Сергей Юрьев

Нашествие с севера

Часть 1

Охота на вепря

Глава 1

Он отказался сопровождать лорда в великом странствии, утверждая, что его больше устроит роль брошенной кошки и он останется дома, даже если дом будет обращен в пепелище. А если жестокие пришельцы предадут его смерти, то он станет духом этой земли.

Легенда о Гудвине Счастливом, шуте лорда Карола

Об этом помнят лишь древние рукописи, чудом пережившие века, и те немногие из людей, кто смог их прочесть. Сказители рассказывают древние легенды, а лирники поют песни о тех давних временах, но легенды остаются легендами, а песни — песнями, и мало кто верит, что все это действительно когда-то произошло…

Великий лорд Карол Безутешный привел свой народ в эти безлюдные северные края, где земля не знала плуга, а в дремучих лесах встречались только звериные тропы. На юге, в исконных землях Холма, остались лишь те, кто предпочел гибель поиску новой родины. Впрочем, таких нашлось немного — большинство последовало за своим лордом, избрав жизнь и свободу. Благодатный берег обезлюдел, устрашив видом пепелищ несметные полчища темнокожих варваров, пришедших вскоре из-за Пряного моря.

Указав зодчим место, где он хочет видеть свой новый замок, а землепашцам приказав искать места для селищ и вырубать леса под пашни, лорд с небольшой свитой отправился на охоту в леса, где человек был доселе редким гостем, и звери еще не научились относиться к нему с должным страхом и почтением. По старой привычке лорд, взяв копье наперевес, пришпорил коня и помчался туда, откуда раздавались звериные вопли и треск ломаемых сучьев. Через несколько мгновений двенадцать благородных эллоров, сопровождавших своего господина, потеряли его из виду. Лишь перед самым закатом они нашли окровавленное тело лорда, которое навзничь лежало на изувеченном трупе коня. В гущу леса вел кровавый след, и эллоры, оставив тело Карола Безутешного на попечение слуг, отправились мстить.

Они настигли огромного белого вепря еще до того, как тот испустил дух, но у него не хватило сил даже взвизгнуть, когда двенадцать копий одновременно вонзились в него. Теперь каждый из двенадцати мог считаться исполнителем мести, и каждый мог претендовать на ничейную теперь корону, потому что у лорда Карола не было сыновей, а его единственную дочь Пальмеру можно было не принимать в расчет.

Глубокой ночью при свете костра Толл Кардог, оруженосец покойного лорда, продиктовал писарю «последнюю волю Карола Безутешного», и двенадцать эллоров засвидетельствовали ее истинность. Согласно ей все двенадцать становились лордами, и земли еще недавно безлюдного края они делили между собой, а мастеровым предстояло строить не один замок, а двенадцать.

Лишь Служители Храма Творца не признали «завещание» и удалились, увлекая за собой всех, кто отказался присягнуть любому из новоиспеченных владетелей. Позже, когда лорды начали делить землю, выяснилось, что Служители Храма тоже нарезали себе огромный участок на побережье Великих Вод и пригрозили проклятием всякому, кто без спросу пересечет их границу.

С той поры минуло более чем семь сотен лет, но сроки были известны лишь немногим — тем, кто сохранил знания книжной премудрости… Охота на белого вепря стала обязанностью и привилегией лордов. Никто другой, ни землепашец, ни мастеровой, ни даже благородный эллор, не смел убить вепря, даже защищаясь. За это полагались какие-то страшные наказания, но какие именно — никто толком не помнил, потому что запрета уже сотни лет никто не смел нарушить. Но и лорды могли охотиться на вепрей лишь раз в году, в ночь с седьмого на восьмой день месяца Ливня. Охота начиналась с заступлением первой ночной стражи, как раз в то время суток, когда двенадцать эллоров, вонзив копья в тело издыхающего зверя, стали полноправными лордами, поделив по справедливости чужое наследство.

Никого не интересовало мясо зверя, которое по давней традиции всё равно отдавалось собакам, дело было даже не в белоснежных шкурах, которыми застилались полы в опочивальнях лордов… Эта охота никогда не была просто забавой коронованных особ — уже несколько веков, добыв белого вепря, каждый лорд как бы подтверждал законность своей власти. Лорд, не проткнувший копьем белого вепря в середине осени, не терял ни крохи своих наследных прав и привилегий, но почему-то соседи начинали забывать приглашать его на пиры или воинские турниры, а собственная челядь и землепашцы подвластных селищ запаздывали отвешивать ему поклоны, потому что были уверены — лорд, не сразивший вепря, не защитит их ни от разбойничьих ватаг, ни от произвола других лордов, ни от нечисти, которая в иные времена не давала никому проходу, стоило закатиться солнцу.

Лорд Эрл Бранборг, владетель Холм-Дола, собирался добыть своего тринадцатого вепря… А четырнадцать лет назад, когда ему было две дюжины лет, его отец отправлялся за своим последним вепрем, не ведая о том, что ему самому суждено стать добычей… Оборотни тогда только-только появились в этих краях, большинство людей знали о них лишь понаслышке, и мало кто принимал их всерьёз…

Рваные тучи неслись по сумеречному небу. Кони перед запертыми воротами нетерпеливо постукивали копытами по морским окатышам древней мостовой. Холодный влажный ветер полоскал короткие плащи дружинников, насквозь продувал их кольчуги и холщовые рубахи. Лорд принял копье из рук оруженосца и уже поставил ногу в стремя, когда сквозь порывы ветра до него донесся крик: «Мой лорд!»

Ола почти бежала к нему, оставив далеко позади дам и пажей свиты.

— Эрл! — сказала она, подойдя почти вплотную. — Эрл, я боюсь…

Олф, начальник ночной стражи, поспешил отойти в сторону, чтобы за шумом ветра не слышать слов. Обычай не позволял супруге называть лорда по имени, когда их мог кто-то услышать — только «мой лорд» — и никак иначе. Имени своего господина не знало большинство его подданных, да и не стремилось узнать. Впрочем, имена всех лордов, правивших Холм-Долом, можно было прочесть на серых камнях, отмечавших места погребальных костров возле часовни Имени Творца, куда порой приезжали совершать Священные Таинства Служители из Холм-Гота. Но мертвые мало интересовали живых.

— Эрл, — повторила Ола, — мне страшно. Сейчас не те времена, чтобы по ночам гоняться за этим проклятым вепрем. Неужели нельзя выследить его днем, когда ночные оборотни прячутся по своим норам!

— Но ты же не хочешь, чтобы твоего лорда считали трусом, презирающим обычаи. К тому же я отправляюсь не один. — Он окунул ладонь в ее волосы, разбросанные ветром.

Ола прижалась к нему, и редкие слезинки, стекающие по ее щекам, впитались в его бороду, слегка тронутую сединой.

— Ты же знаешь, что охоту нельзя отменить, — негромко, но твердо сказал он и, пока его леди не успела ответить, разжал объятия, вскочил на коня и поднял левую руку, давая сигнал начинать.

Тяжелые створки ворот медленно раздвинулись, подчиняясь древнему механизму, решетка со скрежетом поползла вверх, открывая дорогу навстречу ночи, полной бродячих страхов и опасностей.

В былые времена всадники во главе с лордом веселым галопом вырывались из ворот, разлетались веером по полям, с треском вламывались в лес, чтобы напуганный вепрь, заметавшись в кустах, выдал себя. Теперь же лорд и его дружинники медленно выехали из замка, не нарушая плотного строя, пристально всматриваясь во тьму, прислушиваясь к каждому шороху. Уже лет пять на охоту не брали собак, после того, как последние псы с лаем бросились в лес и исчезли без следа.

Вскоре замок скрылся за стволами вековых дубов, и отряд остановился перед непроницаемой стеной темноты.

— Прикажете зажечь факелы? — почти шепотом спросил Олф у лорда.

— Только один факел, — ответил Эрл. — Если оборотни поймут, сколько нас, они могут и не напасть… Ведь сегодня мы не обойдемся одним только вепрем.

— У-у-ва-а-а-а! — раздалось из гущи леса, так что задрожала даже последняя листва на деревьях. Тут же дюжины полторы стрел с посеребренными наконечниками сорвались с луков и умчались на звук.

— Теперь можно зажечь все… — так же тихо сказал лорд, и кто-то начал высекать искры из огненного камня.

Оборотень, пришпиленный к стволу корявого клена несколькими стрелами, еще не испустил дух. Вся шерсть на нем стояла дыбом, а в полных ненависти и муки красных глазах отражался свет факелов. Среди землепашцев ходили слухи, что оборотни, умирая, принимают человеческий облик, но ночные стражники, не раз видевшие смерть оборотней, знали, что это не так. Чудовище так и оставалось чудовищем, лохматой тварью размером с небольшого медведя, с кривым оскалом выступающих вперед клыков и мутными красными глазами. Оборотни прикидывались людьми, когда нужно было приблизиться к припозднившемуся путнику, и покрывались твердой костяной чешуей, когда сталкивались с вооруженными отрядами.

Здесь же лежала разорванная в клочья туша белого вепря, красная кровь которого смешалась с черной кровью оборотня. Шкура была безнадежно испорчена, но даже если бы она осталась цела, никто не решился бы тащить ее в замок — всё, к чему прикасались оборотни, считалось оскверненным. Даже стрелы, поразившие его, оставляли в теле и сжигали вместе с трупом.

Дружинники колами отодрали оборотня от дерева и начали заваливать его еще дергающееся тело осиновыми дровами, вырубая мечами сушняк.

— Мой господин! — К лорду приблизился начальник стражи, когда костер уже полыхал. — Судя по следам, здесь их бродит не меньше трех дюжин. Пока мы не скроемся за стенами, они от нас не отстанут…

— Я думаю, что и мы от них не отстанем! — послышался ответ. — И еще мне нужен вепрь…

— А может быть, это был последний… — Олф показал на ошметки шкуры. — В такое время никакая живность в лесу не уцелеет.

— Мне нужен вепрь, — не повышая голоса, повторил лорд и молча поставил ногу в стремя. Это было равносильно приказу, и через пару мгновений дружинники и ночные стражники были уже в сёдлах. — Встанем цепью на Каменной дороге. Если хоть один вепрь остался цел, он перейдет ее.

Оборотни либо ушли, либо затаились. Отряд вышел на Каменную дорогую, прямую как путь праведника. Дорогу построили полторы сотни лет назад землепашцы и мастеровые семи Холмов, через которые она проходила. В то время Холмы заключили военный союз против лесных варваров, которым тогда показались тесны их дикие чащобы. Их орды наступали несколько лет подряд и казались неиссякаемыми. Но панцири из кожи, обшитые медными бляхами, и дубовые щиты не спасали от оружейной стали. После многочисленных набегов число варваров поуменьшилось, и, видимо, теснота перестала им мешать. Но это объяснение придумали те, кто ничего не знал и не хотел знать о лесных варварах. Люди более осведомленные ни тогда, ни теперь не могли найти объяснения их безрассудному упорству.

Не утихающий ветер разогнал черные облака, обнажив звездное небо. Это был хороший знак — свет звезд не был смертелен для оборотней, он даже не причинял им боли, как прикосновение к серебру, но заставлял их шумно чесаться. Оборотни под звездным небом уже не могли подкрасться, оставаясь незамеченными. К тому же Каменную дорогу они всегда пересекали с опаской. Когда она строилась, Служители из Холм-Гота закладывали под многие булыжники сильные обереги. Стоило оборотню наступить на такой камень, как у него начинала вываливаться шерсть и выпадать клыки. Такой оборотень, конечно, был уже не жилец. Так что Каменная дорога была для людей наиболее безопасным местом за пределами охраняемых стен.

Дружинники и стражники притихли, вслушиваясь в голоса леса. Послушные кони тоже замерли, и каждый всадник при свете звезд стал похож на конную статую. Так они стояли, пока не миновала вторая ночная стража. Дюжина небесных искр чиркнула по бархатному небу, и каждый воин загадал по дюжине желаний, не слишком надеясь дожить до их исполнения.

Внезапно лесные шорохи сменились треском и грохотом. Кони вздрогнули, всадники крепче сжали оружие в руках. Вепрь белой молнией метнулся через дорогу в сотне локтей от них. Лорд со своими дружинниками уже мчался через заросли наперерез ему, и на дороге остались только три с половиной дюжины ночных стражников во главе с Олфом, и все они знали, что произойдет дальше… В былые времена вепри чувствовали себя полновластными хозяевами северных лесов, и только одно могло вселить в этого зверя такой ужас, что он едва замечал новых преследователей. Лорд Бранборг был почти уверен, что добыча от него не скроется, надо было лишь рассчитать удар, чтобы не слишком попортить драгоценную шкуру.

Стражники ждали появления оборотней и смотрели именно туда, откуда вывалилась черная масса, которая возникла как будто из ничего и рассыпалась на множество уродливых, кошмарных теней. Стая стрел с посеребренными наконечниками устремилась им навстречу, и пятеро чудовищ беззвучно свалились и замерли бесформенными кучами, а еще трое или четверо, хватаясь за бока, с визгом устремились обратно в лес. Но оставшиеся бросились на всадников, тут же обрастая твердой чешуей. Самый шустрый свалился под ноги ближайшего коня и рывком повалил его на землю. Побоище началось. Когти, похожие на кривые ножи, вспарывали кольчуги и тут же отдергивались, обожженные серебром, вплетенным в них тонкими нитями. Клочья шерсти, обломки костяных пластин оборотней разлетались в разные стороны от ударов мечей. Еще несколько чудовищ корчились в предсмертных судорогах на древней мостовой, но и стражников осталось в живых не более половины, когда звук охотничьего рога раздался из леса, возвещая об успешном завершении охоты.

Дружинники лорда стремительно выскочили на дорогу неподалеку от места схватки, сомкнули строй и обрушились на врага. Не дожидаясь собственной гибели, немногие уцелевшие оборотни скрылись в темноте…

Вновь ветер гулял по верхушкам деревьев, редкие облака набегали на звездное небо… Все было как накануне нападения, только влажный ночной воздух утратил привкус угрозы.

— Вы почти не опоздали, — сказал Олф подъехавшему к нему лорду, почему-то опустив положенное по этикету обращение. — Мы потеряли всего тринадцать человек. Трое из них еще живы, но никто никогда еще не оправился от раны, нанесенной оборотнем…

— Мы победили, — ответил лорд. — А кто погиб, тот погиб с честью… А давно ли ты видел столько мертвых оборотней сразу?

— Каждую дюжину ночей мои стражники уничтожают по три-четыре твари, но меньше их не становится. Скоро они начнут выскакивать из-под каждого куста, а потом осадят замок, — Олф говорил, а стражники и дружина заваливали тела оборотней осиновыми дровами, а своих погибших укладывали в кожаные мешки.

Мешок из небритой оленьей кожи входил в походное снаряжение любого воина, живые в них спали, в них же выносили погибших, в них же и зарывали, когда не было возможности донести тело до погребального костра.

Четыре дружинника несли вепря, привязанного к двум длинным жердинам, стражники перекидывали через седла мешки с телами павших. Позади них полыхало ленивое пламя, и подымался зловонный дым — горели останки полутора дюжин оборотней. Небо потихоньку начинало светлеть.

Когда вдали показались возвышавшиеся над окрестной равниной стены Холм-Дола, лучи восходящего солнца уже окрасили в розовый цвет верхние зубцы его башен. Из ворот уже начинала выходить вся дружина лорда. Видимо, сотники, отчаявшись дождаться возвращения охотников, решили на месте выяснить, в чем дело. Но издалека они увидели высоко поднятое знамя Бранборгов, и это означало, что лорд жив и невредим, а белое полотнище чуть ниже сообщало о том, что он возвращается с добычей… И только тринадцать черных бантов, которые всадники повязали на свои копья, издали невозможно было разглядеть.

Глава 2

Мой народ и так помнит всё, что ему должно помнить, нам нет нужды пользоваться письмом, как заносчивые жители замков. В памяти поколений ложь умирает раньше правды…

Слова вождя племени саабов, из лесных варваров, записанные странником из Холм-Гота

«7-го дня месяца Ливня года 706 от Основания Северных Холмов. Сего дня лорды двенадцати Холмов охотились на белых вепрей. У всех охота была успешна. Убито сей ночью пять дюжин ночных оборотней, и не меньше дюжины дюжин людей с честью погибло, да примет их души Творец…» — Ион отложил соколиное перо и закрыл гранитную чернильницу мраморной крышкой. В последнее время происходило великое множество событий, значительных и страшных, но в Летописи каждому дню отводилось лишь несколько строк. Листы из телячьих шкур были непомерно дороги, а сок черного дерева можно было добыть только на берегах Пряного моря, куда корабли вольных торговцев не заплывали уже много лет, с тех пор, как морские разбойники обосновались в крепости Корс.

Впрочем, и тем, и другим были богаты Служители из Холм-Гота, у которых сохранилось немало старых запасов. Они могли позволить себе описывать события более подробно, но за пределами Храма никто не мог видеть этих записей.

Многие события этого дня так и не вошли в летопись Холм-Дола, одни — потому, что Ион не счел их достойными памяти потомков, другие — потому, что он не узнал о них вовремя, а третьи — потому, что он не узнал о них вообще. Не мог он, например, знать, что лорд Кардог из Холм-Гранта в ту ночь вовсе не покидал своего замка, а вместо него охоту возглавил его младший брат, облаченный в древние родовые доспехи Кардогов — с бронзовой маской на лице. Обычно младшие братья наследников Холмов не оставались жить на родовой земле. Лорды предпочитали не иметь поблизости родственников, имеющих хоть какие-то права претендовать на власть. Титул и трон передавались старшему сыну, а младшим его братьям, если таковые были, отдавалась в подчинение дружина в дюжину всадников из провинившихся или просто чем-то не угодивших эллоров. И они могли отправиться на поиски собственного надела. Задача эта была совершенно невыполнима, но оставаться дома обычно было еще опаснее. Большинство изгнанников поступало на службу к Тарлам, лордам Холм-Ала, который не входил в союз Каменной дороги и граничил с землями лесных варваров. Здесь дорог был каждый меч. Тарлы принимали всех, кто был способен владеть оружием.

Случалось, что изгои пытались подчинить себе отдельные вольные селища, которые неподалеку от подножия Северной Гряды основали землепашцы, покинувшие своих лордов. Но еще ни одному эллору-изгнаннику не удалось основать Холма в краю вольных землепашцев. Самое большее, на что мог там рассчитывать отпрыск благородного рода, — стать рядовым наемником, при этом оставаясь равным среди равных.

Но однажды случилось почти невозможное. Эд Халлак, один из многочисленных племянников лорда Холм-Итта, со своим крохотным отрядом буквально прокрался через владения лесных варваров и, достигнув Восточного залива Великих Вод, наткнулся на заброшенную древнюю крепость, воздвигнутую, видимо, вскоре после Великого Похода кем-то из сподвижников Карола Безутешного, лорда лордов. Узнав дорогу, Эд ухитрился возвратиться назад, не потеряв ни одного человека и вообще оставшись незамеченными. На его зов откликнулось несколько сотен эллоров и тысячи людей простого звания, которым была обещана земля и низкие подати.

Так был основан Холм-Эст, отделенный от других Холмов дикими лесами. Изредка оттуда добирались гонцы, а во времена недолгих перемирий с варварами туда доходили даже торговые обозы. Степные варвары пару раз нападали на Холм-Эст, пытаясь уничтожить чужаков, но древние стены выстояли.

Во время второй осады защитники замка устроили ночную вылазку, после которой остатки орды, окружавшей Холм-Эст, в панике бежали в свои степи. Во время этой резни — а это было именно резней, потому что варвары были застигнуты врасплох и почти не сопротивлялись, — в спину Эда Халлака вонзилась арбалетная стрела. Смерть настигла его мгновенно, и никто не мог понять, что это — случайность или злой умысел. Прошло несколько дней, и однажды глубокой ночью стражник, дремлющий у входа в опочивальню юного лорда Вэлда Халлака, очнулся и расслышал шаги, доносящиеся из глубины гулких коридоров… Через некоторое время он разглядел в бледном свете восковых светильников приближающегося к нему Дриза Кардога, брата владетеля Холм-Гранта, который этой ночью не числился в карауле. Стражник притворялся спящим до того момента, как Дриз приблизился к нему вплотную, а потом кинулся на него. Схватка была скоротечной, но прежде чем меч Дриза нашел щель в доспехах стражника, весь караул сбежался на звон металла. Ночь была темной, а деревья плотной стеной стояли прямо под стенами замка. Никто и не смог помешать злодею скрыться, а погоня с рассветом вернулась домой. Впрочем, никто особо не переживал — все знали, что шансов выжить у преступника немного. И никто не мог знать, что Дризу всё-таки удалось незамеченным пройти через владения лесных варваров и избежать нападений диких зверей. Порой ему попадалась на пути всяческая нечисть, но ни одна тварь почему-то его не тронула. И он, промышляя в пути разбоем, чрез год добрался-таки до Холм-Гранта, фамильного владения своего рода.

Он не ожидал теплого приема — он его и не получил. К лорду, родному брату, Дриза доставили без оружия, закованного в кандалы. Их встреча началась в пыточной камере, из которой редкий узник выходил живым, а завершилась за вечерней трапезой в кабинете лорда. Они поняли друг друга и сочли каждый для себя, что друг из друга могут извлечь выгоду. Дриз получал убежище, но при условии, что без разрешения лорда не покинет своей комнаты, отделенной от опочивальни владетеля Холм-Гранта бронзовой дверью на трех замках. Но зато Дриз пообещал подменять лорда во всех вылазках, которые требовали умения работать мечом и храбрости. Когда Дриз облачался в фамильные доспехи Кардогов и скрывал лицо под маской из золоченой бронзы, его невозможно было отличить от старшего брата.

Итак, 7-го дня месяца Ливня Дриз вместо своего господина отправился за шкурой белого вепря. Всадники построились плотной цепью и, гремя оружием, направились к побережью Великих Вод, рассчитывая выгнать вепря на самый берег, чтобы там без лишних хлопот добить его. Нужно было пройти не более десяти лиг по безлесной обглоданной ветрами равнине, а потом без лишнего шума перейти прибрежную полосу, которая была всего две лиги шириной, но принадлежала Холм-Веллу. Это было рискованно — ни один лорд не потерпел бы чужую охоту на своей земле, но Дриз знал, что, преследуя добычу по обширным лесам и болотам Холм-Гранта, он подверг бы себя еще большей опасности. Дело в том, что за последние десять лет лорд Кардог так и не удосужился создать ночную стражу, и оборотни в его землях чувствовали себя чуть ли не хозяевами, как только наступала ночь. Землепашцы вынуждены были самостоятельно защищать свои селища, а дружина хоть и была самой многочисленной среди всех Холмов, охраняла только замок и несколько пограничных застав, которые служили не столько для защиты от внешних вторжений, которых в последнее время почти не было, а только для того, чтобы задерживать беглецов, желающих покинуть родную землю. Лорд своим указом запретил землепашцам покидать землю без его личного разрешения, которого он никогда никому не давал и давать не собирался. Нарушители запрета, пойманные на границе, становились личными рабами лорда и лишались всего имущества…

Всадники цепью приближались к берегу, миновав пограничные камни Холм-Велла. Большая их часть за время пути растерялась в темноте, и теперь за Дризом следовало не более полутора дюжин дружинников. Это было даже к лучшему — большому отряду было бы труднее остаться незамеченным на чужой территории. Обреченные вепри, то ли трое, то ли четверо, мелькали впереди, а за ними уже просматривалась белая полоса прибоя. Дриз уже почти настиг ближайшего из них, уже приложил к тетиве лука оперение стрелы, но вдруг на его пути непонятно откуда возникла тройка всадников на черных конях в черных плащах и черных доспехах, утыканных многочисленными шипами. Загнанные вепри летели прямо на них, но вдруг с визгом затормозили и, пытаясь свернуть в сторону, просто свалились замертво.

Дриз жестом приказал своим дружинникам остановиться и начал медленно приближаться к предводителю незнакомцев, лицо которого скрывала накидка такого же черного цвета, как и всё остальное. Когда они сблизились на расстояние пяти локтей, черный всадник отбросил назад капюшон, и Дриз не смог разглядеть черт лица, всё его внимание приковали глаза, два красных уголька, тусклых, но ослепляющих, холодных, но зовущих. Через мгновение красное свечение погасло, и Дриз рассмотрел-таки, кто перед ним. Это был вовсе не всадник, это была всадница, причем лицо ее было так холодно и прекрасно, что едва ли могло принадлежать кому-либо из смертных. Она казалась изваянием из голубого мрамора, и Дриз даже вздрогнул от неожиданности, когда эти каменные губы разомкнулись.

— Молчи и слушай, благородный эллор! — Голос ее был низким и сильным, он, казалось, проникал в само сознание и сковывал волю. — Молчи и слушай! Мы давно ждали этой встречи… И ты тоже ждал ее. Ты готовился к ней всю жизнь, не признаваясь в этом самому себе. Не спрашивай, кто я. Со временем узнаешь сам. А пока пойми главное: только с моей помощью ты сможешь добиться того, чего всегда хотел. Только с моей помощью ты сможешь получить ту власть, без которой ничто тебе не в радость. Лишь с моей помощью ты сможешь возвыситься над той ничтожной жизнью, которая достойна лишь смертного. Забери свою добычу и возвращайся. Когда мы увидимся вновь, ты уже станешь одним из нас. Ты готов и сейчас, но срок еще не настал…

Голос продолжал звучать, но слова уже сливались в торжественную и грозную музыку. Исчезли волны прибоя, исчезла красавица, казавшаяся мертвой, исчез пронизывающий холодный ветер… К нему вернулись картины из самых сокровенных снов, после которых он просыпался с чувством нечеловеческой радости. Огромная площадь, полная народу… Нет, не народу — здесь только благородные эллоры в полном вооружении, они приходят еще и еще, и каждый преклоняет колено, и каждый замирает, глядя с ужасом на него, Дриза Великолепного, лорда лордов, в сокровищнице которого мирно покоятся короны всех Холмов, и только он знает, где покоятся тела их бывших владельцев…

— Нас видели вместе… — пробормотал Дриз, вновь увидев свою собеседницу, которая показалась ему еще прекрасней.

— Оглянись! — Голос прозвучал мрачно, но насмешливо.

Дриз оглянулся — все его спутники и их кони, утыканные арбалетными стрелами, валялись на прибрежных камнях. Он еще раз глянул на всадницу, но увидел лишь безлюдный берег — она и ее черные спутники исчезли, растаяли во тьме.

Дриз легко соскочил с коня и вдруг почувствовал, что не ощущает веса тяжелых доспехов. Он взвалил на себя тушу вепря, которую с трудом могли бы поднять трое здоровых мужчин, ударом ноги раздробил оказавшийся на его пути булыжник. И вдруг голос незнакомки прозвучал вновь, слышный только ему одному: «Это первый мой дар, лорд лордов. Первый, но не последний…» А потом после паузы, заполненной шумом прибоя, до него донеслось: «При встрече называй меня Хозяйкой…»

Обратно он пошел пешком, неся на себе добычу, потому что конь в ответ на его зов испуганно заржал и скрылся в темноте. Вскоре он начал встречать отставших всадников. Вепря, как положено, привязали к двум копьям. Еще не рассвело, когда охотники внесли тушу в высокие ворота Холм-Гранта. Молча Дриз вошел в опочивальню лорда Кардога, который, казалось, дремал в своем кресле. Ладонь его правой руки лежала на рукояти меча. Лорд считал своего родственника сумасшедшим и ожидал от него любых сюрпризов. Впрочем, тот давно бы нашел способ покончить с лордом, но тогда пришлось бы никогда не расставаться с маской.

— Где моя шкура? — спросил лорд, приоткрыв один глаз.

— Твоя шкура пока на тебе, братец… — усмехнулся Дриз, сбросив с себя маску и шлем. — Привели мне новую рабыню?

— Ну, как же без этого… — радушно ответил лорд. — Надеюсь, этой тебе хватит на недельку.

Каждая новая рабыня, угодив в келью Дриза, видела его лицо, и, конечно, у нее не было никакой надежды выйти оттуда живой. Как только она ему надоедала, он обязан был лично ее задушить, а тело выбросить из окна башни. Обычно соглядатаи лорда успевали убрать тело до того, как кто-нибудь из посторонних его увидит, но не всегда. Слухи о творящихся в замке жестокостях всё больше смущали и устрашали челядь, дружинников и землепашцев.

Неожиданно даже для себя самого Дриз ударом ноги выбил из-под лорда кресло и показал ему язык. Пока Кардог-старший барахтался на полу и пытался подняться, опираясь на обнаженный меч, Дриз, загадочно улыбаясь, произнес:

— Мой лорд, ваша добыча ждет вас в прихожей. Я надеюсь, шкуру с нее содрать вы сможете сами.

Перешагнув через своего господина, Дриз прошел в келью и задвинул за собой засов. Рабыня, потерявшая от страха дар речи, забилась в самый темный угол, но он, даже не взглянув в ее сторону, не снимая с себя доспехов, упал на лежанку. Он предчувствовал, что сон, который суждено ему сегодня увидеть, будет лучшим сном в его жизни…

Никто не мог заглянуть в его сон — ни летописцы, ни ведуны, ни лорд, продолжавший дремать в своем кресле. Для всех лорд Кардог оставался владетелем Холм-Гранта, а его брат — клятвопреступником и убийцей, сгинувшим когда-то во владениях варваров. Только в Холм-Готе Святитель Лист, проснувшийся задолго до рассвета, обмакнул в обсидиановую чернильницу перо легендарной птицы Сирри и вывел на тонком пергаменте: «7-го дня месяца Ливня года 706-го Зло проникло за стены Холмов…»

Глава 3

Дело не в том, что слава обходит достойных, просто достойные за нее не слишком цепляются.

Комментарии к «Заповедям» лорда Карола. Автор неизвестен

— Юный лорд, что вы желаете узнать сегодня? — спросил Ион, пряча улыбку в седой лохматой бороде. Он знал, что Юм Бранборг, наследник Холм-Дола, не слишком усерден в изучении истории и словесности.

Пять восковых светильников на бронзовых подставках в виде давно забытых всеми южных цветов освещали дубовый стол, тщательно оструганный, но лишенный резных украшений, столь же простую лежанку, укрытую парой медвежьих шкур, и два трехногих табурета. Юм стоял возле высокого узкого окна, закрытого ставней, и рассматривал длинный кинжал работы какого-то древнего мастера времен, предшествовавших Великому Походу.

— Если бы я мог выбирать, учитель, — отозвался он, не отрывая взгляда от клинка, — я бы занялся фехтованием с мастером Олфом. Но я буду стараться запомнить и понять всё, что вы мне еще скажете, хотя мне не ясно, зачем это надо будущему лорду.

— Владетель Холма должен быть не только умелым воином, но и мудрым правителем. Те знания, которые вы получите от меня, помогут вам разумно использовать свою власть, — ответил Ион и жестом предложил юному лорду садиться, это означало, что урок будет долгим.

Юм угрюмо уселся на табурет, но Ион понимал, что суровость эта больше показная, чем настоящая. Просто у мальчишек, будущих воинов, было принято демонстрировать свое презрение к книжным наукам. Старик-летописец знал, что на самом деле Юм ждал его с нетерпением, потому что вчера Ион начал рассказ о Великом Походе и прервал его на самом интересном месте.

— Итак, лорд всех лордов Карол Безутешный призвал на совет высокородных эллоров, воинских начальников, вождей союзных племен, даже выборных старост землепашцев и мастеров ремесленных гильдий. Конечно, он мог бы просто приказать, и все бы подчинились, но как разумный правитель он понимал, что любой человек выполнит свое собственное решение лучше, чем приказ господина. А решиться предстояло на трудный шаг… Только что была одержана очередная победа над темнокожими варварами, приплывшими из-за моря на многовесельных лодьях. Сходя на берег, они сжигали свои суда, показывая тем самым жителям Великого Холма и подвластных ему земель, что война будет только на уничтожение одного из противников.

Варвары были побеждены и уничтожены, но за четвертый год это было четвертое нашествие. Немногие темнокожие, захваченные в плен, под пыткой признались, что за четвертым вторжением последует пятое, а если понадобится, то и шестое. Их племена были неисчислимы, и в поход отправлялось столько людей, сколько помещалось в построенные за год лодьи.

Земли Холма тянулись вдоль побережья Пряного моря на многие сотни лиг, они были богаты и плодородны, там произрастало много такого, о чем остались только смутные воспоминания, и немало находилось охотников поживиться за счет наших предков. Но столь тяжелых и продолжительных войн, столь упорного и безжалостного противника еще не появлялось никогда. За четыре года войско лорда Карола уменьшилось вдвое, половина селищ была сожжена, половина земель не возделывалась, потому что землепашцы перестали верить в то, что им удастся собрать урожай. Возможно, еще год или два удалось бы продержаться, но затем последовала бы неизбежная гибель всего народа, воздвигшего неприступные стены Холма, накопившего множество знаний, более никому неведомых, открывшего множество секретов ремесел, незнакомых другим племенам, пребывающим в дикости.

Отряды отдельных эллоров давно уже предпринимали походы на север через земли степных и лесных варваров, у которых тогда еще не было союзных вождей. И было известно, что далеко-далеко за степями, лесами и горными хребтами лежит обширная земля, свободная от людей, но пригодная для жизни. Правда, там можно было собрать лишь один урожай в год, и многое, что произрастало на берегах Пряного моря, там не могло прижиться. Например, янтарная ягода, из которой делалось густое золотистое вино, и многие другие плоды земли, названия которых сохранились в древних рукописях, а вкус неведом никому из ныне живущих в Холмах.

Чтобы спасти себя, целый народ должен был покинуть места, которые обживались сотни лет. Предстояло разрушить свои дома, превратить в пепелище край, прекраснее которого ничего не было под небесами — ни тогда, ни тем более теперь…

— Вы не утомились, юный лорд? — внезапно прервал свой рассказ Ион.

Юм слегка вздрогнул, поднял глаза и вновь увидел худощавое морщинистое лицо учителя. А еще мгновение назад перед ним проплывали удивительные картины никогда не виданной им жизни… Людской поток гигантской змеей двигался по бескрайней степи, бесчисленные повозки везли стариков и детей, женщины шли рядом налегке, а мужчины несли на плечах огромные парусиновые тюки. Невдалеке мелькали отряды вооруженных всадников, охранявших бесконечную колонну. Сон был настолько реален, что казался явью.

— А кем были эти темнокожие варвары? Они что — вроде нынешних оборотней? — спросил Юм, делая вид, будто он и не засыпал вовсе.

— Нет… Конечно, нет… — ответил Ион, посмотрев на пять светильников, при свете которых спящий человек запоминал и понимал больше, чем бодрствующий. — Это были люди, обыкновенные люди. Просто их предки из поколения в поколение жили под таким жарким солнцем, какого не доводилось видеть ни нам, ни нашим предкам. Оно опалило их кожу и въелось в нее. Это подобно мозолям на руках мастерового. Человек с нежной ладонью, едва взяв в руки инструмент, собьет кожу, так и северный человек со светлой кожей был бы просто сожжён безжалостным солнцем юга. Это были обыкновенные люди, хотя никому не известно, что гнало их на север. Точно так же нас пытались покорить лесные варвары два века назад, но мы оказались сильнее…

— Продолжайте, учитель? — почти потребовал юный лорд, снова устремив свой взгляд на пять восковых светильников. Он уже понял, что именно они, их ритмично мерцающий свет, даровали те чудесные видения, которые сопровождали рассказ Иона.

— Ранней весной несметное число людей всех званий и сословий двинулось на север. Степные варвары не посмели напасть на них и пропустили через свои земли. Возможно, лорд Карол заплатил им щедрую дань. Впрочем, с этим народом и до Великого Похода долгое время поддерживался непрочный мир, который удавалось сохранить силой оружия и выгодной торговлей. Но вскоре на пути встали непроходимые леса, через них приходилось порой прорубаться, и на отряды лорда начали нападать вооруженные дикари — племена эссов, саабов и другие лесные варвары. Они были тогда немногочисленны, и войска лорда Карола могли бы просто уничтожить их, чтобы освободить земли для соплеменников. Но этого делать не стали… Лесные варвары ни разу не напали исподтишка на колонну безоружных людей, поэтому повода для мести не было. К тому же земля, обильно политая кровью, не слишком пригодна для жилья. Народ, поселившийся в таких местах, всегда в опасности. Слишком часто пришлые завоеватели истребляли себя в бесконечных раздорах, погибали от неведомых болезней или становились столь кровожадными, что соседи воспринимали их как бедствие для себя и, объединившись, уничтожали, не жалея сил. Кстати, летописцы той эпохи считали, что темнокожие племена потому и старались покинуть свою родину, что она была проклята и насквозь пропитана кровью многочисленных войн. Хотя и на земле наших предков они тоже не прижились… Через двести лет после Великого Похода мореплаватель Эрик Балтор из Холм-Гота отправился извлекать из земли предков закопанные там святыни, которые невозможно было переправить сухопутьем. На месте Холма он обнаружил руины, а вокруг на сотни лиг протянулось безлюдье. Темнокожие варвары то ли вымерли, то ли вернулись в Страну Раскаленного Солнца. Но и кочевники-степняки еще не начали там селиться…

— А что там сейчас? — спросил Юм, не отрываясь от своих видений.

— Вернись, — негромко, но твердо сказал Ион и, подойдя к столу, надел бронзовые колпачки на два из пяти светильников. Теперь горело только три огонька, и картинки, плывшие перед взором юного лорда, начали подергиваться дымкой и плавно растаяли… — Ты слишком глубоко погрузился в живые картины. Бывали случаи, когда люди оставались там навсегда.

— А то, что я видел, — оно так и было на самом деле? — спросил Юм после недолгого молчания. Ему потребовалось хоть и небольшое, но усилие, чтобы поверить в реальность дубового стола, медвежьей шкуры на лежанке, грубого камня стен и стоящего напротив учителя.

— Нет, мой мальчик, — ответил Ион, — увидеть реальное прошлое могут только Служители Храма после сложного тайного обряда или опытные сильные ведуны. Они иногда заглядывают в прошлое, но только если это необходимо. Слишком много сил отнимает у тех и у других возможность заглянуть туда. А ведуны к тому же расплачиваются за это годами своей жизни. А то, что видел ты, — всего лишь твое представление о прошлом. Просто так тебе легче запомнить мои уроки. — Учитель загасил еще два светильника, и келью окутал тревожный полумрак.

— Мне кажется, я и сам смогу погружаться в живые картины… — вслух подумал Юм, заворачиваясь в медвежью шкуру.

— Сможешь… — отозвался Ион, — Но сперва я научу тебя, как надо защищаться от них, как не стать их рабом, как не выпустить в реальный мир рожденные тобой образы. Не открывай сегодня ставен — ночь будет ветреная и морозная. К тому же в Холм-Итте недавно видели каких-то крылатых тварей, прилетевших с севера.

— Почему нечисть так расплодилась в последнее время? — выглянув из-под шкуры, спросил Юм.

— Пусть об этом думают служители Храма… Я догадываюсь, почему в мире появилось так много нелюдей, но не знаю, что с этим делать. Главное, чтобы они не проникли за стены Холмов. Пока стены нас защищают, у нас есть время искать причину… — Ион заметил, что юный лорд уже не слышит его, погрузившись в сон, и тихонько вышел из кельи, бесшумно затворив за собой дверь.

Непроглядная ночь неслась навстречу, конь на скаку тревожно ржал, но властная рука хозяина заставляла его мчаться вперед. Меч позвякивал в ножнах при каждом скачке, из-под тяжелого шлема сочился густой соленый пот. Во тьме таились оборотни и прочие неведомые твари. Вдруг впереди мелькнули два красных глаза, потом еще, еще и еще. Со скрипом распахнулась огромная зубастая пасть и тут же с грохотом захлопнулась… Юный лорд открыл один глаз, пытаясь сообразить, что же его разбудило. Вновь заскрипела оконная ставня и резко захлопнулась от порыва ветра. Вылезать из-под теплой шкуры не хотелось, но тут ставня хлопнула еще раз, и холодное дуновение влажного воздуха загасило последний светильник. Темнота, казалось, забралась под шкуру и, просочившись сквозь рубаху, прилипла к телу. Юму стало не то чтобы страшно, но как-то не по себе. Он, волоча за собой шкуру, сполз с лежанки, нащупал в темноте шнурок сигнального колокольчика, чтобы вызвать слугу и приказать ему принести огня, но в этот момент сквозь полураскрытые створки ставен в келью протиснулся белый голубь и, нахохлившись, уселся в оконной нише, не обращая никакого внимания на хозяина. Юм подошел поближе, выглянул в окно, за которым низко над горизонтом плыла бледно-красная полная луна. Низко стелющийся туман, огибавший чахлые деревца, впитывал ее тяжелый свет… Юм неторопливо, стараясь скрыть собственный страх от себя самого, закрыл ставни на обе задвижки.

В темноте голубь казался пятнышком тумана, проникшего в келью снаружи. Юный лорд взял лучину из кучи, сваленной возле камина, вышел в безлюдный коридор, освещенный одиноким факелом, торчащим из стены, запалил от него щепку и вернулся к себе. Он зажег три светильника, чтобы получше рассмотреть своего ночного гостя. Голубь был самый обыкновенный, голубь-вестник, похожий на тех, что были на голубятне лорда. В каждом Холме держали сотни по две почтовых голубей, каждый из которых был обучен своему маршруту. Но если бы это был вестник из другого Холма, он сел бы на сторожевую башню, а не влетел бы в первое попавшееся окно…

Юм осторожно взял его в руки и нащупал на правой лапке повязку. Голубь действительно был почтовый, и письмо было при нем. На мгновение задумавшись, не позвать ли всё-таки стражника, Юм снял-таки повязку, и в руке его оказался лоскут редкой дорогой материи, завозившейся в Холмы из далеких восточных стран через земли варваров. Но, увы, начертанные на нем знаки были в большинстве своем размыты, а те, что сохранились, никак не складывались в знакомые слова.

Посадив голубя на плечо, Юм вышел в коридор и направился по винтовой лестнице вверх, к келье своего учителя. Он уже постучал массивным кольцом в дверь, но заметил, что она заперта на засов снаружи. Значит, Ион куда-то ушел среди ночи… Почему-то юному лорду совсем не хотелось возвращаться в свою келью, ему казалось, что там его подстерегает какая-то опасность. Спать уже совершенно не хотелось, и он решил подняться на верхнюю площадку сторожевой башни — там, по крайней мере, стояли стражники. Юм иногда ходил туда по ночам. Стражники не выдавали его маленькую тайну, стараясь сохранить добрые отношения с будущим господином.

Позади остались последние ступени, и над головой вспыхнуло звездное небо. Юм огляделся и заметил, что на дозорной площадке никого нет. Вдруг голубь на плече заволновался, издавая тревожный клекот, и, сорвавшись с плеча, упорхнул вниз в проем лаза. А с неба раздалось хлопанье тяжелых крыльев, и какая-то тень перечеркнула лунный свет. Взвизгнули две арбалетных тетивы, и пара свистящих стрел из соседнего лаза устремилась куда-то в ночь. Сверху раздался вопль «Ар-рахма!», и крылатая тварь размером с теленка шлепнулась на каменный пол в пяти локтях от Юма. Стрелы торчали из нее, но она еще шлепала перепончатыми крыльями и щелкала клювом, полным отборных зубов. Откуда-то выскочили стражники — один, два, пять — и начали мечами кромсать этот ужас, упавший с неба. Юм стоял как окаменевший, глядя на издыхающее чудовище. И к нему уже спешил Ион, появившийся на площадке вслед за стражниками.

— Что вы тут делаете, мой юный господин? — спросил он настолько сурово, насколько вообще было дозволительно обращаться к наследнику.

— Вот… — только и смог проговорить Юм, протягивая ему лоскут, принесенный голубем.

Ион осторожно извлек его из непослушных пальцев мальчишки, развернул и крикнул через плечо стражникам: «Огня!» Два факела тут же вспыхнули у него за спиной, осветив загадочные знаки.

— Разбудите Олфа! Пусть он придет в мою келью, — сказал Ион столпившимся за его спиной воинам. Взглянув на останки летучей твари, он добавил: — А это сложите в серебряное корыто. А на этом месте разложите костер, и пусть горит до утра.

Он тронул за плечо юного лорда и жестом пригласил его спускаться вниз. Когда Юм ступил на лестницу, откуда-то выпорхнул голубь и уселся ему на плечо.

— Так вот за кем гналась эта тварь, — сказал Ион и слегка подтолкнул Юма вниз. — Пойдем. Я постараюсь прочесть, что там написано. Похоже, что это недобрые вести.

Келью Иона, собственно, и кельей-то трудно было назвать. Она была бы просторней опочивальни лорда, если бы не многочисленные полки, уставленные древними фолиантами в дубовых переплетах, свитками рукописей, старинными сосудами из бронзы, серебра и стекла, шкатулками, коробочками с надписями, понятными только хозяину. Место оставалось только для узкой лежанки, письменного стола, пары табуреток и лавки, стоящей возле камина. Ион подбросил дров в угасающий очаг и лучиной зажег все светильники, стоявшие на столе. Потом он развернул послание и начал по букве переносить его на восковую табличку.

Неслышно вошел Олф и, боясь лязгом оружия отвлечь Иона от работы, тихонько встал возле двери. Юный лорд смотрел на учителя почти с благоговением. Почему-то именно сейчас он вспомнил фразу, сказанную ему храмовым Служителем Герантом из Холм-Гота, когда тот вручал ему охранительный талисман: «Твоего почтения достоин всякий, кто превосходит тебя в чем-то большем, чем титул и богатство. Ценность имеют знания, умения, доблесть и доброта. И не следует чрезмерно гордиться тем, что достается по наследству…»

Ион продолжал внимательно разглядывать клочок ткани с размытыми письменами, порой поднося его почти вплотную к светильнику, и вдруг, видимо, нагревшись от близкого огня, на нем проступил знак — крест, заключенный в кольцо.

— Знак ведуна! — не сдержал возгласа Олф.

— Да… Это послание отправил какой-то ведун-отшельник. Он не называет здесь своего имени. Наверное, решил, что не это главное… — неторопливо произнес Ион. — Сейчас я прочту всё, что удалось разобрать: «В ледяной пустыне — источник Зла. Источник гибели… Люди Холмов, грядет… могут сломить последний… Серебрите мечи…» Дальше ничего разобрать невозможно.

— Учитель, а может быть, это чья-то шутка? — спросил Юм, которому почему-то стало страшно.

— Крылатая тварь преследовала голубя. По пустякам она не стала бы мчаться в наши края, — ответил Ион.

— И что делать будем? — спросил Олф, присев на скамью у камина.

— Прежде всего надо дождаться рассвета, — отозвался Ион. — Для того, чтобы принимать решения, нужен свет дня. Дневные мысли всегда отличаются от ночных. К тому же решать, что делать, может только лорд, а наше дело — лишь советовать. А лорда сейчас будить не стоит.

За дверью раздался топот тяжелых сапог. На пороге показались два стражника.

— Там это… — начал было говорить один, но запнулся.

— Туша той проклятой твари начинает срастаться! Что делать? — выпалил другой. Было заметно, что оба здорово напуганы.

На секунду все замерли. Дрова в камине трещали, ветер завывал в дымоходе…

— Наверное, стоит ее сжечь… — предложил Олф.

— Да, сжечь, — согласился с ним Ион. — А пепел ссыпать в серебряный сосуд. И побыстрей, а то придется убить ее еще раз.

Глава 4

Желчь плоскобрюхой ящерицы тапры следует смешать с птичьим пометом, полежавшим на морской гальке не менее шести лет, и добавить в корневой сок белого цветка. Чтобы не чувствовалась горечь, лучше добавлять в терпкие вина. Действует медленно и безболезненно.

Рецепт яда

Лорд Кардог, владетель Холм-Гранта, поздним утром, развалившись на ворохе шкур белых вепрей, принимал доклад секретаря.

— Участились случаи бегства землепашцев из ваших владений. Если раньше бежали только нищие, которым нечего терять, то теперь снимаются целые селища. Часто беглецы сжигают свои дома. Лорды демонстрируют свою враждебность вам, пропуская беглецов через свои земли в сторону Вольных Селищ, а наиболее искусным мастерам предлагают остаться у себя.

— Усилить заставы на рубежах! Днем и ночью патрулировать дороги! Всех пойманных записывать в мои личные холопы!

— Нижайше прошу прощения, но этот приказ, мой лорд, противоречит Заповедям Карола Безутешного. Лорды могут объявить нам войну, и в Холм-Готе их благословят…

— Потому и прозвали Карола Безутешным, что он давал такие Заповеди. Здесь мое слово — закон! Большинство моих предков ставили себя выше заповедей, придуманных не ими. И вот результат: я владею самым обширным Холмом, и если не я, то кто-то из моих потомков станет лордом лордов.

После окончания Великого Похода эллору Кардогу, оруженосцу самого Карола Безутешного, достались чуть ли не лучшие земли на побережье Великих Вод. Но его потомки еще до заключения союза против варваров успели оттяпать у соседей немалую часть их уделов, а старый Холм-Эл был вообще разрушен, его хозяева были изгнаны и обосновались на границе диких земель. Кардоги продолжили бы завоевания, но Служители Храма Творца пригрозили им, что прекратят совершать Таинства в часовнях Холм-Гранта и прекратят в этой земле врачевать, предрекать и советовать. Самих лордов это, возможно, и не остановило бы, но войска отказались воевать, какое бы вознаграждение им ни сулили.

— Пришла странная депеша из Холм-Дола, — продолжил доклад секретарь. — Там копия какого-то странного письма, полученного ими неведомо откуда, но лорд Бранборг считает, что это важно…

— Так и отдай его ведунам, пусть истолкуют, — небрежно сказал лорд.

— Им я уже показывал. То молчат, то посылают к Храму, мол, только Служители могут объяснить, — ответил секретарь. — Я подозреваю, что они и сами всё знают, но боятся произнести слова, за которые придется ответить…

— Гонец в Холм-Гот послан?

— Еще затемно! Завтра к вечеру должен вернуться с ответом, если, конечно, попы не будут думать слишком долго.

— Значит, это обсудим позже. Что еще?

Секретарь склонился к уху лорда и стал говорить полушепотом, хотя и так никто не мог их подслушать:

— С вашим братом, мой лорд, происходят странности… Он уже три дня не притрагивается ни к пище, ни к вину, сидит неподвижно в странной позе и чего-то бормочет.

— Он и раньше был слегка придурковат. — Любые упоминания о Дризе с некоторых пор вызывали у лорда чувство досады.

— В таком состоянии, мой лорд, он может быть для вас опасен…

— Хорошо! Если до вечера он не придет в себя, пришли кого-нибудь придушить его или прирезать… С ним теперь хлопот больше, чем от него толку. А мечом размахивать я и сам еще не разучился.

Лорд жестом дал понять, что на сегодня с него хватит новостей, и после того, как секретарь, пятясь, скрылся за дверью, протянул руку к шкатулке, стоявшей рядом на изящном резном столике. В шкатулке лежал драгоценный порошок, обостряющий ум и отгоняющий печали. Ведун, который его составил, хранил в секрете рецепт, передаваемый в его роду по наследству. По наследству передавали они и службу у Кардогов, которая обеспечивала им безбедную жизнь. Впрочем, вряд ли составителя порошка можно было назвать ведуном — он был всего лишь аптекарем, знавшим единственный рецепт. Всё остальное было забыто еще его прапрадедом.

Лорд бросил щепотку порошка в бокал с клюквенным вином и, отпивая маленькими глоточками, ждал, когда в голове настанет просветление, ждал состояния, когда сами по себе придут ответы на вопросы. Постепенно в его мозгу проснулись два голоса, каждый из которых принадлежал ему самому, и начали неторопливый разговор, неслышный постороннему уху:

— Как остановить беглецов?

— Есть два способа… Первый прост, но опасен… Можно объявить всех землепашцев своими личными холопами. Кое-кому из соседних владетелей эта идея может понравиться, и они последуют нашему примеру. И тогда можно будет уже не обращать внимания на Заповеди Безутешного. Но тогда придется гораздо щедрее вознаграждать дружину — работы у них прибавится, и если не отдавать им две десятины доходов Холма, они могут и сами податься в бега вместе с конями и оружием. Второй способ сложней… Он хоть и надежен, но не в нашем характере. Можно по примеру других лордов создать ночную стражу… Землепашцы бегут не потому, что им не нравится их лорд. Ни один лорд не нравится землепашцам… Они бегут от ночных оборотней, которым неплохо живется в наших владениях. Но воевать с оборотнями — тоже дорогое и опасное занятие…

— Что означает послание из Холм-Дола?

— А это — смотря как к нему отнестись… Может быть, это просто чей-то пьяный бред. Ведуны, объевшись мухоморов, и не такое выдумывали. А если и вправду происходит что-то серьезное, то мы об этом еще услышим. А когда это произойдет, надо будет извлечь наибольшую выгоду. Если будет война, нам надо будет стремиться стать верховным военным вождем. Если войны удастся избежать, можно заявить, что мир сохранен благодаря нам, потому что мы не начали в свое время паниковать… А если неведомый враг начнет одолевать, то, может быть, стоит ему помочь…

— Что мне делать с братом?

— Убей его, не дожидаясь вечера! В нем и раньше человеческого было меньше, чем в любом из Кардогов. С ним что-то случилось на охоте… Погибли все, кто был рядом с ним, а он остался невредим. Сейчас он более опасен, чем полезен… Убей его! — С этими словами неведомый собеседник, заменяющий ему разум, покинул лорда.

Действие порошка иссякало, и Кардог начал тупо рассматривать кинжалы, лежавшие на столике рядом со шкатулкой. «Нет, этот коротковат, — подумал он, выбирая оружие братоубийства. — Может быть, вон тот, с широким лезвием? Нет, если не оставить его в теле, всю комнату кровищей заляпаю…» В конце концов он выбрал длинный тонкий стилет с изображение молнии на рукояти, неторопливо взвесил его на ладони и спрятал в рукав. Подниматься очень не хотелось, но дело предстояло важное, государственное. Сегодня для блага Холма лорд не поленится встать. Хотя можно и поручить кому-нибудь… Нет, сам… Брат всё-таки… Родная кровь. Родная кровь прольется… Мурлыкая про себя последнюю фразу на мотив застольной песенки, лорд направился к портьере, за которой скрывалась тяжелая, обитая бронзовыми пластинами дверь в комнату Дриза. Некоторое время Кардог, гремя связкой ключей, выбирал нужный. Он впервые сам открывал эту дверь. Обычно общение с братом он поручал секретарю. Но вот наконец-то ключ с тремя бороздками послушно вошел в скважину, и замок мелодично щелкнул. Дверь сама отворилась вовнутрь.

Дриз сидел, скрестив ноги, прямо на каменном полу, руками он держался за голову и действительно что-то бормотал. Лорд некоторое время пытался что-нибудь разобрать из его лепета, но среди полной бессмыслицы проскальзывали лишь отдельные бессвязные слова: «…хозяйка….тимся на пиру….орого дара». Лорд подошел к брату вплотную, но тот, казалось, этого не заметил, глаза его были пусты, на лице застыла странная гримаса, нижняя губа свалилась на подбородок. «Жалкое зрелище, — подумал лорд. — Пожалуй, на его труп будет куда приятнее смотреть…» Стилет без усилия проколол кожаный нагрудник, прошел между ребрами и вонзился в сердце. Бормотание тут же прекратилось, и Дриз беззвучно упал вперед, накрыв своим телом орудие убийства. «Нет, дружок, — подумал лорд, — эту игрушку мы у тебя заберем… Эта вещица нам еще пригодится». Он схватил мертвеца за волосы и откинул тело назад. В тот момент, когда лорд взялся за рукоять стилета и потянул его на себя, взгляд его встретился с мертвыми глазами Дриза, в глубине которых разгорались красные огоньки. В меркнущее сознание Кардога ворвался чужой властный голос: «Уйди из этого тела! Уйди по своей воле или я выжгу тебя адским пламенем!»

— Не-е-е-ет! — услышал лорд собственный вопль, и это было последнее, что он вообще услышал. Страшная боль пронзила всё его существо, а душу его втягивал в себя вечный мрак, не оскверненный ни малейшим всполохом света.

В комнате за бронзовой дверью лежало на каменном полу окровавленное тело Дриза. А лорд Кардог, переставший быть самим собой, вытирал стилет о свое бывшее тело. «Получи второй свой дар!» — услышал он далекий голос Хозяйки, и хищная нечеловеческая улыбка нарисовалась на его лице.

Дриз Кардог, лорд Холм-Гранта, возвратился в свою опочивальню, не прикрыв за собой бронзовую дверь. Он возлег на шкуры вепря, дернул за сигнальный шнурок, и по коридорам покатился перезвон колокольчиков. Вскоре к нему с поклоном приблизился секретарь, его верный Сак, самый приближенный из всех приближенных.

— Сак, ты не знаешь, почему я такой беззубый? — спросил Дриз, ощупывая языком зубы, которых действительно оказалось непривычно мало.

— Стоит вам приказать, и лучший ювелир вставит вам зубы из платины, — ответил секретарь, не разгибаясь. — Но я уже имел честь вас предупреждать, что это больно…

— Считай, что я приказал! — рявкнул Дриз. — А теперь слушай мою волю: во-первых, объявить дружине, что плата за службу повышается втрое, во-вторых, я объявляю всех землепашцев Холм-Гранта своими личным рабами. За попытку бегства — немедленная смерть!

У секретаря отвисла нижняя челюсть, и он часто захлопал своими поросячьими глазками.

— И ты, кстати, тоже объявляешься моим личным рабом, — добавил лорд и весело рассмеялся. — И еще — прибери там тело моего братца. Этот греховодник, кажется, отошел в лучший мир. Можешь выбросить его прямо в окно, куда он бросал своих девок.

— Но не лучше ли, мой лорд, сохранить в тайне то, что он вообще был? — попытался по старой памяти дать совет Сак.

— У меня нет секретов от моего возлюбленного народа, — с улыбкой сказал Дриз. — А ты будь скромнее, а то вылетишь вслед за ним. Я тебя предупредил, и это великая милость, которой, кроме тебя, никто уже не удостоится…

Глава 5

Никто не знает, зачем он родился на свет, но умирать тоже никто не хочет, потому что не знает — зачем…

Гудвин Счастливый. Наставление лирникам

— Красотка, может быть, тебя проводить до рощицы? — Молодой стражник, охранявший мост через ров перед воротами замка, прищурил левый глаз, провожая взглядом стройную молодую женщину в сером сарафане и с двухведерной корзиной в руках. — Я бы помог тебе поискать грибков.

Но тут стражник постарше, дремавший рядом, опираясь на древко длинного копья, тряхнул головой и поддал ему под ребра железной рукавицей. Потом он склонился перед женщиной в глубоком поклоне, и она ответила ему небрежным кивком.

— Кто это? — плохо скрывая испуг, спросил молодой стражник у старшего, когда она отошла на почтительное расстояние.

— Вот послужишь подольше — узнаешь… Будь наша ведунья не так добра, она живо превратила бы тебя в пенек, — проворчал старший и начал пристраиваться дремать снова. — Если кто-то будет выходить, прежде чем ляпнуть что-нибудь, меня растолкай.

Ведунья Сольвей направлялась в Шепчущую рощу, зажатую между двумя оврагами в полутора лигах от Холм-Дола. Грибники и гуляющие парочки не часто посещали эту рощу — овраг, пересекавший путь, был глубоким, и не всякому захотелось бы через него перелезать. Сольвей торопилась, рассчитывая засветло вернуться назад. В Шепчущую рощу она ходила почти каждый день, когда не надо было никого врачевать, снимать порчу, слушать Голоса. Пока травы совсем не увяли, а коренья не скрылись под снегом, нужно было пополнять запасы снадобий. А целебный олений мох можно было собирать только сейчас, в середине месяца Ливня.

Вдруг позади раздался топот копыт. Сольвей не стала оглядываться, она на слух определила, что за конь скачет у нее за спиной и что за всадник сидит на этом коне.

— Сольвей, ну почему вы отправились пешком! — раздался мальчишеский голос. — Если вы не хотите брать меня с собой, взяли бы хотя бы коня…

— Юм, насколько я знаю, ваша матушка собиралась с началом третьей дневной стражи дать вам урок придворного этикета, — заметила ведунья, сдерживая улыбку.

— Сколько кому положено отбить поклонов, я знаю и так! А кто сколько должен отвесить поклонов, встретившись со мной, мне и вовсе не интересно, — сердито ответил Юм. — Лучше я помогу вам собрать ваши травы, ведь снадобий не бывает слишком много… К тому же сейчас опасно бродить в одиночестве.

— Оборотни появляются только ночью. От дневного света их трясет, а прямые солнечные лучи их убивают. А сейчас как раз солнце! — воскликнула ведунья серебряным голосом, и в тот же миг солнце выкатилось из-за серого облака.

— Мне кажется, вы и ночью можете добыть солнечный луч! — смеясь, отозвался Юм. — Но нам надо спешить. Дни пошли короткие… — Он помог ведунье забраться на коня впереди седла. Сольвей заметила, что седло закреплено несколько дальше от гривы, чем положено, значит, Юм заранее приготовил для нее место.

— Наверное, твоему Груму нелегко нести двоих, — сказала Сольвей.

Грума уже трудно было назвать жеребенком, но и взрослым конем он еще не был.

— Он должен легко нести на себе воина в полном вооружении и запас пищи на дюжину дней. — Юм перехватил поводья, слегка обняв при этом Сольвей. — А вы невесомы, как пушинка…

Грум, привязанный к березе, негромко ржал на противоположной стороне оврага. Юм привязал его, чтобы тот не спрыгнул с кручи вслед за своим хозяином. Сольвей крохотной лопаткой освобождала от земли ветвистый корень корна, отвар которого заживлял глубокие раны, нанесенные железом, а Юм на другом конце поляны срезал своим кинжалом сочные стебли сон-травы. Кучка серых мухоморов уже лежала на льняной подстилке возле кривого клена — из них можно было сделать и целебную мазь, и смертельный яд. Стало заметно темней, хотя до вечера было еще далеко. Облака сгустились, потемнели, из них посыпался мелкий дождичек, а ветер почти стих.

И вдруг из-за оврага раздался вопль, похожий на хриплый визг раненого вепря, за ним последовало тревожное ржание коня, треск ломаемой березы и топот копыт. Видимо, Грум был так напуган, что сломал дерево, к которому был привязан, и помчался прочь.

Юм, размахивая кинжалом, единственным оружием, которое у него было, помчался на звуки. Он бежал, не оглядываясь, но слышал, что ведунья следует за ним. Впереди показался склон, поросший чахлыми кривыми деревцами, и вдруг вниз по нему скатилась какая-то черная клякса, а короткий порыв ветра донес смрадный запах и хриплое дыхание. Он присмотрелся и разглядел жуткое существо, очень отдаленно напоминающее человека, но поросшее густой черной шерстью. Шкура его дымилась, от нее отваливались клочья. Оно, то рыча, то завывая, перекатывалось по дну оврага, вырывая с корнем деревца и разбрасывая комья земли.

— Сейчас он должен издохнуть… — прошептала Сольвей, догнав Юма и встав рядом с ним.

— Кто он?

— Оборотень… Это и есть оборотень. Он не успел за ночь добраться до укрытия, — почти шепотом начала объяснять ведунья, но тут чудовище остановилось у торчащего на склоне гнилого пня и начало барабанить по нему лапами, не переставая при этом стонать, а потом со сдавленным рыком выдернуло пень из земли. Под ним обнаружилась черная металлическая дверца, в которую оборотень стал биться всем телом.

Сольвей подняла руки к небу и замерла. Лицо ее побледнело, а со лба начали скатываться крупные капли холодного пота. Но в низких плотных облаках образовался крохотный просвет. Солнечный луч на мгновение прорвался сквозь серую пелену и, прочертив стремительную дугу по склону оврага, зацепил своим острием оборотня.

Юм посмотрел на ведунью и увидел, что колени ее подгибаются, и она медленно опускается на мокрую траву.

— Что с вами?! — Юм подхватил падающее тело, глянул на ее лицо и увидел, что зрачки закатились под верхние веки. — Сольвей, что с вами?

Она обхватила сосну и мягко отстранила Юма.

— Сейчас всё пройдет, — почти прошептала она. — Одно дело предвидеть, когда солнце промелькнет между тучами, другое — заставить тучи расступиться перед солнцем. Слишком много сил это отнимает. Сейчас… сейчас эта сосна поделится со мной… я просила… она даст…

Некоторое время она молчала, прижавшись к стволу, нашептывая что-то неразборчивое. Постепенно силы к ней возвращались, но Юму показалось, что прошла вечность, прежде чем они смогли спуститься вниз. От оборотня осталась только паленая шкура и разбросанные вокруг когти и клыки.

На железной дверце, в которую ломился оборотень, обнаружилась кованая эмблема с изображением четверозуба.

— Вот это, похоже, и есть одно из дневных убежищ ночных оборотней, — тихо сказала Сольвей. — И всего в полутора лигах от замка…

— А вдруг там кто-то есть? — Юм ощутил холодную дрожь в груди, и в тот же миг из-за дверцы послышался приглушенный зевок.

Сольвей тоже замерла. Неожиданная встреча с оборотнем могла напугать не только юнца, не только привычного ко всему воина, но и опытную ведунью. Правда, ненадолго — за испугом обычно следовала либо смерть, либо победа.

— Сейчас день… И там кто-то есть… И мы знаем кто, — сказала она, снимая с запястья один из браслетов-оберегов. — Надень это на руку, а если не налезет, хотя бы положи в карман. Найди Грума и скачи в замок за подмогой. Главное — успеть до темноты.

— А вы?

— За меня не надо волноваться. Пока день не кончится, они не посмеют вылезти оттуда, а я ни за что не полезу туда.

Несмотря на испуг, конь далеко не убежал. Он носился кругами по полю, которое начиналось в дюжине локтей от оврага. Грум стремительно помчался к юному лорду, едва услышав условный свист.

Почувствовав беспокойство хозяина, конь мчался галопом к воротам Холм-Дола так, что его не надо было подгонять. На полном скаку Грум влетел на подъемный мост, и Юм уже кричал стражникам: «Позовите Олфа! Гнездо оборотней! Там Сольвей!»

А Сольвей тем временем внимательно рассматривала останки оборотня, героически сражаясь с собственной брезгливостью. От удара солнечного луча все его внутренности превратились в зловонную мякину, а тело почти утратило какую-либо форму. На том месте, где когда-то была шея, ведунья заметила золотую цепочку с ромбовидным кулоном из красного камня, оправленного в золото. Из камня сочилось какое-то зловещее свечение, напоминающее блеск глаз оборотня в ночи. Ночные стражники часто рассказывали о таких камнях, висящих на шее у каждого оборотня, но ни один из них добыть не удалось. Оборотни, погибая, заглатывали их, и обычно никто не решался копаться в их внутренностях, а в пепле костров, на которых сжигали останки, этих камней тоже не оказывалось, они куда-то бесследно исчезали.

Сольвей положила цепочку и кулон в маленькую серебряную шкатулку, которую всегда носила с собой. Она знала: любой амулет Зла теряет силу, если он со всех сторон заключен в серебро. Присев на корточки, она начала рассматривать дверцу, которая, на первый взгляд, да и на второй, была сделана из самого обыкновенного железа, а на эмблеме в виде четверозуба были отчетливо видны следы кузнечного молота. На том месте, где обычно бывает замочная скважина, обнаружилась странная ямка ромбической формы. Поняв, в чем дело, Сольвей вновь достала кулон и приложила его к углублению. Щелкнул механизм замка, дверца чуть приоткрылась, и вдруг кто-то толкнул ее изнутри, и к Сольвей потянулось сразу несколько черных когтистых лап. Она едва успела отскочить, но лапы тянулись всё дальше, стараясь нащупать и схватить ее. Сольвей сорвала с пояса кошелек, зачерпнула горсть мелких серебряных монет и швырнула ее вперед, не глядя. Лапы тут же втянулись в темноту норы и захлопнули за собой дверь. Они пытались высунуться еще раз, но серебряный грош, метко брошенный в темную щель между дверцей и косяком, заставил их убраться восвояси. Но грош был последним, и Сольвей спасало только то, что оборотни об этом не знали. А закат с каждым мгновением приближался ровно на мгновение.

Миновало не меньше полустражи, прежде чем две дюжины воинов, поднятых по тревоге, спустились к ней. Ночная работа требовала дневного сна, и каждый из стражников искренне считал, что наследник Холма разбудил их несколько не вовремя.

— А я вот сейчас вот эту заслонку-то и разнесу! — сразу же воскликнул Олф, отстегивая от пояса внушительных размеров палицу.

— Не надо, — остановила его ведунья. — У меня есть ключ. — Она открыла серебряную шкатулку, и в сгустившихся сумерках зловещий камушек вспыхнул еще ярче. Сольвей подошла к дверце вплотную и, стараясь не коснуться камня рукой, приблизила шкатулку с камнем к углублению в створке. И ей показалось, что камень сам прыгнул в свою ямочку. Сложный механизм замка защелкал, и Сольвей едва успела отскочить в сторону, прежде чем дверца распахнулась. Из темного проема раздались топот и рычание, но стражники тут же выпустили в темноту стаю стрел с серебряными наконечниками. Рык сменился воем, а топот, участившись, начал удаляться.

— На-ка, подержи. — Олф сунул в руки юному лорду густо просмоленный факел, а сам начал высекать искры из двух кусков огненного песчаника. Когда факел разгорелся, начальник ночной стражи бесцеремонно отобрал у Юма факел, лишив его возникшей на мгновение надежды, что, пока стражники будут кромсать оборотней, ему позволят им посветить. Олф передал факел кому-то из стражников, а сам, выставив вперед короткую секиру, первым протиснулся в нору. Стражники один за другим последовали за ним, и вскоре из-под земли послышался звон металла, крики, стоны, словом, нормальные звуки нормального боя. Ночная стража приступила к привычной работе, может быть, самую малость более опасной, чем обычно.

Ночная стража набиралась из лучших дружинников лорда, причем только из тех, кто имел с нечистью личные счеты. За годы, прошедшие с тех пор, как оборотни заполонили ночные леса, погибли многие сотни людей, и гораздо больше просто бесследно исчезло. Причем исчезали в основном взрослые сильные мужчины. И значит, счеты с нечистью имели все или почти все…

Два последних стражника остались снаружи. Один из них то и дело прислушивался к тому, что творится под землей, другой всматривался в густеющий сумрак. За время ожидания никто не проронил ни слова, под землей, казалось, тоже всё стихло.

Дождь усилился.

Время почти остановилось.

Наконец из темного проема норы показался один из воинов Олфа и тут же, поклонившись юному лорду и ведунье, сказал:

— Мастер Олф просил передать, чтобы вы немедля возвращались в замок. Пришлите сюда еще пять дюжин стражников. Мы останемся тут на ночь. Перед рассветом оборотни сюда прятаться придут, а мы им засаду устроим.

— А где остальные? — спросила Сольвей.

— Мы прошли пол-лиги под землей, и конца этому проклятому лазу пока не видно. Забили четверых оборотней, но там еще кто-то прячется… Найдем.

— Раненые есть? — Ведунья нащупала за пазухой мешочек со снадобьями.

— Раненых нет, — ответил стражник. — А которые есть, тем уже не поможешь…

Никто после ужина не покинул трапезную. Слуги унесли почти нетронутые блюда, растопили пожарче камин. Леди Ола ни на шаг не отходила от своего единственного сына и косо посматривала на ведунью Сольвей, считая, что именно она виновата в том, что Юм подвергся сегодня такой опасности. Обитателям замка еще повезло, что леди узнала о случившемся, когда всё было уже позади. Сольвей заранее приготовила успокоительные снадобья на случай, если кто-то перенервничает, ожидая возвращения стражников, но она не решилась бы предложить их леди, которая уже давно недолюбливала ведунью, впрочем, как и всех прочих учителей юного лорда. Ей всё время казалось, что именно из-за них Юм недостаточно почтителен с матерью.

— Сын мой, — отчетливо выговорила она, — не пора ли вам проследовать в свою келью, чтобы отойти ко сну?

Юм вопросительно посмотрел на отца.

— Пусть сидит, если хочет, — сказал Бранборг-старший, рассматривая карту Холма, разложенную на столе. — Всё равно не уснет.

Юм облегченно вздохнул и устроился в кресле поудобнее.

— Может быть, послать к ним еще людей? — спросил у лорда кто-то из сотников.

— Я думаю, Олф сам знает, сколько стражников надо для этого дела, — отозвался лорд, не отрываясь от карты, — Нам остается только ждать.

Ион отложил свиток, который внимательно читал, и спросил у ведуньи:

— Сольвей, а на что была похожа та дверь?

— На дверь, — коротко ответила она, хотя и прекрасно понимала, что имел в виду книжник. — И конечно, она сделана не при помощи заклинаний, я бы почувствовала. Да и нашли бы ее давно…

И раньше, и теперь нередко встречались предметы, созданные кем-то с помощью заклинаний. Чаще всего это почему-то были ложки, похожие на бронзовые. Но почему-то они жгли пальцы тем, кто брал их в руки, а любая пища, если ее зачерпнуть такой ложкой, превращалась в смертельный яд. Мечи, рожденные заклинаниями, рассекали живую плоть, не замечая на пути костей, а доспехи от их ударов разлетались в пыль, и они были бы страшным оружием, если бы хоть один человек мог взять их в руки. Ведуны уже несколько веков назад, изучая сами предметы, раскрыли заклинания, с помощью которых они были созданы, и тут же постарались их забыть — такая страшная уродливая сила была в них заключена. В книгах сохранились только записи заклинаний, способных превратить колдовские предметы в ничто. Но кто, где и когда их создал, для ведунов оставалось загадкой. Только Служители Храма не отрицали, но и не утверждали, что знают ответ…

— Значит, ее сделал обыкновенный кузнец в обыкновенной кузнице… — задумчиво сказал Ион.

— Выходит, уже и люди начали служить Нечистому… — мрачно сказал лорд, откинувшись на спинку резного кресла, стоявшего в трапезной с тех пор, как был построен замок.

— Такое случается, и нередко, — ответил Ион. — Есть масса легенд, преданий, свидетельств, которые это подтверждают. Я могу принести свитки и зачитать.

— Верю, — коротко отозвался лорд, и привставший было Ион снова уселся.

— Во всём нашем Холме не больше дюжины кузен, — решился подать голос Юм, всё еще опасавшийся, что его могут отправить спать. — А в соседних — и того меньше. А издалека тащить такую тяжесть никто не стал бы.

— Ну, у нечисти свои представления о тяжести и о далеке, — проворчал Ион, но в глазах его мелькнуло одобрение. — Но проверить всё равно стоит.

— Пусть на эту дверцу посмотрит мастер Клён, — предложила Сольвей. — Он ведь старшина цеха и, только раз взглянув на изделие, может определить, кто и когда его сделал.

Лорд кивнул в знак согласия, и вновь трапезная погрузилась в тревожное молчание. Слух о том, что неподалеку от замка обнаружено убежище оборотней, как его ни старались скрыть, разнесся моментально и уже оброс огромным количеством подробностей. Например, кто-то уже утверждал, будто оборотни начали рыть подкоп под стены замка и скоро начнут таскать людей прямо из домов. Паника еще не началась, но люди почему-то даже днем перестали выходить за ворота.

— Вот если бы эта тварь, оборотень тот, не припозднилась, мы бы об этом схроне ихнем так и не узнали, — сказал сотник Дан, потирая мозолистой ладонью рукоять меча. — И кто знает, сколько их еще в наших лесах понатыкано. Но чтобы оборотень с кузнечным молотом в лапах или хотя бы с лопатой — ну не верю я в это. Может, не только кузнецов, но и землекопов поищем…

— Оборотню, чтоб копать, лопата ни к чему, — заметила Сольвей. — Им и когтей хватило бы…

Отыскать и завалить землей убежища оборотней казалось верным способом избавиться от них или хотя бы сделать так, чтобы их стало поменьше. Но всякий раз, когда впереди, казалось, маячила слабая надежда на лучшие времена, неожиданно обрушивались новые бедствия. Люди Холмов начали с опаской относиться к любым надеждам.

— Если эти норы копали люди, их вряд ли оставили в живых, — проговорил лорд, подавляя зевок. — Я всё-таки предлагаю всем, кто может, слегка вздремнуть. Всё равно наше решение будет зависеть от успехов Олфа и его стражников.

К началу третьей ночной стражи, когда слуги в пятый раз сменили прогоревшие светильники, в трапезной остались только сам лорд, книжник Ион, Сольвей и сотник Дан. Юный лорд тоже никуда не уходил, но он спал, свернувшись калачиком в большом кресле, стоявшем у стены, и видел странный тревожный сон, в котором он бродил по мрачному лабиринту, и свеча то и дело гасла. И тогда неведомо откуда появлялась Сольвей, давала ему новую горящую свечу и незаметно исчезала.

Лишь перед самым рассветом голос боевого рожка Олфа, знакомый любому жителю Холм-Дола, раздался у ворот замка. Из узких высоких окон трапезной был виден поднятый мост, освещенный огромным торфяным факелом, который всегда зажигали на сторожевой башне, как только темнело. И нетрудно было разглядеть, что все семь дюжин стражников вернулись назад. Но некоторые из подошедших к воротам воинов несли кого-то на себе.

— Не оборотней же они сюда притащили… — вслух подумал Ион, глядя, как стражники ступили на опустившийся мост.

— Такое могло прийти в голову только такому книжному червю, как вы, — с усмешкой отозвалась Сольвей. — Это люди, жертвы оборотней, и они нуждаются в моей помощи.

Олфу, едва он вошел в ворота, сообщили, что лорд ждет его немедленно, и вскоре он уже вошел в трапезную, успев только скинуть плащ и сменить обляпанные грязью сапоги на войлочные краги.

— Мой лорд, — сказал он, поклонившись. — Сегодня удача нас не оставила.

Эрл Бранборг жестом призвал слугу и приказал:

— Большую кружку горячего грога для Олфа! И пусть его стражникам вынесут целую корчагу.

Когда всё было исполнено, Олф уселся на скамью и начал рассказывать:

— Сперва мы ту яму обыскали. Она оказалась похожей на лабиринт, двое стражников там чуть было не заблудились. Нашли там троих оборотней — убили. Там еще были, но мы их искать не стали, просто вход завалили как следует — не откопаются, там и издохнут. А как стемнело, мы напротив, на склоне, затаились и пристрелялись заранее по месту. А как луна взошла, так они и пошли один за другим — по двое, по трое. Мы едва одних успевали завалить да оттащить, как другие заявлялись. Ну, мы стреляли уж с опаской, потому что они, оборотни то есть, на себе всё больше людей тащили, не то чтобы мертвых или пьяных, а одурманенных каких-то…

— Простите, Олф, — прервала его Сольвей. — Мой лорд, я пойду посмотрю, что с этими людьми. Может быть, приведу кого-нибудь в чувство.

Лорд едва заметно кивнул, Сольвей вышла, а Олф продолжил:

— Набили мы их дюжин пять, не меньше. А бедолаги эти — вроде и не ранен никто, а слова сказать не могут, идут еле-еле, будто не видят ничего и не слышат. Пришлось сюда чуть не на руках тащить — дюжина их там с лишним…

Глава 6

Страшна не ночь и не то, что в ней таится, страшен не сон и не то, что его населяет… Страшно лишь не верить в рассвет и пробуждение.

«Врачевание недугов», раздел Книги Ведунов

Постепенно крепкий отвар встань-травы делал свое дело. К вечеру один из людей, отбитых у оборотней, уже почти пришел в себя, да и остальным было уже лучше.

Олф сразу же побежал докладывать об этом лорду, надеясь, что тот отоспался после бессонной ночи. Но нашел он Эрла Бранборга не в опочивальне, а в мастерской, где он занимался заточкой своих мечей. Мастеровых в замке было достаточно, но лорд считал, что свое оружие каждый воин должен затачивать сам.

— Мой лорд! — Олф, помня о важности дела, решился на то, чтобы оторвать своего господина от столь полезного занятия. — Один из них очнулся. Прикажете доставить в темницу для дознания?

— Ну зачем же в темницу… — ответил лорд, поглаживая клинок. — Отведите его в трапезную. Он же не преступник. Сначала пусть его накормят, если он захочет, а потом и меня позови.

Увидев, что лорд никуда не торопится, Олф тоже не спеша вышел из мастерской выполнять приказ.

— Мастер Клён, — обратился лорд к мастеровому, стоявшему возле раскаленного горна. — Сколько у нас в запасе серебра?

— После сбора осенних податей — семь пудов. И еще два пуда пожертвовала гильдия купцов Каменной Дороги, — ответил Клён, не отрываясь от дела. Он как старшина цеха кузнецов должен был вести учет всех запасов металлов в Холме.

— Завтра же надо отправить всё в Холм-Гот для освящения Именем Творца.

— Может, и отправить… Только на дорогах уж больно неспокойно. А там вдоль границы Холм-Гранта везти придется. А там не только оборотней надо опасаться — им-то серебро ни к чему. Знали бы вы, какое отребье набирает лорд Кардог в свою дружину…

— Я-то знаю, — отозвался лорд с суровостью в голосе. — Я-то знаю, мне докладывают о том, что происходит в моем Холме и в соседних. Но откуда об этом можешь знать ты?

— Случаются и такие слухи, которые доходят до последнего землепашца, до самого ничтожного слуги, но никак не до лорда…

Эрл Бранборг на мгновение замер, встретившись взглядом с мастером, и, отложив недошлифованный клинок, подошел к нему на расстояние шепота.

— Твое счастье, мастер, что твой лорд может это понять. Но ты ошибаешься — не бывает таких слухов, — сказал он и, резко повернувшись, вышел из мастерской.

Навстречу ему уже спешил Олф.

— А он говорит, мол, не смею притронуться к господской пище, — сообщил он тут же.

— А что еще он говорит?

— А говорит, лорду всё расскажу, а больше никому. Всё глядел на меня, глядел, а потом как спросит, мол, ты не оборотень… Страху, видно, натерпелся.

Землепашец сидел в трапезной на уголке стула, положив ладони на колени. Когда вошел лорд, он попытался вскочить и согнуться в поклоне, но потерял равновесие. Он свалился бы, если б Олф не успел его подхватить. Дрожь в коленях не отпускала его, но он никак не мог решиться снова сесть.

— Сядь же и успокойся, — негромко, но твердо приказал ему лорд, и землепашец поспешно пристроился на стуле.

— Говори всё, что знаешь, — шепнул ему на ухо Олф. — Лорд ждет.

— Светлейший господин… Я беглый… Я слыхал, Ваша Милость не казнит землепашцев…

Вошла Сольвей с серебряным кубком в руках. Она поклонилась лорду и тут же сурово глянула на Олфа.

— Я же просила не начинать дознание, пока Варзар не выпьет отвар беспечальника! — Она поднесла кубок к губам землепашца. — Твой господин приказывает тебе выпить это.

Землепашец дрожащими руками стиснул кубок, боясь пролить хотя бы каплю жидкости, и мелкими глотками начал пить. Снадобье подействовало мгновенно, и он, почти успокоившись, вернул Сольвей кубок, встал, низко поклонился лорду и замер в поклоне.

— А теперь садись и рассказывай, — уже несколько нетерпеливо приказал Бранборг.

— Зовут меня Варзар из селища Жмых Их Светлости лорда Кардога, да продлит Творец годы его… Если я попадусь дружинникам Их Светлости, они, наверное, убьют меня за то, что я покинул свою, то есть Их Светлости землю и ушел из родного Холма.

— Разве это преступление? — удивился лорд. — Владетелю Холма принадлежит лишь земля, а люди вольны жить там, где им захочется.

— Их Светлость объявили всех землепашцев, мастеровых и даже торговцев своими личными рабами, то есть всех, кто не служит ему оружием. Люди были готовы уйти куда угодно, хоть к варварам, но немногим удалось скрыться. Наш лорд нанял и вооружил несколько сотен прибрежных варваров из тех, что разбойничают в лесах и на море, и они принимают плату золотом. А своей дружине они повысили плату втрое против обычного. Тех, кто отказывался вернуться, убивали на месте. Два дружинника с той заставы, на которой нас остановили, помогли бежать мне и всем, кто был задержан той ночью, и сами они ушли с нами, не желая служить Их Милости ни за какие деньги. Мы уже почти дошли до границы, скрываясь как дикие звери от охотников, но в пути нас застигла ночь, а ночь — это оборотни… Они вылезли будто из-под земли прямо перед нами, и никто не смог скрыться. Нас схватили, и дальше я помню только взгляд оборотня, вползающий в душу. Вот и всё, добрый господин… Только не отправляйте нас назад. Или отпустите, или позвольте поселиться в вашем Холме… — Варзар замолчал, сам испугавшись того, что осмелился о чем-то просить самого лорда. В Холм-Гранте даже самые мелкие эллоры обращались к землепашцам только через слуг, чтобы не унизить свой титул. А здесь он говорил с самим лордом, и лорд отвечал ему. Начала возвращаться дрожь в коленках, и слова вновь стали застревать в горле. Действие беспечальника кончалось.

— Мой лорд, — тихо сказала Сольвей, приблизившись. — Прикажите ему удалиться, а то ему вновь станет дурно.

— Ты свободен, — поспешил последовать ее совету Бранборг. — Слуга проводит тебя на кухню, там получишь еду. Завтра соберутся старосты селищ и решат, кто из них примет тебя.

Варзар поспешно поклонился и почти выбежал из трапезной, а лорд угрюмо поднялся со своего кресла и подошел к окну, за которым виднелся лысеющий лес.

— Теперь мы хотя бы знаем, как исчезают люди, — сказал он, вглядываясь в унылую осень.

— Знаем как, но не знаем куда, — отозвалась Сольвей. — И еще мы не знаем, зачем и кому это надо.

— А оборотни! Им и надо! — воскликнул Олф.

— Оборотни — всего лишь глупые жестокие твари. И они выполняют чью-то волю, — уверенно сказала Сольвей. — Ночные стражники Холмов уничтожают их дюжинами, но их не становится меньше. Откуда же они берутся?

— Вот сколько я их ни видел, оборотней этих, — вмешался Олф, — так среди них ни одной ихней бабы не было. И малых тоже не попадалось — все бугаи здоровые. И говорить они иногда могут, прямо как люди…

— А это значит, что кто-то превращает людей в оборотней, — закончила его мысль ведунья.

Возникла долгая пауза. Все молча размышляли над сказанным, не глядя друг на друга. В дверь постучали, и, не дожидаясь разрешения войти, в трапезную просунулся сотник Дан.

— Мой лорд, — прервал он затянувшееся молчание. — Принесли ту дверцу с убежища оборотней. Сейчас ее мастер Клён рассматривает. Прикажете позвать?

— Сейчас мы сами придем. Пусть ждет в мастерской, — ответил Бранборг.

Когда сотник скрылся за дверью, лорд вновь повернулся к высокому узкому окну и взглянул на стремительно клубящиеся серые облака.

— Сольвей, ты умеешь гадать по облакам? — спросил он.

— Я ведунья, а не гадалка, — резко ответила Сольвей.

— Вот и я не умею… — сказал лорд и направился к выходу.

В мастерской, кроме мастера Клёна и сотника Дана, лорда уже ожидали книжник Ион, пара сотников и трое старост из дальних селищ, загодя приехавших на завтрашний совет. Мастер Клён рубилом отбивал кусок металла от дверцы и что-то насвистывал в такт ударам молотка.

— Ну что, какие слухи ходят об этой железяке? — насмешливо спросил лорд.

— А слухи такие, что и не железяка она вовсе, — ответил мастер, не отрываясь от дела. — Тут сплав железа с золотом и еще чем-то, не пойму пока чем… А сделать ее мог мастер Треш из Холм-Гранта по прозвищу Клешня. Хороший был мастер, только вот не видел его никто лет с десяток уже. Ушел он в Вольные Селища на заработки, да так и сгинул вместе с двумя подмастерьями. Он по пути ко мне заглядывал. Что, спрашиваю, в своем Холме работы нет? А он отвечает, работа, мол, есть, но платят мало. А вот в Вольных Селищах, говорят, кузнецов почти нет, так что за любую безделушку можно куш сорвать… А сделана вещица эта не так давно. Вон клепки из чистого железа, а совсем не проржавели. Значит, живой он. Нашел, значит, работу за хорошую цену. Золотом, поди, платят…

Золотые бляшки и цепочки часто видели на оборотнях, и золото постепенно стали считать нечистым металлом, и золотые монеты почти вышли из обращения. А выражение «получать плату золотом» стало означать «работать на нечисть».

— А вот такие штуки и мне тогда же пытались заказывать. — Мастер указал на изображение четверозуба. — Только не украшеньица, а настоящие вилы. Сотню заказывали… Давно уже, тоже лет десять назад. Только серебром платить не хотели, я и отказался. К тому ж и другой работы полно было…

— И кто заказывал? — спросил лорд.

— Да странник какой-то. Лица я толком не разглядел, был он весь в накидке, один подбородок востренький торчал… — почему-то смутившись, начал рассказывать мастер. — Да тогда про оборотней этих только слухи ходили. Кабы ко мне сейчас с таким делом подкатили, я бы знал, что делать. — Он взял с наковальни тяжелый молот и что было сил двинул им по дверце. Посыпались искры, и вдруг изображение четверозуба вспыхнуло тяжелым дымным пламенем. Все почему-то сделали шаг назад, а мастер Клён зачерпнул серебряным ковшиком воды из бочки и плеснул на горящий металл. Пламя с шипением погасло, дым тоже мгновенно исчез. Не рассеялся, а именно исчез вместе с душным запахом. А в дверце образовалась дыра с оплавленными краями.

— Вот это да! — раздался звонкий голос из распахнутой настежь двери. На пороге стоял Юм и широко раскрытыми глазами смотрел на онемевших от удивления людей.

Сольвей обеими руками подняла с пола оброненный мастером молот, с трудом взвалила его на наковальню и начала внимательно рассматривать.

— Зачем боевое оружие серебрят — понятно. Но инструмент-то зачем? — поинтересовалась она.

— А затем вот, — отозвался кузнец. — Знаете, сколько сейчас нечистого металла попадается. И руда порченая бывает. Бывало, в плавильню бросишь серебряную монету, так какая-то смола черная наверх всплывает.

— Мастер, — прервал его лорд. — А кто-нибудь этого Треша еще в лицо знает?

— Да как не знать. Он многим землепашцам раньше плуги ковал. Да и мечи его я для стражников серебрил.

— Олф! — Лорд обернулся к начальнику стражи. — Отправь две дюжины стражников в Страну Вольных Селищ, пусть ищут. Выспроси, кто ему мечи заказывал, тех и пошли.

— Может, лучше три или четыре дюжины? — Олф как бы советовался с лордом, но было ясно, что он скорее дает совет. — В такую даль всё ж таки. Вон у лорда Логвина, приятеля вашего, две дюжины просто в ночной дозор ушли, да и сгинули без следа.

— Ты стражей командуешь, ты и посылай сколько надо, — ответил лорд, собираясь уходить. Оглянувшись в дверях, он посмотрел на Олфа и добавил: — Да… Сейчас от Кардога из Холм-Гранта народ толпами побежит. Набери из них сотни две в стражу кто половчей, а то сюда дюжину, сюда дюжину…

Лорд взял за плечо еще стоявшего в дверях Юма и, увлекая его за собой, ушел. А мастер Клён спросил у Олфа и Сольвей:

— Что с железкой-то делать будем? В дело она не годится.

— А мы сегодня до заката ее на место утащим, — ответил начальник стражи. — Поди, не все оборотни еще знают, что схрона у них больше нет. Вот сегодня в засаду пойдем, так и оттащим. Нам не впервой тяжести таскать.

Глава 7

Корона является лишь символом власти, но обретение символов вовсе не означает обретения власти. Хотя порой блеск регалий ослепляет невежественных и гордых.

Из завещания Дола Бранборга, первого лорда Холм-Дола

Обычно лорды устраивали смотр своим дружинам весной, незадолго до того, как кончится половодье, подсохнут дороги, до той поры, когда война станет более соблазнительным делом, чем в зимнюю стужу или в слякотные дни месяца Тала. С наступлением первого тепла одновременно с первыми порослями травы и подснежниками вылезали на свет после зимовки всяческие лихие люди. Лесные варвары разбивали свои становища почти у самых рубежей приграничных Холмов, морские разбойники, дождавшись, когда растает прибрежная наледь, бросали якоря в безлюдных бухтах и высаживались на сушу, нападая на селища, а порой даже осаждая усадьбы эллоров и замки лордов. Иногда даже владетели Холмов не гнушались возможностью поживиться за счет соседей — дружинники переодевались в дерюгу, вооружались обыкновенными топорами, устраивали налеты, а потом по просьбе пострадавших сами себя ловили, хотя после заключения Союза Каменной Дороги такое случалось всё реже и реже. А когда появились оборотни, большинству лордов стало не до чужого добра.

В морозном воздухе кружились первые осторожные снежинки, кристаллики изморози украсили ограды из витого чугуна, обрамляющие с четырех сторон строевой плац перед башней Кардогов, которая была, по сути, крепостью в крепости. Дружинники, одетые всё еще по-летнему в короткие кольчуги на суконном подкладе, делали вид, что им совсем не холодно. Впрочем, многих из них грела мысль, что именно сегодня они получат свое первое повышенное милостью лорда жалованье. Поодаль нестройной толпой стояли нанятые накануне прибрежные варвары, вооруженные палашами и секирами. Им было легче — они пока не получили доспехи и оружие от казны и поэтому могли одеться как угодно, зато жалованье было ими получено еще вчера, и подогреты они были не только снаружи, но и изнутри.

Когда двери башни распахнулись и на пороге показался герольд в мантии из волчьих шкур и с бубном в руках, дружинники, звякнув шпорами, замерли как изваяния, и даже толпа варваров слегка подравняла строй, а те, кто оказался в первом ряду, слегка задрали бороды вверх. Герольд дважды ударил в бубен и сделал шаг в сторону. Из темного дверного проема, семеня, бодренько выбежал Сак, секретарь лорда, по случаю смотра опоясанный широким мечом. Его меховая шапка с бронзовым шишаком едва доставала герольду до плеча, но недостаток роста с лихвой восполнялся важностью, изображенной на его безбородом лице. Потом, четко печатая шаг, шеренгой по двое вышла личная стража Кардога, образовав живой коридор. И лишь потом навстречу неподвижной и безмолвной толпе неторопливо вышел сам лорд.

— О, Величайший! — воскликнул Сак, тут же склонившись в глубоком поклоне. — Ваши дружины построились, чтобы показать вам свою преданность!

Лорд Кардог сделал движение, будто хотел погладить по голове своего секретаря, потом лениво спихнул с него шапку, выставив на всеобщее обозрение обширную лысину, увидев которую, многие воины не смогли сдержать хохота. Сак замер в поклоне, ожидая самого худшего — в последние несколько дней он стал замечать странности в поведении своего господина, но опасался делиться с кем-либо своими наблюдениями.

— Песик… — сказал лорд тихо и ласково, но тут же рявкнул: — Без команды не брехать!

Саку показалось, что под ним качнулась земля, и он с трудом сохранил равновесие, пытаясь услужливо подставить лысину под удар господской руки. Но лорд уже шагал вперед, оставляя за спиной и секретаря, и стражу.

— Сотники, ко мне! — громогласно приказал он, и две дюжины сотников с громким топотом побежали к нему через плац. Они встали перед ним плотным полукольцом, и сотник Бугар, назначенный командовать смотром, вышел вперед.

— Мой лорд! — начал он докладывать. — Вся ваша дружина перед вами. Перед вами даже вонючие варвары, которых вы, мой лорд, поставили с нами в один ряд. Перед вами вся ваша дружина, никого не осталось ни на заставах, ни в дозорах, как было приказано. Сегодня, мой лорд, любой враг может беспрепятственно вторгнуться в ваш Холм и творить что ему заблагорассудится. Сегодня… — Слова вдруг застряли у него в горле и сменились хрипами. Лицо его побледнело, а колени подогнулись. Он упал на четвереньки перед своим господином и замолк.

По толпе пробежался испуганный шепоток, а Кардог терпеливо ждал, пока сотник придет в себя.

— С тобой всё в порядке? — поинтересовался Кардог, дружески потрепав его по плечу. — Мне показалось, что ты болен…

— Прощенья просим… — пробормотал Бугар. — Но хоть границу кому-то надо стеречь…

— Не волнуйся, мой преданный друг, — успокоил его лорд. — За пару дней ничего не случится… У нас сегодня есть причина собраться вместе, мои воины…

Сотники расступились так, чтобы всем было видно и слышно лорда.

— Мои воины! — повторил Кардог негромко, но странным образом голос его был слышен всем, даже караулу, стоящему на сторожевых башнях. — Мои воины! Свершилось чудо! Сбылось пророчество Валаха Спящего, ведуна самого лорда лордов Карола Безутешного. Вот тот свиток, которому без малого семьсот лет… И в нем написано, что в одном из Холмов найдется однажды корона лорда Карола, и владетель этого Холма возвысится над прочими владетелями, а народ его — над другими народами, а воины его — над прочими воинами, потому что сила этой короны передастся и лорду, и воинам, и народу, который будет ей подвластен. Вчера ко мне явилась ведунья, посетившая земли древнего Холма, земли, покинутые нашими славными предками. И она принесла мне эту легендарную корону, она же и возложит ее сейчас на мою голову!

Со сторожевой башни завыли трубы и ударили бубны, стража вновь расступилась, пропуская вперед изящную женщину в черном платье до пят и черном плаще, лица ее почти не было видно под головной накидкой, только высоко поднятые руки были обнажены по локоть. Женщина несла сверкающую золотом корону, подняв ее высоко над головой. Ветер колыхал ее платье в такт ударам бубнов и ее шагам. Стражники первыми преклонили колени, за ними последовали сотники, а потом и вся дружина. Еще шаг, и корона повисла над головой Кардога. Мгновенно умолкла музыка, без малого три тысячи пар глаз уставились на корону, форма которой была удивительна и странна тем, что у нее было всего два зубца, как витые рога, вздымавшиеся высоко вверх.

— Отныне Кардоги — лорды лордов! — донесся до каждого глубокий сильный голос. — И власть их установится на века!

Между зубцами промелькнула голубая молния, и корона опустилась на голову лорда. Женщина обняла его и поцеловала в неподвижные губы.

— Слава лорду! — раздался визгливый вопль Сака, который счел, что настал момент напомнить о себе.

И вслед за ним, накатываясь друг на друга, поднялись возгласы всеобщего ликования, которые постепенно, как по мановению невидимой дирижерской палочки, слились воедино. «Слава лорду! Слава лорду!» — хором выкрикивала толпа, в которую превратились стройные ряды воинов. Дружинники Карола смешались с варварами, лишь стражники окружили плотным кольцом лорда, увенчанного короной, черную ведунью и Сака, который уже был не в силах стоять и упал на четвереньки. Но их, казалось, уже не замечали, все пребывали в каком-то необъяснимом восторге, которому не было видно предела.

Кардог и женщина в черном не спеша удалились обратно в башню, а толпа еще долго продолжала бесноваться…

Лорд вошел в опочивальню, увлекая за собой Хозяйку, которая тут же подняла накидку, закрывавшую половину ее лица…

— Лорд, не поторопился ли ты привести меня сюда… — произнесла она бархатным, но твердым голосом.

Кардог тут же как-то сник, до него вновь дошло, кто он и с кем он. Осторожно, с трепетом сняв с головы корону, он положил ее на свою лежанку.

— Моя повелительница, — сказал он, пытаясь скрыть дрожь в голосе, — я и так получил сегодня столько, что просто неприлично хотеть большего.

— Похоже, я в тебе не ошиблась, — отозвалась она. — Но всё равно, чтобы ты целиком принадлежал мне, тебе придется разделить со мной не только славу и власть, но и вот это ложе. Нет, не сейчас — ты пока еще не готов. Ты еще слишком слаб для меня, а мужчин, которые были со мной и не смогли доставить мне должного наслаждения, я уничтожаю сразу же. И очень немногие из них остались в живых. А ты мне нужен, и время твое пока не настало…

Ее нога выскользнула из ранее невидимого разреза в платье, и она поставила ее на лежанку, как бы невзначай пощекотав пальчиками лежащую там корону. Кардог побледнел, вдруг почувствовав себя униженным, его разозлило, что он не может подавить в себе не вовремя возникшее желание. Но, стараясь сохранить внешнее спокойствие, он отвернулся к окну и, не выдавая своего волнения, спросил:

— Хозяйка, может быть, настал хотя бы тот момент, когда вы мне откроетесь. Скажите, кто вы… Независимо от ответа, я останусь предан вам душой и телом!

— Мне нравится это «независимо от ответа…», а вот предан ты должен быть только самому себе, иначе у нас с тобой ничего не получится. Я ведь тоже не просто так делаю тебе эти подарки, и ты тоже ничего не должен делать просто так никому, даже мне. Да что там мне — и моему Повелителю, которого ты не знаешь, ты тоже не должен быть предан. Преданность — свойство чисто человеческое, а ты даже до встречи со мной был уже больше, чем человек. Тебе ведь неизвестно не только, кто я, но и кто ты сам, и что тебе предначертано, ты тоже не знаешь… — Хозяйки уже не было в опочивальне, лишь черный башмак, работа какого-то искусного сапожника, остался валяться на мозаичном полу с изображением карты Холм-Гранта. Хозяйка лишь ей известным путем исчезла, но голос ее продолжал звучать, и разговор их продолжался.

— Я выбрала тебя из множества смертных, и ты можешь получить то, о чем и не мечтал, — говорила она неведомо откуда, — но ты, конечно, понимаешь, что это всё не задаром — тебе придется поработать.

— Что я должен делать?! — крикнул он, повернувшись лицом к бронзовой двери, за которой жил последние годы в своем прежнем теле.

— Ты уже делаешь то, что надо, — отвечал голос. — Ты порой даже предвосхищаешь наши желания. Из смертных лишь один человек мог, как и ты, оказаться достойным стать нашим слугой, но он слишком труслив…

— Кто он?!

— Можно подумать, ты оставишь его в живых после того, как я назову имя… — Ее смех прокатился под сводами, как звон хрустальных чаш. — Впрочем, теперь он уже ни на что не годен. Можешь поразвлечься… Это твой любимый секретарь, твой верный Сак.

Палача Дриз Кардог тоже приказал казнить… Лорду показалось, что тот сделал слишком глубокие надрезы под ногтями Сака, и кровь вытекла слишком быстро, не оставив достаточно времени для мучений. На самом деле Сак умер вовсе не от потери крови. Он задохнулся от собственного вопля, который вырвался из его горла, как только палач начал раскладывать на столе орудия пытки.

Глава 8

Для моряка, застигнутого бурей, нет чужих берегов.

Морская поговорка

Внезапный порыв ветра разбудил волны, до сих пор дремавшие под толщей воды. Приметы давно уже предвещали ураган, и старик Лотар, опытный кормщик, еще утром приказал матросам убрать паруса и взяться за весла. Суденышко было небольшим, локтей тридцать в длину, и сейчас оно казалось игрушечной лодочкой, которую пенные буруны не разбили в щепы только чтобы продлить забаву. Элл Гордог, благородный эллор, хранитель ворот Пальмеры, непривычный к причудам моря, обхватив обеими руками мачту, смотрел с надеждой на узкую темную полоску земли, то и дело скрывавшуюся за бродячими хребтами волн, которые отгоняли судно от берега наперекор усилиям двенадцати гребцов. Лотар здоровенными лапищами ворочал рулевую штангу, весело скалил зубы и что-то выкрикивал, но Элл не мог расслышать его за грохотом волн. На мгновение он ослабил хватку, и очередная волна, накатив, оторвала его от мачты, единственного во всём мире предмета, который еще казался ему надежным. Его отбросило к корме, и Лотар, схватив эллора за перевязь с мечами, не дал ему вывалиться за борт.

— Господин! — рявкнул старик в ухо Гордогу. — Если вас сожрет море, нас останется только тринадцать, а это скверное число!

Гребцы ухитрились его услышать и дружно расхохотались, не забывая упираться веслами. Берег медленно, но верно приближался, и вскоре самые высокие волны уже не могли его отгородить от жадных взглядов.

— А ну, подналечь! — ревел кормщик, — Доплывем, пока не устали!

Элл впервые вышел в море, но он знал по рассказам, что у моряков есть традиция — чем сильнее опасность, тем больше шутить, и обязательно подолгу хохотать даже над самыми грубыми шутками, число которых не превышало трех дюжин. Впрочем, большей их частью ни один писарь не решился бы осквернить не то что пергамент, но даже клочок березовой коры.

Когда днище начало скрестись о прибрежную гальку и Лотар бросил фал каким-то людям, сбежавшимся на мол, матросы просто выронили весла из рук и без сил повалились друг на друга. Незнакомцы с берега числом не меньше сотни вытянули судно из воды более чем на половину и начали взбираться на крутые борта.

— Что это за люди, Лотар? — спросил Гордог, поправляя на себе перевязи с мечом и кинжалом.

— Не знаю, — ответил старик. — Сюда никто из наших давным-давно не заплывал. Да будь это хоть морские разбойники! Главное, что мы живы и что мы на суше.

Было видно, что он и сам едва держится на ногах, но не может присесть до тех пор, пока не поприветствует, согласно обычаю, хозяев этой земли.

— Эй, на лодке! Кто таковы? — крикнул грузный бородач в синем латаном-перелатаном кафтане, переваливаясь через борт.

— Морские странники приветствуют хозяев гостеприимного берега, — отозвался Лотар и склонился в поклоне. Уже то, что речь местных жителей почти не отличалась от языка Пальмеры, вселяло надежду, что здесь их примут как гостей и не откажут в крове и столе. — Я — Лотар Воолтон из Пальмеры, и эти люди со мной.

— Я — Сур Ставрида, рыбак из Холм-Гота, милостью Творца. — Бородач ответил на поклон и, повернувшись к своим спутникам, заревел, как раненый кит: — Чего уставились, бродяги! Аль не видите, люди устали, помочь им надо до очага добраться, к доброму грогу в ведерных корчагах…

Он продолжал что-то кричать про сухие лежанки, жаркое из свежей трески, кленовые дрова и еще что-то… Несколько человек перелезли через борт и начали оттаскивать обессилевшую команду к повозкам, стоявшим поодаль, на дороге, тянувшейся вдоль берега. Только Элл Гордог, которому достоинство эллора не позволяло браться за весло, смог дойти до них сам.

Жена Сура уже второй раз ставила на огонь ведерный котел с грогом. В просторной избе рыбацкого старшины разместились не только спасенные накануне морские бродяги (как их тут же окрестил хозяин), но и все мужчины рыбацкого селища, которых Сур Ставрида хоть каким-то боком мог считать приятелями. Первый котел опустошили так быстро, что даже не распробовали напитка. Элл Гордог сидел на лавке у самого очага, потому что единственный отказался снимать с себя насквозь мокрую одежду. Остальные сидели, завернувшись в легкие одеяла, и ждали, когда высохнут их кафтаны и телогрейки, разложенные возле дымохода. Элл смотрел на огонь и прислушивался, о чем говорят его люди с местными рыбаками. Жители селища, признав в нем эллора, смущались с ним откровенничать, зато Лотар и Сур беседовали уже вполне по-свойски.

— Значит, говоришь, с севера приплыли, — всё допытывался Сур, — и что у вас там за страна такая, если вы не из Холмов? И почему вы к нам раньше не заглядывали?

— Нужды не было, вот и не заглядывали, — отвечал Лотар, которому Гордог запретил рассказывать лишнего о Пальмере, и теперь старый моряк мучительно думал, что из сказанного им лишнее, а что не очень. — Слушай, а у жены твоей то же родовое имя, что и у тебя, — Ставрида, уж больно имя странное, у нас таких нету.

— А какое ж у жены родовое имя — жена она и есть жена, так и зовется — Кнопа, жена Сура Ставриды, а женам имени родового не положено, им и своего за глаза хватает, — начал, к радости Лотара, объяснять Сур. — Вот те, которые в девках, те род свой называют, мол, Сана из рода Головни. Это сын мой надумал из рода Головни жену брать. Девка хорошая, только вот роду их порча пришла. Прошлым летом у них три лодьи потонуло при ясной погоде, людей едва спасли, да и то, говорят, не всех. А в середине Опадня на их селище откуда ни возьмись оборотни напали. Отродясь их в Холм-Готе не было, Служителей из Храма боятся они как огня, те слово от них знают. А вот надо ж, прокрались дюжин пять, а то и шесть, и не на кого-нибудь, а на селище Головни нарвались и давай стены крушить. Но там мужики тоже не промах. Им еще накануне Служитель Герант, ну, который к ним ходит лечить да насчет дождичка к урожаю, серебра отвалил пригоршни три — мол, берите, и то серебро на топоры свои напаяйте. Так они не всё прогуляли, а лишь монетки три за бочку медовухи отдали. А остальное честно на топоры употребили, вот это-то их и спасло — продержались, пока из Храма дружина Служителей не подошла. Те как знали — без зова среди ночи на коней вскочили и примчались. Вмиг от оборотней одни шкуры остались, и те дымятся…

— А далеко ли до Храма? — прервал его рассказ Элл Гордог, который почувствовал, что обсох и отдохнул достаточно, чтобы продолжить путь.

Сур тут же приосанился, отер рукавом бороду после только что выпитой кружки и, слегка запинаясь, ответил:

— Ежели это, господин, пехом, то два дня туда, не меньше, если, значит, на ночлег становиться. А если конным налегке, то и за полдня успеть можно.

— Дайте мне коня, — сказал эллор, поднимаясь.

— А вот с конями-то у нас негусто… — Казалось, что Сур еще больше смутился и лишь поэтому замолк.

Эллор привычным движением вынул из-за пояса кошель, запустил в него руку и стал по одной серебряной монетке бросать на стол. Когда зазвенела седьмая монета, Сур тоже встал и сделал знак рукой парню в полосатом тельнике, сидевшему на лавке у бревенчатой стены, среди молодых рыбаков.

— Сынок, иди-ка приведи господину Воронка. А себе Рыжего возьми — с ним поедешь, — приказал он и сел на место, не забыв сгрести монеты со стола.

— Куда ж это ехать-то на ночь глядя?! — Парень уже разомлел в тепле, и выходить во тьму, продуваемую насквозь холодным влажным ветром, ему явно не хотелось. — Опять же время неспокойное, того гляди опять оборотни появятся.

— А господин тебя оборонит, — ответил Сур. — Они, эллоры, мечами махать горазды. Да и какие у нас оборотни, тут Храм рядышком. А Воронка обратно днем пригонишь, завтра засветло и вернешься. Ну, пошел, хватит отцу перечить, а то как не велю Головням Санку за тебя отдавать.

— Да не перечу я… — пробормотал парень себе под нос уже на пути к двери.

— А мы как же? — Лотар посмотрел на эллора с некоторой обидой. — Вам королева повелела дело делать, а нам — вас беречь!

— На море, Лотар, только на море. — Гордог положил ладонь ему на плечо. — Дальше меня тот рыбачок проводит. А вы меня тут дожидайтесь, я пришлю за вами, когда срок настанет, либо скоро, либо никогда.

Утро уже наступило, но солнце еще не поднялось, как обычно бывает в преддверии зимы, но от Храма, возвышавшегося пятью куполами над невысокой, в дюжину локтей, стеной крепости, разливался едва уловимый серебряный свет. Элл Гордог попытался разглядеть перекидной мост, но не увидел даже рва, который обычно опоясывал любую крепость. Ворота были открыты, это было хорошо заметно, потому что в проеме стоял караульщик с горящим факелом в одной руке и длинным копьем в другой.

— Вот и приехали, господин, — сказал проводник, подъехав поближе.

Гордог сунул ему в ладонь монету, соскочил с коня и направился к воротам. Он не знал, что его ждет. С тех пор, как Пальмера, дочь Карола Безутешного, с людьми, которые остались ей верны, отправилась на север, где за Северной Грядой основала свое королевство, никто из подданных и их потомков не встречался с людьми Холмов. Дорога на юг была закрыта для них ее же повелением, которому все неукоснительно подчинялись из поколения в поколение. Но тяжелые времена, которые наступили давно, теперь не оставили иного выхода — предстояло либо погибнуть, либо найти союзников, пусть даже среди потомков тех людей, которые предали их первую королеву, Сиятельную Пальмеру, в честь которой и была названа их страна.

Элл приблизился к стражнику и разглядел, что на том не было ни шлема, ни кольчуги, ни нагрудника, лишь короткий кинжал в простых кожаных ножнах висел на его поясе, и копье он не держал наперевес, как полагалось ночному караульному при приближении вооруженного незнакомца, а просто опирался на него. Сзади раздался удаляющийся топот копыт, это проводник, даже не дав коням отдохнуть, спешил восвояси.

Элл остановился в дюжине локтей от ворот, и уже можно было увидеть, что одинокий стражник совершенно сед, а лицо его покрыто многочисленными глубокими морщинами.

— Можно ли мне войти? — спросил Гордог достаточно громко, чтобы быть услышанным, даже если старик окажется глуховат.

— Сначала ты должен приблизиться ко мне и назвать свое имя, — голос стражника прозвучал спокойно и показался куда более молодым, чем его обладатель.

— Элл Гордог, хранитель ворот Пальмеры, эллор королевы Элис, прибыл просить помощи у господ и народов Холмов…

— Я провожу тебя в покои Первого Святителя, — прервал его старец. — Но тебе придется подождать… Приближается время утренней молитвы, и как бы ни были важны твои вести, Святитель предпочтет сначала обратиться к Творцу, а уже потом говорить с тобой. — Он жестом пригласил Элла следовать за собой и прошел в ворота крепости, так и оставив их открытыми, лишь положив копье поперек входа. Чтобы пройти в ворота, Гордогу пришлось переступить через него, и ему показалось, что протиснулся сквозь какую-то невидимую преграду, всё тело пробила какая-то дрожь, а перед глазами на мгновение встала какая-то пелена. Где-то в глубинах сознания чуть слышно ударил колокол, и какое-то необъяснимое чувство подсказало ему, что в звоне этом заключена невиданная сила, а сам он необычайно далек.

Пасмурное небо начало едва светлеть, но пятиглавый Храм, открывшийся перед ним, источал едва различимый свет, и силуэт Служителя, двигавшийся в сторону Храма впереди него, отбрасывал навстречу Гордогу прозрачную тень. Когда они остановились перед высокой резной дверью, стражник обернулся к Эллу и, пристально на него посмотрев, сказал:

— Если ты сумел переступить через мой посох, ты сможешь войти и в эту дверь, но будь осторожен — остерегайся темных мыслей.

Гордог хоть и не понял, какие мысли старик считал темными, но на всякий случай кивнул. Дверь перед ними распахнулась сама собой. Потом они довольно долго шли по освещенным факелами коридорам, поднимались и опускались по каким-то хитрым лестницам, многочисленные двери открывались перед ними и закрывались за их спинами. Эллу почему-то казалось, что они ходят кругами, и круги эти сужались. Самым странным казалось то, что в таком огромном здании они не встретили ни одного человека. Странным казалось и то, что стражник так надолго покинул свой пост, не опасаясь, что в ворота может войти любой незваный гость или кто похуже.

Наконец они дошли до скромной дверцы, которая ничем не отличалась от соседних, выходящих в длинный сводчатый коридор.

— Подожди тут. Я пойду доложу, — сказал старик и скрылся за дверью.

Прошло ровно столько времени, на сколько у эллора хватило терпения ждать. Только он начал подумывать о том, войти ли ему без зова или пойти поискать еще кого-нибудь, как дверь перед ним открылась. Гордог вошел и увидел, что в небольшой келье с крохотным окном под высоким потолком на узкой лежанке сидел тот же старик, который караулил ворота, и больше там никого не было.

— Не удивляйся, вестник. — Старик хитро улыбнулся, в упор глядя на Гордога. — Не удивляйся, я и есть Первый Святитель. Мы тут все равны перед Творцом и друг перед другом. Каждый работает и службу несет наравне со всеми, и не важно, какого ты звания и как близко к алтарю стоишь, будь ты хоть Первый Святитель, хоть последний.

— А что, и последние Святители бывают? — поинтересовался Элл, которому пусть не ко времени, но почему-то стало весело.

— Ждали мы тебя, — как бы не замечая усмешки эллора, продолжал старик, — пророчество было, что придешь. Давно уже было, когда еще не то что ты, даже я не родился. Так вот, который из пророчества по всем приметам — ты, человек с севера, приплывший студеным морем, несущий весть от наследницы королевы Пальмеры из страны, ее именем названной ею же самою, о коей в Холмах доселе ведомо не было. Вот и рассказывай, с чем пришел. А то знали мы, что будет вестник, а о чем весть — не ведали. — Святитель указал Эллу на трехногую табуретку, стоявшую напротив лежанки, и всем своим видом дал понять, что больше и слова не скажет, пока его не выслушает.

Глава 9

Если гонец, направленный любым из лордов, заключивших союз, следует по землям другого союзного Холма, никто не смеет чинить ему препятствий и устраивать дознания, а напротив, должен оказать ему любую помощь, в коей тот нуждается.

Пункт союзного договора Холмов Каменной Дороги

Некоторое время Элл Гордог почему-то не решался начать свой рассказ, то ли из-за того, что не вполне доверял Служителю, которого видел впервые в жизни, то ли просто не знал, как принято говорить в его присутствии и как к нему обращаться, тем более что немногие Служители, которые жили в Пальмере, вообще ни разу с ним не заговорили, даже перед самой отправкой в это нелегкое путешествие, с которым сама королева Элис связывала единственную надежду на спасение. Но Первый Святитель Храма был совсем не похож на тех Служителей, молчаливых и таинственных, которые стояли на пирсе Прибрежного замка и, ни слова не говоря, смотрели вслед их уходящему суденышку. Всё, что они хотели ему сказать, было передано через королеву — одна короткая фраза: «Плыви на юг и сообщи о нашей беде первому встречному. А если он не выслушает тебя, ищи второго, третьего, сотого…» В Пальмере был дорог каждый меч, и Элл впервые за много лет попытался убедить королеву изменить свое решение — отправить с вестью не его, а хотя бы кого-нибудь из тех же Служителей, которых никто никогда не видел на поле битвы даже просто читающими молитвы. Но она была неумолима… Порой Гордогу казалось, что Элис просто хочет его спасти, отправить куда подальше, чтобы он не погиб вместе со всей страной, истощающей последние силы в последней битве…

— Я прибыл из Пальмеры, — начал он свой рассказ, — страны, о которой вы ничего не можете знать, хотя она расположена не так уж и далеко отсюда. Мы тоже знаем о Холмах только то, что они существуют, что в них живет родственный нам народ и что правят ими лорды, всевластные на своем клочке земли и бессильные за его пределами. Наши предки покинули вас, потому что не признали фальшивого завещания Карола Безутешного, и последовали за его дочерью Пальмерой в неведомые северные земли, которые казались совершенно не годными для жизни. Просто они готовы были скорее погибнуть, чем жить под властью тех, кто подверг поруганию память своего господина, лорда лордов Карола. Перейдя Северную Гряду, наши предки столкнулись с самой суровой зимой из тех, что они встречали доселе. Они спаслись лишь потому, что какой-то ведун, имя которого забыто, придумал строить шалаши из шкур убитых оленей, в которых день и ночь женщины поддерживали огонь. Потом наступила весна, больше похожая на зимнюю оттепель, за ней лето, короткое, как полет стрелы. Но землепашцы успели вырастить и собрать невеликий урожай ржи, воины занялись охотой на оленей и морского зверя, зодчие успели построить небольшой замок для королевы, а ведуны открыли залежи черного камня, который, попадая в жаркий огонь, вспыхивал как смола. Наши предки выжили, и каждое новое поколение всё больше приспосабливалось к суровому нраву своей земли. Они научились радоваться холодному солнцу, строить теплые бревенчатые дома, приспособились обходиться почти без хлеба, а пока не открыли соляную копь, и без соли. Они построили два неприступных замка, Скальный и Прибрежный, хотя, казалось, долгие века нам никто не угрожал. Мы не встречались с иными народами, но мы знали о них. Знали, потому что Сиятельная Пальмера забрала с собой и сохранила, как святыню, библиотеку лорда Карола. Никто не посмел сбросить ее с возов во время трудного перехода через Северную Гряду, никто не решился скормить ее огню, когда малая кроха тепла могла спасти жизнь. Любой наш соплеменник, будь то мастеровой, охотник, землепашец или благородный эллор, считается подобным варвару, если не прочел хотя бы десятой части этих великих свитков. — Элл вдруг заметил, что Служитель уже не сидит на своей лежанке, а стоит перед ним, и взгляд его полон удивления, — Что вас так удивило, Святитель? — спросил эллор, который уже справился со своим волнением.

— То, что ваши землепашцы и мастеровые умеют читать, — ответил старик, вновь усаживаясь на лежанку. — У себя в Холм-Готе мы тоже стремились к этому долгие века. Но как доказать человеку, которого книжное слово ни разу в жизни не сделало счастливей или богаче, что оно ему нужно? Это было насилием, это было варварством — мы пользовались земной властью в своем Холме, мы грозили чуть ли не карой небесной, но едва ли каждый десятый простолюдин, проживающий на священной земле Холм-Гота, хоть как-то умеет читать и писать. А из эллоров, посвятивших свой меч Имени Творца, но не удостоенных Откровения, почти никто не знает смысла знаков… Каждый из них убежден, что руке, которая держит рукоять сохи, кузнечный молот или меч, совсем ни к чему держать еще и перо. Если бы не Храм, в Холмах, наверное, вообще забыли бы письмо.

— С королевой Пальмерой отсюда ушли почти все грамотеи, и некому стало учить… Святитель, я уже так много рассказал, но я не могу говорить о главном, пока вы не назвали своего имени… — Элл замолчал, глядя как бы сквозь старика на грубую каменную кладку.

— Называй меня старец Лист. У Служителей есть имена, оставшиеся от прежней жизни, но Вошедший во Храм уже не привязан к нему. Но ты можешь называть меня так, как тебе удобней. Говори же, я слушаю.

— Бледные меченосцы пришли до срока! — выпалил Элл Гордог фразу, с которой собирался начать, увидев первого встречного из Южных Холмов. — Бледные меченосцы пришли до срока, и мы не имеем сил отразить их нашествие! Если падут стены Скального замка, они уничтожат нас и придут сюда… — Он заметил во взгляде старца немой вопрос и начал неторопливо, боясь пропустить что-нибудь важное, рассказывать историю появления бледных меченосцев, которые уже множество раз пытались сокрушить Пальмеру, отгородившую от них вход в остальной мир, историю, описанную в подробной хронике несколькими поколениями летописцев.

Это началось лет за двести до того, как Элл Гордог был послан королевой Элис за помощью в Холмы. Ничто не предвещало бед, и никто их не пророчил. В самые суровые зимние дни, когда солнце лишь к середине второй дневной стражи взбирается на дальние холмы, а к ее же концу падает обратно, люди, подобные призракам, напали на селище морских охотников. Они не издавали воинственных криков, они просто молча уничтожали всех, кто попадался им на пути. Нападения никто не ждал, к тому же охотничьи гарпуны оказались не лучшим оружием против этого врага. Они перебили бы всех и пошли бы дальше, если бы одна женщина в отчаянье не подожгла свой дом, в котором была убита вся ее семья. Она решила, что иного погребального костра для ее близких и нее самой уже никто не разожжет. Она запалила дом и сама вошла в него… Но те, кто еще остался в живых, заметили, что враги, даже стоящие вдалеке от пламени, вдруг начали ронять свои мечи, падать в снег, пытаться в него зарыться, но в конце концов замирали в неподвижности и больше не поднимались. О них нельзя было сказать, что они умирали — они и так не казались живыми… И тогда те, кто еще не погиб, начали поджигать свои дома, и пламя убило всех врагов, а было их тогда не более пяти дюжин. Когда наступила весна, охотники притащили несколько тел павших врагов в Скальный замок, чтобы их увидела правившая тогда королева Окса, которая почему-то никак не хотела поверить многочисленным вестникам. Поверить действительно было трудно… После Великого Похода, который для тех, кто последовал за Пальмерой Сиятельной, закончился только здесь, ни один воин не обнажил меча для боя. Лишь несколько родов благородных эллоров хранили и передавали из поколения в поколение искусство владения клинками. Но зато они отточили это искусство до такого совершенства, что на весенних воинских турнирах редко кто из соперников получал хотя бы царапину. Поверить в нападение означало признать, что спокойная мирная жизнь кончилась и надо принять на себя новые заботы. Увидев трупы меченосцев, уже превратившиеся в мумии, Окса поверила в то, что нападение было, но потребовала, чтобы все считали его случайностью, которая никогда больше не повторится. Так считала она, но так считали не все.

Семь эллоров собрались в усадьбе Олда Гордога, одного из предков Элла, и решили создать школу мастеров меча. Каждый из них потребовал от всех жителей своих уделов, будь то мастеровые или землепашцы, на первую дюжину дней каждого месяца отправлять своих детей к ним на обучение. Мальчиков учили фехтовать любым оружием — от короткого кинжала до факела, метать дротики и стрелять из лука, а девочек — перевязывать раны и составлять целебные снадобья.

Королева не одобрила этой затеи, но запретить школы не решилась, тем более что казне они ничего не стоили. Шли годы, число мастеров меча росло, но королева так и не стала создавать постоянной дружины и не велела запирать ворота замков и селищ. В то, что бледные меченосцы могут появиться вновь, уже мало кто верил. Но они пришли. Они пришли, как и в прошлый раз, одной из самых морозных ночей. Их заметили погонщики оленей и, бросив стадо, верхом помчались на юг. Когда они достигли первых селищ и принесли весть, люди, бросая теплые дома, сквозь стужу, через снежную пустыню потянулись в сторону Скального замка. Почти никто из них никогда не встречал бледных меченосцев, но от этого страх был только сильнее. Когда весть о новом вторжении донеслась до королевы, говорили уже о несметных полчищах безжалостных врагов, уничтожающих всё на своем пути. Окса была уже очень стара и собиралась еще при жизни передать корону своей дочери Галле, но вместо этого она призвала к себе Олда Гордога, пожаловала ему наследственный титул Хранителя Ворот Пальмеры и вручила скипетр и корону ему, взяв с него клятву о том, что если врага удастся одолеть, Галла займет трон. Видимо, слухи так ее напугали, что она совершенно не верила в победу. К тому же она не могла знать всего о том, как эллоры готовились к войне, и она считала, что страна ее совершенно беззащитна.

Когда все дружины собрались у Скального замка, неожиданно для королевы и ее придворных дам, к которым она привыкла как к самым надежным советникам, оказалось, что не меньше трех тысяч хорошо вооруженных и умелых воинов готовы вступить в бой. Правда, никто из них ни разу в жизни не видел кровь врага, и в этой войне им предстояло пролить свою кровь, потому что никто не знал, как назвать то, что текло в жилах бледных меченосцев.

Две дюжины дней враги двигались по северным уделам, натыкаясь лишь на заброшенные дома. Разведчики верхом на оленях проследили их путь. Первые безлюдные селища они прошли не останавливаясь, потом начали убивать домашних животных, которых хозяева не успели или не решились увести с собой. А селище Сошка, что в двух лигах от Скального замка, они разнесли по бревнышку. Они в ярости разрывали на части попавшиеся им на пути замерзшие трупы беженцев. Многие, слишком многие, не сумев преодолеть снежную долину, замерзли в пути. А те, кто пришел, уже не помещались в домах простолюдинов и усадьбах эллоров. Даже в тесных кельях замка ночевало человек по пятнадцать, и никто не жаловался, ведь гораздо ценнее простора было тепло, которого от тесноты не убывало, а как раз наоборот.

Тем, кто верил слухам, казалось, что вся страна заполнена врагами и что стоит кому-нибудь выйти из дома, как он уже не жилец. Но когда бледные меченосцы появились под стенами Скального замка, оказалось, что их не так уж много. Воины уже умели владеть оружием, но полководцы еще не научились управлять войском. Каждый из воинственных эллоров мчался впереди всех с обнаженным мечом и, не оглядываясь, врубался во вражеский строй. Вскоре войска смешались в беспорядочной сече. Стоило серому клинку меченосца прикоснуться к живой плоти, как человек превращался в ледяную статую и, падая, разбивался на мелкие осколки. Эллоры, шедшие впереди, погибли первыми, и вскоре войско Пальмеры осталось без командиров… Это почти не отражалось на ходе схватки, пока два войска сражались лоб в лоб, но когда совсем небольшой отряд бледных меченосцев напал на воинов Пальмеры с фланга, началась паника. Люди, которые годами оттачивали мастерство владения оружием, но впервые попавшие в настоящий бой, утратили чувство реальности, страх одного передавался остальным.

Началось бегство, и бледные меченосцы безжалостно рубили всех, кто показал им спину. И на этот раз Пальмеру спасла то ли просто случайность, то ли случайность, дарованная Свыше. В день нападения Олд Гордог как раз возвращался с небольшим отрядом из Прибрежного замка. Олд остановил своих воинов на склоне, покрытом молодым ельником, так чтобы сначала можно было увидеть, что происходит внизу. Как раз в этот момент бледные меченосцы прижали к воротам остатки войска Пальмеры. И тогда его яростная атака решила исход битвы… Те немногие враги, которым удалось уцелеть, с нечеловеческой скоростью, оставляя за собой снежные вихри, скрылись, разбежались кто куда. Потом до самого конца зимы они нападали на дальние селища, небольшие отряды и одиноких путников. Олд Гордог со своим отрядом на нескольких оленьих упряжках носился по всей Пальмере, преследуя недобитков, но настигнуть удалось немногих. А в первые дни месяца Тала, когда весна в Пальмере еще ничем не отличается от зимы, последние бледные меченосцы исчезли сами собой.

Только через полгода, убедившись окончательно, что с врагом покончено, Олд вручил королеве Галле символы власти. Окса, ее мать, умерла еще в день битвы под стенами замка, в тот самый момент, когда меченосцы перешли в наступление, она выглянула из бойницы и, успев лишь выдавить из себя короткий стон, упала замертво. Втайне она надеялась, что меченосцы больше не вернутся, и с каждым годом надежда ее постепенно превращалась в веру… Ей было лишь пятнадцать лет, когда она приняла корону, и сорок, когда началось новое нашествие. К тому времени пропал Олд Гордог, который однажды весной отправился на север искать логово врагов, воины, уцелевшие в прошлой битве, либо состарились, либо ушли в Небесный Холм. Новое поколение воинов встало на защиту Пальмеры, но их было не больше, чем в прошлый раз, а число меченосцев возросло раз в пять. В шести сражениях они почти уничтожили войска королевы, потеряв только половину своих, и взяли приступом Прибрежный замок. Все, кто остался цел, укрылись в Скальном замке, но надежды спастись, а тем более победить не было уже ни у кого… Но опять наступила весна, и однажды караульные с высоких башен увидели, что равнина перед замком чиста от врага. Разведчики на оленях тут же отправились искать отступивших меченосцев, но ни их самих, ни даже их следов никто не нашел.

За третьим нашествием, еще через двадцать пять лет, последовало четвертое, во время которого удалось отсидеться в замках. Два старых успели расширить и укрепить и еще построили третий, Долинный. Теперь каменные стены могли укрыть всех, кто вовремя приходил под их защиту. Но во время пятого нашествия, когда меченосцев стало еще больше, они разбили ледяными таранами стены Долинного замка и перебили почти всех, кто там был, а сам замок развалили по камушку. Меченосцы приходили снова и снова через каждые четверть века. Женщины старались рожать больше детей, пока их мужья не отправились воевать, и почти всегда большая часть погибала. Но к новому нашествию вырастало новое поколение воинов, и Пальмера оставалась непреодолимой преградой для врага.

Элл Гордог, прямой потомок Олда Гордога, сейчас рассказывал об этом Первому Святителю не слишком подробно, но того, что он сказал, хватило для того, чтобы взгляд старика окаменел. Ему вовсе не хотелось верить в правдивость рассказа эллора, но и не верить он не мог — посох, освященный Именем Творца, пропустил гостя в Храм, посланец Тьмы сгорел бы, оказавшись рядом с ним, а человек, замышляющий зло или несущий неправду, просто не смог бы через него переступить.

Элл замолчал, подумав, что со старцем что-то случилось, и, поднимаясь, дотронулся до его руки.

— Братья проводят тебя в трапезную, — сказал старик невпопад, поднимаясь навстречу. — А завтра…

— Я не сказал самого главного, — прервал эллор Святителя. — На этот раз меченосцы пришли не через двадцать пять лет, а через двенадцать, и не в середине зимы, а в начале осени. Наши мальчики не успели вырасти и не могут принять бой, а нас, переживших прошлое нашествие, осталось немного. Мы никогда не обратились бы за помощью к Южным Холмам, на которых лежало проклятье королевы Пальмеры, но другого выхода нет ни у нас, ни у вас…

— Ты говоришь, проклятье лежало? — удивился Святитель. — Да, я знаю, что Пальмера перед своим уходом прокляла всех, кто предал память ее отца, всех потомков их, всех, кто служит им, и всех, кто от их земель кормится…

— Напутствуя меня, королева Элис по праву наследницы сняла проклятье, — ответил Элл. — Я привез с собой грамоту об этом.

— Тут мало грамоту написать. — Святитель взял свиток оленьей кожи, протянутый эллором. — Тут надо еще и обряд совершить… А у вас там, похоже, и Служителей-то истинных не осталось… Иди. Братья тебя в трапезную проводят. А поговорим завтра на рассвете. Мне еще к Творцу обратиться надо… Вот до завтра мне или еще кому из наших Голос не услышится, тогда и будем сами решать, что делать…

Трое младших Служителей после разговора со старцем Листом действительно проводили Элла в трапезную. Обеденное время уже кончилось, и стол с ним разделили только его молчаливые стражи. Мальчики в рубахах из некрашеного льняного полотна поставили перед ними одно большое деревянное блюдо с жареной осетриной, приправленной луком, несколько ломтей черного хлеба и кувшин кислого брусничного вина. Братья тут же взяли руками по рыбьему ломтю, и каждый начал не спеша поедать свою долю. На лицах их сразу же нарисовалось такое умиротворение, что Элл понял — такие жирные кусочки не часто перепадают младшим Служителям. Его самого больше привлек хлеб, который в Пальмере был большой редкостью даже на столах знатных эллоров и считался чуть ли не лакомством. Братья справились со своими кусками рыбы и хлеба гораздо быстрее, чем Гордог, но терпеливо ждали, когда он закончит кушать, и не начинали разливать вино в черные глиняные кружки.

Несколько раз в трапезную заглядывали какие-то бородачи в рясах и головных накидках, но стоило им заметить, что гость еще трапезничает, быстренько скрывались за дверью. Когда наконец мальчики унесли опустевшую посуду, в дверь чинно друг за другом вошли три Служителя, а братья вышли, но, судя по всему, остались стоять за дверью.

— Приветствуем гостя, — хором сказали Служители и коротко поклонились.

— Примите и мой поклон. — Элл тоже кивнул в ответ. — А почему у вас эти братья такие молчаливые, слова из них не выдавишь. — Он кивнул в сторону полуоткрытой двери.

— Они еще не Служители, они только послушники, — ответил тот, что казался старше остальных. — В молчании и смирении они ждут, пока на них Откровение снизойдет… Только мне кажется, что не дождутся.

— Что за откровение? — спросил Элл.

Служители переглянулись, двое схватились за бороды, изобразив глубокую задумчивость, а старший после короткой паузы ответил:

— Ныне не время об этом говорить. Нам Первый Святитель указал расспросить тебя подробнее о делах ваших, нам доселе неведомых, пока он сам Голоса ждет в уединении…

Дверь вновь распахнулась, чинно вошли те же мальчики и поставили на стол еще пару кувшинов вина и четыре глиняных кружки, видно, для того, чтобы беседу оживить. Пришлось эллору снова повторять то, что он Святителю рассказал. Один из Служителей, который на уголке скромно присел, разложил на столе чистые листы телячьей кожи, плеснул из пузырька в плошку густой черной жидкости и начал хитро заточенной палочкой что-то записывать. А другой, что слева от старшего сидел, всё причитал, слушая: «Вот беда-то какая… А нам-то и невдомек…»

И неизвестно, сколько времени они бы его расспрашивали, если бы в трапезную не вошел еще один Служитель, помоложе и в плечах так широк, что в дверь едва протиснулся. И еще ряса у него была широким кожаным ремнем подпоясана, а на нем висел широченный меч.

— Прощенья просим, братья… — сказал он негромко. — Но гостя нашего мне велено в алтарный зал отвести и там с ним побеседовать.

— Это кем это велено?! — возмутился старший.

— Мной и велено. Вы тут уже довольно наболтались, пора и дело делать. — Больше не обращая на них внимания, он обошел стол и приблизился к эллору на расстояние шепота. — Пойдем со мной, эллор, поговорим промеж собой как воин с воином. Меня зовут Герант, старшина храмовой дружины. Ты уж, наверно, про меня слыхал.

Элл вспомнил рассказ рыбака о том, как воины в рясах моментом перебили толпу оборотней, осадивших соседнее селище, и, поднявшись, крепко пожал протянутую руку. Когда они выходили, послушники, караулившие дверь, мыча что-то непонятное, загородили им путь. Но Герант отвалил первому попавшему под руку славную затрещину, и молодежь тут же расступилась.

— Это им Первый Святитель не велел тебя из трапезной выпускать, пока писаря с тобой не наговорятся, — пояснил он Эллу.

— А если еще и Святитель сам их по ребрам погладит за то, что приказ не выполнили? — вроде как забеспокоился Гордог.

— А ему по сану драться не положено! — рассмеялся Герант. — К тому же с этих спрос невелик. Разве что выгонят отсюда, да их и так выгонят, кроме того белобрысенького, который в стороне стоял. А прочие оба — дураки каких мало, а балбесам Откровение не приходит.

— Так что же это за Откровение? Тут про него все говорят, а объяснить никто не хочет, — поинтересовался Элл.

— А вот об этом, брат, я тебе расскажу, когда к тебе смерть постучится, — ответил Герант, — если вдруг окажусь тогда рядом с тобой… Откровение это штука такая — оно либо приходит, либо нет…

Когда они вышли на площадь перед Храмом, Элл почему-то сразу вспомнил, что свою телогрейку из оленьего меха он оставил еще в келье Первого Святителя, и поежился от холода. Было, конечно, далеко не так морозно, как на его родине в эту пору, но его кафтан из тонкого сукна насквозь продувал влажный леденящий ветер.

— А ну, давай пробежимся. Тут недалеко, — предложил Герант и первым припустил в сторону ворот, да так, что Элл, в котором весу было раза в полтора меньше, едва за ним успевал.

Они выбежали из ворот, поперек которых всё еще лежал посох, но на этот раз перед Эллом не возникло той прозрачной стены, сквозь которую он в первый раз с трудом протиснулся. Герант свернул направо и побежал вдоль стены, потом нырнул в какую-то нишу и постучался в небольшую металлическую дверцу, украшенную причудливыми коваными знаками.

— Вот, — сказал Герант, поглаживая дверцу, пока кто-то изнури гремел ключами. — Сам ковал из чистого серебра, и обереги сам составлял…

Дверца распахнулась, и тот, кто открыл, тут же метнулся в сторону, уступая дорогу. Герант протолкнул вперед Элла и лишь потом протиснулся сам. Они оказались в просторном длинном зале, по всей длине освещенном настенными факелами. На широких стеллажах, поднимавшихся от пола до потолка вдоль одной из длинных стен, было разложено оружие — мечи, кинжалы, булавы разного размера, кистени, кольчуги, панцири, шеломы. Длинные копья вязанками стояли в углу. Элл приметил, что связаны они теми узлами, которые развязываются одним движением, а прочее было разложено так, чтобы воины могли, не путаясь, разобрать, что надо. Сзади захлопнулась дверца. Эллор оглянулся и увидел мальчишку лет тринадцати с диковинной вещицей на плече — что-то вроде лука с упором для плеча. Пацан повернул ключ в замке, и Элл на мгновение снова ощутил себя пленником, но лишь пока Герант не заговорил снова.

— Это Ос, приемыш мой, — представил он мальчишку и тут же сделал ему знак, чтобы тот удалился. Ос тут же стремительно поднялся по лестнице, приставленной к стене, и исчез в каком-то проеме. — Вот теперь-то и поговорить можно… Так что был я у Святителя и знаю, что он тебе скажет. Только он, прежде чем сказать, думать долго будет, а после того, что ты порассказал, чую я, что нет у нас времени на раздумья. Пока старец Лист дождется Голоса своего, да пока его истолкует как надо, твои бледные меченосцы точно уж тут окажутся. А они, судя по всему, твари настолько тупые, что на них те обереги, какими мы тут оборотней давим, не подействуют, и серебра они не так уж боятся. Верно?

— Они не серебра боятся… — ответил Гордог. — Они вообще боли не чуют. Вот огонь для них — хуже осинового кола.

— Вот по дороге и расскажешь, чем с ними лучше драться. Я мальчишку за телогрейкой твоей послал, он ее утянет, так что Святитель и не заметит. Дам тебе двух дружинников своих в провожатые, поезжай в Холм-Дол к лорду Бранборгу и всё ему расскажешь.

— А почему именно к нему? Или других толковых лордов у вас тут нет?

— Есть-то есть, да только Бранборги, пока в лордах ходят, меньше всех других соседям своим насолили. А когда общая забота появляется — так тут они всегда первые были. Другие-то всё больше до последнего отсидеться за стенами норовили, а иные так и вообще не прочь были руки на чужой беде нагреть. Он тебе поверит, по всему видно, да и я тут ему весть прописал. — Герант подал ему тугой свиток. — Держи и выезжай нынче же.

— Там мои люди у рыбаков остались… — сказал Элл, надевая только что принесенную Осом телогрейку.

— Знаю, — ответил Герант, перебирая мечи на полке. — Как лорд Бранборг за подмогой к нам пошлет гонца, так Святитель меня с частью дружины и отправит к нему. А я уж и твоих прихвачу или морем обратно отправлю. На вот. — Он сунул в ладонь эллора рукоять выбранного им меча. — Если по пути оборотень попадется, их лучше этим рубить, я его сам серебрил. А на лезвии знаки оберегов серебром выведены. А если много оборотней встретится, тут уж мои дружинники знают, что делать, ты лучше не встревай. Они скажут что надо, и уж сам Творец защитит вас. И еще: вам там лиг двадцать вдоль границы Холм-Гранта ехать придется, так сильно не высовывайтесь, уж больно там нехорошо нынче. Сам пока не знаю толком, что у них там творится, и Святитель не знает, но слишком уж много нечисти там развелось, нигде столько нет…

Герант вывел его наружу тем же ходом, возле стены уже стояли три коня, которые казались в темноте черными, но на самом деле были темно-рыжей масти. К седлам были привязаны длинные копья, а рядом стояли два Служителя, как и Герант, подпоясанные мечами. Они слегка ежились от холода, и было слышно, как под рясами звенят кольчуги. Они поклонились Гордогу, и тот, что был чуть ниже ростом, подвел ему коня. Элл поставил ногу в стремя и еще раз глянул на купола Храма. Он вдруг понял, что крепостная стена здесь гораздо выше, чем ему показалось, просто возвышающийся над ней Храм был невиданно огромен.

— Ворота Ночи открыты! Храните же Свет в пути! — произнес Герант охранительное напутствие для странников и легонько шлепнул по крутому боку рыжего коняги, на которого уселся Элл. Конь сорвался с места и умчался в ночь, как будто сам знал дорогу.

Глава 10

Всякий, с кем он заговаривал, был готов ему служить уже из благодарности за то, что он снизошел до разговора. Но никто не смел обратиться к нему первым…

Сказание об Эрлохе Незваном

Хозяйка ждала его в опочивальне, а может, и не ждала его вовсе. Скорее, она просто всегда знала заранее, когда и где он может появиться, а иногда ему казалось, что он получает безмолвный приказ, ослушаться которого невозможно, потому что, сделав шаг назад, он боялся более никогда не найти дорогу вперед, туда, где ждала его нечеловеческая слава, нечеловеческая сила и нечеловеческая власть. Нет, он уже ее не боялся, а если и боялся, то совсем не так, как при первой встрече. Да, он хотел ее, и почему-то в этом самом желании нечеловеческого он видел свое последнее человеческое желание.

— Тебе пора уже быть не здесь! — сказала она вместо приветствия, и ее глаза вспыхнули в темноте красными угольками, но это уже не испугало Дриза. Он знал, что, пока он нужен, Красотка, как про себя Дриз назвал свою госпожу, будет с ним хоть и в меру сурова, но и в меру покладиста. А когда нужда в нем отпадет, он рассчитывал накопить достаточно сил, чтобы защитить себя да и потеснить ее на ступеньках трона Великолепного.

— Почему твоя армия еще не выступила?! — Показывая ему свой гнев, она как бы уже признавала его равным, ведь только равный достоин гнева.

— Она и не выступит, — спокойно ответил он, — пока в тылу такой бардак, пока мои рабы сжигают собственные мои хижины и амбары с собственным моим урожаем, пока святоши из Холм-Гота бродят по моей земле как у себя дома и настраивают моих же рабов против меня, а в это время мои сотники в таверне льют вино мимо рта за мое здоровье и падают под лавку, вместо того чтобы за мое здоровье пролить кровь моих врагов.

Дриз, не снимая сапог, завалился на лежанку и начал в упор смотреть на Хозяйку, которая сидела в собственном его кресле, изящно разбросав по плечам длинные темные волосы. «Всё-таки как же она хороша, эта дрянь», — подумал он, и тут же его скрутил внезапный приступ страха. Он посмел, пусть мысленно, назвать ее дрянью. Но страх его был замешан на сладости запретного плода… Он уже совсем было успокоился, но тут на него обрушился сокрушительный и совершенно неотразимый удар.

— Чтобы нравиться тебе, нельзя не быть Дрянью! — Хозяйка величественно поднялась и нависла над ним черной тенью. — Ты упорно допытываешься моего имени, так вот — отныне можешь называть меня Дрянью и никак иначе. Если ты хоть раз назовешь меня иначе, я превращу тебя в бессловесное чучело, сделаю тебя пленником того тела, которое ты занял…

Каждое слово, как отравленный кинжал, вонзалось в его плоть и тупыми ударами обрушивалось на то, что когда-то было его душой. Он скатился с лежанки, как раненый вепрь, отполз в самый темный угол комнаты, но тень Хозяйки, нет — Дряни продолжала надвигаться на него. Лишь где-то на дне сознания промелькнуло сожаление о том, что он посмел вообразить себе, что может хоть что-то скрыть от сил, владеющих им. Он впервые понял, что он часть этих сил, что он не вовне, а внутри их и… Тень исчезла, Дрянь по-прежнему сидела в кресле и была по-прежнему прекрасна. Дриз поднялся, стряхнул с себя паутину, вскользь подумав о том, что неплохо бы казнить слугу, убирающего в опочивальне, вернулся к лежанке. Он хотел было вновь завалиться на нее, сделав вид, будто ничего не произошло, но не посмел.

— У тебя есть неделя… — сказала Дрянь своим обычным бархатным голосом. — Через неделю или чуть позже примчится гонец из Холм-Дола и призовет тебя встать под знамена лорда Бранборга и отправиться с войсками в поход на север против общего врага, который настолько свиреп и отвратителен, что ни один лорд, достойный своей короны, не отказался бы сразиться с ним. Ты ответишь, что согласен, но пусть сам лорд Бранборг встает под знамена Кардогов. Если они согласятся, возглавь поход, и я подарю тебе легкую победу. Тогда ты станешь лордом лордов, потому что после победы воины всех Холмов станут твоими. А потом ты потребуешь, чтобы и Холм-Гот подчинился тебе…

— А если лорды не согласятся? — прервал ее Дриз, к которому вернулась часть былой смелости. — Ведь, скорей всего, так оно и будет.

— Если они не согласятся, ты объявишь им войну и нападешь, пока они не объединили свои силы, — сказала она, улыбаясь. — Ведь у моего лорда самая большая и самая преданная армия, какой нет ни больше ни в одном Холме. И еще у тебя есть я, твоя восхитительная Дрянь. — Она снова поднялась, но странным образом вся ее одежда осталась лежать в кресле, а сама она предстала перед ним совершенно обнаженной.

Дриз подскочил с лежанки и бросился ей навстречу, но его руки схватили пустоту. Дрянь (а он действительно уже не смел называть ее иначе) исчезла. Лишь ее накидка, как будто от порыва ветра, свалилась с кресла и бесформенной грудой замерла на полу. Лорд привычным движением схватил один из кинжалов, лежавших на туалетном столике, нацелился было метнуть его в оставленную Дрянью накидку из шкуры черного барса, но, сдержав себя, развернулся и вонзил кинжал в собственную лежанку. Присмотревшись к вибрирующей после удара рукояти, он узнал именно тот кинжал, которым лорд Кардог зарезал своего беспомощного брата Дриза…

Соул был услужлив и молчалив. Сак был секретарем лорда, а Соул был секретарем Сака, и доклады, с которыми Сак приходил к лорду каждое утро, готовил по ночам Соул. И когда Сака не стало, Соул занял его место так естественно, что на это никто не обратил внимания в той суматохе, в той веренице великих событий, которые вели Дриза к высшей власти. Соул теперь тенью следовал за лордом, и даже сам Дриз не заметил, что начал советоваться со своим новым секретарем, а тот, казалось, сам не заметил, что начал давать советы своему грозному господину. Когда он говорил «Великий лорд…», он это делал так буднично, что это никем не воспринималось как лесть, но всё чаще и чаще он обращался к Дризу «Мой лорд…», что обычно дозволялось лишь дальним родственникам и близким друзьям. Для него уже не имело значения, что родственников у лорда не осталось, а друзей никогда не было…

— Мой лорд! — сказал Соул, идущий за спиной Дриза впереди остальной свиты. — Леди Нега упала от усталости и говорит, что больше не может…

— Скажи ей, что если она не дойдет с нами до трактира, я пришлю своих пьяных сотников помочь ей, — сказал лорд, усмехнувшись. Соул сдержанно хохотнул в ответ и бросился исполнять приказание, и несчастная дама из свиты в отчаянье заковыляла в хвосте процессии. В тот день случилась внезапная оттепель, и полы ее длинного платья волочились по грязным лужам.

Сегодня Дриз решил совместить приятное с полезным — вечернюю прогулку с посещением трактира, в котором, получив жалованье, в последнее время дневали и ночевали его сотники. Он отправлял к ним посыльных, но они возвращались, передавая слова сотников, что, мол, лорд приказал только его личные приказы исполнять, а больше никого не слушать, и никто, кроме лорда, им теперь не указ.

Таверна располагалась прямо в нижнем уровне крепостной стены и даже имела небольшую дверку, ведущую наружу, через которую в более спокойные времена за определенную плату в замок пропускали торговцев дурью, бродячих фокусников и гулящих девиц. Но уже несколько лет этот ход был наглухо замурован, и с тех пор таверна несколько утратила популярность среди всякого отребья, которое часто ходило в лохмотьях, но всегда было при деньгах. Теперь здесь чаще засиживались после караулов дружинники лорда, и это гораздо меньше устраивало хозяина заведения, потому что они часто имели обыкновение не платить, а управу на них найти было труднее, чем на прочую публику.

Когда процессия во главе с лордом приближалась к таверне, все прибавили шагу, надеясь хоть ненадолго попасть в сухое теплое помещение. Соул решил было пробежать вперед, чтобы услужливо отворить перед лордом дверь, но потом справедливо подумал, что тот не откажет себе в удовольствии распахнуть ее ударом ноги. Так оно и произошло, разве что дверь от удара не только распахнулась, а слетела с петель и, разломившись пополам, влетела в тускло освещенное дымными горелками помещение, придавив кого-то уже и так стоявшего на четвереньках. Все, кто был в таверне, тут же повскакивали с мест, хватаясь за оружие, но как только самые бдительные разглядели, кто стоит на пороге, многие из тех, кто мог еще стоять на ногах, встали навытяжку и устремили преданные взоры на своего господина. Лорд пальчиком поманил к себе хозяина таверны, предусмотрительно забившегося в самый дальний угол, и тот, заранее согнувшись в поклоне, быстренько к нему подбежал, не забыв накинуть на руку свежее полотенце. Лорд схватил его за вздернутый подбородок, достал другой рукой из-за пояса кошель с деньгами и сунул его хозяину за шиворот.

— Плачу за всех! — торжественно объявил он и, оттолкнув трактирщика, прошел вовнутрь.

— Слава лорду! — раздался одинокий хмельной крик.

— Слава лорду!!! — подхватил нестройный хор охрипших от длительного веселья голосов.

Трактирщик с помощью двух половых оттащил пару бесчувственных тел от столика, стоявшего в центре, и привычным движением смахнул с него мусор, скопившийся за вечер, но лорд не обратил на это внимания и продолжал стоять, ожидая, когда смолкнут приветствия. Не дождавшись, он поднял правую руку, и наступила тишина.

— Мои доблестные воины… — Он говорил тихо, но в голосе его было что-то такое, от чего многие моментально протрезвели. — Скоро, очень скоро я поведу вас к новым победам и неувядаемой славе. Пора готовить оружие к битвам и отмыть свои рыла от блевотины! Сегодня я еще дозволяю вам хлебать ту отраву, которой поит вас этот висельник. — Дриз указал пальцем на трактирщика. — Но если кого-то из вас я найду здесь завтра, тот будет долго корчиться на дыбе.

Дриз развернулся и, не торопясь, вышел. На улице его ждала промерзшая насквозь свита, которая так и не решилась войти вслед за лордом. Они молча расступились, две дюжины кавалеров и дюжина дам, и когда шел он сквозь их молчащий строй, несколько ненавидящих взглядов вонзилось в его затылок. Он даже не знал того, что, войдя в тело своего слабовольного брата, он уже несколько раз вкушал пищу, обильно приправленную ядом, но, слава Хозяйке (Дряни!), яд уже не мог его убить, а лишь приносил чувство легкого опьянения. Свита последовала за ним, на этот раз несколько бодрее — знали, шельмы, что скоро от них пусть на время, но отвяжутся…

Не успели они и на сотню шагов удалиться от таверны, как гулявшие там сотники и немногочисленные рядовые дружинники начали по одному, по два расходиться. Только те, чьи гарнизоны располагались за пределами стен, решились остаться на ночь, но и они предусмотрительно отказались от вина, уже оплаченного лордом. Трактирщик сразу же почувствовал себя чуть ли не разоренным, но когда он зашел в свою каморку и высыпал на стол содержимое лордова кошеля, ему просто стало страшно — перед ним лежала горка золотых монет чеканки времен Толла Кардога, первого лорда Холм-Гранта. Еще с десяток лет назад каждая такая монета ценилась во много раз дороже, чем новая того же веса и достоинства, но сейчас только наемные варвары соглашались принимать плату подобными деньгами. Ему ничего не оставалось делать, как завтра поутру ссыпать монеты в глиняный горшочек и закопать в укромном месте до лучших времен, чтобы пусть не ему, а хотя бы его потомкам, которых пока не было, они бы пошли на пользу.

Лорд вошел в опочивальню, сбросив прямо на пол в прихожей мокрую накидку. Обшарил пристальным взглядом комнату, особенно ее затемненные углы, подошел к столику, на котором стояла шкатулка со снадобьем, которое глотало это тело, когда еще не было Дризом. Теперь в нем не было нужды, лорд и так знал всё, что нужно и что ему делать. Присутствия Хозяйки не ощущалось, не было и предчувствия, что она появится… На всякий случай он посмотрел сквозь стены комнаты, оглядел мысленным взором окрестности замка, не обнаружив вблизи ни людей, ни даже оборотней. Хоть он и знал, что для Хозяйки, этой Дряни, не существовало ни расстояний, ни стен, ни других препятствий, сотворенных людьми или природой, но ясное ощущение, когда она может появиться, а когда нет, в последнее время его не обманывало. И еще он понял, что стоит ему узнать ее подлинное имя, и они будут на равных, они будут стоить друг друга…

Он дернул за шнурок колокольчика, и через мгновение в опочивальню вошел Соул. Он, конечно, стоял за дверью и терпеливо ожидал, не изволит ли чего его лорд.

— Как, говоришь, зовут ту дамочку, которая сегодня утомилась, сопровождая меня на прогулке? — спросил он, не глядя на Соула.

— Нега, жена эллора Гая Ондора, сотника гвардии Вашей Милости.

— Где сейчас сотник?

— Отправлен третьего дня досматривать пограничные заставы на рубежах с Холм-Готом. Есть основания думать, что он может не вернуться…

— Я тоже так думаю… — сказал Дриз, отстегивая перевязь меча. — А она должна явиться сюда. И пусть поторопится — у нее было время отдохнуть… И еще лирник пусть придет, сыграет нам что-нибудь.

— Эол или Ясон? — уточнил Соул.

— Пусть Эол придет, он старик, ему всё равно…

Лирник пришел первым, молча поклонился, сел, как и надлежало, прямо на пол, положив на колени лиру о дюжине гудов. Его узловатые длинные пальцы легли на струны, пробежались по ним, извлекая нежный перезвон, а сам он посмотрел исподлобья на господина, ожидая, когда тот закажет музыку.

— Играй что хочешь, пока дама не пришла… — Дризу вдруг подумалось о том, что будет, если в самый интересный момент вдруг откуда ни возьмись появится Хозяйка.

Лирник вновь провел пальцами по струнам, робкий перезвон превратился в мелодию, нежную и суровую. Потом он запел своим чистым и сильным голосом, который скорее мог принадлежать юноше, чем старику:

Над долиной Лейнора плывет половина луны,

Словно пленники ночи, плывем мы в серебряном свете,

Мы ушли из зимы в бесконечное нежное лето,

Мы сквозь грохот сражений услышали зов тишины…

Это была древняя песня, которую сложили задолго до Великого Похода, песня о блаженной долине Лейнора, которая принимает души умерших и дарует им новую, лучшую жизнь, но только тем, кто при жизни не преступил Предела, после которого — только остаток жизни и вечная Тьма.

Не успела песня докатиться до середины, как лорд почувствовал смутное беспокойство, чувство Предела, давно оставленного позади. Он рванулся вперед отравленной стрелой, и его лицо застыло перед лицом лирника. А руки его, словно кузнечные клещи, вцепились в лиру, разламывая ее в щепы. А Эол продолжал петь, пока его лира не превратилась в груду щепы, а потом встал и пошел умирать… Лира давалась лирнику его учителем одна на всю жизнь, и если умирала лира, умирал и лирник. Дриз прекрасно знал об этом, и то, что он сделал, было казнью, самой изощренной из всех, которые он когда-либо придумал.

Когда дверь распахнулась, пропуская сгорбленную фигуру Эола, навстречу ему двигался секретарь лорда, держа за локоть смертельно напуганную Негу. Он втолкнул ее в опочивальню и захлопнул за ней дверь. Лорд сидел на корточках, молча ковыряя ногтями останки лиры, а она стояла, прижавшись спиной к двери, и каждое новое мгновение казалось ей страшнее предыдущего. В конце концов Дриз поднялся, подошел к Неге и, легонько потрепав ее за побледневшую щеку, сказал:

— Завтра придешь. В это же время. Сама. — Он сунул ей в руки щепки и обрывки струн — всё, что осталось от лиры. — А это где-нибудь по дороге выброси.

Он распахнул дверь, и молодая женщина в ужасе, пятясь, покинула опочивальню и, не смея повернуться, двинулась по коридору, пока не натолкнулась на Соула, стоявшего в трех локтях от входа в ожидании приказаний. Нега взвизгнула от неожиданности, и собственный крик вывел ее из оцепенения, и она побежала, стремясь оказаться как можно дальше от апартаментов лорда, прижимая к груди обломки лиры…

Глава 11

Стражник в ночном дозоре может верить на слово лишь своему начальнику, своему лорду и себе самому.

Из «Наставления ночной страже Холм-Дола»

Первая ночь, пока они двигались по землям Холм-Гота, прошла спокойно, если не считать криков ночных птиц, хрюканья вепрей и воя волков, которые первое время беспокоили Элла Гордога, впервые в жизни попавшего в столь огромные дремучие леса. Утром они сделали недолгий привал. Донат и Торн, так звали Служителей, сопровождавших эллора, развели костер, почему-то предпочитая сжигать не жаркий дуб, а дымную осину. Они согрелись и высушили одежду, на которую выпала обильная холодная роса. Спутники Элла оказались людьми скупыми на слова и даже движения, не позволяя себе ни слов, ни жестов, не вызванных необходимостью. При дворе королевы Элис было немало людей, которые за немногословностью скрывали свою глупость, а показной степенностью — неловкость, но вскоре Элл убедился, что Служители скромничают по каким-то другим причинам. Перед тем, как сесть на коней и продолжить путь, они обнажили мечи и, пока не погас костер, упражнялись в фехтовании, отрабатывая выпады, и каждое движение выдавало в них опытных бойцов.

Днем, когда они двигались вдоль границы Холм-Гранта, обозначенной широкой просекой, им попадались небольшие башенки, выложенные из грубого известняка, в которых, видимо, располагались пограничные заставы, но никто даже не вышел поинтересоваться, что за люди проезжают мимо них. Заставы казались совершенно безлюдными, а печные трубы, поднимавшиеся выше самых высоких деревьев, не выдыхали ни облачка дыма. Приближалась вторая ночь их путешествия, преодолев которую, они должны были оказаться у стен Холм-Дола. Поторопившись, можно было бы достичь цели и среди ночи, но Донат, который, как понял эллор, был назначен старшим, сказал, что ночью им ворота всё равно никто не откроет — все боятся оборотней, с которыми этой ночью им точно предстоит встретиться…

Действительно, как только последние закатные лучи покинули небо, в темных кустах началось странное шевеление, трещали ветки, гнулись стволы, а порывы ветра стали доносить странную вонь — то ли паленой шерсти, то ли гниющих останков.

— Эллор, приготовьте копье, — сказал вполголоса ехавший рядом с Гордогом Донат. — Сейчас они нападут.

Но всё произошло несколько по-иному… Сначала они услышали шлепанье копыт по размокшей дороге, потом разглядели двух всадников, которые двигались навстречу. Их силуэты можно было едва различить в темноте — кони были черны, а на всадниках болтались черные накидки, делающие их совершенно бесформенными. Когда они приблизились на три расстояния копья, Донат поднял левую руку, свободную от оружия, и крикнул в темноту:

— Остановитесь, путники, и назовите свои имена, а то мы сочтем вас врагами, и здесь ваш путь завершится! — Он направил свое копье на ближайший черный силуэт. По серебряному наконечнику пробежала голубая искорка, и в тот же миг оба встречных всадника скатились с коней, которые тут же встали на дыбы и превратились в лохматых великанов с глазами, светящимися красными угольками, и белым оскалом огромных челюстей. Донат, видимо, предвидел всё, что произошло, и метнул копье в ближайший силуэт. Оборотень взвыл от обжигающего внутренности серебра и бросился назад, свалив с лап того, кто только что был его всадником. Врагов осталось трое, когда Торн, ехавший чуть позади, метнул свое копье через голову Элла, который на мгновение замешкался, и поразил второго оборотня прямо в красную глазницу. Тот упал, не успев даже взвыть, видно, настолько хорошо Служители Храма знали уязвимые места этих тварей… А вот копье эллора хоть и точно вонзилось в лохматое брюхо, но удар оказался слишком силен, и серебряный наконечник вышел где-то недалеко от задницы оборотня, и смертельное для врага серебро не осталось в его теле, и он вновь бросился вперед. Элл успел соскочить с коня — действовать мечом было удобнее, стоя на твердой земле, — и точным ударом отсечь протянутую к нему лапу. Оборотень с воплем отступил, наткнувшись спиной на последнее чудовище, которое Донат и Торн вдвоем теснили к огромному дубу, и серебряный наконечник, торчавший из спины одного оборотня, воткнулся в бок другому. Раздался страшный двухголосый крик, оба огромных лохматых тела свалились на мокрую землю, продолжая дергать конечностями. Донат подошел к ним, двумя точными ударами отсек им головы и молча пошел к своему коню.

— Это чтоб не мучились? — спросил Элл у стоявшего рядом Торна.

— Это чтоб не ожили, — в тон ему ответил Торн и тоже направился к коню. — Поспешим, эллор, — добавил он, уже сидя в седле. — Они сейчас сюда понабегут со всей округи, и управиться с ними сможем мы только Истинным Именем Творца, а к чему лишний раз беспокоить Всевышнего — у него и так забот хватает…

Лишь пара оленей да какой-то безумный вепрь, который, споткнувшись, дважды кувыркнулся через голову, пересекли им дорогу этой ночью. Но еще долго Элл при каждом шорохе хватался за рукоять меча. Он хотел было вытащить свое копье из тела убитого оборотня, но Донат и Корн резко остановили его, да так, будто он чуть не схватился за ядовитую колючку. После очередного лесного рыка, пробудившего в эллоре воинственность, к нему поближе подъехал Корн и сказал:

— До Холм-Дольского замка уже не далеко, и чем ближе к нему, тем меньше оборотней. Тут ночная стража их недавно так покрошила, что Святитель даже хотел ихнего начальника, Олфа, в храмовую дружину переманить. Тот гонца принял, но переходить отказался, у вас, мол, Герант неплохо справляется, а тут, говорит, кроме меня, некому…

Через некоторое время Элл, успокоенный отсутствием оборотней и убаюканный неторопливыми размеренными шагами коня, задремал в седле, а очнулся он оттого, что конь остановился. Спутники его стояли рядом и вглядывались вдаль. Он посмотрел туда же и увидел длинный ряд слабеньких огоньков и один более яркий, разбрасывающий искры. Через мгновение он разглядел, что это факелы горят на крепостной стене, а большой костер полыхает на башне с воротами.

— Добрались? — спросил он у Корна, который был к нему поближе.

— Доберемся… Если нас заместо оборотней по пути никто не грохнет…

Но оказалось, что ночные стражники Холм-Дола то ли на нюх, то ли по походке различают оборотней, и когда Гордог и Служители приблизились к скрытой заставе, их остановил не свист стрелы, а окрик:

— Стоять, шалые!

Донат тут же запалил факел, специально припасенный на такой случай, и осветил им своих спутников и себя самого. Из темноты раздался шепот:

— А я слыхал, что и оборотни с факелами ходить повадились…

— Не знаешь, так молчи, — ответил другой голос, и кусты зашевелились. Из них вышел седобородый стражник с луком наготове, сделал несколько осторожных шагов в сторону путников и задал вопрос, которого все уже ждали:

— А ну, говорите — кто, откуда и зачем!

Донат достал из-за пояса серебряную монету размером побольше и кинул ее стражнику. Видно, тот, не нагибаясь, при свете факела сумел разглядеть, что за подарочек ему достался. Он опустил лук, поднял монету, разглядывая ее повнимательней, и тут же сунул ее за пазуху, в маленький кармашек, пришитый ближе к сердцу. В Холмах серебро храмовой чеканки, да и вообще серебро, побывавшее в Холм-Готе, ценилось особенно дорого, потому что для оборотней было нестерпимо не только его прикосновение, но и его приближение.

— Теперь вижу, что вы не оборотни, — заявил стражник, облокотившись на свой лук. — А кто докажет, что вы не разбойники?

Сзади послышался смешок Торна, и Элл даже оглянулся, чтобы посмотреть, как вечно угрюмый Служитель улыбается, но тут он заметил улыбку на лице Доната, а это было еще удивительней.

— А припомни-ка, Смыга, сколько серебра я с тебя содрал, когда пропускал прошлым летом в Храмовую крепость… Ты тогда еще мастера Олфа сопровождал, — сказал Корн, слезая с коня.

Когда он подходил к стражнику, чтобы дать ему получше разглядеть свое лицо, тот уже протягивал ему монету, как бы желая вернуть ее хозяину. Но Корн отстранил его руку.

— Ну, во-первых, это Доната монета, а во-вторых, он не против будет, если она тебе достанется. У нас таких много, а тебе от оборотней она ох как пригодится.

— А ты давай веди нас в замок, к Олфу! С нами гонец издалека, эллор благородный! — крикнул Донат.

— А вот этого я не могу, — ответил стражник. — Мне тут еще караулить и караулить, а уходить не велено. Вот с первой утренней стражей мастер Олф сам сюда пожалует и отведет, куда надо… А пока с нами в дозоре посидите, только коням своим скажите, чтоб не ржали, а то всю нечисть нам распугают.

Рассвет ожидался еще не скоро… Служители отвели трех коней в небольшую ложбинку, в которой скучало еще не меньше дюжины стражников, расстелили тут же рядом попоны, забрались в спальные мешки из оленьих шкур и вскоре задремали. Один только Элл никак не мог уснуть, несмотря на то, что ночное путешествие его утомило уже давно. Поможет ли ему лорд, а если поможет, то когда и как — вот что его волновало. Стражники сидели молча в темноте, говорить или развести огонь — означало выдать себя, никто не хотел упустить оборотней, если они вдруг забредут сюда, и уж тем более никто не хотел оказаться жертвой внезапного нападения…

Лишь под утро он поймал себя на том, что ему снится-таки сон: он, Элл Гордог, Хранитель ворот Пальмеры, стоит в одиночестве посреди заснеженной равнины, бьет одним камнем о другой, высекая снопы искр, и пытается поджечь снег у себя под ногами. И снег на мгновение вспыхивает, но тут же гаснет, не успев разгореться, а откуда-то издалека слышится размеренный топот врагов. Он поджигает свой меч и мчится навстречу то ли гибели, то ли победе, то ли чему-то неведомому, о чем не стоит думать, искушая судьбу.

Разбудил его рожок, приветствующий утреннюю зарю. Служители уже скатывали попону и мешки, стражники торопились разжечь костер, чтобы хоть немного согреться — предстояло еще протопать пешком лиги четыре по утреннему морозцу, и они хотели прогреть обледеневшую за ночь одежду. Смыга, который на этой заставе был старшим, пытался взбодрить остальных развеселыми байками и болтал без умолку:

— А вот прошлой зимой в Оленьей роще мы вот так же в засаде сидели, да и Симон, который сейчас в четвертой сотне сотником, прямо в ложбинке и задремал, а под щеку, не будь дураком, меч плашмя положил, да во сне то ли зевнул неудачно, то ли облизнулся, да только язык-то у него к мечу и примерз. Проснулся, а оторвать-то не может — больно. Так до утра и просидел, аж весь язык побелел. Ну, наутро водицы согрели, стали отливать. А как меч от языка отвалился, он и кричит, мол, грогу мне поднести железку запить. Тут его мастер Олф как двинет кулачищем под ребра. Ты, говорит, меч боевой железкой называешь, в следующий дозор, мол, с кочергой пойдешь, и меч-то у него отобрал. А Симон-то днем и вправду кочергу отыскал потяжельше да и заточил ее. Серебряную деньгу не пожалел, расплавил да напаял сверху. А когда он другой ночью той кочергой двух оборотней прибил, да так, что обе шкуры в решето, Олф его тут же над дюжиной поставил…

Так и не заметили, как до замка дошли. Ворота были уже открыты, мост опущен, караул сидел в караулке, изредка выглядывая, не идет ли кто. Казалось, что Холм-Дол переживает самые мирные времена, какие только бывают. Так оно и было, но только днем. А дни становились всё короче… Стражники прошли в ворота, а гостей Смыга завел в караулку и велел там сидеть, пока он не доложит об их прибытии. Долго ждать не пришлось. Не успели они выпить со стражниками по кружке круто заваренного долинника, как в караулку чуть ли не вбежал сам старший герольд и пригласил их подняться в покои лорда.

Элл уже приготовился к тому, что в третий раз придется повторять свой рассказ, и он думал о том, как сделать его короче и при этом не упустить ничего важного, ничего такого, что могло бы заставить лорда Бранборга выступить с войсками на помощь Пальмере. Прошло уже три недели, как он покинул родной берег, и могло оказаться, что если даже помощь придет немедленно, всё равно будет уже поздно… Гордога и его спутников провели прямо в трапезную, где уже сидели и сотники дружины и ночной стражи, какой-то совершенно седой старик, худой, как щепка, красивая молодая дама, одетая почему-то в простое дорожное платье, другая дама, похоже, что сама леди… Она стояла за креслом лорда, положив белую ручку ему на плечо. По всему было видно, что она боится вестников, вернее, тех вестей, которые они принесли, боится, что вести принесут скорую разлуку, которая может оказаться долгой, которая может оказаться навсегда…

— Приветствую хозяев этого очага, — сказал Гордог и поклонился. — Долгое странствие привело меня к твоему столу, славный лорд. — Он обратился к владетелю Холма как равный к равному, но никого из сидящих здесь это не удивило, видимо, они уже откуда-то знали, кто их гость и каких вестей от него следует ожидать.

— Приветствую тебя, путник, — отозвался лорд, и Элл заметил, что семь столетий разлуки не сильно изменили обычаи двух народов. — Весть о тебе опередила тебя на крыльях голубя, но после трапезы ты расскажешь нам всё еще раз. Только то слово верно, которое услышано из первых уст, всё остальное — слухи.

Только когда подали кушанья, Элл понял, насколько он голоден. Те сухари, что он и его спутники грызли в дороге, поддерживали силы, но не давали ощущения сытости. Кто-то из сотников, сидящих рядом, пододвинул к нему блюдо с поросячьим боком, в который было воткнуто два кинжала, первый — с одним лезвием, а второй — с двумя. Оказалось очень удобно первым отрезать куски мяса и, накалывая на второй, отправлять их в рот. Элл даже подумал, что когда кончится эта война, он непременно закажет кузнецам из Долины такой же прибор.

Когда слуги смели со стола остатки пищи, лорд пригласил Гордога сесть к нему поближе и начать рассказывать. Даме в дорожном платье пришлось уступить ему свое место, но она, взяв табурет, стоявший у стены, села за его спиной. Он даже немного огорчился, что у него нет глаза на затылке, как у лесного Дива, но ненадолго — стоило начать говорить, как боль, которую он старательно заталкивал в самые глухие уголки души, проснулась вновь и умножилась на беспокойство, подгоняемое временем.

— …и, может быть, именно сейчас меченосцы штурмуют Скальный замок, может быть, уже беснуются на его руинах. Их пришло слишком много, больше, чем когда-либо раньше, а мы не готовились их встретить, мы ждали их только через двенадцать и один год. Если их не остановить там, они придут сюда, и это будет пострашней, чем ваши оборотни…

Элл замолк, внимательно рассматривая слушателей и в первую очередь самого лорда, которому предстоит решать одному за всех. Сам Гордог не раз оказывался в таком же положении. Хранитель Ворот по размерам своей власти во время вторжений был равен королеве, а иногда даже превосходил ее. И отправиться за помощью на юг он решил сам лишь потому, что мало кто верил в то, что на юге еще остались люди, не погрязшие в дикости. Из поколения в поколение жителей Пальмеры учили, что все лучшие люди Холма, прошедшие Великий Поход, последовали за их первой королевой, а на юге остались только злодеи и клятвопреступники, словом, люди, лишенные чести и достоинства, и даже если их потомки еще живы и помнят человеческую речь, то помощи от них всё равно не дождешься, а если и дождешься, то за это придется заплатить свободой, а несвобода хуже смерти, которую несут бледные меченосцы, а значит, они даже лучше, чем люди, проживающие южней Северной гряды, которую, кстати, еще семьсот лет назад надо было переименовать в Южную.

Лорд молчал. Чувствовалось, что многим уже хочется высказаться, но право первого слова никто не смел нарушить, даже те, кто был уверен в своей правоте. Лорд молчал. Сотники гладили рукояти мечей, худой старик, выложив на стол кусок пергамента, тихонько скреб его сухим пером, а ведунья за его спиной даже поднялась со своей табуретки, видимо, от нетерпения.

Лорд тоже встал и подошел к высокому окну. Все проводили его взглядами, понимая, что от его решения зависит их будущее на ближайшие несколько месяцев, а может быть, и на всю оставшуюся жизнь.

— Ион, — сказал лорд, и тощий старец тоже привстал со стула, — ты всё слышал?

— Да, мой лорд, — отозвался Ион.

— Так пишите же послания во все Холмы. Даже в самые дальние… Как только они будут готовы, отправляйте голубей. Лучше даже отправить по два… Позапрошлой ночью над замком опять кружила какая-то крылатая тварь.

Глава 12

Всякий, кто не желает платить подати в казну, поселяется за пределами земель Холма и не может рассчитывать на помощь и защиту лорда в годы неурожаев, вторжений и прочих бедствий.

Из «Заповедей» лорда Карола

Прошло уже три недели с тех пор, как отряд ночных стражников покинул пределы Холм-Дола, и всего день прошел с тех пор, как позади осталась граница Холм-Итта, за которой начиналась страна Вольных Селищ. Хотя страной это тоже вряд ли можно было назвать, хотя бы потому, что селища были действительно вольными, и никто даже толком не знал, сколько их на самом деле. И тем более никто не знал, сколько их осталось теперь, в нынешнее смутное время. В Холмах люди могли найти защиту за стенами замков, дружины лордов и ночные стражники поддерживали хоть какой-то порядок, а местные землепашцы должны были сами себя защитить, а это удавалось не всегда и не всем…

Посредине первой же огромной поляны на берегу начинающей замерзать речушки шириной не больше пяти локтей они наткнулись на первое пепелище. Обгоревшие дубовые стены местами совсем обвалились, а от огороженных ими домов остались только закопченные трубы очагов. Сотник Дан остановил отряд в сотне локтей от ворот, створки которых начисто выгорели, и дальше пошел один. Он знал: вольные землепашцы не слишком-то жаловали воинов Холмов, но надеялся, что если там, за стенами, хоть кто-то остался, то на него одного они нападут не сразу, а может, и вообще не нападут.

Селище спалили явно не оборотни, которые вообще с огнем дела не имели и старались держаться от него подальше, словно дикие звери. Это могли сделать и сами жители, переселяясь в новое место, и лесные варвары, которые частенько шалили в этих местах, и неизвестно кто, потому что о тех землях, где кончалась власть лордов, ходили всякие слухи, и нелепые, и страшные.

За стенами никого не было. То есть не было никого из людей… Огромная стая ворон, подняв гвалт, сорвалась с не догоревшего амбара, покрыв небо сотнями черных клякс. Две дюжины стражников тут же без команды с копьями наперевес ворвались в ворота, но, увидев своего сотника, одиноко стоящего посредине безлюдного пепелища, остановились.

— Разделиться на дюжины и всё осмотреть! — скомандовал Дан, и его воинство двинулось вперед, переворачивая обгоревшие бревна и заглядывая в черные рты очагов.

Носатый идол с огромным клыком, торчащим из правой стороны оттопыренной верхней губы, стоял у таких же ворот с противоположной стороны селища. Он был вырезан из здоровенного цельного дуба и, видимо, глубоко вкопан в землю. Один из стражников на всякий случай всадил в него стрелу, но он даже не пошатнулся. Древесина, из которой он был сделан, даже не была тронута копотью, и, значит, его поставили тут уже после того, как селище сгорело дотла. Но у его подножия лежало несколько обгоревших скелетов, сложенных аккуратным штабелем.

— Может, как уходить будем, повалим это чудище да порубим, — предложил один из стражников. — Уж больно мне его рожа не нравится.

— Может, и повалим, — согласился Дан, — может, и порубим… Только сейчас пора лагерь разбивать. Ночь скоро…

Впервые в этом походе им предстояло ночевать посреди безлюдья да еще в таком жутком месте, но Дан настоял на своем приказе, надеясь, что ночью случится что-нибудь такое, что приоткроет тайну гибели этого селища, и еще на то, что кто-нибудь из его жителей уцелел и скрывается в лесах.

— Пока не стемнело, пойдите дичи настреляйте. — Дан отправил в лес дюжину Симона, презабавного малого, который почему-то на поясе рядом с мечом носил кочергу, отточенную как бритва. Остальным он приказал ставить шатры из войлока, которые они везли вместе с едой на двух повозках.

Когда все стражники занялись делом, у сотника дела кончились. Он присел на толстенный, аккуратно спиленный дубовый пень и начал думать о том, что скоро снегу нападает, и повозки придется бросить, а всё добро — на себе таскать, что никакого кузнеца по кличке Клешня они тут не сыщут, да и вообще в этих краях люди повывелись, одни идолища остались…

Тут он подскочил и внимательно разглядел пень, на котором только что сидел. А пенек-то был явно из-под идола, вернее, из-под того самого дуба, из которого идола сладили. Среди пожелтевшей травы он заметил примятые уже щепки, опилки, а то и целиком отколотые куски дерева, а среди них что-то сверкнуло. Дан нагнулся и поднял откованный в два изгиба резак с ручкой из березового комеля, а рядом с ним валялась шпора — золотая! Ну, золото сейчас не в почете, подумалось ему, а резак хорош… Завернул он найденное добро в тряпочку и за пояс заткнул, чтоб потом далеко не искать, если кому показать придется.

Распуганные сотником вороны еще долго кружили над пепелищем, заглушая своими воплями все остальные звуки, а когда они угомонились, и стражники, сидящие у костра в ожидании вареных куропаток, и сотник расслышали странное всхлипывание, раздававшееся из ложбинки в сотне локтей от лагеря. Дан показал стражникам два пальца и согнул их в свою сторону, что означало «двое — ко мне». Два воина, что сидели к нему поближе, двинулись вслед за сотником, который неторопливо, прислушиваясь, пошел на звук. Они заглянули в ложбинку и сперва никого не заметили, но вскоре Дан разглядел странный холмик из желтых листьев, и ему даже показалось, что он слегка подрагивает. Добраться до него было нетрудно, стоило только присесть на склон и по шуршащей листве скатиться вниз. Сотник, а за ним и оба стражника с лету врезались в подозрительный стожок, разметав листья. Тут же, как будто выскочив из-под земли, от них метнулись два силуэта. Но противоположный склон был крут, и они, пытаясь подняться, соскальзывали вниз. Стражники подошли к ним, не обнажая мечей, заметив, что перед ними всего лишь старик и девочка, нет, скорее, девушка лет пятнадцати. Девчушка, не забывая всхлипывать, продолжала соскребать со склона листву, а старик повернулся к преследователям и, разглядев наконец, кто же они, сказал:

— Лиска, кончай землю скрести. Не лешаки это, а лордовы люди. Эти, может, нас и пощадят.

Лиска прижалась к нему лицом, только чтобы не видеть, какая напасть их еще настигла, а он прикрыл ее взлохмаченную голову большими узловатыми руками.

— Пошли к костру греться, — предложил сотник, стараясь говорить поласковей. — А то заморозил девчонку, дуб сушеный. Нашли от кого хорониться…

— Не дуб, а Ясень, — отозвался дед, — Ясень меня кличут, а это Лиска, внучка моя… Последняя…

Костер горел, поедая сухие кленовые ветки и свежеобглоданные косточки, стражники грели возле него мешки из оленьих шкур, чтобы теплее было спать. Девчушка грела руки о большую глиняную кружку с отваром из сладких кореньев. А дед, приблизившись к Дану, как будто боялся, что его подслушает кто-то посторонний, вполголоса рассказывал о том, что произошло здесь семь дней назад и после. Он говорил, не забывая грызть куропаточьи ребрышки, и было видно, что он здорово наголодался за последние дни.

Они не одни спаслись из спаленного селища… Не меньше сотни людей сумели скрыться в темноте, вырвавшись из-за пылающих стен. Все они, кто группами, кто в одиночку, отправились искать себе другого пристанища. Люди пусть не все, остались живы, но род погиб. Старик решил вернуться, чтобы забрать серебро, которое прятал в погребе, полсотни монет, накопленных за долгие годы. Серебро он нашел, но не монеты, а бесформенный слиток, и теперь было с чем прийти в другое селище и внести общине плату за клин земли и крышу над головой. Большего ему не требовалось, а Лиску он надеялся вскорости замуж пристроить в какое-нибудь крепкое хозяйство… Старик Ясень закончил жевать, и речь его стала более внятной.

— Вот только парня, который за ней в последнее время ухлестывал, лешаки на пики насадили. И какой нечистый в них вселился?! Сколько себя помню, столько и их помню, и не трогали мы их, разве что наши молодцы к ихним девкам бегали, так те и не против были. Вообще, лешаки эти — срамной народ, изб не строят, в норах живут, да поклоняются какому-то идолищу, Творца не чтут, но никто им не мешал. Наоборот, когда приходили они дичь да коренья на зерно менять, им никто не отказывал, тем более что зерна вдоволь было. Некоторые из них даже говорить по-человечьи начали, хоть немногими словами, а всё одно не по-варварски… А с год назад они как шальные стали, словно вепри во время гона. Сначала охотников наших в лесу поймали да так дубьем отделали, что те домой чуть дошли. Потом в лесу просеку сделали, идолов на ней понаставили да и сказали, мол, кто ее перейдет, тому не жить. И вправду начали наши люди в лесу пропадать. А в начале Опадня они на наших землепашцев прямо в поле напали, душ сгубили дюжины полторы, пиками закололи. И откуда у них только пики взялись! Раньше у них одни топоры были, да и то, которые мы им сами когда-то дали, не помню уж, за что.

— А это у них откуда? — спросил Дан и сунул под нос старику резак и шпору, те, что здесь же нашел. — Тоже вы дали?

— А это и не их, — ответил Ясень, с опаской потрогав шпору. — Появились у них пришлые… Вот раньше они идолов своих как вырезали — берут бревно, ошкуривают, две дырки проковыривают, дескать, глаза, и — готово, вкапывают. А те столбы с ушами, что они на границе своей расставили, — такое не всякий резчик из Холмов сладить сможет. А когда они селище наше палили, были с ними двое — коротышка пузатый и девка, вся в черном, и не в платье, а в штанах… Она командовала, а коротышка рядом стоял, за живот свой толстый держался и всё хохотал, как будто его щекочет кто. И еще, может, показалось мне, только куда она пальцем тыкала, там и загоралось. Мы б продержались, только огонь тот от воды не гас, так стены и прогорели…

Наутро сотник приказал дюжине стражников остаться при повозках, а сам с тремя дюжинами отправился искать, где скрываются лешаки. Старика Ясеня он взял проводником. Тот сам напросился, надеясь, что против железного доспеха пика не справится, и лешакам воздастся за всё. А Лиска сама за ними увязалась. Они уж полдня через лес шли, как она из кустов явилась. Дан хотел было ее с парою стражников назад отправить, но она обняла обеими руками березовый ствол, и по всему было видно, что если она вернется, то только волоком.

Просека, на которой стояли идолы, открылась неожиданно даже для деда Ясеня. Он сперва даже место не узнал, потому что идолов тут уже не было, одни ямы из-под них остались.

— Вишь ты, воители какие выискались! — заявил дюжинник Симон, ковыряясь своей кочергой в одной из ям. — Видно, границу двигают, расширяются… — Он достал из ямы горсть зубов с высверленными дырками — какой-то лешак, яму копая, ожерелье рассыпал — и вдруг подбежал к Дану, протягивая ему один зуб. — Смотри, сотник, они уж на людей охотятся, может, и человечинку кушают…

— Дальше пошли, — ответил Дан угрюмо и двинулся вперед, срубая мечом ветки, попадавшиеся на пути.

Стойбище лешаков пустовало. Обычно входы в пещерки, вырытые в склоне, занавешивались звериными шкурами, но сейчас шкур не было. Даже костровище посреди поляны было мертво, а раньше хоть кто-то обязательно оставался поддерживать огонь, даже если всё племя уходило куда-нибудь далеко.

— Не вернутся они сюда, — сказал приметивший всё это Ясень. — Пошли еще кого-нибудь палить, не иначе…

Из кучи костей, сваленных перед входом в самую большую нору, стражники вытащили четыре тщательно обглоданных человеческих скелета. Причем все косточки были на месте, все, кроме зубов…

— А где тут поблизости еще селища есть? — спросил сотник.

— Дальше нету ничего… — отозвался старик. — Дальше лес всё в гору идет, а что за ним, никто и не знает. Наверно, земля в облака задирается. Вот от нас недалеко есть селище Дубрава, но это сперва надо назад вернуться, я прямой дороги не знаю…

Но тут к деду подошла Лиска, взяла его за руку и, заглянув ему в глаза, коротко и тихо сказала:

— Там же Тинка…

— А может, и найдем, как пройти-то… — пробормотал Ясень. — Пошли, чего ждать-то…

А дорогу даже искать не пришлось… Можно было просто идти по следу, и какому следу! Как будто огромная стая диких зверей мчалась вперед, сокрушая всё на своем пути.

— Бегом! — скомандовал сотник и побежал первым, благо дорога теперь была под горку.

Они вновь пересекли просеку, где когда-то стояли идолы, и дальше ломовая тропа лешаков стала еще шире и утоптанней. Видимо, здесь к ним присоединилось еще одно племя или не одно.

— Отсюда они медленней пошли, — заметил кто-то из стражников, — идолов своих, видать, потащили…

Никого из стражников не пугал предстоящий бой с дикарями, будь их хоть десятеро на одного, а вот странная девица в черном и коротышка, о которых рассказал Ясень, и Дану, и всем остальным внушали не то что страх, а опасение… Тут дело пахло колдовством, но времена были такие, магия Темных на каждом шагу встречалась. Тут приходилось выбирать — либо страх свой пересилить, либо воином не быть. Ясень с Лиской давно отстали, и это было даже к лучшему, потому что опаснее всего было именно там, куда они бежали.

Лес поредел, и след лешаков теперь обозначали только черные борозды в золотистом покрове опавших листьев. Видно, дикари, подустав, тащили своих идолов волоком. Вдруг сотник, бежавший впереди, замер и раскинул руки в разные стороны и вывернул назад ладони с широко расставленными пальцами, стражники моментально рассыпались по ближайшим кустам и затаились, а потом, повинуясь безмолвным командам, мелкими перебежками двинулись вперед так, что сами друг друга не слышали.

Лес кончался у подножия пригорка, с которого они смотрели на свежевспаханное поле и стоящее за ним селище, большое, раза в три больше, чем любое селище в землях лордов. Дан прикинул, что народу там живет не меньше тройной дюжины, а дикарей, которые сейчас топтались прямо на поле вместе со всем скарбом, бабами, детьми, пиками, идолами, было раза в два меньше. И как они собирались брать селище, обнесенное прочными дубовыми стенами, было совершенно непонятно. Приближался вечер, за ним — скорая ночь, а темнота всегда была верным союзником нападавших. Но лешаки, казалось, не собирались нападать, они просто прямо посреди поля копали заступами ямы и устанавливали в ряд своих идолов. Причем даже самые зоркие из стражников не могли разглядеть ни девицу в черном, ни жуткого пузатого карлика. Ворота селища распахнулись, и из них начали выходить мужчины, вооруженные кто мечом, кто топором, а кто и просто рогатиной. Те, что шли впереди, начали красноречиво жестикулировать, требуя, чтобы пришельцы убирались и забирали своих истуканов, а то… Но дикари продолжали стоять как ни в чем не бывало. Тогда кто-то из землепашцев пустил стрелу в их сторону, и она вонзилась прямо в лоб одному из идолов, и тот мгновенно растаял, погрузившись в густые клубы черного дыма. А когда дым рассеялся, на месте истукана стояла девица в черном, видно, та самая, о которой Ясень рассказывал. И во лбу у нее торчала стрела.

Увидав такое дело, ополченцы сбились в кучу и стали медленно пятиться обратно к воротам, а черная девица вырвала из себя стрелу, разломила ее об колено и двинулась на них. По всему было видно, что в рядах защитников родных очагов вот-вот начнется паника, и из толпы дикарей послышались крики и улюлюканье.

К Дану подскочил дюжинник Симон и сказал вполголоса:

— Может, пора…

— Нам было что велено? — ответил сотник. — Нам было велено кузнеца Треша Клешню сыскать, а не землепашцев тутошних оборонять… — Он замолк на несколько мгновений, а потом встал в полный рост и скомандовал: — Эх, чего уж там. Айда!

Нападения с тыла не ожидали ни лешаки, ни их кошмарная предводительница. Стражники были уже в сотне локтей от противника, когда их заметили, да и то только потому, что землепашцы, изумленные второй кряду неожиданностью, стали показывать на них пальцами. Но было уже поздно — стражники ворвались в толпу опешивших лешаков и, расталкивая женщин и детей, уже рубили мечами всех, у кого в руках было хоть какое-то оружие. Несколько стражников из дюжины Симона уже добрались до самой Черной Девки, окружили ее и тоже начали было рубить, но ее руки вдруг стали похожи на плети. Она легко уворачивалась от рубящих ударов, сбила на лету то ли две, то ли три стрелы и наносила стражникам хлесткие удары, после которых большинство уже не встало. Самый страшный удар достался Симону — кулак, превратившийся в набалдашник плетки-руки, проломил шлем, раздробил череп и вышел через затылок. Меч его отлетел в одну сторону, испытанная в боях с оборотнями, купаная в серебряном расплаве, заточенная под бритву кочерга — в другую. Черная Девка на какое-то время замерла — то ли отдыхала, то ли задумалась, на кого ловчее наброситься — на стражников или на ополченцев. Она стояла, поставив ладони на бедра, широко расставив ноги в черных обтягивающих штанах, лишь порывы ветра колыхали на ней длинную, чуть ли не до колен, просторную рубаху. Вдруг блуждающий взгляд ее остановился — к ней приближалась Лиска и держала обеими руками кочергу Симона. Их взгляды встретились. Нет — скрестились. Они сделали несколько шагов навстречу друг другу, и когда их разделяло не больше локтя, взвизгнула кочерга и, распоров черную рубаху, вонзилась в плоть, которой не было. Черная Девка окуталась клубами того же черного дыма и исчезла без следа, забрав с собой даже появившийся на мгновение запах жженой серы…

Она сидела на обломке черной скалы среди Ничего, крохотного кусочка Вечности, в котором Творец создал только камни, а потом забыл о нем. Она составляла ладони, и они наполнялись густым красным вином, обильно приправленным ядом цикуты. Она вдыхала сладкий дым земных пожарищ, и он тяжелыми медленными клубами струился из ее ноздрей, застывая поодаль причудливыми фигурами. И это было Что-то среди Ничего, и это тоже можно было считать Творением…

— Почему ты пощадила эту девчонку? — раздался Голос, бесстрастный, как истина, и грозный, как пустота.

— Я не щадила ее… — отозвалась она, не оборачиваясь, хотя Голос вошел ей в затылок. — Я не щадила ее… Но в ней не было ничего подвластного ни мне, ни тебе, Великолепный. Она не успела даже в мыслях сделать ничего такого, что люди называют грехом, а Ты именуешь творчеством…

Глава 13

Война не обойдет твой дом, она войдет без стука,

Как острие шальной стрелы, она войдет в тебя.

Держись за рукоять меча, держись за луку лука,

Седлай коня, иди пешком, куда зовет труба.

Война не обойдет твой дом, она не замечает,

Как жернова ее скрипят, размалывая мир.

Зловонный рот ее раскрыт, оскалившись мечами,

Стол для нее уже накрыт, и завтра будет пир…

Песнь о вторжении варваров

Войска готовились к дальнему походу… Весть об угрозе с севера стремительно разнеслась по всему Холм-Долу и покатилась дальше на крыльях почтовых голубей, в повозках мелких торговцев и заплечных мешках бродячих лирников. Повсюду гремели молотки — мастеровые ладили повозки, такие, чтобы, когда выпадет снег, можно было снять с них колеса и заменить их широкими полозьями. Из селищ свозили столовую подать за два года вперед вяленым мясом, крупами, медом и сухарями. Кузни по всему Холму звенели днем и ночью — землепашцы и мастеровые запасались оружием, понимая, что когда лорд вместе с войском уйдет, им придется самим защищать себя от оборотней.

Лишь на третий день после того, как весть была разослана, начали возвращаться почтовые голуби и прибывать гонцы из ближних Холмов. Почти все владетели Холмов Союза Каменной Дороги обещали, что, когда войско Эрла Бранборга пойдет мимо их владений, к нему присоединятся по три-четыре сотни воинов. Но один лишь лорд Логвин из Холм-Бора вызвался сам идти на север со всей своей конной дружиной, оставив в Холме лишь ночную стражу.

Леди Ола, пока надеялась, что ни от кого помощи не будет и поход не состоится, не теряла выдержки… Но сейчас она целыми ночами тихо рыдала в своей келье, а днем отрешенно сидела за вышиванием и молча ненавидела Элла Гордога, пришельца, который, по ее мнению, был во всём виноват и теперь отнимает у нее мужа и чувство относительной безопасности. Если бы она знала, что произошло прошлым вечером, когда она, ни на кого не глядя, покинула трапезную и удалилась в свою келью. Стоило ей скрыться за дверью, как юный лорд Юм отодвинул от себя блюдо с недоеденным куском окорока и слишком уж пристально посмотрел на отца, который о чем-то вполголоса беседовал с Эллом Гордогом. Лорд перехватил взгляд сына и, прервавшись на полуслове, поднялся и, обойдя стол, подошел к нему.

— Что-нибудь случилось, мой юный лорд? — спросил он нарочито спокойно. Ему действительно показалось, что у Юма какие-то неприятности, о которых он не хочет говорить при всех или не хочет говорить вообще.

— Отец… — Юм не часто обращался к нему так. — Отец, через два дня мне исполняется четырнадцать лет…

— Я помню об этом, — отозвался лорд, — но что-то я раньше не замечал, чтобы ты выпрашивал подарки.

— По Заповедям Карола Безутешного, лорда лордов, наследник Холма, достигший полных четырнадцати лет, должен участвовать в управлении Холмом и сопровождать отца в военных походах, чтобы научиться править и воевать, — проговорил Юм монотонно, как по писаному.

Лорд положил руку ему на плечо и слегка сжал пальцы.

— Олф! — обратился он к начальнику стражи, сидевшему рядом с Юмом. — Зачисли его к себе в стражу.

— Сотником? — спросил Олф, который знал заранее, что так дело и решится.

— Сотником, — ответил лорд. — И сотню ему подбери… Сам знаешь как.

Олф знал. Надо было собрать в одну сотню самых опытных воинов, но из тех, кто зря не рискует и не показывает излишней удали. И чтоб каждый из них знал, что главная их задача, что бы ни случилось, не давать наследнику возможности рисковать собой, и делать это так, чтобы юный лорд ничего не заметил…

— Юный лорд, — Олф сделал паузу, делая вид, что задумался, — сейчас пока во всех сотнях есть начальники. Но дня через три мы наберем еще одну.

— Я готов подождать, но не дольше, чем до начала похода, — сказал Юм твердо, как подобает наследнику Холма и воину, которому вскоре предстоит встретиться в открытом бою с грозным врагом.

— Но теперь ты не будешь торчать на всех военных советах, сотнику не положено! — Лорд повернулся и пошел на свое место.

— Но только через три дня! — весело крикнул ему вслед Юм. — Вот поступлю на службу, тогда и перестану торчать.

Но лорд уже сидел на своем стуле возле своей кружки с грогом и продолжал прерванный разговор, как будто ничего не произошло. Но он чувствовал, что седых волос у него после разговора с Юмом прибавилось больше, чем после охоты на белого вепря.

— Так вот, — продолжил он прерванный разговор, — когда мы дойдем до Холм-Итта и к нам присоединятся обещанные лордом Халлаком три сотни, число наших воинов станет не меньше семи тысяч. Такого войска Холмы не собирали со времен большой войны с лесными варварами. К тому же пока никакого ответа не дали из Холм-Гранта, и Служители Храма пока молчат, а вот от них-то и нужна помощь первым делом.

— Дружина Храма будет здесь, даже если Первый Святитель будет против. Герант его убедит или придет против его воли, — отозвался Элл. — Даже Донат и Торн, которые проводили меня сюда, решили не возвращаться назад, а попросили крова и стола в палатах ночной стражи.

Когда слуги убрали посуду и смели со стола крошки, в трапезную вошел герольд и прямо от дверей сообщил:

— Гонец из Холм-Гранта, Его Милости лорда Кардога смиренно дожидается за дверью, не смея зайти, пока Его Милость лорд Бранборг не закончит трапезу! — Герольд Тоом, прежде чем лорд назначил его герольдом, пару лет был придворным шутом и так до конца не расстался с прежними привычками. Сейчас он явно пародировал манеру изъясняться того гонца, который в тот момент «смиренно дожидался за дверью», причем специально делал это достаточно громко, чтобы гонец его слышал.

— Пусть войдет, — ответил лорд, — я уже покушал.

Герольд просунулся обратно в дверь, и никто не расслышал, сказал ли он что-нибудь гонцу, но, скорей всего, — ничего, а просто поманил его пальчиком. Когда гонец вошел, всем стало понятно, почему он вызвал столь пристальный интерес со стороны бывшего шута. На нем был ярко-красный кафтан, расшитый золотыми нитями, сплетавшимися в причудливые узоры, красные же сапоги были начищены до блеска и не выказывали никаких признаков дальней дороги, будто их хозяин переобулся тут же за дверью. Меч в золоченых ножнах висел не сбоку, как у нормальных людей, а свисал от пупа и болтался чуть ли не между ног, широко и гордо расставленных. Узкая бородка, прилепленная к подбородку, так же гордо задиралась вверх, а тоненькие усики — в стороны. Он резко кивнул, глядя только на лорда, и подбородок его вернулся в привычное приподнятое положение.

— Его Милость лорд Кардог моими устами выражает почтение владетелю Холм-Дола! — внятно, но визгливо выкрикнул посланец. — Его Милость прислали со мной ответ на ваше послание, доставленное нам на крыльях голубя. Могу ли я произнести ответ при всех, кто окружает сейчас лорда, или лорд прикажет удалиться лишним ушам?

— По-моему, он хочет, чтобы кому-то из ваших подданных отрезали уши, — шепнула лорду стоявшая за его спиной ведунья Сольвей.

— Говори здесь и при всех! — ответил лорд. — У моих людей нет лишних ушей.

Посланец с плохо скрываемым презрением окинул взглядом всех присутствующих и начал излагать:

— Его Милость лорд Кардог благодарит Лорда Бранборга за любезное предложение принять участие в военном походе против неведомого врага, угрожающего границам Холмов. Осознавая всю серьезность той опасности, против которой лорд Бранборг вознамерился обнажить свой меч, Его Милость лорд Кардог выражает ему полное сочувствие и готовность прийти на помощь. Его Милость лорд Кардог тоже готов обнажить свой разящий меч и вместе со всей многочисленной дружиной числом в две тысячи пеших воинов и девять сотен конных обрушиться на врага, если прочие лорды признают его неоспоримое право быть верховным вождем в этом походе и передадут в его подчинение свои войска. Если же лорд Бранборг и прочие лорды откажутся подчиниться Его Милости, то дружины Холм-Гранта будут воевать самостоятельно, сообразно интересам своего лорда.

На несколько мгновений наступила тишина. Казалось, даже мухи, нашедшие здесь последнее убежище от надвигающейся стужи, притихли, понимая всю ответственность момента…

— Лорд, может быть, вы растолкуете мне, что он хотел сказать… — спросил Элл Гордог, придвинувшись поближе к Бранборгу.

— Это не так трудно понять, — отозвался лорд. — Просто нам объявили войну.

Судя по всему, гонец был абсолютно глуп и сам не понимал, что кроется за его посланием, которое он зазубрил и передал слово в слово. Он стоял, по-прежнему задрав подбородок, и, как полагалось, терпеливо ждал ответа.

— Ответ будет дан позже, — обратился к нему лорд. — А пока не угодно ли посланнику Его Милости отобедать на кухне?

Гонец вздрогнул, как ужаленный, он, несомненно, носил титул эллора, и предложение разделить стол с челядью счел предельно оскорбительным. Он вновь оглядел всех, кто был в трапезной, ожидая хоть в ком-то найти сочувствие, но на него были направлены только суровые или насмешливые взгляды. А герольд Тоом подхватил его под локоток и услужливо предложил проводить его туда, где уже накрыт стол.

Когда дверь за ними закрылась, кто-то из сотников схватил оставленный слугами по недосмотру глиняный кувшин и швырнул его вслед уходящим. Кувшин ударился о створку двери, разбросав черепки в разные стороны и запятнав дубовые доски остатками красного, как кровь, вина.

— Сотник Бодрик! — рявкнул на него Олф. — Иди и сдай свою сотню Ингеру, а сам примешь обозную дюжину.

Бывший сотник молча поклонился и вышел из трапезной, где больше не имел права находиться.

— Ну, не оставлять же в тылу враждебные войска, — обратился Олф к лорду. — Сначала надо разобраться с Холм-Грантом, а уж потом только на север двигаться.

— Не с Холм-Грантом надо разбираться, а с Кардогом, — поправила его Сольвей. — Он либо сумасшедший, либо одержим. От безумия я могла бы попробовать его излечить, а вот от одержимости спасает только смерть или ритуал, который известен только Служителям Храма.

— Даже если лорд сошел с ума, не все же там безумцы! — вмешался в разговор Ион. — Не зря люди оттуда бегут, и ведь не только землепашцы и мастеровые, даже эллоры и те бегут. Вот Олф не даст соврать — вчера трое прибежали, эллор со своей леди и лирник с разбитой лирой. Сейчас у мастера Клёна в кузне сидит да лиру свою по щепочкам склеивает.

Эрл Бранборг поднял правую руку, и все мгновенно замолчали, приготовившись слушать волю лорда.

— Завтра же я выступаю со всей дружиной и половиной ночной стражи к границам Холм-Гранта. У бледных меченосцев, оборотней и прочей нечисти появился союзник, он рядом, и сначала надо покончить с ним.

— Если раньше он не покончит с нами… — мрачно пошутила ведунья Сольвей.

Сотники и Олф молча встали и вышли. До границы Холм-Гранта было недалеко — полтора дневных перехода по Каменной дороге, или один ночной и половина дневного, или один дневной и… В общем, если не останавливаться на ночевку, можно было добраться к послезавтрашнему утру. Бранборг и не собирался останавливаться. Надо было успеть раньше, чем Кардога начнет беспокоить задержка его гонца, которого вместе с дюжиной охранников разоружили прямо в трапезной для челяди, и сейчас он сидел на шкурах в теплой, хорошо протопленной келье, только крохотное окошечко ее было перечеркнуто решеткой, а дверь была железной, и замок висел снаружи. Лорд приказал отпустить их завтра в полдень, чтобы никакими слишком ранними вестями не потревожить спокойствие «Его Милости» и не дать ему собрать в один кулак разбросанные по Холму войска, которых у него было вдвое больше, чем в Холм-Доле, и втрое больше, чем лорд Бранборг собирался вести к его границе.

Когда до назначенного срока выступления войска осталось смениться одной страже, лорд вспомнил про лирника, бежавшего с разбитой лирой из Холм-Гранта, и послал за ним, решив расспросить его о том, что в последнее время происходило во владениях лорда Кардога. Эол пришел в кабинет, единственное во всём замке место, куда без зова лорда не мог войти никто, даже леди Ола. На всякий случай он взял с собой лиру, из которой сегодня утром он извлек первые звуки после того, как она побывала в лапах холм-грантского лорда.

Увидев, что лирник пришел не один, Эрл Бранборг, ответив, как положено, на приветствия, сказал:

— Лирник, прежде чем ты расскажешь мне то, что ты знаешь и чего не знаю я, спой мне об этом же…

И Эол запел «Песню Уходящих», которую когда-то сочинил Гудвин Счастливый, шут великого лорда Карола, тот самый, который отказался когда-то присоединиться к Великому Походу и остался в древнем Холме вместе с несколькими эллорами, которые сочли затею своего лорда позорным бегством.

Нам досталась сегодня нежданная радость — мы живы,

Идол будет накормлен, но будет накормлен не нами,

Наша кровь не стекает на дно золотого ковша.

Нам предсказана гибель, но все предсказания лживы,

Нам обещана воля, но воли добились мы сами —

Если тело заковано, значит, свободна душа.

Из пучины времен поднимаются древние твари,

Змеи, выйдя из кожи, покинули мир привидений

И, свернувшись клубками, в людских угнездились сердцах.

Нам предсказана гибель — вокруг полыхают пожары,

Нам обещана воля — мы отданы ей на съеденье,

Нам оставлена жизнь — чтоб увидеть начало конца…

Эта песня почти не звучала в мирные времена, да и когда случались короткие стычки между лордами или набеги лесных варваров, ее вспоминали редко, а когда ночами овладели оборотни, ее вообще избегали петь, боясь накликать еще большие беды. Но Эолу казалось, что всё самое худшее он уже пережил, пока находился при дворе лорда Кардога, и бояться больше нечего. Он вспомнил, как вспыхнули красными угольками глаза владетеля Холм-Гранта, как затрещала под его пальцами лира, продолжая звенеть, пока не рассыпалось вместилище звуков… Потом, когда он, сидя в своей келье, уже ощущал дыхание Иного Мира, а его седые волосы тронул ветер с Той Стороны, к нему без стука вошла безмолвная прекрасная Нега, прижимая к груди осколки его души…

— А теперь расскажи, что привело тебя сюда, — сказал Эрл Бранборг, когда песня смолкла.

— Лучше сказать, что увело меня оттуда… — отозвался Эол. — Никогда ни один лорд не изгонял лирников из своих владений, но никто никогда не пытался нас задержать. Я пробыл в Холм-Гранте три месяца, за всё это время лорд лишь четырежды пожелал услышать меня и всегда щедро вознаграждал… Но когда я пытался уйти из замка, всякий раз меня задерживала стража то прямо в воротах, то на ближайшей дорожной заставе. Сначала я хотел уйти лишь потому, что не пускали… А потом появилась эта ведунья в черном, которая возложила на Кардога двурогую золотую корону, и дружина, подогретая щедростью лорда, рыдала от счастья, а сам он утверждал, что скоро его корона воцарится над всеми Холмами и только он теперь единственный наследник Карола Безутешного. Всех, кто позволил себе сказать что-то неугодное лорду или кто просто ему не приглянулся, он казнит, не утруждая себя судом. А встретившись с ним в последний раз, я видел отсветы адского пламени в его глазах, какие, по слухам, бывают у оборотней… Он оборотень, мой лорд. Нет, он страшнее оборотня, потому что у него есть власть над людьми, многие из которых ослеплены его щедростью и величием… Мой лорд, позвольте мне присоединиться к вашему войску, ведь любую армию в походе должен сопровождать лирник…

— Хорошо, скажи кому-нибудь из сотников — пусть найдут место в обозе…

Ночь прошла скорым маршем. В походе время, свободное от сна, летит быстро и кончается стремительно, как искра ночного костра. Войско двигалось по Каменной дороге без барабанного грохота и воя рожков. Случайные оборотни, уцелевшие после последних неудачных для них стычек с ночной стражей, заслышав шум на дороге, приближались к ней и сразу же, стараясь себя не обнаружить, тихо отползали в лесную чащу.

Лорд ехал впереди на вызывающе белом коне, а рядом с ним на пегой кобыле — его герольд, бывший шут, а сразу же за ними Элл Гордог, эллор королевы Элис, которому не терпелось скорее покончить с врагом, потому что помощи ждала стоящая на краю гибели Пальмера. Олф с конным отрядом обогнал пешие колонны и через каждые полстражи отправлял навстречу главным силам гонца сообщить, что пока никто, кроме огромного красного диска луны, повисшей над дорогой, не посмел встать на пути лорда, ведущего свои войска навстречу неизвестности.

До встречи с лирником Эрл Бранборг думал, что схватка с посланцами Тьмы произойдет позже, там, за Северной Грядой, а пока лишь придется поставить на место не в меру возгордившегося лорда, но сейчас и ему, и всем остальным, кто двигался в этой колонне, было ясно, что уже началась именно та война, к которой они готовились.

Глава 14

Войску, которое не знает, за что воюет, достаточно одного поражения, чтобы разочароваться в своем вожде.

Из «Наставления эллорам» лорда Ота Тарла. Холм-Ал 505 г. В/П

— Ты наконец сделал это?! — спросила Хозяйка, не повышая голоса. Впрочем, голоса она почти никогда не повышала, но гнев ее Дриз ощущал всегда. Это были удары боли, это были приступы сомнений, которые были хуже, чем боль, это было пусть временное, но всё же осознание того, что он пока еще человек, и не более.

— Гонца я отправил и передал с ним всё, что надо, — ответил Дриз, и страх, живущий в нем, на время задремал. — Я отправил гонца, и теперь мне предстоит только разгромить армию Холмов, когда она явится сюда, чтобы взять мою жизнь.

— Зачем тебе ждать? — Она удивилась, но Дриз чувствовал, что это больше, чем удивление. — Зачем тебе ждать, если ты можешь напасть первым, и тогда победа будет твоей. Сейчас же поднимай войска по тревоге и вторгайся в пределы соседей, пока они не ждут тебя.

— Я могу поднять их по тревоге и отправить куда угодно, хоть в пекло, но они не будут сражаться так, чтобы победить, пока не сочтут, что они ненавидят врага так же, как его ненавижу я. А для этого необходимо, чтобы враг первым вторгся в земли Холм-Гранта. Лучше я буду ждать их здесь, а каждый мой дружинник пусть чувствует себя защитником родного очага, а не разбойником. — Впервые Дриз спорил с Хозяйкой, он вдруг почувствовал, что в чем-то равен ей, и теперь уже ему самому следует распорядиться своей властью. — Мне служат люди, и они считают меня таким же, как они… А когда мы выпьем вместе кровавое вино победы, вот тогда каждый из них посчитает, что он больше, чем просто человек, и оставит всякие суеверия, которые они пока считают честью, добротой, верностью… Тогда у них не останется во всем мире никого, кроме меня. Тогда они пойдут со мной до конца, и кого-то из них я наделю той же силой, какой ты наделила меня. Сначала Холмы, а потом и весь мир будут, покорные, лежать у моих ног, а я, столь же покорный, буду лежать у твоих!

Она щелкнула пальцами, и все светильники, расставленные в опочивальне, вспыхнули, и только сейчас до Дриза дошло, что звучал не просто голос, что сама Хозяйка находится здесь же, рядом. Его восхитило, что он посмел сказать ей дерзость и до сих пор не последовало никакой кары. Только что он казался себе огромным злобным псом, которого она держала на длинном поводке…

— А сейчас твоя конура выросла до размеров хозяйского дома, — продолжила Хозяйка то, что было скрыто за его молчанием. — Но от этого ты не перестал быть псом… Потому что псы любят не только палку.

И в этот миг Дриз наконец-то ее увидел. Он впервые увидел сам момент ее появления, и от этого весь его кураж мгновенно испарился. Она возникла из полупрозрачного облачка, которое только что лепилось к потолку. На этот раз на ней не было того черного одеяния, в котором она обычно являлась. Ее облегало что-то отдаленно напоминавшее платье, но не из ткани, а из бесплотной черной вуали, которая то становилась совершенно прозрачной, то переливалась волнами бархатной черноты, скрывая ее мраморное тело. От постигшего его видения Дриза пробил холодный пот, и он вновь ощутил свою полную беспомощность перед той властью, которой обладала Хозяйка. А еще через мгновение всякие мысли вообще покинули его, он погрузился в восхитительную и страшную черноту, полную боли и блаженства.

Они вышли из Башни Кардогов, взявшись за руки. Двурогая корона венчала голову Дриза, а в ее волосах сверкала красным рубиновым светом диадема размером с кулак. Дружинники, упражнявшиеся у ворот башни в рубке на мечах, стража, наблюдавшая за ними со стены, сборщики податей, которые с утра дожидались за дверью, когда же их примет лорд, мастеровые, занятые ремонтом главных ворот, которые начали разваливаться еще при позапрошлом Кардоге, верховые лошади, которых всё время держали у входа в башню на случай, если лорд решит внезапно прокатиться верхом, — все замерли то ли от ужаса, то ли от восхищения, то ли от предчувствия чего-то великого и неизбежного.

Секретарь Соул, который, казалось, никогда не спал ради того, чтобы всегда быть под рукой или просто на глазах, попытался было выразить приязнь «великолепной ведунье, сопровождающей Его Милость», но был отброшен в сторону какой-то силой, которую он ощутил как удар хлыста. И тут же сотни голосов слились в приветственном вопле, который был слышен на заставах и в селищах, расположенных в нескольких лигах за крепостными стенами.

— Сотников ко мне! — крикнул Дриз, и голос его перекрыл вой толпы, которая стремительно росла и уже не умещалась на плацу. Но к лорду и его спутнице никто не решился приблизиться, как будто впереди них в двух дюжинах локтей был очерчен полукруг, который никто из смертных не мог переступить.

Сотники, избивая ножнами всех, кто стоял на их пути, пытались пробиться сквозь толпу, но даже те, кто очень старался посторониться, не могли этого сделать. И тогда сотники пошли по головам и один за другим спрыгнули в запретный полукруг.

— Вы — глина в моих руках! — вдруг сказал Дриз неожиданно для себя самого. И в голосе его было что-то такое, отчего сотники втянули головы в плечи, а взгляды опустили на землю. Лишь один из них, сотник Бугар, сделал шаг вперед и, встретившись взглядами с лордом, сказал:

— Мы — глина в руках Творца!

Дриз незаметным движением выхватил с перевязи один из метательных ножей, и через мгновение его рукоять уже торчала из горла сотника, который, казалось, в первый момент сам не понял, что случилось. А когда его колени подкосились, он был уже мертв.

— Вы — глина в моих руках! — повторил Дриз и указал расставленными пальцами обеих ладоней на толпу. — А они — глина в ваших руках. И пусть это даже не глина, а шакалье дерьмо, но вы должны слепить из этого победу. — Он выдернул из ножен свой меч, высоко поднял над головой и выкрикнул, на этот раз обращаясь к толпе: — Я предложил им свое покровительство, а они напали на нас! Войска лордов приближаются к нашим рубежам! Уничтожим всякого, кто без спросу ступит на нашу землю! А потом их землю сделаем своей! Тем, кто одержит победу, я жалую всё имущество побежденных.

Пока толпа ликовала, лорд вновь начал говорить так, чтобы его могли расслышать только сотники:

— Вас здесь как раз тринадцать… Когда эта война закончится, каждый из вас станет лордом. Вы будете владеть Холмами, а я буду владеть вами.

— А я буду владеть тобой… — шепнула Хозяйка.

— А я — тобой… — раздался откуда-то только ею одной расслышанный голос.

— А я — тобой… — безмолвное эхо укатилось в бесконечность.

Пешие и конные сотни лорда Кардога приближались к границе, обозначенной просекой шириной не меньше полета стрелы. Две круглые башни, выложенные из грубо отесанных глыб серого камня, узкими бойницами смотрели друг на друга с двух сторон Каменной дороги. Башни были построены еще до того, как был воздвигнут Холм-Грантский замок, когда еще Каменная дорога не была каменной — Толл Кардог почему-то очень спешил обозначить рубежи своих владений.

Войско остановилось не далее чем в лиге от границы, так чтобы были видны башни, возвышающиеся черными силуэтами над окрестными лесами. Назревал поздний осенний рассвет, на смотровых площадках, как полагается, горели сторожевые огни, но Кардог почему-то ясно ощущал, что весь гарнизон ворот Холм-Гранта спит, забыв о своем долге. Его зрение за последнее время обострилось настолько, что он смог разглядеть, что на одном из башенных костров трое стражей жарят на вертеле поросенка, видимо, стараясь успеть до подъема, чтобы не пришлось ни с кем делиться. Обычно подобную дичь добывали у ближайшего селища на земле соседнего Холма. Гарнизон спал, не ожидая угрозы со стороны Холм-Дола и не беспокоясь, что могут появиться ночные оборотни — после 7-го дня месяца Ливня, после той славной охоты лорда Кардога на белого вепря, оборотни исчезли из Холм-Гранта, и лорд даже приказал по всем селищам и слободам огласить его слово о том, что всякий землепашец, мастеровой, торговец и прочий простолюдин, послушный воле своего лорда, может без опаски днем и ночью покидать стены селищ и крепостей, поскольку доблестные воины, защитники Холма, истребили всех ночных оборотней, кои долгие годы досаждали мирным жителям. Бегство землепашцев после этого почти прекратилось, и постепенно снова начала возвращаться в оборот золотая монета.

— Саур! — позвал Дриз того сотника, который оказался ближе других, почти двухметрового гиганта, таскавшего на плече огромный двуручный меч длиною в собственный рост. — Саур, возьми мою повозку и съезди разбуди тех лежебок в башнях. И передай, чтобы до моего прихода всыпали друг другу по двадцать розг по левой ягодице. Я проверю — у кого будет цела кожа на заднице, те останутся совсем без кожи.

Повозка обреченно затрещала, когда Саур взобрался в нее и зарычал что-то невнятное, щелкнув хлыстом о мостовую. Пара лошадей, взяв с места в карьер, исчезла в темноте вместе с повозкой, сотником и его мечом.

Дриз самолично расставил посты, указал место для шатров и приказал всем, кроме караула и стряпух, отдыхать. Сам он уже давно забыл, что такое усталость, и никогда не испытывал боли, кроме той, которой иногда награждала его Хозяйка, но порой ему вспоминались те, казалось, невообразимо далекие времена, когда всё это — боль, усталость, страх — он испытывал сам. «Инструмент нужно содержать в порядке», — вспомнились ему слова наставника по ремеслам, который когда-то в детстве обучал его гончарному, кузнечному и ювелирному делу. В Заповедях Карола Безутешного говорилось, что дети высоких родов, будь то лорд или просто эллор, помимо искусства войны и власти, книжной словесности, этикета и риторики, должны овладеть тремя ремеслами. «Вы — глина в моих руках, — думал лорд, глядя на воинов, разбивающих лагерь, — вы — металл в моем горне, вы — золотая нить, навитая мною на палец вечности».

— Мой лорд, Ваша Милость, ваш шатер поставлен… — Соул, как всегда, был в меру услужлив и предупредителен.

Дриз слегка кивнул и направился в ту сторону, куда показывала изогнутая, как для поклона, рука секретаря. Он уже знал, кто его ждет в шатре. Большинство стражников, стоявших в карауле у апартаментов лорда, давно плодили были и небылицы о том, как ведунья выходила из комнат, в которые не входила, или о том, как она проникала сквозь стены и сорила огненными шариками, которые бездымно взрывались, поднимая снопы искр. И сейчас воины, стоявшие на карауле у шатра, слышали сквозь плотную льняную ткань чьи-то негромкие шаги и были уверены в том, что ведунья, которая преподнесла Их Милости корону, вылезла из-под земли и ждет Их Милость в шатре, а зачем она его там ждет, это не их, караульных, дело. Стоишь на посту — гляди в оба, но оглохни, а не оглохнешь — язык вырвут.

Его прелестная Дрянь стояла посреди шатра. Из одежды на ней был только черный кожаный пояс с двумя кинжалами, но холода, который уже заковал в лед лужи и мелкие ручейки, она не замечала, а возможно, и вообще не знала, что это такое. Правда, кожа у нее была слегка синеватого оттенка, а тепла у ее тела было всегда не больше, чем у свежего, не успевшего как следует остыть трупа. Но это нисколько не смущало Дриза, который считал, что более прекрасного женского тела не только не существует, но и не может существовать.

— Мои объятия спешат к тебе, Восхитительная! — сказал он вместо приветствия, хотя раздеваться прямо сейчас ему вовсе не хотелось, он-то холод пока еще чувствовал, а истопник даже не разжег походный камин.

— Скажи своим объятиям, чтобы не торопились. — Она отстранила его ладонью. — Сначала битва, потом победа, а потом уже всё остальное… Они приближаются и к полудню будут здесь. Лучше не дать им перестроиться из походных колонн и бить прямо на дороге, напав из лесу.

Дриза раздражало, что Хозяйка вмешивается в дела войны (в конце концов, это был его Холм и его войско), но он скрывал это настолько старательно даже от себя, что она ничего не почуяла.

— Не желаешь ли взглянуть на смотр гарнизона пограничной крепости? — спросил он, улыбаясь одновременно коварно и нежно, как ей нравилось. — Обещаю восхитительное зрелище.

— Но пора бы уже… — начала было она, но Дриз прервал ее:

— У нас еще полдня. Успеем. — Он взял ее за руку, и в тот же момент ее тело облачилось в черный балахон ведуньи, который обычно был на ней, когда они с лордом появлялись на публике. Дриз свободной рукой взял со столика свою корону, с которой решил не расставаться даже на войне, нахлобучил себе на голову, а на голове Хозяйки тут же возникла ее диадема со светящимся рубином.

Когда они вышли из шатра, предусмотрительный Соул уже держал поводья двух породистых коней, чтобы собственноручно передать их ведунье и лорду. Именно так — сначала ведунье, а потом лорду. Он, пожалуй, пока единственный, начал смутно догадываться, кто из них обладает большей властью.

— Прикажете вызвать конвой и следовать за вами? — спросил секретарь-простолюдин, только что самолично отобравший почетную обязанность у конюшего-эллора, который угрюмо стоял в стороне.

Лорд не удостоил его ответом, а ведунья даже не посмотрела в его сторону. И он даже подумать не мог, как близко в этот момент бродила его смерть. У Хозяйки вертелась на языке фраза, которая могла бы мгновенно уничтожить его: «А твой новый секретарь — достойный преемник незабвенного Сака…» Но она ничего не сказала — что-то подсказывало ей: этот ничтожный человечек когда-нибудь может ей пригодиться.

Послушные кони взяли с места в галоп, пограничные башни росли на глазах, и вскоре перед Хозяйкой возникло очень любопытное зрелище: по обе стороны дороги ровными шеренгами выстроились воины пограничного гарнизона, но только каждый из них стоял на четвереньках, повернув в сторону дороги высоко задранную оголенную задницу. Причем правая ягодица у всех была нормального телесного цвета, а левая была вся иссечена красными полосами, из которых сочилась свежая кровь. При входе в этот живописный коридор сидел в повозке сотник Саур и угрюмо помахивал своим знаменитым мечом. Когда ведунья и лорд приблизились к нему, он соскочил на мостовую, слегка поклонился и сказал, давясь от рвущегося наружу хохота:

— Простите, Ваша Милость, я не подумал, что вы можете появиться здесь с дамой! Я, конечно, прикажу этим вместилищам дерьма спрятать свои задницы, но, клянусь мамой, рожи у них не лучше.

И вдруг сама Хозяйка захохотала. Это было так неожиданно, что даже конь под Дризом встал на дыбы, и потребовался неслабый удар плетью, чтобы вернуть ему покой. Сам лорд в первый момент тоже ощутил испуг, потому что раньше не замечал за ней даже способности улыбаться. Зато хохот Саура вдруг тоже вырвался наружу, и Кардогу ничего не оставалось делать, как присоединиться, и он выдавил-таки из себя жалкий смешок.

— А почему бы тебе их не исцелить для пользы дела… — предложил Хозяйке Дриз, когда приступ хохота прошел, и лицо ее приобрело привычно-торжественное выражение, — Скоро я отправлю их в бой, а они сейчас не то что воевать — сидеть толком не смогут.

— Исцелить их я не могу, да и не хочу. Само пройдет, — ответила она. — Но я могу сделать так, что они перестанут чувствовать боль. Поверни их ко мне лицом.

— Встать! Подтянуть штаны! — скомандовал вместо лорда Саур. — К исцелению товсь!

Бойцы начали подниматься с карачек, и стало заметно, что они в ожидании лорда уже давно не меняли позы, и каждое движение давалось им с трудом, а стояние у дороги оказалось гораздо мучительней, чем сама порка. Но худо-бедно всем удалось встать и, придерживая штаны, сгрудиться нестройной толпой прямо на дороге.

— Смотрите на камень! — сказала Хозяйка ледяным шепотом, который расслышали все, и указала на рубин в своей диадеме, и камень начал переливаться медленными бликами.

Вскоре Дриз обнаружил, что всё воинство, кроме Саура, который на камень не смотрел, благополучно уснуло, продолжая стоять и не забывая держаться за штаны.

— Боль уходит из вас… Боль уходит, вливается сила… Боль уходит из вас… Ваши раны уже не болят… — говорила Хозяйка, и спящая толпа покачивалась в такт ее словам. — Боль уходит из вас… Боль уходит… Да вас и не били… Ваши задницы целы настолько, что радуют взгляд… — Ей впервые пришлось облегчать чьи-то страдания, и она вытащила с самого дна своей памяти какое-то древнее то ли заклинание, то ли заговор… Можно было, конечно, просто приказать им перестать чувствовать боль — смотрящий на камень редко мог противиться воле его владельца, но почему-то ей захотелось произвести впечатление на Саура, а потом завладеть им, как сейчас владеет Дризом. — Проснитесь! — крикнула она и щелкнула хлыстом о мостовую.

Глаза открывались, и губы расплывались в счастливых улыбках. Исчезла боль, а заодно исчезло и чувство вины, и страх перед более суровым наказанием. Дриз поманил пальцем коменданта обеих башен, а когда тот несмело подошел, крутанул ему ухо, но обычного в таких случаях вопля не последовало. Ему можно было вообще оборвать оба уха, а он продолжал бы по-прежнему преданно смотреть на своего господина.

— Иди… — тихо сказал ему лорд и убедился, что слух у коменданта не пропал, и он, почтительно поклонившись, побежал к своему укреплению, увлекая за собой воинов.

И только тут Дриз разглядел, что с той стороны границы по дороге движется одинокий путник, видимо, не ведающий, что происходит в мире, и поэтому ничего не опасаясь, как в мирные времена. Дриз тут же решил, что он и будет первой жертвой этой войны, нет, он будет первой жертвой, которую верные ему люди принесут ему, как варвары сжигают у подножия своих идолов только что убитых вепрей, оленей и пленников. И тут он заметил, что ощущение близости Хозяйки у него пропало. Он оглянулся и увидел ее черную накидку, безвольно упавшую на грубые камни древней мостовой.

Глава 15

Если варвары начинают приносить своим идолам кровавые жертвы, значит, их вера обрела хозяина за пределами мира.

Комментарии к летописям Холм-Гота

Четыре дюжины Служителей, вооруженных мечами, и две — тяжелыми секирами, лучшие воины дружины Храма, укрылись в ложбине, так чтобы их не смогли углядеть из высоких башен ворот Холм-Гранта, а им было бы видно всё, что происходит внизу. Граница проходила по широкой ложбине, и куда ни идти, в Холм-Дол или в Холм-Грант, путникам пришлось бы подниматься в гору.

Герант, старшина храмовой дружины, и старец Лист, Первый Святитель, стояли рядом и наблюдали то, что происходило возле башен, и чем дальше, тем более непонятным казалось разыгрываемое там действо.

— Похоже, что они там исполняют какой-то обряд во славу Нечистого, — сказал Святитель, который, несмотря на преклонный возраст, не утратил остроты зрения.

— А по-моему, их просто выпороли, — отозвался Герант, гораздо больше знавший о порядках, заведенных в последнее время владетелем соседнего Холма. Еще в середине Ливня в земли Кардогов перестали пропускать Служителей, но у Геранта было немало добровольных помощников среди торговцев и бродячих лирников. И еще к нему приводили почти всех, кому удалось бежать из Холм-Гранта, и он подолгу беседовал с ними. Воинам Храма не раз приходилось вступать в стычки с дружинниками лорда Кардога, когда те, преследуя беглецов, пересекали рубежи Холм-Гота.

Вообще, в последнее время происходило множество странных и загадочных вещей, и часто причина их обнаруживалась именно там, в Холм-Гранте. Сначала на Холм-Гот обрушилось нашествие оборотней, которые уже давно старались обходить стороной земли Храма. Еще в начале месяца Ливня не было для них места более вольготного, чем Холм-Грант, и вдруг какая-то сила в одночасье выдавила их оттуда, причем бежали они большими стаями во все сопредельные земли. А у Кардога даже ночной стражи не было, землепашцы сами от оборотней рогатинами отбивались.

Когда в Холм-Гот прибыла голубиная почта от лорда Бранборга, Первый Святитель как раз успел оценить ту опасность, которая нависла не только над Пальмерой, но и, возможно, над всем остальным миром. К прилету голубя-вестника шесть дюжин Служителей-воинов во главе с самим Герантом уже готовы были выступить в поход, а в последний момент и сам Первый Святитель решил проводить их до Холм-Дола, чтобы лично благословить Эрла Бранборга и его воинство на славный подвиг во имя Творца и его созданий. Пока они двигались вдоль границы владений Кардога, и Геранта, и старца Листа, и дружинников удивила странная тишина и безлюдье. Ни один пограничный разъезд не встретился им по пути, а из печных труб пограничных крепостей даже не валил дым. Среди ночи они наконец добрались до Каменной дороги, а утром увидели шатры войска лорда Кардога. Герант со Святителем решили остановиться здесь, пока не выяснится, куда и зачем этот безумец ведет свои войска, которых у него было в три-четыре раза больше, чем у любого другого лорда

— А я вот сейчас просто подойду к ним и спрошу, — сказал старец Лист, вытряхивая из бороды крошки недавнего легкого завтрака. — Уж меня-то они точно не посмеют тронуть. А если тронут, то Творец их тут же и накажет.

— Эти посмеют… — отвечал Герант, один из немногих, кто брал на себя смелость возражать старцу, а порой и поступать вопреки его воле. Просто потом обычно оказывалось, что Герант лишь предвосхищал волю Святителя, внушенную Творцом. — Еще как посмеют… Сперва ему Заповеди лорда Карола нипочем, а теперь уж и промысел Творца побоку. Чуете, как оттуда чернотой-то потянуло. Не безумец он, лорд этот… Не безумец он — страшнее. Меченосцы с севера навалились, а этот решил с юга подпереть. Видать, накликал он на себя Черное Откровение, которое от Нечистого, и непросто будет теперь с ним совладать, ох, непросто.

Сам Герант пребывал в растерянности, и это глубоко опечалило старца. Больше, чем в Геранта, он, пожалуй, верил только в Творца, да и то лишь предрассветной порой, когда из-под купола Храма доносился лишь ему одному внятный Голос. Весь Храм состоял из сплошного сплетения оберегов, и шепот нечисти, ввергающий людей в соблазны и уныние, которым был пронизан весь мир, не мог проникнуть за его стены. И в последний раз Голос в Храме сказал ему: «Твое сердце принадлежит Мне, ты можешь довериться сердцу своему». А потом перед ним возникло видение… Странные человеческие фигуры, облаченные в серые доспехи, держащие в бледных руках мечи, лишенные блеска, надвигались на него сплошной стеной. В ледяных взглядах, от которых леденило душу, не было ничего человеческого, да что там человеческого — не было ничего живого. И сердце подсказало ему, как следует поступить… Не для того, чтобы спастись, не для того, чтобы обрести Спасение… Кто-то пытался лепить грубые поделки, перемалывая в глину хрупкое создание Творца, ведь хрупко всё, что совершенно…

— И всё-таки я пойду. — Старец сбросил с головы накидку, и холодный ветер вперемешку с редкими снежинками подхватил его седые волосы. — Мой посох со мной, и нет против нечисти лучшего оружия, чем он и Живое Имя Творца, коим освящаем мы серебро… — И он неторопливо направился к дороге.

— Поднимайтесь, братья! — скомандовал Герант дружинникам, сидевшим поодаль прямо на земле. — Пойдемте за Святителем. Негоже ему одному с лютым врагом биться… Негоже. Да коней-то оставьте, они нам живые пригодятся, им-то ведь нечем оборониться, они Истинного Имени Творца не ведают…

Старец шел по мостовой, а дружина Служителей с Герантом во главе двигалась через лес вдоль дороги. Они шли хоть и торопливо, но совершенно бесшумно, по крайней мере, достаточно тихо и незаметно, чтобы ни Святитель, ни противник не заметили до поры их присутствия. Сам Герант еще не знал, что они будут делать дальше, но что-то подсказывало ему: пока он поступает правильно. Отряд добрался до просеки, за которой начинались земли Кардогов, и он приказал свернуть направо, чтобы потом, когда их уже будет не видно с башен, перебраться через рубеж. Дорога и идущий по ней старец исчезли из виду, но Герант отогнал от себя внезапно возникшее беспокойство, решив, что они в обход быстрее доберутся до места схватки, чем старец, который почему-то именно сейчас решился совершить свой подвиг, но — Творец ему судья, каждого Служителя ведет по жизни его Откровение. Впрочем, никто из воинов Храма, пробиравшихся сейчас через заросли, не мог понять, что могут сделать шесть дюжин мечей и алебард против войска по меньшей мере тысячи в полторы. В бою против нечисти Служители-воины, носящие на себе многочисленные обереги, имеющие только освященное в Храме оружие, знающие заговоры и на самый крайний случай Живое Имя Творца, были несравненно сильнее самых опытных ночных стражников, но когда приходилось сражаться против людей, таких же, как они сами, только хуже, шансы уравнивались, и Творец оставлял их наедине с врагом. Тут уж оставалось полагаться только на силу и умение. Герант и его люди прекрасно понимали, что при таком соотношении сил бесполезно, опираясь только на силу оружия, претендовать на победу. Все ждали Чуда, и вопрос был лишь в одном: достаточно ли они сейчас сделают, чтобы это Чудо свершилось.

Переходя границу в лиге от башен, Служители наткнулись на несожженные останки двух здоровенных оборотней, которых смерть застигла в момент преображения из мохнатого зверя в бронированное чудище. Тот, кто убил их, должен был спалить их тела на осиновых дровах, но почему-то не сделал этого. В другой момент Герант приказал бы бросить все дела, пока не выяснил бы, с кем столкнулись здесь несчастные оборотни, но сейчас времени не было даже для того, чтобы разглядеть их как следует. А когда они подошли к столбам, увенчанным соколами, искусно вырезанными из березовых комелей, то и дело в пожелтевшей высокой траве, едва припорошенной снегом, стали попадаться трупы в одеждах землепашцев, все они лежали лицом к земле, вытянув руки в сторону Холм-Дола, а из спин торчали короткие толстые стрелы.

Лес, примыкающий почти вплотную к дороге с трех сторон, охватывал каждую из башен. Уже много десятилетий никто не собирался их ни штурмовать, ни оборонять, иначе вся округа на расстоянии полета стрелы была бы расчищена от зарослей. Если бы Дриз, вселившись в тело своего брата, начал с осмотра нескольких десятков небольших крепостей, разбросанных по всему Холму, он бы подивился беспечности своего предшественника: тот почему-то содержал огромную, почти ничем не занятую дружину, но скупился на создание ночной стражи и ремонт укреплений. Но сейчас было уже поздно что-либо исправить — отряд Служителей незамеченным подобрался к одной из башен, и два воина внимательно рассматривали и тщательно ощупывали обращенную к лесу большую проржавевшую, закрытую, похоже, изнутри только на засов дверь. Взломать ее было нетрудно, но нужно было сделать это бесшумно и так, чтобы можно было снова закрыть ее за собой. Алмазное жало коловорота впилось в ржавый металл, посыпалась рыжая стружка, и вскоре в створке образовалась дырка в палец толщиной. Внутренний засов оказался деревянным, и отодвинуть его тонким стилетом не составило труда. Дверь распахнули одним рывком, чтобы ее скрип был похож на крик припозднившейся ночной птицы, и Герант первым ступил на уходящую вверх замусоренную лестницу.

Башню выпотрошили изнутри быстро и аккуратно. Те, кто попытался схватиться за меч, были изрублены на месте, а прочие лежали связанными в сыром подвале, куда не проникал свет и откуда не доносились звуки. Герант выглянул из бойницы, обращенной к дороге, и увидел стоящего на дороге человека, облаченного в богато украшенные легкие доспехи, и широкоплечего гиганта в остроконечном шлеме сотника. Между ними торчала девица в странном черном облачении, и от нее веяло замогильным холодом.

Старец Лист уже приближался к ним, но они, казалось, не обращали на него никакого внимания. Зато с соседней башни на него показывали пальцами несколько стражников и что-то оживленно обсуждали. Старец пересек границу.

Только что их было трое, и вдруг один силуэт куда-то исчез. Не ушел, не спрятался, а именно исчез… Именно тот, от которого сильнее, чем от других, тянуло чернотой и холодом небытия. Осталось двое, и один из них, который крупнее, был обыкновенным человеком, как и те, что копошились на кронверке одной из башен, но второй… Он был сродни той, которая исчезла, оставив на дороге черную кляксу своей одежды. Когда до черты, разделяющей два Холма, осталось не более сотни локтей, старец Лист понял почти всё, что следовало понять. Над головой того, душа которого большей частью уже не принадлежала Творцу, возвышались сверкающие под серым небом золотые рога, и это был один из самых могучих черных талисманов, с которыми когда-либо приходилось сталкиваться Служителям Храма. Последний раз какой-то уже давно забытый посланец Тьмы возложил его как корону на голову Эрлоха Незваного. Через две сотни лет после Великого Похода произошла Смута. Кому-то из лордов захотелось расширить свои владения, кто-то позарился на богатство соседа, кто-то просто вспомнил какие-то старые обиды… Сначала была война, медленная, ленивая, потому что силы каждого из противников были примерно равны, и все воевали против всех. И тогда появился Эрлох, прозванный позднее Незваным, эллор из Холм-Итта, имевший крохотную усадьбу на берегу Великих Вод. Никто не знал, откуда свалилось на него сказочное богатство, ходили слухи, что он, охотясь на косуль у самого подножия Северной Гряды, натолкнулся в непроходимых зарослях кедровника на заброшенный жертвенник идолопоклонников и обнаружил там сокровищницу, полную золотых монет древней чеканки с изображением безбородого демона с четверозубой рогатиной, множество самоцветов и двурогую корону. И на эти деньги он нанял и вооружил большое войско из прибрежных варваров и каким-то образом заставил их поклоняться себе, как будто купил не только их тела, но и их души. Он объявил, что найденная им корона — символ власти лорда лордов и ее послало ему само Провидение. Он начал предлагать свою помощь одним лордам в войне против других, а после побед нападал на своих недавних союзников. Постепенно треть Холмов пала под его мечом, но лорды, еще сохранившие свои владения, объединились с остатками разбитых войск побежденных лордов, а землепашцы и мастеровые, увидев, что новый владыка жесток и непредсказуем, начали покидать земли, им покоренные. Эрлох решил укрепить свою власть и двинул войска на Холм-Гот, требуя, чтобы Служители Храма признали его Посланцем Творца и подтвердили его права на владение всеми Холмами, но тогдашний Первый Святитель позволил объединенным дружинам лордов ступить на земли Храма, и прямо под стенами Холм-Гота состоялась битва, в которой войско Эрлоха было полностью истреблено, а сам он бесследно пропал вместе со своей короной, которую с тех пор никто никогда не видел… И вот — теперь корона на голове нового владельца… Или — того же, вернувшегося из небытия…

— Куда прешь, старик! — крикнул тот, что был крупнее и без короны. — Не видишь, что ли, — тут война будет. Затопчут же!

— А вот я и пришел против вас повоевать, — отозвался старец, будучи уже в пяти локтях от врагов. — Что ж вы войско-то на помощь не зовете… — Посох в его руке начал нагреваться, но Святитель, крепко обхватив его своими узловатыми пальцами, сдерживал до поры Силу, рвущуюся на волю. И он знал, что двурогая корона на голове лорда тоже раскалилась, и теперь победа во многом зависит от терпения. Творец не дарует побед, Он лишь делится Силой своей с теми, кто чист перед Ним сердцем и разумом.

— Убей его, — сказал Дриз ледяным голосом, но тут волосы на нем начали дымиться и потрескивать. — Убей его! — И этот крик наконец-то дошел до Саура, обнимающего рукоять своего меча.

Свист клинка, рассекающего воздух, слился со свистом стрелы, летящей к нему из узкой бойницы левой башни. Стрела не пробила толстую бронзовую пластину, прикрывавшую висок гиганта, но сорвала с него шлем, оглушила его и заставила выронить меч. Сам Дриз ничем не мог повредить Святителю. Сила, которой наделила его Хозяйка, не могла противостоять Посоху, и он чувствовал это. Осознание собственного бессилия жгло ему внутренности, порождало неуправляемый гнев, который, дай ему волю, мог обернуться против него самого. Любому из его воинов, которые как были, так и остались простыми смертными, ничего не стоило раскроить Старцу голову ударом меча или просто убить его кулаком, но тот единственный из них, что сейчас был рядом, огромной тряпичной куклой валялся на булыжниках, мокрых от утренней росы.

Дриз выдернул из себя стрелу, вонзившуюся в правый бок между пластинами панциря. Рана моментально затянулась, и даже на наконечнике стрелы не оказалось ни капли его крови. Это его слегка приободрило, и он, свистнув в два пальца, махнул рукой караульным, глядящим на него с любопытством с кронверка правой башни. Ворота, обращенные к дороге, распахнулись через несколько мгновений, и воины, на ходу обнажая мечи, бросились к нему. Казалось, судьба Святителя, неизвестно откуда здесь взявшегося, решена… Но из бойниц левой башни вырвалась еще стайка стрел, и все, кто спешил ему на помощь, повалились на мостовую в лужи собственной крови.

— Стреляйте в него! Стреляйте! — крикнул Дриз так, что стены обеих башен затряслись, но ему ответило лишь молчание, приправленное редкими стонами. Именно в этот момент кончилось действие чар, которые усмиряли боль поротых задниц незадачливых стражей, а вместе с болью в них проснулась память о том унижении, которое им пришлось пережить. К тому же все уже разглядели, что там внизу напротив их щедрого, но жестокого господина стоит не кто иной, как Служитель Храма, причем, судя по бороде и посоху, не из последних, а значит, неизвестно, кому противиться опаснее — сумасшедшему лорду или Служителю, за которым стоит сила Творца, способная повсюду настигнуть кого угодно.

И вдруг со стороны Холм-Дола послышалось пение походного рожка ночной стражи, и над холмом, на который взбиралась Каменная дорога, в лучах восходящего солнца расцвело множество знамен и хоругвей. К месту битвы спешили войска лорда Бранборга.

Дриз пнул бесчувственное тело сотника Саура. Тело, застонав, сначала село, потом встало и, опираясь на меч, как на клюку, последовало за своим лордом, который, равнодушно повернувшись к своему противнику спиной, шел к повозке, которая терпеливо ожидала его у обочины.

— Всё равно ты сдохнешь! — крикнул он, садясь в козлы. — Будет битва, а ты не станешь прятаться за спины, ты вперед полезешь, вот как сейчас. — Он стеганул лошадей, и повозка резко сорвалась с места. Сотник, еще толком не очнувшийся, не смог усидеть на месте и от рывка снова свалился на камни. Дриз заметил это, но продолжал гнать лошадей туда, где его ожидала преданная ему армия, которую он немедленно поведет к победам и славе.

Армия уже строилась в боевые порядки, не дожидаясь, пока явится командующий, едва заслышав тот вызывающий грохот, с которым, совершенно не таясь, подходил противник. Звуки походных рожков обычно слышны издалека, а для Олфа рожок сделал сам мастер Клён сразу после того, как было объявлено о создании ночной стражи. Он отлил его из освященного серебра, и узоры, покрывающие его витую поверхность, сплошь состояли из оберегов. Рассказывали, что как-то оборотень сдох просто оттого, что Олф с расстояния в дюжину локтей гуднул ему в ухо.

Рожок разбудил спящих и ошеломил бодрствующих, а отсутствие лорда в шатре вызвало какое-то подобие паники, которую в основном устраивал секретарь лорда. Он бегал от одного сотника к другому и кричал, что пока лорда нет, он, Соул, не позволит им бездельничать, и пусть пешие идут немедленно сражаться пешком, а конные пусть немедленно садятся на коней. Лорд, подкативший к сотникам, толпящимся возле его шатра, услышав истеричные вопли своего секретаря, тут же прервал их ударом плети, от которого Соул тут же лишился чувств и свалился там, где стоял. Дризу не потребовалось много времени и слов, чтобы бессмысленные метания и крики прекратились — сотники научились понимать его с полуслова, а чаще и вообще без слов. К тому же они чувствовали, что сегодня их господин особенно суров и не простит никому даже малейшей оплошности или просто нерасторопности. Войско, только что наполовину спавшее, выстроилось в боевые порядки, перегородив Каменную дорогу и соседние поля, одним флангом упершись в болото, не успевшее еще промерзнуть, а другим — в глубокий овраг. Впрочем, противник не спешил приблизиться. Войско лорда Бранборга остановилось у сторожевых башен и тоже перестраивалось. Но захват пограничных башен уже означал вторжение в Холм-Грант, и лорда Кардога уже никто не смог бы обвинить в том, что именно он затеял эту битву, и согласно договорам и Заповедям, прочие лорды должны теперь помогать ему, а не Бранборгу, этому выскочке, предок которого всего лишь держал стремя, когда лорд лордов соизволял садиться в седло… И вдруг до него дошло, что уже не важно, кто на кого напал, а искать союзников среди лордов бесполезно. Он понял — его раскрыли. Против просто спесивого соседа лорд Бранборг никогда не двинул бы свои войска, а если бы и двинул, то хотя бы предупредил об этом. И Служители так резво прискакали…

А что будет, если его воины узнают, кто он такой на самом деле? Хотя уже пущен слух, что их лорд — не кто иной, как Великий Дух Битвы, Воплощенный Бой, Коего Мир Призывает Себе На Помощь В Темные Времена — Хозяйка присоветовала имечко. И уже многие поверили и на смотрах вопили от восторга как резаные… Но сейчас стоит армиям соприкоснуться, как вместе с битвой начнется словесная перепалка, и его воины услышат о своем господине много нового и интересного. И Хозяйка пропала, дрянь…

День прошел, уже почти стемнело, но никто не решился напасть первым. Лорд Бранборг пользовался возможностью дать отдых своим воинам после ночного перехода, а Дриз почему-то боялся начинать битву, ведь Хозяйка-то сбежала, а она зря не сбежит. Втайне от себя самого он надеялся, что она вот-вот вернется или хотя бы подаст Голос. Ему очень хотелось бы научиться точно так же летать нагишом со скоростью мысли, но что-то подсказывало ему, что эту способность ему еще предстоит заработать.

— Атакуем перед рассветом, — негромко сказал лорд угрюмым сотникам, полдня не покидавшим строй в ожидании приказа. — А может, и раньше… Как проснусь — так и атакуем!

Он резко отдернул полог своего шатра, вошел и, не зажигая огня, упал на лежанку, стараясь как можно быстрее погрузиться в чудесные видения которые обычно, являлись ему по ночам. Но на сей раз видений не было. Лишь чей-то мягкий, но властный Голос шепнул ему: «Начни битву и уходи… Чем больше крови прольется сегодня, тем быстрее она перестанет литься вообще, потому что в мире не останется крови…»

Глава 16

Скачет зайчик по лужайке,

У него большие уши.

Если кто не любит зайку —

То у них кривые души.

Детская песенка, сочиненная старым лирником, впавшим в детство

Лирник Ясон был не каким-нибудь там бродячим, он уже давно заслужил доверие Его Милости лорда Кардога и признательность его придворных, челяди и воинства. Он успел изучить вкусы своего господина и всегда знал, что и когда следует спеть. Вот и сейчас он понимал, что главная его задача — поднять боевой дух войска любимого лорда перед решительной битвой против вероломных врагов.

Слава тем, кто по воле его защищает владенья его

И свой дом заодно защищает!

Слава тем, кто направит копье на врага своего и его!

Нам победу рассвет обещает!

Он ходил от костра к костру, вокруг которых грелась вторая караульная смена, и пел у каждого по нескольку песен, надеясь на последующую благодарность лорда. Обычно Ясон получал то, на что рассчитывал. И вот подойдя к очередному костру, он вдруг заметил, что его законное место уже занято. Его старый недруг Эол, которому пора было бы уже издохнуть, во-первых, от старости, во-вторых, оттого, что принадлежавшую ему лиру Его Милость изволили растоптать, как ни в чем не бывало пел там, где положено петь только ему — Ясону. К тому же он заметил, что слушатели даже изредка бросают в кружку Эола какие-то монеты. Самому Ясону уже давно никто ничего не бросал, но он считал, что ему довольно щедрот Его Милости, а благодарные слушатели лишь опасаются унизить себя малостью дани своей. Ясон хотел было закричать, чтобы воины немедленно схватили Эола, который в немилости у Его Милости и не смеет здесь… но кто-то схватил его сзади, заперев крик во рту широкой ладонью. Потом его оттащили подальше от костров, связали и рот заткнули кляпом. Самое обидное, он не смог в темноте разглядеть хоть кого-нибудь из своих обидчиков, чтобы потом указать на них пальцем, зато всё, что пел этот пройдоха Эол, Ясон слышал прекрасно и удивлялся, почему доблестные воины Его Милости не казнят его немедленно. Эол пел запрещенную «Балладу об Эрлохе Незваном».

Голове, на которой корона, нелегко удержаться на шее,

Кто-то снова кричит на болотах, солнце ниже, и тени длинней.

Над руинами стонут вороны, и бездонное небо темнеет

От простуженных криков пехоты, от тревожного ржанья коней.

Если мир одолели сомненья, значит, мир в ожиданье героя,

У которого крепкие латы и не дрогнет над жертвой рука,

Пред которым стоят на коленях даже сильные мира порою,

А несильные просто заплатят за величье его облакам.

И на чутких весах Мирозданья он качается, как на качелях,

Он рога золотые вонзает в неприступные своды небес,

Он является только незваным, он всегда остается ничейным,

И никто из живущих не знает, кто под этой личиной воскрес…

Эта баллада казалась бесконечной, и из нее следовало, что все они, кто пришел сюда сражаться за честь и величие славного лорда Кардога, на самом деле служат силам Тьмы, вновь ворвавшимся в этот мир и стремящимся подчинить его наперекор замыслам Творца. Ясону, связанному по рукам и ногам, стало вдруг страшно как никогда раньше. Всё, что он понял, не было для него открытием, но он всегда ради собственного спокойствия гнал от себя сомнения. Душа его изнутри внезапно будто покрылась ледяной коркой, и он потерял сознание. Он не увидел, как шатер лорда зашатался, как его ткань изнутри распорол меч. Дриз прошел сквозь образовавшуюся щель, как несколько мгновений назад через свои видения, в которых будущее оставалось таким же ясным и неизбежным, как до встречи с проклятым стариком посреди Каменной дороги. Он услышал знакомый голос, который уже однажды довел его до холодного бешенства, недостойного будущего владыки мира. Тот, кому голос принадлежал, должен быть уже мертв, потому что он, Дриз Кардог, разрушил вместилище его души. Но… Дриз, неслышно ступая, пошел на голос и вскоре стоял за спиной лирника. Те, кто сидел напротив, заметили лорда, и он ощутил их ужас, наполнивший ночной морозный воздух. Меч лорда описал короткую стремительную дугу, голова лирника упала к его ногам, и он брезгливым пинком отправил ее в костер. Вслед за головой туда же полетела лира, а дружинники, сидевшие вокруг, безвольно упали перед ним на колени.

— Пора, — сказал Дриз зловещим шепотом, который почему-то расслышали не только те, кто был рядом, но и сидящие у других костров, и спящие в шатрах, и стоящие цепью на дороге. — Пора!

Дриз, размахивая окровавленным мечом, двинулся к дороге, и все, кто видел это, следовали за ним. Когда подковки его сапог звякнули о камни мостовой, за ним уже шла огромная толпа, не соблюдая боевых порядков, не слушая сотников, которые хотели хоть как-то упорядочить движение войска навстречу противнику. Впереди на башнях и по обочинам дороги горели огни. Раздалось пение боевых рожков — во вражеском стане заметили их приближение и готовились к встрече, и когда железный клин, острием которого был Дриз, приблизился к башням, дорогу ему преграждала людская стена, ощетинившаяся длинными копьями.

— Р-р-р-а-а-а-х! — вырвался из его горла нечеловеческий вопль, от которого стало окончательно не по себе и своим, и чужим, до того он был похож на крик атакующего оборотня. И вот он уже увернулся от двух направленных на него копий и одним движением снес головы их владельцам. Дриз прорубился сквозь вражеский строй и побежал дальше по дороге, желая встретить еще кого-нибудь. Жажда битвы не была утолена, злость, овладевшая им, требовала выхода. Звон оружия, крики, стоны — всё осталось далеко позади, а перед ним с факелом в одной руке и с посохом в другой стоял всё тот же кошмарный старик, с которым он уже встречался утром, и снова они оказались лицом к лицу, один на один. Меч выпал из его рук и беспомощно звякнул о камни, он вытянул руки перед собой и, скрючив пальцы, превозмогая нарастающую боль во всём теле, двинулся на Святителя. Сквозь красную пелену перед ним маячило видение, как он бережно прикасается к этой седой бороде, а потом резким движением вцепляется в эту голову и легко, как куренку, откручивает ее. Но корона на его голове всё больше раскалялась, каждый новый шаг давался с большим трудом, а старец стоял, не меняя позы, а лицо его выражало одну только жалость или просто печаль. Дриз знал, что старику тоже больно, не меньше, чем ему, и ждал, что тот вот-вот упадет на колени и выронит из рук свой проклятый посох, о который разбились все его надежды, вся его слава и вся его власть. Вдруг старик, посох и дорога исчезли… Навстречу ему неслись деревья и стремительно исчезали за спиной, он понял, что мчится через лес с дикой, нечеловеческой скоростью, что он уже сам не знает, куда его занесло и в какой стороне происходит сражение. Того, что произошло дальше, он уже не видел… К его бесчувственному телу с опаской подошли два лохматых чудовища. Озираясь и прислушиваясь, они подхватили его и понесли куда-то. А потом была железная дверь, ведущая куда-то в подземелье…

Ночное сражение продолжалось недолго. Безумный лорд, вырубив просеку в строю войска Холм-Дола, продолжая рычать, разбрасывая в разные стороны искры, вспыхивающие огненным мостиком между рогами его короны, умчался дальше по дороге, и никто не рискнул его преследовать. Герант пытался остановить его, но это было всё равно что оказаться на пути разъяренного быка или огромной винной бочки, которая катится с крутой горы. Герант рубанул его мечом наискось от плеча. Обычно такой удар делил человека надвое, даже если он был в доспехах, и действительно, бронзовые пластины наплечника затрещали и отлетели куда-то в сторону, но в ключице лезвие застряло, и словно какая-то сила вырвала оружие из рук Служителя. Его самого отбросило в сторону порывом упругого леденящего ветра, и лишь падая, Герант понял, что это был всего лишь взгляд Кардога. Лорд уходил, вытаскивая и ломая входящие в него стрелы, и кровь не текла из его ран, и сталь ломалась о его кости, и корона пылала на его голове… Бой продолжался до тех пор, пока Кардог не скрылся из виду. Как только пылающий огонек его короны перестал маячить впереди, у всего воинства наступил упадок сил. Какое-то время воины Кардога продолжали отражать удары, уже не стремясь поразить противника, а вскоре и вовсе начали бросать мечи и становиться на колени, обхватив руками голову в знак того, что они сдаются. Рассвет только-только начал созревать где-то за горизонтом, а Олф с двумя сотниками уже пересчитывал пленных, в том числе тех, за которыми успел сходить в лагерь противника Герант со своими Служителями. Оказалось, что далеко не все воины Кардога последовали за своим лордом в эту безумную ночную атаку. Элл Гордог с дюжиной воинов считал убитых — и своих, и чужих. Несмотря на всю скорбность этого занятия, душа его тихо радовалась тому, что этот бой закончился быстро, и теперь уже скоро он приведет в Пальмеру дружественное войско Холмов. К тому же еще перед боем Герант успел ему сказать, что помощь уже в пути. Часть дружины Храма уже ушла в Пальмеру морем на восьми лодьях, и повел их мастер Лотар, с которым Элл приплыл к берегам Холм-Гота.

— Выпейте это, мой лорд, — сказала Сольвей, протягивая Эрлу Бранборгу глиняную кружку с мутной дымящейся жидкостью.

— Кровь и так уже остановилась, — ответил он, поднимая перебинтованную плотной повязкой руку. — И даже пальчики шевелятся.

— Если вы, мой лорд, отказываетесь принимать целебные средства, я, конечно, не могу вливать их силком… — произнесла Сольвей почти зловеще. — Но я вынуждена буду сообщить обо всем леди, чтобы у нее был повод самой проявить заботу о своем лорде.

Эрл угрюмо взял кружку, которую ведунья всё это время держала перед его носом, и не менее угрюмо начал пить это страшное пойло мелкими глоточками, исподлобья поглядывая на Сольвей.

— А выпить это можно и залпом, — посоветовала она. — Совершенно незачем так себя мучить.

Полог шатра распахнулся, и один за другим вошли Олф с повязкой вместо шлема на голове, Герант, Элл Гордог и книжник Ион со свитком в руке.

— Мы потеряли восемь дюжин, — сказал Ион, протягивая лорду свиток. — Вот тут всё записано. Половину из них перебил этот сумасшедший. У противника убито вдвое больше, а все остальные сдались в плен.

— Кардога нашли? — спросил лорд, взглянув на Олфа.

— Мы шли по его следу и видели место, где он упал… — Олф пошатнулся и схватился за Гордога, стоявшего рядом. — Там были следы оборотней. Видно, они его и утащили…

— Старец Лист умирает! — вдруг прервал его Герант. — Он лежал на дороге… Там, где этот свернул в лес… Он хочет говорить с вами, лорд. Пойдемте, ему надо быстрее умереть…

Лорд тут же поднялся, отстранил Сольвей, схватившую было его локоть, и пошел вперед, глядя на широкую спину Геранта. Старец лежал в повозке, заботливо укрытый несколькими оленьими шкурами, глядя на облака широко раскрытыми неподвижными глазами. Герант встал у его изголовья и негромко сказал:

— Брат, я привел его…

— Может статься, что братия во Храме… не одобрит мой выбор, но я передаю свой посох… Геранту. И пусть он хранит вас в боях… — Святитель моргнул, но его исхудавшее лицо еще больше побледнело. — А ты, лорд, не останавливайся… Нельзя… Теперь сила на силу… пошла. А я вам оттуда пособлю… — Он пытался еще что-то сказать, но послышались только сдавленные стоны, а потом тело его распрямилось пружиной и обмякло… И лорд сам закрыл его обращенные к небу глаза.

Часть 2

Бледные меченосцы

Глава 1

Все подношения морской деве Хлое, покровительнице Собирателей Пены, в размере четверти законной добычи и половины прочей должны совершаться через жрецов указанной девы. Всякий же, кто осмелится вывалить свои дары за борт, лишается права стоянки в гавани Корса и не может посещать питейные и прочие заведения в пределах крепости.

Закон Корса

Крет уже ступил на трап и обшаривал взглядом берег, прикидывая кратчайший путь до таверны, когда вдруг ощутил неслабый пинок в задницу. Плавание кончилось, вся палуба была завалена добычей, и кто-то из его приятелей счел, что уже можно расслабиться и мило пошутить. Крет всё-таки удержался на ногах, а значит, над ним потехи не получилось. Но тут же за борт в ледяную воду полетел сам потешник, толстый бандит, имени которого никто не знал, потому что именовали его только Грушей и никак иначе. Груша под общий гогот плескался и орал непристойности, требуя, чтобы ему сбросили конец.

— Лучше мы тебе палку кинем! — злорадно кричал ему Крет, жестами показывая, как именно это произойдет.

Грушу вытащили, только вдоволь нахохотавшись, стянули с него мокрый кафтан и кальсоны, моментально обледеневшие, и он, завернутый в заранее приготовленное одеяло, припустил впереди всех в сторону яркой вывески с изображением огромной кружки. «Беглая Росомаха» вернулась в родную гавань, защищенную неприступными стенами крепости Корс, законного пристанища Собирателей Пены, как сами себя называли морские разбойники.

Таверна была почти пуста. Видно, кто-то, издали заприметив приближение «Росомахи», предупредил завсегдатаев, что сейчас здесь будет немножко тесно. Только несколько забулдыг, которым, видимо, слишком трудно было покинуть помещение, сидели за столом в дальнем темном углу и мутными глазами поглядывали на вошедших.

— Наливай! — крикнул капитан Симба по кличке Горшок и швырнул в улыбающегося кабатчика горстью золотых монет.

Кабатчик улыбался, потому что знал — он личность неприкосновенная, а эти ребята вернулись, по всему видно, с добычей, а значит, заплатят сколько надо, если не больше. Два разносчика тут же бросились собирать раскатившиеся по полу монеты, а кабатчик вытащил из-под стойки заранее приготовленный бочонок кислушки и начал разливать по кувшинам кипящий в котле грог.

Собиратели Пены расселись за четыре стола и начали колотить ладонями по столешницам до тех пор, пока еда и выпивка не были перед ними расставлены. Разносчики старались принести сразу всего и побольше, чтобы потом как можно реже попадаться на глаза опасным гостям, которые, впрочем, были пока вполне добродушны. Капитан Симба первым налил грог в свою кружку, и за ним последовали остальные.

— Понеслась! — рявкнул капитан, и в ответ ему раздался общий вопль: У-у-у! Э-гей!

Никто даже и не заметил, как кувшины обнажили дно, и кабатчик уже сам бегал между столами с бадейкой в руках, подливая пойло в опустевшую тару. Вскоре на всю округу из распахнутых окон таверны разносился крутой сивушный запах, и гремела любимая песня Собирателей Пены:

Синий парус ловит ветер,

Что досталось — то берем,

Кто попался в наши сети,

Не уйдет от нас добром.

Мы крадемся, словно тени,

Нас не выследить врагу,

Если в море мало пены,

Соберем на берегу.

Пеной морские разбойники именовали всё, что плавает по морю. Лодьи с товарами в последние годы стали редкостью, и они не брезговали нападать на рыбацкие селища прибрежных Холмов, но это и раньше было небезопасно, а теперь стало совсем страшно. Ночные оборотни, которых полно развелось в Холмах, почему-то считали морских разбойников особенно лакомой добычей и как будто чуяли их приближение. Чтобы не обеднеть, приходилось плавать всё дальше и дальше. У многих искателей легкой добычи волосы во время плавания отрастали до плеч, потому что срезать волосы в море считалось дурной приметой. Но оказалось, что, кроме давно известных земель, есть множество других, доселе неведомых, но тоже достойных внимания. Далеко на юге обнаружились богатые города, торгующие друг с другом винами, сладостями, золотом, железом, рабами и многими другими вещами, назначения которых разбойники часто вообще не могли понять. Их не интересовало, как называются эти города, что за народы их населяют, но кто возвращался оттуда целым, обычно подолгу не вылезал из кабаков.

«Беглой Росомахе» на этот раз вообще сказочно повезло: даже плыть далеко не пришлось. Лишь неполную неделю она утюжила воду, как на горизонте показался приметный белый парус. Тот, кто ходил под белыми, издалека заметными парусами, либо был уверен в своих силах, либо ничего не знал ни о крепости Корс, ни о морских разбойниках. Но капитан Симба решил рискнуть и пошел на сближение с неизвестной добычей. Когда с большущего, в сотню с лишним локтей, корабля заметили окрашенную под цвет моря лодью Собирателей Пены, удирать было уже поздно. «Росомаха» уверенно догоняла корабль, на котором не только не оказалось ни одной швырялки, но ни одного сколько-нибудь прилично вооруженного человека не оказалось тоже. Темнолицые бородачи пытались отбиваться короткими кривыми ножами, но против абордажных палашей, откованных в кузнях Корса рабами-мастеровыми, их оружие было совершенно бессильно. Они лишь раззадорили нападающих — после боя они даже тех, кто сдался на их несуществующую милость, выбросили за борт. Туда же полетели и несколько женщин, которыми Собиратели Пены даже не успели толком попользоваться — капитан был слишком суеверен и счел, что странному судну потому так не повезло, что на борту были бабы в таких неприличных количествах. Своих в бою погибло только трое, да и то по собственной глупости. Двое затеяли обрывать золотые побрякушки с трупов, но не все трупы оказались вполне мертвы, а третьего зарезала какая-то баба в трюме. Еще двое потом умерли, потому что не сумели как следует перевязать свои царапины. Обидно было лишь то, что весь груз корабля-добычи не поместился в трюмах «Росомахи», даже серебро большей частью пришлось оставить — не на буксире же было тянуть эту громадину…

После восьмой кружки воспоминание о добыче, оставленной на съедение рыбам, особенно огорчило Крета, он грохнул об пол опустевшим кувшином и начал шарить затуманенным взглядом, на ком бы выместить нахлынувшую на него ярость, но кругом были все свои, и это разъярило его еще больше. Но в этот момент он обнаружил трех забулдыг в черных кожаных плащах, которые продолжали так же незаметно сидеть за своим столом и, казалось, даже не шевелились. Крет вытянул из ножен тесак. Братки, сидевшие рядом с ним, отшатнулись, заподозрив, что он намерен затеять поножовщину среди своих, и тоже схватились за тесаки, но, заметив, что их приятель, выставив вперед клинок, направляется к каким-то чужакам, успокоились и приняли еще по одной.

Милое непринужденное веселье осталось за спиной, Крет нетвердой походкой приближался к виновникам всех его несчастий, и чтобы предсказать их будущее, не требовалось гадалки. Три пары осоловевших глаз уставились на него нехорошим блеском, и он рубанул тесаком по чьей-то скрюченной руке, безвольно лежащей на столе. Крет не заметил, как рука ушла из-под удара, а тесак, воткнувшись в дубовую столешницу, застрял там так прочно, что и по трезвянке нужно было бы дергать его обеими руками. Но вторая рука была занята недопитой кружкой, и он на некоторое время задумался, куда бы ее, кружку, пристроить.

— А ты лихой парень! — сказал добродушно один из черных плащей, и заслуженная похвала несколько смягчила его гнев.

— Хлебни-ка нашего бальзамчику, — предложил второй забулдыга, изображая улыбку. — А то этот поганец, — кивнул он в сторону кабатчика, — заливает вам такую дрянь, что и лошадям пить зазорно…

У Крета мелькнула мысль, что его братву обозвали лошадями, но бульканье наливаемой жидкости отвлекло его от нового повода для драки. Не успел он еще чего-нибудь подумать, как в его руке, только что сжимавшей рукоять тесака, оказался высокий стеклянный стакан, которого вроде и на столе-то не стояло. Но раз емкость в руке, надо пить… Сначала он не почувствовал ни вкуса, ни запаха, ничего… И вдруг в его желудке расцвел цветок наслаждения, какого ему еще никогда не приходилось испытывать. Приятное тепло расползлось по всему телу, а хмель не то чтобы улетучился, а стал совершенно иным… То, что он чувствовал мгновение назад, было подобно ползанью по дну омута, а сейчас он чуть ли не был готов взлететь, а те, кого он только что хотел изрубить на куски, вдруг оказались милыми людьми, роднее и ближе которых не было в целом свете.

— Сядь с нами да расскажи о своих подвигах, герой! — предложил Крету третий собутыльник, подавая ему ловко выдернутый из стола тесак. Это тоже было приятно… Среди своих каждый старался переорать другого, рассказывая о свежих впечатлениях после какой-нибудь драки или пьянки, а здесь он, казалось, нашел благодарных слушателей. Он был даже слегка смущен, но, видимо, хозяева стола поняли паузу по-своему, и стакан снова наполнился несравненной жидкостью.

— Да мы вот только-только с дела вернулись… — начал Крет, причмокивая. На этот раз он решил пить мелкими глоточками, и с каждым из них жизнь казалась ему всё прекраснее, — Заморскую посудину потискали, смуглорожих дюжин пять за борт побросали… Драться ни фига не могут, а туда же… Вот теперь на дне верещат, булькают, рыбкам обед. Люблю рыбок… Ха-ха! — Он постепенно разошелся, и рассказ начал обрастать превеселыми подробностями, о которых он и сам только что не подозревал. Крет, оказывается, лично изрубил на куски половину команды плавучей сокровищницы, а всем девкам, которые ему достались, он вспарывал животы, но они были в таком экстазе, что даже не чуяли боли, а золото в мешки они грузили лопатами, но так до дна трюма и не докопались…

Когда у Крета устал язык, оказалось, что команда «Росомахи» уже расползлась из таверны, кто по домам, кто по борделям, которых в Корсе было не меньше десятка. Он наладился было последовать за ними, но его новые собутыльники в три глотки закричали, что самое время слегка догнаться, но не пить же ту кислятину, которой здесь потчуют.

— А я знаю, где этот прощелыга прячет напитки получше, — сказал один из них сиплым шепотом. — А ну-ка, раздолбаи, отодвинем стол от стенки.

Крет оглянулся, нет ли поблизости кабатчика, который мог бы устроить скандал и позвать городскую стражу. По неписаным законам, притеснять содержателей подобных заведений считалось непростительным преступлением, и даже капитан Симба не стал бы его выручать, влипни он в такое дело. Но кабатчик странным образом куда-то исчез, а Крет, как ему казалось, совершенно протрезвевший, испытывал такой душевный покой, что всё ему было нипочем. Стол отодвинули, и за ним обнаружилась странная железная дверца с изображением четверозубой рогатины, вроде той, которую держит морская дева Хлоя, та, что возвышается на берегу при входе в бухту Корса. Уходя на дело, Собиратели Пены падали перед ней на колени и просили об удаче, а возвращаясь, выбрасывали в море у нее на виду долю добычи, которая ей причиталась. Он вдруг вспомнил, что на этот раз они почему-то забыли поделиться с идолом, и это когда-нибудь может выйти им боком…

— Ага! — Самый упитанный его из новых друзей поддел дверцу Кретовым тесаком, и она со скрежетом начала поддаваться. Из открывшегося проема пахнуло сыростью и темнотой, но это никого не смутило. Кто-то отодрал от стены четырехсвечный светильник, и приятели один за другим стали протискиваться в проем. Когда за ними последовал Крет, дверца сама собой за ними захлопнулась, но и это никого не обеспокоило. Несколько бочонков лежало рядком прямо на земляном полу, и другого желания, кроме как отхлебнуть из каждого, ни у Крета, ни у других не возникло. Черные плащи начали ставить бочонки на попа и выдергивать плотно пригнанные пробки.

— А посуду кто-нибудь взял? — поинтересовался один из них, а Крет вдруг подумал, что до сих пор не спросил их имен и не назвал своего. Да и вообще, какие-то они одинаковые, не отличишь друг от друга…

Кружка, конечно, нашлась, тут же была наполнена из первого бочонка и передана Крету.

— Отпей четверть, — предупредил его тот, что стоял поближе. — А то из остальных не попробуешь — не влезет…

Крет бережно отпил, заботясь о том, чтобы не обделить приятелей, и вручил кружку другому. Запах был полынный, а вкус медовый, хотя нет, не медовый… Подоспела вторая порция, потом третья, четвертая, пятая… И с каждой новой кружкой менялось его состояние: то ему хотелось петь, то вдруг он ощущал в себе немереную силу, то у него вообще пропадали всякие желания, и это было необычайно приятно, то вдруг он решил, что его капитан — тупая кривоногая скотина, вот уж раньше не подумал бы… Когда он поднес к губам пробу из последнего бочонка, у него почему-то промелькнуло странное беспокойство, но это был не повод, чтобы не выпить. Он выпил, и сознание его заволокла тьма. Он увидел что-то вроде сна, где он, могучий и свирепый, внушает ужас всякому встречному и даже тем, кто не видит его.

Когда он очнулся, рядом сидел только один из трех его собутыльников. Он узнал его, хотя всё его тело было покрыто густой черной шерстью, вместо помятого человеческого лица — страшная звериная морда с клыками длиной в человеческий палец, и сам он был настолько огромен, что загораживал не только дверцу, но и всю стенку, за которой была таверна, кислое вино, ворюга-кабатчик, капитан Симба, «Росомаха»… Чудище у него на глазах сжалось, снова приняло облик человека и, по-приятельски подмигнув ему, сказало:

— Теперь ты и сам так можешь…

Тут его обуяла злость, он кинулся было на эту мерзость, преграждающую ему путь ко всему привычному, ко всему тому, что было его жизнью, но вдруг ощутил, как тело его растет и покрывается шерстью и что из его собственной пасти торчат огромные клыки…

— Нет, дружок, теперь тебе туда дорожка заказана, пока солнышко не закатится, — сказал ему оборотень с ухмылкой. — Жжется оно, солнышко-то… Вот ночь настанет, так вместе и пойдем дело делать. А дел теперь у нас много. Ночью работаем, днем отдыхаем… На-ка вот, — оборотень протянул ему золотую бляху со светящимся в полумраке красным камнем, — нашему брату без этого никак нельзя…

Глава 2

Когда эллоры после смерти лорда Карола начали делить земли, кровавых стычек между ними не произошло лишь потому, что умные уступили глупцам, и позже оказалось, что уступка обернулась выгодой.

Летопись Холм-Гота

Кузнеца Треша по прозвищу Клешня никто не встречал уже лет пять. Да, говорили, был тут такой, из Холмов на заработки приезжал, всё на рябой кобыле от селища до селища ездил, вещи делал добротные, до сих пор его плугами пашем, но и цены заламывал — а куда деваться, в Холмы на ярмарки ездить — дороже обошлось бы…

Лешаки, кто цел остался, обратно в свой лес убежали и не высовывались. Несколько селищ хотели было ополчение собрать, чтобы добить их, но сотник Дан сам старост отговорил: мол, темный народ, лешаки эти, а виновата во всём та девка в черном, да и не девка она вовсе, а от Нечистого, что те оборотни…

Серебра, из того, что выдали им из казны на прокорм, стражники почти не тратили — в любом из встречных селищ они получали кров и стол как желанные гости. Впереди них катился слух, будто какой-то из лордов в своем Холме всех оборотней истребил и послал своих людей добивать их где ни попадя. Они и вправду по пути двух-трех оборотней завалили, но специально за ними не гонялись, разве что старосты очень попросят. А людей в Вольных Селищах пропадало поболе, чем в Холмах. На сходах землепашцы всё спорили, то ли им с продажи зерна бороны да сбруи новые закупить, то ли мечи серебряные припасти. Но мечами здесь толком никто не владел, а на оборотней ходили с осиновыми пиками, но своих теряли дюжину за оборотня, не считая тех, кто без следа исчезал. Из Холм-Итта и Холм-Ала, что по соседству располагались, помощи им не было, да не просил никто… Зря, что ли, от лордов уходили, чтобы обратно в кабалу лезть…

Дед Ясень с Лиской так и остались в селище Дубрава, с них даже серебра дедова не спросили, потому как спасителей привели. И невдомек им было, что выручили их не стражники лордовы, а сама Лиска. Как дело было на самом деле, знал сотник Дан, знали стражники, видевшие всё с близи, но они молчали. Да и сама Лиска никому ничего об этом не говорила и Ясеню наказала молчать. Опасалась она, что старосты объявят ее ведуньей какой-нибудь и заставят против нечисти обереги плести да снадобья делать. Кое-чему она у бабки своей, покойницы, научилась, но почему та идолица с мертвыми глазами ее убоялась, Лиска понять не могла, как ни пыталась. Ведь она даже и злобы на нее не чуяла, а только сильно хотела, чтобы та сгинула. Главный тот, из лордовых людей, звал ее с собой, когда они обратно пойдут, говорил — там у нас и ведуны, и ведуньи есть, и Служители из Храма приедут, чтобы разобраться, какая сила в ней, в Лиске, сокрыта. Но она сказала, что деда одного не оставит в чужом селище, хоть тут и Тинка, тетка ее, дедова дочь, но у нее свой дом, и забот без деда хватает…

Пора было бы и возвращаться, чтобы до стужи успеть домой, но Олф настрого приказал сотнику — или кузнеца того отыскать, или убедиться, что в Стране Вольных Селищ его нет. А как тут убедишься, если селищ этих не меньше сотни и все они, как один, вольные… И тянутся они одно за другим на три сотни лиг вдоль всей Северной Гряды, да еще не про все и говорят…

На селище Первач стражники наткнулись случайно. Сотник Дан, как начало смеркаться, приказал становиться на ночь прямо в лесу, а пока стражники расставляли шатры, решил с одной дюжиной пройтись немного в сторону от тропы, оглядеться и по следам посмотреть, не бродит ли кто вокруг. К середине месяца Вея наконец-то выпало немного снега, а листва опала совсем, и лес перестал быть тем местом, где можно надежно спрятаться. После первого снега оборотней обычно становилось во много раз меньше — то ли они в спячку залегали, то ли перекочевывали куда… А те, что оставались, старались бродить под личиной какого-нибудь зверя, чаще всего — лося, но иногда — вепря, медведя или просто лошади. Опытные следопыты легко могли различить отпечатки на снегу, оставленные настоящим зверьем и оборотнями. К тому же свежий след оборотня всегда дурно пах. Стоило Дану на сотню локтей отойти от тропы, как он понял, что место для ночевки они выбрали не самое удачное. Совсем недавно вдоль тропы, почему-то не ступая на нее, прошла целая толпа ночных чудовищ — не меньше трех дюжин. Они куда-то спешили, потому что следы были не рыскающие, как обычно, — оборотни шли почти по прямой, подминая под себя мелкие деревца. Оставаться на месте было нельзя, надо было либо уходить назад, либо преследовать оборотней, чтобы напасть на них первыми — это увеличивало шансы на победу. Оборотни, когда на них нападали, некоторое время пребывали в растерянности — не привыкли они еще, тем более здесь, куда нечасто заглядывала ночная стража, что они могут оказаться не охотниками, а добычей.

Дан хотел уже возвращаться, чтобы приказать сворачивать только что поставленный лагерь, как вдруг заметил, что впереди овраг, и по верху его противоположным склоном тянется… частокол. А через мгновение он почуял запах дыма, не дыма пожарища, а дыма очага — за последнее время он очень хорошо научился различать эти два запаха.

Он взял с собой двоих стражников, а остальным приказал укрыться и держать на всякий случай под прицелом ворота, которые были почему-то открыты, хотя к ним не вело никакой тропы, и обращены они были прямо к крутому склону. На дно оврага они спустились без приключений, если не считать, что один из стражников по щиколотку провалился в ручей, проломив едва припорошенную снегом корочку льда. Он даже ноги промочить не успел, но лед под ним треснул неожиданно громко, и сверху, из-за стены, раздался собачий лай, а потом прилетел дротик, который бросила явно не слишком могучая рука, потому что он просто шлепнулся в ручей рядом со стражником. Следующий дротик просвистел в морозном воздухе и звякнул о бронзовый нагрудник Дана. Если бы он прошел на ладонь выше, он вонзился бы ему в горло. Дан поднял дротик, упавший к его ногам, и заметил, что его наконечник поймал отблеск луны и сверкнул серебром.

— Мы не оборотни! — закричал он. — Мы люди!

Крик был услышан и за частоколом селища, и в лагере стражников, но до лагеря донеслось только «…оборотни…люди!» Стражники, бросив все дела, тут же помчались на крик, а за воротами только усилился собачий лай, и сквозь него послышался какой-то неразборчивый разговор. Когда отряд Дана столпился на краю оврага, сотник, которого было хорошо видно на снегу при свете луны, дал жестом сигнал остановиться и ждать. Из ворот вниз свалилась веревочная лестница, и раздался сипловатый голос:

— Поднимайся! Один! Без оружия!

Дан скинул с себя перевязь с мечом и кинжалами, передал ее неудачнику, который только что чуть не промочил ноги, поднял вверх руки, показывая, что в них ничего нет, и пошел вперед. Лестница из простых дубовых чурок, связанных двумя веревками, промерзла насквозь, но руки Дана почти не чувствовали холода. Он испытывал не то что страх, а скорее досаду, что с испугу сейчас уронят на него чего-нибудь свои же, люди… Но он долез. Из темноты в его грудь уперлось два копья, а еще угрожающе заскрипела, напрягаясь, тетива лука.

— Серебро есть? — спросил тот же голос, и Дану подумалось на миг, уж не хотят ли его ограбить, но он тут же сообразил, при чем тут серебро…

— На-ка вот браслет… — Дан стянул с запястья и протянул свой оберег от сглазу. Чьи-то руки приняли его, и сверху на сотника посыпались искры — кто-то начал чиркать огненным камнем, чтобы зажечь факел.

— Теперь хоть видно, что ты не оборотень, — сказал широкоплечий упитанный парнишка лет восемнадцати, не более. Кольчуга была ему маловата и была явно с чужого плеча, но какая была кольчуга! Ее когда-то не один месяц ковали для знатного эллора. Но на ногах у него были обычные драные лапти, которые в Холмах даже нищий постыдился бы носить. — Пойдем к старейшине, он и дознается, кто ты таков.

— Спит, поди, старейшина-то, — подсказал один из пяти мужиков, вооруженных непомерно длинными копьями.

— Проснется! Аль не видишь — их там целое войско пришло! — Парнишка указал на противоположную сторону оврага, где стражники тоже зажгли пару факелов и начали разводить костер.

Селище оказалось неожиданно огромным. В лучшие времена здесь, видно, проживало народу тыщи две, не меньше. Но сейчас едва ли над каждой пятой избой поднимался дым очага. Большая часть нежилых строений была наполовину разобрана. У дома старейшины стояли два бойца в кольчугах и при мечах, и Дан еще удивился, почему стены охраняют мужики в телогрейках, а здесь — воины в полном вооружении, где только такое взяли…

Староста не спал, но и не бодрствовал. Миня — так звали парня в кольчуге — переступил порог и тут же сдал назад, снова закрывая перед собой дверь.

— Что ж вы не сказали, что он колдует! — рявкнул Миня на стражу, стоявшую у дверей.

— А он ничего и не сказал нам, что, мол, занят буду… — начали они оправдываться, но из-за дверей раздался голос:

— Заходи, Миня, и приятеля своего приводи…

Старейшина был не стар, но и не молод, на нем была льняная рубаха, как на землепашце, но какому землепашцу придет в голову так аккуратно укладывать волосы и венчать их серебряным обручем с большим изумрудом. Лицо его было чисто выбрито, а это делали лишь редкие из эллоров. На столе перед ним стояло несколько сосудов из белой обожженной глины, а рядом были разбросаны обереги и серебряные монеты.

— Ого! К нам гости! — воскликнул староста, но Дан прочитал в его взгляде странное беспокойство.

— Сотник Дан, ночная стража Холм-Дола. Просим у благородных хозяев крова на одну ночь.

— Их там дюжин пять! — сообщил Миня своему старосте, выглянув из-за спины Дана.

— Пусть заходят и ночуют по пустым избам, кто в жилые не напросится, — распорядился староста. — А ты, сотник, у меня оставайся. У нас тут давно гостей не было… А такие гости, как вы, сейчас ко времени.

Миня ушел распоряжаться, чтобы остальных пропустили, староста прикрыл покрывалом всё, что было на столе, и предложил Дану сесть в резное кресло, которое вообще непонятно, как сюда попало, а сам сел напротив в точно такое же кресло. Сотник ожидал, что староста, так не похожий на старост тех селищ, что встречались им раньше, начнет, как и все другие, с расспросов, но он, наоборот, подождав, пока гость немного согреется, огнем очага — снаружи и горячим грогом — изнутри, начал рассказывать о себе.

— Я не сам выбрал себе судьбу, это сделала за меня моя мать… Мой отец был младшим в роду Дронтов, но фамильная усадьба досталась ему, потому что все его братья погибли в стычках и военных походах до того, как у них появились законнорожденные потомки, и Лейла, моя мать, решила: чем больше она родит сыновей, тем больше из них останется в живых, чтобы дарить ей утешение в старости. Но так получилось, что времена оказались спокойные, и все мои братья, все девять, остались живы, во всяком случае, были живы семнадцать лет назад, когда я покинул родовую усадьбу Дронтов, чтобы никогда в нее не возвращаться… Три года я, Фертин Дронт, служил разным лордам, и за всё время мне случалось обнажать меч лишь на турнирах. Чуть веселее стало, когда я подался к Тарлам в Холм-Ал — там хоть приходилось иногда патрулировать границу с землями лесных варваров, но тогда, перед самым появлением оборотней, повсюду был такой мир и покой, что иные дружины готовы были взбунтоваться, лишь бы иметь возможность повоевать… Да ты, сотник, наверное, помнишь это время.

Дан помнил. Его отец был простым возчиком, служившим у богатого торговца, и без опаски и днем, и ночью возил товары через все Холмы, не боясь ни разбойников, ни оборотней, ни пограничной стражи, если все пошлины были уплачены… А сам он, как только вошел в лета, начал служить у него охранником и стерег то обозы, то самого торговца. И приятели ему завидовали, считая его работу прибыльной, непыльной и безопасной. Но всё это так быстро кончилось, что порой казалось, будто того мирного и безопасного времени не было никогда, а был лишь сон, который уже не вернется… И про Фертина Дронта он слышал, что был такой эллор, такой задира-наемник родом из Холм-Велла, которому приключений даже не надо было искать — он их просто притягивал к себе, пока не исчез после поединка с одним из младших сыновей лорда Тарла, то ли убил он его, то ли изувечил…

— А зачем вы мне это всё рассказываете, благородный господин? — поинтересовался Дан, который всё еще немного робел перед высокородными эллорами, хотя ему самому по званию полагался титул, который, правда, нельзя было передать по наследству.

— Время придет — скажу, — ответил Фертин и продолжил свой рассказ: — Но вот судьба занесла меня сюда. Именно судьба занесла, а не сам я по своей воле… Со мной было две дюжины таких же, как и я, искателей приключений. Мы шли, не особо разбирая дорог, и вот оказались здесь… И здесь мы оказались именно в тот момент, когда появились первые оборотни. Они окружили селище немалой толпой и уже пытались лезть на стену, повергнув в страх не только жен и детей местных охотников и рыболовов, но и самих охотников и рыболовов. И в Холмах-то тогда оставалось мало настоящих воинов, а здесь их не было вообще. Если бы не мы, все, кто здесь жил, стали бы добычей оборотней, но мы их спасли, и я предложил жителям этой земли признать меня их лордом и получить от меня защиту и покровительство. Они, вот странные люди, отказались… Но я остался здесь жить, и через пять лет они вынуждены были избрать меня старостой, ведь это я сделал из них воинов, и лишь благодаря мне они до сих пор живы. Так вот, сотник, я предлагаю тебе и твоим людям идти ко мне на службу… Я найду, чем заплатить, и щедрость моя превзойдет щедрость любого лорда. Если у меня будет своя дружина, не из местных, они точно признают меня своим лордом, и постепенно мы приберем к рукам всю Страну Вольных Селищ, которую сейчас некому защитить. Ты слышишь, сотник, кто защитит страну от оборотней, тот и станет ее господином. И будет новый Холм, который втрое больше, богаче и населенней любого другого, и я буду его лордом, а ты станешь наследным эллором, и у тебя будет усадьба размером со средний Холм.

— Благородный господин, — ответил Дан, воспользовавшись тем, что Фертин прервался. — Благородный господин, я уже служу своему лорду, и у меня нет причин покидать его.

Фертин тут же как-то обмяк в своем кресле и печально, но более осмысленно, чем мгновение назад, посмотрел на Дана. Сейчас перед ним сидел уже просто немолодой усталый человек…

— Ладно… — пробормотал он, поглаживая подлокотники кресла. — Если вы мне ничем не поможете, может быть, я смогу вам чем-то помочь…

— Мы ищем одного человека, который служит нечисти. Если поймаем, можно будет вытрясти из него правду — что надо этим проклятым оборотням и как их уничтожить, почему в одних местах они есть, а в других — нет… Треш Клешня его зовут, кузнец, — начал рассказывать Дан, удивляясь, что несостоявшийся лорд оказался не слишком настырным.

— Лорды за дело взялись! — удивился Фертин. — Вот уж не думал… Видно, крепко их прижало… — Он посмотрел на стенку, где прямо на досках была начертана «Карта Великого Холм-Дронта». — Ты погоди тогда рассказывать, скоро человек придет… Он больше твоего Клешни знает, и пытать его не понадобится. Ведун местный Корень по прозвищу Не Здесь… Без него нам бы против оборотней не устоять… Ведь прямо на их дороге стоим. А Корень-то знал, что придет кто-нибудь… Всё голубей рассылал, только половина вернулась.

В этот момент дверь скрипнула, и на пороге возник старик небольшого роста, такой древний, что вообще непонятно было, как он еще ходит и как он еще живой. Но старик, выставив вперед бороду, широко шагнул через порог и через секунду уже сидел на табуретке рядом со старостой и сверлил Дана колючим взглядом.

— Сотник Дан из Холм-Дола, — сказал Корень, не меняя позы, заглядывая сотнику прямо в глаза.

— Ясновидящий, что ль… — удивился сотник, но потом подумал, что он, наверно, расспросил по дороге кого-нибудь из стражников.

— Нет, мил человек, — в ответ на его мысли сказал старик. — Ясновиденье если и есть, то по пустякам им не пользуются, например, для того, чтобы имя узнать того, кто рядом сидит. И людей твоих я не расспрашивал, да и не сказали бы они ничего — к тебе бы послали. Просто письмо к тебе летело, а меня отыскало. — Корень подал сотнику крохотный клочок очень тонкой кожи, которую используют для голубиной почты. Дан взял письмо и, с трудом разбирая мелкие знаки, прочел: «Сотнику Дану в Холм не возвращаться, ждать в Холм-Итте. Писал Ион по велению Олфа».

— Выходит, что тебе, сотник, и спешить-то некуда, — заявил старик, — если я тебя, конечно, ни с кем не спутал… А теперь скажи-ка мне, пошто на мое письмо не ответили, да голубя моего не воротили?!

— Да как ответить, если и не разобрали толком, чего написано! — Дану тут же вспомнилась вся история с письмом, голубем и летучей тварью, которую он сам подстрелил… — Помню, было сказано, мол, мечи серебрите, так у нас уж лет десять всё оружие серебреное, с тех пор, как от оборотней проходу не стало.

— Ладно, мое дело было — предупредить, а там сами решайте, как спасаться и кого спасать. — Ведун шумно почесал бороду и уселся поудобнее. — А теперь слушай… Был я недавно за Северной Грядой, а через горы не лазил, перенесся на сотню лиг и не сделал ни шагу, побывал в лапах нечисти, но остался не осквернен…

— Корень, — вмешался в разговор Фертин. — Я-то уже привык, когда ты загадками говоришь, но не всякому же понятно, что ты несешь.

— Ну, раз вы слов не понимаете, пойдемте да посмотрим! — Старик бодренько вскочил и схватил Дана за рукав. — Пойдем, пойдем, сам всё увидишь и лорду своему донесешь…

— Может, с утра сходим, — предложил Фертин, положив в рот дольку сушеного яблока. — Опять же гость у нас голодный, а сейчас ужин принесут.

— Ужин это хорошо, — заметил ведун. — Но и утра ждать не будем, там утром не откроют. Запираются, как только солнышко взойдет…

Дан по очереди смотрел на собеседников, ничего не понимая из их разговора. В этот момент дверь раскрылась, и вошли две женщины в длинных серых платьях, одна несла поднос, на котором лежали ломти жареной оленины, а другая — каравай хлеба и кувшин, в котором, судя по запаху, было подогретое ячменное вино. Они вошли тихо, так же тихо поставили всё на стол и бесшумно удалились.

Сотник подумал, что если Корень в ведовстве так же силен, как в поглощении мяса, рядом с ним не страшны никакие оборотни. Он вроде бы ел не торопясь, но оленина исчезала бесследно, а его впалый живот не менял формы. Сам Дан проглотил всего пару кусков, запил их одной кружкой вина и был уже сыт, и Фертин съел не больше его, а огромный поднос был уже пуст.

— А теперь пошли, — сказал ведун, вытирая полотенцем руки, усы и бороду. — Да побыстрей, надо успеть, пока не взошла Алая звезда.

Он направился к выходу, стряхивая с одежды хлебные крошки.

— Честно говоря, я сам не знаю, куда он собрался, — тихо ответил Фертин на вопросительный взгляд сотника, но последовал за ведуном, на ходу влезая в перевязь с мечом.

Они спустились по той же лестнице в тот же овраг. Дан предлагал взять с собой кого-нибудь из его стражников, но ведун сказал, что, мол, они не бабы, а с ним и вообще бояться нечего, его тут любая нечисть за пять лиг обходит, потому что ей тоже шкура дорога. Шли они довольно долго. Дан никак не ожидал от старикашки такой прыти и даже порой терял его из виду, но тот выскакивал навстречу и размахивал руками. Фертин тоже то исчезал, то появлялся, чувствовалось, что дорога ему хорошо известна, и он считает, что Корень выбрал не самый короткий путь. В конце концов они остановились перед высокой отвесной скалой, на вершине которой росли сосны, освещенные почти полной луной, а у подножия сплетались заросли молодых, но корявых березовых стволов, аккуратно выломанных на пять локтей в ширину. Дан вновь почуял мерзкий запах следа оборотней и скривился.

— Вот сюда они и залезают толпами, когда им страшно, — сказал ведун и тихонько засмеялся. — Хочешь, сотник, я и ворота открою? — Он поднял обе руки, развернув их ладонями к скале и неожиданно громко произнес какую-то длинную, но совершенно непонятную фразу. Посередке скалы снизу вверх пробежала бесшумная золотая молния, и в камне образовалась трещина, которая с треском начала расширяться, открывая проход вовнутрь. Дан сделал шаг вперед, но ведун схватил его за пояс и рванул назад.

— Коли жизнь не дорога, то иди туда, только подожди, пока мы с Фертином подальше отойдем, — сказал Корень и отвернулся, как будто считал Дана уже покойником, с которым, значит, и говорить уже не стоило.

— Да закрой ты эту яму, воняет из нее, как из помойки! — не выдержал наконец эллор-староста, будущий лорд. — Мог бы просто рассказать обо всём. Стоило бежать сюда…

— Ну нет… Раз человек из Холмов пришел, надо ему всё показать. А то они, которые из Холмов, — недоверчивые, иногда даже глазам своим не верят, им то, что лорд скажет, вернее кажется. Воли они не видели… А ты, лихоимец, чего надумал — самому лордом стать… — По всему было видно, что ведуна понесло, и остановится он не скоро, и тут Фертин несильно, но чувствительно двинул его кулаком в бок.

— Спасибо, дружок, — сказал Корень после короткой паузы и, повернувшись к Дану, начал объяснять: — Понимаешь, сотник, я человек старый, иногда заговариваться начинаю, вот и попросил я старосту Фертина, если что, в чувство меня приводить. А то ведь могу, чего доброго, забыть, кто я, где я… — Он вновь расправил ладони навстречу проему, произнес еще что-то непонятное, и щель в скале затянулась.

Назад они шли, не торопясь, прямо по тропе, протоптанной оборотнями, но на этот раз Дан верил, что они действительно в безопасности. Корень неторопливо рассказывал о своем путешествии по темному тоннелю на спине слепого оленя, укрытого, как попоной, шкурой оборотня…

— Куда они уходят, я давно уж проследил, только ключик всё никак подобрать не мог. И подслушивал, что они там рычат, и все книги с заклинаниями пересмотрел, и с белыми, и с черными…

— Как — с черными! — возмутился Дан.

— Читать — не значит произносить, — уточнил ведун. — Да и от простого произнесения никакое заклинание не сработает, ни один ведун с заклинаниями не работает, тут Откровение надо, либо светлое, либо темное, а кто с Голоса что-то делает, тот не ведун, тот — посланец… Ну, так вот, летом еще, в начале месяца Череда, не стемнело еще, сижу за кустами у скалы и вдруг вижу: не оборотень к скале подходит, да и рано еще оборотню-то… По виду вроде человек, только чернотой от него тащит так, что трава под ним вянет. Подошел он, огляделся, да как свистнет, а из кустов еще несколько вылазят, все в одинаковых черных накидках…

— И девка у них за главного! — встрял сотник.

— Не знаю, может, и была, а может, и не одна, а может, и не за главного… Не мешай говорить, пока снова чушь не понес. Ну, против оборотней у меня оборона есть своя — ведовская, получше ваших мечей будет, а вот эти меня бы враз заклевали. Но, слава Творцу, не почуяли они меня, а один ключ к скале отчетливо сказал, так что я запомнил и повторить смог. Лучше бы, конечно, тех слов не повторять, но уж больно захотелось посмотреть, куда ход ихний ведет… Но только в середине месяца Ливня решился я глянуть, что же там. Подождал ночки, когда ни один оборотень туда не залез. Взнуздал оленя своего… Он дикий у меня, слепой потому что. Я его кормлю, а что б ему мне службу не сослужить, зрячий-то туда не пойдет, сколько ни лупи промеж рогов. На всякий случай прикрыл я его шкурой оборотня — накануне сам содрал и домой приволок для изучения… В общем, открыл я ту скалу, и поехали мы, то есть я поехал, он повез. Дорога там гладкая, широкая, так что я огня не зажигал, в темноте ехал, долгонько, может, суток трое, и попадается мне ну точно такая же скала, только хуже. Хуже потому, что я не снаружи, а изнутри, изнутри-то страшнее. Но, слава Творцу, тот же самый ключик оказался что изнутри, что снаружи… А когда раздвинулась она, там, с той стороны, уже всё снегом покрыто было… А по снегу вдалеке идет толпа каких-то нелюдей в серых доспехах, с серыми мечами, да и лица у всех бледно-серые. А от них несколько человек убегает, кто чем вооруженных. Но разве скроешься. В общем, дождался я, пока их на части поразрывают, и обратно подался. И ты теперь, что хочешь, говори, а если все лорды, и вольные землепашцы, и ведуны, и Служители вместе тех бестий не истребят, они-то точно до нас доберутся, и скоро… Не зря же тот ход сделали. Год назад его еще не было, а если и был, не ходил им никто…

Когда они вернулись в селище, все стражники из отряда Дана столпились возле ворот и собирались уже идти выручать своего сотника, по мнению многих, слишком храброго и доверчивого…

— Корень, скажи, а почему тебя Не Здесь прозвали? — спросил сотник просто потому, что ему было интересно.

— И кто ж меня так называл? — тут же возмутился ведун и грозно посмотрел на Фертина, который предусмотрительно сделал шаг в сторону. — Я те дам, Не Здесь! — рявкнул Корень и с размаху ткнул кулаком в грудь законно избранному старейшине, но тут же взвыл от боли, потому что благородным эллорам полагается носить на груди бронзовый нагрудник.

Глава 3

Всякого звания люди могут именовать лорда — Светлый, Светлейший, Ваша Милость. Собственные подданные обладают привилегией обращаться «мой лорд». Называть лорда по имени могут лишь члены семьи и равные ему по титулу, а также благородные эллоры, получившие на то милостивое разрешение, но лишь во время пира или военного похода…

«Правила благородного обращения» эллора Эгера Лота, дворецкого лорда Карола

Сотник Саур рассвирепел в первый раз, когда очнулся связанным после падения с повозки. Он рычал и извивался всем телом, пытаясь сорвать с себя веревки, опутавшие его с ног до головы. А когда добротная пенька из Холм-Мола не выдержала, начал биться в железную дверь, не прекращая проклинать проклятых лордов, одного — за то, что бросил его в беде, другого — за то, что приказал связать его, беспомощного, а не вышел с ним биться по-честному… Второй раз Саур рассвирепел, когда узнал всю правду про своего лорда. Несколько Служителей по очереди втолковывали ему, кто такой на самом деле Их Милость и что их всех ждало, если бы Их Милость победили. Сотник был человеком могучим, но впечатлительным, и к концу рассказа, когда из его бычьих глаз закапали слезы, Герант сам разрезал веревку, которой Саура повязали.

На этот раз свирепость его была тихой и угрюмой. Теперь он хотел только одного — поскорей добраться до своего бывшего господина. Только дважды он позволил себе вспышку гнева: увидев лирника Ясона, воспевающего славную победу лорда Бранборга и его воинства над страшными нелюдями, он вырвал у него лиру и молча нахлобучил ему же на голову, после чего Ясона долго никто не видел поблизости от военного лагеря. И еще он оторвался на бывших наемниках из Прибрежных варваров после того, как они отказались присоединиться к походу, заявив, что против нечисти воевать — не та работа, за которую можно расплатиться. Предводителю варваров он свернул шею одним незаметным движением, а прочие через несколько мгновений просто исчезли. Зато когда он спросил у уцелевших дружинников Холм-Гранта, кто из них откажется пролить кровь за род людской против Нечистого, отказаться не посмел никто. Многие, правда, бежали той же ночью, но больше половины, почти тысяча воинов, остались.

Войско растянулось на несколько лиг, за ним тянулся огромный хвост обозов, который постепенно отрастал после того, как позади оставался очередной Холм или крупное селище. На дороге уже стояли в ожидании отряды лордов, обещавших помощь. Войска подходили, но сами лорды от участия в походе отказывались под разными благовидными предлогами — то старые руки уже не удержат меча, то расположение звезд не дает картину достаточного благополучия, то… На самом деле Бранборг знал, в чем истинная причина — никто из лордов не хотел оказаться в подчинении у другого лорда, он и сам не знал точно, как бы поступил, окажись во главе войска кто-нибудь другой.

Единственный из всех его встретил у дороги вблизи Холм-Бора лорд Герт Логвин с пятью сотнями всадников и смиренно попросил звания сотника в армии Холмов. Герта он знал с раннего детства, их порой учили одни и те же учителя, они вместе охотились, когда жизнь была еще весела и беззаботна. Из всех лордов Герт был, пожалуй, единственным, от кого можно было не ожидать даже завистливого взгляда в спину. Насколько Эрл Бранборг был благодарен прочим лордам за то, что они не составили ему компанию, настолько Герту он был благодарен за то, что тот здесь. Он назначил своего друга начальником всей конницы, которой оказалось около двух тысяч.

До Холм-Итта оставалось два дневных перехода. Элл Гордог ехал верхом рядом с лордом, оба молча наблюдали суровую спину сотника Саура, который вдруг превратился в тысячника, да еще и в армии, против которой еще недавно собирался воевать. Спина напоминала грозовую тучу, и оба тихо удивлялись выносливости лошади, которая героически шла вперед.

— Сотник! — крикнул лорд и тут же исправился: — Тысячник Саур!

— Я, Ваша Милость! — откликнулся Саур, обернувшись, и лицо его почему-то перекосилось. — Извиняюсь, мой лорд, но когда я говорю «Ваша Милость», меня блевать тянет, как после варварской настойки из коры.

— А кто ж тебя заставляет, — вмешался эллор из Пальмеры.

— Привычка, — как всегда, угрюмо отозвался Саур. — Как вижу какого лорда, так сразу на «Вашу Милость» тянет…

— Прикажи своим остановиться, — распорядился лорд. — Хвост отстал, надо подтянуть.

Саур сорвался с места в галоп и вскоре был уже далеко впереди. Войско шло медленно, гораздо медленней, чем рассчитывал лорд. Давно уже по Каменной дороге не двигалось такой массы народу. Конница постоянно уходила вперед и подолгу ждала отставшую пехоту, а обоз нередко подтягивался только к ночи, и воины подолгу дожидались, когда можно будет поставить шатры и начать готовить скромный ужин. А еще приближалась зима, время, когда обычно даже мелкие военные стычки затихают, потому что холодно… Лучше всех устроилась храмовая дружина — Служители поверх кольчуг носили войлочные рясы, и в них было гораздо теплее, чем в коротких телогрейках, в которые было одето остальное войско. Эллоры и прочие, кто побогаче, старались сторговать во встречных селищах тулупы из овчины, но землепашцы не всегда даже за хорошую плату соглашались снять с себя последнее. Порой, когда поблизости случались большие селища, к дороге подъезжали возчики с товарами, продающие самые разнообразные вещи — от конских сбруй до горячих хлебцев. Вот и сейчас на обочине стояло несколько повозок. Какой-то коротышка стоял прямо на одной из них и размахивал руками, но что он предлагал купить, издалека слышно не было.

Лорд с Гордогом направились в хвост колонны, чтобы остаток сегодняшнего пути провести в повозке с войлочным верхом, не продуваемой холодным ветром и обогретой бронзовой печуркой, которую кузнец Клён сделал перед самым выступлением. Ее легко было отыскать среди сотни других по белому клубящемуся дыму, и запряжена она была не парой лошадей, как остальные, а четверкой. Лорд подумал, что если бы у них было сотен пять таких повозок, воевать зимой было бы гораздо легче, и, может быть, стоит остановиться в Холм-Итте и там заняться тем, что получше подготовиться к походу, послать разведчиков посмотреть, как лучше перебраться через Северную Гряду, ведь той карте, которая у Элла за пазухой, уже семьсот с лишним лет исполнилось, а за это время и горы сдвинуться могли… Может быть, и Юма удастся уговорить остаться, а то ведь любая шальная стрела…

И тут он заметил, что Сольвей, откинув полог повозки, без толку разбазаривая драгоценное тепло, смотрит на него почти с ужасом.

— Сольвей, что случилось? — спросил он и не узнал собственного голоса. Он вдруг почувствовал, что смертельно устал, и если сейчас же не ляжет на что-нибудь мягкое, накрывшись теплой шкурой, то может просто вывалиться из седла. — Сольвей, что со мной?!

Элл поддержал его за локоть, а сам он схватился за борт повозки и прямо из седла перевалился вовнутрь. Чьи-то руки подхватили его, и… погасло солнце.

Солнце погасло, исчезла повозка, исчезли руки, которые его подхватили, исчезло всё… И сам он исчез, оставалось только его ослепшее сознание, безвольно повисшее среди великой Пустоты, лишенной света и звука. Он попытался вызвать хоть какое-нибудь видение, услышать хотя бы отзвук собственной мысли, но черная вата небытия поглощала всё, что он пытался сотворить. Прошло мгновение, год, вечность стремительно приближалась к концу, любуясь своей величественной неподвижностью… А потом он увидел город спиральных башен и куполов, вывернутых наизнанку, легких мостов, ничего не соединяющих, и лестниц, никуда не ведущих. Город был соткан из застывшего дыма, смешанного с пустотой. Она сидела на обломке черной скалы, обнаженная, прекрасная и страшная, уставившись на него глазами, лишенными зрачков. Эрл попытался нащупать рукоять меча, но тут же явственно осознал, что меча здесь нет, как нет и его самого. Она захохотала, и изо рта ее повалил дым, замирая новыми башнями и пирамидами. И душа его превратилась в камень, не желая впустить рвущийся в нее ужас. А потом… А потом вечность стала мгновением, оставшимся в прошлом, стремительно покидающим память, как внезапно прерванный сон… Но вечность сама собой переломилась где-то посередине, перед глазами стали плясать бесформенные тени, которые ничего не выражали и ничего не означали, но они были. А потом откуда-то издалека послышался еле слышный голос: «Мой лорд, очнитесь…»

Сольвей растирала его обнаженное по пояс тело какой-то пахучей мазью, Герант неподвижно сидел возле борта повозки, и веки его были опущены. Возле его ступней стоял на коленях Олф, книжник Ион держал перед собой два серебряных оберега, а снаружи, просунув головы под полог, на лорда смотрели Элл Гордог и сотник Ингер, самый молодой во всём войске, если, конечно, не считать Юма, который со своей сотней отправился вперед готовить место для лагеря и заготавливать дрова для многочисленных костров.

— Кажись, очнулся… — сказал Олф и облегченно вздохнул.

— Надо же было так сглазить, — посетовала Сольвей, с каждым движением всё яростней втирая в него мазь. Хоть печурка успела погаснуть, но по капельке пота на ее гладком лбу было видно, что ей жарко.

— Конечно, не мое дело, но, по-моему, следует прочесать округу и задержать всех посторонних, которые попадутся, — посоветовал Ион.

— Ингер, распорядись! — приказал Олф, и голова сотника мгновенно исчезла из-под полога.

— Там странный карлик среди торговцев толкался! — крикнул ему вслед Гордог.

— Пусть хватают всех, — сказала Сольвей. — Тот, кто это сделал, может скрываться под любой личиной, но, скорее всего, он уже далеко отсюда.

Лорд тем временем почти окончательно пришел в себя, сел, преодолевая сопротивление ведуньи, которая как раз растирала его полотенцем, и благодарно кивнул Олфу, накинувшему на него полушубок. Ион тут же бросился воскрешать огонь в печурке, и только Герант продолжал сидеть, не меняя позы и выражения лица. Было заметно, что он еще не здесь.

— Что со мной было? — спросил лорд, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Что было, это вам видней, — ответила Сольвей, наливая в кружку из бересты какое-то снадобье с таким решительным видом, что было совершенно ясно: лорд это выпьет немедленно.

— Сольвей заботилась о вашем теле, мой лорд. — Ион говорил, подбрасывая полешки в топку. — А Герант еще не вернулся… Я слышал, как он молил Творца выпустить его душу за пределы сотворенного мира и еще о подмоге в странствии своем. Он-то нам и скажет…

В этот момент Герант очнулся. Он тряхнул головой так, что его длинные волосы упали на его лицо, а головная повязка сбилась набок. Он обвел всех взглядом и остановил его на лорде, который как раз допивал приготовленное ведуньей питье. Потом он взял из рук Олфа кружку с полуостывшим грогом и начал пить мелкими глотками, казалось, будто он хотел лишний раз убедиться, что всё происходящее вокруг — реально, в том числе и вкус напитка.

— Геранту, значит, грог, а вашему лорду — пойло какое-то! — сурово сказал Эрл Бранборг, возвращая Сольвей кружку, перевернутую кверху донышком.

Ведунья посмотрела на него с легким укором, но решила не отвечать, как следовало бы — Сольвей знала, что терпение лорда велико, но не бесконечно. Как-то раз он уже приказывал не допускать ее до своей персоны, и почти полгода ведунья провела в селище неподалеку от замка. И неизвестно, сколько времени продлилась бы ее ссылка, если бы Юм не докучал отцу ежедневными просьбами…

— Тело не сразу чувствует боль от удара, нанесенного душе, — сообщил Герант, и все замерли, прислушавшись. — А когда душа покидает его, тело не замечает этого вообще… Я устал, как после второго всенощного таинства подряд. Если кого-то поймаете — разбудите… — Герант мгновенно заснул.

Будить его не стали… В поле, как раз неподалеку от того места, где Гордог видел торговцев, стражники нашли следы ног, обутых в валенки. Они уводили почти на лигу в сторону от дороги, и там, где они кончались, на желтой траве, торчащей из-под тонкого снежного слоя, валялись те самые валенки, небольшой овчинный тулупчик и всё остальное, во что обычно одевается землепашец. Владельца гардероба на месте не оказалось, но и никакие следы дальше не вели…

Отсюда тоже можно было наблюдать солнце глазами лягушки, созерцающей рассвет или закат, отсюда можно было услышать людские разговоры ушами серой мыши, пригревшейся в соломе… Но Хомрик предпочитал следить за земными делами зрением крота и слухом змеи. Люди, не удостоенные бессмертия, его уже давно не интересовали, кроме, может быть, сладеньких шлюх из крепости Корс, которые за хорошую плату закрывали глаза на его уродство. Небольшой, но уютный замок, в котором он проводил всё время, свободное от промысла во славу Великолепного, недвижно висел посреди Несотворенного пространства. Хомрик сам перетаскал его сюда по камушку, по шкафчику, по коврику. Правда, там, на земле, ему пришлось наслать мор на хозяев этого уютного гнездышка, а это стоило немалых трудов. Ну и ладно, кто не трудится, тому не дается… А вот Гейра сегодня их всех подвела. Видимо, совсем ошалела от дури, которую пьет и которую вдыхает. Решила она, что тот лорд как увидит, насколько она прекрасна, так сразу к ней и кинется, и обратного пути ему уже не будет. Как же, кинулся… Вот так труды-то и пропадают без никакой пользы и выгоды. А как ловко он его зацепил, кто другой ни за что бы не вырвался… А этого такая сила вызволять кинулась… Ну, ничего, пусть повоюют, всё равно не сейчас, так скоро мир, населенный этими ничтожными тварями, будет расчищен для плодов Искусства Великолепного, да и сами мы, кто ему служит верой и правдой, тоже на что-нибудь расстараемся. Не зря же он всё время говорит, мол, твори, выдумывай, пробуй. Кстати, говорят, в кабаки Корса новое винцо завезли с юга откуда-то, надо будет попробовать…

Глава 4

Путник, куда бы тебя ни завела дорога, выбранная тобой, помни: если тебя где-то ждут, и не важно, с любовью или с ненавистью, чтобы обнять или чтобы убить, значит, у тебя всё еще есть дом.

Надпись на придорожном камне у границы Холм-Эрла и Холм-Итта

Он не бежал с поля битвы, он просто с него ушел. Ушел как раз в тот момент, когда понял, что и битвы-то не будет. Если бы не этот проклятый Святитель, нет, не Святитель… Если бы не этот проклятый посох, он бы в одиночку перемолотил всех, кто посмел бы встать у него на пути. Меч, который он так и не выпустил из рук, был черен от запекшейся крови, всё, что попадалось ему на пути, было ему враждебно. Он не брал на себя труда обойти куст или дерево — удар меча или кулака — и препятствие исчезало… И вдруг неожиданно для себя самого он остановился, поняв, что не знает, зачем и куда ему идти. Сейчас он ненавидел всех, в том числе и Хозяйку, встречи с которой он желал более всего на свете и сам себе в этом не смел признаться. Он шел весь день, намеренно оставляя за собой такой след, чтобы погоне не надо было плутать, но, видимо, никто так и не решился гнаться за ним. Он не заметил, как настали сумерки, затем — глубокая ночь.

Три оборотня стояли у рухнувшего ствола корявой березы. Они смотрели на него, улыбаясь так, что клыки сверкали в темноте, как ножи. Дриз начал протирать глаза свободной рукой, и оборотни странным образом превратились во вполне прилично одетых людей, один из которых определенно был благородным эллором, а двое остальных производили впечатление вполне пристойных, хорошо вышколенных слуг.

— Мы за вами, господин, — сказал тот, что больше походил на эллора, чем на оборотня. — Ворота открыты.

— Какие ворота, дерьмо?! — вспылил Дриз, прекрасно понимавший, кто перед ним.

— Ворота в лучшую судьбу, господин, — прохрипел оборотень. Чувствовалось, что держать человеческое обличье стоит ему немалых трудов, а еще больше сил забирает необходимость соблюдать форму одежды.

— Расслабьтесь, ребята, — сказал Дриз. — Вы не на параде.

Оборотни с явным облегчением обросли шерстью и приняли свой нормальный вид. Только один из них оставил себе человекообразное лицо, иначе он утратил бы способность говорить, а еще нужно было передать послание.

— Господин, пройдемтесь, — проговорили его неимоверно распухшие губы. — А то зовут…

— Кто? Хозяйка? — спросил Дриз, и сухой колодец его души мгновенно заполнился ненавистью и страстью.

— Кто знает… Нас туда не пускают. Может, и Славная Гейра, а может, и сам Великолепный… — успел проскрипеть оборотень, прежде чем его клыки вылезли-таки наружу.

— А если… — попытался возразить бывший лорд, но в его сознание проскользнул знакомый бархатный голос:

— Ты уже в пути… Ты сделал всё, что мог, и теперь займешь подобающее тебе место среди бессмертных…

Он заметил, что между двумя березами горит и переливается красная звезда, и понял, куда ему следует идти. Когда багровая пелена обволокла его тело, ни оборотней, ни промерзающего леса рядом уже не было, только откуда-то издалека, вернее, снизу, до него донеслось хрипение оборотня: «Вот бы нас так катали… А то бегай от могилки до могилки…»

Прибрежная галька рассыпалась в пыль под его подошвами, справа прямо из камня торчали какие-то причудливые растения, обвешанные странными, ни на что не похожими плодами. Небо было таким серым, что казалось, будто его не было вообще. А слева, там, где должно было находиться море, омывающее этот берег, лежало мутное зеркало, которое ничего не отражало. По его неподвижной поверхности прямо к Дризу двигался изящный кавалер с короткими заостренными усиками, такой же совершенно черной бородкой. Каждый его шаг звенел по зеркальной глади металлом о металл. Вместо меча с его пояса свисал очень длинный граненый стилет, а черный камзол был расшит красными кружевами, и еще в его глазницах не было зрачков. Он подошел поближе и начал рассматривать Дриза в упор, не говоря ни слова, и даже молчание его было каким-то подчеркнуто-равнодушным.

— Ты кто? — невпопад спросил Дриз. — Ты и есть Великолепный?!

— Да, по-своему я великолепен, — отозвался странный собеседник. — А ты шутник.

— А ты кто? — повторил Дриз свой вопрос.

— Ну уж нет, своего имени я тебе не скажу… Называй меня Резчиком. Я на досуге вырезаю из бревен изображения воплощений Великолепного, которые сам и выдумываю. У нас есть и Кузнец, и Писарь. А тебя мы будем называть Мясник. — Он коротко взглянул на окровавленный меч, который Дриз так и продолжал держать в руке. — Правда, имя твое все, кому это интересно, уже выяснили. По-моему, Гейра тебе уже говорила, что знание имени дает власть…

— Кто говорила?

— Ах, она даже от тебя скрыла, как ее зовут… Гейра — Хозяйка.

— А как вы ее называете здесь между собой?

— Дрянь — она и есть Дрянь… — Резчик повернулся и жестом пригласил Дриза, нет, теперь уже Мясника, следовать за собой.

Ступив на гладь мутного зеркала, Дриз обнаружил, что подошвы его сапог по щиколотку проваливаются в поверхность, которая, на первый взгляд, казалась ему абсолютно твердой. А теперь он шел за Резчиком и не чуял под собой ничего, кроме тумана. Потом он почуял, что постепенно погружается в странное месиво, состоящее из маслянистых брызг, снежинок, комьев грязи, кровавых луж, обломанных веток, клубящейся пыли. Он погружался в это, он на это наступал и в то же время чувствовал, что на самом деле ничего этого не было, а если что-то и было, то совсем не это… Спина Резчика маячила то спереди, то снизу. Дризу всё время хотелось окликнуть его и спросить, куда, собственно, они направляются… Но что-то ему подсказывало, что сейчас никакие вопросы не уместны и ответом будет лишь насмешка.

Хмарь рассеялась, и Дриз увидел, что его проводник стоит перед ним на осколке скалы, подножие которой уходит куда-то во тьму, и держит на ладони крохотный замок с четырьмя башнями, распахнутыми воротами и светящимися окнами-бойницами. На мгновение ему показалось, что он даже слышит какую-то музыку, доносящуюся оттуда, но это, конечно, только показалось.

— Входи, — сказал Резчик.

Дриз, не посмев ослушаться, сделал шаг вперед и оказался прямо перед воротами.

— Входи, входи, — повторил тот же голос, но уже откуда-то со стороны, и он вошел.

Замок был самым обыкновенным, разве что в несколько раз меньше, чем те, которые ему приходилось видеть раньше. Он шел по каменным коридорам, освещенным настенными факелами, мимо дверей келий, бойниц и совершенно неподвижных стражей, которые оказались не живее тех стен, возле которых стояли. И еще он не слышал обычного гулкого эха, повторяющего звон подковок на каблуках о каменный пол. В конце концов он вошел в трапезную, которая была обставлена мраморными статуями, резной мебелью и высокими бронзовыми светильниками. Грубые каменные стены были задрапированы роскошными гобеленами, каких в Холмах можно было найти лишь единицы, потому что секреты их изготовления были давно утрачены. За столом на хозяйском месте сидел всё тот же Резчик и насмешливо смотрел на гостя.

— Это замок Писаря, — сообщил он Дризу. — Но хозяин отбыл дня на три по делам, и пока он наш. Правда, Писарь терпеть не может, когда кто-то, кроме него, сюда заходит, но мы ведь ему ничего не скажем, не так ли…

— Зачем мы здесь?

— А по эту сторону просто больше нет ни одного приличного места, чтобы приятно и с пользой провести время. На самом деле Писарь ни мне, ни тебе ничего не сделает, разве что поорет и потопает ногами, в крайнем случае, пожалуется Великолепному… Но я знаю его имя… Хочешь, по дружбе я и тебе скажу. — Резчик поманил Дриза пальцем, как бы собираясь что-то шепнуть ему на ухо, но тот даже не сделал шага вперед, явно чуя какой-то подвох.

— Не хочешь — не надо. — Он кинул на стол свой длинный стилет, и Дриз подумал о том, что, например, будет, если взять и снести мечом голову собеседнику, который уже начал ему надоедать.

— Зачем мы здесь? — повторил Дриз свой вопрос, не меняя интонации и умело скрывая раздражение.

— Я должен тебе что-то рассказать, — отозвался Резчик, лицо которого вдруг стало необычайно серьезным. — Не больше, чем велено, но и не слишком мало для первого случая. Хотя кое-что я тебе уже сказал, например, имя Дряни. И отныне не просто ты принадлежишь ей, а вы в равной степени принадлежите друг другу, хотя, если честно, я тебе не завидую. — Он вдруг разразился диким хохотом, который не раз приходил к Дризу в ночных кошмарах, когда он был еще пленником бронзовой двери и бронзовой маски.

Бывший лорд выхватил меч и, не в силах более бороться с овладевшей им яростью, рубанул им прямо по Резчику. Лезвие развалило напополам спинку кресла и застряло в дубовой столешнице, а тот, чье разрубленное тело он ожидал увидеть, уже стоял сзади и хлопал его по плечу. А мог бы ведь и уши отбрить широким кинжалом, который держал в другой руке… И тут Дриз понял, что в его собственное сознание проникла чужая мысль.

— То-то хозяин удивится, что мебель у него попорченной вдруг оказалась, — сказал Резчик с дружеской улыбкой на лице, а Дриз Кардог, еще недавно собиравшийся стать лордом лордов, без сил плюхнулся на стул, а свой меч швырнул на стол рядом со стилетом.

— Как бы скверно здесь с тобой ни обходились, приятель, ты всё равно приобрел больше, чем потерял. — Теперь Резчик говорил тихо и вкрадчиво. — Каждый из нас служит Великолепному лишь потому, что тем самым служит себе самому, и ты тоже будешь служить только себе… Кстати, всем, кого Великолепный допускает на эту сторону, он дарует бессмертие. Это, конечно, означает не то, что ты будешь жить всегда, а лишь то, что тебя будет очень трудно убить, а естественной смерти ты будешь дожидаться гораздо дольше, чем тебе успеет надоесть жизнь. Даже не просто твоя жизнь, а жизнь вообще. И еще — только соединив свою жизнь с промыслом Великолепного, ты обретаешь истинную свободу и истинную власть. И поэтому главное, чего тебе следует добиваться, это его безграничная признательность за твою безграничную преданность. Может быть, это звучит несколько странно, но чем искренней твоя преданность Великолепному, тем более ты свободен в своих помыслах и поступках. Ибо в свое время Творец попустил ему, и он не хочет повторять чужие ошибки, он хочет совершать свои… — Резчик неожиданно замолчал и направил на Дриза взгляд, полный разочарования и искреннего сожаления. — По-моему, дружок, ты меня не слишком внимательно слушаешь… Напрасно. От каждого моего слова, сказанного здесь и сейчас, если ты, конечно, всё правильно поймешь, тебе будет великая польза…

— А что это было за дерьмо, через которое мы пролезали? — спросил Дриз, к которому уже вернулось самообладание. Он спросил не потому, что ему интересен был ответ, а лишь затем, чтобы прервать обрушившийся на него словесный поток.

— О-о-о, — с готовностью начал пояснять Резчик. — Дело в том, что Великолепный, в отличие от нас, несовершенных, очень взыскателен к себе… Он стремится что-то создать, причем не собрать из обломков того, что было сделано Творцом, а именно создать что-то небывалое, доселе невозможное. Он находится в вечном поиске невиданной формы и немыслимого содержания. Разумеется, всё новое создается с трудом, и всё то, что окружает это уютное гнездышко, — океан отходов творчества Великолепного. Нам еще повезло, что мы не нарвались на какой-нибудь обломок, который он выбросил, не перемолов его в пыль. Вот, например, Писарь — он был стройным красавцем вроде тебя, когда впервые угодил в это месиво, и там его проглотила какая-то милая зверушка, которую наш господин по недосмотру выпустил, не добив как следует… И в итоге спереди вошел мужчина в полном расцвете сил, наделенный немалыми талантами и значительной силой, а сзади вышел толстобрюхий придурковатый карлик. И никто, даже сам Великолепный, не смог вернуть ему первоначальный вид, дарованный Творцом, не к столу будет сказано…

— Зачем я нужен Великолепному? — Дриз смирился с тем, что ему, видимо, еще долго придется терпеть нескончаемый треп Резчика, и решил-таки спросить о чем-либо действительно занимательном.

— На этот вопрос ответить можно, но нелегко, — начал тот издалека. — Чтобы понять это до конца, нужно очень многое знать и немало вынести на собственном хребте. Ты, конечно, не готов к тому, чтобы получить на него ответ и понять его, но Великолепный приказал мне сегодня ответить на все твои вопросы честно и в меру моего разумения. — Он замолчал, глядя на Дриза, и чувствовалось, что самое большое его желание — затянуть время, отделаться ничего не значащим трепом и при этом не солгать. Но Дриз уже понял, что сейчас Резчик находится в большей зависимости от него, чем он от Резчика, потому что тот связан приказом, нарушить который не смогут заставить его никакие силы.

— Как твое имя? — тут же спросил Дриз, пользуясь моментом.

Резчик сразу же как-то сник, лицо его мгновенно скомкалось и утратило самодовольное выражение. На мгновение даже промелькнула какая-то затравленность во взгляде, которая тут же спряталась под маской безразличия.

— Траор. Мое имя — Траор… — выдавил он из себя и тут же добавил: — А Писаря зовут Хомрик. На самом деле у Великолепного немало приближенных, и все мы, к сожалению, знаем имена друг друга. И ты рано или поздно тоже будешь знать всё, что тебе будет позволено. Так что для меня нет большой беды в том, что тебе что-то открылось… Возможно, это — гораздо большая беда для тебя, но она, конечно, грянет не сейчас…

— Ну и?.. — произнес Дриз, имея в виду предыдущий вопрос, который Резчик постарался замять.

— Всё это началось давным-давно, когда мир еще не знал и не мог знать, что когда-нибудь появлюсь я или родишься ты. Тогда, наверное, даже людей еще не было. Как говорится, и у Творца не дюжина рук, и когда он решил поразвлечься сотворением мира, ему понадобились чернорабочие, чтобы, значит, месить глину для его горшков. Он создал полчища элоимов, послушных и бессловесных, имеющих лишь уши, чтобы слышать, и руки, чтобы делать то, что скажут. Говорят, будто у них еще были крылышки, но это всё выдумки темного народа, не понимающего, как это можно летать, не имея крыльев… Наделив свои создания некоторыми способностями, Творец не дал им самого главного, чем ценна любая уважающая себя личность — свободы воли и свободы выбора. И один из них, тот, кого мы ныне называем Великолепным, восстал. Он восстал вовсе не против Творца своего, он даже и не восстал вовсе, но в нем сама по себе проснулась страсть к творчеству, чего создатель миров никому, кроме себя, не позволял. Он, конечно, продолжает противиться творчеству Великолепного, но теперь мы достаточно сильны, чтобы не унижать себя просьбами и мольбами. Самые продвинутые из людей, которым противно рабское состояние, служат Великолепному душой и телом, словом и делом. За это он наделяет их, то есть — нас, властью над силами, о которых смертные твари даже понятия не имеют, избавляет нас от болей и болезней и дарует нам причастность к Вечности.

— И всё же зачем ему нужны мы? — уточнил свой вопрос Мясник-Дриз.

— В мире почти не осталось места, которого не коснулась рука Творца, и чтобы было возможно новое творчество, необходимо расчистить для него пространство. Нужно разрушить этот мир и уничтожить тварей, его населяющих. И тогда ничто и никто не воспрепятствует иному, удивительному, несравненному, великому, совершенному…

— Творению, — закончил Дриз, почуяв, что перечисление, начатое Траором, может оказаться бесконечным.

В этот момент, громко хлопая крыльями, в окно влетела толстая сова, села на стол прямо напротив Резчика и мгновенно превратилась в пузатого карлика.

— Чего приперся, скотина?! — закричал карлик на Траора, всё еще находящегося под впечатлением собственной речи и отрешенного от всего происходящего вокруг. Но карлику, судя по всему, было наплевать на настроение гостя, и он после паузы, длившейся долю мгновения, рявкнул: — Отвечай, гнида! И пшел вон!

— Какой же ты всё-таки негостеприимный, — пристыдил его Резчик и, схватив за лезвие свой странный стилет, двинул хозяина замка рукоятью по голове.

Карлик тут же превратился в здоровенную крысу и вцепился острыми мелкими зубами в горло своему противнику, обернувшемуся змеей, у которой там, где было окровавленное горло, оказался хвост, который был немедленно отброшен. Пока крыса пожирала обрывок хвоста, змея, распрямившись, подобно пружине, стремительно вылетела в окно, оставив ни в чем не повинного Дриза наедине с рассвирепевшим Писарем.

Крыса вновь превратилась в тяжело дышащего карлика, который вытирал большим розовым махровым полотенцем кровь с разбитого лица. Причем раны его сразу после того, как кровь впитывалась в полотенце, исчезали, а оторванное ухо выросло вновь.

— Уф! — сказал Писарь, по-прежнему делая вид, что не замечает еще одного гостя.

Дриз на всякий случай положил правую руку на стол, чтобы ладонь как бы невзначай приблизилась к рукояти меча.

— А ты меня не пугай, — неожиданно спокойно произнес карлик. — Меня жрали, мной срали, а ты — вообще молокосос. И еще тебе велено возвращаться туда, откуда пришел.

— А я и дороги не знаю…

— Пятая дверь налево. Сортир. Нырнешь в дерьмо — окажешься дома…

Писарь еще что-то говорил, но Мясник его уже не слышал. Голос, не произносящий слов, доносящийся откуда-то извне, уже дал ему понять, где, кому и зачем он нужен. И еще в него вселилось умение находить нити, связывающие Несотворенное и Сотворенное пространство. Исчез мерзкий коротышка, исчезла трапезная, где ему так и не подали никаких лакомств и вин. Он уже летел куда-то в кромешной темноте, и рядом с ним летел его меч, на котором несмываемой черной коркой застыла человеческая кровь. А потом он оказался посреди бесконечной снежной равнины, не оскверненной ни единым бугорком или чьим-нибудь следом. Оставалось только ожидать, когда досюда дойдет его новое войско, куда более послушное и преданное, чем предыдущее, состоящее из мерзких смертных тварей, именуемых людьми… Нет, не людьми — просто смертными.

Глава 5

Менее всего оборотни отличаются от людей, пребывая в зверином обличии.

Служитель Крон. Трактат об оборотнях

Полог шатра откинулся, и вовнутрь один за другим начали входить стражники. Каждый нес по охапке свежепоколотых кленовых поленьев, сваливал их возле печурки и тут же выходил обратно. Печь топил сам сын лорда, и ему нравилось это занятие. Когда-то давно втайне от слуг он подбрасывал поленья в камин, стоящий в углу его кельи в замке Холм-Дола, и подолгу смотрел, как пламя старательно и почти бездымно поглощает их. Вообще-то, кормление очага не считалось делом, достойным высокородных особ, в отличие от тех ремесел, которые были сродни искусству, но теперь Юм Бранборг был уже сотником ночной стражи, а все учителя этикета и геральдики остались в замке.

Перед тем как поставить шатер лорда, стражники тщательно вымели снег с начинающей промерзать земли и расстелили плотный ворсистый ковер с изображением сокола, клюющего змею, фамильным гербом Бранборгов. Здесь же, на ковре, расположился сам лорд, начальник ночной стражи и все семеро тысячников. Сольвей с книжником Ионом пристроились подавать Юму полешки, чтобы быть поближе к печи, а мастер Клён рассматривал сложенные у входа мечи военачальников, отмечая про себя, что большинство из них — его работы.

Должен был состояться обычный малый совет, который лорд проводил каждый вечер. Олф уже отобрал из поступивших за день донесений самые важные и хотел было начать доклад, но в этот момент в шатер почти вбежал Герт Логвин, начальник конницы, в руках которого был сверток размером с человеческую голову.

— Что-нибудь случилось? — спросил у него лорд, поднимаясь с ковра.

— Случилось, — отозвался Логвин, и в голосе его чувствовалась какая-то растерянность. — Почти каждую ночь что-нибудь да случается. Война еще не началась, а мы уже теряем людей.

— Кто струсил уже сейчас, пусть бегут, — заметил Олф, который хотел побыстрее закончить доклад и уйти спать.

— Я тоже думал, что бегут, а оказывается, дело не в этом… — Герт развернул материю, и вскоре все увидели обыкновенный островерхий шлем, весь обляпанный кровью. — Вот опять пропал дозор, целая дюжина, как в прошлый раз… Но тогда вообще никаких следов не осталось — всё ветром заровняло, а сейчас вот это нашли, и оборотнями там так воняет, как из выгребной ямы. Если немедленно лес не прочесать, они от нас так и не отстанут.

— Если прочесать — тоже не отстанут, — сказал Герант, незаметно сидевший в самом затемненном месте. — А вот попытаться взять кого-нибудь живьем, раз уж они всё равно тут, не помешало бы. Ведь идем, сами толком не знаем, куда и что нас ждет.

— Оборотней ни разу живыми не брали, — заметил Олф.

— Потому и не брали, что не пытались. — Герант поднялся, опираясь на посох. — Раньше всё ясно было: вот есть нечисть, и чем больше ее перебьем, тем меньше ее останется. А оказывается, надо еще и понять, откуда они берутся, кто их насылает, оборотней и меченосцев этих. Кто и зачем?

— Если лес прочесывать, затаятся они, — сказал Олф. — Оборотня можно только из засады взять. Или когда он сам сдуру не на того нападет. Да и то не так чтобы живьем.

— Да я его один заломаю! Голыми руками! — прорычал вдруг тысячник Саур. — Вот прямо сейчас.

Он метнулся к выходу, но лорд жестом заставил его остановиться и замолчать.

— Сольвей, — обратился Эрл Бранборг к ведунье. — Сольвей, а ты что думаешь?

— То же, что и вы, мой лорд, — ответила она. — Я согласна стать приманкой, но и охотников должно быть не больше трех.

— Я пойду! — крикнул Юм.

— Ты — сотник, — спокойно сказал ему лорд. — Вот и иди к своей сотне.

Юный лорд натянул на голову шлем с меховым подкладом и уныло вышел, стараясь не замечать провожающих его взглядов.

— Я пойду, — сказал Олф. — Всё равно лучше, чем я, их повадок никто не знает. Молодых лучше не посылать — шкурку попортят…

— Я пойду! — Саур снова сделал шаг вперед. — Они ж здоровенные, почти как я. Кто его еще удержит.

— Я пойду, — вызвался молчавший до сих пор Элл Гордог.

Сольвей шла одна, освещенная мерцанием ополовиненной луны, на которую то и дело набегали мелкие стремительные облака, гонимые северным ветром. Через поле шириной в целую лигу можно было разглядеть немалое селище, к которому она и приближалась. Олф, Саур и Элл Гордог, укрытые длинными белыми накидками, следовали за ней, прикидываясь мелкими заснеженными бугорками, а за леском скрывалось дюжин пять воинов Храма, позаимствовавших на ночь коней у лорда Логвина.

Прежде чем увидеть оборотня, Сольвей заметила его тень на снегу, а потом уже — фигуру, прикрытую темным балахоном, наподобие тех, что носят странствующие лирники. Оборотень принял человеческий облик, видимо, чтобы не спугнуть странную добычу, одиноко бредущую в таком опасном месте. Большим умом эти твари не отличались, иначе не было бы смысла устраивать столь незамысловатую ловушку, но всё же Сольвей опасалась, что в последний момент оборотень что-то сообразит и попытается скрыться… Но он спокойно шел навстречу…

— Одинокая путница в такое ужасное время, — начал говорить оборотень, не забывая приближаться. — Кто же тот нехороший человек, который позволил такое? Будь моя воля, я бы и не отпустил… Мне и то страшно…

Сольвей остановилась как бы в нерешительности, а оборотень, не умолкая, всё приближался к ней. Когда до него оставалось не больше пяти локтей, из-под своего покрывала выскочил Саур и, ни слова не говоря, раскрутил со свистом свою плеть из верви, оплетенной серебряной нитью, которая тут же обвилась вокруг шеи нелюдя. Рядом, как будто из-под земли, возникли Олф с Гордогом, и оборотень с визгом начал метаться из стороны в сторону, пытаясь вырвать у Саура его кнут. Сквозь лунный свет метнулись еще две серебряные нити, одна из них обвила чудовищу правую лодыжку, а другая, рассекая воздух, опустилась ему промеж глаз. Оборотень метнулся навстречу Сауру, который тут же выставил перед собой свой знаменитый длинный меч.

— Убери ножик! — крикнул ему Олф. — Он нам целый нужен.

Саур на мгновение замешкался, и этого хватило оборотню, чтобы стремительно к нему приблизиться, схватить за плечи и в упор заглянуть в глаза. Тысячник тут же зашатался, выронил меч и упал на колени. Еще мгновение, и острые, как ножи, когти начали бы сдирать с него доспехи вместе с кожей, но Сольвей успела швырнуть в оборотня оберег, отлитый в Холм-Готе из серебра, освященного самим Первым Святителем. Оборотень, не разглядев в темноте, что именно в него летит, вместо того, чтобы увернуться, перехватил его на лету и тут же отдернул лапу, спаленную по локоть. Не переставая вопить, он упал на четвереньки, обернулся черным лохматым конем и сорвался с места в галоп, держа на весу правое переднее копыто. От боли он, видимо, совсем перестал соображать и помчался как раз в ту сторону, где была дорога, лагерь войска Холмов и конная засада Служителей, которые уже мчались ему навстречу. Оборотень затормозил, осадив свой конский зад, развернулся в прыжке и помчался обратно. Верви хлыстов обожгли задние ноги коню-оборотню, и он повалился на бок, принимая вид человека. Олф и Гордог кинулись к нему, надеясь связать, пока тот не опомнился, но их остановила Сольвей:

— Всё равно его не связать — вывернется. Не давайте ему уйти…

Оборотень уже бодренько хромал в сторону ближайшего леска, до которого было не больше сотни локтей, и Олф с Гордогом тут же помчались за ним.

— Только не смотрите ему в глаза! — крикнула им вслед ведунья.

Они уже почти настигли нелюдя, когда тот обернулся к ним вполне человеческим бородатым пропитым лицом и сказал с неподдельной обидой в голосе:

— Вы совсем не чтите обычаи. Вы всё перепутали — это оборотни должны охотиться на людей, а не люди на оборотней. — Он уставился на Элла Гордога, и в его глазах разгорелся зловещий красный огнь

Элл отвел взгляд, почувствовав, как вечный холод и мрак пытается вползти в его душу, и вновь опоясал оборотня плетью. До противника уже дошло, что просто так скрыться ему не удастся, и он бросился на Элла, мгновенно отрастив клыки и костяную чешую, но было уже поздно — Герант, скакавший впереди своего отряда, уже оказался рядом. Он соскочил с коня и, обежав вокруг оборотня, очертил посохом кольцо. Теперь оборотню предстояло либо оставаться на месте, либо сгореть заживо, пытаясь переступить черту, оставленную посохом Первого Святителя. Вскоре его тело уже билось мелкой дрожью, опутанное прочной сетью, которая нашлась в пожитках запасливого мастера Клёна.

Эрл Бранборг в одиночестве сидел у жаркого костра на толстом сосновом бревне. Чуть поодаль за его спиной стояли стражники, опасаясь даже малейшим шорохом побеспокоить своего лорда. А из соседнего шатра время от времени раздавались нечеловеческие вопли, способные устрашить кого угодно, и неразборчивые голоса. Юм, заслышав дикие крики за пол-лиги, отправился посмотреть, что же там происходит, и обнаружил отца, безмолвно сидящего неподалеку от шатра, сотрясаемого воплями. Стражники не решились остановить его, хотя лорд настрого приказал всем относиться к Юму как к простому сотнику и на время похода забыть, чей он сын.

— Мой лорд, что там происходит? — спросил Юм, указывая рукой на шатер.

— Там оборотень, — ответил Эрл, приглашая сына присесть рядом. — Его поймали вскоре после заката и теперь пытают серебром.

— А можно мне посмотреть? — спросил Юм, рассматривая пламя костра.

— Нет, сын, нельзя, — ответил лорд тихо, но твердо. — Я не хочу, чтобы ты смотрел на пытку. Пусть даже там пытают не человека, а порождение Тьмы.

Вопли в шатре стихли, полог откинулся, и оттуда вышел Герант с серебряным прутом в руке. Он подошел к костру и, склонившись над ухом лорда, негромко сказал:

— Мне кажется, он готов говорить…

Эрл поднялся с бревна и, взяв сына за плечи, сказал:

— До рассвета уже не долго, а переход будет нелегкий. Иди спать — это приказ.

Он направился вслед за Герантом, а Юм, подождав, пока они скроются в шатре, пошел исполнять приказание своего лорда.

Посреди шатра горел огонь, и дым, поднимавшийся вверх, выходил через отверстие в куполе. Оно же притягивало к себе дым нескольких факелов, горящих непривычно ярко. Видимо, Сольвей добавила в горючую смолу что-то, делающее пламя похожим на дневной свет. Оборотень сидел, забившись в угол большой клетки, которую мастеровые сладили для него из осиновых кольев. Сквозь прутья на нелюдя в упор смотрели Сольвей и Олф, а рядом стояли два Служителя с длинными серебряными щупами в руках.

— Ты хотел нам что-то сказать, — напомнил оборотню Герант, подойдя вплотную к клетке.

На мохнатом теле чудовища возникла человеческая голова с потухшими глазами и горестно искривленной линией рта. Нелюдь обвел всех мутным взором и вдруг неожиданно писклявым голосом проверещал:

— А пусть добрые людишки накроют мою чудную клеточку черным покрывальцем, а то я заболею и умру у вас на глазах, и вам будет стыдно за то, что сгубили меня, такого беззащитного…

Один из служителей просунул в клетку щуп, и оборотень, умолкнув, метнулся в противоположный угол клетки, мелко задрожал и, стуча клыками, проскулил:

— Ну, правда, прикройте, а… А то мне и так говорить трудно. Челюсти сводит.

Герант посмотрел на Сольвей, Сольвей глянула на Олфа, и тот, ни слова не говоря, собрал четыре из семи факелов и загасил их в лохани с водой.

— А теперь говори, кто ты такой, откуда взялся, кто твой хозяин, — потребовал Герант, как бы невзначай положив конец серебряного прута на край клетки.

Оборотень посмотрел на него затравленно, и вдруг в глазах его вспыхнули красные огни.

— Неймется ему! — крикнул Олф и метнул нож, пригвоздивший плечо оборотня к осиновому пруту. Нелюдь взвыл и дернулся, отодрав плечо от дерева, но нож, поблескивая серебряной рукоятью, продолжал торчать из зарослей шерсти. Оборотень попытался вырвать и его, но тут же отдернул обожженную лапу.

— Эй, — позвал он Олфа. — Вынь ножичек-то свой. Не мучь меня так, а то Великий Морох тебя покарает. — Он выставил плечо вперед так, чтобы Олфу было удобнее дотянуться до рукояти, и начал скулить, как обыкновенная собака, побитая хозяином. Начальник стражи выдернул кинжал и отер его о шерсть оборотня.

— Какую вещь из-за тебя испоганил, — с тяжким вздохом сказал он и швырнул нож в костер.

— Я всё оплачу, только жизни не лишайте! — пискнул оборотень и целиком принял человеческое обличье. — И всё вам расскажу, что могу, конечно, чем смогу…

И тут вплотную к клетке подошла Сольвей, просунула ладонь между прутьев и схватила оборотня за ухо. Тот хотел было взвыть, ожидая очередного подвоха от этих ужасных, коварных и подлых людишек, но никаких серебряных колец на пальцах ведуньи не оказалось, и оборотень от неожиданности даже как-то притих.

— Сначала расскажи нам, что ты делал до того, как стал оборотнем? — спросила Сольвей почти ласково. — Ведь ты же когда-то был человеком…

Оборотень даже как-то обмяк и съежился еще больше, чем раньше. На лбу его выступили крупные капли пота, один из его зрачков закатился куда-то вбок, а другой чуть ли не вывалился наружу.

— Лучше засуньте мне в задницу серебряный дротик, — прошипел он. — Лучше зажарьте меня на солнце, только не напоминайте мне об этом. Я оборотень, служитель Тьмы, посланец Мороха, великого и вечного.

— Зачем вы похищаете людей? — спросил Олф, взяв в руку один из горящих факелов и сунув его под нос оборотню.

— Ой, не знаю, не знаю, не знаю, — заверещал нелюдь, но Олф приблизил к его оскаленной морде пламя факела. — Их хочет Морох. Чем больше мы их притащим, тем скорее нам будет принадлежать вся земля, и мы будем жить на ней как люди, то есть вместо людей. А ему вовсе люди не нужны… Ему нужны только их тела. Вот если бы вы трупы-то не сжигали, а в землю закапывали, как лесные варвары, мы бы и могилки свеженькие выгребали. Он ведь сначала их убивает, а потом оживляет, и они воюют за него героически.

— Где он скрывается?! — рявкнул Герант.

— А вам туда всё равно не дойти. Это так далеко на севере, что никакой человек дотуда не допрыгает. В пути в сосульку превратится. Кой-кто пытался, так мы их потом собрали и Мороху доставили, и он нами был очень доволен…

— Кто такой Морох? — голос Олфа прозвучал еще более грозно.

— Это мой господин. Он велик и всемогущ. Он не простит мне, что я еще не сдох. Но и вы скоро пожалеете, что живы.

Все замолкли, так что некоторое время было слышно лишь, как трещали факелы и поленья в костре. Оборотню, видимо, показалось, что он сказал слишком много, и было заметно, что кара, которая последует от Мороха, куда страшнее, чем пытка серебром и светом.

— Если мы его еще о чем-нибудь спросим, он просто издохнет, — сообщила Сольвей, рассматривая оборотня.

— Истинная правда! Издохну! — оживился нелюдь. — Я и так уже почти дохленький. Довели…

— Выйдем, — предложил Герант и первым направился к выходу.

Они подошли к тому же костру, возле которого накануне сидел в одиночестве лорд Бранборг. Стражники, гревшиеся у огня, расступились и отошли на почтительное расстояние.

— Оборотень больше не скажет нам ничего, — сказал Герант, когда лорд, начальник стражи и ведунья приблизились к нему. — И, пожалуй, действительно долго не протянет.

— Одним чудищем меньше будет, — высказался Олф. — Вот только трудов жалко. Сразу бы его прикончили, глядишь, и Саур был бы цел.

— Саур и так цел, — ответила ему ведунья. — Отоспится, отваров попьет и будет как новенький. Есть снадобья, которые заставляют людей говорить только правду, но как они подействуют на оборотня, я не знаю.

— Так вот… — прервал Герант едва начавшийся спор. — Вам известно, что мы, Служители, отличаемся от всех остальных людей тем, что нам приходит Откровение, ниспосланное самим Творцом или Его Отражением, обращенным ликом своим к миру, в котором мы имеем радость жить. Ибо бессчетно число миров, созданных Творцом… С Откровением к нам приходит знание того, что недоступно прочим, и лишь некоторым из нас известно Истинное Имя Творца, способное истреблять нечисть и исцелять безнадежно больных. Я хочу Именем Творца снять с человека чары, превратившие его в оборотня. Долго он, конечно, не проживет, даже если у меня всё получится, но успеет нам рассказать обо всём, что знает, а потом душа его отправится туда, где будет неподвластна Нечистому…

— Я не знаю, что за чары на него наложены, но превратить человека в оборотня можно лишь с его согласия, — возразила Сольвей. — Наверняка были посулы, искусы, обещания, но чтобы чары подействовали, необходимо, чтобы человек впустил их в себя. Я не занимаюсь колдовством, но мне известно, что невозможно даже исцелить того, кто не желает исцелиться. А изуродовать еще труднее, чем исцелить, потому что дух всегда противится уродованию плоти.

— Всё так, ведунья, — в тон ей ответил Святитель. — Но Откровение, ниспосланное Творцом, всегда неизмеримо выше ваших ведовских знаний, которые вы по крупицам собираете, глядя лишь под ноги и не обращаясь к Небесам. И мне был Голос Его…

— А вы б не спорили, — вмешался Олф. — У нас лорд есть, который, значит, и верховный вождь. Как он скажет, так и делайте.

Все посмотрели на лорда, который стоял чуть в стороне и смотрел то на Геранта, то на Сольвей.

— Сольвей, а ты веруешь в Творца? — спросил он, приблизившись к ведунье.

— Конечно, — ответила она, не раздумывая. — Я же видела, как Служители Именем Его совершают недоступное пониманию. Творец — это Сила, которой они владеют и которая владеет ими. И эта Сила, конечно, противостоит Злу…

— Значит, вреда не будет, — заключил лорд. — Иди, Святитель, и делай, что считаешь нужным.

Герант молча направился к шатру, а Сольвей, посмотрев ему вслед, сказала:

— Я отдала бы половину своих знаний за то, чтобы увидеть, как это произойдет.

— А по мне, что бы он ни делал — лишь бы толк был, — заметил Олф.

А из шатра тем временем раздался сдавленный хрип, грохот и треск ломаемой решетки. Из отверстия в верхушке шатра, через которое выходил дым костра, поднялось непроглядно-мрачное облако, которое со свистом разлетелось в разные стороны, падая ошметками черной пены, шипящей в снегу. Вскоре они исчезли, оставив проталины и смрадный запах, который, правда, был почти мгновенно снесен ветром. Из-за полога выглянул один из Служителей, помогавших Геранту, махнул рукой, приглашая всех зайти вовнутрь.

Клетка была сломана, по всему шатру разбросаны тлеющие угли разрушенного костра. Герант держал факел, а два Служителя сгребали всё это в одну кучу, чтобы вновь развести огонь, а на широкой скамейке лежало бесчувственное человеческое тело, от которого отваливались последние ошметки черной шерсти.

— Сольвей… — голос Геранта был едва слышен. — Сольвей, я сделал для него всё, что мог. Но этого может оказаться мало…

— Он говорил что-нибудь? — спросила ведунья.

— Он не успел… Он почти ничего не успел сказать. — Герант склонился над телом, приблизив к нему факел. — Пока превращение не завершилось, он рычал и метался, клетку вот развалил, меня чуть не загрыз… А как только шерсть обвалилась, клыки выпали, он замер, за голову схватился и упал. С тех пор и не шевелится.

— Это совесть, — тихо сказала Сольвей. — Он опять стал человеком, и никакая человеческая совесть, даже самая ничтожная, не смогла бы выдержать того, что натворил оборотень.

Ведунья раскрыла дорожную сумку и достала оттуда баночку с мазью из серых мухоморов, которая смягчала любую боль, в том числе и душевную, возвращала сознание умирающим и только потом отдавала смерти ее добычу. Сольвей начала медленно втирать ее во впалую грудь, едва вздымавшуюся от мелких и частых вдохов. И прошло совсем немного времени, прежде чем веки бывшего оборотня дрогнули, поднялись, и пламя факела отразилось в оживающих зрачках.

— Меня зовут Крет, — сказал он, казалось, самому себе, вспоминая о чем-то таком, во что и сам не верил. Потом он приподнял голову и обвел взглядом всех, кто собрался вокруг него. — Дайте свет. Дайте больше света.

Служители начали зажигать факелы и разводить костер в центре шатра. Крет сполз со скамейки и неуверенными шагами двинулся к огню. Он протягивал к нему ладони, он смотрел на него, почти не мигая, казалось, он хотел обнять пламя… И, не отходя от костра, он начал говорить:

— Это случилось вчера или год назад… А может быть, прошло уже десять лет… Все дни в шкуре оборотня похожи друг на друга, как черные уродцы, которых творит Морох и тут же уничтожает. Все они разные, и все они одинаково уродливы… Я мало что знаю. Но расскажу всё, что успею. Вы спрашивайте — так будет легче…

— Откуда берутся бледные меченосцы? — В шатер только что вошел Элл Гордог, который сразу после схватки с оборотнем отправился отдыхать. Он не особенно верил в то, что от лохматого чудища удастся чего-нибудь добиться.

— Они берутся из разных земель… Из Холмов, из земель варваров, отовсюду, куда Морох отправляет своих слуг. Стоит оборотню заглянуть в глаза человеку, и тот теряет волю. А кто не теряет воли, те не годятся, тех велено убивать… Ночью мы тащили добычу на север, днем скрывались в убежищах. Вся земля изрыта ходами еще с прошлого пришествия Мороха, но тогда его звали как-то иначе. Морох опустошает их тела, и они становятся частью его самого. Они двигаются, они слышат, они сражаются, они ненавидят, но они мертвы. Если отрубить меченосцу голову, невидящее тело будет продолжать крушить всё на своем пути, пока не будет изрублено на мелкие куски или сожжено.

— Почему меченосцы пришли раньше срока? — спросил Гордог, присев у костра рядом с Кретом.

— Раньше, говорят, можно было найти лишь немногих людей, которые согласились бы стать оборотнями. Но после того, как в крепости Корс обосновались Собиратели Пены, которые поклоняются морской деве Хлое, всё изменилось. Я сам оттуда. Мы вернулись из набега, и ночью в портовой таверне ко мне подсели оборотни. И до этого я слышал, что морские разбойники пропадают чаще на берегу, чем в море, и вот я узнал — куда… Когда сам влип. А чем больше оборотней, тем больше меченосцев, тем быстрей Морох собирает силы, тем раньше начинается вторжение. Он хочет очистить землю от людей и отдать ее оборотням.

— Как добраться до этого твоего Мороха? — Было заметно, что Олф давно уже хотел спросить именно об этом.

— Зачем? — отозвался Крет и втянул голову в плечи. — Человек ничего не может против Мороха… Разве что этот ваш Творец ему сильно поможет. Эй, Служитель, — обернулся он к Геранту. — Может, попросишь Творца, чтобы меня к себе прибрал, когда издохну. Может, у него слаще, чем под Морохом…

— Попрошу, — пообещал Герант. — Ты рассказывай всё, что знаешь, а я уж попрошу…

— Вон в куче дерьма мой камень лежит, на золотой цепочке который. Он к Мороху и приведет. Есть на севере Пальмеры Бледные Горы, а в тех горах — Гиблая пещера. Той пещерой идти надо да на камень глядеть… Если светится камушек, значит, правильно идешь, а если гаснет — значит, заплутал.

— Я знаю, где это, — спокойно сказал Элл Гордог.

— А поверху лучше не ходить, — продолжил Крет. — Там даже летом птицы на лету замерзают….

Некоторое время все молчали, лишь трещали поленья в костре, а на улице завывал холодный ветер. И вдруг сквозь щели шатра пробился тоненький лучик только что взошедшего солнца.

— Мне, кажись, на покой пора, — неожиданно сказал Крет, который уже не сидел, а лежал у костра. — Вы того… Меня наружу отнесите. Хочу на солнце глянуть напоследок…

Глава 6

Серебро настолько священно, что в былые времена из него даже избегали чеканить монету, чтобы его не оскверняло множество рук, многие из которых могли быть грязны.

Служитель Эктор Трактат о серебре

До берега оставалось не меньше трех лиг, но лодьи, гонимые попутным ветром по узкому заливу, были уже не в силах взламывать ледяную корку, которая с каждым локтем становилась всё толще и толще. Дальше других протиснулось суденышко Лотара Воолтона, нос которого был устроен так, что ветер забрасывал его на ледяную корку, и она трещала под тяжестью дубового киля, обшитого бронзовыми пластинами. Вдалеке уже были различимы высокие башни Прибрежного замка, но разглядеть, развевается ли над ним до сих пор знамя королевы Элис, не удавалось пока даже самым зорким из матросов. Лодьи Служителей отстали почти на лигу, и было ясно, что дальше они продвинуться не смогут. Дружине Храма предстояло сойти на лед, чтобы приблизиться к берегу и, возможно, сразу же вступить в бой.

— Что-то не торопятся вылезать твои друзья, — сказал Лотар мальчишке, сидящему на корме.

Ос, приемный сын Геранта, когда старшина храмовой дружины отказался взять его с собой в поход против меченосцев, пытался напроситься к Служителям, отправлявшимся туда же морским путем, но все капитаны лодий и дюжинники отказали ему, помня приказ человека, с которым считался сам Первый Святитель. В конце концов он забрался на судно из Пальмеры, на котором прибыл вестник, и сделал вид, что так и надо.

— Нет у меня друзей, — отозвался Ос. — А это всё братья. Вылезут они скоро, подождут, что им Творец подскажет, и вылезут…

— А если ничего не подскажет? — поинтересовался Лотар.

— Всё равно вылезут. Не обратно же тащиться…

Но все восемь лодий из Холм-Гота оставались неподвижны, лишь ослепительно белые паруса были свернуты, и длинные весла перестали скрести ледяную корку.

— Если меченосцы взяли замок, то они скоро будут здесь, — сказал Лотар мальчишке. — Если замок еще держится, они всё равно придут сюда. Может быть, эти… братья не знают, куда они попали и что их ждет…

— Я добегу до них, узнаю, чего медлят. — Ос перевалился через борт и спрыгнул на лед.

— Эй, на вот! С собой прихвати. — Воолтон бросил ему вслед незажженный факел. — Только до поры не запаливай…

Ос уже бежал к лодьям Служителей, спотыкаясь о ледяные наросты, огибая трещины, оставленные кораблем Воолтона. Когда до длинных темных силуэтов оставалось не более четверти лиги, его уже начало беспокоить, что со стороны судов не доносилось даже никаких звуков и ни одна фигура не поднялась над бортами. Мальчишка подумал, что Служители либо почему-то затаились, либо на них напал внезапный мор. Внезапный страх схватил его за поясницу, у него даже на мгновение подкосились ноги, но дальше он помчался еще быстрее, глотая морозный воздух вперемешку с мелкими сухими снежинками. Теперь он больше смотрел под ноги, чем по сторонам, а когда поднял глаза, оказалось, что никаких лодий впереди нет. Хотелось немедленно повернуть назад и бежать сломя голову к примерзающему кораблю из Пальмеры, там был Лотар, который был так добр к нему, там было не меньше дюжины крепких живых людей, рядом с которыми не страшно, но… Он не мог позволить себе струсить. Герант часто говорил ему, что многое может простить, он даже простил бы ему самовольное участие в морском походе… Но Ос однажды видел, как его приемный отец отнесся к одному из воинов храмовой дружины, который покинул пост в ночном карауле лишь потому, что его одолел страх.

Дальше Ос шел медленно, постоянно оглядываясь на черный силуэт корабля Лотара Воолтона, который, слава Творцу, никуда не делся. И вдруг впереди показались призраки, которые почему-то, против обыкновения, не летали по воздуху, а ходили по тверди, как люди, и каждый из них держал в руках по длинному копью, и число их росло, и вылезали они из белого пузыря, вздыбившегося прямо над ледяной поверхностью. Ос понял, что ему пришел конец, на всякий случай нащупал рукоять кинжала и вдруг вспомнил про факел, который торчал у него из-за пояса. Зажав факел под мышкой, он дрожащими руками высек искру из огненного песчаника. Но едва ленивое пламя занялось, как было погашено неведомо откуда прилетевшим снежным комом, а из начавших сгущаться сумерек раздался голос:

— Ты что, шельмец, делаешь! Мы тут лодьи секретим, а он нас засветить решил…

К Осу откуда-то сбоку приближались два призрака. Тот, что был поближе, левой рукой держал копье, а правая сжималась в недвусмысленный кулак. Он же негромко кричал, размахивая древком копья:

— А ну брось фитюльки! Брось, а то по хребтине получишь.

Ему тут же захотелось провалиться сквозь лед, уже не от страха, а от стыда за предыдущие страхи. Конечно, Служители сняли мачты, прикрыли лодьи парусами, и скоро, когда снег слегка припорошит полотняные холмики, разглядеть флот, закованный льдом, будет невозможно даже с ближайшего берега. Два Служителя в рясах из белого войлока приблизились к мальчишке локтя на два и наконец узнали Оса.

— Всё-таки прибился малец, — удивился один из них.

— Ох, и достанется ему, если жив останется, — пророчил другой.

— А ну, пошли к Нау, пока хоть он тебе уши надерет, — предложил первый и повлек мальчишку к ближайшей лодье, до которой оказалось не больше трех дюжин локтей.

Нау был начальником всего флота Холм-Гота, хотя ему было не так уж много лет, и он совсем недавно оделся в рясу Служителя. Всех, кто впервые видел его, удивляла его необычайная смуглость, и мало кто мог выдержать взгляд его огромных, совершенно черных глаз. Когда-то его, еще пятилетним мальчишкой, нашли среди трупов на чужеземном корабле, на котором похозяйничали Собиратели Пены, и с тех пор под его ступнями чаще была палуба, чем твердая земля. Единственным, что запомнил он из прошлой жизни, было его собственное имя, от которого Нау не пожелал отказаться, хотя ему и предлагали выбрать что-нибудь более привычное и благозвучное.

Флот, четыре с половиной дюжины лодий, стоял обычно в бухте Терпеливой на Беглом острове — от Храма полсотни лиг по суше и еще две лиги через Кривую Ветку, пролив, отделяющий остров от материка. Но Святители не ленились два раза в неделю отправлять к Нау гонцов, но не с вестями, а за ними. Мало кто мог так ясно слышать Голос, ниспосланный Творцом, и уж вообще никто не мог так ясно его толковать. А в воинском искусстве из всех Служителей с ним мог сравниться только Герант, который частенько ездил на остров, чтобы пофехтовать с Нау на мечах или секирах. И хотя рядом с мощным широкоплечим Герантом Нау казался худым, как щепка, их турниры проходили с переменным успехом.

Нау встретил Оса не то чтобы сурово, даже как-то равнодушно. Он вместе с остальными уже вышел на лед и, коротко глянув на мальчишку, сказал:

— Я тут писарей и гребцов оставляю — лед вокруг лодий обкалывать, так ты тоже с ними побудь. Можешь даже командовать, ты среди них самым толковым будешь. И не вздумай ослушаться — сюда без команды пробрался, так хоть здесь приказы выполняй. А то хуже будет. Да не тебе — всем нам. А своим скажи, чтобы тоже корабль прикрыли, пусть пока не высовываются и не зажигают огня.

Нау ушел, а вместе с ним и остальные Служители. Они отошли только на несколько десятков локтей, а их белые рясы, прикрывающие доспехи, были уже едва различимы в сумерках на фоне льда, припорошенного снегом.

Грохот, глухой, как удары колотушки о дубовый ствол, раздался на третий день после того, как дружина покинула лодьи. С утра Ос погнал писарскую команду обкалывать свежий лед, а сам с парой гребцов отправился в гости к Лотару, заодно посмотреть, как пальмерцы замаскировали свое суденышко. Оказалось, что они к бортам просто подвалили побольше снега, мачту, чтобы не убирать, покрасили белой краской, а палубу прикрыли простынями. Лотар сидел на бортике, как на стене снежной крепости, и пил из большой кружки какой-то дымящийся напиток.

— Привет флотоводцу! — приветствовал он Оса. После того, как Нау назначил мальчишку старшим над всей оставшейся командой, Лотар почему-то стал над ним чаще подтрунивать.

— Добрый день, — ответил Ос, и в этот момент раздался грохот…

Они посмотрели туда, где возвышались стены замка, и увидели, как самая высокая башня медленно оседает, валится набок, и над ней начинает подниматься огромное пылевое облако. А вскоре на ее месте образовалась бесформенная куча, мало чем отличавшаяся от окрестных холмов.

— Ну, вы как хотите, а мы туда пойдем, — сказал Лотар, перелезая через борт. В руках его откуда-то взялся здоровенный абордажный топор, и вся его команда, на ходу вооружаясь, следовала за ним.

Ос вдруг подумал: если бы дружина Нау была цела, он бы не позволил стенам замка рухнуть, а значит, его уже нет, и теперь приказ оставаться у лодий больше не имеет силы.

— Лотар, подожди! — крикнул он вслед моряку. — Я с тобой. Только лодьи прикажу отвести!

— Догонишь! — рявкнул Лотар, не оглядываясь.

Лодьи, разламывая ледяную корку, потянулись туда, ближе к Великим Водам, где воды залива еще не были скованы льдом. С Осом осталось двое, крепыш из гребцов и молчаливый долговязый писарь. Лодьи ушли, а они втроем двинулись по следам пальмерских моряков, не ведая, что их ждет впереди. Ос и сам не знал, что заставляло его поступать именно так, а не иначе, но почему-то он был уверен, что поступает правильно, что иначе просто невозможно.

Руины, которые еще недавно были Прибрежным замком, приближались. Облако пыли уже рассеялось, а тишина становилась всё более звенящей и устрашающей. Спутники угрюмо молчали, но упорно шли вперед, и Ос был им благодарен, что не оставили его одного. К берегу, который казался таким близким, они шли довольно долго, а когда наконец ступили на плиты обвалившихся крепостных стен, из-за груды камней показался Лотар.

— Никого, — сказал он вместо приветствия. — Даже трупов нет… А меченосцы тут совсем недавно топтались, но ушли, вон туда ушли. — Лотар махнул рукой куда-то в глубину снежной равнины.

Мореплаватели уныло бродили по руинам, изредка переворачивая небольшие каменные обломки, как будто надеялись что-то или кого-то найти, но, судя по медлительности, с которой они это делали, надежды их уже иссякли.

— И куда они все? — только и сумел пробормотать Ос.

— Кабы знать, — отозвался Лотар. — До Скального не дойти — далеко, да и на меченосцев скорей нарвешься, чем своих встретишь… Да и где они, свои-то. Одни еще не сдохли, другие вроде тебя — только из ползунков. И твои пропали… Хоть бы сказали — куда. Сами, поди, не знают…

— Кха-кха… — раздалось рядом чье-то покашливание.

Лотар, Ос и все остальные увидели его одновременно, и каждый мог бы поклясться, что еще мгновение назад там никого не стояло. Коротышка со здоровенным животом был в одном исподнем, но, казалось, совсем не чувствовал ни ледяного ветра, ни укусов белых мух. Лотар коротким неуловимым движением метнул в него секиру, и она с треском раскроила ему череп.

— Ой, больно-больно-больно! — пропищал коротышка и выдернул секиру из собственного лба, обильно поливая черной кровью белый снег. Потом он сжал обеими ручками свою распадающуюся надвое голову, и рана моментально затянулась.

— Нет, морячок, меня не так просто прикончить, — с улыбкой сказал карлик. — Меня не такие рубили, кололи, давили, один разок даже жгли, а мне — хоть бы хны…

Он говорил и приближался, приближался и говорил… Ос, когда заметил, что может дотянуться до него рукой, сорвал с шеи подаренный Герантом серебряный оберег и сунул его за шиворот болтливому уроду. Карлик исчез, исчез так же внезапно, как и появился. Остались только непомерно огромные следы на том месте, где он только что стоял.

— А еще у тебя такая штука найдется? — спросил Лотар, поднимая секиру.

Ос встал на четвереньки и начал копаться в снегу на том месте, где только что стоял жуткий карлик, и вскоре обнаружил свой оберег.

— Вот он, — показал Ос Лотару серебряную бляху, исчерченную знаками, значения которых он не понимал, но знал каждый из них наизусть. Когда рядом никого не было, он мог подолгу рассматривать подарок Геранта, надеясь постичь тайный смысл начертанного, ожидая, когда же на него снизойдет Откровение. Самым сокровенным его желанием было стать похожим на Геранта, который был и воином, и Служителем. Можно было научиться владеть оружием, и Ос посвящал этой науке всё свободное время, а вот Служителем мог стать лишь тот, кому сам Творец откроет свое Истинное Живое Имя.

Лотар принял из рук мальчишки его сокровище, стал рассматривать оберег, и в этот момент рядом взметнулся снежный вихрь, из которого вырвались две непомерно длинных руки и схватили Оса. Какая-то сила с визгом и улюлюканьем стремительно потащила его по белой равнине, и он еще видел бегущего вслед за ним Лотара, размахивающего оберегом, и матросов, выставивших перед собой абордажные секиры.

Визг твари, которая тащила его неведомо куда, сменился писклявым, но зловещим хохотом, равнина перевернулась и вдруг оказалась где-то далеко вверху, а потом ее поглотила вязкая удушливая тьма. Перед носом щелкали челюсти и хлопали крылья, чавкали и рассыпались липкими брызгами сгустки какой-то слизи, сверху сыпались покореженные ржавые железные обломки и обнаженные мертвые тела…

— Ой-ей-ей! — вопил всё тот же коротышка, сидя в роскошном резном кресле, причем в груди его зияла огромная дыра, через которую виднелась бледно-розовая обивка. — Всё-таки тебя притащили, змееныш. Есть-таки в мире справедливость. Я-то подлечусь, а ты-то уже всё… Отсюда никуда ни-ни… Отсюда только хуже будет! Не будь я мной, ты сдохнешь тут тысячу раз, и все от моей руки, или от ноги моей, или просто от меня…

Пока уродец орал, путаясь в собственных словах, Ос старался отдышаться и оглядеться. То, что он только что пережил, казалось ему несравненно более страшным, чем вопящий карлик, похожий на бродячего шута, продающего свое уродство. Это была трапезная, небольшая, но роскошно обставленная, и каменные стены были задрапированы дорогим сукном, расшитым золотой нитью, вся мебель была покрыта тонкой резьбой, а весь стол был уставлен золотой посудой. Только густая вязкая чернота за окном мешала успокоить себя мыслью, что все ужасы, которые только что резвились вокруг, были лишь страшным сном. Но на всякий случай Ос решил, что он будет молчать, что бы ни случилось или пока не поймет, с кем же ему пришлось столкнуться.

— Слушай, чего говорю! И ужасайся! — возопил коротышка с новой силой, заметив, что противный мальчишка его не слушает. — Ты еще сам не понял, во что влип! Хомрика не бояться — себя не уважать!

Схватив со стола золотое блюдо, он швырнул его в Оса и вытянул шею, с интересом наблюдая, куда же оно попадет. Но блюдо, уже готовое острым краем снести Осу голову, вдруг вильнуло в сторону, со звоном упало на каменный пол и разбилось. А в окне показался огромный глаз, а потом оттуда же послышался короткий сухой смешок. Хомрик вжался в кресло, а потом, бодренько спрыгнув на пол, засеменил к окну и протиснулся в него так, что из проема торчал только необъятный зад. Соблазн победил остатки страха, и мальчишка, подбежав, отвесил ему такого пинка, что там внутри даже что-то хрустнуло. И тут Ос почувствовал спиной чей-то тяжелый взгляд, он оглянулся и увидел высокого худого старика с правильными изящными чертами лица и ухоженной седой бородой.

— Ты ловок, мальчик, — сказал старик, не открывая рта. — И, кажется, не трус…

Хомрик тем временем протиснулся обратно, поворотился и замер в поклоне перед новым гостем, причитая:

— Сиятельный Морох, Тьма очей моих, как я рад, что наконец-то вы почтили своим драгоценным вниманием мое убогое жилище. — Он глянул на Оса и рявкнул: — Кланяйся, дубина! Это же сам Великолепный, Восставший из праха и Победивший прах. Кланяйся, а то он сам тебя замучит, и мне ничего не достанется…

— Умолкни, шут! — приказал Восставший из праха. — А теперь говори, что это за мальчишка и зачем ты его сюда притащил.

— Да вот он мне больно сделал, вашего слугу обидел… Ну как тут не наказать, — униженно пролепетал Хомрик. — Ведь прочие все слуги ваши вам скверно служат, а я всегда рад стараться…

Пока он сбивчиво, но по порядку рассказывал, как было дело, Великолепный рассматривал дыру в его груди, которая хоть и уменьшилась, но по-прежнему оставалась сквозной.

— Ты не тронешь его, — просто сказал старик, когда у коротышки иссякли слова. — Если ему, недостойному, вручили такое могучее оружие, как тот оберег, который так тебя повредил, то кому-то из наших врагов он очень дорог. Ради ближних своих эти странные существа, которых так любит Небесный Тиран, способны на многое, они способны даже отказаться от победы, которая, к несчастью, вполне возможна.

— Как прикажите, повелитель, — промямлил невпопад Хомрик, и на лице его нарисовалось великое огорчение. — Можно я его хоть разок убью, а потом обратно соберу? Будет как новенький, не отличишь.

— Ты не тронешь его, — повторил Морох. — Ты не тронешь его, пока я не позволю. К нашим врагам, которых мы почти сокрушили, идет помощь… И когда они перейдут Северную Гряду, если вы это допустите, кто-то из их вождей получит отрубленный пальчик этого мальчишки, вон тот, на котором перстень из проклятого серебра. А пока я заточу его где-нибудь там, на земле. Где-нибудь возле кузницы мечей и меченосцев, в Цаоре… Когда придет время рубить палец, я тебя позову…

Каменный мешок был укрыт ледяным сводом, над которым изредка пролетали странные огоньки, и это было единственным проникающим сюда светом. Здесь было ни холодно, ни жарко. На грубом каменном полу лежала огромная белая шкура какого-то неведомого зверя, похожего на медведя. Изредка приходил мертвяк, закованный в латы, приносил миску жиденькой кашицы и кувшин теплой солоноватой воды. Он молча ждал, пока Ос утолит свой неутолимый голод, забирал посуду и уходил с каким-то деревянным топотом. После каждых двух визитов мертвого истукана Ос чертил на каменной стене своим серебряным кольцом короткую черточку — так он считал дни. Он знал одно — где-то на свете есть Герант, и когда-нибудь он обязательно придет на помощь, обязательно спасет его, надо только ждать и не терять выдержки. Однажды, прочертив очередную серебряную метку, Ос вдруг ни с того ни с сего изобразил рядом первый из таинственных значков того оберега, который травмировал Хомрика, потом второй, третий, четвертый. Он выводил знаки один за другим, как во сне, и перед глазами его висела та заветная серебряная бляшка. Когда он вывел последний знак, отодвинулась каменная дверь, на пороге появился мертвяк и вдруг замер, не решаясь переступить через порог. Его остекленевшие глаза были прикованы к стенке, расчерченной едва заметными серебряными нитями, и его трясло. Потом он выронил миску и кувшин и попятился назад, но когда он оказался в дверном проеме, каменная плита, резко задвинувшись, раздавила его так, что рука, нога и полголовы ввалились вовнутрь, а всё остальное осталось снаружи. После этого считать дни стало невозможно…

— Он заперся, господин, он заперся! — кричал Хомрик, валяясь в ногах у Мороха.

Сегодня утром Великолепный вручил ему наконец-то кривой кинжал с мелкими зазубринами. Сегодня утром он должен был наконец-то хоть как-то отыграться на этом гадком мальчишке, сегодня утром… Но каменную дверь невозможно было сдвинуть с места. Более того — приблизившись к ней, Хомрик ощутил знакомую страшную боль в груди, а его рана, успевшая зарасти, вновь открылась.

— Господин! — кричал Хомрик, валяясь в ногах у Великолепного. — В нем не было ничего такого… Он не мог знать каверз Небесного Тирана. Господин, я не знаю, как это получилось!

— Уходи, Писарь, — сказал Морох, грозно приподняв веко. — Ты мне пока не нужен… Потом отработаешь. Уходи, не до тебя, срань моя….

Глава 7

Северная Гряда отделяет мир, пригодный для жизни, от царства вечного холода. Отправиться туда — значит приговорить себя к смерти. Впрочем, достигнуть тех мест тоже невозможно, поскольку Северная Гряда неприступна. Трактат о горах, долинах и реках.

Баул Сабр из Холм-Велла. 347 г. В/П

— Хватит уже разговоры разговаривать, пора уже и воевать помаленьку, а то замерзнем, — говорил Олф собравшимся в шатре воинским начальникам, ведунам и Служителям. — Может, Корень, ведун этот, нам проход через гору и укажет, только надо заодно, пока идем, и местные леса от оборотней почистить, а то когда мы еще с такой силой соберемся.

— Мы уже много времени потеряли, — возражал ему Элл Гордог, — пока против Кардога воевали, пока сюда шли, пока по дороге отдыхали… Когда мы до Скального замка дойдем, там и война может кончиться, и нам придется всё заново начинать. Только спасать некого будет.

— А я вам вот что скажу, — вмешался в спор Фертин, староста селища Первач, который явился вместе с сотником Даном встречать войско. — Если вы наших местных оборотней немножко побьете…

— Мы немножко не умеем, мы только как следует! — прервал его Олф, но Фертин сделал вид, что этого не заметил.

— …оборотней немножко побьете, то вам через Вольные Селища не придется обоз за собой тащить. Всё, что надо, вам каждый сам с радостью отдаст, если, конечно, никто в господа набиваться не будет. Я уже лет пятнадцать пытаюсь, и всё никак. Без обоза вы и дойдете быстрее, и дело полезное сделаете. А ворота в скале вам Корень откроет, ведун наш.

— Да где он, ведун-то этот? — Тысячник Саур, как скала, навис над небрежно сидящим Фертином и упер руки в боки.

— Известно где, — ответил Фертин. — Не здесь.

Все посмотрели на лорда Бранборга, который сидел на березовой чурке рядом с костром, горящим в центре шатра. Лорд посмотрел на ведуна, потом на огонь, как будто старался что-то прочесть во всполохах пламени.

— В Пальмеру мы без обоза не пойдем, — сказал он, чем одних огорчил, а других порадовал. — Но обозу совсем не обязательно гоняться за оборотнями… Эллор Фертин поведет обоз к каменным воротам, а войску дорогу укажет сотник Дан. Наступая, нельзя оставлять врага в тылу. Выступаем завтра в ночь семью отрядами по тысяче человек. Тысяча Саура охраняет обоз.

— Меня! В обоз! — немедленно подскочил с места Саур.

— Не в обоз, а охранять обоз, — уточнил лорд. — Вперед выслать по сотне от каждого отряда. Заметив оборотней, окружать и уничтожать. Обозу двигаться днем, а всем остальным — ночью.

— Пленных не брать! — съязвила Сольвей, которая до сих пор старалась быть незаметной.

— Пленных не брать, — в тон ей, но вполне серьезно сказал лорд.

На третью ночь азарт иссяк. Казалось, что вернулись старые добрые времена, когда даже одиноким путникам в лесу было некого опасаться, кроме диких зверей, которые сами на людей предпочитали не нападать, да немногочисленных разбойничьих ватаг, которые могли раздеть догола, но жизни обычно никого не лишали. Оборотни пропали, исчез даже смрадный запах их следов. Войска ночью двигались цепью через леса, стараясь не слишком шуметь, чтобы не спугнуть нечисть раньше времени, но враг то ли был предупрежден об опасности, то ли его вообще не было поблизости. То же самое происходило и после того, как солнце закатилось в третий раз, но только пока не настала полночь.

Обоз, охраняемый отрядом Саура, становился на ночевку. Повозки, как обычно, были составлены кольцом вокруг лагеря, посты выставлены, костры зажжены. Неожиданностей никто не ждал хотя бы потому, что ближние леса были еще прошлой ночью прочесаны ночными стражниками Олфа, и ночь обещала быть спокойной и безопасной. Почти до полуночи воины грелись у костров, а перед тем как отправиться на боковую, десятка два бывших пограничников Холм-Гранта решили прогуляться до ближайших кустиков. Туда они дошли спокойно, шутя и посмеиваясь, а обратно бежали очень быстро и уже не все… Столько оборотней, собравшихся в одном месте, не видел еще никто и никогда, они вылезали откуда-то из темноты и плотным кольцом окружали обоз. Их было несколько сотен, и красные угольки множества глаз светились в ночи, медленно приближаясь к ограждению. Первыми запаниковали лошади, привязанные уздечками к кольям, вбитым в землю, но и до людей начал добираться холодный ужас, пробирающий до костей. В Холм-Гранте и раньше не воевали с оборотнями, и оборотни обычно искали более легкую добычу, чем вооруженные отряды. И обоз охраняли большей частью бывшие дружинники лорда Кардога.

Оборотни двинулись на штурм молча. Чудища, покрывшись костяной чешуей, выставив перед собой острые, как бритвы, когти, напали с четырех сторон одновременно, сметая повозки. Началась свалка, оглашавшая окрестные леса воплями, рычанием, звоном железа и паническим лошадиным ржанием. Казалось, не пройдет и мгновения, и люди вместе с обозом будут просто раздавлены, но тут, как из-под земли, надо всем этим месивом поднялась устрашающая фигура Саура с огромным мечом. Меч был двуручным, но Саур держал его одной рукой, чтобы другой щедро раздавать затрещины тем, кто заражал паникой других, а меч обрушивался на оборотней, героически прорвавшихся слишком далеко вперед. На клинке Саура не было серебряного налета, но удары его были настолько сокрушительны, что костяная чешуя чудовищ с треском разламывалась, и в стороны отлетали лапы, хвосты, головы.

— Вперед, сукины дети! — кричал он, подкрепляя свои слова пинками и зуботычинами, и вскоре рядом с ним образовался сравнительно ровный строй тех, кто еще продолжал сражаться.

Первым на помощь воинам Саура двинул свой отряд Герант. Светящееся в ночи перо сокола упало к его ногам и указало направление. Это был знак, который не нуждался в толковании, который был бы понятен любому из Служителей. Они сомкнули строй и помчались бегом по узкой полузаросшей просеке, еще не вполне осознавая, что их ждет впереди. Битва — дело шумное, и гром ее они услышали издалека, да и посох Святителя, который Герант нес на плечах, закинув на него руки, начал разгораться ровным голубоватым светом. Оборотни не замечали, что происходит за их спинами, они ломились вперед, причем те, что были в задних рядах, старались даже оттолкнуть тех, что впереди, и занять их место, как будто впереди их ждала не смерть, а награда. Хотя никто представить себе не мог, что для оборотня может быть наградой…

Служителей было всего шесть дюжин, и лишь треть из них была вооружена луками. За шумом битвы ни оборотни, ни люди не расслышали свиста стрел в морозном воздухе и глухих ударов, пробивающих костяную чешую. Но предсмертные вопли оборотней, пораженных в спины, нельзя было не расслышать. Больше половины чудовищ из наседавших на уцелевших обозников бросилось врассыпную, но это было не бегство — они искали тех, кто посмел напасть на них. Как только стрелы перестали рассекать воздух, навстречу врагам вышел Герант, подняв высоко над головой сияющий посох. Но, как ни странно, оборотни не отступили — наоборот, ярость их, казалось, удесятерилась, а нестройные вопли слились в единый рык.

Служители сомкнули строй за спиной Геранта, выставив вперед мечи и алебарды. Волна оборотней катилась теперь уже на них, забыв о Сауре, остатках его воинства и обозе, и первый из чудовищ, оказавшись в пяти локтях от Геранта, уже протянул в его сторону длинную черную когтистую лапу.

Казалось, Герант даже не пошевелился, он даже не нахмурился и тем более ничего не прошептал, но сияние посоха мгновенно превратилось в массу огня, которая метнулась вперед огромным голубым лезвием, а откуда-то извне донеслось негромкое, но услышанное всеми слово, которого никто не смог запомнить, а тем более повторить. Огненное лезвие искромсало передние ряды наступающих оборотней, а слово как будто оглушило остальных. Несколько мгновений они стояли, как памятники самим себе, а потом начали медленно пятиться назад. Всё-таки их оставалось еще много, слишком много…

— Ага! Обгадились! — раздался радостный и грозный крик Саура, доспехи на котором были покорежены, кровь стекала тонкими ручейками по его лицу, но сам он, как осадная башня, возвышался над грудой мертвых и полумертвых тел.

Оборотни, как по команде, оглянулись на него и, видимо, решив, что перед ними более легкая добыча, чем Святитель с его страшным посохом, кинулись на него и тех, кто еще стоял рядом. В спины чудовищ вновь полетели стрелы, но они ломились вперед с отчаяньем обреченных, круша всё, что не успели сокрушить раньше. Меч Саура рассек еще несколько тварей, пока остальные не добрались до него своими когтями и не разорвали его в клочья. Они помчались дальше, но с противоположной стороны на них уже надвигались отряды Олфа, которым встречи с оборотнями не были в диковинку. Чудовищ, которые еще что-то могли, осталось не больше половины от того, что было в начале, и сейчас, во встречном бою, силы были примерно равны. Служители, у которых уже иссяк запас стрел, тоже двинулись вперед, перестроившись клином, на острие которого шел Герант, выставив перед собой посох, смертоносный для врага.

Оборотни начали разбегаться. Сначала не все, а лишь те, кто оказался неподалеку от Геранта. А потом паника охватила и остальных. Они начали сбиваться в кучки и прорываться в сторону глубокого оврага, до которого было не более четверти лиги, но только сотне тварей это удалось…

До рассвета оставалось еще немало времени, бежавшие оборотни, если не скрылись в своем убежище, бродили где-то неподалеку, но ни у кого не было сил их преследовать. Ночные стражники начали разводить костры, разбирая на дрова обломки разбитых повозок, а потом — стаскивать крюками трупы оборотней в одну большую кучу. Воинов, погибших в битве, складывали рядами возле нескольких костров, и насчитали их почти тысячу…

Герант, сгорбив спину, стоял у одного из костров. Он опирался на посох, который продолжал мелко вибрировать, еще не остыв после сражения. Герант держался за него, отогревая занемевшие руки, а посох неторопливо вбирал в себя силу ветра, солнца, деревьев, зверей, птиц, людей, земли, грозовых туч, самого неба… Сила, растраченная в прошедшем сражении, вновь вливалась в посох, но и в природе, созданной Творцом, ее не убывало. К Святителю, прихрамывая, подошел Олф, но Герант не отозвался на его приветствие и вообще, казалось, не услышал его…

— Что это с ним? — спросил начальник ночной стражи у Служителя, сидевшего рядом на отвалившемся от повозки колесе. — Болеет, что ли?

— Он скоро вернется, мастер Олф, — негромко отозвался Служитель. — И не надо ему мешать — он внимает Творцу. Это великое таинство…

На самом деле Герант никому не внимал… Просто он устал. Силой, заключенной в посохе, нужно было еще и управлять, и на это тоже требовались силы, но уже свои собственные… Он смотрел на костер и не видел костра, не слышал, о чем говорят у него под ухом, но собственное молчание гремело в его голове, как нестройный рев тысячи боевых рожков.

К утру на том месте, где пытался заночевать обоз, собралось всё войско. Чтобы спалить мертвых оборотней, которых насчитали сотен шесть, пришлось свалить целую осиновую рощу, а для погребальных костров своих погибших готовили мелко поколотые дубовые дрова. Из тысячи, охранявшей обоз, мало кому удалось уцелеть, а тело самого Саура так и не удалось толком собрать — лишь сгребли в одну кучу обломки доспехов и куски окровавленного мяса, разбросанные вокруг его меча, который ни с каким другим спутать было невозможно.

Книжник Ион, перед тем как зажигался очередной костер, записывал имена погибших, не жалея на это драгоценных свитков из телячьей кожи, Сольвей врачевала немногих, кто отделался ранами, мастер Клён командовал ремонтом повозок, из которых вновь поставить на колеса удалось меньше половины. Часть войска по окрестным зарослям отлавливала разбежавшихся ночью лошадей, а Олф с двумя сотнями стражников прочесывал лес в поисках убежища оборотней, которое точно было где-то поблизости, потому что уцелевшие чудовища исчезли так же стремительно, как и появились.

Герант лишь поздним утром смог выйти из шатра, куда его отвели под ручки Служители, едва он обрел способность двигаться. День был солнечный и морозный. Сначала Герант, прищурившись, посмотрел на пылающее, но холодное светило и вдохнул солнечный свет. У него сразу прибавилось сил, и он смог сделать несколько шагов и оглядеться. Неподалеку от шатра он обнаружил двух лордов — Бранборга и Логвина, которые о чем-то негромко беседовали и разглядывали Святителя как диковинное создание, пришедшее неведомо откуда, по ошибке заглянув в этот мир.

— Герант, я и не надеялся тебя увидеть… сегодня, — вместо приветствия сказал Эрл Бранборг, а лорд Логвин только мигнул стоявшим поодаль воинам, и те быстренько приволокли здоровенную дубовую чурку и подставили ее Святителю вместо стула.

— Как только я принял посох у старца Листа, я сразу почувствовал, что старею, — еще слабым голосом, но старательно произнес он, усаживаясь на пенек. — Может быть, Первый Святитель обязательно должен быть старцем… Я всего второй раз воспользовался Истинным Именем… Но в прошлый раз мне было гораздо легче.

— Почему они напали? — вдруг спросил Герт Логвин. — Почему этот проклятый Морох послал их на убой? Если бы им повезло меньше, мы перебили бы всех, и кто бы таскал к нему тела для меченосцев…

Герант посмотрел на него и через некоторое время, собравшись с силами, ответил:

— Вряд ли он надеялся нас остановить… Но, видимо, ему так необходима победа там, в Пальмере, что он идет на всё, чтобы нас ослабить… или задержать. Надо спешить, Гордог прав: если мы опоздаем, дело может закончиться всеобщей гибелью. Мы должны успеть, пока меченосцы не захватили замки Пальмеры или хотя бы один из них. Мы должны…

— Мы выступим завтра поутру, — попытался успокоить его лорд Бранборг. — Раньше не получится.

— Эллор Фертин Дронт со своими людьми уже выехал вперед предупредить старост селищ, через которые мы пойдем, чтобы нам хотя бы частью возместили всё, что мы сегодня потеряли, — сообщил лорд Логвин. — А здесь задерживаться никто и не хочет…

Раздался близкий топот копыт, и вскоре возле лордов остановился всадник на взмыленном коне.

— Мы нашли их убежище! — доложил он прежде, чем спрыгнул на землю. — Там целые ворота. Сейчас ломают. Пока не поддаются.

— Ну, мы пошли, — тут же сказал лорд Бранборг Геранту.

— Моих… Служителей… Пусть с вами идут. Донат пусть командует. Скажите ему… — Герант устало улыбнулся и мелкими шажками двинулся обратно в шатер. Он вдруг понял: что бы там ни случилось, он поднялся слишком рано, нужен еще день и, наверное, еще ночь…

А несколько сотен всадников во главе с самим лордом уже мчались на помощь Олфу. Убежище действительно оказалось недалеко. Видимо, оборотни не специально выслеживали обоз, а ждали, когда хоть кто-нибудь из войска Холмов окажется поблизости.

Дюжины три стражников молотили огромным дубовым бревном по воротам высотой в два человеческих роста. Тот его конец, которым били, уже расплющился, бревно покрылось длинными трещинами, но ворота даже не шелохнулись. Казалось, прямо за ними скрыт каменный монолит, а сами ворота поставлены просто для отвода глаз. Смялось кованое изображение четверозуба, а ворота не дрогнули. Глухие удары тарана не смолкали, стражники сменяли друг друга, потом притащили новое бревно, потому что прежнее расщепилось надвое…

Сольвей пришла пешком. В лагере не нашлось ни одной лошади, когда весть о том, что найдено убежище оборотней, дошло и до нее. Сольвей подошла к начальнику стражи, стоявшему рядом с гремящим тараном, и легонько похлопала его по спине.

— Олф, прикажи им прекратить, — сказала она. — Пожалейте хотя бы бревно, если вам своих сил и времени не жалко.

— Всё равно мы её пробьем! — пообещал Олф. — Надо же их добить-то.

— Я сама попробую. — Сольвей достала из заплечного мешка бутыль темного стекла. — Тут головой надо…

— Ага! Головой и с разбегу, — поддержал ее Тоом, герольд лорда Бранборга, совершенно случайно оказавшийся рядом.

— Ты, кажется, забыл, что уже не шут, — сделала ему замечание Сольвей, а стражники, не дожидаясь команды, прекратили долбить ворота.

Сольвей подошла к тяжелым створкам, провела ладонью по щели между ними, стряхнув с руки меховую перчатку. Странный, неестественный холод обжег ей ладонь, она обернулась и обнаружила, что за ее спиной уже стоят оба лорда, и Олф, и Элл Гордог, и герольд Тоом, и стражники, бросившие свое бревно. Все почему-то поверили, что Сольвей вот-вот откроет эти проклятые ворота, и оттуда потянутся лапы сумасшедших оборотней, которые сегодня ночью показали, что им не дорога даже их собственная жизнь.

— Отойдите, — сказала ведунья. — Отойдите хотя бы на несколько шагов.

Все послушно отступили, а Сольвей осторожно соскребла воск с горлышка бутыли и выдернула стеклянную пробку. Осторожно, чтобы не летели лишние брызги, она плеснула на ворота густую коричневую жидкость. Металл сразу же размягчился и начал с шипением стекать на землю. В воротах образовалась вмятина. Сольвей продолжала поливать холодный металл, и он, оставаясь таким же холодным, продолжал трещать, как от жара, и плавиться. Вскоре образовалась дыра, и к странному пронзительному запаху жидкости примешался смрадный запах следов оборотней. Сольвей отошла, и ее тут же прикрыли собой стражники, только что ломавшие дубовый таран. Чья-то меткая стрела влетела в чернеющую дыру, которая продолжала расширяться, а стражники без команды ухватились за бревно, и его удары вновь начали сотрясать округу. Но теперь ворота уже шатались, а металл шелушился и отваливался тонкими чешуйками. Уже совсем стемнело, когда левая створка разломилась пополам, а правая повисла на одной петле. Отряды стражников, на ходу зажигая факелы и обнажая мечи, бросились плотным строем в образовавшийся проем. Прошло совсем немного времени, и воины начали выходить обратно. Мечи их были в ножнах, а лица спокойны…

— Их там нет, — сказал Олф своему лорду. — Там есть несколько трупов, но это не в счет. У этого схрона еще выходы есть, поменьше, но много. Вот они расползлись через них, как стемнело.

Вдруг земля под ногами начала мелко трястись, две огромные старые сосны, цеплявшиеся корнями за склон оврага прямо над входом в убежище оборотней, затрещали и повалились, забросав лорда и всех, кто стоял рядом, комьями мерзлой земли. А через секунду начало обваливаться само убежище. Стражники, не успевшие выйти оттуда, припустили бегом к выходу. Кто-то успел проскочить ворота, но большинство, сотни полторы, оказались заживо погребенными обвалившимися глиняными сводами. Какое-то время все стояли в оцепенении, а потом Служитель Донат выдернул из-за пояса маленькую лопатку и первым начал раскапывать обвалившийся вход. К нему присоединился герольд Тоом, сам лорд, а потом уже стражники, только что избежавшие гибели. Все опасались только одного — что тот, кто однажды тряхнул землю, может сделать это еще раз. Но под землей могли остаться живые, да и тела погибших нужно было успеть предать погребальным кострам, освобождающим дух от бесполезных уже тел…

Глава 8

Известно немало средств, способных продлить человеческую жизнь или сохранить молодость до самой смерти, но на разных людей они действуют по-разному, а иной раз вызывают нескорую и мучительную смерть. И всякий, кто пожелает ими воспользоваться, должен быть предупрежден врачевателем…

«Врачевание недугов», раздел Книги Ведунов

Звезды падали вверх… А может быть, это были снежинки… А может быть, не было ни верха, ни низа, может быть, не было вообще ничего. Может не быть ничего — это всё равно что может чего-то не быть… Звезды падали вверх. Звезды или просто снежинки? Корень был не здесь. С ним такое нередко случалось, когда он вдруг, разговаривая с кем-то, или сидя за столом у кого-нибудь в гостях, или разбирая снадобья в своей пещерке, вдруг ощущал, будто всё, что его окружает, куда-то исчезало, или исчез он сам, или вообще всё исчезло. Это началось давно, когда в его бороде еще не завелась седина, а сам он еще не сделал выбора между постижением премудростей ведовства и прекрасной Ланой, видя которую, он превращался в лирника и пел ей песни, которые рождались легко и свободно.

Эта ночь не закончится вдруг пробуждением после рассвета,

В ней — предчувствие скорых разлук и забытые запахи лета.

В ней — молчанье, и стоны, и смех, и невидящих взглядов сплетенье,

В ней какой-то простительный грех, на который способны растенья…

Но однажды он понял, что мир, который ему привычен, который заметен глазу, — лишь ничтожная часть той бесконечности, в которую он мог бы проникнуть, отказавшись от земных привязанностей. Бесконечные «почему?», цепляясь друг за друга, не давали ему покоя, и он начал дневать и ночевать у старого ведуна, на землянку которого он набрел однажды, отправившись в лес слушать птиц. Когда и как исчезла из его жизни Лана, он даже не заметил. Да что там Лана… Он не заметил, как промелькнула его юность, а зрелые годы вспоминались лишь одним событием — смертью учителя… Но однажды, когда число его лет перевалило за полсотни, он вдруг подумал о том, что, зная сотни заговоров, умея приготовить множество снадобий, он никому никогда не облегчил страданий, до тонкостей изучив многие ремесла, сам не сделал даже простейшей безделушки, а научившись видеть мысленным взором события прошлого и даже замечать неясные тени грядущего, он не написал ни одного свитка, дающего знания, ни разу не пытался произнести пророчества. Уже поседев, он впервые за долгие годы вернулся в родное селище, до которого и было-то не больше лиги. Там осталось совсем немного людей, которые еще помнили, что был когда-то человек по имени Корень, но и те его не узнали. Оказалось, что пришел он вовремя, именно в тот момент, когда его знания, приобретенные за годы уединения, были не просто нужны, они были необходимы. Селище поразил странный мор, с которым не могли справиться два местных ведуна. Болезни не было — люди не метались в бреду, не покрывались язвами, не чувствовали боли… Они просто умирали, внезапно слабея, переставая ощущать свое тело. Корень просто учуял ту силу, которая отнимала у них жизнь, — он видел зловещую тень, нависшую надо всей округой, тень, которую никто, кроме него, не замечал. Никто не узнал в нем Корня, покинувшего селище много лет назад, но все сразу признали в нем ведуна, который пришел, чтобы их спасти. В иные годы ему пришлось бы долго убеждать людей в истинности своего искусства, но сейчас живые особенно остро осознавали временность жизни и цеплялись за любую, даже самую ничтожную надежду в ней задержаться.

Корень сам вошел в одну из изб, где мор поразил всю семью, но которую еще не успели подпалить соседи, ожидавшие, когда утихнет ветер, способный разогнать пламя по всему селищу. К мертвым боялись прикасаться, и поэтому жилища становились дровами для погребальных костров. Входя в избу, Корень знал, что если мор не прекратится, его оттуда уже не выпустят. Прикоснувшийся к умершему становился орудием мора — это знали все, и Корня предупредили, что он выйдет, если только мор прекратится и за семь дней никто не умрет. Почти все, кто оставался в живых, собрались неподалеку от избы, и Корень чуял, как их души мечутся в беспокойстве, уже готовые к тому, чтобы отделиться от тела, не зная о том, что освобождение не несло им спасения. Невидимая тень, нависшая над селищем, была ловцом душ, она была похожа на клин, вбитый чьей-то безжалостной рукой в узкую трещину между небом и землей. Три дня и три ночи он созерцал эту тень мысленным взором, ведя с ней неторопливый безмолвный разговор, и в конце концов тень, чью сущность и чье имя Корень так и не узнал, была убеждена в том, что ее нет, и ее действительно не стало.

Позднее он узнал, что мор поразил и другие селища, он даже добрался до Холмов, но повсюду его остановили Служители Храма Творца, а до селища Первач они просто не добрались — в такой глуши оно было скрыто. А потом, еще через несколько десятков лет, когда уже состарились внуки Ланы, любимой им когда-то, а его, ведуна Корня, еще не оставили ни разум, ни силы, появились оборотни…

— Очнись, старый тетерев! — кто-то кричал ему в ухо. — Хватит спать!

Корень вдруг понял, что эти крики звучат уже давно, просто еще мгновение назад он был слишком далеко, чтобы их услышать. Возвращаться в реальность было трудно, особенно если не успел сильно проголодаться, но ведун знал, что без серьезной причины никто не стал бы так настырно вытаскивать его из странствия по Не Здесь, или Не Сейчас. Сознание вернулось к нему, и он узнал голос старосты Фертина, не так давно ушедшего с сотником из Холмов встречать несметное войско лордов. Но ни один мускул не дрогнул на его лице, и глаза оставались так же неподвижны.

— Да проснись же ты! — продолжал шуметь Фертин, стянув с себя бронзовый шлем, чтобы грохнуть им о медную кастрюлю, которая молча пустовала на столе.

— И вовсе незачем так кричать, — спокойно сказал ведун. — Я пока еще не глухой.

Фертин замолк на полуслове и тут же вновь нахлобучил на себя шлем. На кого другого Корень мог бы в сердцах и порчу какую-нибудь наслать, правда, потом сам бы раскаивался, но Фертину многое было позволено. Когда появились оборотни, Корень не сразу смог составить заговоры и подобрать обереги, способные защитить от этих чудовищ. Причем в других местах они долго были редкостью, а здесь сразу появились большой толпой и первым делом двинулись на приступ. А вокруг селища даже стен нормальных не было, а из оружия были только вилы, лопаты да топоры. Оборотни уже переползли через овраг, разнесли хилый заборчик и начали ломиться в избы. Фертин со своей небольшой дружиной появился так же неожиданно, как и оборотни, и, не дожидаясь просьб о помощи, напал на них с тыла. Видимо, тогда оборотни даже и не думали о том, что кто-то посмеет им сопротивляться. То ли от удивления, то ли от неожиданности они замерли на несколько мгновений, и этого оказалось достаточно, чтобы Фертин и его воины искрошили не меньше трети врагов. А когда оборотни опомнились, из домов начали выскакивать мужики с топорами и вилами, и начался настоящий бой. Возможно, увидев такое дело, оборотни и убежали бы, но бежать было некуда — на них наседали со всех сторон. Все оборотни были убиты, почти две дюжины… Но в бою погибла половина дружины Фертина, а остальные были ранены, а потом умерли от ран… Выжил один Фертин — он долго цеплялся за жизнь, не имея никакой надежды выжить, но всё-таки дотянул до того дня, когда Корень нашел-таки средство, заживляющее раны, нанесенные оборотнями. Пока Фертин метался в бреду, он ругал ведуна, пытавшегося его выходить, на чем свет стоит, а потом, когда он выздоровел, это вошло в привычку. Корень мог простить ему многое — и чрезмерную заносчивость, и приступы честолюбия, и постоянное стремление получить больше власти, и совсем уж нелепое желание стать лордом Вольных Селищ…

— Тут дела такие творятся, а он спит! — возмущался Фертин, который на самом деле был рад, что ему удалось докричаться до ведуна. Это ему редко удавалось, но, кроме него, это не удавалось никому.

— Я уже здесь, — отчетливо произнес Корень, расчесывая бороду серебряным гребнем. — Идет, что ли, воинство-то?

— А ты как думаешь! — всё еще продолжал кипятиться Фертин. — Сила несметная, мне бы такую — был бы я не просто лордом, а лордом лордов.

— Да, не повезло тебе, — посочувствовал ему ведун. — И в лорды ты не выбился, и ведун из тебя хилый…

Втихаря ото всех староста пытался заниматься ведовством, подслушивая и подглядывая, как Корень делает снадобья, бормочет заговоры, расписывает обереги.

— Дня через три они придут. — Фертин сделал вид, что не заметил иронии. — Надо будет за горы их вести.

— Провести-то надо, да вот только ключик мой к тем воротам больше не подходит… Третьего дня снова оборотни туда ушли, правда, полудохлые какие-то. А некоторые прямо перед воротами замертво свалились. А скала после этого открываться перестала. Я уж ее и так и этак — ни в какую.

Они молча посмотрели друг на друга… Фертин не знал, что и сказать, а тем более не знал, что теперь делать. Весь план рушился, и было совершенно непонятно, зачем теперь войску приходить сюда, если путь, казавшийся таким привлекательным и неожиданным для врага, всё равно был закрыт.

— А если бы мой ключик к тем воротам и сработал бы, всё равно нельзя там идти, — сказал Корень, продолжая как ни в чем не бывало расчесывать свою бороду. — Земля тут уже пару раз тряслась. Кажись, те, кто против нас, уже пронюхали о наших планах — завалили бы они этот ход с обеих сторон, и сиди там до скончания света…

— И что теперь? — только и смог пробормотать Фертин.

— А мы тут без дела не сидели, — бодренько ответил ему Корень. — Помнишь, с чего ты карту своего великого Холма срисовывал?

— Какую карту?

— А ту, которая в твоем дому за занавесочкой на стене намалевана.

— Откуда…

— Знаю. Я про тебя всё знаю, даже побольше, чем ты сам. Еще в позапрошлом году позвал ты меня как-то к себе лясы точить, а в это время Миня твой у меня в сундуке пошарил и карту уволок. Потом, правда, на место положил, но прежде ты ее срисовал как смог. Было?

— Было, — потупился Фертин.

— Вот… Срисовать-то ты срисовал, да не всё. Там еще дорога через горы сверху обозначена. А карта та постарше этого селища будет. Мне она от учителя моего досталась, а ему — еще от кого-то. Я уж послал твоих молодцов ту дорогу смотреть… Хотя, может, и не дорога она вовсе, а тропа, но всё одно другого пути на ту сторону никто не знает.

Ведун налил из кувшина водицы в ту кастрюлю, о которую Фертин шлемом гремел, и поставил на огонь кипятиться.

— Я травы заварю, — сказал он, загадочно подмигнув, — всем травам трава. После нее в голове ясно, сил прибавляется, да и помолодеешь слегка — тебе не помешает.

— Что ж сам не молодишься? — буркнул староста.

— А мне зачем… Я не девка. А чем борода длиннее — тем уважения больше.

— Когда разведка твоя, то есть моя вернется?

— А может, и не вернется вовсе. Я им сказал, чтобы, коли дорога есть, на той стороне всего войска дожидаться. А чего туда-сюда бегать.

— А ну как не собирался я с ними за горами воевать!

— Это ты Клане своей рассказывай! А то я тебя знаю… Еще впереди всех помчишься.

— Впереди всех. А и пойду. Завтра дружину забираю и ухожу. Лорд придет, а меченосцы уже побиты!

— А ты сильно-то на рожон не лезь, — посоветовал Корень, но Фертин уже уходил. Мысль, невзначай подброшенная ему ведуном, уже не давала ему покоя. Он хотел славы, он хотел власти, и еще он хотел, чтобы и то и другое досталось ему по праву.

Они вышли еще до рассвета. Корень едва успел перехватить их в лиге от своей землянки, чтобы передать Фертину карту тропы, перерисованную им за ночь. Впереди всех вышагивал Миня, гордый тем, что наконец-то его ждет настоящее дело, а всего их было две дюжины. Все, кроме начальника, несли тяжелые заплечные мешки, но их спины не гнулись под тяжелым грузом. Дружине селища Первач не раз приходилось делать немалые пробежки с мешками, набитыми камнями. Фертин гонял их почище любого сотника из Холмов — утро обычно начиналось с маленького сражения в овраге перед воротами селища, с подъема до завтрака продолжалась рубка на мечах и секирах, после легкого перекуса — рукопашный бой, а перед обедом — три лиги туда, три лиги обратно. Еще лет пять назад Фертин насилу уговорил сход селища освободить дружину от работы в полях — только охота и война. А сражаться приходилось постоянно. Оборотни всё чаще и чаще сворачивали со своей тропы в сторону селища, пытаясь выловить припозднившихся землепашцев, а несколько раз даже пытались вломиться в ворота.

Дороги действительно почти не было, была узкая тропа, начало которой заросло мелким кустарником так, что его невозможно было бы заметить, если бы не каменный столб, вытесанный из цельного булыжника. Изображение меча, выбитое в камне, указывало направление, а сразу за кустами тропа резко уходила вверх, и начался подъем, который казался бесконечным…

А Корень рассказал Фертину не всё, что было ему известно… На самом деле он мог бы подобрать ключик к скале, к прямому и легкому подземному пути. Никакой тропы через горы на карте, которую простодушный Миня вытаскивал из его сундука, на самом деле не было, да и сама карта не была столь древней, как он говорил… Тропу он разглядел, поднявшись над горами, оторвавшись от тела, даже не разглядел, а просто откуда-то пришло знание, что она есть. И еще он знал, что Фертин со своей крохотной дружиной отправился в путь вовсе не по собственной прихоти, а исполняя свое предназначение, о котором пока не знал.

Корень не думал о том, что скажет ему Фертин, когда вернется, если он, конечно, вернется, и ему не было важно, как будут оценены его собственные дела памятью тех, кто переживет эту войну, если ее вообще кто-то переживет. Ему открылось не только предназначение, назначенное эллору Фертину Дронту, старосте Фертину, единственному другу ведуна Корня… Ему открылось и его собственное предназначение… Когда стемнело, он повесил на плечо свою драную котомку, в которой было немного сухарей, бутыль с родниковой водой, несколько баночек со снадобьями, поддерживающими силы, и отправился к проклятым воротам… Корень знал, что с войском лорда идет несколько неслабых ведунов, и они вполне могут сами подобрать ключ к скале, и тогда никто и ничто не сможет удержать их от соблазна двинуться коротким путем, и никто не поверит в истинность его духовного зрения. Служители назовут его осквернителем Имени Творца, ведуны — старым шарлатаном, который лезет не в свое дело и вообще выжил из ума. А он уже прошел тот путь вместе с ними, с лордом, ведунами и той ехидной ведуньей, которая так похожа на его Лану, со всем войском, которое длинной могучей змеей целую ночь втягивалось в тесный проход, как в черную пасть чудовища. А потом он увидел, как все они мгновенно и без мучений погибли… Мгновенно и без мучений, потому что враг боялся их и предпочел обойтись без того, чтобы насладиться всплесками горя, боли и страха, чтобы быстрее, чтобы вернее…

Скала, подчинившись его голосу, раздвинулась, и он вошел во тьму, не зажигая огня. Ему незачем было видеть — ход был прямым, как полет стрелы, и не было нужды идти слишком далеко. Черный заговор начал действовать с того момента, как он открыл ворота, превратившиеся в ловушку для всякого, кто в них войдет. Но войти в них можно было только однажды, и он это уже сделал, и он был последним… Предстояло провести двое суток в одиночестве, а потом эти своды обрушатся, и нужно не упустить этот момент. Он мог странствовать вне тела всё это время, напоследок отпущенное ему судьбой, но когда камни начнут сотрясаться, нужно было вернуться — если будет раздавлено лишь его костлявое никчемное тело, а душа в это время окажется Не Здесь, он лишит себя смерти, без которой и сама жизнь не имеет смысла и продолжения…

Глава 9

Покуда среди рассеянного света не прозвучало Слово, не было ни единого Закона, дающего причине следствие, не было Воли, заменяющей этот Закон… Была лишь первородная глина и великое Одиночество…

Откровение. Книга 1. Храма Пальмеры

— Я не опоздал? — Дриз-Мясник окинул небрежным взглядом тесный выступ скалы, торчащий из непроглядной тьмы. Впервые он увидел столько Избранных одновременно. Гейра-Дрянь была такой же голой, как тот камень, на котором она восседала, Траор-Резчик в черном камзоле с красным кружевным воротником лежал у ее ног в небрежной позе, потираясь гладко выбритой щекой о ее ляжку, Треш-Кузнец угрюмо стоял рядом с ним, одетый в какую-то рвань, прикрытую засаленным передником, Хомрик-Писарь сидел в кресле, которое прихватил из своего уютного замка, и отхлебывал какое-то вонючее пойло из огромной кружки, Хач-Кабатчик, не успевший второпях снять полотенце с левой руки, ошалело озирался по сторонам — видимо, его вытащили сюда прямо из-за стойки, Щарап-Гадалка перебирала старушечьими пальцами четки из человеческих черепов и что-то бормотала.

— Без тебя не начинаем, — дружелюбно отозвался Резчик, приподнимаясь на локте. — Ты у нас теперь герой, ты у нас теперь заступник… Великолепный только тебя в пример и ставит.

— Да где же он?! — вдруг подал голос Кузнец. — У меня там работа стоит, а я тута прохлаждаюсь.

— Великолепному виднее, где ты больше нужен, в своей вонючей кузнице или пред его очами! — свирепо пропищал Хомрик. — Будем ждать хоть до посинения!

— Нос у тебя уже синий, — успокоила его Гейра, набивая каким-то зельем длинную трубку, которая упала к ней в руки откуда-то сверху.

— Не шпорьте, братья и сештры, — прошамкала старуха Щарап. — А то гошподин расшердитша…

— Он и так сердит, клянусь морской девой Хлоей, — заметил Кабатчик. — Почти всех моих лохматиков перебили. Всё по милости вот этого! — Он наставил палец на Дриза.

— А давайте ему отрежем ногу, — предложил Хомрик, потирая ладони.

— Ти-хо… — предостерегающе прошептал Траор, бесшумно вставая и делая шаг в сторону от Гейры.

Великолепный, воплощенный в Сиятельном Морохе, любил появляться эффектно и неожиданно, но Траор обладал исключительным чутьем на его приближение. Вот и сейчас, когда скала, на которой расположилась вся команда, раскололась прямо посередине, из разлома полыхнуло гудящее пламя, среди всполохов которого возник их господин в мантии огненного цвета, Резчик уже стоял прямой как струна, уставив на него преданный взор.

— Я рад, мои хорошие, что вы не отвергли мое приглашение, — бесцветным голосом сказал Морох, от которого всем почему-то стало нехорошо. — Я не стал бы вас беспокоить, отрывать от дел, но так уж случилось, что наше общее дело, ради которого мы все живем, которому отдаем все силы — оно в опасности, в большой опасности… Коварство Небесного Тирана не знает границ, и, надо сказать, его выкормыши там, на земле, по его наущению хотят разрушить плоды наших многолетних трудов, и ваших, и моих трудов… Свобода дорого стоит, и еще дороже стоит свобода творчества. На моей памяти немало Избранных, как и вы, считавших себя бессмертными, погибли в борьбе за это… — Великолепный достал из-за пазухи небольшой камень иссиня-черного цвета. — Вот во что они превратили Эрлоха-Воителя, с которым мы долгие годы рука об руку сражались за то, чтобы нам, детям этого мира, было дано право этим нашим миром распоряжаться самим, без подсказок и наставлений… Немало крови он пролил и своей, и чужой, и вот чем дело кончилось — его уже не вернуть. Здесь еще немало камней, которые когда-то были героями, так что иной раз поостерегитесь пинать булыжничек, попавший вам под ноги… Да… К чему я это… Так вот, дорогие мои: если мы и на этот раз потерпим поражение, вас ждет такая же судьба…

Морох с размаху швырнул камень себе под ноги, и тот бесшумно распался на несколько дымящихся осколков.

— Сынок, — обернулся он к Дризу. — Не носи в моем присутствии эту корону, носи что-нибудь попроще. Или ничего не носи… Вон Гейра знает, как мне нравится…

— Повелитель! — воскликнул Хач. — Почему вы доверили этому олуху вести войну? Он уже отдал всех моих оборотней на растерзание! Он и меченосцев погубит.

— Мне всё равно, Кабатчик, — успокоил его Морох. — Мне не нужны ни оборотни, ни меченосцы, ни даже крылатые химеры. Мне даже вы все не очень-то нужны, как и я не очень-то нужен вам. Мы друг другу не нужны, мы друг другу полезны. И у нас общий враг. Если он не будет уничтожен, вы погибнете, а я уйду. Я когда-нибудь вернусь, а вот вас больше никогда не будет, как нет несчастного Эрлоха, который стоил всех вас вместе взятых. — Он вновь обратился к Дризу: — А теперь рассказывай, до чего довоевался.

Дриз-Мясник, послушно стянув с головы корону, начал докладывать:

— Мертвяки эти — дерьмо они, а не воины! Слов не понимают, побоев не боятся… И невозможно одному командовать тысячами, до всех не докричишься. Одно в них хорошо — себя не жалеют и врага не щадят.

— Стоп! — прервал его Морох. — Про меченосцев своих я и сам всё знаю. Ты про себя расскажи.

— Я делаю всё, что могу. И даже больше, — твердо сказал Дриз, глядя Мороху прямо в глаза.

На самом деле мертвяки ему нравились. Едва он оказался там, в Пальмере, как из соседних сугробов поднялось несколько меченосцев. Они подхватили его и стремительно понесли туда, где уже несколько недель происходила битва. Он уже знал, что его воинство осаждает сразу два замка. Меченосцы лезли на стены, а навстречу им летели огненные стрелы, лилась кипящая смола, падали камни. Так могло продолжаться долго — до самой весны, а это было равносильно поражению — в тепле мертвые тела его воинов начали бы гнить, вонять и разваливаться. Дриз приказал снять осаду с Прибрежного замка и двинулся всем войском к Скальному, за стенами которого укрылись почти все беженцы из селищ, все мальчишки, которые еще не стали воинами, и сама королева со своим двором. Дризу было ясно одно: если падет Скальный замок, воинам, которые засели в Прибрежном, некого будет защищать, и они захотят только одного — смерти, за которой придут к нему сами.

Но проклятый Хомрик всё испортил… Он, оказывается, уже давно расшатывал стены Прибрежного замка и держал это в тайне ото всех — готовил сюрприз Великолепному. Стены рухнули, когда осаждавшее замок воинство было уже в сотне лиг — Дриз собирал все силы воедино. Но и тех, кто долгие недели сидел в осаде, в замке уже не было. Они ушли за день до разрушения — то ли почуяв что-то, то ли кто-то их предупредил об опасности. Дриз узнал об этом только после того, как небольшой отряд верхом на оленях атаковал его армию посреди снежной равнины. Пальмерцы забросали меченосцев какими-то огненными шарами и промчались вдоль строя, размахивая огромным рыжим знаменем с золотым солнечным диском.

Его послушное воинство сразу же перестало быть послушным. Меченосцы бросились в погоню, не обращая никакого внимания на его команды. Трое суток без единой остановки они бегом мчались точно по следу врагов, рассчитывая, видимо, что олени рано или поздно выдохнутся. Рыжее знамя то и дело мелькало где-то вдали, как бы дразня преследователей… А потом след уперся в запертые ворота Скального замка. И пока они кружили среди снегов, туда же пробилось всё войско, защищавшее Прибрежный замок. Еще сутки Дриз вразумлял собственное воинство, тыча в лица горящим факелом, и наконец-то остановил бессмысленный штурм. Сейчас, когда он стоял перед Великолепным, меченосцы вырубали все рощи в окрестностях замка и строили осадные башни…

Казалось, Морох прочел в его глазах всё, что он хотел сказать.

— Найди себе слуг среди людей, — посоветовал Великолепный. — Все Избранные так делают. Вон у Гейры их несколько сотен. Многие из них не ведают, что творят, но ведь творят же.

— Мне уже некогда этим заниматься, господин, — отозвался Дриз. — Если войско этого проклятого Бранборга задержится еще на пару недель, я возьму замок и уничтожу всех, кто скрывается там от твоего гнева, Великий.

— Не Великий, а Великолепный, — поправил его Морох, и в этот момент скалу слегка тряхнуло. — Что такое? — спросил он, слегка поморщившись.

Гейра и Траор одновременно шагнули к нему, но Резчик успел сказать первым:

— Это значит, что войско Холмов задержится навсегда. Они вошли в Лабиринт и теперь уже не выйдут оттуда.

— Это мы сделали! — тут же добавила Гейра и подмигнула Дризу.

Морох закрыл глаза, и волосы на его голове начали извиваться. Он стоял неподвижно, и никто из присутствующих тоже не смел шелохнуться.

— Я не слышу стонов, — вдруг сказал он. — Волна боли и страха уже должна была докатиться сюда.

— Их смерть была слишком легкой и быстрой, — предположил Резчик.

— Не ошибись… — Слова Великолепного плавно перетекли в шипение, и он, обернувшись длинной пятнистой змеей, скользнул в трещину, из которой появился. Камни сдвинулись за ним, и трещина мгновенно зарубцевалась.

Первой опомнилась Гадалка-Щарап. Она скинула с себя пестрый платок, закрывавший пол-лица, ухмыльнулась, выставляя напоказ желтые кривые зубы, и беззлобно предложила:

— А мошет, кому погадать?

Все тут же отшатнулись от нее — гадания Щарап сбывались всегда. А когда-то давно она, по слухам, гадала самому Эрлоху-Воителю, Эрлоху Незваному…

С одной стороны возвышалась отвесная скала, а с другой чернела пропасть, в которую никто не решался заглядывать. На второй день горы затряслись, и на тропу обрушилось несколько огромных камней. Тогда двое, пытаясь увернуться от них, сорвались вниз. На пятый день соскользнул вниз еще один. После этого Фертин приказал всем обвязаться одной веревкой, это спасло жизнь троим, но едва не погубило всех — спуск оказался труднее и опаснее подъема. На седьмой день они вышли к пологому склону, поросшему низкорослыми елями, а на восьмой добрались до долины.

На карте, которую передал им Корень, почему-то был обозначен и Скальный замок, до которого было не более дюжины лиг. Фертин не переборол бы в себе желания двинуться туда немедленно, хотя и понимал, что неплохо было бы и отдохнуть, но Миня, который, как всегда, топал впереди всех, вдруг куда-то провалился. Шел он себе, и вдруг раз — и нету. Обступив яму, в которую он угодил, дружинники ничего, кроме темноты не увидели, не услышали они ни криков, ни стонов, из чего сделали вывод, что яма очень глубокая, а Миню уже всё равно не спасешь. Но Фертин велел сбросить вниз конец веревки и сам спустился вниз, наказав ждать его, пока не досчитают до тысячи, а если он до тех пор не вернется, лезть за ним.

Они отмотали локтей двадцать веревки, но яма оказалась вовсе не так глубока, как показалось вначале. Фертин спустился не больше чем локтя на четыре, и подошвы его сапог уже коснулись пола. Яма казалась глубокой и темной лишь потому, что ее стены были выложены из черного камня. Прямо перед собой он увидел неплотно прикрытую дверь, из-за которой сочился неяркий красноватый свет. Он толкнул ее, и она беззвучно распахнулась. Комната, которую он увидел, напоминала жилище ведуна — на столе возле открытой книги и двух человеческих черепов лежало несколько хрустальных шариков, светящихся изнутри, — они-то и освещали полки, заваленные свитками, заставленные какими-то сосудами из бронзы и стекла, стены, выложенные из аккуратно обтесанных камней, невысокий арочный свод, очаг и аккуратную поленницу дубовых чурок. В противоположной стене была еще одна дверь, она была открыта, и оттуда раздавался шелест, треск и чьи-то шаги. Фертин тут же схватился за меч, но оттуда показался Миня. Оказывается, он не стал кричать лишь потому, что торопился посмотреть, что же там за дверью…

— Растопи очаг, греться будем, — распорядился Фертин и уселся за стол.

Книга, которая лежала перед ним, была еще не написана. Под тяжелым переплетом скрывались совершенно чистые страницы. Он взял в руку светящийся шарик, и тот вспыхнул ярче. Потом он услышал чирканье огненного камня, треск горящей бересты и решил сперва немного погреться, а потом уже получше рассмотреть свои находки. Он надеялся открыть здесь такие секреты ведовства, что и Корню не снились… Дрова занялись быстро. Фертин сел у очага на волчью шкуру и увидел скрученный кусок бересты, валявшийся прямо у его ног. Он поднял его, развернул и неожиданно увидел там знака письма: «Следи за камнем, падающим вверх, смотри на небо — под ноги гляди. Не наступи на алую звезду, она пока ни в чем не виновата. Быть выше прочих, но не выше всех, совсем не страшно, если впереди толпа кликуш, накликавших беду, кровавый свет распятого заката. Не важно, кто ты, если ты живешь, не зная, что случится через день, идешь по жизни, как течет вода, сдвигая камни, впитываясь в почву. За дверью мира вызревает ложь, ползет сквозняк великих перемен. Дороги к славе, власти иногда становятся прямее и короче…»

— Мудрено, но красиво… — высказался Миня, и Фертин только тогда заметил, что читает вслух.

— Не твоего ума дело! — поставил его на место эллор. — Иди-ка лучше остальных сюда позови, тоже пусть погреются.

Миня послушно замолчал и пошел на выход, а Фертин вновь перечитал свиток. Там было написано еще что-то, но, видимо, часть бересты уже пошла на растопку, и продолжение было оборвано. Вдруг у него возникло желание задержаться на недельку в этом убежище и порыться в свитках, но он отогнал от себя эту мысль — если он опоздает, вся слава достанется другим, а про него потом будут болтать, что в норе отсиделся.

Если верить карте, которую вручил ему Корень, чтобы дойти до Скального замка, нужно было идти налево, не теряя из виду вершины гор. Тот эллор из Пальмеры, которому Фертин целый день надоедал своими расспросами так ему и не рассказал почти ничего о той стране, где придется воевать, а всё больше говорил о меченосцах и о том, как с ними надо воевать, чего они боятся, что приводит их в ярость, как лучше рубануть, чтобы башка отлетела. А обо всём остальном — сколько народу там живет, есть ли свободные земли, как они вообще туда попали, с кем, кроме меченосцев, воевать приходилось — Гордог или молчал, или отвечал так, как будто перед ним не друг и союзник, а какой-нибудь вражеский шпион. Сказал только, что правит ими королева, а Скальный замок — огромный и высечен прямо из скалы, так что его стены никаким тараном не разбить…

Вдруг за его спиной раздалось осторожное покашливание, Фертин оглянулся и даже вздрогнул от неожиданности — перед ним стоял тощий кавалер в черном камзоле, расшитом красными кружевами. Шляпа со странными широкими полями была сдвинута набок и бросала тень на его лицо, только в глазах мерцали странные тусклые отблески.

— Не волнуйтесь, благородный эллор, — приветливо сказал незнакомец. — Вы же видите, я здесь один и почти без оружия. — Он слегка покосился на свой клинок, который по длине не уступал мечу, но был тонок, как тростинка.

— Ты кто? — спросил Фертин. Чем дальше, тем больше незнакомец был ему подозрителен. Тому, что он был одет не по сезону, еще можно было найти оправдание, но как он прошел сюда и как при этом не замерз… То, что дело нечисто, было ясно, но… Фертин стремительно выхватил меч, и сталь, со свистом рассекая воздух, обрушилась на вражину, но его на месте уже не оказалось.

— Может, всё-таки поговорим… — Кто-то похлопал его по спине.

Фертин, не оглядываясь, с разворота ткнул мечом и на этот раз попал. Сталь вошла в мягкую плоть, он дернул за рукоять, но клинок обратно не вышел, а враг его как ни в чем не бывало стоял напротив и смотрел на него с укоризной.

— Мне кажется, вы поступаете не совсем честно. — Нелюдь, кряхтя, потянул из себя лезвие, причем вид у него был такой, как будто он вытаскивает занозу. — Если вы хотите со мной сразиться, давайте как-нибудь на досуге. Но зачем вам умирать, так и не узнав, что я вам предложу. И сделать-то надо сущую безделицу… — И вдруг он заорал: — Ведь ты же хочешь стать лордом! Одно дельце — и ты сможешь выбрать себе любой Холм, два Холма, три! Твои теперешние приятели не дадут тебе ничего. — Он наконец-то вытащил меч и отшвырнул его в сторону.

В этот момент, заслышав подозрительные вопли, вернулся Миня и увидел, что какой-то нехороший человек смеет кричать на его господина. Схватить что-нибудь из оружия он не успел, и в руках его оказалась резная дубовая фигура, изображающая доброго старичка. Весу в ней было не меньше двух пудов, и, даже крякнув от удовольствия, Миня приложил ею незваного гостя прямо по голове, так что странная шляпа слетела с него, обнажив розовую лысину. Схватившись за голову и вопя так, как будто его уже убили, он рванулся с места к каменной стенке, в проем между двумя стеллажами. Казалось, сейчас он разнесет свою голову окончательно, но стена поглотила незнакомца, чавкнув, как болотная жижа. Фертин поднял свой меч и бросился вдогонку. Стена расступилась перед ним, и он оказался в каком-то темном коридоре. Впереди были слышны удаляющиеся вопли нелюдя, а каменная кладка сзади вновь чавкнула.

— Кто здесь? — Фертин выставил вперед меч.

— Да я это! Я! Миня!

Фертин протянул вперед руку и нащупал что-то твердое.

— Да это деревяшка та! — пояснил Миня из темноты. — Я дедка того прихватил, а то я видел — этого гада меч не берет.

Фертин подошел к стене и ткнул в нее кулаком. Камень как камень… Впускать их обратно, видимо, никто не собирался.

— Он уже почти готов был! Я его почти уговорил, и тут этот невежа влез, — Резчик жаловался на жизнь, держась за голову и слегка постанывая.

Он опять по старой привычке забрался в замок Писаря, прикинув, что того не должно быть дома. Хомрика действительно не было, но зато он застал там Гейру.

— Так, значит, они всё-таки прошли… — Она смотрела на Резчика в упор, но, казалось, не видела его.

— Да их там и было-то не больше сотни. Остальных, может, и раздавило. Я бы и этих перебил во славу Великолепного, но какой-то придурок из землепашцев огрел меня статуей Воплощенного Мороха, а это больно…

— Значит, они проникли в убежище…

— Я расставил для них ловушку. Они должны были найти свиток с заклинанием и прочесть его. Там было такое чудное заклинание — всегда действовало, кого угодно ломало. А эти оказались либо тупые, либо нелюбопытные — то ли не поняли ничего, то ли вообще не прочли. И идола, наверное, попортили об мою бедную голову. Жалко — три дня вырезал для лесных варваров, чтоб поклонялись… Кстати, радость моя, у тебя не осталось той славной мази, которую тебе Щарап отвалила, когда тебя та девка кочергой поцарапала, она бы мне сейчас на пользу пошла. Дай маленько, а то дурно мне что-то, считай, от самого Великолепного муку принимаю, само-то не скоро пройдет…

— Мазь-то у меня еще есть, только, я думаю, Щарап теперь не скоро расщедрится, — с улыбкой ответила Гейра. — А времена сейчас трудные, мне и самой может пригодиться. А ты бы шел отсюда, а то скоро должен Хомрик вернуться. У меня с ним дела есть, а тебе от него точно достанется — он у Великолепного теперь в милости. Уходи, он же — придурок, может и изувечить — никакая Щарап не заврачует…

Глава 10

Престол Пальмеры старшая дочь королевы наследует, если детство и юность она провела в уединении, общаясь лишь с достойными учителями, и не знает имени своего отца. Любой благородный эллор или человек прочего звания, претендующий на роль отца наследницы, подлежит немедленной казни.

Закон Пальмеры

Сама королева Элис собиралась выйти на стену, хотя полдюжины ведунов и трое Служителей уговаривали ее поберечь себя, потому как доблестные воины, обороняющие этот неприступный замок, способны защитить ее от несметных орд меченосцев, но никак не от студеного ветра, который может стать причиной лихорадки и прочих недугов. За всё время осады она так ни разу и не видела врагов, захвативших ее страну, но теперь, когда штурм, продолжавшийся непрерывно уже несколько недель, почему-то прекратился, она заставила себя взглянуть на них, и решение ее было непреклонно.

Стройные ряды меченосцев неподвижно стояли на безопасном расстоянии от стен уже третий день, с тех самых пор, как в ворота прорвались остатки гарнизона Прибрежного замка и отряд Служителей, приплывших с юга на кораблях. Настоящая зима только начиналась, обычно в эту пору меченосцы только-только появлялись, и невозможно было поверить в то, что они уже собираются отступить.

— Моя королева, — говорил ей юный паж Камил, который в последнее время пользовался ее особым расположением, — может быть, вы хотя бы наденете еще одну телогрейку и повяжете вот этот пуховый шарфик, который мы связали вместе с фрейлиной Лилой.

— Ты хочешь загнать меня в меховую могилу, проказник… — Королева щелкнула его по носу и пошла к выходу из тронного зала, посчитав, что уделила своему любимцу достаточно внимания. На сегодня…

Тронный зал и ее опочивальня были единственными покоями во всём замке, которые еще не были переполнены людьми. В замке было уже втрое больше народу, чем он, казалось, мог вместить. В кельях, рассчитанных на одного человека, ютились целые семьи, а в просторных трапезных и галереях все полы были застланы шкурами и сплошь завалены спящими. Люди, даже те, кто не был обязан дежурить на стенах, предпочитали спать днем — ночью было страшнее, тем более сейчас, во время странного затишья, которое настало неожиданно и могло так же неожиданно кончиться.

У выхода из зала ее встретили Халл Веллет, благородный эллор, которого Элл Гордог, Хранитель Ворот, оставил вместо себя, отправившись за помощью в южные Холмы, и еще этот странный Служитель с варварским именем Нау, который пришел на зов Гордога и уже, по его собственным словам, спас от гибели защитников Прибрежного замка. Элис мельком подумала, что после нашествия надо будет посмотреть, вправду ли он разрушен, а уж потом мы решим, так ли уж была неоценима помощь пришельцев. Это Элл Гордог настоял на том, что необходимо обратиться за подмогой к потомкам проклятых родов, и даже потребовал, чтобы она сняла проклятье, наложенное на них Сиятельной Пальмерой. А теперь этот Служитель хочет еще и какого-то обряда, без которого проклятие так и остается проклятием… Но с этим не стоит торопиться… Главное — пережить зиму, а там видно будет.

— Сиятельная Элис, будет ли позволено нам, вашим скромным слугам, сопровождать вас во время осмотра укреплений? — спросил Веллет, кланяясь по всем правилам придворного этикета. А странный Служитель, стоявший чуть позади со своими оттопыренными губами и бешеными глазами, едва ей кивнул и как-то кисло улыбнулся.

— Я надеюсь, эти нелюди не начнут штурма в ближайшее время? — спросила его королева, чтобы поддержать разговор.

— О, моя королева! Пока они дойдут до стен, вы не раз успеете укрыться в безопасном месте, — успокоил ее Халл. — Нам нечего опасаться… Враг могуч, но и у нас достаточно сил, чтобы выстоять, пока весна не изгонит его из вашей страны.

Он взял ее под руку, и они неторопливо двинулись вперед по длинной галерее, ведущей из королевских палат через крытый акведук прямо на стены. В самом начале осады Веллет предлагал разобрать его в целях безопасности, но Элис заявила, что это может пагубно сказаться на боевом духе защитников замка. Придворный летописец, глядя на их спины, обмакнул перо в чернильницу и сделал в толстом фолианте очередную запись: «9-го дня месяца Студня сразу по полудне Сиятельная Элис, королева Пальмеры, отправилась в сопровождении военачальников и свиты осматривать укрепления Скального замка. Третий день затишья».

Несмотря на то, что штурм прекратился, со стен никто не уходил. Седые воины, пережившие прошлое нашествие, кланялись своей королеве, но их было немного. Больше было мальчишек, которые годились только на то, чтобы швырять вниз раскаленные камни и поливать врагов кипящей смолой. Правда, по словам Веллета, чем дальше, тем лучше это у них получалось, но всё равно на мгновение королеве стало страшно. К тому же в этот момент, проходя мимо узкой бойницы, она увидела меченосцев. До них было четыре сотни локтей, они стояли неподвижно частоколом в сотни рядов, и именно их неподвижность показалась королеве ужаснее всего.

— Веллет! — почти вскрикнула она. — Сколько их там?

— Пока они стоят, мы посчитали почти точно — двенадцать с половиной тысяч, но это еще не всё. Взгляните. — Он жестом пригласил королеву приблизиться к стене и взглянуть на ров, окружающий замок.

Зрелище было ужасное, но успокаивающее: ров был наполовину завален кусками обугленных тел, тусклыми обломками доспехов, лоскутами серых саванов.

— Чем раньше они начнут штурм, тем быстрее мы их перебьем, — сказал Веллет, заметив, как королева рассматривает поверженных врагов. — Наверное, тот, кто послал их, понял это. Может быть, на этот раз они и уйдут пораньше…

— Не надейтесь! — вдруг резко сказал Нау. — Не надейтесь, что они уйдут, и не надейтесь, что, пока они стоят, там ничего не происходит. Тот, кто их послал, никогда не отступает, а эти мертвяки ему нисколько не дороги. Он отдал бы их до последнего, если бы не нашел иного способа достать нас…

— Но-о! — собрался возмутиться Веллет, только Нау не позволил ему вставить более ни слова:

— Веллет, мы не отсидимся за стенами! Мы все погибнем, если не узнаем, что они задумали. Те, что осаждали Прибрежный замок, тоже здесь, и они пришли сюда не затем, чтобы красоваться перед нами. Веллет, не надо обманывать самого себя и свою королеву.

Элис слушала его, постепенно бледнея, она глядела то на Веллета, то на странного Служителя из-за гор, то на меченосцев, продолжавших неподвижно стоять так далеко и так близко.

— Творец защитит нас! Мне наши Служители сказали! — вдруг выкрикнула она, на ее глаза навернулись слезы, и она собрала всю свою волю, только чтобы не расплакаться на глазах у своих подданных.

— Творец не раздает милостыни, — ответил ей Нау спокойно и твердо. — А милость Его достается лишь тому, кто заслужил ее своими трудами и доблестью.

Королева вдруг откинула назад меховую головную накидку, и ледяной ветер подхватил ее светлые волосы, опоясанные лишь диадемой из какого-то серебристого тяжелого металла. Ей вдруг показалось, что она слишком нелепо выглядит в этой горе мехов, и негоже появляться перед подданными в таком виде — знаки королевского достоинства всегда должны быть видны всем, кто видит ее. Почему-то Служитель с варварским именем уже не казался ей таким уродливым. В дерзких словах его она почувствовала какую-то силу, которой не ощущала в себе, и это ее задело.

— Служитель! Я прикажу тебе сделать то, что ты задумал. Но я должна знать о твоих планах всё, что могу понять. — Она резко повернулась и направилась в сторону своих покоев, на ходу сбросив с себя тяжелую шубу, которая мешала ей идти.

Халл Веллет сделал шаг к Нау и сказал сквозь зубы:

— Я узнаю, не сочла ли королева себя оскорбленной! Если сочла, то берегись! Я не посмотрю, что ты Служитель… — Он бросился догонять Элис.

Стражник у входа в тронный зал остановил его, заявив, что королева не желает ничего, кроме одиночества.

Ее затворничество продолжалось остаток дня, ночь, весь следующий день. Меченосцы за стенами по-прежнему не шевелились. Кто-то из Служителей, прибывших с Нау, заметил, что их строй напоминает кладбище степных варваров, которые имеют обычай закапывать своих мертвецов в землю и вкапывать на месте захоронения заостренное сверху дубовое бревно. Когда стемнело, Нау решил с двумя дюжинами своих воинов сделать вылазку, чтоб хотя бы посмотреть, не примерзли ли меченосцы, и, может быть, узнать, кто их ведет. Точнее — кто сдерживает их ярость. Нау вспомнил, как они настигли верхом на оленях вражеские колонны и врубились в их строй. Тогда отрубленная голова меченосца вцепилась зубами в ляжку его оленя и полдня, пока они, уходя от погони, кружили среди снегов, не разжимала челюстей, при этом ее глаза без зрачков сверкали невиданной злобой.

Но несколько подростков, охраняющих ворота изнутри, преградили им путь, сказав, что Веллет приказал прекратить все вылазки и никого не выпускать из замка. А когда Нау всё-таки протянул руку к засову, они обнажили мечи и приставили острия к его горлу. Пришлось искать Веллета, а когда он обнаружил его на западной стене, тот устало посмотрел на Служителя и негромко сказал:

— Мне приказала королева, а я приказал страже. Хочешь выйти — иди к Сиятельной Элис. Только она к себе никого не пускает…

Через мгновение Нау почти бежал в сторону королевских покоев, приказав своим воинам ожидать его неподалеку от ворот. Неожиданно для себя он обнаружил, что стражников, перекрывающих копьями вход к королеве, на месте нет. То есть стражники-то были, но они стояли чуть поодаль и не обратили на него никакого внимания, а если и обратили, то не подали виду. Постояв в нерешительности перед высокой обитой бархатом дверью, он всё-таки толкнул ее и шагнул вовнутрь.

— И грубый иноземец вошел без стука в покои королевы, — сказала она тоном лицедейки, играющей драму масок. — Но гнев ее иссяк, но страх ее рассеян…

— Королева, я пришел узнать, почему вы запретили выпускать нас из замка.

— Ничего подобного — я только приказала не открывать ворот. Да и что там делать? Меченосцы уже, наверное, примерзли, стоят как идолы кадаров.

— Какие идолы? — насторожился Нау.

— Идолы кадаров, — пояснила королева. — Когда Сиятельная Пальмера привела сюда свой народ, здесь жили кадары, дикий народец, который поклонялся идолам.

— А где они сейчас? — Нау чувствовал, что к нему приходит догадка, и ему стало от нее не по себе.

— Их и тогда было немного. Почему-то их женщины предпочитали наших мужчин, а их мужчины наших женщин… Вскоре мы стали одним народом, а их язык теперь забыт. Единственная память о них — узкоглазость некоторых моих подданных.

— И никто больше не поклоняется идолам? — Он отогнал от себя недавнее беспокойство, но оно не исчезло, а лишь затаилось.

— Народа кадаров не стало, но осталась секта кадаров. Но им никто не мешает верить, во что они хотят.

— И они в замке?!

— Эти стены укрыли всех, кого не настигли меченосцы! Я не знаю, есть ли среди них кадары. — Элис почувствовала, что собеседника что-то беспокоит, и его волнение передалось ей.

— Тогда я, пожалуй, догадываюсь, чего ждут меченосцы… Не они — их хозяева ожидают, когда перед ними откроются ворота! — Он сделал шаг к королеве, и что-то в его пронзительном взгляде заставило ее отшатнуться и прикрыть лицо рукой. — Прикажите их немедленно схватить! Ложная вера может заставить их впустить сюда врага.

— Их никто не знает в лицо, — ответила Элис спокойно и твердо. — У жителей Пальмеры никто не спрашивает, кто они — почитатели Творца, кадары, огнепоклонники или те, кому всё равно. Заповеди лорда Карола Безутешного запрещают преследовать людей за их веру. Если обвинить во всём кадаров, воины могут перебить всех, чей прищур покажется им не таким. Кроме резни, мы ничего не добьемся.

Слова королевы удивили Нау. До этого момента ему казалось, что перед ним не очень умная тетка, привыкшая к власти и уюту. Но теперь ему оставалось только признать, что она права, а он поторопился.

— Королева, прикажите хотя бы усилить охрану ворот. — Теперь в его голосе было куда больше почтения. — Там стоит две дюжины мальчишек, которые пока годятся лишь на то, чтобы лить кипяток со стен…

Она хотела что-то ответить, но из-за двери раздался какой-то шум, потом топот, а потом створки раздвинулись, и в тронный зал ввалился паж Камил.

— Моя королева! — крикнул он. — Веллет сказал, чтобы вы немедленно уходили в верхний замок. У главных ворот идет бой! Кто-то напал на охрану.

Нау стоял почти вплотную к королеве и увидел, как расширились ее зрачки, а сама она начала медленно оседать на пол. Он подхватил ее одной рукой, а другой дотянулся до пажа и, взяв его за пуговицу, сказал:

— Отнеси ее, мальчик. Но не запирайте ворот, пока не увидите перед ними меченосцев.

Скальный замок был опоясан двойной стеной. Враг, которому удалось бы ворваться в ворота, вновь натыкался на стену, еще более высокую и неприступную. Не было сомнений, что сбылись худшие предположения — кадары открыли ворота, и теперь меченосцы ломятся в них, если уже не прорвались вовнутрь.

Нау стремительно вылетел из королевских покоев, побежал по акведуку, ведущему на стену, махнул рукой дружине, терпеливо ожидавшей его внизу, приказывая немедленно бежать в сторону ворот. Навстречу ему двигалась толпа, которая постепенно густела — женщины, дети и старики, впрочем, стариков почти не было. Он понял, что кто-то уже направил их спасаться за внутренние стены, и кто-то уже сражается, защищая ворота. Иначе сейчас уже шла бы резня. Вскоре толпы беженцев иссякли, он явственно услышал шум битвы и прибавил шагу. Теперь навстречу несли раненых и убитых… Бой пока шел прямо под аркой ворот. Сотня пожилых воинов сдерживала натиск меченосцев, Халл Веллет что-то кричал, размахивая мечом перед толпой юнцов, видимо, требуя, чтобы они немедленно ушли, а то верхний замок некому будет оборонять. Воины из Холм-Гота стояли плотным строем в двух дюжинах локтей от ворот и внимательно наблюдали за ходом схватки. Нау подскочил к ним и громко рявкнул:

— Почему не в бою?

— Веллет не велел пока, — ответил ему тот, что оказался поближе. — Говорит, мои, мол, устанут — тогда и вы.

И тут же волна меченосцев начала выдавливать пальмерских воинов из арки ворот, а несколько мертвяков прорвалось вовнутрь. Дружинники Храма бросились в бой, не дожидаясь команды, и Нау на мгновение оказался в задних рядах. Глянув одним глазом, как его воины крошат прорвавшихся врагов, он помчался наперерез двум меченосцам, которым удалось пробиться дальше других. Коротким стремительным ударом меча он снес голову одному, пригнулся, пропуская над головой матовый клинок второго, и рубанул его так, что верхняя часть туловища отделилась от ног. Безголовое тело первого продолжало слепо размахивать мечом, а две половинки второго поползли друг к другу. Тогда Нау несколькими быстрыми ударами искромсал обрубки и лишь после этого бросился в общую свалку. Краем глаза он успел заметить, что Веллету всё-таки удалось отправить юнцов вслед за беженцами, а его дружинники отошли от ворот, уступив место Служителям. С надвратной башни на меченосцев полился жидкий огонь, их задние ряды дрогнули и отступили на несколько локтей. Этих нескольких мгновений хватило для того, чтобы воины из Холм-Гота отбросили за ворота тех меченосцев, что двигались впереди. На них обрушился второй поток огня, и вскоре всё пространство перед башней полыхало.

Передышки хватило лишь на то, чтобы завалить проход обломками створок ворот. Как только смола прогорела, меченосцы вновь двинулись вперед, но на этот раз навстречу им полетели стрелы с пылающими наконечниками — на помощь подоспел небольшой отряд лучников с западной стены. Но враги продолжали двигаться вперед, толкая впереди себя груду поверженных дымящихся тел. На этот раз сам Веллет бросился вперед, увлекая за собой свое воинство. Издыхающие меченосцы, по телам которых они пробирались к наступающей колонне, дергаясь и хрипя, хватали людей за ноги, пытались вцепиться в них зубами. Едва бой возобновился, с башни вновь полился огонь, и масса врагов опять откатилась назад. Тех, что застряли в арке, вскоре перебили, а с башни свесился какой-то юнец и крикнул:

— У нас кончилась смола! Мы уходим!

Нау оглядел своих воинов. Теперь их осталось в живых меньше половины, и почти все были ранены. Из уцелевших пальмерцев большинство тоже едва держалось на ногах, не от ран, так от усталости. Лучники, правда, были целы все, но стрелы у них были на исходе. Веллет, прихрамывая, подошел к Нау, рукавом стирая со лба кровь.

— Все ушли, — сказал он. — И нам пора. Без нас и верхний замок могут не удержать.

Нау кивнул ему, еще раз заглянул в проем ворот, за которым продолжало полыхать пламя, и скомандовал своим отступать… Они двигались медленно. Левой рукой Нау поддерживал Веллета, а правой опирался на меч, как на клюку. Когда они подошли к крутой узкой лестнице без перил, ведущей к воротам верхнего замка, до них донесся топот тысяч ног — меченосцы, дождавшись, когда прогорит смола, раскидали кучу мертвых тел, которыми был завален проход, и ворвались в нижний замок.

Бледные меченосцы пытались вломиться в верхние ворота, но несколько десятков пылающих стрел свалили их с лестницы. На другой день вновь стало тихо. Мертвяки неподвижно стояли на внешней стене и во внутреннем дворе нижнего замка, выбрав места, где их не достали бы стрелы и огненные потоки, которые выплескивали порой пальмерцы. Кто не поместился внутри, остался снаружи — им было всё равно, где стоять. Метательных машин в верхнем замке не было, но зато его стены были гораздо выше.

Из тех, кто не участвовал в схватке у ворот, спаслись почти все, но теснота стала еще более невыносимой, чем раньше. Нау вместе с остатками дружины разместился в погребе, уставленном бочками со смолой и ящиками с черным камнем, который жители Пальмеры жгли в печах вместо дров. А когда наутро от королевы пришел гонец и передал приглашение быть у нее к завтраку, Нау пришлось протискиваться сквозь толпу, заполнившую галереи, постоянно перешагивать через спящих. Служитель вдруг подумал, что если меченосцы не возьмут замок, им может овладеть черный мор, который нередко возникал там, где люди были обречены на тесноту.

Королева расположилась в башне, где раньше размещались почтовые голуби. Туда вела крутая винтовая лестница, а оттуда через четыре узких окна была видна вся округа. Через каждые два витка лестницы стояло по стражнику, и пока Нау поднялся, он насчитал их больше дюжины. Войдя в саму голубятню, он увидел, что, кроме королевы, его там ожидает Веллет, а к тяжелому дубовому креслу, которое вообще непонятно, как сюда протащили, был привязана какая-то девица в изодранной серой хламиде. Рядом с ней стоял небольшой ящик со свитками, какими-то амулетами из кожи и парой человеческих черепов.

Поприветствовав королеву и дружески кивнув Веллету, Нау начал рассматривать связанную девицу, ожидая, что ему скажут.

— Вот это — жрица кадаров, — сказал Веллет, показывая на пленницу. — Мои старички ее вчера еще выловили, когда эти дети Нечистого ворота ломали. Прочих поубивали, а ее вот живую взяли. То ли позабавиться хотели, то ли просто жалко стало — не говорят, но зато хоть спрос с кого-то есть…

— Я слышала, что вы, Служители Храма, умеете обращаться с нечистью, — заметила королева, явно чего-то ожидая от Нау.

Он вынул из-за пояса серебряную монету и приложил пленнице ко лбу. Она даже не вздрогнула и не открыла глаз, хотя было видно, что она в сознании, всё прекрасно слышит и чувствует прикосновения. Тогда Нау отогнул ей веко и начал рассматривать зрачок. Глаз был самый обыкновенный — голубой, человеческий, зрячий.

— Это не нечисть. Они просто сделали то, что велела им их вера. — Нау собрался уже рассказать, на что порой толкают людей ложные представления о мире и чести, но пленница тут же распахнула оба глаза и, говоря как бы сама с собой, произнесла:

— Да! Первая книга, седьмое пророчество: «И явится Великий Када, властитель мира сего и прочих миров властитель, един во множестве тел, облаченных в латы. И всех, кто по доброй воле не последует за ним в царствие его, он возьмет туда силой, милосердствуя и тем, кто лишен веры…» — Она вдруг закашлялась и спросила, уставившись на Веллета: — Дай вина!

Веллет молча взял со стола кубок и влил ей в рот половину его содержимого. Жрица улыбнулась и продолжила: «…и даже тем, кто в невежестве и безверии осквернил лики его мерзким серебром, и тем, кто поклонялся и служил врагу его. И в тот день благостный, когда призовет он к себе всех, земля, сотворенная для мучений, опустеет».

Служитель вынул из сундука книгу, лежавшую сверху, раскрыл ее и увидел, что знаки этого письма ему непонятны и даже в библиотеке Храма он не встречал ничего подобного. И в то же время казалось, что книга совсем новенькая, и знаки на ее листах были выведены так ровно, как ни в одной из книг, которые попадались ему в Холм-Готе. Он сунул книгу под нос пленнице и сурово спросил:

— Откуда это взялось? Кто принес?

Она вновь закрыла глаза, на ее усталом лице образовалась слабая улыбка, и она начала говорить. Нет, она не отвечала на вопрос, она просто негромко говорила сама с собой, и ей было всё равно, слышит ее еще кто-то или нет:

— Приди… Приди ко мне со своим мечом и порази меня в сердце. Великий Када во плоти, выйди вновь из идола, прекрасный и могучий. Мы сделали всё, как ты сказал, и отражения твои приблизились к нам, а многих из наших забрали к себе, в лучший мир. Но не всех, кто пошел отворять ворота твоим отражениям, поразила смерть от твоих благословенных мечей, многих убили твои враги в невежестве своем. Так возьми их тоже в свой мир, хоть и умерли они не по слову твоему… — Речь ее стала неразборчивой, а вскоре она действительно потеряла сознание.

— Надо найти их капище! Оно должно быть где-то в замке, — сказал Нау, посмотрев на Веллета.

— Уже нашли, — отозвался Халл, — она пыталась бежать этой ночью, и ее настигли в дальней каменоломне. Там стоит идол.

— Он еще цел?

— Да, пока цел… Мы решили сжечь ее вместе с идолом так, чтобы это видели все.

— А теперь слушайте… К ним приходил вестник от врага… Он вышел прямо из идола, дал им эту книгу и повелел отворить ворота, утверждая, что тем самым они сделают великое благо для себя и для всех, кто прячется в замке от гибели, за которой последует «лучшая жизнь в лучшем мире». Я попробую вытащить этого вестника еще раз и не выпустить его обратно. Если мне это удастся, у нас появится надежда…

Королева посмотрела на него сверху вниз и величественно кивнула.

Весь оставшийся день Нау провел в плавильне. Королева Элис приказала отсыпать ему из сокровищницы серебра, сколько он попросит, и он попросил два пуда. Теперь вместе с четырьмя мастеровыми и тремя Служителями он делал обереги — от сглаза, от колдовства, от удара молнии. Мастеровые делали разборную решетку из серебряных прутьев, а Служители острыми стальными писалами выводили знаки и на прутьях, и на бляхах, и на браслетах. Несколько мальчишек перетаскивали всё это через длинный подземный ход в дальнюю каменоломню, где и стоял страшный идол с безумными деревянными глазами, а весь пол был завален лисьими шкурами. К ночи приготовления были закончены.

Шестеро стражников притащили к капищу жрицу вместе с креслом, к которому она была привязана. С тех пор, как она пробормотала последнюю молитву Нечистому, сознание к ней так и не возвращалось — Нау попросил одного из местных ведунов дать ей сонного снадобья. Проснувшись, она должна была увидеть своего идола и ничего больше. Под шкуры, в трещины между камнями Служители спрятали многочисленные обереги. Только под идолом и над ним оставили незащищенное пространство, через которое посланец Нечистого должен проникнуть в подземелье. Перед идолом Служители поставили кресло со спящей жрицей и ушли в боковую галерею. Оставалось ждать, когда она проснется и вновь начнет читать свою молитву.

Дриз был одет в такой же серый балахон, как и его мертвые воины, чтобы никто со стен замка не мог разглядеть его. Полдела было сделано, и он ждал лишь, когда кадары, если хоть кто-то из них уцелел, вновь откроют ему путь внутрь замка. Теперь он уже не сомневался в скорой победе — войска ненавистного лорда Бранборга погребены в тоннеле под Северной Грядой, Прибрежный замок разрушен, внешние стены Скального замка пали под натиском меченосцев. Великолепный должен быть доволен. После победы он, Дриз Кардог, Мясник, должен стать первым из Избранных, и тогда все они, и Резчик, и Писарь, и Кузнец, и даже старуха Щарап, будут вынуждены подчиняться ему почти так же, как доселе подчинялись только Великолепному, Сиятельному Мороху. И тогда не ему придется искать благосклонности Дряни, Хозяйки, Гейры, а она будет терпеливо ждать, когда же он снизойдет до нее.

Зов раздался неожиданно, раньше, чем он ожидал: «Великий Када, приди, чтобы избавить нас от мучений, на которые этот мир обрекает всякого, кто живет в нем. Приди, чтобы забрать нас отсюда на острие твоего чудесного меча…» Идола, которому поклонялись кадары, им подсунул Резчик несколько лет назад. Они нашли его в подземных коридорах и увидели в этом великое чудо. Как только Дриз привел все свои войска к Скальному замку, он тут же потребовал от Траора вырезать точно такого же идола для себя, и теперь оставалось только ждать зова, который не замедлил прийти. И теперь, вновь услышав знакомый голос жрицы Органы, он подошел к своему идолу и обнял его. Нужно было только крохотное усилие, чтобы слиться с ним, войти в него, а потом выйти, но уже в другом месте — в древней каменоломне, где кадары когда-то давно, едва был построен Скальный замок, устроили свое капище.

«Как интересно… — подумал Дриз, увидев жрицу привязанной к резному креслу с высокой спинкой. — Мука, самоистязание… Могла бы просто так позвать…» Она смотрела на него широко раскрытыми безумными глазами и продолжала что-то бессвязно бормотать. И вдруг он почувствовал боль, как будто тысячи серебряных иголок вонзились в него. Каменный тупик, в который он угодил, оказался переполнен хитроумной вязью знаков Силы, той Силы, против которой он восстал, начав служить Великолепному. Дриз понял, что угодил в ловушку, и вновь обхватил идола, на этот раз — чтобы вернуться обратно. Но вдруг откуда-то из темноты выскочил какой-то странный человек в рясе. Его движения были стремительны и плавны. Тяжелая секира, которую он выхватил из-за спины, обрушилась на идола и расщепила его надвое, а потом раздался страшный вопль Органы, который своей внезапностью и силой заставил Дриза на мгновение замереть. Путь назад был отрезан, что ж, им же хуже… Сейчас он мечом прорубит себе путь к воротам, искромсает всех, кто посмеет встать на его пути, и впустит в замок свое воинство, которое так долго ждало решающей битвы. Вперед! Он даже не взглянул на того, кто уничтожил идола. Вперед! Так даже лучше… Навстречу ему из темного коридора полетели стрелы, которые он по привычке начал вырывать из себя, не останавливаясь. Но после того, как он отбросил в сторону седьмую стрелу, до него вдруг дошло, что раны, нанесенные серебром, не заживают на нем, как бывало, а боль, которую он ощутил, едва оказавшись в подземелье, с каждым мгновением усиливалась и уже стала нестерпимой. Сквозь красную пелену, вставшую перед глазами, он разглядел, что на него надвигается несколько вооруженных Служителей, прикрываясь серебряной решеткой, которая жгла его даже на расстоянии. А стрелы продолжали лететь из-за прутьев десятками, сотнями, они уже не вонзались в его тело, они рвали его на части, превращая в кровавое месиво. Удар секиры, нанесенный сзади, снес ему голову, а потом на его останки обрушилась сверху серебряная решетка. Вспыхнул всепоглощающий огонь, затем бархатная тьма окутала его, а еще через мгновение мир перестал для него существовать.

Глава 11

Сигналы к атаке, как и прочие условные сигналы, должно менять ежедневно, поскольку они слышны не только своим, но и неприятелю.

Из «Наставления воителям» Ота Тарла, лорда Холм-Ала. 498 г. В/П

Из ущелья, которым заканчивалась горная тропа, постепенно вытягивалась очередная колонна. Лорд Бранборг присмотрелся и разглядел идущего впереди Ингера. Значит, за ними должна последовать сотня Юма… Шесть дней войско, растянувшись гигантской змеей, двигалось между скалой и пропастью по тропе, на которой двое не могли разойтись без риска свалиться на острые камни, торчащие из тумана. Впереди всех с небольшим отрядом двигался Элл Гордог, которому не терпелось оказаться в Пальмере. И пока путь не закончился, никто не мог знать ничего о других, даже о тех, которые шли на сотню локтей впереди или позади. Перед тем как отправиться в горы, на полях селища Первач лорд устроил смотр своему войску, после которого выяснилось, что в бою с оборотнями погибла дюжина сотен воинов, а еще примерно столько же, если не больше, оказались больными или обмороженными. Так что теперь за лордом шло войско числом не в семь тысяч, а чуть более четырех, если не слишком многие сорвались в пропасть во время перехода… Сотня Ингера прошла, и почти сразу же на тропе появился Юм, согнувшийся под тяжестью заплечного мешка. Тащить в горы лошадей оказалось совершенно немыслимым, и поэтому свою ношу должен был нести каждый — и дюжинники, и сотники, и даже сам лорд. Эрл тут же повернулся к сотнику Дану, который уже успел осмотреть ближайшие окрестности и теперь переминался с ноги на ногу возле лорда, явно желая о чем-то доложить.

— Говори, — сказал лорд, взявшись левой рукой за пояс, а правую ладонь положив на рукоять меча. Правила придворного этикета требовали, чтобы лорды именно в такой позе принимали доклады. Обычно Эрлу Бранборгу было жаль времени и сил на подобные жесты, но теперь, на радостях, что с сыном ничего дурного не случилось, он решил сделать исключение.

— На востоке в полулиге — заброшенное селище, — первым делом радостно сообщил Дан, которому, как и всем остальным, надоело мерзнуть и хотелось хотя бы одну ночь хотелось провести в протопленном жилище. — Избы целы, печи целы, а в погребах осталось кое-что из еды.

— Хорошо, там и переночуем, — сухо ответил лорд, которого на самом деле новость обрадовала не меньше. — Что еще?

— Там же мы нашли дюжину людей. Это люди эллора Фертина. Они утверждают, что их господин прошел сквозь стену и погнался за каким-то нелюдем.

— Через какую стену?

— Не говорят — то ли у них память отшибло, то ли идти туда боятся… Может, выпороть?

— Позже разберемся… Как только твои люди отогреются, сразу же отправляйтесь в разведку к замку…

— Виноват, мой лорд, только мастер Олф мне туда приказали не ходить. Они сами собирались… С этим… эллором тутошним, с Гордогом.

— Пусть сначала мне доложатся.

— А и вон они уже идут…

Олф и Гордог поднялись из заснеженной ложбинки, и казалось, что они возникли прямо из-под земли в трех дюжинах локтей от лорда. Приближаясь, они о чем-то оживленно спорили.

— …ведун этот специально ход завалил, чтобы мы не прошли, — утверждал Олф, — и эллор этот странный, видно, к своим ушел. Навредил, сколько мог, и ушел. Ох, чую — повстречаемся мы еще с ними, ох, повстречаемся.

— А зачем он тогда нам карту оставил? — возражал Гордог. — И прошли мы по этой тропе, почти до места прошли. Знаю я это место — отсюда до Скального замка полдня добираться, если пешком и не спеша.

— Мой лорд! — обратился Олф к Бранборгу. — Позвольте нам с эллором Гордогом прямо сейчас отправиться к Скальному замку. Ночью вернемся. Говорят, недалеко тут…

— Идите, только Геранта дождитесь, — ответил лорд. — Он тоже захочет на нечисть посмотреть… А может быть, вам и идти никуда не придется…

Бранборг вытащил меч из ножен и указал им на странное движение белых холмиков вдалеке среди снежной равнины.

Вскоре можно было разглядеть странный отряд копейщиков, одетых в белые балахоны. Было их дюжин семь или восемь, шли они, не скрываясь и не слишком торопясь.

— Нет, это не меченосцы, — сказал Элл Гордог. — Но и в Пальмере так никто не одевается.

— Скоро мы узнаем, кто это, — пообещал Олф и, придвинув к губам свой рожок, дал три коротких гудка. Две сотни, Ингера и Юма, только что спустившиеся с гор, тут же помчались на зов, на бегу выстраиваясь в шеренги. Олф уже отдавал распоряжения сотникам, когда, откуда, какими силами атаковать, но в этот момент на выходе из ущелья показался Герант с дружинниками Храма, и Олф замолчал на полуслове. Поверх ряс на них были натянуты точно такие же балахоны, как и на том воинстве, которое приближалось к ним. Только теперь Эрл Бранборг вспомнил, что часть дружины Храма отправилась в Пальмеру на лодьях. Но то, что пришедшие морем оказались здесь и сейчас, было удивительно и странно. Этого нельзя было объяснить просто удачей, а значит, пока не стоило никак объяснять.

Когда стемнело, всё войско, кроме караульных, разместилось у пылающих очагов в избах оставленного хозяевами селища. Большинство предпочло сразу улечься спать, вместо того чтобы предаваться горестным мыслям о завтрашней битве и возможной гибели. Слухи о том, что рассказал Служитель Нау о меченосцах и об осаде Скального замка, расползлись моментально. Олф специально собирал сотников, чтобы запретить болтать всякую чушь и сообщить, что правды пока толком всё равно никто не знает и узнает, пока Служитель Нау не наговорится в запертой избе со Святителем Герантом. Но шли уже разговоры о том, что замок разрушен, а меченосцы уже рыскают по полям, преследуя дружину из Холм-Гота, и могут напасть в любой момент.

А Герант и Нау тем временем сидели друг напротив друга, освещенные одиноким тусклым сальным светильником, надеясь услышать Голос Творца, но Голос молчал. Вскоре сюда же на совет должны были прийти воинские начальники вместе с лордом.

— Значит, говоришь, Ос за вами увязался, — сказал Герант с тяжким вздохом, и Нау только тут заметил, насколько тот постарел с тех пор, как в его руках оказался посох Первого Святителя. — Что ж ты его не погнал назад… Я же запретил его брать.

— Я не брал — так он с пальмерцами… Да ничего с ним не будет — оставил я его лодьи стеречь. А меченосцы с тех пор туда не совались — все здесь.

— Не станет он на месте сидеть…

— Не маленький уж… Пусть сам себе судьбу выбирает!

— Не мы судьбу выбираем, а судьба нас. Я надеюсь, на него снизойдет Откровение…

— А я думаю, что он захочет стать мореплавателем.

В сенях скрипнула дверь, и вскоре на пороге показался Олф. Вслед за ним неторопливо вошли угрюмый лорд Бранборг, молчаливый лорд Логвин и нетерпеливый эллор Гордог. Последней пришла ведунья Сольвей, поддерживая под руку книжника Иона, который последовал за войском, вопреки приказу лорда остаться за Северной Грядой.

— Ну что ж, Служитель, — сказал лорд, усаживаясь поближе к очагу. — Рассказывай, что знаешь…

— Мы прошлой ночью покинули Скальный замок через подземную галерею и двинулись сюда, потому что именно здесь, по местной легенде, должна кончаться тропа Пальмеры, путь, по которому дочь лорда Карола пришла в свою страну. Мы надеялись встретить вас тут, и надежды наши, слава Творцу, оправдались. Меченосцы осаждают замок и уже ворвались за внешние стены. Все, кто остался жив, укрылись в верхнем замке, но почти все продуктовые погреба остались внизу, и осажденным грозит скорый голод, если осада не будет снята.

— Сколько их? — спросил Олф, имея в виду меченосцев.

— Сейчас осталось тысяч десять, — отозвался Нау. — С нашими силами нет смысла встречаться с ними в открытом бою. Меченосцы не знают усталости, они могут биться много дней подряд, а чтобы убить любого из них, нужно изрубить его на мелкие куски.

— Это мы уже знаем, — подал голос Герант. — А как на них действуют обереги и прочие знаки Силы Творца?

— Никак, — просто ответил Нау. — Меченосцы — это еще не нечисть, это только орудие нечисти. Это обыкновенные мертвецы, которых с помощью темного ведовства заставляют двигаться и выполнять приказы.

— Ими кто-нибудь командует? — спросил лорд Бранборг, протягивая обе руки к очагу.

— Теперь, наверное, нет. Их предводителем был ваш старый знакомец — лорд Кардог из Холм-Гранта… Только теперь он и не лорд, и не Кардог, и не из Холм-Гранта. Сейчас его уже нет.

— Священный тупик? — произнес Герант почти шепотом.

— Священный тупик… — так же тихо вторил ему Нау.

— Как?

— Идолы.

— Через парные знаки?

— Жрица помогла.

— Сожгли?

— Пока нет.

— Тело?

— Сгорело.

— Душа?

— Камень.

Тут Герант обратил внимание, с какой жадностью слушает их Сольвей. Служители старались никогда не пользоваться знаниями ведунов, собранными по крохам многими поколениями знахарей, мастеровых, книжников, но зато ведуны пользовались любой возможностью подслушать или подсмотреть тайные ритуалы Служителей, перерисовать замысловатые знаки оберегов от болезней, от сглазу, от нечисти. Служители совершали свои обряды, только укрывшись от посторонних глаз, потому что считали знания, полученные через Откровение, достоянием Храма, которым нельзя делиться ни с кем.

— А позволь спросить, Служитель, — раздался голос Олфа. — А сколько там локтей от внешней стены до внутренней?

— В разных местах от трехсот до четырехсот, — ответил вместо него Элл Гордог.

— Вот бы и загнать их между стенами, да полить горючей смолою, — предложил Олф. — Тут главное — стену захватить, припас на нее затащить, и еще ворота держать надо, чтоб не разбежались, а то вылавливай потом всю зиму.

— Эллор Гордог, — раздался голос Сольвей. — А из чего у вас делают смолу?

— Это тайна, раскрыть которую я могу только по дозволению королевы.

— Слезы сосны, сухой птичий помет, топленое сало… — начала перечислять Сольвей.

— А зачем было спрашивать? — прервал ее Гордог.

— А затем, что у меня есть порошок белого металла. Если добавить его в вашу смолу, то в нем будут гореть даже камни.

— Дашь? — заинтересовался Гордог.

— Я должна сама приготовить смесь, — ответила Сольвей. — У меня тоже секреты есть.

На некоторое время все замолчали, ожидая, что же скажет лорд. Но Эрл Бранборг пока молчал, продолжая отогревать руки. К огню подошла Сольвей и бросила в очаг щепотку какого-то снадобья, и пламя вспыхнуло ярким, почти белым светом, и комната наполнилась каким-то пряным запахом, от которого все почему-то взбодрились.

Герант и Нау подскочили с мест одновременно и уставились на Сольвей.

— Не пристало Служителям Творца вдыхать ароматы ведовства! — сказал Герант и сделал шаг к двери, но Сольвей остановила его, подойдя вплотную и сказав почти шепотом:

— Это средство для лорда. Просто так он отказывается принимать лекарства, вот и приходится искать способы… К тому же запах уже рассеялся.

— Сядем, брат, — предложил ему Нау. — Мы еще не решили, что будет завтра.

Но тут лорд Бранборг наконец-то оторвал взгляд от огня и оглядел всех собравшихся.

— Гордог, — обратился он к Хранителю Ворот. — Ты сейчас же вместе со Служителями отправишься в замок. Возьмите с собой Сольвей и ее порошок. А завтра, как только солнце скроется, мы ударим по меченосцам, загоним всех в ворота и не выпустим их до тех пор, пока вы не спалите всех.

— Мой лорд! — Тут же поднялся книжник Ион. — А мне можно с ними? Я не буду обузой. Я уже доказал.

— Пусть Гордог решает, — ответил лорд, и все, поняв, что разговор на сегодня закончен, начали расходиться.

Только лорд Логвин остался в избе. Он присел рядом с Эрлом у очага и начал молча подбрасывать в огонь поленья.

— Герт, ты хотел что-то сказать? — спросил Бранборг, которому почему-то хотелось остаться в одиночестве хотя бы до рассвета.

— Да, хотел… Хотя не знаю, стоит ли… — Он разломил руками дубовое полено. — Ты не думал, почему все лорды отказались лично участвовать в этом походе, а лишь прислали своих воинов. Почему только я пошел с тобой сам — не думал ты об этом?

— Потому что мы друзья и соседи, — ни на мгновение не задумавшись, ответил Бранборг. — Мы же не раз сражались вместе против оборотней. И я знаю: тебе нужна не столько слава, сколько победа.

— А слава, значит, мне не нужна.

— Добрая слава никому не помешает, но специально гоняться за ней могут только больные или одержимые.

— Не знаю, больной я или одержимый, но только позволь мне завтра командовать первой колонной, той, что будет штурмовать и удерживать ворота!

— Герт, ты прекрасный воин, но Олф с этим справится лучше!

— Если ты не согласишься, я вызову тебя на поединок чести!

Лорды, если затевали совместный поход, обычно выбирали верховного вождя, но если кто-то из них решал, что командующий в чем-то не прав, то спор решался поединком чести, и верховным вождем становился победитель.

— Знаешь, Герт, обычаи запрещают мне отказываться от поединка, но сейчас не время для того, чтобы нам что-то делить… Хорошо, командуй первой колонной, штурмуй ворота — это будет меньшим злом, чем наша схватка. — Бранборг поднялся и пошел в сторону лежанки, собираясь лечь спать, только бы этот разговор закончился.

Герт Логвин продолжал сидеть у огня, скармливая ему тонкие полешки. Некоторое время он сидел, не проронив ни слова, потом встал, посмотрел на Бранборга и, увидев, что тот еще не спит, сказал:

— Пусть Олф командует… У него и вправду лучше получится…

Герт ушел, тихо прикрыв за собой дверь. Эрл Бранборг натянул на голову лохматую белую шкуру неизвестного ему зверя и постарался поскорее уснуть. Завтра предстоял не слишком длинный, но и нелегкий переход по глубокому снегу, а потом будет бой. Главное, чтобы меченосцы и их хозяева не узнали раньше времени об их приближении. И вдруг он расслышал чей-то далекий шепот, проникающий прямо в его сознание: «Они не знают… Не отступай…» Этот Голос иногда безмолвствовал годами, а порой не давал покоя ни днем ни ночью. После десятилетия молчания он явился ему накануне прибытия Элла Гордога с вестями о нашествии. Тогда Голос предупредил его о том, что прибудет вестник, и всё, о чем он расскажет, — правда, и нельзя отказать ему в помощи… Голос был таков, что Эрл не мог ему не верить, с ним приходило необыкновенное тепло, спокойствие и уверенность… Служители называли это ощущение Благодатью, а этот Голос — Откровением… Давным-давно, когда он услышал Голос впервые, ему надлежало открыться первому встречному Служителю, но он не сделал этого. Не сделал лишь потому, что хотел стать лордом, таким же владетелем Холма, как его отец… К тому же у него не было братьев, и, кроме него, некому было унаследовать Холм. Но, согласно обычаям, любой ребенок, у которого был замечен Дар, становился Служителем Храма, и не имело значения, кто его отец — лорд или землепашец.

Утреннее небо было серым, лохматые облака ползли почти по снежной равнине, и солнце едва угадывалось между ними. Ветра почти не было, и были слышны отдаленные громовые раскаты, доносящиеся со стороны замка, а низкое небо озарялось бледными сполохами огня. Издали казалось, что там просто бушует гроза. Видимо, меченосцы, оставшись без командира, так и продолжали штурм высоких, почти неприступных стен.

Войско двигалось несколькими колоннами, по колено утопая в снегу. Гор, которые возвышались слева, почти не было видно, да и вообще дальше, чем на три сотни локтей, разглядеть было невозможно ничего, кроме неба, которое сегодня казалось особенно близким. Лорд Бранборг, как и все, шел пешком, хотя Олф предлагал соорудить для него санную волокушу, которую тащила бы дюжина стражников. Рядом с ним, неся на плечах посох, двигался Герант, а за ним шел отряд Служителей. А в полусотне локтей продиралась сквозь снег и туман сотня Ингера, которому Олф втайне от лорда приказал, что бы ни случилось, следовать за ним. Все шли молча — то, что надо было сказать, было сказано, а впереди была либо смерть, либо победа.

Короткий зимний день подошел к концу, а когда уже почти стемнело, к лорду подбежал гонец от Олфа и сообщил, что снег впереди плотно утоптан, а чуть дальше видны какие-то вспышки. Команд не требовалось — войско начало быстро и бесшумно перестраиваться из походных колонн в боевые шеренги. Только неожиданной быстрой атакой можно было смять отряды меченосцев, оставшиеся за воротами нижнего замка, а потом всё зависело бы только от того, удастся ли удержать ворота, за которыми разольется океан огня.

Оставалось только подать сигнал — серебряный рог Олфа будет слышен сквозь холодный туман, сквозь каменные стены, сквозь ревущие потоки жидкого пламени, сквозь безмолвную ярость бледных меченосцев…

Глава 12

Небесный Тиран не вмешивается в дела своих недоделанных тварей, и они медленно, но верно превращают свой мир в помойку. Самое лучшее, что мы можем сделать, — не мешать им и самим некоторое время радоваться жизни, не ставя перед собой никаких целей…

Из докладной записки Хомрика Великолепному, которую он так и не решился вручить своему господину, потому что доверил свитку то, что не решался произнести вслух

…сквозь безмолвие вечных снегов, сквозь призрачную границу Несотворенного пространства. Тьма заколебалась, подобно черной бархатной портьере, в ее глубинах вспыхнула зловещая алая звезда, озарив дымные строения Гейры и черную скалу, одиноко торчащую посреди Ничего. Луч алой звезды, словно клинок окровавленного меча, протянулся к скале, и по нему начал медленно спускаться он. Забывшись, он начал путь в своем истинном обличии, которого уже многие тысячелетия не видел никто из смертных, ведь Избранные тоже были смертны, и насколько их жизнь и смерть зависели от него, никто из них даже не подозревал. Об этом догадывалась только старуха Щарап, она была самой древней из них, ныне служивших ему, и однажды в порыве гнева он, лишь пошевелив пальцем, превратил цветущую красотку в сгорбленную старуху. Потом он об этом даже слегка пожалел, но вернуть ей прежний вид было уже не в его силах. Примерно то же случилось и с Хомриком, но Щарап знала, от кого последовала кара, а Писарь так и остается в неведение… Подавляя гнев воспоминаниями, он постепенно обряжался в формы привычного для Избранных воплощения, становясь вновь Сиятельным Морохом, Великолепным, благообразным стариком с добрыми внимательными глазами и улыбкой мудреца на устах.

Внизу — он сам решил, что низ именно там, — на скале постепенно собирались Избранные, эти бездельники, которых жуткий вопль серебряного рога, видимо, разбудил или оторвал от каких-то утех, которым они предавались вместо того, чтобы делать дело. Еще издалека он разглядел, что пришли не все, а те, что пришли, испуганы как никогда раньше — Гейра, Треш, Щарап, Хомрик, Хач… Нет Резчика и Мясника. Да, этим есть чего бояться… От них, только от них зависело, чтобы рев серебряного рога не раздался у стен Скального замка. Столько лет трудов во имя того, чтобы расчистить этот мир для творчества, пошло насмарку! Впрочем, это, конечно, не смертельно, если впереди есть лишняя вечность… У него, того, кто явил себя во плоти Сиятельного Мороха, она есть. А вот помощнички, видимо, не дорожат остатками того мгновения, которое им отпущено по его воле, по его доброй и милосердной воле…

Хомрик ничего не пил и не ел, более того, он даже не сидел, как бы забыв о своей когда-то давно заработанной привилегии — сидеть в присутствии Великолепного… Треш стоял, сложив руки на груди, с видом человека, которого оторвали от важного дела — дела его действительно были важны до последнего момента — за каждый откованный ледяной меч он получал две пригоршни золота. Возможно, он доживет до тех дней, когда золото снова будет в цене… А вот Щарап, как обычно, сидела в позе нищенки с рыбного базара, галдящего под стенами крепости Корс, лицо ее было наполовину прикрыто драным платком. Когда-то давно по его недосмотру она научилась заглядывать в размытые картины будущего и даже как-то их толковать, а это была наука, недоступная даже ему, и вот она, старая верная Гадалка, — и та проморгала… Хач, как всегда, явился с дарами… Бочонок зелья из погребов его кабака, может быть, придется кстати… Теперь он, Кабатчик, вновь становится самым нужным из Избранных — оборотней почти не осталось, но пока стоит крепость Корс, пока разливается по черным кружкам дрянное вино в ее кабаках, леса не оскудеют нечистью, зловонной, тупой, но такой необходимой… А Гейра, одетая в черный бесформенный балахон, скромно стояла, прислонившись спиной к скале. Она тоже еще пригодится, царица похоти, еще немало душ принесет она ему на золотом блюде, только бы сдержаться, не проделать с ней то же, что когда-то он сотворил с Гадалкой…

Великолепный шагнул на скалу, и ступня его босой ноги вдруг ощутила какую-то неровность. Он глянул под ноги и, наклонившись, поднял золотую двурогую корону, которая была нахлобучена на серый камень странной формы, покрытый трещинами. Как только он снял с него корону, камень рассыпался в пыль, и каждый из Избранных вздрогнул. Великолепный, глянув в последний раз на отблески Алой Звезды, отраженные золотыми рогами, швырнул корону вниз.

— Пусть теперь сама ищет нового хозяина, — сказал он, не удостоив никого взглядом. — Гейра, я же говорил тебе, что не стоит торопить события — найти себе достойного хозяина корона может только сама…

Все его слушали с должным почтением, ему лишь показалось, что Гейра что-то жевала, наверное, кору хлои, южного дурманного дерева, в честь которого была когда-то названа идолица-покровительница Собирателей Пены…

— Просрали победу! — начал Великолепный торжественную обвинительную речь, но тут же сорвался на крик: — Где Резчик?! Где этот помойный щеголь?! Почему вы за него отдуваться пришли?!

— Ищут, — спокойно отозвался Хач, который чувствовал себя среди прочих самым незапятнанным. — Все гарпии и все уцелевшие оборотни ищут. Вот-вот притащат.

Все вздохнули с облегчением — крайний был определен, и то, что с ним вскоре сделают в назидание другим, никого особо не волновало.

Ждать долго не пришлось. Не успел Сиятельный Морох продолжить свою мысль, как послышалось отдаленное хлопанье крыльев, и, разрушая мощными взмахами дымные строения Гейры, над скалой промелькнули две гарпии. Одна из них осталась кружить наверху, боясь без дела приблизиться к Великолепному, а вторая, опустившись как можно ниже, сбросила бесчувственное тело, обляпанное грязью и кровью. Определить, что это Траор, можно было только по лохмотьям, в которые превратился его роскошный черный камзол с красными кружевами. Резчик лежал, не шевелясь, но все знали, что умереть от подобных ран он не мог, если, конечно, на то не будет воли Великолепного.

— А ну-ка, приведите его в чувство! — скомандовал Морох.

Гейра подошла к бывшему товарищу, правой рукой схватила его за волосы и откинула ему голову назад, а на левую ладонь выплюнула свою жвачку и засунула ему в рот. Резчик тут же начал давиться и хрипеть, а по всему его тощему телу пробежала судорога.

— Очнись, дорогой, — ласково сказала ему Дрянь. — С тобой сам Великолепный говорить хочет, а ты валяешься как мешок с дерьмом.

Траор тут же сделал попытку встать, опираясь на плечо Гейры, но она уже отскочила в сторону, решив, что приказ выполнен, а дальше пусть Морох сам с ним разбирается. С третьей попытки ему удалось-таки подняться на колени и разлепить глаза.

— Великолепный! — прохрипел он. — Я не виноват! Я не хотел… Это всё Мясник! Он мне сказал, чтоб я не совался.

— А коли не виноват, так зачем бегал от меня? — поинтересовался Морох. — Пусть Мясник — главный… Помню, сам назначал… А приглядывать, значит, не надо! А кто доложил мне, что всех врагов заживо похоронил! Вон они, погребенные, сейчас мои последние войска добивают! Огнем жгут! Тебя бы туда…

Резчик почуял соломинку, за которую можно ухватиться, и завопил:

— Пошли меня! Я оправдаю! Я еще не дохлый!

— Ты уверен? — участливо спросил Морох, и ответом ему было молчание — вместо Траора, Резчика, Избранного перед ним валялся булыжник, на котором вырисовывалось каменное лицо с выпученными глазами и ртом, распахнутым в безмолвном крике.

— Не выбрасывай. Пригодится еще, — сказал Великолепный Гейре после короткого молчания. — Хотя мне сейчас не резчик нужен, а каменотес… Каменных идолов на дольше хватает. Обидно… Столько трудов, и не только моих, даром пропало из-за одного тупицы и одного лентяя, который хуже тупицы…

— Ваши шлуги вшегда ш вами! — подала наконец голос Щарап. — Мы ешшо им покажем.

— Щарап, старушка моя. — Чувствовалось, что после расправы с Резчиком гнев Великолепного несколько смягчился. — У меня нет слуг. Я уже устал повторять, что я свободен от вас, но и вы свободны от меня. Мы просто соратники, друзья, сообщники, собутыльники, наконец… Мы просто делаем общее дело, мы боремся за нашу мечту. Конечно, мы не можем сокрушить Небесного Тирана, но, разрушив его творение, мы расчистим место для собственного творчества. И нам уже не будут помехой законы природы, которые Он дал этому миру, ни эти мелкие твари, гордо именующие себя людьми. Чтобы начать творить что-то действительно великое, необходим Великий Хаос, а его невозможно добиться, не завоевав себе свободу, не уничтожив всё, что стоит на пути к этой свободе! Смертные со всем их ведовством, ремеслами, искусством лишь играют в кубики, которые подсунул им однажды Небесный Тиран, но мы-то не дети — мы жаждем истинного творчества, и наша с вами гордость не позволяет нам размениваться на мелочи.

Когда пламенная речь была закончена и Великолепный рукавом мантии отер со лба капельки пота, к нему на цыпочках подошел Хомрик и негромко сказал:

— А может, гарпий на них спустить.

— А ты знаешь, сколько трудов надо положить, чтоб одну гарпию слепить! Они ж сами не размножаются… Не научились еще. Нет уж, пусть мои истуканчики напоследок порезвятся, побольше народу порубят… Пусть. Мы пойдем другим путем. Эту войну мы проиграли… За двести лет с места не сдвинулись. Отныне мы будем помогать им, врагам нашим. Помогать в войнах друг против друга, в поисках причин для ссор. Для кровавых ссор! А еще есть голод, болезни, скверные правители, нерадивые работники, бандиты с большой дороги, склочные жены, дрянные бабы. — Он подмигнул Гейре, а потом поднял глаза куда-то вверх и крикнул: — Слава тебе, Творец, что ты наделил тварей твоих свободой воли и правом выбора! Я подскажу им, как следует употребить эти дары твои для пользы моей!

— Ура!!! — Хомрик захлопал в ладоши и затопал ногами. Все прочие тоже начали сдвигать ладони, даже угрюмый Кузнец, который не захотел даже попытаться понять, что тут вообще происходит. Его волновало только одно — чтобы прибыльная и непыльная работенка не уплыла из рук. А все прочие были действительно рады, рады хотя бы тому, что не их сегодня обратили в камень…

«12-го дня месяца Студня 706 года от Основания армия верховного вождя Холмов лорда Эрла Бранборга в решительном сражении сокрушила под стенами Скального замка бесчисленные орды бледных меченосцев, многих порубив мечами, а прочих предав огню, льющемуся со стен. Лишь немногим более сотни из них удалось вырваться в долину, но и их настигли парусные сани, подоспевшие с запада. Счесть убитых меченосцев невозможно, ибо тела их, сраженные огнем или мечом, предаются зловонному гниению и разваливаются на куски. Воинство Холмов потеряло убитыми шесть сотен и две дюжины: сотня и дюжина — из Холм-Дола, Служителей Храма — четыре дюжины, прочие — выходцы из разных Холмов и вольных селищ. Из знатных господ погиб Герт Логвин, лорд Холм-Бора, да примет их всех Творец…» — Ион вновь был краток… С самого начала похода он подробно, почти на полстраницы описывал события каждого дня, но возле селища Первач Сольвей обнаружила покинутую землянку ведуна и выпросила у Иона кож для письма, чтобы переписать для себя несколько рецептов. А утром, перед выходом, выяснилось, что Сольвей просидела в землянке всю ночь и извела на записи больше двух дюжин драгоценных листов. И теперь даже самые важные из событий приходилось описывать, укладываясь в несколько строк…

Меченосцы с неимоверной силой забрасывали крюки с веревками на высоту полусотни локтей, а потом, подобно паукам, лезли наверх. Похоже, что только они и не услышали звука серебряного рога. Вниз сотнями полетели бочки с горючей смолой и мешки с черным камнем, но они и на это не обратили никакого внимания, продолжая лезть вверх, срываясь, падая, получая увечья, от которых живой скончался бы тут же. Но когда пространство между стенами наполнилось неимоверно жарким ослепляющим огнем, когда их тела начали трескаться от жара, а мечи оплавляться, они отступили к дальней стене, чтобы там в безопасности переждать огненный ливень. Видимо, что-то им подсказывало, что запасы смолы у защитников замка не бесконечны, и когда-нибудь это кончится.

А тем временем воины Олфа, Геранта и лорда Логвина перебили немногих меченосцев, оставшихся за внешними стенами, и, как было условлено, заняли позиции у ворот, чтобы встретить мертвяков, отступающих из замка. Олф взял под охрану главные ворота, Герант — западные, а лорд Логвин — восточные. Но, видимо, всполохи огня не доставали до внешней стены, возле которой столпились меченосцы, и враг пока не стал ломиться наружу, как ожидалось. Но бочки со смолой продолжали сыпаться, и в их пламени наконец-то занялся черный камень.

Как раз в этот момент со стороны гор прилетел короткий порыв ветра, который раздул пламя настолько, что оставаться между стенами меченосцы уже не могли, и пришлось им лезть-таки наружу через главные и западные ворота. И там, и там началась кровавая свалка. Люди, погибая, падали на утратившие подвижность обрубки меченосцев, и вскоре створы обоих ворот были завалены грудой тел. А лорд Логвин, так и не дождавшись меченосцев у восточных ворот, решил атаковать сам. С ним было шесть сотен воинов, и он сам помчался впереди всех. Ворвавшись в ворота, они напали с тыла на меченосцев, толпившихся у главных ворот. Словно лезвие меча, на острие которого был сам лорд Холм-Бора, они врезались в толпу меченосцев, и в этот момент их ярость ни в чем не уступала ярости врагов. Лорд стоял на телах поверженных мертвяков, его меч входил в мягкую студенистую плоть меченосцев, кроша их доспехи, оказавшиеся неожиданно хрупкими. Он каким-то чудом не был даже ранен, когда растекающееся озеро горящей смолы подступило к нему вплотную. Отряд Логвина начал постепенно отходить, но сам лорд не заметил этого, продолжая крушить подступающих к нему нелюдей. Но вдруг волна меченосцев отхлынула от главных ворот и, сметая всё на своем пути, рванулась к восточным. Сам лорд и половина его отряда была просто смята, затоптана, но те, кто остался в живых, сдержали врага еще на несколько мгновений, и жидкий огонь уже полыхал под ногами меченосцев, которые начали падать друг на друга. Их доспехи плавились, кожа трещала и лопалась, заполняя зловонием всё пространство между стенами. И тут прижатые к стене меченосцы, а их было еще несколько сотен, начали забрасывать свои крюки с веревками на внешнюю стену, взбираться на нее и выпрыгивать наружу. Воины Олфа, всё еще связанные битвой у ворот, могли только видеть, в какую сторону помчались они со скоростью оленя, вздымая снежную пыль. Казалось, они уже недосягаемы, и теперь война затянется до тех пор, пока весна не выгонит остатки мертвого воинства в страну вечных льдов. Но вдруг среди сполохов пожара воины, собиравшиеся уже заняться погибшими, заметили, что уцелевшие меченосцы бегут обратно к замку с той же скоростью, причем прямо на небольшой холм напротив главных ворот, где обосновался сам верховный вождь под охраной сотни Юма, которой так пока и не пришлось вступить в бой. Но меченосцы, казалось, и не собирались нападать, они промчались мимо, хотя их было сотни три, не меньше, и Юм, взмахнув коротким мечом, приказал атаковать хвост вражеской колонны, которая явно стремилась проскочить мимо замка, чтобы потом затаиться где-нибудь в горах. Но меченосцы бегали быстрее, а воинам Юма пришлось расступиться, потому что сзади на них надвигались огромные сани, к которым была прилажена мачта, снятая с какого-то корабля, и попутный ветер раздувал парус, который казался багровым в отблесках пламени, всё еще полыхавшего за стенами нижнего замка. Кто правил санями, в темноте невозможно было разглядеть, и поначалу многим подумалось, что это Нечистый не оставляет слуг своих, а кому-то вспомнилась древняя легенда о мертвом корабле, бороздящем и море, и сушу. Но общее замешательство продлилось недолго — лишь до того момента, как с загадочных саней вслед меченосцам полетели пылающие стрелы. За первыми санями следовали вторые, третьи, четвертые… И двигались они еще быстрее, чем меченосцы, огибая их справа, вновь загоняя, как волков на охоте, к Скальному замку. А там уже им уже преграждали дорогу несколько сотен воинов, вышедших из восточных ворот. Там были остатки отряда лорда Логвина и… пальмерские мальчишки, которые, как потом выяснилось, втайне от Гордога с Веллетом и от самой королевы спустились по веревкам с южной стены. Они прекрасно понимали, что после сражения, если они останутся в живых, их ждет неслабая порка, но кто-то распустил слух, что эти меченосцы — последние и больше нашествий не будет.

Повоевать им так и не удалось. Мертвяки неожиданно остановились и замерли точно так же, как они стояли перед последним штурмом. А тем временем первый из сухопутных кораблей, не успев свернуть, с разгону свалился в ров перед крепостной стеной, и оттуда раздался голос, который узнали многие:

— Колесо в глотку! Мачту в задницу! Чтоб я еще раз писаря к рулю подпустил! — Это, конечно, был лучший пальмерский мореплаватель Лотар Воолтон, которому уже на второй день стало скучно караулить руины Прибрежного замка, и он подбил писарей и гребцов с лодий из Холм-Гота разломать пару кораблей, понаделать из них саней и идти под парусами туда, где бой идет.

А меченосцы продолжали стоять неподвижно, воины Холмов и Пальмеры взяли их в плотное кольцо и с опаской приближались к ним. Тут наконец-то Юм Бранборг наконец-то догнал свою сотню, протолкался в первые ряды и помчался к ближайшему меченосцу, стоящему как изваяние. Ему вдруг захотелось, чтобы хоть один из врагов погиб от его руки. Он вложил всю силу в удар, но меч не вошел в тело. С таким же успехом он мог бы рубануть ледяную глыбу. Юм занес меч для второго удара, но вдруг замер на месте. Он увидел, что перед ним стоит Сай Пичуга, привозивший когда-то в замок на продажу яблоки и сливы. Часть урожая, две-три корзины отборных плодов, он преподносил в подарок лорду, и поэтому Юм его запомнил. Но три или четыре года назад Сай исчез бесследно, как и множество других людей, которых поглотила ночь.

— Лорд! Победа! — Навстречу Эрлу Бранборгу почти бежал Элл Гордог. Меч он держал в руке, видимо, потому что он не лез в ножны из-за замерзших наростов мутной крови меченосцев. — Я уж и не надеялся. Теперь можно признаться… К вам меня пригнала не надежда, а отчаянье. Во-первых, я не думал, что вы придете на помощь, а во-вторых, когда я увидел впервые вот эту несметную орду, мне показалось, что настал конец мира.

Он воткнул меч в сугроб, и они с лордом обнялись как старые друзья… За те два месяца, что они были знакомы, действительно произошло столько событий, сколько иной раз не случается за целую жизнь.

— Эрл Бранборг, лорд Холм-Дола! — Гордог вдруг перешел на официальный тон. — Вас приглашает к себе Сиятельная Элис, королева Пальмеры.

— Не сейчас, Элл, — ответил лорд. — Я слишком устал и совсем не готов к официальному приему. Эллор Гордог, передайте вашей королеве, что я буду у нее наутро. — Он помолчал несколько мгновений, а потом добавил: — Это еще не победа Элл… Посмотри. — Он указал на ледяные изваяния меченосцев. — Это люди, обычные люди, которые оказались не настолько дурны, чтобы стать оборотнями… Тех, из кого сделали меченосцев, следует прибавить к нашему счету потерь… Мы еще не победили… Я точно знаю, что главная битва впереди, и будет большой удачей, если эта война не станет вечной…

Часть 3

За пределами мира

Глава 1

Умершие не возвращаются в мир не потому, что не хотят вернуться, не потому, что мир, в который они попали, лучше того, что у них был. Просто никто не указывает им дороги назад.

Слова шамана одного из племен народа эссов, записанные странником из Холм-Гота

Их спасло то, что Миня никогда не расставался со своим заплечным мешком. Они давно бы протянули ноги в этих проклятых коридорах, которым, казалось, не будет конца, если бы не полдюжины бараньих окороков и пара дюжин ржаных лепешек, которыми запасся предусмотрительный оруженосец Фертина. Они блуждали пятый день, и Фертин уже окончательно запутался в бесчисленных поворотах, а Миня даже не старался запоминать, куда и сколько раз они сворачивали — он уже давно привык повсюду следовать за своим господином и во всём ему доверять. Он даже не чувствовал, что они попали в какой-то переплет — всё было в порядке, если господин рядом, а раз он куда-то идет, значит, знает куда, значит, так и надо.

Слабый свет проникал через полупрозрачный ледяной потолок, и благодаря этому здесь можно было хоть что-то разглядеть. Кроме мешка с едой, запасливый Миня таскал с собой идола, которым приголубил странного кавалера. Когда Фертин спросил его, зачем он таскает с собой эту деревяшку, Миня ответил, что она совсем не тяжелая, а на дрова пригодится. И действительно, каждый раз, когда им надоедало бродить по каменному лабиринту, Миня просил у Фертина меч, срезал с идола щепу и разводил небольшой костерок. Тепла хватало только на то, чтобы немного отогреть закоченевшие руки, но зато слабый сквознячок тянул куда-то дым, и это означало, что где-то есть выход. Когда, по их подсчетам, заканчивался пятый день их блужданий, Фертин услышал доносящийся откуда-то издалека стук металла о металл — то ли звон мечей, то ли удары молота о наковальню. Миня, который уже завернулся в телогрейку и наладился слегка вздремнуть, подскочил, как будто учуял запах яблочного грога, и прижал ухо к стене. Стучали где-то недалеко, но любой неверный поворот лабиринта мог увести их куда угодно. Впрочем, Фертин сомневался и в том, что им станет лучше оттого, что они отыщут источник стука, но бесконечные блуждания ему уже смертельно надоели, а теперь появилась хоть какая-то цель.

Теперь они шли почти на цыпочках, постоянно прислушиваясь, усиливается звук или, наоборот, гаснет, но он звенел постоянно с одинаковой силой, и вообще было непонятно, откуда он доносится. Не скоро, но Миня утомился тащить на себе мешок и остатки идола, от которого он успел отковырять и спалить только руки и ноги. Когда они остановились, чтобы слегка передохнуть, стук внезапно умолк, а вместо него раздалось хриплое покашливание, и кто-то совсем близко начал напевать: «В кармане медь, и хлебный мякиш за щекой. А я закрою двери в доме, чтоб не дуло…» Голос вместе с топотом удалился, а Фертин заметил трещину в камне, через которую сочился желтоватый свет и падал на противоположную стену.

— Господин, дайте-ка меч, я тут дыру проковыряю, — предложил Миня.

— Ну уж нет! — тихо возмутился Фертин. — Дрова ты им уже колол, а камень долбить не дам. Меч — он для благородного поединка или же для битвы. Пригодится еще.

— Ну, ладно… — потупился Миня и отошел в сторону на полдюжины локтей. Глядя, как Фертин пытается разглядеть что-то сквозь трещину, он вдруг взял обрубок идола под мышку и рявкнул: — Па-берегись!

Фертин вздрогнул от неожиданности и резво отскочил в сторону, а Миня с разгону шибанул идолом в стенку. Несколько булыжников вывалилось наружу, и в каменной кладке образовалась дыра, сквозь которую можно было не только выглянуть, но и пролезть.

Там действительно была кузница, точнее, ничем, кроме кузницы, это быть не могло… Посредине шестиугольного зала стояла огромная ледяная наковальня, высокая труба печи, сложенной из странного голубого кирпича, уходила в ледяной свод, а возле топки, в которой полыхало холодное белое пламя, были свалены грудой зеленоватые кристаллы, каждый размером в кулак — похоже, они-то и были здесь вместо дров.

Первым полез Фертин, он высунул из отверстия голову, осмотрелся, прислушался и, не заметив ничего угрожающего, протиснулся вперед. Когда вслед за ним полез Миня, разрушение стенки было завершено — он только попытался протиснуть в отверстие плечи, не снимая с себя ни телогрейки, ни заплечного мешка. Сразу же раздался гром обвала, и через мгновение оруженосец эллора Фертина уже лежал на груде булыжников, слегка присыпанный каменной крошкой. Он наладился было высказаться обо всём, что он думает об этих стенках, кузнях, идолах, оборотнях, меченосцах, обо всей нечисти и о том, кто ее родил, но Фертин показал ему кулак. Приближались чьи-то гулкие и быстрые шаги. Миня осторожно снял с себя пару булыжников, поднялся и последовал за своим господином, который уже скрылся за печью.

Как только они спрятались, в кузню вошли два мертвяка в панцирях, вооруженные точно такими же мечами из серого металла, как и те, что были свалены возле наковальни. Сначала они уставились на пролом в стене, а потом, разом повернувшись, двинулись вдоль стен, ворочая головами, как механические куклы. Когда один из них приблизился к плавильне, сидевший на корточках Фертин распрямился и точным быстрым ударом снес мертвяку голову. Ему пришлось быстро отскочить в сторону, потому что безголовое тело тут же начало слепо размахивать мечом, да и второй меченосец тоже бросился в атаку. Но его перехватил Миня, воспользовавшись своим испытанным орудием, — он швырнул в мертвяка обрубком идола, и в разные стороны полетели куски панциря, меч и брызги какой-то студенистой массы, которая сразу же дурно запахла. Тем временем Фертин аккуратно искромсал своего противника, последней разделав кисть правой руки, которая так и норовила дотянуться до рукояти упавшего с глухим стуком меча.

Как только они расправились с мертвяками, Миня, брезгливо пнув идола, обляпанного вонючей жижей, подошел к наковальне, надеясь присмотреть себе меч — свой он оставил еще в самом первом подземелье — но что-то мешало ему прикоснуться к этому странному металлу, в котором не было ни блеска, ни звона. Но, пересилив себя, он всё-таки протянул ладонь к рукояти одного из мечей…

— Стой! — рявкнул Фертин, не ожидавший от своего оруженосца такой бестолковости. — Прикоснешься к этой дряни — сам мертвяком станешь!

Миня тут же отдернул руку, с испугом посмотрел на эллора и спросил неуверенно и жалобно:

— А чем же мне от этих нелюдей отбиваться? Тут их, поди, кишмя кишит.

— Бревно свое возьми. Оботри и возьми — оно их получше всякого меча берет.

Вообще-то, Фертин не был уверен в том, что прикосновение к мечу мертвяка может убить человека, но ему было ясно: это нечистое оружие, и человеку послужить не может…

— Давай-ка выбираться отсюда, а то и вправду набежит дрянь какая-нибудь, — предложил Фертин, и Миня, привыкший ему во всём повиноваться, послушно последовал за ним, еле слышно бранясь по поводу вони, которой пропиталось его грозное оружие.

Коридор, ведущий из кузни, ничем не отличался от тех, по которым они блуждали все эти дни, разве что ледяной свод был повыше, и на стенах то там, то здесь попадались какие-то странные надписи, начертанные непонятными знаками. Потом им попался небольшой зал, уставленный идолами вроде того, что тащил на себе Миня, только отлитыми из того же странного металла, что и мечи, валявшиеся в кузне. Миня всё-таки не удержался и схватил одного из них, надеясь, что целым будет орудовать сподручней, чем обрубленным. Он потянул изваяние на себя, но оно лишь чуть качнулось, так и не оторвавшись от каменного пола. Но зато стена рядом с ним вдруг отодвинулась, открывая узкий проход, в который тут же ворвался дневной свет и морозный ветер.

— Свобода! — крикнул Миня и помчался вверх по крутой лесенке из серого гранита, и Фертину ничего не оставалось, как последовать за ним.

На них обрушился холод, причем такой, что одежда на них сразу же обледенела, а бороды моментально покрылись инеем. Фертин выглянул из-за спины своего верного, глупого оруженосца и сразу понял, почему тот замер прямо в проходе. Там, среди снежной пустыни, стояли люди… Нет, не люди — ледяные статуи в одних рубахах или вообще без одежды. Почти рядом с лазом, из которого они высунулись, в позе бегуна замер юноша, почти мальчик, и смотрел прямо на них мертвыми глазами. А в полулиге впереди он увидел основание черной скалы или башни, которая круто уходила вверх, но, изгибаясь странным непостижимым образом, не достигала неба, а как бы минуя его, уходила в никуда. Фертин толкнул Миню в бок, но тот почему-то не пошевелился, лишь хрустнула ледяная корка, которой моментально покрылась его телогрейка — из подземелья почему-то поднимался густой пар. Тогда эллор потащил обратно вниз негнущееся тело своего оруженосца. Спустившись в зал, он пихнул локтем того же идола, и проем в стене бесшумно закрылся. Он хлестал Миню по щекам, сгибал ему руки, растирал его снегом, который успело намести снаружи, и ему самому стало почти жарко, прежде чем лицо бывшего потомственного землепашца вновь слегка порозовело, и он начал моргать.

— Что это со мной? — спросил он удивленно, пытаясь сесть и нашаривая рукой свое драгоценное бревно.

— Не суйся, куда не надо! — вместо ответа посоветовал ему Фертин и начал самолично колоть в щепу остатки несчастного деревянного старичка. Вскоре возле них полыхал костер, не скупой, у которого можно было согреть только ладони, а настолько жаркий, что оттаявший Миня даже пожелал стянуть с себя телогрейку. Пора было идти хоть куда-нибудь, но им было жалко тепла еще не прогоревшего костра. И бережливость их подвела…

— Кто смеет разводить живой огонь в земных владениях Сиятельного Мороха?! — Голос у пузатого коротышки, который внезапно возник из-за поворота, был необычайно визглив и противен, а рядом с ним стоял тот самый кузнец, в мастерской которого они уже побывали.

— Я ж говорил, что не я тех двоих прибил, — сказал кузнец уродцу. — Мне они не мешают…

Но коротышка, казалось, его не слышал и продолжал визжать:

— Я им щас кишки на яйца намотаю!

— Лучше гарпиям скормить. Они уж неделю ничего не кушали, бедолаги… — рассудительно посоветовал кузнец, запустив в бороду мозолистую пятерню.

— Нечего их кормить! — взвизгнул коротышка. — Злее будут.

Уродец выпустил когти, похожие на кривые кинжалы, и начал медленно приближаться к своим будущим жертвам. Фертин, выждав, пока он подойдет поближе, выхватил из ножен меч и сделал стремительный выпад, целясь прямо в кривозубую ухмылку карлика. Но тот поймал лезвие в полете своей пухлой ручонкой и потянул его к себе. Фертин разжал пальцы, и коротышка, не ожидая такой подлости, кувыркнулся назад. А когда он вскочил, Миня, стянув с головы шапку с железным шишаком, зачерпнул тлеющих углей и метнул их ему прямо в рыльце.

— Уй-я! — взвизгнул коротышка и затеял протирать свои глазки, но забыл при этом спрятать коготки, и они прошили насквозь его маленькую головку. От воя затряслись стены, коротышка, оставив за собой дымный след, куда-то исчез, и за дело пришлось взяться Кузнецу, который до этого просто стоял в стороне и посмеивался. Он вытащил из-за пояса молоточек весом не меньше пуда и швырнул его в Миню, который был покрупней Фертина и поэтому казался более серьезным противником. Но Миня как раз в этот момент нагнулся за очередной порцией углей, и молоток, просвистев у него над головой, грохнулся об стену, как раз там, где был выход. Каменная плита от удара разломилась пополам, и в подземелье прорвался луч холодного солнца.

— Бежим! — крикнул Фертин, хватая за рукав Миню, который еще не сообразил, что произошло. — Только не дыши.

Они выскочили наружу, задержав дыхание, и помчались мимо ледяных изваяний, бывших когда-то людьми. Фертин, когда выглянул из лаза в первый раз, заприметил неподалеку точно такое же отверстие, до которого было не больше трех сотен локтей, и он надеялся, что кузнец не рискнет выскочить на мороз, чтобы настигнуть двух бедных заблудившихся путников… Они мчались вперед по твердому снежному насту, и каждый следующий шаг давался труднее предыдущего. Глоток леденящего воздуха означал бы немедленную смерть, и они сдерживали дыхание из последних сил.

И вот они скатились вниз по ступеням каменной лестницы. Плита, заграждавшая вход, была здесь уже разбита — видимо, кузнец швырял свой молоток не впервые — но всё равно сырой холод подземелья показался им чуть ли не жарой по сравнению с той стужей, что была наверху. Отбежав полсотни локтей от пролома, они одновременно вспомнили, что надо дышать, и упали рядом на каменный пол. Эллор глянул на Миню и тут же удивился цвету его лица:

— Тебя и не узнать с такой красной рожей…

— А это во мне крови много… А у вас, извиняюсь, эта… лицо всё синее, — вежливо ответил Миня, стряхивая с себя ледяные наросты.

— Дурачина! — возмутился Фертин. — Я — благородный эллор в семнадцатом поколении, это у меня кровь голубая!

За каждым поворотом их подстерегала опасность, они попали неведомо куда, в какое-то проклятое место, и не было никакой надежды когда-нибудь выбраться отсюда, но обоим почему-то стало весело. А потом, когда послышался топот бегущей толпы, они поднялись и помчались прочь, но почему-то были почти уверены в своей неуязвимости — слишком часто им везло, и Фертин догадывался, что это не могло быть простой случайностью. За ними гнались несколько дюжин меченосцев, впереди которых мчался всё тот же карлик с окровавленным лицом, кузнец, размахивая молотом, и какая-то совершенно голая девка. Погоня приближалась, а впереди был тупик. И вдруг каменная стена перед ними раздвинулась, они влетели в какой-то круглый зал с высоким сводом, а проход закрылся прямо перед носом их преследователей, отдавив визгливому карлику вытянутую вперед когтистую пятерню, которая тут же отвалилась и, вспыхнув холодным пламенем, обратилась в пепел.

Все стены зала были исписаны какими-то странными знаками, которые светились в темноте изумрудным сиянием. Оба беглеца заметили, что знаки вспыхнули именно в тот момент, когда они пересекли каменный порог, а теперь медленно угасали. Фертин вспомнил, что подобные письмена он видел у Корня, и тот говорил, что это язык Откровения, который не был известен даже старому ведуну. Это древнее, как мир, письмо знали только немногие из Служителей Храма, и они хранили свое знание в таком же глубоком секрете, как и все свои ритуалы и таинства… Стена, отгородившая их от погони, не пропускала даже звуков, и Фертин вдруг ощутил, что наконец-то они добрались до надежного убежища, где никакая нечисть не сможет их достать. Он вовсе не собирался здесь сидеть до конца дней своих, но им необходима была передышка. Тем более что заплечный мешок Мини всё еще оставался с ними, и за всё время их странствия он опустел меньше чем наполовину.

— Кто здесь?.. — раздался из темноты чей-то слабый голос, и ворох шкур, сваленных в полусотне локтей от входа, зашевелился. Какая-то серая свалявшаяся шкура отлетела в сторону, и через мгновение перед ними стоял мальчишка, грязный и тощий, в изодранной рясе вроде тех, что носят Служители в дальних странствиях. Он смотрел на пришельцев широко открытыми глазами, и в руке его был зажат камень. Когда Фертин сделал к нему шаг, мальчишка метнул в него булыжник, но, видимо, сил у него было немного, и камень не долетел локтей десять и глухо стукнулся о щербатый пол.

— Ты это, не шали, — строго сказал Миня, пригрозив пальцем, и начал медленно приближаться к мальчишке, стараясь не делать резких движений.

— А вдруг он тоже нечисть, — предостерег его Фертин, но Миня оглянулся на него и сказал:

— Не-е, это наш… Те не стали бы камнями швыряться… Те всё больше колдовством…

Но и до парнишки, кажется, дошло, что перед ним, скорее всего, не враги, а такие же, как и он, пленники… На всякий случай он нагнулся и подобрал еще один камень, а потом, с опаской глядя на Миню, спросил:

— Вы кто?

— А ты кто? — отозвался Миня, скидывая с плеча мешок.

— Я первым спросил.

— Камушек-то положь.

— Не положу. А вдруг вы эти…

— Малыш, пока ты пререкаешься, досюда мертвяки доберутся, — вмешался в разговор Фертин. — Отвечай лучше, когда старшие спрашивают.

— Не пройдут они сюда, — успокоил его мальчишка. — Я тут с оберега знаки перерисовал. Они скорее сдохнут, чем сюда войдут.

Миня тем временем развязал мешок, и густой запах копченого окорока перебил все остальные запахи.

— Меня зовут Ос, — признался наконец мальчишка и выпустил из руки камень. — Когда я написал вот это, они перестали сюда ходить… И я с тех пор ничего не ел…

Но Миня уже нарезал окорок тонкими ломтиками, справедливо рассудив, что чем меньше куски, тем их больше, а пацану с эллором всё равно много не съесть… Ос смотрел на него как на кудесника, только что совершившего чудо, и изо всех сил сдерживал себя, чтобы не подбежать и не вцепиться в окорок зубами. Миня начал ломать лепешку, отправляя в рот крошки, ссыпавшиеся на ладонь, а Фертин подставил горлышко серебряной фляги под струйку воды, стекавшей с потолка.

— Кушать подано, — сообщил Миня, и все трое молча уселись вокруг куска полотна, на котором была разложена снедь.

Ос следил за собой, чтобы не съесть больше, чем его неожиданные спасители, при этом глядя на Миню, но после третьего куска он вдруг понял, что больше в него просто не влезет. Даже то, что он успел проглотить, лежало в желудке тяжелым грузом. Чтобы отвлечь себя от еды, которую он всё равно хотел, Ос начал рассказывать свою историю, слушая которую, Фертин становился всё мрачнее и мрачнее. Выходило, что они бродили не в подземельях под Северной Грядой, как он думал до последнего момента, а та магическая сила, что унесла от них пришибленного идолом кавалера, прихватила и их неведомо куда, но явно очень далеко от того места, где им хотелось бы находиться. Это было самое что ни на есть вражье логово, и выбраться отсюда было, скорее всего, невозможно. Он вспомнил еще и о холоде, царившем снаружи, и от этого ему стало совсем грустно…

— А тот оберег, с которого ты знаки срисовал — он где? — спросил Фертин.

— Да там и валяется, наверно… А может, Лотар подобрал.

— А откуда он у тебя взялся?

— Герант подарил… Он мне — как отец. Я при нем уж лет десять. А что раньше было, плохо помню.

— Герант? Служитель?

— Да! А вы его знаете!

— Знаю… Он с войском идет против меченосцев воевать. А может, и воюет уже. Мы ведь не первый день тут бродим. — Фертин вдруг задумался о чем-то и даже знаком приказал Мине молчать, заметив, что тот собирается вмешаться в разговор. Он начал вспоминать свои долгие ночные беседы с Корнем. Ведун говорил что-то такое, что может им сейчас помочь, а если не помочь, то хотя бы подарить им надежду…

— А ну-ка, Миня, — сказал он почти радостно, — ответь, на сколько нам еще еды хватит.

— А если пацанчик так же кушать будет, еще дней семь-восемь продержимся, — отозвался Миня, удивленный странным интересом эллора.

— Вот что, малыш… — Фертину хотелось, чтобы его слова прозвучали убедительно, так чтобы мальчишка безоговорочно поверил в то, на что он сам только надеялся. — У меня есть несколько серебряных пластин. Но нам нужно будет только три… Если ты действительно так хорошо запомнил знаки того оберега, постарайся нацарапать их на всех трех пластинах. Если эти нелюди действительно их так боятся, мы сможем дойти до той стены, через которую нас протащила какая-то сила… Сила там осталась, только ключика к ней у нас нет. Но мы можем подобрать свой ключ. А если за стеной окажется твой Герант со своим оберегом, магические знаки потянутся друг к другу, и он нас вытащит. Мне один ведун рассказывал… Да я и сам знаю. Отдыхай пока. Потом поешь еще — и за дело. А с этими мы еще поквитаемся. Правда, малыш?

— Я не малыш, — отозвался Ос. Почему-то ему захотелось плакать, но он себе не позволил…

Глава 2

Мир не станет чище, если очищать его огнем и мечом. Из «Сказания о Великом Походе».

Слова эти приписываются лорду Каролу Безутешному

Три дня убирали мертвых. И каждый вечер, как только заходило солнце, вспыхивали погребальные костры. Служители Храма из отряда Геранта, отложив мечи, удалились в кельи и совершали обряды, помогающие душам воспарить. Жители Пальмеры пока не решались разъехаться по домам. Большая их часть осталась в замке, но многие нашли себе временное пристанище в ближних селищах. Во-первых, нужно было очистить от тел окрестности Скального замка, а во-вторых, все хотели принять участие в торжествах по случаю победы и в пире, который обещала дать королева Элис для всех желающих в честь союзников, пришедших из-за гор.

На следующий день после разгрома меченосцев королева и три Служителя, двое пришлых и один местный, без стражи и носильщиков удалились в старую часовню, укрытую в горах, чтобы там совершить таинство, лишавшее силы древнее проклятие королевы Пальмеры. Было решено, что только после этого возможна встреча королевы с лордом, который привел союзные войска.

А на второй день после победы пропал Ион. В последний раз его видела Сольвей, веселого и счастливого, куда-то спешащего по галереям верхнего замка. Он рассеянно ответил на ее приветствие, свернул за угол и исчез вместе с каким-то местным мальчишкой в синем бархатном кафтане. Сольвей была всего лишь ведуньей, и не в ее власти было приказать устроить поиски. Лорд Бранборг куда-то отбыл в оленьей упряжке вместе с Эллом Гордогом и Веллетом, и почему-то столь долгое отсутствие старого книжника никого не беспокоило. Выждав пару дней в надежде, что Ион всё-таки появится, Сольвей решила обратиться к Юму, у которого в подчинении всё-таки была сотня ночных стражников, и ведунья знала, что юный лорд никогда ни в чем ей не откажет.

Для воинов Холмов в замке были выделены лучшие помещения, а сотники получили по отдельной крохотной келье. Юм уже собирался прилечь отдохнуть — целый день он вместе со своими воинами таскал обледеневшие мертвые тела. Хорошо хоть меченосцев разгрести взялись сами пальмерцы по высочайшему указанию своей королевы. Но сегодня, слава Творцу, эта работа была закончена. Все, кто оказался достоин лучшего мира, получил его… Юма всё еще продолжала грызть обида, что отец всё подстроил так, что ему не удалось поучаствовать в сражении… Наутро после битвы он нашел лорда, желая высказать ему всё, что у него накопилось в душе, но тот холодно посмотрел на наследника и, будто прочтя его мысли, сказал, чтобы Юм не подходил к нему, пока не справится с собственным гневом, потому что лорд имеет право говорить лишь то, что он тщательно продумал и взвесил. Слово лорда слишком дорого стоит, потому что за ним — власть… Да, слово лорда, даже сказанное невзначай, действительно было равносильно приказу для любого из подданных… Слово лорда, но не слово наследника Холма… Впрочем, Юм понимал, что пока ничем, кроме происхождения, не заслужил того, чтоб его слушались… Но всё равно было обидно, ведь и заслужить-то не давали…

В дверь постучали, негромко, но настойчиво. А пока Юм думал, кто бы это мог быть, постучали еще раз, но уже громче… Вставать не хотелось… Ничего не хотелось… Резким движением он скинул с себя шкуру и, накинув на плечи кафтан, взяв со стола сальный светильник, пошел открывать. В галерее, куда выходила дверь, было темно, и только выставив перед собой едва тлеющий уголек, он узнал Сольвей. В первое мгновение наследник подумал, что настала пора еще одного урока, который должна преподать ему ведунья, урока, которого он хотел и боялся. Давным-давно, года два назад, Сим Тарл, наследник Холм-Ала, который был старше Юма лет на пять, рассказал ему, что ведуньи, обучающие отпрысков благородных семейств, завершают учение уроком любви и после этого исчезают надолго или навсегда…

— Юм… Ион исчез. Боюсь я за него, — сказала она, как всегда, спокойно, и у юного лорда отлегло от сердца — значит, время расставаться еще не пришло…

— Но он ведь и раньше пропадал неделями, — ответил Юм, стараясь скрыть свое недавнее волнение. — И никогда не докладывался.

— Это было в своем Холме… А здесь… Этот замок полон загадок, лабиринтов, тайников. Даже его хозяева многого о нем не знают. Подними свою сотню. Пусть поищут.

— Нет, Сольвей, я не могу… День был трудный. Нельзя. Сам я пойду… А если до утра не найдем, тогда и прикажу.

Сольвей посмотрела на него с какой-то грустью, а он начал торопливо натягивать сапоги, потом перекинул через плечо перевязь с мечом и кинжалом. Вскоре они уже шли по темной галерее, шли медленно, боясь наступить на спящих там жителей дальних селищ.

Им помог синий бархатный кафтан того мальчишки, которого ведунья видела с книжником. Первый же стражник, стоявший при выходе из галереи, сообщил им, что это — наряд подмастерьев цеха переписчиков и что проживают они, писари то есть, в Колокольной башне верхнего замка, над хранилищем свитков, только спят они, наверное, все, но если дело есть до них, то можно и разбудить, они люди маленькие… Мысленно Сольвей даже начала укорять себя за собственную бестолковость и за то, что побеспокоила наследника. Конечно же, узнав о хранилище, Ион не мог там не пропасть. Сейчас он, наверное, роется в древних списках, забыв обо всём на свете — и о недавней победе, и о своем лорде, и о пище, и о воде.

Они вышли на стену и пошли быстрее. Здесь уже было морозно, и спящих не попадалось. Многочисленные стражники-пальмерцы узнавали ведунью, владеющую тайной испепеляющего огня, и сына лорда, пришедшего им на помощь, — так что никто их не задерживал. До Колокольной башни, которая оказалась на противоположной стороне замка, они добрались довольно быстро, но стражник у входа, мальчишка лет пятнадцати, их остановил, предупредив, что путь до хранилища такой путаный, и сами они его не найдут, а будут только всю ночь блуждать. Он вызвался их проводить, как только сменщик придет… Им пришлось провести еще какое-то время в караульном каземате, крохотной комнатке, не больше трех локтей в длину и ширину. Зато здесь было тепло — кто-то в подвале топил огромную печь, и прямо за стенкой проходил изгиб длинного извилистого дымохода, который обогревал всю башню, а на крохотном столике лежали печеные яблоки, которыми юный стражник настойчиво советовал угоститься.

Время двигалось медленно, но в конце концов за дверью раздались сначала шаги, потом — голоса. Тот же мальчишка, но уже без тяжелой секиры, повел их по длинным узким извилистым коридорам, по крутым винтовым лестницами, уходящим в какую-то бездну. Изнутри Скальный замок казался еще более грандиозным, чем снаружи, и Сольвей в который раз удивлялась, как такому немногочисленному народу удалось его воздвигнуть. К тому же это огромное сооружение, высеченное большей частью из цельной гранитной скалы, было совершенно не похоже на замки лордов, сложенные из глыб песчаника. За этим скрывалась какая-то тайна… Может быть, Ион, копаясь в рукописях, что-нибудь нашел и об этом, а может, там найдутся рецепты каких-нибудь давно забытых снадобий…

Она и не заметила, как лабиринты каменных коридоров сменились лабиринтами многоярусных полок, на которых были аккуратно разложены внушительные свитки и тома разной толщины. Но разглядеть всё это было трудно, потому что из восковых светильников в хрустальных колбах был зажжен едва ли каждый десятый.

Зато вокруг Иона, сидящего за странным наклонным столом, их было расставлено не меньше дюжины. Старый книжник не сразу заметил пришедших. Юный стражник, увидев, что гости нашли то, что искали, молча поклонился и ушел, а Юм, на цыпочках подойдя поближе, протянул Иону печеное яблоко, прихваченное им в караулке.

— Учитель, мне сказали, что вы исчезли, — сказал он вместо приветствия.

Но Иона отвлек от рукописи скорее не звук его голоса, а запах печеного яблока, он взглянул на сморщенный плод, потом поднял глаза на Юма и только после этого заметил Сольвей, стоявшую чуть поодаль в полумраке. Она уже наливала в серебряный стаканчик какое-то снадобье. Ей было видно то, чего сам Ион не замечал, увлекшись чтением манускриптов, никому неизвестных к югу от Северной Гряды. Она увидела, что силы его на пределе, а тело истощено до такой степени, что еще пара таких дней и ночей могли его просто убить. Она поставила стакан со снадобьем рядом с печеным яблоком, которое Ион, взяв из рук юного лорда, рассеянно положил на стол.

— Это надо выпить, — твердо сказала она и, указав на яблоко, добавила: — А это надо съесть.

Книжник, не говоря ни слова, подчинился. Он мелкими глоточками выпил снадобье, не отрывая взгляда от развернутого свитка, а потом так же начал жевать яблоко. Лекарство подействовало еще до того, как он успел прожевать последний кусочек. К нему вернулось осознание того, где он находится, что делает и сколько времени прошло с тех пор, как его привел сюда маленький переписчик.

— Спасибо, Сольвей… — наконец-то смог он выдавить из себя. — Здравствуй, мой мальчик, мой юный лорд…

— Надо идти, — сказал Юм, взяв учителя под локоть, но тот отстранил его.

— Подожди… И ты, Сольвей, лучше сядь… Сейчас пойдем. Только сначала мне нужно многое сказать. Вот отдохну малость, пока говорю, и пойдем. — Ион сделал паузу, а потом с какой-то странной тоской посмотрел на Юма. — Ты знаешь, мой мальчик, тебе придется забыть больше половины из того, чему я тебя учил. Почти вся древняя история Холмов, которую ты слышал из моих уст, — выдумка переписчиков, которые писали так, как было угодно их господам… Мне необходимо хоть с кем-то поделиться своим новым знанием, и хорошо, что это вы… Так вот: не было никакого вторжения темнокожих варваров в земли Великого Холма. Нет, оно было сотнею лет раньше и было успешно отражено. Зато была великая смута… Еще лорд Отт, дед лорда Карола, прозванного позднее Безутешным, запретил землепашцам покидать земли, на которых они трудились, и обложил всё население Холма огромными податями, которые ему потребовались для ведения войны с пришельцами из-за Пряного моря. Но война закончилась, а подати остались прежними. А лорд счел, что войско, разгромившее захватчиков, станет теперь надежной опорой его власти, и теперь вовсе не надо оглядываться на чье-то мнение или на чьи-то интересы. По всей стране начали вспыхивать мятежи, но все они были подавлены силой оружия. Несколько десятков благородных эллоров, в том числе приближенных ко двору, хотели устроить заговор, но он был раскрыт. Войско и шпионы — вот на что уходила большая часть казны. Получилось так, что народ сам оплачивал собственное рабство. Так могло продолжаться очень долго, из поколения в поколение, и такое устройство власти могло стать незыблемым и привычным для всех. Но случилось так, что внук лорда Отта, лорд Карол, оказался не таков, как его дед. Чтобы править с помощью силы, одной только силы оказалось мало, нужна была еще и жестокость, чтобы беспощадно подавлять огнем и мечом всё, что противится власти, уничтожать всякого, кто посмеет поднять голову. Карол очень рано пришел к власти. Ему было не более дюжины лет, когда на его голову водрузили корону. А до этого ему не уделяли должного внимания, и почти всё свое время он проводил с шутом, с тем самым Гудвином Счастливым, который известен сейчас как великий лирник, песни которого звучат до сих пор. Итак, юный Карол стал лордом, и пока за него правили опекуны, в стране царило спокойствие. Но опекуны, представители самых знатных семейств Холма, не пожелали расстаться с властью и после того, как лорду исполнилось шестнадцать лет, возраст, с которого он по закону должен был начать править самостоятельно. Но дворцовая стража, обидевшись однажды на кого-то из знати, совершила переворот. Опекуны были казнены, и вся власть перешла к лорду. После этого по всей стране начались мятежи землепашцев, мастеровых, торговцев, обиженной знати. Войска, как и прежде, подавляли все эти выступления, но лорд почему-то был слишком милостив к их зачинщикам. Если бы с плеч скатилось несколько сотен голов, снова наступил бы мир и покой, но лорд не казнил никого. Виновных он держал в темницах, отправлял в ссылку, надеясь, что они ответят ему добром на добро. Он не мог снизить подати, не мог вернуть землепашцам свободу, потому что тогда пришлось бы сокращать войско, но само войско не потерпело бы этого. А бунту в войсках не может сопротивляться никакая власть… Вот тогда лорд и решился на Великий Поход. Он объявил о своем решении оставить Холм и искать себе новый надел, где установит порядки, которые считает справедливыми, и огласил свои «Заповеди», которые он составил из законов Холма, существовавших до лорда Отта, советов своего учителя-шута Гудвина и собственных мнений. Он понял, что та власть, которая упала на его плечи, может сохранить себя, только наращивая жестокость, и в конце концов произойдет всеобщая резня, после которой не останется ни народа, ни власти. И он ушел на север, и за ним последовали многие — землепашцы, если их эллор-владетель тоже поддержал лорда-отступника, мастеровые, сумевшие добраться до его лагеря, который он разбил на северной границе. Немало знати присоединилось к Каролу, решив, что, оставшись без лорда, войско просто превратится в огромную шайку грабителей, и тогда начнется великое разорение, которое будет страшнее любого внешнего вторжения. Сам лорд тоже видел такую опасность, но считал, что это всё равно неизбежно, и чем дольше оттягивать эти события, тем ужаснее они будут…

Ион вдруг закашлялся, и Юм очнулся от видений, которые опять, как часто бывало на уроках книжника, встали перед его мысленным взором.

— Прости, мой мальчик, — пробормотал Ион. — Может быть, мне не стоило этого тебе рассказывать, но всё равно, раз уж мы попали сюда, ничего утаить не удастся. Все жители Пальмеры знают историю не такой, какой ее знаем мы. Возможно, их знание так же далеко от истины, как и наше… Но эти манускрипты старше тех, что мне попадались раньше.

— Ион, может быть, нам лучше уйти отсюда, а потом можно и продолжить рассказ, — предложила Сольвей, подавая ему еще один стакан снадобья.

Ион выпил, понимая, что спорить с ведуньей бесполезно, тем более что ему и вправду полегчало. Но никуда уходить он пока не собирался, считая, что невозможно продолжить прерванный рассказ, а можно лишь начать новый, даже если он о том же.

— Сам великий поход описан в наших свитках почти правдиво, но всё, что нам было известно о дальнейшем, о том, как наши предки пришли в эти безлюдные земли, — не более чем красивая легенда. На самом деле эти земли не были безлюдны. Там, где сейчас раскинулись Холмы, жило несколько немногочисленных племен, не знавших железа, не умеющих взращивать плоды земли. Они жили охотой и сбором того, что вырастила сам природа, и еще они поклонялись Белому Вепрю, которого почитали как покровителя, как источник жизни и смерти. Их старики, дожившие до того возраста, когда уже не могли добывать себе пищу, уходили в лес и искали встречи с белым вепрем. Если им удавалось раздразнить его настолько, что тот убивал их, все соплеменники завидовали им и верили в то, что тем самым вепрь подарил им лучшую жизнь в заповедной земле… А еще был Храм, осколок какого-то еще более древнего мира. Его обитатели хранили некие знания, позволявшие им творить то, что местные дикари считали чудом. И еще к ним иногда уходили мальчишки… Уходили и не желали потом возвращаться к своим семьям, в свои становища. Служители не проповедовали свою веру и не осуждали дикарей за поклонение Белому Вепрю — они лишь иногда отвечали на вопросы, но до прихода лорда Карола с частью своего народа некому было эти вопросы задавать. Сначала войска, что пришли вместе с лордом, окружили Храм, еще не ведая о том, что за странная крепость перед ними. Но тогдашний Первый Святитель убедил лорда, что от Храма не будет никакого вреда ни ему, ни его людям, а за разрушение святыни последует немедленная кара. Но Карол и не хотел огнем и мечом утверждаться на новых землях… Прошло несколько лет, пять или шесть, прежде чем он отправился на ту роковую охоту. И была она не развлечением… Он отправился в лес в одиночку, чтобы убить белого вепря, потому что местные племена хоть и были немногочисленны, но не желали ему подчиниться. У них был владыка — Белый Вепрь, и покориться они могли лишь тому, кто победит Белого Вепря. Как и в нашей легенде, двенадцать эллоров сопровождали лорда, но они остались дожидаться его с добычей на перекрестке двух лесных дорог, потому что Карол должен был справиться со зверем в одиночку. Лорд ушел в лес пешим, он снял с себя доспехи, оставил меч, а с собой прихватил только рогатину, с какой ходили на охоту обитатели этих лесов. Он скрылся в чаще, и вскоре вслед за ним отправился Толл Кардог, оруженосец лорда, сказав прочим, что не может оставить лорда наедине с опасностью. А потом, устав от ожидания, по их следам отправились и остальные. И они нашли убитого вепря, убитого лорда и живого оруженосца с окровавленным мечом в руке. Но благородные эллоры сочли более удобным для себя не выяснять, чья кровь на мече — вепря или лорда Карола… Молчание каждого из них было куплено возможностью основать собственный Холм и получить титул лорда. Так появилась на свет «Последняя воля…» А Пальмеру, которая родилась во время Великого Похода, тогда спас далекий предок Элла Гордога с помощью Служителей Храма. Они тогда указали беглецам путь через горы и место, где располагалась древняя заброшенная крепость, которую позднее назвали Скальным замком… Дочь Карола, которой в момент бегства не было и шести лет, гораздо позднее узнала правду о том, что произошло. И тогда-то и появилось проклятие Пальмеры, суть которого я еще до конца не понял, но несомненно, что он стало причиной многих бед нашего мира, одной из тех щелей, через которые сюда пролезает Тьма, предвестница Хаоса…

Ион вновь замолк и некоторое время смотрел куда-то вдаль, как будто старался рассмотреть что-то в темноте, перегороженной многочисленными полками. Редкие хрустальные светильники выхватывали из мрака рукописи, спокойно лежащие на своих местах, и в каждой скрывалась какая-то тайна, и Ион даже не мог сам себе признаться в том, что он просто боится этого океана тайн, в который ему предстоит погрузиться на старости лет. Всё то, что он собирал по крохам долгие годы, лежало перед ним в изобилии, о котором он и не мечтал… Всё! Он остановил поток мыслей, отложив на утро свои раздумья. Ион просто вспомнил о том, как он устал, и о том, что мысли уставшего человека окрашивают мир в темные тона. А потом он взглянул на Юма и, улыбнувшись, спросил:

— Мой юный лорд, а не найдется ли у вас еще одного печеного яблочка?

— По дороге найдем, — ответил Юм. — Я знаю, где есть.

Глава 3

Если с неба упал камень, это вовсе не означает, что он ниспослан свыше.

Из древней кадарской баллады «Остывающее солнце»

Солнце по-прежнему пряталось за густой серой пеленой зимнего неба. Но снег не падал уже третий день. За сутки до визита королевы в древнюю часовню, укрытую в горах от посторонних глаз, по ущелью, через которое пролегала тропа, прошлись сотни две землепашцев и мастеровых. Они расчистили путь от снега, но приближаться к самой часовне им было запрещено. В самом конце пути двум Служителям из Храма — Геранту и Нау и еще одному местному — Брику пришлось взяться за лопаты, оставленные тут специально для них, и самим расчистить последние две сотни локтей заповедной тропы. Брик двигался впереди и рыхлил наст, стараясь не столько убрать снег, сколько первым добраться до часовни, затопить там камин и отогреть руки. Впрочем, и Герант, и Нау не считали Брика за Служителя, как, впрочем, и всех, кто здесь, в Пальмере, носил рясу. Никто из них не проходил долгого и сурового ритуала Посвящения, но зато в любом, даже самом крохотном селище был свой Служитель, которому это звание досталось по наследству, будто это титул эллора или кошелек с деньгами. В Храме, прежде чем получить право оберегать, врачевать и предостерегать Именем Творца, приходилось много лет убеждать Святителей в истинности своего Откровения и в чистоте своего Дара. Они сравнивали то, что говорил послушник, с тем, что говорил Голос, и с тем, что было написано в книге Откровений, единственной, тщательно хранимой и оберегаемой и доступной только им. Сам Герант получил посох Первого Святителя, находясь вдали от Храма, и поэтому книгу он тоже ни разу не видел. Здесь же подобные книги существовали во множестве, они были у каждого Служителя, и даже любой мирянин мог заказать ее для себя у переписчика. Хорошо, что хоть здесь не сохранилось текстов на языке Творения, знаками которого расписываются обереги, посохи Силы, на языке, который может быть познан смертным только через Откровение, дающееся только тому, кто способен достойно распорядиться силой и знанием, приходящими свыше.

Королева, укутанная в меха, терпеливо дожидалась, пока тропа к часовне будет расчищена и утоптана, а Брик уже был внутри и, скорее всего, уже разжигал огонь в очаге. Герант, не переставая разбрасывать снег, подумал, что если Брику сказать потом, что он был не прав, тот ответит, будто просто хотел принять королеву в тепле и уюте…

Медленно, но верно приближалось то мгновение, которое стоило гораздо больше, чем весь их многотрудный поход и победа у стен Скального замка. Меченосцы были уничтожены, но ведь они были мертвы и до того, как пошли на приступ неприступных стен. Королева согласилась отказаться от проклятия, которое открывало в мир, сотворенный Творцом, путь тем, кто жаждал его уничтожения во имя своих прихотей, во имя замены совершенного примитивным и ущербным, но своим. Ритуал, который необходимо было совершить, был недолог по времени, но безмерно труден. Для его совершения необходимо было знание причин и следствий, и еще — чтобы на то была воля Творца.

Вскоре тропа была готова. Она была достаточно широка, чтобы королева могла пройти по ней, не запорошив снегом свой меховой шлейф, и утоптана так, чтобы она не могла оступиться, принизив таким образом свое королевское достоинство. Часовня была крохотной, но было видно, что ее построили последние истинные Служители по эту сторону Северной Гряды.

Наконец королева Элис вошла вовнутрь и начала рассматривать сложную вязь орнаментов, в которую были вплетены знаки Силы, хранящие от недоброй воли и доносящие голос просящего до Небесного Чертога, из которого видно великое множество миров.

— Что я должна делать? — спросила королева у Служителя Нау, но отвечать торопливо начал Брик, раскрыв толстую книгу, которую вытащил из-за пазухи:

— Моя королева, вам следует произнести не спеша и торжественно вот этот текст. — Он ткнул тощим пальцем в раскрытую страницу и отчертил ногтем место, которое, по его мнению, следовало читать. — А потом я и эти почтенные Служители скажем хором: «Да будет на то воля Творца, и свершится по ней». Потом можно будет возвращаться, пока не начался снегопад, а то не пристало королеве продираться через сугробы.

Брик победоносно посмотрел на Служителей Храма и, взяв королеву под локоть, подвел ее к тумбе, на которой уже была разложена раскрытая книга. Но Герант опередил ее, резким движением захлопнув книгу.

— Невежество — тебе имя! — сказал он Брику раскатисто и сурово, так что тот съежился и даже отступил на шаг.

— У себя за горами делайте что хотите! — взвизгнул он. — Здесь Пальмера, и ритуал должен свершиться по местному канону.

— Отречение от проклятия должно быть произнесено на языке Творения, — попытался вразумить его Нау. — А сотрясая воздух праздными речами, ты только привлечешь сюда нечисть, которая всеми силами попытается нам воспрепятствовать.

— Так ты, значит, говоришь, что мы тут Нечистому служим! — возмутился Брик, и лицо его побледнело от гнева, который копился в его душе с того дня, когда он впервые увидел пришельцев.

— Вы тут вообще не служите, — отозвался Герант. — Вы тут из людских суеверий сделали себе кормушку.

— Да лучше на вас еще одно проклятие повесить, чем это снимать, — выдавил из себя Брик.

— Вы даже и этого не можете, — совершенно спокойно ответил Герант. — Чтобы наложить проклятие, тоже необходимо знать язык Творения, а вам он неведом.

— Мы сотни лет их обороняли, а они вон чего творят! — обратился Брик за сочувствием к королеве. — Если вы, Сиятельная, пойдете сейчас у них на поводу, они подчинят себе сначала Служение, а потом и всё королевство!

Элис смотрела то на Брика, то на Геранта. Больше всего ей хотелось, чтобы Служители сами между собой договорились, но по всему было видно, что вряд ли это возможно. Почему-то слова Геранта внушали ей больше доверия, но Брик всё-таки был свой. Собственно, ни Брик и никто другой из пальмерских Служителей не настаивал на ритуале, считая, что любое проклятие снимается забвением, но Элис слишком хорошо знала, что мало кто из них всерьез относился к Служению, и считала, что они слишком хорошо живут, получая двенадцатую часть от всего, что приносили ремесло, охота и землепашество. Накануне первого вторжения меченосцев правившая тогда королева Окса решила сократить их долю втрое, но последовавшие за этим бедствия Служители объявили карой Небесной за небрежение к ним, и доля была восстановлена. А ведь Нау говорил, что там, за горами, Храм сам себя содержит, и от мирян принимаются лишь добровольные подношения.

Королеве вдруг показалось, что ее молчание слишком затянулось, и решать, тяни — не тяни, всё равно придется ей, и она решила:

— Сначала я сделаю, как хочет того Служитель Брик, а потом сразу же повторю обряд, но по канону Храма и слову Первого Святителя. — Она кивнула Геранту, и тот, не глядя, распахнул книгу Брика на нужной странице и отошел в сторону.

Брик с видом победителя, высоко задрав подбородок, вновь взял королеву под локоть и подвел к тумбе, и она, взяв из его рук крохотную серебряную фигурку сидящего старичка, приготовилась читать.

— Служитель Брик, а кого изображает эта фигурка? — поинтересовался Нау.

— Это священное изображение Безымянного, Творца нашего, — охотно сообщил ему Брик, не оборачиваясь.

— Еще бы он идола сюда приволок, — проворчал Герант.

— Мы выйдем. Как закончите — позовете, — сказал Нау, направляясь к выходу.

Служители из Холм-Гота уже подошли к двери, когда откуда-то сверху раздался нарастающий гул, часовню начало трясти. Королева выронила фигурку, а Брик упал на колени и начал что-то бормотать себе под нос. Из небольшого окна почти под самым потолком вовнутрь провалились оторванные ставни, вслед за ними оттуда начали сыпаться снежные комья, а потом окно забилось снегом. Брик и королева барахтались в снежной куче, Нау взялся помочь Элис, а Герант ударил плечом в дверь. Но дверь не поддавалась, а после третьего удара, вместо того чтобы вылететь наружу, прогнулась вовнутрь, и из щелей тоже полез снег.

— Нас завалило! — крикнул Брик, а потом уже тише добавил: — Это снежный обвал… Такое случается… Могло и по крышу закопать.

— Дымоход работает. — Нау показал на очаг, который продолжал пылать чистым бездымным пламенем. — Если дым выходит, значит, и мы выберемся. Не будем отвлекаться. Мы ведь собрались проклятие снимать. Брик!

— Я позже… — пробормотал Брик. — Сперва вы давайте… Я потом. Сиятельная, потом я…

— Так-то лучше… — Герант начал отряхивать рясу от снега.

Хомрик сидел на горном склоне, высунув голову из облака, нанизанного на вершину. Лицо его было покрыто свежими рубцами, а в груди, которая и так была впалой, образовалась вмятина. Рядом стояла Гейра в своем черном облачении и смотрела вниз, стараясь хоть что-то разглядеть за пеленой тумана. Ниже, там, где облака были погуще, дремала гарпия, зарывшись в сугроб. Они чего-то ждали, Хомрик — нетерпеливо ерзая, а Гейра — небрежно сплевывая вниз какую-то жвачку. Окружающее пространство было заполнено до краев непорочной тишиной, а всё, что было непорочно, Гейру раздражало, но она не могла позволить себе показать свою нервозность перед этим уродом, который был хоть и придурковат, но очень полезен. К тому же кое-кто из Избранных не оправдал даров Великолепного, а новых достойных еще не появилось.

Снизу раздался приглушенный грохот. Ловушка захлопнулась. Хомрик тут же начал болтать ногами и хлопать в ладоши.

— Ну, вот они и влипли! — кричал он, не забывая при этом пакостно хихикать. — Хоть от этих избавились! Мелочь такая, а как мешали.

— Сходил бы да проверил… А то будет как в прошлый раз, — посоветовала Гейра.

— Да ну что ты! Не видишь, какой я весь израненный! — возмутился Хомрик. — И вообще, мы так не договаривались. Я воевать не нанимался. Мне и так больше всех вас вместе взятых достается. Я как пчелка тружусь, ни сна, ни отдыха не знаю. Сама сходи да и посмотри, а мне к этой хибаре и приближаться-то противно. Там оберегов ихних понатыкано прямо как в Храме. Я после этого заболею и умру. Кто тогда Великолепному послужит, общее дело с ним поделает? Вы, что ли?! Ты всё кайф ловишь, Щарап, дохлятина, только и знает, что каркать, Треш золотишко свое пересчитывает, да и зачем он нужен теперь…

— Тихо, — сказала Гейра, затыкая Хомрику рот ладонью.

Она прислушалась, а Хомрик тем временем, задрожав от вожделения, щекотал языком ее ладонь. Гейра какое-то время это терпела, а потом той же ладонью отвесила Писарю звонкую затрещину, от которой вниз сорвалась еще одна лавина.

— Ты опять промахнулся, мой дурачок, — почти нежно сказала она. — Ты маленько опоздал, они уже вошли вовнутрь. Я слышу их голоса… Я чую дым их очага.

Хомрик струхнул не на шутку. Ему почему-то показалось, что на этот раз крайним окажется именно он.

— Как стемнеет, я отправлю туда оборотней, которые остались. — На этот раз голос Дряни звучал зловеще. — Но будет уже поздно, Писарь. Они успеют раньше, если уже не успели.

— Всё равно лучше их убить! — бодро высказался Хомрик. — Тогда больше не напакостят. Только оборотни к тому месту тоже не подойдут. Не смогут они. Передохнут от такой святости. Может, лучше гарпию на них уронить?!

Гарпия внизу, почуяв недоброе, вытянула длинную шею, заглянула Хомрику в глаза и тут же получила от него увесистый удар по морде. Эти твари были любимым произведением Великолепного, и хотя от жизни радости им никакой не доставалось, расставаться с ней им не очень-то хотелось. Но не подчиниться своим хозяевам они тоже не могли.

— За эту зверушку Великолепный с тебя шкуру сдерет, — сообщила Хомрику Гейра.

— А может, наплевать на них, — предложил Хомрик. — Когда их в покое оставляешь, они сами себе начинают гадить, да так, что ни мне, ни тебе не придумать. Переждем маленько, поживем в свое удовольствие, а там, глядишь, снова какое-нибудь дельце созреет.

— Вот Великолепному это и скажи.

— Нет уж, ему я лучше доложу о каких-нибудь несомненных успехах… Да я ему еще дюжину таких проклятий устрою! Что он в это-то вцепился! Я не могу, дескать, явиться незваным! Да позвали уж давным-давно. Или на каждый раз ему отдельное приглашение требуется? Да будь я на его месте… — Хомрик прикусил себе язык. Раскаянье навалилось на него, что та лавина. Он начал медленно и вдумчиво проклинать себя самого, свой язык, Гейру, которая наверняка дословно запомнила всё, что он успел ляпнуть, Служителей, которые, уцелев, устроили ему последнюю подлость, Небесного Тирана, из-за которого, собственно, всё это и началось…

— Придется тебе, дружок, всё-таки идти, — сказала Гейра очень тихо, и Хомрик понял, что идти придется…

Он погладил по голове гарпию, посмотрел в упор на солнце, прижался отвислой щекой к крутому бедру Гейры, а потом встал на край почти отвесного склона, у подножия которого располагалась та самая злосчастная часовня.

— Я — камень у мира на шее!!! — раздался его громогласный вопль, от которого горы вновь затрясло, и даже невозмутимая Гейра вздрогнула. А Хомрик уже катился вниз, и пока он летел, вслед за сердцем, окаменевшим давным-давно, каменела вся его остальная плоть. И вскоре не Хомрик, а памятник Хомрику завис над куполом часовни, стремясь упасть поточнее, чтобы на этот раз у врагов не осталось ни одного шанса выжить. Но в этот момент возле торчащего из-под снега шпиля возникло шевеление, и какой-то серый силуэт начал отползать в сторону. И тогда камень заметался в полете, не зная, какая из целей важнее, чья смерть принесет больше благ Великолепному. В сторону от часовни полз человек в рясе, явный Служитель Небесного Тирана, и камень метнулся к нему, но когда до возмездия оставались доли секунды, к небу поднялся тонкий зеленоватый лучик, и вверх понеслись страшные слова… Это были слова Силы, произносимые на языке Творения. Последним проблеском сознания Хомрик понял, что выбрал не ту цель, и камень метнулся в сторону, но было уже поздно.

Раскаленный булыжник врезался в снег между часовней и Служителем Бриком, которого Герант как постороннего, не имеющего права наблюдать таинство, выставил наружу через маленькое окно под куполом часовни. Камень пробил толщу снега и, столкнувшись с гранитной твердью первородной породы, распался на тысячи мельчайших осколков, которые, разлетевшись в разные стороны, разметали снег вокруг строения, выломали ставни в часовне, а один из них даже ударил в грудь Геранта, которого спас скрытый под рясой бронзовый панцирь. А Служителя Брика взрывом подбросило вверх, да так, что он успел подумать лишь о том, что, вероятно, возносится при жизни прямо к Небесному Престолу. Он наладился было распевать гимны во славу Творца, сочиненные им же самим на досуге, но встречные потоки холодного воздуха не давали ему и рта раскрыть. Очнулся он действительно выше облаков на какой-то снежной горе, а рядом сидела какая-то девка в черной хламиде.

— Ты кто? — лениво спросила девица.

— Я — Служитель Брик, — честно ответил он.

— Если ты — Служитель, то я — девственница! Ха-ха-ха! — Она засмеялась так искренне, так заразительно, что Брик тоже начал в тон ей прихохатывать.

А потом она взяла его за руку, погладила его узкую длиннопалую ладонь и сказала просто и буднично:

— Пойдем-ка, дружок, со мной. Не пожалеешь…

Не прошло и нескольких мгновений, как они очутились в замке Хомрика, и на этот раз Гейра точно знала, что хозяин не вернется.

Она вновь лежала на своей скале, прямо на камне, который был когда-то Резчиком, и грезила своими дымными городами, а рядом дремала гарпия, щурясь от едкого дыма. Внезапно в ее затуманенном сознании возник голос Великолепного:

— Как дела, Гейра? Где Хомрик?

— Он обернулся камнем и свалился на головы наших врагов.

— Неплохо. — Великолепный, казалось, даже слегка изумился. — Я, пожалуй, верну его. Старается, себя не жалеет…

— А может, не стоит. Он и так уродом был, а ведь камушек-то наверняка повредился. Неизвестно, что из него получится…

— Мне нужна не красота, а польза. Я-то знаю: ты хочешь поселиться в его замке, но это замок Писаря.

— Я уже нашла ему замену. Новый Писарь уже дома.

— Нет… Я верну Хомрика, и пусть писари сами между собой разбираются.

Вернувшись в замок, Гейра застала Брика забившимся в угол. Он верещал что-то бессвязное и стряхивал с себя многочисленных мелких, как блохи, пузатеньких уродцев. Многочисленные хомрики бегали по столу и поедали крошки, оставшиеся после недавнего обеда, лезли из всех щелей и пищали. Не глядя на Брика, Гейра набила тонкую длинную трубку каким-то зельем, добыла щелчком пальцев огонь и начала окуривать дымом полчища хомриков. Многие из них падали замертво, но из щелей тут же вылезали тысячи других, и их не становилось меньше. В конце концов Гейру начала одолевать чесотка, она схватила за руку Брика, близкого к беспамятству, и они покинули замок. Хомрик напоследок всё-таки показал, кто в доме хозяин.

Глава 4

Нелепо утверждать, что всем нам достается благ и невзгод точно по заслугам, но на всякий случай заслуги всё-таки иметь стоит.

Изречение Фертина Дронта, благородного эллора

Усадьба эллора Веллета располагалась в дюжине лиг от Скального замка, чуть дальше того места, куда вывела войско Холмов тропа через Северную Гряду. Веллет пригласил к себе в гости лорда Бранборга, Олфа, Геранта и Нау, чтобы отдохнуть перед предстоящим пиром в честь победы, потому что пир дело не менее утомительное, чем война, а между двумя трудными делами необходим хотя бы короткий отдых. Служители, правда, ехать отказались, сославшись на срочные дела, связанные со Служением. Их отказ не очень огорчил Веллета, а вот то, что с ними отказалась поехать симпатичная, если не сказать — прекрасная, придворная ведунья лорда Бранборга, опечалило его гораздо больше. Причем, в отличие от Служителей, она свой отказ никак объяснять не стала, а просто сказала, что не хочет, а чего не хочет — не сообщила. Ну и ладно — он вперед отправил в усадьбу наводить порядок несколько симпатичных дочек мастеровых и землепашцев, проживающих на земле, которой он владеет милостью королевы. Обычно меченосцы не трогали имущества, не вламывались в дома, если там не было хозяев — они стремились только уничтожить всё, что двигалось и дышало, всё, что излучало тепло жизни, так что за свою усадьбу Веллет не волновался. Были моменты, когда он уже терял надежду, что ему когда-нибудь удастся сюда возвратиться. А когда мертвяки захватили нижний замок, он даже не очень-то надеялся встретить рассвет. Пять сотен пожилых воинов, три сотни пришлых Служителей и пять тысяч юнцов, у которых еще не было ни сил, ни умения, не смогли бы выдержать долгий штурм на стене длиной более шести тысяч локтей, если бы не подоспела помощь. Он понимал это с самого начала осады, но старался внушить и королеве, и всем защитникам замка уверенность в том, что стойкость может спасти их. И он в конце концов оказался прав… Когда в замок потянулись толпы беженцев, а меченосцы вырезали целые селища у северного предела, в замке в любой момент могла начаться паника. Целые дни до появления под стенами врагов проходили в гнетущем молчании, и любой вопль отчаянья мог найти отклик у толпы. И наилучшим выходом было убедить всех от королевы до последней кухарки, что опасность не так уж велика, что замок неприступен, что в кладовых всего вдоволь, а до весны не так уж далеко… И все верили ему, а вот его самого некому было убедить в том же самом. Элл Гордог еще до того, как враг начал осаду, уехал на оленях к побережью, а местные Служители уповали на защиту Творца, который, мол, уж точно не даст им погибнуть, но хоть бы один из них взял в руки меч или хотя бы помог женщинам подбрасывать черный камень в печи, на которых закипала смола… И каково же было его удивление, что первые воины, пришедшие на помощь с юга, оказались в рясах. И тут он подумал, что всё-таки жаль, что эта орясина Герант и тот смуглокожий со странным именем Нау отказались составить им компанию… Горячие ванны, наполненные целебной водой из горячих источников, терпкий грог и ячменное вино, сочные ломти жареной оленины, неторопливые беседы у жаркого очага — что еще надо воину после битвы… А если этого окажется мало, то есть симпатичные незамужние простолюдинки, которые редко бывают против того, чтобы упасть в объятия благородных господ. Впрочем, у лорда, кажется, есть леди, но она так далеко и, наверное, порядком ему надоела, и вряд ли слишком молода, раз у них такой взрослый сын…

Олени бодро бежали по твердому снежному насту, три четверти пути были уже позади, и Веллет был уверен, что они успеют на место еще до того, как кончится короткий зимний день. Справа вздымались горные склоны, покрытые густым ельником, слева уходила в бесконечность снежная равнина, морозный воздух был неподвижен — всё дышало свежестью и покоем, а тишина лишь изредка нарушалась криками погонял, которым иногда казалось, что олени не слишком торопятся в родное стойло. С Веллетом в одних санях ехал Олф, к которому эллор Веллет проникся большим уважением, несмотря на то, что за спиной этого достойного воина не стояли многочисленные поколения благородных предков. Веллет даже подозревал, что его отцом был какой-нибудь мясник, и мальчик Олф освоил азы владения мечом, наблюдая, как его предок разделывает свиные туши, но одно он вынужден был признать: среди эллоров королевы Элис вряд ли нашелся бы хоть один, кто смог бы на равных скрестить с ним клинки. Элл Гордог с лордом ехали сзади на вторых санях и о чем-то оживленно беседовали всю дорогу, и Веллет даже слегка им завидовал, потому что Олф оказался молчуном, и, кроме созерцания пейзажа, развлечься было совершенно нечем. Но ничего, скоро они доберутся до усадьбы…

— Эй! Стой! — раздался сзади чей-то крик.

Веллет оглянулся и увидел, что эллор Гордог размахивает руками, давая знак остановиться.

— Сани у них поломались, что ли… — предположил немногословный Олф, а эллор, похлопав возницу по спине, приказал поворачивать.

Но с санями ничего не случилось. Когда они подъехали поближе, Веллет увидел, что и Гордог, и лорд уже стоят по колено в снегу и собираются куда-то идти. Веллет подумал, уж не остановились ли они по малой надобности, но для этого далеко отходить было совершенно незачем.

— Здесь поблизости подземелье, в котором исчез эллор Фертин, — пояснил Элл Гордог.

— Вот мы и решили глянуть, как оно там, — продолжил лорд. — А то, все, кто с ним был, погибли в бою — рассказать толком некому.

— Может, на обратном пути посмотрим, — предложил Веллет, но тут же вспомнил, что с Эллом Гордогом спорить бесполезно, и успокоил себя тем, что горячие ванны, грог и оленина никуда не денутся.

О странном подземелье люди Фертина сообщили сразу, как только войско спустилось с гор, но тогда все слишком устали, чтобы куда-то лезть и на что-то смотреть, а Иону, который прямо-таки рвался туда, услышав о книгах и свитках, лорд просто запретил покидать лагерь, опасаясь, что потом его просто не вытащить обратно, а времени дожидаться, пока он начитается, просто не было. Потом разведка доложила о заброшенном селище, где можно какое-то время передохнуть, и всё войско поспешило туда, а место просто пометили заломанной березой, чтобы потом, если кто-то уцелеет, глянуть. Ни Веллет, ни кто другой из пальмерцев о подземелье ничего не знали, и казалось странным, что первыми на него наткнулись пришельцы из-за гор. Олф даже заподозрил что этот странный эллор, который к тому же староста, что-то темнил, а в том, что ведун, который исчез перед самым обвалом подгорного хода, был связан с Нечистым — вообще мало кто сомневался. Кое-кто из сотников после обвала тоннеля за час до того, как войско собиралось в него войти, предлагал даже спалить селище Первач, чтобы землепашцам, хоть они и вольные, неповадно было привечать у себя всяких подозрительных типов, которые занимаются вредоносным колдовством. Но их тогда остудил Олф, заявив, что неизвестно, виноваты ли Фертин и Корень, а уж землепашцы тут вовсе ни при чем, а если кто хочет против людей воевать, а не против нечисти, тот хуже оборотня, и поступят с ним как с оборотнем. На том пока и порешили. Но тайна осталась тайной, и Элл Гордог предложил лорду по пути заглянуть в странное подземелье, надеясь хоть что-то узнать о странном исчезновении «вольного эллора» и его дружинника.

— А вдруг и вы пропадете, как тот эллор! — Веллет сделал последнюю попытку вразумить лорда Холм-Дола и Хранителя Ворот Пальмеры, но тут в разговор вмешался Олф:

— Только я первым пойду, я-то уж точно не заплутаюсь.

— Нет, — решительно сказал Веллет. — Эта яма на моей земле, значит, мне в нее и лезть, и вперед себя я туда никого не пущу.

Он повернулся спиной к гостям и направился к сломанной березе, вытаптывая в снегу глубокую борозду, а потом внезапно исчез, провалившись в яму, которая оказалась скрытой под снегом. Гордог и Бранборг бросились ему на помощь, но Олф успел первым. Он лег на снег, просунул голову в темную яму, услышал какие-то шорохи и, решив, что Веллет ощупывает стены, спросил:

— Ну, и как там дела?

— Темно тут и воняет, — послышалось в ответ.

Олф скатился вниз как раз в тот момент, когда Веллет нашел-таки дверь и вошел в зал, освещенный красными огоньками хрустальных шариков, лежащих на столе. Олф глянул из-за спины Веллета на огоньки, и ему сразу вспомнились глаза оборотней. На всякий случай он обнажил меч и, отстранив эллора, шагнул вовнутрь. Сзади послышался шум — это лорд и Гордог тоже спустились вниз.

— Не знаю, чье это хозяйство, но мне здесь не нравится, — сообщил им Олф.

— Похоже, здесь что-то вроде лечебницы для оборотней, — предположил Гордог, прошел к столу и заглянул в лежащую на нем раскрытую книгу.

Первая страница была чиста, а на следующей, перелистнув, он прочел фразу, которая, на первый взгляд, показалась ему совершенной чушью, а на второй — полной глубокого смысла: «Земляной орех необычайно вкусен в жареном и печеном виде, но приготовить его надлежащим образом способен не всякий. Я, например, не могу. Но зато я всегда сумею выбрать ту кухарку, которая сделает всё в полном соответствии с моим вкусом, а это гораздо сложнее, чем овладеть собственно поварским искусством…»

— Элл, я бы не хотел, чтобы мы стояли слишком далеко друг от друга. Мне кажется, здесь это опасно, — прервал лорд Бранборг его размышления о вкусовых качествах земляных орехов и достоинствах кухарок. — И тем более не стоит здесь ничего читать. В нечистых местах часто встречаются надписи, в которых скрыты заклятия, направленные против того, кто читает.

— Верно. Мне Служитель Герант то же самое говорил, — поддержал его Олф.

— Если это заклинание, то я кухарка, — ответил Гордог, которого надпись почему-то развеселила. — Давайте-ка лучше поищем следы этого пропащего эллора.

Все сразу же начали смотреть под ноги, и следы тут же обнаружились. Каменный пол был покрыт слоем пыли, и на ней сохранились отпечатки сапог по меньшей мере двух человек и какие-то странные следы с крохотным каблуком и неестественно заостренными носками. Отпечатков на полу было множество, следы покрупнее вели к еще одной двери и обратно, потом нашлось место, куда явно упало чье-то тело, которое дальше пошло на четвереньках, а после… Олф, который лучше других разбирался в следах, людских, звериных и прочих, даже рот открыл от удивления и лишь потом сказал:

— Они ушли в стену! Вот в эту. Все трое. Первым — тот щеголь в странной обувке.

Стена была самой обыкновенной — обычная каменная кладка в проеме между стеллажами, уставленными всякой всячиной, но, присмотревшись, лорд заметил начертанные на камнях странные знаки, которые начинали искриться золотыми искорками, стоило обратить на них внимание.

— Может, тут механизм какой-нибудь, — предположил Веллет, поднимая с пола какую-то странную шляпу с широкими изогнутыми полями.

Он приблизился к стене и начал ощупывать ее ладонью, и вдруг рука его по локоть провалилась в камень, он уперся левой ладонью в стену, надеясь оттолкнуться, но в итоге упал, и теперь по эту сторону торчали только ноги. Олф и Элл Гордог схватились за них и начали тянуть Веллета обратно, но стена не пожелала расстаться со своей добычей. Когда из камня остались торчать лишь пятки, пришлось его отпустить.

— У нас есть две возможности, — сказал лорд, когда прошло первое ошеломление. — Или последовать за ним, или прибегнуть к помощи тех, кто больше нашего смыслит в таких делах, — ведунов, Служителей, книжников…

— А можно одним последовать, а другим прибегнуть, — тут же предложил Олф. — Вот я, например, последую, а вы оба прибегнете.

— Я не прощу себе, если второй раз оставлю Веллета наедине с опасностью, — спокойно и решительно сказал Гордог. — Если до ночи мы не найдем оттуда выхода, отправляйтесь за подмогой.

Ни Бранборг, ни Олф не успели ничего сказать, как стена поглотила Хранителя Ворот…

Гордог едва сумел увернуться от здоровенного булыжника, которым Веллет со своей стороны колотил по стене, упорно не желавшей пропустить его обратно. Успехи его были невелики, и, судя по обилию каменной крошки, разбросанной вокруг, это был не первый булыжник, который Веллет сокрушил о неподатливую каменную кладку.

— Мой дорогой друг! — воскликнул Веллет. — Не стоило так рисковать. Я уже убедился в том, что выйти отсюда гораздо труднее, чем войти.

— Если есть вход, должен быть и выход, — обнадежил его Элл. — Тот, кто всё это придумал, наверняка ходил и туда, и обратно.

И тут где-то за углом послышался топот, а потом приглушенные крики и звон металла. Где-то неподалеку явно происходила стычка, и оба эллора прислушались, стараясь определить где. Шум постепенно приближался, начали доноситься обрывки фраз: «…пригнись!..отродье поганое……не возьмешь!»

— Я думаю, что если там идет бой, значит, свои сражаются против чужих, — предположил Веллет.

— Совсем не обязательно — могли и чужие что-нибудь не поделить.

— Но всё равно…

— Да — всё равно.

И, больше не говоря ни слова, они побежали в темный тоннель, из которого и доносились звуки. Несколько раз они останавливались перед развилками каменного коридора, прислушиваясь, а потом мчались дальше. Гордог, бежавший впереди, вдруг притормозил у очередного изгиба лабиринта, осторожно глянул за угол и сделал Веллету предостерегающий знак. Он увидел спины нескольких меченосцев, наседавших на загнанных в тупик троих людей. В одном из них, который отбивался мечом от троих врагов, он узнал Фертина, здоровенный детина во вполне приличных доспехах, но почему-то без меча, швырял в мертвяков здоровенные булыжники, которые почему-то именно здесь валялись в больших количествах. Три меченосца уже валялись на полу — один разрубленный мечом пополам, и двое барахтались придавленные к полу камнями. А позади у самой стены стоял… Ос, тот самый парнишка, с которым он познакомился в Холм-Готе, приемный сын Служителя Геранта…

Они напали одновременно. Собственно, схватка кончилась, едва успев начаться. Меченосцы уже не были людьми, и поэтому все приличия, которые люди старались соблюдать, когда воевали между собой, здесь не имели никакого смысла. Три меченосца были за несколько мгновений изрублены на куски, а те двое, которые наседали на Фертина, попытались скрыться, но одного из них настиг камень, а второму бросился под ноги мальчишка. Правда, это едва не стоило ему жизни, но Гордог успел подставить свой клинок под серый меч мертвяка.

Когда последние обрубки меченосцев перестали шевелиться, появилась наконец возможность удивиться. Некоторое время они стояли в оцепенении друг напротив друга, а потом Ос узнал-таки Гордога. Он подошел к нему, но вместо того, чтобы выразить бурную радость, спросил:

— А где Герант?

— В замке, наверно, — немного невпопад ответил Гордог.

— А как вы сюда попали? — задал свой вопрос Фертин, надеясь, что неожиданно возникшие спасители знают, как отсюда выбраться.

— А так же, как и вы, — отозвался Элл. — Через стенку.

— Значит, и вы влипли, — посочувствовал им Фертин. — Вы хоть помните, как до той стенки добраться?

— Я помню, — не совсем уверенно сказал Веллет. — Я старался повороты примечать. Найдем. Тут недалеко…

Стену, за которой был вход, но в которой не было выхода, они нашли, только изрядно попетляв по лабиринту, да и то лишь благодаря каменной крошке, которая осталась после попыток Веллета пробиться назад. А пока они бродили, Фертин вкратце рассказал свою историю, историю Оса и всё, что знал, о том месте, куда они попали. Стычка с меченосцами была уже третьей по счету с тех пор, как они покинули место заточения приемного сына Геранта. Но в предыдущих случаях мертвяков было меньше, и выходило так, что Фертину и Мине удавалось напасть на них первыми. Из вежливости Фертин спросил у пальмерских эллоров, не голодны ли они, и с удовлетворением выслушал отрицательный ответ, поскольку у Мини в заплечном мешке осталось только половина последнего окорока и пара лепешек. Фертин, который каждый раз лично делил еду, постоянно уменьшал пайку каждого, включая себя, и теперь Миня вел счет времени от перекуса до перекуса…

Когда место, которое они так старательно искали, было-таки найдено, что делать дальше, никто не знал. Теперь всем было ясно, что долбить стену смысла не имеет. То есть продолбить-то, конечно, можно, но вход от этого не станет выходом. И тогда Элл Гордог задал-таки вопрос, который у него уже давно вертелся на языке:

— А на что вы надеялись, когда шли сюда?

— А на то, что нам помогут оттуда. — Фертин указал на стену.

— Угу, — подтвердил его слова Миня и грустно посмотрел на свой впалый живот.

— Всё равно Герант придет и нас выручит! — уверенно заявил Ос.

— Конечно… Обязательно, — согласился с ним Гордог. Он знал, что Герант скоро непременно окажется по ту сторону стены, но от этого не станет ближе.

Вскоре эллоры, которым сегодня удалось только позавтракать, тоже ощутили, что неплохо было бы перекусить, а у Фертина с Миней вообще никакого терпения не осталось. И тогда Фертин начал делить еду, рассчитывая так, чтобы хватило еще раза на три. Миня чуть не прослезился, глянув на крохотный кусок лепешки с тонюсеньким ломтиком мяса, а Гордог, получив свою долю, задумался, съесть это сейчас или оставить на попозже. Предаваясь этим грустным мыслям, он не заметил, как начал вслух произносить фразу, совсем недавно где-то им вычитанную: «Земляной орех необычайно вкусен в жареном и печеном виде, но приготовить его надлежащим образом способен не всякий. Я, например, не могу…»

И вдруг по каменной кладке прокатилась волна. Фертин, торопливо затолкав в рот еду, бросился к стене и толкнул ее руками. Камень вновь колыхнулся, но не расступился.

— Послушайте, Гордог, что вы там бормотали? — спросил он, плохо скрывая волнение.

— Это из книги — там, за стеной, лежала.

— Да это ж я написал! — сообщил Фертин, и с каждым словом усы его всё больше задирались вверх. — Захожу и вижу — книга на столе, а рядом — перо и чернильница. И подумал, не написать ли мне, что в голову взбредет… Как же там дальше-то… «Но зато я всегда сумею выбрать ту кухарку, которая сделает всё в полном соответствии с моим вкусом…» Эх, что ж я покороче не написал. «…а это гораздо сложнее, чем собственно поварское искусство…» Хорошо, что меня память не подводит.

А стена начала мелко дрожать, и Фертин погрузил в нее руки.

— А ну, цепляйтесь за меня, а то она может только на раз открыться, — сказал он и сделал полшага внутрь камня.

Первым за пояс Фертина уцепился Ос, затем — Миня, а эллоры уже его схватили за плечи. И все они не шагнули, а прыгнули через стену, опасаясь, что неожиданная надежда на спасение вот-вот рассеется.

Странное подземелье, в которое они залезали как будто в пасть дракону, показалось им чуть ли не родным домом. На столе зловещими огоньками горели красные шарики, и книга была точно так же раскрыта, а напротив стоял лорд Бранборг с обнаженным мечом и в боевой стойке, а чуть правее Олф занес свой клинок для удара. Ни тот, ни другой не надеялись, что, оказавшись за стеной, пальмерцы так быстро смогут выбраться назад. Одного из возниц лорд уже отправил в замок с посланием для Геранта, но Святитель, даже если таинство, ради которого он отказался ехать к Веллету, не затянулось, мог появиться здесь только под утро. И лорд, и начальник его ночной стражи могли ожидать появления здесь, в этом подземелье, каких угодно монстров, любой нежити, оборотней, наконец…

— Ослаб, значит, Нечистый, если вас выпустил, — сказал Олф, пряча меч в ножны.

— А не продолжить ли нам наше приятное путешествие, — предложил Веллет, отряхиваясь — ему казалось, что он весь засыпан каменной крошкой.

— В сани не поместимся, — сообщил ему Олф. — Мы одну упряжку назад отправили.

— Да тут недалеко. — Веллет говорил буднично, как будто ничего не произошло. — Две ходки сделаем… Или три.

Первыми решили отправить Фертина, Оса и Миню, которому было позволено добить все оставшиеся запасы еды, благо, что появилась надежда на скорый ужин. Лорд, два эллора и начальник стражи шли в темноте по санному следу. Местами наст проваливался под ними, и тот, кто шел впереди, оказывался по пояс в снегу. Вскоре снежную ванну по очереди приняли все. Едва заметный ветерок раскачивал редкие снежинки, а где-то впереди среди сосен то появлялись, то исчезали крохотные огоньки — до усадьбы Веллета оставалось не более лиги. А сам Веллет думал только об одном: как бы этот лорд, провалившись в сугроб, не нашел еще какого-нибудь подземелья…

— Говорят, у тебя из Цаора пленники сбежали. — Гейра уперла свой тонкий пальчик в широкую грудь Кузнеца.

— Я за них не ответчик, — угрюмо ответил Треш. — Тут Резчик командовал, с него и спрос.

— Где сейчас Резчик, ты и сам знаешь… Туда же хочешь?

— Да что ты говоришь! — Кузнец сложил пальцы в грандиозную дулю и сунул Гейре под нос. — Накося выкуси. Морох скорее из тебя чурку сделает.

Гейра побледнела от злости, потом смачно плюнула Кузнецу под ноги и отправилась к себе на скалу, где ее поджидал Брик. Замок Хомрика так и заполонили хомрики, и надежда Гейры на то, что ей удастся там поселиться, рассыпалась по вине этого мерзкого уродца. Но зато она удостоилась похвалы Великолепного за то, что обратила Служителя Брика в истинную веру. Там, в древней часовне, Брика постигло великое разочарование — Служители из Холм-Гота убедили его в том, что он самозванец и никакого права представлять Творца на земле не имеет. Когда какая-то сила тащила его вверх, на гору, он некоторое время надеялся, что умер и возносится в царствие Творца Всемогущего, но, увидев Гейру, такую милую, такую соблазнительную, такую сладенькую, тут же забыл, куда направлялся. Она-то ему и поведала о том, как на самом деле обстоят дела в мире и за его пределами — оказывается, Творец хоть и сотворил мир, но жить ему толком не дает, ограничивает, значит, свободу воли и творчества. Вот приспичило ему, чтобы камни падали сверху вниз, а не наоборот. Дал человеку, понимаешь, разум, а силы, чтобы им пользоваться, воплощать замыслы, не дал. Живите, дескать, по законам природы и заповедям моим. А если я не хочу, заставлять, что ли, будешь! И правильно, что Великолепный против него восстал! Свобода дороже сытости! Больше всего Брика радовало то, что теперь за его спиной не призрачное милосердие Творца, в существовании которого только Гейра его окончательно убедила, а блистательная сила Великолепного, воплощенного в Сиятельном Морохе, Повелителе Будущего. Это он сам придумал титул такой, чем вызвал благосклонность к себе Великолепного, и теперь даже неизвестно, кто здесь главней, он или Гейра. Нет, он пока воздержится от соперничества. Всё, что надо, оно само придет — если будет на то воля Твор… тьфу ты, Великолепного.

Глава 5

Даровав людям свободу воли, Творец не отступился от тварей своих, а лишь приблизил их к Себе.

Откровение. Книга 9 Храма Пальмеры

Герант и Нау вышли из королевских покоев уже заполночь. Усталость свалила Элис, только когда всё было позади — и таинство, которое отняло немало сил не только у Служителей, но и у нее, двое суток ожидания в часовне, покосившейся от удара раскаленного камня о землю всего в сотне локтей от стены, пропажа Служителя Брика… Она за всё это время ни разу не показала ни страха, ни волнения, держась с поистине королевским достоинством. Обряд уже завершался, когда раздался страшный грохот, и в одной из стен образовалась трещина, но Сиятельная Элис, даже не вздрогнув, продолжала повторять за Герантом непонятные ей слова. Пространство вокруг наполнялось странным сиянием, а душа ее — непривычным покоем и светлой радостью. Камень, упавший с горы, растопил и разметал снежный завал, из-под которого торчал купол часовни, и вверх взметнулось множество раскаленных докрасна искр. И Служители, и королева знали, что прислужники Нечистого попытаются им помешать, и то, что падение булыжника может оказаться не последней их атакой… Впрочем, когда наутро Герант вышел осмотреться и поискать тело Брика, который как раз, на что-то обидевшись, вылез наружу, прямо под камень, он не нашел ни камня, ни тела. Он даже не ощутил дыхания Тьмы, которая непрерывно сгущалась над часовней с того самого момента, как они туда вошли. Враг отступил, и не просто отступил, а отступился от затеи превратить именно Пальмеру в свое владение на земле и отсюда начать обращение этого мира в первородный Хаос, в Изначальную Глину.

Не будь с ними Элис, они сами попытались бы выбраться отсюда, но и теперь они не теряли ничего, кроме времени. Нау, присев на опрокинутую тумбу, листал книгу Откровений, оставшуюся от Брика, и то смеялся, то постанывал, встречая нагромождения нелепостей, допущенных переписчиками. Герант беседовал с королевой, пытаясь объяснить смысл фраз, произнесенных ею во время таинства. Это было непросто — нужно было изложить суть, не раскрывая знаний, запретных для мирян. А еще Герант всё чаще вспоминал о своем приемном сыне, с которым расстался еще в Храме. Теперь он жалел, что не взял его с собой… Сначала Нау, а потом Лотар Воолтон рассказали ему, как мальчишка ухитрился-таки присоединиться к походу на север и как его утащили неведомо откуда взявшиеся мерзкие лапы какого-то монстра… Хуже всего было то, что с ним теперь не было оберега, с которым он имел шансы выжить там, в мире призраков. Впрочем, если бы оберег был с ним, никто бы его никуда не утащил. Сейчас оставалось только успокаивать себя тем, что надежды нет… В конце концов, Ос попробовал сам выбрать себе судьбу, и рано или поздно что-то подобное всё равно должно было случиться. А может быть, Творец защитил его там… Ведь чем непроглядней Тьма, тем пристальней взор Его.

Так прошел день и ночь, а к середине следующего дня они заметили, что со стороны долины к ним приближаются многочисленные маленькие снежные фонтанчики. Как оказалось, заслышав грохот в горах, оба войска — и пальмерское, и из Холмов — тут же сменили мечи на лопаты. Воины раскидывали снег днем и ночью, сменяя друг друга. К ним присоединилось бы и прочее население Скального замка, но на всех не хватило бы ни лопат, ни места в ущелье. В снегу прокопали целую дорогу, которая была втрое шире прежней тропы, и сани были поданы королеве прямо к дверям часовни. Она только успела попросить Нау ехать с ней и держать ее за руку, пока сани не въедут в ворота замка. Только пришлому Служителю она могла, да и то лишь намеком, дать понять, чего ей стоило пережить всё, что произошло здесь…

Убедившись, что королева уснула и никакие кошмары не стараются проникнуть в ее сон, Герант и Нау вышли из королевских покоев. К ним тут же подбежал дожидавшийся за дверью паж по имени Камил и, учтиво поклонившись, задал вопрос:

— Не скажут ли славные Служители, как себя чувствует моя королева?

— Ты скажи лучше, что тебе надо, — ответил Нау, который знал, что юный паж никогда не начинает разговора именно с того вопроса, ради которого разговор этот затевает. Тем более что о здоровье Элис он уже справлялся неоднократно.

— Распорядитель церемоний просил передать вам программу торжества по случаю победы, которое состоится через три дня и продолжится до окончания месяца Студня и завершено пиром по поводу начала 707-го года Великого Похода…

— Хватит, хватит, — остановил его Герант, чуть ли не вырывая из его руки берестяной свиток. — Сами прочитаем, может быть.

Юноша, поклонившись еще раз, бесшумно удалился, а Герант развернул свиток и, глянув на первую строку, замер в изумлении.

— «Начало празднества будет ознаменовано сожжением ведьмы-предательницы вместе с идолом, коему означенная ведьма в невежестве своем поклонялась…» — вслух прочитал он, и Нау даже заглянул через его плечо в свиток, сам прочел надпись и негромко сказал:

— Вот Нечистый-то возрадуется…

— А где они ее держат?

— Там же, где идол стоит. В каменоломне.

— А может, и нельзя по-другому.

— Тут всё можно по любому, если королева скажет.

— Пойдем туда. Расспросим… В заблуждении она или во Тьме…

— Она-то в заблуждении, только Нечистому всё равно, ради чего ему служат…

Они направились искать вход в каменоломню. Нау хоть и был там однажды, но запомнить все пути в хитрых лабиринтах замка было невозможно. Но когда они вошли в каменоломню, стало проще — у каждого поворота, ведущего туда, где когда-то было капище кадаров, стояло по два стражника. Видимо, в замке до сих пор опасались, что сквозь идола в подземелье может проникнуть какое-либо Зло, хотя Нау не убрал тех оберегов, которые уничтожили Кардога, одержимого Нечистым. Это место стало для нечисти не менее гиблым, чем даже Храм в Холм-Готе. Чем ближе они подходили к узилищу жрицы Органы, тем больше становилось стражников. Большей частью это были юнцы не старше пятнадцати лет, но у самого входа в капище стояло четверо воинов из дружины Веллета. Когда Служители приблизились, стражники загородили им дорогу, и тот, который был старше остальных, сказал, что только три человека могут дать разрешение пропустить кого-либо к этой узнице — королева, Хранитель Ворот и начальник стражи замка. Королеву будить никто не собирался, а прочих двоих в замке уже второй день не было. Служители собрались было развернуться и уйти, решив, что это дело может потерпеть до утра, но начальник караула окликнул их и сказал:

— Служитель Нау, там, у ворот, вы спасли мне жизнь… И еще я думаю, что этот приказ к вам не относится, ведь именно вы раскрыли заговор кадаров… Если вы ненадолго, то проходите.

— А если надолго? — поинтересовался Нау.

— Всё равно проходите, — на секунду призадумавшись, ответил-таки стражник, а когда Служители вошли, добавил: — Только не скажет она ничего… Как этого идола ожившего прибили, с тех пор она и молчит…

Жрица была заперта в серебряной клетке, на решетчатой дверце висел огромный замок, который Веллет заказал мастеру Клёну, как только узнал, что среди пришельцев есть кузнец. По стенам и на полу были разбросаны нашлепки жидкой кашицы и небольшие куски мяса — узнице регулярно, дважды в день, приносили пищу, и она столько же раз вышвыривала ее из клетки. Не отказывалась она только от небольшого жбанчика кислого вина, который ей давали, опасаясь, что ведьма может не дожить до казни. Жрица растянулась прямо на полу рядом с дощатой лежанкой. Сейчас она уже мало была на себя похожа, скорее, она напоминала свой собственный труп. Лицо ее исхудало и было странного иссиня-бледного цвета, скулы выступили наружу, а глаза бессмысленно таращились на потолок.

Она явно не спала и была в сознании, но на вошедших не обратила никакого внимания, как, впрочем, уже давно не обращала внимания ни на что. Злобные прислужники Безымянного разрушили надежды на лучший мир, не дав ей принести свое тело в жертву Великому Каде и получить взамен вечное блаженство или хотя бы покой для души. Теперь она умрет от рук этих несчастных, не ведающих, что творят, и ее не ждет ничего, кроме вечного мрака небытия, как и ее убийц, добровольно отказавшихся от благ лучшего мира. Всё, что могла, она сделала для этих людей, она честно пыталась спасти их души, открыв ворота тысячеликому Каде… Хотя надо было раньше убеждать людей — воинов, землепашцев, рыбаков, охотников, погонщиков оленей — меньше слушать лживых разжиревших прислужников Безымянного, говоривших, что Творец попускает нашествия мертвого воинства в наказание за неправедность жизни земной и небрежение к Служителям. Не надо было прятать священные изваяния в подземелье, а ставить их прямо у ворот замка и открыто, не таясь, им поклоняться. Открытому слову верят больше, чем тайному. Только бы там, на воле, остался хоть кто-нибудь из познавших Каду, который не может прийти не позванным, поскольку оставляет смертным право выбора. Жрица Органа лежала неподвижно и безмолвно, не обращая внимания на входящих и выходящих стражников, на клетку, которая не позволяла ей дотянуться до священного изваяния, чтобы скинуть с него покрывало. Она ждала, что ей явится хотя бы Голос, который успокоит ее и наставит на путь, а еще объяснит, как в дебрях Посмертья отыскать путь в мир Кады, где нет ни боли, ни страдания, ни смерти, ни тоски… И еще она старалась порой разглядеть в складках покрывала очертания священного изваяния Кады, скрытого от ее жаждущего взора злобными невежественными людьми, не познавшими света истины…

Служители долго стояли в нерешительности, не зная, что бы такого сделать, чтобы заставить жрицу хотя бы заметить их или отвлечь от тех мыслей и грез, в которые она была погружена. По всему было видно, что Органа чего-то ждет то ли от смерти, то ли от остатка жизни…

Герант обошел клетку, но ее полураскрытые веки даже не дрогнули, и тогда он протянул руку к накидке и сорвал ее с идола. Узница, боковым зрением уловив его движение, вздрогнула и приподнялась на локте, а потом села на настил, прислонив спину к серебряным прутьям. Теперь она, не мигая, в упор смотрела на идола, а серебряные прутья решетки, судя по всему, не вызывали у нее ни боли, ни даже беспокойства. Оба служителя уловили, что она не противопоставляла Силе освященного серебра никакого черного ведовства, а это означало, что никакие темные духи не гнездились в ее изможденном теле и никакие силы, рожденные Тьмой, не были ей подвластны. Жрица по-прежнему не замечала Служителей или делала вид, что не замечает, — в ее глазах отражался только идол.

Герант и Нау встали у нее за спиной и замерли. Если Органа их и заметила, то она наверняка уже о них забыла. Осталось дождаться, когда она войдет в мир тех видений и голосов, которые долгие годы питали ее веру, в глубины той иллюзии, которая казалась ей реальностью. Жрица искренне верила в древнее учение Кады, и вера ее была так глубока и сильна лишь потому, что кто-то извне, из-за пределов Сотворенного мира, старательно ее поддерживал. И теперь Служители готовились последовать за ней туда, в глубины ее сознания, чтобы в нужный момент стереть пелену иллюзий. Это умение приходило вместе с Откровением, и оно требовало реального странствия духа в иных сферах, реальных или иллюзорных. Именно так однажды Герант спас лорда Бранборга, гоняясь за его душой, затянутой в астральную воронку, оторванной от тела…

Сейчас они видели и ощущали то же самое, что и жрица, не позволяя даже тени хотя бы одной собственной мысли прошелестеть на дне сознания — это выдало бы их присутствие в заповедном мире грез жрицы Органы. Сначала они поднялись над замком, внизу потянулась заснеженная равнина, которая казалась бесконечной, а потом возникло основание черной скалы — она поднималась вверх, но странным немыслимым изгибом не упиралась в небо, а обходила его стороной, протиснувшись в трещину между реальностью и небытием, из которой растекалась Тьма.

Из непроглядного мрака возникла береговая полоса, на которую лениво набегал океан нечистот. Прямо из серой гальки прорастали причудливые растения кричащих расцветок, лишенных оттенков и полутонов. Затем они погрузились в гниль, кишащую уродливыми тварями. Беспорядочные течения швыряли и сталкивали осколки огромных строений и изваяний, обрывки манускриптов, начертанных письмом Творения, вывернутым наизнанку. Тьма поглотила их вновь, и Служителям передался ужас, который испытала Органа… Она и раньше странствовала этим путем, но тогда хозяева пространства, в которое она проникала, еще не отступились от нее. Жрица была им нужна, и они поддерживали иллюзию, которой не было сейчас. Но страсть ее, направленная на встречу с миром счастья и покоя, была так велика, что она сама навела на себя морок, видение, грезу. Сквозь тьму начали пробиваться травы, вспыхивать, подобно звездам, цветы. Навстречу ей по солнечному лугу бежали те, с кем поклонялись они изваянию Великого Кады, с кем беседовала она долгими вечерами о счастье и мире для всех и для каждого, те, кому передавала она пиршественную братину во время общих празднеств. Они нашли дорогу к Каде, и они ждали ее, последнюю спасшуюся с земли страданий и страха… Теперь нужно было удержаться здесь, пока ее тело там, за бездной мрака, утратит остатки тепла жизни и отпустит ее окончательно, еще день, еще миг…

Видение рухнуло. Достаточно было одного слова, не важно какого, лишь бы оно прозвучало извне и было услышано. Жрица услышала двухголосое «Оглянись!» и не посмела ослушаться. И она увидела позади себя Тьму, а потом поспешно посмотрела вперед — на нее накатился страх потерять то, к чему она так долго стремилась и что каким-то чудом обрела…

Солнечная поляна исчезла вместе с травами, цветами и счастливыми людьми. Впереди был мрак, точно такой же, что и сзади. Ее сковали страх и отчаянье, и больше всего она боялась, что сама навлекла беду на творение Светозарного Кады. Жрица надеялась разглядеть хоть что-нибудь во мраке и постараться найти путь, ведь Када не мог обойти ее своим милосердием. Он, конечно, поможет ей вновь увидеть то, что она утратила, оглянувшись на голоса темных призраков. Нет, она больше не повторит ошибки, и только на голос Кады, который она узнает из тысяч голосов, будет обращен ее слух.

А где-то далеко-далеко, в каменоломне, которую сначала превратили в капище, а потом — в узилище, Служитель Герант взял в руку восковой светильник, стоявший в выемке стены, и слабые отблески крохотного язычка пламени проникли в колодец мрака, куда затянуло оторванную от тела сущность жрицы Органы. Посреди Ничего неподвижно висели какие-то пузыри, от которых исходили волны тоски, боли… А некоторые из них были красны, как будто были наполнены кровью, и они излучали одну лишь злобу на всё, что находится вне пределов оболочки шара… Герант понял, что это ловушка для душ тех, кто всю жизнь поклонялся своим идолам, принося им кровавые жертвы, устраивая в их честь пиры, сражаясь с их именем на устах. А после смерти их сущности следовали путями, указанными Шепчущими, стремясь отыскать лучший мир, но попадая сначала в плен собственных иллюзий, а потом — в плен, страшнее которого невозможно было придумать. Там, внутри каждого шара, время почти останавливалось, это была пытка вечностью, которая продолжалась до тех пор, пока внутри оболочки не оставалось ничего, кроме злобы и ненависти ко всему, что движется и живет…

Вдруг один из пузырей лопнул, и кровавые брызги разлетелись веером во мрак. Какой-то крысохвостый уродец издал нечеловеческий вопль, но тут же невидимый сачок подхватил его и уволок куда-то вниз. От ужаса, накатившегося на нее, Органа утратила способность перемещаться, ей показалось, что она сама начинает обрастать оболочкой, а по прошествии вечности…

Кошмар прекратился внезапно. Вместо того чтобы оказаться в вечном заточении, Органа вернулась в заточение пожизненное, которое должно было скоро кончиться. Она это знала уже, потому что, подавая ей жбан с вином, надзиратель, каждый раз новый, говорил ей одни и те же слова: «Сожгут тебя, ведьма!» Теперь она даже хотела войти в огонь, надеясь, что сожжение избавит ее от тех посмертных мук, которые ей только что пригрезились.

Два Служителя стояли возле ее клетки, но она по-прежнему старалась на них не смотреть. Она заметила вдруг, что впервые не ощутила жалости и сострадания к смертным, не ведающим учения Кады. Она вдруг вспомнила тот ужас, который ей только что пришлось пережить, и она подумала, что когда душа ее освободится, никогда, ни за что путь ее Посмертья не пройдет вдоль черной скалы, минующей небо.

Один из Служителей, тот, что был покрупнее и с посохом, резким движением вырвал из ножен меч и начал рубить священное изваяние, но почему-то его удары не отзывались болью на теле жрицы, как бывало на ритуале бичевания, когда кто-то из братьев наносил Каде несильные удары хлыстом, а на ее спине появлялись кровавые полосы. До нее только сейчас дошло, что вера ее рухнула, что они с Кадой — уже не единое целое, и мир для нее опустел.

Вскоре от идола остались только щепки, а Служитель, вернув меч в ножны, подошел вплотную к решетке и негромко заговорил:

— Скоро тебя должны казнить, жрица Органа. Не знаю, насколько твой приговор можно считать справедливым, но его никто не отменит. Если это случится, вся людская ненависть, которая обращена на тебя, будет искать себе новую жертву и обязательно найдет ее. Не жди помилованья, да оно тебе и ни к чему… Но будет лучше, если ты постараешься умереть до казни — кровавые зрелища ожесточают сердца и могут войти в моду. Я дам тебе оберег, смотри на него и погружайся в его знаки… Ты выйдешь из плоти, а когда тело вновь позовет тебя, не возвращайся. Там, куда ты отправишься, не найти ни счастья, ни покоя, но ты прикоснешься к истине, и, может быть, тебе когда-нибудь простится всё, что сделала ты по невежеству, внимая голосам Шепчущих и читая знаки, вывернутые наизнанку…

Он сунул ей в руку маленькую серебряную пластину, и она приняла ее, так и не проронив ни слова в ответ.

Когда они вышли из узилища, стражники еще не сменились, и их встретил тот же начальник караула.

— Вы что-нибудь с ней сделали? — спросил он тут же, опасаясь, что ему может нагореть за то, что он не сберег жрицу для казни.

— Всё, что делает Первый Святитель Храма, делается по воле Творца! — ответил вместо Геранта Служитель Нау, и они ушли, пока не начались дальнейшие расспросы.

Когда они прошли все посты, а юнец, который взялся проводить их до выхода из подземелья, вернулся на свой пост, Нау вдруг спросил:

— Куда же всё-таки затащила ее тропа Нечистого? Никогда не видел ничего подобного…

— И я не видел, — отозвался Герант, — и никто не видел. Но я, кажется, понял… Они ловят души людей, которые и при жизни были злы и жестоки. Таких немало, но у каждого свой путь к Свету, воплощающему Замысел Творца. Нечистый тоже пытается что-то или кого-то творить, но у него, кроме подобия тряпичных кукол, ничего не получается. А чтобы его твари могли двигаться и выполнять его волю, он подселяет в них вот такие души, в которых не осталось ничего, кроме злобы и ненависти… Таковы и меченосцы…

— И оборотни?

— Их путь во Тьму прямее и короче… Да и наверняка тебе, брат, уже доложили о том, как мы поймали оборотня…

— А не мог он солгать?

— Нет.

Глава 6

События удивительные, страшные и необъяснимые происходят нередко, так что, предсказывая их, прорицатели не рискуют прослыть обманщиками и шарлатанами.

Трактат ««О гадателях и гадалках». Автор неизвестен

К удивлению Гейры, Брик сам расправился с хомриками. Он где-то добыл новенькую рясу Служителя, заказал у Кузнеца платиновый посох и с громким криком «Изыди!» пробежался по комнатам. То ли хомрикам показалось-таки, что враг захватил их замок, то ли они решили, что жить под одной крышей с таким психом просто опасно, но их пищащий рой покинул жилище и умчался в неизвестном направлении. По слухам, которые Гейра проверять не стала, они примчались к самому престолу Великолепного и долго уговаривали его приделать им лапки, усики и крылышки. Лапки и усики Сиятельный Морох им приделал, а вот крылышки, такие, чтоб летать, у него не получились, а потом подул какой-то странный ветерок, и хомриков понесло неведомо куда. В конце концов оказались они в крепости Корс и расползлись по человеческим жилищам. Почему-то — видно, Великолепный на прощание подшутил — среди хомриков завелись хомрихи, а шептуны потом сообщили Гейре, что напутствовал их Великолепный словами о том, что, мол, будут они питаться хлебом и другими плодами земли, добытыми людьми в поте лица своего.

Теперь вместо тупого и крикливого урода в замке сидел почти безвылазно бывший Служитель. Но Гейре он не мешал — его было почти не видно и не слышно, потому что дни и ночи напролет он писал «Хронику побед Сиятельного Мороха в его многотрудной борьбе против Небесного Тирана». Этим должен был заниматься Хомрик, но ни разу за всё время с тех пор, как он оказался среди Избранных, Писарь не брался за перо. Зато теперь Брик ухитрялся заполнять зеркальным письмом больше дюжины страниц в день, а всё остальное время он показывал Великолепному результаты своих трудов и получал от него указания, что писать дальше.

Битва, на которую Великолепный, казалось, ставил всё, была проиграна, все труды последнего столетия пошли прахом. Но Сиятельного Мороха это, похоже, совсем не волновало. Он совершенно успокоился, когда выяснилось, что ничего поправить уже нельзя, и почти не беспокоил Избранных своими появлениями.

Однажды Гейру навестил в замке кабатчик Хач и поделился с ней своими сомнениями, не решил ли Великолепный поменять команду на своем корабле. Гейра прожила уже почти две сотни лет, и жизнь ей пока еще не надоела. А любой из Избранных знал, что стоит иссякнуть силе, которую вливает в них Алая звезда, им останется лишь тот остаток жизни, что был у них в запасе до Посвящения. Оставалось только ждать, когда Морох поделится с ними своими новыми планами, или попытаться самим овладеть… Нет, только не это. Гейра вспомнила, до чего довела Хомрика случайная мысль, которую он по неосмотрительности чуть было не высказал вслух, и ей на мгновение стало страшно. Но только на мгновение…

Брик отложил золотое перо, перечитал последние несколько строк и удовлетворенно хмыкнул. Гейра заметила, что, заняв кресло Хомрика, он всё-таки стал чем-то похож на прежнего хозяина, хотя внешне, кроме лысины, у них не было ничего общего.

— Прелесть моя, — обратился он к ней подслащенным голоском, — не желаешь ли ты послушать, что я написал вчера и сегодня? Великолепному нравится.

— Почитай, почитай… — Гейра села прямо на стол перед ним, и из разреза ее черной мантии почти под нос Брику выставились ее точеные колени.

Он не первый раз читал ей вслух свое сочинение, написанное со слов Сиятельного Мороха, и слушать было невыразимо скучно, но полезно…

— Видения рождают страхи, страхи рождают действие. И не важно, на что это действие направлено, важно то, что твари Небесного Тирана, если сердца их полны ужаса или хотя бы дурных предчувствий, пробуждаются к творчеству. И они, несмотря на собственное несовершенство, леность, обремененность привязанностями, которые они сами себе не в состоянии объяснить, начинают с творчества уничтожения. Убийство себе подобного, как, впрочем, и собственная смерть, есть событие волнительное и пробуждающее жажду. А если жажда порождена, то сам человек не в состоянии ее перебороть, он вынужден утолять ее всеми доступными средствами. Но жажда крови неутолима, а значит, вечна. Познав ее, ничтожество перестает быть ничтожеством, и в Посмертье перебирается не просто дух, а дух алчущий, стремящийся к новым формам и воплощениям. Прежде чем выпустить жажду на волю, следует довести ее до совершенства, сделать абсолютной и всеобъемлющей. Только утоляя абсолютную жажду, можно обрести абсолютное блаженство… — Брик левой рукой прожимал страницы книги, а правой уже поглаживал колено Гейры, но она не обращала на это никакого внимания, ощутив вдруг: за тем, что он читает, кроется какая-то тайна, которую Великолепный ни ей, ни прочим Избранным не доверил. — …Многие Высшие, стремясь к творчеству, достойному своих сил, пытались привнести в этот мир свое созидание и свое разрушение, и они потерпели поражение в борьбе с Небесным Тираном, и теперь они в заточении, но жажда их растет. Они не поняли одного: преобразовать то, что и так создано, невозможно, и все эти попытки могут закончиться лишь катастрофой для их зачинателя. Чтобы творить, надо иметь чистый лист, которым для Великого Творения может стать лишь Первозданный Хаос, и именно к нему следует стремиться. Но пока в мире есть твари, почитающие Творца, твари, которым дорога их короткая никчемная жизнь, Великий Замысел не может быть исполнен…

— Сам придумал? — перебила его Гейра.

— Здесь мои мысли переплетаются с мыслями, внушенными мне Великолепным! — гордо ответил Брик и уже обеими руками облапал ее колени, его обычно иссиня-бледное лицо стремительно порозовело, а заостренная лысина покрылась испариной.

— Не гони коней, — остудила его Гейра. — Чем дольше ждешь, тем круче кайф!

Она вышла, оставив разочарованного Брика наедине с его трудами. Пора было посетить чертог Великолепного. У Мороха были свои планы, а у нее, как и у любого из Избранных, — свои. Давным-давно, когда юную Гейру только-только приняли в дело, она делила ложе с Великолепным на своей скале, еще не окруженной дымными городами. На шее у повелителя всегда болтался ключик, с которым тот никогда не расставался. При каждой встрече с Великолепным она старательно рассматривала и запоминала его форму и знаки, которые были на нем начертаны. Потом, когда в их компании появился Треш, она заказала ему точно такой же, щедро оплатив и изделие, и молчание, хотя куда было Кузнецу догадаться, что это за ключик и зачем он ей нужен. Тогда же Великолепный вскользь проговорился, что за его чертогом скрыт источник первородной силы, из которого он сам черпает вдоволь и одаряет Избранных, но то, что они получают, — лишь крошки, которые он небрежно сметает со своего стола.

Она перенеслась на свою скалу и посмотрела туда, где обычно вспыхивает Алая звезда, когда Великолепный, отвлекаясь от своих дел, обращает внимание на мир, прозябающий вовне его творчества. Чтобы войти в чертог, мало было его открыть, до него нужно было еще добраться. А путь туда знал лишь сам Сиятельный Морох, впрочем, сейчас, когда звезда не горит, и он, возможно, не смог бы туда добраться. И вдруг ее осенило. Гарпии! Они же летают к нему в любую погоду, значит, могут доставить туда не только послание, но и посланца, посланку, посланницу… Гейра схватила первый попавшийся булыжник и швырнула его куда-то во Тьму, и оттуда с нервным кудахтаньем вылетела гарпия. Она хотела наброситься на Гейру, но, видимо, вспомнив, что здесь бывают только свои, спрятала зубы и когти, усевшись неподалеку в ожидании приказаний. Долго ждать не пришлось — Гейра села ей на шею и вполсилы хлестнула ладонью крылатую тварь. Гарпия, взвыв от боли, замахала крыльями так, что они просто исчезли из виду, а вскоре из виду исчезли и скала, и дымные города. То ли внизу, то ли сбоку промелькнул океан отбросов и берег из натурального камня. Она решилась! Она сделает то, о чем давно мечтала! Жажда ее велика! Или стать равной Мороху, или занять его место — на меньшее она не согласна. И у нее будет не шестеро Избранных, а сотни, тысячи! Только бы добраться до источника и оказаться между ним и Великолепным, и тогда… Тогда! Молодец, Гейра! Умница, Дрянь! Она любовалась собой — Хомрик окаменел только оттого, что об этом подумал, а она делает это. Только бы повезло… Только бы удалось. Сейчас она готова была обратиться за помощью к кому угодно, хоть к Небесному Тирану, лишь бы цена оказалась не слишком высока.

Впереди замелькали еле заметные красные огоньки, и за ними Гейра не увидела, а скорее ощутила каким-то непонятным новым для нее чувством огромную черную массу, которая казалась темнее, чем вся окружающая тьма. Там светились глаза стражей, о которых она даже не подумала, когда вдруг решилась бросить вызов самому… Тень страха нависла над ней, но тут же развеялась сама собой. До нее вдруг дошло, что сейчас нельзя ничего бояться и нельзя даже думать о своем так внезапно возникшем плане. Гейра вспомнила давние слова Мороха о том, что стражи Алой звезды обладают абсолютным слухом, абсолютным зрением, которому не помеха даже абсолютная тьма, а еще они способны проникать в мысли всех, кто приближается к чертогу Великолепного. Правда, к чертогу на памяти Гейры, кроме гарпий и самого Мороха, никто не приближался. Она загнала в самые дальние, в самые затемненные уголки своего сознания мысли, которые привели ее сюда.

Шесть темных силуэтов, обрамленных тусклым свечением, стояли на ее пути. Было совершенно непонятно, на чем они стояли, неподвижные и грозные, закованные в латы с ног до головы. Казалось, они были уже рядом, но гарпия всё летела и летела, а стражи всё не приближались. В конце концов до нее дошло, что до них еще не близко, просто они невообразимо огромны, настолько, что она сама вместе с гарпией покажется лишь пылинкой на ладони любого из них. Если бы такое чудище ступило на землю, то оно могло бы незаметно для себя растоптать любой замок, а если бы ему вздумалось просто прилечь… Гейру начали одолевать сомнения — если Морох владеет такими монстрами, то почему он до сих пор не обратил этот мир в хаос, и зачем ему Избранные, меченосцы, оборотни, гарпии… Он склонится над этим миром, который она еще не отвыкла считать своим, как медведь над муравейником, и никому и ничему не будет спасения.

Силуэт ближайшего стража занял почти всё видимое пространство, и тут Гейра обратила внимание на его тускло светящиеся глаза — они были едва приоткрыты, а зрачки закатились под веки. Исполинская грудь стража равномерно вздымалась, и вдруг она расслышала его храп. Страж спал, опираясь на исполинский меч. Гарпия пронесла ее мимо огромного оттопыренного уха, и в этот момент ей пришлось заткнуть уши, чтобы не оглохнуть — храп сотрясал всё окружающее пространство, и даже по скользкому телу гарпии, которая была глухой от рождения, пробежала мелкая дрожь. Но гарпия продолжала лететь только ей известным путем, и остальных стражей, тоже, как показалось Гейре, спящих, они миновали, не приближаясь к ним вплотную. Впереди была только тьма. Алая звезда вспыхивала только тогда, когда ее покидал Великолепный. Гейра начисто потеряла ориентацию и даже не смогла бы сейчас сказать, в какой стороне находится скала. Впрочем, здесь, за пределами мира, не существовало привычных направлений и привычных законов — это был заповедник Хаоса, который сохранился либо по упущению Творца, либо был частью Его Замысла…

Раскрыла свое жерло искрящаяся воронка и стремительно втянула в себя гарпию вместе с Гейрой. Прошло всего лишь мгновение, и они оказались у подножия широкой лестницы из камня, обглоданного временем. Лестница висела среди пустоты и вела к какой-то полуразрушенной башне, увенчанной красными огоньками. Гарпия вцепилась когтями в первую ступеньку, сунула голову в железный ошейник на ржавой цепи и мгновенно уснула, и Гейра тоже почувствовала, что ее клонит в сон. Но она не собиралась отказываться от своего замысла, хотя по-прежнему не позволяла себе даже подумать о нем.

Ступени были высокие и неровные, но она быстро, насколько могла, побежала вверх, вдруг поняв, что назад дороги для нее уже нет. Лишь пару раз она останавливалась, не затем, чтобы передохнуть — она уже давным-давно не знала, что такое усталость — а лишь для того, чтобы проверить, по-прежнему ли висит между ее упругих грудей заветный ключик, ее надежда на будущее величие… И вдруг, уже перед самым входом в башню, она вдруг ощутила присутствие Великолепного и то, что он знает о ее приближении и даже ждет ее появления. Предательский страх вновь подкрался к ее сознанию, но она усилием воли не впустила его. Еще шаг — и вот уже над головой высокий свод, освещенный сполохами невидимого пламени, а впереди… Впереди горел самый обыкновенный костер и отбрасывал на потолок чью-то неясную тень. На всякий случай она поплотнее завернулась в свой черный балахон, который ей нравился уже за то, что его легко было превратить в преисполненное целомудрия одеяние ведуньи-отшельницы, а можно было сделать откровеннее полупрозрачных накидок шлюх из крепости Корс.

Гейра ожидала увидеть там еще какого-нибудь стража, но возле костра сидел сам Великолепный и лично подбрасывал в огонь обломки какого-то разбитого шкафчика. Он посмотрел на одну из своих Избранных странным замутненным взглядом и непривычно хриплым голосом спросил:

— Ты кто? Тебя тут раньше не было…

— Великолепный, я… — начала она на ходу сочинять историю о том, что ее терпение иссякло и не было сил ожидать новых указаний от ее щедрого и великого покровителя…

— Погоди, — прервал ее сидящий у костра. — Сейчас на меня дух снизойдет, тогда и поговорим.

Он замолчал на несколько мгновений, и вдруг во взгляд его вернулась привычная ясность, губы сурово сжались, а на лбу образовалась вертикальная складка.

— Дрянь… — сказал Сиятельный Морох почти ласково. — Я знал, что когда-нибудь ты сюда явишься, но не думал, что так скоро… Что ж, не ты первая, не ты последняя.

Морох подбросил в костер еще несколько обломков, и Гейре вдруг показалось, что перед ней никакой не Морох, повелитель Ночи, могучий и неуязвимый, а какой-то жалкий старикашка, который осмелился сидеть у нее на дороге. А еще она подумала о том, что он уже наверняка проник в ее мысли, и если она не добьется своего прямо сейчас, пощады ей не будет, и участь ее будет страшнее, чем у Резчика или Писаря. Она медленно, так, чтобы это не было заметно, начала раскручивать пружину силы, заключенную в ней, и вскоре почувствовала во всём теле привычную легкость и мощь. Руки ее вытянулись стремительным броском, ставшие огромными пальцы вырвали из стены камень и обрушили его на… Но Мороха там, где он только что сидел, уже не было — он вообще пропал из виду, и Гейра, не теряя времени, побежала дальше, надеясь, что ей всё-таки попадется тот заветный замок, ключ от которого болтался у нее на шее. Великолепный возник перед ней внезапно — мелькнул и тут же исчез, а потом сзади раздался короткий сухой смешок. Но она, не оглянувшись, только прибавила ходу, и грубые камни, из которых были выложены стены, слились в бегущие тени. Впереди замаячили, стремительно приближаясь, какие-то полураскрытые ворота, из-за которых сочилось красное свечение. Вот до них осталось всего несколько скачков, и вдруг Гейра заметила прямо у себя под носом огромный желтоватый ноготь на старческом узловатом пальце. За то мгновение, пока ноготь летел ей навстречу, она успела рассмотреть на нем все бугры и трещины, а потом свет померк в ее глазах, а сознание, отлетев куда-то в сторону от тела, расплющилось о каменную стену.

Очнулась она возле тех самых ворот, в которые пыталась проскочить. Великолепный стоял рядом и мило улыбался, глядя, как она ворочается и пытается сесть. Больше всего остального у Гейры болела переносица, и она поняла, что Сиятельный Морох удостоил ее лишь щелчка по носу. Улыбка Мороха никогда никому ничего хорошего не предвещала, но Гейре было уже всё равно — до нее самой вдруг дошло, почему она решилась на то, чтобы пойти поперек самого Великолепного — просто она жила уже достаточно долго, и все доступные радости жизни, та мера власти, знаний, наслаждений, которая была ей по силам, — всё это уже давно прискучило ей. Но в полной мере она осознала это только сейчас, когда гибель уже нависла над ней, и никакого сожаления об утерянном будущем она не испытала.

— Не тяни, старик, — сказала Гейра, заглянув Мороху в глаза, чего ранее не осмеливался делать ни один из Избранных. — Или хочешь, чтобы я на дыбе повисела или под тебя напоследок легла?

— Смерти ждешь. — Морох присел возле нее на корточки. — Да, как смертной ты была, так смертной и осталась… Отсюда тебе уже не выйти, но и смерти тебе не видать, как самого Небесного Тирана. Правда, стоило бы тебе всё-таки сначала справиться с той девчонкой, от которой ты однажды позорно бежала… Но ничего, пусть этим займется Щарап. Старушка и так довольно отдыхала…

У Гейры вдруг мелькнула мысль, что жизнь ей, возможно, будет всё-таки оставлена, и она, вопреки тому, что думалось ей накануне, уцепилась за эту слабую тень надежды. В конце концов, Морох зачем-то ей доказывал всё это время, что, как бы она ни старалась, не в ее силах хоть как-то угрожать ему…

— Ты еще долго… просуществуешь. — Морох говорил негромко и почти приветливо. — Но отсюда тебе уже нет обратной дороги, и поэтому я могу открыть тебе несколько тайн, которыми я ни с кем, кроме себя самого, не делился. Вставай и следуй за мной.

Он поднялся с корточек и направился к воротам, за которыми надеялась скрыться от него Гейра, и она послушно, как побитая собачонка, поплелась за ним. За воротами оказался точно такой же коридор, и они шли по нему, казалось, целую вечность, а Морох по пути всё говорил и говорил, а она жадно ловила каждое слово, надеясь уловить хоть что-нибудь, способное ей помочь.

— Тебя, наверное, нередко посещали сомнения в том, что в нашей общей борьбе есть хоть какой-нибудь смысл, а если смысл тебя не волновал, то уж в том, знаю ли я, что делаю, ты точно сомневалась… Тебе просто всегда в радость были свобода, могущество и безнаказанность, которые я дарую Избранным своим, и, конечно, тебя всегда интересовал источник Силы, которым я владею. Именно власть над силами и пробуждает ту неутолимую жажду творчества, без которого бессмысленно любое движение вперед, вызываемое чьей-то волей. Когда-то Небесный Тиран создал всё живое и неживое в этом мире, и он же дал закон, который я до сих пор не могу преодолеть, — он дал возможность из мертвого самопроизвольно рождаться живому, но вот превращать живое в мертвое, к сожалению, никому не дано. Ты, конечно, скажешь, что видела горы трупов, да и сама перебила кучу народу во славу Великолепного, то есть меня. Но на самом деле смерти нет — есть лишь переход жизни из одного состояния в другое. Что бы ни делать с телом, дух не погибает и не распадается, и единственное, что с ним можно сделать, — это перевоспитать… Ты и вправду думала, что вот это тело принадлежит мне? Да у меня таких сотни в шкафчике висят. Но это мое самое удобное тело — моим мыслям не так тесно в этом мозгу — потому что иных там почти нет. А ведь когда-то он был великим мудрецом, и даже я у него многому научился. А теперь… Ну, сама видела — когда ты подошла к нему, он некоторое время был предоставлен самому себе. Сам виноват — захотел бессмертия. Он получил его, но пользоваться им может только изредка, когда меня нет… Так что любую сущность можно обратить в камень, можно переселить в паука, можно подчинить, можно заточить, а вот уничтожить никак невозможно. Я пытался, и до меня пытались… Зато если у кого-нибудь это получится, все законы, которые нам навязал Тиран, вывернутся наизнанку, и только тогда мы победим, то есть я победю — вы то здесь ни при чем, вы — лишь орудия мои, товарищи, единомышленники, сотрапезники. Тем, кто останется со мной до конца, может быть, что-то и обломится, а может быть, и нет…

Тем временем коридор кончился, и они вышли на открытую площадку, полукругом выступающую из стены башни. Над ней висело непроглядное полотно бархатной тьмы, а к своду, состоящему из Ничего, были прикованы цепями несколько огромных шаров свинцового цвета. Время от времени шары дергались, как будто пытались оторваться от своих оков, и снова безнадежно замирали.

— Вот они, кормильцы наши, — сказал Морох и схватил Гейру за запястье. — Вон там, в этих шариках, заключены те, кто и вправду бросал вызов Небесному Тирану. Но они были смяты, растоптаны, и я видел это, потому что тот, кем я тогда был, участвовал в этой битве на стороне Творца. И когда эти могучие гордые духи были закованы, я стал их тюремщиком. Их сила отделена от воли, а воля от сущности, иначе никакая тюрьма не удержала бы их. Я стерег их тысячи лет, и чем дальше, тем сильнее грызла меня зависть. Ты слышишь! Я, свободный, завидовал им, плененным. Они не в силах использовать свою мощь, которую никто не сумел уничтожить, они не могут даже пошевелиться, настолько надежны и несокрушимы эти запоры, но однажды случилось то, к чему я стремился веками, — я добился того, чтобы они заметили меня, своего ничтожного тюремщика. Теперь уже никто и нигде, кроме меня и самого Небесного Тирана, не помнит их имен, и в этом я равен самому Творцу. Мое знание помогло мне до них докричаться, когда им наскучило хранить свое молчание. И я предложил им воплотить их замыслы, пользуясь силами, которые им остались подвластны. Потом мы скрылись от всевидящего ока Творца все вместе — и тюремщик, и тюрьма, и заточенные в ней. Я сам нашел эту пылинку, эту крохотную щель в сотворенном пространстве. Я сам не знаю, где мы сейчас — может быть, в наросте грязи на ноге какого-нибудь нищего или в недрах какой-нибудь звезды… Стоит оторваться от созерцания очевидного, начинаешь понимать, что бесконечное может уместиться в малом. Хотя, возможно, и тот мир, который я жажду уничтожить, чтобы сотворить вновь, и так зажат у меня в кулаке… Впрочем, нас никто и не ищет, потому что в моих руках ключ от узилища, и если я почувствую обращенное на себя всевидящее око, я, не раздумывая, выпущу их на волю, и это мое самое грозное оружие. Я неуязвим. Я намерен, сколько бы времени и сил это ни отняло, добиться всего, что наметил. А когда я создам первый свой мир, живущий по данному мной закону, взор мой обратится дальше и дальше — в бесконечность…

Говоря громче и громче, Морох всё крепче и крепче сжимал запястье Гейры, и в конце концов страшная боль пронзила всё ее существо. Вопль, прокатившийся многократным эхом под черными сводами, заставил Мороха вздрогнуть и ослабить хватку. Она вырвалась и метнулась к ближайшему шару. Но в последний момент Великолепный схватил ее за ногу, подтянул к себе и прижал коленями к каменному полу.

— Здесь кричать нельзя, — отчетливо произнес он, глядя ей прямо в глаза. — Здесь положено молчать… всем, кроме меня.

Он отпустил Гейру, и тут же ее начали оплетать тончайшие нити. Она успела вскочить, но более не могла пошевелиться, оказавшись в центре плотного прозрачного клубка. Сверху на нее обрушилась еще одна цепь, гораздо тоньше остальных, и уцепилась за шар, пленницей которого она стала.

— Ты мне пригодишься, красотка, — говорил Морох, наблюдая, как нити густеют на теле Гейры. — Пригодишься для моего гардероба. Твое тело совершенно, и когда-нибудь именно в нем я буду являться в мир. Пора самому приниматься за дело — от вас, Избранных, мало толку, и любой из вас рано или поздно становится опасен…

Глава 7

Прежде чем отдать жертву Чаше Цаора, нужно убедить восходящего к ней в том, что впереди его ожидает лучшая доля — лишь тогда он станет листом на дереве мира, а не соком его корней.

Кадарская «Книга жрецов»

Они решили покинуть усадьбу Веллета на день раньше, чем собирались. Осу не терпелось вновь увидеться с Герантом, и Элл Гордог, зная, как мальчишка привязан к своему приемному отцу, однажды утром сказал, что радостей мирной жизни они вкусили уже достаточно и самое время отправляться назад, в замок. Конечно, Осу можно было дать провожатых и отправить пораньше, но Гордогу почему-то казалось, что стоит мальчишке хоть ненадолго остаться без присмотра, как на него обрушатся новые беды, от которых ему уже не удастся отвертеться.

Фертина, хоть он и был доволен в душе, что попал в общество столь высокородных эллоров и даже одного лорда, всё же глодало недовольство тем, что во время битвы он оказался непонятно где и непонятно зачем и никакой воинской славы ему стяжать не удалось. Каждый вечер после горячих ванн, скромных застолий и неспешных бесед он начинал править свой меч, на котором после рубки идола на дрова и ударов о камни образовалось множество мелких зазубрин. А когда Веллет говорил ему, что не стоит так торопиться и новых сражений в ближайшие дни не ожидается, Фертин отвечал, что никогда не угадаешь, где придется обнажить меч, и он привык всегда держать оружие в порядке. А Миня, глядя на своего господина, сходил в лес и на всякий случай вырубил себе здоровенную дубину. Хотя Фертин Дриз долго и упорно обучал своих дружинников фехтованию, но многим из них, и Мине в том числе, казалось, что чем оружие тяжелее, тем оно вернее.

Собираться начали утром, чтобы днем выехать, но эллор Веллет никак не мог успокоиться, пока по достоинству не одарит своих гостей драгоценной утварью и оружием из запасов, которые накопили его многочисленные предки. Дорожные сумки распухали, укладывались и перекладывались, а гости справедливо считали, что невежливо отказываться от подарков. В путь они отправились лишь глубокой ночью, надеясь к рассвету оказаться в замке. А когда оленьи упряжки несли их мимо входа в подземелье, с гор сполз холодный туман, и стало настолько темно, что невозможно было разглядеть соседние сани — был слышен только скрип полозьев, и время от времени раздавались крики погонял.

Элл Гордог, Фертин и Ос ехали в последних санях, и Хранителя Ворот посетило странное предчувствие, что мимо той дыры в земле им опять не удастся спокойно проехать, хотя лезть туда на этот раз никто не собирался. Но Элла почти не удивило, что передние сани, в которых ехал лорд и Олф, вдруг остановились. Потом заволновались олени их собственной упряжки, попытавшись ускорить бег, хотя погоняла не доставал из-за пояса свой кнут. В конце концов все три упряжки сбились в одну кучу, и Веллет, озираясь по сторонам, крикнул то ли на погонял, то ли на оленей:

— Чего встали!? Вперед! И так задержались.

Олф, Фертин и даже лорд одновременно глянули на него так, что он немедленно умолк. Они прислушивались, а Олф, как Веллету показалось, даже принюхивался…

— Эх, луков-то у нас нет, — посетовал Фертин почти шепотом, поправляя перевязь с мечом. — Говорил же я…

— Говорил, говорил, — согласился с ним Олф, — но кто же знал, что эта дрянь сюда пролезет. Значит, не всех мы перебили.

Он еще раньше, чем олени, почувствовал запах оборотней, но сначала решил, что ему это показалось — уж очень хотелось надеяться, что хоть с этой нечистью они уже покончили.

— Может, обратно повернем, — предложил Веллет, которому с оборотнями встречаться не приходилось. — Я свою стражу подниму.

— Никогда эллор Фертин Дриз не бегал от какой-то нечисти! — заявил Фертин, уже не приглушая голоса. Он знал, что у оборотней достаточно тонкий слух, и они уже наверняка распознали, что поблизости есть люди.

— Они не нападут, — вдруг сказал лорд. — Они не нападут — им теперь не до нас.

Все вопросительно посмотрели на него, и тогда лорд жестом предложил прислушаться, указывая пальцем вниз. И точно — как будто из-под земли доносились приглушенное рычание, стоны, скребущие звуки и удары.

— Видимо, после вашего посещения их лабиринта кто-то запер вход изнутри, — предположил лорд. — А этих оборотней просто отдали на убой.

— Эх, Геранта бы сюда! — воскликнул Ос. — Он бы живо их покрошил.

— Да я их сам перебью! — Фертин выхватил меч, соскочил с саней и двинулся в сторону ямы. — Хоть и неохота мне лезть туда снова, но ради такого дела…

— Стой! — Олф схватил его за плечо. — Больше меня из нас с оборотнями никто не бился. И скажу я вот что: таким числом, как у нас, под землей с ними воевать без толку… Да и не денутся они никуда. Они там скорее сдохнут, чем дверь откроют. Напугали мы тех, которые за дверью… Сильно, видать, напугали.

Фертин и сам уже понимал, что поторопился бросаться в бой, даже не зная, сколько у него будет врагов.

— А вдруг разбегутся! — попытался он настоять на своем. — Или впустят их…

— Эллор, остановись, — сказал лорд Бранборг так, что Фертин сразу понял, почему столь немногословному и, на первый взгляд, мягкосердечному лорду так беспрекословно и так естественно подчиняются все его подданные, и не только они. Тон его не оставлял никаких сомнений — лорд знает, что надо делать, и в это сразу хотелось верить.

Бранборг посмотрел на него холодным взглядом, и Фертин, который был намного старше лорда, почувствовал себя расшалившимся мальчишкой.

— У вас обереги остались, которые Ос нацарапал? — спросил лорд уже мягче.

Фертин посмотрел на Оса, а Ос — на Миню и сказал:

— У меня Миня на память выпросил.

— А че? Отдать, что ли, надо? — заранее огорчившись, поинтересовался Миня.

— Да, — просто ответил лорд, и Миня, погрустнев, протянул ему три серебряных бляхи.

Лорд взял их и начал внимательно разглядывать. Все остальные посмотрели на него со скрытым недоверием, сильно сомневаясь, что при свете звезд можно что-то разглядеть. А когда он, присев на краешек саней, достал кинжал и начал править письмена, у всех, кроме Олфа, лица удивленно вытянулись…

— Не знаю, как вы дошли до выхода из лабиринта, но помог вам явно не этот оберег, — сказал лорд, не отрываясь от дела. — На каждом из них больше трех ошибок, а это значит, что силы они не имеют.

— Но я точно помню знаки! — тут же возмутился Ос. — Я их нацарапал на стенах, и никто из этих ко мне больше не смог войти. Чуть с голоду не помер.

— Здесь любая черточка имеет свой смысл, и гораздо проще нацарапать большие знаки на стене, чем мелкие на бляхе. — Лорд закончил правку и, подойдя на несколько шагов к зияющей среди снега черной дыре, по одному забросил туда обереги.

Из-под земли раздался вой, а потом всё стихло.

— Издохли, что ли? — поинтересовался Олф.

— Нет, но оттуда они уже не вылезут. — Лорд забрался в сани и хлопнул по спине погонялу.

Остаток пути к замку оказался долгим — через какое-то время Веллету показалось, что они заблудились в тумане, и было решено ждать позднего рассвета. Они подолгу молчали, и всеми владела одна и та же мысль — если здесь появились оборотни, о которых в Пальмере раньше никто и не слышал, значит, война еще не закончена, и неизвестно, какие еще бедствия могут обрушиться на мир из-за его пределов…

Когда стражники явились за ведьмой, чтобы тащить ее на публичное сожжение, они нашли в узилище только ее мертвое тело. На ее лице застыла улыбка, а сама она казалась спящей. Стражники застыли у входа в нерешительности, но за ними вошли двое Служителей, которые по местному обычаю должны были испросить у нее последнее желание и исполнить его, если приговоренная заявит о своем раскаянье. Они заявили, что казнь отменить нельзя, поскольку публика и так волнуется, и необходимо на радость народу сжечь хотя бы труп. А когда стражники заявили, что сделают это, только если на это будет воля королевы, Служители сами схватили тело за ноги и поволокли его по лабиринту. Но за очередным поворотом дорогу им преградили Герант, Нау, сотник Дан, лордов наследник Юм и еще несколько воинов из Холмов.

— С каких это пор Служители начали издеваться над мертвыми! — грозно сказал Герант, и оба попа, бросив тело, отступили на шаг.

— Ну разве не радостно будет Творцу созерцать с Тверди Небесной, как люди ликуют, глядя на смерть Его врагов! — попытался тут же начать диспут тот, что был пониже ростом.

Герант, казалось, на мгновение забыл, что он уже не просто старшина дружины Храма, а Святитель — прежде чем ответить, он шагнул в их сторону так угрожающе, что показалось, будто он сейчас отдубасит их священным посохом. В последний момент он сдержал себя, и оба Служителя по стеночке, стараясь не делать резких движений, отползли вглубь каменоломни.

— К обряду всё готово? — мрачно спросил Герант, жалея о том, что дал волю своему гневу.

— За южной стеной — там никто не увидит раньше времени… — ответил Нау.

Юм с Даном посторонились, и из-за их спин вышли четверо воинов с носилками. Тело жрицы погрузили на них, прикрыли белым льняным покрывалом и вслед за Герантом понесли туда, где всё уже было подготовлено для погребального костра. Ранним утром Нау беседовал с королевой, убеждая ее отказаться от публичной казни, не особенно надеясь, что жрица найдет в себе силы умереть самостоятельно. В конце концов Элис не сказала ни да, ни нет, заявив, что если казнь не состоится, Нау сам должен объяснить публике, почему отменили представление. И вот Герант ушел совершать погребальный обряд, а Нау предстояло успокоить толпу, которая уже ревела на площади вокруг осинового столба, обложенного осиновыми дровами. У него возникло чувство, будто он сам отправляется на казнь, и сейчас толпа, у которой отняли законную жертву, просто разорвет его.

О начале церемонии должен был объявить герольд, стоявший на помосте рядом с кучей дров. Пока не началось, он беззлобно переругивался с передними рядами собравшегося народа и ждал, когда из дверей королевских покоев выйдет стражник с факелом, от которого и запалят в конце концов дрова.

Нау неторопливо протискивался сквозь толпу. Настроение почти у всех было благодушное, а люди в большинстве знали его в лицо и сами расступались перед ним. Постепенно ему удалось протолкаться в первые ряды, и он услышал, как герольд покрикивает на кого-то:

— Эй! Руки-то убери! Не трожь покрывало — в него ведьму завернут!

— И что, тоже спалят?! Жалко. Вещь хорошая…

— А вот я тебя поленом поперек спины-то!

К помосту тем временем протолкался лирник Ясон, который прибился к войску лорда Бранборга еще после битвы на границе Холм-Гранта. Он что-то прошептал герольду, и тот кивнул в ответ. Лирник тут же расчехлил свою лиру, решив, видимо, поразвлечь публику, пока не началось. Он ударил по струнам и запел:

Если враг побежден, но пока еще жив, нанеси свой последний удар,

И никто никогда не осудит тебя за стремление к полной победе.

Если враг не убит, но уже побежден, пусть его поедает пожар,

Не щади его дом и его не щади, торопись по горячему следу!

Нау пробился в круг, вырвал у него лиру и размахнулся, чтобы разбить ее о голову Ясона, но тот моментально упал на колени и прикрыл ее руками.

— Служитель, если вы разобьете его лиру, он же умрет, — заметил герольд. — Ведь в лире душа лирника.

— Этот не умрет, — ответил Нау, но всё-таки просто положил лиру на мостовую рядом с извивающимся Ясоном, решив, что инструмент-то уж точно ни в чем не виноват. — У него, похоже, вообще нет души.

Ясон, подхватив лиру, быстренько отполз в толпу, а Нау начал молча подниматься на аккуратную поленницу. Несколько раз Служитель чуть не оступился, когда круглые чурки выкатывались у него из-под ног, но в конце концов добравшись до столба, он прижался к нему спиной и оглядел людское скопление. Площадь не вместила всех желающих увидеть смерть последнего врага, и народ заполнил стены, высовывался из окон галерей. Толпа удивленно притихла, а передние ряды даже попятились в недоумении.

— Смотрите! Ведьма себе дружка нашла! — крикнул кто-то, но на него зашикали, и крикун мгновенно затих и затерялся в толпе.

Раздалось еще несколько криков, но их тут же заглушило общее настороженное молчание. Все еще ждали, когда же приведут ведьму, многие держали в руках кульки с гнилой репой, чтобы кидать в нее, пока гудение пламени не заглушит ее вопли. Им казалось, что это почти то же самое, что и швырять со стен раскаленные камни и лить жидкий огонь на мертвяков, штурмующих замок. Все ждали ведьму, и никто не понимал, что делает этот тощий Служитель на поленнице, которая сложена вовсе не по его душу.

Открылись ворота верхнего замка, и по крутой лестнице вниз начали спускаться воины, вооруженные длинными парадными копьями, почти бесполезными в бою, но имеющими грозный, устрашающий вид. Они спускались колонной по двое, и толпа расступалась перед ними. Когда передние дошли до центрального круга, последние еще выходили из ворот. От ворот до самой поленницы образовался живой коридор, и по нему двинулось несколько Служителей. Каждый из них нес стопку книг, найденных в капище кадаров. Каждый из них поднимался на будущее кострище, вываливал книги к ногам Нау и спускался вниз. Словом, происходило совсем не то, чего ожидал герольд, и не совсем то, чего ожидала толпа, поэтому и герольд, и народ молчали.

— Ведьму на костер! — раздался из толпы крик какого-то Служителя из местных, и сначала несколько нестройных голосов подхватили его, а через несколько мгновений тысячи глоток хором ревели: «Ведьму! Ведьму! Ведьму!» Вынесли факел, и крики толпы слились в единый гул. Вслед за факелом притащили идола из подземелья и положили его поверх книг.

Рев толпы нарастал, заполняя всё пространство между стенами. Казалось, никакой звук не может пробиться сквозь него. И тут Нау начал говорить. Он говорил тихо, как будто и не хотел, чтобы его слова кто-нибудь услышал. Собственно, и слушать-то пока никто не собирался, лишь нарастала всеобщая жажда зрелища, которое было обещано, о котором говорили как о символе недавней победы. Нау начал говорить, и поначалу никто не заметил даже шевеления его губ, но большинство собравшихся на площади ощутили какое-то странное беспокойство, как будто с какого-то момента перестали узнавать самих себя…

— …и каждый из вас, видя смерть врага, на которого пала справедливая кара, испытает восторг, и ощущение сладости мира снизойдет на него. Но кто из вас сможет объяснить самому себе смысл ненависти и суть того восторга, который она порождает, настигнув жертву? Кто сможет сказать самому себе, что он знает меру справедливости, что он достаточно милосерден для того, чтобы назначать кару тому, кто равен тебе перед Творцом. А перед Ним равны мы все — сильные и слабые, мудрые и глупцы, добрые и злые, герои и трусы, красавцы и уроды, трудяги и нерадивые, знающие Путь и блуждающие в потемках. Все они равны в одном — Творец каждому оставляет надежду, и во всякой, даже самой ничтожной, твари заключена частица Его. В прошлом осталась только половина вечности, а вторая ее половина принадлежит каждому из нас, и частица надежды заключена в каждом ее мгновении. Так стоит ли осквернять ненавистью то, что когда-то было создано с любовью…

Незаметно сами собой смолкли все прочие звуки, и лишь голос Служителя звучал, тихий, но слышимый всеми. На высоком мосту, ведущем из королевских покоев на стену, стояла Сиятельная Элис вместе со свитой, но никто не заметил, когда она там появилась, из-за южной стены потянуло дымом погребального костра, но и на это мало кто обратил внимания. То, что говорил Нау, не всем было понятно и никому не было понятно до конца, но слова его завораживали, в них ощущалась сила, недоступная смертным.

Ведунья Сольвей стояла у высокого окна, выходящего на площадь, и, замерев, впитывала каждое слово. Она чувствовала: именно сейчас Нау хотя бы вскользь может упомянуть о тех тайнах, которые Служители прячут за семью печатями, не посвящая в них никого, кроме обладающих Даром, посвятивших себя Творцу. Ведуны и ведуньи сами редко делились своими знаниями друг с другом и старались передавать их только по наследству старшему из детей, а если не имели потомков, то единственному ученику. Они обычно даже избегали записывать рецепты снадобий, тексты заговоров, найденные ими на ощупь, знаки Силы. Иногда кто-то пользовался секретами, подслушанными или подсмотренными у других ведунов. Бывало и так, что иные из них нанимали разбойничьи ватаги, чтобы те вылавливали обладателей неведомых им знаний, а потом старались выведать их пытками, обманом, посулами. Но порой ведуны дарили друг другу свои тайны, и это было знаком дружбы и признательности. И никогда никто из них не упускал случая подслушать что-нибудь из уст Служителей. Сольвей сама не раз видела, как больной, которому не помогли никакие средства, исцелялся лишь по одному их слову. Ведунья запоминала эти слова, но когда она повторяла их, пытаясь кого-то вылечить, толку не было никакого. Служители умели вызывать дождь, находить утерянные вещи, называть виновных. Они редко брались за подобные дела, только если на то, как они утверждали, была воля Творца, но если брались, то исполняли всё, что обещали. И Сольвей никак не могла поверить в то, что всемогущий Творец, владыка множества миров, может снисходить до решения ничтожных человеческих дел, которые порой и ей самой казались скучны…

— …никто не лишается надежды, но своими темными делами и мыслями, ненавистью, жестокостью, подлостью и ложью любой из вас отягощает и удлиняет свой путь к Нему в этом мире и через множество иных миров. Иным придется опуститься к самой грани небытия, чтобы, оттолкнувшись от нее, снова воспарить ввысь. Но никому я не пожелал бы такой судьбы, ибо тогда длина пути будет сравнима с вечностью. До вас донесся запах скорби — это дым погребального костра, это та самая ведьма, та самая жрица, поклонявшаяся идолу, та заблудшая душа продолжила свой путь по Сотворенным мирам. Она умерла, не дождавшись казни, и в том ее счастье, потому что сгори она под ваши восторженные вопли, груз ненависти и злорадства, с которым вы ждали ее сожжения, погнал бы ее в стан врага там, за пределами мира. Смирите свой гнев. Будьте сильными.

Нау спустился с поленницы, взял горящий факел из рук стражника и сунул его в опилки, пропитанные смолой. Пламя мгновенно взлетело вверх, но обошлось без восторженных криков толпы. Все смотрели на огонь, пожирающий идола, а из задних рядов народ начал расходиться. Нау неспешно прошел между рядами стражников, а потом затерялся в поредевшей толпе.

— А зачем ты на дрова-то полез? — спросил его Герант, наблюдая через окно, как догорает костер на площади и расходятся последние зеваки.

Нау стоял напротив, прислонившись спиной к стене. Больше всего ему сейчас хотелось присесть, а еще лучше — лечь. Но в безлюдной галерее, где они договорились встретиться с Герантом, когда всё закончится, не было ни скамейки, ни лежанки.

— Чтобы привлечь внимание толпы, которая жаждет жертвы, нужно занять место жертвы, — устало отозвался Нау. — Стукни меня посохом — может, поможет…

— Что-то случилось?

— Ничего особенного… Только что на лестнице Иона встретил, потыкал он меня кулачишком в грудь, а потом разрыдался. Нельзя, говорит, книги жечь, книги, говорит, — всё равно что дети… Лучше бы, говорит, ведьму спалили.

— Объяснил?

— Куда там… Совсем старик заболел — и слышать ничего не хочет.

— Я сам с ним потолкую позже. Ты мне вот что скажи: зачем было раскрывать перед толпой содержание Откровений?

— Я сказал не больше, чем можно понять из книг местных Служителей… Да и того они уже не помнят. Тут не столь важно, что сказано, важнее — где, как и когда.

За углом раздался какой-то шорох, и Герант, стремительно метнувшись туда, заглянул в темный проем между двумя каменными столбами. Там, забившись в уголок, стояла Сольвей. Лица ее почти не было видно, лишь глаза испуганно блестели в полумраке.

— Знания прячутся в темных углах… — сказал он слегка насмешливо. — Ты можешь выйти, ведунья, у нас нет секретов, о которых мы можем проговориться, даже оставшись наедине. А когда надо, Служители понимают друг друга без слов…

Сольвей выпрямилась и вышла на свет. Короткий ее испуг прошел и сменился странным чувством, отдаленно напоминающим стыд, который изредка может испытывать маленькая девочка, которую родители журят за мелкую провинность.

— Ну, действительно, книжки-то зачем было сжигать, — сказала она после короткой паузы. — Всё равно их никто не смог бы прочесть.

— К любому письму можно подобрать ключ, а тем более к этому… Зеркало, свеча, восьмиконечная звезда… — ответил Герант. — А эти книги были древнее того зла, которое вторглось в наш мир. Они слишком опасны для того, чтобы их хранить. И скажи Иону, чтобы успокоился. Нам предстоит еще немало дел, и сейчас не время для его гнева…

— Эй, Святитель! — вдруг крикнул Нау, выглядывая из окна. — Там лорд вернулся вместе с Гордогом и Олфом. А еще твой Ос при них.

Глава 8

Заглянув в наполненную кружку,

Ты увидишь там свою подружку.

Из застольной песни, популярной в Стране Вольных Селищ

В таверну, которая одиноко притулилась к широкой лесной дороге, снова вернулась жизнь. После того, как окрестные леса прочесало войско лорда Бранборга, оборотни исчезли. Правда, никто не знал, надолго ли, но старик Шиш, хозяин таверны, решился-таки вернуться к своему давно заброшенному хозяйству. Вернулся и не прогадал — сначала торговцы, которые неотступно следовали за войском, повадились у него ночевать, столоваться и пропивать барыши, а потом и землепашцы хоть за две дюжины лиг стали приходить к нему из своих селищ, прихватив свои серебряные заначки, сказав женам, что отправились белок пострелять или добыть кедровых шишек. Сначала Шиш управлялся один, а потом нанял двух работников из беглых от какого-то злого лорда, лютовавшего где-то далеко на юге. А еще через несколько дней к таверне прибилась нищая старуха, которой он разок позволил переночевать, а наутро хотел погнать со двора. Но когда он проснулся, то заметил, что во всём доме прибрано так, как и в лучшие времена ни разу не бывало, и разрешил старухе остаться и даже забирать с кухни объедки, пока она будет поддерживать порядок. Нищенка с радостью согласилась, и одной заботой у хозяина стало меньше. Старуха, правда, была страшна, да и говорить толком не могла — всё шепелявила не пойми что. Но вскоре обнаружилась от нее и еще одна польза — она оказалась толковой гадалкой и на дубовой коре, и на потрохах годовалого гуся, и на пепле, да она вообще могла гадать на чем угодно. Причем она предсказывала даже то, что случится завтра или даже сегодня к вечеру, чего на памяти Шиша ни одна другая гадалка не могла себе позволить. Ведь рассерженный клиент, если гадание не сбудется, мог запросто вернуться назад, отобрать деньги, да и палкой поколотить… Но старуха странным образом никогда не ошибалась, и после того, как слух о ней прошел по округе, от посетителей вообще отбою не стало.

Но в тот день, когда до таверны добрался Плют, коренастый землепашец из селища Дубрава, здесь почти никого не было, кроме трех охотников, которые вчера еще сдали на хранение Шишу пять дюжин лисьих шкур, считая, что здесь их ловчее будет продать. Плют прошел за ночь дюжину лиг, и всё потому, что в его погребе кончилось ячменное вино. А ведь старался, запасал, чтобы на год хватило… Всё Лиска виновата. Ну, благо бы кто другой кобенился, а то ведь ни мяса, ни рожи, нос торчком и рябая вся — тьфу! К тому ж селище их лешаки пожгли, в Дубраве из милости живут… Ну, она-то дура еще, по малолетству, а дед-то Ясень мог бы понять, что если они к какому крепкому хозяйству не пристроятся, не приживутся ведь. Через год, а то и раньше за ворота их выгонят, вот и будут грибами-поганками питаться. Лиска… Верней бы ее Поганкой назвать — даже и говорить с ним не желает — тьфу!

Плют уселся за стол поближе к печи и крикнул:

— Эй, хозяин! Черничного бадейку и клюквенного. Да полгуся мне зажарь!

— Недешево станет, — угрюмо отозвался Шиш, знающий прижимистость землепашцев, которые ели-пили помногу, а платили с неохотой. — Может, бражкой обойдешься?

— Бражку сам хлебай! — огрызнулся Плют и швырнул в хозяина серебряной монетой старинной холм-эгерской чеканки.

Хозяин исчез, вскоре из-за стены раздалось бульканье разливаемых вин и гусиный клекот, тут же оборванный ударом топора. Плют нащупал привязанный к поясу узел с серебром. Денег у него было довольно, он мог бы скупить всё, что было у Шиша в погребах, вместе с таверной. И дед, и отец его разбойничали когда-то на этой самой дороге, а всё награбленное закапывали в подполе собственной избы. Теперь Плют жил один — дед однажды не вернулся с лихого дела, а всех остальных свалил мор. Зато богатство осталось такое, что ему одному на три жизни хватило бы. Он, конечно, и пахал, и сеял, как соседи, но сильно не усердствовал, а вместе с кладом был дедов кистень зарыт — надеялся Плют, что настанут когда-нибудь снова хорошие времена, когда люди без опаски в ночь уходить будут, вот тут-то и приумножит он богатство свое. Будет что детям завещать. Детей, правда, у него пока не было — его почему-то и девки, и вдовые бабы сторонились, хоть и ростом он был виден, и лицом не коряв. И даже Лиска эта, хоть ей и деваться вроде некуда, и та…

Вино в двух кувшинах ему принесла какая-то дряхлая тощая старуха. Она поставила кувшины на стол и прошмакала:

— Угошшайсся, шоколик.

— А ты свой рот поганый в мое вино не совала, пока несла?! — рявкнул на нее Плют и уже приготовился расхохотаться над тем, как старуха вздрогнет, а может, и уронит чего-нибудь.

Но старуха не вздрогнула и ничего не уронила, она только глянула на него так, что Плюту стало как-то не по себе, и хищно ощерилась ртом, обнажив неожиданно многочисленные зубы. Он мельком подумал, почему старуха такая шепелявая при ее-то зубастости, но тут же заметил, что глиняная кружка, стоящая перед ним, уже полна, и одним махом перелил ее содержимое себе в глотку…

Отвлекся он от своих горестных мыслей, только когда старуха принесла половину жареного гуся и еще два кувшина. Плют уставился на нее, соображая, как она ничего не роняет, когда всё кругом шатается.

— Што груштишь? — поинтересовалась старуха, ставя перед ним поднос с гусем, и посмотрела на него так сострадательно, что Плют тут же расчувствовался.

— Лиска… Сука… Не дает… — старательно произнес он, и густая слеза навернулась ему на левый глаз.

Он выпил еще пару кружек и через некоторое время заметил, что, отщипывая куски гусятины, жирными пальцами отправляет их в рот, а напротив сидит старуха и ведет с ним задушевную беседу:

— …а ты теряесся. Ты ее в хату заташши да и сунь што надо куда шледует. А потом ей шамой понравитша. Вот прямо шшас и иди. Я тебе винца с собой дам. Вольешь в ее крушешки две, а ей-то и захорошшеет. Токо ты шебя не жабывай, тоше прикладывайсся… А там тебе всё равно будет, поиметь ее шперва, а потом убить, или шперва убить, а потом поиметь. — Раздались ее сухие смешки, и Плют поддержал старуху громовым хохотом.

Вновь он очнулся уже посреди лесной дороги с винным мехом на плече. До родного селища оставалось еще полдюжины лиг, но он чуял, что Лиски там нет, Лиска, верно, к Веселому ручью скатерки полоскать пошла. И к лучшему — оттуда до Дубравы не слыхать, кричи — не кричи…

Лиска выловила из холодного незамерзающего ручья прополоскавшееся белье и закоченевшими руками свалила его в здоровенную корзину, стоящую на широких полозьях. Оборотни с тех пор, как прошло войско лорда, поблизости не появлялись, да и из иных мест не доходило слухов о встречах с ними. Так что она особо не торопилась успеть домой засветло. Конечно, дед Ясень уже беспокоится, но это с ним бывает всегда, если Лиски нет у него перед глазами, особенно после того, как лешаки пожгли их селище. Она быстренько сложила последнее льняное покрывало, пока оно не успело окаменеть на морозе, и спрятала ладони в огромные меховые рукавицы, которые оставил ей на память сотник Дан.

Теперь можно было возвращаться домой по натоптанной тропе, но вдруг к ней явился солнечный зайчик. Он приходил к ней изредка уже много-много лет, целых пятнадцать. Она помнила еще те времена, когда она качалась в люльке, подвешенной к потолку, а он прыгал над ней, и они весело смеялись. Правда, зайчика, кроме нее, никто не видел и не слышал, но разве это так важно, если при его появлении ей всегда становилось тепло, спокойно и радостно. Впрочем, вряд ли зайчик был солнечным, потому что он появлялся и тогда, когда солнца не было видно, а иногда даже ночью. Он светлым искрящимся мячиком прыгал по сосновым веткам, по синему вечернему снегу, а иногда касался неба… Не облаков, а именно неба — когда оно было совершенно голубым или бархатно-звездным, он всё равно его касался, и это было самым замечательным чудом, которое ей случалось видеть. Иногда он даже с ней говорил. Ну, не совсем говорил, но всё равно было понятно, что он хочет сказать. А порой он исполнял ее желания, правда, она редко чего хотела, кроме того, что есть… А вот селище их из пепла поднять да погибших родичей вернуть зайчик не мог, успокоил ее только, что они, мол, там, где им лучше, а кому хуже стало — так поделом…

А сегодня зайчик был печален. Он возник на дне ручья, но тут же запрыгнул ей на ладошку и стал совсем крохотным.

— Что с тобой такое?

«На севере меченосцев победили».

— Так это ж радость. Значит, сюда не явятся.

«Они-то не явятся, а вот тебе придется у них погостить».

— Мне?

«Без тебя там не справиться. Нечисть только против тебя ничего не может. Ты людей бойся».

— Смешной ты. Зачем? Они мне пока…

— А вот ты где! — раздался сзади осипший надтреснутый голос.

Лиска обернулась и увидела соседа тетки Тинки, Плюта, который целыми днями либо сидел на крыльце своей избы с кружкой ячменного вина, либо спал с таким храпом, что его слышно было в соседних домах. Жил он совсем один, и Лиске было его жалко. Как-то постояла она на его пороге, проговорила с ним о том, как бруснику лучше замачивать, и с тех пор он ей проходу не давал, всё зазывал к себе жить, а как-то даже у Ясеня ее в жены себе выпрашивал, но Лиска-то знала, что дед ее в обиду не даст…

— Может, те подмогнуть санки-то допереть, — предложил Плют заплетающимся языком. — А я тебе винца черничного припас.

Он стянул с плеча мех, в котором что-то булькнуло, и протянул его Лиске, но сам шагнуть не смог, потому что одной рукой держался за березу.

Лиска глянула на свою ладошку и увидела, что зайчик куда-то исчез. Но он был где-то поблизости, Лиска это чувствовала, и поэтому ей не было сильно страшно, хотя Плют был совсем пьяный и уперся в нее мутным злым взглядом.

— Шел бы ты лучше — поспал, — посоветовала ему Лиска и взялась было санки тянуть, но в этот момент Плют отпустил березу.

— А спать мы седня вместе будем, — говорил он, перегородив ей дорогу. — Айда, у меня тут землянка рядышком.

Он начал на нее надвигаться, и тут-то Лиска перепугалась не на шутку. Ей тут же захотелось оказаться где-нибудь подальше отсюда, убежать быстро-быстро, так чтобы ни этот, ни какой другой дурной человек ее не догнал. И вдруг она увидела, как на Плюта набросился комок света, обволакивая его разноцветным сиянием.

— Ведьма! Ведьма! — заорал он, пытаясь сорвать с себя искрящееся покрывало. — Убью!

Он тоже не сильно испугался, посчитав, что прыгающее свечение — это только его пьяный бред, с ним такое порой случалось. Но когда он сбросил с себя видение, оказалось, что Лиски поблизости уже нет. Плют швырнул на снег мешок с остатками вина, вытащил из-за голенища длинный кривой нож, тоже отцово наследство, и бросился в лес, в ту сторону, откуда ему послышались какие-то шорохи.

— Всё равно найду! — рычал он, проваливаясь в снег то по колено, то по пояс. — Не сейчас, так завтра найду! Сама придешь, сука!

Он срубал кинжалом ветки и молодые деревца, оказавшиеся на его пути, ломился прямо через заросли, словно медведь-шатун, выкрикивал, не умолкая, ругательства в адрес неблагодарной девки, в конце концов сделал круг по лесу и вернулся ни тропу. Только тут до него дошло, что никаких следов, кроме его собственных, не уходит в сторону от тропы. Он решил, что девка, верно, прошмыгнула назад, в сторону селища, и бросился за ней, надеясь настигнуть ее перед воротами…

Заснеженные ели покачнулись, в сумрачном небе вспыхнула яркая звездочка и сразу же начала падать прямо на нее. Но Лиска ничуть не испугалась, она лишь успела обрадоваться, что ужасный Плют куда-то исчез, и не так уж важно было, что вместе с ним исчез лес, натоптанная тропа, журчащий ручей и даже корзина с бельем. Зато вокруг нее засияло множество зайчиков, таких же теплых, счастливых и добрых, как тот, что играл с ней с самого младенчества. Она летела куда-то вверх, и ей было легко и хорошо, но немножко грустно, потому что казалось, будто то, что происходит с ней сейчас, похоже на смерть, на ту самую смерть, о которой ей иногда рассказывал зайчик, на ту самую смерть, которой не бывает.

Но она точно знала, что это еще не смерть, а просто странствие, далекое, но, возможно, недолгое… Лиска почему-то была совершенно уверена, что ничего плохого с ней не случилось и не может случиться. И она совсем не испугалась, когда вдруг очутилась в просторной комнате, где вместо потолка клубился искрящийся туман, пол казался мраморным, а стен не было вообще. И еще она обрадовалась, заметив, что зайчик, тот самый, по-прежнему лежит на ее ладошке.

— Где я?

«Это Лейнор».

— Тот самый, о котором поют?

«Да».

— А я вернусь обратно?

«Да».

— А когда?

«После…»

Серебряный туман подернулся частой рябью, и из него выглянуло доброе старческое лицо, а через мгновение старец, одетый в обыкновенную рясу Служителя, стоял перед ней и улыбался.

— Кто ты? — спросила Лиска. — Творец, что ли?

— Ну что ты… — Голос у него был совсем не старческим. — Когда-то меня звали Лист, и я был Первым Святителем Храма, а теперь я умер…

— А я?

— Ты же знаешь, что нет…

— Тогда…

— Ты вернешься. Но ты вернешься не сразу. Просто без тебя у нас не получается спасти тот мир, в котором ты живешь и в котором жил я. Тебе нельзя здесь надолго задерживаться, и поэтому просто послушай меня… Все цепи судеб и событий складываются в путь к спасению, и этот путь проложили сами люди, восставшие против Зла. Но в этой цепи не хватает одного звена, и если его не будет, путь всё равно приведет к цели, но будет слишком долог, труден и горек. Это звено — ты. И ты должна оказаться в нужное время в нужном месте… А потом тебе, возможно, придется проникнуть и в более страшные места… Но ты вернешься. Только тебе, единственной из всех ныне живущих, они не могут ничего сделать. Только тебе…

Старец Лист прочел молчаливое согласие в ее глазах, и зайчик на ладони тревожно похолодел. Серебристый туман поглотил всё вокруг, и вновь начался полет навстречу неизвестности.

Глава 9

Они пришли с юга, как мы когда-то пришли с севера. Они утверждают, что они наследники великого Холма, как и мы — наследники великого Цаора. И мы, и они богаты лишь памятью о могущественных предках.

Летопись кадаров «О пришельцах с юга»

На том месте, где еще вчера толпа дожидалась сожжения ведьмы, стояли столы, приготовленные для пиршества в честь недавней победы. Правда, большая часть народа столпилась за пределами замка — все желающие не могли одновременно разместиться возле угощения, и поэтому народ было решено запускать в замок тысячи по две и только на время одной стражи. А чтобы кто-нибудь не просочился дважды, всем желающим от щедрот королевы была выдана большая, размером с ладонь, серебряная монета, которую специально отчеканили по такому случаю, и у каждого был выбор — или, отдав монету стражникам у ворот, поучаствовать в пиршестве, или оставить ее себе, но обойтись без угощения. К радости Камила, который был назначен распорядителем пира, большинство предпочло не расставаться с монетой. Исключение было сделано только для воинов — им столы были накрыты во внутренних галереях, и свою памятную монету каждый из них получил тоже.

Воинские начальники, от сотника и выше, вместе с придворными и самой Сиятельной Элис пировали в тронном зале… Таким образом, по мнению королевы, обиженных не осталось, и всем воздалось по заслугам. Тем, кто угощался на улице, еще повезло — было тепло, как никогда в это время года. Снег еще не таял, но легко слипался в комки, и публика за стеной, ожидая своей очереди вкусить от щедрот королевы, развлекалась игрой в снежки. Впрочем, и там ходили многочисленные разносчики и потчевали всех подряд ломтями жареной оленины и дымящимся грогом. То здесь, то там толпы обступали поющих лирников, а возле западной стены расположился театр масок, показывая народу забавные сценки. Ближе к ночи, после того, как все угостятся, актеры собирались показать большую драму о славной победе, и это представление собиралась почтить своим присутствием сама королева.

Не участвовала в торжестве только стража, и еще на всякий случай лорд Бранборг приказал вывести из замка пять дюжин воинов во главе с Олфом и разместить их в усадьбе Веллета, а по пути прикончить оборотней, запертых в подземелье. Королеве лорд сказал, что, пока оборотни не добиты, победу нельзя считать полной. И герольды ждали только вестника от Олфа, чтобы провозгласить начало торжества.

Ион постоянно пропадал в библиотеке, обложившись горами свитков, и, похоже, не собирался оттуда вылезать даже по поводу предстоящего торжества. Со Служителями после того, как на площади вместо жрицы кадаров были сожжены ее книги, он вообще не разговаривал, хотя Герант пытался пару раз втолковать ему, зачем и почему это было сделано. Книжник только молча кивал, и если даже обида его прошла, то огорчение осталось, и он с ним ничего не мог поделать.

Где-то в недрах замка пылал огонь в огромных печах, на вертелах жарились целые оленьи туши, выпекались хлебные караваи, в котлах пузырился грог. Запахи проникали повсюду, даже в келью, где поселился Герант, которому было вовсе не до пира. Он чувствовал, он почти знал, что главные события еще не произошли, и то, что они не за горами. Порой ему казалось, будто вот-вот события неведомые и страшные начнут развиваться с невиданной стремительностью, и он впервые в жизни не знал, что надо делать. Светлый Голос Откровения молчал, и это было непривычно, это пугало. Он вдруг с полной ясностью ощутил, как изменился он сам после того, как посох Святителя оказался в его руках. На мгновение его даже посетило сожаление о тех временах, когда он был всего-навсего старшиной дружины Храма и был жив старец Лист, которого он втайне считал слишком задумчивым и нерешительным, но который тем не менее должен был и думать, и решать… А может, и в самом деле всё уже закончилось? Ведь Откровение приходит обычно, когда есть какая-то угроза, а если Голос молчит, значит, и опасности либо нет, либо она слишком далека… Но нет, это беспокойство не может возникнуть просто так. В конце концов, он — воин, он — Служитель, и когда настанет пора, он будет знать, что делать.

В дверь осторожно постучали, и Герант даже обрадовался, что нашелся хоть кто-то, кто осмелился прервать его невеселые раздумья. Дверь скрипнула, из-за нее высунул свою взлохмаченную голову Ос и вопросительно посмотрел на Святителя. Вчера Герант так и не обнял его при встрече, и это было наказанием за непослушание. Он даже не стал слушать рассказа о странствиях в каком-то каменном лабиринте с каким-то эллором Фертином, который к тому же еще и староста…

— Заходи, сынок, — сказал Герант. — Конечно, самое верное сейчас — угостить тебя розгами…

— Я готов! — Ос действительно был готов.

— Молчи пока! — прикрикнул на него Герант и продолжил: —…угостить тебя розгами, но, во-первых, мы слишком долго не виделись, а во-вторых, ты уже сам себя наказал достаточно. К тому же я во время нашей разлуки принял сан Первого Святителя и теперь вполне понимаю, почему в свое время Святитель Лист ни разу не позволил себе отвесить кому-нибудь оплеуху, хотя причин для этого у него было сколько угодно. Посох меняет своего хозяина, сынок. Так что вместо наказания ты получишь дар — эта вещь мне уже никогда не пригодится, а ты с ней теперь долго не расстанешься. — Герант протянул ему свой меч, на котором сам выводил серебром знаки Силы, меч, к обладателю которого оборотни просто боялись приближаться, а бледные меченосцы от одного прикосновения этого клинка рассыпались на мелкие осколки. Правда, если случалось использовать его против человека, этот меч не давал никаких преимуществ, но Герант надеялся, что его приемному сыну никогда не придется воевать против людей… Надеялся, хоть и знал, что это вряд ли возможно.

Ос ожидал чего угодно, только не этого. Меч он взял с благоговением и застыл в поклоне, еще не веря, что так легко отделался. Подарок он воспринял как признание его взрослости и самостоятельности и отныне решил быть осмотрительней, прежде чем решиться еще раз на самовольство.

— А теперь рассказывай обо всём, что там приключилось, подробно и коротко, а то того гляди пир начнется. — Герант уселся поудобнее, приготовившись слушать.

— Да я сам не понял, как он меня схватил, только я ему тоже задал как следует — вот такая дырища в нем была… — Ос показал какая.

Рассказ занял совсем немного времени, и Герант прервал его, услышав, как Ос заперся с помощью знаков оберега.

— Предупреди Нау, Сольвей, Олфа и этого своего Фертина, чтобы не увлекались пиршеством, а в полночь подошли сюда, — сказал Герант, поднимаясь. — Да и сам приходи. А тот оберег — он у тебя?

— Нет, я его Лотару оставил. Он хотел отдать… Но он же мой, оберег-то, — могу я подарить…

— Можешь. Только тогда и Лотар пусть придет. И никому ни слова — остальных, кого надо, я сам предупрежу…

Когда Ос ушел, Герант еще некоторое время просидел наедине со своими мыслями. Дурное предчувствие так и не покинуло его, и он по-прежнему не знал, чем оно вызвано, но зато он знал теперь, что надо делать дальше.

Теперь, слава Творцу, Сольвей знала, где искать Иона, если тот вдруг пропадал. На стенах уже стояли герольды, ожидающие появления вестников от Олфа, столы в тронном зале были уже накрыты, Камил носился по всему замку с длинным свитком, в коем были перечислены все приглашенные лично к королеве, и ставил галочки напротив имен тех, кого он предупредил, чтоб не опаздывали… А Ион еще с вечера уединился с древними фолиантами, и Сольвей была почти уверена, что он забыл и о недавней победе, и о предстоящем пире.

На этот раз он забрался еще дальше в лабиринты книжных полок, и ведунья долго искала его в полумраке хранилища, а когда нашла, оказалось, что он заснул, уронив лицо на огромный раскрытый том. Она осторожно тронула его за плечо, на мгновение усомнившись в том, что он вообще жив, но Ион поднял голову, соображая, кто же перед ним.

— Ион, утро скоро кончится, а времени отдыхать уже нет, — сказала она, разглядывая лицо книжника. Она видела, что он нездоров, и сейчас старалась определить, какие снадобья стоит добавлять в его пищу — другого способа хоть немного подлечить старика она уже отчаялась найти.

— Спасибо, что разбудила, — поблагодарил Ион. — Чую — времени у меня осталось совсем немного, и жалко тратить его на сон.

— А на пир? Ты приглашен к королевскому столу. Отказаться нельзя.

— Мне уже всё равно. Я умру раньше, чем меня настигнет чей-либо гнев. Тем более что там наверняка будут эти Служители, а после сожжения книг я не желаю их видеть.

— Мне тоже жаль… Но, возможно, и на самом деле эти книги были настолько опасны…

— Творец наделил нас свободой воли и свободой выбора… И никто не вправе уничтожать знания и мысли… Я откопал здесь книги кадаров и ничего страшного в них пока не нашел — здесь небольшая летопись о временах, когда пришельцы с юга здесь еще не появлялись, здесь сказки, былины и даже песни. Вот послушай:

Осколок солнца, вечность… Санный след,

Летящий мимо сумрачного неба…

Где б ни был ты, и даже где б ты не был,

Твой путь туда, куда дороги нет.

Зеленый лист несмелого ростка,

Круги от камня, брошенного в воду, —

Им по дороге с теми, кто уходит

Туда, где под ногами облака…

Ион закашлялся, и Сольвей потянулась к сумке со снадобьями.

— Нет, нет, — остановил ее книжник, — мне ничего не надо. Я и так уже прожил слишком долго, дольше, чем положено. Смерть не стоит торопить, но убегать от нее тоже ни к чему. — Он осторожно закрыл книгу и поднял на ведунью слезящиеся глаза. — Если бы они нашли эти книги, наверное, их бы тоже спалили… Лет триста назад, когда письмо кадаров уже стало забываться, кто-то перевел их на язык Холма — это труд, на который кто-то потратил годы, может быть, всю жизнь, и мне больно оттого, что всё это можно уничтожить за одно мгновение…

Наступила тягостная тишина, нарушаемая лишь треском светильников. Потом Ион, поднявшись, начал раскладывать книги и свитки по полкам, оставив на столе лишь несколько листов, на которых делал выписки для себя.

— А за меня не стоит волноваться, — сказал он уже спокойно. — Я не смогу умереть, пока не закончу летопись этого похода. На моей памяти еще не случалось ничего более значительного, и я рад уже тому, что дожил до сего дня… Тем более что теперь есть на чем писать. Мне сама королева подарила целый мешок кож для письма…

— Ион, нам пора — ведь и сегодня может случиться много такого, что стоит увидеть. — Сольвей начала помогать ему собирать свитки. — А те книги, которые сожгли, появились незадолго до первого нашествия меченосцев… Мне Герант рассказал — к нему приходили кадары вчера ночью.

— Как?! Разве их не перебили? — изумился Ион.

— Не все из них согласились с тем, что меченосцы — воплощения Кады. Они веками об этом спорят… И не все пошли открывать ворота. Так вот, они благодарили за то, что он спас жрицу от казни, и за то, что сжег эти книги, потому что в них только заклинания, призывающие Зло, скрытое под личиной Великого Кады…

Сиятельный Морох, Великолепный, владыка Несотворенного пространства, Гордый Дух, тюремщик гордых духов спустился на осиротевшую без Гейры скалу, присел на окаменевшего Траора и сунул палец в его распахнутый безмолвным криком искаженный рот.

— Укуси теперь, — предложил он своему каменному собеседнику и хихикнул.

Глаза Резчика ожили, и из них выступили кровавые слезы.

— Вставай, — сказал Морох. — Дельце одно для тебя есть…

Через мгновение под ним был уже не камень, а живое копошащееся тело.

— Бла-адарю тебя, Великолепный… — выдавил из себя Траор. — Всё сделаю, Справедливый.

— Ясное дело, что никуда ты не денешься, — усмехнулся Морох. — На пир пойдешь. Прямо сейчас… Враги наши гульнуть решили в честь нашего поражения, вот и составишь им компанию, заодно и порезвишься — по-нашему, по-простому… Вот только костюмчик тебе обновить надо — неприлично в таких лохмотьях на людях появляться.

Черный камзол с красными кружевами по-прежнему свисал с Резчика живописными лохмотьями — гарпии постарались, пока тащили его принимать справедливую кару, но сейчас по воле Великолепного вместе с ранами на истерзанном теле Траора зарастала и изодранная ткань. Через несколько мгновений на холодном камне скалы лежал уже прежний щеголь, и только тогда Сиятельный Морох соблаговолил подняться. Резчик тут же вскочил и замер в поклоне, ожидая дальнейших распоряжений.

Великолепный вынул из-за пазухи книгу в черном бархатном переплете

— Вот, — сказал он, поглаживая фолиант, — пока ты отдыхал, другие работали. Новый писарь у нас появился — книжку написал, «Путь Истины» называется. Первым делом подбросишь ее там кому-нибудь, кто истины хочет, а потом зрелище им покажешь, чтоб замерли все в трепетном восторге. Чего дрожишь-то?

— А если они меня, как Мясника, прихлопнут?

— Будет, значит, тебе вечная слава… Дурачина! Мясника они ждали, специально заманивали. А тебя там не ждут, ко встрече не готовятся… Ну, чего тебе еще надо?

— А Гейра где?

— Занята она — цветочки собирает в лучшем из миров, в царстве Великого Кады.

В ответ Резчик только икнул и начал стряхивать с камзола несуществующие пылинки. За те годы, что он провел на службе у Великолепного, он привык к безнаказанности и отвык от страха, который преследовал его постоянно, пока он был обычным смертным. Полсотни лет назад он был обыкновенным герольдом у одного из лордов и между делом подсыпал отраву в пищу тем, кого он считал своими недоброжелателями. Впервые он пожалел о той спокойной безмятежной жизни — и тогда было страшно, но не так… Страшно было не только идти в самое логово врага, он предвидел, как страшно будет ему возвращаться, если удастся уцелеть. Но деваться было совершенно некуда — все соратники, друзья, сообщники, сотрапезники Великолепного знали, что от Мороха могут скрыться только чужие, а свои — никогда…

Глава 10

Прочитав эту книгу и приняв на веру всё, что в ней изложено, вы избавитесь от предрассудков, которые мешают вам жить.

Заглавная строка книги «Путь Истины». Автор неизвестен

— Имею честь сообщить благородным гостям, что с заступлением первой ночной стражи начнется представление драмы масок. Актеры исполнят пьесу, повествующую о недавнем нашествии и славной победе, а также прославляющую доблесть защитников Пальмеры и их великодушных союзников! — Камил уже в пятый или шестой раз громогласно сообщал о приближении начала представления, и на этот раз в него полетела жареная утка, брошенная меткой рукой Элла Гордога, который давно и прочно недолюбливал юного выскочку. Со стороны стола, за которым вперемешку сидели сотники обеих армий в обществе двух десятков незамужних дочерей местных эллоров, раздался дружный хохот. Стол этот стоял ближе ко входу, откуда появился Камил, и многим удалось увидеть полет жареной птицы.

— Элл, ну зачем вы обижаете бедного юношу, он ведь так старается, — попыталась урезонить Гордога королева.

— Во-первых, он не такой уж бедный, а во-вторых, его тут слишком много. — Элл поднял кружку, и слуга, стоявший позади него, торопливо наполнил ее грогом. — К тому же мне кажется, что наши гости слегка заскучали, и я решил их малость развлечь. А еще… — Он склонился к высочайшему уху. — Он не только сам подобен шуту, но одно его присутствие делает шута из меня…

— Шуты должны быть в сотню раз мудрее своих господ, иначе им трудно выжить, — суровым шепотом сообщила королева и наклонилась к лорду, сидящему от нее по левую руку, — Не утомило ли вас празднество, дорогой друг?

— В вашем присутствии для меня ничто не утомительно, — в полном соответствии с правилами этикета отозвался Эрл Бранборг, но тут же как бы невзначай спросил: — А скажите, правда ли, что в вашем королевстве совсем нет лошадей?

— А что это?

— Что-то вроде оленей, только без рогов.

— Да, я знаю… Олени порой сбрасывают рога.

Некоторое время лорд вдумчиво и серьезно рассказывал королеве о том, что представляют из себя лошади, и о том, скольких лошадей его войску пришлось оставить по ту сторону Северной Гряды, а заодно и о самом переходе через горы… Он, конечно, чувствовал, что весь этот разговор королева затеяла лишь для того, чтобы повернуться затылком к Хранителю Ворот. А отвернуться от Гордога ей потребовалось, чтобы продемонстрировать свое неодобрение… Но от Элис не ускользнуло, что, беседуя с ней, лорд внимательно рассматривает кого-то из сидящих за столами. А он пытался угадать, кто, кроме него, удостоился странного приглашения Святителя Геранта… Вот книжник Ион тихо сидит на углу, и напротив него скучает на серебряной тарелке нетронутое крылышко куропатки, Сольвей устроилась напротив пары Служителей и о чем-то беседует с Нау через стол, Олфа из-за королевского стола еще в самом начале пира переманили к себе сотники, и он, судя по всему, излагает подробности сегодняшней схватки с последними оборотнями и показывает на пальцах приемы рукопашного боя кому-то из пальмерцев, Веллет непривычно молчалив, и его кружка пустеет гораздо реже, чем могла бы по такому случаю…

— …если бы это не было необходимо, мы не решились бы на этот переход — но, только оказавшись на горной тропе, мы поняли, сколь опасное предприятие затеяли. И лишь спустившись с гор, мы узнали, что эллор Фертин и его люди благополучно достигли Пальмеры.

А Геранта здесь вообще не было. Лорд видел, как он вместе со всеми вошел в тронный зал, превращенный на время в трапезную, выслушал приветственные речи, послушал местного лирника, исполнившего что-то очень героическое, и незаметно исчез, а вслед за ним пропал и Ос… А вскоре из компании сотников куда-то удалился и Юм — мог бы и предупредить…

В дверях опять появился Камил, уже отчистившийся от утки. На этот раз он постарался пройти как можно незаметнее, но тем самым обратил на себя гораздо больше внимания, чем если бы объявил еще о чем-нибудь. На него одновременно посмотрели почти все, а Веллет, поднявшись из-за стола, поднес ему кружку с грогом и сказал так, чтобы было слышно:

— Ты бы лучше тост сказал, а то всё трудишься да трудишься…

Камил дрожащей рукой принял кружку и раскрыл рот, чтобы и впрямь что-то произнести, но тут подскочил кто-то из пальмерских сотников, поднес ему серебряный кубок раз в пять побольше кружки Веллета и непринужденно посоветовал юнцу:

— Негоже при королеве с лепной бадейкой здравицы поднимать. На-ка! — Он отобрал у него кружку и сунул в руку кубок, наполненный до краев.

Камил бросил на королеву умоляющий взгляд, но Элис была занята беседой с лордом и, казалось, вообще его не видела. Пришлось произносить.

— Я хочу поднять это кубок… — начал он.

— И выпить! — рявкнул кто-то из сотников.

— …и выпить за… — на мгновение он замешкался, соображая, за что сегодня еще не пили, — …выпить за процветание и нерушимость… и еще за здоровье королевы и наследницы.

— Крепко сказано! — похвалил его Веллет, и все, быстренько заглотив содержимое кружек, уставились на Камила, желая проследить, чтобы любимец королевы непременно выпил до дна.

Пока он пил, стреляя глазками поверх кубка, сзади по знаку Веллета к нему подошли два стражника — и вовремя — они успели подхватить Камила как раз в тот момент, когда пол начал уходить у него из-под ног.

Еще накануне празднества королева распорядилась складывать тех, кто переберет лишнего, в темной галерее, вдоль которой располагались кельи для прислуги. Там заранее были свалены подержанные шкуры, но пока ни у кого не возникло потребности срочно отдохнуть — Камил оказался первым. Клюквенное вино многолетней выдержки сделало свое дело — он совершенно не чувствовал, как его несут по темным коридорам, укладывают на бочок и заботливо укрывают шкурами, и тем более он не мог знать, сколько времени прошло до того момента, когда он очнулся…

— Воины мои, вы мертвы, а ваши противники еще живы! Разве это справедливо! Но всё в ваших бледных руках! Перебейте моих врагов, и они станут такими же мертвыми, как и вы. И вам, воины мои, будет веселее. А если вы снова заскучаете, мы с вами найдем, кого еще умертвить. А когда мы истребим всех, живее вас никого не будет, и мы создадим на земле царство мертвых. Ваше царство, болваны! Вперед! Вперед!

Из-под сцены выскочило дюжины две лицедеев в серых саванах, размахивающих деревянными мечами, изобразив волну, они накатились на стену замка, которая служила задником. Соприкоснувшись с каменной кладкой, драматические меченосцы хором сказали «Ой!», откатились назад, рассыпались и вновь исчезли под деревянным настилом.

Одно облако, сколоченное из досок, было обтянуто белым полотном, а другое — черным. На белом облаке сидела белая маска в белом балахоне, а на черном никто не сидел — ни один из актеров не согласился изображать Нечистого, и поэтому звучал только его хриплый устрашающий голос. Героическая драма чем дальше, тем больше напоминала комедию, и при каждом новом появлении меченосцев публика начинала хохотать, так что порой невозможно было расслышать, что говорят на сцене. Обычно подобные представления кончались, когда утомленная публика сама собой расходилась, одна пьеса сменялась другой — это могло тянуться и двое суток. Начинали обычно с трагической истории молодого безземельного эллора, из имущества имеющего лишь меч и сердце, полное отваги и любви то к дочке королевы, то к рыбачке из прибрежного селища. История эта обычно ничем хорошим не кончалась, и чтобы уравновесить печаль весельем, воскресшие герои развлекали публику сальными анекдотами, показанными в лицах, то есть в масках — по древней традиции актер не мог показать публике своего лица…

На случай, если кому-нибудь из приближенных королевы или воинских начальников вздумалось бы посетить спектакль, в дюжине локтей от сцены были поставлены лавки и разведены костры… Но прийти вздумалось самой королеве… Когда Камил произносил свой роковой тост, лорду Бранборгу запомнилось упоминание о наследнице, и, выждав подходящий, как ему показалось, момент, он спросил у королевы, почему она скрывает от гостей свою дочь, которая, если верить тому, что яблоко от яблони… наверняка прекрасна и умна и была бы несомненным украшением… Почему-то именно в этот момент у Сиятельной Элис угас интерес к беседе с лордом, и она вдруг вспомнила, что Камил неоднократно напоминал о спектакле, и, пожалуй, не стоит упускать возможность насладиться великолепным зрелищем, ведь гости никогда не видели пальмерскую драму масок, а мальчик так старался устроить всё наилучшим образом… Словом, вслед за королевой всем остальным пришлось подняться из-за столов и проследовать за ворота замка, где к ночи несколько похолодало. По пути к месту представления многие из пировавших в тронном зале предпочли затеряться в коридорах замка или в толпе, так что мест на лавках перед сценой хватило всем.

— А ну, дети праха! Поднажми! Всё равно вам бояться нечего! — истерично взвизгнул голос из-за кулис, и новая волна меченосцев начала биться головами о каменную стену, причем мощь ударов подчеркивалась боем огромного бубна, скрытого от глаз публики, которая, видя такое дело, начала оглушительно хохотать.

И вдруг черное облако, висящее над сценой, стало еще черней, а потом начало клубиться, поглощая свет многочисленных факелов и светильников. Отростки черного тумана потянулись к зрителям, полностью поглотили помост, и актеры, изображавшие меченосцев, срывая с себя балахоны, кинулись прочь. Толпа на мгновение замерла, а потом начала в ужасе пятиться, и лишь воины, на ходу обнажая мечи, начали пробиваться в первые ряды.

— Порезвились, и хватит! — сказал голос из-за кулис, но это был уже другой голос. — Теперь я резвиться буду…

Черный туман пополз по снегу, и вскоре вся публика оказалась по пояс в нем. И бежать было уже поздно — туман был густым и вязким, угодив в него, никто не мог сдвинуться с места. Элис поднялась со своей скамьи, все ее силы уходили на то, чтобы не закричать и тем самым не уронить королевского достоинства. И ей это удалось до того самого момента, когда она лишилась чувств. Сиятельная Элис упала бы в черную слизь, растекавшуюся под ногами, но лорд Бранборг, которого она так от себя и не отпустила, подхватил ее, перекинул через плечо и попытался вытянуть ногу из густеющего месива, но ему удалось лишь вытащить ее из сапога. Стоять так с королевой на плече было крайне неудобно, и он вернул ногу назад. Оставалось только ждать, что же произойдет дальше… Страха ни за себя, ни за королеву, ни просто страха он не испытывал — что-то подсказывало ему, что всё закончится благополучно, если, конечно, не случится паники, и люди просто не передавят друг друга. Слой слизи под ногами становился всё тоньше и всё гуще, но дальше уже не растекался, а потом начал ужиматься, как будто кто-то подпалил его по краям невидимым пламенем. Люди, освобождаясь, сперва старались отбежать, а потом начали сжимать кольцо вокруг отступающей лужи черноты. Кто-то сунул в нее горящий факел, но снизу высунулась огромная черная рука, притушила пальцем огонь, потом тем же пальцем пригрозила толпе, а смельчака схватила за горло и потащила за собой. В руку чудовища полетели новые факелы, и пальцы ее разжались, но человек был уже мертв.

А лорд так и стоял с Сиятельной Элис на плече посреди черной лужи. Вскоре он заметил, что именно к нему тянутся ее края, а еще через несколько мгновений черная слизь исчезла, а вместо нее перед ним образовался темный силуэт, превратившийся в изящного кавалера в странном черном камзоле, расшитом красными кружевами.

— Осмелюсь спросить, милостивый лорд, почему вы не изволили издохнуть? — вежливо спросил кавалер, но на лице его была печать большого удивления и легкого испуга.

— Никто не умрет раньше своего срока, — уклончиво ответил лорд, нащупав в кармане памятную монету, отчеканенную по приказу королевы Элис и по эскизу, сделанному Святителем Герантом.

Такая монета была у каждого, кто находился за стенами замка, и лорд понял, насколько Герант оказался предусмотрителен — эта монета была одновременно оберегом на случай нового нападения. Значит, Святителю было известно, что победа еще не окончательна, впрочем, он говорил…

— Я тороплюсь, — напомнил о себе кавалер, скосив глаза на пару дюжин Служителей во главе с Нау, которые, растягиваясь в цепь, осторожно к ним приближались.

— Вот ответ! — сказал лорд, не спеша достал из кармана монету и таким же медленным движением приложил ее ко лбу собеседника.

Монета моментально прилипла, раскалилась и через долю мгновения уже светилась яркой звездочкой во лбу прислужника Нечистого.

— Я тебе это припомню… — зловеще пообещал кавалер и, вновь обернувшись черным туманом, впитался в землю. Только оплавленная монета осталась лежать на снегу.

Сделав над собой усилие, он открыл глаза, но ничего не увидел. Лишь ворсинки вонючей шкуры щекотали щеку и лезли в нос. Но чихнуть он тоже не мог — в голове и так от малейшего шевеления гремел колокол. Камил приподнялся на локте и прислонил лоб к прохладной каменной стене, и ему стало чуточку полегче. Только теперь он начал потихоньку вспоминать, что же с ним произошло. Он вспомнил непомерно огромный кубок в своих руках и множество пьяных рож, которые уставились на него с какой-то пещерной жадностью, и еще там была Сиятельная Элис, но почему-то она даже не взглянула в его сторону, она лишь слушала лживые речи этого лорда из-за гор… Он мельком подумал, что королева хоть и добра, но уж слишком доверчива, непростительно доверчива… Чужаки слишком вольготно чувствуют себя в замке, они заняли лучшие помещения, а Нау, это пучеглазое страшилище, ей, кажется, стал дороже ее верных слуг, то есть слуги… Скорее бы уж этот лорд увел свои войска, пока местные девки не нарожали от них ублюдков…

Вдруг он увидел отблеск факела на сводчатом потолке, а потом услышал чьи-то осторожные шаги. Ему стало бы страшно, если бы голова гудела не так сильно, и на всякий случай он успокоил себя, подумав, что это несут на покой какого-нибудь не в меру упившегося бражника. Но шаги смолкли, и раздались негромкие голоса — собеседники явно заботились о том, чтобы их никто не услышал.

— Ты всех предупредил?

— Ага. Только Лотара долго искал. Он в толпе бродил за стенами и у разносчиков угощался…

— Не переугощался?

— Да нет… А он хоть целую бадью выпьет — ему всё равно ничего не будет.

— Еще раз обойди всех и напомни, чтоб не опаздывали… Всё могут решить мгновения.

— Значит, в полночь у кельи…

— Да, в полночь.

Голоса удалились вместе с отсветом факела, и вскоре шаги затихли. Камил лежал ни жив ни мертв, и самые страшные предположения теснились в его воспаленном сознании. Заговор! Сегодня в полночь… Они убьют королеву, и Пальмера окажется в их власти. Надо предупредить Гордога. Он хоть и якшается с этими, но всё-таки Хранитель… Или нет — самой королеве! Скорее! Только бы встать… Как здорово — это он раскрыл заговор… Так он вернет благосклонность… Преданность должна вознаграждаться…

С трудом, но он заставил себя подняться и нетвердой походкой, держась за стенку, направился туда, где, по его мнению, был выход.

Герант чертил знаки оберега на стенах галереи возле входа в свою келью. Он выцарапывал их серебряной монетой, отчеканенной в память о победе, той самой победе, которую еще предстоит одержать, если, конечно, им очень сильно повезет, и если Творец не оставит их наедине с Врагом.

Первым пришел Олф с сотником Даном. Сотник, явно не ждавший сегодня никаких новых приключений, угрюмо встал чуть поодаль, а Олф подошел к Геранту вплотную.

— Что за дела на ночь глядя? — спросил он, тронув Святителя за рукав.

Герант как раз закончил чертить последний знак, и надпись вспыхнула в полумраке мерцающим серебристым светом. Олф от неожиданности отпрянул, но в глазах его мелькнуло любопытство.

— Сейчас остальные придут, тогда и скажу. — Герант прижал к себе посох и выглянул наружу через раскрытую ставню, там на стене стоял стражник, который в полночь разжигал огонь в бронзовой чаше. — В гости пойдем…

— В какие гости?!

— К хозяину меченосцев.

Олф понимающе кивнул и пошел к Дану.

Вскоре примчался Фертин в сопровождении Оса. Он тут же подошел к Олфу и спросил о чем-то вполголоса, но тот лишь указал на Геранта, и ему тоже пришлось смириться с ожиданием. Вместе с Сольвей пришел Ион, хотя Герант его вовсе и не звал, но книжник весь вечер не расставался с ведуньей и сюда пошел с ней, почуяв что-то необычное. Нау тоже пришел не один — за ним увязался Юм Бранборг, наследник Холм-Дола, который еще в самый разгар пира заметил, что Ос о чем-то оповещает мастера Олфа. Юм потом пытался выспросить у него, в чем дело, но Ос молчал так загадочно и многозначительно, что было ясно — где-то что-то затевается.

Последним ровно в полночь появился Лотар Воолтон и начал многословно извиняться за то, что чуть не опоздал, просто зашел к своим вещичкам захватить тесак, ведь не просто же так они все здесь скопились…

— Каждый из вас сам волен решать, отправится ли он со мной или пойдет дальше развлекаться, — твердо сказал Герант, в упор глядя то на одного, то на другого из собравшихся. — Сегодня Нечистый показал, что в покое нас не оставит, и он не оставит нас, пока мы не закроем ему лазейку в наш мир. Я не уверен в том, что наша вылазка завершится успехом… Скорее всего, из тех, кто пойдет со мной, никто не уцелеет… Я просто знаю, как попасть туда, откуда вылазит всяческая нечисть, и это можно сделать прямо сейчас…

— Герант, они заперли вход! — напомнил ему Олф. — Когда мы сегодня утром перебили оборотней в подземелье, я пытался вышвырнуть их вонючие трупы сквозь стену, чтобы не тянуть время и не возиться с их сожжением. Камень как камень…

— Есть другой путь. — Герант подошел вплотную к своим будущим спутникам. — Ос начертал на стенах своего узилища знаки оберега, того самого, который сейчас у Лотара…

— Да, у меня. Я теперь без него никуда, — сообщил Воолтон, опасаясь, что оберег зачем-то пригодился старым хозяевам и они решили забрать его обратно.

— Те же знаки я написал на этих стенах, и теперь, держась за серебро оберега, можно переместиться туда по коридору Силы, если на то будет воля Творца.

— Лорд сердиться будет, что без него… — заметил Олф.

— Мы либо победим, либо погибнем, — ответил Герант. — Победителей не судят, а покойников — тем более.

— Пусть отец отдохнет, — сказал Юм, и в голосе его прозвучало легкое злорадство. — А то он меня совсем за ребенка держит.

— А зачем так спешить? — поинтересовался Фертин, который не испытывал большого желания возвращаться в лабиринт, из которого он с таким трудом выбрался.

— А ждать чего?! — ответил вопросом на вопрос Герант, который и не особо рассчитывал, что все, кого он звал, пойдут с ним.

— Я иду! — сказал Лотар и протянул Геранту оберег.

Святитель положил его себе на ладонь, и тут же другие ладони легли на него сверху, а посох, который Герант сжимал в правой руке, стал нагреваться, впитывая в себя Силу.

Вдруг в конце коридора раздался многоногий топот и чьи-то невнятные крики. В конце галереи показались зажженные факелы. Впереди толпы стражников бежал Камил, но, указав пальцем на странное сборище, он крикнул: «Вон они!» — и отпрыгнул в сторону, уступая дорогу Веллету и бегущим за ним воинам. Но вперед вырвался Элл Гордог, который первым успел вцепиться в первую попавшуюся спину, которая оказалась спиной Фертина. И в этот момент порыв ветра, казалось, сдул с места всех, кто стоял, сбившись в плотную кучку. А когда стражники заполнили галерею, тех, на кого донес Камил, там уже не было. Вместе с ними исчез и Элл Гордог, Хранитель Ворот Пальмеры… Лишь один Лотар Воолтон остался растерянно стоять посреди гаснущего свечения. Он просто замешкался, решив последним положить руку на оберег, чтобы никто не подумал, будто его обуяла жадность и он переживает за свою вещь. Хранитель Ворот успел его опередить…

Глава 11

Вторгаясь в пустоту, сам становишься частью ее.

Запись ведуна Корня на полях Книги Ведунов

Опутавшая ее темнота пропускала звуки, и первым, что она услышала, были шаги удаляющегося Мороха. Теперь она была обречена на что-то вполне сравнимое со смертью, но это была смерть, которая могла растянуться на века. Гейра совершенно не чувствовала своего тела, и это для нее было самой тяжелой потерей, даже большей, чем утрата всего мира, в котором она была вольна быть жестокой и властной, чувственной, непреклонной, свободной, безудержной…

— Аспар-р-р-р… — раздался едва слышный голос откуда-то извне.

— Иблит-т-т-т… — вторил ему другой, шепчущий, дрожащий ползучим эхом.

— Луциф! — Третий был подобен всплеску отпущенной тетивы.

Голоса умолкали и возникали вновь, переплетались между собой, сливались в общий гул, подобный пению морского прибоя. Они звали, стонали, а молчание их было тягостней стона… Но зовущие не слышали друг друга, лишь хрупкая оболочка узилища Гейры впитывала в себя их голоса, доносившиеся до нее на грани умирания, увязая во тьме, поглотившей ее. Но внезапно она ощутила, будто что-то согревает ее грудь, а черный бархат, окутавший ее зрение, подернулся какой-то едва заметной рябью… Голоса затихли, а вместе с ними куда-то пропал ее страх перед вечностью, который до сих пор сковывал ее волю и разум, при этом распаляя ее жажду, с которой она явилась сюда, в недра Алой звезды. И вот сейчас вожделенная цель была рядом, и она осталась наедине с той силой, к которой так стремилась. Цель была рядом, но она была еще более недостижима, чем в тот момент, когда Гейра, гонимая внезапным порывом и застарелым иступленным страхом, мчалась верхом на гарпии к Алой звезде, навстречу гибели или величию, величию… величию…

И вдруг она ощутила, что опутавшие ее нити ослабли, а потом и вовсе рассыпались, а по ее телу, где-то возле пупка, ползает кто-то мелкий, скользкий, противный. Но она подавила в себе желание немедленно прихлопнуть неожиданного гостя — каким бы гадким и мерзким он ни оказался, всё равно чье-то соседство было лучше вечного одиночества.

— Гейра, не зашиби! — вдруг раздался тонюсенький голосочек, который показался ей знакомым. — Это я, Хомрик. Я узнал тебя по пупку на ощупь. Ты же Гейра, да?

— Ты откуда здесь? — поинтересовалась Гейра.

— Между прочим, это ты во всём виновата! Не надо было меня так пугать. Будь я таким, как прежде, ох, и насовал бы я тебе по чему попало.

— Сперва заткнись, а потом объясни всё толком. — Впервые Гейра была рада присутствию Хомрика — теперь он был не только мерзким подлым отродьем, но еще и товарищем по несчастью, а в несчастье даже такой товарищ лишним не покажется.

Хомрик послушно заткнулся, понимая всю невыгодность своего положения, и не менее послушно начал рассказывать:

— Я знаю, вы меня все за дурачка держали, и сейчас там обо мне никто и не вспомнит, мол, был — хорошо, нет — еще лучше… А я вот выкрутился, похудел малость, но выкрутился. Просил же я его добром, сделай как было, а он так прищурился по-доброму, руками замахал, и все мои осколочки превратились в какую-то гадость ползучую, неразумную. Но я-то соображаю — как целое ни дроби, вся сущность в одном из кусочков останется. И я, пока Морох поганый с прочей мелочью возился, тихо-тихо просочился вот сюда — он ничего и не заметил…

— Что-то ты осмелел, — заметила Гейра и нащупала Хомрика в темноте, пока тот топал от пупка в сторону груди.

— А че мне теперь бояться. Теперь я сам себе хозяин… А здесь много чего нарыть можно, о чем и сам Морох долбаный и знать не знает. Сам-то он боится сюда лазить. Тут им и не пахнет… Ой! Что это? — Хомрик добрался до заветного ключика и начал его обнюхивать. — А вот это, похоже, полезная вещица! Да с такой вещицей нам с тобой ничего не страшно. Это ж ключик от тюряги! Мы ж можем кого-нибудь выпустить, тут и Мороху конец.

— А нам не конец?

— А может, и нет. Нам ведь всё равно, лишь бы этого придурка, Мороха дерьмового, прищучить. Надо только подумать, кого для начала выпустить, Аспара или Иблита… Всё равно их инферы забьют — они сразу же проснутся, когда пленники ноги сделают…

— Какие инферы?

— А ты что, не видела, когда сюда летела? Спящие болваны, которые возле Алой звезды дрыхнут… Только надо подумать, как всё это нам ловчее сделать, подружка моя.

— Я тебе не подружка! — возмутилась Гейра и легким щелчком сбила его с правого соска.

— Ну, тогда — я тебе дружок, — пискнул Хомрик и захихикал.

— Я клянусь! Я сам слышал, как они сговаривались. Если они ничего не замышляли против вас, Сиятельная Элис, зачем бы им прятаться по темным коридорам? — Камил еще до конца не оправился от своего недавнего недомогания, но старался держаться прямо и говорить убедительно.

Королева смотрела на него слишком сурово, чтобы можно было подумать, будто она и впрямь сердита. Когда Камил прибежал поднимать тревогу, Сиятельная Элис всё еще пребывала в беспамятстве, а Веллет и Гордог тоже еще не вполне оправились от недавнего потрясения. Камил бежал им навстречу и кричал что-то про заговор, что знает, где прячется враг, и намерен немедленно показать, и пусть все немедленно следуют за ним, но непременно держат оружие наготове, а то злобные заговорщики необычайно коварны и ни перед чем не остановятся.

Времени на расспросы, если верить паническим крикам юного фаворита, не было, и пальмерские эллоры, увлекая за собой стражников, помчались за ним, желая оправдаться хотя бы перед собой за недавнюю растерянность. Веллет ожидал увидеть кого угодно — бледных меченосцев, уцелевших кадаров, чудовищ, оборотней, воскресших адептов давно забытого цеха магов, о которых сохранились только страшные рассказы, годные лишь для пугания непослушных детей… Но в галерее, окруженные мерцающим серебристым свечением, стояли Служители и воины из южных Холмов, и в центре сгрудившихся людей стоял сам Святитель Герант.

А потом они исчезли… Исчезли, прихватив с собой Гордога, который со странной поспешностью ворвался в холодное голубое пламя, как будто ему было известно, что затевали эти безумцы. А может, не безумцы… А может, и не затевали, а сами влипли… А может, и вправду заговор…

Лорд Бранборг явился на зов королевы в сопровождении герольда Тоома, отправив восвояси сотни две воинов, которые наладились было последовать за ним, и сейчас целая толпа высокопоставленных пальмерцев смотрела на него в упор, ожидая хоть каких-то объяснений тому, что произошло.

Юнец обвинял людей, пришедших с ним, а значит, и его самого в предательстве и заговоре, а такое обвинение не могло остаться без ответа. Был старый испытанный способ развеять любые наветы — вызвать обвинителя на поединок чести, но лорд, видя бледность и худосочность юноши, неловкость его движений, счел такое решение недостойным для себя. К тому же у Камила при себе не было меча, и лорд подозревал, что он вообще никогда не держал в руках оружия, впрочем, с него довольно будет и его ядовитого языка…

— Сиятельная! Вам известна моя преданность. Разве я не заслужил, чтобы мне верили! — Казалось, что Камил не умолкнет уже никогда, но королева глянула ему в глаза и приложила палец к губам, и он замолчал, прервавшись чуть ли не на полуслове.

— Лорд, я не думаю, что малыш прав, и прошу извинить его несдержанность, — обратилась Элис к лорду. — Если бы Служители что-то затевали против меня, то им ничего не стоило осуществить свои замыслы, пока мы пребывали в снежном плену. Но есть нечто такое, что и меня повергает в недоумение… Скажите, почему там, на пиру, вы спросили меня о наследнице?

— О ней упомянул ваш паж, вот этот самый, когда произносил свой тост. — Лорд указал на Камила. — Я, например, не прячу юного лорда… Думаю, что мое любопытство было вполне естественно.

— Что ж, ваш ответ меня вполне успокоил… Вы просто не знаете некоторых традиций, свято хранимых здесь со времен королевы Пальмеры. Наследница не может показаться на людях, пока ей не исполнится пятнадцать лет, и пока может общаться лишь с теми, кому доверено ее воспитание… Это довольно мучительно, по себе помню, но весьма полезно… Воспитание должно быть строгим, ибо власть, которую она примет из моих рук, будет велика. А чем больше власти, тем больше соблазнов, не так ли?

— Я тоже вполне удовлетворен ответом, — изобразив улыбку, отозвался лорд. — А теперь, я думаю, нам стоит сделать то единственное, что мы можем сделать в нашем положении…

— Что именно?

— Я слышал, один из «заговорщиков» не сумел скрыться от бдительного ока вашей стражи, неплохо было бы его и допросить.

— Именно это я и собиралась сделать. — Элис подала знак стражнику при входе, и тот впустил Лотара Воолтона, а пока тот шел через весь зал, попросила лорда приблизиться к ней и негромко сказала: — Только вы расспросите его сами, а то наши обычаи запрещают мне беседовать с простолюдинами в тронном зале.

— Так наградите его титулом эллора, он его вполне заслужил.

— Ну не сейчас же…

— Тогда его допросит мой герольд, а мы вместе послушаем, — предложил лорд уже чуть громче, так чтобы Тоом мог его услышать, и королева согласно кивнула.

А Лотар в этот момент чувствовал себя не лучше, чем тогда, на берегу покрытого льдом залива возле разрушенных стен Прибрежного замка, и еще он никак не мог вспомнить, полагается ли ему падать на колени перед королевой или достаточно лишь низкого поклона. На колени падать не хотелось — хотелось куда-нибудь деться подальше от множества жестких взглядов, направленных на него, от этого визгливого юнца, который вцепился в его куртку там, в галерее, когда все, кроме него, отправились навстречу опасности, а он почему-то, остался У старого мореплавателя до сих пор стоял в ушах его крик: «Этого! Этого не упустите! Да скорей же! Уйдет ведь!» А он никуда уходить и не собирался… То есть собирался, но когда этот недоносок заорал, было уже поздно…

Он всё-таки выбрал поклон и очень удивился тому, что королева кивнула в ответ, а этот лорд с юга, стоявший рядом с ее креслом, смотрел на него с надменным сочувствием.

— Приятель, я вижу, тебе здесь не очень-то нравится, — сказал вдруг долговязый герольд, которого Лотар и раньше видел при лорде. — Моему лорду тоже не очень-то хочется здесь задерживаться, так что быстренько расскажи нам, что вы там делали вчера и куда все исчезли, а то и королева волнуется…

— Да вот из-за крикуна этого поторопились они. — Лотар указал мозолистым пальцем на Камила и почувствовал себя гораздо свободнее хотя бы оттого, что говорить пришлось не с самой королевой. — А то бы и я с ними же и отправился. Не знаю уж куда, а только собрались они прямо Нечистому в пасть. Герант так и сказал — может, вернемся, а может, и нет. Зря вот только мальчонок они взяли… Да разве от них отвяжешься…

— Миню, оруженосца эллора Фертина, знаешь? — вдруг спросил его сам лорд и, не оставив времени на ответ, потребовал: — Найди его немедленно и приведи туда же, на то же место, туда, в галерею.

Лотар вопросительно глянул на королеву, и она едва заметно кивнула. Только после того, как рыжебородый мореход исчез за дверью, королева позволила себе откинуться на спинку трона.

— Лорд, что вы задумали? — спросила она. От нее не ускользнуло, что после короткого разговора с Воолтоном Бранборг был несколько не в себе, и ей передалось его волнение.

— Там мой сын, и я намерен последовать за ним.

— Это неразумно. У вас же нет больше сыновей, а если оставить Холм без лорда и без наследника, то ваше имущество поделят соседи…

— Прошу извинить, но я вынужден откланяться.

— А каким образом вы намерены их настигнуть?

— Я пойду по их следам, — уклончиво ответил лорд и поспешно вышел, так что его насмешливый герольд едва успел распахнуть перед ним дверь.

— Но он же там не один! С ним же и служители, и Гордог, наконец!

— Служителей не очень-то заботит жизнь отдельных людей… Даже близких… Даже своя собственная. Если Голос прикажет умереть, они умрут, не задумываясь. Впрочем, Голос не приказывает…

Долго искать Миню Лотару не пришлось — тот был большой любитель перекусить и всё свободное время проводил поближе к кухне. Вот и сейчас он был занят тем, что пополнял свои запасы копченостей прямо в коптильне. Отказу ему не было, потому что он приглянулся чем-то пожилым толстухам, которые занимались разделкой оленьих туш. И он как раз завязывал туго набитый мешок, когда из-за спины услышал приветствие Лотара:

— Кончай обжираться, а то скоро в ворота не пролезешь.

— А я про запас… — почему-то начал оправдываться Миня. — Мне господин сказал, что скоро назад пойдем. Надо же на дорожку…

— Пойдем со мной, лорд тебя зовет.

— А чего он своего гонца не прислал? — удивился Миня.

— Вот у него и спросишь…

— Тока я сперва Фертина Дронта отыщу, старосту нашего, а то мы люди вольные, нам лорды эти — не указ.

— Нету Фертина твоего. Пропал он. Вот лорд и дознается, куда он делся.

— Ну хоть мешок к себе занесу.

— Потом занесешь. А то он сам тебя найдет, — пригрозил Лотар и пошел как бы своей дорогой, и Мине ничего не оставалось делать, кроме как взвалить на себя мешок и, кряхтя, последовать за ним.

А лорд был уже в галерее и ждал. Он уже почти пожалел о том, что послал за Миней именно Лотара, но вскоре из-за поворота послышалась чья-то тяжелая поступь. Миня с некоторой опаской поглядывал из-за спины мореплавателя, не снимая с плеча мешка, от которого доносился густой запах копченостей. Но Лотар сделал шаг в сторону, и Миня оказался лицом к лицу с лордом.

— У тебя сохранился тот серебряный оберег? — тут же спросил его лорд.

— Какой такой оберег? — изумился Миня.

— Не прикидывайся, мне Олф сказал, что ты специально за ними увязался оборотней добивать и серебряные бляхи, что я у входа в подземелье разложил, ты сразу же прибрал.

Миня начал как-то виновато переминаться на месте, а лорд повернулся к Тоому и сказал:

— Дай-ка ему мешочек серебра, а то он скрытный какой-то.

— Не мешочек ему, а мешочком бы ему… — высказал свое мнение герольд, но серебро достал, подошел к Мине и сунул ему мешочек за пазуху.

— Да я того… — промямлил Миня и, уронив свой мешок, полез в рукав.

Неожиданно ловким движением он достал оттуда все три бляхи и протянул их Тоому.

— А теперь, если хотите, можете идти, — обратился лорд и к Мине, и к Лотару.

— Нет уж, я с вами. Я ж и так собирался. — Лотар, видимо, понял, зачем лорду понадобился оберег.

— Так если староста Фертин там, и я туда, — заявил Миня. — Вот я и мясца на дорогу припас.

— Сказано же было — если хотите… — напомнил им Тоом слова лорда.

А сам Бранборг тем временем уже раскладывал треугольником на полу обереги и тихонько бормотал что-то совершенно непонятное. Потом он пригласил всех войти в границы треугольника и взяться за руки. Надпись на стенах снова вспыхнула голубым пламенем, но вдруг раздался металлический скрежет, как будто кто-то отворил проржавевшую насквозь дверь, и вслед за этим раздался короткий сухой смешок. Серебро светящихся букв осыпалось со стен, а обереги, лежавшие на полу, скрутило, как от страшного жара, и свечение, которое едва занялось вокруг четырех фигур, замерших в ожидании, схлынуло и впиталось в каменные плиты.

Лорд, обессилев, опустился на пол и сказал, посмотрев на всех снизу вверх:

— Они закрыли этот ход…

— Они — это кто? — поинтересовался герольд.

— Не знаю… Да не важно кто. Нам-то здесь всё равно не пройти, и что делать, я теперь не знаю.

— Я знаю, — сказал вдруг Лотар Воолтон, и все посмотрели на него с удивлением и надеждой…

Глава 12

В том, что всё сложилось именно так, а не иначе, никто не повинен или повинны все. Летопись Холм-Ала. 9-го дня месяца Опадня лета 502 г. В.П.

Слова приписываются лорду Оту Тарлу, и сказаны они после поражения войск Холма от лесных варваров

Мир на мгновение перевернулся, а потом исчез совсем — тоже на мгновение. Оказавшись вновь в каменном мешке с ледяным сводом, Ос ощутил в груди тот же холод, который не оставлял его все те долгие дни, что провел он в узилище. Это было страшнее того холода, который снаружи, и даже голода, который чуть не убил его здесь. Он вдруг подумал о том, что они не взяли с собой никакой еды, но потом попытался обнадежить себя мыслью о том, что Герант всё предусмотрел и знает всё, в том числе и то, что они будут кушать. Хотя здесь можно погибнуть, не успев проголодаться.

— Фертин, ты помнишь, как добраться до основания черной скалы? — спросил Герант спокойно и буднично, как будто спрашивал дорогу до овощной лавки.

— Смутно… Но найдем, — ответил Фертин не слишком уверенно. — А может, сперва кузнеца отыщем, и я с ним поквитаюсь.

— Забудь о нем, — посоветовал Герант, но, заметив, что благородный эллор намерен вспылить, добавил: — Пока сам не попадется…

— А к скале всё равно без толку идти, — сообщил Фертин. — Там наверху воздуху глотнешь, и можно ставить себя вместо памятника. Холодно тут у них… И всё равно я только от кузни дорогу найду, так что пошли…

Он подошел к одной из многочисленных нор, неведомо кем продолбленных в камне, и, встав на четвереньки, двинулся в темноту, которая казалась тем непроглядней, чем уже были стенки лаза. Но Миня в прошлый раз здесь пролазил. Правда, это был сильно отощавший Миня… Два раза налево, затем вниз и снова налево — они тогда целые сутки потратили на то, чтобы отыскать этот ход, и был момент, когда надежда найти выход почти угасала.

Фертин прислушался, не отстали ли остальные, но позади него явно кто-то еще протискивался вперед. Он подумал, что зря пошел первым, надо было Оса вперед пустить, а самому ползти замыкающим, но было уже поздно что-либо менять — не возвращаться же. Стало заметно холоднее, а значит, вход в лабиринт был уже недалеко, хотя в этом и была-то одна радость, что простору побольше. В бесконечных коридорах царили разруха и запустение, стены местами были покрыты грязно-зеленой плесенью и копотью давних пожарищ. Фертин вдруг подумал о том, что, скорее всего, теперешним хозяевам лабиринта это грандиозное каменное подземелье досталось случайно, возможно, через тысячи лет после того, как сами строители и их потомки ушли из этого мира.

А вот вылез он вовсе не там, где в прошлый раз — всё-таки не дело воина считать да пересчитывать повороты в какой-то норе… Нора выходила в грандиозный круглый зал, в центре которого стояла бронзовая чаша, наполненная холодным огнем. Поначалу она показалась Фертину не слишком большой, но когда он прикинул расстояние до нее, оказалось, что огонь полыхает в кольце диаметром в две дюжины локтей, и примерно такой же высоты постамент подпирает днище чаши, а пологая лестница с широкими ступенями, такая, по которой не взбираются, а восходят, вела прямо к основанию пламени.

Фертин вылез из норы, чтобы освободить путь тем, кто следует за ним, и пристроился на узком уступе, в пяти локтях поднимающимся над полом. Но он уже слегка устал ждать, прежде чем из темного проема высунулся Ион. Чувствовалось, что путь дался ему нелегко — белая мантия, в которой он пустился в опасное странствие, стала серой, а местами протерлась. Впрочем, Фертин, оглядев себя, заметил, что и его кафтан не вполне цел.

Ион посмотрел на Фертина, потом на чашу и сразу как-то погрустнел.

— Мы заблудились? — спросил он, явно надеясь на отрицательный ответ, и осторожно нащупал ступней каменную полку, на которой сидел в задумчивости благородный эллор.

— Раз уж мы здесь, нам нечего бояться заблудиться, — ответил Фертин. — Здесь, по крайней мере, мертвяки не бродят.

Герант, точнее, сначала его посох, показался из совсем другого отверстия — тремя локтями выше. Отверстие было для него тесновато, и он никак не мог протиснуть в него свои плечи. Но кто-то подтолкнул его сзади, и края норы начали осыпаться, обсыпав стоящего внизу Иона каменной крошкой.

— Эй, Святитель, — не слишком почтительно обратился к нему книжник, — позволь, я подержу твой посох, а то он тебе, наверное, мешает.

Герант глянул на него почти свирепо и посоха, конечно, не выпустил, а Фертин, встав на цыпочки, схватил его за руку, потянул на себя и подставил плечо под его широкую грудь. Когда Святитель наконец выбрался, почти сразу вслед за ним выбрались и мальчишки, и только Ион заметил, как Герант вздохнул с облегчением, когда увидел взлохмаченную голову Оса, где-то по пути потерявшего шапку. Постепенно выползли и все остальные, правда, Сольвей и Олф, который полз последним, слегка задержались. Ведунья нашла что-то по пути, но в темноте не разглядела, что именно. И только при не слишком ярком свете холодного пламени она разглядела горсть алых кристаллов, которые вдруг начали переливаться изнутри тусклым свечением.

Герант взял с ее ладони один из камушков, пригляделся к нему и брезгливо бросил вниз.

— Зачем?! — спросила Сольвей, направив на Святителя ледяной взгляд.

— А тебе они ничего не напоминают? — мрачно отозвался Герант. — Ты же ведунья, ты же должна догадаться.

— Камни оборотней, — подсказал Олф. — Здесь, наверное, копи, где их добывают.

— Для меня важно не догадаться, для меня важно понять… — Она все-таки наклонила ладонь, и остальные кристаллы тоже посыпались вниз.

— Чаша Цаора! — вдруг сказал Ион, глядя на холодное пламя. — «Чаша Цаора вновь голодна, Владык Цаора поразила праздность, и никто не ведет на юг великие армии. Иссяк поток пленников из варварских пределов, никто не восходит к Чаше в жертвенном венце, и Када вновь пьет тепло земли, утоляя голод и жажду восшедших в лучший мир по его милосердной воле. Забыв обычаи предков, всё больше людей умирает, не успев погрузиться в пламя Чаши, дарующее вечность и блаженство…»

— Что это? — одновременно спросили Герант и Сольвей, настороженно посмотрев на книжника.

— Пока вы все пировали и бездельничали, я читал летописи кадаров, — ответил Ион. — Хотя мне казалось, что легенда о Цаоре — всего лишь выдумка, грезы о прошлом величии.

— Расскажи. Расскажи всё, что ты знаешь о Чаше. — Чувствовалось, что Герант взволнован.

— А может, Творец подскажет, — совершенно беззлобно съязвил Ион.

— Книжник, у нас нет времени для склок, — вмешался Нау. — Назад вернемся, тогда и пособачимся.

— О Чаше я уже почти всё сказал, — сообщил Ион, присев на булыжник. — Это был главный жертвенник кадаров в те времена, когда здесь еще не было ледяного безлюдья. Когда-то давно, возможно, не одно тысячелетие назад, здесь располагалась империя Цаор, которая долгое время держала в страхе всех, до кого могла дотянуться. Владыки были беспощадны и к своим, и к чужим, а целью их жизни было кормление Чаши. И стоило уменьшить число жертв, как небо над Цаором покрывалось льдом. Этот огонь поглотил несметное число пленников, а порой даже обедневшие семьи продавали жрецам Чаши своих детей. Это не считалось жестокостью, потому что каждый здесь верил, что тело жертвы поедает Када, но он за это расплачивается с душой тем, что принимает ее в лучший мир, где нет предела покою… Цаор стал бедствием для всего мира, и мир объединился против Цаора. Империя рухнула под ударами варваров, Чаша осталась без пищи, и тех, кто остался в живых, погнал на юг невыносимый холод, уничтожающий всё живое. В летописи говорится, что кадары одичали, оставшись без Чаши, хотя на самом деле именно Чаша делала из них дикарей. И еще — может быть, переписчик ошибся, но в свитке сказано, что пламя должно быть кроваво-красного цвета…

— Оно изменило цвет, потому что его давно не кормили человечиной. — Герант сдвинул брови и стиснул посох в побелевших пальцах.

Все умолкли, вглядываясь в холодное ровное свечение пламени, и стало слышно негромкое гудение пламени.

— Ну, не век же здесь торчать! — вдруг заявил юный лорд и начал спускаться вниз по щербатой стене, и Ос последовал за ним.

— Может, не стоит дозволять мальчишкам своевольничать, — обратился Ион к Геранту, и тот после недолгого раздумья ответил:

— Никто из нас пока не знает, что делать дальше. Не стоит друг другу мешать.

Мальчишки тем временем набрали на полу камней, поднялись по лестнице к самому краю Чаши и начали швырять их в огонь. С уступа было видно, как булыжники, долетая до центра чаши, вдруг взмывают вверх и исчезают где-то под потолком. Когда камни кончились, Юм швырнул в Чашу монету, и пламя, как-то скособочившись, несколько раз дернулось короткими всплесками. Только после того, как серебряная молния ударила в потолок и исчезла, оно вновь стало ровным.

— Мы должны погасить его, — предложила Сольвей и достала из своей сумки кошель с серебром. — Оно не выносит серебра.

Не говоря ни слова, все полезли в карманы, в поясные и заплечные сумки, Фертин начал срывать с себя многочисленные бляхи, а Олф и сотник Дан стянули друг с друга серебряные налокотники. А когда Герант решил, что серебра достаточно, все спустились вниз, к основанию чаши. Два Служителя, сгрузив всё серебро на подол рясы Нау, поднялись к самому краю Чаши и начали сначала понемногу, а потом всё чаще и чаще швырять серебро в пламя. Огонь начал трещать, корчиться, завывать, гаснуть внизу и длинными языками взмывать под потолок, а куски серебра, покружившись со свистом в вихрях пламени, взлетали вверх и растворялись в каменном своде. Пламя почти погасло, когда Нау швырнул в него последнюю монету, лишь одинокий язычок, оторвавшийся от Чаши, одиноко трепыхался где-то вверху. Но вот он начал потихоньку разрастаться и подтягиваться вниз. Еще мгновение, и холодный огонь вспыхнул бы вновь, но Олф, стоявший вместе с остальными возле самой нижней ступеньки, сорвал с плеча лук и пустил стрелу с серебряным наконечником. Раздался слабый хлопок, и Чаша окончательно опустела. А стрела, поразив последний сполох огня, вдруг как будто споткнулась обо что-то, дернулась назад и, развернувшись наконечником к потолку, устремилась вверх…

— Ну, теперь можно и нам туда… — Герант сказал это так, чтобы услышать мог только Нау, но его слова, отраженные сводом, дошли и до остальных.

— А мы? — тут же спросил Ос с некоторой обидой.

— Там всё равно не хуже, чем здесь, — заметил Юм и слегка поежился.

Герант подумал, что если первым ступит на Чашу, он всё равно не сможет воспрепятствовать остальным сделать то же самое, и, махнув рукой, сделал шаг…

Резчик опять провалил дело, но теперь это уже не имело никакого значения. Великолепному просто нужна была передышка, чтобы смириться с прошлым и подумать о будущем, а Избранных нельзя было оставлять без дела, чтоб не расслаблялись. На то, что мор начнет косить земных тварей, Великолепный и не надеялся — два раза одна и та же шутка обычно не срабатывала. Но Резчику было невдомек, что главное он сделал, когда, еще перед началом представления затерявшись в толпе, незаметно засунул книгу в заплечную сумку какого-то подмастерья цеха переписчиков. Может быть, не скоро (спешить-то некуда) кто-то ее прочтет, кто-то перепишет, а потом она пленит чьи-то юные сердца, жаждущие новизны и свободы, и найдутся те, кто ступит на путь истины, прочитав «Путь истины» (славный каламбурчик).

Брик оказался более гостеприимным хозяином, чем Хомрик, и сейчас они втроем — Проповедник, Резчик и бочонок какого-то пойла из старых запасов Писаря — сидели в трапезной замка и расслаблялись, а потом хотели податься в Корс, зайти к Хачу, пройтись по кабакам и борделям. А Щарап куда-то пропала — еще третьего дня прислала недопырька с вестью, что она свою работу сделала, и с тех пор ни слуху ни духу. То ли она почуяла что-то, то ли и впрямь перетрудилась, развалина. Кабатчик еще вчера появлялся, всё на хомриков жаловался, мол, мало им других забегаловок или собственных домов добропорядочных Собирателей Пены, нет — они норовят всё больше в его погребе размножаться, среди бела дня по стенам бегают, а от этого посетители трезвеют раньше положенного, и в подвал к чудным наливочкам теперь никого не заманишь. А кому, спрашивается, его наливочки сейчас нужны — новая эпоха на пороге, а он всё по старинке соображает. Не оборотней строгать надо, не оборотней — сейчас и людишки попадаются почище любых лохматиков. Пора, пора нового человека воспитывать, такого, чтоб мог за медную деньгу бабушку свою зажарить, чтоб за себя, родимого, себя не жалел… Взять, к примеру, того же Кузнеца — не понимает он своего великого предназначения, всё золотишко тачками вывозит, а предложи ему серебро — и серебро бы взял, не побрезговал. Вот и пусть теперь в Цаоре взаперти посидит, пока нового дела ему не найдется…

Морох тряхнул головой, отгоняя посторонние мысли. Он стоял посреди Рубинового зала, своей мастерской, и пришел он сюда, чтобы предаться сладострастию Творения. На алом полированном полу лежала груда ошметков плоти инферов — гарпии накануне натаскали. От инферов не убавится — если гарпия у такого кусок мяса выкусит, ему это что укус комариный, да и того он не учует, потому что спит.

Настала пора закладывать первые камни в основание новой эпохы, когда по земле будут бродить чудовища, подобные людям, и люди, подобные чудовищам. Создание должно стать неимоверно могучим и абсолютно покорным, стремиться во Тьму и не бояться Света… Правда, нелегко будет подобрать на складе хорошенько выдержанную душонку, которая устроила бы подобную тварь, но запасы делались тысячелетиями и еще будут пополняться, пока людишки воздвигают кумиров…

Сиятельный Морох поднял вверх растопыренные пальцы левой руки, а правой начал выводить знаки зеркального письма, и алые пылающие строки начали возникать прямо в воздухе над кучами мертвой плоти, и в тот же момент откуда-то донесся короткий истеричный женский вопль. Надпись тут же осыпалась черным пеплом, испоганив мясо инферов, а сам Морох испуганно оглянулся, лишь в следующее мгновение поняв, что же, собственно, произошло.

Он всё-таки ее недооценил… Гейра выбралась оттуда, откуда нет выхода, и это могло оказаться не последним сюрпризом. Начало новой эпохи пришлось отложить на некоторое время, а сейчас следовало вытрясти душу из Дряни, пока она не успела напакостить. Хотя что она может, разве что сдаться и постараться убедить, что еще пригодится. Может, и пригодилась бы, если б не совалась куда не надо и хотела бы в меру…

Морох неторопливо, стараясь ступать неслышно, направился туда, где под черным сводом висели на цепях заточенные Владыки, и когда до цели остался один лишь поворот, он услышал голос, нет — голоса.

— Может, лучше всё-таки просто смыться. Старичок нас искать не будет — о тебе он вообще не знает, а про меня не скоро вспомнит… — Гейра говорила как-то сдавленно и торопливо.

— Молчи, Дрянь! — кто-то грозно пискнул в ответ. — Я-то, может, и скрылся бы — все хомрики одинаково пахнут, а тебя любая гарпия унюхает, любой недопырек настучит, любой из Избранных заложит. И я бы на тебя настучал, только стук мой никому не нужен. Давай я вставлю ключик в замочек, а ты повернешь, или наоборот — ты вставишь, хотя вставлять — не бабское дело…

Послышался какой-то шлепок, длинная тирада пискуна прервалась слабым вскриком, а до Мороха дошло, что дело приобретает настолько серьезный оборот, что у него даже не хватило бы воображения представить, что будет, если… Для начала он пихнул ногой пол, выложенный обшарпанной плиткой. Каменная волна побежала вперед по коридору и свернула за угол, шелестя спокойно и неотвратимо. На этот раз Гейра, падая, не успела даже вскрикнуть, а Великолепный уже поставил колено на ее грудь, а в его длинных пальцах копошился и верещал Хомрик.

— Так, значит, этот мелкий пакостник, — Морох помахал Хомриком у носа Гейры, — ухитрился туда пробраться и оттуда выбраться… А как ты думаешь, показал бы он тебе выход, если бы у тебя не было вот этой штучки? — Гейра не сразу поняла, о чем это он, но Великолепный, схватив ее за волосы, развернул лицом в сторону ключика, который всё еще торчал в замке.

— Пусти! — пищал Хомрик. — Пусти, а то палец откушу!

Морох сдавил его чуть посильнее и тут же забыл о нем навсегда. Он смотрел на Гейру, которая уже перестала сопротивляться, а просто смотрела на него то ли с ужасом, то ли с отвращением, то ли с вожделением… Выражение ее взгляда уже не имело никакого значения…

— Как тебе не повезло, — посочувствовал он ей напоследок, убрал колено с ее груди и сделал пару шагов назад, не отрывая от нее взгляда.

Гейра поднялась, еще не понимая, что происходит, и вдруг сорвалась с места, надеясь, что Великолепный замешкается. Только бы домчаться до того места, где она оставила гарпию, и тогда у Мороха будет время, прежде чем он настигнет ее когда-нибудь, понять, что она ему еще вполне может пригодиться. Но она не услышала топота за спиной, Сиятельный Морох лишь протянул далеко вперед свою руку и железной хваткой вцепился в ее плечо. Он развернул ее к себе лицом, пробормотал что-то невнятное, и перед глазами Гейры, Дряни, а для кого-то и Хозяйки, заплясали рубиновые символы, а через мгновение на нее обрушилось всепоглощающее Ничто.

Она не обратилась в бесформенный камень… В дверном проеме застыла, испуганно оглядываясь через плечо, прекрасная бегущая фигура. Мороха и раньше частенько раздражало то, что Гейра слишком красива, и теперь он вдруг понял почему. Сама она была доступна, слишком доступна… Но чем пристальней он рассматривал ее, чем тщательней ощупывал выпуклости и впадины этого тела, тем недоступнее, непостижимее становилась ее красота. Он пытался слепить что-то подобное из плоти инферов, но всё, что он творил, почти немедленно отправлялось в океан отбросов, который временами начинал выходить из берегов, и берега приходилось раздвигать.

Великолепный вырвал из пола тяжелую плиту и швырнул в изваяние. Плита рассыпалась на мелкие осколки, а фигура только покачнулась. Ему вдруг показалось, что выражение ее глаз изменилось и стало слегка насмешливым. Волна гнева, потихоньку вскипавшая в нем, поднялась в полный рост. Низвергнуть! Немедленно!

Рукава его мантии превратились в два смерча, которые тут же метнулись к изваянию и начали вырывать каменную Гейру друг у друга, а потом подхватили ее и понесли за пределы Алой звезды, сквозь Несотворенное пространство, мимо черной скалы, а потом сбросили где-то в диких лесах у восточного побережья Великих вод.

Морох отер пот со лба обрывком рукава и поднял глаза навстречу странному свисту, донесшемуся со стороны черного свода, и тут же из его глубин вырвался оплавленный булыжник. Удар пришелся прямо по лбу, и пока оглушенный Морох соображал, что же происходит, на него один за другим упало еще несколько камней. Несколько мгновений он провел в беспамятстве, а когда очнулся и начал собирать свое покореженное тело, на него обрушился серебряный дождь, и каждая дождинка пронзала его насквозь, поражая уже не тело, а само его существо. В груду истерзанного мяса, которая еще недавно была Сиятельным Морохом, Великолепным, вонзилась стрела с серебряным наконечником, и на этом его воля, еще державшаяся за сознание, иссякла. Черный свод властно призвал к себе его сущность, остатки его души. Черное клубящееся облако отделилось от кровавых останков и впиталось во тьму…

А потом с потолка, задев плечом один из прикованных шаров, изо всех сил держась за свой пылающий посох, прямо в кровавую лужу упал Герант.

Глава 13

Больше всего меня страшит то, что переписчики в угоду грядущим владыкам исказят истинный ход событий.

Ион. Летопись похода за Северную Гряду

Сразу же вслед за Герантом, ступив на центр Чаши, исчез Нау. Это было похоже на ветер, но не было ветром… Ряса на нем колыхнулась, а через долю мгновения Чаша опустела. Юм вдруг представил себе, будто он стоит на стене замка и собирается прыгнуть в ров, заполненный водой. Прошлым летом он дважды хотел сделать это и дважды не решился. А потом он спросил у Сольвей, как перебороть свой страх перед мутной водой, которая далеко внизу. Она сначала взяла с него слово, что он больше не будет рисковать понапрасну, а потом сказала: «Иногда не стоит оставлять себе времени задуматься…» Он пошел вверх по ступенькам, и Чаша казалась ему с каждым шагом всё страшней и страшней. Она вдруг стала похожа на раскрытую пасть чудовища, и Юм Бранборг, сотник армии Холмов, закрыл глаза и сделал последний шаг. Взлет сменился падением, а когда он раскрыл глаза, ничего не изменилось — темнота осталась темнотой, и ему вдруг показалось, что он уже умер. Тогда Юм ущипнул себя за нос, пытаясь убедиться в обратном, и вовремя — внизу показался пол, выложенный щербатой каменной плиткой, и он едва успел развернуться так, чтобы упасть на ноги.

Рядом стоял Герант и стряхивал с себя ошметки кровавого мяса, а сверху раздался крик «Па-берегись!». Юм едва успел отпрыгнуть, и рядом с ним приземлился Ос. Потом Герант взял их обоих за плечи и отвел в сторону, а сверху, из глубин черного свода, посыпались люди — Фертин и Элл Гордог, затем Сольвей и Ион, держась друг за друга. Олф по пути столкнулся с одним из странных шаров, и его чуть не вышвырнуло обратно в черноту, которая снизу казалась вязкой, как болотная жижа, но он успел ухватиться за цепь, а когда вихрь, едва не подхвативший его, иссяк, спрыгнул вниз. Последним из черного купола вывалился сотник Дан. На его поясе болтались пустые ножны, но и в руке меча тоже не было, и приземлился он как-то странно — поджав под себя левую ногу. Когда Олф и Герант помогли ему подняться, на его бронзовом нагруднике обнаружилась вмятина.

— Что ж ты так неловко… — посочувствовал ему Олф.

— Кузнец этот, Клешня который… — начал объяснять Дан. — Как только я на Чашу ступил, он как выскочит, будто из-под земли, и давай молотом махать. Сперва меч у меня выбил, а потом как по краю Чаши шарахнет. Когда я взлетал, Чаша набок свалилась, и меня и понесло вкривь и вкось…

— Ой! Как это?! — вдруг раздался крик Сольвей. Она смотрела на Геранта, а с его рясы сами собой стирались пятна крови, да и куски плоти вместе с кровавой лужей на полу начали сами собой исчезать.

В ножнах сотника Дана вдруг возник меч, а на шлеме Фертина вдруг возник герб с изображением куницы и надписью: «Холм-Дронт». Возле стены, на которую смотрел Ион, выстроился стеллаж с книгами…

— Остановитесь! — резко сказал Нау. — Здесь опасно чего-либо хотеть! Затаите свои желания… Мы угодили в Несотворенное пространство, и здесь не работают законы, данные миру Творцом.

— Ого! Значит, тут любые желания исполняются! — восхитился Ос, но Герант тут же схватил его за плечо, развернул к себе лицом и сказал так, чтобы слышали все:

— Мой мальчик, это опасно, это страшнее полчищ Нечистого. Мы всего лишь люди, и как только нам достается больше силы и власти, чем способна вынести душа, враг, который внутри каждого из нас, становится сильнее.

— Я могу стать лордом! — вдруг воскликнул Фертин.

— Я могу получить знания, и это пойдет на пользу всем! — вторила ему Сольвей.

— Я получу книги и несколько лет жизни, чтобы их прочесть! — Ион уже стоял возле стеллажей и ощупывал корешки фолиантов.

— Королева признает, что ее наследница — моя дочь! — торжественно изрек Элл Гордог.

— Я уничтожу остатки нечисти! — неожиданно громко рявкнул Олф.

— У меня будет самый лучший корабль! — Ос не хотел до поры говорить о своей сокровенной мечте, но слова сами вырвались на волю.

— Сольвей! — только и смог выдохнуть Юм.

Герант заметил, что Нау, побледнев, обеими руками держится за цепь, к которой прикован один из шаров, а на лице его написано, что он хочет немедленно умереть, лишь бы…

«…и, сокрушив идолов, заставлю варваров поклоняться Творцу Единому и исполнять неукоснительно заповеди Его. А тех, кто будет упорствовать в своих пагубных заблуждениях, постигнет кара земная и небесная…» — Голос звучал где-то внутри, постепенно просачиваясь из каких-то темных закоулков сознания. Герант еще не понял, его ли это голос, а он уже рвался наружу, и Святитель плотно сжал губы, чтобы только не выпустить его. Посох жег пальцы, сердце то замирало, то взрывалось тяжелыми частыми ударами. Герант знал несколько оберегов, хранящих разум от вторжений, и достаточно было лишь начертить посохом прямо в воздухе знаки Силы, но у него самого сил едва хватало только на то, чтобы не выпустить посох, в котором сейчас видел последнюю надежду на спасение.

Все с беспокойством смотрели на Служителей, с которыми творилось что-то неладное, и никто не ощущал, что голоса, овладевающие их разумом, пришли извне…

Собрав последние силы, Герант выкрикнул:

— Бегите! Бегите отсюда! — Но разум его понимал, что бежать некуда и нет времени искать дорогу назад, а Восставшие Духи, Плененные Духи, Безумные Духи, Гордые Духи, в узилище которых они попали, получат новых исполнителей своей воли… Медленно, но верно надвигалось затмение то ли разума, то ли мира, то ли просто затмение… Враг уничтожен… Его нет… Победа обернулась катастрофой… Сознание скоро померкнет, и, очнувшись вновь, он перестанет быть самим собой…

То ли просто слезинку, то ли каплю росы

На раскрытой ладошке к губам поднеси.

В ней соленое солнце и свежесть небес,

Горьковатый туман, терпкий пихтовый лес.

Пей с ладошки своей отражение дня

–

Это всё для тебя, это всё для меня…

Негромкий почти детский голосок пел эту старинную песенку, с которой во всех селищах и замках укладывали детей спать, которая защищала от ночных страхов, дурных воспоминаний и предчувствий. Казалось, что песня звучит где-то далеко-далеко и доносится сквозь неведомые страшные мрачные бездны. Герант открыл глаза и только тогда заметил, что он идет по какому-то замшелому каменному коридору, и все, кто отправился с ним сюда, за пределы мира, тоже идут рядом с ним, а впереди, то и дело оглядываясь, движется какая-то конопатенькая девчушка. Оглядывается и поет, поет и оглядывается. А когда коротенькая песня кончается, она начинает ее снова, и с каждым разом ее голос звучит всё чище и яснее, яснее и чище…

Герант первым понял, в чем дело, но это уже не имело значения. Даже если они не найдут дороги назад, даже если эта дорога продлится целую вечность, они всё равно спасены. Коридор кончился, и теперь они шли по лестнице, свисающей над бездной. Какая-то крылатая тварь, мирно дремавшая на ступеньках, оскалила пасть и встала на дыбы, но к ней, обнажив мечи, кинулись Олф, Гордог и Нау. Тварь, громко каркая, свалилась вниз, и хлопанье ее крыльев вскоре затихло.

— Лиска… Да это же Лиска! — вдруг воскликнул Дан. — Ты-то здесь откуда?

— А меня зайчик привел, — просто ответила Лиска. — Только страшно тут. Домой надо.

— Домой? — переспросил Герант. — А ты и дорогу знаешь?

— Зайчик покажет. — Она раскрыла ладошку, и на ней действительно вспыхнул солнечный зайчик, который казался таким чужим среди руин и бастионов Алой звезды. — Пойдемте.

Лиска шагнула вниз с последней ступеньки и пошла дальше, просто ступая на молчащее Ничто.

— Это Несотворенное пространство. Здесь не нужно воздуха, чтобы дышать, и не нужно опоры, чтобы идти, — сказал Герант сам себе, но на всякий случай покрепче сжал посох, прежде чем последовать за ней.

Мимо пронеслись фигуры гигантов, казавшиеся еще более массивными, чем оставшаяся позади Алая звезда. Неподалеку сверкнула крыльями гарпия и с клекотом провалилась куда-то вниз, осколки Мироздания стремительно проносились мимо неторопливо идущих людей. Впереди шла Лиска, зайчик кружил вокруг нее, то улетая вперед, то немножко отставая, а сразу за ними — Олф, Гордог и Дан, рассказывая друг другу забавные случаи, происходившие в дни мира и войны. Ос и Юм пытались бежать наперегонки, и их удивляло то, что как бы они ни мчались, неторопливо идущая Лиска всё равно была впереди. Сольвей вела под руку Иона, но старый книжник был бодр и утверждал, что давно уже не чувствовал себя так хорошо. Служители шли молча, они скинули сапоги, чтобы ощутить босыми ступнями первородную глину. Нау даже хотел выбросить свою обувку, но Герант напомнил ему, что когда они вернутся, будет очень неприятно идти босиком по промерзшему жесткому снегу…

Лиска ступила на черную скалу, зайчик нырнул вниз и замер в дюжине локтей от вершины.

— А дальше-то как? — поинтересовался сотник Дан, он спросил у Лиски, но ответила ему Сольвей.

— Похоже, здесь нет ни верха, ни низа, — сказала она и пошла по стене, казавшейся вертикальной, а зайчик куда-то исчез, видимо, решив, что дальше и так понятно, куда идти.

Они огибали скальные выступы, а за спиной Нау, который теперь шел последним, извивающийся каменный столб бесшумно рассыпался на небольшие обломки.

Лотар Воолтон точно знал, что если в это время года обогнуть с восточной стороны Бледные горы, ветер никогда не меняет направления. Он ровно и сильно дует с юга на север, и чем дальше, тем становится холодней. На третий день пути приходилось непрерывно кормить маленькую печурку дровами и черным камнем. Этим занимался лично Эрл Бранборг, лорд Холм-Дола, а герольд Тоом, видимо, вспоминая о своей прежней должности при дворе, то и дело предлагал себя в качестве полена. Ветер гнал на север их парусные сани, Лотар каждые полстражи выскакивал наружу править парус, выпуская на волю скудный запас нагретого воздуха, а возвращаясь назад, подолгу чуть ли не прижимался к печурке. Иногда, если требовалось, ему помогал Миня, но тот грелся по-своему, вознаграждая себя за каждую вылазку куском окорока из мешка, который он не пожелал оставить, хотя Лотар долго убеждал его, что еды они взяли с собой достаточно. Кузнец Клён вылезал на свежий воздух гораздо реже — лишь когда ему слышались подозрительные скрипы бронзовых скоб, которыми крепились мачта и реи, а всё остальное время он обсуждал с герольдом способы заточки мечей.

— Если так дальше пойдет, наружу не высунешься. Примерзнешь, — сообщил Лотар, торопливо захлопнув за собой крышку лаза.

— А мы хоть знаем, куда нам надо? — невпопад отозвался Тоом. — Вот пошли бы через пещеру, как тот оборотень советовал.

— Ветер донесет, — пообещал лорд, расщепляя кинжалом дубовое полено. — Только вот дрова кончаются.

— Ниче… Надышим. — Миня перевернулся на другой бок и спрятал нос под шкуру.

И вдруг парус наверху хлопнул, как бывает при внезапной перемене ветра, мачта натужно заскрипела, а сани резко остановились.

— Ветер переменился! — удивленно сказал Лотар, потирая ушибленный лоб. — Отродясь тут такого не бывало.

— А кто вообще знает, что здесь бывало отродясь, — заметил мастер Клён. — Тут, поди, отродясь и не был никто.

Лотар, Клён и Миня, надвинув шапки на брови и обвязав поясами шубняки, вышли наружу разворачивать парус. По словам Воолтона, сани могли двигаться и против ветра, а лорд ни в коем случае не хотел менять курс, хотя и не объяснял почему.

Мачта скрипнула, парус снова хлопнул, поймав ветер, и сани вновь двинулись вперед, хотя и не так быстро, как раньше. Лаз распахнулся вновь, но почему-то на этот раз Лотар спустился вниз не спеша, а остальные вообще не стали залезать обратно.

— Дверь закрой! — рявкнул на него Тоом.

— Приятель, — Лотар слегка усмехнулся, глянув искоса на герольда. — Не хотите ли подышать свежим воздухом…

— Хамишь?! — Тоом уже приподнялся, желая оттаскать Лотара за бороду, чтоб другим неповадно было забывать разницу между людьми благородного звания и….

Порыв ветра, влетевший снаружи, оказался действительно свеж. Воздух был морозным, но не обжигал нестерпимой стужей. Тоом осекся на полуслове и, отстранив Лотара от лаза, высунул голову наружу. Встречный ветер сдвинул его шапку на затылок, но Миня, сидящий сзади на корточках, вновь надвинул ее ему на лоб. Благородный эллор на этот раз не обратил внимания на вольность, которую позволил себе простолюдин. Вокруг не просто потеплело — в воздухе стоял запах, который невозможно было ни с чем спутать, запах ранней весны.

Кто-то хлопнул его по спине, и он, не оглядываясь, выбрался наверх, а из лаза по пояс высунулся сам лорд.

— Либо нам сильно повезло, либо нам сильно помогли, — задумчиво сказал Бранборг и, обернувшись к мастеру Клёну, добавил: — Пока тут сидишь, в оба смотри, может, и увидишь чего… Скоро.

Кузнец кивнул ему, и они вместе с Веллетом забрались обратно к печке, которая успела почти погаснуть.

— Еще до заката мы будем на месте, — заявил он то ли эллору, то ли себе самому.

— Осмелюсь спросить, благородный лорд, откуда вам известно, что цель близка? — поинтересовался Веллет.

— Всё в руках Творца, — уклончиво ответил лорд и взялся за недорасщепленное полено.

И вдруг сверху раздались крики:

— Скалы! Впереди скалы!

Лотар мгновенно проскользнул в раскрытый лаз, и мачта тут же вновь заскрипела, а в снежный наст вонзился тяжелый якорь. Сани некоторое время продолжали двигаться вперед, и якорь успел распахать в снегу длинную борозду и в конце концов зацепился за осколок черной скалы, а снежная равнина впереди была усыпана такими же каменными глыбами.

Олф и Гордог ушли искать ход в подземелье, где хоть и мог еще бродить озверевший Кузнец, но можно было найти защиту от пронизывающего ветра. Ион пытался им помогать, но толку от него было немного. Сольвей наблюдала издалека, как они бродили вокруг обломков черной скалы, заглядывая под них, пытаясь рыхлить снег там, где обнаруживались впадины, и, безнадежно понурившись, шли дальше. Больше всего она боялась взглянуть на Лиску, которую прижимала к себе и сквозь телогрейку чувствовала ее дрожь. Девочка совсем продрогла, а лицо ее было бледнее, чем у ледяных изваяний, из которых не успели сделать меченосцев. Она пыталась отогреть в ладонях замерзшее в пузырьке снадобье, но в руках осталось слишком мало тепла.

Герант и Нау складывали промерзшие тела у основания огромного каменного пальца, на два десятка локтей поднимающегося над снежной равниной. Фертин с Даном и мальчишками, вырезая мечом глыбы из снежного наста, сооружал стену, которая хоть на какое-то время могла бы защитить их от ветра. На то самое время, которое им еще осталось…

Служители закончили свою работу и направились к Сольвей, и вскоре до нее донеслись обрывки их разговора:

— …погребальные костры не из чего…

— …весной вернуться…

— Не мы, так другие.

— Сольвей! — крикнул Герант издалека. — Ну почему ты стоишь, словно добыча оборотня! Двигаться надо. Шевелиться!

— Зачем оттягивать неизбежное… — она сказала это почти шепотом, но Герант ее услышал.

— Творец нам поможет, как помогал до сих пор, — уверенно и спокойно сказал он.

— А если нет?

— Значит, каждый из нас уже выполнил свое предназначение, — вмешался Нау. — Дело сделано, а останемся ли мы в живых, вернемся ли — это уже не так важно.

— Творец… Чем он нам помог… — Слезы были готовы выступить из ее глаз, но она умела не плакать. — Всё, что мы сделали, мы сделали сами… Потому что не могли не сделать.

— Ведунья, — голос Святителя прозвучал резко и сурово. — А ты не думала о том, почему, например, Ос, мой приемный сын, увязался за флотом Храма, угодил в лапы прислужников Нечистого и смог оставить надпись на стене узилища, почему оруженосец Фертина ухватился за того идола, единственное оружие, которое помогло им выжить в Цаоре, почему сам Морох оказался в том месте, куда обрушился серебряный дождь, которым мы гасили пламя в Чаше, почему…

— Ты хочешь сказать, Святитель, что вас вело Откровение, всё наше везение — промысел Творца, а мы тут и вовсе ни при чем… — Сольвей крепче обняла дрожащую Лиску. — А она, вот эта девочка, почему должна погибнуть?

Герант промолчал, пока Сольвей говорила, он сбросил на снег меховую рукавицу и закоченевшими пальцами сжимал свой посох, стремясь ощутить в нем признаки жизни. Но посох оставался холоден. Вместо Геранта ответил Нау:

— Ты не знаешь, что такое Откровение. Ты думаешь, что это просто Голос, который нашептывает нам, что и когда нужно делать, но это не так, это не всегда так. Просто в любом человек заключена частица Творца, и чем согласнее с ней душа, тем вернее мысли и поступки человека. Откровение живет в каждом из нас, не только в Служителях… Только не всех оно призывает посвятить себя Служению. Мы живем в этом мире, мы и должны хранить его…

Он хотел сказать еще что-то, но вдруг мальчишки, забравшиеся на только что воздвигнутую снежную стену, закричали почти одновременно:

— Парус! Парус!

Поход был закончен. Пришло время возвращаться.

Эпилог

— Она уже знает? — спросил Герант, глядя, как леди Ола проходит в сопровождении трех служанок через внутренний двор замка Холм-Дола.

Ола возвращалась с прогулки. Как только стало достаточно тепло, она каждое утро прогуливалась вокруг крепостного рва. Поначалу Олф отправлял дюжину стражников охранять леди, но прошло несколько дней, и он убедился, что в окрестностях замка ей ничто не угрожает.

— Все уже знают, — тихо ответил Святителю лорд Бранборг. — Все, кроме нее.

— Ты боишься, что она не захочет последовать за тобой?

— Не захочет… Но последует.

— Будешь старшиной дружины Храма вместо меня. Это не хуже, чем быть лордом.

— А как же Нау?

— Он со своим флотом не расстанется. И Ос при нем остался. Хочу, говорит, быть навигатором, и всё тут.

— Как его поход на Корс?

— А никак… Вошли в гавань, свалили статую Хлои, идолицы морской, корабли, которые на якоре стояли, пожгли и домой… Нау потом сказал, что в земли Прибрежных варваров не воителей посылать надо, а проповедников…

— Подобрел…

— У каждого Служителя свое Откровение, — ответил Герант и поспешил сменить тему: — Говорят, к тебе на днях лорды съезжаются.

— Да. Холм-Грант остался без хозяина — Кардоги кончились.

— И кому же он достанется?

— Все будут младших сынков пристраивать, но кто ж из лордов чужого родича до власти допустит… Предложу им Фертина. Он уже лорду Холм-Велла обещал отторгнутые земли вернуть, так что тот тоже поддержит, и Тарл из Холм-Ала его знает. Будет Фертин Дриз лордом, раз уж так хочет.

— Когда за тобой прислать?

— Сам приеду. Вот Юма коронуем, так и жди. — Лорд еще раз посмотрел вниз, где служанки уже открыли перед Олой двери во внутренние покои. — Только ты нам келью попросторней приготовь. Она не привыкла.

— Как наследник?

— Опечален. Сольвей, ведунья, три дня назад исчезла.

— Значит, урок окончен…

— Ничего, успокоится. А то он даже к гадалке ходил, поселилась тут одна поблизости.

— Хорошо гадает? — усмехнулся Герант.

— Юм сказал, что лучше всего у нее получается гадать на раздавленных хомриках. Она их тапочкой бьет, потом лепешку рассматривает и вещает…

Они оба рассмеялись, а Геранту показалось, что посох слегка потеплел, но мало ли что примерещится…

— Так вот, — продолжил лорд, — гадалка и сказала ему, что возлюбленную свою не видать ему больше, пока они молоды и красивы. В общем, что ей было велено, то и предсказала. Ты лучше скажи, что в мире творится, а то я после похода из замка почти не вылезал.

— Что творится… Недавно странники вернулись из Холм-Эста. Рассказывают, что зимой по лесам странный ураган пронесся, вековые дубы из мерзлой земли с корнями рвал. А потом у местных варварских племен откуда-то взялась каменная баба, и начали они ей поклоняться, а весной снова на владения Халлаков-младших набеги начались.

— Отбились?

— Отбились. Только народу пришлось перебить не меньше тысячи. И всё равно, пока идолицу у них не отобрали, не угомонились. Ее Вэлд Халлак в замок к себе забрал и теперь, говорят, целыми днями на нее смотрит, не налюбуется. А что с него взять, молодой еще.

У ворот менялся караул. Сегодня стражники, зная, что лорд прогуливается по стенам, стояли как положено, но донесения от соглядатаев, что воины используют время караулов для сна, поступали всё чаще. И это был признак мирных спокойных времен, только вот долго ли они продлятся, эти времена…

— Сколько нам осталось времени до нового нашествия? — спросил вдруг лорд, ощутив какую-то неясную тревогу.

— Может быть — год, а может — сто. Чем больше мерзостей творится в мире, тем легче он становится добычей нечисти. Я не знаю, что нас ждет. И никто не знает. Но Зло когда-нибудь вернётся. Оно всегда возвращается, когда нам начинает казаться, что мир и покой пришли на века…

Content

Сергей Юрьев
Нашествие с севера

Часть 1 Охота на вепря

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть 2 Бледные меченосцы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть 3 За пределами мира

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Эпилог