил Фа.

— Забудьте о душе, — Архинф заискивающе осклабился. — Надеюсь, когда вы будете там… — Он показал вниз.

— В планетном ядре? Ну что вы, я не мелочный! Тем более что мою упаковку, деформированную жидкостью, вы, конечно, замените. — И Фа ухмыльнулся: — Так, может быть, мы не поднимемся на поверхность и не посмотрим?

— Чтобы не убедиться собственными глазами? — Архинф встал. — Кто из марсиан не хотел бы этого!

Архинф выбрался из тумбы, и они направились к выходу.

…А на Земле, в Центре дальней космической связи, было зарегистрировано внезапное прекращение видеосигналов с поверхности Марса.

Василь Бережной

ТАКОЕ ДАЛЕКОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ ЧАМХАБА

Чамхаб сразу узнал это здание и сошел с движущейся ленты на тротуар. Перед ним, поодаль от трассы, лежал огромный серый камень, похожий на мозг человека: два полушария, извилистые борозды.

«Выверт, — подумал Чамхаб, ощутив глухую неприязнь и к самому зданию, и к учреждению, находящемуся в нем. — Электронный архив… память… Все это понятно, но зачем же так претенциозно?..»

Вообще говоря, оснований для недовольства не было никаких: перенасыщенный тяжелыми впечатлениями своего космического путешествия, он сам решил обратиться в этот уникальный архив. Здесь можно обнаружить то, чего он не может вспомнить, получить информацию, хранящуюся в глубине нейронов. Очень важно установить, что с ним произошло на этой злополучной планете. Спуск, первые шаги по ней — все это стоит перед глазами. А встреча с аборигенами… На них ведь напали… Он помнит многое. Даже само нападение. А вот что было дальше, как он спасся, как очутился на корабле, — полный провал памяти. И только вот этот электронный архивариус — «экспроприатор психики», как шутя называла его Анжела, заглянет в самые дальние уголки памяти, напомнит все до малейших подробностей. Это необходимо не только для науки — космологии или истории, это нужно миллионам людей.

Чамхаб остановился, заложив руки за спину, и долго рассматривал необыкновенное здание. Понимал: это его долг — передать всю, какую он имеет, информацию электронному мозгу, но какое-то неожиданное чувство страха удерживало его. То и дело в сером здании отворялись овальные двери, а он все стоял, заложив руки за спину, и смотрел. Мысли его были далеко. Вспоминались научные работники Космоцентpa — горечь и разочарование отразились на их лицах, когда, дойдя до самого критического момента за все время экспедиции, он сказал, что дальше не помнит ничего, решительно ничего. Они переглянулись, пожали плечами. Что ж, дескать, не повезло, возможно, капитан психически травмирован… Чамхаб чувствовал себя так, как будто чем-то провинился перед этими людьми, и не только перед ними, а перед всем человечеством, хотя, конечно, никто ни в чем его не обвинял. Тогда он сам предложил воспользоваться электронным мнемоскопом. И оказалось, что он угадал их невысказанное желание! Предложить ему это никто не решался, это было бы неэтично. Ну а уж коль скоро он сам… Разговор закончился в атмосфере истинного энтузиазма. Мнемоскоп может раскрыть тайну, заглянув в самые дальние зоны памяти!

А теперь вот он заколебался. Глядя на это здание, он… жалел, что предложил такое поспешное, легкомысленное решение.

Это напоминало шахматную партию в ее кульминации. От того, какой ход сделать сейчас — а это в его власти, — зависит все. Чамхаб горько усмехнулся — снова встал проклятый гамлетовский вопрос: быть или не быть?

И он пошел прочь.

Встав на ближнюю ленту, потом на соседнюю, а затем на среднюю, влился в массу пассажиров, но все-таки отыскал свободную трапецию, на которую можно было опереться. Старался ни о чем не думать, наблюдал лица, особенно женские. Как хорошо жить на Земле! Чтобы ощутить это физически, надо побывать в космосе… Да… Теперь ему во сто крат роднее все эти незнакомые лица, эти глаза, которые так и излучают мысли и чувства. Но что им до того, все ли он вспомнил о своем путешествии или не все? Главное ведь известно: найдена планета, на которой полным ходом идет жизнь, хотя и в низших формах. Да это еще и лучше, что там нет мыслящих существ, можно заселять!

Нет… А что, если есть? Разве он может дать однозначный ответ на этот вопрос?

И снова сомнения овладели Чамхабом, в голове начался такой сумбур, что невозможно было сосредоточиться. Он проехал площадь, где должен был перейти на Морскую трассу, и пришлось возвращаться встречными лентами, идти подземными переходами. В толпе он понемногу успокоился и твердо решил: как скажет Анжела, так он и сделает.

Мысль о ней, нежной, очаровательной, наполняла радостью его сердце. То, что они, двое из пяти миллиардов людей, нашли друг друга, Чамхаб считал счастливым подарком судьбы. Мало того что Анжела так красива, и именно той красотой, которая волнует, завораживает его, импонирует ему духовно. У них родственные взгляды на жизнь, на мир. Даже текущие события вызывают у них одинаковую реакцию. Они понимают друг друга с полуслова. «Анжела — мое alter ego[20]», — подумал Чамхаб.

Теннисные корты, где он надеялся встретить Анжелу, находятся на Спортивном острове, сооруженном за километр или полтора от берега. Туда ведет туннель, напоминающий метро, оборудованный такими же эскалаторами, как улицы города. Приближаясь к вертикальному подъемнику, Чамхаб неожиданно подумал: «А что, если Анжела скажет „не надо“? — Поймал себя на том, что в глубине души решение почти сложилось, Анжела только должна его санкционировать. — Гм… Как скажет, так и будет… А что, если она вдруг…»

Подъемник вынес его в солнечную купель. Дышалось легко, казалось, воздух чувствуется на вкус. На что уж хорошо работают кондиционеры космического корабля, но разве они могут дать такой целебный воздух?! Как ни старались конструкторы острова с помощью металла и пластика вырваться из объятий природы, это им не удавалось. Природа держит всю эту конструкцию вместе с людьми в ладонях моря и неба…

Анжела заметила его еще издали, приветливо махнула рукой. В белом спортивном костюме она выглядела еще красивее. Взмахнула ракеткой грациозно, энергично — удары по мячу, как выстрелы.

Усевшись на краю свободной трибуны, Чамхаб наблюдал за ее игрой, соперницы же не замечал, будто ее и не было.

Но вот тренировка закончилась, Анжела подошла, устало ступая по гравиевой дорожке. На загорелых щеках блестели капельки пота.

— Ну как? — спросила она, садясь рядом.

— Пока что никак. Ты понимаешь, я был около этого «мозга». Знаю, что нужно выпить этот кубок, но боюсь. Они ведь брали информацию у умирающих или у только что умерших. Могут быть неожиданности — сами предупреждают. — Чамхаб помолчал не хотелось об этом говорить. Потом сказал неопределенно: Здесь есть над чем подумать.

— Давай пройдемся, — сказала Анжела.

До самого захода солнца бродили они по аллеям Спортивного острова. Говорили о чем угодно, большей частью о всяких мелочах, но только не об электронном архиве, предоставив эту тему подсознанию.

Купались, прыгали с вышки. Чамхаб восторгался Анжелиными траекториями, — она плавно, словно в невесомости, летела, вытянув вперед руки, и, казалось, если бы захотела, помчалась бы вот так над волнами до самого горизонта, где уже поднималась багровая стена заката. У него так не получалось — плюхался в воду тяжело, как чугунный, а вынырнув, долго отфыркивался, как морж. Анжела весело смеялась:

— А ну-ка еще! Еще один прыжочек!

И он снова поднимался на вышку, падал вниз головой, а потом фыркал еще сильнее. Они играли, как малыши.

Отдыхая на воде, Анжела ложилась на спину, раскидывала руки крестом и закрывала глаза. Потом говорила, что, покачиваясь на волнах в такой позе, она постепенно теряет ощущение верха и низа и ей начинает казаться, что она плывет в космическом пространстве, падая и падая между планетами и солнцами.

— Так можно и утонуть, — заметил Чамхаб.

— Не исключено. Но я улавливаю момент, открываю глаза, и все проходит. А у тебя бывало такое чувство в космосе?

Чамхаб задумался.

— Когда сидел за пультом, бывало. Сольешься с кораблем в единое целое, ощутишь его гигантское металлическое тело как свое собственное… Кнопка, на которую лег палец, соединяет твою нервную систему с электронными нервами агрегатов, и их можно почувствовать, как свои внутренние органы. Забавно?

— Было бы забавно, если бы не так страшно: человек срастается с машиной.

— Страх этот преувеличен. Человек всегда остается человеком.

— Будем надеяться.

Ужинать в кафе Анжела не захотела и пригласила к себе. Он, конечно, был очень рад и этого не скрывал. Перспектива интимной обстановки вызывала в нем пьянящее томление.

Анжелины родители жили в небольшой, скромно обставленной квартире на втором этаже. Стол накрыли на веранде, на которую заглядывали молодые клены, — при электрическом свете листва их казалась еще зеленее. «Космический сирота», как и следовало ожидать, оказался в центре внимания. Особенно предупредительна была Анжелина мать — еще не старая, разговорчивая, с добрым лицом. Отец, оператор автоматической подземной обувной фабрики, неторопливый в суждениях, сдержанный, был суховат. Но по тому, как он смотрел на Чамхаба, можно было заключить, что и он относится к космонавту уважительно и тепло.

Чамхабу приятно было в их обществе, но, честно говоря, когда ужин кончился, он был рад, что наконец остается наедине со своей суженой. Он любил Анжелу до самозабвения, и посидеть с ней рядом, взяв ее руку в свою, было для него истинным блаженством. Звучала нежная мелодия — да разве он слушал! Сидел как завороженный, забыв обо всем.

— Так что же ты решил? — напомнила Анжела.

— Завтра поженимся, — наставительно произнес Чамхаб. Так больше нельзя…

— Я не об этом, — засмеялась Анжела. — Электронного паука забыл?

— А… — Он словно очнулся от сна. — Паука? Как ты скажешь, так и сделаю.

Она нежно погладила его белокурую голову.

— Мне кажется, что это даже интересно.

— Может быть, и интересно. — Чамхаб виновато улыбнулся. Мозг человека — это своеобразный космос. Но я думаю… Я добьюсь… Мы еще туда полетим! Ну что ж, решено: завтра пойду. Только… только обещай мне, что сразу после этого мы поженимся… не откладывая. Хорошо?

— А как же, глупенький! — и Анжела игриво коснулась кончика его носа своим.

Он хотел ее поцеловать, но она успела отстраниться. И зарделась.

— Ой, что ты! Пожалуйста, не надо. Успокойся.

Чамхаб встал, прошелся по комнате, сунув руки в карманы брюк. Девушка испуганно смотрела на него и просила успокоиться.

— Разве можно быть спокойным рядом с тобой? — Ему захотелось схватить ее и поносить на руках.

— А сколько продолжается эта процедура? — спросила она, выходя на веранду.

— Какая? — вздрогнул Чамхаб. — А… не знаю.

Постояли немного на веранде, прислушиваясь к шелесту листвы.

— Ну хорошо, — нарушила молчание Анжела. — Я туда позвоню. И обязательно встречу, когда выйдешь.

Неожиданно обхватив ее голову ладонями, он поцеловал ее в губы.

После гипнотического сеанса Чамхабу надели на голову действительно похожий на паука мнемоскоп. Полулежа в специально приспособленной кровати, космонавт снова переживал все последнее путешествие. Память разворачивала перед ним удивительно четкие картины — все было как наяву. Хотя и не совсем: разные пережитые сцены и ситуации появлялись одновременно. В короткое мгновенье проходили ярко освещенные события целого дня, а то и целого месяца — в зависимости от того, какова была насыщенность фактами. Полет «Энея» длился почти десять лет, а электронный паук снимал отпечатки памяти всего за несколько часов. Правда, мнемоскоп старательно просеивал полученную информацию, и на магнитную катушку оседало только самое существенное.

Чамхаб, естественно, всего этого не ощущал. Как только аппарат был включен, он сразу же осознал себя на космическом корабле. Сидел за пультом управления и не отрываясь смотрел на матовый экран.

Далекое чужое солнце уже демонстрировало свой диск. В его лучах можно было заметить отдельные пылинки — семья планет. С каждым днем и солнце, и планеты увеличиваются, растут.

Астрофизик Ив показывает фотографии системы, сделанные через разные фильтры, сообщает параметры, дает характеристики:

— Звезда — полторы солнечных массы, четырнадцать планет, размеры их подлежат закономерности, открытой у нас. Орбиты почти не отклоняются от плоскости эклиптики.

— Астероиды? Кометы?

— Не установлено, — отвечает Ив.

Бортинженер Фамен улыбается:

— Стало быть, не было запроектировано.

Чамхаб просит его сесть к компьютеру и составить режим торможения.

На четвертой планете (1,3 массы Земли) спектографы зафиксировали хлорофилл, линии которого отсутствуют в спектрах остальных планет.

— Кажется, там имеется большое количество зеленой массы, — говорит Ив.

Чамхаб в восторге.

То есть объем планет до седьмой возрастает, а затем уменьшается.

— Зеленая масса? Да ведь это леса и луга! Давайте так и назовем планету: Зеленая!

Ив и Фамен согласились. Решено выйти на минимальную орбиту вокруг Зеленой, чтобы изучить ее детальнее.

Снова перегрузка, Чамхабу кажется, что весь он налит свинцом, трудно пошевелить даже пальцем. Исчезло. И то же самое тело стало легким как пушинка.

Непрерывные, упорные наблюдения, накопление и анализ материала. Да, Зеленая имеет биосферу! Богатейшую! Густые леса, бескрайние луга. Если бы здесь были еще горы, моря и океаны, Зеленая отличалась бы от Земли только размерами. Но ни одного, даже самого малого, водного бассейна здесь нет. Цельный всепланетный материк, окутанный зеленым одеялом даже на полюсах. Вероятно, всю влагу удерживают в себе растения.

— Если здесь не было первичного океана… — с сожалением произнес Ив.

— Так что? — спросил Чамхаб. — Не могли появиться и мыслящие существа?

— Вот именно. О них не может быть и речи, и вряд ли мы встретим здесь и животных. Во всяком случае, наблюдения не дают для этого никаких оснований.

— Об этом еще рано говорить, — возразил Чамхаб.

— Но ведь не замечено ни одного стада, ни одного табуна.

— Это еще ничего не доказывает. Днем они могут прятаться в лесах, а пастись ночью, — откуда мы знаем?

— А следов цивилизации никаких, это уж точно, — заметил Фамен.

— И это преждевременный вывод, — не согласился Чамхаб. Давайте, друзья, повторим весь комплекс исследований.

И снова совещание у пульта.

— Ну вот, исследования проведены четырежды, — говорит Чамхаб. — И как вы знаете…

— Теперь и у тебя нет сомнений…

— Сомнения еще есть, но я считаю, что на орбите мы сделали все, что могли.

— Это так, — сказал Ив. — Биосфера Зеленой исследована во всех аспектах. Дальнейшее пребывание…

— Я тоже так думаю. Настало время осуществить следующий этап нашей экспедиции. Обсудим место посадки. Твое предложение. Ив?

— На экваторе, в зоне лесов. Оптимальные условия для изучения планеты. Леса ведь превалируют.

— А ты как считаешь, Фамен?

— Полюс. Южный или северный — все равно. Полярный регион — океан лугов.

— Все это крайности, — заключил Чамхаб. — Место посадки нужно выбрать с учетом многих факторов. Динамика атмосферных процессов, температура, типичность зоны исследования, радиация.

Детально обсудив многочисленные варианты, проведя еще одно картографирование, сошлись на том, что «Энея» следует посадить в южном полушарии Зеленой, в саванне, где луга стыкаются с лесными массивами…

И снова тело наливается свинцом, глаза застилает кровавый туман. Когда компьютер выключил наконец двигатель и на корабле воцарилась тишина, они еще долго ее не слышали. Первым пришел в сознание Чамхаб.

— Друзья, поздравляю… Мы на Зеленой…

Хотел эти слова выкрикнуть, но не хватило силы. Все же Ив и Фамен услышали.

Вскоре все собрались возле командирского пункта. Инженер включил обзорный экран: что происходит вокруг? Но матовая поверхность не прояснилась. Оказалось, что электронно-оптическая система вышла из строя.

— «Эней» ослеп… Какая досада! Хотелось ведь как можно скорее увидеть планету — теперь уже вблизи.

— Прошу разрешить мне выйти наружу! — чрезвычайно официальным голосом произнес Фамен. — За бортом еще день.

— Сперва все-таки нужно наладить оптику, — сказал Чамхаб. — Нет необходимости рисковать.

Фамен бросился искать повреждение. Долго копался в хитросплетениях электроники, заменил светопровод, предохранители — система ожила. И заглянул на корабль незнакомый мир. Какие-то причудливые растения, высокая густая трава, а деревья… Фамен сразу определил их высоту: двести семьдесят и больше метров!

— Царство хлорофилла… — сказал вполголоса, будто бы боялся, что услышит кто-нибудь посторонний.

— Да, — согласился Чамхаб, — размах ничего себе.

Солнце клонилось к закату, по травам поползли тени. Атмосфера Зеленой была почти такой же, как земная. В ней только больше кислорода и меньше влаги. Это было известно и раньше. Визуальное наблюдение не дало ничего нового, но Фамену и Иву не терпелось поскорее выйти из корабля, ступить на новую планету, подышать ее воздухом.

— Скоро стемнеет, — колебался Чамхаб.

— Ну и что? — не унимался Ив. — Можно еще сделать много фотографий.

— А если даже и стемнеет, — поддержал его Фамен, — так у нас ведь есть прожектора.

Словно предчувствуя беду, Чамхаб не давал согласия, а они нажимали еще сильнее.

— Ну к чему такая поспешность? Время у нас есть. Можно за ночь отдохнуть, а утром…

— Не понимаю, почему нужно тянуть, — нервничал Ив. Возьмем образцы растений.

— Далеко углубляться в лес не будем. На расстояние видимости.

Что-то беспокоило Чамхаба, угнетало душу. Не хотелось под вечер, да еще без воздушной разведки, предпринимать вылазку.

«Отпустить или не отпустить? — думал он. — Что меня тревожит?»

И тут он увидел на обзорном экране, что по траве катятся волны, словно от сильного ветра, а кусты и деревья стоят недвижимо, и ни один листок, ни одна ветка не шелохнется. Что же это может означать? Или просто игра света? Правы коллеги — сидеть сложа руки нельзя.

— Ну вот что. Вылазка исключительно для общего ознакомления с территорией радиусом… Сколько до леса? — На экране появилась сетка координат. — Двести сорок метров. Ясно? Никаких образцов не брать. И ни одного шага в лес! Лазерные трубки держать в руках, наготове. Поддерживать со мной непрерывную радиосвязь. Вопросы есть?

— Вопросов нет, капитан! — весело воскликнули Ив и Фамен в один голос да еще стали навытяжку.

— Выход разрешаю. — Чамхаб проверил их экипировку и, когда они направились к двери, сказал: — Счастливо!

Ив обернулся и кивнул, Фамен махнул рукой. Выйдя по спущенному с корабля пандусу на планетный грунт, космонавты обернулись лицом к кораблю, чтобы Чамхаб мог их видеть, и на радостях затопали ногами. Момент волнующий, что и говорить, ступили на поверхность неведомой планеты!

— Дышится легко! — сказал Фамен в микрофон, висевший у него на груди. — А как ходить, сейчас узнаем.

Оглядываясь по сторонам, они подошли к высоченной, закрывавшей небо стене леса. Наперебой сообщали:

— Грунт местами рыхлый, но ходьбе не мешает.

— Трава шелестит, хотя ветра нет.

Чамхаб посоветовал:

— Обозначьте секторы наблюдения. Будьте внимательны.

— Ладно, не беспокойся, — сказал Фамен, шедший впереди. Мой сектор — вперед и влево, а твой, Ив, — вправо и назад. Посматривай.

— Хорошо.

— Я тоже смотрю, — напомнил Чамхаб.

Некоторое время шли молча. Вошли в тень, которую отбрасывал лес и которая с каждой минутой удлинялась, — черный язык понизу тянулся до «Энея», все еще освещенного солнцем.

— Все нормально.

— Все хорошо.

Снова несколько минут молчания. Тень почернела, серые фигуры космонавтов утонули в ней.

— Я вас не вижу, — крикнул в микрофон Чамхаб. — Как вы там?

— Мы на опушке. Деревья, наверно, в десять обхватов, кора мягкая, как резиновая. Что-то поблескивает в чаще… Ого! Смотри, смотри, что это?!

— Стреляй! — закричал Фамен.

Замелькали слепящие зигзаги лазерных лучей.

— Что случилось?! — закричал Чамхаб.

В микрофоне заскрипело, закряхтело, загрохотало. Тяжело падали срезанные лазером деревья.

— Что случилось?! — снова закричал Чамхаб, охваченный острым чувством опасности.

— На нас… — послышалось сквозь шум и треск. — Стартуй!

Вот и все, что услышал Чамхаб. Не уловил, чей это был голос — Фамена или Ива. И сразу все утихло.

— Отходите, отходите! — закричал Чамхаб. — Вы меня слышите?

Молчание. И выстрелов не видно. Чамхаб оторопел: неужели погибли? Что же может устоять против лазеров? Или ребята нечаянно чиркнули друг друга?

Даже не выключив экран, схватил две лазерные трубки и бросился к выходу.

Пробежав метров пятнадцать, опомнился и остановился. Действовать надо осмотрительно. Паника — это смерть. А что, если нападающие ворвутся в открытый люк? Впрочем, они не знают, что там никого нет.

Двинулся вперед, все время оглядываясь на залитый багровым светом корабль.

Впереди ничего подозрительного не заметил, а все-таки, не доходя до опушки, лег и пополз, прячась в шуршащей траве. Трубки положил в нагрудные карманы комбинезона.

Мозг все время обжигала мысль: неужели погибли? Трудно было поверить: только что слышал их голоса… Может быть, повреждены рации?

Чем ближе к опушке, тем реже и ниже трава.

Еще несколько метров — и Чамхаб увидел место схватки. Груды срезанных лазерами ветвей, поваленные деревья, с комлей еще стекает какая-то жидкость, не похожая на древесный сок. А где же ребята?

И тут он заметил под срезанными ветвями что-то белое. Присмотрелся и обмер: кости! Вот что осталось от его товарищей буквально за несколько минут!

Он долго не мог оторвать взгляд от останков своих побратимов. Стиснул зубы. Где же они, где притаились эти разъяренные чудовища, не убоявшиеся даже лазеров?

Тишина. Только где-то далеко в траве слышится шелест.

Чамхаб постепенно переводил взгляд от ствола к стволу, не пропуская ни малейшей подробности. Было тихо и недвижимо.

Убедившись, что поблизости никого нет, он пригнулся и стремительно перебежал к ближнему стволу. Выглянул из-за него: все то же.

В лесу уже стемнело, но, если бы кто-то подкрадывался, он бы все-таки заметил. Ни рощицы, ни кустика. На голых стволах — тоже ничего подозрительного. Грунт словно утрамбованный, но неровный, кое-где видны кочки цвета сухой хвои.

Решил забрать лазерные трубки Фамена и Ива, лежавшие неподалеку, и отходить к «Энею». Приблизился к ним осторожно, как по тонкому канату над пропастью.

Нагнулся, взял одну, ту, что лежала ближе, засунул в карман. В это мгновение показалось, что на одной кочке что-то шевельнулось. Чамхаб направил туда свою трубку, но кнопку не нажал. Подождал несколько секунд, быстро нагнулся и схватил вторую трубку. Вдруг почувствовал — кто-то на него смотрит. Словно у этрй кочки открылись глаза, нет, это были не глаза, а выпученные сегменты с матовой поверхностью. И смотрели они на него не из одного места, а из каждой кочки… из каждого древесного ствола… Весь лес вытаращился на него!

«Да нет, быть того не может! — подумал Чамхаб. — Галлюцинация. Или эффект сумерек».

Сделал шаг назад. Еще шаг. Неотрывно, будто загипнотизированный, смотрел на эти матовые сегменты.

Так и пятился — лицом к лесу, спиной к «Энею».

Ощутив под ногами траву, облегченно вздохнул. «Кажется, доберусь…» Но едва он так подумал, как что-то то ли кольнуло, то ли ужалило его в правую руку, в которой он держал лазер. Словно задело острой травинкой — не более того. Но он с ужасом почувствовал, что ладонь деревенеет… Перехватить трубку левой рукой не успел: глаза застлало туманом, голова будто бы раскололась, он закачался и упал в траву…

Пришел в сознание в шлюзовой камере «Энея» — словно после наркоза. Долго не мог понять, где он и что с ним случилось. А когда вспомнил, не мог поверить, что остался цел и невредим. Может быть, оно было еле живо и не смогло ударить его как следует. Но как он очутился на корабле? Во всяком случае, ему было ясно: среда Зеленой враждебна человеку.

Герметично закрывшись на «Энее», Чамхаб несколько дней вел наблюдения с помощью обзорного экрана. Однако ничего нового в этом зеленом однообразии не заметил. По траве, как и прежде, перекатывались волны, темная стена леса по-прежнему оставалась нерушимой. Чамхаб не смог отличить изменения направления волн, уловить их регулярность или периодичность.

Находясь в состоянии крайнего нервного истощения, он решил больше не оставаться на этой планете.

— Ну ничего, мы еще вернемся, — прошептал он, нажимая стартовую кнопку.

Анжела в коротеньком белом платье, так хорошо контрастировавшим с ее загорелым телом, расхаживала перед серым зданием, нетерпеливо посматривая на овальную дверь, которая вот-вот должна выпустить Чамхаба и которая почему-то долго не отодвигается.

Было жарко, и девушка подумала, как хорошо будет поплавать в домашнем бассейне. Сперва, правда, они заедут во Дворец бракосочетаний, потом — праздничный обед. Но перед обедом она должна обязательно искупаться.

Притронулась к правой клипсе — зазвучала музыка. Звук был тоненький, как нитка, но достаточно четкий. Прошлась вокруг клумбы, где ощетинились своими терракотовыми иголочками марсианские кактусы, и снова вспомнила бассейн. Наверно, и Чамхаб захочет искупаться.

О, наконец-то!..

Радостно улыбаясь, она поспешила навстречу своему жениху.

Но Чамхаб не ответил на ее улыбку.

— Ну, все хорошо? — спросила она.

Чамхаб немного замедлил шаг и удивленно взглянул на нее:

— Вы меня спрашиваете?

Анжела растерялась: он произнес это таким тоном, словно они совсем незнакомы.

— Ну знаешь, такие шутки совсем ни к чему.

Чамхаб пожал плечами: мол, здесь какое-то недоразумение, и зашагал к трассе.

— Послушай… — уже растерянно проговорила Анжела.

Он остановился, но девушка была так смущена, что не могла вымолвить больше ни слова. Было очевидно, что никакого интереса к ней он не проявляет.

— Простите, я спешу.

И спокойно пошел прочь. Анжела видела, как он встал на крайнюю ленту, потом на соседнюю и с каждой секундой удалялся все дальше и дальше. За что он ее так оскорбил?

К горлу подкатил комок, на глазах заблестели слезы. Все перед ней расплылось, распалось на бесформенные дрожащие пятна.

Весь вечер Анжела просидела дома. Не было настроения куда бы то ни было идти, и она все-таки надеялась, что Чамхаб опомнится и придет просить прощения. Но шел час за часом, а его все не было.

Включила телегазету и, перебирая страницу за страницей, увидела статью под интригующим заголовком «Биологическая цивилизация?». Речь шла об экспедиции на Зеленую, пересказывалась информация, которую получил мнемоскоп из памяти капитана Чамхаба.

Автор предлагал несколько моделей контакта землян с новой планетой. Допускал, что тамошние деревья наделены интеллектом и, если бы космонавты не применили оружия, реакция, весьма вероятно, была бы совершенно иной. Капитан не стрелял — и остался жив. До корабля мог добраться в бессознательном состоянии.

Компьютер установил периодичность волн, которые шли по траве, — очевидно, из леса и обратно целыми потоками двигались насекомые, причем довольно крупные. Можно предположить существование общества этих насекомых, которые живут в лесу, а за пропитанием отправляются в степь…

Все это было интересно, но, читая, Анжела думала не о тайне Зеленой, а о таинстве человеческой памяти. Разве она могла ожидать, что электронный смерч вырвет с корнем такой цветник? Скорее всего чувство — тоже информация…

Василь Бережной

СОЛНЕЧНАЯ САГА

— Бам-бум-банг!

Теплые золотистые звуки ласкают и душу, и тело, которое целую вечность пролежало скрюченное холодом, скованное клинической смертью.

— Банг-бум-бам!

Глаза Вайза Омнисиента раскрылись, но ничего не видели. Серый мрак поглотил все: и металлические стены камеры анабиоза, и открытый люк, и электронные глаза приборов.

— Бум-банг-бам!..

Мрак рассеялся, появилась туманная, еще нечеткая мысль: «Настало… кончилось… пора…» Ощутил, что приходит в сознание, но еще долго лежал недвижимо. Наконец-то! Электронный космонавт вывел корабль в Солнечную систему, вывел из невероятной космической дали — без анабиоза они не выдержали бы такого длительного путешествия, — и вот прозвучал сигнал, зов к жизни. Очнитесь, вставайте, астронавты, вы уже в своей планетной системе, на пороге родного дома!

Вайз подумал: а сколько же времени прошло на Земле? Предварительные расчеты — еще тогда, перед анабиозом, — показывали больше десяти тысяч лет. А если вспомнить друзей, близких… Здесь, на корабле, он и Модеста постарели на каких-то пятнадцать лет, а там… Да хоть известны ли потомкам имена их современников, слава которых в свое время облетела весь мир? Или, быть может, долгие столетья мечтаний и борьбы, надежд и разочарований воплощены в одном лапидарном абзаце современной истории? Эпоха атомной, затем гравитационной, нейтринной, может быть, еще какой-то энергии… Век пищевой синтетики… А их корабль? Это было бы ужасно, если бы история — человеческая, земная история — забыла о «Копье»…

— Поздравляю с возвращением!

Омнисиент глянул искоса и увидел бледное лицо Модесты.

— Спасибо, вас также.

И отвернулся. Ее лицо опротивело ему за последние годы экспедиции, осточертело, как эти сухие концентраты, как дистиллированная вода после цикла регенерации! «О, хотя бы поскорее финишировать, — думал Вайз, — а там вычеркну тебя из памяти и орбиты наших жизней больше никогда не пересекутся. Разве это девушка? Электронная машина. Никаких эмоций, аналитический ум, как когда-то говорили, синий чулок. Хотя… нервы, все это нервы. Когда я ее впервые увидел… Эх, лучше не вспоминать… А вообще, если все взвесить… Если бы не ее аналитический ум, давно бы превратились мы оба в атомную пыль… Но ее командирский тон… И почему она не полюбила меня? Если бы здесь был еще кто-то, но ведь… Ну ничего, скоро финиш!»

— Вайз, пора… У нас много работы. Биотрон ждет вас.

— Знаю, знаю, — раздраженно ответил Омнисиент.

Он начал понемногу сдирать с себя пластиковую упаковку, встал. А она уже успела и принять биотрон, и привести себя в порядок. Окинула его взглядом карих глаз:

— Буду в рубке.

И вышла, покачивая округлыми формами. «Ну и иди… „В рубке“. А где же еще?»

Биотрон вернул и Вайзу бодрость, в рубку он вошел в хорошем настроении. Еще несколько недель — и они будут на Земле. Естественно, там уже другие поколения, совершенно иная жизнь, но это же родная планета! Не то что всякие там каменные глыбы, которые встречались на их пути. Земля! Чудо! песня! сказка! — вот что такое Земля!

Модеста сгорбилась, приросла к пульту и сейчас напоминала ему большую черную ворону.

— Какое расстояние?

Она не ответила, и это встревожило Вайза. Резко шагнул к ней, потрогал за плечо, словно сонную.

— Какое расстояние, спрашиваю?

Модеста наконец подняла голову, и он увидел в ее глазах затаенный страх.

— Здесь… что-то не то. Взгляните, Вайз.

Встала, уступая ему место у пультового экрана.

— Что это? — воскликнул Омнисиент. — Чужая звезда?!

Гигантское неяркое светило занимало едва ли не весь экран. Ни одной планеты телескопы не зафиксировали. Диаметр звезды — 260 миллионов километров. И их «Копье» неудержимо мчится к этому раскаленному гиганту…

Вайз похолодел, ухватился за край пульта. Вот тебе и Земля!.. Энергетические запасы израсходованы на разгон корабля, осталось только для посадки. А он еще строил разные планы, мечтал… Конец. Катастрофа. И все это она, Модеста. Вскочил — кулаки сжаты, глаза злые.

— Как это понимать?

Она отступила на шаг:

— Не знаю.

Этот ее еле слышный голос почему-то еще сильнее разъярил Омнисиента.

— Не знаете? А кто же задал программу?

— Успокойтесь, Вайз.

— Скоро мы успокоимся навеки. Но перед этим… Как, по-вашему, за преступление надо отвечать или нет?

— Я не совершила никакого преступления.

— Вы составили и ввели в электронный мозг неточную программу. Это что — не преступление?

— Не впадайте в истерику, Вайз.

Он подступал к ней все ближе, остервенело брызжа словами:

— Украла день возвращения! Ничтожество! А еще взялась командовать кораблем!

Пальцы его разжались и скрючились.

— Вы что, с ума сошли, Вайз? Ситуация…

— Я покажу вам ситуацию! — прошипел он, испепеляя ее взглядом. — Все равно осталось мало…

— Опомнитесь!

Лицо ее стало белее бумаги, но она не двигалась с места. Их разделяло несколько шагов.

— Вы теряете, Вайз, человеческое…

— Уже потеряно все!

Еще мгновенье — и его руки сжали бы ей горло мертвой хваткой. Но Модеста выхватила свой командирский лучевой пистолет, и это сразу же отрезвило его. Он словно наткнулся на что-то очень острое, безнадежно взмахнул рукой и заковылял к своему креслу.

— Стыдно, Вайз! Вы потеряли человеческое лицо.

Казалось, его злоба улеглась, и он сделался равнодушен ко всему, не смотрел ни на свою спутницу, ни даже на экран, который весь был заполнен золотом неведомого солнца.

— Здесь что-то загадочное, непонятное, — примирительно сказала Модеста, — а вы… испугались…

— Я испугался? — Вайз встал и снова сел. — Хотя да, вы правы: испугался. Меня огорошило. Катастрофа — кто ее ждал? Несправедливость судьбы, бессмысленная жестокость — вот что невыносимо.

— Нам нужно уточнить параметры этого солнца, — сказала Модеста и снова села к пультовому экрану. — Особенно меня интересует скорость относительно звезд. Возможно, мы летим правильно, но за годы нашей экспедиции…

— В Солнечную систему пожаловал звездный гигант — это вы хотите сказать? — Вайз подошел вплотную. — Нет, дорогая, в космосе такого не бывает, встреча двух солнц — событие почти невероятное.

В его словах прозвучала едкая ирония. Модеста шевельнулась, хотела встать, но не успела. В мгновенье ока ее шею придушило локтем, и в глазах потемнело. Опомнилась, лежа на полу посреди рубки. Лучевой пистолет был в руке Вайза.

— Ну вот теперь мы и разберемся. Не надо волноваться, я не убийца.

Он стоял в нескольких шагах от нее, расставив ноги. Дуло пистолета описывало в пространстве кривую.

Модеста медленно встала, провела ладонью по лицу.

— Маньяк.

— Прошу без оскорблений. Я полностью отдаю себе отчет в своих действиях. Преступление должно быть наказано. Можете сесть в кресло.

— Перед нами такое интересное явление, — сказала Модеста, подходя к пульту, — и вместо того, чтобы заняться исследованием…

— А зачем, извините, это исследование, если нам, по вашей милости, не осталось и месяца жизни? Войдем в верхние сферы и… вспыхнем.

— Я уважала вас как ученого, Вайз, а вы…

— А что я?! Все наши многолетние исследования сожрет чужое солнце, а я еще стану их пополнять? Нонсенс!

— Настоящий исследователь работает до последнего вздоха.

— Громко сказано. А ради чего — до последнего вздоха?

— Есть вещи очевидные, Вайз. Ненасытная жажда знаний это нужно объяснять?

— Красивые слова, да и только. А какая польза?

— О, вы ко всему прицениваетесь, даже к эмоциям. Теперь мне понятно, почему я отвергла ваши притязания.

— Прозрели, стало быть… Но это не касается нашего расследования.

— Вы с ума сошли, Вайз. По всей вероятности, страх смерти затмил ваше сознание. Иначе вы не устраивали бы этой комедии, а обратились бы к блоку памяти.

— И что?

— А то, что проверили бы, какая программа введена…

— Еще не было случая, чтобы электроника сработала неверно.

— Да, до сих пор не было. Но раз случилось…

— Неточность в программе — разве не яснc?

— За точность я ручаюсь. — Модеста посмотрела на неги открытым, уверенным взглядом. — Слышите? Ручаюсь!

Вайз невольно сник, опустил глаза.

— А если я ее найду?

— Тогда стреляйте.

— Хорошо, так и будет.

Держа оружие наготове, он отступил к овальному люку Вычислительного центра.

— Только чтобы это… без фокусов! — бросил Модесте. Чтобы не пришлось ломать эту перегородку.

— Я никогда не унижусь до подлости. Если я действительно допустила такую ужасную ошибку, то… Проверяйте!

Модеста села к пульту и сразу же ушла в работу. Ей хотелось как можно скорее ознакомиться с показаниями датчиков температуры, освещенности, гравитации, изучить спектрограмму — в кассете уже был значительный моток ленты.

…Послышались шаги. Модеста резко обернулась — выражение лица выдавало ее нервное напряжение. А что, если она действительно ошиблась? Разве такая возможность исключается? Кольнул страх, и по всему телу прошла дрожь. И не потому, что Вайз приближался к ней с пистолетом в руке и в любое мгновенье мог выстрелить, — ее пугала сама мысль об ошибке.

Вайз был мрачен, глаза по-прежнему опущены вниз, он избегал ее взгляда.

— Ну что? — вырвалось у нее.

Вайз молча положил пистолет на стол:

— Ничего. Все правильно. Прошу прощения.

Пошел к выходу.

— Послушайте, Вайз! — воскликнула Модеста неожиданно радостным голосом. — Это солнце какое-то странное… Понимаете, его атмосфера…

Но Вайз словно не слышал. Ссутулившись, протиснулся в люк, и тяжелая плита глухо захлопнулась за ним.

«Ну что ж, пускай успокоится, отдохнет в своем гамаке, подумала Модеста. — У него нервное потрясение».

И она прониклась сочувствием к коллеге, сердце ее сжала жалость, словно и не было истерической выходки, которая едва не стоила ей жизни. Вот когда он успокоится, можно будет обсудить полученные параметры этого удивительного солнца, которое уже заполнило все обозримое пространство перед кораблем. Трудно в это поверить, но Модеста совершенно отвлеклась от катастрофы, вероятно, потому, что возникла такая оригинальная проблема перед ней — уникальное светило, которое, судя по всему, не укладывается ни в какие мерки и рамки, ни в какую существующую классификацию и номенклатуру. Глубочайшая глубина крайне разреженной атмосферы и непропорционально малая масса ядра. Уникальное явление в космосе!

Анализируя данные с помощью панельного компьютера и время от времени взглядывая на экран, Модеста с головой ушла в материалы и совсем забыла, что это величавое, спокойное светило представляет собой смертельную угрозу для «Копья». Она любовалась этим солнцем, восторгалась этим грандиозным явлением природы.

Расстояние между «Копьем» и солнцем сокращалось на новые и новые миллионы километров, а степень нагревания обшивки корабля не изменялась. Это тоже было для Модесты загадочным. Как зачарованная, смотрела она на золотой диск, а в голове роились мысли о Земле — родной голубой планете… Где-то плывет она в глубинах космоса, шумят на ней ветры, играют волны морские, поднимается трава. Модеста закрыла глаза и представила себе совершенно отчетливо: плесы, поля, леса и шумные города. Сон, сказка, мечта. Вспомнила международный ракетодром в Сахаре, где безжалостно пылает солнце. Может быть, и сейчас стартуют оттуда корабли. Подругу свою вспомнила. Прошло, считай, десять тысяч земных лет с тех пор, как бродили они по Карпатам. Десять тысяч! Нет-нет, это не укладывается в сознании, мозг отказывается воспринимать, а формулу выводит…

И вдруг зазвучали позывные!

Слуховая галлюцинация? Ну, конечно. Центральная нервная система выдает желаемое за действительное.

Она прислушалась.

Пи-и… пи-и…

Бред какой-то. Модеста даже закрыла глаза.

Но писк продолжался. Словно сюда, в космический корабль, залетел какой-то птенец и жалобно просит о помощи.

Может быть, встречный корабль?

Взглянула на экран локатора — пусто. А индикатор бортового радио мигает!

Пи-и… пи-и…

Судорожным движением руки нажала на кнопку.

— Я — «Копье»… Прием.

Голос ее дрожал. Разве ожидала она услышать человеческую речь? А ведь услышала:

— Патруль третьего сектора. Кто вы?

Слова произносились немного иначе, чем произносила бы она, но все было понятно.

— Ой, боже мой… — едва не задохнулась Модеста. — Я… мы с Вайзом Омнисиентом… Здесь «Копье»…

— Какое «Копье»?

— Корабль дальнего поиска класса «Праща»… Возвращаясь на Землю, попали в сферу тяготения этой звезды. — Модеста пыталась говорить четко и как можно спокойнее, но сердце ее билось так, что трудно было дышать. — А кто вы? Куда летите?

— Я уже информировал: патруль третьего сектора. Поздравляю вас с возвращением. Вы достигли родной Солнечной системы!

Модеста начала задыхаться, как рыба, выброшенная на песок.

— Вы слышите меня? — встревожился голос. — Что случилось?

Наконец она овладела собой.

— Спасибо вам, спасибо… Это так неожиданно… Параметры Солнца…

— Не понимаю…

— Я и сама ничего не понимаю.

— Бортовые двигатели в порядке?

— Да.

— Разрешается посадка на Луну.

— Однако ни Луны, ни Земли на экране нет.

— Следуйте по радиомаяку. Счастливой посадки!

Голос умолк.

Какое-то время Модеста сидела сама не своя. Космический патруль, Луна, Земля…

Послышались позывные радиомаяка, и тогда Модеста торопливо заговорила в ларингофон:

— Вайз! Оказывается, мы в Солнечной системе! Слышите? Немедленно на свое рабочее место! Почему вы молчите?

Вайз не откликался.

— Хелло, Вайз!

Молчание.

— Вы что, спите?

Ни звука.

Это ее встревожило. Бросилась в его каюту.

Вайз лежал возле кровати — скорчившийся, синий. Рядом поблескивала разбитая ампула, белел клочок бумаги.

Модеста наклонилась и взяла записку.

«Вы — женщина исключительная, а я — обыкновенный смертный. — Каракули Вайза были рассыпаны по бумаге колючками. Я так не могу, лучше покончить сразу, чем ждать, пока расплавится наш металлический гроб. Космос обманул меня, я плачу ему тем же. А Вас, Модеста, я действительно любил. Ненавидел и любил. Может быть, больше любил. Хотя сейчас это не имеет никакого значения. Удачи Вам в Ваших исследованиях!»

Осторожно ступая, словно боясь обеспокоить покойника, Модеста вышла, немного постояла в тамбуре, опершись спиной о холодную перегородку, и пошла к пульту. Нужно было запустить силовой агрегат.

…Ранним утром Модеста выбегает на верхнюю террасу санатория делать зарядку, но каждый раз, потрясенная красотой лунных пейзажей, кладет руки на балюстраду и долго смотрит. Всходит солнце, и горные хребты тонут в золотисто-голубой дымке. На переднем плане контуры гор словно очерчены тушью, а дальше — тонут во мгле. Выше поднимается солнце, короче становятся тени, и вот уже заиграли красками просторные долины. Преобладает зеленый цвет, ведь атмосферу на Луне люди создали по образцу земной, и растительность здесь — земная. К тому же и сутки такие, как на Земле. Луну заставили обращаться вокруг своей оси с большей скоростью. И только ослабленное тяготение напоминает Модесте, что она не в Карпатах. Здесь ходить легко, словно и не идешь, а перелетаешь с места на место.

Ко всему этому астронавтика привыкла довольно быстро, вот только никак не могла свыкнуться с календарем — 11200 год. В космическое путешествие отправились они с Вайзом в 2100 году…

С трудом оторвавшись от созерцания чудесного утра, Модеста наслаждается гимнастикой и, освеженная, бодрая, идет завтракать. Кулинария теперь совсем иная — ну ничего похожего! — но она довольна, потому что все эти пасты и драже, которые тают во рту, не только питательны, но и вкусны. Завтрак занимает пять минут, и она садится за работу.

Сегодня Модеста заканчивает диктовать на магнитную пленку отчет об экспедиции — его ждет даже президент Академии астронавтики, — и это радует Модесту. Нет, она в этом мире не лишняя! А еще она помнит многое из того, что когда-то было родным, близким.

За окнами угасает день. На горизонте — по краям озаренное солнцем облако.

— Summa summarum, — заключает Модеста, — окончательный итог: мы сделали все, что могли.

Выключила магнитофон и пошла в свою спальню. Переодевшись в легкий спортивный костюм, выбежала на плоскую крышу, снова залюбовалась природой.

Зазолотилось небо. Спокойное сияние струится по всей видимой полусфере, пронизывая синеву воздуха, и играет оно нежнейшими радужными полутонами.

Модеста смотрит и не может насмотреться на это чудо, созданное человеком. Бедный Вайз! Оболочку, которая, как яичная скорлупа, окружает Солнце и внутренние планеты, принял за фотосферу неизвестной звезды… А это же человечество перестроило планетную систему, использовав для оболочки материал планет-гигантов. Теперь львиную долю солнечной радиации получают внутренние планеты. Неисчерпаемый океан энергии!

Трагическая судьба Вайза кольнула ей сердце.

Если бы можно было отправиться в Академию вдвоем… На родную Землю… Завтра они увидят ее вблизи. Был бы Вайз рядом…

Она вспомнила свое нелегкое путешествие из прошлого в будущее, которое стало для нее настоящим. Не слышала ни музыки внизу, ни приближающихся шагов.

— Добрый вечер, — приветствовал ее высокий молодой мужчина в тенниске и шортах. — Простите, если я не вовремя.

Модеста встрепенулась. Что-то было в голосе человека большее, чем учтивость по отношению к одинокой женщине. Что-то волнующее, нежное — то есть то, по чему она за долгие годы так истосковалась.

— Здравствуйте, — ответила она и окинула его веселым приветливым взглядом. Это был космонавт, первым установивший связь с «Копьем». Он уже как-то интересовался ее самочувствием. — Рада вас видеть.

— Нам с вами нужно поговорить. Не так ли?

— Возможно, что и так, — улыбнулась Модеста.

Именно в эту минуту растаяло, исчезло чувство одиночества, а вместе с ним и подсознательное нервное напряжение. Они бродили по улицам и паркам Лунополиса, пока из-за горизонта не показался гигантский шар Земли. А высоко-высоко над ними, над Луной, над Землей, золотилось небо. Как бы прославляя неутомимый человеческий гений звучала величественная симфония, солнечная сага.

Василь Бережной

ГОЛОС МАТЕРИ

Оказавшись на Луне, она все разглядывала, всем восторгалась.

Никогда не думала, что здесь так хорошо!

Он водил ее по бесконечным туннелям Лунополиса, показывал грандиозные сооружения, которые своими сводами упирались в черное, усеянное звездами небо.

— А ходить как легко, сыночек!

Голос у матери звонкий, совсем молодой — может быть, потому, что она певунья. Сколько он ее помнит, всегда пела, да как! В праздники, принимая гостей, пела весело, с огоньком, в будни, за домашней работой, — тихонько и немного печально. Да и в разговоре словно не произносила слова, а напевала. Но сейчас в ее голосе было что-то такое… необычное. Может быть, так разволновал ее перелет на Луну? Он вслушивался в этот до боли родной голос и никак не мог понять, что в нем нового, не такого, как было…

— А у нас цветут сады. Только бы морозко раньше времени не ударил. Урожай будет! Приедешь в отпуск этим летом?

Хотел сказать ей об экспедиции, чуть не проговорился, но все-таки удержался. Зачем волновать маму? В ее голосе и без того волнение. Неужели догадалась, что это прощанье? Или почувствовала интуитивно?

— Хотя здесь и легко ходить, но расстояния немалые, сказал он. — Лунополис занимает больше ста квадратных километров. Давайте, мама, немножко поездим.

Дорога, украшенная полосами зеленого пластика, понесла их по гулким туннелям, стены которых искрились в свете кварцевых ламп. На поверхность поднял их эскалатор. Мать молча смотрела на гигантский купол, увенчивающий кратер диаметром не меньше километра.

— Площадь дружественных наций, — объяснил он. — После работы собираются здесь американцы, русские, поляки, украинцы, французы… Все, кто работает в Лунополисе. А вон к озеру пошла группа туристов. Поплавать на Луне — экзотика!

— Э, сынок, в Днепре, пожалуй, лучше. Вот приедешь в отпуск…

«Милая, ненаглядная мама! Когда еще посчастливится мне побывать на Земле, да и будет ли это вообще…»

Хотя мать и скрывала тревогу, прятала ее глубоко в сердце, но чувствовал сын ее волнение по интонации голоса, по глазам, по вздоху, который нет-нет, а вырвется из груди. И даже улыбка как-то не так озаряла родное мамино лицо, которого уже коснулись годы.

Когда любовались панорамой астродрома, где в черную глубину космоса нацелились два корабля с Останкинскую телевизионную башню, мать снова вздохнула.

— Что это? — спросила она.

— Корабли дальнего действия, мама. Готовится экспедиция на соседнюю планетную систему.

Прищуренным взглядом смотрела она на эти ракеты, на которых возились монтажники, сновали как муравьи, казались совсем маленькими на такой высоте.

Тихо промолвила:

— И чего лететь кто знает куда? Лезть на рожон?

— Это надежные корабли, мама.

— А разве не умнее было бы сперва полностью освоить Луну, все планеты Солнечной системы, а уж потом…

Теперь он вздохнул:

— Конечно, какая-то логика в этом есть. Но…

— Что?

— Да я и сам не знаю…

Как же хотелось ему рассказать о предстоящем полете, о котором он так долго мечтал, о том, как волновался, когда проходил отборочную комиссию! Но снова сдержался. Это ведь последнее свидание с матерью перед стартом. Последнее! К чему же его омрачать? Мама — это мама, сразу плакать начнет, убиваться… А ему только бы слышать сейчас ее единственный в мире голос…

— Ты знаешь, почему человек обживается на Луне? — философствовала она. — Потому что находится в сфере тяготения родной Земли, родного Солнца. Это ведь пространство, отведенное нам природой. А если улететь от своего Солнца… Никто не знает, что может случиться…

Он слушает и слушает, словно пьет родниковую воду где-то на Земле, в тени деревьев.

А мать показывает глазами на голубой шар и продолжает:

— Смотри, сыночек, это же чудо… Плывет в пространстве Земля, сама по себе, вон и шапка на полюсе, а как сверкает океан!.. Колыбель жизни! Ну скажи, ну можно ли, можно ли взять и бросить такое диво, такую красу?!

И у сына словно открылись глаза, как-то по-новому глянул он на родную планету, и встала она перед ним чародейным виденьем, даже сердце защемило.

— Так когда ж отпуск-то?

— Не знаю, мама… Потому и пригласил тебя, что не знаю. Неизвестно еще, когда увиделись бы…

А сам хорошо знал, что отпуска уже не будет. И мать видит он последний раз. Холодок далекого путешествия — ох и далекого! — уже наполнял его грудь.

— Постарайся хоть осенью, — умоляюще произносит мать. Самые яблоки, груши… и арбузы…

— Думаете, мне не хочется походить босиком по земле?

— Вот и походишь. Погостишь у родных, у товарищей. Нет, мать и в мыслях не допускает, что сын помчится в космос и уже больше никогда не увидит своих близких.

— А пруд-то наш углубили — сколько там рыбы! Ты ведь любишь рыбалку…

— Дежурного оператора на вахту! — прозвучало из динамика.

Коснулся кнопки, экранчик погас, умолк голос матери.

— Иду!

Он часто прокручивает эту запись, и кажется ему, что опять идет он с матерью по Луне, видит родную Землю. Он и его товарищи все-таки оставили свое Солнце, даже в телескоп оно видится отсюда звездочкой 12-й величины. А Земли давно уже не видно.

— Почему же они полетели? Может быть, потому что молоды. Ведь и человечество тоже молодо.

* * *

В. Бережной "Сенсация на Марсе"

Авторизированный перевод с украинского А. Тверского

Издательство "Советский писатель"

1988

Примечания

1

Айрон-Маунтин — Железная Гора (англ.).

2

Что это такое? (франц.).

3

Английский археолог, открывший в 1921 году захоронение Тутанхамона.

4

По древней мифологии — вместилище бед.

5

Начало известного латинского изречения «Теmрога mutantur et nos mutamur in illis» — «Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними».

6

Конец — делу венец (лат.).

7

Неточность. В действительности до этого объекта 14 миллиардов световых лет.

8

Боязнь пространства (мед.).

9

Пусть мир погибнет, но правосудие свершится (лат.).

10

Голая правда (лат.).

11

Стомиллионная часть сантиметра.

12

Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними (лат.).

13

Потеря памяти.

14

Фантастическая псевдология — сообщения о событиях, которых не было в действительности, при искренней убежденности в их истинности.

15

Ноос (греч.) — разум.

16

КС — Контроль и санкции — репрессивные учреждения, один из каналов Уникума.

17

Саке — рисовая водка.

18

Японские шахматы.

19

Архинф — Архитектор информации (марс.).

20

Content

Бережной Василий Павлович Сенсация на Марсе (сборник)

Василь Бережной Сенсация на Марсе

Повести

Василь Бережной АРХЕОСКРИПТ

Василь Бережной ПОД ЛЕДЯНЫМ ЩИТОМ

Василь Бережной МЛАДШИЙ БРАТ СОЛНЦА

Василь Бережной КОСМИЧЕСКИЙ ГОЛЬФСТРИМ

Василь Бережной САКУРА

Рассказы

Василь Бережной МЕЖПЛАНЕТНЫЙ СМЕРЧ

Василь Бережной ЭФЕМЕРИДА ЛЮБВИ

Василь Бережной ЛЕГЕНДА О СЧАСТЬЕ

Василь Бережной ТАЙНА ДОМА ВЕЧНОСТИ

Василь Бережной ФЕНОМЕН НООСФЕРЫ

Василь Бережной ВОЗДУШНАЯ ЛИНЗА

Василь Бережной В КОСМИЧЕСКОЙ БЕЗВЕСТНОСТИ

Василь Бережной ХРОНОТОННАЯ НИАГАРА

Василь Бережной СЕНСАЦИЯ НА МАРСЕ

Василь Бережной ТАКОЕ ДАЛЕКОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ ЧАМХАБА

Василь Бережной СОЛНЕЧНАЯ САГА

Василь Бережной ГОЛОС МАТЕРИ

* * *

Примечания