Порфирьев Борис Александрович

Костер на льду (повесть и рассказы)

БОРИС ПОРФИРЬЕВ

КОСТЕР на ЛЬДУ

(повесть и рассказы)

ВОЛГО-ВЯТСКОЕ КНИЖНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО 1968

Костер на льду

Как это ни странно, но все знали, что будет наступление. Задание мы получили утром. Немного подмораживало. День выдался ясный, и на небе, кроме беленьких облачков от шрапнели (это немцы били по нашему корректировщику), ничего не было. Мы двигались по шоссе с полной выкладкой сапера. И нам было жарко и тяжело в шинелях и валенках. Все шоссе было запружено автоматчиками, шедшими к передовой, но они двигались очень медленно, и мы обгоняли их. По бокам шоссе, в развалинах зданий, расположились бойцы. Горели костры, дымились походные кухни, бойцы толпились около них с котелками; несколько человек спало на снегу, прижавшись друг к другу и подложив под головы вещевые мешки. Дважды нас обгоняли подразделения лыжников-автоматчиков в белых маскировочных халатах.

Около контрольно-пропускного пункта, у опущенного шлагбаума, толпилась рота моряков в черных бушлатах и стеганых штанах, заправленных в загнутые валенки. Моряков не пропускал старший сержант с красной повязкой на рукаве: у них что-то было неладно с документами. Высокий моряк с лейтенантскими погонами, с подбритыми усиками на бледном лице, хватался за пистолет, болтавшийся сзади на тоненьких ремешках, и ругал сержанта. А сержант, прикладывая руку к ушанке, просил обождать телефонного звонка.

Нас пропустили, не задерживая, и когда мы проходили через командный пункт, я слышал, как кто-то надрывался в будке: «Резеда! Резеда!.. Черт бы тебя побрал!.. Слышишь? Рота морской пехоты...»

Мы шли, обгоняя солдат, которые всю ночь двигались к передовой. «Студебекеры» и «газы», груженные снарядами, гудели у нас за спиной. С передовой, навстречу, двигались пустые машины.

Около разбитого здания больницы дорога разветвлялась. Мы пошли низиной, замерзшим болотом; на протяжении километра над дорогой еще была натянута осенняя маскировочная сетка. Скоро лощина снова вывела нас на шоссе. Шоссе поднималось в гору, по которой ожесточенно били немецкие минометы. При самом выезде на шоссе лежала убитая лошадь; воз с сеном был опрокинут, и на сене лежал ездовой. Два бойца, сняв с него засаленный полушубок, бинтовали ему спину.

— И не пытайтесь, — сказал один из бойцов, обернувшись к нам и указывая на дорогу.— Вот идите по проводу. Тропинка протоптана. Только осторожнее: заминировано вокруг. С лошадью не проехать, а пешком хорошо.

Лейтенант выслушал объяснения и, посоветовавшись с командирами взводов, решил идти по тропинке. Тропинка пролегала по льду, рядом с телефонным проводом.

К полдню мы дошли до землянки, где устраивался наш командный пункт. Землянка была вырыта в насыпи железнодорожного полотна. Несколько машин с дровами стояло перед землянкой. К вечеру мы должны были распилить, расколоть и снести такое количество дров, чтобы на всю ночь хватило жечь костры.

Лейтенант объяснил нам задание. Я получил самую дальнюю точку, в пяти километрах, у залива. На точку приходилось два человека. Со мной был ефрейтор Емелин. Он до войны работал в совхозе, и я знал, что сейчас мы с ним хорошо справимся с порученным делом.

Мы пилили и кололи дрова, сбросив шинели, и спины наши взмокли от пота — от них шел пар. Дважды мы носили дрова на нашу точку впятером, потому что она была самой дальней, и под вечер отправились с Емелиным в последний рейс, захватив, помимо лопат, топоров и винтовок, по вязанке дров. Мы так намаялись за этот день, что едва передвигали ноги.

На месте нашего будущего костра, прямо в лед, был воткнут маленький красный флажок. Решив, что несколько шагов ничего не значат, мы выбрали другое место, где ветер намел груду снега, и принялись сооружать из снега маскировку для нашего костра. Но у нас ничего не получалось. Подмерзший снег не слушался и рассыпался.

Я бросил лопату и сел на дрова. Без маскировки костер разжигать было нельзя: на расстоянии в 500— 800 метров немцы расстреляли бы нас. Но костер должен гореть, как только взлетят ракеты — две зеленых и одна красная. Шестьдесят костров по всему переднему краю обороны нашей дивизии. И наш костер — один из главных. Мы можем разжечь его прямо на льду, без всякой маскировки. Тогда нас расстреляют в первые же десять минут. А ночью наши самолеты пойдут на бомбежку. И если костер потухнет, бомбардировщики не смогут определить три вражеских дота. Три дота находятся в 500—800 метрах от нашего костра. Если костер не будет гореть, вражеские точки останутся жить. А если костер запылает, их разнесут. И наша пехота, и лыжники, и моряки — все те, кого мы обгоняли сегодня на шоссе, все ринутся в наступление. Наша дивизия тоже ринется в наступление. И солдаты скажут спасибо бомбардировщикам. А штурманы скажут спасибо нам. Значит, и солдаты будут благодарить нас.

Костер должен гореть. Он не может не гореть.

— Слушай, Иванов,— сказал мне Емелин. Я посмотрел на него. Он стоял передо мной без шинели, в одной гимнастерке, навалившись грудью на лопату. Сзади него до самого горизонта был лед. За горизонт спустилось солнце. Багряная полоска отделяла лед от неба.— Слушай, сержант,— повторил он.— Давай-ка порубим лед. Он здесь не очень толстый, но мы отойдем дальше — там он толще. Может, и выйдет что.

Я взял топор. Лед был толстый. Мы вырубили глыбу. Плиты не получилось, но глыба была замечательная. Мы положили ее на снег. Потом вырубили вторую. Потом еще. Мы укладывали их друг на друга, посыпали снегом, и они смерзались. Начало темнеть. Багряная полоска на горизонте потухла. Вспыхнула первая звезда.

Мы торопились. Ледяная крепость из трех стенок высотой до пояса была готова. Вспыхнула вторая звезда, потом — еще и еще.

— Емелин, кончай. Я один справлюсь. Начинай складывать костер. И следи за сигналом.

Емелин присел над дровами, достал финский нож и стал щепать растопку. Тоненькие-тоненькие лучинки. Такие он, наверное, щепал дома для самовара. Он сидел на корточках и спокойно щепал лучинки. Я рубил лед и не заметил, как стемнело. Стенки доходили мне уже до плеч.

Я кончил работать и надел шинель. Валенки мои промокли, обледенели и ноги начали зябнуть. Я подошел к Емелину. Он подготовил все для костра. Бутылка с горючей смесью стояла рядом с дровами.

— Ну, как? Скоро нам засигналят?— спросил я.

— Да, кажись, скоро,— ответил Емелин.

— Ты оденься-ка, замерзнешь.

Емелин поднялся, подошел к шинели, надел ее, протер рукавицей ствол винтовки и поставил к внешней стороне ледяной стенки.

— Давай попробуем сначала разжечь маленький,— сказал я.— Чтобы, когда просигналят, он у нас уже горел. Дров хватит на всю ночь.

— И ноги просушим,— заметил Емелин,— ишь ведь как вымок. А о дровах что нам беспокоиться? И на две ночи хватит.

Емелин взял бутылку, открыл ее и вылил смесь на дрова. Я достал спички и поджег лучинки. Растопка вспыхнула, отсвет затрепетал по ледяным стенкам. Костер горел. Мы подтащили к костру все дрова и уселись на них. Я снял валенки, размотал портянки и стал их сушить над огнем. Емелин завернул по самокрутке, и мы закурили. Мы сидели у костра и курили, и я сушил портянки и смотрел в огонь и на стенки, по которым метались отблески и стекали блестящие капельки. Емелин следил за темным небом и ждал ракет. Ракеты иногда взлетали, и зеленые, и красные, но это были не наши. Я просушил одну портянку и валенок и обул левую ногу. Где-то сзади нас послышались голоса. Емелин вскочил, взял винтовку и шагнул в темноту. Я тоже потянулся к винтовке, но кто-то крикнул:

— Сиди, сиди, браток!

Трое парней в белых маскировочных халатах подошли с Емелиным.

— Здорово, сержант,— сказал тот же, что кричал из темноты.

Я думал, они спросят документы.

— Что? Сигналите?— спросил все тот же голос.

Ребята подошли к костру и стали греть руки.

— Закурим, что ли?— сказал я.

— Давай. Отчего не закурить.

Потом они встали и поправили автоматы.

— Ну, жгите, жгите, пуще валяйте,— сказал все тот же.— Ох, и дадут жизни сегодня фрицам!

— Да уж будет делов!— ответил я.— Ну, счастливенько.

— Прощевайте.

Они скрылись в темноте. Потом издали все тот же крикнул:

— Вы осторожнее рассиживайтесь-то! Фрицы и тут иногда бродят.

— Ладно уж, давай шагай!— сказал я.

Они ушли. Емелин сел рядом со мной.

— Нет ракет,— задумчиво произнес он.— Скорей бы уж.

— А тебе-то что, не все равно?

— Да спокойнее бы — скорее-то.

Я обул вторую ногу. Портянка была сухая и горячая.

— Давай суши и ты ноги,— сказал я Емелину,— а я посмотрю.

Я встал, подтянул ремень, взял винтовку и вышел в темноту. После костра здесь ничего не было видно, и глазам долго пришлось привыкать к темноте. Иногда взлетали ракеты, но все на немецкой стороне. Разноцветные трассы секли воздух. Я поставил обратно винтовку и потуже натянул рукавицы. Емелин сидел на дровах и держал над костром портянки. В это время взвились две зеленых ракеты, а за ними — стремительно — красная. Они рассыпались звездочками, медленно таявшими в небе.

— Давай, Емелин, жги!— закричал я и, схватив винтовку, выстрелил в небо, туда, где таяли звездочки. Быстрый светлячок впился в темноту. Я пять раз лязгнул затвором. Еще четыре пули уплыли одна за другой. На КП я доложил, что видел сигнал и что костер горит. Емелин подбросил дров. Костер сначала притух, но потом запылал, и пламя выбрасывалось через стенки. Я смотрел на небо и прислушивался. Небо было спокойным, обычным ночным небом со звездами, ракетами и трассами. Емелин подбрасывал дрова, пламя лизало ледяные стенки и взвивалось над ними. Я отошел на несколько шагов в сторону немцев и взглянул на наш костер. Пламя было видно... Пошел дальше, пока ледяная маскировка костра не слилась со льдом болота. Серое ледяное пространство лежало передо мной. Неожиданно на нем вспыхнул наш костер,— видимо, ветер выбросил пламя над стенкой. Я постоял. Пламя вспыхивало несколько раз, как только налетал ветер. Я вернулся к костру и сел рядом с Емелиным. Он по-прежнему сушил портянки. Мы сидели молча и ждали, когда появятся самолеты...

Я ходил, сжимая рукой ремень винтовки. И вдруг в это время взвыл снаряд. Я бросился на лед. Снаряд разорвался где-то около костра. Пыль из осколков льда и снега повисла в воздухе. Не успел я подняться, как рванул второй. Третий попал в костер, разметав его в стороны, и обдал меня водой и осколками льда. Ещё два легли где-то рядом. При звуке каждого из них я втягивал голову в плечи, и мне казалось, что все снаряды притягиваются ко мне, как к магниту. Пятый был последним. Я поднялся и побежал к костру. Емелин лежал, раскинув руки. Снаряд разорвался шагах в десяти перед костром, пробил лед, опрокинул переднюю стенку маскировки и затушил огонь. Дрова были разметаны и залиты водой.

Я склонился над Емелиным:

— Емелин, слышишь, Емелин!

Емелин не ответил.

— Ох, Емелин! Ну, что же ты?— сказал я.— Ты не хочешь слушать меня, Емелин? Да ну же, Емелин!

Я взял его за плечи, приподнял и снова опустил. Потом снял флягу с его пояса, отвинтил пробку и влил ему в рот спирта.

Емелин открыл глаза. Я подложил ему под голову две шапки: его и свою. Мои руки были в крови. Я склонился над Емелиным и увидел, что кровь у него на шее и лице. Он молчал и смотрел широко открытыми глазами в небо. Потом открыл губы, но ничего не сказал, а коснулся меня правой рукой и указал ввысь. Я медленно повернул голову. В небе плыла зеленая ракета, и, пока таяли звездочки от нее, вспыхнула другая, и, по ее зеленому следу — третья, красная. Это был повторный сигнал. Я смотрел в небо, склонившись над Емелиным и держа его голову левой рукой, и чувствовал, как сквозь пальцы просачивается кровь. В небе рассыпалась последняя ракета повторного сигнала. Емелин откинулся на моей руке. Он был мертв. Я осторожно высвободил свою руку. Что-то я должен был сделать. Но не мог вспомнить, что.

Потом я подобрал свою винтовку, обтер ее и взялся за затвор; в патроннике был патрон. Я поднял винтовку и выстрелил пять раз в небо, туда, где рассыпалась последняя ракета. Я просигналил, не задумываясь. Где-то в небе послышался звук самолетов. И вдруг я вспомнил, что должен гореть костер.

Я подобрал дрова, сложил их вновь на то же место, нащепал растопки и зажег спичку, и снова, и снова, пока в коробке не осталось несколько спичек. Я весь похолодел, а потом меня бросило в пот. В коробке было семь спичек. Надо мной ровно гудел мотор. Не надо было волноваться. Если я не буду волноваться, костер будет гореть.

Я снял с себя шинель и натянул ее вместо разрушенной стенки. Потом подошел к Емелину и осмотрел его карманы: спичек у него не оказалось. Я оттащил его в сторону и положил на лед. Потом подобрал обуглившиеся дрова, аккуратно уложил их и нащепал много лучинок. Когда все было готово, достал спички. Их было семь. Надо действовать наверняка. Я достал портсигар, вынул из него газету и разложил ее на полене. Потом взял винтовку и подсумки — свой и Емелина — и достал из них патроны. Я брал патрон в руки, вставлял его пулей в дуло и, раскачивая, доставал пулю. Латунь легко поддавалась. Порох я высыпал на газету и оставил только четыре патрона, которые были в магазине. Я сделал все, что мог. Я подышал на руки и только тогда достал коробок спичек. Три спички подряд не зажглись. Четвертую, загоревшуюся, я поднес к пороху. Порох вспыхнул, и затрещали лежавшие над ним лучинки, и я подкладывал их и подкладывал. Мотор вновь загудел в небе. Пламя медленно лизало дрова. Я вспомнил о спирте во фляге и плеснул его в костер, но не в самый огонь, а рядом, так как боялся его затушить. Спирт вспыхнул широким синим пламенем, лизнул шинель и лед, но сразу же пламя опало, и вновь только едва горели лучинки. Я щепал их самые тоненькие, и подкладывал, а они сгорали, не поджигая дров. Затем погасли и они.

Я откинулся, сел и сжал голову руками. Шестьдесят костров должны были гореть. Пятьдесят девять из них горели. Это я знал. Ячейки для них были выкопаны в земле, и костры горели, защищенные от ветра и скрытые от немцев; солдаты тоже сидели в отрытых ячейках рядом с кострами и курили сейчас и ждали, когда появятся бомбардировщики. Мы же не могли врыть свою ячейку вглубь, потому что под нами была не земля, а замерзшее болото, и огонь нашего костра увидели немцы и расстреляли нас, и погасили костер, и убили моего товарища. Убили моего товарища! И вот я один сижу в гимнастерке и без шапки над потухшим костром, и холодный ветер дует мне в спину. Самолет зашел снова надо мной, но мне было стыдно поднять к нему свою голову; немецкие прожектора нащупали его, и он ушел обратно. Тысячи солдат, те, которых мы обгоняли утром на шоссе, и те, которые сидели в блиндажах, готовились сейчас к наступлению и ждали, когда бомбардировщики разнесут вдребезги немецкие укрепления, а я сидел вместо того, чтобы разжигать костер, и терял нужное время...

Оставалась последняя попытка. Я достал из кармана конверт, вытащил из него письмо, и вновь разложил бумагу на дровах, и высыпал порох из последних четырех патронов. Я был обезоружен. Немецкая разведка могла зайти сюда и взять меня в плен, но я бы все равно не сдался им живым, потому что у меня еще был нож Емелина. Я не жалел последние патроны. Также не жалел я и письмо, которое собирался поджечь, хотя таскал его с собой всю войну и знал его наизусть. Не стоило жалеть это письмо. Письмо моей радости. Не стоило думать о ее письме. Была бы она умнее, посылала бы огромные письма и вкладывала бы в них целлюлозу или что-нибудь в этом роде, что хорошо горит. Когда я вернусь с задания, я расскажу хлопцам, как не пожалел письмо, которое носил у сердца. А если жив останусь, и ей расскажу. Пусть сердится. Я все сделал, что мог. Я все сделал. Костер будет гореть.

Я зажег спичку. В коробке осталось еще две. Порох вспыхнул. Огонь охватил письмо. Письмо моей отрады. Лучинки загорелись. Я не давал им потухнуть и подбрасывал новые — все толще и толще. Они горели. Толстые лучинки начали гореть. Я смотрел, как пламя ласкалось к дровам, обтекало их, и вырывалось, и лизало боковые ледяные стенки, и по ним вновь побежали капельки, а пламя уже добиралось к шинели.

Вновь в небе загудел мотор, и я поднял голову и увидел, как с немецкой стороны взметнулись прожекторные лучи и лихорадочно зашарили по небу, а самолет прошел где-то надо мной.

Я сидел над костром без шапки, в одной гимнастерке, и холодный ветер резал мне спину, и ныли ноги в застывших валенках, и жаль было товарища, и последних патронов, и письма, но костер горел.

Где-то далеко раздалось ровное гудение. Я встал и отошел от костра и поднял голову кверху. Напрасно метались в лихорадке прожекторные лучи с немецкой стороны, гул нарастал и нарастал. Я замахал рукой, стоя над костром, и самолеты проходили на высоте, идя ровно и спокойно. Я стоял и смотрел ввысь, и костер горел рядом со мной.

1945.

Ракета над мостом

Наступила ночь.

Курбатов лежал на нарах. Заснуть он не мог. Рядом с ним был командир взвода, лейтенант, израненный осколками, с перебитой рукой. Вдвоем с Денисенко они вынесли его из боя. Лейтенант крепился весь вечер и не проронил ни слова, но сейчас, видимо, заснул и стонал во сне, скрипя зубами. Курбатов лежал на спине с открытыми глазами, закинув руки за голову. Он думал о том, что не удалась их разведка, что они вынуждены были вступить в бой с немецким десантом и в бою потеряли двух товарищей.

Отстреливаясь из автоматов, разведчики отходили к реке, неся лейтенанта на руках, но вышли в полукилометре от моста и продвигались к нему по песчаной отмели. Лейтенант очнулся на полпути и приказал закрепиться в доте у моста. Денисенко пробрался вперед и встретил группу немцев огнем из автомата. Немцы повернули, оставив одного в канаве. Денисенко вел с ним перестрелку, а Курбатов на спине тащил лейтенанта в гору. Когда он пополз к доту, немец из канавы стал по нему стрелять, но тут-то Денисенко и ухлопал немца, подобрал его автомат с двумя магазинами и две гранаты с длинными деревянными ручками. Немцы потом долго не появлялись, и Курбатов, дежуривший у амбразуры, начал тревожиться, ожидая какого-нибудь подвоха. Наконец, он увидел их. Курбатов обернулся к Денисенко, который сидел возле лейтенанта, и сказал ему об этом. Они решили подпустить немцев ближе, чтоб расстрелять в упор; но те залегли в канаве, не делая ни одного выстрела по доту.

Подошел вечер. Курбатов и Денисенко посовещались, но не остановились ни на чем — лейтенант был плох, он не слушал их и лежал, закрыв глаза. Солнце закатывалось, порозовели вершины елок, последний луч прошел от горизонта через опушку, переломился на шоссе и лег на дот. Курбатов видел, как в канаве блеснул штык полуавтомата, в одном месте сверкнуло стеклышко очков или прибор снайперской винтовки. Курбатов засек это место и показал его Денисенко. Потом, уже в сумерки, Денисенко сменил Курбатова у амбразуры, и он лег рядом с заснувшим лейтенантом. Голода и жажды Курбатов не чувствовал и хотел спать, но заснуть не мог, думая о происшедшем.

Когда он заснул, его сразу же разбудили. Так ему, по крайней мере, показалось. Он не мог понять, где он и зачем его разбудили ночью. Подняв левую руку, он взглянул на свои часы со светящимся циферблатом. Было около трех часов.

— Курбатов, Саша!— говорил шепотом Денисенко, склонившись над ним, горячо дыша ему в лицо.— Ну, проснись, Саша!

Курбатов, все еще соображая, где они, не отвечал.

Денисенко тряс его за плечо.

— Что?— испуганно спросил Курбатов, припомнив все сразу.— Что случилось?— он пригляделся уже в темноте и увидел, как Денисенко шагнул к амбразуре.

Курбатов уселся на нарах, посмотрел на лейтенанта и почувствовал, что лейтенант смотрит на него.

— Так вот что я говорю...— начал тихо лейтенант, но, не договорив, замолчал. Они ждали.— Один из вас должен вырваться отсюда... Ждут ведь нас там... И доложить, что мост пока цел, что, кроме десанта, частей регулярных нет. В общем все расскажите... И о нас расскажите...

Он снова замолчал, дыша с трудом. Ему хотелось сказать, что он уж, вероятно, не выйдет отсюда, что тяжело ему и как он любил их, своих товарищей. Но он ничего не сказал.

Курбатов осторожно сел и, сняв сапоги, принялся растирать затекшие ноги. Потом надел сапоги, встал, потянулся и расправил плечи.

— Ну, вот, ты и пойдешь, Саша,— проговорил лейтенант тихо.

Курбатов хотел сказать ему что-нибудь хорошее, но, так же, как и лейтенант, постеснялся и ответил только:

—- Я готов, товарищ лейтенант.

Лейтенант приподнял левую руку, белевшую в темноте дота бинтами, и Курбатов, осторожно придержав ее своей рукой, наклонился над ним.

— Скажи ротному...— начал лейтенант.— Скажи ротному, пусть доложит генералу: мост пока свободен, пусть не дожидаются общего наступления...

Курбатов знал, что неуместно сейчас говорить «есть», «будет исполнено», когда командир называет его Сашей, но других слов не мог подыскать и ничего не сказал, а прикоснулся щекой к забинтованному лицу лейтенанта.

— Бывай здоров, Петро,— сказал Курбатов, подойдя к Денисенко.

Он посмотрел в амбразуру. Было так темно, что ничего не удалось разглядеть.

— Только бы до реки тебе добраться,— напутствовал его Денисенко.— Я прикрою, в случае чего...

Курбатов осторожно приоткрыл дверь. На него пахнуло сыростью реки. Медленно затворив дверь, он прижался спиной к ней и долго стоял так, потом прошел по маленькой траншейке, лег на землю и пополз, огибая дот.

Сошло все благополучнее, чем думал Курбатов. Течением отнесло его далеко; за поворотом, на фоне светлеющего неба, он увидел другой мост, около которого в прошлом году шли бои. Мост был взорван. Из воды торчали два бетонных быка, конец одного пролета лежал в воде.

Курбатов оглянулся в сторону «своего» моста — так он в мыслях называл тот мост, деревянный, у которого остались товарищи,— его отсюда не было видно.

Вылив воду из сапог, Курбатов пошел, не останавливаясь и проваливаясь пятками в сырой песок...

Когда командиру роты доложили, что пришел Курбатов, он так рванул плащ-палатку, завешивавшую дверь в его половину землянки, что сорвал ее.

— Ну?— спросил командир роты, входя в землянку, где на ящике из-под консервов сидел Курбатов, прислонившись к стене.

— Товарищ капитан...— Курбатов вскочил, оправляя мокрую гимнастерку.

Капитан обернулся к людям, бывшим в землянке, и те вышли, а он сел к столу, глядя на вытянувшегося перед ним Курбатова.

— Докладывай.

Курбатов доложил обо всем. Капитан склонился над столом, подперев рукой голову и закрыв глаза. Он долго сидел молча, барабаня пальцами по столу, потом вздохнул, поднялся и сказал отрывисто:

— Хорошо!— и посмотрел на часы.— Так вот, Курбатов, до шестнадцать ноль-ноль можешь отдыхать. Можешь выпить, поесть, переодеться, выспаться. В шестнадцать ноль-ноль тебя разбудят, придешь ко мне.

Когда Курбатов, сытый, вымывшийся, остался наконец один в землянке, он был почти счастлив; он лег на сено, покрытое плащ-палаткой, и быстро заснул.

Вечером Курбатов пошел обратно — к Денисенко и лейтенанту. Еще засветло он вышел к реке и спрятался в кустах. Вещевой мешок, в котором было его имущество, завернутое в непромокаемую противоипритную накидку, он положил рядом и стал наблюдать за противоположным берегом. Отсюда был хорошо виден деревянный мост, посеревший от воды, ветров и времени. Курбатов перевел взгляд на дот. Дот не подавал признаков жизни. На берегу было спокойно.

Еще до наступления темноты Курбатов поднялся вверх по реке. Кусты ивняка росли на берегу и спускались к самой воде. Здесь тоже было спокойно. Он сел на берег, положив автомат на мешок, закурил и стал ждать, когда зайдет солнце. Оно опускалось медленно за дот, за лес. Курбатов знал, что нужно быть терпеливым. Его клонило ко сну, от выпитой на дорогу водки было тепло. Он думал о том, как сейчас переправится на тот берег, как выложит перед Денисенко сало, хлеб, водку, табак. Он знал, что Денисенко обрадуется его приходу, и Курбатову было хорошо от этой мысли.

Звезды вспыхнули на. небе, а он все лежал и смотрел туда, где скрылось солнце. Там все еще было светло, и Курбатов думал, что у него не хватит терпения ждать.

«Хорошо тебе ждать,— думал он о себе, как о ком-то постороннем.— Хорошо тебе ждать. А где сейчас Петро? Он сидит в темном и сыром доте. Ты пил и ел дважды, а Петро не ел второй день. Петро сидит голодный, в темном и сыром доте, а на нарах лежит мертвый лейтенант».

Курбатов не заметил, как стемнело. Он посмотрел на часы, прикрыв их рукой. Шел двенадцатый час.

«Подожду еще час,— подумал он,— Нужно быть терпеливым. Ну, будь же терпеливым, иначе ты испортишь все дело!»— так он повторял себе, а сам в это время возился уже с бревном, которое облюбовал еще с вечера.

Бревно покачивалось, а он стоял по колено в воде и привязывал к нему вещевой мешок и автомат, затем осторожно вывел бревно из кустов, погружаясь все глубже и глубже. Вскоре стало тяжело идти, и Курбатов поплыл, ухватившись одной рукой за бревно и отталкиваясь изредка ногой. Затем он перестал чувствовать дно. Бревно плохо подавалось к центру реки и плыло параллельно берегу. Курбатов испугался, но, оглянувшись назад, увидел, что берег постепенно удаляется от него. Так он плыл долго: течение не давало ему пристать к другому берегу. Отвязав вещевой мешок от бревна, Курбатов прицепил его к поясу и с автоматом в правой руке поплыл на боку. Неожиданно он стукнулся коленом о дно. Он посидел в воде, глядя вперед, на берег, и направо, на темный мост, затем вышел из воды, надел вещевой мешок и стал подыматься в гору... Дот был в пятидесяти шагах. Курбатов полежал несколько минут и потом осторожно пополз. Когда Денисенко открыл ему дверь, он ввалился в дот мокрый и грязный.

— Как дела?— спросил он Денисенко.

— Ждем,— ответил тот злым голосом.

Курбатов снял вещевой мешок, но долго не мог развязать его: сырые и грязные лямки не поддавались. Тогда Курбатов взял у Денисенко нож и распорол мешок. Перебирая в темноте патроны, ракеты, гранаты, он отыскал электрический фонарик и включил его, положив под амбразуру так, чтобы свет не был виден снаружи. В неярком свете фонаря он увидел стены, бревенчатый потолок, нары. Лейтенант лежал, приподняв голову, и смотрел на Курбатова. Курбатов сделал шаг к лейтенанту и хотел доложить ему, но Денисенко остановил Курбатова и безнадежно махнул рукой: взгляд лейтенанта был неподвижен.

— Может, попить ему?— спросил Курбатов нерешительно.

— Иди к окну,— сказал Денисенко, не отвечая на вопрос.— Рассказывай.

— Завтрашней ночью начнется наступление. Танки пойдут через мост. Мы будем дежурить у моста. Когда они приблизятся, нам бросят четыре красных ракеты. Мы ответим одной зеленой в их сторону.

— А ракета?

— Принес.

— А как там, у нас?

Курбатов отошел к амбразуре и, глядя в темноту, рассказывал Денисенко обо всем. Денисенко, поивший лейтенанта, слушал, вставляя время от времени короткие фразы. Потом, когда лейтенант забылся, Денисенко стал есть.

— Намаялся я с ним...— сказал Денисенко, кивнув на лейтенанта.

Курбатов обернулся к Денисенко и только сейчас заметил, как тот похудел, как ввалились его глаза.

— Ложись спать,- сказал Курбатов,— я подежурю наверху.

— Да уж придется тебе.

— Ложись, ложись...

Курбатов стал собираться. Они помолчали.

— А как фрицы?— спросил Курбатов.

— Пока спокойно. Но один раз днем, когда я хотел выйти за водой, пустили в меня очередь. И учти — из пулёмета. Я боялся очень за вечер, за ночь: засну, думаю, и забросают они нас гранатами.

Денисенко замолчал и опустил руки между колен.

— Ложись, Петро,— сказал Курбатов.

На ветру в сыром костюме было холодно. Немцев Курбатов совершенно не слышал. Он подумал, что их, вероятно, мало и они, не зная еще, кто есть в доте, не решались начинать бой. Когда начало светать, Курбатов спустился вниз. Денисенко спал, разметав руки, разговаривая во сне. Лейтенант, повернувшись на здоровый бок, дышал ровно, спокойно.

Курбатова стало лихорадить. Он старался отогнать мысль о простуде и уверял себя в том, что просто устал. Но когда Денисенко предложил закусить, Курбатов отказался и лег. Голова его была горячей, а во рту накапливалась горькая слюна.

Днем его разбудил Денисенко:

— Зашевелились фрицы.

Курбатов подошел к амбразуре. Два немца подползали к мосту, толкая перед собой по ящику. Курбатов, не советуясь с Денисенко, влез в углубление, ловя на мушку немцев. Не успел он нажать спускового крючка, как пули пробарабанили рядом с лицом, подняв пыль и отбив осколочки от камней, которыми была обложена снаружи амбразура.

Курбатов выругался.

— Цел?— испуганно спросил Денисенко.

— А черт его знает!

Они видели в амбразуру, как оба немца поднялись с моста и побежали с ящиками в руках. В это время пулеметная очередь ударила по доту, за ней — вторая, третья. Курбатов стал сбоку, забравшись на нары. Пули не могли его здесь достать, но он долго ничего не видел, так как по амбразуре стреляли безостановочно.

Денисенко хотел открыть дверь, но по верхней части ее, которая возвышалась над траншеей, застучали пули. ..

— Заминировали, сволочи, мост,— сказал Курбатов прерывающимся голосом.

Позже пришел в себя лейтенант. Посоветовавшись,, они решили, что ночью попытаются разминировать мост, а если не удастся, переплывут на тот берег и предупредят своих.

— Тебе придется, Саша,— сказал очень тихо лейтенант, закрывая глаза,— ты знаешь дорогу.

Они решили, что Курбатов пойдет, как только стемнеет. Курбатов взглянул на часы. Часы стояли. Он перевел большую стрелку на цифру «4», решив, что это ближе всего к истине, и заснул. Через несколько часов он проснулся в холодном поту. Денисенко дал ему остаток водки, но его стошнило. По-прежнему было нехорошо во рту, болела голова. Курбатов заснул вновь и сквозь сон слышал, как настойчиво стучали дятлы. Потом рядом с его ухом застрочил автомат. Курбатов проснулся и увидел Денисенко, стоявшего над ним с опущенным автоматом. Под потолком стлался дым. Дятлы стучали где-то далеко. Это были пулеметы, он понял сейчас. Пули цокали по камням у амбразуры. Денисенко поднял автомат и направил его в амбразуру. Автомат задергался у него в руках, гильзы падали на ноги и на живот Курбатову. Денисенко швырнул захлебнувшийся трофейный автомат в угол и взял другой.

У Курбатова кружилась голова, болели все суставы, он стал замерзать, подтянул коленки к животу, но согреться не мог. Голова разрывалась, хотелось пить, и он пожевал сырой рукав. Денисенко клал поочередно сырую рубашку на лоб Курбатову и лейтенанту. Потом Курбатов забылся. Его разбудил гром. Он долго прислушивался и понял, что это канонада. В землянке было темно. Курбатов хотел снова заснуть, но вспомнил, что должен сейчас идти разминировать мост. Он посмотрел на часы: светящиеся цифры сливались в сплошной круг. «Но где же Денисенко?— подумал Курбатов.— Может, его убили? Может, умер лейтенант? Где же Денисенко? Где Петро?»

Курбатов торопливо встал. Лейтенант лежал рядом и тихо стонал. По ступенькам кто-то шел. Курбатов лег снова. Прежнее желание покоя вернулось к нему. Вошел Денисенко.

Курбатов поднялся на нарах.

— Я готов, Петро,— сказал он.— Пора идти?

— Ты бредишь, Саша. Лежи.

— Ах, что ты говоришь, Петро! Дай автомат. Проверь ракетницу. Дай запасные ракеты.

— Может, я пойду, Саша?— сказал Денисенко

Курбатов встал, пошатываясь, и, оттолкнув Денисенко, вышел. Светящаяся трасса прошла над ним. Он бросился на землю. Денисенко, прикрывая его, стрелял из амбразуры. Пулемет ударил по амбразуре. Курбатов проследил за направлением трассы. Потихоньку он выбрался из траншеи и пополз к реке. Опять одна очередь прошла над ним, и он лег, закрывая голову руками. Денисенко продолжал стрелять. Курбатов пополз вдоль откоса к мосту. В это время его ударили чем-то тяжелым в плечо. Падая, он увидел немца. Курбатов выстрелил в него, лежа на спине, но не понял, попал ли, так как сам покатился под откос мимо деревянных свай.

Сверху еще выстрелили в Курбатова, и одна пуля ранила его в руку. Он упал на отмель, в воду, и потерял сознание.

А Денисенко, услыхав выстрелы, выскочил наружу. Не останавливаясь, он швырнул одну за другой две гранаты туда, где, по его предположению, был пулемет. Когда он спустился к середине горы, сзади грохнули два глухих взрыва. Снизу выстрелили по Денисенко, и он лег на землю. Кто-то был у моста. Денисенко достал из кармана гранату, взвесил ее на руке и, выдернув кольцо, бросил. И сразу же метнул вторую. В карманах больше не было ничего, кроме патронов и ракет.

Денисенко ждал, не решаясь двигаться. Над лесом, на противоположной стороне, взвилась красная ракета. Когда она рассыпалась, взметнулась вторая. Мост и река были перед ним, как на ладони. У моста лежали двое убитых в темных мундирах. Недалеко, вниз по течению, на берегу, лежал третий, ноги его были в воде. Денисенко спустился под гору. Когда взлетела третья ракета, Денисенко в одиноко лежавшем узнал Курбатова. И поднимая немецкий автомат, увидел в свете от четвертой ракеты оборванный взрывом красный провод. Один кусок провода тянулся по мосту. Денисенко пошел на мост, осторожно щупая рукой шнур. У конца провода он остановился. Тут, у перил, стояли прикрытые доской два ящика, которые днем тащили немцы. Он опустился возле них на колени. И вдруг, не отдавая себе отчета, прикоснулся к ним с чувством ненависти и омерзения и, придвинув их к краю моста, опрокинул в воду. Потом он никогда не мог объяснить себе, зачем сделал это. Он думал, что взлетит сейчас на воздух. Прошло несколько томительных минут, а он все стоял на коленях. Затем поднялся, чувствуя, как дрожат и подгибаются его ноги, и пошел по мосту походкой очень усталого человека.

Он спустился к Курбатову, вытащил его из воды, положил на спину и стал отыскивать ракетный пистолет. Долго не попадая рукой в свой карман, Денисенко достал картонный патрон и вставил в ракетницу. И с радостью услышал, как завизжала ракета. Отшвырнув в сторону пистолет, он, повернувшись к Курбатову, склонился над товарищем в дрожащем свете зеленой ракеты.

1945

Танк лейтенанта Костина

Левый инсайд вышел с мячом на ворота. Навстречу ему выбежал защитник. Инсайд отдал мяч Костину, и Костин ударил, но мяч от ноги защитника пролетел над планкой, стукнувшись о бортик беговой дорожки, и запутался в георгинах, на овальной клумбе.

Все десять тысяч зрителей вздохнули, как один человек, и потом смотрели, как Костин бежал, прижав руки к телу, как доставал мяч из клумбы, как установил его у углового флага и ударил по мячу.

У Костина получилась срезка, но инсайд все-таки сумел подхватить мяч, и они разыграли комбинацию, которую набежавший центр нападения закончил голом.

Было очень радостно, когда парни с бритыми затылками, в широченных трусах, бросились обнимать друг друга.

Костин был счастлив.

Когда он шел домой, ему на глаза попалась девушка с собакой-таксой. У таксы были такие огромные уши, что они притягивали ее морду к земле. Ему почему-то очень запомнилась эта деталь — огромные уши у таксы — и почему-то рассмешила его.

Вот сейчас, по какой-то странной ассоциации, он вспомнил все это: и судью в белых трусах, с металлической сиреной в зубах, и солнце над западной трибуной, и таксу с большими ушами.

Это было год назад — их матч со спартаковцами...

Солнце пекло, и пыль стояла в воздухе, и дым стелился по земле. Время от времени вставали столбы земли, похожие на огромные черные фонтаны; они тяжело оседали, и осколки кирпичей падали рядом.

Бомбардировщики заходили в третий раз; они появлялись оттуда, с юга, и нависали над городом и бомбили его безостановочно. Костину казалось, что их было штук до пятидесяти. Они заходили с адским шумом, разрезая воздух воем сирен, и бомбы отделялись от них. Сначала они были хорошо видны, четкие и красивые, такие, как их изображают на макетах, потом они сливались с воздухом, превращались в сплошной вой и вдруг рвали землю, и воздух, и все, что было на свете.

Костин не знал, кто его посадил, спиной к стене, может, он и сам так сел — он этого не помнил. Он сидел, глядя вокруг, и потихоньку стонал.

Раньше этот грохот казался невероятным, и думалось, что человек не в силах выдержать его, а сейчас это было частью существования, и под него можно было стонать как угодно громко, не боясь, что услышат тебя. И он стонал, а вокруг все грохотало, и дрожала земля, и взлетали рядом столбы земли, и кружилась голова.

Он знал, что слабеет от потери крови, и глядел на висящие вдоль тела руки и окровавленную рубашку. Кровь засохла на рукавах, — они были заскорузлыми. И такой же была гимнастерка на груди. Голова кружилась. Все грохотало вокруг. Все грохотало вокруг оттого, что бомбардировщики заходили в третий раз.

Самолет провыл над ним. И взгляд сам потянулся за самолетом. Но голову было тяжело поворачивать, и Костин застонал громче. Он не знал названия самолета. Да и не мог раздумывать об этом. Самолет был желтым, грязно-желтым, таким же, как вся эта пыль, стоящая в воздухе целыми днями. На крыльях были черные широкие кресты с белыми полосками посредине.

Он застонал, повернув голову за самолетом, и снова вспомнил последний матч и таксу с большими ушами, и судью в белых трусах...

Костин лежал, прислонившись спиной к стене, и стонал, и солнце больно пекло ему голову.

Потом он потерял сознание, и снова пришел в себя.

Самолеты опять нависли над городом, и опять воздух рвался на части и дрожала земля.

Солнце зашло за разрушенную стену, тень легла на землю, стало легче. Костин повернул голову и взглянул на свой взвод.

Матвеенко лежал у стены, прижавшись к ручному пулемету, и вздрагивал в такт выстрелам. Выцветшая и пропыленная гимнастерка на его спине взмокла от пота и прилипла к лопаткам. Матвеенко стрелял, двигая ствол пулемета, и Иванов подавал ему заряженные диски. Голова у Иванова была забинтована, и кровь засохла на его повязке и на шее. Лицо у него было серым и осунувшимся, и он то и дело опускал голову и потом рывком поднимал ее, и его ловкие пальцы доставали латунные патроны из цинков и набивали диски.

Что-то большое и радостное подступило к сердцу,, когда Костин увидел, как Матвеенко и Иванов продолжают сражаться, — он улыбнулся и перестал чувствовать боль.

Он повернулся и попытался поднять руки. В плечах они не поднимались, и он, стиснув зубы, встал на колени и постоял так с минуту. Голова кружилась, и все качалось перед глазами. Костин знал, что это качается земля от взрывов.

Слева от него лежал Кравков, уткнувшись головой в кирпичи. Он умер еще утром. Винтовка лежала возле него с раздробленным прикладом.

Костин подполз к нему на коленях, обдирая их об осколки кирпичей, и потянулся за флягой. Он отвинтил пробку и поднес флягу к губам. Вода была теплая и грязная. Не отрываясь, он пил, запрокинув голову, а остатки вылил на волосы, сняв каску, и вода стекала с них, пробегая капельками по щекам, и приятно лилась за воротник.

Костин бросил флягу, она ударилась о камни и покатилась вниз, перевертываясь, и скрылась под обломками стены.

Матвеенко и Иванов все стреляли из пулемета, и Костин пополз к ним.

Они обернулись на мгновение, взглянув на него, и снова занялись своим делом, не высказав ни удивления, ни радости. В пробоину в стене Костин увидел ту же картину, которую наблюдал ежедневно. И почувствовал немцев, которые скрывались за разбитой стеной дома на противоположной стороне улицы, и увидел, что они бьют из пулемета, и пламя вырывается из него, и пули взвизгивают здесь над ним.

У другой амбразуры стояло противотанковое ружье. Семенчук был мертв, и ружье молчало, а Семенчук вцепился в него мертвыми руками. Косовского вовсе не было.

Костин встал и, скрываясь за стеной, пошел к противотанковому ружью, покачиваясь и останавливаясь после каждого шага. Он опустился около ружья и хотел отстранить тело Семенчука, но оно было тяжелым, и он не мог этого сделать своими ранеными руками. Тогда он отстранил его коленками, и Семенчук тяжело перевернулся на спину и раскинул руки. Дальше Костин не стал его оттаскивать и взял его винтовку. Патроны в цинке стояли у амбразуры, и он дозарядил винтовку.

Семенчук лежал рядом, широко раскинув руки, и смотрел в небо. Костин давно знал Семенчука и любил его. Они вместе приехали из Сибири, и здесь месяц назад Костин хлопотал, чтобы Семенчуку дали второй треугольничек. До войны Семенчук был колхозником, и Костин вспомнил, как к нему из деревни приезжала жена с сыном и как он отпускал Семенчука. Сейчас Семенчук лежал, раскинув руки, и смотрел в высоту.

— Гады, что наделали,— сказал Костин, думая о Семенчуке, и о Косовском, и о себе, и о всех тех, кого они потеряли за этот месяц. — Гады,— повторил он и взглянул в амбразуру.

Немцы все били из пулемета по амбразуре Матвеенко, и отсюда был виден немецкий пулеметчик, и Костин обрадовался этому, и от волнения у него задрожали руки. Не отрывая от него глаз, он потянулся к винтовке, забыв о боли. Снова пришлось сжать зубы, но он приложил винтовку к плечу и, удерживая внутреннюю дрожь, подвел мушку под немца.

Костину были видны его зеленая каска, плечо и правая рука. Но и этого было достаточно, и только было плохо то, что дрожали руки. Они дрожали от волнения, а не от боли, и он старался заставить себя не дрожать и еще крепче стиснул зубы.

Немец стрелял, и плечо его так же вздрагивало, как вздрагивало у стрелявшего по нему Матвеенко, и Костин подвел мушку под это плечо, как раз между линией камней и каской, и нажал спусковой крючок.

Он видел, как немец опрокинулся, и обрадовался этому и закричал от радости. Он убил не первого врага за войну, и его не раз пытались убить,— это не было для него новым, и самое ощущение уничтожения и смерти давно притупилось,— но сейчас он радовался, что вернулся к жизни, и больше ему ничего не было нужно. А жизнью для него сейчас было уничтожение врага, и ничто другое сейчас не могло заменить этого...

Голова перестала кружиться, и под каской было прохладно от вылитой на голову воды, и все вокруг сделалось реальным, не таким, каким было все эти дни, — резко очерченным и контрастным,— и кирпичные стены, красные с белым, с облупившейся штукатуркой, и расщепленный ствол тополя в конце квартала, и желтая пыль над городом.

Он не слышал в сплошном грохоте стука пулемета, но почувствовал, как запели над ним пули. Он пригнулся и стер пот с лица; стирая его, он коснулся рукой глаза, и пот попал в глаз, и ему пришлось протирать его.

На боль он не обращал внимания и радовался, что его взвод держит дом. Его взвод все время держал дом, это тянулось долго, и трудно было в таком аду держать дом, но они смогли держаться. Это они держали этот дом: он, младший лейтенант Костин, ефрейтор Семенчук, младший сержант Матвеенко и все другие, кто был в его взводе. Они крепко держали этот дом, и вот сегодня Семенчук лежит рядом с ним, Горкин погиб утром по дороге в штаб батальона, Егорова разорвало бомбой, другие погибли кто от пули, кто от бомбы, кто от осколка,— но погибли. Он видел сейчас только Матвеенко и Иванова.

Три человека сейчас составляли взвод.

Солнце стало закатываться, и тени вытянулись, и грохот стал меньше.

Когда к нему подполз связной командира роты, Костин сидел и перебинтовывал себя.

— Передай Тквалидзе, что от взвода осталось трое. Трое, понял? Так и скажи: трое,— Костин поднял на связного глаза.— Ну, как там, в роте?

— Быков держится. Отбил семь атак. Три атаки бы- ли с танками. У Ланкевича все спокойно,— ответил ему связной.

Костин позавидовал Ланкевичу, захотелось попасть на его место и отдохнуть от всего этого в его доте. Но он ничего не сказал связному, а только попросил завязать бинт. Связной пришел не один. Они пришли втроем: связной, старшина с термосом и Таня — ротный санинструктор.

Костин обрадовался этому и, тяжело поднявшись, подошел к Матвеенко. За весь день они не перемолвились ни словом и сейчас только переглянулись, поняв друг друга со взгляда.

— Давай, командир, поедим,— сказал Матвеенко.

И Костин понял, что в этих словах содержится все, что ему хотел сказать Матвеенко: и то, что погибли их товарищи, и то, что они вот остались живы, и что отбили все атаки, и что завтра опять начнется этот ад.

Таня перебинтовывала голову Иванову, и тот сидел, зажмурив глаза и сжав губы.

Старшина и связной перебывали за день во всех взводах и рассказывали сейчас об обстановке. Для Быкова термос с обедом оказался велик, как был сейчас велик и для взвода Костина.

Взвод Быкова отбил три танковых атаки и потерял почти весь личный состав. Командир роты приказал Костину и Быкову держаться последние сутки, а завтра вечером обещал заменить их. А сейчас оставлял у Костина связного и старшину. Костин знал, что очень трудно держать впятером этот дом в таких условиях. Но он знал также, что приказ надо выполнять, и ничего не сказал, а стал есть из котелка вместе с Матвеенко.

Совсем стемнело, и последняя трудная ночь легла на них, поглотив дневной грохот. Тишина была осязаемой после такого дня, и отдельные выстрелы казались трескотней.

Ракеты метались в вышине, прыгали лучи и плыли разноцветные трассы. Костин сидел, вновь прислонившись к стене, закутавшись в шинель, и смотрел в прохладную ночь. И думал, что вокруг лежит огромная страна, которая приказала им отстоять Сталинград, которая сказала им: «Ни шагу назад!» И вот они выполнили сегодня ее приказ, не отступив ни на шаг. И завтра они не отступят ни на шаг. И так всегда. А если же погибнут, на их место встанут новые семенчуки и костины и все равно отстоят Сталинград. Он сидел и думал о том, что немцы затеяли бесполезное дело. Наедине думалось проще, чем в разговорах во взводе,— и он думал сейчас именно о том, что немцы затеяли бесполезное дело.

Он заснул, прижавшись к стене.

Утро началось грохотом и воем, и снова воздух рвался на части.

И все началось снова. Самолеты с сиренами бросали бомбы. И бомбы тоже были с сиренами. И они визжали и рвали воздух и землю.

В полдень был убит связной, и его место заняла Таня, взяв его автомат. Она не ушла ночью отсюда, а сейчас, при свете, нельзя было идти.

В конце квартала появились танки.

Улица была узкой, и это было хорошо. Стоило подбить хоть один танк, и он бы загородил дорогу остальным.

Костин знал это и, лежа у противотанкового ружья, дрожал от волнения. И вновь он заставил себя остановить эту дрожь.

Танки шли один за другим, лязгая гусеницами по камням мостовой, и головной танк стрелял из пушки.

Вдавив приклад в плечо, Костин прицелился в башню, но рядом разорвался снаряд, и осколок вышиб «ПТР» и попал ему в левую руку. Он поднял руку, и кисть повисла, держась на коже и сухожилиях, и из нее торчала белая кость. Он подхватил кисть правой рукой и видел, как в этот момент вскочил Матвеенко и взмахнул бутылкой. Бутылка пролетела по дуге, перевертываясь через горлышко, и ударилась в башню танка. Костин видел, как она разбилась, и представил себе этот веселый звон. И видел, как пламя охватило башню — синее пламя и поползло книзу.

Так же он видел, как упал Матвеенко. Упал с груды камней туда, на улицу, головой вниз. Костин лежал на боку, прижимая кисть левой руки к груди, и глядел широко открытыми глазами впереди себя. Вновь все ходило вокруг, и ему казалось, что его кто-то укачивает.

Потом он открыл глаза и увидел, как у пулемета лежала Таня и неистово водила его стволом. Лицо ее было бледно, глаза заплаканы и дрожала нижняя челюсть.

Она прижалась к земле, вошла в нее, и ее гимнастерка была на спине такой же мокрой, как вчера у Матвеенко.

Старшина лежал у стены в той же позе, как и Кравков, у которого вчера Костин взял фляжку.

Снова все закружилось, но Костин открыл глаза и смотрел на Таню. Она продолжала стрелять, и желтые гильзы вылетали снизу одна за другой и падали в груду, ударяясь и отскакивая, и скатывались по кирпичам.

Все ходило вокруг — земля и небо,— все вспыхивало и грохотало, а Костин смотрел, как девушка лежала у пулемета и неистово стреляла по врагам.

Пекло солнце... Солнце стояло над западной трибуной, и он вышел с мячом на ворота, но защитник помешал ему забить гол... И Костин лежал и смотрел, и смотрел, не отрываясь, на стрелявшую девушку.

Она все продолжала стрелять, поливая пулемет из фляги, вставляя новые диски, ругаясь и плача, размазывая грязь и слезы по лицу.

Он видел в амбразуру, что головной танк все еще кружится на одном месте, но другой обходил его справа, и .Костин понял, что он ошибся в расчетах.

Костин знал, что он не имеет права лежать вот так. Пусть кровь течет, и кружится голова,— но Костин не имеет на это права. И он поднялся, не чувствуя веса тела, не чувствуя висящей кисти, и подошел к амбразуре и взял с камней бутылку.

Танк, опрокинув при повороте телеграфный столб, выходил сюда, и Костин швырнул бутылку, и она, также перевертываясь через горлышко, пролетела и брызнула осколками и огнем.

И танк тоже сделал попытку завертеться, но сразу же уперся в стену и в головной танк и застрял, а пламя — синенькое, веселое пламя — забегало по нему, и он грохнул, опередив своего собрата, и черный дым пошел из него клубами.

Костин выполнил свой долг; и это было его последней мыслью.

Он не видел, как из-за угла вырвались наши танки с вросшими в их броню автоматчиками, не видел, как через двор пробежал взвод Ланкевича, ведомый самим Тквалидзе, не видел, как с земли сорвалась девушка и влилась в этот единый порыв. Она бежала рядом с бойцами, с широко открытым ртом, крича что-то яростное и стреляя на ходу из автомата, висящего через плечо.

А кругом стояли сплошной грохот и вой, и в грохоте этом был и ее голос, призывающий к мести за смерть всех тех, кто не мог уже бежать рядом с ней.

1944.

Синеглазое счастье

Мне редко приходилось сталкиваться с Машенькой, потому что палата, в которой она работала, была в противоположном конце коридора. Машеньку я почти совершенно не знал, но все же она занимала мои мысли больше, чем другие сестры нашего госпиталя. Я вовсе не собирался ухаживать за ней и даже не хотел с нею дружить: она мне нравилась больше, чем другие, но через два месяца я все равно возвращался в часть.

Но смотреть на нее я любил, так как для этого не надо было выдумывать красивые слова и давать обещания, а можно было молчать и просто смотреть. Каждое утро, когда она дежурила, я выходил в коридор, доставал папиросу и прикуривал у кого-нибудь из лежащих в коридоре, потому что это было проще, чем одной рукой зажигать спичку, и стоял у дверей своей палаты, и курил, и ждал, когда появится Машенька.

Если я выходил рано, то мне долго приходилось стоять; я стоял и слушал, как в конце коридора бренчат посудой. По бокам коридора стояли койки, так как места в госпитале не хватало, а нас привезли чуть ли не целый эшелон, и комиссия, которая должна была рассортировать раненых по другим госпиталям, еще не приезжала. В коридоре лежали почти все с ампутированными ногами, они редко поднимались и почти еще не пользовались костылями, а раненые из других палат в это время еще не вставали, и поэтому в коридоре не было движения. Я стоял и смотрел, как мутный свет падал в широкие окна, как проходила какая-нибудь сестра с кувшином и подавала умываться больному, как больной капризничал и она долго его уговаривала. Потом начинали разносить завтрак, и я ждал, когда появится Машенька. Она шла, всегда немного улыбаясь, чуть-чуть, только краешками губ, и несла над головой деревянный поднос с тарелками; я смотрел, как она проходила мимо, и поворачивал голову, и затягивался папиросой.

Одевалась она очень небрежно, волосы были растрепаны и лезли из-под косынки. Почему-то, несмотря на едва тающий на улице снег, она всегда ходила без чулок. И я очень любил смотреть на ее ноги в меховых полусапожках: мне казалось, что я еще не видал ни у одной женщины таких стройных ног, и мне всегда хотелось посмотреть на ее ноги в шелковых чулках и каких-нибудь красивых туфлях с огромным каблуком и на нее в крепдешиновом платье и с интересной прической, смеющуюся, веселую и остроумную. Я знал, что она в жизни именно такая, а здесь она была в мятом халате, и всегда молчала, и проходила по коридору одна, и я смотрел ей вслед, а она шла, подняв поднос над головой. Она проходила много раз по коридору, и я все стоял, смотрел и курил, и мутный свет падал через большие окна.

Потом она приносила завтрак в нашу палату; я сторонился у дверей и давал ей пройти, но никогда не здоровался. После того, как она проходила по коридору в последний раз, я входил в свою палату и садился на койку; положив раненую ногу на табуретку, начинал завтракать. Я все думал о Машеньке. И решил: надо все-таки меньше о ней думать. Не стоит думать о Машеньке. Не стоит о ней думать.

Так прошел целый месяц, и я ни разу не разговаривал с нею, но крепко дружил с парнями; они приходили ко мне каждое утро и кричали: «Здорово, Алешка!»— и мы спускались в нижний этаж, где в вестибюле стоял бильярд, и выживали играющих, потому что были старожилами, и долго играли на бильярде, и много курили. И хотя в вестибюле было холодно, здесь проходила большая часть нашего времени. Около нас всегда собиралась большая компания, и была очередь на игру с победителем. Мы много смеялись и разыгрывали кого-нибудь, и часто раздавались какие-нибудь песни. Особенно любили мы одну: она была немного бессмысленной, но задушевной и печальной. Мы старались ее петь, растягивая так же, как ее пел парень с баяном в одном фильме. Когда я уставал играть, я забирался на парту, которая осталась здесь от школы, и укладывал больную ногу на спинку; около меня собирались друзья, и мы начинали петь эту печальную песню о молодом черноморце, который прощается с родными и с Мару- сей, который крепко воевал, как и мы, а сейчас вот лежит с разбитой головой.

Друзья сидели рядом со мной, а кто-нибудь из них еще продолжал играть, и когда нацеливался кием в шар, халат его распахивался и виднелась серебряная медаль «За отвагу», и когда он резко ударял кием, медаль вздрагивала и трепыхалась; потом парень снова запахивал халат и начинал, согнувшись, ходить вокруг стола, высматривая хороший шар. У меня тоже была такая медаль, кое у кого были и ордена, а у некоторых не было ничего, но все равно это были хорошие парни, и все они одинаково хорошо воевали в свое время, и я любил их здорово. Комиссар часто бывал с нами, разговаривал запросто, и так как мы здесь были в халатах, а не в гимнастерках, мы его нисколько не стеснялись, но всегда разговаривали на «вы», и уважали его, и любили. Он всякий раз, когда приходил, распечатывал новую пачку папирос и угощал нас; мы курили и вспоминали фронт, а часто и мирную жизнь, и он много рассказывал нам интересного. Он был потомственный военный, был ранен под Ельней и сейчас ходил, опираясь на палку, и мы очень уважали его за это, как всякий фронтовик фронтовика, и знали, что орден Красного Знамени получен им заслуженно.

Мои друзья-парни иногда менялись: одни уходили в батальон выздоравливающих и возвращались на фронт, другие уезжали в тыл на длительное лечение или совсем домой. Но компания, несмотря на это, всегда оставалась и внешне казалась неменяющейся, и мы всегда собирались у бильярда. Около нас частенько бывал комиссар или кто-нибудь из врачей и уже всегда девчата, и парни шутили с ними. Я совершенно не имел дела с девушками, мне с ними было скучно.

Не бывала внизу одна Машенька. Впрочем, еще некоторые девушки не бывали здесь, те, которые дежурили в офицерских палатах.

Так хорошо я жил месяц. Потом ведущий хирург решил, что хватит мне так ходить, и записал на операцию. Два дня мне не давали вставать с постели и готовили к операции ногу. Операция меня не страшила, только было скучно лежать, но хлопцы приходили развлекать меня, и по существу ничего не изменилось, мы по-прежнему были вместе. Только когда мы много курили, приходила сестра, выгоняла хлопцев из палаты и открывала окно. На улице таял снег, я лежал и смотрел в окно, как каплет с крыши, и иногда читал старую подшивку «Красного спорта». Подшивка вся была изодрана на курево, но я все равно любил ее читать и подолгу рассматривал иллюстрации.

Все было хорошо, только чуточку не хватало Машеньки, и я вспоминал, как она проходит по коридору, неся над головой поднос, и улыбается краешками губ.

Пролежал я два дня. Потом меня вызвали. Весь госпиталь знал, что Алешке Иванову делают операцию: друзья проводили меня до дверей, и когда я вошел в операционную, они забрались на стол, чтобы смотреть через верхнее, незамазанное стекло в дверях. В операционной, прислонившись спиной к стене, стояла Машенька. На одном из двух высоких столов лежал казах из восьмой палаты, на лице у него была маска из марли; в головах стояла операционная сестра и разбивала над маской ампулу. Живот у казаха уже был распластан, и ведущий хирург возился в нем обеими руками, перебирая пальцами кишки. Кровь заполняла всю полость и бежала через край, впитываясь в простыню, и было страшно.

Мне велели раздеваться и ложиться на другой стол; я оглянулся на Машеньку; она стояла, откинув голову назад, и глядела поверх меня. Я разделся, переступая ногами. Других сестер я не стеснялся, так как давно привык к этому, но поторопился скорее закрыться простыней и лег на холодный стол, устроившись очень удобно, положив правую руку в лангете в сторону.

Операцию стала делать докторша. Операционная сестра стояла надо мной, чуть наклонившись, и держала меня за плечи и улыбалась. Она старалась сделать так, чтобы я не видел, как колют мою ногу. Машенька стояла у дверей, смотрела и тоже улыбалась, так, будто знает меня с самого рождения, и напрасно я все скрываю от нее, она все, все знает, и даже сейчас читает мои мысли, и видит, что мне больно, когда втыкают в меня огромную иглу, и что я сдерживаю себя, потому что стесняюсь ее.

Я отстранил сестру и поднялся на локте и стал смотреть на ногу. Докторша втыкала иглу в бедро вокруг раны, и особенно было больно, когда она уколола несколько раз в пах; потом нога ничего не стала чувствовать, это была уже не моя нога, а какой-то толстый брезент. Потом докторша взяла ножик и полоснула им прямо по ране, но я ничего не почувствовал, только кровь хлынула из разреза и окрасила простыню, которой была обложена нога. Докторша очень ловко действовала ножом, быстро вырезала из раны несколько кусочков и бросила их в таз вместе с пинцетом. После этого она перепробовала несколько ножей и, остановившись на каком-то узеньком, стала им вырезать осколки. Сейчас я уже чувствовал нож и, видимо, побледнел, так как сестра наклонилась ко мне и, улыбнувшись, потрепала меня по голому плечу. Рука у нее была маленькая, белая, с пухленькими пальчиками, и очень нежная. И не знаю, по какой ассоциации, я почему-то вспомнил свою мать, далекую, нежную и любящую. Много лет она не видела своего сына, а он эти годы валялся под рвущимися снарядами, ходил в атаку, пил водку, ругался и дружил с людьми, которые годились ему в отцы. Сколько раз он умирал и лежал на госпитальных койках, и резали его, забинтовывали, и он снова возвращался в траншеи, и снова ходил в атаку, и стрелял, и делал все это ради того, чтобы другим уже этого не делать никогда, чтобы она, мать его, спокойно жила и все другие жили спокойно... Мама, слышишь ли ты меня, своего сына, чувствуешь ли, что сын твой давно перестал быть мальчиком, стал взрослым и чужим? Нет, мама, не верь этому. Он по-прежнему маленький и беззащитный. Видишь: он готов расплакаться, когда нежные руки приласкали его, и он бы расплакался, если бы не девушка, которая стоит у дверей и смотрит на него из-под больших опущенных ресниц.

Я грубо отстранил сестру, но голова закружилась, и почему-то стало муторно. Я боялся, как бы меня не стошнило. Ноге совершенно не было больно, только неприятно было смотреть, как из раны течет кровь и простыня набухает и оседает складками, красная и тяжелая. И только когда рану стали зашивать, я почувствовал боль, но и то на мгновение. Мне стало очень нехорошо. Казалось, что это не моя нога и даже не брезент, а тяжелая кожаная покрышка от футбольного мяча, и ее зашнуровывают почему-то без надутой камеры, пустую, и торопятся к матчу и не попадают иглой с зашнуровкой в дырки. И продергивают шнурок прямо через кожу, и нога не моя, и мутит всего, и голова кружится, а мама где-то далеко и не знает, что сын ее умирает в очередной раз, и палата перевертывается вверх ногами, а потом в обратную сторону, и так несколько раз, как маятник, и ногу шнуруют и шнуруют...

Мне было стыдно перед Машенькой за свою слабость, и я попытался улыбнуться. Она тоже мне улыбнулась, а когда кончили операцию, проводила меня в палату. Ночью больная нога мучительно ныла, но дежурила Машенька, и она пришла ко мне и сделала так, что я забыл о своей ноге. Она сидела около меня в темной палате, и я обнимал ее здоровой рукой и прижимал ее голову к своей груди. В комнате была темнота от замаскированных окон, только полоска света падала из коридора в приоткрытую дверь, на улице капало с крыши, девятнадцать человек лежали в моей палате, и, конечно, половина из них не спала, а я целовал Машеньку в самые губы, и капал дождь, и было темно и тихо, и Машенька была со мной, и нога больше не болит, и так бы всегда и всегда.

Потом она ушла, и я долго лежал и думал о ней. Мне пришла в голову мысль, что это, может быть, новый способ лечения, успокаивать боль, что она со всеми так.

Но она пришла ко мне и на другой день, и еще на другой, и потом еще и еще, и так каждый день. Я и не знал раньше, что можно быть таким счастливым. Только друзья мои обижались, что я променял их на бабу, но я ничего тут не мог поделать, и, вероятно, все это поняли, потому что стали относиться к ней так же хорошо, как и ко мне, и часто ребята из ее палаты ничего не давали ей делать, и поэтому большую часть дня она проводила со мной. По утрам, когда она дежурила, я снова стал выбираться в коридор и стоял там, опираясь на один костыль, и курил, а Машенька проходила мимо, теперь уже всегда в чистом халате и накрахмаленной косынке, и кивала мне головой, и когда шла с пустым подносом, подходила ненадолго ко мне, а потом шла дальше, и я смотрел на нее, и курил, и ждал, когда она снова выйдет с завтраком.

Когда я смог ходить на костылях как следует, я стал бывать у Машеньки дома. И мне было совсем безразлично, что она была когда-то замужем, и было жалко, что погибла при бомбежке ее дочка, и так не удалась ее семейная жизнь. Ей пришлось все бросить, эвакуироваться, и жить одинокой, и скучать, и отклонять ухаживания врачей и раненых. Она немного всплакнула, когда все это рассказывала мне, и я старался ее утешить, и что-то говорил ей, а слезы текли у нее по щекам, и я целовал ее мокрое лицо, и глаза, и губы, и думал, как хорошо жить, что можно пройти через все горести, которые я испытал, только бы придти к такой радости.

А потом я еще думал, что вот я лежу так, а где-то там, на перешейке, бьют корпусные орудия, и кто-то из моих друзей бежит с тяжелым автоматом, проваливаясь в снег, и диск в чехле бьет по бедру, а кругом поют пули и рвутся мины, разбрасывая осколками смерть, и перед ним падает его товарищ, и кровь льется из его шеи на черный снег, а потом падает он, но вновь вскакивает, и бежит, крича «ура». Рядом падают окровавленные товарищи, и пули поют, поют, и взрываются гранаты, а Машенька в этот миг, задыхаясь, называет меня «милый».

И вдруг мне стало так радостно, что все это кончилось, что я здесь, и рядом со мной любимая, и нет рвущихся мин и убитого друга, не надо бежать с автоматом под секущими воздух трассами пулемета. И я обнял Машеньку, наклонился над нею, желая в темноте заглянуть в ее глаза, и сказал прерывающимся голосом:

— Маша, Маша...

Я взял ее руку и приложил к повязке на ноге. Больше я ничего не сказал...

В эту ночь мы стали мужем и женой.

На другой день Машеньку срочно вызвали в госпиталь. С раненым из офицерской палаты был припадок, и он никого не подпускал к себе, срывал повязки и лубок. Ведущий хирург послал за Машенькой, так как она умела ухаживать за такими больными.

И, действительно, она сумела успокоить его. Но он не отпускал ее после этого ни на шаг. Она просидела с ним весь день, и даже обедать ей принесли в палату. Я подходил к дверям, но она даже не смотрела на меня. Она осунулась за этот день, и синие круги легли у нее под глазами. Она сидела, склонившись над больным, и прикладывала сырое полотенце к его голове, и говорила ему что-то нежное. Он стонал и крепко держал ее за руку и называл Татьяной. Иногда он ругался, командовал, а потом плакал.

Я ушел к себе в палату и улегся на койку. Черт его знает, как нехорошо было ревновать к больному! Я понимал это, но все-таки злился. А она сидела над майором, над красивым майором, над молодым майором, и майору было тяжелее, чем мне! Может быть, это-то меня и злило. И Машенька сидела, прижавшись к нему, и говорила нежные слова, а он плакал, и ругался, и звал ее Татьяной, и ругал за то, что Татьяна изменила ему. У меня и у самого все болит, а может, я это выдумываю, потому что мне хочется, чтобы Машенька сидела около меня...

Она пришла ко мне в середине ночи, когда майор забылся, усталая, осунувшаяся. Встала на колени возле моей койки и уткнулась головой мне в руку. Я бросил папироску и погладил ее по спине и волосам. Я чувствовал, что она беззвучно плакала, а все хлопцы не спали, и я знал, что каждый сейчас отдал бы все, чтобы она не плакала.

Потом прибежала санитарка и увела Машеньку к проснувшемуся майору.

Так несколько суток просидела она над майором. Когда он забывался, она приходила ко мне.

Наконец, врачи решили, что майора можно отправить в областной город, где были какие-то специалисты, и, конечно, ехать с ним должна была Машенька. Я радовался, что через два дня все это кончится, и она отдохнет, и все будет по-прежнему.

На улице шел дождь, когда она зашла ко мне. Она поцеловала меня и прижалась ко мне щекой, а потом ушла.

Я думал о Машеньке. Вот она уехала с майором. Она за ним ухаживает так же, как за мной, и он красивее меня, и ему более тяжело, и поэтому она ему больше говорит ласковых слов...

Утром должна была приехать Машенька. Я лежал, не открывая глаз, и думал все время о ней.

Кто-то рассказывал про бомбежку, которая была на рассвете. Здорово бомбили поезд.

Разговаривали тихо и думали, что я сплю.

Когда сказали, что при бомбежке погибла Машенька, возвращавшаяся с этим поездом, я не сразу понял, что это про мою Машеньку.

Я не открывал глаз, потому что не хотел, чтобы подходили ко мне и успокаивали. Все равно это было лишним. Я повернулся к стене и заплакал в подушку.

1945.

Письмо малышу

На стене у мальчика висели погоны с двумя просветами и одной звездочкой. Мальчик был в чине майора, его отец — в чине старшего лейтенанта. Может быть, мальчик имел бы уже подполковника, но отец не захотел этого. Уезжая в часть, он попросил сына выйти в отставку.

— Война кончилась, пора заниматься учебой, — сказал отец.

Погоны висели у сына в память о войне. Отец хотел, чтобы погонов не было совсем. Мать тоже хотела этого. Но сын попросил оставить их. Он часто вспоминал о войне, он не мог забыть ее. Так погоны и остались висеть на стене.

Сын сможет еще быть подполковником, полковником, даже генералом. Это — в его власти. А вот отец не получит и капитана... Потому что отца больше нет...

Мальчик стоит, прижавшись к матери, положив локоть на спинку кресла. Мать держит у глаз платок. Сын смотрит на кортик, который лежит поперек альбома с марками.

Это кортик отца. Я принес кортик. Кортик красивый: белая кость с золотом. Отец рассказывал, что сын просил его оставить кортик. Мальчику нравилось играть им. А сейчас кортик лежит на столе, но мальчик даже не притронулся к нему.

На столе — ордена, фотографии, документы. Я привез все это.

Мне много хочется сказать мальчику, но я молчу...

Как рассказать мальчику, что я знаю о нем и его отце больше, чем знает он с матерью?

Как рассказать, что я дружил с его отцом с детства, что мы вместе играли в хоккей, и его часто ругали, по-. тому что зимой он ходил расстегнутым, так как пуговицы его пальто были оторваны, а руки вечно заняты, — под мышкой торчит клюшка и конек, а другой конек в руке, а из карманов высовываются гетры и щитки, и горло не закрыто, и он кашляет?

Как рассказать, что мы вместе поехали в Ленинград, чтобы поступить в военно-морское училище, так как оба хотели стать моряками, и как он нервничал на экзаменах и чуть не провалил иностранный?

Как рассказать, что мы учились и год, и второй, и его любили все товарищи, потому что он и в шахматном турнире, и в футбольной команде, и в коллективе самодеятельности, всегда и везде был первый, но никогда не зазнавался, и за это-то его все и любили?

Как рассказать, что он вот-вот должен был кончить училище, но началась война, и он вместе с другими ушел на войну, и мы плечо к плечу сражались в морбригаде, но его ранили, и он попал в госпиталь, а потом вернулся в часть, хотя для этого ему пришлось исколесить весь участок фронта в поисках морбригады,— и он все- таки нашел ее, хотя она была уже не морбригада, а стрелковая дивизия?

Как рассказать, что он надел обмотки и шапку из цыгейки, хотя и привык к клешам и бескозырке, как он раньше нас получил батальон, имея пехотный чин лейтенанта, и два года командовал этим батальоном?..

Как рассказать, что эти два года мы не расставались с ним — разве что кто-нибудь из 'нас уходил в медсанбат,— и дружба наша становилась еще крепче, и я не завидовал его орденам, а только радовался за него, и мы жили всегда в одной землянке, а землянки у нас зовутся кубриками, и дневальный у нас отбивает склянки, а молодое поколение зовут салажонками, хотя здесь нет моря и даже морской формы, но что с того, когда вокруг бывшие моряки и комбат — моряк?

Как рассказать, что все эти два года мы были в

наступлении и шли по русской земле, сожженной врагом,— и утром бой, и вечером бой,— и он не спал ночей, и как в одном из уничтоженных врагом сел он подобрал мальчонку, грязного, голодного, и как он усыновил его и дал ему свое имя, и мальчонка стал ездить с ним и звать комбата отцом, как потом нас отозвали на отдых, и комбат отправился с сыном на родину в отпуск, и мальчонка был чистый, веселый и на нем были маленькая шинель и погоны майора?..

Как рассказать, что мы с нетерпением ждали его возвращения; и вот он приехал, и все его рассказы сводились к рассказам о мальчике: какой тот смышленый и как он верховодит товарищами,— разве может он не верховодить, когда воевал вместе с отцом, да и сейчас у отца пистолет на ремешках из-под кителя, а у мальчонки полные карманы патронов и ракет и погоны на плечах с большой звездой?..

Как рассказать, что комбат вспоминал о женщине, на которой женился, приехав в отпуск, и которая была, по его словам, красивее и умнее всех, и как она любит его сына, и ухаживает за ним, и говорит, что он весь в отца, а отец терзается тем, что этого не может быть, — он обманул ее, сказав, что сын родной, а мать погибла на фронте?..

Как рассказать, что нас больше не посылали в бой, а отозвали назад в училище, и как он радовался, что надел морскую форму, и как были рады товарищи, встретившие его,— они поздравляли его с орденами, а он смеялся, отшучивался, хлопал их по плечам, а потом началась учеба, и все вновь было по-прежнему, и даже был хоккей?

И, наконец,— как рассказать!.. Это самое страшное в моем рассказе,— я не знаю, как я смогу рассказать об этом?.. Вот мы закончили учебу и идем в последнее учебное плаванье: это наш экзамен,— мы сдаем его и возвращаемся из порта, а в двенадцати километрах от порта город. Мы были уже однажды в этом городе,— он раньше был немецким, и выглядит он скучным, серым и мрачным. Но мы идем с радостным чувством. Сзади показалась грузовая немецкая машина, и кто-то из нас троих сказал: «Давайте подъедем»,— и поднял руку, чтобы остановить машину. Она затормозила, сделала круг, чтобы взять нас,— и вдруг рванулась на нас, и мне показалось, что она встала на дыбы. Я не понял, чем меня ударило: дифером или колесом, но когда она разворачивалась, я встретился с глазами шофера и пожалел, что рано оставил фронт и не убил всех врагов, которых мне было положено убить...

И вот я сижу и боюсь взглянуть в глаза мальчика. Кортик лежит на столе, а рядом — ордена и фотографии. Что с того, что моя рука висит на косынке,— мне больно взглянуть в глаза мальчика. Мне хочется все рассказать ему и матери, но я не знаю, как это сделать. Я хочу встать. Я тереблю здоровой рукой пуговицы на кителе. Нет, я пойду сейчас к бабушке мальчика,— мне легче с ней разговаривать. Она носила отца мальчика под сердцем, а потом на руках, потом отбирала у него рогатку, ругала за открытое горло, а потом, когда он стал взрослым и делал свое большое мужское дело, она издали любовалась им... Да, я пойду сейчас к ней. Мальчик смотрит на меня исподлобья, обняв одной рукой свою мать.

Как я расскажу тебе обо всем этом, мальчик? Как я скажу тебе, чтобы ты не забывал о погонах, которые три года назад подарил тебе отец, чтобы ты берег кортик,— он не должен заржаветь у тебя! Я ухожу, но жди, мальчик, я расскажу тебе обо всем!..

1946.

И ВЕЧНЫЙ БОЙ...

И вечный бой.

Покой нам только снится.

Так Блок сказал.

Так я сказать бы мог.

(Арон Копштейн).

ЖЕЛЕЗНЫЕ НОГИ

Вчера мы были свидетелями выдающегося достижения советского спортсмена Александра Снежкова. Снежков является первым, кто на дружеских спортивных играх молодежи и студентов получил две медали: золотую — за диск и серебряную — за ядро.

Его победа окончательно убедила любителей спорта в том, что резервы Советского Союза неисчерпаемы. Она также доказала, что в наш век, когда спорт из развлечения превратился в науку, успеха могут добиться только профессионалы. Возможность посвятить жизнь спорту и не растрачивать силы на другие занятия ради заработка позволила Снежкову создать новый стиль метания диска.

Любого, кто присутствовал на стадионе, поразила та упругая спираль, в которую закручивается тело Снежкова. И неискушенному зрителю непонятно, каким образом его вялая рука, сжимающая диск, выбрасывается в молниеносном рывке.

А сколько грации в этой расслабленности, переходя- щей в стремительность! До чего горда и строга его осанка в толчке! Но все это меркнет перед работой его ног.

И неудивительно — он не был бы выдающимся дискоболом, если бы природа не была благосклонна к нему: ибо, выражаясь фигурально, диск метают ногами.

Такие ноги появляются раз в столетие. И только им обязан этот высокий, широкоплечий и сильный спортсмен, которого толпа подхватила вчера на руки прямо с пьедестала почета и понесла по стадиону.

ПРОЛОГ

Но старая шпора лежит на столе,

Моя отзвеневшая шпора.

Сверкая в бумажном моем барахле.

Она поднимается спорить.

(Николай Тихонов).

Я положил газету на стол и усмехнулся. Не потому, что очерк показался мне развязным. Нет. И о других моих товарищах по команде писали подобное: здесь так принято — любят делать из всего сенсацию. А то, что меня перехвалили — это ерунда. Я знал себе цену — мне не только далеко до мирового рекорда, но даже и до всесоюзного.

Усмехнулся я из-за вывода, к которому пришел автор очерка.

Наивный человек, если бы он знал все...

Я поднялся и подошел к окну. Напротив гостиницы, над крышей шестиэтажного дома, вспыхивали и гасли красные и зеленые буквы. Я подумал, что лаконичную рекламу перевести куда легче, чем витиеватый газетный очерк. С первого взгляда было понятно, что меня уговаривают покупать подтяжки; я не понял лишь последнее слово; оно, очевидно, обозначало название фирмы... Если бы Спортивные игры проходили в нашей стране, то на самом видном месте против гостиницы, в которой жили гости, вместо подобной рекламы сейчас бы вспыхивали слова привета участникам соревнований...

Я облокотился на подоконник. Площадь была ярко освещена. Сплошным потоком двигались автомобили и автобусы. Весь тротуар был заполнен толпой. Бросались в глаза непривычно короткие плащи с погончиками на мужчинах и брюки на девушках... Чужой город...

А все-таки до чего это здорово, что здесь, в чужом огромном городе, наши успехи нашли достойную оценку...

Но как наивен журналист! Он называет меня профессионалом и считает, что природа была благосклонна к моим ногам! Если бы он удосужился побеседовать со мной, я бы рассказал ему, как было дело.

Глава первая

Думал: «Мужество — это вот:

Взять чемодан и сказать: «Пока!

Я на войну...» Улыбнуться слегка

И повернуться к слезам,

К зовам маминым,— на вокзал!

(Михаил Луконин).

В это воскресенье я, как обычно, был на институтском стадионе. Мне нравилось приходить сюда раньше других, когда солнце еще скрывается за домами и на футбольном поле сверкают капельки воды; я оттаскивал в сторону пожарный рукав; любуясь тоненькими струйками, упруго вырывающимися из его проколов, и, сделав зарядку, начинал бить по воротам. Я ставил мяч на одиннадцатиметровую отметку и, разбежавшись, посылал его в «девятку». По утрам на стадионе не было мальчишек, и после каждого удара мне приходилось самому бежать за мячом, но это не огорчало меня,— я делал рывок, нагонял мяч и, установив его с другой стороны ворот, повторял удар... Позже появлялись ребята; некоторые подходили, чтобы поздороваться со мной, но, в общем, каждый занимался своим делом, и я не обращал на них внимания.

В это утро все было обычно.

Но вдруг,над стадионом прозвучал чей-то растерянный возглас:

— Война!

Мой взгляд машинально следил за катящимся мячом.

— Война!.. Утром немцы бомбили Киев!

Какое-то время я продолжал стоять в растерянности, потом круто повернулся и побежал к люку под трибуной, где уже толпились наши студенты. Когда я пересекал футбольное поле, кто-то догадался включить громкоговоритель, и я замедлил бег. Ребята и девушки были в майках и трусах,— казалось, сейчас они построятся в люке, чтобы через минуту выйти на парад,— такая мысль мелькнула в моей голосе, но страшные слова, разносимые радио, перечеркнули ее.

Когда я подошел к ребятам, все стояли молча и сосредоточенно смотрели в серебристый рупор. Гравий хрустел у меня под ногами, и тотчас несколько человек сердито покосились в мою сторону. Я замер. Так мы и стояли, боясь шелохнуться, до тех пор, пока в репродукторе не зазвучал марш.

Сразу же раздались голоса — взволнованные, растерянные, гневные:

— Зарвался Гитлер!..

— А еще Риббентроп в Москву приезжал...

— Товарищи, что же это будет? Как наша учеба?..

— Ну, не зря мы по стрельбе отличились на соревнованиях...

— У меня сестра с мужем на самой границе. Неужели погибнут?..

— Не на тех нарвались! Россия даже Наполеона разбила...

— Так жизнь наладилась...

Толпа, которая только что боялась пошелохнуться, сейчас бурлила, и я с трудом отыскал в ней белобрысый бобрик Кости Сумерина.

— Коська!

— Сашка? Ты здесь? А я только пришел.

Мы вышли из толпы. Молча поднялись по ступенькам трибуны; уселись в последнем ряду.

Я сказал:

— Боюсь, что в военкомате полно народу...

— Все равно надо сейчас.

— Да. Только не знаю, как я скажу матери.

У меня тоже будет буза, как и в тот раз. Но мне, конечно, проще — отец поддержит.

— Жалко маму. Совсем одна останется, старенькая...

Я уперся ладонями в раскаленное дерево скамейки, потом резко поднялся:

— Пошли. Я быстро оденусь.

В люке под трибуной комсорг последнего курса путейцев кричал:

— Да что мы тут митингуем! Надо в институт идти. Разве мы одни на фронт рвемся? Другие, может быть, в институте уже организованно...

— Правильно! В институт! Поставим вопрос перед полковником!— откликались в толпе.

Комсорг, увидев, что мы с Костей задержались, крикнул нам:

— Снежков! Сумерин! Вы что — забыли, как нас на финскую не отпускали? Пошли все вместе!

Прямо со стадиона, размахивая спортивными чемоданчиками, мы направились в институт. Подходя к нему, мы увидели сквозь высокий решетчатый забор, что двор заполнен до отказа. Может быть, в других институтах студенты собрались на митинги позже,— не знаю,— но у нас он произошел днем, по той простой причине, что мы жили в общежитии при институте — на казарменном положении.

Я не буду описывать митинга, потому что подобные митинги уже изображены в десятках книг и кинофильмов. У нас, как и в других местах, было много коротких взволнованных выступлений; ребята требовали, чтобы их отправили на фронт; полковник — начальник института — сказал, что он и не ожидал других слов от нас, но наш институт — военно-транспортный, значит, наша специальность нужна для вступающей в войну страны не меньше, чем любая другая военная специальность, и надо подумать над тем, что выгоднее для государства — дать полк стрелков или подготовить квалифицированных специалистов для железнодорожного транспорта. Короче говоря, он дал понять, что без его разрешения ни один человек не уйдет в армию.

— Как в финскую,— ворчал Костя, когда мы расходились с митинга.

Я молчал, вспоминая зиму тридцать девятого года и наши хождения в военкомат.

— Все-таки он не прав,— говорил Костя, шагая рядом со мной, ударяя себя чемоданчиком по подколенкам.— Транспорт справится и без нас, а сейчас важно выставить против немцев отличную армию. Некогда сейчас обучать мобилизованных. Надо быстро составить батальоны из таких парней, как мы: из боксеров, стрелков, лыжников...

— Через институт не уйдем, так сами в военкомате добьемся,— успокоил я его.

На центральной улице были включены репродукторы, торжественный, бодрый марш звучал над городом. Люди шли торопливо. Слышались отрывистые реплики, напоминающие наши разговоры на стадионе,— всех волновала судьба страны, вероломство Германии, дальнейшая жизнь; за голубым киоском плакала девушка, держась за портупею юноши в военной форме с красненьким кубиком в петлице; школьники и школьницы сгрудились вокруг мальчишки в очках, который напоминал о словах Александра Невского: кто с мечом придет на нашу землю, от меча и погибнет; стройная красивая женщина в ярком крепдешиновом платье с ватными плечиками и баской успокаивала старика и советовала ему идти домой, потому что—она уверена — его ждет телеграмма от сына; старик качал головой, горькая складка легла у его губ, он говорил: «Да... да... Но телефонный разговор со Львовом у меня не приняли...»

Мы расстались с Костей с тем, чтобы перед отбоем встретиться в общежитии.

К моему удивлению, мамы дома не было. Я откинул скатерть со стола, поставил на него чемодан, достал из чемодана футболку, трусы, бутсы. Отыскал в комоде пару чистого белья, взял с полки эмалированную кружку и алюминиевую ложку, и в это время вошла мама. Она сразу все поняла и, прильнув к моей груди, заплакала. Гладя ее вздрагивающие плечи, обтянутые выцветшим ситцем платья, я говорил:

— Ну, не надо... Не надо... Ты же знаешь, что иначе я не могу... Хватит... Я еще никуда не иду... Может, нас и не отпустят, как не отпустили на финскую...

— Зачем ты мне это говоришь?— сказала она сквозь рыдания, поднимая на меня глаза.—Я же знаю, что тебя ничем не удержать... Я ведь к тебе в общежитие бегала, как радио прослушала...

— Ну, вот видишь, разошлись... А я сразу домой пришел...

Мы не расставались с ней до самого вечера. Я помогал ей молоть мясо, делать пельмени, поправил дверцу у старенького буфета, прибил в чулане полку. Мы много с ней говорили, и когда я вернулся в общежитие, то долго не мог уснуть и все думал о ней, ворочаясь с боку на бок. Конечно, я был для нее светом в окошке; только ради меня она и жила после того, как умер мой отец,— обувала и одевала меня, штопала порванные мною штаны, прикладывала примочку к синякам после драк, застегивала на все пуговицы пальтишко, когда я, взяв клюшку и коньки, уходил на каток... А сколько новых забот появилось у нее, когда я вышел из мальчишеского возраста!.. Я не включал свет, когда поздно возвращался домой, но всякий раз виновато думал о том, что мама все равно не спит, и представлял, как настороженно прислушивалась она к шагам на улице и как подходила к столу, чтобы проверить, не остыла ли картошка... Бедная, милая мама! Чем я отплачу за твою любовь? Сколько ночей ты проведешь без сна, ожидая моих писем?.. Но разве я могу иначе, мама? Не ты ли мне рассказывала, как мой отец ушел бить Колчака, как он строил Магнитку? И разве ты не следовала за ним всюду?

Ведь потому, что мы были вашими детьми, мы хотели бежать в республиканскую Испанию. Нам казалось, что отцы ничего не оставили на нашу долю. И даже Испания не оказалась нашей долей — малы мы еще были, чтобы сражаться в интернациональных бригадах. Но война с белофиннами застала нас уже на первом курсе, и мы не повинны в том, что нас не отпустили тогда... Так могу ли я сейчас сидеть дома, мама? Ведь настал наш час, чтобы показать, что и мы на что-нибудь годны. Не плачь, мама, бедная ты моя!..

С мыслями о маме я и уснул в эту ночь. А с утра в институте началась новая жизнь. На каникулы нас не отпустили. Мы маршировали на плацу, разучивали приемы штыкового боя, подолгу сидели перед деревянной оградой, глядя на улицу, с трепетом выслушивали сводки, обсуждали их, курили. Ходили слухи, что нас все-таки отправят на фронт. Но когда?..

И вот такой день настал. Наши родные пришли проводить нас. Мама шла рядом со мной. Кто-то плакал, кто-то смеялся, заливалась гармошка, звучали слова песни: «На земле, в небесах и на море наш напев и могуч и суров...» Мальчишки шагали подле нашей колонны, кто-то залихватски свистел, парни выходили из строя, чтобы выпить по последней кружке пива, девушки покупали для нас эскимо. На перроне было шумно. Мы с завистью смотрели на красноармейцев, одетых во все новенькое. Солнце нещадно пекло, гудели паровозы, пассажиры высовывались из вагонов, провожали нас глазами.

Наш эшелон не отправляли. Мы толпились подле состава, сидели на раскаленных рельсах, брызгались водой из-под крана. Даже успели поесть. Наконец, раздалась команда: «По вагонам!» Начались поцелуи, слезы. Мама плакала, прижавшись ко мне. Потом, из вагона, я смотрел на нее — она стояла в пестрой толпе, бедная, милая мама... Мы долго сидели, но не выдержали и снова высыпали на путь.

Начало смеркаться. Заходящее солнце окрасило раздерганные облака в розовый цвет, клубы пара от паровоза тоже были розовыми... Шум улегся, все сидели грустные, многие из провожающих разошлись. Вдруг разнесся слух, что из города приехал начальник института и прошел к командиру эшелона в головной вагон. Приказ был для всех неожиданным: выгружаться и — в институт, продолжать учебу. Такова телеграмма Генштаба.

Сколько после этого мы с Костей ни ходили в военкомат, нам отказывали.

Комиссар, длинный, худой мужчина с ввалившимися щеками, здоровался с нами, как со знакомыми.

— Ничего не могу поделать,— говорил он, разводя руками.— У вас есть свои хозяева. Без ихнего разрешения — не могу.

Но однажды, ударяя бумажным мундштуком папиросы о портсигар, склонившись к нам через стол, он сказал хитро:

— Вот что могу посоветовать: при райкомах комсомола открылись курсы переводчиков. Окончите их — тогда, думаю, вас не смогут задержать в институте.

Со следующего дня мы с Костей начали изучать немецкий язык. Вот когда мы пожалели, что не любили этот предмет в школе и институте! Пришлось зубрить правила, заучивать слова, ни на день не расставаясь с рукописными словариками. И хотя преподавательница восхищалась нашим упорством, мы с огорчением убеждались, что ни черта у нас не получается. На наше счастье, в городе появились пленные. Всем слушателям курсов райком дал пропуска на строительство, где они работали, и мы ежедневно стали туда ходить. Были среди пленных всякие: и такие, что испуганно вытягивались при нашем приближении, и такие, что смотрели на нашу полувоенную форму с нескрываемой ненавистью, — хотелось ударить по наглой морде и крикнуть: «Зачем ты пришел на нашу землю!»,— но мы сдерживали себя и разговаривали с ними, и уходили в общежитие довольные—эти разговоры давали нам в познании языка больше, чем учеба и в школе, и в институте. В начале сорок второго года, когда мы довольно бойко разговаривали и неплохо переводили газетный текст, начальник института узнал об этом, вызвал нас к себе в кабинет и отчитал, как мальчишек. Оказалось, что на подобных курсах, только при других райкомах, занималось еще чуть ли не пятнадцать наших студентов! Ох, как досталось нам от полковника! И любим-то мы себя, а не Родину, и вглубь-то мы не смотрим, хоть носим в карманах комсомольские билеты, и специальность-то свою не любим— лучше было не поступать нам в военно-транспортный институт, не перехватывать место у других...

Грустные, мы покинули его кабинет. Учеба не шла нам на ум. А сводки были одна другой тяжелее—оправившись после разгрома под Москвой, враг опять развивал наступление.

Когда давали увольнительную, я шагал домой, к маме, но и тут не находил успокоения — она молча, бесшумно двигалась по комнате, торопливо готовя мне угощение из тех продуктов, которые я копил в течение недели для нее. Ее взгляд был тревожен и печален.

Еще одну попытку мы сделали с Костей — подали заявление в Сибирский стрелковый полк, который формировался в это время в нашем городе. У нас был козырь — второй разряд по лыжам. Но и здесь, конечно, ничего не вышло.

Костя с горя напился, чего с ним прежде не случалось. Может быть, и я бы последовал его примеру, но гнев наших товарищей, которые ругали его за это на комсомольском собрании, вовремя остановил меня.

Наступила весна, а за ней лето, такое же солнечное, какое было в прошлом году. Некоторые из наших приятелей потянулись даже на стадион, но я не мог заставить себя заниматься спортом, зная, что мои сверстники умирают на фронте.

И вдруг полковник собрал нас, выпускников, и, медленно расхаживая перед строем, держа набрякшие старческие руки за спиной, сказал:

— Ну, сколько здесь вас собралось? Все хотите на фронт? Хотите пользу приносить свой Родине? Так вот, настал и ваш черед — поедете на военно-производственную практику. Будете работать в военных условиях. После практики — защита диплома. И тогда вы пойдете в армию не рядовыми, а инженерами железнодорожного транспорта. Пользы принесете больше.

Глава вторая

Мы были высоки, русоволосы.

Вы в книгах прочитаете, как миф,

О людях, что ушли не долюбив,

Не докурив последней папиросы.

(Николай Майоров).

Моя радость была преждевременной: во-первых, мы с Костей попали в разные места, а, во-вторых, вместо прифронтовой полосы меня направили в Алма-Ату. Там никто не обратил внимания на мое направление, и меня передали в распоряжение военного коменданта станции.

Странными оказались мои обязанности, и уж, во всяком случае, они не имели никакого отношения к специальности инженера-железнодорожника. Даже врученный мне пистолет системы Коровина казался мне насмешкой — слишком он был не мужским; впрочем, с таким же успехом мне могли дать и игрушечное оружие—оно было просто-напросто не нужно.

Ох, как было скучно торчать на перроне в ожидании запаздывающего поезда, а потом топтаться подле старшего лейтенанта Терлецкого, за которым меня закрепили! Он прикладывал руку к виску, требовал у пассажира документы, снова вежливо козырял, возвращал их, козырял другому, рассматривая фото на паспорте...

Правда, первые дни я волновался, так как Терлецкий говорил, что Алма-Ата притягивает к себе, как магнит, спекулянтов и деляг, воров и — мягко говоря—избегающих военной службы, что такие типы, пользуясь тяжелым положением страны, подняли голову. Мой взгляд задерживался на солидных мужчинах с иссиня выбритыми щеками, мне казались подозрительными их улыбки, сверкавшие золотом зубов и пломб; не нравились мне и светлые спортивные пиджаки модных щеголей, их заломленные на западный манер шляпы. Однако Терлецкий по-прежнему невозмутимо прикладывал руку к козырьку, возвращал паспорта, пропуска и командировки. И я решил, что все это простая формальность, что это никому не нужно и что разговоры о подонках общества, которые воспользовались тяжелыми днями для советских людей, остаются одними разговорами... В общем, было мне в Алма-Ате очень скучно и не по себе.

И потому я не придал никакого значения тому, что однажды Терлецкий задержал в своих руках дольше обычного документы красавца-военного с красной шпалой в петлицах. С военным была нарядная дама, и еще, по-моему, с ним же был младший лейтенант. Правда, спутница, показалось мне, подозрительно побледнела и сказала красавцу-капитану, что сама донесет вещи. Тот протянул ей дорогой чемодан и, очаровательно улыбнувшись, извиняясь, развел руками.

К моему удивлению, Терлецкий сказал ей сухо:

— Прошу и вас пройти в комендатуру; маленькая формальность.

Он кивнул нам на вещи.

Капитан спросил:

— Может, не будем беспокоить нашу спутницу? Она случайная соседка по вагону. Мы просто обещали ей помочь добраться до родственников.

Женщина обрадованно схватилась за вещи.

Я стоял в нерешительности, но Терлецкий строго сказал мне:

— Снежков, возьмите чемодан.

Я отобрал его у женщины.

Когда мы вошли в помещение, Терлецкий протянул документы задержанных заместителю коменданта. Красавец-капитан, вежливо поклонившись, попросил разрешения закурить и со скучающим видом начал прогуливаться по комнате. Я предусмотрительно прошел к противоположному выходу. В это время его приятель в один прыжок оказался рядом со мной и ударил меня в висок рукояткой пистолета. Я отлетел к стене, на пол, но тут же вскочил и бросился за ним в распахнутую дверь. Он уже бежал к путям, где стояли пассажирские и товарные составы. Дрожащими пальцами, обрывая запор, я рвал из кобуры свой полуигрушечный пистолет. Когда беглец поднимался в открытый тамбур, я прицелился и впервые в жизни выстрелил по живой мишени. Я видел, как он спрыгнул по ту сторону вагона. Его ноги мелькнули между колес. Я лег на шлак и выпустил всю обойму по петляющим ногам. Мимо меня пробежал Терлецкий с десятком красноармейцев. На поимку бежавшего были подняты все люди. Но преступник ушел.

Когда я вернулся в комендатуру, майор в голубой фуражке стоял перед задержанным капитаном и говорил ему в лицо:

— Вы такой же капитан Степанов, как и Мишка Форс, он же Бордов, он же Либерман, он же Красовский.

Тогда обладатель этих имен спокойно выбросил папиросу и сказал с обезоруживающей улыбкой:

— Сколько раз давал себе слово не связываться со случайными дешевками.

Не зная жаргона, я подумал, что он говорит о своей спутнице. Но он сам расшифровал свои слова:

— Если бы не его идея — переодеться в офицерскую форму — ни за что не вступил бы с ним в контакт.

Меня удивило его самообладание.

Двое патрульных с карабинами в руках, сопровождаемые майором, увели его из комендатуры.

За то, что ушел его сообщник, меня перевели на другую работу. Я был обижен, но потом махнул рукой: не все ли равно, что делать, если тебя держат в тылу? Конечно, ловить известных бандитов куда интереснее, чем ремонтировать вагоны, но ведь и это дело не фронтовое. Только за что, спрашивается, я получил по виску? Не успей я уклониться, не быть бы мне в живых...

К моему удивлению, та женщина, которую я принял за сообщницу Мишки Форса, не имела к ним никакого отношения. Преступники познакомились с ней в дороге, и женщину удивило их настойчивое желание нести ее чемоданы.

Через несколько дней это происшествие стерлось в моей памяти. Проверяя отремонтированные вагоны, я останавливался и с тоской смотрел на эшелоны, отправляющиеся на фронт. И когда уже совсем смирился с мыслью остаться в тылу, меня вызвали к начальнику передвижения войск Турксиба. Я как раз в это время сдавал поезд юному кавалерийскому лейтенанту, который, как оказалось в конце концов, разбирался в перевозке лошадей меньше, чем я. Его необоснованные придирки раздражали меня, и я с ним поругался. В разгар нашей перепалки и прибежал из комендатуры посыльный. Я сразу же направился в город. Когда автобус миновал кладбище, все пассажиры прильнули к окнам: на полигоне шли съемки фронтового фильма «Антоша Рыбкин»; говорили, что боец в гимнастерке и каске — знаменитый артист Бабочкин. Автобус вез нас по пыльной дороге, и чем ближе мы подъезжали к городу, тем увереннее у меня становилось чувство, что судьба моя изменится.

Перед кабинетом начальника передвижения войск я остановился, провел руками по поясу, расправляя складки на гимнастерке, и постучал в дверь.

— Товарищ полковник! Воентехник второго ранга Снежков прибыл по вашему приказанию.

Он посмотрел на меня мутными от бессонницы глазами и ткнул погасшей трубкой на стул:

— Садись.

Я сел. Он долго раскуривал трубку; выпустив густой клуб дыма, спросил:

— Чем занимаетесь?

Я вскочил.

— Сиди.

— Прохожу военно-производственную практику при комендатуре станции Алма-Ата.

— Производственную — да. Но не военную.

— Так точно.

— Военная практика — на фронте,— сказал он раздраженно и показал трубкой себе за спину, где висела карта, разрезанная на две части флажками.

— Товарищ полковник, я не один раз просился на фронт,— сказал я обиженно.

— Не пустили?— полковник усмехнулся, и усмешка мне показалась недоброй; но он успокоил меня:—Знаю. Молчи. А сейчас пойдешь. В составе восстановительного поезда. Дело важное и срочное. Враг прет лавиной, рвется через Дон.

Он повернулся вполоборота к карте и дымящейся трубкой ткнул, но не в извилистую полоску Дона, а в темный пунктир железной дороги.

— Понимаешь? Нет? Видишь, что это? Железная дорога Тихорецкая—Сталинград. Она связывает страну с югом, с Кавказом. А там — нефть. А нефть — это самолеты и танки. Ясно?

— Так точно.

Он откинулся в деревянном кресле, затянулся, выпустил голубой клуб дыма.

— Сводку знаешь?

— Так точно.

— Ростов пал... У немца девять тысяч танков. А впереди — степи. Раздолье для танков, вот он и прет, захватывает населенные пункты один за другим. Прет к Волге, к Сталинграду... Отрезает Кавказ... Наша задача — сделать так, чтобы ничего ему не доставалось. Поезд получает задание взрывать водокачки, поворотные круги, корчевать рельсы. Враг ничего не должен получить,— повторил полковник.

Он сжал трубку в кулаке так, что побелели суставы пальцев. Внимательно посмотрел на меня. Потом подвинул к себе телефонный аппарат.

— Привет!.. Да... Сколько, ты говоришь, не хватает у тебя воентехников? А? Ну, вот, сейчас будет не хватать четырех... Что?.. Да, зачислим в состав спецпоезда.

Он откинулся на спинку кресла, устало провел по глазам ладонью, сказал:

— Если вас такая практика не устраивает, можете дать телеграмму в адрес института. Это ваше право.

— Товарищ полковник,— сказал я, вставая.— Я говорил вам, что не раз просился на фронт.

— Ну, и порядок.

Он с любопытством посмотрел на меня.

•— Разрешите идти?

— Иди, воентехник.

Вечером я простился с товарищами, угостив их яблочным вином, выменянным на сухой паек, а утром уже разыскивал спецпоезд на деповских путях. Там я встретился с людьми, с которыми мне предстояло служить. Как я понял из разговора, большинство из них было выписано из госпиталя; один лишь мальчишка-десятиклассник был необстрелянным, вроде меня. Бродя от состава к составу, мы ожидали увидеть бронепоезд, с каким встречались в книжках и кинокартинах. Он оказался совсем другим.

— Мирный уж больно,— разочарованно сказал кто-то.

На двух передних платформах поезда лежали рельсы и шпалы, прикрытые зеленым брезентом. На других двух платформах, очевидно, стояли зенитные пулеметы, укрытые точно так же. Штабной вагон и теплушка, в которой, как мы узнали позже, лежал тол, действительно, придавали поезду совершенно мирный вид. Однако далеко не мирно выглядел паровоз. Одетый в тяжелые железные листы, прошитые заклепками, он был грозно уродлив.

Из маленькой будочки, в которой помещался контрольный пост депо, вышел политрук. Фуражка его была сдвинута на затылок, из-под расстегнутой гимнастерки виднелась мутно-голубая тельняшка.

Закурив, он дал нам налюбоваться стоящим под парами паровозом.

Десятью минутами позже мы чувствовали себя в старом пульмане, как в казарме. А еще через несколько часов наш поезд потащился на запад. Он тащился медленно, но упорно, останавливаясь на станциях, пропуская обгонявшие нас составы. Навстречу сплошным потоком ехали эвакуированные, везли раненых, проходили вереницы платформ, груженых какими-то машинами.

Во Фрунзе в поезд сел командир. Его звали Спандарян. Крупный, нескладный, с горбатым большим носом, он мне чем-то напоминал наш паровоз. Наслышавшись о подвигах Спандаряна в гражданской войне, мы смотрели на него с благоговейным трепетом. На боку у него висел тяжелый маузер в деревянной кобуре. Говорили, что этот маузер в двадцатом году вручил ему сам Буденный.

Вскоре мы были в районе Минеральных Вод. Когда подъезжали к городу, над ним полыхало пламя. Немецкие самолеты пикировали на станцию и поливали ее из крупнокалиберных пулеметов. Город спешно эвакуировался. Наш поезд не задержался тут и прошел дальше. Почти в течение суток мы рвали и корежили рельсы незамысловатым, но верно действующим путеразрушителем. Всю ночь у меня болели ободранные ладони, ныли от усталости плечи, гудела голова. Самый юный солдат — десятиклассник Славик Горицветов—спал рядом со мной, скорчившись, подтянув острые коленки к подбородку, и бессвязно и непонятно бормотал во сне. Его худенькая фигурка, по-детски остриженная голова, ямочки на щеках,— все это вызывало во мне прилив нежности. Ему бы сейчас готовиться к экзаменам в институт, бродить с девушкой при луне, читать Пушкина,— а он вот лежит здесь — мальчик, преждевременно ставший мужчиной. Я склонился над ним, разглядывая его по- девичьи округлые щеки и тени под глазами от большущих черных ресниц, и накрыл своей шинелью. Он тяжело, по-взрослому, вздохнул и, не открывая глаз, натянул шинель на голову.

Славик еще не научился копить обиду в сердце — она рвалась у него наружу. И когда солдаты молча, ненавидящим взглядом провожали летящие с убийственной педантичностью в одно и то же время немецкие самолеты, он грозил небу кулаком, кричал срывающимся голосом:

— Душегубы! Убить вас всех!

Прикручивая к рельсу толовую шашку, говорил сквозь зубы:

— Ничего не оставим вам! Все — к черту! На воздух!

И отбежав в сторону, лежа рядом со мной, горящими глазами смотрел на бикфордов шнур. Когда в грохоте и пламени вставали на дыбы и корежились рельсы,— до боли сжимал мою руку.

Он был нетерпелив и горяч. И хотя то одна, то другая группа подрывников уходила на задание, ему казалось, что мы могли бы сделать больше, чем делаем.

Однажды, когда мы должны были взорвать водокачку, он поссорился с младшим сержантом Королевым, годящимся ему в отцы. Кровь отлила от его девичьего лица, он закричал:

— Жалко?! Жалко?! Хочешь оставить врагу?!

— Да ты что на меня окрысился? Я говорю — жалко, потому что все наши руки строили,— рассердился на него Королев.

— А мне не жалко!— сказал Славик упрямо. — В нашем городе половина зданий построена моим отцом, потому что он главный архитектор, а если придется... ни одного не пожалею. Понял?!

— Иди ты от меня подальше.

— А если ты пожалеешь — тебя стукну.

— Дурак ты, вот ты кто.

Мне пришлось их разнять.

Вечером, лежа в темноте, я сказал Славику:

— Ты зря обидел Королева. Неужели ты мог подумать, что он меньше твоего ненавидит врагов?

Славик приподнялся на локте и произнес:

— Не мог. Но пусть не говорит. Об этом и думать нельзя, не то что говорить.

Он отвернулся к стене и сделал вид, что спит.

— Брось,— сказал я.— Все равно ведь не спишь.

Но он был упрям и даже изобразил храп.

Ночью я увидел, что он сидит у столика и пишет письмо; в тусклом свете черты его лица были расплывчаты, и мне оно показалось совсем детским.. Еще днем я обратил внимание, что он взял у повара обертки от гречневого концентрата, и не мог понять, зачем они ему. Сейчас, наблюдая за ним полузакрытыми глазами, я все понял — он писал не на тетрадочной бумаге, как обычно, а на этих обертках... Мальчишка ты, мальчишка! Такое письмо казалось тебе романтичным!.. Я представил, как его любимая девушка получит мятый, промасленный треугольник, и снова волна нежности к Славику заполнила мое сердце... Трогательный ты мой мальчик!..

Он целый день дулся на меня, но потом все забылось, и мы лежали по вечерам в вагоне и разговаривали.

Повернувшись на живот, упираясь нежным подбородком в сцепленные замком кулаки, Славик говорил взволнованно:

— Что за союзники у нас? Шкуры они, а не союзники. Читали сегодня выступление Литвинова? Советский Союз требует открытия второго фронта... Когда же они сдержат слово?

Было горько говорить Славику о вещах, которые он знал не хуже моего Чувствуя себя виноватым, словно от меня зависело открытие второго фронта, я произнес осторожно:

— Англичане заявили, что пока не выиграют битву за Атлантику, нельзя и думать о вторжении в Европу... А когда выиграют — сказать трудно. Вон в передовой «Правды» есть сводка: немецкие подводные лодки за месяц потопили шестьсот пятьдесят английских пароходов и теплоходов... Гитлер заявил, что готов устроить англичанам второй Дюнкерк...

— Теплоходы и пароходы!— зло огрызнулся Славик.— Мы Ростов сдали, Новочеркасск! Спандарян сказал, что при такой ситуации неудивительно будет, если мы сами Майкоп подожжем... Танки и моторизированная пехота на тридцать километров в день вклиниваются в нашу оборону. Только из Франции двадцать дивизий сюда перебросили. Вот и пользуйтесь тем, что немцы там фронт оголили! Ведь наша страна одна против Гитлера сражается, а у него — двадцать шесть государств!

Что я мог сказать на это? Мы лежали молча, оба думали об одном — о положении на фронтах. Армии Клейста, Паулюса и Бока рвались к Клетской и Котельникову; Славик еще не знал о том, что сегодня пал Армавир...

Желая отвлечь юношу от грустных дум, я просил его почитать стихи. Иногда он соглашался и читал на память. Стихи напоминали звуки рояля. Я не знал, кто их написал, а спросить об. этом у Славика стеснялся и, завороженный их музыкой, слушал молча, откинувшись на спину. Вообще он разбирался в искусстве больше, чем мы все вместе взятые. Когда он начинал что-нибудь рассказывать, в теплушке прекращались всякие разговоры.

Я видел, что Славик пришелся всем по душе, и Королев, с которым у него недавно была ссора, подкладывая громоздкую петлю путеразрушителя под рельс, закрепляя ее, старался сделать за Славика тяжелую работу. Это бесило мальчишку каждый раз. Он, по-моему, отчаянно невзлюбил своего благодетеля, и когда ему удавалось опередить в чем-нибудь этого здоровенного солдата, он торжествовал. Навострившись быстро прикручивать к рельсам толовые шашки, Славик демонстративно помогал Королеву... Но надо было видеть, как он плакал, когда осколок бомбы попал Королеву в висок! Самолет заходил над нами на второе пике, а Славик вцепился в плечи Королеву и старался его поднять.

— Королев, Королев!— кричал он.— Ну, очнись! Не представляйся! Открой глаза, Королев!

Бомба грохнула рядом с нами, и нас оторвало от земли и бросило. Когда я оттащил Славика, третья бомба попала туда, где лежал мертвый Королев. Там сейчас зияла огромная воронка.

Славик возвращался к поезду, размазывая на лице слезы.

После этого он стал молчалив. Часами я не мог добиться от него ни одного слова.

Немцы подошли вплотную к Минеральным Водам. Их самолеты беспрепятственно проплывали над нами.

Однажды один из них отделился и сделал над нами круг.

— Ложись!— крикнул я.

Мы торопливо вставили последние запалы, и когда уже поджигали шнур, самолет еще раз зашел над нами и ринулся в пике. Пулеметная очередь с визгом и звоном хлестнула по рельсам. Я увидел, как Славик на полном бегу ткнулся лицом в песок. Кинувшись к нему, я схватил неожиданно отяжелевшее его тело под руки и, обернувшись на бегущие по шнурам дымки, ринулся с ним прочь. Ожидая за спиной взрыва, я не выдержал и бросился на землю, прикрывая собой Славика. Страшно рвануло, взвыл над нами самолет и, покачнувшись, облил нас свинцом; осколки железа и дерева взлетели в воздух, и меня оторвало от земли и швырнуло обратно. Быстро поднявшись, я склонился над Славиком. Три пули прошили его тело насквозь. Он был мертв. Я заплакал. Но, всхлипнув несколько раз, вытер слезы и приказал подошедшим солдатам взять Славика за ноги. Сам я нес его за плечи. Солнце стояло над горой — круглое, красное. Птицы проносились над землей с криком. Вдалеке, на станции, перекликались паровозы. Мы несколько раз сменяли друг друга. Голова моя гудела и ноги подкашивались от усталости. Меня бил озноб, хотя становилось тепло.

Мы положили тело Славика перед поездом на плащ- палатку. Я вывернул все его карманы. Кроме письма- треугольника, написанного на обертке от концентрата, в них ничего не оказалось. Он не успел его опустить в почтовый ящик,— вернее, его негде было опустить. Я бережно положил письмо в свой бумажник. Потом снял с груди Славика комсомольский значок. «Если придется побывать в его городе,— решил я,— отдам значок той девушке, которой было адресовано письмо...» Я сказал об этом комиссару. Он кивнул в знак согласия и коснулся рукой моего плеча. Рядом слышался звон лопат. Это солдаты собирались копать могилу. Раздался какой-то шум.

— В чем дело?— спросил комиссар.

Я взглянул в ту сторону, откуда слышались возбужденные голоса.

Ефрейтор Юнусов — парень с круглым и плоским, как луна, лицом и косыми глазами-щелочками — подталкивал какого-то мужчину в сереньком пиджачке. Тот озирался по сторонам, что-то горячо объяснял Юнусову. В левой руке мужчина держал чемодан.

Комиссар подошел к ним.

Юнусов начал объяснять:

— Я иду, он сидит, спрашивает у железный дорожник: когда пошла поезд? Я его схватил. Он не пошел. Я говорю: стреляй буду. Он испугался. Вижу: плохая человек. Я говорю: пуля в спину, пошел-пошел...

Человека с чемоданом подтолкнули к ступенькам штабного пульмана.

Я заскочил вслед за ним в вагон.

Спандарян сидел у круглого стола. Рядом, на постели, лежал пояс с маузером в деревянной кобуре. Испуганный взгляд задержанного остановился на маузере.

Начальник усмехнулся и постучал в стенку соседнего купе. Это купе занимали люди, которые, как мы, уходили на задание, хотя не были подрывниками.

Туда-то и постучал Спандарян. Он крикнул через стенку:

— Войткевич! Загляни-ка сюда! Тут, по-моему, по твоей части!

В дверях появился высокий сутулый военный с двумя шпалами в петлицах. У него было узкое утомленное лицо.

Он уселся рядом со Спандаряном. Внимательно осмотрел задержанного.

— Ну-с?

Тот задрожал:

— Я ничего... Я хотел... Думал, этот поезд до Сальска... Наше учреждение сейчас в Сальске... Я отстал... Семья, знаете... И дела... задержали...

Губы Войткевича приоткрылись и снова сжались. Лицо оставалось непроницаемым.

Человек в пиджачке задрожал еще сильнее; он потупил глаза, взгляд его снова остановился на маузере. Он смотрел на маузер, не отрываясь.

— Так вы, значит, эвакуировались?— ровным голосом спросил Войткевич.

— Да, я эвакуировался... Догонял свое учреждение... Эшелон ушел днем... А я опоздал.. Прибежал ночью на станцию... Вижу, стоит поезд... А отсюда все поезда идут до Сальска... Я забрался под брезент и уснул... А утром вижу — не едем... Я открыл брезент... Мимо идет железнодорожник... И я спросил, когда отправляется поезд... И тут меня схватил ваш боец...

— А что же вы эвакуировались так налегке?

— Не успел, хлопоты... целый день...

— А где же вы работаете?

— Я... видите ли...

Он замолчал, не в силах отвести взгляда от маузера.

— Так, так... А куда вы едете?

— В Ташкент... Но в Сальске...

— А что у вас в чемодане?

— Белье... Книжки разные...

— Так, так... А ну-ка, откройте его.

— Я... видите ли... впопыхах оставил ключ...

— А вы поищите по карманам.

Человек в пиджачке ощупал карманы и сокрушенно покачал головой:

— Нет... Потерял...

— Ничего, ничего. Это бывает. Мы поможем делу — у нас есть универсальный ключ.

Войткевич кивнул Юнусову. Тот штыком разворотил замок и приподнял крышку.

Человек в пиджачке вскочил, потом сел обратно и закрыл глаза руками.

Из чемодана выпирали пачки денег. Меньшей купюрой были красные тридцатки.

— Так, так... Значит, белье, книжки? А теперь что скажете?

Человек в пиджачке бросился на пол, стараясь обхватить ноги Войткевича.

— Пожалейте! Не губите! Жить хотелось!

Чувствуя, что теряю самообладание, я шагнул к нему и закричал, указывая за окно, где на плащ-палатке лежало тело Славика Горицветова:

— А ему жить не хотелось, сволочь? Не хотелось?!

Спандарян оборвал меня:

— Воентехник второго ранга! Прекратить истерику!

И вдруг Войткевич вскочил и тоже закричал:

- Этому мальчику жить не хотелось?! А всем тем, кого убили за эту неделю в Минводах, жить не хотелось?! Тебе своя шкура дороже Родины?! Взять!

Я вышел из вагона, шатаясь. В моей голове не укладывалось, что первым врагом, с которым я столкнулся на фронте, оказался русский. Я вспомнил уголовника, которого мы задержали в Алма-Ате. Эти люди всаживали нож в спину Родине; один шаг их отделял от фашистов.

Я взял лопату, отстранил бойца и стал копать могилу для Славика Горицветова.

Когда его тело, завернутое в плащ-палатку, было засыпано землей, я достал пистолет и выпустил всю обойму в небо.

Потом я ушел в вагон и развязал вещевой мешок Славика. Среди нехитрых пожитков отыскал пачку писем. Все они были от матери и от девушки. Письма матери я передал Спандаряну. Любимую Славик называл Людмилкой. Она писала аккуратно два раза в неделю на протяжении трех месяцев, пока Славик обучался в лагерях. В бронепоезде он, конечно, не успел получить ни одного письма. Мне подумалось, что если бы все ее письма издать книжкой, это была бы настоящая повесть о любви. Повесть о моих сверстниках, так как разница в нашем возрасте не шла в счет. В предпоследнем письме Людмилка писала, что не может простить себе последний вечер; сейчас она не только бы разрешила поцеловать себя,— она сама бы исцеловала его глаза, волосы, щеки... Я положил письма в бумажник рядом с неотосланным треугольничком Славика и его комсомольским значком.

Ночью, как обычно, наш поезд покинул город и остановился в ущелье. Под утро нас разбудил грохот разорвавшегося снаряда. Когда мы уходили под парами, снаряд разбил последнюю платформу. Осколком убило двух красноармейцев и старшину. Взрывная волна вышибла стекла пульмана. Мы ожидали, что теплушка с толом поднимет нас на воздух. Однако мы ушли и на этот раз. Снаряды точно ложились в лощину. Они перепахали ее вдоль и поперек. Когда рассвело, мы увидели искореженные рельсы. Извиваясь, они торчали из земли, словно земля простирала свои руки к небу.

А через день, двенадцатого августа, Спандарян получил телеграмму, которая предписывала возвратить всех студентов военно-транспортного института для получения диплома; таково было распоряжение Генштаба.

На первой же станции я запаковал письма и значок Славика в толстую оберточную бумагу и надписал адрес Людмилки. Несколько строк к ней дались труднее, чем через некоторое время дался мне диплом.

Глава третья

Мне кажется, что я магнит,

Что я притягиваю мины.

Разрыв — и лейтенант храпит.

И смерть опять проходит мимо.

(Семен Гудзенко).

Странно было чувствовать себя студентом после всего, что я только что пережил. Мне не перед кем было облегчить свою душу — Костя еще строил дорогу где-то на севере, не то в Коми АССР, не то в Кировской области. Я просиживал над проектом ночи напролет и, в конце концов, так утомился, что засыпал за столом. Мама сама стала, как тень. Чтобы она не тратила на меня свой паек, я редко заходил к ней. Как я потом жалел об этом! Но так уж вышло, что в эти месяцы мы с ней почти не поговорили. Я откладывал наш разговор на последние дни, но перед моим отъездом в Москву, куда я должен был ехать за направлением, она простудилась и слегла в постель. Случись это в другое время, я бы остался подле нее всеми правдами и неправдами, но за месяц перед этим в институт вернулся Коська и уговорил меня ехать за направлением — были слухи, что нас отправят на фронт.

Коська приехал возмужавший и, я бы сказал, потолстевший, и завел себе густые пшеничные усы, которые вместе с прической под бобрик делали его, по словам полковника, похожим на дореволюционного циркового борца. Многих удивило, как он за месяц справился с дипломным проектом, но он был у нас самым способным, мой Коська, да и, как оказалось, он готовил свой проект во время практики, воспользовавшись помощью крупного специалиста, начальника строительства дороги, по чьему учебнику мы учились в свое время. Во время защиты, когда Коська впервые попал на глаза полковнику, тот заявил, что, знай он раньше о Коськиных усах, он бы велел их сбрить, но сейчас Константин Сумерин, защитивший проект на отлично, стал самостоятельным человеком и, очевидно, звание инженер-капитана дает ему право носить не только усы, но и бороду. Коська сказал, что от бороды он отказывается. Вот тогда-то полковник, пожимая ему руку, и заметил, что, конечно, чемпиону института по классической борьбе лучше остаться похожим на борца-профессионала.

Итак, мы с Коськой решили ехать; он отдал мне сухой паек и деньги, и я все это оставил заболевшей маме.

В Москве наши надежды — попасть на фронт вместе — разлетелись вдребезги: Костю направили начальником строительства какой-то ветки, а я очутился под Ленинградом, где и получил письмо от соседки, в котором она сообщила, что мама умерла в больнице от воспаления легких.

Сейчас я с удивлением думаю, как я нашел в себе тогда силы работать — ведь мама была для меня самым близким человеком. Это произошло, очевидно, потому, что у меня не было времени для размышлений. Мы работали под ежедневным обстрелом. Немцы находились почти рядом, и хотя автомобильное шоссе, которое мы строили, не было открыто для прямой наводки, иногда плоды нашего труда уничтожал шквальный огонь. Мы ненавидели лютой ненавистью немецкий корректировщик, появлявшийся в ясном декабрьском небе. Мы стреляли по нему из всего, что могло стрелять. Даже из своего полуигрушечного пистолета я выпускал в него обойму за обоймой. А самолет, как ни в чем не бывало, пролетал над нами и скрывался за обугленным лесом. Мы сулили зенитчикам, прибывшим к нам, всю водку и весь табак, которые получали. Однажды зенитчики подбили его, и мы на радостях дали салют, но обстрел на следующий день повторился. Тогда к нам под вечер пришли прославленные «катюши», которых я до сих пор не видал, и, развернувшись на подготовленном нами участке шоссе, послали свои снаряды за обугленный лес.

В ночном небе снаряды казались громадными расплавленными болванками. За лесом взметнулись взрыв за взрывом и заполыхало пламя. «Катюши» ушли так же быстро, как появились. Вскоре погасло зарево, и только мелкие холодные звезды сверкали над нами. Инженер-капитан Гольдман, который был старше меня на три года и поэтому сейчас замещал заболевшего майора, обрывая с черных усиков сосульки, посмотрел на ковшик Большой Медведицы и сказал:

— Ну, все в порядке. Теперь можно работать спокойно.

Но через день нас снова обстреляли, и, неся вместе со мной на шинели раненого солдата, он говорил сквозь зубы:

— Догадываются, что важную дорогу строим. Хотят сорвать наше наступление... Ну, ничего, мы — упрямее. Скоро такие дела здесь развернутся — только держись!

Раздался пронзительный визг снаряда. Все вспыхнуло за нашей землянкой. Посыпалась наледь с обугленных деревьев. Стараясь попасть в такт с шагами Гольдмана, я сказал удовлетворенно:

— Перелет.

Он ничего не ответил и, только когда, согнувшись, протискивался широкой спиной в дверь, поддержал меня:

— Да, брат, теперь будет легче. Согнали мы их с огневой позиции, как говорится... Без корректировщика они с нами ничего не сделают.

Расстегивая грязный полушубок, он прошел к деревянным нарам, где лежал больной майор, и сообщил ему, что из двенадцати снарядов лишь один разорвался близ шоссе.

Под утро к нам пришла санитарная «летучка». Притормаживая, открыв дверцу, шофер оглушительно кричал:

— Не слышали? Вчера вечером передавали «В последний час»! Под Сталинградом наши армии перешли в наступление! Шесть пехотных дивизий разгромили и одну танковую! Тринадцать тысяч пленных! Четырнадцать тысяч убитых! Триста шестьдесят девять орудий!..

Мы столпились вокруг него; перебивая друг друга, расспрашивали о подробностях.

Несколькими минутами позже, в землянке, когда шофер, обжигаясь, отхлебывая из алюминиевого котелка чай, в третий раз пересказал нам сводку, Гольдман заговорил возбужденно:

— Что, господа союзники? Опередили мы вас с открытием второго фронта? Сами его открыли под Сталинградом!— Взяв с нар мятую газету, тыча в нее пальцем, продолжал:— Вот Эттли заявляет, что — в связи с успехами в Африке — они скоро превратят Средиземное море в трамплин для большого прыжка... Запоздали, господа!

Он обнял меня, потом подскочил к майору:

— Счастливый вы, попадете в Ленинград — радио будете слушать. А мы здесь отрезаны от всего мира.

Майор, поддерживаемый санитарами, виновато улыбнулся.

На улице, скручивая цигарку, шофер сказал восторженно:

— Ну и дорожку вы отгрохали! Видать, специалисты своего дела. А она — надо думать — пригодится скоро.

— Пригодится, пригодится!— воскликнул Гольдман, поднося ему зажигалку.

Простившись с майором, проводив глазами раненых, поднял на меня взгляд, сказал задумчиво:

— А ведь шофер прав: пригодится скоро наша дорога. Дойдет очередь и до нас. Будем рвать блокаду. Как, Снежков?

— Ударный кулак не зря под Ленинградом готовят. Говорят, на базе бывшей Невской оперативной группы новая армия создана.

— Стратег!— рассмеялся Гольдман,— Ну, за работу!

Работалось в этот день здорово.

А вечером, лежа на нарах, он говорил мне:

— Это начало больших дел. Разве сравнишь с тем, что союзники заняли Касабланку... Подумаешь, сдались несколько дивизий Роммеля. Наш размах похлеще. Слышал: тринадцать тысяч пленных и столько же убитых?.. Подумаешь, Касабланка, когда они в самые критические минуты для земного шара — выжидали.

А через два дня, когда — вопреки всем срокам — неожиданно приехал почтальон и привез газеты, радости нашей не было предела. Новости были ошеломляющими.

Число трофеев под Сталинградом невероятно возросло. Наши войска брали немецкую группировку в клещи... За несколько дней до этого освободили Орджоникидзе. Значит, будут перемены и на Северном Кавказе... Передовая «Правды» сообщала, что иностранные газеты выходят с заголовками: «Такие сражения определяют конец войн», «Триумф русских войск», «Подвиг России — выше подвига Эллады, остановившей варваров».

Почтальон теперь приезжал каждый день. Мы уже привыкли к заголовку «В последний час», и когда его не было,— это казалось удивительным. Мы с огорчением говорили:

— А сегодня не было «В последний час»...

Трофеи под Сталинградом исчислялись астрономическими числами, и они так часто менялись, что не было никакой возможности их запомнить.

Вечером, при свете коптилки, мы перечитывали газеты.

— Ты только подумай,— говорил я, захлебываясь:—• На Центральном фронте прорыв! Освобождены Ржев и Великие Луки.

— Да, потрясающе. А союзнички-то провыжидали... Слышал анекдот?.. Для войны нужны люди, вооружение и выдержка; англичане говорят: «Советский Союз дает людей, Америка — вооружение, а выдержки хватит у нас»... Вот и вся их помощь...

Затягиваясь едким дымом толстой самокрутки так, что затрещала и вспыхнула газета, сказал тихо, не поворачиваясь ко мне:

— Эх, Снежков, скорее бы все кончить, и — за работу. Чтоб не это временное шоссе строить, а настоящую железную дорогу...

— Да ты-то хоть успел построить,— сказал я ему, приподнимаясь,— а я пока только разрушал... Страшное это дело — разрушать... вместо того, чтобы строить. Был у нас на бронепоезде один пожилой солдат, Королев, каменщик-строитель, так он просто плакал, когда приходилось взрывать вокзал или водонапорную башню.

Гольдман загасил желтыми от табака пальцами самокрутку, повернулся ко мне:

— Вот разобьем фашистов и начнем строить... Эх, сколько будет работы!.. Знаешь, как эти руки после войны будут нужны? Нарасхват! — Он раскрыл ладони — большущие, в ссадинах и коростах.

Потрескивали дрова в железной печурке, гудела ее раскалившаяся труба, завывала за дверью метель, пахло развешанными около печки портянками. Мы много курили, стараясь перебить тяжелый запах. Встал солдат, посмотрел вокруг невидящими глазами и, подтягивая зеленые штаны, подошел к кадке с водой; было слышно, как он пьет большими глотками.

Сдувая пепел с цигарки, Гольдман задумчиво рассказывал мне о своей годовалой дочке.

— Никого так не хочу видеть, как ее. Ни жену, ни мать, ни брата.— говорил он, затягиваясь дымом.— Эх, скорее бы кончилась война...

Но Гольдману так и не суждено было увидеть свою дочь. Ему ничего не суждено было больше увидеть. Через несколько дней снаряд разорвался в кювете, и осколок ударил его в затылок. Когда я подбежал к нему, он был мертв. Он лежал, уткнувшись лицом в песок, перемешанный со снегом, намертво вцепившись пальцами в раскрытый планшет. Пока мы тащили его тело к землянке, снаряды разрывались один за другим. Они летели с воем, и мне казалось, что каждый из них направлен в меня.

Но обстрел неожиданно кончился, все облегченно вздохнули.

А утром снаряд рванул недалеко от меня, и я потерял сознание.

Очнулся я в землянке. Голова гудела, я не слышал, что мне говорила медсестра. Взгляд мой упал на правую руку. Она была забинтована. Потом я увидел, что на моей правой ноге разорвана штанина, а сквозь вату и бинт просачивается кровь. Алое пятно расплывалось у меня на глазах. А девушка, стараясь скрыть его, все бинтовала и бинтовала ногу.

Я закрыл глаза и сжал зубы.

Позже мне стало совсем плохо. Я несколько раз терял сознание. Когда я приходил в себя, сестра поила меня из чайника. Так прошла ночь. Утром мне предложили поесть, но меня мутило при одном виде пищи. Тогда девушка стала меня кормить маленькими дольками шоколада. Съев несколько штук, я отказался от остальных и велел их дать раненым. Кроме меня, было ранено четыре человека. Особенно плохо себя чувствовал один немолодой солдат. Он все время стонал и не отпускал от себя сестру.

— Потерпи,— говорила она ему.— Скоро придет за вами «летучка». Тебя отвезут к врачу. Он сразу сделает так, что тебе будет легче.

Однако «летучка» пришла лишь на третий день. Шофер был знакомый. Он со страхом глядел на меня. Я вяло улыбнулся в ответ. Наконец, нас погрузили в машину. Помню, что была ночь, и я не мог увидеть могилу Гольдмана. Шофер захлопнул дверцу, и мы помчались. Я усмехнулся, подумав, что неплохое шоссе я подготовил для своей эвакуации...

Мы ехали невероятно долго. Я не заметил, когда мы остановились, и вздрогнул, увидев над собой силуэт шофера.

— Жив ли, товарищ командир?— спросил он участливо.

— Не задерживайся. Давай жми,— сказал я, и голос мне показался чужим.

— Сейчас приедем. Недалеко уж осталось,— произнес он извиняющимся тоном.

В полузабытьи я чувствовал, как машину бросает на ухабах, и подумал, что это уже не наша дорога. Потом машина снова остановилась, но нас почему-то долго не выносили. Я попытался повернуть голову к стеклу, чтобы увидеть, где мы остановились. Раздались мужские голоса, открылась дверца и кто-то забрался в машину. Их, видимо, было двое. Переговариваясь с теми, кто остался на улице, они начали снимать носилки. Когда они подходили ко мне, я различил в темноте их белые халаты. Я подумал, что это санитары. Они неловко нащупали ручки моих носилок, а на самом выходе чуть не опрокинули их, и я выругался и закусил губу.

На улице было темно, только из открытой двери падала полоса света, и в этой полосе света я увидел санитаров, которые носили раненых из нашей машины. Как будто бы шел снег. Еще я увидел женщину в шинели с поднятым воротником, растрепанную, поеживавшуюся от холода. Все это я успел рассмотреть, когда меня вытаскивали из машины.

Вскоре меня внесли в огромный зал, кажется, в старую церковь. В зале было, наверно, больше ста чело- век, и многие из них стонали, а сестры бегали между носилок с градусниками и уговаривали раненых. Я закрыл глаза, чтобы не видеть всего этого, и не открыл их даже тогда, когда в изголовье у меня остановились люди и заговорили обо мне. Это были женщины. Они говорили усталыми, равнодушными голосами. Одна из них вытащила из моего кармана документы в крови, и женщины наклонились надо мной, рассматривая, не ранен ли я, кроме руки и ноги, в грудь. Но мне не хотелось разговаривать, и я не сказал им, что это кровь, набежавшая с верхних носилок. Женщины читали мои документы, потом кто-то поил меня из чайника, потом вновь меня везли куда-то...

Мне было плохо, я все это воспринимал как будто в полусне.

Глава четвертая

Наша воля делалась железной

С каждой новой битвой, с каждым днем.

Есть еще силенки. И болезни

Тоже одолеем и сомнем.

Я угрюмо зубы сжал до хруста.

Приказал себе перетерпеть.

Незачем, пожалуй, править труса.

Выбор небольшой: жизнь или смерть.

(Семен Гудзенко).

Когда сознание полностью вернулось ко мне, я понял, что мы все еще едем. Снова слева от меня было стекло, и я опять попытался взглянуть в него. Оказывается, ночь еще не кончилась. Это была самая длинная ночь в моей жизни. «Летучка» мчалась по ровной дороге, возможно, по асфальту. Рука и нога у меня перестали ныть, но я почувствовал, что страшно замерз. Грубый брезент носилок не спасал мою спину от холода. И когда мы, наконец, остановились, мне уже все было безразлично. Мои носилки вытащили из машины и поставили на снег. Вновь в свете, падающем из дверей, я увидел санитаров, которые носили раненых. Санитары были в полосатых пижамах,— очевидно, выздоравливающие. На улице все еще шел снег. Снежинки таяли на моем лице. Мне хотелось закрыться, но я не решался вытащить руку из-под одеяла, так как знал, что стоит пошевелиться, как боль проснется и не даст мне покоя. Сейчас она притаилась где-то, и я стерег ее сон. Я совсем замерз, а снег все таял и таял на моем лице. Но сознание уже больше не покидало меня, и я приглядывался к окружающему. Мы находились около тяжелых резных дверей с большими медными кольцами вместо ручек. Стекла в дверях заменяла фанера. Каменные избитые ступеньки и асфальт перед ними были чисто подметены. Один из санитаров ступил на заснеженный газон, на котором стояли мои носилки, и предложил мне папиросу. Я ничего не ответил ему и закрыл глаза. Я по- прежнему боялся спугнуть притаившуюся боль.

Потом меня понесли по каким-то лестницам. Было темно, и я лежал с закрытыми глазами. Но вдруг яркий свет заставил меня открыть их; когда я начал осматриваться, меня опустили на пол, в самых дверях. Вся комната была заставлена носилками. На деревянных диванах вдоль стен сидели раненые. Их было много. Я подумал, что до нас пришло несколько машин.

Комната была высокой, и потолок ее украшали лепные орнаменты и цветные пухленькие амурчики, порхающие по голубому небу. В простенках между высокими окнами, зашторенными синей бумагой, висели узкие зеркала в бронзовых рамах. Зеркал было много, так же как бронзы и красного бархата. Только все это давно закоптилось, растрескалось и облупилось. Керосиновые лампы отражались в зеркалах.

Маленькая старушка в грязном халате, натянутом на пальто, записывала раненых. У нее было усталое лицо. Такие же усталые, как и она, девушки сидели рядом с ней; видно было, что всех их подняли в середине ночи.

Мне было удобно и покойно лежать здесь и наблюдать за окружающим. Деревянные диваны постепенно начали освобождаться, зарегистрированные раненые выходили в дверь в противоположном конце приемного покоя. Только один парень сидел на стуле и разговаривал по телефону. Я сначала было решил, что это женщина, так как бинт на его голове принял за косынку. Парень, очевидно, разговаривал с девушкой. Я слышал, как он уговаривал ее прийти в госпиталь. К моему огорчению, старушка в халате не дала ему договорить, и парень, положив трубку, взял с полу... гитару! — и вышел из приемного покоя.

Мой взгляд продолжал скользить по комнате, остро видя самые различные детали, с тем чтобы тотчас же забыть о них.

Через некоторое время мое внимание привлек какой- то шум, и я оглянулся на двери, ведущие из приемного покоя. Парень с гитарой стоял в их проеме, пытаясь вырваться из рук немолодой медсестры. Она дергала его за гимнастерку, торчавшую из-под мехового жилета, и кричала:

— Молодой человек, отдайте огнестрельное оружие!

Не сумев справиться одновременно с ним и с пружиной тяжелых дверей, она на миг выпустила парня, и он, волоча ногу, бросился в приемный покой, ловко перешагивая через носилки. Разозленный, он остановился недалеко от меня и отрезал:

— Я не молодой человек, а гвардии старший сержант! И пистолета не отдам!

Все с любопытством наблюдали за ними.

Женщина беспомощно огляделась вокруг и, круто повернувшись, заявила:

— Мне не отдадите, так замполиту отдадите,— и скрылась за дверью.

— Выручайте, хлопцы,— сказал парень, обводя взглядом носилки. Гитару он держал за гриф.

Я подумал: «Если старушка не выдаст, мы спрячем пистолет». На девушек я надеялся.

— Быстро сюда,— сказал я, и он торопливо шагнул ко мне, припадая на правую ногу.— Есть бинт?

— Нет,— он растерянно похлопал себя по карманам.

— У кого есть?

Одна из девушек, покосившись на старушку, которой я боялся, сунула руку в карман халата и незаметно бросила на соседние носилки индивидуальный пакет. Еще мгновение, и он оказался у меня в руке. Я хотел сбросить одеяло, но не смог и сказал:

— Давай, прибинтовывай к бедру.

Парень положил гитару, склонился надо мной и стал неловко снимать с меня одеяло.

— Осторожно!— крикнул я на него.— Это все-таки нога, а не деревяшка!

— Ну, не сердись, потерпи,— сказал он.

— Да хватит! Не на рану же ты его хочешь класть?!

— Ну, потерпи, потерпи, дружок,— говорил хромой. Потом он поднялся с колен и из внутреннего кармана мехового жилета достал пистолет. Это был красивый трофейный пистолет, по-моему, бельгийской марки, с удобной, врастающей в ладонь, рукояткой. Когда хромой приложил его холодную металлическую поверхность к моей ноге, меня бросило в дрожь. Я снова крикнул:

— Балда! Нельзя осторожнее?

Он промолчал и начал прибинтовывать пистолет. Я не мог приподняться и увидеть, как выглядят мои ноги, но подумал, что я сейчас, очевидно, похож на мумию. Пока он бинтовал меня и закрывал одеялом, мне стало плохо и у меня закружилась голова. Рана пылала. «Вот если бы этот холодный пистолет приложить к ней»,— подумал я.

— Ну, спасибо, дружок,— сказал хромой.

— Иди, иди. Потом будешь благодарить,— ответил я сердито.

В это время в дверях появилась давешняя медсестра; за ней шла молодая девушка. У нее были волосы цвета спелой соломы, смуглое лицо и ярко накрашенные губы. Но больше всего меня удивило ее шелковое платье — оно было из другого мира, казалось неправдоподобным рядом с гимнастерками и халатами сестренок.

— Здравствуйте, товарищи,— сказала она ледяным тоном, поглядев на нас через плечо.— Простите, Наталия Ивановна,— обратилась она к старушке за столом,— я вам чуть помешаю.— Она немного помолчала.— Кто здесь Шаромов?

— Я,— отозвался хромой, поднимая с пола гитару.

— Пойдемте со мной к комиссару.

— А что я у него не видал?

— Пониже на полтона, товарищ боец!

— Гвардии старший сержант,— поправил ее Шаромов.

Девушка взглянула в листочек бумаги, который держала в руках:

— Извините.

Шаромов посмотрел на меня и что-то хотел сказать. Девушка напомнила:

— Я вас жду.

Шаромов медленно перенес ногу через мои носилки, потом обернулся, запустил руку в карман мехового жилета, достал полную горсть орденов и медалей и положил их мне на одеяло:

— Похрани пока и это.

Девушка смотрела на него бесстрастными, холодными глазами:

— Ну?

Шаромов нащупал в кармане еще одну медаль. Она со звоном упала на те, что лежали на моем одеяле. Шаромов обернулся ко мне:

— Фамилия-то как?

Я назвался.

Он вскинул гитару на плечо, помахал мне рукой и пошел к дверям.

— Не туда,— строго сказала девушка. Она указала на вход и, дождавшись, когда он сделает несколько шагов, направилась следом. Она перешагнула через меня, словно я был мумией, а не мужчиной.

Тяжелая дверь закрылась за ней. Я взглянул на старушку, и мне показалось, что она усмехнулась вслед девушке.

Вскоре рана на ноге снова так заныла, что я уже ни о чем, кроме нее, не мог думать. Я был очень рад, когда меня, наконец, записали и, закутанного с головой новым мягким одеялом, понесли через двор. Холод прохватил мое тело насквозь. Меня снова несли по лестницам.

Когда сняли с моего лица одеяло, мы уже были в длинном коридоре. Молоденькая санитарка поднимала с окон маскировку. На улице начинало светать. По коридору шли двое раненых. Поравнявшись, они наклонились надо мной. Старший спросил:

— Откуда?

Я ответил.

— Земляки,— сказал он.

— Мы все земляки,— отозвался молодой.

Они прошли умываться.

В палате, куда меня принесли, никто уже не спал. Около новичков сидели раненые. Одна койка, слева, у самых дверей, была свободна. Палатная сестра и санитарка подхватили меня и положили в чистую постель. Раненые столпились подле койки. У большинства из них были серые, землистые лица; некоторые, очевидно, давно не брились. Кто-то протянул мне папиросы, но сестра зашумела:

— Опять в палате курить?

Ее стали уговаривать, чтобы для новенького, «тяжелого», она сделала исключение.

Мне протянули спичку к самому лицу. Табак был хороший, и я затянулся и высвободил здоровую руку из-под одеяла. Один из раненых, усатый, скуластый, поинтересовался, откуда я. Я ему ответил, и он спросил, как обстоят дела на «дороге жизни» и вообще. Говорят, что немцы ее здорово бомбят? Говорят, что нет никакой возможности перебросить сюда войска с «большой земли»? Что я слышал об этом? Я возразил, что все это ерунда, и рассказал о том, как по Ладоге переправляют грузы. А они вот здесь слышали совсем другое. Все это ерунда, повторил я, «дорога жизни» действует вовсю. Ну, а как на «большой земле»? На «большой земле» все в порядке, ответил я. Эх, скорее бы его отправили туда, сказал усатый. Что ему делать здесь с одной ногой? А там, все-таки, глядишь, принес бы какую-нибудь пользу; он токарь, в Нижнем Тагиле работал. Я сказал, что он еще попадет на родину и поработает. Да, он тоже так думает, вздохнул он; а то здесь долго ему не протянуть — того и гляди сыграет в ящик, как его сосед по койке вчера сыграл; голод и холод, на фронте все- таки лучше. Ничего, сказал я, только не надо унывать, сейчас по Ладоге день и ночь в Ленинград везут продовольствие. Все на фронт в первую очередь, вздохнул он, а сюда и не перепадает ничего...

— Брось ты ныть,— грубо оборвал его подошедший черноволосый парень.— Не хочешь ли ты, чтобы фронтовиков не кормили, а тебе всякие разносолы подавали?

Усатый сразу сгорбился и молча, придерживаясь за спинки кроватей, маленькими шажками запрыгал на одной ноге к своему месту.

Подошедший по-хозяйски уселся на мою койку и спросил деловито:

— А ты не моряк?

— Нет,— сказал я.— У меня политрук на бронепоезде был бывший моряк.

А в Таллине политрук не воевал, спросил он, не был ли он под Путролово? А под Ям-Ижорой или под Старым Паново? Я сказал, что, очевидно, он воевал на юге. Эх, жалко, сказал моряк. Оказывается, он воевал во всех тех местах, которые сейчас назвал, и все ждал, не появятся ли его однополчане. Славное было время, сказал моряк. Да уж нечего сказать, улыбнулся я, не дай бог, чтоб оно повторилось. А не было ли у меня дружков из подплава имени Кирова, с надеждой спросил он. Но и тут я вынужден был его огорчить.

— Ну, ничего,— сказал он.— Хоть ты и не моряк, а, видать, парень хороший.

— Да пока никто не обижался на меня,— улыбнулся я.

— Хочешь закурить?

— Спасибо. Только что угощали. Да и под подушкой у меня есть табак.

— Давай попробуем,— сказал он.— А я вот был в подплаве имени Кирова. Сейчас 55 армия, 72 дивизия

Он развернул сверток, в котором лежало мое имущество, и, увидев ордена, сделал вид, что ничуть не удивлен. Зато кто-то рядом ахнул.

Я заметил, что ордена не мои; просто мне их отдали на хранение.

В это время появилась сестра и сказала, что начинается обход. Санитарка торопливо прошла между коек, поправляя постели. И тут я вспомнил про пистолет.

Моряк помог мне разбинтовать ногу и сунул пистолет вместе с бинтом себе под халат. Это было сделано в самое время, так как в палату уже входили врачи.

— Кто новенькие?— спросил один из них — пожилой, опуская на глаза очки.

— Профессор, начальник отделения,— шепнула мне сестра.

Профессор наклонился надо мной и взял меня за подбородок:

— О, какой герой! Здоровяк. Видно, что не наш. Откуда?

Я ответил.

— Не люблю обманщиков,— сказал он.

— Я под Ленинградом недавно.

— Ну, это другой разговор. Носа не вешаешь?

— Не вешает,— ответил за меня моряк.

Профессор улыбнулся:

— Дружка нашел?

— Наш парень.

— Как фамилия? Снежков? Вот что, Снежков. Берите пример с нашего матроса — не унывайте. Помните: выздоровление в ваших руках. А то у нас есть тут такие, что из-под одеяла нос боятся высунуть. Правильно я говорю, Цыганков?— не оборачиваясь, спросил он моряка.

Потом он откинул мое одеяло, посмотрел повязки, велел сестре что-то записать и повернулся к соседней койке.

Вскоре все ушли в другую палату, и больше меня весь день не тревожили, только несколько раз подходила сестра и спрашивала о самочувствии.

Обстановка в палате нагоняла тоску. И даже бодрый тон Цыганкова, рассказывающего о жизни в госпитале, не в силах был ее заглушить. Да, жизнь здесь была незавидной. Я слушал его и смотрел на обшарпанные стены, под слоем копоти на которых с трудом угадывались зеленые лилии, на окна, наполовину забранные вместо стекол фанерой, на ржавую железную печку-буржуйку, стоящую посреди палаты. Но страшнее были голод и холод. И еще страшнее — апатия, которая охватывала некоторых больных.

— Обратил внимание,— сказал Цыганков, —с чего начал знакомство профессор?

Я кивнул головой.

— Вот это, по его мнению, лучшее лечение. Никакое, говорит, лекарство не способно поставить человека на ноги, если он сам этого не захочет. У него есть такие любимые слова: «Неунывающие всегда выздоравливают».

Я очень хотел не унывать, очень хотел выздороветь, но разговор с Цыганковым так утомил меня и так разболелась раненая нога, что я не вытерпел и закрыл глаза. Я слышал, как Цыганков осторожно поднялся, и обрадовался этому, но потом вспомнил о пистолете, который он после обхода положил мне под подушку, и попросил разыскать Шаромова. Цыганков обошел все отделение, но безрезультатно.

Сквозь сон я слышал, как он уговаривал кого-то пойти на поиски дров, но так и не уговорил и пошел один. Позже я проснулся от тепла, разлившегося по телу, и увидел почти докрасна раскалившуюся печку и почувствовал, что поверх одеяла прикрыт тюфяком. Оказывается, это меня накрыл Цыганков. Согревшись, я снова незаметно задремал.

Ночью я проснулся от боли в ноге. Раненые похрапывали и стонали во сне. Я долго лежал, стараясь успокоить боль, однако терпение покинуло меня, и я шепотом позвал дежурную сестру. Она привела докторшу, лица которой я не мог рассмотреть в трепетном свете коптилки, и мне на ощупь воткнули в здоровое предплечье шприц. Боль от укола была ничтожной в сравнении с тем, что делалось у меня в ноге. Неожиданно я начал погружаться в розовый туман и, чувствуя, что сейчас засну надолго, одеревеневшими губами еле вымолвил, чтобы отнесли лежащий на мне матрац хозяину. Я не слышал, что мне ответили, и вдруг поплыл меж ярких цветов, вообще меж чего-то яркого — голубого, красного, зеленого, в голове моей наплывали одна на другую какие-то очень радостные картины, сам я был невесомым, проваливался и взлетал куда-то и вообще так хорошо, до болезненности, мне никогда не было...

Наутро Цыганков объяснил мне, что это был пантопон.

— Не злоупотребляй,— сказал он.— А то превратишься в морфиниста. Это затягивает сильнее, чем водка.

Днем меня положили на высокий столик на резиновых шинах и отвезли в операционную.

Профессор склонился над моей ногой, потом мое лицо прикрыли марлей, раздавили над ним стекло, и, задыхаясь, я почувствовал, что умираю. Умирал я не постепенно, а в одно мгновенье. Все. Все кончилось для меня...

Когда я воскрес, я обнаружил себя на своей койке и почувствовал, что рука у меня загипсована. Рядом со мной сидела молоденькая сестра, что я не сразу определил из-за ее худобы и подглазиц, и слушала мой пульс. За ее спиной стояли Цыганков и Шаромов. Лица их сияли. В руках Шаромова была гитара.

— Здорово,— сказал он.— Привет!

— Ты как спящая красавица,— улыбнулся Цыганков.

— Ну, и болтал ты во сне всякую чушь,— сказал Шаромов. — Костю какого-то вспоминал.

— Я думал, это ты о нем,— кивнул Цыганков на Шаромова,— Разыскал его, привел к тебе. А он говорит, что его зовут Володей. Он оказался из одной дивизии со мной. Тоже бывший моряк. Да и музыкант к тому же. Послушаешь — он тебе нашу дивизионную песню споет.

— Пока ты спал, мы успели подружиться,— хлопнул его по плечу Шаромов.

— И он уже в нашей палате устроился.

— Да, пришлось нажать на педали. До замполита дошел. Тем более, что мы с ним старые знакомые, — подмигнул Шаромов и похлопал себя по бедру, где обычно висит кобура для пистолета.

От их бодрых голосов мне стало легко, и я заявил сестре, что все в порядке, можно около меня не дежурить. Когда она вышла, я достал из-под подушки сверток, но Шаромов сказал, чтобы я пока хранил его.

Нога у меня не болела, и вообще я чувствовал себя прекрасно, только очень хотелось есть. Это было странно, потому что меня подташнивало. Оказалось, что меня ждет обед — разогревается на печке. Порция показалась мне подозрительно большой, и я сказал об этом своим друзьям.

— Ешь, не разговаривай,— беспечно бросил Цыганков.— Мы тебе немножко от своего оставили. Когда очухаешься после наркоза, всегда рубать хочется.

— Ешь, ешь,— поддержал его Шаромов.— А я пока спою тебе песню. Воображай, что сидишь в ресторане:

В окопах, в ресторанах, портах Сходились наши тропы узкие... Как солнышко, надраен кортик. Нафабренные пики-усики... Любая, не боясь огласки, К нему в объятия упала бы... Ему Одесса строит глазки, Когда выходит он на палубу...

Я вслушивался в слова незнакомой мне песни.

Странно было слышать музыку в этой мрачной палате с окнами, забитыми фанерой, с закопченными стенами. Все казалось каким-то нереальным: и раненые, закрывшиеся до глаз одеялами и тюфяками, и лениво топящаяся печка, и грохот канонады за стенами госпиталя, и эта задумчивая мелодия...

Когда Цыганков вышел покурить, Шаромов отложил гитару, наклонился ко мне:

— Врет он, что я оставил тебе обед... Это он свой оставил, полностью. А я и не мог этого сделать, потому что обедал в первом отделении. Меня после обеда перевели к тебе... Ша! Идет.

Шаромов торопливо схватил гитару и запел, как ни в чем не бывало:

Парню как-то автомат Минные осколки поломали... Тут фашист к нему ползком. Он фашиста — кулаком... И фашиста поминай, как звали. Потому что легкая рука Была у молодого моряка- Поступь широка, Смелость велика, И к тому же легкая рука...

Я прежде не любил гитару и даже с чьих-то чужих слов называл ее мещанским инструментом, но обе эти песни, услышанные мною впервые, на всю жизнь запали мне в душу. Много позже я ловил себя на том, что пою их, не отдавая себе в этом отчета.

Не знаю, очевидно, не на всех раненых нашей палаты они так действовали, но мне они определенно скрашивали жизнь в течение долгих дней.

Шаромов особенно любил песню о парне, которому все удается, потому что у него легкая рука. В этой песне был куплет о девушке Ладе, полюбившей молодого моряка за его легкую руку, и Шаромов часто пел этот куплет, с нежностью произнося имя девушки, напоминавшее мне почему-то всякий раз о солнце. Как я узнал позже, Ладой звали его знакомую; он переписывался с ней вот уже несколько месяцев, после того, как получил от Лады маленькую посылочку — полотенце с петухами, вышитый кисет и прочие подобные вещи, которыми на фронте никогда не пользуются, но которые доставляют много радости. Это ей он звонил в приемном покое, когда я его из-за повязки на голове принял за женщину. Он показывал нам карточку Лады, и хотя девушка выглядела довольно обычно, мы с Цыганковым делали вид, что восхищаемся ею. В воскресенье, когда в госпиталь пускали родственников и друзей, она должна была к нему прийти.

Уже в субботу он начал к этому готовиться; отправляясь к парикмахерше в первое отделение, советовался с нами, не отпустить ли ему узенькие усики, какие носил Цыганков. Однако мы отговорили его от этого. С утра в воскресенье он еще раз выбрил и без того сверкающие щеки, достав бритву в соседней палате. Задолго до того часа, с которого разрешалось посещение раненых, спустился вниз, в раздевалку. К нашему удивлению, Лада пришла в палату одна, без него. Она в нерешительности остановилась в дверях, обведя всех нас взглядом, и спросила Шаромова.

Цыганков со всех ног бросился в раздевалку, а Лада пока присела рядом со мной. Она была стройна, как лозинка, с темными глазами, с каштановыми волосами, подстриженными по-фронтовому, коротко, и выглядела совсем, как мальчишка. Видно было, что она чувствовала себя неловко, придя на первую встречу к человеку, которого знала лишь по письмам и, к тому же, не застала на месте, хотя была уверена, что он ждет ее. Я старался показать, что не вижу ее замешательства, и из кожи лез вон, развлекая ее разговорами.

Сконфуженный Шаромов подошел к Ладе, волоча раненую ногу, и признался, что не узнал ее в раздевалке.

— Я знал, что вы красавица,— сказал он, держа ее руку в своих ладонях,— но не ожидал, что такая.

В его словах было столько неподдельного восхищения, что эта нелепая фраза вызвала у всех нас, и у Лады в том числе, смех. Неловкость сразу исчезла. Помогло еще и то, что Шаромов не увел ее к себе, а притащил две табуретки и вместе с Цыганковым уселся подле моей койки. Мы болтали о том, о сем, и я видел, что Лада чувствует себя с нами несвязанной. Она рассказала нам о своих подругах, с которыми работала в какой-то лаборатории. Ребята, в свою очередь, вспомнили несколько боевых эпизодов... И когда дежурная сестра сказала, что свидание окончено, мы все расстались друзьями.

Вечером, при свете коптилки, Шаромов прочитал нам несколько Ладиных писем. В них не было ни слова о любви, и лишь по намекам можно было догадаться, что Лада очень осторожно отвечает ему на его объяснения. «Все проходят раны поздно или рано, но любовь, мой милый, не проходит, нет...» — писала она ему в одном из писем. «В кармане маленьком моем есть карточка твоя»,— писала она в другом. Вообще она часто цитировала стихи, ее письма были обычными письмами десятиклассницы или первокурсницы, и я не удивился, когда Шаромов сказал, что до лаборатории Лада училась в библиотечном институте... Мы проговорили весь вечер, и только потому, что дежурный врач прикрикнул на Шаромова с Цыганковым, они ушли от меня после отбоя. А я долго еще лежал, уставившись взглядом на черную широкую трубу, идущую изломанным коленом от печки к высокому итальянскому окну, и никак не мог согреться. Стараясь не обращать внимания на боль, думал о том, что вскоре смогу подняться и тогда мы отправимся за дровами, потому что вблизи госпиталя их уже не было, а сжигать плитки паркета, что делали до последнего времени, было просто безбожно. Прав Цыганков, что чуть не избил одного из раненых, застав его за разборкой пола... Еще самые разные мысли приходили мне в голову, но боль в ноге не утихала, и я, в конце концов, не вытерпел и позвал врача.

Очередной укол пантопона притупил мою боль, и я опять погрузился в мир розовых сновидений. Проснувшись в середине ночи, я решил, что баста, хватит тревожить санитарку, все равно рано или поздно я должен научиться вставать. Все эти дни мне было стыдно перед друзьями, ведь я был таким же, как и они, и ненавидел тех нытиков, которые боялись ледяной воды, отказывались умываться и по каждому пустяку звали няню. Я уже днем не раз пытался сесть и опустить ноги на пол, но в моей голове начинал раскачиваться маятник, и я падал обратно на подушку. Сейчас я решил, что в темноте мне это будет сделать лучше, так как я не вижу окружающей обстановки, и начал медленно подниматься.

Я уселся на постели. Маятник в моей голове осторожно качнулся. Я стиснул зубы и опустил ноги на пол. Маятник качнулся сильнее — раз, раз, раз!— вот он уже стучится в стенки черепной коробки. Боль хлынула к ногам, даже к здоровой. Я посидел так, не разжимая зубов. Маятник качался все быстрее и быстрее, он гудел уже, как колокол. Я оперся на здоровую ногу, потом начал вставать. Боль была адской, но я верил, что переборю ее. Держась здоровой рукой за спинку кровати, я прыгнул два раза и потянулся к костылям соседа. И вдруг маятник закружился в моем черепе, раскручиваясь все сильнее и сильнее, стараясь пробиться наружу, и я почувствовал, что падаю, с грохотом увлекая за собой и костыли, и тумбочку, и табурет.

Когда я пришел в себя, то увидел над собой дежурного врача, с упреком рассматривающего при свете коптилки измятый гипс на моей руке.

А утром Шаромов, как ни в чем не бывало, приветствовал меня:

— Привет, ночной путешественник! Чего это ты не даешь нам спать?

Я ему ответил в том же духе:

— Здорово, морская свинка, воображающая себя морским волком. Просто у тебя бессонница, потому что мечты о Ладе не дают тебе уснуть.

Он схватил подушку и запустил в меня со словами:

— Будешь достоин, и тебя полюбит такая красавица, бессонный ты кролик.

Я видел, что он из всех сил старается показать мне, что ночью со мной ничего не случилось.

Стараясь скрыть выступившие на глазах слезы, я швырнул подушку в ее хозяина:

— Лови обратно, ты, образец находчивости. Конечно, после морской свинки — бессонный кролик звучит блестяще!

Цыганков не любил наши шутливые стычки. Очевидно, он воспринимал их очень всерьез. Вот и сегодня, примеряя обмундирование, готовясь к отправке в часть, он старался урезонить нас:

— Да хватит вам ссориться! Можно сказать, последние часы вместе, а вы опять бузу затеяли... Хватит тебе, Сашка. Ты не обижай Володьку...

— Слышишь, Сашок?— подмигнул мне Шаромов.— Я заступника нашел. Только жаль, что уходит сегодня.— И вдруг посерьезнел, вздохнул:— Эх, а скоро ли нас-то выпустят?

— Выпустят,— деловито успокоил его Цыганков.— Может, еще в мою часть попадете.

Я горько усмехнулся, взглянув на свою ногу, и тоже вздохнул...

После того, как мы распрощались с Цыганковым, меня вновь отвезли в операционную, и профессор, равнодушно взглянув на измятый гипс, занялся моей ногой.

Он раздраженно сопел, безжалостно тыча в глянцевую набухшую синеву над коленом. Потом, подняв на лоб очки, сказал:

— Боюсь, что дела у тебя неважны, молодой человек.

Я ждал.

— Ясно?.. Придется оттяпать твою ногу по щиколотку.

Мое сердце взлетело вверх, потом опустилось, и я произнес, не узнавая своего голоса:

— Неужели ничего нельзя сделать?

— Что вам дороже? Жизнь или нога?— спросил он сердито.

Я молчал.

А он, сердясь еще больше, сказал:

— Гангрена — штука серьезная. Лучше лишиться ступни и ходить в ботинке, чем ждать, когда вот эти пятна поднимутся еще выше...— и, не закончив своих слов, крикнул на сестру:— Чего вы ждете? Снимайте гипс!

Я сказал:

— Я ни за что не дам ампутировать.

Профессор ничего не ответил. Он долго рассматривал мою ногу, иногда делал мне больно, сопел, склонившись надо мной, и, в конце концов, заявил:

— Подождем. Может, ты и выдюжишь. Пока у тебя организм не подорван. Постарайся компенсировать отсутствие необходимого питания за счет бодрости,— и произнес, как заклинание, фразу, о которой мне говорил Цыганков:— Неунывающие всегда выздоравливают.

Я сказал:

— Обещаю вам не унывать, но вы сделайте все, что можно... Ведь я не только солдат, но и спортсмен. Мне без ноги никак нельзя.

Он грустно усмехнулся и бросил, направляясь к умывальнику:

— Не до жиру — быть бы живу... Какой уж тут спорт!

Намыливая руки, спросил через плечо:

— Чем ты занимался до войны?

— Я по профессии инженер... железнодорожник.

— Ну-у,— протянул он,— это тебе не помешает,- и, держа в одной руке полотенце, ткнул меня мокрым пальцем в нос и сказал:— Ты настоящий русский парень (вон у тебя какой нос) и все выдюжишь.

Возвратившись в палату, я спросил у Шаромова:

— Слушай, Володя, как ты расцениваешь мой нос?

— Самый римский. Устраивает тебя?

Я отрицательно покачал головой.

— Ну, греческий,— сказал Володя,— только так его можно назвать с большой натяжкой.

— А без натяжки?

— А без натяжки — нос хвастуна. Слишком уж часто ты его задираешь.

— А ну-ка, достань зеркало, грубиян.

Рассматривая нос в зеркало, я пожал плечами. «Врет профессор. Никакого намека на то, чтобы он был курносым».

Днем все было прекрасно, потому что Володя не отходил от меня ни на шаг и отвлекал от черных мыслей, зато по ночам я не мог уснуть. Особенно тяжело было слушать стоны пожилого солдата, который лежал в противоположном углу. Не знаю, в бреду или нет, но он все время просил отрезать ему руку, говоря, что он не в силах больше терпеть. За эти ночи я возненавидел его. Мне казалось, что я согласен вытерпеть любую боль, лишь бы мне пообещали сохранить ногу. Я доставал табак и скручивал себе папироску. Когда приходила дежурная сестра, прятал папироску под одеяло и делал вид, что сплю. Она подозрительно склонялась над ранеными, но никак не могла подумать на меня, потому что я считался тяжело больным, и она была уверена, что после укола я всю ночь витаю в раю. Дождавшись, когда она уйдет, я садился на постели и вступал в единоборство с маятником, который сразу же начинал меня бить по стенкам черепа. Мое бессилие выжимало из глаз слезы. Неужели я слабее Цыганкова? Какой я к черту спортсмен, если не могу перебороть боль! Все возвращаются на фронт, а я валяюсь в госпитале, как самый никчемный человек.

Мысль о том, что я не вернусь на фронт, приводила меня в отчаяние. Хотя бы туда — на строительство дороги! Майора нет, Гольдмана нет,— как я там нужен! Ясно, что и под Ленинградом скоро начнется наступление; может быть, его и откладывают как раз потому, что не готовы дороги. Но тут я вспоминал о словах профессора, и отчаяние снова наваливалось на меня.

А днем в палате появлялся замполит, которого весь госпиталь звал комиссаром, и подливал масла в огонь: под Сталинградом — успехи, на Центральном — успехи, не за горами прорыв нашей блокады...

Однажды он пришел поздно, когда все, кроме меня, уже спали, и срывающимся от волнения голосом крикнул:

— Подъем!

И когда перепуганные со сна раненые начали вскакивать, комиссар, перекрывая металлический звон кроватных матрацев, сообщил торжественно:

— Только что передали по радио «В последний час»! Замкнуто кольцо северо-западнее Сталинграда, на участке Калач—Абганерово. Четверть миллиона немцев в кольце! Их пытаются снабжать продовольствием и боеприпасами с «юнкерсов», что при активности нашей авиации совершенно невозможно... Ожидайте, товарищи, прорыв блокады!

Лихорадочно заметались в моей голове мысли: сегодня второе декабря, я давал слово профессору... Блокаду будут прорывать без меня... Неужели у меня не хватит сил, чтобы сохранить ногу?.. Хотя бы сохранить ногу... Сейчас уйдет комиссар, и я встану... Скорее бы он ушел...

Я чувствовал, как меня бьет дрожь.

Палата долго не могла утихнуть.

«Скорее засыпайте, скорее,— заклинал я соседей.— Только бы успеть до рассвета. Неужели я не осилю в единоборстве с маятником?»

В полнейшей тишине я осторожно опустил ноги на пол. И вдруг вздрогнул от Володиного голоса:

— Тебе чего?

Я ничего не ответил своему другу, боясь разжать зубы, которые, как мне казалось, вцепились в маятник и не давали ему качаться. Посидев так, я, наконец, осмелился и разжал их. Маятник сразу же начал колотиться. Володя прошлепал ко мне босиком по ледяному полу. Я понял, что перехитрю маятник, вступив с ним в борьбу уже с союзником в лице Володи.

— Поддержи меня за плечи, — сказал я.

Володя помог мне подняться и поставил меня на ногу. Мои зубы не выпускали маятника, а боль, прилившая к раненой ноге, была мне не страшна.

Я постоял с закрытыми глазами, когда же открыл их, то увидел в Володиных руках костыли. Я примерился к ним и, придерживаемый за плечи другом, сделал первый шаг. Мы молча дошли до Володиной койки, и я немного отдохнул на ней. Потом так же молча пошли обратно.

В эту ночь не было наших обычных шуток. Володя священнодействовал, словно жрец, и я был рад этому, потому что боялся разжать зубы для ответа. Мы молча выкурили по папиросе.

Зато утром, увидев, как я раскачиваюсь на костылях, Володя сказал:

— Ну, как, новорожденный, мамина юбка тебе не требуется?

— Мне требуется третий костыль, чтобы запустить в этого наглеца, считающего себя моряком,— сказал я весело.

— То-то я не знал, чем сегодня топить печку,— рассмеялся он.— Сожгу все костыли, чтобы не было повода попадать тебе под трибунал за убийство.

— Погоди, через день-два я закачу тебе нокаут по всем правилам.

В этот же день я сам прошел к умывальнику. Глядя, как я умываюсь, Володя начал смеяться надо мной:

— А водичку тебе подогреть не надо?

— Иди ты, знаешь, куда?

— Знаю. В баню, в русскую довоенную баню, где сколько угодно горячей воды, чтобы можно было принести тебе хоть одну шаечку.

Я брызнул в него из-под крана.

— Расточитель,— рассмеялся он.— Что бы ты делал месяц назад, когда, как говорят, не работал водопровод?.. Маменькин ты сынок, смотри, как умываются моряки!

Он снял рубашку и начал плескать ледяную воду на грудь, похлопывая себя ладонями и крякая от холода.

— Вот уж, действительно,— сказал я,— Видно, что кроме воды ты ничего не испытывал, морской волк. А знаешь ли ты, как умываются спортсмены?

Я отогнул лист картона в окне и захватил пригоршню снега.

Лицо Володи стало серьезным:

— Не сходи с ума. Запросто простудишься. Ты же столько лежал.

Я рассмеялся. За первой пригоршней последовали вторая и третья.

— А теперь разотри меня полотенцем! Да покрепче! А то я, действительно, еще не могу обойтись без маминой помощи.

После завтрака я осторожно откинул одеяло и внимательно осмотрел кожу на ноге выше гипсовой повязки. Темно-синий глянцевый цвет ее мне не понравился, но Володя, заметив это, успокоил меня:

— У меня так же было, но — видишь — все прошло. И у тебя не будут ампутировать.

Для меня было новостью, что он знает о намерении профессора расправиться с моей ногой.

— Брось,— сказал он еще раз.— Не журись.

И только сейчас я подумал, что был эгоистом, занятым самим собой, и ни разу не поинтересовался Володиной судьбой. Ходит и ходит парень, волоча ногу, так будто ему и положено. А ведь буквально несколько дней назад я слышал, как он уговаривал лечащего врача прописать ему массаж, который, как он предполагал, будет полезен. Ему все время казалось, что врачи в его лечении положились лишь на силу его организма и время.

Он согласен был вынести любую операцию, принимать любые процедуры, лишь бы скорее возвратиться на фронт... А я, жалкий человек, был занят лишь самим собой...

— Ничего, Володя, все будет хорошо. Вылечат. Еще и к прорыву блокады успеешь.

— Ты так считаешь?— с надеждой спросил он.— Я тоже не верю профессору — грозится, что при первой возможности на «большую землю» отправит. А я — разведчик, пойми. Что я там буду делать? Мое дело вот,— он похлопал по подушке, под которой я по-прежнему хранил его пистолет, задумался. Потом, словно очнувшись, попросил:— Дай-ка мне его.

И, взяв, любовно гладя его холодные грани, заговорил взволнованно:

— Хотели отобрать! Говорят, не положено в госпитале... А ты жди, когда тебе новый выдадут, да еще такой попадет, который из-за каждой песчинки заедает.— Он помолчал, взвешивая пистолет в руке. После долгой паузы признался:— В конце концов, дело не в этом... Ты пойми, Сашок, пока эта пушка при мне — я чувствую, что попаду на фронт... Это, как бы сказать... символ, что ли... Держу сейчас его в руках и знаю: скоро поработаю в тылу у фрицев!

Это был, пожалуй, единственный случай, когда Володя разоткровенничался. Даже когда в следующее воскресенье Лада расспрашивала его о ноге, он произнес небрежно:

— Все в порядке, мы еще с тобой попляшем на торжественном вечере в честь прорыва блокады... Можно мне помечтать? Это будет так: командир дивизии награждает меня увольнительной в Ленинград; я при всех орденах и в новенькой форме являюсь к тебе в лабораторию...

— Не скромничай,— рассмеялась Лада.— Если уж мечтать, так по-настоящему. Командир дивизии представляет тебя к очередному ордену и направляет в Смольный, где — на торжественном заседании — должны его вручить. Ты заходишь за мной, я тебя жду в довоенном платье, сшитом для школьного бала...

— И мы идем с тобой, а у меня расстегнут ворот гимнастерки — сверкает тельняшка...

— И тебя не останавливают патрули,— шутливо съязвила Лада.

— И меня не останавливают патрули, наоборот, отдают честь бойцу подплава,— продолжал серьезно Володя.

Они так увлеклись, что забыли обо мне... Что ж, они имели на это право.

А что ждет меня — об этом мне откровенно сказал профессор...

Выражение моего лица было, наверное, настолько безнадежным, что Володя прикусил губу, а затем, как ни в чем не бывало, спросил:

— А ты чего надулся? Помечтай вместе с нами, — и, видя, что я молчу, обратился к Ладе сокрушенно:— Сашка расстраивается, что блокаду без него прорвут. Чудак! С блокадой покончат, так Берлин тебе оставят... Скажи еще спасибо профессору, что ногу обещает сохранить.

А Лада, переведя взгляд с Володи на меня, всплеснула руками, вспомнила:

— Мальчики! Заговорили вы меня! Ведь медали утверждены! За оборону городов-героев. И наша там стоит первой. Она будет сверкать, как золото, а ленточка у нее будет, как молоденькая травка... Свеженькая, свеженькая травка... А на ней — Адмиралтейство... Знаете, оно какое?

— Знаем,— самодовольно сказал Володя.

— Нет,— покачал я головой.

Лада всплеснула руками:

— Саша! Да оно, как... золото... а колонны белые... И все как бы в полете... Золотой шпиль в небе... На фоне заката... А рядом Нева, гранитные набережные...

Она поставила ноги на перекладину табуретки, натянула халат на колени и, обхватив их руками, раскачиваясь, продолжала задумчиво:

— Вы не знаете, какой наш город и как я его люблю... А сейчас идешь по Невскому, и серые фасады, нарисованные на фанере... А фанера раскололась — и там пустота... А на Аничковом мосту нет коней... Ходишь по городу, а они под тобой,— в земле...

Мне показалось, что у нее на глазах выступили слёзы.

Когда она ушла, Володя закурил и, забыв протянуть мне спичку, заявил хмуро:

— Все равно уйду на фронт.

Я вздохнул. Он словно очнулся и, улыбнувшись виновато, сказал:

— У тебя дело сложнее. Но ничего, и ты своего добьешься. Брось грустить!

А наутро мы снова занялись зарядкой и обтиранием снегом. Когда на подоконнике снега не было, Володя выходил на улицу и приносил его полную куртку. Однажды я решил, что и мне настала пора спуститься по лестнице, и, поддерживаемый другом, выполз за стены госпиталя. Стоял ясный февральский день. Небо было по-весеннему голубым. Серенькие воробьи хохлились на проводах. Мимо, по чуть припорошенному асфальту, промчалась машина. В кузове ее сидели девушки в шинелях. Володя не растерялся и запустил вдогонку снежком. В тот момент, когда я не успел еще растереться полотенцем, выскочила разгневанная сестра из соседнего отделения и напустилась на нас. Нам стоило больших трудов ее уговорить, а на следующий день путь на улицу нам был заказан. Соседи по палате, которые до этого с удивлением наблюдали из-под одеяла за нашими оживленными физиономиями и с недоверием поглядывали на багровые от растирания плечи, долго злорадствовали над нами. Володя предложил обратиться за поддержкой к начальству.

— Вот тебе и придется взвалить эту тяжкую обязанность на свои плечи,— рассмеялся я.— Иди к замполиту. Ты же сам говоришь, что вы с ним старые знакомые.

Володя обиделся и ушел в коридор.

Мне надоело сидеть одному, я взял костыли и направился к нему.

В руках у него была газета.

— Читал?— спросил он миролюбиво.— Фон Манштейн идет на выручку группировке под Сталинградом.

— Тот самый, которому здесь надавали по шее?

— Тот.

— Увязнет и там, как увяз в Синявинских болотах.

— Определенно. Здесь карьеру утопил, а там и сам пойдет ко дну, как Паулюс... На, читай: Минеральные Воды освобождены.

Приятная волна коснулась иголочками спины. Мои Минеральные Воды! Ох, как все переменилось!.. Я вспомнил Славика Горицветова, а потом подумал, что напрасно я ропщу на свою судьбу: дай бог, все кончится хорошо, и, может, я попаду на фронт; а уж если на то пошло, то и без ноги жить можно, а вот Славика не вернешь, не порадуешься с ним нашим победам... Минеральные Воды, мое боевое крещение!..

Володины слова дошли откуда-то издалека. Что он говорит? Ах, да! И здесь накапливают силы для прорыва?

— Ну, конечно,— отозвался я.

И как бы в подтверждение наших надежд, в коридоре появился новичок в сопровождении няни.

— Откуда, братишка?— бросился ему навстречу Володя.

— Из-под Мги.

— Как там?

Раненый махнул рукой:

— Уйма. Свежих частей уйма, танков. Рванем не сегодня-завтра.

Володя весело посмотрел на меня и подмигнул.

А на другой день по госпиталю пошли упорные слухи, что блокада прорвана, что соединились части Ленинградского и Волховского фронтов. Но толком никто ничего не знал. Комиссар, появившийся на минутку в ординаторской, загадочно улыбался, разводил руками. Заявил одно: «Ждите новостей». Позже кто-то сказал, что видел его из окна — сам следит, как монтер забирается на электрический столб. Однако свет не вспыхнул, а, значит, молчало и радио.

Но и без радио все стало ясно. Радостные возгласы и аплодисменты, расколовшие настороженную тишину, пружиной выбросили нас из постелей; налетая в темноте на кровати, сбив табуретку, заплетаясь в костылях, я прыжками выскочил в коридор. В конце его, в дверях первой палаты, стоял комиссар, и лампа-молния в выброшенной его руке казалась факелом.

Таким я и запомнил на всю жизнь сообщение о прорыве блокады.

Свершившееся было настолько грандиозным, что даже Володя не сетовал, что не успел быть его участником. Наоборот, желая сделать мне приятное, сказал великодушно:

— Ну вот, ты говорил, что я без тебя уйду на прорыв блокады... Вместе пойдем на штурм Берлина.

А утром, когда за окном вывешивали флаги,— без него, конечно, не обошлось.

Теперь мы обходились без радио и газет — прибывавшие раненые знали во сто крат больше любого журналиста.

— Откуда?

С гордостью:

— Э, брат, я из дивизии Симоняка!

Комментарии были не нужны.

— А ты?

— Батальон Собакина.

Это произносилось таким тоном, словно он сам был Собакиным.

И если кто-нибудь подхватывал восхищенно:— Знаем, герой,— говоривший измерял его взглядом с ног до головы:

— Дура. Не герой, а трижды герой.

В воскресенье Володя не находил себе места — ждал Ладу.

Но вместо нее в палате появилась та самая блондинка, которая когда-то увела его к комиссару. Мы знали, что ее зовут Асей, что она работает секретаршей у главврача и что половина раненых влюблена в нее. Однако видели мы ее редко, потому что она почти не заходила в палату.

Ася была нагружена до самого подбородка подарками, и две молоденькие сестры сопровождали ее, неся тоже по объемистой груде разных свертков и пакетов.

Ася обходила койку за койкой и, наконец, очутилась около меня. Она спросила, что бы я хотел получить. Табак? Кисет? Носовой платок? Может быть, мыло?.. Присесть? Погодите минуточку. Вот она раздаст подарки, тогда посидит немножко. Я наблюдал за ней. Она была очень вежлива, очень мила, очень красива. Я смотрел, как она картинно наклонялась над раненым, протягивала подарок, оттопырив мизинчик с ярким ногтем. В сшитом по фигуре халате, она очень походила на артистку, изображающую на сцене медсестру. Я подвинулся, когда она вновь подошла ко мне. Но она притянула рукой табуретку и уселась на нее, поставив ноги на перекладину. О чем мы будем говорить?— спросила она. Ах, о чем угодно? Она положила руки на колени. У нее были длинные красивые пальцы, на безымянном пальце левой руки сверкало золотое кольцо с камешком.

— Ну, расскажите мне что-нибудь,— сказала она.— Как вы сражались. Какой-нибудь боевой эпизод. Говорят, что вы майор? Нет? Не скрывайте от меня.— Она погрозила мне пальцем.— А тогда почему у вас так много орденов? Ах, не ваши? Да ну, бросьте. Я же знаю.— Она улыбнулась мне, посмотрела на свое кольцо и поиграла им.— Говорят, что вы нарочно легли в эту палату, чтобы быть со своими бойцами? Вы так их любите? Говорят, что и они вас любят?.. Это ваши друзья? Ну, ну — друзья,— Она опять взглянула на кольцо и поиграла им. Потом посмотрела мне в глаза.— Ну, мне пора.

Она поднялась с табуретки.

— Заходите, Ася,— сказал я.

В дверях она остановилась и произнесла, обращаясь ко всей палате:

— До свиданья, товарищи!

Я проводил ее взглядом и вздохнул. И только тут увидел Ладу, которая уже сидела подле Володи.

— Здравствуй, Ладочка,— сказал я.— С праздником тебя! Не забываешь нашу морскую свинку?

— Вы тоже не теряетесь,— улыбнулась она, помахав мне рукой.

— Чисто официальные отношения. На деловой почве. Она секретарь у главного врача.

— Ну, раз секретарь, тогда, конечно, официальные,— пошутила Лада.— Я, между прочим, так и подумала. Да вот Володя что-то не соглашается со мной.

— Наклонитесь, пожалуйста,— попросил я.— Сейчас я запущу в него подушкой.

— Помалкивай, мелкий завистник,— улыбнулся Володя.— Сбежала от тебя твоя секретарша?

Я замахнулся подушкой и сделал вид, что сержусь. Потом откинулся на спину и забросил здоровую руку за голову. Я видел, что Володе с Ладой сейчас не до меня. Но мне было приятно слушать ее восторженный рассказ о Ленинграде. Если ей верить — на свете не было города лучше. Да, настал праздник и у ленинградцев. Только представить — семнадцать месяцев блокады!..

Я скосил взгляд на Ладу. Впервые она показалась мне очень красивой, видимо, радость разгладила морщины, а синие круги вокруг глаз шли ей. Потом я подумал, что ко многим сегодня пришли знакомые девушки, а к одному из соседней палаты явилась даже жена, и только вот у меня по-прежнему никого нет, но, может быть, и у меня будет любовь; правда, чем, например, плоха Ася? Я повернулся на бок и оглядел всех девушек, сидящих около раненых, дольше других задержавшись взглядом на Ладе. Да, конечно, никто из них, даже Лада, не шел в сравнение с Асей. Я долго лежал так и старался себе внушить, что влюбился в Асю, и вспоминал, с каким вкусом она одевается и вообще до чего она хороша. Внушал так упорно, что, в конце концов, мне действительно показалось, что я влюблен в нее.

Я решил, что под любым предлогом завтра добьюсь того, чтобы она пришла посидеть со мной. Вообще, в отличие от Володиной Лады, она сможет приходить ко мне в любое время, когда только нам с ней захочется.

Глава пятая

Со мной в одной роте служил земляк.

Москвич. Славный парень, Лешка.

С одного котелка мы с ним ели так:

Он ложку, я ложку.

(Евгений Винокуров).

Однако все мои мечты полетели к черту, так как в этот же день, вскоре после того, как ушли гости, у меня сильно вскочила температура, и мне уже было не до Аси. Дежурный врач вызвал начальника отделения, благо это было легко сделать, потому что он жил при госпитале. Но профессор не стал меня осматривать и признался, что выпил ради праздника и у него трясутся руки.

— Потерпи до завтра,— добавил он и опять приплюснул мой нос, сказав, что такой русский парень может найти в себе силы потерпеть.

Наутро над моим столом в операционной склонилось несколько человек, и я со страхом ждал их приговора. Я решил, что ни за что не дам ампутировать ногу — соскочу со стола, сбегу из операционной, из госпиталя... Мысли мои прерывались, голова пылала, руки казались толстыми и тяжелыми, как бревна.

Я не ошибся. Решение было общим.

Но вместо того, чтобы ругаться и возражать, я произнес чужим и жалким голосом чужую и жалкую шутку:

— Профессор, не режьте. Кто на мне, безногом, женится?

Произнес и ужаснулся: неужели это я? Не может быть! Это во мне сидит другой человек и выдает себя за меня. Как, значит, я действительно слаб, если он осмелился поднять голову!..

И скорее не от страха, а от обиды на свою слабость у меня выступили слезы.

Однако никто ничего не нашел пошлого в шутке, а наша палатная докторша даже сказала:

— Ну, милый мой, у нас под новый год одна нянечка увезла к себе домой выписанного офицера без обеих ног и без руки. Погрузила на санки и увезла... А из-за такого красавца, как ты, девушки просто драться будут.

Боясь, что спрятавшийся во мне человек произнесет новую пошлость, я закусил до крови губу. Боль заставила его замолчать, а голова моя стала ясной, и ко мне вернулись силы.

Я резким движением приподнялся и, усевшись, сказал твердо:

— Профессор. Еще дело не безнадежное. Я знаю. Дайте мне две недели сроку.

Это был мой голос и мои слова.

— Не будем препираться, Снежков,— сказала палатная докторша.

Не глядя на нее, я повторил:

— Профессор, дайте две недели. Если я не выдержу, делайте через две недели, что хотите.

Он ничего не ответил, а тяжело задышал и начал ковыряться в моей пятке.

Я с тоской ждал его решения.

Потом он вскинул очки на морщинистый лоб и, повернувшись ко мне спиной, заговорил с врачами. Я не мог оторвать взгляда от его лысины. Мысли мои опять спутались, и я понял, что посторонний человек снова поднимает во мне свою голову, и почувствовал, как его слова подступают к моему горлу; еще мгновение, и губы мои разомкнутся и выпустят их наружу. Собирая последние силы, я втянул нижнюю губу в рот — как можно дальше — и прикусил ее. Снова все было в порядке. Я прислушался, к врачам, но значения слов «сепсис», «летальный» — я не знал.

И вдруг профессор с хмурой улыбкой повернулся ко мне и сказал:

— Твоя взяла. Но учти, если будет хуже, не стану ждать двух недель.

Когда мой столик легко покатился к дверям, операционная сестра на ходу склонилась надо мной, и я увидел в ее глазах слезы, от которых мне самому захотелось расплакаться. Марлевым тампоном она стерла кровь с моей губы и, отыскав мою руку, сжала ее. Я ответил на рукопожатие, но столик уже выкатился в коридор, и ее рука выскользнула из моей.

Дождавшись, когда в палате не осталось никого, кроме раненых, я сбросил уксусный компресс со лба и попросил Володю проверить, нет ли в коридоре врача. Никого не было. Тогда я поднялся, взял костыли и чувствуя, как кружится и пылает голова, пошел к заветному окошку.

— Уйди,— сказал я Володе.

Он ушел.

Я взял пригоршню снега и растер свои плечи и грудь докрасна. Я должен был выполнить обещание, данное профессору. Я должен был помочь ему в борьбе с этой проклятой гангреной. К черту тех, кто ноет и не верит в свои силы! К черту тех, кто не верит в жизнь!

Я растирал себя вафельным полотенцем, приговаривая в такт движения рук:

— Я выдержу! Я выдержу! Я выдержу!

Возвратившись в палату, я отдал свой табак Володе:

— Ша! С сегодняшнего дня не курю. Буду просить— не давай.

— Есть не давать,— ответил он в тон.

— Володька,— сказал я.— Мы должны выдержать.

— Ну, чего ты это... Приходится терпеть — война...

— Ты прав.— Я вздохнул и попытался отогнать от себя мрачные мысли.

Он сменил мне компресс:

— Что, брат, не везет?

— Не везет.

Мы помолчали.

— Володька,— сказал я,— вот лежу и думаю: есть вещи, которые не зависят от нас.

— Война?

Я покачал головой:

— Нет, я не об этом. Я согласен сделать, что угодно, но... ничего не меняется от этого. Вот, например, температура... и эта... чертова... гангрена... Неужели человек... бессилен?..

— Ты победишь,— сказал он.

Видимо, я все-таки здорово ослаб, потому что у меня выступили слезы.

— Ты иди,— сказал я.— Мне надо немного вздремнуть.

Он понял меня и, снова сменив мне компресс, ушел.

Голова моя пылала и мысли расплывались. Иногда я проваливался в небытие. И всякий раз, открывая глаза, я видел рядом с собой Володю Я вяло улыбался ему и кивал головой:

— Иди.

Вечером, вытащив у меня из-под мышки термометр, он весело воскликнул:

— Ну, вот, видишь! Ниже стала! Уже тридцать девять.

Я сделал вид, что поверил ему.

Так длилось несколько дней. Я терял сознание, приходил в себя, отвечал на вопросы врачей, обменивался словом-двумя с Володей, немного ел, принимал стрептоцид и снова забывался.

Как-то, очнувшись, я услыхал шепот своего соседа по койке:

— Тише ты, дура. Не буди Сашку.

Играли в домино. Я слышал слабый стук костяшек. Коптилка тускло освещала стену, в которую упирался мой взгляд.

— Тише, говорю тебе.

— Да,— протянул другой голос,— жалко Сашку, хороший парень. Все-таки глупо устроена жизнь: хорошие люди чаще умирают, чем плохие...

— Не каркай.

— Каркай — не каркай, его песенка все равно спета.

— Ты, чертова кукла!— зашипел на него Володя, отбрасывая табуретку.— Посмей еще раз сказать, что он умрет, я из тебя котлету сделаю!

Я услышал легкую возню, шепот; слезы заволокли глаза, и я потерял сознание.

Я не знал, сколько времени пролежал так, во всяком случае, очевидно, долго, потому что однажды обнаружил рядом с собой Ладу, которая приходила только по воскресеньям.

Она взяла мою руку и, глядя лучистыми глазами, сказала:

— Саша, я принесла вам мандарины.

— Давай, брат, поешь,— добавил из-за ее спины Володя.— Ты же обещал сделать все, что от тебя зависит.

Я слабо улыбнулся.

— Какой официальный тон. Ты не переквалифицировался в доктора?

— Я переквалифицировался в надсмотрщика над подопытным кроликом, который не хочет есть добровольно.

— Фантазия из тебя так и прет. Молодец.

— Помалкивай. Ешь мандарины...

Лада очистила один и положила мне в рот прохладную сочную дольку.

Съев ее, я сказал:

— Я бы лучше закурил.

— Вы видели еще такого олуха?— развел руками Володя.— А в футбол ты сыграть не хочешь?

— Хочу.

— А если хочешь, так ешь. Твой путь на футбольное поле лежит через мандарины.

— Через целые мандариновые рощи,— вставила свое слово Лада, кладя мне в рот новую дольку.— Не унывайте, Саша. В мире куча великолепных новостей. Все страны восхищаются нашими успехами. Вон английский король поднес Сталинграду почетный меч.

— И на том спасибо, раз на большее они не способны,— усмехнулся я.

— А правда, мальчики,— сказала оживленно Лада,— год назад только и разговоров было: когда откроется второй фронт? А сейчас никто не говорит. Утром встаем и знаем: сегодня опять «В последний час» будет! А когда нет — удивляемся.

— Да,— сказал я.— Я это в декабре еще заметил. Просто в привычку вошло. А когда нет — думаешь, напечатать не успели.

— Все хорошо, Саша. И вам пора поправляться.— Вдруг Лада всплеснула руками:— Знаете, что я вчера увидела в столовой? Недоеденную тарелку супа! Только подумать: недоели!— и, видимо, решив, что это не произвело на нас впечатления, сообщила:— Ходят упорные слухи, что скоро увеличат паек.

Потом улыбнулась:

— А пока больные должны питаться мандаринами.

Я поймал ее руку и поднес к губам:

— Вы — изумительная, Ладочка.

— А костылем не хочешь?— шутливо спросил Володя.

Не спуская с него глаз, улыбаясь, я отыскал другую Ладину руку и поцеловал.

— Повяжи свою голову полотенцем. Будешь очень похож на Отелло.

— Когда выздоровеешь, между нами состоится дуэль.

— Я уже выздоровел.

— Лада, давай нам пистолеты,— сказал Володя.

— Я вам лучше дам по мандарину.— Она снова положила мне дольку в рот.— Знаете что, мальчики, кончится война, и давайте все вместе уедем на юг, в мандариновые рощи. Мне так хочется, я никогда не бывала на юге...

Я смотрел в ее худенькое лицо с синевой под глазами и думал, что ей не меньше, чем нам, необходим отдых. Да, скорее бы разбить врага и наладить жизнь, чтоб можно было наших любимых избавить от тех невероятных тяжестей, которые легли на их плечи! Вот она — девчонка, студентка, ничего не знавшая, кроме книжек, сидит передо мной. Что ей пришлось вынести в этой проклятой блокаде! Ломтик хлеба на весь день, согнутая над микроскопом беспомощная спина, общежитие, в котором замерзает вода и бегают крысы... Какой ценой она достала эти мандарины зимой сорок третьего года в Ленинграде?..

Этот день оказался для меня переломным. Наутро я уже сделал зарядку, но обтереться снегом не дал мне Володя. Он просто-напросто схватил меня за плечи и оттащил от окна. Однако через несколько дней он уже сам растирал мои плечи полотенцем. Чем лучше я себя чувствовал, тем больший аппетит появлялся у меня. Как раз в это время повысили наш паек, и я, пожалуй, не испытывал голода. Иногда нам удавалось вырваться на улицу, и мы скидывали пижамные куртки и рубашки и не жалели снега. Тела наши становились багровыми и наливались силой. Вскоре мне сняли гипс с руки.

Электрический свет и радио мы уже принимали как должное.

Однако враг упорствовал. Обстрелы были еще более жестокими, чем прежде. Говорили, что особенно достается Кировскому заводу и «Треугольнику». Лада, по-моему, работала как раз в том районе. У меня сжималось сердце от ужаса и тоски. Но я ничего не говорил Володе и с остервенением натягивал на голову наушники.

Однажды, когда я лежал и слушал, как Яхонтов читает вступление к «Медному всаднику», и смотрел на тающие на мартовском солнце сосульки, ко мне подошел профессор и, ткнув меня в нос, заявил:

— Ну, Саша, с меня бутылка коньяку. Приезжай после войны — буду твоим должником.

Я торопливо сдернул наушники и спросил:

— А когда я смогу бросить костыли, Василий Петрович?

— Не так скоро. Однако, бросишь.

— А когда на фронт?

Он снова приплюснул мне нос и сказал:

— Знаешь сказку про лисицу, которая сначала попросилась переночевать у порожка, потом на скамеечке, а в результате забралась на печку? Так вот, не будь лисицей из этой сказки, ибо она плохо кончила.— Он помолчал.— Отправлю тебя скоро на «большую землю», здесь тебе с костылями делать нечего.

— Василий Петрович, а как насчет футбола?

— Приезжай в Ленинград, будешь болеть за наш «Электрик».

— А если я захочу забить гол вашему «Электрику»?

— Забить? Никогда, мой милый.

«Там еще посмотрим, — усмехнулся я и подумал удовлетворенно:— Главное, ногу я сохранил».

По ночам, когда даже Володя не наблюдал за мной, я снимал повязку с ноги и ощупывал ступню. Стоило посильнее на нее нажать, как острая боль пронзала меня до самой головы. Мог ли я когда-нибудь подумать, что моя ступня будет напоминать зубья пилы — так была раздроблена пяточная кость. В синем свете электрического ночника нога казалась мертвой.

Однажды, когда мы с Володей делились воспоминаниями, в палату вошла Ася и, едва заметным поклоном извинившись перед нами за то, что прерывает наш разговор, сказала мне:

— Я слышала, что вы плохо себя чувствовали. Только поэтому я не могла принести вам обещанного подарка. Вручаю при первой возможности.

Она протянула мне флакон духов с французской этикеткой.

— Благодарю вас,— сказал я.— Садитесь, пожалуйста. Володя, подвинь табуретку. Простите, что я не сам это делаю. Какой великолепный подарок! Уникальная вещь! Где вы достали такие духи?

— Не лопни от натуги, фонтан красноречия,— сказал Володя, ставя табуретку.

Ася с недоумением взглянула на него.

— Не лезь вон из кожи, морская свинка,— сказал я.

— Это что, пикировка из-за меня происходит?— спросила Ася.

— Не обращайте внимания, это у нас послеобеденный обмен любезностями. Для пищеварения.

Неожиданно Асе это понравилось. Она рассмеялась.

Я спросил:

— Так где вы достали французские духи?

— Отец привез из командировки. Вылетал во французскую эскадрилью «Нормандия».— Она сообщила об этом, как о самой обычной вещи.

— А он у вас кто, простите?

Оказалось, что он крупный хирург. А ее дядя— начальник нашего госпиталя. А другой дядя — тоже медицинское светило. А его племянник... В общем, она мне рассказала о целой династии замечательных врачей. Она и сама пошла по их стопам, да помешала война, отец не отпустил ее от себя, так как она — единственная дочь, а мать у них утонула еще в тридцать девятом.

Она рассказывала, а я любовался ее оливковой кожей и миндалевидными глазами и раздумывал, можно ли взять ее за руку или нет.

Она не отдернула руки...

Я перебирал ее пальцы...

Так мы просидели почти до самого вечера. Уходя, она пожелала мне доброй ночи.

Я долго не мог уснуть. Володя видел это и несколько раз подходил, но мне не хотелось разговаривать.

Утром он не ответил на мое обычное приветствие. «Стоило стать между нами девушке,— подумал я горько,— и готова размолвка». Однако первый я мириться не хотел, так как не считал себя виноватым, взял костыли и пошел в коридор. Потом неожиданно я очутился у дверей главврача, где в отдельном кабинете сидела Ася, и вошел к ней. Она оказалась свободной, так как ее начальник уехал в санупр.

В разгар нашего разговора приоткрылась дверь и показалась Володина голова:

— Саша, можно тебя?

— Что случилось?

— Большие неприятности!

Я вскочил, как от удара, и даже не попрощался с Асей. Черт возьми, ведь сегодня был страшный обстрел! При этой мысли у меня все похолодело внутри. Но Володя меня успокоил.

— Лада завтра уезжает,— сказал он, задыхаясь.

— Как уезжает?— не понял я.

— Ну, не одна, конечно. Вывозят из Ленинграда их институт или лабораторию, в общем, где она работает. Вот ее записка.

Я прочитал записку. Стараясь его успокоить, сказал:

— Ну, и хорошо. Там она хоть избавится от дистрофии.

— Да. Но их решили вывезти по последнему льду. Через Ладогу... Главный здесь?

— Нет.

— Ты не мог бы через свою Асю достать мне пропуск? Я должен проститься.

Я оперся на костыли и покачался, раздумывая.

— Постараюсь.

Я вернулся к Асе и объяснил, в чем дело.

Ася отошла к окну. Я не видел ее лица, но, по-моему, это ей не понравилось.

— Ну, пожалуйста. Сделайте это ради их любви.

Я видел сбоку, как она усмехнулась.

За окном раскачивались на ветру голые деревья. Земля в сквере местами вытаяла. На асфальте, за металлической решеткой, блестели лужи. За ними была глубокая воронка, огороженная ржавыми кроватями.

Я приблизился к Асе, откинул ее пышные золотистые волосы и поцеловал в ложбинку на шее.

Она потерлась о меня плечом, потом взяла меня за подбородок, взглянула без улыбки долгим взглядом в мои глаза. Вызвала по телефону наше отделение и сказала, что по распоряжению главного врача больной Шаромов отпущен в город до восьми часов вечера.

Я чмокнул ее в щеку, выронил костыль, подхватил его и выскочил за дверь.

Когда Володя надевал чужое потрепанное обмундирование, я напомнил ему об орденах.

Он странно посмотрел на меня, опустил взгляд и продолжал молча натягивать сапоги. Потом сказал, не поднимая глаз:

— Ты прости, но я иду к Ладе, а не к Асе.

Он был прав...

Вдруг я вспомнил о подаренных мне духах и сказал:

— Передай, пожалуйста, от меня.

Он ответил благодарным взглядом.

Вернулся он часа через два, лег на койку и закурил. Когда сестра наругала его за это, молча ушел к окну, у которого мы раньше обтирались снегом, и прислонился к стене. Я встал рядом с ним. Мы смотрели во двор и ничего не видели.

По утрам он не отвечал на мои приветствия. А я изо всех сил старался сгладить самые тяжелые для него дни до первого Ладиного письма и кричал, как прежде:

— Хватит спать, тюфяк ты этакий!

Он слабо улыбался в ответ, словно просил извинения за несуществующую вину. А я от нечего делать ковылял к Асе и, когда у нее никого не было, усаживался подле нее в глубокое кожаное кресло. Приятно было смотреть, как она снимает трубку то с одного, то с другого телефона и барабанит пальцами по столу.

Как-то вечером она мне сказала, что дней через десять выписывают большую партию выздоравливающих.

— Среди них как будто бы многие из вашей палаты.

— Вероятно, большинство, кроме меня и Володи.

— Кстати, что с ним?

— Он был в разведке, и в немецкой землянке их накрыл наш снаряд. Ему бревном придавило ногу. Сейчас у него что-то с коленной чашечкой. Он просится в часть, потому что при ходьбе совсем не чувствует боли. Я на днях разговаривал с профессором, он говорит, что об этом и думать нечего. Но Володька этого не знает.

— Он мне не нравится. Оба вы мальчишки, воображающие себя мужчинами. Но у него эта черта развита до гиперболических размеров.

Я неопределенно пожал плечами.

Надо было рассказать Володе о том, что предполагается выписка новой партии, но мне стало жаль его: только напрасно будет нервничать — все равно не выпишут...

Скоро пришло письмо от Лады. Судя по штампу, она опустила его в Москве. Написано оно было в дороге и состояло из общих фраз. Володя невероятно обрадовался и, по-моему, вскоре выучил его наизусть.

— Скорей бы она доезжала до места и сообщила адрес, а то на днях из нашего госпиталя отправляется уйма народу на фронт. Ты слышал?

— Нет,— солгал я.

— Мне никак нельзя уйти, не дождавшись ее адреса.— Он помолчал и после паузы произнес, как заклинание:— Я не могу ее потерять.

— Не огорчайся, тебя не выпишут.

— Да?— посмотрел он на меня отсутствующим взглядом.

Встречи с Асей помешали мне видеть перемену, происшедшую с моим другом. Я не обращал внимания на то, что он стал молчалив и целые дни лежал на кровати. Я выходил в пустой коридор и присаживался у окна в ожидании Аси. Стояли солнечные дни. Снег таял. Девушки в комбинезонах засыпали гравием свежие воронки в асфальте. Воронок было много: перед моим окном большая, за ней — несколько маленьких, а дальше опять большая рядом с упавшей стеной дома и грудой щебня, из которого торчали железные балки... Проходил час - два, и ко мне забегала Ася, иногда всего на минутку. Мне доставляло удовольствие перебирать ее тонкие пальцы...

Однажды, когда мы стояли у окна, появился Володя. Взглянув на меня, он резко повернулся и ушел.

Минутой позже я застал его на койке в обычной задумчивой позе.

— Ну, морской волк, что скажешь?

Но у него не было желания шутить.

— Слушай, Саша...

— Да?

— Еще одна услуга: попроси у нее, пусть она внесет меня в списки выбывающих.

— Да кто тебя выпишет, чудак?

Он улыбнулся виновато и сказал:

— Попроси. Она может.

— Что ты повесил нос?— спросил я, делая вид, что не вижу его состояния,— Не журись, придет от Лады письмо.

— Это не имеет значения. Я все продумал. Ты еще будешь лежать долго и перешлешь мне ее адрес...

Я пошел к Асе и вызвал ее в коридор.

Она поняла, чего я добиваюсь, но не соглашалась.

— Ты пойми,— убеждал я ее,— это мой друг. Ну, рискни из-за него. Лечи — не лечи, он все равно уйдет в часть. Он даже пистолет для этого бережет... Его не удержать. А тебе не попадет. Никто не узнает, что это ты внесла его в списки.

Ася не соглашалась. Она считала, что Володя мне не пара, и не хотела ничего для него делать.

Мы повздорили. Я сказал Володе, что сделать это невозможно.

— Все равно уйду,— упрямо сказал он.

И я знал, что он исполнит свое обещание.

По утрам я будил его, как обычно:

— Вставай, морской лев! Проспишь все на свете, дохлый ты морж!

Я изо всех сил старался развеселить его, но все прозвища, над которыми я прежде не задумывался, казались мне сейчас плоскими. Может, поэтому он и не отвечал на них. Казалось, от всего, что было между нами общего, у нас остались только обтирания да зарядка.

И вдруг все стало по-прежнему. В хмурый дождливый денек, когда так хотелось спать, что я даже не пошел к Асе, Володя запустил в меня первой попавшейся под руку подушкой и закричал:

— Поднимайся, спящая красавица! Тебе привет из столицы!

Он стоял посреди палаты и размахивал письмом.

— Давно бы так, кролик,— сказал я.

— Ах ты, чучело!— он подошел и звонко ударил меня по плечу.

Я ответил тем же.

Вскоре мы уже пытались положить друг друга на обе лопатки на моей кровати.

К нашему удивлению, Лада сообщала, что их оставили в Москве, работа продолжена буквально с ходу, она сняла угол у милой старушки и что все хорошо.

В субботу Володя добился, чтобы его вызвали на комиссию, где ему сказали, что с ногой у него стало лучше и что его выпишут в нестроевые. То, что нестроевики на фронт не попадают, его не огорчало. Он ликовал. Подмигивая мне, говорил:

— Там-то уж я добьюсь, чтобы меня затребовал генерал.

Он взял у меня пистолет и начал любовно чистить его.

А во вторник пришла ко мне Ася и сказала, что, наконец, она оформила мне увольнительную записку на завтрашний день и что завтра же выписывают ребят в батальон выздоравливающих. Но об этом она сообщила между прочим, а главное: весь день мы проведем у нее дома, отец вылетел в командировку, она будет сама хозяйничать, у нее есть много вкусных вещей, и вообще все будет прелестно.

Наутро, даже при помощи нянечек, сестра-хозяйка не успевала разносить по палатам обмундирование. Володя нацепил ордена и медали. Все это вместе с гвардейским значком выглядело очень внушительно.

— Молодой человек,— кричал я ему через палату,— отдайте огнестрельное оружие! Иначе пойдете к комиссару!

— Ах, ты, ржавое колесо!

Мы били друг друга по плечам, по спине, отстранялись, весело смотрели в глаза.

— Так договорились, Сашок? Связь через Ладу. Адрес хранишь?

— И не подумаю, Володька, дружище ты этакий!

— Пиши чаще, тебе тут нечем больше заниматься.

— По десять писем на день, тебя устраивает?

— Эх, братишка ты мой!

Палата напоминала торжище. Люди менялись ботинками, гимнастерками, натягивали их на себя, снова снимали. Два раза заходил лейтенант, стараясь перекричать всех, проверял списки. Незаметно подошло время обеда, который выписываемые должны были получить на новом месте. Их накормили здесь. Потом прошло еще несколько часов, снова прибежал озабоченный молоденький лейтенант со списком в руках.

Мы с Володей сидели на моей койке, когда в дверях появилась Ася.

— Может, тебя можно, Саша?— спросила она холодно, и только сейчас я вспомнил об увольнительной, которая лежала в моей тумбочке.

Я взял костыли и вышел к Асе. Халат у нее был накинут на плечи, золотистые волосы идеально уложены над смуглым лбом. Я чувствовал запах дорогих духов.

— Ну?— спросила она ледяным топом.

— Что — ну?— спросил я резко, чувствуя себя виноватым перед ней.

— Почему ты не пришел?

— Видишь ли...

— Я ничего не вижу!

— Это мой друг...

— Плевать я хотела на твоего друга!

Я повернулся и направился в палату.

— Недалеко ты ушел от него! — крикнула она вдогонку.

Володя настороженно смотрел на меня.

— Ничего, друг, все в порядке,— сказал я, стараясь улыбнуться, и прислонил костыли к тумбочке.

— Не журись, —поддержал он меня.

— Ничего, все пройдет.

— Дружище ты мой! Давай поцелуемся.

— Будь здоров, Володька.

— Будь здоров.

Через несколько минут я проводил его через двор. Володя старался не отставать от остальных. Я видел, какого напряжения ему стоит, чтобы не показать хромоту.

Старшина взял списки у лейтенанта и построил людей. Володя шагнул из строя. Мы взяли друг друга за плечи. Один костыль у меня свалился. Володя подобрал его. Мы трижды поцеловались.

Я чувствовал, что кто-то на меня смотрит, и обернулся. У подъезда стояла Ася. Ее гримаса заставила меня еще раз притянуть Володю и поцеловать в губы.

Ася отвернулась и пошла через двор, размахивая сумочкой.

— Бывай здоров, Володька!— крикнул я.

Люди строем вышли за ворота. Я подошел к чугунной решетке. В тени было грязно, лежал нерастаявший снег. Тапочка сразу промокла. Через решетку я увидел, как по асфальту прошли люди. Володя шагал позади всех, немного загребая ногой в большом ботинке. Панель была совершенно сухая. Дальше, за асфальтом, раскинулся скверик. В нем уже пробивалась зеленая трава. Я взял у соседа папиросу и прикурил, не спуская глаз с Володи и обжигая пальцы.

Письмо от него пришло через неделю. Читая его, я улыбался: только наивные люди могли думать, что он не попадет в свою разведку.

А еще через неделю неожиданно выписали всех нас и отправили на «большую землю». Госпиталь был почти пуст, очевидно, ожидалось большое наступление.

Уже сидя в автобусе, я увидел Асю. Она стояла на асфальте. Когда я встретился с ней глазами, она грустно помахала мне рукой. Я прильнул к. стеклу. Машина повернула, и Ася осталась за углом.

Глава шестая

Так я пишу. Пусть не точны слова,

И слог тяжел, и выраженья грубы!

О нас прошла всесветная молва.

Нам жажда выпрямила губы.

Мир, как окно, для воздуха распахнут.

Он нами пройден, пройден до конца,

И хорошо, что руки наши пахнут

Угрюмой песней верного свинца.

(Николай Майоров).

В любую погоду из окна, у которого стоит моя койка, виден густой дым над горизонтом. Это дымит ГРЭС. Когда небо ясное, отчетливо вырисовываются ее трубы. На днях, при закате солнца, даже сверкал застекленный второй этаж станции.

Мне ни к чему костыли, потому что до окна — всего два шага. Я пододвигаю табуретку, кладу раскрытую книгу на подоконник, но не читаю, а смотрю на ГРЭС.

Наша Раменка, как и большинство ближних поселков, работает на ГРЭС — снабжает ее торфом. Вокруг, на десятки километров, раскинулись болота. Они тоже хорошо видны из окна госпиталя. Болота перемежаются лесами. Говорят, что в двух километрах от Раменки есть прекрасный лиственный лес. В нем уже распустилась черемуха. Раненые уходят туда на прогулку под присмотром сестер. В такие часы, когда в палатах остаются одни лежачие, я спускаюсь вниз, где в вестибюле перед раздевалкой, в которой когда-то раздевались школьники, а сейчас хранятся простыни и белье, стоит большой бильярд. Я лениво прыгаю вокруг него на одной ноге, играя сам с собой. Если шар перескакивает через борт и, гулко отскакивая от каменных плиток, укатывается в угол, я ковыляю за ним, приступая на пальцы забинтованной ноги. На пятку приступать мне больше никогда не придется. Так сказали врачи...

Если раненые застают меня за бильярдом, они шумно начинают уговаривать сразиться с ними. Мне кажется, это не потому, что я однажды обыграл всех, а потому, что многим из них нравится, что с первого дни пребывания в Раменском госпитале я делаю по утрам зарядку и обтираюсь холодной водой. Когда мы сюда приехали, лежал последний снег. Я не давал себе поблажек и только сожалел, что со мной не было моего друга. Обтираться снегом приходилось в одиночестве. Зато позже некоторые из раненых стали брать с меня пример. Вот они-то больше всех и приставали ко мне, чтобы я сыграл с ними. Но я уходил в палату и ложился на койку.

По ночам в палате терпко пахло черемухой. В распахнутое окно дул прохладный ветер. Он приносил паровозный дым со станции. Запах дыма перемешивался с запахом черемухи. В такие ночи хорошо думалось. Я думал о Володе, который посылал мне не очень грамотные. но очень остроумные письма, вспоминал Ладу и Асю. Как-то я даже решил, что напишу утром Асе, но так и не написал. Володе я сообщал о своей жизни, но получалось это у меня до того неинтересно, что постепенно я писал все реже и реже, пока совсем не оборвал переписку. И вот тогда-то я получил телеграмму от Лады: «Обеспокоены твоим здоровьем срочно сообщи Володе». В эту ночь, когда все уснули, я, несмотря на дождь, распахнул створки окна и долго стоял, прижавшись к косяку.

Сейчас, когда меня уверили в том, что я останусь хромым, я снова начал курить. Курил даже ночью. Приятно было затянуться до головокружения. Я следил, как струйки дыма вырываются на улицу. Пахло прибитой пылью — очевидно, с волейбольной площадки под окном — и свежестью. Капли дождя разбивались о стекло и мелкими брызгами оседали на щеке. «Распустился,— подумал я о себе,— распустился здесь, под теплым одеялом, под белоснежной простыней, а каково там Володьке, в такую погоду! Может быть, он продирается сейчас через лес, и вода с деревьев течет за ворот его маскхалата, и в небе висят осветительные ракеты, и из-за любого куста может полоснуть автоматная очередь... Неужели я не добьюсь, чтобы моя нога действовала?»

Утром я написал по большому письму Володе и Ладе, а во время обхода попросил у начальника отделения уделить мне несколько минут.

— Ну, что у тебя опять там?— спросил он недовольно.

Он нисколько не походил на ленинградского профессора, который любил приплюснуть мой нос... Он стоял, заложив руки за спину, раздраженно глядя на меня через плечо, и голова его сверкала, как бильярдный шар, который я гонял в одиночестве.

Но я все-таки сказал:

— Несколько минут. В любое время, когда вы сможете выделить их.

Он зачем-то посмотрел на часы и бросил кратко:

— Зайди сразу после обхода.

Когда я пришел в его кабинет, моя история болезни лежала у него на столе. На стульях, обтянутых белыми чехлами, сидели врачи.

Он просмотрел историю болезни и сердито взглянул на меня. Спросил:

— Ты что? Домой торопишься? Так мы не имеем права тебя выписать. Если твою ногу оставить сейчас без присмотра — ты ее лишишься.

— Доктор,— произнес я,— скажите мне одно: буду я ходить или нет?

— Ходить, ходить,— проворчал он.— Когда-нибудь в будущем. Сильно хромая. Осторожно. С посошком, как ходят старички.

— А что для этого надо сделать?

— Ничего,— сказал он отрывисто.— Когда образуется костная мозоль... И с посошком, с посошком.

— Доктор, а я смогу играть в футбол?

— Ты что, смеешься над нами? .

Прикрывая дверь, я видел, как он в раздражении бесцельно отодвигает и задвигает ящик письменного стола. И еще мне показалось, что он сердито взглянул на мою докторшу, которая перевела взгляд с меня на него и передернула плечами.

«Что ж,— подумал я,— чем ждать, когда костная мозоль образуется сама, мы заставим ее пойти нам навстречу».

Я приступил на пятку. Боль иголкой вонзилась в нее и прошла до головы. Я сделал несколько шагов, опираясь на костыли, и когда боль улеглась, снова приступил на ногу. Впереди, у окна, за столом сидели сестры. Я изобразил на своем лице безразличную улыбку и прошагал мимо них, словно боли никакой не было. Никогда коридор не казался мне таким длинным, как на этот раз. Дойдя до палаты, я с усмешкой подумал, что долго такого самоистязания не выдержу. Но Ладина телеграмма, которая хрустнула в кармане халата, заставила меня подняться с койки и направиться в обратный рейс. Снова иглы, впивающиеся в мозг через равные промежутки времени, снова безразличная улыбка подле сестер. Когда я возвращался на койку, холодный пот покрывал мой лоб...

А в общем это просто. Не надо ждать, чтобы все разошлись, гуляй себе по коридору из конца в конец и только делай вид, что ты не ступаешь на ногу. Костыли размеренно постукивают по паркетным плиткам.

— Ну, наш Саша что-то сегодня разгулялся.

Я улыбаюсь сестренке, произнесшей эти слова, и говорю:

— Сидеть надоело.

Ночью нога горела, но я вспоминал, как несколько месяцев назад научился вставать, и подумал, что нет такой боли, которую нельзя преодолеть. Правда, тогда рядом со мной был друг. Но, в конце концов, ведь и я стал опытнее и мог сейчас обходиться без его помощи. Только не надо унывать. «Вспомни лозунг нашего профессора: неунывающие всегда выздоравливают»,— сказал я себе и поднялся с койки. Глядя в раскрытое окно, нюхая сирень, которая стояла в стеклянной банке на подоконнике, я оперся на ногу. Через некоторое время я поймал себя на том, что нервно ломаю ветку сирени и шепчу:

— Боль можно преодолеть...

Полная луна висела над самым лесом и освещала все вокруг. Было так светло, что я видел каждый лепесток сирени. Я загадал: «Если найду «счастье», то уже скоро не буду испытывать боли».

Однако цветочка с пятью лепестками я не нашел, но это почему-то не огорчило меня, и я, растирая ноющую ногу, вскоре спокойно уснул.

Утром, после зарядки и растирания, я присоединился к бильярдистам. На этот раз мне не удалось одержать победы, очевидно, потому, что я больше думал не о шарах, а том, как бы чаще приступать на раненую ногу. Я уже не прыгал вокруг бильярда, а шагал, и думал только, как бы ребята не заметили капель пота, выступающего на моем лбу. А через несколько дней, увлекшись игрой, я даже начал забывать о боли.

Когда не хотелось играть в бильярд, я шагал по коридору, а иногда и выбирался в поселок. Мне больше нравилось ходить одному, потому что тогда не надо было спешить и можно было обращать внимание на то, чтобы не всякий раз нагрузка ложилась только на костыли.

Поселок был маленький, даже на костылях я проходил его из конца в конец. На станции стояли вереницы вагонов с торфом, дымили паровозы, было грязно. Я избегал этих мест и уходил в другую сторону. Но где бы я ни оказывался, мне отовсюду была ясно видна деревянная вышка, расположенная в центре поселка. На этой вышке день и ночь дежурили девушки из МПВО. Многие из наших ребят завели с ними знакомство, и девушки заглядывали в госпиталь, когда у нас показывали кино или выступали артисты, приехавшие из областного города. Однажды я проходил под вышкой, напевая песенку про парня, которому все удается.

Потому что легкая рука Была у молодого моряка. Поступь широка, Смелость велика, И к тому же легкая рука,—

мурлыкал я себе под нос, лениво переставляя костыли по доскам тротуара, стараясь увереннее приступать на раненую ногу. Было весело от того, что нога болит не сильно, и я уже мечтал, как научусь ходить, пусть прихрамывая, как Володя, но все же ходить, как говорят, «на своих двоих», и, чем черт не шутит, отправлюсь на фронт; чем я, в конце концов, хуже моего друга?

В это время к моим ногам упала записная книжка в черном клеенчатом переплете. Наклонившись, я подобрал ее и поднял взгляд на вышку. Девушка в пилотке, из-под которой выбились волной русые волосы, свесилась через деревянные перила и с улыбкой смотрела на меня.

— Выкуп,— сказал я и поднял книжку над головой.

— А я надеялась, что вы рыцарь и не будете заниматься вымогательством,— рассмеялась она.

— Конечно, заманчиво быть произведенным в сан рыцаря, но еще заманчивее получить выкуп.

— А что вам надо в качестве выкупа?

— Ну, хотя бы цветок, который вы держите в руках.

— А если мне его жалко, потому что это подарок?

Она помахала красным махровым цветком. Я ничего не ответил и сделал вид, что читаю записи в книжке. К моему удивлению, она не рассердилась, а, перегнувшись еще сильнее через перила, спросила:

— Как я вам нравлюсь на карточке? Все говорят, что я на ней похожа на артистку.

В оборот переплета была вклеена карточка, а под ней написано: «Ирина Михайловна Бояринцева». Я перевел взгляд с фотографии на хозяйку и сказал:

— А правда, Иришка, вы здесь, как Любовь Орлова или Дина Дурбин.

Познания мои в этой области дальше не шли, по девушку они, видимо, вполне устраивали, потому что она сказала:

— А вы, оказывается, разбираетесь. Между прочим, меня папа тоже зовет Иришкой.

Я промолчал и начал читать записи. «Молчи, скрывайся и таи и чувства и мечты свои. Пускай в душевной глубине восходят и зайдут оне, как звезды ясные в ночи; любуйся ими и молчи». «Юность, прекрасная юность, когда страсть еще непонятна, лишь смутно чувствуется в частом биении сердца. Что может быть род- нее рук любимой, обхвативших шею, и — поцелуй, жгучий, как удар тока». «Нету лета без июля, нет июля без цветов. Нет любви без поцелуя, в поцелуе вся любовь».

Я прочитал еще несколько цитат, но, кроме слов Николая Островского, ничего не узнал. Усмехнувшись, подумал: «До чего странные вещи могут соседствовать в записной книжке девушки».

Пройдя за ограду, кольцом опоясавшую основание вышки, я положил находку на ступеньку и сказал Иришке:

— Возьмете, когда спуститесь.

— Да, пожалуй на костылях сюда забираться неудобно. Спасибо. Держите выкуп!

Я поймал цветок и поднес его к лицу.

— Благодарю вас. Приходите смотреть кино.

— С удовольствием. У вас по четвергам? Значит, завтра?

— Да.

— А что будет, не знаете?

— Обещали «Два бойца».

— Хорошо, приду. А вы встретите?

— Обязательно. До свидания! Счастливо вам дежурить! Не прозевайте ни одной эскадрильи!

Она рассмеялась и помахала в ответ.

А я пошел дальше по узким улочкам Раменки. Мне нравились одноэтажные домики с кустами малины и смородины под окнами, с рябинкой у крыльца, нравились резные наличники окон и железные флюгера в виде петуха над их крышами, нравились лохматые псы, провожавшие меня равнодушным взглядом, и сонные кошки на подоконниках. Пахло зеленым луком, укропом и картофельной ботвой. Монотонно скрипело колодезное колесо, звенела цепь, ударявшаяся о бадью.

В конце улицы я остановился и обернулся, чтобы посмотреть на вышку. Освещенная солнцем, она ясно вырисовывалась сквозь листья липы...

За поселком простирались луга. Одуряющий запах скошенных трав ударил мне в лицо. Пронзительно стрекотали кузнечики. Прозрачные стрекозы трепетали в знойно струящемся воздухе. Я уселся над канавой и, расстегнув халат, подставил плечи солнцу.

Мне так понравилось это место, что я пришел сюда и на другой день. Горячие лучи и запахи луга разморили меня, и я даже задремал и лениво подумал, что долго еще не пойду в госпиталь, черт с ним, с ужином, но вдруг вспомнил, что обещал встретить Иришку перед кино, которое обычно начиналось сразу после ужина. «Зачем мне понадобилось звать ее?— упрекнул я себя.— А, впрочем, разве она не найдет знакомых? Не пойду, пусть смотрит кино без меня». Я лениво перевернулся на спину и полежал так, но потом все-таки заставил себя подняться.

Позже, раскачиваясь на костылях подле госпитальных ворот, я подумал, что надо было побриться. В голове возникла картина: бреющийся Володя перед приходом Лады. Я вздохнул: «Очевидно, ради нее побрился бы и я...»

Однако три девушки в военной форме заставили мое сердце забиться учащенно. Я шагнул навстречу. Иришки среди них не оказалось, хотя, судя по погонам, это были ее подружки. Она появилась вскоре, и я чуть не прозевал ее, так как не ожидал, что она будет в шелковом платье. Мне кажется, мы оба несколько смутились, когда здоровались. По крайней мере, нам было легче разговаривать в тот раз, когда я стоял на земле, а она свесилась ко мне через перила с высоты. В молчании прошли мы в зал. И здесь она чувствовала себя, видимо,, так же неловко, как я. Мы оба старались занять как. можно меньше места, боясь прикоснуться друг к другу плечом. До половины фильма я почти не видел, что делается на экране, и думал, надо взять Иришку за руку или нет. Однако я больше всего боялся показаться ей неопытным мальчишкой, и это вселило в меня решительность.

Пальцы ее вздрогнули и легко сжали мою ладонь. Мы оба замерли от напряжения. Через несколько минут я погладил их — мягкие и горячие, и она ответила мне тем же. Какое уж тут кино! Если еще в первый час мы, хоть и смутно, все же видели кое-какие сцены, мелькавшие перед нами на экране, то сейчас забыли обо всем на свете, кроме переплетшихся пальцев. Но оказалось, что Иришка владела собой лучше меня. Она каким-то образом умудрилась почувствовать, когда картина кончится, и нежно, но настойчиво высвободила руку.

Когда зажегся свет, Иришка поднялась, стараясь не встречаться со мной взглядом, и, расправляя складки на платье, заговорила о картине преувеличенно громко. Мы так и расстались, боясь посмотреть друг другу в глаза.

Я несколько дней жил воспоминанием о ее мягкой, нежной руке, но что-то меня удерживало от новой встречи и заставляло обходить вышку по соседним улицам. Однако куда бы я ни уходил, она отовсюду была видна. Сидя в поле, опустив ноги в прохладу канавы, я не спускал глаз с вышки; спички капризничали в моих руках, ломались, зажигаясь с трудом, папироса трещала от сильных затяжек. С нежностью я смотрел на девичью фигуру в защитной форме, маячащую в голубом небе, и, усмехаясь, говорил себе, что это может быть вовсе и не Иришка — мало ли там дежурит девчонок.

Не знаю, когда бы мы с ней еще встретились, если бы я не увидел ее однажды в нашем зале перед началом кино. Держась за плечи подруги, она весело разговаривала с ребятами. Увидев меня, Иришка вспыхнула. Когда я поклонился, она подошла ко мне, оставив подругу, и смущенно спросила, почему меня не было видно эти дни. Я сказал, что болела нога.

— Бедненький, — произнесла она участливо, и мы первый раз встретились взглядами. И оба смутились.

Она проговорила:

— Я хотела послать вам записку, но вы мне не назвали даже своего имени.

Я сказал, как меня зовут.

— А вы вспоминали обо мне? — спросила она.

— Все время.

Она незаметно и торопливо пожала мне руку.

По-моему, мы оба только и ждали, когда начнется кино...

Едва выключили свет, как она сама сразу же отыскала мою руку и прижалась ко мне горячим плечом.

После кино я пошел ее провожать. Мои костыли гулко стучали по деревянным тротуарам. В небе висел желтый серпик луны. Где-то журчал ручей.

Иришка остановилась около низенького темного домика. Лениво тявкнула собака во дворе и звякнула цепью.

В свете луны я увидел бледное Иришкино лицо; тень от ресниц падала на щеки; может, от этого глаза ее казались большими... Я сжал ее лицо ладонями и неловко прикоснулся к нему губами. Она не оттолкнула меня, молча обняла за шею и поцеловала долгим поцелуем, от которого у меня перехватило дыхание. С грохотом упал костыль, и когда я наклонился за ним, Иришка чмокнула меня в висок и побежала.

— Ты куда? — спросил я прерывающимся от волнения голосом.

Она остановилась. Закинув руки за голову, поправляя прическу, сказала, смеясь:

— Неужели ты думал, что я здесь живу? У нас тоже казарменное положение. Как и тебе, придется сейчас отчитываться за опоздание. Спокойной ночи!

Она сделала несколько шагов, потом обернулась и сказала:

— Ты возвращайся через окно. Мне тоже девчата откроют.

Я смотрел, как она бежит вдаль по сонной улице.

Впервые мне пришлось возвращаться в госпиталь испытанным другими способом — через окно в бывшей раздевалке, превращенной в склад сестры-хозяйки, и через бильярдную.

Разные мысли лезли ночью мне в голову. Чтобы уснуть, я решил выкурить папиросу у окна. Дым извивающимися струйками тек кверху. В вышине переливались звезды. Луны не было видно, но из-за крыши падал ее свет. На волейбольной площадке лежали тени от столбов. Я спрашивал себя, люблю ли я Иришку, и старался уверить себя, что нет. Однако стоило мне вспомнить о ее мягких теплых губах, как я уже ни в чем не мог разобраться.

Странными были наши дальнейшие встречи. Мы стеснялись глядеть друг другу в глаза, разговаривали на «вы». Даже когда я шутил и называл ее Ириской вместо Иришки, она смотрела на меня настороженно, и я не мог понять по выражению ее лица, улыбнется она в следующее мгновение или обидится. Но во время кино все было так же чудесно, как и в первый раз, а если мне удавалось ее провожать, мы переходили на «ты»... Как-то она спросила меня, когда мы сидели на скамейке:

— Помнишь, как мы с тобой познакомились?

— Конечно. Как хорошо, что нам помог случай, — сказал я, не выпуская ее руки.

— Ой, какой ты смешной! — воскликнула она и, выдернув пальцы, хлопнула в ладоши. — Глупый, да это я бросила нарочно: ты мне понравился.

Она взъерошила мне волосы.

— Серьезно? — спросил я удивленно. — А если бы я не поднял записную книжку?

— Поднял бы, — возразила она уверенно.

Хотя мне польстило, что я ей понравился до знакомства, но вся история почему-то оставила горький осадок. И когда Иришка пригласила меня на вечеринку, которую их девушки устраивали в субботу, я отказался.

— Почему? — удивилась она.

— Поздно. Если вы собираетесь к десяти, то, значит, долго засидитесь. А ты знаешь, что у нас в одиннадцать отбой.

— Раньше нельзя. Мы идем к зенитчикам. Два знакомых офицера снимают частную квартиру. А они до десяти дежурят... Пойдем? Будет весело. У ихней хозяйки есть патефон.

— Нет. Знаешь, как-то неудобно объяснять дежурному врачу, почему пустовала твоя койка.

— Ну-у, — протянула она разочарованно.— А ты попроси увольнительную. Придумай что-нибудь. Скажи, что родственники приехали.

— Нет, я так не умею.

Она убрала руку с моего плеча и отодвинулась.

— Не придешь?

Я отрицательно покачал головой.

Тогда она поднялась со скамейки.

Я бы не удивился, если бы она ушла, не попрощавшись. Но она честно решила испробовать все методы, чтобы уговорить меня.

Сорвав стручок акации, она сделала свистульку и, наклонившись, по-озорному свистнула мне в лицо. Потом отшвырнула стручок, прижалась ко мне, взъерошила мои волосы.

— Сделаешь это ради меня?

Я вспомнил записи в книжке, вспомнил, что она нарочно была брошена к моим ногам, и у меня опять стало горько на душе...

— Что ты за парень? Любой бы сделал это ради девушки, — сказала она обиженно.

«Володя бы сделал... — подумал я.— Но ведь не ради нее, а ради Лады..» И промолчал. Мне хотелось, чтобы Иришка ушла.

И она, словно прочитав мои мысли, не замедлила это сделать. А я сидел, облокотясь на костыли, и слушал, как удалялись ее шаги.

«Все кончено», — сказал я себе с усмешкой.

Однако утром не удержался и спросил у нашей нянечки, не знает ли она, где живут офицеры-зенитчики.

Мир Раменки был тесен, и она знала.

После ужина я ушел за поселок. Прислонившись к стогу сена, смотрел на трубы ГРЭС. Вечер был настолько ясным, что я мог сосчитать их все. Вскоре стекла станции засверкали расплавленным золотом. Незаметно начало смеркаться. На небе появилась первая звезда. Крупная, она мерцала зеленоватым светом. Когда совсем стемнело и звезды высыпали на небосклоне, я поднялся. Подходя к поселку, я почувствовал, что ноги мои промокли от росы.

Звуки патефона заставили меня остановиться и сесть на лавочку у соседнего дома. Рядом, в палисаднике, белели цветы табака. Их запах был так резок, что перебивал все остальное. Я протянул руку сквозь реечки и сорвал один цветок. Он пах дурманяще.

Зачем я тут сидел, я не мог бы себе объяснить...

Но вот звякнуло кольцо у соседней калитки, и вышла Иришка. На ней было то же платье, в котором она явилась в первый раз в кино. Она сделала несколько шагов вдоль палисадника, но вернулась и потому не заметила меня. Постояла у ворот. Снова скрипнула калитка.

Вполне возможно, что Иришка ждала меня. Но я не мог пойти к ней. Я вспомнил, как нам было неловко встречаться днем, как мы избегали смотреть друг другу в глаза... Нет, очевидно, это была не любовь... Тогда не лучше ли сразу поставить на нашей игре точку?.. Я вздохнул и, поднимаясь с лавочки, подумал, что от этого решения мне не очень-то легко. Потом я вспомнил Асю и подумал, что совсем не тоскую по ней. То же самое будет и теперь —- пройдет несколько месяцев, и я забуду Иришку... Другое дело, если бы мне встретилась такая девушка, какая встретилась Володе... Хватит, точка! «Если хочешь, чтобы тебя полюбила девушка, похожая на Ладу, будь таким, как Володька, — сказал я себе. — Он вернулся на фронт, а что ты сделал для этого?»

Я казался себе сейчас маленьким и ни к чему не пригодным. Одиночество давило меня, как гора. А ведь даже под Ленинградом, когда пришло известие о маминой смерти, я находил силы разговаривать с Гольдманом. Почему же теперь меня не тянет к окружающим? Ведь это такие же люди, что и в блокадном госпитале. Вон с каким ожесточением они разрабатывают планы вторжения в Германию — ни дать, ни взять стратеги-маршалы! Какие казни они придумывают Гитлеру! Как бы мы смеялись с Володей над их нецензурными вариантами!.. Неужели все оттого, что сейчас все так определенно стало с моей ногой? Или от безделья?.. Счастливец Володька — вернулся на фронт... И он делает свое дело, чтобы ускорить победу! А что сделал я для этого?..

Я вытягивал ногу, с ненавистью смотрел на нее. Потом разбинтовывал.

А утром перечитывал Володины письма. В каких переплетах он побывал за это время, а давно ли врачи говорили, что ему нечего и мечтать о возвращении на фронт!..

Нога по-прежнему напоминала пилу, но той боли, которую я испытывал еще совсем недавно, уже не было. Хуже обстояло дело с пяткой. Но я отставил в сторону костыли и взял у соседа палку. Боль волной хлынула через грудь и остановилась в голове. Я решил, что пройду коридор из конца в конец, но едва смог дойти до дверей палаты.

Лечившая меня докторша, появившаяся на пороге, посмотрела на меня и произнесла сердито:

— Ваше упорство достойно другого применения, Снежков. Надо ложиться вовремя спать, это будет полезнее для ноги. Мне сказали, что ваша койка опять пустовала после отбоя. Это уже в который раз.

— Мне было нужно выйти,— возразил я угрюмо.

— Смотрите, если я узнаю, куда вы выходите, я откажусь лечить вас. Думаете, мы вас госпитализируем из- за ваших красивых глаз? Для вашей же ноги все делается!

Наш разговор, наверное, кончился бы ссорой, если бы в дверях не появился начальник отделения.

Взглянув на палку в моих руках, он воскликнул с удивлением:

— Ну-ка, ну-ка, покажись мне! Ты что? Отказался от костылей? Ну, брат, ты в ноги должен поклониться Алевтине Ивановне, — он кивнул на докторшу. — Она чудо с твоей пяткой сделала... Ну-ка, пройдись.

Я прошелся между койками, крепко сжав зубы.

— Здорово больно? — спросил он.

— Раз хожу, значит, можно терпеть, — ответил я грубо.

— Ишь ты, какой колючий, — не обиделся он. — Пойдем-ка посмотрим, что там у тебя.

Когда мы подходили к концу коридора, радужные круги плавали у меня перед глазами и я думал лишь об одном, как выдержать последние шаги.

Пока доктор осматривал мою ногу, я лежал, радуясь передышке. Но он сказал вскоре:

— Костыли можете у него взять. Дайте ему посошок.

Пришлось вставать и делать вид, что мне вполне под силу эта боль.

Я хотел усесться в первое же кресло, но, обернувшись, заметил, что начальник отделения стоит в дверях и с любопытством наблюдает за мной. Как ни в чем не бывало, я направился в бесконечность коридора. Шаг, еще шаг. Еще. Внимание, за столиком сидят сестры — изобразить улыбку... Так, хорошо. Еще шаг. Здесь уже улыбка не нужна. Неужели он все еще стоит? Судя по свету, дверь не закрыта. Еще шаг. Так. Навстречу идут два парня. «Привет». Ничего, прозвучало убедительно. Еще немного, вон и моя палата. Сколько до нее шагов?

Когда я дошел до койки, у меня кружилась голова.

Подошла нянечка. Я прикрыл глаза. Что же она еще может сказать, кроме того, что принесла мне палку?.. Слова ее прозвучали тепло:

— Ну, раз уношу костылики, значит, на поправку пошло. Страсть люблю забирать их. Глядишь, не успеем оглянуться — и палочку унесу.

Я не открыл глаз. Она потопталась подле меня, произнесла со вздохом:

— Спит, болезный. Опять прогулял до полуночи... Эх, молодо-зелено... Ну, спи, спи...

«Все. Мосты сожжены, отступать некуда. Думал ли я, что это будет сделано с помощью начальника отделения? Что ж, неплохо, что я нашел в его лице помощника...» Мысли были вялыми, голова кружилась...

Сколько раз впоследствии я с благодарностью вспоминал о том, что этот грубый с виду врач помог мне стать на ноги. Но не так было в те дни. Когда мне становилось невмоготу, я даже старался уверить себя, что он сделал это в наказание, сделал для того, чтобы я не уходил никуда после отбоя.

Долгое время я не мог выйти дальше коридора. Даже спуститься по лестнице к бильярду было для меня трудно. К моему счастью, начались дожди, и никто не выходил на улицу. Не будь их, все бы видели, что я не могу ходить без костылей.

А когда снова выглянуло солнце и нежные паутинки полетели по Раменке, знаменуя приход «бабьего лета», я уже мог совершать прогулки. Однажды, возвращаясь из леса, я встретил Иришку. Она шла под руку с парнем в лейтенантских погонах. Парень был ничего, хорош. Я шагнул в сторону, уступая им дорогу, и, прижимая к груди ветки со спелыми ягодами рябины, поклонился. Она сделала вид, что не знает меня. Я не удержался, чтобы не обернуться им вслед. На ней было знакомое легкое платье. Мне вспомнились ее губы, и я вздохнул. Но ничего не шевельнулось в моей душе, словно я встретился с чужим человеком.

Очевидно, она и была мне чужой. Иначе эта встреча взволновала бы меня так же, как взволновала весть о том, что Володя получил очередной орден. В ответ на мое письмо, в котором я писал, что завидую ему, он шутливо успокаивал меня: «Не журись, придет и твой черед — на наше поколение наград хватит... Это нам с тобой выпала доля бить врага, восстанавливать города и строить твои любимые железные дороги».

Глядя в окно, за которым висела сплошная пелена дождя, я вспоминал друга. И новый прилив энергии заставил меня заняться ногой.

Расхаживая по коридору, я столкнулся нос к носу с начальником отделения, неожиданно вынырнувшим из ординаторской. Не ответив на мое приветствие, он ткнул мне пальцем в грудь, напомнив этим жестом ленинградского профессора, и сказал:

— Хорошо, что я тебя встретил — не дай бог, забыл бы. Ты вчера картину смотрел?

— Смотрел, — ответил я, не понимая, почему он это спрашивает.

— Что ты там полезное для себя отыскал?

Я молчал удивленно.

Он ухмыльнулся в ус:

— Видел, как боксер все время сжимает и разжимает мячик?

— Да.

— Между прочим, это не ново. Со мной на рабфаке учился один одержимый, так он на всех лекциях сидел и ударял о стол ребром ладони. Она у него стала, как железная. Понял?

— Понял.

— То-то. Картины надо смотреть с толком, — сказал он с шутливой гордостью и, что уж я совсем не ожидал от него, подмигнул мне.

А я, проводив его благодарным взглядом, сразу же ушел к себе в палату и принялся стучать пяткой о табурет. Было больно, но терпимо. Со временем, для удобства, я стал повертывать табурет на бок. После таких упражнений пятка горела и очень уставали мышцы, оттого что ногу приходилось высоко поднимать.

Однажды начальник отделения застал меня за этим занятием и посоветовал:

— А ты сооруди себе такую штуку: два полена и на них — перекладину. Сразу легче будет.

Я поблагодарил его. А он сказал:

— Помнишь, я говорил, что все дело в костной мозоли? Ты правильно решил, что не стал ждать, когда она образуется сама. Если можешь терпеть, то ускоряй ее образование.

— Доктор, — спросил я его,— а я смогу вернуться на фронт?

— Ну, больно много захотел. На фронт хромых не берут, ты извини меня... Научишься ходить без посошка... когда-нибудь, и то хорошо.

Я сделал все, как он советовал.

Новые раненые, прибывавшие на место выписавшихся, удивленно смотрели на мое занятие, но я не обращал на них внимания.

К Октябрьским праздникам нога окрепла настолько, что, опираясь на палку, я мог проходить по коридору не меньше десяти раз, не испытывая сильной боли.

Как-то к нам в палату зашел замполит, которого, как и в Ленинградском госпитале, мы звали комиссаром. Раненые играли в шахматы, домино, читали газеты. Я набивал о палку мозоль. Он подвинул ко мне табурет и уселся. Сказал:

— Я пришел поговорить с вами, Снежков.

— Я к вашим услугам, товарищ старший лейтенант, — отозвался я, вставая.

— Сидите, — он придержал меня за плечо. — Дело мое к вам деликатного свойства, и мне хочется посоветоваться.

В палате наступила тишина, даже не слышалось стука костяшек домино. Я видел, что раненые наблюдают за нами. Дело в том, что судьба комиссара всех интересовала. Ходили слухи, что он — кандидат философских наук, до войны преподавал в пединституте и будто бы здесь, в госпитале, готовил докторскую диссертацию. Не знаю, так ли это, но он у всех вызывал любопытство.

Так вот, все сидели и наблюдали за нами, а он говорил:

— У нас, видите ли, возникла такая проблема: девушку, которая ведет лечебную гимнастику в батальоне выздоравливающих, вызывают на длительные курсы. Мы можем ее не отпустить, но это значит задерживать ее рост — сейчас она сержант, а после курсов будет младшим лейтенантом. С точки зрения госпиталя мы выигрываем, а если смотреть глубже — это польза для государства Вот мы и решили посоветоваться с вами: не станете ли на ее место? Вы, как нам известно, спортсмен. А то, что имеете офицерское звание... Я думаю, вы окажетесь выше самолюбия. Взявшись за это дело, вы будете приносить ощутимую пользу, которой — не по вашей вине— сейчас не приносите. Вы согласны со мной? Я имею в виду последнее.

— Конечно, товарищ старший лейтенант, — согласился я торопливо.

— Я не буду торопить вас. Подумайте...

— Тут долго думать нечего, — перебил я его. — Раз надо, значит надо.

Он улыбнулся и сказал:

— Признаться, я и не ожидал от вас иного ответа. Мы предварительно взвесили все кандидатуры. На вашей особенно настаивал начальник отделения. Он восхищен вашим упорством.

Я смутился. А комиссар, сделав вид, что не замечает этого, поднялся с табуретки и сказал:

— Значит, договорились. Я так и передам начальнику госпиталя.

Через день я переселился в крохотную комнатушку при батальоне выздоравливающих.

Чего греха таить, в нашем госпитале лечебная физкультура проводилась формально. Даже те, кто в ближайшее время должен был возвращаться в часть, на зарядку выходили лениво, а некоторые вообще предпочитали поваляться лишние двадцать минут в постели. Сейчас же, когда наступили холода, все упражнения делались в помещении. Когда я в первое же утро приказал выздоравливающим выйти на улицу, многие встретили это смехом, до того нелепым показался им мой приказ. Если бы они возражали, отказывались, я бы не растерялся так, как растерялся в эту минуту. Я начал их уговаривать, объяснять им, что это делается ради их пользы.

— Ведь вы же из тепличных условий попадете во фронтовую обстановку. Придется спать на снегу, умываться снегом... Не лучше ли сейчас подготовиться к этому? — говорил я.

— Слушай, — возразил кто-то лениво, — поспи ты столько на снегу, сколько поспали мы, а потом учи.

Вероятно, такие аргументы и обескураживали девушку-сержанта, и она смотрела на свои занятия сквозь пальцы. Я тоже спал на снегу меньше любого из них и поэтому растерялся во второй раз. Нет, мое упорство не могло меня выручить в подобной обстановке. Но мне поручили это дело, и я должен был выполнять его честно.

— Отставить разговоры! — крикнул я, чувствуя, что выхожу из себя. — Сегодня разрешаю в гимнастерках. Но это в последний раз. С завтрашнего дня начнем обтирания.

Скажи мне кто-нибудь раньше, я никогда бы не поверил, что моя работа окажется такой тяжелой. Больше всего меня огорчало то, что я многого не мог показать на своем примере. Если зарядку и обтирания я мог делать, отставив в сторону палку, то бегать, даже с помощью палки, не мог. Расстроенный, уходил я в свою каморку и со злостью бил пяткой о планку прибора, сделанного по совету начальника отделения. С каждым ударом прибор становился мне все более ненавистен. И не потому, что из-за него нога горела, как в огне, а потому, что он обманывал меня. Как-то я до того перестарался, что свалился на койку, чувствуя, что больше не смогу встать. И действительно, я не поднялся на следующее утро. Раненые, обрадовавшись, что я не тревожу их, не провели без меня зарядки. У меня было отчаянное настроение. К тому же я узнал о коллективной жалобе выздоравливающих начальнику госпиталя, в которой говорилось, что из-за обтираний снегом появилось много заболеваний гриппом.

А тут еще ко всему — Володино молчание: три месяца — достаточный срок, чтобы подумать что угодно.

Я написал письмо Ладе.

Через неделю она сообщила, что Володя погиб больше двух месяцев назад...

Кратко, сухо, одно сообщение.

Ничего о себе.

Лучше бы она жаловалась.

Лучше бы она была рядом со мной и плакала.

Хотелось кататься по полу, рвать на себе волосы...

Я с трудом сдерживал себя. Теперь-то никто не дождется от меня поблажек. Строчите новое донесение — меня этим не испугаешь... На зарядку становись! Рас-считайсь! Бегом вокруг госпиталя! Простужен? Глупости! На фронте этого не скажешь! Переходи на шаг! Приступить к обтиранию! Товарищ боец, почему не выполняете приказания? Бегом до казармы! Тяжело? А мне — легко? Смотри на мою ногу!..

К комиссару я шел ощетинившись. Не нравится моя система — снимайте, сами просили, не навязывался. И улыбка у вас на лице ни к чему — не поможет; здесь вам армия, а не институт.

— Снежков, — сказал комиссар, — через неделю вас демобилизуют. Вы будете хозяином своей судьбы. Но я обращаюсь к вам, как к комсомольцу: останьтесь у нас! Мы без вас будем, как без рук.

Я потянулся рукой к глазам — так уж мне понадобилось убрать соринки...

К счастью, он не глядел на меня — не мог раскурить папиросу.

-Вам положен отпуск. Съездите домой. Как-нибудь потерпим...

— У меня нет дома... Но я поеду в Москву.

— В Москву? Зачем?

Зачем? Я рассказал ему все.

Глава седьмая

Все чаще опираясь на канаты

И бережно храня остаток сил,

Свой трудный бой двухсотпятидесятый

Он все-таки атакой завершил.

(Александр Межиров).

Я лежал на багажной полке, подсунув под голову вещевой мешок с сухим пайком и придерживая рукой дребезжащую трость. Плач ребенка нагонял тоску. Густой запах махорки не позволял дышать полной грудью. Гам мешал сосредоточиться. Ныла, горела нога. Монотонно постукивали колеса вагона, позвякивая на стыках рельс. «Лада, Лада, Лада...»—выговаривали они однообразно.

«Лада, Лада, — думал я, — ты должна выдержать... Я помогу тебе, я разделю твое горе... Пройдет время, и эта рана залечится... Главное, отвлечь тебя сейчас... Я тоже считал, что не перенесу смерти матери... Надо сделать так, чтобы ты не истязала себя мыслями о неудавшемся счастье... А потом — время. Кто-то сказал, что оно лучший исцелитель... Вот уже прошло полтора месяца, как я получил твое письмо. Как-то ты там одна?.. Лада, Лада, Лада...»

Я не был уверен, что поступок мой правилен. Однако изо всех, кто любил Володю, остались только мы с ней...

Потом я подумал, что это неправда, — Володю любили его солдаты и офицеры... А родные?.. Я даже не знал, есть ли они у него. «Но они все далеко,—возразил я себе.— А я буду рядом с тобой... Завтра я буду рядом с тобой...»

Под эти мысли я незаметно уснул.

Наутро я вышел в тамбур и не удержался — закурил. Мимо проносились домики с островерхими крышами, платформы, заполненные молочницами с корзинами на перевязи, у шлагбаума стояла вереница грузовых машин, в дымящемся озерке плавала деревянная бочка; появились многоэтажные дома, их сменили заснеженные поля; потом пошли белые бараки, вынырнул завод «Серп и молот», и мы подкатили к перрону.

Площадь перед вокзалом обратилась на меня звоном трамваев, гудками автомобилей, шумом и сутолокой толпы.

Я стоял, опираясь на трость, и держал в руке вещевой мешок.

Рядом с промтоварным киоском висела афиша с летящей чайкой и четырьмя буквами «МХАТ», а подле — еще более крупные буквы «Бокс». Сердце упало, как будто бы это я должен был драться на ринге и — вот — не мог. Я подошел к афише. «26 января. Колонный зал. Сильнейшие боксеры страны». Так, так... Где этот Колонный зал? Лада, конечно, знает...

Я круто отвернулся от афишной тумбы. Ну, что ж, ничего не поделаешь. Одним — боксерские перчатки, другим — стариковский посошок... Я ударил палкой по ледяшке.

Милиционер мне сказал, что на Беговую улицу проще всего проехать на метро. Посмотрев на мою трость, добавил:

— Там пересядете на любой троллейбус.

— Спасибо, — сказал я.

Глупо, но я постеснялся ему сказать, что такой вариант меня не устраивает. Мне просто необходимо было познакомиться с Москвой. Пришлось остановить первого встречного. По кольцу до площади Маяковского, а там направо на первом троллейбусе? Хорошо. Я поблагодарил мужчину в золотых очках и в шапке «гоголь».

Москва из окна троллейбуса возникала передо мной громадная и величественная. Дом, в котором жила Лада, был под стать городу. Я задрал голову и посмотрев на восьмой этаж. По Володиным письмам я знал, что она живет на самом верху. Лифт не работал, и лестница мне показалась бесконечной. Я отдыхал на каждой площадке. Сердце мое билось гулко, когда я стучался в ее дверь... Да, сказали мне, Лада Регинина здесь живет, но она бывает дома не раньше семи часов, так же как и ее хозяйка. Нет ли у них телефона, спросил я. Есть, вот он висит, общий, не запишу ли я номер? Я записал номер, раскланялся и начал спускаться в бесконечность. Спускаться оказалось еще тяжелее, чем подниматься. Как я ни старался, но тяжесть тела то и дело приходилась на больную ногу.

Я вышел на улицу, посредине которой пролегал бульвар. Это была самая широкая улица из всех, что я видел в своей жизни.

Я уселся на скамейку и достал кусок хлеба. Старик в кепке с наушниками наблюдал за мной, глядя поверх газеты. Через несколько минут мы уже были друзьями; может быть, этому помогла моя откровенность.

— Дети, дети... — сказал он.

Его сын погиб в сорок втором, — его надежда и радость.

Мне захотелось снять перед ним шапку, но я сдержался. Мы разговаривали около часа.

— Не горюйте, — сказал он, — я устрою вас в гостинице. У меня там работает зять. Тоже инвалид, как и вы. У них обычно останавливаются комсомольцы вроде вас. Бывают и военные, без паспортов. Идемте, я позвоню ему.

Мы встали и, опираясь на палки, пошли через дорогу. Он отыскал гривенник и вошел в кабину телефона-автомата. Десятью минутами позже я уже сидел в трамвае и махал ему рукой. Трамвай шел узкой улицей мимо старинных домов из красного кирпича. Я смотрел через грязное стекло. Река под мостом лежала серая от копоти, холодной сталью поблескивали полыньи. У Киевского вокзала я сошел. В подъезде гостиницы швейцар внимательно осмотрел мою мятую шинель, но ничего не сказал. Мне пришлось долго ждать. Я сидел смирно, чувствуя себя здесь лишним. У барьера толпилось много народа. Мелькали солидные мужчины в меховых шапках, с пухлыми портфелями... Вся эта история показалась мне авантюрой. Но потом ко мне подошел парень в гимнастерке с заткнутым за пояс рукавом и весело сказал:

— Привет! Это, очевидно, о тебе со мной разговаривал отец?

— Да.

— Обещаю дня на два-три. Не дольше.

— Вполне достаточно. И большое спасибо.

— Чудак, — рассмеялся он. — Ты где воевал?

Я объяснил.

— А я здесь, — он ткнул пальцем перед собой. — Совсем рядом с домом меня ранило, под Малым Ярославцем.

Когда все было готово, я еще раз поблагодарил его.

Он снова рассмеялся:

— Чудак! Мы же оба фронтовики.

В моем номере оказалось две кровати. На одной из них лежал усатый мужчина и читал «Огонек». Не дав мне опомниться, он спросил:

— Не подскажете, как назвать одним словом квашеное топленое молоко?

— Варенец.

— Правильно. А я никак не мог угадать... Вот чертов кроссворд, — говорил он ворчливо, вписывая слово в клеточки. Потом отложил журнал в сторону и спросил меня, откуда я и по каким делам.

Мы долго с ним разговаривали, лежа на койках, разделенных столом. Я все ждал, когда нога перестанет болеть, и представлял, как мы с Ладой встретимся. Потом я подумал: а что, если мы встретимся на матче боксеров? Это могло бы сгладить остроту встречи. Действительно, зачем мне ехать на Беговую, не лучше ли сойтись на матче?

За обедом сосед объяснил мне, как проехать к Колонному залу.

Прямо в кассе Дома Союзов я взял билеты на бокс и из автомата позвонил Ладе. Она уже была дома. Сейчас, сказали мне, она подойдет.

Стараясь сдержать дрожь в голосе, я произнес:

— Ладочка, это я, Саша Снежков. Здравствуй.

В трубке, кроме треска, ничего не было слышно. Потом раздался глухой растерянный голос:

— Здравствуй, Саша. Ты откуда говоришь?

Я объяснил.

— Хорошо, я сейчас приеду. Только договорюсь с соседями, чтобы тебе можно было переночевать.

— Не надо, Ладочка, — сказал я.— У меня все в порядке.

Когда я повесил трубку на рычаг, огромное спокойствие охватило меня. Я выбрался из толпы и, прислонившись к цоколю дома, закурил папиросу из заветной пачки. Сегодня я мог позволить себе эту роскошь. Мне нравилось высокое здание, которое стояло по ту сторону улицы, мне нравились принарядившиеся к вечеру москвичи, мне нравились проносившиеся с шелестом троллейбусы.

Ладу я сразу узнал. Стройная, как лозинка, она пробиралась сквозь толпу. На ней было старенькое легкое пальто в талию и берет.

Мы взялись за руки и долго глядели друг на друга. Толпа нас обтекала, люди толкали нас, наступали нам на ноги, но мы ни на что не обращали внимания...

Когда мы сдавали пальто и шинель в раздевалку, вестибюль почти опустел. Электрический звонок прозвенел два раза. Мы поднимались по белой широкой лестнице одними из последних. Свои места мы уже отыскали при выключенном верхнем свете. Усаживаясь, я покосился на Ладу. Лицо ее мне показалось спокойным, но круги вокруг глаз были еще синее. Очевидно, она часто плакала.

Я отыскал ее руку и молча пожал.

Она вздрогнула.

Я почти все время смотрел на нее сбоку, хотя на ринге происходили интересные схватки. В конце концов Лада заметила мой взгляд и кивнула в сторону сцены. Однако бокс не шел мне на ум. Я думал о своем друге, о неудавшейся Ладиной жизни. Только в самом конце, когда со сцены объявили имя знаменитого боксера, я перестал смотреть на Ладу. Но зрелище, кроме огорчения, мне ничего не приносило. Оно бередило мою рану, подчеркивало, что на спорте для меня поставлен крест. Что ж, никого винить нельзя в том, что я стал инвалидом. Однако обидно, что эти боксеры всю войну просидели в тылу... Если бы моя жизнь сложилась, как у них, я сейчас, наверное, тоже бы выступал на столичных аренах... Мои мысли расплывались, я не мог ни на чем сосредоточиться, мой взгляд останавливался то на Ладе, то на дерущейся паре.

Потом я неожиданно поймал себя на том, что не спускаю глаз с ринга. Да, хорош был молодой парень, сражающийся с прославленным бойцом: он уже на протяжении двух раундов оказывал ему великолепное сопротивление. Я незаметно для себя наклонился вперед. Но вот стремительный удар бросил парня на канаты, и в публике закричали: «Повис!» И сразу после этого закончился раунд. Только тут я вспомнил о Ладе.

— Тебе не скучно? — спросил я извиняющимся тоном. — Не ругаешь, что вытащил тебя сюда?

— Нет. Этот молодой — до чего он упрям!

Я подумал, что она права. Во втором раунде он дрался так же хорошо, как и в первом. Но все-таки это разве чего-нибудь значило, когда он имел такого противника? Молодой не был достаточно опытным, чтобы не проиграть этот бой. Если я не ошибаюсь, он уже дважды побывал в нокдауне: один раз лежал, другой — стоял на колене; часто он ударялся спиной о канаты. Тогда в публике кричали: «Повис!» Но я мог поклясться, что парень ни разу не висел на канатах.

— Он проигрывает? — спросила Лада.

— Да.

— Вот никогда не думала, что проигрывающий может вызывать восхищение.

Молодой сидел в углу перед нами, и мы могли хорошо его рассмотреть. Он откинулся, положил руки на канаты и закрыл глаза. Пот стекал по его лицу. Один из секундантов, высокий, худой, в полосатом пуловере и серых спортивных штанах, обмахивал его полотенцем. Другой, в свитере, оттягивал резинку его трусов. Очень домашнего вида человек стоял над боксером и гладил его плечи. Это был тренер. Он еще ни разу не наклонился к своему боксеру, чтобы сказать ему что-нибудь на ухо.

Противник сидел в противоположном углу. Встретив на улице, я бы его, конечно, не узнал. Но здесь, на ринге, он очень походил на свои портреты. Даже было удивительно, что он не изменился. На его переносице белел шрам — память о схватке, в которой он уступил звание абсолютного чемпиона страны. До этого он был непобедим. Он выигрывал все встречи в Чехословакии, Финляндии, Норвегии, Дании, Польше. Побили его в тридцать восьмом осенью, когда я начинал второй курс в институте. Помню, мы много об этом говорили с друзьями.

Обо всем этом я рассказал в перерыв Ладе.

В следующий раунд все было по-прежнему. Парень не хотел висеть ни на канатах, ни на противнике. Он шел напролом. Никто не ожидал, что он продержится так долго против Старика, как любовно звали бывшего чемпиона. Многие аплодировали молодому. Но вот Старик неожиданно ударил коротким ударом снизу в печень, и парень свалился на брезент. Удар был до того стремителен, что Лада его даже не заметила. Она испуганно схватила меня за руку. Однако я-то знал, сколько встреч Старик кончал своим знаменитым апперкотом в печень.

Парень грохнулся, и в зале наступила тишина.

Это был нокаут...

Я поймал себя на том, что сижу сгорбившись, опустив плечи, и смотрю на опустевший ринг, освещенный юпитерами.

Очевидно, чтобы замять замешательство, возникшее из-за моего молчания, Лада сказала:

— Давай еще посидим. Зачем с твоей ногой толкаться в раздевалке.

Я словно вернулся из другого мира.

— Да, — сказал я, — давай посидим.

Позже, когда мы одевались, она произнесла задумчиво:

— Володя, наверное, тоже любил бокс.

Первый раз за весь вечер было произнесено его имя.

Я ответил торопливо и горячо:

— Не мог не любить. Он был настоящим парнем.

Все так же задумчиво она сказала:

— Как странно, мы были с ним такими близкими, собирались пожениться, а ведь совершенно ничего не успели узнать друг о друге.

— Потому, что в этом не было необходимости. Вы знали большее: душу друг друга.

Она ничего не ответила.

Когда она, наклонившись, застегивала ботики, до моего слуха донеслись слова:

—...Нет-нет, Старик случайно попал. Он привез на «виллисе» генерала. Их часть стоит где-то под Москвой. Вот генерал и отпустил его на день.

— Он всю войну под Москвой провел?

— Тю-ю!.. Шрам-то видел?

— Видел. Это ему в тридцать восьмом досталось.

— Тю-ю!.. Вполовину меньше тогда был. Забыл, что ли?

— То-то он показался мне уж больно большим.

— Ну, еще бы. Он под Волоколамском чуть не сыграл в ящик. По старому шраму немецким осколком попало.

Я чувствовал, как постепенно краснею...

И уж совсем, как пощечина, меня ударили слова:

— Вон молодой-то идет. Смотри, в солдатской шинелке. Тоже фронтовик.

Я круто обернулся. По вестибюлю, продираясь сквозь толпу, шел противник Старика, окруженный друзьями. Среди них были и рядовые, и офицеры, но не было ни одного не в шинели.

Я стиснул трость. К черту! Ни для кого не было привилегированного положения! Довольно ныть! Надо браться за дело. Хватит, насиделся на бабьей должности. Надо завести боксерские перчатки, футбольный мяч, диск — все, что угодно... «И—раз, и — два»—тоже нашел занятие! Если нельзя вернуться на фронт, так вернись хоть к спорту!..

— Ты готова? — спросил я Ладу. — Идем?

На улице сыпал мелкий дождь пополам со снегом. Лада поежилась и подняла воротник пальтишка.

— Саша, может быть, ты сразу в гостиницу?

— Ничего, не заблужусь.

Она улыбнулась едва заметно, задумчиво:

— В Москве заблудиться трудно... Но как твоя нога?

— Ничего. Сейчас ей это только полезно. Я и так что-то последнее время ослабил нагрузку.

— Тогда идем в метро.

Странно было спускаться на эскалаторе. Я пошутил:

— В Москве мне жить противопоказано.

— Почему?— не поняла она.

— Да потому, что моя нога совсем отвыкнет ходить из-за таких штук, — я показал на эскалатор.

К платформе подкатил голубой поезд. С шипением открылись двери. Вместе с толпой мы вошли в вагон. Большинство вошедших, судя по разговору, возвращалось из театра. Говорили о балете. Мы молчали. Вероятно, каждый из нас думал о своем.

Поезд замедлил ход. Вскоре яркий свет ударил в глаза. Я посмотрел в стекло, перед глазами промелькнули золотые буквы по красному фону, но я не успел их связать в слово. Пятью минутами позже длиннейший эскалатор вынес нас наверх. По-прежнему сыпал надоедливый дождь вперемешку со снегом. По-моему, рядом были трибуны большого стадиона. Лада взяла меня под руку:

— Осторожно, здесь всегда скользко.

Мы спустились по протоптанной в снегу тропке.

— Может, подождем трамвай? — предложила Лада.

— А нагрузка для ноги? — невесело пошутил я.

Мы перебрались через канаву и пошли по аллее, разбрызгивая месиво из снега и воды.

Лада спросила:

— Перейдем на асфальт?

— Одно и то же. Одно и то же, — на этот раз очнулся я.

Я посмотрел на Ладу, но под деревьями было темно, и черты лица ее расплывались.

Когда мы дошли до ипподрома, я узнал скамейку, на которой утром познакомился с замечательным человеком. Прежде говорили: человек человеку волк. А я на своем пути ежедневно встречаю друзей. Я хотел поделиться этой мыслью с Ладой, но подумал, что тогда придется рассказывать о зяте старика. Нет! Не нужно никаких ассоциаций, напоминающих ей о Володе.

Навстречу, позвякивая, шел пустой трамвай.

—Твой номер, — сказала Лада. — Обратно поедешь на нем.

— Я уже знаю, — сказал я. Это опять напоминало мне о старике. «Причем ведь все это делается бескорыстно», — подумал я.

Лада шла медленно, видимо, боясь за мою ногу, обходила каждую лужу. Когда нас обгоняли прохожие, она останавливалась и уступала дорогу. С левой руки были маленькие каменные домики. Перед каждым из них темнел палисадник. Все домики выглядели одинаково: острые крыши, узкие длинные окошечки.

— Ты сколько дней можешь задержаться в Москве?

— Дня два-три.

Больше до самого ее дома мы не проронили ни слова. У подъезда Лада остановилась. Было очень темно. Напротив серел силуэт большого дома. Направо простирался пустырь. Дождь и снег не прекращались.

Лада взяла меня за лацканы шинели и посмотрела мне в глаза:

— Саша, Саша! Ты только пиши!

Мне хотелось закрыть ее полой шинели, хотелось защитить от всего — защитить так, чтобы все житейские бури прошли мимо нее. Но не было такой защиты, не было таких слов...

Она прижалась ко мне, и я почувствовал, как вздрагивают ее плечи.

— Не надо, Лада, не надо. Слезами горю не поможешь.

— Я знаю, — сказала она, вытирая щеки носовым платком.— Ведь я среди людей, которые не знали, какой он был. Ты один его знал... Мне его мать написала, чтобы я приехала к ней... Но кто я для нее? Я даже не была его женой.

— Ты была больше, чем женой. Сколько есть семей, где мужа и жену связывает только... постель. А вы были друзьями и любили друг друга.

— Да, только ты все понимаешь... Одна подруга говорит... — Лада помолчала. Плечи ее все еще вздрагивали. — Ах, я не хочу их слушать... Разве любовь только в этом? Володя тоже понимал, как ты... Мы хотели, чтобы общие интересы... Мы говорили об этом... Чтобы вместе читать книги... Мы хотели радостной, большой жизни... Вместе, рука об руку. Чтоб ничего не страшно, когда друг рядом...

Она снова заплакала.

Я осторожно гладил ее плечи, вздрагивающие под легким пальтишком.

Я ушел, только когда замолкли ее шаги по лестнице.

Я шел мимо двух высоких домов; мимо домиков с узкими окошками и деревьями вокруг; направо, по широкому шоссе; под темным моросящим небом; мимо домов-громад с синенькими лампочками у подъездов; не обращая внимания на обгоняющие автобусы и троллейбусы; разбрызгивая палкой грязное месиво; припадая на раненую ногу; не выбирая дороги; не замечая прохожих.

Я пришел в себя на мосту, под которым холодно поблескивали рельсы, и расспросил милиционера, как доехать до гостиницы. Глядя на купол вокзала, я запоминал объяснения. Я спустился в метро, проехал станцию «Маяковская» и вышел из поезда на «Площади Свердлова», поднялся направо на эскалаторе, свернул налево, спустился по эскалатору вниз, сел на поезд, доехал до станции «Коминтерн», перешел на другую линию, проехал «Арбатскую», «Смоленскую», выехал из тоннеля.

Поезд полз по мосту. Дождь перестал, и из расступившихся облаков светила полная луна. Навстречу, как раз на уровне глаз, двигались большие белые фонари. Освещенный луной, фонарь возникал вдали, медленно надвигался и вдруг быстро проскакивал перед глазами; вслед за ним выплывал уже другой. Я начал считать их, но неожиданно поезд влетел в тоннель, зашумел, потом мягко остановился. Я пошел вслед за толпой, стараясь не торопиться и не обгонять людей. Мне незачем было спешить. Больше того, мне хотелось остаться наедине со своими мыслями. В гостинице меня ждал хороший человек, но именно из чуткости, из желания сделать мне приятное, он будет сейчас расспрашивать меня о Ладе и о боксе...

Пока я пробирался к выходу, платформа почти опустела, и только несколько человек прошли мне навстречу. Пустой поезд тронулся, я взглянул на него и увидел, что в открытых дверях ведущего вагона стоит девушка, держится за поручень и смотрит на платформу. Девушка скрылась в тоннеле, и голубые вагоны заспешили, набирая и набирая скорость, обгоняя меня.

Поднимаясь по ступенькам навстречу бьющему в лицо горячему воздуху, я вдруг усмехнулся тому, что моя память с болезненной тщательностью фиксирует случайные, ненужные детали. Но уже через минуту я забыл об этой мысли, и мой взгляд задерживался на всем: и на темном крыле вокзального здания, и на прошедшем перед моим носом красно-желтом трамвае, и на каменных колоннах гостиничного подъезда, и на погрузившемся в мягкое кресло в ожидании мест мужчине в пыжиковой шапке, и на пальме на лестничной площадке, и на дремлющем перед рестораном швейцаре в расшитой золотом форме.

Когда я постучался в дверь, сосед крикнул:

— Открывайте, не заперто!

Он полулежал на подушках, держа в руках журнал, и улыбался мне навстречу. В зубах у него была потухшая трубка.

— Что не спите, Петр Васильевич? — спросил я деланно бодро.

— Не спится. Ну, как бокс?

— Великолепно.

— Кто кого? Наши опять кого-нибудь вздули?

— Непременно.

Он еще немного посмотрел на меня, потом закрылся журналом.

Я снял шинель и встряхнул ее.

— Сыро? — он снова положил журнал.

— Мерзкая погода.

-— Видно, здорово промокли?

— Не говорите.

— Бокс хорош? — снова спросил он. — Стоило посмотреть?

Я сказал, что стоило.

— Провожали свою знакомую?

— Да.

— И все опять под снегом?

— Да.

— Вам надо бы на трамвае. От Беговой, от ипподрома, как раз тридцать первый идет. До самой гостиницы.

— Да нет. Мне полезно было пройтись.

Я сел на кровать и стал раздеваться.

— Уже спать?

— Да.

Стараясь согреться, я согнулся и аккуратно натянул до подбородка оба одеяла.

— Вам свет не мешает?

— Нет-нет.

— Смотрите, а то погашу.

— Читайте на здоровье.

— Ну, ладно.

Я лежал, отвернувшись к стене, и старался не открывать глаз. Но заснуть не мог. Я слышал, как Петр Васильевич листает журнал.

Я долго лежал без сна.

— Чего не спите? Погасить свет? — спросил он.

— Нет-нет, я засыпаю.

Я отлежал бок, но не хотел повертываться, чтобы не вызвать разговоров. В моей голове возникали то заплаканное Ладино лицо, то картина боя на ринге, то старый боксер, продирающийся через толпу болельщиков.

В конце концов, я не утерпел и повернулся.

— Чего вы деликатничаете? — Петр Васильевич отложил журнал. — Сам крутится на постели, а говорит, свет не мешает.

Он положил на стол очки, выключил свет, повозился и затих.

Но и в темноте я долго не мог заснуть, лежал с закрытыми глазами и слушал, как шумит батарея парового отопления. Я стал засыпать под ее монотонное шипение, и чуть не уснул, но в трубах что-то защелкало, застучало; я снова открыл глаза и долго смотрел в темноту.

Уснул я много позже.

На следующий день я много ходил и ездил по Москве, стараясь скоротать время до встречи с Ладой. Присмирев, стоял на Красной площади. Знакомая с детства легендарная стена, обсаженная голубыми елочками, была передо мной. Зеленые крыши дворцов и золото куполов над белоснежными соборами виднелись за ее зубцами. Черные раскрылья мавзолея сверкали в лучах солнца. Кремль стоял строгий и гордый. Сколько людей за эти столетия замирали перед его величием, как я!..

Чего только я не высмотрел за эти дни в Москве! И памятник Пушкину, и особняки-дворцы Арбата, и скульптуры мудрецов на библиотеке имени Ленина! Случайно я оказался у института физкультуры, из дверей которого выскочил мужчина с седыми подстриженными бобриком волосами. На нем была серая фуфайка и лыжные ботинки. В руках он держал футбольный мяч. И вдруг я подумал, что мне надо обязательно зайти в спортивный магазин и купить мяч, диск, боксерские перчатки — все, что угодно, лишь бы снова заниматься спортом.

Возникшая цель заставила меня забыть о больной ноге. Через несколько минут я сообразил, что иду с глупой улыбкой на физиономии и, как мальчишка, размахиваю палкой.

Рассматривая в зеркальной витрине магазина диск, я вспомнил слова, одного тренера: «Диск метают ногами». Вот она — нагрузка для моей ноги! Это не нудные удары пяткой по самодельному станку! Это — спорт! Это интересно и неутомительно!

Я зашел в магазин, узнал цену диска, лихорадочно пересчитал деньги.

Любовно прижимая плоский тяжелый сверток к грубому сукну шинели, я продолжал свое путешествие по городу. Дорога меня вывела на Тишинский рынок, от названия которого на меня пахнуло седой стариной. Оказывается, здесь можно было купить с рук все, что угодно. Я потолкался немного, купил для Лады подвернувшуюся зеленую кофточку и стал выбираться из толпы. У выхода меня ткнул в бок заросший волосатый мужчина. У него были две фанерные коробки с трубочным табаком. Вспомнилось: в детстве у меня была красивая коробка из-под печенья; на ней был нарисован белый медведь на голубой льдине, а внизу написано синими буквами «Эйнем». Из любопытства я взял табак в руки. Перед глазами возникла трубка Петра Васильевича; за ней выплыла другая. Чья? Я долго вспоминал. Ну, конечно, старика, который устроил меня в гостиницу!

Через минуту был произведен обмен ценностями: волосатый получил деньги, я — табак. По-моему, мы оба остались довольны.

Когда я развернул эти коробки дома и поставил их симметрично рядом с диском, мне стало удивительно весело. Тут же я положил шерстяную кофточку. Все-таки до чего приятно делать подарки! Гораздо приятнее, чем получать! Я посмотрел на диск и рассмеялся: «Очевидно, тебе приятно делать подарки, не только другим, но и себе?» Я взял диск со стола и взвесил его на руке.

— Милый будущий друг, — прошептал я вслух.

Это было уж совсем глупо. Однако я не мог остановиться:

— Дружок ты мой маленький! Мы сразимся с тобой? А?.. Как ты думаешь, кто кого?..

Но это настроение как рукой сняло, когда я увидел Ладины печальные глаза. Однако она больше не плакала. Она очень спокойно говорила о Володе, пересказывала его письма с фронта; мы вспоминали госпиталь, их дежурства у моей койки.

Когда я расставался с ней, мне показалось, что она была спокойна. К подарку она отнеслась равнодушно и только сделала вид, что обрадовалась. Мы обещали друг другу писать. Она проводила меня до трамвая. Поцеловала в щеку, и я уехал.

Ночь я провел без сна. А утром, дождавшись, когда Петр Васильевич уйдет по делам, поднялся. Неожиданно я обнаружил себя перед зеркалом в умывальной комнате. Одна щека была выбрита, на другой подсыхала и лопалась мыльная пена. Я вздрогнул и словно очнулся. Торопливо добрившись, спустился пообедать. Потом положил диск в пустой вещмешок.

Все было в порядке.

Я посидел за столом, сжав голову руками и бессмысленно глядя на чернильный прибор. Подвинул лист бумаги и написал записку Петру Васильевичу. После этого положил на его подушку одну из коробок с табаком и прикрыл ее запиской.

Надев шинель, я закинул на плечо вещмешок и взял в руку палку.

Внизу я отыскал парня с пустым рукавом и сказал ему, что уезжаю.

— Передай, пожалуйста, своему отцу, — сказал я, подавая коробку с табаком. — Подарил бы и тебе, да ведь обидишься. — Я хлопнул его по плечу.

Он встал и хлопнул меня в ответ.

— Обижусь.

— В том-то и дело.

— А ты на моем месте не обиделся бы?

Я рассмеялся.

—Ну, вот, — сказал он.— Видишь этого типа? Вон— сидит в пыжиковой шапке. Сотню мне сейчас давал. Я чуть не въехал ему в зубы.

— Осторожнее на поворотах.

— Да и то уж даю тормоз. Ну, так что, уезжаешь?..

— Да.

— Ну, бывай здоров. Заходи сюда в любое время, когда приедешь в Москву.

— Спасибо. Ну, большой поклон отцу.

— Бывай! Счастливо!

Мы пожали друг другу руки. Когда я обернулся в стеклянных дверях-вертушке, он стоял в вестибюле и весело смотрел на меня. Я отправился в метро.

На платформе колыхалась толпа. Видимо, только что пришел поезд. Был час пик. Но не было смысла пережидать. Меня втолкнули в вагон. На следующей остановке в дверь протискались двое мальчишек. Я потеснился и освободил им место.

— Фронтовик, — шепнул один другому.

— Бывший, ребята, бывший, — улыбнулся я. — Куда держим путь?

Они ехали в кино.

Я порылся в кармане и вытащил книжку билетов метро.

— Держите, мне больше не понадобятся.

— Вы уезжаете из Москвы?

— Да.

— Возьмем? — спросил один.

— Возьмем, — согласился другой.

Я спросил, какую картину они собираются смотреть. «Пархоменко»? Видел ли я ее? Как же! Там еще есть такая песенка: «Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить, с нашим атаманом не приходится тужить».

— А вы один доберетесь? Может, вас проводить до вокзала? У нас есть время.

Я шутливо натянул кепку на нос малышу.

— Ну, что ты. Доберусь.

— Нам все равно в ту же сторону ехать.

В центре выходили почти все, и меня чуть не вытолкнули из вагона. Потом толпа швырнула меня обратно, прижала к стене и оттерла от ребят. Кто-то ударил по моей ноге. От боли я закусил губу и вцепился в поручень.

Когда подъезжали к Курскому вокзалу, у меня из-под руки вынырнули оба дружка.

— Ну, как жизнь? — спросил я.

— Подъезжаем.

Они вышли со мной на платформу.

Я похлопал одного из них по плечу.

— Поезжайте с обратным поездом.

— Нет, мы вас проводим.

— Поезжайте, поезжайте.

Ребята переглянулись и решили остаться. Мы попрощались.

Эскалатор был пуст, поднимался я один. Через площадь шел медленно. Рычали автобусы и грузовики.

Пощелкивали дуги троллейбусов, озаряя- провода голубыми вспышками. Гудели паровозы.

Когда я поднимался в вокзал, из дверей вышел сопровождаемый толпой военных седой генерал. Я весь собрался и едва не поднес руку к виску. По-моему, генерал это заметил, потому что я видел, как улыбка скользнула по его лицу.

В зале ожидания стоял гул. Я взглянул на часы. До отхода поезда еще оставалась уйма времени. Я проходил из зала в зал в поисках места. Шел медленно, опираясь на палку, и не сразу понял, что кто-то меня окликает. Я обернулся и встретился взглядом с женщиной в старенькой телогрейке; она держала на руках спящего ребенка.

— Смотрю, второй раз проходите мимо. Садитесь. Наденька, уступи место бойцу. Видишь, он с палочкой.

А буквально рядом сидел мой ровесник и, как мне показалось, с наглой улыбкой наблюдал за нами. От этого взгляда меня начал бить нервный озноб. Я с ненавистью взглянул на его холеное лицо, на его желтое полупальто, сшитое из материала под замшу, на блестящую коричневую высокую шапку, на клетчатый шарф, завязанный пышным узлом. Я втиснулся на место, освобожденное девочкой, и сказал ему сухим дрожащим голосом:

— А сейчас молодой человек освободит место ребенку.

Он молча нагло смотрел на меня.

— Ты! Пижон в бабьем шарфе! Не слышишь?! — взорвался я.

Не вставая, все так же глядя на меня, он сказал:

— Своим хамством вы позорите шинель, которую надело на вас государство.

Я схватился за палку.

Только тогда он поднялся и, сдув несуществующую пушинку с широкого плеча, пошел прочь. Я смотрел, как он идет походкой уверенного в себе человека, держа в пальчиках оранжевую папку-портфель.

— Паразит, — сказала женщина, укачивая проснувшегося малыша. — Видать, никто у него в семье не ранен.

Я вытащил дрожащими руками папиросу, потом пришел в себя и смял ее.

— Откуда только берутся такие на нашу шею, — продолжала она. — Пришел, сказал мне, что на скамейках спать нельзя, разбудил мою Наденьку и уселся...

Меня все еще бил озноб. Впрочем, может, из-за того, что потянуло холодом: за нашими спинами началась посадка на какой-то поезд. Галдящая очередь двигалась перед глазами. Люди тащили чемоданы, тюки, фанерные баулы с привязанными жестяными чайниками. Неожиданно очередь оборвалась. Пробежали еще один-два человека, и все успокоилось. Мимо прошла старушка с совком и щеткой.

Словно из другого мира, до меня доносился голос соседки:

— ...Отца нашего выписали из госпиталя... В Сибири... Он на работу устроился... Токарь знаменитый был на весь завод... И сейчас, пишет, почет ему на новом месте... Вот к нему и пробираемся... Целую неделю на вокзале провалялись... Слава богу, хорошие люди помогли — билеты достали...

Опять началась посадка, и опять галдящая толпа двигалась перед нами.

— А-а-а... — укачивала женщина ребенка.

Я достал из кармана газету и, постепенно успокаиваясь, начал читать новости.

Я прочитал сводку Информбюро, потом передовую о героях фронта и тыла. Когда были прочитаны и стихи, и подписи под фотографиями, я поднял взгляд на электрические часы и подумал, что время словно остановилось.

Прочитав последнюю страницу, я снова поднял глаза. Удивительно! — по проходу шел Петр Васильевич. Он шагал через лежащих на полу людей, через чемоданы и мешки и отыскивал меня глазами.

Я окликнул его. Он обрадовался, услыхав мой голос, и торопливо пробрался ко мне. Он сказал, что очень обиделся, не застав меня в номере; надо было подождать его хотя бы из вежливости, хотя бы затем, чтоб попрощаться; он ведь знает, что поезд мой отходит в пять часов.

Я стал оправдываться, но он махнул рукой и начал журить меня за табак. Но я видел, что он очень растроган. Он стоял передо мной в телячьем пиджаке, в белых высоких валенках с галошами и смотрел на меня из-под очков детскими глазами, и казалось, что сейчас из них брызнут слезы. Он был растроган и обижен, все вместе. И он походил на ребенка, только с усами.

Мне стало жалко его, и я извинился.

Петр Васильевич расстегнул пиджак, порылся в карманах и протянул мне трубку.

— Это вам.

— Ни за что не возьму...

— Вам, вам. Держите. Обкуренная. У меня их много. Люблю обкуривать.

Не знаю, правду он говорил или нет, но мне пришлось принять подарок.

И в это время я увидел Ладу. Она беспомощно оглядывалась по сторонам.

— Минутку, — сказал я торопливо Петру Васильевичу и, забыв о палке, пошел навстречу Ладе.

Поправляя выбившиеся из-под берета волосы, наклонив голову, она объяснила:

— Знаешь, я отпросилась на час раньше и решила, что еще застану тебя, — и взглянула на меня своими большими глазами.

— Пойдем, я тебя познакомлю со своим соседом по номеру.

Мы усадили Ладу на мое место; она склонилась над ребенком, лежащим на руках женщины, и приоткрыла одеяльце:

— О, какой бутуз! Красавец! А глазищи! Саша, посмотри, какие глазищи. — Она взглянула на женщину.— Весь, наверное, в отца?

Женщина счастливо улыбалась.

— Дай вам бог такого же сыночка, — сказала она, переводя взгляд с Лады на меня.

— Саша, — рассмеялась Лада, прижавшись к моей руке на мгновение,— нас принимают не за тех... — Она повернулась к женщине: — Мы просто друзья. Понимаете, друзья?

— А как же без дружбы, девушка, милая?

Лада, все еще не согнав улыбки с лица, положила руки на плечи девочке, откинула волосы с ее лба и похвалила:

— Ну, а старшая в маму. Такая же красавица.

Я посмотрел на улыбающуюся женщину, и она, действительно, показалась мне красивой. На сердце у меня потеплело. Но только позже, когда мы проводили Петра Васильевича, я понял, откуда это чувство: Лада оттаяла; она сегодня смеялась — впервые за эти дни, проведенные нами вместе, и, очевидно, впервые за все эти долгие тоскливые месяцы.

— Лада, — сказал я, останавливаясь у буфета. — Я хотел угостить тебя шоколадом. Но давай сделаем так: подарим его той девочке?

— Ну, о чем ты спрашиваешь, глупый?

— Только отдашь ты. Ладно?

— Как хочешь.

Я достал две тридцатки — почти последние из своих денег — и, получив двадцать рублей сдачи, купил шоколадный коммерческий батон; на обертке его были нарисованы журавль и лиса.

— Я пойду на перрон, покурю.

— Хорошо, я догоню тебя.

Мой поезд стоял на первом пути. Наступили сумерки, и под крышей дебаркадера было темно. Синие лампочки светили мертвым светом. Я достал папиросу и закурил.

Подошла Лада, взяла меня под руку, потрогала вещевой мешок, висящий на спине.

— Почему он такой тяжелый? Такой пустой и такой тяжелый?

— Я купил диск, — объяснил я, сдувая пепел с папиросы.

— Диск?

— Да. Такой, который метают.

— Почему ты не сказал мне? Я бы тебе подарила на память.

Продолжая курить, я признался:

— Я и сам не ожидал, что куплю. Вышло все случайно. В этом виноват бокс, который мы смотрели, и еще... один спортсмен, которого я вчера увидел.

— Знакомый?

— Нет, — покачал я головой. — В первый раз видел; около института физкультуры.

— А причем здесь бокс? — спросила она осторожно после молчания.

— Помнишь Старика? Прозвище ему действительно дали за возраст. И за опыт. Так вот, он нашел в себе силы, чтобы выиграть бой у молодого, отличного боксера... Так уж мне-то сам бог велел найти в себе эти силы... Кроме того, он оказался фронтовиком. — Я выбросил папиросу, и мы медленно пошли по перрону.

— Ты там не только делаешь зарядку с выздоравливающими, но и занимаешься спортом? — спросила Лада.

— Нет, — покачал я головой. — Но приеду — буду. Нужна нагрузка на ногу.

— Я думала: главное для диска — руки.

Я горько усмехнулся.

— Нет. Один наш крупный специалист по легкой атлетике сказал: «Фигурально выражаясь, диск метают ногами»... Я, может, даже заведу велосипед.

— Велосипед... — повторила она задумчиво. — Знаешь, мне Володя рассказывал, что мечтой его детства был велосипед.

Когда она заговорила о Володе, я вздрогнул: «Значит, она ни на минуту не забывает о нем».

А она продолжала:

— На руднике, где он рос, был сын главного инженера, ему подарили велосипед... Единственный велосипед во всем поселке. Все ребята с завистью смотрели на него. А мальчик никому не давал прокатиться. Исключением был Володя, потому что он бил этого маменькиного сынка и играл лучше всех в бабки... как он называл, в «панки»... Катался он так: разбежится и ляжет на живот... Расплачивался за это самыми лучшими бабками... Но так всю жизнь велосипед был чужим... И, в общем, недосягаемым... Позже, когда Володя окончил десятый класс, в город, где он жил, вернулись два его друга... Оба работали на золотых приисках. Они привезли целую кучу каких-то купонов, которые получили за добытое золото, и позвали Володю путешествовать на юг... Это были удивительные друзья — у них было все общее: и последний кусок хлеба, и большие деньги... Они объехали Крым и в Киеве, в торгсине (помнишь, были торгсины?) купили по велосипеду... На купоны... Велосипед стоил там двадцать пять рублей... И поехали по Киеву. Забрались на какую-то гору, по-моему, к Киево-Печерской лавре, и прокляли велосипеды... Старший, заводила, говорит: «К черту велосипед, лучше ездить на поезде; да и в поезд нас с ним не пустят». Поставил его, пнул ногой — и велосипед укатился под откос. Володя поставил и пнул. Третий друг поставил и пнул...

Она вздрогнула и схватила меня за руку:

— Иди в вагон. Уже зажгли зеленый свет.

Я взялся за поручень одной рукой и наклонился с первой ступеньки. Она протянула мне губы. Потом меня оттеснили в тамбур. Глядя через спины людей, я махал ей рукой.

Она шла вслед за поездом.

Когда она скрылась, я достал папиросы и с жадностью закурил.

Глава восьмая

И опять в больничном коридоре

Я учусь ходить — Хожу смелей,

Всем ходячим недругам на горе —

Став и несговорчивей и злей.

Ждет меня любимая работа,

Верные товарищи, семья.

До чего мне жить теперь охота.

Будто вновь с войны вернулся я.

(Семен Гудзенко).

Я вернулся из Москвы повеселевшим. Мне хотелось сразу же окунуться в работу, жажда деятельности обуяла меня.

Комиссар мне сказал:

— Моя вина, недоглядел, почему вы уехали в солдатской шинели. Получите форму, которая вам положена по званию. И наденьте погоны. Носила же их девушка, работавшая до вас.

Я рассмеялся:

— Но у нее были сержантские. Вряд ли мои будут соответствовать должности инструктора лечебной физкультуры?

— Разве это так важно? — произнес он искренне, вскинув на меня глаза.

Я снова рассмеялся, представив, как будут поражены бойцы батальона выздоравливающих.

Китель оказался, как принято у нас говорить, «БУ»— «бывший в употреблении», однако сидел на мне хорошо.

Утром я вышел на зарядку во всей форме и сделал вид, что не замечаю удивленных взглядов.

Я оглядел строй и заявил:

— С сегодняшнего дня мы начинаем заниматься всерьез. Все вы отсюда отправляетесь не на печку к теще, а на фронт. Поэтому будем проводить зарядку в обстановке, приближенной к фронтовой. Со своей стороны обещаю, что я буду выполнять все, что положено выполнять вам.

В рядах послышалось ворчание, но я сразу оборвал его:

— Снять рубашки и построиться на волейбольной площадке!

Я снял с себя китель, рубашку и первым вышел на улицу.

Была мягкая, напоминающая московскую, погода. На краешке железной крыши госпиталя дотаивал снежок.

Испугавшись нашего появления, с забора поднялись стаей черные галки.

Хромая, я трусил впереди растянувшейся колонны. Вероятно, к удовольствию бежавших за мной, я перешел на шаг.

Следовало бы побегать еще, но я больше не мог. Зато и задал я упражнения — они-то были мне под силу!

Когда кончили обтирание снегом, я заявил:

— Договоримся, чтобы никаких жалоб. Гриппом болеют не от этого. Больше того, через месяц никому из вас грипп не будет страшен.

Я видел, что многие смотрят на меня обиженно, но выдержал их взгляды и сказал:

— Все! Можно расходиться.

Ковыряя палкой утоптанный снег, я ждал, когда все пройдут мимо меня. Приятно было смотреть на их багровые от обтирания плечи, плечи здоровых поработавших мужчин.

Вероятно, потому, что я никого на этот раз не уговаривал, а только приказывал,— все прошло гладко. Сыграла роль, очевидно, и моя новая форма. Так или иначе, но я был доволен сегодняшней зарядкой и с этого дня не давал никому поблажек. И хотя нагрузка на мою ногу увеличилась, потому что я не давал поблажек и себе, я по-прежнему набивал костную мозоль о планку.

Великолепное самочувствие и возможность приступать на пятку заставили меня отправиться на заготовку дров, в которой до этого я не принимал участия. Еще по первому снегу все бойцы батальона выздоравливающих ушли как-то на ближние торфяные поля, откуда госпиталю было разрешено вывозить пни, выкорчеванные летом, во время заготовок торфа. Помню, в такие дни мне было особенно тоскливо оставаться одному; и, конечно, было обидно, что я, кому положено показывать пример в физической работе, отлеживаюсь дома.

С радостью я сейчас надел ватные брюки, телогрейку и валенки. По тротуару шагалось легко. Я почти не опирался на палку, шел, сбивая высунувшиеся из-под снега высохшие головки репья, росшего в канавах. Поселок, к которому я привык за лето, был неузнаваем. Лишенные зеленого окружения домики казались печальными. Скучные дымки вились над их белыми крышами. На ветвистых рябинках хохлились красногрудые снегири. Шустрые чечетки порхали над березами, осыпая с них семена. Низкое малиновое солнце тускло светило с серого неба. Но дышалось легко, и все мне казалось нипочем. Стоило, однако, кончиться тротуару, как я чуть не вскрикнул от пронзительной боли: моя ступня ударилась о что-то твердое. Следующий шаг — то же самое. Это были неровности дороги, которые я не мог предугадать под снегом. Я пошел по обочине, и, очевидно, там, где снежок припорошил травку, мне шагалось хорошо. Но когда нога натыкалась на камень или комок ссохшейся грязи, боль снова пронзала меня насквозь. К моему несчастью, мне достались поношенные мяконькие валенки, которые не могли защитить моей ступни.

Я шагал, обливаясь холодным потом и кусая губы. Не знаю, как у меня хватило сил не отстать ото всех. При первой возможности я уселся и закурил. Эта передышка спасла меня, а несколькими минутами позже я помогал вытаскивать из-под снега тяжелые пни и подносить их к лошадке.

Худой высокий солдат со странной фамилией Галабурда, работавший возчиком, заметил, что я еле волочу ногу, и сказал почтительно:

— Вы бы отдохнули. Какой уж вы работник с увечной-то ногой? Одно слово — инвалид.

Покосившись на своего напарника, который помогал мне перевернуть на сани здоровенный пень, я возразил, стараясь сдержать прерывистое дыхание:

— Нет, милый мой, инвалидами нам называть себя несподручно.

— Пуля, она не рассуждает — хотишь ты быть инвалидом или нет. Недаром сказано: пуля — дура,— промолвил он мирно и вздохнул.

Я сказал сердито, водрузив, наконец, пень на место-

— Наш батальон называется батальоном выздоравливающих, а не батальоном инвалидов.

— Батальон — три ноги на дюжину,— сказал он скучно и сразу отошел в сторону.

А я заковылял за напарником по снегу, взбороздив колею ногой.

По насту ходить было легче, чем по припорошенной снежком неровной дороге, но, видимо, я так натрудил ногу, что, вернувшись к лошадке со следующим пнем, больше не мог сделать ни шагу.

Старшина, который, как мне казалось, невзлюбил меня за то, что я лишил его обязанности выводить людей на вечернюю прогулку, подошел ко мне и, стирая ладонью пот со лба, сказал:

— Товарищ капитан, дрова заготовим и без вас. А вот на зарядку без вас люди ходить не станут. Помните, как в тот раз?

Этот довод показался мне убедительным, и я согласился:

— Ладно, отдохну немного.

Но отдых мой затянулся. С сумерками работа кончилась, все ушли; я возвращался в госпиталь на лошадке вдвоем с Галабурдой. Он обиженно молчал всю дорогу, чему я был очень рад. От лошадиной морды шел пар. Раскачивалась оранжевая дуга, расписанная коричневым узором. Корявый пень остро уперся в мою спину, но мне не хотелось менять положения. Крепчал ветер, было холодно. Я мечтал об одном — как бы поскорее добраться до койки. А добравшись, я едва нашел сил сбросить телогрейку и забылся тяжелым сном.

Утром я не смог стянуть валенка и не вышел проводить зарядку. К моему удивлению, раненые потоптались у дверей каморки, потом все стихло, и когда я выглянул в окошко, то увидел раздетых по пояс людей, яростно взмахивающих руками,— зарядку проводил старшина. Я весело выругал себя за то, что плохо думал о нем, а когда он пришел ко мне с докладом, попросил его помочь избавиться от валенка. Но это оказалось не так-то просто. Пришедшая на помощь сестра предложила разрезать валенок, но, видя, как поскучнели глаза старшины, я великодушно отказался.

— Сейчас позову врача,— сказала она.

— Ты с ума сошла?— испугался я.— Только посмей! Хочешь, чтобы меня уложили в постель?

Она вздохнула и, покосившись на офицерские погоны на моем кителе, висящем в углу, сказала, что не хочет.

Когда через день мне удалось снять валенок, нога испугала меня — до того она распухла. Я сам было хотел пойти к врачу, но раздумал. Оказалось, что хорошо и сделал, потому что опухоль вскоре спала.

Мне казалось, наши отношения со старшиной наладились, но он опять надулся, увидев, что я вывел людей на зарядку.

Нога не болела, тело мое наливалось силой, настроение было хорошим, и я писал Ладе бодрые письма, аккуратно получая ответы. Жажда деятельности по-прежнему не покидала меня, но я не находил выхода для своей энергии. Видимо, это и заставило меня вспомнить о диске, который скромно притаился в вещевом мешке под кроватью. В теплый денек, когда таяли прозрачные сосульки и на липе, растущей подле нашего барака, весело чирикали воробьи, я вышел с ним на волейбольную площадку, очертил тростью круг, закрутился в пружину и запустил его с силой. Движения, которые у всякого дискобола бывают автоматическими, давались с огромным напряжением. Я не смог выпустить диск под необходимым углом и сообщить ему скорость, которой я добивался, сдавая нормы на значок ГТО. Больше того, он не хотел лететь у меня плашмя. Я был рад, что в этот день все ушли за дровами и никто не мог посмеяться надо мной. Я оглянулся на барак и посмотрел, не наблюдает ли за мной сестра, но окна были пусты. По-моему, никто не следил за мной и из госпиталя. Снова и снова я становился в круг и швырял диск с ожесточением. Раз от разу броски получались удачнее, и мне от этого стало весело.

Позже, вечером, когда старшина в нерешительности замер у моих дверей, я понял, что он удивлен, услышав мое пение. Но я не только не замолчал, а, наоборот, запел еще громче. Я пел песню о бойце морской пехоты, которому все удается, потому что у него легкая рука.

Как ни велико было искушение возобновить тренировки на следующей неделе, когда предстоял очередной поход за дровами, однако я заставил себя присоединиться к солдатам. Старшина деликатно предложил мне сесть на лошадку, но я отказался. Идти было по-прежнему трудно. Я старательно выбирал дорогу и не чувствовал себя таким разбитым, как в тот раз. Однако, как я ни берег себя, возвращаться пришлось опять на лошадке. Нога, конечно, болела, но совместными усилиями со старшиной мы стянули валенок. Опухоль меня огорчила, и я было взгрустнул. Конечно, все дело было в валенках. Просить подшитые? Надеть в следующий раз ботинки? И вдруг меня осенило — лыжи! Ну, конечно! Как же я до этого не додумался раньше? Вот что защитит мою ступню! Выход был настолько удачен, что я чуть не запел среди ночи.

И действительно, раздобыв лыжи, я почувствовал себя на них если не богом, то, во всяком случае, полубогом. Теперь, отправляясь на торфяное поле, я обгонял всех и возвращался без помощи хмурого Галабурды.

Мне до того понравилось ходить на лыжах, что я с тоской смотрел на таявший снег, на ручьи, которые потекли по улицам Раменки.

Вскоре зазеленела трава, под моим окном высыпали желтенькие одуванчики. Я всегда любовался этим скромным цветком, на который у нас не принято обращать внимания, и сейчас набрал их букетик и поставил в стакане на стол. А Лада писала, что купила первые ландыши. Мне было дорого все, о чем она сообщала: смотрела в театре «Русских людей»; получила ордер на туфли; вчера опять насмешила хозяйка — не встала к чаю, потому что на плече спал Мурик; а когда он проснулся, сказала Ладе назидательно: «У кардинала Ришелье кошка уснула в рукаве; он приказал обрезать рукав, чтобы не будить ее, и только тогда поднялся. А его ждал сам король!»...

Я был просто влюблен в эти милые Ладины пустяки.

Почти все бойцы из батальона выздоравливающих ушли на фронт, их заменили новые люди, но никто уже не боялся холодных обтираний, потому что на первомайском вечере начальник госпиталя зачитал мне благодарность, в которой говорилось, что в прошедшую зиму в нашем батальоне не было случаев гриппа.

В мертвый час я выходил иногда на волейбольную площадку, чтобы заняться диском, и то, что кто-нибудь видит мои неудачные броски, уже не смущало меня.

Впрочем, кроме пробегавших по двору сестер, в это время следить за мной было некому, и только однажды мне показалось, что я видел в окне комиссара. Я не ошибся: как-то открылось именно это окно, и комиссар окликнул меня.

Впившись пальцами в поверхность диска, я поднял к нему лицо.

— Снежков!— крикнул он.— Я прошу вас зайти ко мне.

Не выпуская диска из руки, я пошел через волейбольную площадку к госпиталю.

Глава девятая

В этом зареве ветровом

Выбор был небольшой,—

Но лучше прийти с пустым рукавом,

Чем с пустой душой.

(Михаил Луконин).

Когда я вошел к комиссару, он расхаживал из угла в угол. Увидев меня, он сделал несколько торопливых шагов навстречу, пожал мне руку и, не выпуская ее, сказал, как полгода назад:

— Мне нужно поговорить с вами о важном деле.

— Я к вашим услугам.

— Полчаса назад мне звонили из обкома партии: получен приказ Государственного Комитета Обороны...

Он не докончил фразы, подвел меня за руку к окну и, по-отечески обняв за плечо, спросил:

— Видите на горизонте дымки?

Я улыбнулся:

— Они целый год у меня перед глазами.

— Ну, а перед глазами, так нечего вам объяснять. Это - ГРЭС.

— Слышал.

— А если слышали, так знаете, что зависит от ее работы. Наших танков ждет фронт. Торф для нашего областного города, в котором расположена ГРЭС, — самое узкое место. Не получит она торфа — остановятся заводы. Поэтому постановление ГКО о мобилизации специалистов железнодорожного транспорта особенно важно для нашей области.

— Все ясно,— сказал я.

— Как офицер, вы демобилизованы. Даже мы не имеем права задерживать вас у себя. Но как комсомолец, вы всегда должны быть готовы пойти на прорыв. Так же, как и мы — коммунисты.

— Я думаю, что вопрос исчерпан,— сказал я, хотя все это было для меня неожиданностью.

Он уселся в кресло и, взяв из моих рук диск, рассматривая его, произнес:

— С удивлением я наблюдаю из окна, как вы занимаетесь с этой штукой. Сколько все-таки в вас упорства и, я бы сказал, мужества, даже зависть берет порой...

Я смутился и, помолчав, признался ему:

— Нет, это совсем не так. Бывало, я распускался, как маменькин сынок, и совсем отчаивался.

Глядя на меня устало и, как мне впервые показалось, близоруко, он сказал:

— Не мудрено, когда по три дня нельзя валенка снять, потому что нога стала, как бревно...

Меня поразило, что он знает даже об этом.

А он выдвинул ящик стола и, достав блокнот и полистав его, поднял на меня глаза.

— Знаете, читал я на днях на сон грядущий переписку Николая Островского с женой... Попались мне такие слова: «Итак, да здравствует упорство! Побеждают только сильные духом! К черту людей, не умеющих жить полезно, радостно и красиво. К черту сопливых нытиков! Еще раз да здравствует творчество!»... Пусть эти слова будут моим напутствием вам... Отдохните денька два, заместителя мы вам найдем, и отправляйтесь в область... Ну, будьте счастливы! Очевидно, попадете на работу в торфотрест. Он, кстати, в квартале от моей семьи. Вот вам адрес — зайдите как-нибудь.

Спускаясь по лестнице, глядя, как раненые гоняют костяные шары бильярда, я думал: «Вот и хорошо. Здесь меня заменит любая девчонка, а я буду заниматься настоящим делом». Позже, когда я лежал на койке, крутя в пальцах одуванчик, у меня возникла мысль, что в областном городе я отыщу опытного тренера и поговорю с ним насчет занятий диском; что он, интересно, скажет?

Однако с мечтой о тренере мне пришлось расстаться, когда двумя днями позже я сидел в кабинете начальника транспортного отдела торфотреста. О том, чтобы остаться в областном городе, не было и речи. Люди требовались на предприятия. Меня направили на Быстрянстрой и объяснили, как туда добраться, но когда узнали, что я приехал с Раменки, сказали:

— Ну, от Раменки там рукой подать. Не больше пятнадцати километров. Доберетесь с попутной лошадкой.

Начальник отдела, объясняя это мне, торопился, совал в портфель какие-то бумаги. Я поблагодарил его и вышел на улицу. Лил сильный дождь. Я перебежал дорогу и спрятался под широким балконом почты. Дождь остервенело хлестал по асфальту, бурлящие потоки мчались по обочинам. Первый весенний гром раскалывал небо.

Дождь прекратился неожиданно. Выглянуло солнце, облака разбежались. А чуть позже, когда я сидел в вагоне и смотрел на промытые дождем зеленеющие поля, через все небо перекинулась яркая радуга. Где-то я читал, что человек, прошедший под ее аркой, становится счастливым...

И на другой день брызнул дождик, маленький, и снова появилась радуга, и я, шагая по прибитой пыли проселочной дороги, думал о том, как бы мне дойти до тех мест, где радуга перекинула свой мост. Вот здорово бы пройти под ней где-нибудь перед Быстрянстроем!

Шинелка висела у меня на руке, за спиной в вещмешке болтался диск и полбуханки хлеба. Я смотрел по сторонам. Мелкий осинничек робко жался к дороге, поблескивали водяные оконца среди кочек, поросших чахлой травой; ни конца, ни края болоту... Послышался цокот копыт. Не обертываясь, я ступил в сторону. Меня обогнал плетеный возок и остановился. Рядом с возницей примостился сухонький человечек в оловянных очках, держа на острых коленях берестяную сумку. А сзади, развалившись, восседал обрюзгший, красно-лоснящийся мужчина. Ящик водки, едва прикрытый пучком травы, стоял в его ногах.

— Стой! Куда идешь?— прогремел он.

— А что такое?

— Я спрашиваю, куда идешь?

— Туда, куда надо.

Он ухмыльнулся и изрек:

— Ко мне идешь. Здесь больше некуда.

— Нет, не к вам. На торф.

— На торф — значит, к Хохлову,— отрезал он.

Я промолчал. Мой взгляд прошелся по синим бутылкам с яркими красными головками, по громоздкому свертку, закрученному в ковер, и остановился на пьяной самодовольной роже.

— Ну-ну,— сказал он и тоже окинул меня с ног до головы взглядом.

Я молчал.

— Поехали!— гаркнул он.

И лошадка затрусила, завздрагивала плетенка, осевшая под тяжестью хозяина. Ее колеса оставляли глубокий след на податливой черной дороге.

Когда я вышел к речке, паром с плетенкой приставал к противоположному берегу. Я присел на бревно, вросшее в землю. Лошадь тяжело поднималась в гору, колеса по ступицу проваливались в песок, а хозяин восседал в прежней позе — не шевелился. Возница с человечком в очках подталкивали плетенку.

«Есть категория людей, которые любят, чтобы у них просили,— подумал я.— Он ждал, что я попрошусь подвезти...»

Возвратился паром. Обросший бородой паромщик равнодушно спросил:

— Поедем, что ль?

Я оглянулся по сторонам, но никого, кроме меня, не было. Мне было совестно утруждать паромщика.

— Закурить нет?— спросил он.

Я развязал вещмешок и отдал ему свой табак. Закурив, паромщик оттолкнулся багром от берега. Железный трос выгнулся дугой; казалось, что мы оторвемся и поплывем вниз по речке, но паромщик выбросил окурок в воду и начал лузгать семечки. Шелуха их прилипала к его бороде. Он ни разу не посмотрел на меня, не проронил ни слова, не поблагодарил за табак. Когда я взбирался в гору, он глядел в сторону и плевался шелухой.

Я вышел на дорогу. Красные мачтовые сосны вплотную подступили к ней с двух сторон. Ноги мягко утопали в желтом песке, усыпанном прошлогодними иглами. Маленькая деревенька раскинулась за поворотом дороги. Она была пуста. Тявкнула где-то собака, но и той я не видел. Около ветхого сарая стоял трактор без гусениц, поросший травой. Это был или катерпиллер, или первый выпуск ЧТЗ. Дорога опять вывела меня в сосновый бор. Я сильно устал, ныла нога. Идти по песку было тяжело. К счастью, сосняк скоро кончился. Передо мной открылась черемуховая аллея. Это, очевидно, была ранняя черемуха. Она благоухала. Я уселся на опушке под высоким цветущим деревом и достал хлеб. Уничтожив его, я откинулся на шинель и стал смотреть на гроздья черемухи. Чувствуя, что начинаю дремать, я заставил себя подняться. Отыскал стройную березку и перочинным ножом вырезал трость.

С тростью идти было легче. На развилке я остановился. Гадая, в какую сторону мне податься, я увидел старика.

— Дедушка! Как мне пройти на Быстрянстрой?

Испуганно глядя на палку в моей руке, он замахал руками:

— Иди, иди своей дорогой.

— Так ты объясни, где моя дорога.

Я пошел к нему навстречу, но он шарахнулся в заросли черемухи.

Я остановился.

— Не бойся, дедушка. Ты только скажи, по которой дороге мне идти?

Он недоверчиво посмотрел на меня и спросил:

— На Быстрянку, что ли?

— На нее, на нее.

Он повернулся ко мне спиной и, показывая в левую сторону, сказал:

— Вправо надо идтить.

— Так вправо или влево?

— Вправо, милый, вправо...

Я пошел направо. Примерно через час я понял, что ошибся. Нога моя совсем отказывалась служить. Я брел, тяжело опираясь на палку. Стало смеркаться. От мысли, что придется заночевать в лесу, мне стало тоскливо. Но вот мое ухо уловило лай собак, и я прибавил ходу. Вскоре показалась деревня. Все ее дома были темными. Я медленно шел по улице, выбирая окно, в которое можно постучаться. Собаки лаяли на меня из каждой подворотни, но нигде не открылась дверь. Наконец, я увидел в одном из окон огонек. Это падал свет из топящейся печки. Я постучал в стекло. Выглянула старуха, глухо повязанная платком. Она пригласила меня в избу, но я не вошел и попросил объяснить, как пройти на Быстрянстрой. Оказалось, что я дал крюка. От деревни до Быстрянки было еще два километра. Я поблагодарил старуху и зашагал дальше.

Совсем стемнело, и я с трудом различал дорогу. Проступаясь в колею, я прикусывал от боли губу. Ветер шумел вершинами деревьев. Какая-то птица поднялась с корявой сосны и тяжело полетела прочь. Наконец, я увидел огни поселка. Они тускло светились в ложбине, залитой туманом. Цепочка их уходила к лесу и терялась там. Я долго еще пробирался по болоту, пока не вышел на улицу поселка. Играла гармошка. Из открытых форточек барака доносились звуки радио. Пахло кислыми щами. На пороге, свившись в клубок, дрались две кошки. Навстречу шла женщина, так же глухо повязанная платком, как давешняя старуха; поверх лыжных брюк у нее было надето ситцевое мятое платье. Разговаривая с ней, я убедился, что она совсем молодая, но тень от черного платка, нависшего треугольником надо лбом, скрадывала черты ее лица. Она сказала, что директора торфопредприятия Хохлова сейчас не найти. Говоря это, она усмехнулась. Я вспомнил лоснящуюся от сытости и водки физиономию... Так, так. Он, значит, не ошибся, что я иду к нему... Мне захотелось отыскать кирпичную стену, чтобы измочалить о нее мою палку. Но рядом был жиденький плетень. Вышвырнув палку на гряды, я пошел искать начальника ЖКО.

К моему удивлению, меня встретил худенький человечек, подобострастно толкавший в гору плетенку.

Столкнувшись со мной взглядом, он ухмыльнулся, изучил мое направление и повел меня в общежитие. Уборщица выдала матрац, набитый стружкой, и тяжелую отсыревшую подушку. Я умылся под медным рукомойником, напоминающим опрокинутый богатырский шлем, и лег на топчан. За деревянным, добела выскобленным столом сидел усатый дядька, райпожнадзор, как он с достоинством отрекомендовался мне. Складным ножом пожарник отрезал тонкий ломтик сала, солил его, клал в рот. Потом отрезал кусочек от круглого каравая. Чтобы не видеть, как он священнодействует, я отвернулся к стене. Я лежал и глотал слюну. Рука моя нащупала плотную ткань вещмешка. Кроме диска, в нем ничего не было.

Мои размышления прервал голос уборщицы. Она предлагала мне чаю. Я сел к столу, стараясь не глядеть на пожарника, и, обжигаясь, прихлебывал кипяток из побитой эмалированной кружки. Женщина остановилась напротив меня, подперев рукой щеку. Потом принесла блюдечко дымящейся нечищенной картошки и, поставив его передо мной, приняла прежнюю позу. Мальчик лет десяти держался за ее юбку. Но он смотрел не на меня. Он не спускал зачарованных глаз с пожарника. А тот невозмутимо, размеренными движениями, отрезал ломтики розового сала, и казалось, что шматок его не убывает... Отчего я не мог ничем угостить малыша с глазами голодного волчонка?.. Опустив глаза, я молча чистил картошку. Ничего на свете не было слаще этой картошки. Я не сменял бы ее ни на какое сало. И тем не менее, она становилась у меня поперек горла...

Я спал беспокойно. Всю ночь меня мучили кошмары. Во сне я дрался с Хохловым и пожарником; сила была на их стороне, и они меня побили. Когда я проснулся, пожарник довольно похрапывал, закинув голову и выставив острый кадык. Я нарочно громко возился, кашлял и чихал, чтобы не дать досмотреть ему сон, в котором он, очевидно, избивал меня, но все было напрасно. Так и не разбудив его, я отправился к начальству на прием. Хохлова не было и сегодня. Я хотел пройти к его заместителю, но накрашенная секретарша сказала, что Осип Николаевич занят. Я объяснил, зачем прибыл. Не глядя на меня, загибая на тоненьком лезвии ножика ресницы, она попросила повременить... За окном виднелся железнодорожный состав. Вдалеке светился зеленый глаз семафора. В голубом небе кружили белые комочки голубей.

Через полчаса Осип Николаевич освободился и принял меня. У него была лошадиная голова и красивые миндалевидные глаза с бархатными ресницами.

Он изучил мое направление, документы, характеристики и стал бесцеремонно разглядывать меня.

— Так, так... Значит, приехали по назначению?.. Отлично, отлично... Денька два осмотритесь... Да, денька два... Появится Хохлов... Он сейчас на участках... Возвратится начальник транспортного отдела... А пока отдыхайте...

Я хотел было сказать, что поскольку я считаю себя мобилизованным ГКО, то согласен начать работу с сегодняшнего дня. Но Осип Николаевич остановил меня рукой и продолжал говорить:

— Отдыхайте, отдыхайте, работа никуда не уйдет... А насчет карточек не беспокойтесь... Сейчас получите рабочую — восемьсот граммов хлеба... Зарплату начислим с сегодняшнего дня... А поселитесь в общежитии ИТР, займете комнату,— он снял телефонную трубку и вызвал коменданта:

— Слушай, тут надо устроить приехавшего товарища...— Он взглянул на меня своими миндалинами:— Как ваша фамилия?

Я с удивлением посмотрел на документы в его руках, но сдержался и назвал свое имя.

— Так вот, надо устроить товарища... Снежкова... Да, да, отдай ему эту комнату. Ничего, пожарник уедет... Закрепи ее за... Снежковым. Вот так.

Он вызвал звонком секретаршу, которая уже успела завить ресницы, и приказал выдать мне карточки и какие-то талоны. Она порылась в ящике письменного стола и через полминуты превратила меня в богача. Мало сказать, что я сжимал в руке рабочую карточку! Я был обладателем талонов на пять килограммов хлеба, на килограмм сахара и на килограмм жиров!.. Удивляясь тому равнодушию, с каким она распоряжалась этими сокровищами, я торопливо расписался. А вскоре я уже шагал в общежитие, до подбородка нагруженный продуктами. Райпожнадзор сидел на вчерашнем месте. Если бы я не видел своими глазами нацеленного в потолок кадыка и не слышал храпа, я бы подумал, что он провел за едой всю ночь. Он с прежней невозмутимостью отправлял себе в рот розовые ломтики сала, и было удивительно, что шматок, лежавший перед ним, не только не убыл, но стал еще больше.

Пожарник скользнул по мне равнодушным взглядом и продолжал есть.

Я выложил на стол буханку черного хлеба, буханку белого, осторожно опустил фуражку, полную сахарного песка, поставил две бутылки хлопкового масла и выгрузил из карманов груду гречневой крупы. Я думал, что ошарашу пожарника, но он лишь покосился на мое богатство и снова вперился невидящим взглядом в потолок.

Он жевал равнодушно и беспрерывно, как лошадь жует сено, когда у нее на глаза надета торба! Я позвал уборщицу и попросил ее сварить полный чугун каши. Я демонстративно отодвинул пожарницкий шматок сала на край стола, хотя он мне и не мешал. Я живописно разложил на столешнице широкие ломти белого и черного хлеба. Я установил в центре глиняную плошку с сахарным песком. Я поставил три глубокие тарелки. А он все жевал!..

А в это время, притулившись к косяку, плакала уборщица; плакала беззвучно, прикладывая к глазам фартук. Зайдя за ложками и увидев ее в этой позе, я растерялся. Я ломал всю эту комедию ради пожарника, а получилось так, что я пускал пыль в глаза женщине за вчерашнее блюдечко картошки...

Грубо выругав себя, я взял за руки ее мальчика и усадил к столу. Уборщица молча поставила чугун быстро сварившейся каши, разложила ее по тарелкам, налила масла. Я потянулся было к бутылке, чтобы добавить масла и ей, и мальчику, и себе, но не решился. Я понял, что щедрость бывает хороша лишь тогда, когда на нее не обращают внимания.

А пожарник все жевал. Он, по-моему, проявил интерес только к нашему сахарному песку. Когда мы макали намоченные в чае куски белого хлеба в плошку, он замер с открытым ртом, следя за движением наших рук. Потом завернул сало в тряпочку, собрал со стола хлебные крошки, бросил их в рот и, туго перепоясав зеленую телогрейку, ушел по своим делам.

Глава десятая

Мое поколение —

это зубы сожми и работай.

Мое поколение —

это пулю прими и рухни.

Если соли не хватит —

хлеб намочи потом.

Если марли не хватит —

портянкой замотай тухлой.

(Павел Коган).

Последние тренировки в Раменке мне представлялись сейчас детской игрой. С теперешней работой разве что могла сравниться лишь заготовка дров для госпиталя. До дому я добирался только в сумерки и валился на койку, не снимая сапог. Уборщица робко заглядывала в комнату и спрашивала, можно ли собирать на стол. Я через силу улыбался, произносил виновато:

— А у тебя не остынет, Настя? Если нет, то подожди немного.

Она осторожно прикрывала дверь.

Однажды, когда у меня не только ломило ногу, но и ныли мышцы, потому что я весь день помогал девушкам таскать рельсы и заколачивать костыли, я уснул, не раздевшись. Ночью я почувствовал, что кто-то стягивает с меня сапоги. Я открыл глаза и увидел Настю. Мне стало стыдно. «Распустился, как маменькин сынок,— обругал я себя и поклялся:— С этого дня, Настенька, ты не увидишь меня на постели в таком виде». И как ни было трудно, я держал данное себе обещание. Да, в конце концов, не каждый же раз я так утомлялся. Бывали дни, когда я почти не уставал, и если бы не раненая нога, был бы совсем бодр.

Однако нога не давала мне покоя. Я боялся даже прикинуть, чтобы не сразить себя, сколько километров мне приходилось проходить от бригады к бригаде. Я возненавидел шпалы, мешающие идти в ритме, и скрипящую гальку, которая лишала ногу крепкой опоры. Но еще больше меня огорчало отсутствие пикетных столбиков, потому что все погрешности приходилось записывать на глазок. Попробуй растолкуй потом девушкам, где, на каком километре нужно произвести ремонт.

Строя автомобильную дорогу под Ленинградом, мы и то оставляли ориентиры.

Склоняясь над рельсом, я проклинал строителей, забывших о пикетных столбиках, и часто в раздражении присаживался на насыпь. «Ну, как я опять буду давать задание девушкам? Опять придется говорить: исправьте против такого-то куста! Разве это работа?!» Я со злостью смотрел вокруг. Природе не было никакого дела до моей усталости. Черемуха буйно цвела. Деревья, чудом оставшиеся на голой равнине подле моста, источали аромат. Кружились два желтеньких мотылька. На мутной поверхности речки покоились зеленые листочки ряски. Я сидел и, швыряя гальку в воду, наблюдал за наплывающими друг на друга кругами. Вдоль полотна тянулась телеграфная линия. Столбы ее еще не успели посереть. На каждом столбе, как вывеска, чернела грубо написанная цифра. Неожиданная мысль пришла в голову: «Вот что заменит мне пикеты! Не все ли равно, что расстояние между телеграфными столбами пятьдесят метров, а между пикетными — сто? Был бы ориентир!» Я торопливо пошел назад. Да, все оказалось очень просто. Надо только записывать номер столба и указывать погрешность!

Наутро, давая задание, я уже говорил девушкам:

— Против 253 столба проверить путь: там перекос влево. Левую нитку поднимите и выверьте по уровню. У 261 столба устраните толчок. Проверьте и укрепите стыки.

Это открытие облегчало работу, но, конечно, не избавляло меня от ходьбы. В конце концов, я должен был вырезать трость. Опираясь на нее, я ковылял по шпалам, склоняясь над рельсами через десяток метров и прикладывая к ним уровень. Когда нога начинала пылать, как в огне, я садился на насыпь и думал со страхом: «Не успею проверить сегодня... Какое задание я дам утром бригаде?»

Я снова подымался, стараясь не обращать внимания на ногу, и принимался за работу. Когда было невмоготу, я вспоминал слова комиссара: «Если не будет торфа — не будет танков», и говорил себе, что нельзя, чтобы торф не вывезли по моей вине. Случалось, что мне приходилось кончать обход ночью, в полной темноте.

Какой чудесной и легкой казалась мне сейчас жизнь в госпитале! Но я знал, что здесь я был нужнее, чем там, и приказывал себе не распускаться.

Как-то, это было уже недели через две после моего приезда, я окончательно выбился из сил, и, отчаявшись, уселся у моста напротив полюбившихся мне черемух. Цвет их опал, но я подумал об этом равнодушно. Так же равнодушно я посмотрел на султан дыма, возникший за ними на фоне голубого неба. Отстукивая колесами, подошел паровоз. Я скользнул по нему взглядом и отвернулся. Машинист с коричневым задубевшим лицом окликнул меня и предложил закурить, но я молча покачал головой.

Он сел рядом со мной, крякая по-стариковски, достал кисет; скручивая цигарку, ворчал беззлобно:

— Охо-хо... И чего это все путейцы ходят и ходят... Ноги себе сбивают... А проехали бы на паровозе — и узнали бы, как тебя болтает туда-сюда...

У меня не было никакого желания разговаривать.

Он покосился на меня; долго курил молча, глядя прищуренными от солнца глазами в небо. Потом спросил:

— Новенький?

Я неохотно кивнул в ответ.

— Институт, небось, окончил?

Я опять расщедрился лишь на кивок.

Старик усмехнулся.

Мне стало обидно, но я промолчал.

А он не отставал от меня,— спросил:

— Не коммунист, случаем? Или молод еще?

— Молод,— буркнул я сердито.

Он с улыбкой оглядел меня, но в его глазах уже было любопытство, а не усмешка.

— Молод, а на фронте, небось, успел побывать.

Я снова промолчал.

Тогда старик тщательно загасил цигарку о рельс и тяжело поднялся. Уходя, пробормотал себе под нос задумчиво:

— Ходят и ходят — ноги себе сбивают... Путейцы...

И вдруг меня осенило!

Кто это там вскричал: «Эврика»? Архимед или Пифагор? В истории я был не силен, но что такой возглас в свое время раздался — на это моих познаний хватало... Эврика! Моя нога спасена! Зачем мне без конца шагать по шпалам и через каждую дюжину метров склоняться над рельсами, чтобы проверять их по уровню? Как я не додумался раньше! Ведь паровоз мотается из стороны в сторону, вздрагивает на стыках, а мое дело только записывать номера проплывающих мимо телеграфных столбов и делать пометки!

Я ликовал. Я первый раз за все эти дни был весел. Мне хотелось расцеловать старика-машиниста, написать веселое письмо Ладе, запустить диск за флажок любого рекорда, запеть песню про парня, которому все удается, потому что у него легкая рука.

Я вскочил, сделал несколько шагов, вернулся, похлопал себя по карманам, но папирос не было, потому что на днях меня обуяло очередное желание бросить курить, снова уселся на рельс и решил подождать, когда вернется паровоз. Ждать пришлось долго, но я сейчас никуда не торопился, и прекрасное настроение не покидало меня.

А часа через два я стоял подле машиниста на фартуке паровоза и, как и предполагал, раскачивался вместе с ним, и в моей записной книжке рядом с номерами столбов появлялись галочки, направленные острием вправо или влево, которые обозначали перекос правого или левого рельса, и буква «Т» — первая буква слова «толчок».

Впервые возвращаясь домой засветло, я напевал песню. До чего все-таки было хорошо мое открытие! Около общежития я не удержался и наломал сирени. Я попросил у Насти банку и поставил сирень на стол. Мне хотелось поделиться своей радостью с Ладой. Обрывая губами нежные терпкие лепесточки, я сидел над листом бумаги, задумчиво глядел в темное незашторенное окно. Потом вздрогнул, улыбнулся и начал писать. Когда я перечитал письмо, то удивился, что ничего не рассказал о сегодняшнем дне. Я писал о Насте и ее маленьком Мишке, о первом впечатлении, которое произвел на меня Хохлов, о пожарнике, жующем сало, и даже о черемухе и сирени — обо всем, кроме сегодняшнего открытия. Но я не стал ничего переписывать. Заклеив конверт, я улегся на постель, закинув руки за голову, и поймал себя на том, что не спускаю глаз с засиженной мухами лампочки. Спать не хотелось. В поисках книги я отправился к Насте. Однако, кроме двух старых газет, у нее ничего не оказалось. Я прочитал их, начиная с заголовка и кончая телефонами редакции, и долго еще лежал без сна.

С этого дня работа моя сразу облегчилась. В шесть утра я садился на паровоз, вооружался записной книжкой и карандашом, и через час уже мог заполнить наряды на работу.

Если — случалось — паровоз вел тот самый старик-машинист, я не только не молчал, как тогда, сидя на рельсах, а разговаривал с ним с большим интересом: уже на следующий день, случайно разоткровенничавшись с Настей, я узнал, что он был секретарем партийной организации предприятия; звали его Дьяков... Наш разговор обычно начинался с обсуждения сводки Информбюро. Дьяков разбирался в событиях куда больше моего. Особенно же меня удивляла его осведомленность в биографиях государственных деятелей. Как мне рассказали позже, он, оказывается, собирал библиотеку мемуаров. Другой его страстью были научные открытия; о них он мог говорить без конца.

— Ну, что, путеец,— напоминал он мне иногда, — хорошее открытие сделал? Не надо сейчас ноги сбивать? Как, Николаич? А? Идет сейчас работа?

— Идет.

Работа, действительно, шла. Уже через неделю кассирша выдала мне целую ленту талонов на хлеб, которые я должен был вручить девушкам за перевыполнение норм. И только придя в бригаду, я сообразил, что на днях у меня сбежало девять девчонок из ближайшего колхоза — то ли совсем, то ли на престольный праздник. В общем, на их месте работали новые люди. Дуры- девчонки оставили целое богатство — около восьми килограммов хлеба! Я вспомнил о Насте, о вечно голодном Мишке. Соблазн был велик. Но я в этот же день возвратил талоны бухгалтерше. Удивленно вскинув на меня глаза, она пожала плечами и усмехнулась.

Чувствуя себя героем, я вышел из конторы. Дул влажный холодный ветер, солнце было тусклым. Настин Мишка шлепал босыми ногами по грязной луже. Два седых голубя, переступая красными лапками, клевали рассыпанный овес. Из-за барака выскочил белый петух с жалкими перьями на хвосте и прогнал голубей. На путях, пуская пар, пересвистывались паровозы. Дым их стлался к земле. Я вытащил Мишку из лужи и увел домой. Огрубевшая кожа его руки была вся в цыпках. Он окоченел до того, что лязгал зубами. Я усадил его за стол против себя и напоил сладким горячим чаем. За окном молодой зеленый тополь раскачивался из стороны в сторону. Ветер завивал по дороге пыль. Небо покрылось свинцовыми облаками.

А утром, подойдя к окну, я увидел, что выпал снег. Он лежал на грядах под моим окном, на столбиках забора, на крышах домов, на кустах сирени. Я присвистнул от удивления: - вот она, северная переменчивая погода.

В этот день я не узнал своих девушек. Из-под ситцевых юбок виднелись ватные брюки. На брезентовые бахилы были натянуты резиновые чули. Платки завязаны под подбородком. Девушки проклинали погоду. Снег занес спрятанные в кустах молотки, лопаты, ломы. Пришлось выгребать их руками. Шпалы были скользкими и казались тяжелее, чем обычно. Работа подвигалась туго. На протяжении двух дней снег падал и таял. Приходилось все время поправлять насыпь. На третий день мы смогли вернуться домой только ночью — сошел с рельсов вагон. Поднимали его дедовскими методами— обыкновенной вагой. Машинист был неопытен, как и я. Мы много зря суетились. От горящего факела темнота вокруг вагона была густой. Девушки оступались по колено в ледяное крошево из снега, воды и торфа. Вага скользила в наших руках, и как мы ни кричали: «Раз- два, взяли!», вагон кантовался плохо. Я вернулся домой весь мокрый, и едва развесил одежду около натопленной Настей печки, как раздался телефонный звонок. Я узнал голос директора.

— Какого черта ты спишь, когда у тебя на участке авария?!— рычал он в трубку.

— Пров Степанович,— пытался объяснить я,— вагон поднят час назад.

— Какой к дьяволу вагон! Там уже три сошло! Заботитесь о своей шкуре? Вам бы только валяться, а до родины дела нет! Отгрузку срываете! Поднимай бригаду сейчас же! Головой отвечаешь! Сам проверю!

Три вагона! У меня упало сердце. Я с тоской посмотрел на брюки и портянки, от которых шел пар, и подумал о девушках. Они же вымокли не меньше меня. И не обсушились. И не отдохнули. И не поели...

— Пров Степанович,— сказал я.— Может, там своими силами подымут? Жалко девушек. Они целый день работали в нечеловеческих условиях. И в бараке у них не отдых...

— Я тебя самого в барак переселю! Нашел жалость! Я тебя так пожалею, что своих не узнаешь! Страна напрягает все силы, чтобы победить врага, а ты нашел жалость!

Делать было нечего, пришлось идти за бригадой.

Ноги расползались в снежном месиве. Я шел, придерживаясь за забор.

Уже в тамбуре в нос ударил кислый запах сохнувшей одежды, грязи, горелой резины. Барак походил на казарму — узкий проход и нары в два этажа. Над раскалившейся плитой висели резиновые чули, брезентовые бахилы, онучи. У меня сперло дыхание... Потом я подумал, что сравнение с казармой память мне подсказала не случайно. То, что сегодня делали девушки, можно было сравнить лишь с трудом фронтовиков. Мне стало жалко их — разомлевших у огня, разметавшихся во сне,— разбитых сегодняшним днем. Но выхода не было. Я объяснил, что случилось. Поднялся шум. На нарах зашевелились спавшие, подползали к проходу, опирались голыми руками, свешивали головы.

Стараясь перекрыть галдеж, я спросил:

— Ну, а что же делать? Не идти?

— Только ведь пришли. Не обсушились. Все косточки болят.

— Пусть Хохлов сам поднимает!

— Ничего до утра не сделается.

— Тихо, девушки! Вы понимаете, что три вагона поднять не просто. Я один этого сделать не могу. Раскантовало колею. Но уж если есть тут чья вина, так не машиниста, а наша с вами... И для какой цели нужен торф, вы знаете. Как его ждет ГРЭС, вы тоже знаете. Объяснять этого не нужно. Так что давайте, одевайтесь, и — идем. Я тоже не отдохнул и не обсушился.

— А правда, девки. Он ведь у нас хромой, и то идет.

Я горько усмехнулся. Так, так; вот меня уже называют хромым. Эх, Саша, Саша, а ты еще мечтаешь о спорте. Какой уж тут к черту спорт! Забудь о нем...

— Ну, пошли, девчата! Время уходит.

— Идем, девки! Чего торговаться-то? Без нас не подымут, а торф на танковом заводе во как ждут.

— И то правда. Для фронта работаем.

— Сейчас — вся страна... А как иначе?

Девушки слезали с верхних нар, снимали с веревки одежду...

Я вышел на улицу. Густые облака низко нависли над землей. Воздух был напоен запахом прелой древесины и снега. На станции слышался перестук вагонных колес. Где-то журчал ручей. Лаяла собака. За моей спиной открылась дверь, снова пахнуло спертым, кислым воздухом. Неуклюжие фигуры выходили в темноту; девушки охали, потягивались, кутались в платки.

Подъезжая к месту, которое покинули полтора часа назад, мы увидели свет. Огни факелов мелькали, как светлячки. Смутные тени суетились около вагонов. Директор в расстегнутом кожаном реглане стоял на груде торфа, как монумент — широкие плечи, короткая шея, руки за спиной.

— Выспался, Снежков?— закричал он на меня. — К шапочному разбору приехал? Ты думаешь работать или нет? Своей шкурой ответишь мне, раз твою так! На фронт тебя надо! Нашел теплое местечко!

Обида вскипала в моей груди, но я не возражал. Как ни груб Хохлов, он был прав: торф ждала ГРЭС, каждый запоздавший состав грозил остановкой завода...

Не спускаясь вниз, Хохлов приказал:

— Вези своих девок обратно! Без вас все сделали! Механиков и слесарей подняли! За тебя работают! Заставлю тебя завтра за них работать, щенок! Убирайся с моих глаз!

Свет горящих масляных тряпок, поднятых на проволоке, освещал его красное лицо беспокойными, лихорадочно вздрагивающими бликами; тень от носа колебалась на щеке, темные глазницы казались ввалившимися.

Я много слышал о грубости Хохлова, но сейчас эта вспышка мне казалась оправданной: от нашей работы, как и от работы солдата, зависел день победы над врагом.

С этой мыслью я и уснул, возвратившись домой. Разбитый усталостью, я спал без сновидений. А утром в набитом людьми кабинете Хохлова слушал с опущенной головой обидные слова:

— Вчера по твоей вине пять танков не вышло, раз твою так! Расстрелять тебя надо! Будь это на фронте, с тобой и разговаривать бы не стали! Тряпка! Распустил нюни! Девок пожалел! Нашел жалость! Барак ему не нравится! Самого в барак переселю!

Я не выдержал:

— Пров Степанович, они же, в конце концов, не скоты.

— Я тебе покажу — не скоты! Тебе гостиницу люкс подавай? А наши бойцы сейчас в окопах спят, сопляк!

Когда я выходил из кабинета, меня доконали брошенные в спину слова:

— Ишь, тростку взял. Показывает, что и он фронтовик. Думает, меньше спросится.

Едва выйдя за дверь, я со злостью выбросил палку. Хватит! Недоставало того, чтобы с меня спрашивали меньше.

Я доехал на попутной дрезине до своего участка и молча принялся таскать с девушками рельсы. Ноги разъезжались в грязи, промокли сапоги; хотелось есть. Я вспомнил, что не успел позавтракать, так как был поднят с постели телефонным звонком и ничего не взял с собой.

Когда девушки сели полдничать, я ушел в кусты ивняка и улегся на землю. Настроение было скверным.

Синие облака двигались надо мной, дул ветер. Тревожно шелестели листья ивы, становясь под его порывами серебристыми.

Глава одиннадцатая

О русские веси и грады,

Прошел я немало путей,

И высшей не знаю награды,

Чем доброе слово людей.

(Евгений Винокуров).

Все эти дни работалось плохо, хотя солнце согнало снег и подсушило землю. И только в разговорах с Мишкой я отводил душу. Я выстрогал ему кораблик, а в воскресенье мы соорудили удочку и пошли на рыбалку.

По овражкам, у реки, цвели ивы, и желтые цветы их сидели на веточках, как шмели. Над осокой вздрагивали стеклянно-прозрачные стрекозы.

Мишка нес на ладошке красненькую божью коровку, приговаривая:

— ...Полетай на небо, там твои детки кушают котлетки.

Я раздвигал густые заросли, срывал лаковые листочки, растирал их в пальцах, вдыхал терпкий запах. Ветер развевал волосы, забирался за расстегнутый ворот кителя.

Мы искали место, на котором, по словам Мишки, здорово клевала рыба. Малыш то обгонял меня, то отставал.

— Скоро, дядя Саша. Близко уже. Вон дойдем до того дерева, там и будет. Там песок. А рыба — так сама и лезет на удочку... Ой, дядя Саша, какой маленький лягуш! Смотрите... Ой, дядя Саша, поймайте мне бабочку!..

Продравшись сквозь кусты шиповника, мы вышли на Мишкину поляну. Однако она была занята. Представшая моему взору картина поразила меня. Само время выветрило из памяти понятие о пикнике. А здесь, перед нашими глазами, был самый настоящий пикник. Вокруг клетчатой скатерти, уставленной бутылками и закусками, лежали люди. Один из них, тяжелый, неповоротливый, с толстой короткой шеей, неловко приподнялся на локте, и я узнал Хохлова.

— А, молодой специалист,— сказал он без удивления.— Иди к нашему шалашу. Долотов, налей ему водки. Иди, иди. Снежков, не бойся.

Мишка испуганно схватился за мою руку.

Начальник ЖКО, который вселял меня в общежитие, встал на четвереньки и подвинул синюю бутылку. Еще один мужчина спал в стороне, отвалившись от скатерти на траву; он, очевидно, был пьян. А рядом с Хохловым лежала длинноногая девушка в шелковых чулках. Она медленно, изогнувшись тонким станом, поднялась и, не натянув юбку на красивые колени, выдернула из тлеющего костра сучок и прикурила. Сквозь дымок посмотрела на меня прищуренными глазами. Вот когда я поверил слухам. Эту девушку спас от какой-то беды Хохлов на своей прежней работе и вывез с собой на Быстрянстрой. Здесь она числилась экономистом, но не работала.

— Садись,— приказал мне Хохлов.— Пей.

— Спасибо. Я не пью,— отказался я.

— Пей! Научишься водку пить, тогда и будешь работником. Правильно я говорю, Тамара?

Девушка не ответила. Выпустив длинную струю дыма, усмехнулась.

— Пей! Сади мальчонку. Твой, что ли?

— Нет. Это сын уборщицы из общежития.

— Молодая? Красивая?

Долотов пьяно рассмеялся:

— Да нет, что вы, Пров Степанович. Это Настин сын.

Девушка смотрела на меня, усмехаясь.

Хохлов хозяйским движением отобрал у Долотова бутылку, сам наполнил стаканы. Я видел, что он сильно пьян, но рука его была уверенна и взгляд точен.

— Пей, Снежков! Знаешь, как наши отцы нанимали работников? Ставили на стол четверть водки... Пьет — хороший работник, не пьет — к такой матери. И ты, сосунок, учись. Научишься — работником будешь... Ну, директора хочешь обидеть? Смотри на других,— он кивнул на подобострастно улыбнувшегося Долотова. — Они не обижают. Они знают, что Хохлов им отец. Понял? Не бойся, я тебя научу жить. Пей!

Я потянулся к кетовой икре.

— Правильно,— сказал Хохлов.— К хорошей водке нужна хорошая закуска. Подожди, сейчас нам стерлядки привезут. Уху будем есть. Любишь стерлядь? Царь-рыба. Правильно, Тамара?

Я густо намазал икрой большой ломоть хлеба. Хохлов ждал. Все чокнулись. Я отпил глоток и протянул бутерброд Мишке.

— Не пьешь? Меня обижаешь?— Хохлов зло швырнул стакан с водкой в костер и хотел вскочить. Но Тамара резко наклонилась к нему, обвила его шею длинными руками.

— Пров Степанович! Я хочу рыбачить! Снежков, научите меня.

Багровое лицо Хохлова расплылось в улыбке.

— Ладно,— согласился он,— подождем до стерлядки.

Он откинулся на сверкающий фланелевой подкладкой реглан, глядя, как мы идем к песчаной косе. Мишка, сведя глаза к переносице, слизывал с ломтя икру.

— Дядя Саша,— шептал он, дергая меня за руку,— А это что такое? Я никогда не едал.

— Икра, Мишка. Есть такая большая рыба — кета.

Упершись каблуками плетеных босоножек в сырой песок, Тамара остановилась и раскрутила леску.

— Мишка, доставай червей,— сказал я.

Не спуская взгляда с икры, Мишка полез в карман, и вдруг лицо его вытянулось и стало удивленным.

— Дядя Саша,— сказал он испуганно.— Вот мама письмо вам велела передать, а я забыл.

Он протянул измятый конверт. Узнав Ладин почерк, я спрятал письмо в нагрудный карман. Я не хотел, чтобы это письмо видела Тамара.

А она, вытянув маленькую рыбку, хлопала в ладоши и прыгала. Это была уже не та девушка, которая курила у костра, подтянув колени к груди, и глядела на меня с усмешкой. Сейчас она походила на школьницу. Возникшая было неприязнь к ней у меня исчезла совсем, когда она, услышав Мишкин шепот: «Дядя Саша, я еще хочу этого»,— рассмеялась и принесла икру, шпроты, хлеб и сказала:

— Ешь все. Пров Степанович не обеднеет.

Мальчишка забыл о рыбалке, ради которой шел сюда, и, поставив банки между худеньких колен, торопливо набивал полный рот. А девушка смеялась, хлопала в ладоши, выдергивала сверкавших на солнце рыбок. Увидев плывущую к нам лодку, она закричала сердито:

— Куда правите, не видите — я ловлю рыбу!

Мужчина с бархатными бровями и миндалевидными меланхолическими глазами на лошадиной физиономии, кланяясь, прикладывал к сердцу бледные руки, извинялся за свою ошибку взглядом. Это был заместитель Хохлова по административно-хозяйственной части; фамилия его была Шельняк, но все его звали «Шельма».

В происхождении этого прозвища была виновата Тамара. Рассказывали, что в прошлом году, то есть в те времена, когда для нее еще не была придумана должность экономиста и ей приходилось работать секретаршей у Хохлова, к ней пришел мужичок-плотник и поплакался на то, что его бригада не может получить расчет; работа окончена и принята, но все нет ни товарища Хохлова, ни товарища Шельмы. Тамара рассмеялась и сказала, что «товарищ Шельма» его сейчас примет, и пропустила в кабинет замдиректора. Мужичок вошел и так и назвал Шельняка Шельмой: «Товарищ Шельма, я до вас...» Был скандал, Шельняк рвал и метал, но прозвище прилипло к нему крепко. Так вот этот самый Осип Николаевич Шельма и кланялся сейчас заискивающе Тамаре.

Напуганный сердитым окликом хохловской приближенной, он вцепился в плечи старика-бакенщика, сидящего на веслах, и шипел на него по-гусиному.

А Тамара, продолжая злиться, ворчала:

— Дурак, всю рыбу распугал...

Когда нас позвали к костру, Тамара ударом острого носка сбросила пустые банки из-под икры и шпротов в реку и побежала хвастаться уловом. Ей хотелось непременно сварить уху из выловленной мелочи, и никакие доводы Хохлова, что готова стерлядь, не помогали.

Сидя у скатерти, поглядывая на рыбачившего Мишку, я слушал директора, который говорил мне о том, чтобы я учился работать у старших. Долотов и Шельняк поддакивали ему. А у меня на душе накапливался горький осадок от всего этого, перед глазами вставали двухэтажные нары в узком бараке, мокрые бахилы и портянки, сушащиеся над раскаленной печкой, растрепанные девушки с голыми плечами, мазутные факелы, месиво из снега, торфа и воды... Хохлов умиротворился, рука его небрежно поглаживала Тамарино колено, обтянутое шелковым .чулком, слова звучали беззлобно:

— Работа — работой. Ты знаешь, какой мы участок держим? Торф — это танки. Потому я за работу спрашиваю. А дружба — дружбой. Кто у меня в гостях — ешь, пей, как у себя дома. Хоть мастер, хоть бакенщик. Правильно я говорю, старик?

— Правильно, правильно, батюшка,— соглашался бакенщик, шамкая набитым ртом.

А мне хотелось уйти от этих людей, прочитать Ладино письмо. Я прикасался к карману кителя, слышал хруст упругого конверта.

Позже, когда все задремали, я поднялся, прихватил для Мишки почти полную банку консервов, забрал мальчика и пошел вдоль берега. Когда костер скрылся из наших глаз, я достал письмо. Лада писала, что по- прежнему целый день занята на работе, приходит поздно, сидит с бабушкой; бабушкин кот было потерялся, но через день-два явился сам, с оборванным ухом, и бабушка была очень счастлива; в Москве продают самые разные цветы; город ожил, появилось много нарядных людей; в коммерческих магазинах есть все, даже кетовая икра...

Я погладил Мишку по ежику волос и вздохнул. А он посмотрел на меня и сказал:

— Я консервы отнесу маме. Я наелся.

— Молодец,— похвалил я его.— Не горюй — все еще будет, всего еще успеешь попробовать. Вот разобьем врага и заживем по-настоящему.

В этот же вечер я написал Ладе ответ и попросил выслать карточку.

А дней через десять на меня обрушились неприятности, о которых я никогда не мог бы подумать.

Все началось с бухгалтерии.

Ясно, что не велика заслуга — сдать хлебные талоны, оставшиеся из-за перемен в бригаде. Но почему вновь усмешка и пожатие плечами? Да еще при мастере Сопове? Терпеть не могу людей, которые суют всем в нос свою болезнь; а он выставляет напоказ свой туберкулез: «Смотрите, какой я несчастный». Пить надо меньше — давно бы выздоровел, да и в должности бы повысили; два года в мастерах ходит. Пиджак изжеван, галстук — на боку, брюки с пузырями на коленях. И всегда разит водкой. Меня передергивает, если он подает свою немытую вялую ладонь.

Нахал! Усмехнулся и пожал плечами, переглянувшись с бухгалтершей.

Я круто повернулся и вышел из комнаты.

На крыльце меня нагнала Тася Меньшова, счетовод. В другой раз она, может, и не показалась бы мне некрасивой. Но сегодня я был раздражен, подумал: «И ты смеешься вместе со всеми, только стоит мне выйти». Бровки выщипаны, пудра — как известка — слоем. Жеманно хихикнула, повела худыми плечиками.

— Александр Николаевич, я что хочу сказать... Пойдемте сегодня в кино?..

— Нет,— сказал я грубо.— Я занят.

— Ну, как хотите,— Тасино птичье личико сразу сделалось злым, зрачки сузились.

Я проводил ее глазами: ядовито-оранжевая трикотажная кофточка обвисла на плоской груди.

«И она хотела, чтобы я пошел?» — подумал я, нащупав в кармане кителя Ладину карточку, и рассмеялся вслух.

— Смеешься?— сказал появившийся на крыльце Сопов.— Сам над собой смеешься.

Он был гораздо старше меня, и я не смог ему ответить грубо.

А он, усмехнувшись, произнес:

— Не пойму — дурак ты или от рождения такой. Зачем сдаешь талоны?

— У меня пять девушек вернулись в колхоз,— сказал я сердито.— На их месте другие работают. Вот и остались талоны.

— Я не о том спрашиваю... Кой черт тебя заставляет их сдавать?

— Ну, слушай...

— Слушай, слушай... Что тебе — хлеб лишний?

— Сказать, что лишний — не могу. Но чужого мне не надо.

Я вспомнил о своем пайке, половину которого часто отдавал Мишке с Настей. Ох, как бы мне пригодились талоны, которые я честно возвращаю каждый раз! Но ведь я не мог поступить иначе!

А Сопов плюнул в сердцах на землю и сказал:

— Дурак, хоть бы бабе своей отдавал.

У меня захолонуло сердце от мысли, что он имеет в виду Настю.

— Какой бабе? Ты же знаешь, что я не женат, — сказал я испуганно.

— Тьфу ты! Ему — про Фому, он — про Ерему. Да Насте своей!

— Насте?

— Ну, чего глаза вытаращил? Весь поселок знает, что ты с ней живешь.

Я растерялся и не мог поверить своим ушам. Потом схватил Сопова за плечи и так начал трясти, что у него защелкали зубы.

— Если я еще раз услышу об этом — душу из тебя вышибу! Понял?

Он отпрянул и сбежал со ступенек.

Поправляя пиджак, глядя на меня снизу вверх, сказал:

— Остолоп. Неужто ты думаешь, что бухгалтерша их сдает? Своим сейчас в конторе раздала, в лучшем случае. Или себе взяла.

Я схватил с крыльца метлу и запустил ее в Сопова. Увернувшись, он произнес:

— К тебе по-хорошему, а ты...

— Проваливай, или я сейчас выполню свое обещание!

— Дурак! Ведь сдаешь без расписки...

— Проваливай! А то я сейчас скажу, чтобы отобрали у тебя лишние талоны. Хватит, поутаивал их!

Он снова плюнул.

— Право слово, дурак! Да и лягавый к тому же. У меня вот четверо детей и жена не работает. А рабочая карточка одна — моя...

Этим вечером я сказал Насте, что с завтрашнего дня буду обедать в столовой. Я видел, как она обиделась, но не мог поступить иначе.

А днем позже, когда я зашел в бухгалтерию, Тася Меньшова сказала в пространство, держа пуховку в руке:

— Не понимаю теперешних молодых людей: сколько девушек вокруг, а живут со старухами.— И добавила сама себе:— Ну, конечно, там им и постирают, и погладят.

Я сделал вид, что не слышал, но тотчас же отправился к Шельняку и заявил, что если он не даст мне другую комнату, уйду с работы. Мне не хотелось унижаться перед этой лошадью с меланхоличными глазами, но я наступил на свою гордость. Я просил и угрожал. Я не уходил, пока он не дал мне обещания. А в субботу я забрал свой вещмешок с диском и перебрался в новую комнату, в дом, который стоял на краю поселка.

Несколько дней я почти не встречался с Мишкой, а к Насте не заходил совсем. Я боялся даже давать им хлеб и крупу, что обычно делал раньше.

Я был зол на Сопова, на Меньшову. Вспомнились пьяные слова Хохлова, когда он учил меня жить, и я подумал, что в существовании соповых и меньшовых повинны такие люди, как он. Я обвинял его во всех недостатках, которые были на Быстрянстрое: в нечеловеческих условиях общежития, в повседневных авралах, в лихорадке, которая мешала работать. Пришла мысль, что воина породила Хохлова. Конечно, разоблачить его нелегко — он возглавляет лучшее торфопредприятие треста, его имя ставят первым в приказах, его хвалят за то, что Быстрянстрой снабжает ГРЭС бесперебойно.

Несколько бессонных ночей и грубость Хохлова переполнили чашу моего терпения, и я написал в главк жалобу. Говорил в ней об одном — о стиле руководства.

Я решил, что мне сейчас нечего терять, и спорил с Хохловым даже в тех случаях, когда можно было бы и промолчать. В конце концов, я понял, что мне не поздоровится. На этот раз он не кричал, а, наклонившись, ко мне через стол, хрипел зловеще:

— Ты знаешь, что бывает на фронте за отмену приказа командира?!

Охваченный боевым задором, я выпалил:

— Здесь не фронт, а нелепые приказы я буду отменять и впредь!

— Нет, фронт!

Дело же не стоило и выеденного яйца; просто Хохлов из принципа хотел настоять на своем. Вчера он послал двух женщин из моей бригады на заготовку сена. Так как они были немолоды, к тому же не могли похвастаться здоровьем, я оставил их на подсыпке балласта, а вместо них отправил девушек.

Видя, что я молчу, он повторил:

— Нет, фронт! Торф — это фронт! Торф—это танки!

— Пров Степанович,— сказал я, стараясь сдержаться,— это даже для пользы дела лучше: женщины- городские, а девушки, которых я направил, — из колхоза.

— Ты что за них заступаешься?— тем же зловещим тоном спросил он.— Ты знаешь, что они читают библию? Знаешь, какие разговоры ведут? Они предсказывают окончание войны не по нашим доблестным победам, а по библии. А?..

Я возразил:

— Пров Степанович, они не меньше нашего ждут победы, а то, что предсказывают...

Тут он не выдержал, закричал:

— Все! В следующий раз за отмену моего приказа шкуру спущу!

Он проследил взглядом за мухой, которая назойливо кружилась над столом, выждал, когда она сядет, и спокойным, рассчитанным ударом мясистой ладони прихлопнул ее на бумаге...

Каково было мое удивление, когда он вызвал меня через три дня и заявил, что доволен моей работой.

— Ты вот что, Снежков, не обижайся, если я другой раз и покричу на тебя. Сам знаешь, торф добываем, без нас выпуск танков остановится... Без подстегивания нельзя... Я тебе скажу — хорошему работнику только и нужно подстегивание. Плохого — стегай не стегай — ничего из него не выжмешь. Вон — Сопов. Инженер. Где только не работал, а отовсюду прогоняли, потому что толку нет. С таких, как Сопов, я не требую — бесполезно. Требую с таких, как ты. Ты дело знаешь.

Мне, конечно, приятно было все это слышать. Я ждал, что он скажет дальше.

Он посмотрел на меня из-под лохматых бровей и хлопнул рукой по столу:

— Так вот. Начальник транспортного отдела заболел. Уехал в область лечиться. Долго не протянет. Хочу тебя поставить на его место. Парень молодой, с дипломом, комсомолец. Надеюсь — потянешь.

Я растерялся от его предложения, но это скорее походило не на предложение, а на приказ, так как он сердито стукнул кулаком и повысил голос:

— Рассуждать будем после войны! А сейчас надо давать торф состав за составом. Ясно?

Я встал.

Он посмотрел на меня с усмешкой и предупредил:

— Только не больно гордись: не справишься — замену найду. И Шаврова можно поставить.

Нет, Шаврова он поставить на эту должность не мог. Мастер хороший, с Соповым, конечно, не сравнишь, но шесть классов — это не транспортный институт. Да и ветер в голове; хулиганист к тому же...

Хохлов, словно угадал мои мысли, сказал угрюмо:

— Подучить всегда можно... Да, кстати. К нам выехала комиссия из главка. Вот телеграмма. Приедут— с ними и согласуем. Трест не возразит. Все!

Меня бросило в жар. Комиссия? Неужели так быстро они откликнулись на мою жалобу? Ну, Хохлов, держись! Придется тебе ответ держать!

А он, видимо, чувствовал это, потому что вплоть до прибытия комиссии я встречал его на участках в самое разное время. Говорили, что его дрезина металась по предприятию день и ночь.

Субботним утром комиссия прибыла на мой участок. Хохлов подвел меня к одному из ее членов и сказал:

— Вот, Игорь Владимирович, тот самый Снежков. С дипломом и практикой. Дело знает. Комсомолец.

Пожимая приехавшему руку, я услышал одно слово:

— Здравствуйте.

Фамилия этого человека была Калиновский. Он не походил ни на кого из тех, кто приезжал на Быстрянстрой. В черном отглаженном костюме, черном узком галстуке, в черных лакированных ботинках — он казался человеком из другого мира. Мне он показался надменным и замкнутым. У него было красивое свежевыбритое лицо, смуглость которого подчеркивали седые на висках волосы, тщательно расчесанные на косой пробор. За весь день я услышал от него всего три кратких фразы. «Здравствуйте», — сказал он при встрече, «Девятнадцатый век» — в депо, и «Надо думать» — выходя из дрезины. С таким не разговоришься. Однако в душе зрела уверенность: он скорее найдет общий язык со мной, чем с Хохловым.

Неожиданный его приход ко мне убедил меня в том, что я не ошибся.

Мне было стыдно за голые стены моей комнаты, за койку, которую следовало сдать в лом, за колченогий стол с протертой клеенкой. Я представил, как нелепо выглядят мой затрепанный китель и солдатские полугалифе, не прикрывающие голых щиколоток, рядом с его пыльником и мягкой шляпой. Но взгляд его говорил о том, что он ничего не замечает.

— Позволите?— спросил он, пододвигая стул к столу.

— Да что вы, Игорь Владимирович,— проговорил я торопливо.

— Александр Николаевич,— сказал он, не замечая моей растерянности,— я хочу с вами провести вечер. Не по долгу службы, а как интеллигентный человек с интеллигентным человеком. Сразу предупреждаю, водки я не пью, тем более не принимаю угощения от подчиненных. С завтрашнего дня вы поднимаетесь на новую ступень в своей работе. Причем поднимаетесь на нее, перескочив через несколько ступенек. У вас сразу будет много подчиненных. И вот вам мой первый завет — завет человека, который явно мог бы быть вашим отцом: не принимайте от них ничего. Малейшее обязательство перед подчиненным вредит работе. Мастер из местных жителей наловит рыбы в вашей чудесной Быстрянке и принесет вам от чистого сердца — не берите. Ибо в следующий раз это помешает вам наложить на него взыскание даже за крупный проступок.

— Игорь Владимирович...

— Простите, Александр Николаевич. Вы говорили целый день, позвольте мне поговорить несколько минут. Я предупредил, что водки я не пью, но чтобы нам не было скучно разговаривать, я принес бутылку сухого вина. — Он развернул тяжелую темную бутылку.

Я решил пошутить:

— Очевидно, ваша теория запрещает брать подношения и от начальства?

— Простите?

Я повторил.

Игорь Владимирович холодно посмотрел на меня.

— В данном случае это исключение из правила. А если вам Хохлов или Шельняк пошлют к празднику ящик водки — откажитесь. Это вино привезла моя жена с юга, из командировки, и оно оказалось при мне случайно. Я должен завезти его брату жены, который живет в вашем областном центре.

— Тем более...— начал я, но он перебил меня сухо:

— Не беспокойтесь. Для него осталась еще бутылка.

Я поставил на стол два массивных граненых стакана. Он взял один из них и посмотрел через него на лампочку. Сказал:

— Прошу прощенья,— и вытер его белоснежным, как его воротничок, платком.

Я решил нести тяжкий крест до конца и не притронулся к своему.

Мы отпили по глотку терпкого красного вина.

— Александр Николаевич, вас выдвигают на ответственную работу, и вам будет трудно.

— Игорь Владимирович, самое трудное — это работать с Хохловым, как я и писал вам об этом...

— Простите? Писали?..

— Ну да.

— Не получал,— сказал он сухо.

Я понял, что он не хочет раскрывать своих карт.

— ...Работа с Хохловым...— повторил я.— Хохлов— это человек, умеющий пустить пыль в глаза, втереть очки начальству... Люди у него живут в невероятных условиях, а он на каждом участке имеет комнату, где проводит время с бабами, с утра до вечера хлещет водку, жрет икру, когда миллионы людей в нашей стране недоедают.

Игорь Владимирович поднял глаза от стакана, который рассматривал все время, пока я говорил, и заметил:

— Вероятно, он имеет какие-то привилегии, позволяющие приобретать икру. Его зарплата выше, чем ваша. Его премиальные больше, чем ваши. Его паек солиднее вашей рабочей карточки... Моя зарплата тоже выше вашей, и я не стыжусь этого,— сказал он с вызовом.

— Ах, какое значение имеют сейчас деньги, когда килограмм хлеба стоит сто рублей.

— Вы правы,— произнес Калиновский холодно. — Но я не уверен, что Хохлов работает плохо. Вероятно, у него есть элемент самодурства. Но сейчас такое время, что с этим приходится мириться. Кроме того, не забывайте, что во время войны торговаться некогда, потому и введено везде единоначалие.

Мне сразу стало скучно с ним говорить. А он добил меня, заявив:

— Принимайте Хохлова таким, какой он есть.

Он сидел передо мной импозантный и лощеный. Казалось, что он не член комиссии из главка, приехавший по моему письму, а джентльмен, только что пришедший с теннисного корта. Именно — с теннисного корта, хотя и был он не в белом фланелевом костюме.

В его тоне мне чудилось высокомерие.

Я сказал устало:

— Но нельзя же так относиться к людям? Они — эти замечательные девушки — работают целый день, проступаясь по колено в воду, а дома их ждут нары в два этажа, да печка, где они сушат свои бахилы...

— Александр Николаевич, вы — молоды и поэтому торопливы в своих выводах. Торфопредприятие — это не завод. Мы целиком зависим от капризов природы. Ни крыши над головой, ни пола под ногами на торфяных полях быть не может. Кроме того, вы забываете, что идет война. Жесточайшая из всех, что знало человечество. Поэтому нам не приходится считаться с трудностями. Судя по тому, что вы хромаете, и по вашей форме, я предполагаю, что вы были на фронте. А поэтому вы знаете, что солдату приходится переживать большие трудности.

Упоминание о фронте в устах этого человека в элегантном костюме мне не понравилось. «Послать бы тебя самого на фронт»,— подумал я неприязненно.

А он продолжал:

— Вы совершенно справедливо назвали девушек, работающих на торфе, замечательными. Я позволю себе назвать их героинями. Как я понял из ваших разговоров, вы не бывали на добыче гидроторфа. Завтра мы с вами туда съездим. Вы увидите там девушек, которых окрестили «русалками», и скажете, что не каждый фронтовик бывал в такой переделке.

Я опять покосился на его лакированные туфли и перевел взгляд на свою ногу. По-моему, он заметил мой взгляд, потому что на его губах мелькнула слабая усмешка.

— И вот, увидев этих «русалок», вы перестанете считать труд ваших транспортников невыносимым.

— Игорь Владимирович, я не об этом. Война—есть война, и выпуск танков — есть выпуск танков. Люди работают по-фронтовому, чтобы приблизить победу. Но я говорю о тех условиях, которые Хохлов обязан создать для рабочих, о его грубости...

— Дорогой Александр Николаевич, хорошая работа Хохлова — это хорошая работа. А самодурство — это самодурство. Но помните, что борясь с ним один на один, вы ничего не сделаете. Плетью обуха не перешибешь. На обух надо выходить с обухом. Очевидно, роль обуха может сыграть коллектив. Запомните второй мой завет: один человек ничего не может, может лишь коллектив— люди.

— Людей Хохлов стремится или купить, или запугать... Вот на днях я с ним сцепился. Вздумал посылать за сеном двух моих старух; они у меня на легкой работе — подсыпают балласт. Я говорю, пошлю молодых. Нет, обязательно этих. А Долотов, начальник ЖКО, говорит мне потом: да ты что — не знаешь? Директор их учит. Они, оказывается, на активе посмели покритиковать его за протекающую крышу в бараке. Вот как... А кто его хвалит, тому дает премии...

Я забыл о возникшей неприязни к моему собеседнику и излил перед ним всю душу. Он сидел, потирая ногу о ногу, и отпивал маленькими глоточками вино.

Утром он повез меня на гидроторф. Сильнейшая струя била, как из пулемета, и размывала глянцевитую массу. Торфососы, стоящие в центре карьера на деревянном помосте, выкачивали бурую жидкость и гнали ее по огромным трубам на поля разлива. Молодые девушки в комбинезонах — «русалки», о которых мне говорил Калиновский, ходили в холодной воде и вылавливали пни, которые были выбиты водяной струей и могли попасть в насос.

Калиновский опять был молчалив. Не глядя на меня, уронил две фразы:

— Так начинают с пятнадцатого апреля. О температуре воды говорить вам нечего...

А вечером, после того, как он побывал со мной во многих местах, опять разговорился. Придя в его комнату в общежитии, я удивился его свежему виду, чистой сорочке, аккуратно повязанному галстуку и, что совсем было невероятно, блестевшим лакированным туфлям. Мой взгляд то и дело останавливался на них, потому что у Калиновского была привычка потирать ногу о ногу.

В самом начале нашего разговора он наклонился, поглаживая ладонями щиколотку, и спросил меня:

— Вы не будете возражать, если я сниму? Много ходил. Натерло очень.

Я не понял, о чем идет речь, и когда кивнул в ответ, он снял с правой ноги протез. У меня никак не укладывалось в голове, что аккуратно поставленная под кровать ступня в пестром носке и замшево-лаковой туфле — это нога Калиновского, нога, прошагавшая за два дня много километров.

— Простите, — сказал я (и очень часто впоследствии, произнося это слово, я думал о том, что научился ему у Калиновского).— Простите,— сказал я,— вы были на фронте?

— Да. Комиссаром танковой бригады... Но в данное время нас с вами интересует не мой военный опыт, а те трудности, с которыми вы столкнетесь в работе. Самое первое, на что вы должны обратить внимание, это самоуспокоенность мастеров, из которых вас перевели в старшие инженеры. Перебои на вашем предприятии, мне кажется, происходят по одной простой причине. Мастер думает: «А, что там, не будем укладывать тупик в вечернюю смену — все равно вон еще тот торф не успеют погрузить». А начальство бросило ночью на погрузку дополнительных людей, торф подчистили, тупик же к другому каравану не готов...

Я слушал Калиновского и думал, что он во всем прав, и был благодарен ему за науку.

Когда я уже собрался уходить, он спросил, как бы между прочим:

— Простите, Александр Николаевич, вы вчера говорили о каком-то письме. Вы посылали его на мое имя?

— Да нет! Я и не знал о вашем существовании...

Видя усмешку на его тонких губах, я понял, что допустил бестактность, и смутился.

— Итак?..— спросил он.

— Я писал жалобу в главк. Разве вы не по ней приехали?

— Дорогой Александр Николаевич, если бы я и приехал по вашему заявлению, мой долг не позволял бы до поры до времени говорить об этом.

Он задумался. Потом произнес, скорее предположительно, чем утвердительно:

— Бывает и так: человеку, который жалуется, затыкают рот повышением в должности. Это самый примитивный вариант,— и, словно спохватившись, добавил: — Однако в выводах не торопитесь. Если и не все пути хороши для достижения цели, то... элемент самодурства можно извинить ради хорошей работы... А бороться может только коллектив.

Он посмотрел в черное окно и поднялся, держась за спинку стула. Задержав мою руку в своей, произнес тепло:

— Только не вздумайте бежать от трудностей — вы здесь очень нужны. И всегда помните о торфе — это такое богатство... И сколько богатства в нашей стране!.. Все свое, ни у кого не занимаем... Я читал на днях: под Сталинградом оказались одни банки из-под тушенки не наши,— и он неожиданно — в первый раз!— рассмеялся.

На другой день комиссия уехала.

Вернувшись вечером домой, я увидел на своем столе сверток. Я развернул его и с недоумением увидел бутылку такого же вина, какое мы пили с Калиновским. Сверху лежала записка. «Александр Николаевич,— было написано в ней,— примите маленький подарок в память о наших разговорах. Искренне ваш И. Калиновский».

Это была вторая и последняя — из тех, что предназначались его родственнику...

Я завернул ее в бумагу и спрятал.

Глава двенадцатая

Где лишь в пору медведям одним да рысям

Жить, не ведая ни горя, ни напасти,

Там живу я, ожидая ваших писем,

Как большого незаслуженного счастья.

(Сергей Наровчатов).

Я с головой окунулся в новое дело, метался из конца в конец предприятия, не спал ночей, сам выезжал на каждую аварию, но все шесть точек по-прежнему недодавали вагонов под погрузку. А тут еще на пути нам попался карьер, через который невозможно было проложить мост в короткий срок. Я забил восемь свай, но не решался пропустить по этому сооружению на курьих ножках поезд. А Хохлов звонил по пять раз на день:

— Какой ты к чертовой матери начальник! Срываешь план! Дождешь, из области начальство приедет. Смотри, заступаться не буду, сам подбавлю жару! ГРЭС не остановишь из-за того, что какой-то сопляк Снежков нюни распустил и не знает, что делать.

Однако я понимал, что пустить поезд — значит рисковать жизнью людей и, чтобы не задерживать отгрузку торфа, приказал высыпать в карьер шесть вагонов фрезера. Но даже после такой предосторожности я не отважился пустить поезд. Я сам сел на место машиниста...

Когда Хохлову доложили, что торф пошел с нового участка, он в первый раз похвалил меня и премировал ордером на костюм.

А через день кто-то сказал ему, что Снежков, вместо того, чтобы отгружать торф на ГРЭС, высыпает его в карьер, и он вызвал меня к себе и при всех инженерно-технических работниках задал мне очередную трепку.

— Кто давал разрешение?! Шкуру спущу! Торф сейчас дороже золота! Хочешь, чтобы фронт танков не получал?! Да знаешь, что с тобой надо сделать за это?!

Он стоял, упершись кулаками-кувалдами в столешницу, и лицо его наливалось кровью.

Я не вытерпел:

— Пров Степанович, шесть вагонов — это капля в море. Зато мы за это время вывезли уже десятки вагонов и не сорвали работу ГРЭС.

— Я тебе покажу «не сорвали работу», щенок! — Он стукнул по столу кулаком.— Где ордер на костюм? Выкладывай на стол!

— Костюм мне не нужен. Я и в кителе прохожу, а ордер не отдам принципиально. Я заработал его своими руками, своими нервами, своими бессонными ночами. В конце концов, смертельным риском — я сам водил поезд по мосту, который держится на курьих ножках!

Я решил, что терять мне нечего, и поднялся, не дослушав Хохлова; крик его раздавался даже в коридоре.

Совсем некстати приоткрылась дверь парткома: кому-кому, а Дьякову в эту минуту я не хотел попадать на глаза, потому что, наверное, походил на потрепанного в драке воробья; во всяком случае, лицо у меня было раскрасневшимся и вспотевшим.

— А ну-ка, зайди сюда,— поманил меня пальцем Дьяков.

Прикрыл дверь, уселся за стол и усмехнулся:

— Воюешь все?

Я тяжело дышал; ничего не ответил.

— А ты бы как-нибудь зашел в партком, что ли, вместо того, чтобы партизанить.

— Я не партийный,— сказал я.

Усмешка снова тронула его губы:

— А что, по-твоему, комсомолец — в отличие от члена партии — должен воевать в одиночку?

Поняв, что я не намерен откровенничать, посоветовал:

— Ты хоть сядь, приди в себя. Торопиться да шуметь — это не всегда полезно.

Я видел, что он нарочно медленно достает кисет, не торопясь скручивает цигарку.

Не дождавшись, когда я заговорю, промолвил:

— Вот кипяток, смотрю на тебя...— Он затянулся сизым дымом, выпустил в потолок длинную струю; продолжил миролюбиво:— Чем одному-то воевать, шел бы поближе к народу, посоветовался.

Хотя этот совет напоминал слова Калиновского, что один человек ничего не может, я сказал раздраженно:

— О чем советоваться, когда все ясно? Хохлов шумит из-за шести вагонов фрезера, а сам ведь прекрасно понимает: не пойди я на жертву, мы бы остановили завод.

— Ты зря-то не петушись. Шесть вагонов тоже чего- то стоят. У Хохлова тут подход хозяйский.

Я поднялся.

— Ну, я пойду.

Дьяков развел руками:

— Дело твое...

Открывая мне дверь, предложил опять:

— Слушай-ка, Николаич, ты бы домой ко мне, что ли, как-нибудь зашел. Чайку бы попили, поговорили.

Я решил, что зайду непременно. Но выполнить своего обещания мне не удалось. Все дни проходили в разъездах, в штурмовщине; разболелась нога, я был зол, и только Ладины письма скрашивали мне жизнь. Осенью она написала, что радуется моим успехам, и только тут я понял, что ей было легче проследить по письмам за тем, чего я добился, чем мне самому здесь, на месте, занятому текучкой.

Да, работа моя наладилась, но зато какой ценой приходилось за нее расплачиваться! Возвратившись домой разбитым, я знал, что не успею отдохнуть, как меня поднимет звонок Хохлова:

— Снежков! Что у тебя там на Островке? Проспал все! Вагон сошел! Выезжай на аварию!

Бывало, он перехватывал меня на какой-нибудь станции и гнал в другой конец.

— Пров Степанович,— пытался я отказаться,— под- нимут вагон, одни справятся. У меня сегодня во рту маковой росинки не было. Приеду, опять столовая будет закрыта.

— Никаких разговоров! Только о своей шкуре заботишься! А столовой я сейчас прикажу, чтоб тебя ждали всю ночь.

Официантка Дуся, чаще других дежурившая в таких случаях, садилась против меня в пустой, освещенной тусклой лампочкой столовой и горестно качала головой. А я радовался полуостывшему обеду и шел домой в предвкушении нескольких часов спокойного сна, зная, что утром меня снова поднимет звонок Хохлова.

В один из последних теплых дней, когда по поселку летали паутинки, Дуся пригласила меня к себе в гости, и я, подкупленный возможностью провести вечер в домашнем уюте, от которого совсем отвык после того, как уехал из Настиного общежития, согласился.

И действительно, мне понравилось здесь все—и чистенькие салфеточки на комоде и швейной машине, и рамочки из ракушек, и цветные картинки, пришпиленные к стенам, и старенькое зеркало, и гора подушек на высокой постели. Дуся легко носила свое полное тело, затянутое в пестрый халат, сновала от стола к буфету. Шум примуса сливался с шумом паровоза, пускающего пары в сотне метров от Дусиного окна, над моей головой дребезжала черная тарелка радио; я ничего не слышал из Дусиных слов. Наконец, чай вскипел. Поставив эмалированный кофейник на стол, Дуся села рядом со мной.

— А, может, все-таки выпьем?

Я покачал головой.

— Нет, Дусенька, мне нельзя.

— Что у тебя, язва, что ли? Не обращай внимания. У Прова Степаныча язва, а он пьет вовсю. Говорит — помогает.

— Нет, мне нельзя, потому что я... физкультурник.

— Ну-у, у меня был один знакомый культурник из дома отдыха, так пил не хуже Прова Степаныча.

Я улыбнулся:

— Вот, когда буду культурником в доме отдыха, тогда и буду пить.

— Да уж там была бы жизнь — каждый поднесет. И отоспаться можно. А здесь ты изведешь себя. Смотрю я и не знаю, когда ты отдыхаешь.

— Война, Дусенька.

Она усмехнулась:

— Не война, а Пров Степаныч...

— И Пров Степаныч. Сам не спит и другим не дает.

— Жалко мне тебя. Умнее других, а не понимаешь. Это одна видимость, я ведь все знаю. Слышал, поди, жил он со мной?

Она посмотрела на меня настороженно и выжидательно.

— Я сплетен не слушаю.

— Чего уж, весь поселок знает,— вздохнула она и нахмурилась.

Она так низко склонилась над чашкой, что я видел белую ниточку пробора.

— Помочь я тебе хочу,— сказала она, не поднимая головы.— Не знаете вы Прова Степаныча. Не такой он, чтобы не спать. У него как? Проснется утром, соберет к себе всех или обзвонит, даст накачку, а в одиннадцать выпьет полтораста грамм и ложится спать. Секретарше скажет, к кому посылать курьера — к Дуське,— Дуся подняла голову и горько усмехнулась,— к Феньке, к Машке; это если из треста вызывают... Курьер и бежит... А начальство тревожит не каждый раз. Вот наш Пров и спит до пяти часов. Там проснулся, пообедал с водочкой и снова начинает обзванивать, когда у вас работа кончилась... А вы, дураки, думаете .— он двужильный...

Я поворошил свою память. Действительно, днем он меня ни разу не тревожил. Вспомнилась виденная позавчера картина: пьяного директора ведут под руки к дому среди бела дня. Давно перестав чему-либо удивляться, я все же был изумлен, когда через несколько часов услышал его громовой голос — Хохлов был совершенно трезв. «Ну, ничего,— подумал я,— посмотрим, застанешь ли ты меня сейчас врасплох!»

Дуся отвернулась к окну и задумчиво крутила чайную ложку. На улице сгущались сумерки, первая звезда переливалась над депо, зеленая и холодная. Пахло прелой ботвой и паровозным дымом.

Когда в комнате стало темно, Дуся подошла ко мне, нерешительно положила на плечи полные горячие руки.

— Останешься?

Не повертываясь, я снял Дусину руку с плеча и, не выпуская ее, покачал головой:

— Нет, Дусенька.

— Гордишься?

— Нет. Просто не надо этого.

Она усмехнулась:

— У меня и не такие оставались...

— Ты говорила.

— Да что там Пров. Повыше его бывали. Всякие приезжают. А раз приедешь — столовой не минуешь...

Я положил ее руку на ладонь и похлопал другой ладонью:

— Не грусти. Еще выйдешь замуж.

Она выдернула руку, и мне показалось, что заплакала. Потом, не зажигая света, отыскала шаль и, накинув ее на плечи, сказала:

— Пойдем, провожу. Или стыдишься?

Я вспомнил о сплетнях, заставивших меня уехать от Насти, но отказаться не имел права.

На улице играла гармошка, нестройно пели девушки.

Теребя кисти шали, Дуся взглянула мне в глаза и произнесла уверенно:

— Значит, ты любишь кого-то.

«Кого я люблю? Что она выдумала?» — подумал я грустно и отрицательно покачал головой.

— Нет, любишь, не скрывай.

— Что ты, Дусенька, я один на свете. Нет никого у меня.

— Любишь,— повторила она настойчиво.— Я женщина, понимаю все...— добавила она задумчиво и печально.— Иначе бы не берег себя...

Навстречу шли двое пьяных. Я выставил плечо вперед. Но они почтительно уступили дорогу.

«Черт! Нехорошо,— подумал я.— Это механики. Вдруг они напишут Ладе?» И неожиданно мне стало радостно оттого, что я вовсе не одинок, что есть у меня на свете родная душа, что я могу поехать в отпуск в Москву, что я в любое время могу написать Ладе письмо и даже послать телеграмму. Так, ни с того ни с сего, взять и послать телеграмму!..

Я попрощался с Дусей.

Она, не подавая руки, произнесла устало:

— Захочешь, заходи на огонек... Посидеть... Может, и тебе будет тоскливо, захочется посидеть с... человеком...

Я пошел на телеграф и отправил Ладе телеграмму: «Работа идет хорошо надеюсь у тебя тоже получил первую премию телеграфируй здоровье жму руку».

Слушая затихающую гармошку, я шел вдоль главной улицы поселка. Дорога меня вывела к Быстрянке. Пахло мокрой травой и песком. Луна освещала темную спокойную гладь реки. Я опустился на гнилой, осевший с хрустом пень. Под ногами чернели замшевые головки камышей. Иногда что-то булькало в воде да пролетала тяжелая птица — низко, над травами. Я обхватил руками колени и долго сидел так. Небо было высоким, бездонным.

Никак нельзя было спать в эту удивительную ночь. Все будет хорошо, и вообще стоит жить на свете. Калиновский прав, подумал я: Хохлова надо принимать таким, какой он есть, раз работа предприятия отлично налажена. Будем бесперебойно вывозить торф, не подведем Быстрянку, не уступим первенства в тресте..

Все оказалось так, как говорила Дуся. С утра я давал распоряжения, подписывал бумаги, принимал людей, спокойно выслушивал Хохлова. После того отправлялся домой. В пять часов, свежий после сна, шел в столовую. И когда часов в семь в моей комнате раздавался хохловский звонок, я говорил:

— Выезжаю, Пров Степанович. Хорошо... Доложу... Все будет в порядке.

Чуть ли не в полночь я звонил ему из различных мест, докладывал о делах.

На первом же совещании Хохлов заявил:

— Берите пример со Снежкова. Не зря я его хлестал в хвост и в гриву. Научился человек работать. Не то, что вы — не считается со временем. И днем, и ночью бывает на участках. На предприятии два человека так работают — я и Снежков.

Вскоре я получил ордер на отрез драпа.

Этот ордер я отдал Насте.

— Продай драп и купи Мишке пальто,— сказал я, гладя бархатную голову мальчика, и подумал: «Вот бы такого сына Дусе. Не было бы ей так тоскливо... Как она тогда сказала: «Если захочется посидеть с человеком...» Дуся, бедная Дуся... Всегда найдется какой-нибудь Хохлов, чтобы растлевать твою душу... Дареные полушалки любви не заменят».

Я взял мальчика за локти и поднял его под потолок.

— Ох, и тяжелый ты, брат.

— Дядя Саша,— сказал он, болтая ногами в воздухе,— пойдемте на рыбалку. Я такое место нашел — сомы клюют!

— Ах ты, сом с усом... Доставай удочку, герой, пойдем.

Настя, гладя казенные простыни, поглядывала на нас с улыбкой.

— Вот что, Мишук,— сказал я.— Сбегай ко мне домой (вот тебе ключ), на подоконнике у меня лежит диск, принеси его. А я тебя подожду здесь.

Через полчаса мы уже шагали по лесу. Лягушки прыгали из-под наших ног. На желтом фоне березняка горели красные гроздья рябины. Солнце светило тускло. Небо на горизонте было серебристым, как отшлифованная сталь рельсов.

Пока я не кончил занятия с диском, Мишка не начинал рыбалки.

Он не отрывал глаз от серого кружка, пущенного моей рукой вдоль поляны. Диск шлепался на жухлую повядшую траву плашмя, не подпрыгивая. Мальчик срывался со всех ног и тащил его ко мне.

Мы договорились, что будем приходить сюда каждый раз, как у меня выдастся свободное время.

Но через несколько дней зарядили дожди, вновь начались аварии, и я пропадал на участках, хотя и старался не ломать распорядка дня.

В один из тоскливых вечеров, когда за окном хлестал дождь, ко мне пришла Настя. Она остановилась в дверях, бледная, растерянная; крупные капли скатывались с ее намокшего платка, пробегали по щекам.

— Александр Николаевич, у меня Мишка в больнице... Я уже третий раз к вам прихожу,

Я испугался:

— Что с ним случилось?

— Ходил на рыбалку... Не хотела ведь отпускать в такое мокропогодье... Сорвался с бревна в реку...

— Когда?

— Да третьего дня...

— Что же ты молчала?

— Да сначала ничего было. А сегодня совсем плохо. Температура высокая... Он и меня не узнал...

Настя уткнулась в ладони, зарыдала...

Я снял телефонную трубку и попросил вызвать боль- лицу. Дежурная сказала мне, что с мальчиком плохо, и посоветовала поговорить с лечащим врачом.

Случись что со мной, я никогда бы не отважился позвонить на квартиру к врачу, тем более, что час был поздний. Но здесь речь шла о жизни ребенка.

— Простите, что я вас беспокою. Говорит старший инженер Снежков. Меня интересует состояние мальчика, оступившегося в воду три дня назад. Это сын уборщицы из общежития ИТР.

— Воспаление легких. Организм подорван голодом. Сопротивляется плохо... Вы зайдите ко мне утром в больницу — поговорим.

Я, как мог, успокоил Настю. Потом меня вызвали в Мелешино, где сошел с рельсов паровоз. А утром расстроенный, невыспавшийся, я был у врача. Невероятно толстая женщина встретила меня с любопытством, что мне не понравилось. Но не время было разбираться в том, чем я ее заинтересовал, и я приступил к делу. Она подробно мне рассказала обо всем и добавила, что нужен сульфидин.

— А у нас его ни грамма,— развела она руками.

— Как же быть?

— Здесь нигде не достать. Был бы у меня свой, я бы отдала.— Она улыбнулась.— Напрасно вы мне вчера отрекомендовались старшим инженером. Для нас, врачей, все равно... чей больной. Хоть самого Хохлова, хоть — уборщицы. Главное, что ребенок.

— Что же вы посоветуете?

— Что посоветовать? Сходите к Шельняку — у него, по-моему, не только в области блат есть, но и где угодно.

Я бросился к Шельняку. Глядя миндалевидными глазами, он печально покачал головой.

— Что вы, Александр Николаевич, ничем не могу помочь. Да и какие сейчас медикаменты, все идет на фронт. Легче коньяку марочного достать, чем ваш сульфидин.

Он помолчал. Потрогал челюсть, которая только тем отличалась от лошадиной, что была выбрита, и снова вскинул на меня глаза:

— Придется дать...

— За этим дело не встанет.

Шельняк рассмеялся:

— Оригинал вы! Не мне. Я напишу записку в один госпиталь в город. Маленькому человеку. Он все сделает. Только нужны не деньги, а продукты.

Я вспомнил о талонах на хлеб, которые честно сдавал в бухгалтерию каждые полмесяца.

— Хлеб?..

Шельняк поморщился.

— Масло, мед... Урюк на нашем рынке есть, рис... Вы словно с луны свалились. Неужели не знаете, что на нашем предприятии узбеков снабжают белым хлебом и сушеными фруктами? У них можно что угодно выменять.

— Спасибо, Осип Николаевич. Пишите записку. Большое-большое вам спасибо.

— Ерунда. Когда-нибудь и вы мне поможете.

— Какой разговор, Осип Николаевич.

Спрятав записку в карман вместо вытащенных из него хлебных талонов, я побежал на рынок. На мое счастье, был воскресный день. Около вокзала, подле двух деревянных прилавков, шел торг. Шельняк был прав: несколько узбеков, кутающихся в стеганые халаты, стояли перед грудками урюка, риса и буханками белого хлеба. А рядом с ними расположились бабы, повязанные теплыми платками так, что были видны одни глаза; чего только у них не было — яички, масло, молоко... Редко кто доставал деньги. Меняли продукты на продукты. В цене была также одежда.

Пожилой узбек рассматривал золотое колечко, принесенное эстонкой, которая, как я знал, работала на погрузке торфа. Узбек нюхал колечко, пробовал камешек на зуб.

Женщина испуганно протягивала руку, а он отстранял ее. Потом подвинул ей урюк и рис.

— Твоя, бери.

— Мне нужен хлеб.

Он придвинул обратно грудки, протянул буханку.

Оба плохо говорили по-русски.

Женщина объясняла, что ей нужно две буханки. Он, по-моему, понимал, но делал вид, что не понимает, и все время совал ей в руки одну.

Баба с сизым носом, торговавшая рядом, сказала недовольно:

— Обделает он тебя. Меняй мне. Я тебе вон сколько даю. Дочь замуж выходит — возьму для нее.

— Мне масло не нужен. Мне — хлеб. Хлеб.

Я протянул женщине талоны на пять килограммов хлеба и прямо из зубов узбека взял кольцо.

— Вас так устроит?

— О! Это слишком... Я отдал... прежде... один кольцо — два буханка.

— Отлично. Талоны ваши, кольцо мое... Сколько она вам давала за него?— я указал на бабу.

Та сердито посмотрела на меня:

— Тогда давала, а теперь, может, не захочу.

— Захочешь. Дочь-красавица замуж выходит. Не обидишь же ее. Жених-то с фронта вернулся?

— С фронта. Как и ты, в экой же шинеле.

— Где воевал?

— Под Нарвой какой-то, забери ее нечистый.

— Ну-у, под Нарвой, значит, вместе со мной. Передай ему привет. Скажи, от Снежкова. Он у тебя не танкист?

— Танкист, батюшка, танкист.

— Хороший такой, статный парень?

— Он, он самый.

— Он ведь у тебя в руку ранен?

— Нет, в ногу. Эдак вот отхватили.

— Эдак? Ну-у! Знаю его! Как же! Где работать-то собирается?

— Отдыхать пока будет.

— Когда отдохнет, к нам ведь пойдет, на торф. Пусть ко мне приходит. Я его устрою. Держи кольцо. Да невесту-то поздравь от меня. Давай, давай, не жадничай. Что там есть у тебя еще — выкладывай.

На оставшиеся талоны я выменял урюку и рису и, нагруженный свертками, пошел домой. Все это я запаковал в бумагу, перевязал шпагатом. Потом пришил подворотничок, почистил шинель. И через полчаса мчался на дрезине к ближайшей станции, мимо которой проходили поезда на областной центр.

Маленький человек, который, по словам Шельняка, должен был все сделать, оказался маленьким в буквальном смысле слова. Больше того, у него были маленькие погоны с маленькой звездочкой, и, по-моему, маленькая жена, выглянувшая было в коридор. Когда этот человечек развернул мою далеко не маленькую посылку, на его лице можно было прочесть тоже далеко не маленькую радость. Ему надо было выйти за сульфидином из дому, но он явно не хотел, чтобы я здесь задерживался. С собой он меня брать тоже не хотел. Я понял его и сказал, что подожду подле кинотеатра, мимо которого только что проходил. Я ждал его спокойно, зная, что он никуда не сбежит. Он вернулся минут через сорок и вручил мне целую пачку пакетиков, обернутую в целлофан. Мы поблагодарили друг друга, и я отправился на вокзал. На два поезда мне не удалось взять билета. Выехал я только утром с пригородным. Со станции вызвал дрезину, в восемь часов позвонил с Островка Хохлову, доложив, что ночью ликвидирована авария, и в девять уже был в больнице.

Докторша обрадовалась моему приходу, потому что Мишке было совсем плохо. Я передал сульфидин, сходил к Насте и окунулся с головой в работу.

Вечером я написал длинное письмо Ладе, в котором покаялся в своем грехе. «Однако,— писал я,— эти талоны все равно попадали в руки тех же бухгалтеров, и они забирали их себе...» Я словно оправдывался перед Ладой.

Уже на другой день Мишке стало легче, а еще через день я сидел вместе с Настей у его постели. Он был так беспомощен и так велика была скорбь матери, что я чуть не заплакал. Но дело пошло на поправку. Меня часто пускали к мальчику, и я приходил к нему не с пустыми руками. Но всякий раз, когда я производил товарообмен, передо мной вставало лицо Калиновского, и мне хотелось оправдаться в его глазах.

Ладино письмо поддержало меня в эти трудные для моей совести дни. «Я бы поступила так же...», — писала она.

Сидя у Мишки, я гладил его плюшевую голову, исхудавшие руки. В один из таких вечеров в палате появилась... хохловская Тамара. Увидев меня, она на мгновение смутилась, но тут же небрежно кивнула:

— Привет сиделке.

Склонясь над изголовьем, поцеловала мальчика в лоб, спросила задушевно:

— Ну что, маленький? Лучше стало? А я тебе икры принесла. Помнишь, на рыбалке ел?

Я не верил своим ушам! И это она? Мне даже показалось, что на ее ресницах — слезы.

Она сердито посмотрела на меня, вытерла глаза надушенным платочком. Оправдалась:

— И мне впору лечь в больницу,— насморк замучил.

И уже окончательно взяв себя в руки, спросила холодно:

— Спички у вас, конечно, нет? Да не бойтесь, в палате курить не буду.

Она снова поцеловала Мишку, прикурила от электроплитки, стоящей на подоконнике, и, не попрощавшись со мной, вышла. Потом приоткрыла дверь и пообещала Мишке:

— Зайду опять, когда дяди не будет.

Я сидел в растерянности. А мальчик сразил меня окончательно, сообщив:

— Дядя Саша, а она уже третий раз приходит. Любит сказки рассказывать. Только неинтересно. Вы лучше про войну расскажите.

Вот тебе и Тамара!

— Дядя Саша, про войну...

Я словно очнулся:

— Да что тебе рассказать? Я уж все рассказал. Я ведь, дорогой мой, не так уж долго на фронте был. Да и то дороги строил.

— А вы о том, как взрывали. И про шпиона с деньгами. Или лучше про разведчика Шаромова.

Я вздохнул: не очень-то любил разведчик Шаромов распространяться о своих подвигах. Но, в конце концов, что из того, что я сочиню что-нибудь для малыша? Орденов-то у Володи была целая грудь — за что-то ему ведь вручили их?

В помощь себе я взял прочитанные книги, и Мишка, по-моему, был доволен.

Думаю, что и Лада похвалила бы меня за такие рассказы.

Как-то она там, в Москве?

Глава тринадцатая

Меня не любят многие,

За многое виня,

И мечут громы-молнии

По поводу меня.

Угрюмо и надорванно

Смеются надо мной,

И взгляды их недобрые

Я чувствую спиной.

А мне все это нравится.

Мне гордо оттого,

Что им со мной не справиться,

Не сделать ничего.

(Евгений Евтушенко).

В середине декабря ударили сильные морозы. Десятки женщин болели гриппом. Бараки напоминали полевые госпитали во время наступления. Больные лежали на нарах в два этажа. Врачи и сестры валились с ног от усталости.

Грузить торф было некому.

Чтобы спасти положение, надо было бросить на эту работу всех канцеляристов, вагонников, рабочих. Но Хохлов не решился этого сделать.

Однако положение было настолько серьезным, что и он забыл о своем распорядке. Днем и ночью он звонил по телефону. Он рычал в трубку, брызгая слюной. Машинистка не успевала перепечатывать выговоры. Дрезина Хохлова металась из конца в конец предприятия. Охрипший от мороза и бессонницы, он материл людей в бога и в душу. Среди инженеров, техников и мастеров не было такого, кто бы спал больше двух-трех часов в сутки.

Но уже ничего не могло предотвратить надвигающуюся катастрофу: на ГРЭС сел пар. Танковый завод отключили. Город оказался в потемках.

На Быстрянстрой приехала комиссия во главе с секретарем обкома партии. В семь часов утра позвонил сам Хохлов и предупредил, чтобы я никуда не уезжал: будет совещание. Однако до десяти нас не беспокоили. Оказалось, что секретарь обкома отправился с Дьяковым на участки.

В десять всех инженерно-технических работников собрали в директорский кабинет.

Секретарь обкома сидел рядом с директором за письменным столом; бросались в глаза его сапоги, облепленные торфом: видимо, он побродил немало за эти три часа... Он обвел глазами собравшихся. Лица у людей были обветренными и землистыми; распухшие, покрасневшие веки закрывались. По-моему, большинство, как и я, щипали себя, чтобы не заснуть.

Хохлов поднялся тяжело, хмуро; уперся большими кулаками в столешницу. Объявил хрипло:

— Слово о создавшемся положении имеет секретарь обкома по оборонной промышленности товарищ Вересов.

Вересов снова оглядел людей, заговорил:

— Мне вас агитировать нечего. Объяснять обстановку не буду. Всем известно, что наши войска вышли на северные норвежские рубежи, ворвались в Польшу, Венгрию, Чехословакию, кончают разгром дивизий в Либавско-Виндавском котле. Нужны новые и новые танки. А чтобы работал танковый завод, нужен торф. Вы остановили работу станции. Завод отключен по вашей вине. Люди работают, не жалея ни сил, ни времени, они готовы сделать все,— как же вы, руководители, допустили прорыв? Что это — равнодушие? Помните: равнодушие сейчас равносильно предательству. Завод простоял четыре смены. Мы не дали танковым дивизиям генерала Рыбалко пять танков. Все это можно объяснить лишь вашей беспечностью и неоперативным руководством. Положение должно быть выправлено сегодня же. Говорите, как будем его выправлять.

Хохлов подождал, не добавит ли Вересов еще чего-нибудь. Потом приказал сидящему около него Сопову:

— Давай, объясняй.

Тот встал. Еще более, чем у Хохлова, охрипшим голосом начал говорить. Чем больше он говорил, тем чаще смежались его веки. Он стоя засыпал.

— Коротаев, докладывай ты.

Коротаев говорил, засыпая...

Встал профсоюзник. Он говорил бойко, слова словно отскакивали от его зубов. Он описал положение на фронтах и призвал приложить все силы, не жалеть себя и так далее, и тому подобное.

Вересов хмурился.

Хохлов покосился на него. Перевел глаза на выступавшего, показывая взглядом, чтоб кончал.

— Шавров!

— А?— вздрогнул Шавров.

— Чего тебе надо, чтобы уложить два тупика?

Шавров, которому со всеми его людьми едва удавалось уложить полтупика, непонимающе помигал глазами со сна и спросил удивленно:

— Почему два? Сто. Сто — больше.

Хохлов бросил тяжелый кулак на стол:

— Ты что, издеваешься?!

Шавров потер щеки. Испуганно извинился:

— Извините, Пров Степанович. Я что-то не то сказал... Это я со сна. Не спал давно.

— А другие, по-твоему, спали? Видал саботажников, старший лейтенант?— Хохлов грузно повернулся к начальнику райМГБ.— Смотри, Шавров, отвечать будешь!

— Ну и буду,— огрызнулся зло Шавров.

Кулак опять упал на столешницу.

От грохота и крика вздрогнул сидевший рядом со мной мастер Ляпунов. Пожевал губами. Но глаз не открыл.

— Ляпунов!— крикнул на него Хохлов.

— Да?— снова вздрогнул тот, открывая слипающиеся глаза.— Я Ляпунов.— Он вскочил на ноги.

— Ты что — спать сюда пришел?

Ляпунов виновато улыбнулся.

— Я мало спал...

— Кто сейчас спит?! Торф — тот же фронт! Докладывай!

Ляпунов вяло развел руками.

— Нет людей. Чего же докладывать?

— Расскажи о погрузке. Людей у тебя больше, чем у других.

Глаза Ляпунова закрывались. Он покачнулся.

— Да, у меня тридцать восемь человек...— сказал он сквозь сон; дальше голос его перешел на шепот. И совсем затих.

— Садись.

Вересов хмурился. Но — молчал.

— Кто будет говорить?— спросил Хохлов.— Что скажет секретарь парторганизации?

Вересов, не поднимая головы, заявил негромко:

— Пусть народ поговорит. С Дьяковым мы три часа беседовали.

Хохлов снова спросил:

— Ну, кто хочет говорить?

— Дайте мне слово!— выбросил я руку.

— Говори, Снежков.

— Чтобы выправить положение, надо прежде всего создать человеческие условия для людей.

Я заметил, как Вересов вскинул на меня взгляд.

— Вы же видите, товарищ Вересов, что люди засыпают. Здесь нет ни одного, кто бы спал последние пять суток.

Хохлов опять бросил кулак на стол.

— Сколько раз говорить, что торф — это фронт?!

— ...Но дело не только в сне,— продолжал я, стараясь не обращать внимания на Хохлова.— Наши люди понимают значение своего труда, но вечное дерганье, выматывание нервов мешают работать в полную силу.

Хохлов, опираясь на стол, наклоняясь ко мне, произнес угрожающе:

— А ты слышал, Снежков, что сейчас сказал секретарь обкома? Правильно он сказал: равнодушные люди не хотят работать для фронта. Когда коричневая чума топчет нашу светлую Родину, они заботятся о своем сне. Скажи, Снежков, почему мы с тобой не спим ночей, не бережем себя, а другие люди ноют — как это объяснить? Не равнодушием? Ты по неопытности, по молодости ищешь оправдания плохой работе, а я вот товарищу секретарю обкома утром ставил тебя в пример. Скажи, кто больше тебя премий получил? Никто! Потому что ты не считаешься ни со своим сном, ни с усталостью.

Он, очевидно, говорил бы долго, чтобы заставить меня молчать, но его прервала резкая трель телефона. Хохлов недовольно приподнял трубку и положил ее обратно, на рычаг.

— Так чего же ты, Снежков...— начал он опять строго, но на этот раз спокойно.

В дверь заглянула девушка и сказала, что на проводе Москва — просят секретаря обкома.

Вересов приподнял ладонь — продолжайте, мол,— и вышел.

Хохлов уселся.

— Ну, давай, Снежков.

Уход Вересова выбил из-под меня опору.

— Не тяни,— раздраженно сказал Хохлов.— Некогда рассиживаться.

Делать было нечего. Я заговорил.

— Да, премий я получал больше других, но почему так вышло — я еще скажу. Не думайте, Пров Степанович, что мы с вами двужильные и только поэтому можем обходиться без сна... Я говорю о другом... Вы в какой квартире живете? А в бараках нары в два этажа и крыши протекают... У вас — икра кетовая, а в столовой болтушка из чечевицы.

Насчет икры, наверное, было ни к чему, но меня поддержал Шавров, выкрикнувший:

— Правильно Снежков говорит! Создайте условия людям!

— Тебе слова не давали,— оборвал его Хохлов.

— Ну, так Снежкову рот не зажимайте!

Кто-то из сидящих за столом побрякал по графину.

— Я знаю, на что иду,— сказал я срывающимся голосом,— но здесь комиссия и секретарь обкома...

Хохлов не выдержал, крикнул:

— Хватит! Никто тебе не позволит вбивать клин в коллектив в самую трудную для нас минуту!

— Дайте мне слово!..— заявил Шавров.

— Ты уже говорил — ничего дельного не сказал... Кто еще?

Неожиданно вошел Вересов. Остановился возле стола, уверенным жестом положил руки на спинку стоящего перед ним кресла. Сказал:

— Прошу меня извинить, товарищи: срочно вызывают в Государственный Комитет Обороны. Придется лететь самолетом... Обстановка ваша ясна. Прорыв надо немедленно ликвидировать. Утром мы советовались с вашими коммунистами — выход один: из всех цехов придется бросить на погрузку полтораста человек; работники конторы — тоже на помощь. Начальнику транспортного отдела (я вздрогнул) задание — сделать новую точку погрузки, для чего разобрать путь к карьеру, из которого добывается песок для паровозов; без этой жертвы не обойтись. А сейчас все идут спать до пяти часов вечера. Даже если над Быстрянстроем появится фашистский самолет — никого не будить. Запрещаю. Все.

Потягиваясь, расправляя плечи, люди шумно поднимались со стульев. Раздавались голоса:

— Ну, и посплю я сейчас!

— Это сколько же часов до пяти?

— А я на полчасика в баню. Потом велю жене запереть меня на ключ.

— Всех выгоню из дому, чтобы не шумели.

— А по мне — хоть из пушек стреляй, ничего не услышу.

В коридоре меня под руку взял Дьяков.

— Ну, партизан, справишься?

Я кивнул головой.

Кутая горло стареньким шарфиком, поднимая воротник замасленного полушубка, он спросил:

— А чего ж ты не зайдешь, Николаич? Поговорить, а? Один-то в поле не воин. Вот разделаемся с делами и — заходи. Преснушками угощу; старуха у меня муки достала.

— Спасибо. Зайду.

— Вот то-то. А сейчас пойдем-ка зададим храпака.

Возбужденные люди расходились по поселку; в морозном воздухе было видно их дыхание. Оранжевый шар солнца висел в сером, как сталь рельса, небе.

А вечером — при свете факелов — начался штурм.

И торф пошел. Состав за составом. А я — неожиданно для себя — получил премию и на радостях послал Ладе телеграмму:

«Работа идет хорошо радуюсь событиям фронтах очень хочу тебя видеть приезжай хотя бы майские праздники гости деньги вышлю».

Через неделю, собравшись на производственное совещание, люди оживленно переговаривались. Хохлов, куря дорогую папиросу, посматривал на всех из-под густых бровей, сидел важно, по-хозяйски. Погасив папиросу о большую каменную — под стать ему—пепельницу, тяжело поднялся. Заговорил все еще хриплым голосом:

— Подведем итоги. Положение выправили. Благодаря героическим усилиям нашего коллектива ГРЭС работает, завод получает энергию. Танки отправляются на фронт и в числе славных дивизий стремительно врываются на территорию коварного фашизма. В победе, час которой близок, есть и доля нашего труда, труда рядовых торфяников...

Он долго говорил в том же духе, говорил спокойно, с достоинством. Откашлявшись, закончил:

— Чтобы не повторять ошибок, обсудим вопрос. Проанализируем, почему у нас так получилось. Кто хочет? Давай, Сопов.

Я видел, что все насторожились.

Сопов торопливо вскочил; ввалившиеся щеки его пылали болезненным румянцем; галстук повязан косо, рубашка грязна и изжевана.

— Так что, Пров Степанович, я могу сказать. У меня давно есть соображения. Не морозы были виноваты. Я сразу понял — вы не хотели выносить сора из избы,— но уже тогда думал: а правильно ли это? Я читал где-то фразу: будьте снисходительны к молодости. Конечно, молодость и неопытность всегда имеют право на скидку. Но если человек делает ошибки, граничащие с преступлением,— что тогда? Напрасно по головке гладим! Виноват во всем Снежков.

Это было так неожиданно, что я вздрогнул.

А Сопов, не глядя на меня, продолжал торопливо:

— Снежков не наладил работу транспорта. Все можно было вывезти до морозов. Ведь смешно просто, Пров Степанович,— досталось вам, а если вдуматься в логику слов: «ГРЭС остановилась потому, что не подвезли торф» — сразу станет понятно, что она остановилась не из-за отсутствия торфа, а из-за вывозки. Я работал на многих предприятиях, и в должности Снежкова не раз работал, но у меня такого никогда не бывало. Ведь анекдот просто: секретарь обкома за Снежкова выход из положения ищет, а тому мозгами раскинуть лень. Сам, видите ли, не додумался новую точку погрузки сделать, может, испугался риска: не решился ветку к песчаному карьеру разобрать. Будто не понимает, что это временно. Где не надо, так смел, рискует — как это было с шестью вагонами драгоценного фрезера. Думаю, спросить надо со Снежкова со всей строгостью. И пусть Пров Степанович скажет, не покривит душой: я писал ему докладную перед морозами, указывал на это. Я не боялся обострить отношения со Снежковым.

Он сел и нервно начал расправлять на коленях вздувшиеся пузырями брюки.

Все сказанное им было такой демагогией, на которую не стоило даже возражать. Ведь и ребенку понятно, что новая точка понадобилась лишь после того, как на погрузку решили бросить рабочих цехов и служащих канцелярии.

Но поднялся Долотов и подлил масла в огонь:

— Правильно говорил Сопов. Я знаю об этой докладной. Кроме того, могу сейчас дюжину заявлений на Снежкова зачитать. Жалуются на него. Не успел получить отличную комнату в общежитии, как потребовал другую. А сам знает, в каких условиях люди живут. Мне давно рядовые люди давали сигналы: почему он себе квартиры выбирает?

Это тоже было для меня неожиданно. Но если бы я и хотел сейчас возразить, то не смог бы объяснить, почему переехал от Насти.

Удар оказался нанесенным с такой расчетливостью, что я склонил голову.

Хохлов спросил у Долотова:

— Все?

Тот кивнул. Хохлов неторопливо повернулся всем телом к Шельняку, посмотрел на него. Миндалевидные глаза Шельняка забегали, и я понял, что удар этого человека должен доконать меня.

К моему удивлению, Хохлов отвел от него глаза, поднялся грузно, медленно. Откашлялся, сказал хрипло:

— Я отвечу на вопрос начальника ЖКО. С бытом у Снежкова неблагополучно. С бабами запутался, потому и меняет квартиры. Вот зачитаю заявление.— Он взял со стола бумажку и, держа ее в вытянутой руке, далеко от глаз, начал читать: «Я считаю своим долгом доложить о морально-бытовом облике инженера Снежкова А. Н. Он показывает отвратительный пример молодежи предприятия, а еще комсомолец. Весь поселок знает, что он жил с уборщицей общежития ИТР Косолаповой А. М., пользуясь тем, что у нее погиб на фронте муж. Но ему показалось, что выгоднее жить с буфетчицей столовой Казаковой Е. Н., так как она подкармливает его продуктами. А в Москве у него живет невеста Регинина Л. Н., которой он дает телеграммы. Прошу обратить внимание на моральный облик этого двуличного человека и сделать соответствующие выводы».

Я бы, наверное, промолчал, но когда услышал Ладино имя, не выдержал и вскочил. Мой взгляд встретился с взглядом Дьякова, но тот опустил глаза, тяжело засопел, неуклюже переменил позу на стуле.

Тогда я снова посмотрел на Хохлова и крикнул:

— Это клевета! Вы только скажите, кто посмел это написать?!

— Молчать!— гаркнул Хохлов. Он швырнул письмо на стол и уже спокойно заявил:— Скажу. Она секрета не делает, не боится... Рядовой работник бухгалтерии— Меньшова. Спасибо ей за бдительность. Докладная давно получена. Правильно сказал Сопов: не хотел я сора из избы выносить,— положил докладную под сукно,— думал, одумаешься. Считал, что воспитаю из тебя работника. А ты оказался склочником. В тяжелую для предприятия минуту решил клин в коллектив вбить, расшатать дружный коллектив.

Он уперся кулаками в стол, наклонился над ним и, сверкая глазами, сказал:

— Думаешь, не знаю, что ты писал в главк? Ты честный сигнал Меньшовой назвал клеветой, а клеветником-то оказался ты. Так ведь и комиссия признала.

Взгляд Дьякова остановился на мне — из хмурого превратился в удивленный.

Хохлов грузно опустился в кресло, обвел глазами кабинет, спросил:

— Ну, кто еще хочет?

И совсем неожиданно для меня подняла руку Тамара, подняла небрежно, не меняя томной позы. Опустив плавным жестом папиросу в хохловскую пепельницу, натянув юбку на шелковые колени, не поднимаясь, сказала:

— Рыльце в пушку у Снежкова, что и говорить.

Я встретился с ее наглым взглядом, но она глаз не отвела, усмехнулась. Медленным жестом поправив крашенные перекисью водорода волосы, собранные надо лбом башенкой, продолжала:

— Парень красивый, молодой, офицер. Отбоя от баб нет. Вот и пользуется. А о том, что комсомолец, забыл...

— Все у тебя?— спросил Хохлов.

Повернулся к Шельняку, сказал сердито:

— Ну, а ты что молчишь?

Миндалевидные глаза Шельняка забегали, как мне показалось, растерянно, и я подумал, что ему не хочется выступать.

Но он сутуло поднялся.

— Снежков напрасно называет письмо Меньшовой клеветническим. Могу подтвердить, что ради уборщицы Косолаповой он пошел на преступление — израсходовал талоны на хлеб, которые был обязан сдать.

Я растерянно посмотрел на него, на Тамару и сказал:

— Но вы же знаете, для какой цели я использовал их?

Тамара не отвела глаз, усмехнулась, а Шельняк потупился. Он, видимо, колебался. Вздохнув, признался:

— Действительно, на талоны был выменян сульфидин для Настиного сына.

Хохлов оборвал его:

— Все ясно... Все у тебя?

— Все,— торопливо согласился Шельняк.

Я видел, как Дьяков опять засопел, заерзал на стуле.

Хохлов сказал веско:

— За морально-бытовое разложение и разбазаривание хлебных талонов объявляю Снежкову строгий выговор с занесением в личное дело. Как будет послана замена, снимаю Снежкова с должности. На этом кончим.

— Дайте мне слово!— крикнул я.

Он сказал холодно:

— Дискуссии разводить будем после войны. Сейчас не время. Приступаем к работе.

Когда выходили из кабинета, я нарочно приотстал, чтобы не столкнуться с Дьяковым. Ох, как было стыдно пасть в его глазах: бабник, склочник, хапуга!

У порога передо мной остановилась Тамара и повернулась ко мне, ожидая, когда я распахну перед ней дверь. Посмотрела на меня с наглым любопытством, поблагодарила надменным кивком. И пошла, как ни в чем не бывало. Неужели это она просиживала вечера подле Мишки?

Чего уж требовать от других? Шельняк и Долотов связаны с Хохловым одной ниточкой. Смешно, начальника ЖКО пригласили на производственное собрание! Оба выступали потому, что если снимут с работы Хохлова, полетят и они. А Шельняк-то какой гусь оказался?

Это ведь он снабжает Хохлова икрой и водкой. На это летят сотни хлебных талонов, что там мои восемь килограммов... Да, но я брал и потом, чтобы подкормить Мишку... Ах, как нехорошо! Ведь только это обвинение и было справедливым... Все-таки самое главное в жизни — быть честным. Тогда ничего не страшно — правда в нашей стране всегда восторжествует... Но разве я не был честен, если взглянуть на мой поступок с точки зрения большой правды?.. И что же обо мне думает Дьяков?.. Постойте, а откуда Хохлов знает, что я писал в главк? Комиссия признала меня склочником? Не может быть! Как же тогда меня утвердили в должности?

Обо всем, что произошло, я написал письмо Калиновскому. Через четыре дня пришла телеграмма: «Выдумано нельзя опускать руки нужно бороться».

Хорошо сказать — бороться. А как? Калиновский говорил: надо идти к людям. К кому именно? Прежде всего, к Дьякову. Ведь мне нужен совет.

Но разве Дьяков будет теперь со мной разговаривать?..

И я начал сторониться Дьякова. Раньше это было бы почти невозможно, потому что тогда я не мог обходиться без его паровоза, а сейчас у меня была своя дрезина. Видел я его редко, обычно — издали.

И поэтому его приход ко мне домой был для меня полной неожиданностью.

А он вошел, как будто бы ничего не случилось, пожал, задержав в ладонях, мою руку, начал свертывать цигарку.

— Как это там, Николаич, говорится?— начал он, хитро поглядывая на меня из-под седых бровей.— Если Магомет не идет к горе, так гора идет к Магомету? А? Чего же ты все из себя Магомета-то изображаешь? Под лежачий-то камень вода не течет, слыхал, наверное?

Я смутился.

— Эх, Николаич, Николаич,— продолжал он, вздохнув.— Не хотелось мне с тобой поначалу говорить, больно было слушать, что ты по бабам ходишь и хлебные талоны вроде бы пропиваешь. Да не такой человек наша Настя, чтоб я поверил в это; знаю ее с первого дня на Быстрянке... Да и Дуська—душа-человек. Вчера я с ней разговаривал — заплакала она, когда о тебе вспомнила.. Говорит: «Прову глаза выцарапаю за Снежкова...»

Я опустил голову.

— Да, Николаич,— снова вздохнул Дьяков, — жизнь — она штука сложная. Да и Прова нашего вокруг пальца не обведешь. Ведь торф он один дает бесперебойно во всем нашем тресте. Ныне-то была первая загвоздка, и то из-за морозов; я-то знаю—с первого дня здесь работаю.

Он выпустил клуб дыма, посмотрел на меня, покачал головой.

Сказал:

— Эх, партизан, партизан. Все один и один. Чего ж ты народ-то обходишь? В главк-то писал — не посоветовался с нами? О чем бумага-то была?

Видя, что он ждет, я сказал хмуро:

— О порочном методе руководства.

— Н-да,— протянул он.— Ну, а сейчас ты и руки опустил? А духом-то падать вовсе и не надо. В жизни всякое случается. Что, думаешь, у меня жизнь больно гладкая прошла? Я вот этими руками революцию делал, первым машинистом был на Шатуре, когда по приказу Ленина торф для молодой республики добывать стали. А потом сколько этих шатур объехал. И сюда первым машинистом заявился — по партийной мобилизации послали. Все езжу — жена уж привыкла... Всякое бывало и у меня в жизни... И хохловы, и нехохловы были. Однако всегда жил так: прав — стою на своем, бьюсь за правду... В общем, вот что, Николаич, положение у тебя хуже губернаторского: с работы тебя Пров снимет, да еще характеристику тебе подпортит... Пиши-ка ты в главк Калиновскому, который приезжал к нам: он о тебе высокого мнения; да и нам не надо, чтобы тебя снимали, потому — работаешь ты по транспорту у нас лучше других.

Я молча протянул Дьякову телеграмму Калиновского.

Дьяков прочитал ее несколько раз, поднял на меня глаза:

— Ну, а что я тебе говорю? Бороться надо,— Он задумался.— Вот что, Николаич. Посоветовались мы тут о тебе с членами бюро... В общем, давай-ка, езжай к Вересову...

Но съездить к Вересову мне было не суждено.

Возвращаясь в полночь домой с Островка, где сошли с рельсов три вагона, я замер у подъезда. Меня поразил горячий шепот, раздавшийся из темноты. Начав сбивать снег с валенок, я остановился.

— ...Ты вся, как цветок,— шептал прерывающийся мужской голос.— Был бы я сильно учен, я бы стихи о тебе сочинял... Кожа у тебя нежная, словно лепесточек... Замерзла ты поди? Дай я тебя полушубком прикрою... Хорошо так?

— Хорошо... Очень...— отозвался задыхающийся от счастья девичий голос.— Слышишь, как сердце бьется? Это от того, что нежный ты...

— Как птичка... Сердечко маленькое, а стучит как...

На втором этаже хлопнула дверь, заскрипели ступеньки под грузными шагами.

— Идет кто-то, Сенечка,— шепнула испуганно девушка.

— Не бойся. Темно здесь — хоть глаз выколи.

«Семен Шавров?— удивился я.— Вот никогда бы не подумал, что он может так говорить. Мне таких слов не найти даже для Лады».

И вдруг вспыхнул луч фонарика и загремел голос Хохлова:

— Нашел место, где девку прижимать! А-а, да это ты, Шавров?! То и хватаешь выговора, что по ночам...— Хохлов бросил грязное слово.

В одно мгновение я представил, что он сказал это нам с Ладой. Волна ненависти захлестнула меня, и я в один прыжок очутился в подъезде.

— Как вы смеете?!— крикнул я.— Грязный вы человек!

Но Семен опередил меня и ударил Хохлова в скулу. Он бил его, задыхаясь от обиды, выговаривая рыдающе:

— Я с ней, как с цветком, говорю, а ты, сволочь, такое мне...

Девушка закричала испуганно:

— Сеня! Зачем ты! Оставь его!

Но я оттолкнул ее в темноту и присоединился к Семену.

— Люди любят!..— кричал я исступленно.— А ты!.. ты!.. Это ты от бабы ночью идешь!..

Хохлов закрывался руками, луч фонарика метался по бревенчатым стенам, потом погас; распахнулась дверь, бросив на нас свет. Семен ударил на прощание Хохлова по лицу, крикнул:

— Ша!

Схватил девушку за руку, и мы выскочили на улицу.

Облизывая разбитый кулак, задыхаясь, Семен сказал:

— Убил — не помешали бы.

Разглядывая меня в свете луны, произнес зло:

— Ну, Снежков, крышка нам завтра. Засудит. Есть свидетели... А за подмогу — спасибо.

Девушка, плача, обтирая снегом его окровавленное лицо, причитала:

— Сенечка... Желанный ты мой... Куда я без тебя?.. Цветик ты мой лазоревый...

К моему удивлению, в приказе, который утром написал Хохлов, было сформулировано, что мы с Семеном уволены за развал работы и наши документы передаются в военкомат. Ему, очевидно, показалось стыдно предавать случившееся огласке.

— Наше счастье,— сказал, посмеиваясь, Семен, когда начальник спецотдела Голомидов усаживал нас в сани, чтобы отвезти в райвоенкомат.

Я поддался на уговоры Семена и распил с ним в столовой бутылку водки. Потому что я не имел пристрастия к вину, я быстро опьянел, и мне все было сейчас нипочем. Я развалился в санях рядом с Семеном, который хватил водки еще до меня и сейчас разглагольствовал насчет того, что мы еще побываем в Берлине.

Я глядел на скучные спины возницы и Голомидова, который в портфеле вез наши документы, и думал, что, пожалуйста, господа доктора, вы говорили, мне не вернуться на фронт, а я — вот он... Пьяному, мне представлялся мой путь на фронт очень смешным, и я чувствовал, что глупая ухмылка не покидает моего лица.

Когда мы выезжали за поселок, Семен неожиданно приказал вознице остановить лошадь. Начальник спецотдела испуганно повернул к нам свое морщинистое лицо с обвислыми седыми усами и сказал:

— Ты брось дурить, Шавров.

— А я не дурю,— независимо отозвался Семен.— Я невесту заберу с собой.

С тротуара, проваливаясь по колено в снег, сбежала к нам девушка в полушубке и ярком полушалке.

— Садись,— сказал ей Семен, подвигаясь ко мне плотнее.

— Ты не дури, Шавров,— снова испуганно сказал Голомидов.

— Балда ты,— беззлобно отозвался Семен, усаживая девушку рядом с собой.— Мы еще вчера с Феней порешили: если под суд пойду,—запишемся с ней. Ребенок у нас будет, нельзя иначе. Она как молодая жена сейчас мне, судьбинка моя. Вот для того ее и в Раменку везу.— Он любовно обнял ее большой рукой за плечо.

А она смотрела на него с болью и восторгом.

— Трогай!— приказал Семен.

Голомидов покосился на нас и приказал вознице ехать. Феня, достав из узелка поллитровку, сказала счастливо:

— На дорогу вам с Александром Николаевичем взяла.

— Ты у меня молодец,— великодушно похвалил ее Семен и, взяв бутылку, распечатал ее о колено. Пригубив, протянул Фене, сказав:

— Выпьешь, Снежкову передай.

Голомидов покосился на нас, но, встретившись взглядом с Семеном, отвернулся, ссутулив острые плечи. Возница сидел невозмутимо.

Когда водка подошла к концу, Семен с жалостью встряхнул бутылку, приказал:

— Стой!

Возница натянул вожжи, лошади остановились. Семен протянул ему бутылку, произнес строго:

— Пей!

Возница покосился на Голомидова, взболтал водку, выпил, поблагодарил и, крякнув, вытер негнущейся рукавицей губы.

Семен вышвырнул бутылку в снег.

Мы проезжали мимо бойни. Стаи ворон кружили над черным снегом. Семен посмотрел мутными глазами на огромную кобуру, висевшую на боку Голомидова, и снова закричал:

— Стой!

Ничему не удивляющийся возница остановил лошадь.

Семен деловито взялся за кобуру, и когда окончательно перетрусивший Голомидов вцепился в нее руками, прикрикнул на него:

— Не бойсь! По воронам из твоей пушечки постреляем.

Голомидов одной рукой прижимал портфель, другой тянул кобуру к себе. Но не справившись с Семеном, вышел из саней, провалился в сугроб и покорно стал в стороне. Грустно смотрел, как Семен взвешивает на руке огромный «Смит-Вессон», из которого, наверное, со времен японской войны никто не стрелял, и гладил ладошкой свои печальные седые усы. Когда первая ворона упала в снег, взгляд Голомидова оживился, и он с интересом следил за нами, пока мы не кончили палить.

Получив револьвер обратно, он с любопытством оглядел его, понюхал ствол, пахнущий порохом, и спрятал в кобуру. Мы поехали дальше.

Подъезжая к Раменке, глядя на родное здание госпиталя. я подумал, трезвея, что за эту стрельбу по воронам отругал бы меня даже всегда спокойный комиссар.

Вышка, на которой когда-то дежурила Иринка, покосилась и была занесена снегом.

Когда мы проезжали по центральной улице, Голомидов обернулся к Семену и спросил недовольно:

— В загс сперва, что ли?

Пока Семен с Феней отсутствовали, он сидел по- прежнему понуро, изредка поглядывая на меня. А когда они вышли, сияющие, он вздохнул и сказал хмуро:

— Поздравляю. Только воля ваша, а я военкому доложу, что стреляли и вообще.

— Докладывай,— великодушно разрешил Семен.— Там только похвалят: на фронте нужны хорошие стрелки.

Из военкомата Голомидов вышел обескураженный. Сняв шапку, почесал плешивый затылок и, к нашему удивлению, задумчиво произнес:

— Не берут. Говорят, оба списаны по чистой. Постановление ГКО тоже... О мобилизации железнодорожников на торф... Два года, говорит, назад было.

Он нахлобучил ушанку, постоял, раздумывая. Предложил:

— Поедем в МГБ. Хохлов не велел возить вас назад.

Мы снова затрусили по улочкам Раменки.

Голомидов постоял нерешительно на пороге каменного одноэтажного дома и попросил нас:

— Вы бы вылезли. Лучше вместе нам идти. Может, вы его уговорите.

Старший лейтенант, присутствовавший на совещании, которое проводил Вересов, встретил меня, как знакомого.

Сказал раздраженно про Хохлова:

— Чего он там опять мудрит?.. Снова поссорились, что ли?.. За что такой приказ? Он же в прошлый раз хвалил вас?

Я пожал плечами и, кивнув на Голомидова, сказал:

— Ему Хохлов давал инструкции. Он в курсе дел.

Голомидов произнес угрюмо:

— Разбронировал их и велел сдать.

О драке, видимо, ему не было велено говорить. Впрочем, он о ней, может быть, ничего и не знал.

— Так вы зачем мне-то их привезли?— спросил, улыбаясь, старший лейтенант.

— А куда мне их девать?— так же хмуро сказал Голомидов.— В военкомате не взяли. А Хохлов наказал их не привозить назад... Потом еще из нагану пуляли...

— Как пуляли?— поинтересовался, насторожившись, старший лейтенант.

Слушая рассказ Голомидова, я подумал: «Ну, сейчас нам крышка», и почувствовал, что хмель окончательно выветрился у меня.

Но старший лейтенант разразился таким хохотом, что я сразу успокоился. Он раскачивался на стуле, хлопал себя руками по коленям, восклицал сквозь смех:

— Ах ты, вояка, вояка! Да как тебе доверили носить такую пистоль? Ты хоть стрелял ли сам-то из нее?

Насмеявшись, вытерев платком слезы, выступившие на глазах, старший лейтенант напустил на себя строгость:

— Слушайте, Снежков, вы же инженер-капитан. Как вы допустили это?

— Знаете, этакое мальчишество,— признался я.

— С музыкой на фронт захотелось?— сказал он, не улыбаясь.— Под салют?

Я потупился. Чего уж тут говорить, было стыдно.

— Ну, вот что,— сказал он, вставая.— На первый раз замнем. Но учтите — с оружием шутить нельзя; в другой раз так не оставлю. Идите. Отправляйтесь назад.

— Товарищ старший лейтенант!— взмолился Голомидов.— Вы хоть расписку мне дайте. Как я Хохлову покажусь? Не поверит он, что привозил я их.

— Идите, идите.

Когда мы выходили, я видел, что он улыбается. «Наше счастье — молодой,— подумал я.— Мой ровесник...»

Прохожие смотрели на нас с любопытством. Я понял, что идем мы с комичным достоинством, причем Семен хромает на левую ногу, я — на правую; идем строевым шагом.

Феня испуганно метнулась к Семену, припала к его груди.

Выслушав Семена, она заплакала счастливыми слезами.

Когда в сумерки мы подъезжали к дому, старик-возница обернулся к нам и произнес:

— Веселые ребята. Не скучно ездить с такими.

Семен шел по поселку гордо — вел под руку молодую жену.

Голомидов проводил их тоскливым взглядом, попросил меня:

— Хоть бы вы докладную Хохлову написали, товарищ Снежков, что не приняли вас нигде, а?

Через несколько дней мы узнали, что он уволен с должности начальника спецотдела.

Глава четырнадцатая

Я гонорары на тебя потрачу.

Коммерческую бомбу в шоколаде

Куплю тебе.

В моей походной сумке

Лежит осколок настоящей бомбы.

Как черновик задуманного счастья.

Наглядное пособье для поэмы,

Которую тебе я подарю.

(Виктор Урин).

Возвращаясь домой с работы, я каждый раз представлял, с каким удовольствием разверну газету. Настали такие времена, когда почти ежедневно печаталось по два, три, а то и четыре приказа Верховного главнокомандующего. Войска маршала Малиновского вступили в город Банска Штявница; на подступах к Данцигу были освобождены Гнев и Старгород, под Штеттином— целая куча городов и населенных пунктов. Лада могла почти каждый день любоваться салютами в честь победителей.

В последнем письме она обещала приехать на майские праздники. У меня появилась мысль—уехать вслед за ней в Москву, получить направление в другой торфотрест и постараться забрать с собой Ладу.

С Хохловым я не сталкивался. Он и сам почти не тревожил меня по телефону. Я знал, что он ждет подходящего случая, чтобы с треском уволить меня. Но мне это было не страшно.

Без его ругани и постоянных звонков по телефону работалось легче; мои вечера неожиданно оказались свободными. Никогда я раньше не думал, что они могут быть так томительно длинны. Особенно было тоскливо одному в пустой комнате, когда за окном бушевали последние метели. Хотелось поговорить с другом. Я часто вспоминал о Дусиных словах, когда она просила заходить к ней за человеческим участием, но не решался этого сделать. Нельзя мне было и показываться у Насти, и я это время совсем не видел Мишки, Несколько раз я заглядывал к Семену Шаврову, но он с молодой женой так настойчиво усаживал меня за стол с батареей бутылок, что мне пришлось отказаться от этих посещений. О водке я не мог думать без отвращения, так как стрельба по воронам из допотопного «Смит-Вессона» была слишком свежа в моей памяти. Кроме того, я продолжал считать себя, пусть неудавшимся, но все же спортсменом.

Я занялся тем, что взял в библиотеке учебники, по которым когда-то учился, и стал их перечитывать. Это натолкнуло меня на мысль организовать курсы помощников машинистов и диспетчеров, что, казалось мне, было необходимо сделать еще моему предшественнику, так как народ у нас работал случайный, не имеющий никакого отношения к железнодорожному транспорту. В лучшем случае это были выписавшиеся из госпиталя сержанты, вроде Семена Шаврова, в большинстве же— девушки из соседних колхозов.

Когда у меня появилась эта цель — жизнь стала полнее. Я посоветовался с инженерами, заручился их согласием читать лекции, составил программы и вопросники. Труднее оказалось с помещением, но я решил и здесь обойтись без помощи Хохлова и разгородил дощатой переборкой просторную диспетчерскую.

На свежепобеленных стенах нового кабинета появились схемы сигнализации, паровоза, котла. Спрятанные под стекло, окантованные цветной бумагой, они сверкали яркими красками, и, следя за скользящей по ним указкой, я радовался, как мальчишка.

Я ожидал, что, когда курсы начнут работу, Хохлов зайдет в кабинет, однако он делал вид, что мои начинания его не интересуют, и без возражений подписывал составленные мною проекты приказов, вручая их мне через секретаршу.

Я видел, что он все выжидает. Но дело было сейчас так налажено и люди, учившиеся очень охотно, работали так хорошо, что нас не застала врасплох весна. Конечно, в паводок немыслимо было избежать аварий на временных путях, потому что, как-нибудь подготовлен к их укладке, вода, ринувшись из лесов на торфяные поля, размывает их, и вагоны нет-нет, да и сходят с рельсов. Но число аварий было так незначительно, а простои так невелики, что даже Хохлов не мог подточить здесь носу. Кроме того, и природа была на этот раз на моей стороне. Быстрянка разлилась слабо, дождей не было, снег сошел незаметно, солнце вскоре подсушило поля.

В середине апреля стояла такая сушь, что грузовики поднимали пыль на улицах поселка. Выбрав свободный от курсов вечер, я забрал диск и вышел на вытоптанную на окраине площадку, на которой днем мальчишки играли в лапту. Я чувствовал в себе избыток энергии и знал, что вложу его в бросок. С сегодняшнего дня я решил заняться тренировками всерьез.

Я много думал последнее время о метании диска, даже отыскал в библиотеке старую подшивку спортивного журнала и проштудировал там все, что касалось этого вида спорта. В журнале имелась фотография, на которой была запечатлена дискоболка в непривычной для меня позе: спиной к направлению метания. Подпись и объяснения оказались вырванными. Я долго гадал, почему она так стоит, и, наконец, решил, что это сделано сознательно для того, чтобы, как говорил институтский преподаватель физкультуры, «удлинить время активного воздействия на снаряд».

Я решил проверить свой вывод и сейчас стал в очерченный мною круг не лицом к полю, как становился прежде, а спиной. Все оказалось правильным. Это позволило мне вложить в бросок лишнюю энергию, очевидно, ту самую, которая переполняла меня,— дать диску в последней фазе большую скорость, сильнее вышвырнуть руку во время рывка. Пружиня на ногах, я раскрутился спиралью, швырнул серенький круг диска и едва удержался на ногах — так был силен бросок,— и оказался за кругом. Так как несуществующие зрители на объявленных мною соревнованиях имели в моем лице и метателя, и судью, то судья Снежков сделал вид, что не заметил нарушения со стороны метателя Снежкова, и замерил бросок. Он был неплох—куда лучше тех, что я делал год назад на волейбольной площадке раменского госпиталя. Я снова стал в круг спиной к полю, снова раскрутился в пружине,— и снова инерция вытолкнула меня за круг. И хотя диск ударился на метр дальше, я в сердцах обругал себя.

«Нет, так не пойдет,— сказал я себе.— Судья Снежков должен быть самым пристрастным судьей по отношению к метателю Снежкову. Такие броски, милый мой, у нас в счет не идут».

Домой я ушел только в сумерки. Оттого, что я на правильном пути, было радостно. Думалось, сколько еще самых разных возможностей у меня впереди — изобретай, испытывай. Захотелось попытаться толкнуть ядро, и я решил попросить кого-нибудь привезти мне его из областного города. Потом пришла мысль, что я сам смогу купить ядро, когда поеду встречать Ладу.

Все последние дни апреля были заполнены тренировками и ожиданием телеграммы от Лады. Чем ближе подходило Первое мая, тем сильнее я волновался.

Но телеграммы не было...

Я не встречал ни одного праздника в таком одиночестве, как этот. Оба этажа нашего дома ходили ходуном от пляски, а я сидел у окна, глядя на принарядившихся людей, на красные бантики и бумажные цветы в лацканах пиджаков и жакетов. Два раза за мной заходил едва державшийся на ногах Семен Шавров, но я отказывался от его приглашения. На третий он снял трубку моего телефона и, вызвав почту, сказал, что если будет телеграмма на мое имя, пусть позвонят об этом на его квартиру.

На кухне у Семена пахло горелыми еловыми шишками, которыми Феня кипятила самовар, и чесноком. Связки его висели по бревенчатым стенам вместе со связками лука и сухих грибов. Я подумал, что с такой женой Семен не пропадет.

Гости его встретили меня с искренностью пьяных, но мне от этого веселее не стало. Щурясь от табачного дыма и примусного чада, я отыскал глазами телефон и, как мне кажется, не спускал с него глаз до того самого момента, как раздался звонок. Я спокойно встал, отстранил хозяина и взялся за трубку. Я знал, что звонили с почты. Лада могла почему-нибудь не приехать, но не поздравить с праздником — не могла. А праздник был на исходе.

Я снял трубку и глухо сказал:

— Да?

— Квартира Шаврова? Тут просили телеграмму для Снежкова зачитать...

Кровь прилила к моей голове, отхлынула, и я произнес:

— Передавайте. Снежков слушает.

— Передаю: «Поздравляю праздником. Задержали билеты. Вылетаю самолетом четвертого. Лида».

— Не Лида, а Лада,— поправил я.

— Здесь написано Лида,— возразил обиженно девичий голосок.

— Большое спасибо.

Я положил трубку на рычаг и вернулся к столу. Пиршество шло по-прежнему.

Я поднял стакан с водкой, который стоял непригубленным передо мной на протяжении трех часов, и сказал Семену и Фене:

— Вы напрасно сердились на меня за то, что я не пью. Сейчас я готов выпить. Помните, я пил за ваше счастье по дороге в Раменку? Теперь выпейте вы за мое.

Видя, что Семен хочет произнести мой тост вслух, я попросил его:

— Не надо. Только вы двое.

Я выпил стакан, отломил корочку от рыбного пирога и, попрощавшись с хозяевами, ушел незаметно.

Была прохладная ночь. Я застегнул все пуговицы на шинели и поднял воротник. Серые облака закрыли наполовину небо. Дул ветер. Я пошел вдоль улицы. Почти во всех домах еще горел свет. Сквозь двойные рамы доносились глухо песни и шум.

За поселком лежала умиротворенная тишина. Я долго шел навстречу ветру. Звезды постепенно прятались за облака, и не успела исчезнуть последняя из них, как пошел дождь. Пришлось вернуться назад. Уже раздеваясь, дома, я услышал гром; в ответ ему залилась лаем собака. Часто сияла молния, и тогда моя комната освещалась голубым светом. Испуганный лай собаки долго не давал мне уснуть.

На работу я вышел с головной болью. Но сейчас ничто не могло омрачить моего настроения. От мысли, что я скоро увижу Ладу, во мне все ликовало. Даже визит к Хохлову с просьбой об отпуске на четвертое число не омрачил мне настроения. Я молча протянул ему заявление, и он, не поднимая на меня взгляда, хмуро подписал его и подвинул по стеклу, прикрывавшему зеленую столешницу. На мою благодарность он ничего не ответил.

Четвертого ранним утром я доехал на дрезине до Мелешино, пересел там на пассажирский поезд и через два часа был в городе.

С вокзала еще не были сняты красные флаги. Напротив, на площади, висела огромная фанерная карта с яркими стрелками, окружавшими Германию. Мальчишка в пилотке, надвинутой на уши, деловито швырял в фашистскую Германию грязью. У меня, как и у всех, наблюдавших за этим, не было желания остановить его. Пожилой сержант в фуражке с красным пехотинским околышем подзадоривал малыша:

— А ты в самое логово, в логово.

Когда очередной комок грязи прилип к Берлину, сержант удовлетворенно крякнул и принялся скручивать цигарку.

Крепкие девушки с черными разводами под носом разгребали лопатами дымящийся асфальт. Я не удержался и оставил след на аспидной его поверхности, услышав в свой адрес беззлобную ругань парня, управляющего катком. В стороне шофер мыл грузовик. Вода трещала в пожарном рукаве.

Вдоль улицы висели обмякшие после дождя разноцветные вымпелы.

Меня обгоняли машины, с шелестом разбрызгивая лужи. Промчался длинный ЗИС, и маленькое солнце сверкнуло в его никелированном колесе.

Чтобы убить время, я взял билеты на первый сеанс кино. Когда сеанс кончился, было всего десять часов. Еще четыре часа оставалось до прибытия самолета из Москвы. Я зашел в магазин «Динамо» и купил ядро. Заглянул в сквер. Но не сиделось, и я отправился бродить по городу. Пристроился в хвост у киоска «Союзпечати». Газета пахла свежей краской. Новости были изумительные. Война должна была закончиться со дня на день.

Я прочитал все, и у меня еще осталась уйма времени. Милиционер объяснил мне, где найти автобус, идущий на аэродром, и я потихоньку побрел к остановке. Вскоре брызнул дождик. Но он так же неожиданно кончился, как и начался. На остановке я стал в очередь. Подходили и уходили самые разные автобусы, только не было моего. Через двадцать минут я начал беспокоиться и спросил, часто ли ходит автобус до аэродрома. Никто не знал. Я постоял еще минут десять и пересек улицу, но и там не значилось моего номера. Вдруг как-то сразу не стало времени, которое еще так недавно тяготило меня, и я начал лихорадочно расспрашивать прохожих о своем автобусе, но никто ничего не мог мне объяснить толком. Все говорили, что автобус останавливается на этой площади, но где — никому не было известно. Как назло, не показывалось ни одного милиционера. Я со страхом поглядел на часы и сообразил, что остается одно — позвонить на аэродром. И опять, как назло, не видел ни одного телефона-автомата. Наконец, меня направили в нижний этаж универмага. Я порылся в карманах, но у меня были монеты всех достоинств, кроме гривенника. Пришлось стать в очередь к кассе. Очередь двигалась медленно, и я не спускал тревожного взгляда с часов. Наконец, я наменял полную горсть десятикопеечников, но телефон оказался занят. Какая-то девица сердито повернулась ко мне спиной и не обращала внимания на мое нетерпеливое постукивание по стеклу кабины. «Скажи еще спасибо, что телефон исправен,— подбадривал я себя.— А то могло бы оказаться хуже». Но подбадривание помогало плохо, так как секундная стрелка неумолимо делала круг за кругом, и я не вытерпел и распахнул дверцу. Девушка испуганно потянула ее на себя.

— Ну, нельзя же так!— взмолился я.— У меня срочный разговор.

Но девушка была упряма и не пустила меня, пока не наговорилась вдоволь. Доставая из сумочки пудру, она обругала меня нахалом, а я, дрожащими от волнения пальцами тыкаясь в холодный металл, опустил монету, набрал номер справочного бюро и услышал в ответ прерывистые гудки. Когда мне назвали номер аэродрома, меня уже торопил дядька в серой шляпе. Аэродром был занят... В общем, я разговаривал при открытой настежь дверце под громкую ругань скопившейся очереди. Оказалось, что я находился в двух шагах от остановки автобуса. Я выскочил из кабины и, расталкивая толпу, бросился из универмага. На часы я уже боялся смотреть. Недалеко от остановки, на которой я стойко дежурил верных полчаса, стояла деревянная диспетчерская, около нее, лузгая семечки, сидели кондукторши с сумками через плечо. На мой вопрос одна из них равнодушно кивнула на дряхлый голубой автобус, стоявший на выщербленном асфальте, и сказала:

— Сейчас поедем.

Я вскочил на подножку, облюбовал свободное место у окна и вздохнул облегченно. Но успокоился я преждевременно — автобус еще долго стоял. В ответ на нетерпеливые возгласы пассажиров девушка, не вставая, крикнула:

— Чего вы торопитесь? Погода-то все равно нелетная.

Сердце мое упало: о погоде я и не подумал! Неужели Лада не прилетит? Неужели все волнения были напрасны?

Я сидел сгорбившись и не заметил, когда мы тронулись. Автобус скрипел, раскачивался, остервенело взвизгивал на подъемах. Вода вырывалась из-под его колес. Если бы не беззаботные разговоры пассажиров, я бы совсем отчаялся. Но, прислушиваясь к ним, я начал успокаиваться. Оказывается, стоит разойтись тучам — самолет примут. Я с надеждой поглядывал в окно. Тучи мне казались не страшными, в их разрывах кое-где просвечивали кусочки голубого неба. Однако, когда мы подъезжали к аэродрому, пошел дождь, крупный, косой. Вода пузырилась на асфальте перед деревянным павильоном с вывеской «Аэропорт». Под козырьком входа стояли командировочные с пухлыми портфелями и скучно курили. Нерешительно я подошел к окошечку, за которым сидела дежурная.

— Ничего не могу сказать,— произнесла она устало.— Ждали вовремя, но вон как погода испортилась.

Я зашел в буфет, удивляясь, как можно спокойно пить вино, вышел обратно, потолкался среди сонных людей, сидящих на скамейках и чемоданах, пробрался к выходу на летное поле. Дождь перестал, и на зеленой траве стояли пилоты и девушки в форме и рассматривали небо. Я облокотился на деревянный барьер и долго смотрел на пилотов, стараясь угадать по их виду, будет самолет или нет. Наконец, мне надоело следить за ними, и я пошел в буфет, купил коммерческую пачку «Беломора» и, вернувшись к палисадничку, закурил. Оказалось, что курить здесь нельзя; мне пришлось уйти в цветник. Я уселся на мокрую скамейку и стал рассматривать клумбу. Потом долго еще сидел в зале ожидания, втиснувшись между спящей женщиной и полным военным с внушительной планкой орденских колодок. Неожиданно все оживились, заговорили, что прибывает самолет из Свердловска. Я вышел с толпой на улицу. Половина неба все еще была закрыта облаками, но летное поле уже выглядело по-иному: наискось торопливо шагали двое пилотов, бородатый дядька катил поблескивающую серебром лесенку с перилами, медленно двигалась автоцистерна.

В вышине раздался рокот мотора, показался самолет; рядом со мной заволновались люди с чемоданами, портфелями, букетами цветов.

За свердловским прибыл самолет из Сыктывкара, но о моем дежурная опять ничего не могла сказать. Я ходил курить, возвращался в зал ожидания, снова курил, снова сидел на освободившемся месте. Время от времени я справлялся у дежурной и печально отходил от ее окошка.

И вдруг совсем неожиданно прозвучали ее слова:

— Да что вы? Самолет из Москвы прибыл минут пять назад. Идите скорее, наверное, там уже все разошлись.

Этого я не мог себе простить! Так томиться — и прозевать!

Я бросился к выходу.

У барьера, где все время толпился народ, было пусто. Я побежал вокруг павильона к цветнику, у которого останавливался автобус. Он был почти полон. Я заскочил в него и сразу увидел Ладу. Она сидела с краю, а у окна, видимо, занимая мое место, стоял чемодан в полосатом чехле. Расталкивая пассажиров, я с трудом протиснулся к ней и встретился с ее растерянным взглядом.

— Саша,— сказала она,— я не виновата. Это все погода.

— Знаю,— сказал я.— Мне уж казалось, ты не прилетишь совсем.

— Нас долго не принимал ваш город. Тебе, наверное, об этом сказали?

— Да.

— Я еще удивляюсь, как ты меня встретил. Ты только приехал?

— Нет,— покачал я головой.

— А я думала, ты потому и опоздал.

— Нет.

Разговор не клеился. А ведь думалось, мы будем говорить, захлебываясь.

Я смущенно покосился на Ладу. Под ее большими глазами синели подглазицы, и вид ее был так беспомощен, что мне захотелось взять ее узкие ладони и целовать их, и говорить, что все будет хорошо, говорить много, бессвязно. Но слов не находилось. Я нервно теребил ручку чемодана, стоящего на моих коленях.

Притронувшись к завернутому в бумагу ядру, которое лежало на чемодане, она спросила:

— Что там у тебя такое тяжелое?

— Ядро.

— Ты, по-моему, только и делаешь, что покупаешь себе разные диски и ядра, —сказала она с нерешительной улыбкой.— Наверное, твой арсенал потянет сейчас на целую тонну.

Она всячески старалась растопить лед молчания, но я не мог поддержать ее и смотрел на мелькавшие за окном березы.

Она тоже замолчала.

А как много нам надо было сказать друг другу! Лада не выдержала первая, она снова шла мне навстречу:

— Как у тебя? Все благополучно?

— Пока ничего.

— Больше на фронт тебя не отправляют?— спросила она, снова с нерешительной улыбкой.

— Нет.

Автобус бросало на ухабах, ядро подпрыгивало на чемодане и глухо стукалось о его крышку.

— Ты сводку читала?— спросил я.

— Да. За чехлом лежит свежая «Правда», можешь достать.

— Я читал.

— Какие чудесные известия!

— Да.

— Вся Москва со дня на день ждет конца войны.

— Да, сейчас уж скоро. Мы опять замолчали.

За окном показались четырехэтажные дома.

— А у вас большой город,— сказала Лада.

— Мы поедем за тридцать километров от него.

— Я знаю... Как с билетами?

— Достанем. В простой день свободно.

— Ты ничего не рассказываешь о себе.

— Ты тоже.

— У меня нет ничего нового.

— Как ты доехала? То есть, долетела?

— Ничего. На поезд невозможно достать билетов. Мне заказали на самолет через институт. Но я ничего не потеряла. Работала эти дни. Отпуск мне оформили с сегодняшнего дня.

— У тебя отпуск?

— Да.

— Большой?

— Месяц.

— И долго ты сможешь пробыть у меня?

— Пока не прогонишь,— улыбнулась она.

— В твоем распоряжении будет комната.

— Я знала, что ты устроишь.

Этот ничего не значащий разговор продолжался и в поезде.

Когда мы сошли в Мелешино, Лада спросила, оглядываясь с любопытством:

— Это и есть ваш Быстрянстрой?

— Нет. Отсюда мы поедем на дрезине.

— Я никогда не ездила. Даже не видела дрезины.

— Сейчас я тебя прокачу сам. Я приехал на ней утром.

Я зашел к диспетчеру, справился о делах, потом уложил Ладин чемодан на заднее сиденье, усадил ее рядом с собой перед ветровым стеклом, и мы тронулись.

— Какие чудесные места,— сказала Лада.

— Тут еще не то будет, когда все зацветет.

— У вас, наверное, много грибов и ягод?

— Очень.

— И цветов?

— Тоже. Давай остановимся и поищем подснежники.

Она благодарно сжала мне руку.

Выбирая сухие места, мы пробрались в лес.

Через несколько минут она остановилась и разочарованно взглянула на меня.

— Нету.

— Давай поищем внимательнее. Я на днях много видел.

Наклонившись для того, чтобы сорвать желтенький цветочек мать-мачехи, она сказала:

— Хорошо бы найти хоть один.

- Найдем.

Из-за кустов раздался ее голос:

— Не нашел?

— А ты?

— Нет.

Неожиданно она захлопала в ладоши.

— Саша! Какая прелесть! Я нашла!

Через несколько минут она сообщила радостно:

— Еще! Да как их много здесь!

Тогда я продрался сквозь кусты и протянул ей целый букетик.

— Обманщик! А сказал, что тоже не нашел.

— Я не хотел тебя огорчать, у тебя же нет опыта. Ты их видишь только на московских улицах у старушек.

— Ты просто гений, Саша!

— Поедем?

Она с жалостью огляделась вокруг.

— А надо?

— Да. Из-за нас не отправляют встречный поезд. Здесь одна колея.

— Почему ты не сказал раньше? Поехали скорее.

Откинувшись на клеенчатую спинку дрезины, она любовно расправляла тонкими пальцами лепесточки подснежников. Ветер свистел в наших ушах, солнце било прямо в ветровое стекло.

Глава пятнадцатая

Это дружба не та,

за которой размолвку скрывают.

Это самая первая,

самая верная связь.

Это дружба, когда

о руках и губах забывают,

Чтоб о самом заветном

всю ночь говорить торопясь.

(Константин Симонов).

Спать я уходил к Семену Шаврову. С Ладой мы виделись только по вечерам. Она предлагала мне устроиться на полу, но я отказался, объяснив ей, что боюсь сплетен.

Она пожала худенькими плечами и сказала небрежно:

— О, это меня нисколько не страшит.

Я возразил устало:

— Ты еще не знаешь, что это такое...

Она посмотрела на меня серьезно и произнесла:

— Прости, Саша, о тебе я не подумала. Я все как-то считала, что это касается женщин. Решила, что ты беспокоишься о моей чести.

Я усмехнулся и хотел рассказать ей о письме девушки с выщипанными бровками. Но разве я имел право тревожить Ладино спокойствие?

А она подошла, нежно положила руки мне на плечи и, качая головой, глядя в глаза, спросила участливо:

— Тебе порой очень плохо бывает, да? Скажи мне.

Я погладил ее ладони и сказал, улыбаясь:

— Наконец-то ты приехала. Покажись мне, какая ты стала?.. Похудела, подглазицы, жилки на ладошках видны...

— А ты возмужал, совсем настоящий мужчина. Еще когда приезжал ко мне, казался мальчишкой.

Когда я потерся подбородком о лаковую кожу ее руки, Лада сказала удивленно:

— Колючий... Бреешься, наверное, чуть не каждый день?

По-моему, мы только сейчас, на четвертые сутки, разглядели друг друга как следует, так как до этого, разделенные столом, мы лишь, изредка поднимали свой взор, чтобы протянуть хлеб или солонку, и разговаривали смущенно о пустяках.

А наутро, разбуженный потрясающим известием по радио, я бросился к Ладе, застегивая на ходу китель. Торопливо открыв дверь, стягивая у шеи халатик, она спросила испуганно:

— Что случилось?

— Лада, милая! Победа! Включи радио!

Она припала к моей груди и заплакала.

Я гладил ее острые лопатки, спину. Когда, вытирая слезы, она отошла от меня, я поднялся на чердак, отыскал спрятанный под крышей флаг и вывесил его в слуховое окно. Усевшись на бревно, глядя на дождливый рассвет, я устало сжал колени. Вспомнились мама, Володя, и я зарыдал — глухо, по-мужски, одним горлом. Я сидел так долго, и в голове моей промелькнуло другое небо — высокое, ясное, наполненное грохотом моторов, самолеты падали в пике, Славик Горицветов с вдохновенным лицом прикручивал толовую шашку, и земля вокруг вставала на дыбы, опаленная бешеным огнем разрывов.

Подо мной захлопали двери, затопали шаги на лестнице, прорвался передаваемый по радио марш, прозвучал чей-то смех. Я оперся руками о подоконник, глядя на оживившийся поселок, и влажный флаг нежно щекотал мою щеку. Я поцеловал край флага, оттолкнул его в ветер и спустился к Ладе.

Не сговариваясь, мы решили, что в такое время нельзя сидеть вдвоем, и вышли на улицу. Поселок ожил, шли люди, меня часто останавливали, поздравляли с победой; толпа росла, двигалась к небольшой площади, откуда-то появились флаги и портреты. Никто не обращал внимания на дождь.

Позже, уже дома, я сказал Ладе, что никогда не видел такого стихийного единства.

Я вспомнил о бутылке, подаренной мне Калиновским, и поставил ее на стол.

Взяв ее в руки, рассматривая довоенную этикетку, Лада охнула от удивления. Огорченно взглянув на грудку старого проросшего картофеля и банку тушенки,— все наши запасы, из которых она хотела приготовить праздничный обед,— Лада сказала:

— Грешно мне соваться с такой закуской на стол.

Но вдруг захлопала в ладоши, воскликнув:

— Саша! Мы отметим победу, как это положено!

Она выдвинула из-под кровати чемодан, лихорадочно порылась в нем, вскочила и подняла над головой шоколадный батон.

— Сразу чувствуется, что моя гостья москвичка,— сказал я, глядя в ее раскрасневшееся лицо.

А она присмирела, спросила тихо:

— Ты не узнаешь?

Я вопросительно вскинул брови.

— Да это тот самый, который ты покупал на вокзале для Наденьки.

— Для Наденьки? Это для той девочки, которая тогда уступила мне место?

— Да. Я не нашла их тогда, они, наверное, уехали.

Разливая вино по дешевым граненым стаканам, я предложил:

— Давай поднимем первый тост за тех, кто больше всех причастен к этой великой победе — за Наденькину мать, за тебя, за других женщин, которые не давали нам, мужчинам, согнуться в страшное время.

Лада медленно покачала головой, сказала задумчиво:

— Ну, я здесь не при чем...

— Мне виднее, при чем или не при чем.

Мы сидели, держа стаканы в руках, и смотрели друг на друга. Я подумал, что, вот, наверное, это и называют счастьем. Мне было покойно и хорошо, как никогда. Я решил, что мы уедем отсюда, найдем себе другое место и будем жить там вдвоем, и будем счастливы. Будем счастливы всю жизнь, потому что мы не разлучимся до самой смерти... Да, теперь у меня есть все, потому что есть Лада. С ней мне ничего не страшно. С ней я готов на любой подвиг... Я буду заботиться о ней. Когда она заболеет — сидеть подле ее постели. Буду ходить на рынок, чтобы освободить ее от лишних обязанностей. А когда будут деньги — делать подарки. Как это приятно, наверное, заходить в день получки в магазин и выбирать что-нибудь для Лады — сегодня духи, в другой раз косынку... Ведь сколько на свете разных вещей, которые хочется иметь молодой женщине! . Как интересно будет угадывать ее желания, изучать вкус!..

А вдруг ей что-нибудь не понравится?..

Мне хотелось сказать ей об этом, но я знал, что этого делать нельзя: хотя о Володе не было произнесено ни слова, но он сейчас был в ее мыслях.

Я молча поднял стакан и кивнул головой. Лада нерешительно улыбнулась мне в ответ.

— Пьем, Ладочка.

— Погоди, я разломлю пополам шоколад.

В этот день мы впервые разговорились. Слушая мои рассказы о Хохлове, она хмурилась, тонкие ее пальцы нервно гладили грани стакана. Подняв взгляд, сказала:

— Мне показали вчера его — ехал на лошади. Сразу вспомнились школьные стихи: «Толстый, присадистый, красный, как медь, едет подрядчик по линии в праздник». Я таким и представляла его по твоим письмам.— Помолчав, спросила:— Неужели никто не может с ним справиться?

— Наше торфопредприятие — лучшее в тресте. Попробуй, подкопайся под него.

— Саша, но ведь есть же правда! Нас школа и комсомол воспитали так, что мы верим в одну, большую правду. И она всегда восторжествует. Не кажется тебе, что ты опустил руки?

— Я боюсь, что свои руки я немножко запачкал, когда избил его. Мне не может быть сейчас полной веры.

— Запачкал?— задумчиво сказала она, снова глядя на свои пальцы, бегающие по граням стакана.— А ты не задумывался над тем, что мерилом поведения для наших сверстников всегда был Павка Корчагин? Разве он не таким же образом поступил, избив подлеца,— я не помню его имени,— за то, что тот оскорбил девушку?

— Таким. Но сейчас не те времена. Мы стали другими, расправа по-корчагински — не наш метод.

Не поднимая глаз от стола, она произнесла задумчиво:

— Не знаю. Подлость, по-моему, всегда остается подлостью. Времена тут ни при чем.

Я пожал плечами.

Она. не видя этого, продолжала:

— За подлость надо бить. Неважно, буквально или как по-другому. Ты правильно поступил. И он впервые испугался тебя. Не забывай, что все подлецы — трусы. Хохлов тоже трус. Он потому и затаился, что боится. Боится всего. Боится кулаков. Боится, что эта история уронит его авторитет.

— Да, последнего он боится. Но вряд ли — кулаков,— усмехнулся я.

— А ты чего боишься?— сказала она серьезно, вскинув на меня глаза.— Боишься, что он прогонит тебя с работы? Даст плохую характеристику?

— В плохой характеристике радости мало,— сказал я.

— Если ты чист перед людьми, можно жить и с плохой характеристикой. Только их характеристикой нужно дорожить.

— Ты напрасно насела на меня. Не так уж я боюсь всего этого. Нельзя сказать, что я особенно боялся, когда он отправлял меня на фронт с плохой характеристикой.

— Ну, так что же ты опустил руки? Что же ты без энтузиазма рассказываешь о работе?

От всего, что она говорила, мне стало весело, и я рассмеялся.

— Рассказ у меня будет длинный,— пообещал я.— А сейчас идем, я покажу тебе свой техкабинет. Увидишь, как я унываю!

Дождь перестал. Окна во многих домах были раскрыты — слышались песни, веселый говор, звон посуды. На улицах было пусто, но они все равно выглядели по- праздничному, украшенные флагами.

В диспетчерской сидела девушка с красной розой из стружки на лацкане жакета. Поздравив ее с победой, я отпер дверь в техкабинет и торжественно обвел его рукой.

— Ну, смотри, унываю ли я?— сказал я Ладе.

Уловив в моих словах гордость, она сказала шутливо:

— Ох, какой хвастун, никогда бы не подумала.

— Здесь учатся помощники машинистов и диспетчеры. Этот кабинет — единственный в тресте. Очевидно, наш опыт будут распространять.

— Тебе хочется сказать — твой опыт?

— А я никогда бы не подумал, что ты такая вредная,— рассмеялся я.

Рассматривая цветные макеты, развешанные по стенам, проводя пальцем по чистой школьной доске, она улыбнулась:

— Молчи уж, хвастунишка!

Закрывая дверь, кладя ключ в карман, я сказал:

— А сейчас заглянем на секунду домой — нам все равно идти мимо, — и я тебе еще покажу, как я опускаю руки.

Когда я дома отыскал вещмешок, в котором лежали диск и ядро, взгляд мой остановился на бутылке. Выйдя к Ладе, я попросил:

— Давай зайдем на почту и дадим телеграмму Калиновскому: поздравим его.

— Как хочешь. Это тот, из главка, о котором ты мне писал и который подарил тебе вино?

— Да.

— Я думаю, ты правильно придумал.

Пятью минутами позже, заполнив бланк, я спросил у нее:

— Можно, я поставлю и твое имя под телеграммой?

Серьезно глядя мне в глаза, она сказала:

— А это удобно? Он ведь меня не знает?

— Не знает, но с сегодняшнего дня будет знать.

— Ну, так что с тобой делать — пиши.

Она заглянула через мое плечо.

Я повернул к ней лицо.

— Пиши, пиши. Я смотрю, чтоб ты не перестарался и не поставил наши имена под общей фамилией.

Я написал: «Александр Лада»,— и спросил:

— Так устраивает?

— Вполне. Только он ничего не поймет.

— Поймет, когда посмотрит на штамп. В Быстрянке один Александр. По крайней мере, один среди его близких знакомых... Ну, а сейчас пойдем, и я тебе еще раз покажу, как я опускаю руки.

Когда мы пришли на пустырь, я спросил:

— Если я разденусь и останусь в спортивной форме — это ничего?

— Я думаю, ничего, если это необходимо для того, чтобы доказать, как ты не опускаешь рук,— великодушно разрешила она.— Я воображу, что нахожусь на стадионе среди зрителей.

— Нет, ты лучше вообрази себя судьей.

Я очертил круг, стал спиной к полю, энергично вошел в поворот и, выпуская диск, понял, где он упадет.

— Замеряй,— сказал я с гордостью.

Она склонилась с рулеткой над мокрой травой и сказала:

— О! Почти тридцать шесть метров. Вы, молодой человек, сделали великолепный бросок!

— А откуда ты знаешь, что великолепный? Ты же ничего в этом не понимаешь?

— Как не понимаю? Я же судья. И потом — надо было ожидать: ты же вдохновлен моим присутствием... А главное, какой сегодня день!

— Тогда смеряй, пожалуйста, точно сантиметры. Для регистрации рекорда это очень важно.

— Тридцать пять метров и семьдесят четыре сантиметра. По-моему, сантиметры тоже выглядят неплохо. Тебе это нравится?

— Еще как!— сказал я.

С ядром у меня получилось далеко не блестяще, но Лада успокоила меня:

— Я думаю, это тоже рекорд. Во всяком случае, я и его зарегистрирую в таблице рекордов — так это у вас, кажется, называется?

— Так. Но ты погоди, не регистрируй. Мне положены еще две попытки... Ну, а сейчас сколько?

— Около одиннадцати метров.

— Плоховато.

— А по-моему, неплохо. Одевайся скорее, а то простудишься. И пойдем домой заканчивать праздничный пир. Я тебя угощу сейчас. Подкрепи свои иссякшие силы... Это в таком тоне вы с Володей разговаривали в госпитале?

Я обрадовался, что прошедшие два года стерли в ней желание плакать при воспоминании о Володе, и сказал торопливо:

— В таком.

Она, погрустнев, сказала задумчиво:

— Я так привыкла тогда к вашим шуткам, что даже с подругами в лаборатории часто разговаривала по-вашему.

Домой мы вернулись притихшие. И когда вечером, держа в руке последний стакан терпкого красного вина, она подняла тост за невернувшихся с войны, я сказал осторожно:

— Я хотел это сделать еще утром, но побоялся расстраивать тебя.

Лада доверчиво и благодарно положила свою руку на мою и вздохнула:

— Не надо бояться этого. Мы еще не раз вспомним его. Он нам обоим был другом.— После большой паузы спросила:— Саша, помнишь, как он мечтал в госпитале: праздничный город, и он идет во всех орденах, а ворот расстегнут, чтобы встречные видели его тельняшку, и патрули отдают ему честь?..

Я почувствовал, как ее пальцы, сжимавшие мою руку, ослабли.

— Ладочка,— сказал я,— не надо.— Я погладил ее ладонь.— Можно, я немножко изменю твой тост? За тех невернувшихся, которые не боялись ни трудностей, ни смерти.

Она провела рукой по лбу, тряхнула головой, словно хотела избавиться от головной боли, и покусала губу.

— Да, только так. Пьем за яростных, за непокорных, за презревших грошевой уют!.. Есть такая песня; мне ее пела московская подруга...

Когда я уходил к Шаврову, она стояла у окна, заложив руки за спину, и смотрела в черноту ночи.

Я тихо прикрыл дверь.

На следующий вечер она была печальна, и потому я удивился, когда через день она впервые разыскала меня по телефону на Островке и голосом, в котором мне почудилось возбуждение и радость, спросила:

— Саша, это ты?

— Я, Ладочка. Что случилось?

— Ты не видел сегодняшнюю газету?

— Нет. А что?

В трубке раздался радостный смех. Затем лукавый ее голос произнес:

— Я была права, когда регистрировала твой рекорд.

— Что ты разыгрываешь меня?

Она снова засмеялась.

— Не разыгрываю. Надо читать газеты. А то совсем отстанешь от жизни.

— Ладочка, ты о чем?— взмолился я.

— А о том, что в сегодняшней газете сообщается о предстоящих соревнованиях по легкой атлетике; они будут посвящены Дню Победы. И поэтому опубликована таблица областных рекордов.

— И ты хочешь сказать, что там значится мое имя?

— Глупенький,— рассмеялась она.— Нет там твоего имени. Но рекорд по диску на два метра хуже твоего результата.

— Ты смеешься?

— Смеюсь, что ты такой глупый.

— Нет, серьезно?

— Серьезно, серьезно. Найди газету и прочитай. Ведь выписывают ее на твоем Островке?

— Выписывают.

— Что ты должен мне сказать?

— Спасибо, Ладочка.

— Вечно приходится воспитывать тебя.

— Спасибо.

— Ты когда вернешься? Опять обед придется разогревать?

— Вернусь рано!

Я повесил трубку и схватил газету, протянутую мне девушкой-диспетчером. Руки мои дрожали от волнения.

Когда я убедился, что Лада сообщила правду, теплая волна подкатила к моему сердцу. «Милая, ты уже живешь моими интересами»,— подумал я благодарно. Я дождался первого поезда, везущего торф в Быстрянку, и поехал домой.

Вечером я вышел с диском на всполье и самозабвенно отдался тренировке.

Много позже я уразумел, что для всякого дела нужен стимул. Пока у меня не было его, я занимался диском как любитель, занимался больше для того, чтобы разработать ногу. Но стоило мне узнать, что мой результат выше областного рекорда, как я понял, что не вправе больше заниматься по-любительски. Именно с этого дня я почувствовал себя настоящим спортсменом.

Все дни, оставшиеся до воскресенья, на которое были назначены соревнования по легкой атлетике, я тренировался с каким-то остервенением, а в воскресенье утром мы выехали с Ладой в город.

Когда мы добрались до стадиона, он был битком набит. Видимо, болельщики стосковались по спорту, потому что они вскакивали со своих мест, топали ногами, кричали по малейшему поводу. По дорожке трусили бегуны, но мой взор, равнодушно скользнув по ним, отыскал сектор метаний и остановился на дискоболе. Проследив за броском, я присвистнул и шепнул Ладе:

— Если и остальные так метают, то у меня конкурентов нет. Ты посиди, подожди меня.

Я усадил Ладу, спустился по ступенькам трибуны и перемахнул через барьер. Конечно, меня сразу окликнули, но я принял независимый вид и пересек зеленое поле. Толпящиеся у круга метатели не обращали на меня внимания. Я подошел к судье и сказал:

— Прошу допустить меня к метанию диска и толканию ядра.

Высокий худой мужчина в белых брюках и голубой шелковой безрукавке отмахнулся от меня:

— Не мешайте.

— Послушайте,— сказал я настойчиво.— Я прошу, чтобы вы допустили меня к соревнованиям.

Очевидно, не расслышав, что я говорю, делая какие- то пометки в ученической тетради, он повторил:

— Не мешайте мне. Покиньте сектор метаний.

— Да вы выслушайте...— начал я, а он, вскинув на меня глаза, оглядев удивленно, спросил:

— Вы почему не в форме? И вообще, что вам здесь надо?

Я объяснил.

— Отойдите, отойдите в сторону,— торопливо сказал он, делая очередную пометку в тетради. Потом оглядел меня с головы до ног и задал вопрос:— Я не понял, вы какое общество представляете?

— Да никакое пока не представляю. Я пока сам по себе. Приехал с Быстрянстроя, чтобы побить рекорд по диску.

— Слушайте, не морочьте мне голову и не мешайте работать,— сердито сказал он.

— Да я — дискобол, понимаете? Я обещаю бросить диск на два-три метра дальше вон этого флажка.

— Слушайте,— сказал он, еще больше раздражаясь,— если вы пьяны, то проспитесь. Покиньте стадион.

Я видел, что юноши и девушки посматривают на меня с любопытством. Кто-то даже хихикнул. Видимо, чувствуя, что на карту поставлен его авторитет, мужчина сказал угрожающе:

— Если вы не покинете стадион, я вызову милиционера.

Я тоже рассердился и бросил:

— Не знал, что среди спортсменов можно встретить таких нечутких людей.

— Вон со стадиона!— закричал он срывающимся голосом.— Ходят тут всякие самозванцы!..

— Где у вас главный судья соревнований?— спросил я, стараясь говорить как можно спокойнее.

— Вон!

— Ладно. Уйду. Вам же будет хуже — рекорда лишитесь.

— Вон!

Я не сдержался:

— Идите к черту!

Когда я позорно отступал к перилам, через которые только что перемахнул на стадион, то услышал, как он кричал:

— Оскорблять!.. Я заявлю!.. Самозванец!.. Хвастун!..

А когда я поднимался по трибуне, до моих ушей долетело даже:

— Узурпатор!

Лада испуганно встала мне навстречу. Уводя ее от любопытных глаз, я рассказал ей, что у меня произошло на поле.

— Значит, надо действовать какими-то другими путями,— задумчиво произнесла она.

— Конечно, надо было сначала идти к главному судье.

— Иди сейчас.

— Он меня встретит в штыки — я послал этого типа к черту.

— Его надо было еще дальше послать,— сказала она сердито.— А то — рискни! А?

— Нет. Да и поздно уже. Видишь, метания кончились.

Заметив, что я огорчен, Лада похлопала меня по руке:

— Не расстраивайся, рекорд все равно за тобой. Ни один из них не смог добросить до флажка.

Мне не хотелось разговаривать. Всю дорогу до вокзала я шел молча. И только взяв билеты на поезд, стоя на перроне, я заявил, глядя на вывеску ресторана:

— Впору напиться.

— Но ты же не Семен Шавров,— сказала Лада и, как мне показалось, посмотрела на меня с сожалением. Мне стало стыдно, и я сказал:

— Я пошутил.

— Эта шутка уже из нового репертуара,— заметила она сухо.— Мне больше нравились прежние шутки.

— Не сердись.

— Да что мне сердиться.

— В следующее воскресенье снова поеду. Слышала, объявили, что соревнования будут продолжаться?

— Ну, вот это другой разговор,— улыбнулась она.— Саша, дорогой, ты должен вписать рекорд в таблицу до моего отъезда — мне веселее будет жить с этой мыслью в Москве.

Я покосился на Ладу. Солнце пронизывало ее каштановые волосы, отчего они казались немного рыжеватыми. Мне так хотелось попросить: «Останься, не уезжай, будь со мной»,— но я не решился этого сказать.

И опять я целую неделю самозабвенно тренировался на пустыре, и опять Лада подбадривала меня шутками. А в воскресенье мы снова были на стадионе.

Главным судьей соревнований оказалась немолодая крупная женщина. Она встретила меня настороженно.

— Это вы в прошлое воскресенье поругались с Костиковым?— спросила она.

Я объяснил, как было дело.

— Видите ли,— заговорила она, медленно подбирая слова, — во всем существует порядок... Что получится, если каждый будет выходить с трибуны и лезть в сектор метаний или на беговую дорожку?.. Такие соревнования тоже необходимы, я понимаю вас, и мы когда-нибудь будем их проводить. У нас уже был такой опыт — мы проводили перед войной день открытых стартов по конькам... Но сейчас это окажется полнейшей анархией, сорвет соревнования.

— Но я ведь прошу сделать одно исключение,— сказал я.

— Вы — исключение, другой — исключение,— вздохнула она,— так анархия и получается.

— Но как вы не можете понять, что я не в бабки играть пришел? Я побью рекорд по диску и, очевидно, повторю по ядру.

Она снова вздохнула:

— Где вы работаете?

— На Быстрянском торфопредприятии

— Простите, а карточка у вас рабочая?

— Да. А что?

— Тут, видите ли, к нам приходят многие, чтобы получить хлебную карточку.

— Да не нужна мне карточка!— сказал я, начиная терять терпение.— Мой результат выше рекорда на...

Она перебила меня:

— А кем вы работаете?

Я объяснил.

Она недоверчиво посмотрела на мой потрепанный китель, но сказала:

— Вам, очевидно, надо поступить таким образом... Отыщите председателя общества «Энергия»... Сегодня ее здесь нет... Но ее просто найти,— она назвала мне адрес.— Поговорите с ней... Чтобы все было организованно... А сейчас — извините, мне некогда.

Лада по моим опущенным плечам поняла все и, стараясь приноровиться к моему шагу, взяла меня под руку.

Мы шли молча.

Глава шестнадцатая

Знаешь, приходит такая минута:

Хочется, собственно, очень простого —

Комнату, света, немного уюта,

Чаю с лимоном и книгу Толстого;

Руки родные обняли чтобы,

В тихое счастье раскрылись бы дверцы...

Черный медведь утомившейся злобы,

Глухо ворча, заворочался в сердце.

(Марк Соболь)

Только чтобы не уронить себя в Ладиных глазах, я выходил на пустырь тренироваться.

А она старалась изо всех сил подбодрить меня. Я делал вид, что мне весело, но шутки мои не походили на прежние.

Однако я так втянулся в тренировки, что они стали моей потребностью. Диск каждый раз ложился на одну линию — тридцать восемь метров, разница была в каких-нибудь сантиметрах. Зато ядро с каждым днем летело дальше и, наконец, и оно перекрыло областной рекорд.

Лада хлопала в ладоши, тормошила меня, а я думал: «А что, если и в городе какой-нибудь парень тоже не спит и уже приблизился к моим результатам?» Воспоминание о неудавшихся поездках на стадион не давало мне покоя. Я даже спать стал хуже, ворочался во сне, а один раз Семен разбудил меня и сказал, что я стонал.

И вот когда у меня опять было отчаянное настроение, произошла стычка с Хохловым. Все началось с того, что в понедельник, после первой нашей неудачной поездки в город, он вызвал меня к себе и, не отрывая глаз от стола, сказал брюзжа:

— Искал тебя вчера весь день — нигде не мог найти. Лодырничаешь опять... Вот, ознакомься.

Он протянул мне приказ.

«В связи с создавшимся тяжелым положением в бараках транспортного отдела назначить Ашанину Е. И. заместителем по кадрам и быту с месячным окладом 1000 рублей».

Я ничего не понимал. Зачем? Ведь и должности у нас такой не было.

Хохлов хмуро посмотрел на меня и сказал:

— Что ты все ершишься, Снежков? Тебе хуже? Помощница будет. За бараками смотреть.

На крыльце меня догнал Долотов. Оглядываясь на дверь, зашептал:

— Что тебя, как сосунка, учить приходится? Мало тебе было того собрания? Еще захотел? Не соображаешь, что ли? Пров Степаныч нарочно такую должность придумал для нее. А ты: «Зачем? Откуда? Кто такая?»...

Все было понятно. Очередная приближенная Хохлова. А Долотов продолжал шептать:

— Помнишь, вместе были на Мелешино? Еще Пров Степаныч сказал: «Хороша торфушка: царь-баба»? Так это она и есть, Фроська.

Я вспомнил девку-гренадера, которая поднималась с корзиной торфа на плече по крутому трапу так, словно прогуливалась. Вспомнил, как она стреляла в приехавшее начальство глазами.

— Слушай, Долотов,— сказал я.— Ты не боишься свернуть себе шею из-за того, что поставляешь баб в гарем к Хохлову? Ведь рано или поздно придется отвечать за это.

Худенький, вертлявый человечек посмотрел на мен» наглыми глазами.

— Пока Пров Степаныч — директор, я его правая рука. Запомни это. А Пров Степаныч сидит, как скала. Понял?.. И кто из нас загремит, так это ты.

— Скалы взрывают аммоналом,— сказал я. повернулся и пошел. У меня не было желания разговаривать. «Черт с ней, с Фроськой,— подумал я.— Во всяком случае, вмешиваться в мои дела я ей не позволю».

Однако, когда мы с Ладой вернулись из города в следующий раз, меня ждал новый удар: в понедельник я нашел технический кабинет закрытым на новый замок.

— Что такое?— с удивлением спросил я у девушки-диспетчера.

Она усмехнулась:

— Хохлов вселил сюда свою Фроську.

Я вспыхнул:

— А где все оборудование?

— В кладовке.

— Ну-ка, попроси мне принести ломик.

Я вдел ломик в дужку замка и резко повернул. Замок остался цел, но не выдержала филенка и вылетела вместе с кольцом. Я смотрел на постель под пикейным одеялом, на трюмо, стоящее вместо школьной доски, на салфеточки и картинки. И вся эта обстановка, которая мне когда-то так понравилась у Дуси, здесь вызывала во мне чувство ненависти. Я с остервенением хватал вещи и выбрасывал их в кладовку — на место наших чертежей и макетов. Когда кабинет был восстановлен, я, вытирая руки носовым платком, спросил у диспетчера:

— Где Фроська?

— Да вон — дежурит. Смех один, кого назначают.

Я вышел из диспетчерской.

Фроська стояла на путях и, размахивая рукой, кричала мужским голосом:

— Давай, давай! Осаживай!

Машинист выглядывал из паровоза, но за шумом пара не слышал ее слов. А она продолжала кричать:

— Осаживай, говорю тебе, растуды тебя эдак! — и, перепутав сигналы, махала рукой понизу.

Я весь кипел.

Машинист, увидев ее сигнал, двинул паровоз вперед.

Фроська взмахнула кулачищами и завопила:

— Куда прешь, старый хрыч?! Не разбираешь, где перед, где зад?!— Она снова выругалась по-мужски.

Сбавивший пар машинист высунулся из окна и заметил зло:

— Это у тебя, толстой коровы, ничего не разберешь. А у меня перед — труба на паровозе.

— Ты с кем разговариваешь, старая колода?! — закричала Фроська.

Еле сдерживая себя, я подошел к ней и приказал тихо и угрожающе:

— Уйдите!

— Меня...

— Уйдите!

— Ах, вот как? Меня и рабочие, и инженеры оскорбляют! При исполнении обязанностей!

— Если ты не уйдешь...

Ее как ветром сдуло.

Я вернулся в техкабинет и сжал голову руками. Меня всего трясло.

Неожиданно над ухом прозвенел звонок. Я вздрогнул.

— Снежков?

Это был голос Хохлова.

— Да.

— Ты чего это, черт побери, молодые кадры зажимаешь? Не успели работника назначить, а ты уже контры строишь? Да еще в присутствии машиниста оскорблять вздумал.— Он говорил без обычной ругани, видимо, считал неудобным показать, что заинтересован в Фроське.— Прибежала ко мне Ашанина, понимаешь, и вся в слезах. Жалуется: дежурство сорвал.

— Прежде, чем становиться на дежурство, надо выучить простейшую сигнализацию,— перебил я Хохлова, стараясь говорить спокойно.

— А ты зачем поставлен? Научи.

— Если я каждого случайного человека буду...

— Больно грамотен стал! — не выдержал, наконец. Хохлов.— Еще мне будешь указывать! Разберусь завтра, целым не оставлю!

Он бросил трубку.

Я усмехнулся. «Что ты еще скажешь, когда узнаешь, что я вытряхнул твою кралю из кабинета?» И чтобы хоть сегодня не было этих разговоров, уехал на Островок. А когда вернулся, меня словно что-то подмывало проверить техкабинет.

Диспетчерша встретила меня словами:

— Сам приезжал. Обратно вселил. Кричал, ногами топал. Сказал, что с вас шкуру спустит за самоуправство.

Я дернул дверь в кабинет.

— Не открою!— крикнула Фроська,— Все слышу — стенка тонкая!

— Убирайтесь отсюда к чертовой матери! — сорвался я.

— Не велик хозяин, чтоб приказывать!

— Завтра же освободите техкабинет!

— Директор знает, что ему нужно: кабинет твой или я!

—Я взломаю дверь!

— Попробуй, сломай! Тогда сломают те бока на собрании, как в прошлый раз! Щепки от тебя полетят! Да и девицу твою целой не оставят!

Теряя самообладание, я схватился за ручку и остервенело дернул дверь.

Тогда Фроська прекратила ругань, выжидательно помолчала. Видя, что я не отказываюсь от мысли сорвать дверь, сняла телефонную трубку и попросила:

— Девушка, Пров Степаныч у себя?

«Звонит Хохлову»,— понял я.

— Нет?.. Али дома?

«Неужели она осмелится разговаривать с Хохловым при жене?»— удивился я.

— Тогда дай мне дом... Пров Степаныч, Ашанина говорит...

Я грустно усмехнулся и вышел из диспетчерской. «Разве можно было сомневаться,— думал я.— Наглые люди способны на все. Нет, надо уезжать. К черту Хохлова и его приближенных! В конце концов, какое мне дело до них? Уеду на новое место, уговорю Ладу...»

Но Лада, выслушав меня, сказала:

— Что ты! Теперь тебе никак нельзя уезжать. Тогда ты даже в своих глазах будешь трусом.

— Да хоть в чьих,— сказал я устало.— Какое мне дело?

— Саша!

— Пойми, Ладочка, что мне опротивело все. Из-за какой-то Фроськи терять самообладание... Посмотри, до сих пор руки дрожат.

Лада подошла ко мне, прижала мою голову к груди:

— Ну, что ты, Саша?

Я хотел покачать головой, но ее руки не дали мне этого сделать. Тогда я освободился от них и сказал:

— Пока ты со мной — согласен бороться. Но ты скоро уедешь...

— Ну, как я уеду от тебя в такую минуту, глупый ты мой? Как я брошу тебя?— прошептала она.

— Лада!— произнес я, задохнувшись, и припал губами к ее руке.

Гладя мои волосы, она шепотом успокаивала меня, и мало-помалу мое напряжение прошло.

— Ну, вот видишь,— сказал я.— С тобой мне ничего не страшно. Ничего. Когда ты рядом, я — сильный.

— Ты и так сильный,— покачала она головой.— Мне еще Володя рассказывал о твоем упорстве, благодаря которому ты спас ногу.

— Глупости. Один я бы ничего не смог. Там был мой профессор, друзья по палате... А я, в общем-то, видимо, слабый...

— Не клевещи на себя,— сказала она, и тон ее, по-моему, был немножко сердитый.— Ты — сильный... Вспомни песенку, которую я тебе пела в День Победы,— и она пропела:

Пьем за яростных, за непокорных, За презревших грошевой уют...

— Я хочу, чтобы ты всегда был яростным и непокорным, чтобы всегда был самим собой... Пойми, что и люди, которые являются твоими друзьями,— они такие же. Они — разные, но — такие же. И ваш старый парторг, и Семен Шавров, и Калиновский в далекой Москве... Пойми, что ты не один. Так чего же тебе опускать руки? Неужели мы не одолеем какую-то Фроську с Хохловым?.. И чего ты избегаешь Дьякова? Иди к нему. Иди сейчас же!

Видя, что я сижу, она подняла меня за руки со стула и подтолкнула к дверям.

— Если не пойдешь — я завтра же утром уеду, и мы больше с тобой не друзья...

Дьяков, выслушав меня, хмуро сказал:

— Ты уж извини меня, Александр Николаевич, но даже говорить-то с тобой нет охоты... Ты ведь не зашел даже, когда тебя в армию силком сдавали, как рекрута. Дело, конечно, твое...— Он помолчал.— А техкабинет мы Хохлову не отдадим... И к Вересову ты поезжай... Говорю так на этот раз не ради тебя, а ради дела.

Он попрощался со мной сухо, но это почему-то не испортило мне настроения. Наутро я выехал в город. Пусть меня ищет Хохлов, пусть спускает семь шкур за прогул: мне нечего было сейчас терять.

Нелегко было попасть к Вересову — с утра он проводил совещание, а в полдень уехал в облисполком. Его помощник сказал, что он долго не приедет, и я решил было использовать время для поисков председателя «Энергии». Но диск не шел мне на ум, и я махнул на это рукой. Оказывается, хорошо и сделал, потому что Вересов быстро вернулся. Но радость моя была напрасной: он долго разговаривал по телефону, а когда начал прием и подошла моя очередь, то приехал директор крупного завода. В общем, попал я к Вересову уже в конце дня... Он слушал меня молча, положив руки на стол. Когда я рассказал о вчерашней стычке с Фроськой, он произнес:

— Вот как? Даже техкабинет ликвидировал? Это новость... Остальное же все нам известно: ваши рабочие писали...

Я удивился и сказал мысленно: «А известно, так что же вы его не снимаете с работы?»

— Только вот что,— сказал Вересов,— ругать вас надо: что же вы, инженер, комсомолец, бывший фронтовик, а молчали так долго? Видели безобразия и не боролись с ними?

— Как не боролся? В главк писал. Да и когда вы с комиссией приезжали, я выступал. Правда, вы не до конца слышали... А когда вы уехали, Хохлов обвинил меня в том, что я вбиваю клин в коллектив в тяжелое для него время, и срезал меня.

— Мне говорил Дьяков об этом, ловкий ход был... Кстати, Дьяков обещал мне, что вы раньше приедете.— Он нажал кнопку электрического звонка и сказал вошедшей девушке:— Принесите папку Быстрянстроя.

Полистал подшитые в папке документы; потом, отодвинув ее на край стола, сказал:

— Ну, а о приписке некондиционного торфа вы ничего не слыхали? Нет? Странно... Все-таки, очевидно, Хохлов нынче, после войны, решил заняться приписками, чтобы план резко перевыполнить. Придется ему сейчас своей головой отвечать за это. И инспектору Гикторфа за компанию.

Приписки для меня были новостью.

А Вересов неожиданно улыбнулся и пошутил:

— Что же это вы подвели своего директора? А? Наладили вывозку, и оказалось, что вывозить-то нечего? На бумажке — одно, а на полях — другое? Из четырехсот тысяч тонн не хватает ста пятидесяти?

Потом лицо его вновь посерьезнело.

— Так вот что, товарищ Снежков. Буквально на этих днях к вам приедет комиссия. Но вы о ней никому ни слова. А сейчас поезжайте и работайте. Ни на что не обращайте внимания. Ну, до свидания. Спасибо, что приехали.

Я вышел из обкома ликующим.

В радужном настроении я вернулся домой поздним вечером. Лада меня ждала. Не раздеваясь, она прикорнула на кровати — худенькая, маленькая, как комочек; лишь широко раскрытые глаза лихорадочно блестели в темноте. Выслушав мой рассказ, сжимая у горла шерстяную косынку, произнесла задумчиво:

— Видишь, как у тебя все хорошо складывается...

— Это ты мне помогла, ты заставила идти к Дьякову!— сказал я радостно, не обращая внимания на тоску в ее голосе.

Я уселся рядом с ней, обнял острые плечи и начал покрывать ее лицо поцелуями.

Она вырвалась и, забившись к стене, придерживая у горла косынку, спросила серьезно:

— Зачем ты целуешь меня?

— Лада!— взмолился я.

— Зачем? Скажи!

Глаза ее смотрели строго.

— Лада?!

— Ты же знаешь, что мне будет очень одиноко в Москве,— сказала она печально.— Так зачем ты меня утешаешь?

— Лада,— выговорил я с трудом, — я же тебя люблю.

— Это правда?— голос ее был по-прежнему строгий.

— Ты сердишься?— спросил я удивленно и грустно.— Я сделал тебе неприятно?

Она молчала... Потом заплакала. Закрыла лицо руками. Сквозь пальцы раздался ее шепот:

— Боже мой. Ведь я тебя тоже люблю. Как ты не видишь этого, Саша?

Она припала к моей груди.

Я прижал ее к себе. Слова ее кружили голову, проникали в сердце. Полыхающий огонь охватил меня. Паше дыхание перемешалось. На свете существовала она одна. Она была центром вселенной, весь мир кружился вокруг нее. Удары моего сердца раздавались в комнате, в "поселке, в мире. Я готов был умереть за нее. Лицо Лады горело. Пышные волосы щекотали щеки. Мягкие губы были беспомощны.

Потом она выгнулась всем телом и спрыгнула на пол.

— Саша, уходи! Поздно.

— Лада?

— Уходи!.. Ах, как я замерзла!

Она включила электроплитку и протянула над ней руки. Я видел, что Лада дрожит.

Все кончилось. Пожара не было. Полыхающий в душе огонь погас. Как в насмешку, в темноте светила лишь красная спираль плитки. Я вздохнул; почувствовал себя маленьким и бессильным.

Усталыми старческими шагами подошел к вешалке. Вялым движением снял шинель. Она была тяжела, как земной шар. Я стоял спиной к Ладе.

Потом я услышал, как она пересекает комнату.

— Саша,— сказала она и положила руки мне на плечи. Щеками я ощутил их жар.— Саша,— повторила она,— почему ты уходишь? Разве я для того приехала, чтобы нам жить на разных квартирах?

Глаза ее сияли.

Ничего не кончилось. Все только началось!

— Ты мой...— прошептала она судорожно, вытягиваясь на носки.— Навсегда мой...

Как сразу изменился мир! Минуты помчались бешеной чередой.

С этого дня мне стало все нипочем.

Наутро я с улыбкой выслушал поток ругани из уст Хохлова. Упершись кулаками в стол, наклонившись ко мне, он кричал:

— Самоуправством занимаешься? Палки в колеса молодым кадрам суешь? Боишься, как бы замена тебе не выросла? Кто тебе разрешил Ашанину из квартиры выселять?

Я хотел сказать: «Ничего себе квартира — техкабинет»,— но смолчал. Молчание и улыбка, видимо, совсем вывели Хохлова из себя. Он кричал, брызгая слюной.

А через несколько дней я понял, что он решил вести со мной борьбу всеми способами. Узнав, что я отправил порожняк под погрузку, он отменил мое распоряжение. В результате шестьдесят человек остались без дела.

Когда мне об этом доложила девушка-диспетчер, я сказал:

— Звони в трест.

Она с опаской глядела на стенку, отделяющую Фроськину комнату от диспетчерской, и делала мне знаки. Я понял — там был Хохлов.

Я побежал к себе домой, чтобы позвонить оттуда. Впереди меня, по направлению к конторе, шла группа людей. Незнакомых, нездешних. И вдруг в высоком мужчине в полувоенной форме я узнал Вересова! Рядом с ним шагал управляющий трестом. Остальных, кроме Дьякова, я, пожалуй, не знал.

Я бросился вдогонку.

— А, Снежков,— обрадовался управляющий, протягивая мне руку.— Никуда не уезжайте, скоро будет совещание.

Я не успел пожать руки, как увидел среди приехавших Калиновского.

— Игорь Владимирович, как я рад вас видеть!— воскликнул я.

Потом спохватился:

— Вы идете в контору? Хохлова там нет.

— А где он?— спросил Вересов.

— Вы можете сейчас застать его в самом разгаре работы,— не отказал я себе в возможности прокатиться на счет Хохлова.— Он занимается в техкабинете...

Вересов наклонился к Калиновскому и объяснил:

— Хохлов отобрал у Снежкова техкабинет под квартиру... молодых кадров. Я думаю, есть смысл посмотреть? Пошли!

Он шагал уверенно, широкоплечий, крупный, запустив руки в глубокие карманы защитного френча.

Приноравливаясь с трудом к его шагу, я сказал управляющему:

— Я только что пошел домой, чтобы позвонить в трест, что торф сегодня не поступит по вине Хохлова.

— Домой?— вскинул брови Вересов, на ходу косясь на меня.

— Да. Из диспетчерской звонить было нельзя. Там дощатая стенка. А когда говоришь с городом, приходится кричать.

Всей толпой мы ввалились в диспетчерскую. Было так тесно, что стояли вплотную друг к другу.

Вересов приложил палец к губам и, показав глазами на Фроськину дверь, шепотом попросил диспетчера вызвать Хохлова по телефону.

— Только тихо,— добавил он.— Чтоб не слышал. Скажите ему, что будет говорить секретарь обкома.

Девушка понимающе кивнула в ответ.

— Маша,— сказала она в трубку приглушенным голосом,— дай квартиру Ашаниной. Ну, что ж, что рядом. Так надо. Давай, давай. Секретарь обкома будет разговаривать.

За стенкой задребезжал звонок.

— Да!— раздался вслед за ним хриплый голос Хохлова.

— Хохлов?— тихо спросил Вересов.

— Я, Владимир Васильевич!— гаркнул за стенкой Хохлов.

— Ты знаешь о том, что станция села? Отключили завод? Или думаешь, что война кончилась, так и заводу не нужно работать? Тракторы нашей стране не нужны?

— Плохо слышу!— прокричал Хохлов.— Села? Не может быть!

— Вот тебе и не может быть. Почему сорвал торф?

— Дожди одолели, Владимир Васильевич! И сегодня льет, как из ведра! Май месяц для нас всегда — гибель!

При этих словах все посмотрели в окно. На небе не было ни облачка.

— А метеостанция говорит, что у вас тоже солнечная погода.

— Не слышу! Солнечная погода? Нет, Владимир Васильевич, ливень! Врет станция! Разве можно им верить, всегда обманывают!

— Когда выправишь положение?

— Не слышу! Положение? Да сейчас! Вот перед окном состав стоит!

И опять все посмотрели в окно. Состава не было.

— Сейчас, говоришь?

— Не слышу! Да, да, сейчас! Вон отправление дают! Слышите?

Хохлов, видимо, взял Фроськин свисток, потому что за стенкой раздалась резкая переливчатая трель.

— Ну, смотри, Хохлов, лишишься партбилета!

— Не слышу, Владимир Васильевич!

И вдруг Вересов не выдержал этой страшной игры, закричал, бросив трубку:

— Ах, ты, сволочь! Не слышишь?! Открой дверь!

И так как дверь на этот крик не открылась, кто-то из толпящихся в диспетчерской нетерпеливо и радостно схватился за ручку и сорвал крючок.

Перед нашими глазами предстал Хохлов. Растерянный, жалкий, он стоял возле постели и не выпускал из рук телефонной трубки. За его крутой спиной пряталась Фроська.

Кровь отхлынула от лица Вересова, и я подумал, что сейчас случится что-нибудь непоправимое.

Но Вересов лишь покачал головой и произнес с холодным презрением:

— Однако какой же ты негодяй! — Повернувшись к распахнутой двери спиной, бросил через плечо Хохлову: — Прошу, уйдите отсюда.

— Владимир Васильевич, я... мне...— сказал умоляюще Хохлов.

— Уйдите!..

Когда техкабинет опустел, Вересов сказал словно сам себе:

— Ничего у него в душе нет партийного.— И, оглядев собравшихся, произнес:— Я уверен, что парторганизация вынесет свой приговор: узаконит, что Хохлов фактически вне партии, он — не коммунист... Коммунистов прошу остаться — будем разбираться.

Я вышел на улицу, взяв с Калиновского обещание зайти к нам,— мне очень хотелось, чтобы они с Ладой понравились друг другу.

Все обошлось как нельзя лучше. Правда, когда Калиновский церемонно поцеловал ей руку, Лада немножко засмущалась, но уже через несколько минут чувствовала себя естественно.

Здесь, в нашей комнате, за стаканом чая, Калиновский дорисовал картину возвышения и падения Хохлова.

Комиссия, с которой приезжал сюда Игорь Владимирович год назад, возглавлялась хохловским приятелем. Как выяснилось сейчас, он систематически получал от Хохлова продукты и водку; посылки, отвозимые Шельняком в Москву, иногда весили по нескольку пудов. Поэтому комиссия приехала с заведомым решением отыскать в работе Хохлова несколько мелочей, а на остальное взглянуть сквозь пальцы. Жалобы, в том числе и моя, были спрятаны под сукно. Калиновскому, между прочим, показали тогда лишь письмо Дьякова, решив, что его замолчать нельзя, потому что оно написано секретарем партбюро и переслано из нашего обкома партии. С остальными жалобами он ознакомился совсем недавно, задним числом. Плохие бытовые условия, на которые он обращал внимание комиссии, были оправданы войной, с чем, как признался нам сейчас Калиновский, он согласился. Очевидно, Хохлов держался бы еще, если бы нынче, не обнаглев окончательно, не приписал к готовой продукции большое количество некондиционного торфа. Прямой и принципиальный человек, Вересов сделал запрос в главк и буквально сказал: «Какого черта вы проверяли Хохлова, а безобразий не заметили?» После этого и начал раскручиваться весь клубок.

— Вот, собственно, и все,— сказал Калиновский.— Грязная история, и о ней не хочется вспоминать. Лучше поговорим о вас. Чем вы думаете заняться, Лада?

Поставив на стол миску с картошкой, Лада прижалась ко мне и ответила:

— Я буду заочно продолжать учебу в институте. И работать. Саша обещал меня устроить счетоводом.

— А по специальности ничего подходящего нет? Например, библиотекарем?— спросил Калиновский.— Может, стоит подумать об этом?

Мы обещали подумать.

Когда расставались, Лада и Калиновский были настоящими друзьями.

Глава семнадцатая

...И девушка, точно крыло.

За диском—в пространство, в полет.

И стадион из-под ног — углом,

Как из-под коньков лед.

И юноша с дальних трибун вниз

Свесился и глядит,

И кажется, это уже не диск,

А сердце его летит.

(Елена Шарман).

Как ветром сдуло с Быстрянки Шельняка, Долотова и Тамару. Из приверженцев Хохлова, которые били меня на памятном собрании, остался один Сопов. Но новый директор уволил и его за прогулы, за пьянку.

Сопов тоже порывался уехать, но его по рукам и ногам связывали пятеро детей. Он совсем опустился и проводил все время в пивной или столовой, униженно выпрашивая у всех сто граммов. Провалившиеся его щеки поросли щетиной, курчавилась бородка, волосы были нечесаны. Он быстро пьянел, и тогда начинал сетовать на то, что ему не везет, говорил, будто бы Хохлов обещал его поставить на место Снежкова, но интриганы оклеветали их с Хохловым, и вообще...

Он приходил несколько раз ко мне и просил, чтобы я замолвил о нем слово перед директором. При этом он не только не извинялся передо мной, но смотрел на меня с ненавистью.

Мне было стыдно, и я сказал Ладе, что черт с ним, пускай работает, попрошу директора.

Лада рассердилась на меня.

— Слушай, Саша, ты прекрасно знаешь, что это повредит работе. Так зачем? Только ради того, чтобы он мог выпить лишний стакан водки? Ты лучше его жену выучи на каких-нибудь своих курсах, тем более, говорят, что она начинала учиться в институте вместе с ним. Она ведь одна тянет ребятишек, а работает калькулятором.

— Мне не хочется, чтобы он думал, что я стал на его дороге,— объяснил я, беря ее за руку.

— Не подходи ко мне! Терпеть не могу, когда ты такой беспринципный!

Подобные размолвки бывали у нас редко. Обычно в свободные вечера Лада тянула меня в лес, и пока она варила на костре картошку или кипятила чай, я очерчивал на поляне крут и занимался диском и ядром. А она, перекидывая дымящуюся картофелину в ладонях, поглядывая на меня, спрашивала шутливо:

— Ну, как? Наверное, всесоюзный рекорд побил? К мировому подбираешься?

Она уже знала назубок все рекорды и даже запоминала мои растущие раз от раза результаты.

— Помнишь,— говорила она,— когда я набрала букет гвоздики, в прошлую субботу, ты впервые бросил на тридцать девять метров? А вот уже третий день бросаешь на полметра дальше. Получай в награду обед! Подкрепи свой организм рекордсмена.

Сидя на траве, упираясь спиной в атласный ствол березы, я гладил Ладину голову, лежащую на моих коленях, смотрел в ее запрокинутое лицо и думал, что хорошо чувствовать себя молодым, и быть любимым, и еще лучше любить.

Она спрашивала:

— Мы будем всегда вместе?

— Да, милая.

— И всегда ходить в лес?

— Да.

— И поедем в город слушать оперу?

— Да, поедем.

— И ты мне купишь букет гладиолусов?

— Все цветы, которые будут продавать перед театром, скуплю тебе.

— Ты говоришь это, чтобы сделать мне приятное?

— Нет.

— Обманщик! Скажи, что ты это говоришь, чтобы, сделать мне приятное.

— Да.

— Ну, вот, то-то... А пока протяни руку и сорви мне цветок шиповника. Смотри, как красиво в его середине сидит пчела. Только не спугни ее.

— Держи.

— Правда, красиво?

— Очень. Держи еще в подарок божью коровку.

— Спасибо. Смотри, она сидит у меня на пальце, как камушек в кольце. Пусть она улетит. Смотри, как поползла по руке.

— Ей нравится ползать по твоей руке, потому что у тебя ласковая кожа.

— Это ты сам придумал или вычитал в книге?

— Нет, я это слышал у Семена Шаврова.

— У Семена? Это на него не похоже.

— Видимо, любовь облагораживает людей. Мужчинам, например, в таких случаях хочется говорить стихами.

— И ты мне тоже будешь говорить стихами?..

Наговорившись, мы бродили по лесу. На вырубках буйно цвел иван-чай. Никогда прежде я не думал, что, собранный в огромный букет, он может так красиво полыхать огнем. Иногда я залезал в лесное озеро, чтобы надергать белых лилий. Лада сидела на берегу; обрывая лепестки ромашки, говорила:

— Когда любишь природу, она относится к тебе с благодарностью. Еще не было, случая, чтобы ромашка не подтверждала твою любовь ко мне. Правда, иногда я немножко плутую. Но это для того, чтобы ты шел на жертвы. Вон, сорви мне еще ту лилию. Видишь, огромная? Не ленись.

— Там вязкое дно.

— Ничего. Ромашка говорит, что ты должен это сделать.

— Ты, наверное, опять сплутовала?

— Нет. На этот раз нет.

Как-то, когда ее отпуск подходил к концу, она сказала мне:

— Слушай, а почему ты ничего не говоришь мне о том, чтобы я уволилась из института? Или тебя не устраивает такая жена, как я?

Я зажал ей рот и сказал удивленно:

— Но это же дело решенное?

Видя, что она молчит, спросил:

— Разве ты еще не написала заявления?

— Написала,— сказала она сердито.— Но оно лежит неотправленным.

— Почему?— удивился я еще больше.

— Почему, почему? Да потому, что хотя наш директор и человек, а не Хохлов, но ему нужен документ.

— Какой? — спросил я, не понимая, что мой вопрос невероятно глуп.

— Здравствуйте, я ваша тетя, как говорят остряки,— сказала она так же сердито.— Документ, что я твоя жена.

Чувствуя, как заливаюсь краской, я признался откровенно:

— Ты видела еще когда-нибудь такого идиота? А? Видела?

— Нет, ты единственный, потому я тебя и выбрала,— сказала она шутливо.

— Тогда собирайся, поедем в Раменку.

— Зачем?

— Семен Шавров туда возил свою Феню.

— Можно и в поселковый Совет. Я узнавала.

Я вскочил и поцеловал ее.

— Пошли! Форма одежды — парадная.

Позже, когда мы вновь были в лесу, она церемонно подставила мне щеку и произнесла.

— Поздравьте, пожалуйста, свою жену.

А потом, оборвав последним лепесток ромашки, спросила лукаво:

— Знаешь, на что я загадала?

— На что?

— Что в следующее воскресенье ты отправишься в город и побьешь рекорды. Я слышала по радио, что снова будут соревнования.

— Мы уже с тобой отправлялись.

— А сейчас все будет сделано по-другому. Ты заберешь с собой диск и ядро и самостоятельно войдешь в круг.

— Отстранив плечом метателя?

— Нет. Если там будет метатель, ты станешь рядом и метнешь. Это получится еще нагляднее.

Как будто шутя, но Лада все время подталкивала меня на то, чтобы я не отступался от своей мечты.

— Ладно,— согласился я.— Только ты не езди со мной: я не хочу, чтобы ты видела, как меня с позором выведет со стадиона милиционер.

Она не забыла о моем обещании и субботним утром напомнила мне беспечным тоном:

— Ты как будто в воскресенье собирался в город? Может, тебе доложить об этом директору, чтобы он не потерял тебя?

— Да ладно уж,— рассмеялся я.— Все твои ухищрения шиты белыми нитками... Что с тобой делать — пойду сегодня к директору. Но учти, заговорщица из тебя не выйдет...

Никогда при Хохлове я не мог зайти так запросто в директорский кабинет, как заходил сейчас, да еще с таким разговором.

— Ну, что у вас, Александр Николаевич?— спросил меня директор, близоруко щуря глаза.

— Да вопрос у меня необычный и к работе не имеет никакого отношения, — признался я и рассказал ему все. Он улыбнулся:

— Кроме футбола, я в спорте ничего не смыслю, но вижу одно: вы хотите прославить Быстрянстрой. И поэтому мы должны вам всемерно помочь. Командировку я вам оплатить не могу. Но давайте все-таки заполним командировочное удостоверение.— Он взял бланк, встряхнул автоматическое перо, подумал и начал писать, говоря медленно:— Кому? Снежкову Александру

Николаевичу. Куда?.. Город... стадион «Динамо»... Для какой цели? На побитие рекорда... Вот, по-моему, получилось убедительно.

Мы оба рассмеялись.

Он произнес:

— Чем черт не шутит, вдруг побьете рекорд? Тогда эта шутливая командировка останется вам на память. Пусть она будет вехой на вашем тернистом пути рекордсмена.

Он подвинул мне пачку «Казбека» и, когда я отказался, спохватился:

— Ну, конечно! Спортсменам курить не положено. И я хотел бросить, да вот незнакомая работа заставила опять взяться за прежнее. Ну, ни пуха, ни пера, как говорится.

Я с благодарностью взглянул в его скуластое лицо, рассеченное от виска до губы розовым шрамом. На нем был китель с орденом Отечественной войны. Я подумал, что армия дала нам много прекрасных людей

Лада захлопала в ладоши, прочитав мою командировку и, взяв меня за уши, приблизив свое лицо к моему, сказала:

— Ах, Сашка! Я знала, что все так хорошо сложится. Сразу видно — он настоящий человек.

Освободившись от ее рук, я взялся за щеку и пожаловался на больной зуб.

— Сейчас же отправишься в больницу,— распорядилась она.

Я пошутил:

— Тебе не кажется, что ты превращаешься в мою няньку?

Погладив меня по щеке, Лада сказала:

— Мне нравится опекать тебя, глупый ты мой.

Выйдя от врача, показывая ей выдернутый зуб, я заявил:

— Неплохо бы сейчас выпить двести граммов наркоза, а то уж очень ломит челюсть.

— А это не помешает твоему завтрашнему выступлению?

Потом, пересчитав в сумочке деньги, продолжила:

— Пойдем, куплю. На что не решишься ради поддержания здоровья будущего обладателя рекорда!

— Я пошутил.— сказал я.

— Правда? А то, давай, покутим?

— Нет, Ладочка.

— Отказываешься?

— Да.

— Смотри, зубы не каждый день рвут. Больше такого предлога не будет,— сказала она, защелкивая сумочку.

— Сопов бы, наверное, согласился каждый день рвать,— рассмеялся я.

— Конечно. Вот я на днях как раз прочитала: есть такое ископаемое, у которого штук двести зубов было. Вот бы Сопову! На целый бы год хватило.

Так же шутя, не показывая виду, что она волнуется, Лада проводила меня на следующее утро в город.

Главным судьей была знакомая уже мне женщина Я вежливо поздоровался с ней и сказал:

— Я снова явился к вам.

— Ах, да,— сказала она.— Вы разыскали председателя «Энергии»?

— Нет.

— А что так?— произнесла она с огорчением.

— Вы простите меня, но, честное слово, у меня нет возможности выбраться в город в простой день.

— Ну, а что же я могу сделать?— развела она руками.

Я развязал вещмешок и показал ей диск и ядро:

— Видите? Это мои снаряды. Напрасно вы думаете, что я случайный человек для спорта.

Вещественное доказательство, видимо, подействовало на нее. Она поколебалась еще немножко и потом предложила:

— Пойдемте, я скажу, чтобы вас допустили.

Давешний длинный, как жердь, мужчина в шелковой безрукавке и белых брюках хмуро ее выслушал, ни разу не взглянув в мою сторону. Угрюмо возразил:

— Ну, знаете ли, вы, конечно, главный судья и можете давать указания, но я, в таком случае, складываю свои полномочия... У нас не день открытых стартов, а официальные соревнования...

Женщина сказала, раздражаясь:

— Я вам никаких указаний не даю, а просто прошу.

Парни и девушки, столпившиеся вокруг нас, заговорили:

— Допустите его. Дайте ему метнуть.

— Он не в первый раз приходит.

Тогда мужчина бросил на меня взгляд и сказал дрожащим от волнения голосом:

— Вы в тот раз вели себя недостойно, но ладно, я прощаю вам это. Раздевайтесь. И если вы не самозванец — ваша взяла. Но если вы ничего не докажете — вашей ноги здесь больше не будет.

— Вы меня простите, но это нервирование вряд ли будет способствовать моим результатам.

— Действительно, хватит препираться! Дайте человеку метнуть!— крикнул кто-то.

Раздеваясь, я мельком оглянул заполненные трибуны и подумал, что не хватало того, чтобы я оскандалился. А ведь ничего невероятного в этом не было: я взвинчен разговором, обстановка непривычная, даже непривычен круг, в который мне надо сейчас становиться.

Стараясь унять дрожь, я сделал несколько приседаний, но, поймав себя на том, что это может быть истолковано как позерство, торопливо вошел в круг. Ладонь ощутила теплую от солнца и чужих рук поверхность диска; чувствуя, что успокаиваюсь, я взвесил его в руке, стал спиной к полю и резко начал вращение, сделал скачок, отведя руку как можно дальше назад, выбросил ее с силой и затоптался на одной ноге, беспокоясь уже об одном — как бы не выскочить из круга. Провожая взглядом плашмя летящий диск, я все еще топтался, но уже знал, что не переступлю круга и что рекорд — мой. Конечно, все это произошло в какие-то доли секунды.

И хотя еще не был объявлен результат, но жизнь стадиона замерла, потому что диск лежал на внушительном расстоянии за флажком.

Свое имя, усиленное громкоговорителями, я услышал позже — когда меня поздравили окружающие. Оказалось, что я побил рекорд, державшийся с тридцать девятого года. Выслушав результат, я огорчился, но никому не сказал, что еще вчера мне удалось метнуть диск метра на полтора дальше; очевидно, сказалась непривычная обстановка.

Поздравлять меня прибежали все, кто был на поле. Лишь бегуны трусили по гравию дорожки, оставаясь равнодушными к моему броску.

Часом позже я побил рекорд по ядру и, перезнакомившись с двумя десятками людей, поговорив несколько минут с фотокорреспондентом, направился на телеграф. До отправления поезда оставалось несколько часов, а мне не терпелось поделиться своей радостью с Ладой. Я сочинил телеграмму, в которой пришлось заменить половину слов, потому что они не понравились телеграфистке, и все остальное время пробродил по городу. На Театральной площади я вспомнил свое обещание скупить для Лады цветы, но там не оказалось ни одной цветочницы. По дороге на вокзал я заглядывал за заборы в надежде отыскать любимые Ладой гладиолусы. Я нарочно выбрал район маленьких домиков с грозными словами на калитках, предупреждающими остерегаться злых собак. Наконец, я увидел розовый куст и, несмотря на то, что его стерегла злая собака, о чем недвусмысленно говорила надпись, вошел во двор. Лохматая дворняжка, которая, видимо, не всякий раз оправдывала мнение своих хозяев, при виде меня приветливо замахала хвостом. Старушка в оловянных очках охотно нарезала мне роз и проводила меня за ворота.

Едва я сошел с поезда на Мелешино, где мне надо было пересаживаться на дрезину, крепкие, горячие руки зажали мне глаза. С радостью поняв, что Лада приехала меня встречать, я все-таки сделал вид, что не могу угадать, кто это, и сердито сказал:

— Довольно шутить.

Она захлопала в ладоши:

— Не узнал! Не узнал!

И, повернув меня к себе, спросила серьезно:

— Ну, как? Эти чудесные розы вручили тебе за рекорд?

— Будто не знаешь?

— Я уверена. Но все-таки скажи, не тяни.

— В телеграмме все сказано.

— В какой телеграмме?

— Да которую я тебе послал.

Оказалось, телеграммы она не получила.

Рассматривая розы, нежно прикасаясь к ним тонкими пальцами, Лада предложила:

— Хочешь, пойдем домой пешком?

— Хочу.

— Сколько до нас километров?

— Восемь.

— А, какая ерунда. Побудем в лесу. Посмотрим те места, где мы искали первый раз подснежники.

Одуряюще пахло цветами. Громко жужжали шмели. Солнце склонялось к закату.

Мы шли вдоль узкоколейки, заходили в лес. Лада радовалась маленькому крепышу-грибу под красной шапкой; бросалась на мягкий мох, как на перину; и совершенно приходила в восторг от сверкающих красок мухомора.

Иногда она подбегала ко мне, чтобы воткнуть в петлицу какой-нибудь цветок, и говорила:

— Это тебе за рекорд.

В другой раз ей хотелось накормить меня брусникой, и она падала на колени и сгребала растопыренными пальцами красные ягоды вместе с хвоей и сухими листочками.

— Ешь, ешь,— приговаривала она, набивая мне рот ягодами.

Я любовался ею. Особенно мне правилось смотреть, как она притрагивается к цветам, словно они были для нее живыми существами.

Но ее оживление в этот раз мне показалось наигранным. И я не ошибся — позже, лежа на поляне, глядя на меня, она сообщила:

— Да, Саша, без тебя ко мне заходила девица с выщипанными бровками — Тася Меньшова.

Я насторожился. А Лада продолжала деланно-беспечно:

— Я ее прогнала.

— Что она тебе наговорила?

— Да она, по существу, и не успела ничего наговорить.

— Это страшная девица, страшнее самого Хохлова.

Лада медленно повернулась ко мне и сказала искренне:

— Родной мои, зачем ты оправдываешься? Неужели ты думаешь, что я могла бы поверить в эти сплетни? Если бы ты полюбил Настю или Дусю, то не позвал бы меня. Слава богу, тебя-то уж я знаю.

Я зарылся лицом в ее ладони и, задыхаясь от горячего запаха земляники и хвои, сказал:

— Я сразу понял, что ты чем-то огорчена.

— Ах, глупости. Просто было неприятно от сознания, что есть еще такие люди. И если бы я не поделилась этим с тобой, мне было бы тяжело... Она и тебя донимала?

— Да.

— Бедный ты мой, как будто на тебя было мало одного Хохлова.

— С Хохловым проще. Хохлов для меня — враг. А ведь эту девицу нельзя назвать врагом. Она выступает на собраниях, в кино сидит рядом с нами и красит губы такой же губной помадой, как и ты... А вместе с тем она тоже мешает нам спокойно жить.

— Очевидно, потому мне и было это обидно.

— Ты не расстраивайся. Наши люди со временем покончат и со сплетниками, и с анонимщиками, и с кляузниками.

— Ты прав. Чтобы построить самое справедливое общество на земле, надо много выдержать боев — и самых разных.

— Помнишь, как в песне, которую мы пели в детстве: «И вся-то наша жизнь есть борьба, борьба!»

— Да. А вы тоже пели эту песню?

— Пели, Ладочка, пели.

Глава восемнадцатая

За все мне наградой твои две ладони.

В них все, что положено нашим

мужчинам:

И темная копоть в глубоких морщинах,

И желтый кружок засохшей мозоли,

И сила рукопожатья до боли.

(Наталья Астафьева).

Через день, вернувшись с работы, я заметил, что Лада хитро поглядывает на меня.

Она ходила по комнате, накрывая на стол, и беспечно напевала песенку.

Когда обед подходил к концу, она спросила:

— Слушай, Саша, очевидно, в школе ты числился в вундеркиндах?

— Нет. А что?

— У меня такое впечатление, что до войны твои портреты печатали в газетах каждый день.

— Ах, ты об этом? Ну, как же. У меня полон чемодан вырезок.

— Ну, тогда все понятно,— вздохнула она притворно.

Продолжая есть, я поглядел на нее и спросил:

— Тебе хочется полюбоваться моими портретами?

— Да нет, зачем, когда ты сам передо мной.

— А то я хотел съездить на дрезине в город—взять в камере хранения мой чемодан.

— Слушай, притворщик, ты в самом деле ничего незнаешь?— рассмеялась Лада.

— В каком смысле?— спросил я осторожно.

Она бросила вилку, вскочила со стула и повернула мою голову к простенку. Там висела вырезанная из газеты фотография, на которой я узнал себя.

Продолжая начатую игру, я сделал вид, который должен был говорить: «Для меня это дело привычное», — и сказал равнодушно:

— Фотограф неважный. Видно, что дискобол ему позирует.

— Ах, хвастун ты этакий!— воскликнула она.

Я продолжал вести себя так, как будто это меня некасалось.

— Ну, прочитай, прочитай, —сказала она.— Вижу, тебе не терпится.

Она выдернула кнопку, расправила вырезку и протянула мне. Я отыскал абзац, посвященный моим рекордам, и прочитал его, затем прочитал весь отчет о соревнованиях и посмотрел на Ладу. Казалось, что она довольна больше меня.

— Удовлетворен?— спросила она, глядя на меня сияющими глазами.

Я задумался. Пожалуй, для ее настроения было нетак-то уж много оснований. Конечно, приятно видеть свой портрет в газете. Но рекорды могли оказаться лучше... Да и как им далеко до всесоюзных!

Я сказал об этом Ладе.

— Чудак! Главное, что ты добился своей цели. Ведь тебе предсказывали остаться инвалидом на всю жизнь... Ну, а насчет всесоюзных — все в твоих руках.

Она была верна себе — поддерживала меня.

— Помощница ты моя,— сказал я, кладя вырезку на стол, и взял Ладу за руку.

— Ты что задумался?— спросила она, взъерошив мне волосы.— Правда же, все в твоих руках. Тебя признали. У тебя сейчас будут помощники получше меня. Ты найдешь настоящих тренеров, литературу и все, что тебе надо.

Я вспомнил желчного худого судью и усмехнулся.

Но Лада оказалась дальновиднее меня — через неделю меня вызвали к телефону. Это была женщина, которая возглавляла соревнования,— как я узнал позже, председатель областного комитета физкультуры.

— Что же это вы исчезли, Александр Николаевич? — сказала она. — Мы включили вас в сборную, которая поедет на всесоюзные соревнования. Вам надо срочно приехать в город.

Мне было совестно идти с этой просьбой к директору, но он снова встретил меня радушно и пообещал дать отпуск.

Дальше все начало развертываться молниеносно. Я оказался в Москве на стадионе «Динамо», высмотрел настоящих метателей, познакомился с тренерами, занял шестое место по диску и девятое по ядру и неожиданно для себя был включен в предварительный список сборной СССР. Мое имя снова промелькнуло в газетах. Областной комитет физкультуры предложил мне переехать в город, пообещал тренерскую работу и квартиру.

Домой я вернулся немножко ошалелым.

Однако Лада встретила все это, как должное. Но о переезде сказала с сомнением:

— Думай сам. Только ведь ты инженер, кончал институт. Есть ли смысл менять любимую работу на должность инструктора физкультуры?

Я возразил осторожно:

— Но тебе бы хотелось жить в городе?

Она посмотрела так, словно видела меня впервые, и сказала холодно:

— Какая разница? Ведь я же и здесь с тобой.

— Там тебе будет легче учиться.

— Не понимаю,— произнесла она сердито,— ведь тебе не помешал Быстрянстрой победить всех живущих в городе?

Радуясь ее поддержке, я подумал, что и сам бы не смог расстаться со всем, что давно мне стало родным, И хотя меня засыпали вызовами, звонили по телефону, я отказался покинуть Быстрянку.

Не знаю, может быть, моя спортивная биография и замедлилась из-за этого, но ведь в нашей стране можно заниматься спортом в любом уголке, где бы ты ни жил. Условия для этого государство создает все. Я вскоре же почувствовал это на себе: в декабре комитет физкультуры, смирившись с моим упрямством, вызвал меня на сбор. На этот раз я столкнулся здесь не с тем желчным человеком, который гордился своим рекордом десятилетней давности, а с иными людьми. Мы подружились с тренером спортивной школы молодежи Иваном Ивановичем Кирилиным, пятидесятилетним майором в отставке. В прошлом разносторонний спортсмен, он был замечательным воспитателем. В первый же день сбора он пригласил меня к себе домой, и на протяжении месяца мы провели немало вечеров за разговорами. Своим участием в моей судьбе он напоминал мне Калиновского.

Кирилин согласился со мной, что рекорды мои большой цены не представляют.

— Тебе просто повезло, Саша,— сказал он.— Я здесь человек новый, как и ты, но успел поинтересоваться, почему так низки все областные рекорды по легкой атлетике. Дело в том, что до войны здесь было повальное увлечение футболом и коньками. Для этого выписывали хороших тренеров и даже привозили спортсменов. А вот диском, бегом или прыжками не занимались совсем. Сейчас приходится преодолевать эту беду. Однако с тренерскими кадрами до сих пор плохо. Настоящего тренера ты и теперь не найдешь. Твое счастье, если попадешь в сборную СССР. Там тебе помогут разобраться в ошибках. А пока будем вскрывать их общими усилиями.

Я не обратил внимания на его последние слова. И только позже, видя, что всем, кроме меня, он дает конкретные задания, я попросил его:

— Иван Иванович, вы не стесняйтесь, указывайте мне на ошибки.

Он задумчиво почесал переносицу, помолчал, потом признался:

— Видишь, Саша, в чем дело. У тебя какой-то непонятный стиль, и я боюсь тебя отучить от него, так как он дает неплохие результаты. Я знал до этого два стиля: финский и американский. Финский — размашистый. Американский — выход в поворот на кривосогнутых ногах. А у тебя все перемешалось. Да плюс ко всему этот скачок. Очевидно, какой-то свой стиль получается. Надо просто его разучивать. Давай уж будем искать вместе.

Как-то он заявил:

— Ноги у тебя хороши.

Я возразил, пошутив грустно:

— Вы несколько преувеличиваете, как сказал Марк Твен, когда ему сообщили о его смерти...

Сняв туфлю, я дал потрогать зубья пилы на моей пятке. Осмотрев ее, Кирилин произнес удивленно:

— Так вот ты почему хромаешь, когда утомишься? Как же ты вообще метаешь? Каждому мало-мальски сведущему человеку известно, что работа ног определяет скорость вращения корпуса, а отсюда и силу завершающего броска. Ритм, темп — все зависит от ног.

— Да, я знал это давно, и потому с первых шагов после ранения давал ногам большую нагрузку.

— Ну вот, видишь, значит, прав я, а не ты. Хороши у тебя ноги. Поставь перед собой задачу — и руки, и корпус сделать такими же сильными. Займись-ка штангой.

— Хорошо. Но дома у меня штанги нет.

— Занимайся с гирями, коли дрова.

И он начал давать мне большие нагрузки. Видя, что мне наскучили упражнения со штангой, он велел заняться прыжками.

— Главное,— говорил он,— чтобы упражнение вызывало интерес, не надоедало.

Поэтому он иногда хлопками в ладоши останавливал наши занятия, разбивал нас на команды и заставлял играть в баскетбол или волейбол.

Вечером, разговаривая со мной, он объяснял:

— Это для того, чтобы, получая нагрузку, спортсмен не чувствовал себя утомленным.

На заключительных соревнованиях я улучшил рекорды по диску и по ядру и занял первое место по штанге и по прыжкам в высоту.

Возвратившись домой, я получил в подарок от Лады альбом, в котором были наклеены мои портреты и отчеты о соревнованиях.

А весной я уехал в Ялту в составе сборной команды СССР. Рядом с такими знаменитыми метателями, как Отто Григалка, Али Исаев, Александр Канаки, я чувствовал себя первоклассником. Мне казалось, что попал я сюда по ошибке. Мое настроение совсем упало, когда тренер, заслуженный мастер спорта, чье имя после рассказов Кирилина вызывало у меня благоговение, сказал мне:

— Ну, милый мой, ты как необработанная глыба гранита: тесать да шлифовать тебя надо.

Меня даже не обрадовало то, что он назвал меня талантливым.

— Слушай,— сказал он,— ты уж очень надеешься на силу своего рывка и поэтому не полностью используешь силу ног. Смотри, как ты отваливаешься влево, когда выпускаешь диск.

Эти конкретные замечания, которых я так ждал от Кирилина, сейчас совершенно вышибли меня из колеи.

А тренер, показывая на разбегающегося с копьем Виктора Алексеева, воспетого только что не в стихах, говорил мне:

— Вон, смотри, как у него отработаны разбег и толчок. Копьеметатель делает подготовку к броску во время разбега, а дискобол почти на месте. Он скручивается в пружину, чтобы потом ее распрямить с колоссальной силой. Движений как будто бы немного: скручивание, рывок корпусом, поворот вокруг оси и бросок. Но у каждого из них свои элементы. Ты должен добиться того, чтобы твое тело привыкло к этим элементам, чтобы оно делало их автоматически.

Я снова становился в круг, снова метал, но тренер взволнованно говорил:

— Все хорошо. Хорошо начал вращение. Но смотри, перешагнул на левую ногу и отвалился влево.

Отирая пот со лба, я вздыхал, а он, словно не замечая этого, продолжал объяснять:

— Не надо так глубоко приседать во время замаха! Стартовое вращение тебе приходится делать плечевым поясом, а работа ног не используется. Поэтому при выходе на левую ногу ты не приобретаешь достаточной скорости для движения поперек круга. А ведь создание такой скорости — это основное условие при метании со скачком. Отталкиваясь левой ногой, ты должен переходить в скачок, как это делает спринтер, когда срывается со старта. Тогда диск будет обладать не только скоростью вращения по кругу, но и скоростью движения вперед. Будешь со всеми заниматься спринтом.

И на другой день я занимался бегом на короткие дистанции, а потом опять диском, потом — ядром. Каждый четвертый день мы отправлялись на прогулку в горы. Наш тренер был хитер — он не возил нас туда на автобусе, как возили всех отдыхающих, а заставлял ходить пешком.

Однажды, заметив, что я прихрамываю, он забеспокоился. Я объяснил, в чем дело.

Он похлопал меня по плечу и сказал:

— Ну, если ты осилил все это, то остальное осилишь. Техника — дело наживное.

И снова взволнованно говорил на тренировке:

— Больше используй круг, а не вращайся только на месте! И при финальном усилии отводи руку дальше назад — старайся воздействовать всей силой на диск на наибольшем пути! Сообщай ему наибольшую начальную скорость!

Видя, что я стараюсь сделать длинный бросок, кричал, напоминая:

— Мне не надо длину! Надо технику! Надо, чтобы все движения были автоматическими! Метай недалеко, но технично! Приучай тело к движениям! Ну, вот так! Сейчас хорошо.

По вечерам я отправлялся на почту, где почти каждый день получал письма от Лады. Сворачивая по кипарисовой аллее к морю, неторопливо разрывал конверт. Садился в тени, читал.

По набережной гуляла нарядная публика. Я медленно шел вдоль гранитного парапета, глядя на темно-зеленое море, на сверкающие огнями пароходы, на маяк. В центре толпа гуляющих была так густа, что приходилось в ней лавировать. Я знал, что этот отрезок набережной считают самым интересным местом Ялты, но всегда стремился пройти его побыстрее. Меня раздражали запахи пудры, духов и пота; настоенный на них влажный неподвижный воздух казался противным, а у открытой веранды ресторана, где ко всему этому примешивался еще запах кухни,— дышать было совсем невозможно.

Я выбирался из толпы и шел дальше, туда, где было почти пусто и где пахло водорослями, просмоленным деревом и мокрым камнем. Там я снова развертывал Ладино письмо и пытался его перечитать в свете луны. В шумящей листве раздавался прерывающийся шепот, золотая дорожка, трепеща, подбегала к моим ногам, пенящиеся волны шелестели галькой совсем рядом. Хотелось, чтобы Лада была здесь, со мной. Я обхватывал колени руками и мечтал о ней, мысленно рассказывал ей о своих успехах.

Вскоре тренер заявил:

— Ну, а сегодня попробуй метнуть подальше.

Бросок был неважным.

— А ты не волнуйся,— сказал он.— Вообрази, что находишься у себя в поселке, на своей поляне.

Сдвинув соломенную шляпу на затылок, похвалил:

— Вот это уже лучше.

А когда к нам подошел руководитель команды Леонид Александрович Митропольский, сказал ему, кивнув на меня:

— Снежков добился своего. Мастера спорта получит.

Сказал громко, чтобы слышал я.

От его слов у меня захолонуло сердце.

Вечером я не удержался, чтобы не сообщить об этом Ладе.

А двумя неделями позже я дал ей телеграмму из Киева: «Побил рекорд Федерации диску занял первое место ядру выполнил норму мастера спорта бесконечно благодарю свою помощницу люблю Саша».

Прощаясь со мной в Москве, наш тренер посоветовал:

— А вы все-таки подумайте над предложением местных организаций перебраться в областной центр. Коллектив метателей поможет вам расти дальше.

Чтобы сделать ему приятное, я сказал, что я не против, но неудобно отказываться от своих слов. Видимо, сказал неосторожно — не успели мы с Ладой наговориться вдоволь, не успели выбрать место для новых стульев и кушетки, как директор вызвал меня к себе. Грустно посетовал:

— Приходится расставаться с вами: получил приказ — вас переводят в трест на должность начальника транспортного отдела.

— Но я вовсе не собираюсь покидать Быстрянку,— сказал я.

Он развел руками:

— Ничего не поделаешь — приказ есть приказ. Кроме того, звонили из обкома партии. В общем, поезжайте завтра в город — вас вызывает Вересов.

Лада, выслушав мой рассказ, сказала:

— А вот сейчас ты возражаешь напрасно: тебе дают работу по силам и вовсе не собираются сделать из тебя профессионала-спортсмена. А в занятиях диском жизнь в городе, конечно, тебе поможет. А я устроюсь в библиотеку.

Последний довод меня убедил.

Вересов встретил меня, улыбаясь; поднялся из-за стола и пошел мне навстречу с протянутой рукой. Не выпуская моей ладони, произнес:

— Поздравляю. Радуюсь за нашу область — молодец, что прописали в ней рекорд РСФСР. Расскажите обо всем — о Ялте, о соревнованиях.

Я был растроган тем, что у человека, который занимается всей промышленностью области, нашлось время и желание поинтересоваться моими успехами в спорте. Он слушал меня внимательно, расспрашивал о мелочах и, в конце концов, заявил, что радуется счастливому стечению обстоятельств — перевод в город поможет моим занятиям.

Немного обескураженный, я возвращался к Ладе.

Она сжала ладонями мое лицо, потерлась лбом о лоб, прошептала прерывающимся от волнения голосом:

— Я всегда верила в тебя, мой милый...

Отстранившись, глядя мне в глаза, предложила:

— Давай наш отъезд отпразднуем в лесу...

Как и в прошлом году, она восхищалась каждым цветком, каждой букашкой, каждым замысловатым сучком.

Я любовался ею, когда она колдовала над костром, мне нравилось смотреть на ее распущенные волосы, украшенные розовым шиповником, на ее худенькие, едва загоревшие плечи, на ее тонкие длинные пальцы.

Мы провалялись у костра до восхода месяца — маленького, как серпик, наблюдая за огненными, полосками искр, летящих в густую темень неба.

Лада, положив голову на мои колени, пела тихо песню про парня, у которого легкая рука. И этим парнем был я.

Когда позже, уже в городе, я получил извещение, что включен в команду, едущую на международные игры молодежи и студентов, я подумал, что и впрямь у меня легкая рука, и уже не считал, что попал в нее случайно.

Лада поступила в библиографический отдел областной библиотеки; мы начали привыкать к городу.

Казалось, ничего мне не напоминало о Хохлове. Даже во время командировки в Быстрянку я не столкнулся там ни с Тасей Меньшовой, ни с Соповым. Я ночевал в том же общежитии, в той самой комнате, где когда-то так завидовал пожарницкому салу. Ох, и пир мы закатили на этот раз с Настей! Мишка не смог одолеть пряников и конфет и отвалился от стола, сжимая в руках пистолет и коробку пистонов, присланные ему Ладой.

За окном возвышались леса новостройки и подъемный кран торчал над ними, как сторож. Настя сказала, что директор обещал ей в новом доме комнату.

Нам тоже обещали комнату, и мы с Ладой радовались этому.

Я думал, что с Хохловым для меня покончено навсегда. Но однажды, дней за десять до отъезда на спортивные игры, меня на улице остановил Шельняк.

Он признался, что поджидает меня, и поздравил с повышением.

— Я всегда предсказывал, что вы сделаете карьеру,— сказал он заискивающе.

Забегая передо мной, заглядывая мне в лицо, он попросил меня оказать ему услугу.

У меня перед глазами возникла фигура Калиновского и в мозгу прошелестели его слова: «Не принимайте услуг от людей, связанных с вами работой,— рано или поздно вы не сможете им отказать в ущерб ей».

— Помните,— продолжал шептать лебезящий передо мной человек с челюстью лошади и с меланхолическими миндалевидными глазами,— помните, я вам достал сульфидин, когда он был на вес золота, а вы обещали потом оказать мне услугу?..

— Но у меня слишком маленькая власть,— попробовал я отшутиться.

— Мне нужна лишь ваша протекция, — торопливо уточнил он.— Я бы очень хотел встать во главе ОРСа. Должность вакантная, работа не налажена—я бы смог развернуться. А о том, как Шельняк работал, вы знаете лучше других... Замолвите, пожалуйста, слово перед начальством?..

Мне было очень неловко. Да, работать он умел, по кто от этого выигрывал — рабочие или Хохлов?..

Я потупился; шагал молча.

— Александр Николаевич, люди обязаны помогать друг другу в беде. Ведь сульфидин мне было нелегко достать... Вам проще замолвить слово... Меня оклеветали, запачкали документы,— а все лишь потому, что я работал с Хохловым... И потом — у меня жена...

Это было для меня новостью.

— Она к вам очень хорошо относится, — торопливо продолжил Шельняк.— В свое время ее очень растрогала ваша забота о мальчике — она обожает детей и сама мечтает о ребенке, но, к сожалению, у нее не может быть детей... Александр Николаевич, пойдемте к нам? Я вас прошу. Это встряхнет жену. А то она в каком-то оцепенении... Пойдемте?..

Непонятно, почему я согласился на его просьбу.

Он по-прежнему то забегал вперед, то останавливался, торопливо говорил, заглядывая мне в глаза. Дверь открыл своим ключом, руки у него дрожали, взгляд был виноватым и настороженным.

В мягком старинном кресле, затянутом засаленным парусиновым чехлом, сидела Тамара.

Хохловская Тамара!

Она равнодушно посмотрела на меня и не ответила на приветствие.

Шельняк подбежал к ней, заговорил извиняющимся тоном:

— Тамарочка, смотри, кого я привел! Александр Николаевич принял участие в нашей судьбе. Он интеллигентный, благородный человек...

Тамара усмехнулась, медленным движением узкой бледной кисти стряхнула пепел папиросы на ковер.

Шельняк схватил с круглого инкрустированного столика пепельницу, забитую до краев окурками со следами губной помады, опростал ее на кухне, поставил перед Тамарой.

Комната была загромождена старинной мебелью. Когда-то эта мебель, видимо, сверкала полированными поверхностями, но сейчас, из-за толстого слоя пыли, казалась обитой серой фланелью. Пол и стены покрывали тяжелые ковры. И лишь в углу сиял квадрат охристых половиц, как заплата из ситца, положенная на вытершийся бархат.

— Тамарочка, ты соберешь нам на стол?— спросил Шельняк тоном, предчувствующим отказ.

Тамара даже не пошевелилась. Длинные ноги сжаты в коленях. Обнаженная рука лежит на подлокотнике неподвижно. В пальцах зажата папироса. Голубая струйка дыма вертикально уходит к потолку...

Шельняк сокрушенно покачал головой, извинился передо мной взглядом, стал торопливо доставать посуду из дубового резного буфета.

Я слышал, как на кухне хлопнула пробка. Затем он пригласил меня мыть руки. Вытирая грязной тряпкой бутылку коньяка, косясь на комнату, заговорщически шептал:

— Вот все время так. Не шелохнется. Может, вы расшевелите ее?

Но о чем я мог с ней разговаривать, если она даже не поднялась с кресла?

За столом говорил один Шельняк — жаловался на свою судьбу.

Но не бедно, видимо, он жил, если угощал меня колбасой, сардинами и коньяком — коньяком из хрустальной рюмки!

А он, видя, что я смотрю на сервировку, произнес сокрушенно:

— Все деньги уходят на питание. Так и тают, так и тают. Сколько труда стоило приобрести эту обстановку! Я вложил в нее все сбережения. И вот до чего дожили — начали продавать вещи,— он кивнул на квадрат желтых половиц в углу.— На днях пришлось расстаться с бюро, а какая это была вещь!

И вдруг Тамара не выдержала. С ожесточением раздавив в пепельнице папиросу, сказала брезгливо:

— Осип, как вам не стыдно унижаться?

— Ах, молчи!— воскликнул тот раздраженно.— Тебе хорошо — у тебя никаких забот, сидишь целый день с папиросой...

Она медленно встала; пересекая комнату, произнесла усталым голосом:

— Какие вы все мелкие люди, как скучно с вами,— и вышла в переднюю.

Изломанная волнением, рука ее не попадала в рукав.

Я подошел к ней и, подавая легкий плащ, сказал:

— Если вы уходите из-за меня, то не лучше ли уйти мне?

Я думал, Тамара выхватит у меня плащ, но она спокойно оделась, посмотрела надменно через плечо и произнесла:

— Из-за вас? Вы еще слишком мелко плаваете, чтоб так думать о себе.

Закрывая дверь, она смерила меня гордым взглядом и усмехнулась.

— Догоните ее, успокойте,— выкрикнул Шельняк.

Я пожал плечами и вышел. Догнав Тамару у ворот, сказал:

— Я ни в чем не виноват перед вами. И ни за что не осуждал вас. Больше того, когда бы навещали Мишку...

Зрачки ее сузились:

— Вы болван, глупый мальчишка. Пров Степанович и не из таких положений выходил. Кому вы жизнь испортили?— и пошла прочь, высокая, стройная, а я смотрел вслед и думал:

«Любит Хохлова? Жалеет о потерянном благополучии? Проклинает себя за то, что ошиблась в Шельняке, который без Хохлова ничего не может и не значит? Эгоистка, живущая всю жизнь за счет других? Но ведь я знал ее и совершенно иной! Как она была оживлена и хлопала в ладоши, выудив рыбку! А ее слезы в больнице у Мишкиной постели? Почему она стыдилась их?.. Нет, кому надо помочь, так это ей, а не Шельняку... А почему не Шельняку? Шельмой он был при Хохлове, а без него будет работать честно...»

Когда я дошел до этих рассуждений, мне показалось, что меня нагнал Калиновский. Я вздрогнул и оглянулся. Нет, тротуар был пуст.

«Да, почему бы не помочь Шельняку?»— снова подумал я. И снова посмотрел по сторонам. Нет, Калиновского не было.

Но до самого дома, пока я думал о Шельняке, Игорь Владимирович незримо шагал рядом со мной. Я ждал, что он заговорит, но он молчал. Тогда я стал говорить за себя и за него. Получалось так, что я не должен был давать рекомендации Шельняку. Однако воспоминания о сульфидине накладывали на меня обязательства. И потом ведь я уже обещал ему — не смог отказать этим меланхоличным глазам... Что бы мне на это сказал Игорь Владимирович? Ну-ка?

Оказалось, что он сказал бы одно слово: «Шельма»...

— Ты чем-то огорчен?— удивленно спросила меня Лада, ожидая, когда я умоюсь, держа полотенце в руках.— Ты задержался. Я уже два раза разогревала обед. Придется подождать минутку. Что-нибудь случилось?

— Да так, ничего особенного.

— А ты знаешь, Саша, я нашла тебе уйму незримых союзников,— сказала она с сияющими глазами.

Опять Калиновский встал рядом со мной. И опять сказал одно слово: «Шельма».

— Незримых?— спросил я,— Я сейчас одного такого уже встретил.

— Ты все шутишь. А я нашла настоящих союзников. Ты Пржевальского знаешь?

— Великий путешественник?

— Нет,— рассмеялась она.— Станислава Пржевальского. Спортсмена.

— Да,— сказал я неуверенно.— Был как будто такой бегун перед войной.

— Вот именно! А ты знаешь, что у него на фронте были перебиты обе ноги и ему врачи, как и тебе, предсказывали остаться инвалидом?

— Нет.

— Ну, вот то-то! А он прошлым летом побил всесоюзный рекорд! Как?

— Здорово.

— А о Евгении Гецольде?

— Не припомню,—признался я извиняющимся тоном.

— Он выиграл первенство Тюмени по лыжам!— заявила Лада торжественно.

— И?..

— И... без руки, которую потерял на фронте!

— По лыжам и без руки?

— То-то и оно! Ну, а о Мересьеве-то ты уж, конечно, слышал? А он ведь тоже был спортсменом! В Камышине!

— О Мересьеве слышал.

— А о Вячеславе Щербакове?

— Боксер?

— Да. На фронте потерял руку, и стал лучшим в стране тренером и воспитал целую плеяду чемпионов.

— Слушай,— сказал я шутливо,— а тебе не приходила мысль сделать на этом материале диссертацию?

Лада обиделась:

— Я так для тебя старалась...

— Ну, не сердись.— Я подошел к ней и прижал ее голову к своей груди.

Посмотрев на меня снизу вверх, она улыбнулась; после паузы, опустив глаза, произнесла задумчиво:

— Но больше всего твою судьбу мне напомнила судьба Юрия Дуганова...

Я ждал; молча гладил ее волосы.

— Видишь ли, в отличие от тебя, он по профессии спортсмен. На фронт ушел из института Лесгафта, был ранен в ноги... На вопрос о возвращении к профессии врач ему сказал: для него остался один вид спорта— шахматы... В голодном и холодном Ленинграде Дуганов начал поднимать штангу... сидя на стуле... Появилась сила, организм окреп, он стал даже ходить... Но бывает так, что... вот не везет человеку... Буквально накануне снятия затемнения (это уже было без нас с тобой) на него в темноте налетела машина... И снова ему перебило обе ноги... И все-таки... И все-таки он нынче стал мировым рекордсменом по штанге...

Лада замолчала, потом нежно прижалась щекой к моей груди. Мы долго стояли не шевелясь.

Стараясь сделать ей приятное, я спросил осторожно:

— Где ты все это раскопала?

Она усмехнулась, посмотрела на меня и сказала с неожиданной гордостью в голосе:

— Ты забыл о моей специальности. Я же—библиограф!

— То ты и ходила все это время, как мы переехали в город, с такой загадочной улыбкой на физиономии?

— Какой ты догадливый,— снова рассмеялась она.— Я всю неделю копалась в газетах и журналах. Идем, я покажу тебе целый список.

Я поцеловал ее в лоб.

А ночью, когда Ладина голова покоилась на моей руке, долго не мот уснуть. Мысли были самые разные. Сквозь сон подумалось, что Калиновский— здесь, в темной комнате; мне даже послышались его слова:

«Да, есть парни, которые потеряли на войне ногу или руку и вернулись в большую жизнь, а есть еще и Шельмы... А что они делали во время войны — ты знаешь».

Все оставшиеся до отъезда дни я с тоской думал о том, что в тресте появится Шельняк, и — что я буду делать?.. Ох, как не хотелось кривить душой!

А он не появлялся.

Столкнулись мы с ним на перроне.

Он шел вдоль вагонов заплетающейся походкой, налетал на людей.

Невидящими глазами посмотрел на Ладу, прошел мимо, вернулся, остановился передо мной, сказал безнадежно:

— Уезжает. Тамара уезжает. Даже цветы не взяла.

Он недоуменно оглядел растрепанный букет, протянул его Ладе. Сказал, глядя на меня глазами, полными растерянности:

— Получила письмо от Хохлова... В Москве. Хлопочет о восстановлении...

И пошел к выходу, тыкаясь в людей, как слепой.

Проводив его глазами, Лада посмотрела брезгливо на букет и выбросила его под вагон.

— Ты не возражаешь?

— Нет.

— Надеюсь, его не восстановят?

— Кого?

— Хохлова.

— Думаю, что нет. Говорили, что его будут судить.

— А Тамара, очевидно, в него верит... Не дай бог, если ты окажешься с ней в одном вагоне.

Услышав звонок, Лада вытянулась на носки и поцеловала меня.

— Ну, ни пуха, ни пера. Возвращайся с победой! Помни о своих незримых союзниках. О Пржевальском, о Дуганове, о Щербакове!

— Спасибо, Ладочка!

— Не забывай, куда едешь! Там твоя победа еще важнее.

Я заскочил в тамбур и, оттесненный пассажирами, смотрел через их плечи, как Лада поплыла назад вместе со всем перроном.

ЭПИЛОГ

И вот я стою на пьедестале почета, и звучит Гимн Советского Союза, и красный флаг подымается в солнечное небо, и на моей груди написаны буквы «СССР».

Весь стадион, стоя, аплодирует. В ответ я поднимаю над головой цветы. К моему лицу подносят микрофон, и я, с трудом подбирая нерусские слова, которые учил на курсах в сорок первом году, произношу:

— Я счастлив, что выступаю на играх, носящих название дружеских... Мы серьезно готовились к ним...

Слова почему-то ускользают от меня, их мало, и я повторяю:

— Я счастлив... Я счастлив, что оправдал надежду своей Родины, которая послала меня сюда...

Стадион снова ревет, нас засыпают цветами, а я думаю: как жаль, что меня не слышат там, у нас, что меня не слышит Лада.

Радиокомментатор Вадим Синявский подбегает ко мне и зовет к своему микрофону. Он говорит торопливо:

— Ваш голос будет слушать Родина... Скажите несколько слов.

Но и родные слова ускользают от меня, и я произношу бессвязно:

— Дорогие друзья! Вы, кто слушает меня... я счастлив, что мы не подвели вас, и что наш Гимн звучит здесь...

1959

Б. А. ПОРФИРЬЕВ

(Биографическая справка)

Борис Александрович Порфирьев родился в 1919 г. в г. Советске Кировской области, в семье служащего. Учился в средней школе в г. Вятке (Киров), а затем на историческом факультете Ленинградского государственного университета, откуда ушел на фронт и участвовал в обороне Ленинграда. Работал формовщиком на ленинградском заводе «Электросила», фрезеровщиком и строгальщиком на заводе «Красный инструментальщик». Увлекался спортом.

Писать Б. Порфирьев начал на фронте. В 1945 — 1946 годах в журнале «Огонек» был опубликован цикл его фронтовых рассказов, тепло встреченных читателями и критикой. С них начинается писательская биография Б. Порфирьева. В 1947 г. рассказы вошли в его первую книжку «Мои товарищи», вышедшую в Кирове.

Начиная с повести «Мяч в сетке», изданной в 1950 г. в Ленинграде, писатель посвящает себя спортивной теме. В последующие годы в Москве, Горьком, Кирове, Петрозаводске выходят его книги: «Цветы получает победитель», «Ветер», «Рекордная высота», «Бенефис Ефима Верзилина», «Цирк «Гладиатор», «Чемпионы», «И вечный бой...». «Мяч и цветы», «Летящая надо льдом» и др. Две книги («Мяч в сетке» и «Рекордная высота») переведены на иностранные языки. Рассказы Б. Порфирьева печатались также в журнале «Физкультура и спорт», альманахах «Молодая гвардия» и «Кировская новь», сборниках. Герои повестей и рассказов В. Порфирьева — сильные, упорные в достижении цели люди — не ограничиваются только спортивными интересами, они тесно связаны с жизнью своей страны.

В литературной обработке или записи Б. Порфирьева вышли книги И. Франчески — «Связная партии», Д. Фетинина — «Рассказ о легендарном начдиве» и «Беззаветный храбрец», Я. Бунтова — «Чудесные всходы» и «Тропою исканий», Н. Турбаса — «На арене цирка».

СОДЕРЖАНИЕ

Рассказы

Костер на льду

Ракета над мостом

Танк лейтенанта Костина

Синеглазое счастье

Письмо малышу

Повесть

И вечный бой

Б. А. Порфирьев (биографическая справка) ... 287

Порфирьев Борис Александрович

Костер на льду

Редактор В. В. Заболотский. Художник В. Г. Смердов.

Корректор А. Г. Ионушене. Фото А. М. Перевощикова.

Сдано б набор 6.VI-1967 г. Подписано к печати 12 Х-1967 г.

Бумага типографская № 2. Формат 84x108 1/32. Уcл п. л. 15,12. ФЕ00377. Уч. изд. л. 15 Тираж 75000 (35001 — 75000) Заказ 3352.

Цена 59 коп.

Кировское отделение Волго-Вятского книжного издательства — Киров, ул. Карла Маркса, 84. Обл. типография управления по печати — Киров, Динамовский проезд. 4.

Content

Порфирьев Борис Александрович Костер на льду (повесть и рассказы)

БОРИС ПОРФИРЬЕВ КОСТЕР на ЛЬДУ (повесть и рассказы)

Костер на льду

Ракета над мостом

Танк лейтенанта Костина

Синеглазое счастье

Письмо малышу

И ВЕЧНЫЙ БОЙ...

ЖЕЛЕЗНЫЕ НОГИ

ПРОЛОГ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

ЭПИЛОГ

Б. А. ПОРФИРЬЕВ (Биографическая справка)