Светлана Успенская

Блондинки начинают и выигрывают

Глава 1

— Вы спрашиваете, знаю ли я Рыбасова? Вам повезло, молодой человек, вы обратились по адресу: я его знаю, как никто, хорошо. Надо сказать, что с тех пор, как меня выставили с завода на пенсию, семья нашего обожаемого Санечки стала мне второй семьей.

О, это прелестный, прелестный молодой человек! И жена у него такая чудная! Такая душечка, такая красавица! Мы всегда с ней раскланиваемся, когда случайно сталкиваемся у ихней двери.

Дверь у них… Вы видели их входную дверь? Нет, вы не видели их двери! Это какой-то ужас бронебойный! Можно подумать, по ней из пушек стрелять должны, хозяева к обороне готовятся… К замку ухо приложишь — ничего не слышно! Ничего — ни шороха, ни вздоха. Представляете?!

А раньше ведь по-другому было, молодой человек. Я имею в виду, в давешние времена. Раньше-то каждый на виду, раньше было — от соседского глаза не скроешься! Стоишь перед людями, как сосенка в чистом поле, открытый для обозрения со всех сторон. В прежние времена уж все про всех известно было: кто лишнюю гайку из цеха унес, кто клиентов частным образом на дому обшивает, кто жену бьет, а кто к зеленому змию неравнодушен. Но ведь и боролись тогда за людей, сообща, всем коллективом одолевали жизненные напряжения! А теперь…

Теперь, знаете ли, каждый за себя… Каждый опосля работы юркнет в свою норушку, затаится там навроде мыши и под одеялом только тонюсенько так — пш-пш-пш, пш-пш-пш… Отвратительно, я так считаю! Даже пьют теперь тихо. Пока общественность в моем лице узнает про его нездоровые пристрастия, он уже и спиться успеет!

Даже жен бьют и то исподтишка, будто и не бьют, а только щиплют по злобе или от душевной неуспокоенности. Вот в ранешные времена, помнится мне, Васька Моторный с пятого этажа как начнет жену гонять, так вся улица на ейные крики сбегается, точно на праздничный концерт… А как раньше праздники праздновали? Ходили друг к другу в гости и до глубокой ночи хором пролетарские песни пели… У кого какая радость в семействе, ну там поминки или похороны, опять же все как один спешат посочувствовать… Вот жизнь была! Жизнь, а не сосуществование, как нынче!

А теперь? Только на пороге постучишься, чтобы соли, к примеру, занять или спичек (хотя и плита у меня электрическая, однако надо ж каким-то образом поддерживать добрососедские отношения), они, эти Рыбасовы, щелку в двери приоткроют, а дальше половичка не пускают. Спасибо, если еще дадут, что просишь… А то просипят что-то в лицо и дверь перед самым носом захлопнут. Как будто стыдятся чего или преступное укрывают! Как будто у них по всей квартире трупы незаконно валяются!

Но мне все-таки однажды удалось заскочить. Без остроумия и житейской хитрости дело не обошлось.

Что-то, знаешь, нездоровилось мне тогда с утра. Какая-то тяжесть странная в груди образовалась. Чувствую, как-то под ложечкой тошно, а в грудях будто железной рукой кто сжимает. И скучно тоже вообще. Потому как сижу целый день одна, кукую перед телевизором, все смотрю, как заморские Родриги со своими Люсиями ужиться не могут. Печалью душа полнится. Дай, думаю, к соседям зайду, покалякаю о том о сем, опять же хочется обсудить международное положение и всеобщее подорожание жизни…

Ведь из нас, из старых жильцов, в подъезде почти никого не осталось. Дом у нас такой проклятущий, что ли?.. Кто спился и помер по доброй воле, а детишки квартирку продали, а кто сам скоропостижно бежал в провинциальное Митино, не желая в родные пенаты мимо чужих «мерседесов» бочком протискиваться. А кто решил добровольно свою выгоду соблюсти и нелишнюю копейку на продаже заработать. Наш ведь дом, почитай, у самого Садового кольца. «Тихий центр» район называется, по престижности из первых будет.

Одна я еще держусь на прежнем месте, одна-одинешенька, как перст в ноздре. Сдохну лучше, а из своего дома никуда. Потому как эти хозяева новой жизни не купят меня, Варвару Ферапонтовну, честную гражданку и порядочную вдову, ни с потрохами, ни в розницу, ни оптом! Денег у них не хватит! Как сидела между этими жирными мордами, так и буду сидеть! До скончания века. Вот как, понял?

Сидеть-то я, конечно, сижу, да только скучно мне, мил-человек, в одиночку скамейки протирать. Спустишься утром на лавочку, думаешь: все у народа перед глазами легче будет. Кому из соседей «здрасте» скажешь, кому поклонишься, какого ребенка шуганешь, на какую собачку палкой замахнешься, когда эта мерзопакость в неположенном месте ножку задерет, — все ж веселей!

Однако разве от них дождешься? Требуемое «здрасте» только через четыре раза на пятый получишь, а поругаться вообще не с кем. Детишки во дворе больше не гуляют, только и шастают из подъезда в машину со своими боннами. Учатся, должно быть, с пеленок. Набираются опыта, как с честных пенсионеров три шкуры драть и выживать их из центральных районов за Окружную дорогу. Только на собачках и отдохнешь истерзанной душой.

Ну да я уж тоже, знаете ли, на скамеечке даром не сижу. Не растекаюсь мыслию по древу. Кто вошел, кто вышел, кто на машине подъехал, у кого портфель в руках, у кого карман подозрительно оттопыривается — я все это в уме записала, запротоколировала, запомнила. Что случится, приедет милиция — кого спросить? Спросить-то некого, окромя меня. Я всех знаю, всё видела, всё у меня записано. Когда коммерсанта Барбузякина с шестого этажа успокоили, кто, как не я, соответствующие органы на след навела? То-то же!

Только напрасно ждала, что за это благодарность мне объявят, матпомощь выпишут или, на крайний случай, к ордену приставят. Как же, дождешься! Повертелись, покрутились, все у меня вызнали, а потом ищи их свищи. Ни спасиба тебе, ни пожалуйста… Вот и ты там чего-то в блокнотик свой строчишь, а узнаешь, чего надо, так и нету тебя, как водопроводом смыло. Кстати, а чё это ты, мил-человек, все ходишь да разнюхиваешь?..

Книжку пишешь? А, я так и поняла с первого разу. Очень уж у тебя внешность выразительная. Как у убивца. Развелось тут вас, писателей, как собак нерезаных. Вот давеча один такой писатель нам всю дверь в подъезде некрасивыми словами исчирикал. Хотела я его, гаденыша, за руку поймать, костылем от души поучить, да только куда мне за ним, выродком легконогим, угнаться! В мои-то годы. Охохонюшки…

Так что я туточки последняя, кто еще за порядком смотрит. Мне наш охранник из подъезда так и говорит: «Вы у нас, уважаемая Ферапонтовна, осколок прежнего режима, вас в музей надо определить». — «Не дождетесь!» — отвечаю ему. Не на ту напали! Я еще поживу, повоюю. Я кого надо еще и на чистую воду-то выведу…

Недаром дружок-то твой из тридцать девятой квартиры, этот самый распрекрасный господин Рыбасов, теперь передо мной заискивает. То вечно проплывал мимо скамейки, нос в облака, а теперь «здрасте-досвидания» и улыбочку свою мерзкую под носом приклеивает. Боится, гаденыш! Недобиток буржуйский…

А все потому, что ихнюю квартирку на заметку давно уж взяла. Почему, спрашиваешь? Отвечу, милый. Дети у них невоспитанные — это раз, собака ихняя мне половичок три года назад сжевала — это два, сам он уже два раза своим бронетанком на газон колесом заехал — это три. Не отвертятся, если что! У меня все записано. Дайте только кому пожаловаться.

Что, мало тебе? Эх, да сама знаю, что мало. А что делать?..

После того случая, когда я вроде как за валокордином к ним домой заскочила, ни разочка не удалось к ним проникнуть. Правда, мне и одного раза во как впечатлениев хватило. Под завязку. У меня глаз наметанный, набитый, я жильцов, как рентгеном, насквозь просвечиваю.

Ну, что тебе сказать про ихнее жилище… До их вселения на четвертом этаже две квартиры было — в давешние, боголюбимые времена. В одной, площадью поменее, Глоксиния-портниха жила, а в другой еврейчик Циперович, сапожник, с многочисленным семейством ютился. У Циперовича жена Фира базедовой болезнью страдала. Душевная была женщина, лучшей соседки и не надо, хотя мы с ней частенько цапались по молодости лет. Мне тогда всего-то полвека стукнуло, можно сказать, младенческий возраст… А потом Фира благополучно скончалась, а Циперович с дитя-ми на свою землю обетованную уехал, в Израиль. Портниха Глоксиния с мужем расплевалась, квартиру через знакомую маклершу из Банного переулка разменяла на две комнатки в разных районах. Так, через четвертые руки на пятые, этот подозрительный Рыбасов и вселился сюда. Аккурат в разгаре перестройки и всеобщего падения уровня жизни.

А переселились когда, боже!.. Я только головой качала. Что за, думаю, отребье к нам понаехало! На ней — драное пальтишко из бабушкиного драпа, сама крошечная, носик пуговкой, глаза как серые английские булавки — не женщина, а чистое недоразумение. А супруг еще задрипаннее нашего алкоголика Витюхи показался. Долговязый, тощий — ну чисто Дуремар. Это уж потом он в тело вошел, как клоп, насосавшись трудовой рабоче-крестьянской крови.

Тогда никакой в нем солидности не наблюдалось, лысины тоже, и детей ни одной штуки. Потом уж, через несколько лет, гляжу, развернулись, прочухали, что к чему. Вторую, смежную квартирку у Циперовича прикупили, соединили их в одну, ремонт забабахали такой, что полгода стены ходуном ходили, так что я уж и спать без молитвы не ложилась, каждую секунду ждала неминуемого свержения с третьего этажа на первый.

И вскоре все у них образовалось самым приятным образом. Мебелишку приобрели всю золоченую, в виньетках, гобелены со сценами из пейзанской жизни. А портьеры — не просто тряпка какая на окне висит, а с бахромой и кистями и с красивым изгибом материала, как в сериале. Все это я разглядела в тот единственный раз, когда к ним в гости заскочить удалось.

— «Скорую», — прошу, — вызовите, не ровен час, помру от стеснения дыхания в сердечной области.

Та стрикулистка мигом кинулась телефон накручивать.

— Присаживайтесь, — говорит, — пока… — И так нервно на часики посматривает.

— Что это, милочка моя, у вас какая-то кудрявость у мебели повышенная? — спрашиваю слабым голосом, возвышаясь на креслице в прихожей в обнимку с валокордином.

А она мне елейным голоском:

— А это стиль рококо, Варвара Ферапонтовна, называется. Ныне очень модно.

Я аж чуть валокордином не захлебнулась. Модно, ишь ты! Раньше за такие «кококо» пятнадцать лет с конфискацией давали!

— А сколько, милочка, ваш камин дров жрет? — спрашиваю слабо, как бы постепенно кончаясь.

— Нисколько, — отвечает, — он электрический, для релаксации сделан. Что-то «скорая» долго едет…

В санузел ихний мне тоже удалось проникнуть. Как она на меня зло ни зыркала, как ни старалась поскорее выпроводить восвояси, я будто по слабости пальцев на себя валокордин расплескала и попросила дозволения руки сполоснуть.

Пустили и в ванную. Мамочки мои! Все блестит, все переливается, как на борту космического корабля! Не знаешь, какую ручку крутануть, чтоб не взлететь куда-нибудь на внеземную орбиту.

Ну, я там все подробнейшим образом обсмотрела. Все баночки с кремом проверила, духи иноземные нюхнула, шампуньку взболтала. Даже одно мыльце крошечное в карман пихнула. У них этого добра невпроворот, а мне позарез надо, у меня нету. Правда, потом оказалось, мыльце-то для собак, чтоб, значит, блох выводить, но пахнет ничего, как в рекламе. А мне-то что, мне это даже безразлично. После этого блохи до-олго меня кусать опасались.

Короче, очень тогда мне у них понравилось! Только собака ихняя меня на прощанье так облаяла, что даже левое ухо заложило. Хотела я за это на них в суд подать, но потом само по себе отлегло, а добрососедские отношения иногда дороже здоровья, я так считаю. Да и собака их вскорости добровольно отправилась в мир иной, лучший.

Потому, когда слух-то пронесся, что этот самый Рыбасов отправился в мир иной в белых тапочках, я, честно говоря, даже слегка обрадовалась. Ага, думаю, вот и твоя очередь, голубчик, дошла! Все там будете, один за другим, как по цепочке. Потому что есть мировая справедливость, есть! Это еще не то Карл Маркс, не то Лев Троцкий сказал.

Слухи, конечно, в нашем доме просто так, сами по себе не распространяются. Как же, дождешься от них, этих нынешних жильцов, чтобы они когда своей бедой с простым народом поделились. С милицией и то не всегда делятся, а тут что уж говорить…

Только гляжу это я, что-то мой соседушка запропал. Нету его что-то нынче утром. То каждый божий день под моим окном своим бронетанком — «др-др-др, др-др-др», а то все тихо. Другие — те по-прежнему «др-др», а этот — нет. Взволновалась я.

Подождала Ирочку Рыбасову, когда она с детишками домой возвращалась, и спрашиваю так ласково:

— А что же наш Александр Юрьевич не появляется? Никак опять в командировку уехамши?

— В командировку, — отвечает.

А глаза пу-устые, душемотательные…

А потом он уж сам появился. Видно, досталось ему крепко в этой «командировке». Так досталось, что его прямо как подменили. Понял, что не все коту масленица. Теперь он передо мной заискивает. Каждое утро, проходя мимо лавочки, остановится и обязательно спросит:

— Как здоровьечко, Варвара Ферапонтовна, ничего?

— Ничего, — отвечаю, — плоховато. По вечерам в правом боку точно иголкой колет, а под утро левую руку как схватит, как закрутит, прямо спасу нет. Хоть в гроб ложись добровольно-принудительно.

— Берегите себя, Варвара Ферапонтовна, — улыбается тот в усишки.

— Да я и так берегусь, прямо сил моих больше нет, — отвечаю.

Вот так и беседуем… Хоть и не богатый разговор, а все на душе светлей.

Да и женушка его тоже ко мне будто оттаяла. И тоже здоровьем интересуется. Раньше у нее в глазенках все какая-то подспудная тревога шебутилась, будто тайная грызь ее поедом ела, а тут она такая спокойная стала. Странно даже, с чего это такая метаморфозность с ней приключилась? Вся прямо светится изнутри, точно за глазами стосвечовую лампочку вкрутили. Или, может, это к старости зрение у меня совсем ослабело? И то, мил-человек, вот уже и в телевизоре Лусию от Фелисии с трудом отличаю…

Ну, думаю-гадаю, что ж такое? Никак у них все на лад пошло? Уж я к ихней двери и так, и эдак, и ухом приложусь, а все — тихо!

То ли, милый мой, слух меня совсем подводит, то ли они дверь еще одной звукоизоляцией обили. Тут, прямо скажем, есть об чем задуматься.

Хоть и стара я стала, дружок, однако ж много чего интересного еще вспомнить способна. Да ты заходи, заходи на досуге ко мне покалякать. Я, может, еще чего припомню. Заходи почаще. А то больно скучно одной-то целыми днями сидеть. Так скучно, что даже в боку колет и во всем теле точно онемение какое образовывается. Не знаешь, к чему это?..

Вот и я не знаю…

Тот день, когда началась эта история, помню прекрасно. Помню место, где произошла та самая историческая встреча. Помню костюм из тонкой итальянской шерсти, сидевший на мне как влитой, но в котором неожиданно стало томительно душно, несмотря на октябрьскую затяжную морось и влажное мигание слабого солнца в серо-жемчужном небе.

Вас интересует точное место действия? Извольте, Таганская площадь, Воронцовская улица, тот самый перекресток, где томится, нервно взрыкивая, поток мокрых машин, готовых очертя голову ринуться в толкучку вечной пробки. Застывший светофор однообразно льет поток красного света, ленивые пешеходы неторопливо волочат подагрические ноги по серо-белой асфальтовой зебре… Время действия — обычное субботнее утро, скучное, мглистое, серое. Туман испуганно отползает в подворотни и проходные дворы, гонимый слабым ветром. Дворовый сквозняк решительно срывает золоченые пятаки листвы и приклеивает их к ветровому стеклу, словно ржавые медали неизвестной державы.

Я сижу на переднем сиденье автомобиля. Скучаю. Повернув голову в сторону, в который раз изучаю табличку на унылой стене, возвещающую мирянам, что возле данного дома, на этом самом месте, в 1917 году наемниками капитала был зверски убит рабочий завода «Динамо» Астахов. Лениво представляю, кто таков был этот зацепившийся в истории Астахов и отчего его расстреляли в таком неинтересном, архитектурно не оправданном месте. Вот расстреляли бы его где-нибудь у Большого театра — совсем другой коленкор был бы, а здесь, на Воронцовской, в окраинном тогда рабочем районе, аккурат возле входа в кожно-венерический диспансер… Кажется, закопченные дома ничуть не изменились за целый век: они все так же подслеповато глядятся в стылое небо, а их заляпанные жиром окна напоминают бельма уличного христарадника. Скучно, господа, когда тебя расстреливают в таком месте! Скучно!

А зеленого сигнала все нет…

Воображаю стертый десятилетиями облик Астахова. Жил себе небось дюжий детина с вымазанными в саже руками, с трехдневной рыжеватой щетиной, с заводской пылью, безнадежно въевшейся в поры. Ходил в грязноватой поддевке и рассохлых сапогах, хлеб ломал ломтями и смачно чавкал за едой, когда жена наливала ему в щербатую тарелку жирного супа на сальных шкварках. По воскресеньям в кабаке напивался и, крякая, заходился вприсядку под переборы трехрядки. Жил он себе, не тужил, пока, задурманенный красным словцом заезжего агитатора, не полез, распахнув грудь, под казачьи шашки и не упал, обагряя скучной красной кровью булыжную мостовую… И вот скупой итог: табличка на скучной, зачерненной московским смогом стене и — недоумение случайного наблюдателя…

Чуть скашиваю глаза. Светофор все запрещающе краснеет алым подосиновиком. Иришка за рулем. Она получила права совсем недавно, и для нее каждая поездка в качестве водителя — огромное испытание, хотя она хорохорится изо всех сил и напускает на себя бывалый автомобильный вид. Но на самом деле в глубине души она страшно боится слишком резко тронуться с места, неминуемо заглохнуть и тут же подвергнуться нещадному наказанию: быть облитой клаксонным гневом от сзади стоящих машин.

Не оттого ли глаза ее так напряженно всматриваются в серое полотно асфальта перед капотом? Не оттого ли так нервно закушена припухшая губа, чуть заметная испарина предательски выступила на тонких крыльях чуть вздернутого носа? Не оттого ли?..

Зеленого все нет…

— Отдай моего тираннозавра из «Хэппи милс»! — Семилетний Пашка зло толкает в бок пятилетнюю Леночку, оторопевшую на миг от агрессивного напора старшего братца. — Ты своего птеродактиля сломала, а теперь моего хочешь?!

— Ма-а! Па-а. — Леночка плаксиво распускает губы, готовясь ввести в бой тяжелую артиллерию — родителей.

Иришка чуть поворачивается в сердитой сосредоточенности:

— Дети, прекратите!

— А пусть сама не лезет! — канючливый голос Пашки.

Но я не слышу их, ошеломленно глядя прямо перед собой: в просвете между машин из автомобильных выхлопов внезапно соткался кошмарный призрак. Жуткий человек неминуемо, отвратительно медленно приближается ко мне. Он входит в мою жизнь, нагло врывается в нее — со своей болезненной хромотой, с нервным тиком на лице. Отталкивающий мираж, фантом в прожженной, засаленной телогрейке и лыжной шапочке на одно ухо…

Омерзительный призрак распускает рот, шамкает, поддает подбородком, судорожно подергивается, как курица, которой секунду назад отрубили голову. Кривляясь, дергаясь, хромая на все ноги, он протягивает заскорузлую ладонь с желтыми прокуренными пальцами, тычет ею в автомобильное стекло в считанных сантиметрах от моего лица. Он пристально глядит прямо в глаза своим пронзительным беззрачковым взглядом и жалобно мычит, силясь разомкнуть непослушные губы.

Я в ужасе вжимаюсь в сиденье.

Это обыкновенный нищий идиот, заурядный экземпляр из хорошо известной обывателю когорты автомобильных нищих. Эти люди спозаранку выползают на закупоренные столичные улицы, чтобы, натужно хромая и достоверно (по Станиславскому) корчась в фальшивых припадках, выудить из сердобольного водителя несколько лишних монет. Бродя в толпе машин, попрошайки патетично демонстрируют свои язвы и культи, волочат за руки сопливых детей (которые, скорее всего, не их дети, а взяты напрокат у многодетной алкоголички), чтобы вечером минимум половину заработка отдать самоуверенному красномордому субчику, который держит под контролем всю эту перекресточную братию и имеет от этого верный кусок хлеба с икрой плюс мелочишку для разных жизненных развлечений.

Но дело было вовсе не в этом. А дело было в том, что…

— Ма-а, па-а… А зачем дядя так кривляется?

— Павлик, дядя не кривляется, он просто больной.

— А я тоже так могу! — Пашка на заднем сиденье резко мотает головой, выпучивает глаза и мелко трясет подбородком, высунув розовый толстый язык. Леночка заливисто хохочет, глядя на физиономию брата.

— Павел, прекрати!

А этот человек все приближается, вперив в меня свой страшный назойливый взгляд, он уже заслонил полнеба своей худосочной фигурой, он…

Павлик прилепляет искореженное лицо к автомобильному стеклу, расплющивает об него рот и нос и превращается в чудовищного уродца с раздутыми губами и диковатым взглядом.

— Павел, сядь нормально, прекрати!

Наконец-то зеленый! Иришка резко бросает сцепление, и машина, истерично дернувшись, глохнет. Как назло! Как будто специально! В ту же секунду нас накрывает автомобильный разъяренный вой.

Ну, давай же, давай, скорей, мысленно умоляю я ее, не в силах произнести ни звука… Не в силах отвести потрясенный взгляд.

А он, этот мычащий призрак, фантом, гоблин, горгулья, кобольд, инкубус, зародившийся из смеси осеннего тумана с городским смогом, худосочный выкормыш Гойи и Босха, единоутробный близнец уродцев Шемякина и Дали, — он все ближе и ближе. Он тянет костлявую, заскорузлую руку, точно собираясь вцепиться мне в горло…

Он наклоняется и просительно заглядывает в сумрак теплого салона.

Дыхание перехватывает, точно кто-то сдавливает глотку мускулистой, безжалостной рукой. Я сейчас выскочу, ударю его. Я его уничтожу! Чтобы он не смел существовать, такой отвратительный, такой безобразный, такой… Такой похожий на меня!

Наконец машина трогается и вскоре плавно вклинивается в поток заворачивающих на Земляной Вал автомобилей. Я обмякаю на сиденье — опустошенный, выжатый, как лимон, обессиленный. Сердце ритмично и вязко вспухает в груди, как будто кто-то вбивает гвозди влажно тукающим молоточком.

Неужели мне все это привиделось? Неужели распоясавшееся, больное воображение вызвало из подсознания, истрепанного перегрузками, жуткое видение, представило его во всей красе, во всем фантасмагорическом ужасе, во всем величии чудовищного замысла?

Но привычный вид знакомых улиц, успокоительная картина городского муравейника действуют на меня расслабляюще. Нет, показалось… Конечно, показалось!

— Па-а! А почему мы должны давать этому дяде денежку? — Это любопытная Леночка.

Нервно откашливаюсь, собираю для связного ответа разбегающиеся, как тараканы, мысли. Меня выручает жена.

— Этот дядя больной. И если нам его жалко, если хочется помочь ему, можно дать немного мелочи, — назидательно объясняет она.

Машина осторожно лавирует в автомобильном потоке.

— А зачем ему деньги? — не отстает Леночка. Она настырна и очень любопытна.

— Чтобы купить водки! — Павлик с вызовом выжимает из себя демонстративное «ха-ха-ха».

— Чтобы купить хлеба! — сердито обрывает неуместный смех жена. — Ему не хватает денег на хлеб.

— А почему ему не хватает… — продолжает Леночка по инерции. Подобные диалоги она может длить бесконечно, выдавая на-гора без малейшего напряжения цепочки виртуозных головоломок.

Стоп! Неужели мне не показалось? Да, значит, не показалось. Если еще кто-то, кроме меня, наблюдал это отвратительное видение, значит, оно вовсе не порождено моей больной фантазией. Но неужели из моих близких и присных никто не заметил, что я и он… Я и он…

— Приехали!

Раздается тикающий звук поворотного устройства. Иришка удачно вписывается в ряд припаркованных автомобилей и, выключив двигатель, облегченно выдыхает застоявшийся в легких воздух. Она довольна своими успехами: всего один раз заглохла на светофоре и даже вполне прилично припарковалась. Что ж, пора приступать к разграблению магазина…

Мы выгружаемся и дружной стайкой направляемся ко входу огромного, недавно открытого универмага, чьей рекламой полнятся все модные женские журналы. Иришка уже посетила его с разведцелями и теперь ждет одного моего знака, чтобы ринуться и скупить все подряд.

— Там есть такая кофточка… Ну я тебе говорила о ней вчера… Рюши и меланж, очень нежный цвет… К моей коже очень хорошо. Елена, не отставай! Павел, несносный мальчишка, не толкайся, немедленно дай руку папе… Так вот, к ней чудесно подойдут те брючки с пояском, если их немного переделать сбоку…

Привычная легковесная болтовня. Она самодостаточна, и, слава богу, нет необходимости вникать в ее смысл. Довольно лишь изредка кивать и мычать что-нибудь одобрительное: «гм», «да», «ага», «точно», а самому окунуться в хаос раздраженных мыслей…

Ну конечно, показалось! Дурь, блажь, фантазия — и только. Нервы, нервы распоясались. Пожалуй, стоит поведать об инциденте Виктору Ефимовичу, моему психоаналитику. Упомянуть с легким смешком, точно о незначительном анекдотце, который не только не вызвал приступ болезненно сильного сердцебиения, а даже наоборот — породил желание посмеяться над случившимся.

Конечно, показалось! Уж мое-то семейство непременно заметило бы наше сходство. Иришка непременно воскликнула бы что-то вроде: «Ах, как забавно, Саня, посмотри на этого типа!» Правда, в тот момент она глядела на светофор, а не на попрошайку. Или наше сходство не показалось ей столь уж разительным? Или ничего вообще не было, я его придумал?

А дети? Смогли бы они уловить то расплывчатое, ужасное в чертах грязного побирушки, что делает родство между мной и ним бесспорным и еще более ужасным по своей сути?

Но дети уже забыли и странного субъекта, и недавнюю потасовку в машине. Леночка требовала купить ей какую-нибудь вещичку поновее, а Пашка с тоской ждал момента, когда расстояние между ним и отделом электронных игрушек станет минимальным и можно будет ринуться туда, несмотря на грозные оклики осипших предков.

— Как ты считаешь, этот пиджак меня не сильно полнит? — заинтересованно осведомилась Иришка и, услышав в ответ неразборчивое бурчание, которое можно толковать в любом смысле, кивнула: — Так я и думала…

Как и все современные женщины, даже страдающие дистрофией, жена ужасно боится поправиться. Она постоянно сидит на диетах, добровольно превращая свою жизнь в ад заточения в клетке ненавистного тела. И это при весе меньше половины центнера!

Мысли вновь, как привязанные, возвращаются к утреннему инциденту. Нет, определенно показалось, размышляю я. Смотрю на вышколенных продавщиц в соблазнительной униформе, на шаркающий вдоль витрин народ, выуживаю из своей зрительной памяти прочно впечатанный облик незнакомца и понимаю наконец: абсолютно ничего общего! Просто показалось! Удивительно, как могут разыграться нервы! Смешно, как можно распсиховаться из-за пустяка!

Сразу делается легко и как-то пусто внутри. Точно из тела высосали всю кровь, оставили лишь одну оболочку — надутый гелием резиновый шарик, слабо трепыхающийся на ветру.

Я обращаю внимание жены на весьма симпатичный костюм в талию и даже предлагаю его примерить. Ей приятна моя заинтересованность, давненько я ее не проявлял. Наш брак уже лет сто назад превратился в сосуществование (увы, не всегда мирное) двух каторжников на цепи, причем каждый из них втайне мечтает отправиться в диаметрально противоположные стороны. Чем диаметральнее — тем лучше.

Иришка критически оглядывает костюм и негодующе произносит:

— В нем я буду выглядеть дохлой селедкой! — Подведенные глаза обидчиво округляются.

Все женщины делятся на две глобальные категории: «ужас какая дура» и «прелесть какая глупенькая». Моя супруга принадлежит, безусловно, ко второй. Она не слишком-то умна, но мила на диво. Прекрасная женщина, чудесная мать, добросовестная супруга и все такое, только очень уж недалекая. Очень незамысловатая. Никакой тайны, никаких душевных терзаний, никакой загадки.

Дом, семья, дети, новый костюм, новая диета, новые рецепты, проблемы что надеть и как накраситься — вот круг ее интересов. Этот круг аккурат вмещается в формат среднего женского журнала. Иных забот, кажется, у нее нет. А рецепты разрешения тех, что есть, подробно расписаны на глянцевых страницах. Они перемежаются яркой рекламой, где томные красотки сладострастно изгибаются, как кошки, а мускулистые красавцы с интимным прищуром навязчиво предлагают дамам свой тиражированный образ.

«Как привязать его навсегда», «Как быть всегда желанной», «Подруга-разлучница», «Он требует от тебя это, а ты не хочешь соответствовать его желаниям», «Секс в первый день знакомства» — и тут же наготове расплывчатая статья известной психологини, суть которой сводится к одному: «Стань такой, как мы говорим, или притворись ею. Не будь дурой — и проблем не будет!» Жизнь в женских журналах творится по шаблону, высосанному из пальца досужими журналистками, тоскующими от собственной ущербности. Затем свою ущербность они переваливают с больной головы на здоровую, объявляя шаблон единственно верным способом выживания.

Живи так, как мы тебе говорим, — и ты будешь «супер»! Читай то, что мы тебе говорим! Кушай то, что мы тебе говорим! Одевайся так, как мы тебе говорим! Занимайся сексом так, как мы тебе говорим, и так часто, как мы тебе говорим! Думай так, как мы тебе говорим думать! И тогда ты — лучшая!

Штампованные мысли влекут за собой штампованный образ действий. Штамп — мерило истинности. Модная книжка — такая прелесть! Модный певец — такой душка! Собачка модной породы — срочно нужно такую же! В этом магазине бывать не престижно, это знают все! Расклешенные брюки в этом сезоне уже не носят. Каблук должен быть расширен книзу. Лучшее место для отдыха в этом сезоне — Кипр. Детей нужно воспитывать ласково, но строго (?!). Естественный спутник Земли — Луна. Хорошее — это хорошо, плохое — плохо. Черное — это черное, белое — белое. Волга впадает в Каспийское море. Дважды два — четыре.

Нет, это не просто образ жизни, это — целая философия, агрессивная, бронебойная философия, главный постулат которой гласит: будь как все!

Что, быть посредственностью? Нет, ни в коем случае! Быть лучшей из посредственностей! Быть как все, но не как все те, которые ездят в метро. Ее «все» — это каста избранных. Каста освященных Богом и денежным благополучием (более или менее) читательниц. «Все» — это не та серая масса, одинаково одетая в безвкусные турецкие тряпки с рынка. «Все» имеют хорошие машины. «Все» имеют дачи в «старых дачных местах». «Все» слушают одинаковую музыку. «Все» читают одну и ту же модную книгу. «Все» отдыхают в одних и тех же местах за границей. «Все»!

Быть как «все» — это значит быть такой, как в глянцевом журнале. Быть не хуже рекламного образа. Быть овеществленной рекламой. Носить такую же одежду и краситься так же, как те плоскогрудые вешалки с хищным прищуром агрессивных стерв, что решительно шагают прямо на вас с цветных страниц. Пахнуть так же, как они, выглядеть бестелесными образами костлявых мучениц, запакованных в последние разработки престижных упаковщиков «от-кутюр». Говорить как они, думать как они, быть как они. Смело выражать вычитанные из журнала сентенции, для удобства потребления заботливо подобранные журналистами. Не нужно быть умной, нужно умной казаться. Нужно гордо заявлять: «Я так считаю» — и цитировать банальные истины, обрыдшие трюизмы, заботливо вложенные в красиво уложенную головку. «Кто ваш любимый автор?» — «Пелевин». — «Почему?» Криминальная морщинка на переносице. Робкий выдох: «Он такой стильный!»

Стиль — это их пунктик, это их любимый бзик. Нужно быть стильным, посещать стильные места, стильно выглядеть, стильно говорить, стильно вести себя, изрекать стильные мысли. «Какая стильная кофточка!», «Фу, какой он не стильный», «Стильная штука!», «Обожаю гольф — жутко стильная игра!». Птичий разговор, легковесный офранцузившийся щебет бывших инженерш, недоучившихся студенток, волею случая примкнувших к касте «всех» или (чаще) больше жизни стремящихся проникнуть в таковую.

Впрочем, даже сантехник выглядит стильно (у него стиль сантехника), да и сама посредственность стильна, как никто в целом мире. Это тот самый особый волшебный стиль усредненности, который узнается по первым же произнесенным звукам в сопровождении закаченных глаз: «Метро» — такой стильный перфоманс!»

Словечки, почерпнутые из болезненных голливудских вымыслов, по недоразумению именуемых художественными фильмами, — это тоже признак стильной посредственности. Поделки голливудских режиссеров снабдили их нафабренные головки отличнейшим набором изысканных штампов. Любовь должна быть как у Джулии Робертс с Ричардом Гиром в «Красотке». Секс — как у Ким Бейсингер с Микки Рурком в «Девять с половиной недель». Бандит обязан быть как благородный дон Корлеоне в «Крестном отце». Жизнь — как в Голливуде, полная фантазий и снов наяву.

Всегда, каждую секунду своей жизни моя жена поступает согласно вырезанной и помещенной под стекло инструкции из любимого журнала. Есть у нее инструкция и касательно нормативов семейной жизни. Первое — не позволяйте ему помыкать вами, ведь вы — Личность. Второе — уступите ему, если он очень настойчив, но потом обязательно поставьте на своем. Выясните, в чем суть его ожиданий. Третье — если вы чувствуете разлад, попробуйте заняться сексом. Это вновь сблизит вас. Четвертое — вот уже у вас все наконец налаживается, благодаря любимому журналу…

Что ж, они действительно сотворили из нее Личность. Серую потасканную личность со средним характером, стандартной внешностью и усредненными желаниями. Она не способна ни любить до потери разума, ни убить от той же потери. Ведь даже во время страстных объятий краешком мозга она будет мучительно размышлять: достаточно ли стильно она выглядит в этот момент, а во время убийства станет теряться в догадках, стильно ли убивать, ведь глянцевые журналы по чьему-то чудовищному недосмотру не выдали рекомендаций на этот крайний случай. Возможно, они просто забыли сообщить своим читательницам, что убивать — нехорошо. Просто забыли…

Впрочем, зря я так раскипятился. Меня лично Иришка устраивает. Она не лучше и не хуже других. Конечно, то, что было между нами давным-давно, до брака, уже выродилось и постепенно превратилось в утомительную повседневность. Однако она, эта повседневность, не так уж плоха. «Привычка свыше нам дана, замена счастию она». Итак, мы полностью и абсолютно счастливы. Принудительно счастливы. Оба!

Усилием воли отказавшись от рассуждений на отвлеченную тему, возвращаюсь к событиям того памятного дня.

Только вечером, тихим субботним вечером, когда напряжение истекшей и погибающей недели уже достигло своего безболезненного минимума, а напряжение недели следующей еще не успело запустить в мозг свои цепкие щупальца, я наконец-то расслабился и, одолеваемый веселым и благополучным расположением духа, внутренне принялся даже подхихикивать над достопамятным эпизодом.

В это время жена (она сидела, уютно поджав колени, абсолютно довольная и покупками, и своим уютным, декорированным дизайнером домом, и, вообще, воздвигнутым персонально для нее окружающим мирозданием без явных дефектов) произнесла, задумчиво листая журнал:

— Саня, помнишь того утреннего попрошайку?

— Не помню, — против воли выдавил я, внутренне сжимаясь в одну болезненно скрученную пружину. — А что?

— Если его отмыть и переодеть во что-нибудь приличное…

Иришка замолчала, бдительно оттопырив губу над красочным разворотом, на котором манекенщица с шаблонным лицом шаблонно кокетливо изгибалась в шаблонно стильной одежде.

— «Отмыть и переодеть» — а что дальше?

— А? Что? Ничего… — равнодушно отмахнулась Иришка. Ее мысли уже ускользнули в абсолютно недоступную мне область глянцевого бытия. — Я просто подумала… Наверное, он был бы похож на Брэда Питта…

Я потрясенно молчал. Еще каких-нибудь три месяца назад она изо всех сил уверяла меня, что на Брэда Питта похож я!

Глава 2

Бывают города-воины, города-ткачи, города-металлурги. Бывают рабочие города, сельскохозяйственные города, портовые, нефтедобывающие. Москва же — город, безусловно, канцелярский. Она живет, производя ежедневно тонны макулатуры. Она питается бумагой, как некоторые города питаются хлопком или, к примеру, нефтью. Или пиловочным лесом. Каждое утро Москва распечатывает длинный железнодорожный состав, привезший требовательным канцеляристам ровные пачки превосходной мелованной бумаги, и к вечеру исписывает эту прорву подчистую. Здесь в почете все те уютные и приятные мелочи, которые разнообразят и делают чертовски приятной офисную работу — скрепки, кнопки, файлы, папки, принтеры и ксероксы. Особенно ценятся последние, — ведь за короткое время они могут выдать на-гора целые кипы превосходно отпечатанных бумаг.

Если вам вдруг покажется на минутку, что офисы — не главное в этом городе, что здесь живут еще и рабочие, и продавцы, и прочий мелкобуржуазный люд, выбросьте скорей эту мысль из головы как заведомо ложную. Нет, не эти люди определяют дивную музыку города. Не для них по утрам встает солнце, а по вечерам зажигается луна. Не для них разноцветными волнами переливается реклама и красиво подсвечиваются огоньками архитектурные памятники. Все это видимость, необходимый антураж, на самом деле служащий лишь единственной цели — производству бумаг. И рабочие здесь живут для этой цели, и торговцы… Даже строители нужны здесь лишь для того, чтобы построить еще больше просторных, светлых кондиционированных офисов, в которых так удобно разместятся виртуозные канцеляристы и начнут с утроенной скоростью производить огромное количество абсолютно необходимых им бумаженций.

Некогда мощное сословие, пролетариат, составляет ныне в Москве самую худосочную и мало значимую прослойку населения. По утрам он стыдливо выныривает из своей темной квартирки где-то возле Окружной, погружается в метро и, вжав голову в плечи, спешит на работу, шалея от собственной ненужности. Умильно улыбающиеся в ожидании покупателей торговцы в магазинах, несмотря на внешне самоуверенный вид, между тем всей своей шкурой чувствуют собственную ущербность. Они нужны здесь лишь для того, чтобы обеспечивать услугами полновластных хозяев города — канцеляристов.

Все прочие профессии здесь служат тому же благому делу. Например, врачи любовно лечат бумагомарак, милиция их бережно охраняет, а вузы заботливо растят юную офисную поросль, которая, закусив удила, рвется в пучину бумагопроизводства, свято полагая, что это дело — самое важное на свете.

Бумажная Москва просыпается поздно, мало отличаясь в этом от прочих мировых мегаполисов. Семь часов — еще раннее утро. Дворники неторопливо шаркают метлами по мостовой. Вскоре они исчезнут вместе со своими оранжевыми жилетами, чтобы уступить место служивому люду, который проснется в восемь и к девяти потянется на работу. Самые упорные пробки образуются на улицах уже после девяти, когда поток мелких служащих уже просочился на работу и настала очередь посетить рабочее место для господ рангом повыше.

Весь день Москва лениво пыхтит в неповоротливых пробках, чтобы к вечеру, устав от деловой напряженности, наконец разъехаться по увеселительным учреждениям. Там, в ярко тлеющих очагах ночной жизни, бюрократам любого ранга предлагается веселый товар любого рода и качества. Для канцеляристов попроще, начинающих виртуозов ксерокса и рядовых пианистов компьютерных клавиатур, — дискотеки, пиво в банках и девочки в коротких юбках, пляшущие так самозабвенно и отчаянно, как в последний день на земле. Для средней прослойки, полновластных обладателей штампов, оттисков, печатей и факсимиле, — средней руки рестораны с потасканными певичками не первой молодости с условными вокальными данными и с пожилыми танцовщицами той же (средней) руки.

Для высшего же канцелярского состава, ради которого, собственно говоря, ворочается и пыхтит этот город, ради которого на самом деле крутятся стрелки часов, течет вода в реке и дует освежающий северо-западный ветерок, — для них, городских небожителей, сливок канцеляризма, апологетов бюрократии и апостолов государственного столоверчения, — для них созданы уникальные места, куда доступ простым смертным заказан: клубы ценителей сигар, общества любителей женских ножек, содружества покорителей финансовых вершин, федерации создателей государственных пирамид и союзы вершителей судеб! Небожители сходят со своих облаков, лишь на короткое время ступив острыми носами лакированных ботинок на грешную (и грязную) землю, чтобы незамедлительно вознестись обратно на небо, прошуршав специально сконструированными воздушными хитонами.

Обыватель же неизменно пребывает в стойком заблуждении относительно собственной ценности. Отчего-то он наивно полагает, что небожители были первоначально придуманы, созданы и воспитаны специально для того, чтобы обеспечить им, обывателям, пристойную жизнь с пресловутым куском хлеба в зубах. Однако только сами небожители точно знают, что на самом деле первично — курица или яйцо.

Они проносятся мимо нас, озаряя окрестности проблесковым огнем мигалок, осеняют нас сверху священным крестом в воздвигнутых специально для этого действа соборах, они учат нас с экранов телевизоров тому, что сами никогда не собираются выполнять. Они — альфа и омега этого несовершенного мира. Они — вершина бумагопотребления и ее конечная цель, они — ее средство. Они — само совершенство. Они несгораемы (несмотря на то, что бумага так легко горит). Потому что мы сами придумали их. Может быть, они — это мы…

Каждый день в нашей конторе начинается одинаково. Но в обыденном монотонном течении буден чувствуется священная размеренность. Утром серая угрюмая толпа дружно перепрыгивает через лужи подтаявшего снега у метро, чтобы с противным пиканьем часов, означающим начало рабочего дня, по уши зарыться в вороха свежеотпечатанных бумаг. Это делается в высоких целях — чтобы в результате кипучей мозговой деятельности породить новую бумагу, которая доказывала бы безусловную необходимость создания очередной серии важных бумаг, существование которых подкреплялось бы другими бумагами. И так — до бесконечности.

Наша контора располагается в многоэтажном стеклянно-бетонном монстре, крышей подпирающем облака. Раньше здесь тихо загибался рядовой НИИ, а теперь помещения подчистую разобрали под офисы. Наша контора — одна из сотен, тысяч или, возможно, миллионов таких же контор по всему городу. Несть им числа. Имя им — легион. Наша контора поглощает важные бумаги, производит нужные бумаги, питается полезными бумагами, испражняется изничтоженными на мусороизмельчителе бумагами, отжившими свой срок. Наша контора — приют бумагомарателей, пещера диких канцеляристов, альфа и омега бумажного бытия, земля обетованная для бюрократов всех мастей. Она живет по раз и навсегда заведенному распорядку, осиянному боговдохновенным штатным расписанием и освященному трудовым законодательством. Закон, по которому живет офис, напечатан на первосортной бумаге и снабжен увесистыми печатями, которые не вырубишь топором.

Если кто спросит меня, что производит наша контора и на чем она богатеет, я совру с уверенным видом: «Мы торгуем нефтью, газом, лесом, рудой» — и формально буду прав. Но на самом деле я не знаю, чем занимается наша контора. Воочию убедиться в ее общеполезном назначении невозможно. Спросите меня, как выглядит цистерна с нефтью или вагон с лесом, я вам не отвечу. И никто из служащих нашей конторы не ответит вам. Потому что на самом деле мы торгуем воображаемым лесом, виртуальной нефтью и бестелесной железной рудой. На самом деле мы торгуем воздухом. Никто и никогда не видел материального воплощения тех бесконечных бумаг, которыми начинается и заканчивается наша трудовая деятельность.

Предположим, воображаемые тюменские нефтяники вырвали из недр матушки-земли сколько-то воображаемых баррелей нефти. Мы у них эту нефть купили (соответствующая бумага прилагается). Затем печатается другая бумага, из которой следует, что вся купленная нефть продана, к примеру, на Украину. После этого составляется другая совершенно достоверная бумага, из которой убедительно следует, что на Украине закуплено соответствующее количество нефти, которое и переправлено обратно, в Россию. Все кипы бумаг аккуратно отпечатаны, освящены большими печатями всех мастей, изукрашены размашистыми разрешительными подписями солидных чиновников.

Но на самом деле никакая нефть (читай — газовый конденсат, лес, руда) никуда не движутся, а как лежали себе миллионы лет назад в недрах земли (или росли в сибирской тайге), так и лежат себе преспокойненько. По закону товары, отправляемые на экспорт, освобождаются от уплаты налога на добавленную стоимость. Поэтому при следующей их перепродаже налог возмещается из бюджета страны.

Все гениальное просто. Предприятие декларирует товар как экспортный, представляет в налоговую инспекцию документы, подтверждающие факт пересечения границы, и просит возместить сумму НДС, уже якобы уплаченную поставщиком. На самом деле товар даже не покидает пределов страны. Зачем?

В результате таких немудрящих операций на счетах нашей конторы образовываются тоже с первого взгляда виртуальные денежные средства в свободно конвертируемой валюте. И вот эти-то виртуальные, воображаемые деньги — единственный живой, осязаемый продукт нашей деятельности. Они скапливаются на счетах в банках, они путешествуют из одного места в другое, по пути прирастая жирным денежным мясом, чтобы в конце своего длительного пути из квелого худосочного ручейка превратиться в полноводную зеленую реку, текущую прямо в карман нужных и важных людей.

В наших карманах, карманах рядовых движителей сверхценного бумажного круговорота, остаются лишь жалкие крохи, годные только на то, чтобы не умереть с голоду рядовым сотрудникам с семьями. Самый жирный навар конечно же достается верхушке конторы, то есть лично генеральному директору и его сподвижникам.

Эти люди, кажется, открыли один из фундаментальных законов бытия, на основании которого и протекает жизнедеятельность цивилизованного сообщества. Сей закон носит неизвестное широкой публике название — «круговорот бумаг в природе». Он непреложен, безусловен и не знает исключений, как любой фундаментальный закон. Он гласит: «Производство бумаг непрерывно, самодостаточно и неизбежно».

Осмыслив этот постулат, можно получить полновластные следствия из этого всемирного закона. Следствие первое: «Продвижение бумаг влечет за собой неуклонное воспроизводство бумаг». Следствие второе: «Остановка непрерывного воспроизводства бумаг ведет к смерти общества». Следствие третье: «Общество будет жить, пока не оскудеет хотя бы один самый худосочный бумажный ручеек».

Первооткрыватели, разработчики и проводники этого закона исправно обогащаются, наблюдая сверху за коловращением документов, регулируя и направляя должным образом этот процесс. Но тем, кто непосредственно движется в его круговороте, своим бултыханием усиливая или замедляя его размеренное течение, остается не так уже много. В числе этих бедолаг, рядовых бумагопроизводителей, с завистью поглядывающих на более удачливую верхушку, состою и я. Я так близок к живительной влаге бумажно-денежного потока, что стоит только руку протянуть — и я окажусь в их числе. Но я пока не в их числе, и это убивает меня.

Между нами пропасть, надо осмелиться сделать шаг, чтобы преодолеть ее. Мне уже известно одно узкое место, где подобный прыжок будет не так уж рискован. И я готов сделать этот прыжок…

Но пока своим плечом я подпираю прожорливую верхушку нашего денежного айсберга, за что мне и платят, собственно говоря, ежемесячное, весьма приличное по московским меркам жалованье. Возможно, многим миллионам людей покажется такая стабильность благословенным счастьем, но мне лично этого мало. Я создан для большего. Я мечтаю о большем, если не о великом. На собственной шкуре я постиг таинство всемирного закона коловращения бумаг и желаю приобщиться к его сулящему немыслимые блага исполнению. Только мне пока не дают приобщиться.

Знакомьтесь, главный исполнитель вышеописанного закона в нашем учреждении — это генеральный директор. Всемогущий, грозный, страшный, властный. Одной рукой он снимает головы с плеч, а другой возносит смертного к вершине, под свой сиятельный бок, чтобы в следующую секунду, при малейшем неудовольствии, свергнуть его обратно. Его милость так же ужасна, как и его кара. В его зрачках пляшут острохвостые молнии, его улыбка несет смерть, а появление его в коридоре офиса сопровождается грозовыми разрядами и повышением электростатического напряжения среди сотрудников. Его зовут Станислав Петрович Дерев.

Внешне наш директор выглядит вполне безобидно. Это невысокий толстячок с водянистыми зеленоватыми глазками, правильной блюдцеобразной лысиной, затейливо изукрашенной по периметру металлической проволокой курчавых волос, хрящеватым носом и жестким оскалом превосходных фарфоровых зубов.

Легенды и мифы нашего учреждения упорно убеждают в том, что он не очень-то умен. Оттого носит ласковое прозвище, некогда изобретенное безвестным остряком в курилке, — Деревяшкин. Тот безымянный остряк давным-давно уволился, курилку изгнали в места дальние и потаенные, мотивируя ее изгнание заботой о здоровье сотрудников, а на самом деле, чтобы изничтожить рассадник бунтов и интриг, — а прозвище все живет. О тупости Деревяшкина ходят легенды, но эти легенды ничем не подтверждены, кроме крайнего убеждения рядовых сотрудников в собственном умственном превосходстве над начальством.

На самом деле Дерев настолько умен и богат, что ему даже нет необходимости казаться умным, в отличие от своих подчиненных. Пожалуй, он мог бы изобразить символ своего преуспеяния как инсталляцию с девизом «жизнь удалась», выполненную черной икрой по красной.

Он держит в памяти целые колонки разрозненных цифр и помнит с точностью до цента все текущие денежные расклады. Он может уволить сотрудника без причины, уничтожить без объяснения. Его боятся больше, чем смертельной болезни или маньяка с ножом в подворотне. Его нельзя ненавидеть или любить — разве можно любить или ненавидеть божество? Всемогущее, самодостаточное начало, не нуждающееся в поклонении, равно как и в существовании простых смертных?

Это высшее существо выглядит неуязвимым и вечным. Но одну маленькую брешь в его сияющем святостью нимбе я все же отыскал… Совсем случайно!

— Ну, куда прешь? Куда, спрашиваю, прешь? Что ты мне своей корочкой в глаза тычешь? Ты думаешь, я не видел в своей жизни корочек? Еще покраснее видел, чем твоя… Не видишь, русским языком написано — «посторонним вход воспрещен»! За трупами, тоже языком написано, в другую дверь. С высшим образованием небось, по самые уши в очках, а тоже прет…

Тебе не за трупом?.. Что, говоришь?.. Доктора тебе, который вскрытие делал?.. У нас много докторов. И трупов тоже полно. Выбирай любого, по сходной цене. Шутю я, конечно, шутю. Говорят тебе, у доктора перерыв сейчас, обедают оне. Так вот, осади…

Ну, чего пригорюнился?.. Аж очки погасли. Ну вот, с ним как с человеком обходишься, не как с бесчувственным телом, а он — ну в блокнот строчить. Ну, будя, будя, говорю, писать… Писатель!..

Так тебе зачем доктор-то?.. Опять двадцать пять — поговорить! Ты это… С тещей своей на кухне разговаривай, а у нас тут по пустякам балакать некогда. Думаешь, доктору есть время с тобой лясы точить? Если он с каждым, кому вскрытие сделал, будет разговаривать, ему рабочего дня не хватит.

А о чем поговорить? О деле? О каком таком деле? Не хочешь рассказать, значит, жди, раз у тебя с доктором дела. До вечера прождешь, враз о делах забудешь…

А какие у тебя с ним дела могут быть? Насчет тела, обнаруженного на той неделе в лесу? Это в каком лесу? В санаторском, возле пансионата «Верхние Елки»? Да, слышал я, на деревне трепали об этом…

А ты не родственник этому телу, нет? Друг? Тоже нет? Тогда зачем тебе… Посмотреть? Вот те нате! Чего на него смотреть? Он что, голая девица?

Ежели ты хошь покойничка своего украсить, как на фотографии, так это вопрос не к доктору. Доктор такими делами не занимается, он только животы шьет или голову, если она там оторвана или раскололась, к примеру. У твоего родственника голова на месте? Ага, не знаешь…

А с тонкими художественными вещами, чтобы покойник как живой был, чтобы дышал как при жизни, это к нашему Митричу пожалуйте. Он у нас художник с большой буквы «ха». Натура тонкая, нервная, даже на грудь не принимает, чтобы во время рисования ненароком не ошибиться.

А то с ним один случай был… Нет, ты послушай, послушай, тебе интересно будет, все равно доктора до вечера ждать, пока он после обеда выспится, так что слушай…

Однажды клиент нашему Митричу очень уж смурной попался. Долго валялся незнамо где после пьяной драки, вот у него фотография-то и попортилась. Короче, на виске у него было… Нехорошо, одним словом… Ухо одно напрочь отвалилось, и носик чуть на сторону пополз.

А горюющие родственники требуют: мол, желаем, чтобы наш драгоценный папаня был как при жизни. Чтоб в душе все переворачивалось, когда сослуживцы его в последний путь повлекут. И сразу «барашка в бумажке» и лицевой снимочек Митричу вручили, лет двадцать назад сделанный, для сличения физиономий. Плачут, желают, чтобы ихний папаша получше физией вышел. Поблагородней.

Ну, наш Митрич снимок в карман сунул, «красненькую» в ладошке зажал, все как полагается. Говорит, мол, наша контора работает по желаниям трудящихся, сделаем вашего папашу в лучшем виде, если еще одну «красненькую» к торжественному выносу представите. Убитые горем родичи обещались, конечно.

А тут, как на грех, еще одну жертву капитализма привозят. Девицу юных лет в синюшной раскраске. Она на шоссе подрабатывала, помогала водителям размыкивать путевую тоску. По сходной цене и только в пределах Московской области. Потому как далеко выезжать она не любила, предпочитала нормированный рабочий день, то есть ночь, и твердую таксу, причем не в иностранной валюте, а наших деревянных, для простоты жизни. И вот приходят к Митричу рыдающие подруги этой девицы в платьишках по самое никуда и тоже просят сделать их любимую Вавочку в лучшем виде, потому что она у них вроде как за примадонну считалась. И тоже фотографию вместе с «красненькой» в ладонь художнику суют. И просят сделать ихнюю девицу в виде невесты. Чтобы даже черты непорочности и святой простоты на лице проступили сквозь сплошной синяк (дамочку эту из «КамАЗа» на двести одиннадцатом километре на полном ходу скинули, вот она немного и побилась, пока в кювет кубарем летела).

Ну, Митрич фотографию дамочки в другой карман сунул и пообещался представить в лучшем виде. Как полагается.

Надо сказать, у нас места тихие. У нас не столица, чтоб каждодневно свалку устраивать. У нас бывает, неделю ждешь — и ничего, разве что какую-нибудь старушку-молельщицу из деревни привезут. А что старушка… Она от старости уже вся ссохлась, как святые мощи, и гримировать ее — только краску даром изводить. Тихо-то у нас тихо, а вот тоже ведь наплывы бывают. Когда зараз два жмурика приплывут, — Митричу это хорошо, это ему работа в удовольствие. Редко у него такие хлебные дни бывают.

Но только в тот день Митрич был приглашен на застолье к свату в соседнюю Брюхачиху. Помялся он, однако, прежде чем пойти. Потому как хотел сохранить себя в свежести для завтрашней работы, знал ведь, какой у его свата в Брюхачихе термоядерный самогон. Это такое пойло, брат, что мозги вместе с памятью как топором вырубает до самого утреннего опохмела. С утреца, как встанешь, опохмелишься, так враз в башке прояснеет. Точно в голову новую лампочку ввернут. Такой, брат, самогон особенный. Они его из каких-то грибов гонят. Чтоб лучше шибало. Обычная водка наш народец уже не берет. Очень привыкший к этому напитку у нас народишко…

Я, приятель, почему тебе так подробно об этом говорю… Я ведь этому свату сам двоюродный плетень и знаю точно, как оно было. Уморила в тот день жена Митрича: все ныла, пошли да пошли. Охота ей было перед родней в новой юбке покрасоваться. Ну и пошли.

Дальше что было, Митрич сам не помнит. Ежели спросить — не расскажет, хоть стреляй его навылет.

А было дело так. Надрался Митрич до положения риз, как и полагается на именинах, но, помня в глубине своей совести о важной работе, честно отправился за полночь домой, чтобы с утра с новыми силами приступить к ответственному поручению. Ибо грела его мысль о том, что в неминуемой грядущности еще две «красненьких» ему обломятся.

Только забыл он про чудесные свойства брюхачихинского самогона.

Объясняю тебе, в чем ошибка его заключалась. Запамятовал он взять с собой чекушку на опохмел, оттого-то и поплатился жестоко. Я так думаю, что опохмелялся он в то историческое утро чуть ли не простым пивом — вот в чем его ошибка была, чуешь?

Короче, утром пришел он беспамятно на работу, держа в голове образы людей, которых ему нужно было возродить к жизни для похорон. Потому что, считал он, настоящий художник не имеет права творить с бухты-барахты, нашармака. Должен он сначала образ этот в голове своей построить от «а» до «я», от носа до последней бородавки под глазом, и только потом уже за краски приниматься.

Впрочем, примерные образы у него были построены еще на трезвую голову, и Митрич самонадеянно намеревался, даже толком не опохмелившись, перенести их, так сказать, на полотно в животворном виде. Пришел он в свою мастерскую и принялся сосредоточенно творить. Время его поджимало, да и «красненькие» уже получены. Ибо не такой наш Митрич человек, чтобы задаток без стоящей работы брать.

Достал он снимки из кармана, из сейфа вынул краски, помаду, пудру и прочие художественные причиндалы. И стал работать на автопилоте, на одном голом мастерстве. Ну, чисто автомат! Порхает кистью так, что в жисть не догадаешься, что без памяти работает, пребывая в бессознательности от трагического отсутствия опохмелки.

Изобразил Митрич все, как положено. После работы грязные тампоны сгреб, краски в сейф вернул, фотографии в карман отправил и залюбовался делом рук своих. Папаня у него совсем как живой получился. Как и просили, со следами мужественной отваги на вновь восстановленном лице. И нос у него больше не кривился, и ухо вроде как вновь отросло. И на виске у него было все чисто, как полагается у порядочных людей.

А девица, та вообще замечательно получилась. Право слово, святая непорочность в ней светилась! Прямо хоть сей момент на небо в развеселую компанию к ангелам!

Ну, Митрич отправил эту двоицу поскорей в холодильник, а сам ушел отдыхать. Нужно было ему поправиться после вчерашнего, чтобы наконец память вернуть.

К обеду пришли горюющие родственники. Я лично выдал их ненаглядных. А они вместо того, чтобы слезами умиления от хорошей работы изойти, за голову схватились, а одна чувствительная дамочка даже в обморок повалилась, как в театре.

— Что такое? — удивился Митрич, глядя на такое. И даже оскорбился поначалу. В первый раз его работу так низко оценили. Презрели, можно сказать, вдохновение великого художника.

Пока дамочку на полу откачивали, родственники к Митричу подступили со всех сторон и ну его за грудки хватать, как за свои. Митрич такой фамильярности не любил и потому стал руками махать, чтоб те от него отступились. А родичи кричат:

— Что ты, подлец, с нашими покойниками сотворил? Зачем над родственными чувствами погнушался?

— Все сделал, как просили, — оборонялся Митрич из последних сил. Достал снимки из кармана, стал их родне тыкать. — Вот, смотрите, ваш дородный папаша не первой молодости с проломленным виском и головкой на сторону, как у куренка. Я придал ему образ приличного господина, заслуженного бухгалтера на пенсии. А вот ваша легкомысленная дама с сизым лицом. Я воплотил ее в невинном образе невесты, почившей на брачном ложе и так и не успевшей вкусить супружеских прелестей на горе влюбленному жениху.

— Да, где же, ирод, — хором кричат родичи, — где же бухгалтер на пенсии и не вкусившая невеста? Погляди, глаза разуй!

— Ты ж с пьяных глаз нашего незабвенного папашу сделал каким-то разукрашенным педрилой! — визжат одни.

— А нашу милую Вавочку в пропитого алкаша превратил! Да еще и с каким-то кавказским профилем! — вторят другие.

Тут Митрич словно прозрел. И понял, наконец, свою ошибку.

Сделал-то он, конечно, все добросовестно, как всегда. Но чуток не по адресу. Маленько ошибся. Маленькая загвоздочка вышла — перепутал он покойников. Многодетному папаше пририсовал фиолетовые тени под глазами, румянец в поллица, губы кармином подвел. И вместо отцовской многосемейной значительности на бухгалтерском лице проявилось какое-то неприличное непотребство. Которое еще и подкреплялось свернутым на сторону носом и отсутствием одного, лучшего, уха.

А невкусившей невесте он, наоборот, нос чисто вывел и лишнее ухо присобачил. И фиолетовый оттенок так слабо выбелил, что тот словно Синяковой желтизной подернулся. И лежит эта Вавочка с грузинским носом, с тремя ушами, как дура, слова сказать не может, протестовать сил у нее нет.

А что делать бедным родичам? У них время поджимает. Поминки назначены, столы расставлены, в подполе самогон охлаждается, голубцы на плите поспевают, блины пузырятся в нетерпении. Переделывать некогда.

— Тогда, — говорит Митрич, — проще простого. Поменяйтесь покойниками, и дело с концом. Пусть, какие хотели невесту, берут себе бухгалтера, а те — наоборот. Какая им, к бесу, разница!

Однако родичи рыдают, не соглашаются. Одни просят им вернуть бухгалтера, а другие требуют себе невесту.

Как, думаешь, дело решилось? Не догадываешься? Да куда вам, городским, до такого додуматься. Нету у вас нашей деревенской соображаловки. И то сказать, химию жрете и химией дышите. Вместо экологически чистого первача коктейли потребляете. Пробовал я эти ваши ликеры — дрянь, прямо говорю. И коли на Страшном Суде спросят, тоже повторю, что дрянь. Шибает, правда, поначалу хорошо, но зато потом наизнанку почем зря выворачивает.

Как спрашиваешь, дело устроилось? Да просто, мил-человек, по-сердечному, по-людски. Они своих покойников объединили и поминки тоже. Поставили все в одном дворе, голубцы притащили, графины тоже. У нас городок маленький, у нас тут все или родственники, или соседи, или седьмая вода на киселе, или нашему дедушке двоюродный плетень. Кто хотел с бухгалтером попрощаться — прощались. Кто с невестой — милости просим.

А в конце все уже так расстроились, что стали путать бухгалтера с невестой. Так их и похоронили по соседству. А может, даже перепутали, с горя-то. Очень в них много общего нашлось.

Я тебе это к чему рассказывал… Городок маленький. У нас индивидуальный подход к каждому клиенту, персональная обслуга. Мы каждого холим, любим, лелеем, они у нас тут как у Христа за пазухой. Они нам как дети родные, чисто голубята… Доктор наш на них не нарадуется. Любит, как детей малых. Так что ты его за друга своего, обнаруженного в лесочке, отблагодари… Я тоже за выдачу много не беру, разве что червончик, на помин души.

Это как это ты родственника своего забирать не собираешься?! Это что же?! Совесть у тебя есть? Я с тобой два часа растабарывал, а ты меня законного заработка лишаешь! Ну и что, что тебе только причину смерти да особые приметы узнать? Забирай свое тело — и весь разговор!

А ну давай, греби клешнями отсюдова! Давай, давай!

Что ты мне в руку суешь? Ежели каждый будет мне в руку совать, когда я при исполнении…

Ну ладно, ладно… Строгость — она, знаешь, никогда не помешает. Сам понимаешь, это же святая святых, морг при районной больнице, у нас все как в аптеке… А вон и доктор наш идет, спотыкается…

Если все же надумаешь насчет своего родственника, я тебя самолично с Митричем сведу. Он недорого берет, а работа — загляденье, глаз не оторвешь. Так бы на стену повесил и любовался перед сном, как на Спасителя…

Да я что, Аристарх Мирзоевич? Я посторонних не пускаю, это они сами к вам рвутся по делу. Это насчет того «подснежника», что на прошлой неделе к нам доставили… Того самого, которого нашли в овраге… Он у нас по категории ЛНУ проходил, «личность не установлена».

Если хотите, скажу посетителю, что у вас срочное вскрытие…

Что ж, Аристарх Мирзоевич, как прикажете… Зову!

Глава 3

Офис нашей компании находится неподалеку от того самого памятного перекрестка. Всего пять минут пешком легким шагом — и вот она, та самая площадь, донельзя запруженная чадящими автогигантами и приплюснутыми карликами в потеках дорожной грязи. Тут и доска героическому рабочему Астахову. Напротив — книжный магазин.

В обеденный перерыв я решил прогуляться. Машину не стал брать. К чему? Стоит ли отгораживаться от своей судьбы (громко сказано, но точно) тонированным стеклом?

Предчувствуя истерические прыжки расшалившегося сердца, при подходе к перекрестку замедлил шаг. Засунул руки в карманы, придав себе вид праздного зеваки, — будто бы прогуливаюсь без всякой насущной надобности, дышу воздухом. Сейчас увижу его, убежусь (или убедюсь) в своей ошибке и с легким сердцем вновь окунусь в повседневную рутину служебных обязанностей. Может быть, даже дам ему немного мелочи из приличествующего мне, представителю среднего класса, сострадания. Конечно, он не больной. Нервный тик его выглядит чересчур напряженно и гиперактивно, хотя легкая хромота вполне натуральна.

Что ж, каждый зарабатывает на жизнь, как может. Я, например, сижу на тепленьком месте менеджера по лесу в крупной экспортно-импортной конторе, прикипев к нему своим геморролюбивым седалищем, а этот несчастный работает на перекрестке, жалостливо заглядывая в глаза автовладельцам. Каждому — свое. Он не сможет занять мое место, так же как я — его. Впрочем, было бы забавно попробовать ради смеха…

Я так желал увидеть интересующего меня типа, что даже не подумал, что попрошайки может не оказаться на месте.

Но его не было. Какой-то калека, седой и грязный, катался на инвалидной коляске между машинами, требовательно протягивая растертую ободом култышку за жалким подаянием.

Его не было, — я этого не ожидал. Я хотел только убедиться в своей ошибке и уйти совершенно успокоенным. Но его не было, и ошибка осталась недоказанной.

Что делать? Если уйти — болючая заноза останется надолго. А если она вновь начнет ныть, гноиться, саднить, беспокоить меня? Нет, следовало от нее немедленно избавиться, то есть посмотреть, поговорить, отсыпать мелочи щедрой рукой, потом развернуться и уйти, посмеиваясь над собственной чувствительностью. Но я не мог выполнить свою задумку — ведь его не было!

Безусловно, он новичок в этом деле, размышлял я растерянно. Раньше его здесь не было, ведь я минимум два раза в день проезжаю здесь. Цыганская мамаша с девочкой были, помню… И этот инвалид с грязной сединой на висках, взъерошенной ветром, тоже мне смутно знаком. А он…

Может быть, он «работал» раньше в другом месте? Может быть, цыганская мамаша загремела в ментовку, а здешний «смотрящий» над нищими временно поставил на прибыльный участок ценного кадра, чтобы хлебное место не пустовало? Не секрет, что спрос и предложение в среде столичных побирушек регулируются свыше.

Впрочем, все это глупость, блажь, суета… Я посмотрел на часы и уже развернулся, чтобы уйти.

До начала оперативки еще целый час, успею пролистать приготовленные к докладу бумаги…

Внезапно в проулке за голыми спинами облетевших ясеней послышалось смутное пыхтение.

«Дай ему!» — «Вломи по почкам!» — «Держи ты его!» — «Да держу! Пинается, гад!» — «Стой, гнида!»

Я обернулся. Двое одетых в отрепье господ трудились над скрюченной фигурой, в припадке предсмертной храбрости яростно молотившей конечностями. Внутренним чутьем я угадал в неистовой мельнице своего знакомого незнакомца.

— Будешь, гад, пастись на нашем месте! Ишь, без «прописки» решил подкормиться. Мочи его…

— Вам помочь, господа? — вежливо осведомился я, приблизившись к дерущимся.

Бурлящий руками и ногами клубок мигом распался на отдельные части.

— Чего тебе? — недружелюбно осведомился один из нападавших. Это был обтерханный тип с выбитыми еще, кажется, во младенчестве зубами, в рваном треухе и с одной закатанной штаниной, обнажавшей во всей красе «незарубцевавшуюся» язву на ноге, заботливо нарисованную плохой акварелью.

— Помочь хочу, — благожелательно улыбнулся я.

Нападавшие испуганно попятились. Жертва с болезненным стоном поднялась с мерзлой земли, пошатываясь и кряхтя. Это был тот самый субботний попрошайка. Сейчас он выглядел неважно, однако вовсе не собирался дергаться, одержимый нервным тиком. Видно, паралитические корчи — это его фирменный номер, приберегаемый для сольного исполнения перед почтеннейшей публикой на перекрестке.

— Ну чего тебе? — нерешительно проговорили двое язвенных, боязливо пятясь. — Что, уже побазарить нельзя?

— Побазарить можно, — кивнул я, наступая. И выразительно сунул руку в карман. Кроме телефона, там ничего не было, но об этом знал только я, — задиры спешно обратились в бегство.

Спасенный мной человек медленно поднялся с земли, с опаской поглядывая в сторону улепетывающих врагов.

Так я и думал! Конечно, он абсолютно нормален. Вне сценической площадки, то есть перекрестка, на простоватой физиономии не было того тупого идиотического выражения, бывшего его визитной карточкой. Не блуждали глаза с бессмысленной поволокой, не капала слюна с подбородка, нижняя челюсть не подрагивала, шамкая, голова не тряслась, как у паралитика, с трудом поднявшегося со смертного одра.

— Спасибо, — нехотя выдавил из себя мой визави, тыльной стороной ладони размазывая кровавую дорожку в углу рта.

«Воспитанный!» — ухмыльнулся я про себя. Улыбнулся успокоенно и даже как-то радостно. Потому что конечно же этот тип нисколько не походил на меня! Абсолютно! Стоило только внимательнее вглядеться в опустившиеся грязные черты его лица, как больная пружина, мучившая меня целых два дня, расслабленно разжалась и ушла. Разве можно рассуждать о каком бы то ни было сходстве? Чистые скульптурные черты моей облагороженной уходом физиономии — и его колючая щетина, неопрятный безвольный рот, быстро заплывавшие синяковой синюшностью веки… И еще — спутанные волосы, просто грязная свалявшаяся пакля, неряшливо прилепленная к черепу! А запах… Неужели от него пахнет мочой?

Слава богу, мой благородный парфюм совершенно забивал неприятную ауру фальшивого нищего, не оставляя неблаговонной молекуле ни единого шанса добраться до моих аристократической лепки ноздрей.

Рассмотрев своего визави в подробностях, я почувствовал себя гораздо свободнее.

— И за что тебя так? — сочувственно кивнул на расплывавшийся под его глазом синяк.

Мой собеседник нервно сглотнул слюну и неохотно выдавил:

— Я их место бомблю третий день. А их водила требует, чтоб прописался. Я их послал, а они меня за это отметелили.

Я поморщился. Вышеприведенную короткую речь этот тип умудрился так обильно пересыпать густой, крепко настоянной на половых эвфемизмах бранью, что, будучи приведенной полностью, она растянулась бы на целую страницу.

Голос у него был тоже абсолютно не мой. Сипатый какой-то, слегка гнусавый даже. Разве может этот кашляющий лай сравниться с моим густым баритоном, безотказно действующим на чувствительных барышень из разряда «секретарша на телефоне»?

Я даже почувствовал к попрошайке какое-то смутное расположение. Все же человек в трудных обстоятельствах… Работает в поте лица, вкалывает по-своему… Прикладывает к любимому делу фантазию, трудится с огоньком.

— Слушай, ты есть хочешь? — спросил я неожиданно для самого себя.

— Ага! — Мутные после вчерашнего глаза вскинулись с вожделением.

— Здесь есть одна забегаловка неподалеку…

— Я… Эта… — Он смущенно дернул плечом и шмыгнул носом. — Не пустят… Одежа такая… — Он вновь длинно и смачно выругался.

— Со мной пустят, — пообещал я.

Через несколько минут мы уже восседали за столиком под фальшивой пальмой с пыльными пластмассовыми листьями. Появление неблагоуханного посетителя в кафе стоило мне лишней бумажки, мигом сгинувшей в широкой ладони администратора.

Заказав для нового знакомца полный обед и свободно откинувшись на стуле, я снисходительно наблюдал, как попрошайка жадно набрасывается на пищу, сытно рыгает, залпом выпивает рюмку коллекционного коньяка, а затем расслабленно и сыто откидывается на спинку и, закурив дешевую папиросу, тут же смущенно гасит ее, испуганно оглядываясь на официанта.

— Как тебя зовут? — спрашиваю с легкой полуулыбкой.

— Кеша, — отвечает тот сипло. Веки его сыто слипаются. От тепла и коньяка он соловеет на глазах, смущенно подносит ко рту руку, скрывая отрыжку. — Эта… Иннокентий меня зовут. Иванович.

Этот Кеша Иванович выглядел вполне закоренелым алкоголиком в возрасте далеко за тридцать. Возможно, кто-то и сумел бы под лупой или микроскопом углядеть в наших чертах какое-то смутное, самое общее сходство, но сейчас его решительно никто не замечал. Редкие посетители не оглядывались из-за своих столиков. Официант не обращал на нас особого внимания. Да и сходство, впрочем, было весьма поверхностным — ну, фигура, разворот плеч, возраст…

Может быть, цвет волос. Может быть, если, конечно, когда-нибудь удастся отмыть его голову от многолетних напластований грязи. И потом, крупные черты лица, массивные руки. Цвет глаз? Да, пожалуй. Мало ли сыщется в России людей с вот таким, балтийско-серым туманцем вместо радужки! Носогубные складки вокруг рта? Да у кого их нет! Гусиные лапки, разбежавшиеся от углов век к вискам? Да они есть у каждого! Изгиб неясно прорисованных, сероватого цвета бровей? Возможно… Впрочем, у кого, скажите на милость, не отыщется вот таких невзрачных кустиков, обметавших выпуклые надбровные дуги?

Нет, этот опустившийся тип определенно импонировал мне. Я даже почувствовал к нему некоторую симпатию. Приятно, черт возьми, осознавать гигантскую пропасть между нами. И приятно знать, что эту пропасть практически невозможно перепрыгнуть одному из нас. Догадываетесь, кому?

— Ну и как же ты, Кеша, дошел до жизни такой? — доброжелательно осведомился я, заказав еще порцию коньяка.

— Эта… — Мой собеседник слегка смутился, воровато стрельнув глазами в сторону выхода.

Видимо, определил, что выход расположен далеко и после сытного обеда драпать ужас как неудобно. Да и невыгодно, тем более что коньяк должны подать вскорости… Потом подумал, что, чем убегать, лучше наплетет он этому странному лощеному типу (то есть мне) семь бочек арестантов, чтобы отстал. Когда еще на халяву обломится такая классная жрачка, как сегодня! Затем выражение его физиономии чуть помутилось. Кеша внезапно пригорюнился, видимо, налапал тугим умом скабрезную мыслишку о том, что благодетель, спасший его от побоев и одаривший обедом на сказочную сумму, скорее всего, просто гомик. И кормит он его только затем, чтобы потребовать от него неудобопроизносимых услуг. Потом он принялся думать, что в случае, если этот тип станет его грязно домогаться, он всегда сумеет слинять через ближайший проходной двор или, в крайнем случае, двинуть посильней в челюсть. Этому много не надо, он такую породу наизусть знает: чуть давнешь в живот, пополам переломится… Все эти простые и удобочитаемые мысли в течение каких-нибудь нескольких секунд промелькнули на потасканной физиономии и сгинули, безболезненно покинув безбрежную гладь его высокого (почти как у меня), но, увы, грязного лба.

— Эта, — повторил он с мрачной откровенностью, — прижали меня конкретно, хотели выручку отобрать… Я не дался. А они — ну метелить. Это ж ясно, я на их место встал.

— И давно ты занимаешься таким промыслом?

— He-а. Ну, как в Москву приехал, думал, на работу устроиться. А на работу не берут без регистрации. Ну я и… Эта…

— А кем ты хотел работать?

— Эта… Ну, не знаю… Охранником или там… эта… копать чего-нибудь. Чего надо, короче.

— А специальность у тебя есть? Какая?

Но тут принесли коньяк, и он не стал отвечать. Мне показалось, что обстоятельные расспросы беспокоили его, были неприятны. Но встать и уйти он все же не решался. Тем более, когда принесенная жидкость янтарно плескалась на дне бокала прямо перед ним…

— Специальностей у меня много, — туманно выразился Кеша, залпом выдув коньяк и с приязненным вожделением вновь поглядывая на официанта. — Только вот толку с того… Ноль целых хрен десятых! — выпалил он, мелко хихикнув. Пожалуй, так смеялась бы махонькая дворовая собачонка, если бы Господь сподобил ее чувством юмора.

А вот я смеюсь не так. Абсолютно ничего похожего! Я хохочу раскатисто и громко, совершенно уверенный в красоте и уместности своего смеха. Смеяться люблю, смеха своего я не стесняюсь. Совсем не то, что этот Кеша…

— Откуда приехал? — Допрос продолжался.

Вороватый блеск глаз… Думает, что бы такое соврать. Неужели за ним числится что-нибудь уголовное? Вполне возможно. Что-нибудь мелкое, омерзительное… Не то проломил голову случайному грибнику на лесной тропинке, чтобы забрать рублей пять мелочью и использованный железнодорожный билет, не то стянул чемодан у вокзального простофили, а там одни грязные носки, которые затем разочарованно выбросил на запасных путях.

— Из Сыктывкара, — ляпнул он наобум, возможно слабо представляя себе месторасположение этого славного города.

— Ну и как там погода у вас в Сыктывкаре?

— Ничего… — осторожно заметил он. — То все дождило, а потом вроде похолодало.

— А… А лето какое у вас было? Жаркое?

— Да как обычно… — осторожничал он.

— А говорят, у вас в июле снег шел?

— Да? — испугался он. — Ага, шел, кажется…

Помолчали. Кеша все еще надеялся, что я вновь закажу для него коньяку, но в мои планы не входило накачивать его сим благородным напитком под завязку.

— Ну и сколько зарабатываешь на перекрестке?

— Да когда как… Первый день было ничего, а потом — хреново. Но на жрачку и косушку всегда зашибить можно. Легко! Народец, конечно, разный попадается. Один мужик целую сотню два дня назад отвалил. А вчера к одной тачке подхожу, а из окна на меня дуло наставили. Еле ноги унес, даже ковылять забыл.

— А как тебе удается так правдоподобно изображать больного? — Это был косвенный комплимент, и собеседник тут же купился на него, расплывшись в щербатой улыбке.

— Эта… Талант у меня, все говорят. Ну, хромать — это легко, это каждый может. А так, как я могу… Гляди!

Он хитро огляделся по сторонам — не наблюдает ли кто. Внезапно его заплывшая физиономия совершенно преобразилась: глаза постепенно остекленели, зажглись тусклым бессмысленным огнем, челюсть задрожала, съехала на сторону, голова мелко затряслась, из угла рта выкатилась струйка слюны и, протянувшись прозрачной ниткой, совершенно натурально капнула на скатерть.

— Ну ты даешь! — искренне восхитился я. — И впрямь талант.

Я кивнул официанту, и тот мигом доставил на столик еще одну рюмку. Кеша убрал жуткую гримасу со своего лица и с достоинством выпил.

— Ага, — признал он грустно, — таланта у меня навалом, только денег ни хрена… Ну, конечно, на кусок хлеба я себе всегда заработаю, только и нормально пожить охота, как человек…

Я посмотрел на часы и решительно произнес, доставая из кармана деньги за обед:

— Вот что, Кеша, ты мне понравился. Пожалуй, я могу тебе помочь. Многого не обещаю, да ведь тебе многого и не надо, верно?

Тень беспокойства вновь затуманила лицо побирушки. Он опять засомневался, не стану ли я его домогаться, не предложу ли ему чего-нибудь криминального или скабрезного. Его смущал и вид кожаного бумажника с обилием кредитных карт, и та легкость, с которой я бросил на скатерть крупную купюру.

— Ты где обитаешь? — спросил я, с удовольствием наблюдая за игрой мелких мыслишек на его лице.

Вот сейчас он думает, как было бы славно затащить этого жирного бобра (то есть меня) в темное место и пощупать там… Бумажник толстый, надолго хватит… Купить билет и рвануть из Москвы… Куда-нибудь… Хоть в Сыктывкар, что ли… А там ищи-свищи… А другая мыслишка тут же подло возразила: а как его обработать, если кругом белый день и народу немерено. А вдруг у этого гладкого борова пистолет во внутреннем кармане? С него станется…

— Вот визитка… Позвони мне… пожалуй, в среду. Попробую что-нибудь придумать.

Попрошайка осторожно сжал в красном кулаке плотный прямоугольник, нервно сглотнул слюну. Он, конечно, не собирается мне звонить. И работа ему совершенно не нужна. Максимум, на что он рассчитывает, — это на еще один обед и дармовую выпивку. Или надеется выпросить рублей сто на поправку здоровья, но ведь буржуй может и не дать. И еще он немного волнуется, опасаясь неожиданной подлости с моей стороны, однако очень уж соблазнительной кажется ему мысль насчет поживы. Еще надеется на какой-то безумный шанс, на чудовищную в своей слепоте удачу.

А я надеюсь на него.

Брешь в сиятельной обороне генерального директора удалось обнаружить всего пару месяцев назад. Это произошло совершенно случайно.

Мы как раз отрабатывали сделку с продажей нескольких сотен тысяч кубов чего-то лесного кому-то зарубежному. За давностью времени точно не помню, откуда и куда направлялся товар. Не то через пустыню Сахара в Коми-Пермяцкий округ, не то через Южную Антарктиду в Архангельский лесхоз.

Я день и ночь корпел над документами, несколько раз срывался в командировки, сутками висел на телефоне. Вскоре все было готово, титанический труд подходил к концу, и я уже предвкушал кругленькие премиальные, которые осядут в моем кармане, когда сделка наконец состоится.

Однажды вечером я одиноко торчал в своем кабинете (ждал звонка с крайнего юга от клиента, чтобы немедленно перезвонить заинтересованной стороне на север), расслабленно бултыхаясь при этом в феерических мечтах.

От сделки мне положено полпроцента. Если речь идет о четырехстах тысячах, то полпроцента это… это…

Я не успел сообразить, сколько именно получится. В коридоре послышались легкие стремительные шаги, и в кабинет вдвинулась вихрастая рыжая голова с круглыми глуповатыми глазами. Это был Вася Петин, мой коллега, легкомысленный, но удачливый оболтус двадцати пяти лет. В свое время, опередив меня на полкорпуса, он занял теплое место возле генерального и теперь был на побегушках у шефа, подобострастием отрабатывая свое высокое жалованье.

Вася имел такое скудное чувство юмора, но при этом так любил острить, что зачастую лишь врожденное чувство осторожности мешало мне со всего маху съездить по его ликующей веснушчатой физиономии.

— А, старичок, — весело приветствовал меня Вася, — ты что тут торчишь? Яйцо высиживаешь?

— Жду звонка, — вынужденно объяснил я, недовольный принудительным возвращением в скучную подлунную обыденность. — Клиент звонить должен.

— Ага, ясненько, — подмигнул Вася. — А где же твоя черноглазая, где? В Вологде-где-где-где, в Вологде-где? — пропел он, переиначивая старую песню. Он имел в виду мою помощницу Алину. Видно, слухи о наших с ней отношениях (весьма небеспочвенные) наконец докатились и до него.

Алина печатает для меня документы, отвечает на звонки, приносит кофе — короче, выполняет обязанности секретаря.

— Нет, не в Вологде, — холодно оборвал я. — Наверное, дома.

— Значит, ее комп свободен? — обрадовался Вася.

— Естественно. А тебе зачем?

— Понимаешь, срочно надо отпечатать одну бумаженцию, а мой кабинет уже опечатан и ключи сданы. Неохота возиться. Только ты тут один кукуешь, как ночной сыч. Не возражаешь, если воспользуюсь?

— Печатай! — Я недоуменно дернул плечом. — Нет проблем!

Напевая что-то фривольно-жизнерадостное, Вася уселся за стол в приемной и самозабвенно застучал по клавиатуре.

Пару минут из соседней комнаты доносился только сухой треск клавиш, а потом рыжий пришелец проорал, даже не удосужившись оторвать свою задницу от стула:

— Эй, старичок, а где у твоей зазнобы «болванки» договоров хранятся? Если ты не болван, должен знать.

— Посмотри в папке «Шаблоны», — ответил я, измученный его фонтанирующим остроумием. Пусти козла в огород, называется.

— Ага, нашел! — через секунду послышался радостный рев. — Спасибо, старичок!

Вася заткнулся, целую минуту его не было слышно.

Вскоре зажужжал принтер, выплевывая листы бумаги, и кудлатая голова просунулась в дверь.

— Старик, я удираю… Тебе — большое русское рахмат! Деревяшкин растерзал бы меня, если бы не твоя ангельская доброта. Моя мама запишет тебя в поминанье, ты вернул ее сына к жизни.

— Ладно, страдалец, дуй домой, к маме, — отмахнулся я.

Трепло! Беззаботное трепло, не способное ни к вдохновению, ни к пороку. Порхает, вьется, а толку-то… Так и просидит на своем месте до скончания века. Выше-то не взлететь — некуда. А вот я… Я задумался.

Вообще картина мира вырисовывается не очень-то радостная. Человек рождается мокрым, голым и голодным. И это только начало! А чем заканчивается его существование? Работа, работа, работа, а потом сразу, без перехода — белые тапочки.

До миллионного состояния мне как до звезды. И заработать его — не более реально, чем поймать золотую рыбку, исполняющую желания. Тем более когда заранее знаешь, что никакой такой рыбки не существует. Что она по слабости старческого зрения была давным-давно зажарена и съедена пушкинской старухой…

Говорят, рай — это русская жена, английский дом, китайская пища и американская зарплата, а ад — это китайский дом, американская пища, английская жена и русская зарплата. Ну, положим, русская жена у меня имеется, с китайской пищей проблем нет, с домом тоже, а вот зарплата… Далеко не американская!..

Звонок раздался, когда я уже отчаялся ждать. Южный клиент был полностью согласен с условиями и рад был сбыть ненужный ему лес по самой низкой цене, какую только я осмелился ему назвать. Северный клиент тоже не подвел. Он готов был купить лес по самой высокой цене, которую я додумался ему предложить. У него срывалась крупная сделка с иностранными партнерами, и он хватал на рынке все свободное дерево. Еще немного — и он, казалось, отправится собственноручно заготавливать елки в лесу пилочкой для ногтей.

Утром я быстро набросал черновики документов по сделке, объяснил Алине тонкости оформления и вновь повис на телефоне.

Вскоре все было готово. Я невнимательно пробежал глазами стройные ряды банковских реквизитов, юридические и физические адреса, более тщательно проверил витиеватые формулировки условий и сроков поставки, штрафных санкций, размеры неустойки — все как всегда.

Далее бумаги начали движение по инстанции. Сначала их подписал главный бухгалтер. Подмахнул, не глядя, — знал, что на меня можно положиться. Потом завизировал заместитель Дерева Недыбайло. Затем толстенную кипу освятил своим прикосновением сам главный, после чего распухшая папка, принявшая солидный вид и вес благодаря множеству разномастных печатей и витиеватых подписей, отправилась в бухгалтерию.

Круговорот бумаг в природе получил весомую подпитку.

Через день на моем столе обнаружились копии платежных поручений, дабы я мог удостовериться, что все прошло в штатном режиме, как обычно.

Был поздний вечер. За окном флуоресцентными красками багровел закат. Солнце, прежде чем кануть в фиолетовую муть у горизонта, планомерно прошло все стадии цветоперемены: от ярко-желтого и апельсинового к просто алому, чтобы, прощально подернувшись фиолетово-синей пленкой, тихо погаснуть, уступив место серебристому свечению луны. В неоновом сиянии реклам негромкий свет ночного светила казался рахитичным и немощным, как тусклое излучение погасшей сто миллионов лет назад звезды, чей отблеск еще продолжает лететь по привычке сквозь черные бездны Вселенной, слабея, истончаясь, угасая на лету…

Я мельком пробежал бумаги и отправил их в стол, с намерением позже внести в соответствующий реестр. Бросил усталый взгляд на часы и с облегчением заметил, что уже давно перевалило за шесть и, значит, настал финал бесконечно утомительного дня, полного нервотрепки и служебных передряг, как обычно.

Поднявшись со стула, с хрустом расправил затекшие от статичной позы плечи и утомленно зевнул. Выглянул в приемную. Экран монитора погашен, — Алина ушла.

И слава богу! Значит, сегодня не надо пробираться по стенке домой, смущаться, натужно лгать, пыжиться, строить из себя пылкого поклонника, давно уже не являясь таковым.

С чувством честно выполненного долга я отправился домой, где меня ждал мирный семейный ужин, легкомысленная болтовня жены и детский умилительный щебет. Затем ежевечерний допинг, тридцать минут голубого телевизионного излучения на ночь, — и спать, спать, спать!

Проснулся я среди ночи, как будто кто-то толкнул локтем в бок. Сел на постели, протер глаза и потрясенно запустил пятерню в волосы.

— Что такое? — сонно пробормотала Иришка, перевернувшись на другой бок и сладко причмокнув губами. — Уже утро?

— Я не туда отправил деньги! — оторопело произнес я, глядя неподвижным, расширенным от ужаса взглядом сквозь чернильную темень за окном. — Не на тот счет!

Жена протяжно зевнула, удобно складывая под голову ладони.

— Тебе это приснилось, — произнесла она, вновь погружаясь в дурманящий омут предрассветного сна.

Нет, мне не приснилось!

Я сполз с постели, сунул ноги в шлепанцы, прошел на кухню и с первобытной силой вновь вцепился пятерней в волосы.

Последние цифры счета, куда покупатель леса должен был отправить деньги, — восемь нулей и 516. Я это помню точно. Абсолютно точно! Я сто раз оформлял бумаги, мне ли этого не знать?

Но в платежках, которые я бросил в стол, значились совсем другие цифры. Там тоже шли нули, длинный частокол нулей, а потом — 256. Вроде бы так. Точно, 256!

Значит, ошибся. Я отправил кругленькую сумму на счет неизвестной, возможно, не существующей в природе компании и… Это значит, я допустил ошибку. Ужасную ошибку. Кошмарную ошибку. Непростительную ошибку.

Не сносить мне теперь головы. Дерев разорвет меня на части, а оставшиеся жалкие тряпочки развесит по стенам в назидание сотрудникам. Дальше — увольнение (хорошо, если по собственному желанию), биржа труда, безработица, отсутствие денег, слезы жены, голодные взгляды детей и…

Ужасная картина, будто нарисованная талантливой кистью одного из художников-передвижников, натуралистично живописавших убогие сцены из жизни низов, немедленно нарисовалась перед глазами.

Вот я, ободранный, почти босой, брожу из конторы в контору с приклеенной к губам неестественной улыбкой, неумело скрывая волнение и страх. Я ищу работу. На мне грошовый галстук и мятый пиджак из дешевой ткани.

«Что вы умеете делать?» — спрашивает меня самоуверенный тип с сигаретой в зубах, небрежно щелкая «ЗИППО».

«Все умею, — подобострастно улыбаюсь я, — дайте мне поручение, и я его выполню. Я менеджер высокой квалификации. Я умею составлять договора, заключать сделки, люблю напряженно и много трудиться!»

На самом деле я не умею ничего. Я умею производить нужные бумаги в нужном количестве. И все! Только в этом и заключается моя высочайшая квалификация.

Работодатель обливает меня оценивающим взглядом с головы до ног. Во взгляде читается недоверие.

«Вот как? — ухмыляется он. — А почему вас тогда уволили из конторы «Сукин сын, сыновья и компания»?»

На самом деле его интересует другое. Почему у тебя такие запыленные ботинки, такой дешевый пиджак с глупыми пуговицами и галстук примитивной расцветки, спрашивает он? Почему у тебя ищущий взгляд и сутулые, точно от испуга, плечи? Почему у тебя затравленное выражение лица? Что-то не похож ты на преуспевающего менеджера, приятель! — говорят его наглые глаза.

Он небрежно кивает: «Мы сообщим вам свое решение по телефону».

Но напрасно я буду с трепетом ждать звонка, вздрагивая от малейшего шума в доме. Мне не позвонят. Мне не позвонят, потому что, кроме меня, еще толпы страждущих мечтают о такой же непыльной конторской работе. Они хотят производить бумаги, они умеют производить бумаги. Они могут производить бумаги не хуже меня.

А я? Я допустил ошибку, которой нет прощения… Меня казнят прилюдно, а голову насадят на кол и выставят на всеобщее обозрение в курилке. Все, моя песенка спета.

Я нервно прошелся по кухне и, разглядев свое дикое взлохмаченное отражение на темном оконном стекле, вздрогнул. Все кончено, все кончено, все…

Во дворе сутулый тополь гремел сухощавыми ветками, ежась от ветра. В холодильнике обнаружилась початая бутылка коньяку. Надо успокоиться, расслабиться. Может, все не так страшно? Может, все еще можно исправить?..

Обжигающая жидкость скользнула по пищеводу.

Думай, что еще можно сделать, твердил голос внутри, думай, дубина стоеросовая, думай! Но ничего путного на ум не приходило. Конечно, в случившемся виноват не я, а Алина, моя помощница, моя правая рука. Это она печатала договор с заготовленного образца. Ей всего-то надо было выбрать тип договора, скопировать шаблон, исправить реквизиты покупателя, не трогая однажды впечатанного номера счета, и…

Но зачем она исправила счет? Случайно нажала и не заметила ошибки? Заснула над исправлением текста? Упала головой на клавиатуру в жутких рыданиях?

Все версии выглядели абсолютно неправдоподобно.

А что, если она решила меня подставить? Вздумала отомстить изощренным женским способом, незаметно и красиво? Ведь я был так холоден с ней в последнее время. Забыл про день рождения, выпавший на субботу, поздравил только в понедельник, да и то после напоминания. Правда, купил ей флакон шикарных духов, чтобы исправить оплошность, но все-таки… Хороша ложка к обеду, как говорится.

Все равно, свалить вину за ошибку на секретаршу я не могу. По логике отношений «подчиненный — начальник», ее ошибка — это моя ошибка. Мне именно за то и платят, чтобы я вовремя выявлял промахи и просчеты подчиненных. Значит, остается расплачиваться за недосмотр самому. Надо встретить неприятности достойно, с открытым забралом. Ах, как не хочется их встречать!

Может, сослаться на плохое самочувствие, взять больничный? Нет, не поможет. Больничный — не оправдание. Деревяшкин посмотрит холодными рыбьими глазами и скажет… Что он скажет? «Идите, лечитесь, — скажет он. — Только сначала напишите заявление об уходе».

«Но ведь я был болен и не мог выполнять свои обязанности!» — Мое возмущение звучит вполне искренне и достаточно громко.

«Хорошо, тогда мы уволим вас по служебному несоответствию!» — кивает Деревяшкин. И отворачивается.

Я стою и глотаю полуоткрытыми губами кондиционированный воздух. С «волчьим билетом» меня никуда не возьмут, разве что дворником, посыпать песком дорожки и сгребать листву по утрам.

Нет, болезнь — не выход. К сожалению…

Однако непонятно, как бухгалтерия пропустила платеж? Там ведь сидят опытные зубры с рентгеновскими установками вместо глаз. Почему они не разглядели ошибки?

Ответа нет…

Я обреченно выхлестал еще один стакан и нехотя поплелся спать. Жидкость цвета черного янтаря уже не опалила пищевод, как в первый раз, а ласково скользнула по нему вниз и свернулась благодарным клубочком в желудке, мурлыча свои утешающие песни.

Радостный трезвон будильника в семь ноль-ноль я встретил полностью готовый к неприятностям.

Иришка нехотя разлепила глаза и прищурилась спросонья:

— Что, уже пора вставать? — Сев на кровати, она сладко потянулась: — Как хочется еще поваляться!.. Мне снился сон… Море и все такое… А ты, бедняжка, должен идти на работу. Бе-едненький…

— Как бы не в последний раз, — мрачно буркнул я, одеваясь.

Не обратив внимания на мои слова, она птичкой вспорхнула из постели и понеслась будить детей. Везет же некоторым! Не отвечают ни за что, не волнуются ни о чем, спят как сурки бессонными ночами, во сне видят море и никогда не переживают из-за неправильно оформленных договоров и неотвратимой, как смерть, начальственной выволочки. Везет!..

Глава 4

— Да, Аристарх Мирзоевич — это я. Собственно говоря, вы по какому делу?

А… Не понимаю вашего интереса… Абсолютно не понимаю! Стоило тащиться в наш богом забытый край, чтобы…

Да, известили жену, а что?.. Бывает… Напороли горячку, зря подняли панику, совершенно напрасно сообщили безутешной супруге трагическую весть. Впрочем, их понять можно. В нашей глухомани, в провинции, к смерти относятся все еще как к таинству, а не как к рутинной повседневности. Народ у нас простой, душевный, не то что в ваших столицах, в прекрасном далеке. Вот и пьют много от избытка души и недостатка впечатлений. А выпив, конечно, рубят сплеча, как полагается…

Как все было во время опознания? Срочно вызванная супруга чуть в обморок не упала, едва в секционную вошла. Да, я своими глазами это видел. Она ведь, так сказать, приехала за телом. Но, слава богу, выяснилось недоразумение. Обознались, с кем не бывает…

Только я простынку приподнял, она вся покачнулась, побледнела, но в глазах — ни слезинки. Только жутко улыбнулась уголком рта. И все. Ресницы опустила и молчит…

И вдруг «длинь-длинь» — телефон у нее в сумочке запищал. Она его схватила и лепечет бескровными губами: «Да, да, да… Это ты? Ты где?» А это, оказывается, ее пропавший супруг звонит.

Вовремя нашелся! Его, оказывается, не то похитили накануне, не то сам он беззаконно пропадал неизвестно где, отчего она места себе не находила. И вот он объявился как раз в тот момент, когда она уже собралась хоронить его по всей строгости закона.

Найденный супруг, как узнал обо всем, долго хохотал. Даже был слегка счастлив. Жить буду долго, говорит. Кого, говорит, уже однажды похоронили, тот не скоро отправится на небеса обетованные. Да, подобному везению можно только завидовать.

А то ведь и по-другому бывает. И жены тоже разные попадаются. Иная еще и рада будет, когда ей такую печальную новость сообщат. Вот, к примеру, обитает у нас в городе один такой тип, он даже не один раз, а целых три раза подряд умирал. Это наш Петюня. Хотите в блокнотик записывать? Пожалуйста, историйка-то как раз для печати…

Наш Петюня, конечно, выпить не дурак, это вам всякий скажет. До пятидесяти пил, как насос, — все ничего, вытрезвитель лучше родного дома знал, процедуру приемки и выписки изведал от «а» до «я», а когда полтинник ему стукнуло, неожиданно подвел его двужильный организм. Умер Петюня в день своего пятидесятилетия. Трагически скончался, как говорится в надгробных речах.

После энного стакана на собственном юбилее упал колодой, пена изо рта пошла. Шурин к его груди ухо приложил — сердце не колотится. Лежит именинник, не дышит, кушать не просит, на небеса просится. Жена его, как положено, вызвала «скорую», чтоб засвидетельствовать кончину обожаемого супруга, и тайно перекрестилась: мол, отмучился, родимый, и я отмучилась вместе с ним.

Врач «скорой» сопроводительный талон выписал, все чин-чинарем, все по инструкции. По этому сопроводительному талону гостя санитары с дорогой душой приняли, раздели, на каталку водрузили, в холодильник повезли.

В нашем холодильнике, надо сказать, температура ровно минус два поддерживается. Чтобы клиенты, так сказать, с одной стороны, не портились, а с другой — не замерзли и не превратились бы в бесполезную для науки мерзлую сосульку.

Дня через два повезли Петюню на каталке на исследование, положили под яркий свет. Зажимы, пакеты для внутренних органов, скальпели — все готово, все ждет своего часа.

Диктую я результаты наружного осмотра. Перчатки натянул, скальпель на изготовку взял, примерился.

Вдруг Петюня правый глаз открывает и произносит жалобно, еле шевеля белыми губами:

— Братцы, уж больно холодно в вашем «трезвяке», дайте накрыться.

Санитары и врачи, конечно, врассыпную, Ларочка, та, что протоколы осмотра на машинке печатает, тут же хлопается в обморок.

Петюнька тем временем садится на каталке, оглядывается, дрожит.

— Закурить нету ли? — просит жалобно.

В гремящей тишине чиркнула спичка. Задымилась сигарета.

Покурил Петюня. А потом говорит:

— Черт, опять платить за ваш вытрезвитель! Жена ныть начнет, мол, нету больше сил мои запои оплачивать. Хоть бы вы, черти, меньше драли за услугу…

Персонал в ступоре, Ларочка на полу лежит, я скальпель в карман халата тихонько прячу.

Петюня посидел немного и говорит:

— Очухался я, братцы, оформляйте на выписку.

Когда до него, наконец, дошло, что он не в «трезвяке» (милиционеров не видно и персонал незнакомый), мужик совсем обрадовался — платить не надо! Ведь услуги-то наши бесплатные, за счет государства.

Дали клиенту зеленый халат, побрел он домой, клацая зубами от холода. Потом две недели Петюня свое возвращение к жизни обмывал, никак нарадоваться не мог.

А через год — новая история. Опять Петюня так нагрузился, что окончательно помер. И снова врач со «скорой» его обслужил как положено. Температуру тела померял — двадцать девять градусов, рефлексы — нулевые, зрачки на свет не реагируют, сердце в груди не ворочается. Натуральный мертвец! Ну, опять выписали ему сопроводительный талон, опять привезли к нам, отгрузили.

Три дня лежал Петюня в холодильнике, мы к нему даже не подходили, от греха подальше.

Жена его тем временем, исходя слезами, на работу позвонила и попросила помощи коллектива похоронить супруга. Коллектив, конечно, расстарался, хотя в глубине души у отдельных индивидуумов и шевелились смутные сомнения. Собрали денег, как заведено, купили десять метров алого сатина, заказали траурные венки, оплатили новый костюм и негнущиеся ботинки, — все как положено.

На четвертый день Петюня наконец проснулся. Огляделся — апартаменты знакомые. И холод знакомый. Обстановка, прямо скажем, не душевная, но жизнеутверждающая.

Снял Петюня первый попавшийся халат с вешалки, напялил его и, разглядев зардевшееся небо за окном, поспешил на работу.

Пришел в родной автопарк, а там за забором его закадычные друзья похмеляются с грустными минами, точно на поминках.

Петюня губы жадно облизал при виде согревающей жидкости и пролепетал с сиротской жалобностью:

— Мужики, дайте душу поправить!

Только звон разбитого стакана послышался в ответ, а так даже никто не удивился.

— Петь, ты же умер! — укоризненно прошептали друзья.

Петюня только горестно махнул рукой.

— Мы ведь тебя поминаем. А ты, паскуда… Живой, теплый немного… А ты, Петя, дома уже был?

— Нет еще.

— А ты сходи! Иди быстрей, не то на собственные похороны опоздаешь.

Еле успел Петюня к самому началу торжества. Как жена вызверилась на него — ужас! И то сказать, куда накупленное девать? Одних венков четыре штуки!

Поэтому когда в третий раз Петюня умереть сподобился, жена его не дала мужа увезти.

— Пусть так лежит, — распорядилась она. — На балкон его вытащу. Сейчас октябрь, как-нибудь сам, без посторонней помощи оклемается. А то разорюсь на одних поминках.

После трех ночей на октябрьском бодрящем морозце заработал Петюня воспаление седалищного нерва и зарекся пить. Теперь как посмотрит на занавески из алого сатина, сшитые женой, так махнет рукой. Сейчас даже если в самом деле помрет, никто ему не поверит.

Видите, жены тоже разные бывают. Одна будет рыдать взахлеб, а другая только на балкон своего благоверного вытащит, чтоб свежим ветром обдуло. Уж нагляделся я на них по роду работы… С одного взгляда определяю, кто есть кто.

А вы той дамочкой интересуетесь? Ну, что про нее сказать… Типичная блонда с узким лобиком и аристократическими амбициями. Переживала натурально, в этом ей не откажешь. Видно, обожает своего супруга без памяти.

А что касается найденыша этого, безымянного… Мужичок по протоколу внешнего осмотра лет сорока, точнее сказать трудно. Персонал пансионата его опознал. Неподалеку от главного корпуса нашли… В кустах краснотала, в овраге. В состоянии весьма далеком, так сказать, от бодрствования и от жизни вообще.

Сколько он там пролежал? Да уж порядком! Первым снежком его присыпало, морозцем подморозило.

Особые приметы? Да какие там особые приметы! Особой приметой у него был проломленный висок. Вот эта уж примета — из разряда совершенно особых…

А так… тело как тело. Разве что… Кажется, это вас заинтересует. Вот, почка несколько смещена влево, почечные канатики незначительно утолщены, а наличие камней в желчном пузыре позволяет предположить, что…

Ах, вас не это интересует? А что же? Наружные приметы? Татуировки, шрамы, родинки? Невусы? Приметы, по которым легко опознать человека в толпе? Нет, пожалуй, не было. Собственно, в акте вскрытия все подробно сказано. И в милиции я все подробно объяснил…

Сведенная татуировка? На плече? Орел, распластавший крылья? Нет, не было, пожалуй, иначе я отметил бы этот факт в протоколе. Правда, специально такое обследование не проводил. Тут ведь какое дело, если татуировку свели грамотно, в косметическом кабинете, так и следов останется минимум. Впрочем, можно исследовать тело на предмет татуировки, но для этого нужна эксгумация, а для эксгумации — веские основания…

Однако меня это мало касается, я вообще-то последние дни здесь досиживаю. Ухожу на вольные хлеба. В коммерческую медицину. Говорят, если хорошо умеешь в руках держать скальпель, то в жизни не пропадешь.

Кто именно нашел тело? Конечно, знаю! Весь город об этом знает! Горничная из пансионата, тетя Маша. Она тут рядышком живет. Как выйдете, через дорогу налево, и там через три дома пятый, с резными синими наличниками на окнах и рябиной у ворот. Тете Маше скажите, что от меня. Да, опасайтесь ее цепного кобелька — обязательно штаны порвет. Это он за личную доблесть почитает — незнакомым брюки портить. Так что лучше стучите в калитку.

Что ж, будете в нашем городе — заходите. Мы гостям рады.

Утро после всенощного бдения я провел как на иголках. Так и не смог решиться, что лучше: то ли самому отправиться к Деревяшкину с повинной, то ли покорно ждать карающего пинка судьбы. И то и другое было невыносимо.

Битый час я тупо вглядывался в цифры платежного поручения, отпечатанного на превосходной мелованной бумаге. Цифры, казалось, хихикали, кривляясь у меня на глазах. Частокол овальных нулей трясся в беззвучном хохоте. Гордой лебедью, помахивая извивающимся хвостом, плыла ядовитая двойка, пятерка, махнув на все рукой, браво подскакивала над строчкой, а туповатая шестерка, вопросительно завершая цифровой ряд, озадаченно почесывала округлой ручкой череп.

Но, может быть, это ошибка бухгалтерии? Они неправильно набили цифры счета и…

— Алина, принеси копии договоров по вчерашней сделке, — произнес я в трубку.

— Что-то не так, Александр Юрьевич? — вопросительной тревожностью отозвалась трубка.

— Просто хочу кое-что проверить, — мрачно буркнул я.

Вечно она лезет со своим сочувствием! Вечно она вмешивается в дела, которые ее абсолютно не касаются. Вечно пялится на меня своими густо намалеванными гляделками, изображая трогательные чувства, которые, кроме нее, никому не нужны. Как она меня раздражает! Просто бесит!

— Спасибо, — поблагодарил я с натужной улыбкой, надеясь, что девица поскорей уйдет.

Она не ушла. Ей было интересно.

— Что-то не так? — повторила с удесятеренной нежностью в голосе.

Я с тупой обреченностью уставился в бумаги. Последняя надежда беззвучно почила, не успев даже вылупиться на свет божий. Номер счета на платежке и номер счета в договоре совпадали.

Нет, бухгалтерия не ошиблась. Увы!

— Что-то не так?

— Да, не так! — Я поднял ненавидящий взгляд. — Очень не так! Совсем не так!

Вскочил, в бешенстве прошелся по комнате. Ну, сейчас она у меня получит! Сейчас заработает по первое число…

— Абсолютно не так! Если бы вы, Алина Анатольевна, пореже торчали у зеркала да меньше болтали с подругами по телефону, все шло бы так, как нужно. А тут все не так! — Я свирепо швырнул пачку листов в воздух.

Она не успела подхватить ее, и по кабинету заметался белый вихрь вспененных бумаг, похожих на испуганных голубей, хлопающих крыльями на взлете. В растерянности девушка часто-часто заморгала длинными ресницами, готовясь плакать.

— Я не понимаю… — начала она. Тонкий голос обидчиво задрожал, готовый в любую секунду разразиться рыдательными завываниями. — Я не понимаю, в чем я… Вы могли бы объяснить…

— Когда меня уволят, моя милая, — ядовито начал я, — я тебе объясню… Счет, номер счета!! Видишь?!

Влажные ресницы опустились, дрожащая рука нащупала один из листов, цепко ухватилась за его шуршащий ломкий край.

— Ах! — послышался взволнованный вздох. — Я сейчас переделаю. Немедленно!

— Поздно, дорогуша, слишком поздно! — Я обреченно повалился в кресло и застыл в горестной позе. — Все кончено.

— Ах, но я не понимаю, каким образом…

— Меньше нужно болтать по телефону! Меньше читать любовные романы, пряча их под стол. Меньше краситься, часами разглядывая в зеркальце каждую молекулу своего лица!.. Все аккаунты уже прошли, все транзакции завершены. Все кончено.

Поверх осевших в беспорядке листов легли платежки.

— Видишь?

Алина подняла на меня внезапно просохшие глаза.

— Я пойду и объясню, что это моя вина. Но я не понимаю, что произошло. Я всегда пользуюсь «болванкой» для печати и не понимаю, как… — Она замолкла.

Я брезгливо поморщился. К чему оправдания, и так все ясно…

Воцарилась тишина. Я устал орать и ехидничать. Стало слышно, как в соседнем кабинете кто-то напряженно хохочет, как будто ему щекочут пятки.

Телефонная трель разорвала воздух.

Снедаемый страшным предчувствием, я осторожно схватил трубку, — так, будто она была раскаленным прутом, который невозможно удержать в ладонях.

— Иду! — крикнул и в сердцах швырнул ее на рычаг. Началось!

Алина сострадательно смотрела на меня.

— Одну минуту, я только посмотрю, — пробормотала она, бросаясь к своему компьютеру, — я только…

— А! — безнадежно махнул я, выбегая в коридор.

А вслед донесся удивленный вскрик:

— Шаблон испорчен… Какого черта?..

Но это уже не имело никакого значения. Карающий меч был занесен для решительного удара…

Однако удара, как ни странно, не последовало.

Я просочился в дверь начальственного кабинета и застыл на пороге вопросительной тенью, лишь отдаленно напоминая себя самого.

— Садись, Рыбасов, — донеслось из глубин кожаного чрева. Кабинет главного утопал в сувенирах, малахитовых подставках для бумаг, чернильницах каслинского литья и прочих атрибутах, обычных в кабинетах преуспевающих канцеляристов. — Как успехи?

Я было открыл рот, но немедленно его захлопнул, не зная, что отвечать. Сказать «плохо» — означало еще больше усугубить ситуацию, сказать «хорошо» — то же самое. Поэтому я тупо молчал, как школьник, робко переминаясь с ноги на ногу.

Но Деревяшкин спросил совсем про другое.

— Как дела с «Леспромом»? — осведомился он мягко.

Слишком мягко, на мой взгляд. Обычно после такой кошачьей мягкости шеф выпускает наружу остро заточенные когти из лучшей легированной стали и вцепляется прямо в горло нерадивому сотруднику. После первой атаки бездыханного служаку вперед ногами выносят из кабинета и провожают в дальний путь под фанфары.

— С «Леспромом»? — пролепетал я, теряя сознание. — Хорошо…

— Ты оформляешь эту сделку?

— Д-да… — Я испуганно сглотнул слюну.

— Это очень важная сделка. И на большую сумму, — произнес шеф после паузы. — Не забывай, «Леспром» курирует один человек из правительства, и от того, насколько все пройдет гладко, зависит наше дальнейшее сотрудничество, наши сделки и наши проценты от сделок… Так что, друг мой, я на тебя надеюсь.

— Х-хорошо, — икнул я.

— Ну, тогда иди трудись. — Голос шефа стал так нежен и сладок, что его можно было намазывать на хлеб.

На негнущихся ногах я шагнул к двери, еще не веря, что остро заточенный нож гильотины со страшным свистом пронесся мимо, не задев и волоска на моей голове.

Я даже осмелился вдохнуть несколько лишних молекул воздуха, знаменуя освобождение, как…

— Постой! — послышалось сзади, когда одной ногой я уже был вне кабинета.

Вздрогнув (примерно так вздрагивает человек, почувствовавший остро заточенный стилет в своем правом легком), я обернулся.

— Это ты оформлял сделку с «Реалтексом»?

— Д-д-да… — Вот оно! Вот зачем он меня вызвал. Он уже все знает. Сейчас он…

Груда оплывшего жира, вооруженная пронзительным взглядом рыбьих глаз, беспокойно шевельнулась в кожаном кресле.

— Почему ты не использовал наш обычный расчетный счет?

— Ошибка… Простите… Не буду… Она сама… Напечатали… Недоглядел…

— Ладно. — Снисходительная усмешка обнажила жесткий фарфоровый оскал. — Больше так не делай. Используй обычные реквизиты. Ясно?

— Э-мэ-э, — замычал я, бурно кивая.

— Иди!

Я вылетел из кабинета, не чуя под собой ног и не в силах поверить в счастливое избавление от смертной казни. Я шел по коридору с трясущимися от пережитого волнения руками и противной заячьей дрожью в коленках.

— Эй, Рыбасов! — крикнул мне кто-то в спину. — Ты что, выиграл миллион долларов? Или твоя собака родила котенка?

Судя по плоским шуточкам, это был Вася Петин. Видно, выглядел я донельзя потрясенным.

Миновав затихшую в преддверии штормового удара Алину и избегая ее взволнованного сочувствующего взгляда, я прошел в кабинет, закрылся изнутри и обессиленно рухнул в кресло.

Непонятно, что произошло. Нерадивый сотрудник (то есть я) отправил изрядную кучу денег на какой-то левый счет, а его за это не только не уволили, но даже не размазали по стенке. Даже не заикнулись, что придется долго и нудно разбираться с банком, чтобы отозвать деньги, а только чуть пожурили мягким отеческим тоном и попросили больше так не делать. Что вообще происходит?

Противоречивые чувства распирали меня. С одной стороны, я был безумно рад, что отделался легким испугом. С другой — внутри росло и ширилось чувство омерзения к самому себе. О господи, как я мог превратиться в то дрожащее, пресмыкающееся существо, которое униженно тряслось перед директором, как собака в ожидании удара палкой? И все из-за чего! Из-за трех неправильных цифр!

Я чувствовал, будто меня выколотили вальком на речке, несколько раз выжали до нитки и развесили сушиться на палящем солнце. Потом сняли, пропустили через мясорубку с мелкой ячейкой, расщепили на кусочки и бросили в кипящее масло. Затем достали из масла, чтобы заморозить до стеклянного состояния, а после замерзания окончательно разбили на отдельные, ни на что не годные атомы. Но и после этого не оставили в покое, а бросили жалкие останки в топку реактора, где и произошел окончательный распад. И теперь обломки того, что осталось после столь причудливых метаморфоз, бессильно валялись в кресле, не в силах пошевелиться.

Кто-то тихо поскребся в дверь. Это была Алина, она горела желанием узнать, чем закончился разговор с начальством.

А не устроить ли ей головомойку? Пусть хоть в ослабленном виде она почувствует то, что я пережил несколько минут назад, агонизируя перед сиятельным лицом патрона. Однако в глазах девушки, розоватых от тайных слез (или от специальных теней, не знаю), читалось такое виноватое выражение, что я не отважился и дальше измываться над ней.

— Кто-то подменил цифры в шаблоне, и я… — пробормотала она, оправдываясь. — Это, конечно, моя вина, но ведь я не знала…

— Больше так не делай! — с отеческой строгостью произнес я и назидательно добавил, подражая интонациям Деревяшкина: — Всегда проверяй номера счетов!

— Хорошо, Александр Юрьевич! — Девушка бурно закивала, так что мелкие кудерьки на затылке исступленно затряслись. — Больше никогда я… Я… Вы сегодня во сколько домой поедете?

— Чертовски поздно, — строго оборвал я ее. — У меня море работы!

В среду, как было договорено, мой новый знакомец не позвонил. Впрочем, не очень-то я и ждал этого звонка. Со всех сторон навалились нескончаемые мероприятия: деловые встречи, оперативки, совещания, конференции. К тому же сомнения обуяли мою ранее не склонную к рефлексии душу. Зачем мне этот Кеша? К чему, для какой такой надобности? Не слишком ли я расфантазировался? Живу сейчас более-менее прилично, а что будет, если… А как все закончится, когда… А что случится после того, как…

Со стороны (например, с Кешиной стороны), пожалуй, кажется, что я прочно ухватил за хвост райскую птицу. Что безбедная жизнь протекает молочной рекой в кисельных берегах, что молоко и мед у меня на языке, а в холодильнике — икра и первоклассная выпивка. О чем еще можно мечтать в таких условиях?

Однако на самом деле… На самом деле — запрограммированное отбытие ежедневных обязанностей — семейных, рабочих, супружеских, дружеских, наконец… Человек не может есть восемь часов подряд, пить восемь часов подряд, любить восемь часов подряд… Он может только работать восемь часов подряд!

Утром открываешь глаза, уже примерно предполагая, чем закончится этот серый денек, стыдливо вползающий в окна. За стеклом туго ворочается, просыпаясь, серый угрюмый город. В рассветных лучах щетинится он рыжеватым ершиком сквера, приткнувшегося между домами, сияет грязным проспектом с частоколом непогашенных фонарей, горбится прыщеватым холмом на пустыре. Сутулятся спины грязно-серых многоэтажек, щербатый асфальт пузырится под дождем… Серо, уныло, предсказуемо!

Но вдруг налетит северный ветер, завьюжит, закружит, заморочит голову серебристым верчением слишком раннего снега, обсыплет мелкой колючей крупой, как будто манной небесной, — и внезапно уберется восвояси так же неожиданно, как и прилетел. Разведет грязь — и нет его. Оставит после себя стыдливые бордюры белого потрепанного кружева с нечистоплотной грязцой, разбросает кое-где комки снежной ваты, быстро чернеющей от сажи в московском удушливом, совершенно бескислородном воздухе — и сгинул, как не бывало.

Наш город напоминает мне молодящуюся дамочку весьма легкомысленного поведения, которая не только не молода, но уже даже и бальзаковский возраст благополучно миновала. Однако все считает себя первейшей красавицей, думает, что имеет успех благодаря своим блестящим внешним качествам и веселому нраву. Прихорашивается разбитная молодка, кокетничает, заливисто хохочет, закидывая голову, чтобы привлечь внимание нелюбопытных зрителей. Наложит толстый пласт румян на впалые щеки, облепит губы кармином, сизые тени на веки наведет карандашом — ан нет, красоты-то не получается! Глядишь, то прыщик забыла замазать, то предательская морщинка выглянет, а сбоку одного зуба недостает. Да и как скрыть нашей раскрасавице нервный тик, нездоровую полноту, как утихомирить суетливый, скандально-отталкивающий характер, которым так славится наша особа в кругу равных себе столиц?

И смешно на такую смотреть, и жалко. Еще в весенний денек, когда блеснет золотящий действительность луч ослепительного солнца, на минутку покажется настоящей красавицей, почудится вдруг, что открыла она эликсир вечной молодости, очаруешься ею, влюбляться вдруг начнешь… Но из-под развалин былой красоты, из-за ярких неоновых вывесок, разнузданных реклам, завлекательных витрин покажется вдруг облупленный фасад с намалеванным высоко (чтобы не стерли!) матерным словом, повеет гнильцой из гостеприимно распахнутого подъезда, донесется отголосок заваренного на рынке скандала — и больше нет того очарования. Сгинуло, сгнило, исчезло!

Любой маленький город всегда полон все видящих, любопытных, досужих людей, а Москва, наоборот, кажется населенной слепцами. Никто не глядит на вас, никто не оборачивается вам вслед, никто не обращает внимания. Вы почти невидимка, вы почти не существуете.

За это можно обожать наш город, за это же можно и ненавидеть. Такая невидимость наполняет приезжего чувством свободы и вседозволенности. Все ограничения сняты, все рамки раздвинуты! Здесь можно стать серийным убийцей — этого никто не заметит, можно стать святым — никому нет до этого дела. Здесь царит гвалт, равносильный немому молчанию. Молчание звучит громче, чем крик. Каждый горожанин — аноним в окружении таких же безглазых, безухих анонимов, тень в окружении теней. Здесь девятый, последний круг ада (он же — рай). Вакуум. Пустота. Одиночество. Смерть.

Но это все лирика… А медицинская правда заключалась в том, что я ждал звонка от моего знакомого незнакомца и боялся его.

Что я скажу ему? Чем обнадежу? Как объяснить ему то, что я задумал? Может, дать немного денег и пусть катится на все четыре стороны? Привести его домой и ошеломить Иришку не столько нашим неявным, нешокирующим сходством, сколько самим фактом явления подобной личности в нашем рафинированном доме, доведенном до сиятельного блеска стильности?

Все же он позвонил. Но не в среду, как мы договаривались, а днем позже.

— Эта, — послышался в трубке глуховатый, как будто простуженный голос, — эт я, Кеша.

Он мог бы не представляться, я узнал бы его по одному слову «эта». И хотя мне некогда было с ним объясняться, я был рад, что он попался на приманку. Значит, это судьба. Он ведь мог уйти, уехать, мог потерять телефон. Мог забыть про обещание позвонить — но он позвонил. Значит, таков выбор судьбы. Мой выбор.

— Очень рад! — иронически ухмыльнулся я, наружно демонстрируя, что на самом деле никакой особой приятности в его звонке не было. И что я делаю огромное одолжение собеседнику уже тем, что вообще разговариваю с ним. — Что же вы не позвонили, мой друг, в условленный день?

— Эта… — Кеша смущенно икнул в трубку. Казалось, запах перегара распространяется по телефонному проводу вопреки законам физики. — Некогда было. Запил больно…

— Уважительная причина… Вот что, через час приходите к тому кафе, где мы с вами в прошлый раз обедали. — (Обедал, конечно, он, но в данном случае это не важно.) — Я там буду.

— Ага, — нерешительно промямлил он, не зная, то ли класть трубку, то ли погодить.

Идя на встречу, я еще не знал, что предложу ему. И даже плохо представлял, зачем вообще нужна эта встреча.

Едва под облысевшим тополем показалась его сутулая, какая-то пришибленная фигура, сердце предательски екнуло. Черт, а похож-то как…

Мы устроились все за тем же столиком в углу, подальше от любопытных глаз. Его покрасневший на холоде нос мгновенно оттаял от так полюбившегося ему коньяка.

Вскоре глаза Кеши повеселели, замаслились сытым блеском, он вольготно развалился на стуле, закурил. Сизый дым, сплетаясь рваными кольцами, медленно всплыл над столом, сизым облаком завис в тугом, наполненном запахами, сбивчивой речью и мраком воздухе кафе. Сейчас Кеша казался вполне довольным жизнью человеком на земле. Сыто отрыгнув, он с любопытством стрельнул взглядом по сторонам.

— Эта, — вдруг подобрался он, наклонился вперед, навалился грудью на столик. — А я знаю, зачем вам понадобился. Сам допер, своим умом.

— Вот как? — Я пристально оглядел его желтоватого цвета обломанные ногти с траурной каемкой по краям. — Ну и?

— Небось надо вам кого-нибудь того… — Серый нахальный взгляд, в котором за плотной завесой наглости читался элементарный страх, скользнул по моему лицу.

— Чего «того»? — хладнокровно осведомился я. — Выражайтесь, мой друг, яснее.

— Ну этого… Как его… Замочить, — наконец решительно выдавил он из себя и напряженно подобрался, каждую секунду готовый к побегу, к драке, к чему угодно.

К чему угодно, только не к моему раскатистому, бесстыдному смеху, который, вольготно прокатившись над столиками, затих в искусственной кроне пыльной пальмы.

— Вот оно что! — Отсмеявшись, я с облегчением откинулся на спинку стула. — И кого мне нужно, как вы изящно выразились, замочить?

Серые глаза с темным ободком затравленно метнулись в угол, а губы неохотно разжались.

— Ну, эта… Наверное, конкурентов ваших.

— Конкурентов — блестящая мысль! Просто гениальная! Только, к сожалению, я обыкновенный служащий крупной компании, мелкая шестеренка в огромном маховике гигантской машины, и конкурентов у меня нет. И не предвидится.

На секунду мелькнула мысль: а что, если предложить ему генерального в качестве конкурента? Я даже затрясся в смеховых конвульсиях, представив сцену, как сгорбленный Кеша наскакивает в подворотне на патрона и силится пырнуть его в живот, но нож вязнет в тугом сале.

А что, пожалуй, в этом есть некое рациональное зерно. Безвестный приезжий из далекого города, алкоголик без роду без племени… В милиции не значится, с убитым не знаком… Темный вечер, белый снег, пустые улицы… А потом — на вокзал или в аэропорт… Проследить, чтобы уехал… Несколько сотен на дорогу… Угрозы, если донесешь в ментовку… Его испуг…

А самому сменить квартиру, взять фамилию жены — и этот мелкий провинциальный аферист в жизни не найдет померещившегося ему туманным осенним днем заказчика убийства!

— Идейка недурна, — признал я, — только не интересует она меня, мой славный друг.

Кеша смущенно дернул плечом, извиняясь, и даже немного сполз на стуле, словно желая казаться меньше ростом. Если бы я возмутился, испугался, он понял бы, что его догадка верна. Но смеха он расшифровать не мог. У него просто не укладывалось в голове, как можно смеяться над такими вещами.

— Вот что, — мягко улыбнулся я. — Ты где живешь-то? Ну, ночуешь где?

— Да эта… То там, то тут… — смутился несостоявшийся убийца. Постоянного местожительства у него, очевидно, не было уже давно.

— Найти тебя где можно?

— Ну, в общем… Иногда на вокзале заночую, а то на чердаке или в подвале. Но подвал хороший найти трудно, все позакрывали, сволочи, дворники эти. Да еще гоняют, если заметят… — разоткровенничался он.

Я опустил руку в карман (настороженный взгляд следил за каждым моим движением) и выудил из него две пятисотрублевки, приготовленные заранее.

— Вот что, друг ситный… По вокзалам я за тобой бегать не буду, по чердакам и подвалам лазать мне тоже как-то не с руки. Если хочешь со мной сотрудничать, вот тебе деньги. Сними себе какой-нибудь угол, желательно у безобидной старушонки, туго соображающей от старости, и завтра же сообщи свой адрес.

Костлявая рука жадно протянулась к банкнотам, но я молниеносным движением прикрыл их ладонью.

— Только учти! Взяв деньги, ты будешь выполнять все мои указания!

— Ага! — Яркий цвет купюр привлекал, манил, гипнотизировал бездомного — он пообещал бы все, что угодно, только бы их заполучить!

— Будешь делать только то, что я скажу. Понял? — Ладонь наконец приглашающе вспорхнула со стола.

— Лады! — Мгновенно сгребя деньги, Кеша поднял на меня затуманенный алчностью взгляд. Ошалев от внезапно свалившегося на него богатства, он, видимо, плохо соображал.

— Итак, снимешь угол в тихой квартире, адрес сообщи по телефону.

— Ага.

— Номер у тебя есть, не потерял?

— Не-а.

— Все понял?

— Ну.

— Ладно, иди.

— Лады.

— Жду завтра твоего звонка.

— Понял.

Он вскочил так стремительно, как будто до этого сидел на докрасна раскаленных угольях, и с места взял четвертую скорость. Только пыль завихрилась вокруг пальмы, печально качнулись изумрудные листья.

И тут я понял, что совершил ошибку. Скорее всего, мы больше не увидимся никогда.

Что ж, может, это и к лучшему? Значит, такова воля небес, прихоть судьбы. Разве это дорого — откупиться от ее безжалостной длани жалкой подачкой, тысячей самых деревянных на свете рублей?

Глава 5

— Ну, я тетя Маша буду… А ты кто таков? Чего надо? А? Не слышу, громче кричи!

Бобик, замолчь, кому говорят… Ша, зараза… Сгинь в свою будку. Свои, тебе говорят…

Проходи смело, не тронет. Да не рычи ты, ирод… Сказано, свои!

Да не боись, разве что штаны порвет, а так он у нас смирный. Только на чужих и бросается…

Ну, так по какому делу припожаловал? То-то я смотрю, столичная штучка. В таких ботиночках по нашей-то грязи не больно пошастаешь. Что, прямо из Москвы и сразу ко мне? За каким таким интересом?

Пальто что-то больно знакомое на тебе… Только уж очень обтрепанное. И воротник такой серенький, из знакомого меха. Из котика, говоришь? Что-то для кошки больно тонок. У моего Барсика подшерсток куда гуще будет. И то, правду сказать, мало ли пальтов на свете. Но только уж больно памятно мне это пальтишко… Видела одно такое. Только без дырки на рукаве и подол не так сильно порван…

Так по какому ты делу, говоришь?..

Да-да… Ага… Поняла… Сейчас все расскажу. Подробно, как в милиции. А тебе зачем? Протокол пишешь? Роман? Повесть о современных нравах?

Полезное это дело. Нужное. Нравы нынче стали поганые. Сейчас я тебе их как есть обрисую, в самом неприглядном виде. Материала у меня — пропасть. Я ведь в пансионате работаю и такого насмотрелась… Прямо язык с трудом поворачивается подобную пакость изображать.

Насчет того случая… Да, памятное было дело. И ужас какое неприятное. Значит, так. Иду это я утром по дорожке на работу. Я ведь на отшибе живу, потому и хожу в пансионат не по дороге, а прямиком, через лес. Сама тропку натаптываю, чтоб сподручней было до работы добираться. Как меня эта тропинка выручает, даже не описать. Автобуса до деревни не дождешься никогда, а лесом — полчаса и ты дома. То ведро помоев из ресторана прихватишь для поросенка, то еще чего нужного в хозяйстве припасешь. Не на людских же глазах добро тащить, да и администрация пугает, увольнением стращает.

У нас ведь с работой ужас как строго — организация солидная. Не дай бог на минутку опоздаешь в номере убрать, у нас ведь день отдыха многие тысячи стоит. Теперь сюда всякой профсоюзной сволочи путь заказан, народ все больше солидный, состоятельный.

Однако постоялец нынче пошел — ужас! Моду взяли администратору по всяким пустякам жаловаться, ножкой топать из-за неоперативного обслуживания в номерах. Ну и гнилой народ эти толстосумы, фуй! Посмотришь иногда на такого: у самого денег невпроворот, уж чуть не из ушей лезут, а из-за какой-нибудь дрянной мелочи так убиваются, будто она их мама родная… Аж противно с ними дело иметь после этого.

Был у меня случай особенный, по которому постояльца-то этого и запомнила. Взяла я из номера, который у меня на обслуживании был, записную книжечку крохотную, со спичечный коробок. Она за кресло завалилась, ну я и подумала, что, может, не нужна больше. Может, еще от прошлых жильцов осталась. В ней только одна страничка-то и была заполнена. Ничего ценного в ней не было. И слов даже не было, только цифры одни. Только на один вечер и взяла, внучку своему. Пусть, думаю, ребеночек поиграется, побалуется, листочки полистает. Мы ведь люди простые, бедные, не могем внукам своим ценные штуки покупать. А этот гусь рождественский, между прочим, уже третий день не просыхал и по моим расчетам не должен был заметить пропажу. Потому-то я и решила эту цацку домой снести, внука побаловать высоким образцом иноземной промышленности. Сунула тихонько в сумочку и домой. А еще перед уходом не забыла в бар заглянуть, не там ли мой клиент наливается под завязку.

Гляжу, все в ажуре. Клиент уже порозовел, пивной парок от него исходит, но до кондиции, чувствую, еще далеко. До кондиции ему, по своему богатому опыту знаю (еще и не того в наших палестинах насмотрелась), еще преизрядное расстояние. Ну, думаю, пока он после поросенковой розовости успеет еще покраснеть, а потом опять станет белым и пока водой его сотоварищи начнут отливать, — сто раз успею домой сгонять, внука потетешкать и обратно обернуться. Тем более, что у внука моего тогда день рождения случился, и я ему заместо подарка хотела эту безделицу подсудобить.

Обернулась я мигом домой и обратно, а тут, вижу, мой постоялец в номере чего-то фырчит, точно недовольный ежак мышей вынюхивает. Что же это он, думаю? Еще и двенадцати часов нет, а он уже в номер вернулся. И не отливали его водой еще, и не бледнел он еще от полноты естества, а уже стоит на ковре, рябинкой качается.

Думаю, снизойдет, может, он к Моим почтенным летам, не станет по пустякам галдеть. Но не снизошел, принялся ручонками махать, кричать что-то о ценных сведениях и требовать администратора.

Вот сволочь, а? Право слово, гнида навроде моего Бобика в будке. Тот ни в жисть ни с кем своей косточкой не поделится. Растерзает, сам подавится, а делиться — ни-ни, свое ведь, кровное! У него, миллионщика, ведь небось этими безделками все вокруг завалено, не знает, куда лишние девать. А постороннему человеку отдать жалко.

Думаю, может, пронесет меня, может, постоялец пар спустит и вернется в бар доходить до нужного науке состояния. А он — ни в какую! Директора мне, кричит, администратора, милицию! Жалоба! Заявление! Прокуратура!

Тьфу ты, думаю, пропасть! Угораздило же меня… Сейчас, говорю, сейчас, одну минуточку, будьте любезны, сделайте милость… Может, говорю, я в номере подметала и с мусором вашу семейную реликвию незаметно выкинула. А сама на жалость давлю: мол, совсем слепа к старости стала, плохо вижу. Может, лежит сейчас ваша ценность в мусоре и молчит. Одну минутку потерпите, а я счас… Так я его нежными словами улещиваю, а сама к выходу пячусь и кланяюсь, как китаец, презрев чувство собственного достоинства.

Еле умолила потерпеть секундочку… Сама пулей выскользнула из номера и по тропинке домой. Только бы, думаю, мой Арнольдик не изорвал драгоценную безделушку. Хоть года-то у меня и не маленькие, по тропинке бежала так резво, как в юности ГТО не сдавала. Прибежала, глядь — а внучок мой во дворе с Бобиком забавляется. Я ему говорю, сладкий мой, золотце, отдай немедленно бабуле своей подарочек, я тебе другой принесу. А он на меня глазенки таращит, смехом заливается и на будку пальчиком кажет.

Оказалось, это Иродово семя с псом забавлялось драгоценной книжицей. Бобик безделицу в конуру свою утащил и зарыл ее там на манер косточки. Повадки этой дрянной животины наизусть знаю. И также наизусть мне доподлинно известно, если что этот пес утащил в свои апартаменты, то ни в жисть у него обратно не получишь. Однажды кошелек у меня утащил с тремя рублями (старыми) — так пока не истрепал в клочья, не отдал.

Приступаю я к псу. Отдавай, говорю, диаволово семя! А тот только хвост поджимает и скалится.

Пришлось вынести из дома кусок наилучшего мяса. Шматок на палку вздела, отвлекаю этого стервеца злоумышленного, а сама, заприметив инородный предмет, незаметно рукой в будку тянусь. А Бобик (вот уж воистину, сын Иродиады и потомок царя Ирода) одной мордой вроде как мясо жрет, а другой на меня рычит и цапнуть норовит.

Ох и измучил он меня тогда, не приведи господи! Лучшее пальто (всего пятнадцать лет как куплено) изорвал в клочья, пришлось пустить на тряпки. Хотела я после этого случая пса на живодерню отвести, пусть бы там из этого зубастого филистимлянина мыла понаделали, но, на его счастье, история с постояльцем закончилась вполне благополучно.

Вернула я книжицу и откланялась вежливо. Потом целую неделю одной валерьянкой питалась, переживала, уволят или нет.

А постоялец через три дня благополучно съехал. А книжку свою вообще на прощание в мусорное ведро выкинул, только листочек с цифрами выдрал. Видно, неказистой она ему после Бобика показалась. А ведь столько треволнений и переживаний я приняла из-за какой-то канцелярской принадлежности! Которой у него к тому же навалом!

Я вообще с постояльцами строго. С ними иначе нельзя, очень уж народ гнилой пошел. Один уедет, полотенце для ног прихватит, другой подстаканник приватизирует без зазрения совести, а третий полировку на журнальном столике вконец изгадит. А с кого спрос? С меня: Марья Михайловна недоглядела, Марье Михайловне нарекания по службе!

Так вот, того лысоватого я почему запомнила? Думаешь, из-за скандала? Думаешь, лысоватых у меня было мало? Да миллион! Они для меня все на одно лицо, гадостные, плюнуть бы да растереть по долгу службы.

Я ж про него подумала попервоначалу: какой приличный гражданин. С женой приехал, а не с какой-нибудь общеупотребительной дамой. Эти типы ведь с женами редко когда ездят. Наберут пачку красоток — и ну с ними забавляться, только успевай после резинки выметать. А то, что она жена ему, а не абы кто — так это я очень просто поняла. Потому что он на нее и смотрел, но вроде и не смотрел. И взгляд у него был… Такой бывает, когда сильно переешь и тошно до такой степени становится, что на всякие вкусности глядеть уже сил нету.

Супруга его мне понравилась. Аккуратная. Волос в раковине не очень много оставляла. Думала, будет хуже. Брюнетка такая вся из себя, глазенки миленькие, голосок медовый, все «спасибо», да «пожалуйста», да «принесите, будьте любезны», да «будьте так добры». Ну, думаю, в кои веки приличные люди попались…

Да только «не верь глазам своим», говорили умные люди в прежние времена, и ой как правы были! Только они пошли ключ перед отъездом сдавать, как я шасть в номер, свое хозяйство инспектировать. И что ты думаешь? Я так и знала! Одного полотенца нет! И на шторе прожженное пятно от сигареты! В раковине клок!

А эта, медоточивая, вся в извинениях рассыпалась. Ах, простите-извините, ах, пожалуйста, не кричите! Полотенечко мы присвоили по ошибке, чисто машинально в чемодан бросили, а что касается прожженного пятна на шторе, так оно еще до нас было…

Черта с два! Тут я их к ногтю и прижала. И про полотенце ввернула, и за штору отчитала, и насчет раковины очень ехидно прошлась. Так что очень я хорошо эту внешне приличную парочку запомнила. И потому, когда нашла в овражке ейного супруга, сухим листом присыпанного, сразу его признала.

Эге, думаю, да это старый мой знакомец собственной персоной! Вишь, не пошло ему впрок то полотенце! Жизнь — она справедливая штука. Кто о себе много воображает и думает, будто ему можно чужие полотенца направо и налево тягать и шторы прожигать, того непременно перст судьбы и настигнет.

Хотела поначалу мимо пройти, будто мы с ним и вовсе незнакомы. Только, думаю, очень интересно, что это он так одиноко лежит, вроде как отдыхает лицом вниз. Никак с женой размолвка вышла?

Опять же пальто на нем было знакомое, почти такое же, как на тебе. Воротник кошачий и кургузое слегка.

Подошла ближе, гляжу, а головка у него слегка попорчена сбоку. Тут уж я испугалась не на шутку. Ой, думаю, уголовщина! Оторопела, не знаю, что делать. То ли домой убраться по-тихому, тем более что снежок такой сердитый зачинался, присыпет его за ночь так, что от поваленного ствола не отличишь, то ли в милицию бежать. Хоть у меня в милиции племянник служит, а ну как, думаю, если ко мне персонально претензии начнутся, будто это я его… Ну это самое… В сердцах его по макушке звездарахнула из-за полотенца и штор? Многие слышали, как я тогда у администратора на него прыгала… Скажут еще чего! И жена его претензию ну как предъявит…

Постояла я и все же решилась: надо заявлять. А ну как сообщат о нем первее меня и начнется по поселку: а почему это Михайловна у нас молчит, точно в рот воды набрамши? Она ведь той тропинкой завсегда до домика своего на отшибе шлындрает?

Делать нечего, придется идти. Ноги в руки и вперед. Раз пять по дороге останавливалась, будто по делу, все надеялась, что кто-нибудь меня отвлечет и не надо будет в отделение тащиться. Опять же с Митькой встречаться не больно-то хочется, разногласие у нас с ним глубокое недавно случилось.

Однако пришлось дойти. Митьки, племянника моего, слава богу, на ту пору не было. Сидел там на дежурстве только сынок троюродной кумы моей, Валентин (хороший парень, только пьет много). Я ему все как есть обсказала, он все записал. Только, конечно, про полотенце не стала я шибко распространяться. К чему это добровольно тень на плетень наводить? Пусть сами дознаются, все как есть. Заставили меня расписаться в бумагах и, слава богу, домой отпустили.

Свезло мне, что племянник Митька в отлучке тогда был, отправился на «бобике» в Брюхачиху драку на танцах разнимать. А то бы я так просто не отделалась. Терпеть он меня не может за то, что я у него крупорушку с возвратом за три бутыля самогонки взяла еще о прошлом годе и до сих пор не вернула. А чего возвращать, если эту отраву они вдвоем с моим благосупружным выхлебали и по пьянке сараюшку своими цигарками спалили? Отличная была сараюшка! Еще сто лет могла стоять. Вот уж, как говорится, с Филей пили, да Филю ж и били…

Ну и все. Больше я про тот случай ничего не ведаю. Хоть режь меня, хоть на дыбе пытай, больше тебе ничего не скажу. В милиции, наверное, куда больше моего знают.

Что, к племяннику моему Митьке засобирался? Ну иди, иди… Только не говори, что это я тебе к нему направление дала.

Где наше отделение, знаешь? До церкви все прямиком, а потом, не доходя до сельсовета, направо два раза. Только учти, я тебе ничего ни-ни… А про крупорушку прямо не поминай.

Тс-с, молчок! Лады? Ну и иди себе с богом, иди, болезный…

После той короткой встречи в кафе Кеша больше не звонил. Между тем хитроумный план начал мало-помалу оформляться в моем мозгу, принимать осязаемые вещные черты. Бредовая мысль, зародившаяся в час самых горячечных, отчаянных мечтаний, теперь казалась вполне реальной и достойной воплощения.

Два дня в моем кабинете раздавались только деловые звонки. Птичий щебет Алины в трубке (он звучал немного оскорбленно в силу некоторых личных причин) предвещал то выговор разгневанного клиента, то лисьи подкаты работников конкурирующих организаций, то робкие блеяния коллег.

Я уже понял, что данный мне недавно шанс утерян безвозвратно. Однако в глубине души наряду с сожалением явственно копошилась мелкая трусливая радость — радость лягушки, не желавшей расставаться со своей любимой трясиной.

Однако радость эта оказалась преждевременной.

— Это я, Кеша! — однажды послышалось в трубке. Сиплый басок звучал до слез пристыженно.

— Ну?

— Эта… Деньги я ваши потерял. Ну и боязно было звонить.

— Вот как?

Стыдливые интонации в трубке красноречиво свидетельствовали, что абонент врет как сивый мерин. Скорее всего, никаких денег он не терял, а за мой счет наверняка бухали все подвалы, все чердаки, все вокзалы Центрального административного округа, а может быть, и многие другие чердаки и подвалы за его пределами.

— Их стырили у меня, когда я хату искал.

Хоть бы придумал что-нибудь более правдоподобное!

— А дальше?

— Дальше эта… — Он замялся.

— Слушаю вас.

— Эта я… Эта…

— Что «эта»?

— Я больше не буду… Чесс слово.

— Неужели?

— Ага. Зуб даю!

— Благодарю, но ваш зуб мне не нужен.

— Это как, значит, понимать?

— Как хотите!

— Эта… Вы что, не хотите больше?

— Чего именно?

— Ну эта… Кого-нибудь замочить или там еще чего надо?

Я раздраженно швырнул трубку.

Сцепив руки под подбородком, я широко улыбнулся (не хохотать же в одиночку): вот Бог послал дурака! Такой болван мог бы, пожалуй, все дело завалить. Хорошо еще, что дело провалено на самой ранней стадии, удушено, можно сказать, в зародыше. Еще не потрачены ни душевные, ни физические силы, не закрутился маховик стотонной машины, не завертелись шестеренки безумной идеи, не завертелся водоворот ошеломительных событий…

Все еще улыбаясь, я проговорил в телефон:

— Алина, пожалуйста, не соединяй меня больше с этим человеком.

— Хорошо, Александр Юрьевич.

— И принеси кофе…

Откинувшись в мягком кожаном кресле, я с внезапным сожалением вздохнул. А идейка-то была недурна. Прямо скажем, хорошая была идейка!..

И самозабвенно углубился в бумаги.

Напрасно я считал, что отныне все сношения с другом из Сыктывкара естественным образом прерваны раз и навсегда. Я недооценил настойчивости и упорства своего нового знакомца.

Теперь не проходило ни дня, чтобы Алина, выложив передо мной очередные бумаги, не заметила:

— Сегодня опять звонил ваш друг. — Ехидный взмах загнутых кверху ресниц, желчный изгиб ярко накрашенного рта.

— Гони его в шею, — неизменно отвечал я.

Однако мой приятель из Сыктывкара явно вообразил, что имеет дело с дойной коровой, ниспосланной ему не то самим Аллахом, не то каким-то столь же щедрым богом, и не желал от меня отставать. Судя по частоте звонков, он вот уже неделю находился в удручающем похмельном состоянии и оттого дошел до невменяемости.

Теперь он поджидал меня после работы, прячась за одним из обступивших здание автомобилей. Завидев предмет своего интереса в компании кого-либо из сотрудников, он жалобно блеял издалека, обуреваемый внезапным приступом совестливой робости, но приблизиться не решался. А я делал вид, что не замечаю его знаков и заговорщического мычания.

Все же однажды ему удалось захватить меня врасплох. Я поспорил сам с собой, что первым словом, сказанным им после долгой разлуки, будет бессмертное междометие «эта». И не ошибся.

— Эта, — сказал он, — здрасте вам.

— Чем обязан? — даже не замедлив шага, отозвался я.

Собеседник жалобно трусил позади.

— Эта, я извиняюсь… Не хотел я… Как деньги в руки попали, так ровно сдурел. Такие уж у меня организмы… Требуют своего, хоть тресни… Но теперь я завязал. Чесс слово завязал! Обрыдло мне все, чесс слово! Нормальной жизни хочу. Может, даже жениться хочу.

— На ком? — мимоходом удивился я.

— Эта… На бабе какой-нибудь. Эта… Согласен кого-нибудь замочить или там еще чего требуется. Чего изволите… — бубнил под нос. Своим виноватым видом он напоминал шкодливого пятиклассника, наказанного за плевки в одноклассниц-чистюль. Плодом бурной работы его совести было стыдливое обещание мне в спину: — Я больше не буду! Чесс слово!

Я остановился, с тоской глядя на бледные расплывчатые пятна фонарей в мокрых кронах. А какой план был хороший!.. Чертовски удачный план… И даже не один план — множество, один другого лучше. Так обставить можно было бы, как будто все произошло естественно… И все были бы довольны — и я, и жена, и милиция, и даже (был и такой вариант) сам Кеша… И никто бы никогда не дознался, ничего не понял. Главное, что налицо — одно лицо…

Может, все же рискнуть? Ведь отступить никогда не поздно. Да и по деньгам это будет стоить не так уж дорого. Семейная поездка в Европу на Рождество — и то дороже. А если не выйдет — что ж, все равно никто не дознается, что…

Однако встревоженный голос где-то глубоко внутри (может быть, именно этот пришепетывающий нудливый голос, на корню душащий все самые интересные человеческие начинания, и называется интуицией?) раздосадованно брюзжал: да ведь он изрядно глуп, этот Кеша, это же очевидно. Да он просто болван, недоумок, с трудом окончивший три класса провинциальной спецшколы для особо одаренных тупостью детей.

Но так даже лучше! Из опасения провала он не станет умничать, будет тщательно выполнять мои инструкции. Поопасается вставлять палки в колеса и выражать собственное мнение. Пусть он твердо усвоит, что дотошное выполнение всех моих указаний — вот единственный залог его сытой и спокойной жизни в комфортных условиях. А будет фордыбачить — в два счета опять окажется на улице, в подворотне, на перекрестке… И пусть дергается, изображая полоумного паралитика, хоть до пенсии. Если, конечно, его раньше не отправят на тот свет заботливые конкуренты.

И потом, образование — дело наживное… Там подправить, тому обучить, на то натаскать… А лучше пусть вообще молчит и супит брови. А что, если отдать его в вечернюю школу? Или нанять репетиторов, чтобы они подтянули его хотя бы до уровня средней дебильности? Нет уж, сначала логопедов — чтобы вытравили из Кешиного блеянья его невыносимое «эта»!

— Вот что, — произнес я, очнувшись от тягостного раздумья.

За мной умоляюще следили жалобные живые глаза. Это были глаза побитой собаки, выгнанной из дома за воровство обглоданной мясной косточки и уже неделю отчаянно голодавшей. Вот она трется возле знакомой калитки, робко поскуливает, завидев грозную фигуру хозяина, трусит за ним невдалеке — и все ее существо полнится одним страстным желанием: «Возьми меня обратно. Я буду хорошим!»

— Я, конечно, не должен этого делать, — начал я многозначительно.

Обметанный грязноватой щетиной подбородок мрачно опустился вниз, взгляд потух и тоже пополз долу, к грязным опоркам на ногах.

— Конечно, я должен был бы забыть нашу идиотскую встречу и расхохотаться тебе в лицо… Наконец, я должен был просто хорошенько врезать тебе за то, что ты бездарно растратил выданные на проживание деньги… И это было бы благом для тебя, Иннокентий. Но!..

Умоляющий взгляд воспрянул горе, жадно лобзая мое назидательно-строгое, учительское лицо. В нем засветилась робкая надежда.

— Но я не сделаю этого! Пусть назовут меня слабовольным дураком, но я сделаю еще одну попытку вытащить тебя из грязи. При примерном твоем поведении и прилежании, может быть, мне удастся сотворить из тебя что-то, отдаленно напоминающее человека… Однако! — Я грозно поднял указательный палец. — У меня есть условия!

Кеша невольно вытянулся по струнке и чуть было не взял под воображаемый козырек, буравя меня преданным взглядом. Впрочем, скорее всего, он плохо понимал, что именно я ему говорю, ориентируясь больше на интонацию. Язык приказов и легких ударов по темени, вероятно, был бы куда более понятен ему. Но снисходительная интонация сулила прощение.

— Условия следующие… Во-первых, беспрекословное выполнение всех моих указаний, как бы абсурдны они тебе ни казались. — (О черт, ведь он наверняка не знает значения слова «абсурд»!) — Короче — любых указаний! Во-вторых, забудь навсегда слово «замочить». Никого «мочить» мне не нужно, а если бы, паче чаяния, мне вдруг потребовалась подобная услуга, то к тебе я ни за какие коврижки не обратился бы. Ты бы все дело провалил. В-третьих… В-третьих, деньги на руки я тебе давать больше не буду, дабы не вводить во искушение. А если и буду, то потребую отчета за каждую израсходованную копейку. Кроме того, есть еще и в-четвертых, в-пятых, в-шестых… Но ты о них узнаешь позже. Итак?

Кеша явственно икнул и жалобно заморгал глазами. Он не знал, что нужно еще сделать, чтобы угодить мне. Пожалуй, он вильнул бы хвостиком, но хвоста, по ужасному недосмотру природы, у него не было.

— Ну что, согласен?

Он так бурно закивал головой, что примятый сальный чубчик на макушке оживленно затрясся, как петушиный гребень.

— Тогда завтра вечером жду тебя — трезвого, дееспособного, готового к преображению. Гуд-бай, мистер. — Руку подать ему на прощанье я поопасался, — вдруг у него вши или чесотка?

Но Кеша стоял, переминаясь с ноги на ногу, как будто желая что-то сказать.

— Эта… — наконец он робко выдавил из себя. — Полтинничек не найдется? Жрать очень уж хочеца.

Но ему хотелось не столько есть, сколько выпить. В больных глазах явственно маячил грозный призрак похмельного синдрома.

Усмехнувшись, я сунул ему смятую бумажку и с внезапным облегчением подумал, что уж теперь-то, слава богу, я его больше никогда не увижу.

Впрочем, жаль… План был так хорош…

Глава 6

— Ну, это я, Митька… А ты кто такой? Документы предъявите, гражданин. По какому вопросу? Ах, насчет написания романа из жизни сельской милиции? Эт-то хорошо, очень хорошо. У нас, знаешь ли, Анискиных пруд пруди, так что можешь приступать немедленно. Предлагаю начать с моей персоны.

А ты что, у Михайловны был? Я видел, как ты с того конца деревни тащился. Не знаешь, она мне крупорушку собирается возвращать?

Вот преестественная особа, скажу тебе! В шило без мыла влезет. Таких старух черти на том свете с фонарями ищут. Представь, еще той осенью позаимствовала у меня крупорушку, а в благодарность три бутыля отвратительнейшей новоблагословенной притащила, после которой голова напрочь отнимается, а ноги все еще зачем-то ходят. Ну, самогонку мы с ее супружником заколбасили. Погуляли малек, сараюшку спалили, которая уже прямо на земле лежала от ветхости, а она с тех пор в обиду на меня вошла. Крупорушку не отдает, грозится в район в суд на меня подать за сарай. Да где ей!

А с тем типом, которого она тогда откопала в лесу возле пансионата… У него с ней контры конкретные были, это я точно знаю! А если так, то основания у нее для убийства были наисерьезнейшие…

Уже хотел я ее арестовать по обвинению в убийстве этого самого Александра Рыбасова, но, к сожалению, загвоздочка вышла. Выяснилось, что не тот это тип оказался, что с ней из-за полотенец собачился.

Вообще с этим найденышем все не очень-то хорошо получилось. По горячим следам позвонил я супружнице этого Рыбасова, сообщил, что нашлось тело ее родного мужа, приезжайте на опознание, мол, ждем с дорогой душой.

Жена поначалу не поверила, такая спокойная была. «Вы ошибаетесь», — твердила, даже возмущаться пыталась, но потом и ее пробрало, когда я предложил ей забрать покойника. Аж заколотило ее в телефонной трубке. «Это не он!» — зашептала она и, верно, набок повалилась по слабости организма.

Но приехала, однако. «Конечно, похож на моего, — вздохнула с сожалением, — но не мой. У моего лысина не такая значительная, и подбородок надвое не разделяется. Но если на эти мелочи закрыть глаза, прямо одно лицо. Даже страшно на первый взгляд».

Так и оказалось, точно, не он. К сожалению. Прямо скажем, повезло ее мужу больше, чем утопленнику. Оказалось, гражданин Рыбасов, гостивший в июле этого года в санатории «Верхние Елки», на самом деле жив-здоров, никто его еще не убивал, и пребывает он в добром здравии и в чудесном настроении. И притом немало позабавлен находкой похожего на себя тела.

А так все чудненько раскрывалось! Главное, логически обоснованно: отдыхал человек, повздорил на отдыхе, приехал прояснить отношения, убит при прояснении… Все чисто, аккуратно, изящно. А тут тебе на — такой жирный «висяк»! Неизвестно кто, неизвестно зачем и неизвестно почему успокоил неизвестно кого под ракитовым кусточком, а ты ходи тут, служебные сапоги стаптывай…

Ладно еще, пострадавший не смылся с места происшествия. И на том спасибо. А то у нас и такое бывало. Бывает, труп смоется, ищи его потом свищи.

Вот, к примеру, случай был о прошлом годе… Записываешь? Нет, ты записывай, подробно, как полагается писателю. Потом в свою книжку вставишь. Только фамилию мою не забудь указать для заглавия — Твердыхлебнов. У нас полдеревни с таковой фамилией.

Значит, поехали мы на танцы в Брюхачиху (по агентурным сведениям, там у шабашников ожидалась драка с местными), и как раз в тот момент неизвестный труп за сараем обнаружился. Сарай же был кумовьев моих, Васяткиных. У них в том сарае боров содержался. Такой страшенный боров, такой, гаденыш, хитрый, что лучше не подходи. Живьем загрызет и спасибо не скажет. Это, говорят, у него от продолжительного воздержания бзик такой образовался, чтобы на людей кидаться. Даже на родных хозяев и то без зазрения совести в наглую позу вставал. Только его и окоротить можно было, если подругу ему во временное пользование предоставить. А нет подруги — делай что хошь.

Поэтому из-за трагического отсутствия подруги Васяткин по месяцу хлев не вычищал, и натекло у него за сараем целое зеленое озеро. Соседи, конечно, жаловались на такое явление природы. Жара стоит, мухи, вонь опять же. Опять же пройти трудно, ноги вязнут. Рядом — очаг культуры, клуб, музыка и женский смех, а тут такое неприличное безобразие… Хотели даже привлечь Васяткина по какой-нибудь подходящей статье, но не успели — обнаружилось бесхозное тело в бесчувственном состоянии. И лежит, представьте, это тело возле самого свинарника и, по всему, не дышит, видно, давно уже мертвое, аж зеленцой подернулось.

И достать его оттуда никакой возможности нет, потому что озеро вброд не пройти, со стороны же борова опасно для жизни получается. А на рожон лезть никому не охота.

Ну, как полагается, огородили мы веревками место происшествия, чтобы любопытный народ окончательно не затоптал вещдоки, вызвали труповозку из района, а сами соображаем, кто бы это мог быть. Убитый такой, честно говоря, со спины никому не знакомый.

А машина все не едет и не едет. Ну, мы дальше ждем. Труп тоже терпеливо ждет.

Час ждем, два, кумекаем, как быть. Уже решили крючьями его вытащить и будь что будет. Уже послали кое-кого за подручным материалом.

Вдруг ни с того ни с сего — гром, молния, ветер! И пошло хлестать изо всех сил! Потерпевшему некуда спешить, а мы от ливня в доме и укрылись. Народ тоже разбежался.

Пока хозяйка на стол собрала, пока поели… Ливень кончился.

Выходим во двор. Глядь — трупа нет. Кинулись туда, сюда… Нету! Как корова языком слизала!

Мы в растерянности стоим, репу чешем. Если украли тело — так теперь и следов не найти, дождем смыло. Да и кому надо чужое тело воровать? И как его можно было из такой непролазности вытащить без ущерба здоровью?

Хряк между тем об изгородь спину чешет и вроде бы как облизывается. Тут Федюня Васяткин авторитетно указывает на его самодовольную гримасу: мол, не иначе как кабан потерпевшего сшамал. Он как раз с утра был слегка недоевши и оттого сильно на жизнь обиженный.

— Ответишь по закону за безобразие и порчу трупа! — ору я.

А хряк как ни в чем не бывало небо оглядывает, глаза, свиненыш, щурит сыто.

Тут как раз санитарная машина подъехала. Санитар, намаявшись три часа на проселке, осатанел, в позу становится, требует выдачи ему тела по полной форме.

А тело форменным образом сбежало в неизвестном направлении.

Шум, скандал! Решаем зарезать хряка, чтобы хоть в каком-нибудь виде достать труп и оформить его по всей процедуре. Но хозяин Васяткин грудью наперерез становится, не допущает резать.

— Не дам лучшего производителя, — орет, — да я за одну случку с него больше имею, чем за месяц в колхозе! Да и где, — говорит, — по такой жаре я мясо хранить буду?

— На базаре продашь.

— Да кто, — надрывается, — кинется у меня такой товар покупать? Хряков за месяц до забоя холостить надо, иначе мясо будет с запашинкой. Нет, — говорит, — через месяц приходите и делайте, что хотите, а сейчас резать не дам.

— Через месяц у него в желудке даже пуговиц со съеденного пиджака не найдешь! — наступаем мы.

Тут бабка Максатиха прискакала:

— По дороге на Ежкин лес личность какая-то тащится! Как есть настоящий убивец, печати ставить негде! И вонюч зело, и смраден, яко бес!

Кинулись тогда мы со всех ног подозреваемого ловить. Может, это он труп под шум дождя вытащил, не побрезговал?

Нагнали уже в поле человека. Идет, спотыкается. Не то сильно пьян, не то в растрепанных чувствах. В состоянии аффекта, как говорится. И пахнет от него специфически. Очень особенным образом. И хотя его дождем, конечно, уже сильно обмыло, но еще зеленые потеки виднеются по всему телу.

Вернули его в деревню. Дед Матвей, тот, что в первых рядах битых два часа колготился, первым его признал.

— Тю, — говорит, — это ж Петюнька! Теперь я, — говорит, — определил его морде лица и пиджаку. Этот Петюнька завсегда, когда напьется, валяется где ни попадя в мертвом виде. Три раза его в морг увозили, а он оттудова домой сбегал. Особенность организма у него такая. В райцентре уже и внимания на его смертельный вид никто не обращает, привыкли.

— Что ж ты сразу его не признал, дед? — укоряем.

— А когда он в навозе лежал, мне затруднительно было признавать, потому что пиджак плохо различался на общем туманном фоне. Да и глаза у меня теперь слабые… Видно, обмочило страдальца свежим дождиком, тут ему полегчало, вот он поднялся и пошел себе домой потихоньку, по мере слабых сил.

Плюнули тут мы на этого Петюньку. Гнилье, а не человек! Ну, напился ты, так не лежи бревно бревном в самом неподходящем месте. Хоть на бочок перевернись, хоть ногой дрыгни, хоть всхрапни пару раз. Или, в крайнем случае, ложись в пределах досягаемости, чтобы к телу твоему был свободный доступ для милиции и любознательного народа.

Так что с этими трупами держи ухо востро. Но этот, которого в овраге возле пансионата нашли, и не подумал от нас сбегать. Ни к чему это, видно, ему было. Оформили его как полагается, по всей форме.

И вот что интересно… Кроме Михайловны, никто его в тот день не видел. И вообще никогда не видел, ни живым ни мертвым… Что за человек, откуда взялся в наших краях? Неизвестно.

Ясно, что пансионатский, из отдыхающих. А чего ему еще тут делать? Только теперь возись с ним, с этим «подснежником».

Как «Газпром» пансионат наш купил, саун да бильярдных понастроил, у нас в округе совсем по-другому стало. Публика пошла та еще. Все больше богатые «бобры» из столицы со своими барышнями. С этими спокойной жизни не жди. То перестрелку затеют, трупы хоть штабелями складывай, то еще какую мерзость удумают. Вот и расхлебывай после них…

Раньше, надо сказать, в «Верхних Елках» все иначе было. Контингент преимущественно тихий обитал, все больше мамаши с детьми, язвенники на ответственной службе да пенсионеры, измученные геморроем. Непорядки, конечно, случались, как же без них… Порой постояльцы пьяный дебош в номере устроят, зеркало раскокают и платить откажутся, а то какую-нибудь дамочку сгоряча в кустики уволокут без предварительной договоренности. Или просто слямзят случайно оставленные ценности — и поминай как звали…

А я тут одну мысль подумал… То, что тип этот, Рыбасов, жив оказался, вовсе ничего не доказывает! Ну абсолютно ничего! Может, Михайловна просто обозналась? Да и похожи они, как две капли воды во мраке. Ну, может, как не две капли, но вроде похожи. Опять же темно было…

Если восстановить полную и неприглядную картину происшедшего, вот что получится… Шла она себе лесочком, увидела своего неприятного знакомца и подумала: а ну щас я его прищучу на чистом воздухе, тем более рожа его сама по себе кирпича просит. Будет знать, как казенные полотенца в свои чемоданы запихивать! Ахнула она его ничтоже сумняшеся, по слепоте своей не разглядев подробностей лица и тела. А он совсем не тем, сучий хвост, оказался…

Только трудно это будет доказать. Ой как трудно!

А жена этого, неубитого… Как приехала на опознание — ну точно привидение. Белая вся! Волосы белые, губы белые, ногти на руках белые, пальтишко и то белое. Как подошла к телу супруга, так ее сразу и повело в сторону. Затряслась вся и шепчет что-то истерически. Он не он, не разберешь с ее слов. Даже радости ни на грамм в ней не ощущалось, что это не муж ее лежит пред ней, в последний раз растелешившись, а вовсе незнакомый человек.

Покачнулась она — и ну глаза закатывать, точно небо ей позарез охота увидеть. Ей сейчас, как водится, ватку под нос, чтобы в себя вернулась. Натура, чувствуется, городская, чувствительная… Не то что наши девки деревенские. Тем хоть роту мертвых мужиков покажи, только ржать будут да семечки лузгать… Оклемалась она, с чувствами своими собралась — и ну поскорей на свежий воздух. Чтобы, значит, вновь не насиловать свой организм грубым видом обнаженного тела.

Потом уже рассказала следователю, что не ее муж к нам затесался. У ее благоверного будто бы татуировка на плече еще с армейских времен присутствует, ныне сведенная подчистую: орел на скале сидит, крылья распластал, а у этого плечико было чистое, как у младенца, если не считать, конечно, всякой излишней растительности. А так, конечно, похож слегка. Возраст — весьма средний, рост подходящий, комплекция как у всех. И конечно, черты лица и общее впечатление благоприятные. Недаром Михайловна по своей куриной слепоте обозналась.

Следы преступления? А никаких следов преступления там не обнаружилось. Сам подумай, разве Михайловна такая дура, чтобы следы после себя оставлять? Да они в своем пансионате так насобачились водку стеклоочистителем разводить, что никаких следов не сыщешь, хоть всю жизнь на поиски угробь.

Ну, нашли там что-то вроде отпечатков от мужских ботинок. Да только я думаю, кто там эти отпечатки у нас разбирать умеет? Ишь, следопыты! Сидят там в районе, дурацкие директивы спускают да отпечатками голову морочат.

Я вот что думаю… Михайловна, правду сказать, корпусная дама, — значит, это она и наследила. А потом прибежала в отделение на всех парах: мол, я не я и лошадь не моя. Мол, нашла труп, примите с благодарностью. Я будто здесь ни при чем, только за кирпичик чуток и подержалась…

Эхма, жалость какая, не удалось мне ее по горячим следам допросить. Уж я бы ее прижал к ногтю! Завертелась бы она у меня, как уж на сковородке. И крупорушку бы мигом вернула, как пить дать… Гм-м… Ну, в общем, раскололась бы она у меня, как миленькая, на предмет, что у нее с этим постояльцем вышло.

Да и теперь воли мне нет ее поприжать. Дело громкое обещалось быть, в район его передали на расследование. А мы что? Мы люди маленькие. Нас не спрашивают. А вот дай нам волю, тогда бы уж…

Ух! Все б подчистую раскрыли!

Способ пощипать жирных кур, не замарав собственного рыльца в пушку, был разработан мной сразу после того, как существование тайного счета перестало наконец быть тайной. После встречи с Деревым (когда, вместо втыка, меня лишь ласково погладили по шерстке) я принялся усиленно соображать. Необходимо было разобраться в ситуации.

Кто именно исправил номер в шаблоне документа, было ясно: Васька Петин, начальственный выкормыш, рыжий обалдуй, глиста в скафандре! Это его происки. Вечно он под меня подкапывается, строит козни, интригует, при этом притворяясь закадычным другом. Однажды, когда речь шла о распределении процентов по сделке с «Интернешнл флаер», сделке, которую я собственноручно подготовил и пробил, а он только оформил для нее две бумажки, Васька сначала сделал вид, что полностью уступает мне пальму первенства, так сказать, а сам… Присвоил чужой труд и не поморщился! При этом огреб немаленькие проценты (сделка была на миллионы) и славу самого удачливого менеджера компании.

Я ненавистно сжал кулаки. За такое свинство, которое он учинил намедни (наверняка обдуманно и планомерно), дать по морде — и то мало. Влез в чужой комп — и ну править шаблон. Кто позволил?!

Ах да, я же сам ему и позволил… Ну и что? Я даже в страшном сне не мог представить, что, вместо того чтобы исправить копию образца, как это принято у приличных людей, он примется курочить оригинал и даже ни слова не вякнет об этом при уходе!

Едва первый гнев улегся и я понемногу вернулся в свое обычное сангвиническое состояние, настало время пораскинуть мозгами.

Что же произошло? Деньги отправились на счет, ясное дело, не на тот расчетный счет нашей фирмы, который был указан во всех ее реквизитах, а на безвестный счет, служащий для каких-то целей, о которых знали только босс, бухгалтерия и Вася Петин. И о которых не знаю я.

Шла ли речь о подставных счетах, куда время от времени сливалась вся «левая» выручка, чтобы не попасть в поле зрения налоговых органов, или о чем-то другом, мне было пока неизвестно. Но я очень хотел это узнать. Меня это страшно интересовало.

Куй железо, пока горячо, — следуя этому завету, я набрал знакомый номер.

— Вася? — жизнерадостно проорал в трубку, стараясь выглядеть еще более оптимистично, чем мой невидимый абонент. — Как дела? У меня на «ять»! Слушай, ты вечером занят? Пошли в боулинг, мне партнер нужен, а Курочкин заболел.

Я, конечно, врал как сивый мерин. Курочкин был абсолютно здоров (утром мы церемонно раскланялись в коридоре), в боулинг мы с ним играли не чаще одного раза в год, но это не важно. Главное, Вася с присущей ему легкостью согласился на встречу.

Мы договорились на вечер. Какая-то чувствительная струна внутри меня напряженно зазвенела в предчувствии удачи. Кажется, я напал на золотую жилу. Нет, пожалуй, рано радоваться, ведь золотоносный участок для начала нужно застолбить, а жилу раскопать… Скорее, я напал на дорогу, которая в случае удачи и приведет меня к пресловутой золотой жиле. И сейчас я лишь в самом начале пути.

Исторический вечер в боулинге оказался удачным. Мне повезло разговорить рыжего шутника.

Едва я вошел в просторный зал, гудевший голосами расслабленных игроков, кудлатая голова неонового цвета сразу же бросилась в глаза. У Васи Петина есть единственное достоинство — его невозможно потерять в толпе. Так же легко в россыпи черного угля отыскать случайно закатившийся туда огнеподобный апельсин — круглый, солнечный, глупый.

В знак приветствия приятель махнул мне рукой и залихватски подмигнул. Он, видно, уже пропустил один из слабоалкогольных коктейлей, которыми так славился клуб «Голая лошадь».

— Спорим, я надеру тебе задницу? — задиристо выкрикнул Вася, вертя в руках пятикилограммовый шар.

Этот придурок упорно делал вид, будто ничего не произошло. Будто не он довел меня почти до инфаркта, как будто не он подвел меня под монастырь. Вот рыжий стервец!

Но я только дружески кивнул в ответ и расплылся в глуповатой ухмылке.

Мы сыграли несколько фреймов на выпивку (я добровольно проиграл вчистую), слегка утомились и отправились за стойку расслабляться. Ибо смысл боулинга вовсе не в том, чтобы бесконечно лупить шаром по дурацким кеглям, раз за разом с тупой обреченностью выстраивающимся в стройные ряды, а в том, чтобы, намахавшись до онемения, вкусить в баре свежего белопенного напитка, волшебной живительной влаги. «Всех кеглей никогда не собьешь» — такой тактики я обычно придерживаюсь в игре.

— Спорим, старичок, я за три секунды выпью поллитровую кружку пива! — Вася обожал всяческие пари, он частенько пропадал на ипподроме и не оставлял своим вниманием тотализаторы. Наверное, когда он отправится на небеса, то будет спорить с чертями и ангелами на грехи папы римского и при этом непременно обставит их на кругленькую сумму.

— За три секунды? Не верю! — подначил я и ровно через три секунды уже заказывал Васе проигранный литр.

Гул в зале становился все интенсивней, а сигаретный дым тихо слоился под потолком, отсвечивая сиреневым. С сухим треском падали кегли, гудел пинсеттер, выставляя их раз за разом в стройные ряды.

— Слушай, старик, — начал я, делая вид, что меня слегка развезло. — Сволочь ты и больше ничего…

Вася мелко хихикнул:

— А где ты, старичок, других людей когда-нибудь видел? В террариуме и то чаще встретишь настоящую дружбу, чем в нашей конторе!

— Точно, — согласился я, пьяно мотнув головой. — Только там и встретишь. Но самая главная сволочь — это наш Деревяшкин.

— А то! Чемпион по сволочизму.

— Кандидат в Главные Сволочи Тысячелетия.

— Даже не кандидат. Сдается мне, ему уже присвоили это звание. У него просто не было конкурентов! Сталин, Гитлер, нацистский доктор Биндер и Чикатило сошли с дистанции на старте и были дисквалифицированы.

— Он, гад, меня процентов лишил, — пожаловался я.

— Ха, старик, знал бы ты, сколько раз он меня обдирал как липку, то помолчал бы со своими жалкими процентами! — перебил Вася. Лицо его раскраснелось. Обычно мучнисто-бледное, теперь оно стало багровым, как помидор, и матово блестело от мелкой испарины. — Представь, вызывает он меня к себе и начинает…

Вежливо выслушав скучный рассказ, завершившийся невнятными угрозами в адрес зажравшегося начальства, глухого к нуждам рядовых сотрудников, я начал жаловаться в свою очередь.

— А меня он знаешь за что прижал? — доверительно наклонился я к собеседнику. — Я всю прибыль от сделки на левый счет отправил.

— Ха! Ты дубина, родной мой! А как тебе это удалось?

— Просто случайно набрал не тот счет.

— Ну ты даешь! И куда ты загнал бабки, балбес?

— Если бы я знал! — В горестном недоумении я покачал головой. — Главное, всего на пару цифр ошибся и…

Я наизусть продиктовал номер счета.

— Хо-хо, старичок! — Вася с коротким смешком откинулся на спинку стула. — Да ты в рубашке родился. Знаешь, куда ты все слил, тупица?

— Куда?

— Лично в карман Деревяшкину. Понятно, что за это он тебя не уволит. Ты добровольно увеличил его благосостояние на несколько сот тысяч. Да он должен тебя облобызать на радостях! Подсунет пару бумажек для отмазки в налоговую — и все тип-топ. Ты думаешь, старичок, чем я занимаюсь? Кручусь как белка в колесе, добываю для своего шефа копейку, тащу ее, как пчелка, в его карман… А где благодарность, я тебя спрашиваю? Где признание заслуг? Вместо этого — нагоняи, выговоры, угрозы даже…

Вася горестно махнул рукой, как бы уже не надеясь ни на что светлое, и по самые уши погрузился в пиво. А когда вынырнул из него, вновь взялся за свои ламентации:

— Старик, скажу тебе как брату… Только ты ни-ни… Тс-с… Такого мерзавца, как наш Деревяшкин, еще поискать. У него все куплено — и налоговая, и органы, даже свой человек в правительстве имеется. Ты думаешь, он просто так, за здорово живешь, на плаву держится? Другой бы давно сдох на его месте. А он жив, здоров, жиреет не по дням, а по часам. — Вася оглянулся, будто бы опасаясь длинных ушей. Но народ в боулинге занимался исключительно своими делами: кто самозабвенно пускал шары, пытаясь попасть точно в «карман», кто наблюдал за игрой, кто подсчитывал ставки, кто расслаблялся за стойкой бара.

Счет — вот что занимало меня больше всего. Именно на эту магистральную линию я мечтал свернуть своего словоохотливого друга.

— Слушай, — я туповато нахмурился, делая вид, что ничего не понимаю, — я не понял, а зачем Деревяшкину какие-то левые счета… Все равно все сделки проходят через налоговую и…

— Ну ты даешь! — Вася пьяно расхохотался мне в лицо. — Ты что, сам не можешь дотумкать? Он готовит себе плацдарм. Запасной аэродром, так сказать. Ну, значит, чтобы, когда прижмет, или там накатят на него, или эти, которые сверху сидят, захотят почистить ему перышки от прилипшей, понимаешь, зелени, ему не все деньги спасать, а только часть.

— А-а-а, — значительно протянул я.

— Но, старичок… Я тебе ничего не говорил, ты ничего не спрашивал.

— Заметано… Слушай, но ведь очень легко проследить все проводки. Кому надо, тот всегда…

— Ха, ты что, дурной, старичок? У него целая система счетов! С одного на другой, с другого на третий — глядишь, там и след теряется. И знают об этой системе полтора человека всего. Даже я не знаю, не удостоен.

— А кто знает?

— Ну, старик, ты даешь! Кто ж тебе об этом скажет? Деревяшкин даже на дыбе сцепит зубы так, что писка не услышишь. Только сдается мне, в бухгалтерии есть человечек, который кое-что знает. Должен же кто-то толкать эти денежки, чтобы они не застревали в одном месте? Без этого не может быть. Только даже если он знает, этот человек, то не понимает, что знает. Сам Деревяшкин вряд ли станет руки марать. Не тот у него уровень, чтобы клавиши на компьютере нажимать. Не тот калибр…

— Ну и кто этим занимается?

В ответ Вася многозначительно покрутил пальцем у виска:

— Ага, так я тебе и сказал… Ты ж сам должен соображать, старичок. Не дурак небось. Да меня и так, за половину сказанного сегодня, могут запросто за яйца повесить.

«И были бы правы, между прочим!» — мрачно усмехнулся я про себя, а вслух произнес, пьяно кивнув:

— Уловил, старик… Буду нем, как могила. Ну, ты же меня знаешь! Железно.

И, повернувшись к снующему за стойкой бармену, я крикнул совершенно хмельным голосом:

— Эй, приятель, еще два пива!

Глава 7

О, этот волшебный миг! Он надвигается неотвратимо и стремительно, он приближается семимильными шагами античного великана. Я жду его, предчувствую, я надеюсь на него…

Это будет невероятно сложно… Нет, это будет легко и просто!

Предположим, имеется солидная страховая компания, обладающая изрядным опытом и авторитетом на рынке… Нет, лучше молодая неопытная компания, которая не имеет авторитета на рынке и которая рискнет застраховать меня на кругленькую сумму. Точнее, его… Или все же меня? Я еще не решил…

Красивый офис в центре города. Хорошенькая секретарша приглашает в кабинет. Юный клерк от волнения покрывается красными пятнами, суетливо поправляет узел безвкусного галстука, диссонирующего с рубашкой.

— Проходите, ваш договор почти готов. Сейчас отпечатаю пробный экземпляр, и мы еще раз все проверим…

Приняв небрежную позу, расслабленно откидываюсь на стуле. С ленивым любопытством оглядываю стены, украшенные цветастыми рекламными проспектами. Нет, это он уверенно, словно ему нечего бояться, откидывается на стуле…

— Вот текст договора, — суетится клерк, тыча в текст шариковой ручкой.

Рука его нервно подпрыгивает. Он волнуется. Впервые заарканил такого крупного клиента. Впервые заключает договор на такую крупную сумму. Этот договор сулит ему крупные премиальные, на которые он купит себе новый костюм и новый галстук. Это важно, потому что с новой одеждой кажется, будто покупаешь себе частицу новой жизни.

Я неторопливо просматриваю текст, задерживаясь взглядом на жирно выделенных цифрах. Нет, это он просматривает текст, задерживаясь взглядом на цифрах. На круглых цифрах со многими нулями…

— Все верно, — небрежно роняю я (точнее, он роняет).

От радости клерк чуть не подпрыгивает на стуле. Комиссионные у него в кармане. Остались только формальности, необременительные, но, к сожалению, обязательные формальности. На них настаивает руководство.

— Скажите, пожалуйста, только один вопрос… А почему вы решили застраховать свою жизнь (его жизнь) на такую крупную сумму?

Устало вздыхаю. Смотрю мутным взглядом на вспотевшего клерка (нет, это он смотрит). Неохотно объясняю:

— Понимаете, если со мной что-то случится, я хочу, чтобы моя семья и после моей смерти существовала безбедно…

— Но ваш бизнес…

— В нашей стране любой бизнес — это всего лишь игра, которая рано или поздно заканчивается. Но заканчивается обязательно! И редко когда с выигрышным счетом… Хочу подстраховаться, честно говоря. Кажется, страховые компании для того и существуют, чтобы страховаться?

— Да-да, конечно, вы правы. Именно для того и существуют страховые компании. — Он смеется мелким дребезжащим смешком. Смешком рядового клерка, который вот-вот отхватит крупный куш.

Когда это случится, он непременно купит море пива и гору чипсов и пригласит свою девчонку в кино. Обнимая ее в темноте зрительного зала, он будет заливать ей про свое блестящее будущее. А потом они пойдут к нему домой (она обязательно пойдет — ведь теперь все складывается так удачно!) и…

— Вынужден вам сообщить, что в случае гибели лица, оформившего полис, случай не может быть признан страховым в том случае, если…

— Да-да, вы уже говорили, — утомленно киваю я (нет, он кивает).

— Отлично. Тогда подпишите вот здесь и здесь.

— С удовольствием! — Кудрявая подпись в завитушках.

— Поздравляю вас, вы совершили очень выгодную сделку!

Клерк расплывается в счастливой улыбке…

Нет, лучше он купит подержанный автомобиль, и тогда девушка, та самая девушка из кинозала, обязательно согласится…

— Вы тоже, — улыбаюсь я.

Та же история повторяется еще в одной компании, и еще в одной… И везде одна и та же картина — строгие предупреждения, расплывчатые улыбки, подписи под договорами…

А потом, когда все это случится, начнется другая, совсем другая жизнь…

— Какое горе, мы вам так сочувствуем! Как же это произошло?

— Вы знаете, мне так тяжело об этом говорить… Автокатастрофа… Удар был такой силы, что мой брат на огромной скорости…

— А его жена?

— И она тоже…

Еще один вариант (окончательный пока не выбран):

— Она в больнице, практически парализована. Остались дети, бедные малютки… Такое горе…

— А вы?..

— Я его брат, я приехал из Сыктывкара… Я не знал, что он застраховал свою жизнь на такую крупную сумму.

Другой вариант (ведь я еще ничего окончательно не решил!):

— Мой брат… Такое горе… Кто бы мог подумать… Когда он приехал из Сыктывкара… Все складывалось так удачно для него…

— Вы единственный наследник?

— Выходит, так… Но, честно говоря, я не могу думать о наследстве, когда мой брат сейчас… Он… В могиле…

Я еще не решил! Я еще ничего окончательно не решил. Как все будет в точности, я еще не знаю. Но я скоро решу.

Все будет хорошо, очень хорошо. Но не для него — для меня. Только для меня!

Следующим вечером, абсолютно трезвый, даже, можно сказать, торжественно-трезвый, Кеша ждал меня в условленном месте, дробно притопывая ногами от пронизывающего холода. В вечернем неоновом свете его рваные тренировочные штаны с пузырями на коленях и потертая кожаная куртка выглядели особенно жалко. Лыжная шапочка, живописно украшенная червоточинами мазута, выглядела уроженкой свалки возле соседнего автосервиса. Покрасневший нос картошкой то и дело жалобно шмыгал, а узкие губы, обметанные сухостью, цветом напоминали лежалую говядину.

— Ж-ж-жду в-в-вас, ж-жду, — заикаясь от холода, пробурчал Кеша при моем появлении. В его словах внезапно зазвучало микроскопическое обидчивое достоинство. — Уже, между прочим, хотел уходить!

— Что ж не ушел? — равнодушно ухмыльнулся я, открывая машину и впуская окоченевшего пассажира в салон.

— Эта… Договорились же! — Кеша тыльной стороной рукава вытер нос и вновь обидчиво шмыгнул.

Я промолчал, сверяясь с адресом на листочке. Сначала моего подопечного следовало отмыть, накормить, дать выспаться, а потом уже решать, что делать с ним дальше. Заботу обо всем пришлось взять в свои руки.

Идеальным обиталищем Кеши, конечно, стала бы отдельная квартирка где-нибудь поблизости, но жилье в центре стоит дорого. Еще неизвестно, оправдает ли этот тип подобные расходы. Поэтому я остановился на варианте отдельной комнаты или даже отдельного угла. Хорошо, если бы хозяйкой оказалась какая-нибудь преклонного возраста и еще более преклонного разума старушка, которая, с одной стороны, курировала бы своего квартиранта в мое отсутствие, не давая ему загулять по кривой дорожке, а с другой стороны, была бы не настолько светла умом, чтобы вникать в чужие, не предназначенные для обсуждения широких масс дела.

Обзванивая потенциальных квартиросдатчиков, я убил почти два часа рабочего времени. Из целой колонки объявлений в газете «Из рук в руки» идеально подошло лишь одно. Сдавалась скромная комнатка в коммуналке в двух кварталах от моей работы, хозяйка — старушка-божий одуванчик. Правда, побеседовать с ней мне не удалось, в роли квартирного маклера выступал внучатый племянник.

— Бабуля как себя чувствует? — осведомился я осторожно.

— Лыка не вяжет, — откровенно признался «внучатый». — Наполовину с катушек уже съехала. Но ничего, она тихая. А деньги будете отдавать мне, раз в месяц стану забегать.

Сумма оказалась приемлемой, и потому я сразу договорился о переезде.

— Брат у меня из провинции приехал, — на всякий случай объяснил я «внучатому». — Хочу устроить его.

Но «внучатый» не слишком любопытничал насчет брата из провинции. Куда больше его интересовал тот скромный задаток, который я пообещал выплатить в обмен на ключ от комнаты.

Через минут пять лавирования по темным, плохо освещенным переулкам мы подъехали к облупившемуся многоквартирному дому, так сильно покосившемуся на один бок, как будто он уже несколько веков страдал от ежедневных приступов аппендицита.

Кнопка звонка безнадежно провалилась куда-то внутрь, из-за разукрашенной деревянной двери послышался монотонный вой, похожий на звук корабельной сирены. Вой не прекращался ни на секунду — кнопка запала. Внезапно дверь распахнулась, и восставшее на пороге существо патетически изрекло, яростно потрясая сухоньким, в веревочных жилах кулачком:

— Образумьтесь, бессмысленные люди! Когда вы будете умны, невежды? Надсадивший ухо не услышит и образовавший глаз не увидит!

— Добрый вечер, — церемонно поклонился я, — вы — Клавдия Митрофановна?

— Язва, ходящая во мраке, зараза, опустошающая полдень, сгинь! — взвизгнула хозяйка и вдруг исчезла — властная рука внучатого племянника одним движением очистила проход от хрупкого тельца.

— Заходите! — послышался приветливый смешок из глубины бесконечного коридора. — Бабуля еще не ужинала, и оттого немного сердита.

Миновав темный (хоть глаз выколи) проход, обвеваемые запахами кухни и ароматами вырвавшейся из заточения канализации, мы оказались в крошечной комнатушке окнами на кирпичную стену элитного дома напротив. Главным украшением комнаты служил престарелый диван, на котором вольготно развалилась глубоко беременная кошка. Я удовлетворенно огляделся по сторонам.

Запроектированная мною престарелая хозяйка оказалась вполне безумной леди, только что разменявшей вторую сотню лет. Таких в народе с первого же взгляда определяют метким словом «ведьма», «мегера» или «карга»: висячий нос, выпирающий вперед подбородок, испещренные глубокими бороздами морщин впалые щеки.

— Проходите, располагайтесь, будьте как дома… А это, никак, ваш братец? — полюбопытствовал «внучатый», пристально оглядывая Кешу. Мне не понравился его ехидно-соболезнующий тон.

— Двоюродный, — холодно парировал я. — Из Сыктывкара.

— Ага, — кивнул «внучатый». — Я так и подумал. Комната прекрасная, удобства все, в ванной вечером бывает горячая вода, газовой плитой на кухне пользоваться можно, ежели со своей посудой.

— А соседи?

— Соседей практически дома не бывает. Дома только бабуля. А если она полезет драться или станет приставать к вам со своими беседами из Библии, бросьте в нее чем-нибудь или дайте сухарик пососать.

— Удушу червя твоего во чреве твоем, ибо иначе не будет мне от Господа искупления, — резонно возразила бабуля, выслушав выданные племянником рекомендации.

Старушка мне определенно нравилась. Она выглядела сумасшедшей, как мартовский заяц, но, видимо, была безвредней тени. К тому же речь ее не казалась столь уж бессмысленной, если пошевелить мозгами.

— Хорошо, с условиями мы согласны, — кивнул я и приглашающе окинул рукой царские хоромы. — Располагайся, Иннокентий. Завтра я принесу тебе килограмм сухарей для Клавдии Митрофановны, потому что считаю неприличным швырять предметами обихода в пожилую женщину. Да и самих предметов обихода здесь, кажется, не так уж много.

Из меблировки, кроме дивана, в комнате находились: обшарпанный обеденный стол в углу, колченогая табуретка и покосившийся платяной шкаф с незакрывающейся дверкой. В ответ на мое замечание хозяйка одобрительно выдала новую цитату:

— Щедрость воздастся вам вдвойне, жадность наказана будет вдвое, ибо праведник цветет, как пальма, а грешник иссушаем зноем палящим.

— Точно, — согласился племянник, опуская деньги в свой карман, — иссушаем, ох как иссушаем! — Он выразительным жестом щелкнул себя по шее. — Ну что, мужики, обмоем новосельице?

Кешины зрачки вспыхнули фанатичным огнем. Я поморщился.

— Не хотелось бы вас обижать, — с вежливой язвительностью начал я, — но брат очень устал с дороги, ему страшно хочется отдохнуть. Напоминаю, он приехал из самого Сыктывкара!

«Внучатый» не слишком расстроился категорическим отказом и, пожав плечами, двинулся праздновать новоселье в другое место. Бабуля проводила родственника осуждающим взглядом и заметила с глубоко философской печалью:

— Расхищают его все проходящие путем, сделался он посмешищем у соседей своих… — Она протяжно вздохнула.

Строго-настрого приказав Иннокентию немедленно принять ванну с хозяйственным мылом и пообещав навестить его на следующий день, я тоже вскоре откланялся. Последнее, что я услышал, прикрывая за собой дверь, было острое замечание хозяйки в адрес нового квартиранта:

— Не все те Израильтяне, которые от Израиля, не все чада Авраамовы, которые от семени его.

Старуха оказалась дьявольски умна, усомнившись в нашем с Кешей родстве. Но что касается «Авраама» и какого-то семени — это мы еще посмотрим.

— Сегодня приема нет. Вам русским языком сказано, у Александра Юрьевича сегодня приема нет. И на этой неделе тоже не будет.

В течение месяца? Не знаю, не уверена. Позвоните, пожалуйста, дней через десять, я отвечу более определенно. А еще лучше изложите суть вопроса в письменной форме и пришлите по электронной почте. Александр Юрьевич рассмотрит ваше предложение и вынесет свое решение по существу.

Нет, ждать его бесполезно, он не принимает…

Хотите сидеть? Напрасно только затрудните себя, его нет в офисе. Его вообще в городе нет. Нет, и домой звонить бесполезно, тем более сведения о приватных телефонах мы посетителям не даем…

Ну и что, что вы писатель? Подумаешь! Даже если писатель! Особенно — если вы писатель. Может быть, вы вообще от наших конкурентов подосланы тайно? Может, вы изобразите потом нас в каком-нибудь неприглядном или ироническом виде, и получится антиреклама, оформленная доходчивым языком с незаконным использованием средств художественного выражения.

Неужели все писатели ходят вот с такими патриаршими бородами, которые растут у них прямо из глаз? Или у вас униформа такая? А почему у вас пальтецо сзади грязное? А воротник ваш мне определенно знаком… Никак котиковый? Вот я и смотрю… И голос ваш как будто я уже где-то слышала. Наверное, по телевизору. Нет? А где?

Нет, а вы вправду что-то пишете? Я тоже немного пишу. В принципе, у меня даже не секретарская должность, а на самом деле писательская. Приходится каждый день докладные начальству строчить, я уже замаялась. Вот только за нее дач в Переделкине не дают и звание члена союза тоже. И гонорары, надо сказать, оставляют желать лучшего.

Так и пишем помаленьку, так и маемся… А знаете, к какому выводу я пришла недавно? В русском языке катастрофически не хватает слов! Странно, что никто, кроме меня, на это внимания не обращает. Всем словно плевать, даже вам, писателям. Хотя, может, вы и не писатель, а только притворяетесь творческим работником в целях собственной выгоды.

Интересуетесь, из чего я сделала такой вывод о нехватке слов?.. Очень просто. Иногда хочешь что-то написать, ищешь слова, ищешь, а их нет. Нету! А почему? Потому что их просто не хватает! Просто истощился наш словарный запас за последние несколько лет.

Ну, конечно, я человек сообразительный. На моей должности поневоле приходится крутить мозгами на полные обороты, глупеньких дурочек у нас не держат, только умных. Так вот, я самостоятельно выход из положения нашла, хотя и не академик какой-нибудь…

Какой выход? Очень простой! Не догадываетесь? Ха, так я и думала! Я просто подбираю английское слово, приблизительно подходящее по смыслу. Недаром нас в колледже натаскивали на английский. Например, «отксерачить документ»? Как прикажете перевести? Так и мучаюсь.

Странная вообще ситуация получается. Неужели вы, писатели-академики-журналисты, не можете собраться все вместе и перевести все нужные слова на русский язык, чтобы, наконец, восполнить острую нехватку? Чтобы народ перестал уже, наконец, маяться в поисках нужных слов? Вы там поговорите у себя с кем надо.

Вот ведь, господи… Да вот я, например, секретарь-референт без высшего образования, а до всего приходится своим умом доходить! А слова нужные придумывать вообще не моя прямая обязанность. Так, стараюсь на общественных началах…

Да, вы совершенно правы, не очень-то я вашу профессию уважаю. Мизерная, вообще говоря, профессия. И никаких особых талантов для нее не требуется, знай пиши себе побольше да деньги за свою писанину получай. Впрочем, в нашей стране и писать-то прилично не умеют, не говоря о прочем.

Да-да, уверяю вас, не умеют! Нынче такой книжки, чтоб душевно прилечь с нею на диван, чтобы полистать на сон грядущий, уже и не найти. Просто какой-то ужасный нонсенс получается! Книжек пруд пруди, а на диване полежать не с кем.

Да уж, знаете, сколько раз я так ошибалась! Купишь порой толстенный том, потратишь законно заработанный полтинник (зарплата, между прочим, у меня не такая уж и большая, на косметику едва хватает). Все вроде бы в этой книжке ничего: и обложка такая приятная, и название завлекательное…

Придешь домой, поуютнее на диване калачиком свернешься, ноги пледом укутаешь, вазочка конфет наготове… Телевизор негромко работает, глаза сладко слипаются… Думаешь, ну, сейчас почитаю немножко, да и задремлю сладко, осиянная дивными видениями…

Не тут-то было! Через две страницы сон как рукой снимает, веки перестают слипаться, к концу первой главы от ужаса прямо глаза из орбит вылезают, а через полсотни страниц вообще нипочем не заснешь. Так и валяешься до поздней ночи, горько думая свои тяжелые думы.

Вот вам плоды современной литературы, вот вам законно потраченный трудовой полтинник! Ни тебе ожидаемого душевного успокоения, ни тебе дивных видений, ни тебе чудных снов. Одна гадость и тревожный раздрай во всем организме.

Нет, для душевного утешения я лично предпочитаю почитать что-нибудь утонченное, из иностранных авторов. Все-таки наши русские не научились еще так хорошо изображать действительность, как иностранные. То ли им за это мало платят, то ли просто не хотят утруждаться.

Возьмешь книжку какой-нибудь американской писательницы и тут же начинаешь потихоньку успокаиваться, с первых страниц. И правда, американские романисты, даже мужчины, очень уж приятно пишут. Просто загляденье! Читаешь, читаешь да и замечтаешься незаметно, а там и глаза потихоньку сонным молоком нальются, отяжелеют, сомкнутся, точно медом намазанные. И нырнешь незаметно в экзотический мир не нашей жизни, красивой и настоящей, как мечта.

Героини у них всегда на наружность красивые, и одеты хорошо, и живут в приятном домике с видом на океан с белыми барашками пены. Если даже у них домработницы нет по скудости средств или из-за временных трудностей, то уж посудомоечная машина всенепременно имеется. А тут после совещаний замучаешься окурки из чашек выгребать…

Возьмем теперь, к примеру, наш какой-нибудь не самый мизерный романчик. Не будем брать тот, в котором милиционерши всех налево и направо раскидывают. Я лично их воспринимаю как научно-фантастический малоинтересный бред. Наша отечественная героиня живет в вонючем подъезде, сосед у нее алкоголик, да и сама она чуть ли не с детства в проститутки записалась. А любовник у нее непременно из какой-нибудь банды, и в конце его обязательно убивают одним из самых малоэстетических способов: или попросту голову размозжат, или взорвут как-то особенно ярко, или в чан с серной кислотой кинут на старости лет. Чего ж в этом, скажите на милость, приятного? Я в этом ни капли приятного не нахожу.

В американской же книжке все наоборот. Ну абсолютно все! Если даже у них героиня и выросла в бедном квартале, то это ненадолго, только до того момента, пока она окончательно и бесповоротно не разбогатела. Ну, или там вышла замуж удачно, или вообще стала поп-певицей на правах трагедийной актрисы, или, на худой конец, получила огромное наследство от безвестного заокеанского родственника.

А у нас… Господи! Нет, не понимаю!.. Или у нас заокеанских родственников мало? Или у нас выигрышных лотерей нет? Или на бедных жениться не принято? Или миллионеры наши вообще не в силах жениться по состоянию здоровья? К чему этот натурализм, извините за выражение, к чему вскрывание современных пороков и язв?

Но даже если нашей русской героине вдруг обломится счастье, то и тут у нее все не слава богу. Или вскоре ее побьют и она всю красоту потеряет, или возлюбленный ее дуба даст. А деньги непременно отнимут налоговые органы.

А в американской книжке… О, совсем другой коленкор! Он — красавец блондин с голубыми глазами и атлетическим торсом. Голос у него — нежный баритон с басовыми фиоритурами. Моется он каждый день (а то и по два раза) в душе, где частенько свою возлюбленную и настигает один на один…

Приятно, черт побери, ужасно приятно! Читаешь иногда — аж защекочет где-то в углу глаза, аж насквозь прожигает такая дивная возвышенность чувств.

И погода там всегда стоит прекрасная. Легкий океанский бриз, солнышко, шепот бурливых волн. Иногда только тропический ливень зацепит героиню, но и то без большого вреда для ее здоровья. Без всяких там пневмоний с нетипичной картиной течения, без нехватки антибиотиков, без районных больниц с серым бельем и прочих ужасов.

А в доме у нее — обстановка высший класс, красивая музыка. И никогда не бывает перебоев с электричеством или слабого отопления… И никогда соседи сверху ее не заливают, только в тех редких случаях, когда наверху происходит ужасное убийство, которое самой же героине по замыслу автора и предстоит расследовать. И вообще все у них всегда кончается в лучшем виде — с поцелуем, клятвой в любви до гроба и объятиями на закате, когда «огромный шар красного солнца стремительно опускается за зубчатый край черных, точно вырезанных из бархатного картона гор»…

Не понимаю, казалось бы, все просто! Пиши, учись, старайся! Но — нет, наши авторы решительно не могут так писать. Не умеют! Руки у них из другого места растут! Или не хотят, что ли?.. Или им мало платят, и они считают, что красоты надо отпускать читателю только поштучно, по единице на каждый рубль гонорара?

В нашей книжке и сама героиня далеко не красавица, а если даже на внешность ничего, то или стерва, или крепко обиженная на свою беспросветную жизнь. А любовники ей попадаются большей частью второй сорт, некондиция… Если даже кавалер из себя приятной наружности, то все же какой-никакой изъян у него на физиономии имеется. Или нос на сторону немного свернут, или шрам через пол-лица, или он слепой, или характер просто бешеный. И моется он даже не то чтобы редко, а даже вообще не думает, что надо бы помыться.

И одевается в высшей степени фигово — в спортивные штаны с рынка и китайскую кожаную куртку. Что и говорить, приемами из каратэ он владеет недурственно и без разминки запросто совершает и сальто в три оборота, и кувырок через правое плечо. Частенько он вообще прирожденный восточный единоборец, на головку в китайском монастыре ушибленный, однако при этом ругается, как правило, нецензурно и с женщинами большей частию груб. И что особенно неприятно, обязательно у него пистолет какой-нибудь в кармане валяется, иногда даже не один. И даме сердца он никогда не предложит чего-нибудь красивого или изящного, ну, например, прогулки вдвоем по Монмартру с букетиком тонко пахнущих фиалок или уик-энда на Багамских островах в уединенной хижине, а обычно поведет героиню в ресторан, закажет там водки, надерется, а потом сам же затеет драку с какими-нибудь околоторговыми грузинами.

Да и погодка в наших романах тоже весьма и весьма посредственная. Океанского шепота вообще не слышно. Солнце редко показывается. Обычно только перед бурей. То снег валит на десяти страницах, как ненормальный, то дождь на полромана зарядит. И как только какой ответственный эпизод — ветер дует в лицо герою. А чувствительная к перепадам температур героиня постоянно простужается от такой дрянной погоды, отчего ей приходится лечиться горячим чаем и жалобами на беспросветную жизнь.

И заканчивается в наших романах все тоже не очень. Никаких тебе счастливых концов, никаких беби в кроватке и влюбленных глаз с томной поволокой. Или ее хахаля конкуренты в тюрьму упекут, или его недружественные братки прямиком на тот свет отправят на последней странице. И порок не наказан, и добро не торжествует. А если у нее, у нашей героини, денег хоть немного осталось, ну хотя бы на самые наличные нужды, то пусть она не надеется сохранить их до конца романа — все равно в последней главе их обязательно отнимут. А ей на память останутся только грустные воспоминания о былом и какие-нибудь возвышенные думы. И (иногда) — надежда на будущее. Потому что всем и без романов ясно — не в деньгах счастье, а в их количестве. А такого малого количества все равно на нормальную жизнь не хватит, чего ж напрасные иллюзии возбуждать?

Я даже думаю, они, эти авторы, специально так делают. Чтоб человек не забывал, в конце концов, где он живет. Чтобы помнил, выйдя на улицу, о темных подворотнях и залитых мочой подъездах. Чтобы сильно не разочаровывался, не обнаружив в своей жизни океанского шепота. Но только я таких книжек читать не хочу! Отказываюсь наотрез! Я за такую мрачную погоду и дешевые отечественные машины, заляпанные грязью, свой трудовой полтинник отдавать не желаю! Не желаю я за китайскую кожаную куртку и потертые джинсы такие бешеные деньги платить! И за невзрачную потертую личность кобелиного типа, которая, может, по тюрьмам все зубы проела, тоже ни тугрика не дам!

Пусть он сначала научится нежные слова выговаривать и хотя бы один раз на пятьсот страниц в душе вымоется, а потом я подумаю, пускать ли его на свой уютный диван хотя бы в образе книжки! Да, и пусть не забудет свой пистолет вынуть, куда подальше. И пусть он себе все выбитые в перманентном мордобое зубы вставит. И пусть поведет свою героиню ну если не на Монмартр, а куда-нибудь… Ну хоть на выставку почетного художника Шилова или в планетарий. А то я его покупать отказываюсь, хоть и по льготной цене или с уценкой!..

Ах, вы совсем не о том пишете. А о чем?

Ах, вы все больше в плане науки стараетесь… В области психологии, неужели?.. И это правильно! Полностью поддерживаю вас! Чего-чего, а психов в нашей стране всегда хватает. Взять хоть моего шефа — типичный шизофреник, право слово, по нему дурдом плачет. А я вас не очень удивлю, если расскажу, как после трудового дня и заключения важных контрактов на пару миллионов он обожает от души порыться в мусорном баке и скушать на сон грядущий кусочек плесневелой колбасы?

Нет, не удивлю? Вы уже об этом знаете? Даже так… А еще порой он перестает узнавать родных и близких и агрессивно кидается на окружающих. Меня не узнает! Слышите, ме-ня, Алину! Правду говоря, у него и заключение психиатра имеется, так что вы ему вряд ли поможете.

А что вы пишете? Наверное, что-нибудь из области психологии деловых отношений? Психическое здоровье в условиях перманентного «стресса менеджера»?

Только разочарую вас, дорогой товарищ, никакого стресса у моего шефа теперь не наблюдается. Еще буквально сколько-то месяцев назад, да, не спорю, было что-то такое. Стресс, нервы, швыряние неправильно оформленных договоров в лицо младшему персоналу офиса, то бишь лично мне, вызовы на ковер к начальству, претензии насчет плохо заваренного кофе и тому подобные придирки. А также угрозы увольнения, обещание о снижении зарплаты, шантаж и вообще попытки перевалить с больной головы на здоровую. Плюс крики на жену по телефону, тотальная раздражительность, дурной цвет лица и несварение желудка.

А теперь — нет. Все хорошо, все в шоколаде. Милая улыбка в тридцать два зуба, непоколебимое душевное здоровье. И никаких угроз увольнения. Даже наоборот. Слова благодарности обхаянному младшему персоналу, весомая прибавка в зарплате… Несварение желудка отложено в сторону, цвет лица великолепный! Кофе теперь вообще не пьет. Неправильно оформленные договора возвращает с нежной просьбой исправить ошибки. С женой по телефону щебечет ну прямо как герой из американского романа. Деткам покупает красивые игрушки. Своему алкоголическому папаше приобрел на распродаже толстый мохеровый свитер — старичку нужно себя беречь.

Мне лично на день рождения подарил большого плюшевого мишку и признался, что он без меня никуда. Я даже чуть не расплакалась от такой трогательной заботы.

Только вот с памятью у него по-прежнему худо. Скажите, доктор, это можно исправить? Никак не вспомнит он, как мы вдвоем с ним в пансионат «Верхние Елки» отдыхать ездили… Как он охапки роз дарил… Как обещал, что с женой разведется и тогда…

Ах нет, ничего я вам не говорила! Я все это самолично придумала.

Брат? Нет, не было у него никакого брата. Он единственный ребенок в семье. Телохранитель? Охранник? Дублер? Двойник?

Вы с ума сошли! В каком это романе было написано… Сейчас вспомню. Ой, нет, забыла в каком…

Вы уже допили кофе? Извините, мне надо работать. Нужно срочно оформить важные бумаги.

Нет, Александр Юрьевич вас принять не сможет, и вообще, ему психиатр не нужен. Ему никто не нужен, кроме жены — увы…

Вообще-то его сейчас в городе нет. Это я вам абсолютно точно говорю.

Где он в данный момент? В данный момент его вообще нигде нет! Ха-ха-ха! Не обращайте внимания, это нервы…

И напрасно вы думаете, что я знаю больше, чем говорю. Я ничего не знаю. Ничего не знаю и не хочу знать.

Пожалуйста, уходите… Нет, и книжечку не надо мне оставлять почитать. Как вы уже знаете, я наших отечественных авторов не очень-то жалую. Вот если бы что-нибудь красивое, американское, с улыбкой в тридцать два зуба, с тонким ароматом дорогих духов… Ах!

Глава 8

Петин конечно же врал как сивый мерин, уверяя меня, что не знает, кто занимается тайными счетами в бухгалтерии. Безусловно, прекрасно знал, но даже в пьяном бреду вырвать из него информацию оказалось невозможным. Этот штатный подхалим был блестяще вышколен и предпочел бы смерть предательству интересов шефа. И я бы с удовольствием организовал ему эту смерть, да только мараться неохота!

Логика моих рассуждений была проста: если Вася занимается личными счетами Дерева, то логично предположить, что именно он контактирует с тем человеком в бухгалтерии, который и обслуживает, собственно говоря, эти счета. Может быть, Вася и не знает всех тонкостей перевода денег, но человека-то он обязан знать в лицо! Хотя бы затем, чтобы сообщить ему, что денежки перечислены и пора крутить машину денежных махинаций.

Несколько дней я провел наблюдая за стратегически важным пунктом на пересечении общего коридора и пути, ведущего в курилку. Дело усложнялось тем, что, помимо слежки, я был вынужден выполнять свои служебные обязанности, то есть встречаться с нужными людьми, висеть на телефоне и вообще вертеться как белка в колесе.

Результаты наблюдений, будучи систематизированными, выглядели так. Общительный Вася, которого хлебом не корми, дай потрепаться с кем попало о чем попало, шатался по коридорам, лестницам, служебным кабинетам и курилкам и балагурил с кем ни попадя. Непонятно было, когда он работал и работал ли вообще. Он то возникал на горизонте с очередной хорошенькой или не очень барышней (ему, кажется, было почти все равно, с кем хихикать, кому поддерживать невесомый локоток, у кого прикуривать сигарету и кого обнимать за талию), то тащил приятеля пить кофе, на ходу обсуждая результаты футбольного матча. То его раскатистый петушиный басок слышался из одного конца конторы, то из диаметрально противоположного. Вася был вездесущ и неуловим. Его круг общения был так широк, что потребовались бы годы, прежде чем мне удалось бы сделать нужные выводы. Дело требовало научного подхода.

Научного подхода и — составления статистической выборки. Тогда я накропал список встреч рыжего оболтуса с сотрудниками конторы (исключив из него великое множество людей со стороны). Список выглядел так: «Галина Валерьевна (бухгалтерия) — четыре раза, Матильда (секретарша Недыбайлы) — восемь, Петрович (материально-технический отдел) — один, Куренков (отдел кадров) — три, Наталья (бухгалтерия) — пятнадцать (!), Пащенков (менеджер по газу) — четыре, Изофедров (охрана) — пять». И еще много, много других фамилий…

С тройкой призеров можно было иметь дело. Явным лидером в этом списке значилась хорошенькая Наталья Улялякина из бухгалтерии. С ней конкурировала не менее хорошенькая Матильда (вторая ступень на пьедестале). Почетное третье место занимал некто Изофедров, охранник. Собственно говоря, каждый сотрудник конторы минимум дважды в день встречался с ним, входя и выходя из офиса, и при этом общение обычно ограничивалось приветствием и кивком головы. Вася же не только болтал с Изофедровым по нескольку минут при каждой встрече, но и пару раз за день неизменно спускался вниз, чтобы разжиться у приятеля сигаретой, справиться о последних новостях или просто поболтать о погоде.

Безусловно, страсть Пети к Изофедрову носила несколько нездоровый оттенок. Но охранник, священный хранитель огнетушителей и полновластный владелец запасных ключей от туалета, вряд ли был посвящен в таинство счетов, хранящих сокровища Кощея Бессмертного.

Хорошенькую Матильду я тоже после небольшого размышления отодвинул в сторону. Девушка она, конечно, хоть куда, но не из той конюшни.

Оставалась Наталья из бухгалтерии. Это была соблазнительная блондинка с округлыми формами и глуповатыми голубыми глазами навыкате. Казалось, умение печатать на машинке десятипальцевым методом (двести ударов в минуту), свободный английский и знание программы «1C бухгалтерия» были выгравированы у нее на лбу крупными буквами еще в материнской утробе.

Поначалу простоватый вид девушки ввел меня в заблуждение. Я решил, что она — лишь один из бесчисленных объектов Васиных любовных притязаний. Как-то не годилась она на роль доверительной хозяйки финансовых интриг и бухгалтерских пороков. С периодичностью раз в полчаса Вася ласково ухватывал ее за талию и волочил в укромный уголок. При этом он масленым взглядом ощупывал хорошенькое личико барышни и как-то особенно сладострастно изгибал на ходу позвоночник. После пятиминутного тет-а-тета с сигаретой он провожал ее обратно до дверей бухгалтерии, нашептывая на ушко нечто фривольное, отчего девушка то и дело смущенно прыскала в кулак.

За пылкими ухаживаниями нашего штатного сердцееда с осуждающим прищуром наблюдала главный бухгалтер Галина Валерьевна, строгая дама с лошадиной внешностью и мрачным лицом человека, персонально ответственного за миллионы долларов. Она была немногословна и сурова на вид. При ходьбе сутулилась, как будто груз ответственности, возложенной на нее, давил на хрупкие плечи своей многотонной массой. А как мрачно и решительно она изучала принесенные документы, пристально вглядываясь в каждую цифру, будто за ней скрывался тайный враг!

Галина Валерьевна была не замужем и потому могла отдавать службе весь свой нерастраченный пыл. Как часто, уходя домой, за приоткрытыми дверьми я видел ее голову с аккуратной шишечкой на затылке, склоненную над бесчисленными бумагами. Вот она грустно и решительно поправляет очки на переносице, укоризненно смотрит в экран компьютера, как бы не веря собственным глазам, а частокол однообразных цифр на мониторе постепенно выстраивается перед ней в неприятный узор, недвусмысленно напоминающий о тюремной решетке…

Вася же общался с главбухом холодно и как-то мимоходом. Если к смазливой Наталье он лип так, что его впору было отскребать ножом, то Галина Валерьевна удостаивалась от него лишь кивка головы и коротких фраз (содержания их я не мог разобрать из-за дальности наблюдательных позиций), брошенных вскользь. В ответ женщина лишь серьезно кивала головой с таким видом, как будто слышала несусветную глупость, и еще глубже зарывалась в кипы бумаг, испещренных цифрами, как древние свитки письменами.

Между тем после зрелого размышления я решил, что хорошенькая Наталья худо-бедно вписывается в роль недалекой, глуповатой проводницы теневых денег. Как легко между двумя игривыми поцелуями справиться о поступлении суммы, как легко между пикантными комплиментами шепнуть что-то важное в маленькое ушко! Поэтому я решил отложить в сторону скучную и правильную Галину Валерьевну и прощупать Наталью. Тем более, судя по округлости ее выдающихся форм, занятие это обещало быть весьма приятным…

— Ложитесь на кушетку, Александр. Что-то вы давно ко мне не заглядывали. Наверное, все дела, дела…

Через неделю после исторической встречи на Воронцовской я решил запустить, фигурально выражаясь, пробный камень и посмотреть, что из этого получится. Свой первый опыт решил поставить на самом безобидном и доверчивом человеке — моем докторе.

— Да уж, Виктор Ефимович, текучка заедает. С этой проклятой работой… Порой мне кажется, нервы постепенно вылезают из тела и начинают загибаться на концах.

— Вот как? Интересное ощущение. Опишите его подробнее. Пожалуй, с этого и начнем…

Виктор Ефимович — психоаналитик. Обратиться к нему меня вынудила жена, однажды убедившись, что от бесконечных стрессов и передряг с клиентами я начинаю ей напоминать злобного пса, который рычит даже на ветер, запутавшийся в кронах деревьев. «Психоаналитик — жутко модная штука, — сказала тогда Иришка. — И полезная. По крайней мере, за свои деньги ты так наорешься на него, что у тебя не останется сил орать на меня». И я с ней согласился.

Несколько раз я посетил Виктора Ефимовича по принуждению и неожиданно осознал, что мне понравились эти визиты. Что может быть забавнее: полулежишь в кресле, расслабив галстук, несешь ахинею, описывая, как в детстве подглядывал в сортире за соседскими девчонками, а человек напротив с высшим университетским образованием и диссертацией на труднопроизносимую тему морщит лоб наподобие роденовского мыслителя и жадно внимает твоему бреду.

Кроме того, постепенно у меня возникли кое-какие идеи. Так, меркантильные выдумки, которые поначалу имели вид отъявленно шизофренических фантазий, а потом стали постепенно оформляться, одеваться плотью и фактурой, чтобы в один прекрасный день стать обезоруживающей чудовищной явью…

Меня умиляет племя мозгоправов, весьма жидкое и не слишком сытое в нашей стране. Эти люди прикидываются вашими друзьями, чтобы за ваши же деньги доказать вам, как дважды два, что в детстве вы желали свою мать и пронесли это дебильное желание через всю свою жизнь, и теперь оно живет в вас и руководит вашими поступками самым произвольным образом. Например, вчера вы сорвались и накричали на жену. Это не вы виноваты, а ваша матушка (царство ей небесное), а еще точнее — противоестественное чувство к ней, которое все еще обитает в вашем подсознании. Чтобы услышать это радостное известие, вы платите за сеанс кругленькую сумму, которую врачеватель душ человеческих в конце посещения небрежным жестом смахивает в ящик стола, как презренную бумагу, не имеющую никакой номинальной ценности.

Однако странная штука происходит во время наших регулярных бесед. Врешь, сочиняешь, несешь ересь — а Ефимыч только важно кивает, морщит высокий, с большими залысинами лоб. А уходишь от него — и вдруг кажется, будто лучшего друга покидаешь. Долго не встречаешься с ним, затем придешь — и словно близкого родственника, сто лет не виденного, обретаешь, чувствуешь — соскучился. Такая зависимость, безусловно, кажется странной для нормально мыслящего, адекватного в своих поступках человека, но я сознательно поддерживал ее все из-за тех далеко идущих, пока непроизносимых целей.

— Не хотите о нервах? Ну тогда… В прошлый раз мы остановились на том, что…

Виктор Ефимыч честно отрабатывает свои деньги. В данный момент он ищет поле для контакта. Водрузив на нос очки, добросовестно углубляется в записи, а я тем временем внимательно изучаю скольжение солнечного луча по его яйцеобразной лысине. Он примерно моего возраста, роста и комплекции, и это нас еще больше сближает.

— Да, вот этот момент… Вы сняли с нее трусики и почувствовали, что…

— Ах, это, — брезгливо морщусь.

Речь идет об одном из тех ранних, чуть ли не детсадовских романов с девочками с крысиными косичками, имена которых безнадежно путаются в сознании, а лица сливаются в одно немое, обобщенное лицо — с бесцветными глазками, пегими волосами, цыплячьей шейкой, с руками в вечных цыпках. Такие романы, большей частью выдуманные, может припомнить каждый, если, конечно, даст себе труд вытащить событийную легковесную шелуху из-под напластования настоящих, взрослых романов с нормальными женщинами, имевшими нормальные лица и человеческие, не цыплячьи тела.

— В тот момент вошла учительница и увидела вас. Она сказала…

Я зевнул.

— Может, не будем об этом?

Беспомощный взгляд из-за толстых линз. Пациент пытается сбить врача с наезженной дорожки — как же тогда ему отработать ежедневную таксу?

Однако сегодня меня интересует нечто иное…

— Знаете, Виктор… — начинаю неохотно, почти боязливо. — Мне хотелось бы поговорить не о прошлом, а о настоящем…

— Вас что-то тревожит?

— Признаться, да… — В меру своих скудных актерских силенок демонстрирую внутреннюю борьбу, которая должна явственно отобразиться на лице.

— Слушаю вас. — Его голос мягок. Он приглашает пожаловаться, зовет уткнуться в теплую, верно, пахнущую кислым потом жилетку и выплакаться всласть.

— Мне… — С трудом выдавливаю горлом звуки, словно трудно говорить. — Мне кажется, со мной что-то не то. Что-то не в порядке…

— В чем это проявляется? — Голос доктора так мягок, что его хочется немедленно свернуть уютным клубочком, засунуть под голову, как мохеровый шарф, и сладко заснуть, причмокивая во сне.

Отвожу затуманенный тревогой взор в заоконную вечереющую даль. Мысли работают четко и ясно, как никогда. Я уже поставил себе диагноз, определил симптомы и течение болезни (прогноз неблагоприятен). А он — еще нет.

— Знаете, вот вчера, к примеру… Я сидел в своем кабинете, в кресле, смотрел в окно, а потом…

— Что было потом?

— Потом неожиданно очнулся на скамейке в парке. Представьте себе, без шапки и пальто, на мокрой скамейке, в абсолютно незнакомом месте. Это было так неожиданно…

— Вы испугались?

— Нет, пожалуй, нет. Просто удивился.

— И вы не помните, как выходили из офиса, как ехали в парк?

— Абсолютно не помню. Я не собирался никуда идти, я планировал заняться биржевым отчетом, который мне прислали для изучения.

Виктор Ефимыч решает напустить научного туману. Он не знает, куда нужно двигаться, и потому храбро шагает наугад:

— Понимаете, Александр, дело в том, что кратковременные периоды амнезии могут быть характерным симптомом при хроническом переутомлении центральной нервной системы. Пусть вас это не тревожит, потому что…

Я перебиваю его:

— Моя секретарша сказала, что я, прихрамывая, выбежал из кабинета и, ни слова не сказав ей, вылетел на улицу с диким видом.

— Возможно, ей показалось. Понимаете, перцептивное ощущение индивида…

— А потом было еще…

— Да, что именно?

— Ну еще раньше… Я не хотел говорить, думал, ерунда, обойдется.

— Слушаю вас с неослабным интересом.

— На той неделе мы были с женой в театре. Новомодная оперетта с какофонической музыкой без малейшего признака мелодических интонаций. Мне стало скучно и… Очнулся я на платформе подмосковной станции. Рубашка на мне была порвана, местами в крови. Два дюжих амбала держали меня за руки.

— Что они от вас хотели?

— Не имею понятия… Потом появился патруль милиции, и меня отпустили.

Молчание.

— А почему вы были в крови? Вас ранили?

— Нет. — Я закрываю глаза, чтобы было легче вспоминать. Точнее — придумывать. — Я не знаю, чья это была кровь. Окружающие смотрели на меня, как будто я сделал что-то ужасное.

— А потом?

— Потом я сел в вагон электрички и вернулся домой. Иришка очень обиделась. Не разговаривала со мной два дня. Сказала, что я вылетел из зала без объяснений и глаза у меня были совершенно безумные. Ей сначала подумалось, что у меня свело живот, но она не стала спрашивать — спектакль был в разгаре. А обиделась оттого, что я унес с собой ключи от машины, и ей пришлось в вечернем платье добираться на метро.

— И долго продолжалось ваше забвение, как вам кажется?

— Часа два.

— Придя в себя, вы не чувствовали слабости, легкого головокружения, может быть, подташнивания?

— Нет, ничего такого.

Задумчивый взгляд в тетрадь прямо перед собой. Недоумение, маскируемое бурной мыслительной деятельностью.

— Что со мной? — В моем голосе звучит слабо ретушируемая тревога.

— А? Что?.. Нет, ничего страшного. Пока еще рано делать выводы. Думаю, это были случайные срывы, вызванные переутомлением. Ведь у вас много работы в последнее время?

— Да, очень! — Вздыхаю. — Близится конец года. Масса отчетов, надо закрывать сделки, а клиенты пассивны — со дня на день ждут падения цен на бирже.

— Не нужно отчаиваться. Надо находить и бережно лелеять все то позитивное в жизни, что удастся в ней обнаружить. Вы понимаете меня, Александр?

— Конечно, Виктор!

На этой оптимистической ноте мы расстаемся. Сеанс окончен. Я ухожу, а в глазах моего аналитика плещется недоумение.

Ну и загадку я ему загадал! Пусть помучается над ответом, прежде чем я предложу ему свое собственное оригинальное решение.

Как и было условлено, своего воспитанника я навестил на следующий день после вселения в коммунальное логово. При этом мои руки оттягивали пудовые сумки с закупленным для новопоселенца барахлом. Здесь было все: и одеяло, и подушка, и постельное белье, и даже красиво оформленный комплект носовых платков, впрочем совершенно бесполезный до тех пор, пока я не приучу этого трудновоспитуемого переростка отказаться от привычки сморкаться пальцами.

На требовательный, привычно запавший звонок в дверь никто и не собирался открывать. Я толкнул створку (дверь послушно распахнулась) и вступил в чадную темноту коммунальной квартиры. Откуда-то из ее гостеприимных глубин доносились молодецкие уханья, то и дело вспыхивал женский самозабвенный визг, сквозь хрустальный перезвон граненых стаканов журчали мужские одобрительные возгласы.

В Кешиной комнатке дым стоял коромыслом. В буквальном смысле слова. Табачные клубы сгущались в сизой полутьме, густоту которой неохотно разжижала лампочка без абажура, украшенная точечными автографами летних мух. За круглым столом, заботливо накрытым газетой, галдела дружная компания числом, на первый взгляд, около ста человек.

Я прищурился и разглядел на переднем фланге усатого армянина в обтягивающей корпусное тело тельняшке и обесцвеченную пергидролем особу в сатиновом, смело распахнутом на груди халате. Прекрасную леди сжимал в крепких объятиях дюжий работяга с красным обветренным лицом. Далее по часовой стрелке следовали: прыщавый юнец, со злым вожделением посматривающий на ту самую легкомысленную даму, робкий калмык, добродушно щурившийся на всю честную братию, совершенно осоловелый внучатый племянник хозяйки, доверчиво прильнувший щекой к тарелке с салатом, сама хозяйка Клавдия Митрофановна, скромно сидящая на стульчике возле двери с обсосанным сухариком в руке. Завершал круг гостей сам Кеша. Вольготно развалившись на диване, он икал с пьяной сытостью, неподвижно глядя прямо перед собой.

— А, Сашок! — Кеша, заметив меня, взмахнул нетвердой рукой. — Д-д-давай, подгребай к н-н-нам… М-мы тебя ждали-ждали, ждали-ждали… И устали ждать.

— Что это? — С гневным недоумением я воззрился на честную компанию, в которой царило приятное единодушие, теперь нарушенное явлением незнакомого и, что особенно неприятно, трезвого индивидуума.

— М-мы тут, эта… Эта… Эта… Н-н-новоселье празднуем, — приподнялся на хлипких ногах Кеша и тут же опять обессиленно рухнул на диван. — Это Гургеныч, — указал он рукой на кавказца. — А это Валюшка с Коляном.

— А этот? — кивнул я на злобного носителя прыщей, чей мизантропический нрав был виден невооруженным глазом.

— Этот? Не помню, — утомленно признался Кеша и махнул рукой. — Какая т-тебе разница?

Бессильная ярость мгновенно вспыхнула в мозгу, окрасив комнату в яркие черно-розовые цвета.

— Вот что, — громогласно произнес я, — попрошу господ очистить помещение.

— Шьто такое, зачем очистить, шьто такое «очистить»? Хорошо сидим, — возмутился господин, представленный как Гургеныч, нанизывая на вилку соленый грибок.

Осоловевший пролетарий Колян, отбросив жадно цеплявшуюся за него пергидроленную особу, стал было закатывать рукава в предвкушении большого мордобоя, но сил у него не хватило даже на такое простое действие. «Внучатый» продолжал доверчиво прижиматься щекой к салату, очевидно спутав его с подушкой. Лишь один прыщавый юнец с благоразумным проворством юркнул за моей спиной в коридор.

Постепенно вняв настойчивым просьбам, гости все же разошлись, унеся с собой небогатую закуску. «Внучатого» вынесли как труп — за ноги, за руки. Комната мало-помалу очистилась.

— В чем дело? — грозно обратился я к своему воспитаннику.

— Эта-та… Эта… — только и смог вымолвить он, безмятежно улыбаясь.

Рывком я принял Кешу с дивана, натянул на него замызганную одежонку, кучей валявшуюся на полу, и повлек ослушника к выходу.

Мы лавиной скатились по лестнице и вывалились на морозный воздух.

— Эта… — несколько обеспокоившись, забормотал Кеша. — К-куда эта?..

Я подтащил его к сугробу и заботливо окунул головой в снег. Белая колючая крупа мгновенно облепила разгоряченное лицо. Прозрачные холодные струйки, тая, потекли по подбородку, скользнули за ворот, щекоча кожу. Кеша постепенно, но неотвратимо трезвел.

— Эта… — произнес он (за пьяными интонациями теперь проглядывало смущение). — Надо же было отметить новоселье…

— Возможно. — Я разогнулся, брезгливо отряхнул руки и зашагал к машине.

Нечего связываться с этим имбецилом… Для того серьезного дела, которое я задумал, мне нужен вменяемый адаптивный человек, а не слюнявый идиот, от одного вида бутылки впадающий в нирвану. Стоило пачкаться с этим бомжом, чтобы в первый же день…

Машина отозвалась на поворот ключа восторженным рычанием, готовая по одному знаку рвануться с места…

Черт с ним… За квартиру уплачено — пусть пропьянствует месяц, а потом его выгонят, как миленького… Отныне я не желаю иметь с ним дел. Пусть катится к чертовой бабушке…

Тем временем Кеша, осознав, что я безвозвратно уезжаю, собрав последние силы, выпростался из сугроба и рухнул прямо под колеса. Стоило лишь нажать на педаль газа, чтобы раздавить его к чертям собачьим! Но что-то мне мешало.

Судьба давала мне уникальный шанс, но в тот момент я не понял ее прозорливой услужливости. Не осмелился пойти у нее на поводу. Не разгадал ее простой подсказки. И очень жаль. Потому что иначе не было бы Кеши, не было бы всего того непонятного и странного, что неодолимо связывало меня с ним, и не было бы тех чудовищных событий, которые воспоследовали после нашей случайной (или все-таки предопределенной?) встречи в туманный осенний день на оживленном перекрестке. Ничего бы не было!

Лапая руками по капоту, Кеша с трудом поднялся на ноги и, стоя по щиколотку в луже, смущенно пробормотал, обращаясь не ко мне, а к грозно рычащему автомобилю:

— Эта… Эта больше не повторится!.. Душа потекла… Уют, душевное размягчение, женская забота опять же… Валька пристала, стерва, давай отметим… Друзья, еда… Душа радуется. Праздник же у души… Понимать надо человека…

Сквозь прозрачное автомобильное стекло, полное черных теней и бликов от дворового фонаря, он жалобно взирал на меня, умоляюще кривя готовый к рыданиям рот. Потом на коленках, как безногий, подполз к дверце и прижался лбом к холодному металлу.

— Ну, убей, убей меня, брат! — слезливо завопил он, раздирая на груди истлевшие лохмотья того, что когда-то называлось рубахой. — Зарежь! Сокруши меня! Распни! — Бесцветные глаза с откровенной безуминкой выкатились из орбит.

Я оторопело огляделся. Припозднившиеся прохожие напрасно вглядывались в темень, пытаясь определить источник жутких завываний.

— Не понять тебе меня… Меня мать, может, в три года на улицу выпнула! — надрывался Кеша. При каждом вскрике из разгоряченного рта вырывались спутанные клубочки пара. — Может, меня отец избивал до синевы! Я, может, по-человечески и не жил никогда! И ты, давай, выбрось меня на улицу! В подворотню! К псам бездомным!

Я нервно заерзал на сиденье. Было неприятно.

— Люди! Люди! — Кеша повалился вновь на землю и принялся громко подвывать. — Помогите! Спасите своего заблудшего собрата! Погибаю!

Хлопнула дверь подъезда, зашумели в отдалении опасливые шаги, — кто-то внял тщетным призывам, более риторическим, чем рассчитанным на помощь. Праздное внимание сочувствующего незнакомца было мне ни к чему, скандалов не люблю. Да и злость куда-то ушла, и Кешу стало немного жалко…

— Ладно надрываться-то, — устало проговорил, выходя из машины. — Пошли!

(И зачем я тогда не уехал восвояси, плюнув на актерствующего попрошайку с задатками великого Мочалова?)

Пока мы шли к дому, я спросил у протрезвевшего бродяги, довольного произведенным сценическим эффектом:

— А ты и вправду актер… Где это так научился выкаблучивать?

Тот самодовольно осклабился.

— Эта… На зоне я лакея в постановке играл. Из дореволюционной жизни. Там и научился.

Я сделал вид, что поверил. Великой загадкой был для меня этот Кеша.

Заслышав шаги, Клавдия Митрофановна встрепенулась и, назидательно дребезжа, изрекла:

— Получишь ли утешение в любви своей, ибо тобою, брат, утешатся святые? Призревший змею познает истинную боль от ее укуса, кто ведет в плен, тот сам пойдет в плен, кто мечом убивает, тому самому надлежит быть убиту мечом. Кто имеет ухо, да слышит. — Высказавшись, Клавдия Митрофановна с чувством исполненного долга, по своему обыкновению, вцепилась беззубыми деснами в сухарик.

Но тогда я не понял ее туманных пророчеств.

Кеша рухнул, не раздеваясь, на диван и скорбно захрапел.

Безумный, безумный, безумный, безумный мир… И я сам немало поспособствовал его безумию.

Очередную встречу с Ефимычем я предусмотрительно отложил. У меня были куда более неотложные дела с моим новым другом. К тому же хотелось слегка разжечь любопытство психоаналитика.

Наконец Виктор Ефимович позвонил сам, слегка встревоженный. Впрочем, «встревоженный» — не совсем подходящее слово для данной ситуации. «Заинтересованный» — точнее. Заинтересованный, но старающийся, чтобы эту заинтересованность ни в коем случае не обнаружил чувствительный пациент.

Мы договорились встретиться вечером.

— Знаете, Виктор, вот что я подумал… — Как обычно, я развалился в кресле. — Тот случай, когда… — Выжидательная пауза.

— Какой случай?

— Ну, помните, я снимал с нее трусики, и вдруг вошла учительница. Она начала остервенело орать, что…

Его глаза поскучнели, но он мужественно спросил:

— Что именно она кричала?

— Не помню… Но мне подумалось, что этот случай может иметь важные последствия для моего подсознания. Разве не так?

— Да, пожалуй…

Пауза. Сухой шелест переворачиваемых страниц. Холодное поблескивание очков напротив…

— Скажите, Александр… Помните, в прошлый раз вы привели мне два случая неожиданной забывчивости, которая…

— А… Вы об этом… Ну, было, было…

— Подобные случаи повторялись вновь?

— Нет, ни разу.

Недоумение на его лице. Легкий оттенок разочарования. Привкус растерянности в холодном блеске стекол.

Я не так прост, как он думает. Конечно, звонить мне на работу и допрашивать Алину, не выбегал ли я с безумным видом средь бела дня, он не станет. Пока не станет. Но с Иришкой он, конечно, поддерживает негласный контакт. Ведь это она откопала его в какой-то богом забытой академии, приволокла и насильно всучила мне. Однако единственное, что она может ему поведать, — это еще раз описать разыгранную как по нотам сцену в театре.

Тогда все получилось спонтанно, но очень удачно. Накануне мы крупно поссорились. Мелкая стычка, поводом для которой послужило не то дурное выражение моего лица, не то недостаточно почтительное вслушивание в ее бесконечную трескотню. Честно говоря, меня угнетала необходимость высиживать на этом дурацком представлении, имитируя восхищение, которого я не испытывал, и я ушел. Спокойно получил пальто в гардеробе, вышел на улицу, решил прогуляться в одиночестве. Конечно, ни в какой электричке я никуда не ездил, а что касается крови… Зашел в кафе, случайно пролил кетчуп на рубашку. Не будут же они отдавать одежду на экспертизу?

Так что с этой стороны все в полном ажуре. Иришка, конечно, непременно подтвердит и насчет моего безумного вида, и насчет странного поведения. А большего мне и не надо.

Я оставил Ефимыча несколько разочарованным и вместе с тем успокоенным.

Еще несколько сеансов мы лениво перемалывали осточертевший эпизод с учительницей, обходя стороной именно то, что больше всего интересовало нас обоих.

А потом я позвонил ему в три часа ночи — пусть привыкает к сюрпризам, то ли еще будет! Голос мой истерически срывался и звенел (кажется, во мне погиб великий лицедей).

— Виктор, это опять… Опять это случилось!

— Что случилось, Александр? — послышался сонный бас. — Ради бога, успокойтесь, объясните толком, что произошло.

— Опять… Я… Я звоню вам с вокзала. Меня только что выпустили из милиции.

— Вы попали в милицию? Вас задержали? За что?

— За мелкое хулиганство. Дело в том, что я ехал домой на машине… Где теперь машина — не знаю. Очнулся уже в «обезьяннике». Вокруг — вонь, бомжи, мат…

— Что вам инкриминировали?

— Сказали, что я толкал прохожих, размахивал руками, матерился.

— Из-за чего?

— Не имею ни малейшего представления. Они нашли при мне документы, паспорт, права, но отпускать не стали, решив, что я пьян. Потом, когда я очнулся…

— Что?

— Просто выписали штраф и отпустили.

— Весьма интересный случай!

— Да, интересный…

Растерянное молчание на другом конце провода.

— Вам нужна помощь? Я могу приехать, — наконец несмело предложил он.

Я хмыкнул про себя. Любопытно, ночной вызов мозгоправа входит в прейскурант предоставляемых услуг или оплачивается по особой таксе?

— Нет, спасибо, справлюсь сам. Как-нибудь доберусь домой.

— Давайте завтра обсудим этот случай у меня в кабинете.

— Не знаю, как у меня завтра со временем…

— Не хочу вас пугать, но положение серьезное.

— Да уж, куда серьезнее, — горестно хмыкнул я и повесил трубку.

Бессонная ночь моему куратору обеспечена. Теперь стоит продумать следующий шаг. Он будет еще более потрясающим.

Глава 9

— А я книжек вообще не читаю. Я этой дурной привычки давно уже не имею.

Иная книжка — она же хуже водки случается. Голову задурит, так что «мама» не скажешь. Очухался — а в мозгу уже одни только розовые мечтания, газовый флер, никакой жизненной правды. Ежели в тот момент слабину дашь, поддашься на провокацию, в библиотеку за новой дозой пойдешь, — глядь, уже по скользкой дорожке отправился. Прямиком в заоблачную выдуманную жизнь с неестественными идеалами и нездоровым влечением к трезвому образу жизни. Потом другую книжку взял, еще не дочел толком, еще розовый газ из очей не выветрился, а уж руки за третьей сами тянутся. Хуже водки, чесс слово! И стоит дороже.

Я от этой любви к литературе в свое время во как намаялся! Нахлебался предостаточно! Сейчас расскажу, ежели угостишь старика.

Сынок мой, Сашка, тоже все, бывало, дурил по молодости. Даже однажды папашу своего, меня то есть, учить вздумал. Меня, старого Рыбасова, патриота своей страны и заслуженного пенсионера, на тот момент временно пребывающего в трудных обстоятельствах похмелья!

Ты, говорил, батяня, не так живешь. Не нравилось ему, слышь, что пью я много. А я и не пью почти совсем. Разве теперь заслуженному застрельщику Советского Союза граммулечку выпить за смертный грех почитается? Одной губенкой нельзя разве к граненому стакану приложиться? Разве для того я, пострадавший от трудностей перестройки, сорок лет на производстве вкалывал? Полвека, выбиваясь из сил, практически в одиночку строил наше государство! Вот этими вот заскорузлыми руками ковал счастье нашей советской молодежи! И зачем, спрашивается? Чтобы некому было мне на старости лет четвертинку налить! Чтобы родной сын у родного батяни последний глоток от губ отымал!

Да что там… Я уж ему и так и сяк… Намекал. Мол, на свои трудовые пью, не мешай. А он — все лезет и лезет! Но теперь больше не лезет. Все, уже одолели мы его. Сообща… Гм-м. Успокоили.

А ты, значит, книжки пишешь? А какие книжки? Полезные, говоришь… Да-а? А какие это, пособия по трудоустройству или расписание железнодорожных вагонов?

А, художественные… Художественные от слова «худо» небось? Ха-ха.

Ну вот, сразу же обижаться… Пожилому человеку уже и пошутить нельзя. Да я ведь так выразился, в смысле юмора. Ну, давай, давай, наливай, не стесняйся…

А ты молодец, как я посмотрю, и наливаешь от души, и колбаска у тебя уже заранее порезана. Значит, правильный ты человек. Я вообще-то о писателях не слишком высокого мнения. Да уж, не раз сводила меня жизнь с ихней братией. Во как намаялся! Первый все писал жалобы в соответствующие органы, пока его как писателя в желтый дом не определили, а второй со мной в одной бригаде на целине работал. Было это в одна тысяча девятьсот… не помню, каком году…

Ну, за знакомство, что ли? Поехали…

А-ах… Хорошо пошла! Ну словно боженька босичком по пищеводу прошелся. Прямо сразу же жизнь в члены вернулась, глаза стали резче видеть и сила в руках образовалась.

Так вот, писатель этот в одна тысяча девятьсот-бог-знает-каком-году трудился со мной на целине, были мы с ним в одной бригаде… Ну что сидишь, не книжку, чай, пишешь, набулькивай скорее полный стакан, чтобы не выветривалось.

В том году, одна тысяча девятьсот-бес-его-точно-назовет-каком-году, я единолично поднимал целину в составе бригады ударников социалистического труда…

Ага, ну, вздрогнули! Как это — больше не будешь? Ты что же это, приятель, старость уважить не хочешь? Писатель ты, в конце концов, или нет? Ты, значит, интеллигент, после каждой рюмки привык закусывать и отдыхать, а дядя Юра вообще никто, так только, постоять вышел. У нас на целине, между прочим, кто не пил, те оч-чень быстро спивались. Про таких у нас прямо говорили: «Яка людына не пье, або хвора, або падлюка».

Записал выраженьице в свой блокнотец? Небось пригодится в какую-нибудь свою книжонку тиснуть. Небось как только тиснешь, так даже и не вспомнишь, что дядя Юра тебе это самолично продиктовал. Небось постесняешься. Небось при случае вообще морду кирпичом набычишь: мол, кто такой дядя Юра, да зачем он сюда приперся… Ладно тебе, обидчивый какой! Дядя Юра, между прочим, жизнь досконально прожил, он тебе таких сюжетов нароет в своей памяти, только записывай.

Я ведь одно время тоже хотел в писатели податься. А что, зарабатывают они вроде хорошо, работа не пыльная, не то что целый день руки в мазуте и морда в саже. Работа аккуратная, душевная, навроде бухгалтера или гинеколога. Что, думаю, это я сижу как пень, с утра до вечера вкалываю, когда у меня башка сюжетами набита, как беременная сучка кутятами. Уже даже тетрадку купил, чтобы писать в нее свои жизненные произведения, да вот не пришлось. Посрочнее тогда дела нашлись. Понимаешь, жениться пришлось самым быстрым образом, после чего Сашка мой и народился вне всяких сроков и ожиданий.

Сначала по молодости лет желал я соединиться жизнью с одной дамочкой из управления. Такая все сидела чистенькая, волосы за уши заправлены, взгляд умный. По виду — тише воды ниже травы. Своим нестроптивым видом сильно понравилась она мне тогда. И стал я ненавязчиво за ней ухаживать. То дефицитный распредвал предложу по сходной цене, то подброшу ее в кузове полуторки в районный магазин в тридцати километрах.

Но не вышло у меня тогда с ней. Тот самый зловредный писатель подгадил. Он после работы водку не пил с товарищами, а все какие-то умозрительные вещи сочинял, в стопочку складывал и мечтал когда-нибудь из них целое собрание состряпать.

Сшиблись мы по-серьезному, когда стал он мне дорогу перебегать в любовных делах. То ей, моей зазнобе, книжку предложит почитать, то на танцах вальсировать начнет, как припадочный, то примется слова в рифму загибать. Гляжу, стала она на него благосклонней поглядывать, а на мои заикания даже не смотрит, физиономию брезгливо в сторону воротит.

Ах ты, ешкин корень, думаю. Посмотрим еще, кто кого! Понадобилось нам как-то в район ехать. Зима стояла лютая, мороз за тридцать, а тут еще буран принялся завихряться на обратном пути. Мой-то писатель в кузове сидит, закутавшись в тулуп, на мерзлых кочках подпрыгивает, а я в кабине еду себе, как кум королю. Шофер-то мне приятелем был, не раз мы с ним до раннего утра над бутылкой куковали, так что он, конечно, предпочел, чтобы в комфортных условиях кабины ехал приличный человек, а не какой-то подозрительный бумагомарака, к тому же посягающий на чужих женщин. С собой мы везли несколько ящиков водки для новогоднего праздника и еще кое-какие детали для трактора.

Ехали мы, ехали, скучно стало, и говорю я приятелю: «А что, давай над этим припадочным подшутим?» — «Давай», — отвечает тот.

Остановились в чистом поле, от жилья недалеко, всего метрах в трехсот, однако буран так метет, ни зги не видно. Остановились, толкаем нашего одеревеневшего пассажира в бок: мол, ничего не поделать, машина сломалась. Мы, мол, пошли за подмогой, а ты оставайся тут заместо сторожа. Тот только глазами на нас: луп-луп. Замерзнуть боится.

«Ничего, — говорим, — не боись, не озябнешь. Полезай в кабину, там под сиденьем водка стоит, ты ее цеди потихоньку, как молоко, чтобы не погибнуть в суровых условиях бурана».

Тот только пискнул «я не пью» и обреченно полез в кабину.

Распрощались мы с ним и отправились в деревню к знакомому в гости. Там и провели у него часов пять, в тепле и сытости. Про писателя нашего вспомнили, только когда уже утреть начало и буран улегся. Поблагодарили хозяев и отправились к машине.

Открываем кабину, — а тот уже лыка не вяжет. Отморозил себе все, что только мог, с перегруза тулупчик свой харчем обметал, но, однако, жив остался.

Ну, тут мы по-быстрому «починили» машину и вернулись домой. Сгрузил я писателя с рук на руки своей зазнобе: погляди, мол, на своего высокодуховного товарища во всей красе. Думал, что отворотится ее душа от него в мою сторону, в сторону в меру употребляющего гражданина.

И что ты думаешь? Ты думаешь, что она брезгливо отряхнула ладошки, устроила своему кавалеру скандал и приказала ему выметаться вон со своим дурно пахнувшим тулупчиком? Ничуть не бывало! Эх, писатель, не знаешь ты женщин ни на грамм! С материнской тревогой во взоре она приняла бесчувственное тело с рук на руки и тут же принялась хлопотать, будто это ее близкий родич. И лобик ему обтирала мокрой тряпкой, и в туалет под руки водила, и даже супом с ложечки кормила.

Тогда я окончательно разочаровался и в тихих женщинах, и в писателях и стал ухаживать за своей Ларисой, будущей и пребывшей женой, ныне мирно почившей в бозе. Так глубоко заухаживался, что жениться потом срочно пришлось.

Да, впрочем, я об этом и не жалел никогда. Лариса моя была ух какая женщина! Так крепко в своем маленьком кулачке держала, не вырвешься. Только после того, как померла она, я уж тогда стал свое горе белоголовкой заливать. До самой смерти она меня дрессировала, как дикого льва в цирке!

А Сашка, сынок наш, краса и гордость рос. Умница — весь в меня. Любой механизм мог собрать с закрытыми глазами. Ну и пошел потом по этой части. В институте одним из первейших был, потом, когда в бизнес ударился, все у него тоже завертелось в положительную сторону. Он у меня боевой был, инициативный, как мать. Только унаследовал он от старухи моей одну нехорошую склонность — меня воспитывать в смысле исправления от питейного порока. Ну уж дудки! Он мне все же сын, а яйца, как известно, курицу не учат. Если уж отец пьет, то яйцо должно считать, что это его, отца, личное дело и в его, этого недозрелого яйца, обязанности входит содержать старика родителя в благости и покое и время от времени позволять ему безобидные слабости, чего оно, яйцо это самое, ни в какую не желает делать, а только критикует и шпыняет своего отца без основания.

Чуть ли не до вооруженных конфликтов у нас с ним дело доходило. Я ж, говорю, не посмотрю, что ты там у себя на работе какая-то важная цаца, и что у тебя эфирное создание в приемной сидит под видом секретарши, и что твой начальник с тобой за руку здоровается, и что ты однажды даже находился в той зале, через которую быстрым шагом президент проходил по какой-то своей государственной надобности. Мне все эти формальные почести до лампочки! Я папаша твой, и ты должен меня уважать!

Гм-м… А жену Сашок себе нашел такую миленькую, Ирочкой зовут. Ничего себе, такая тоненькая, с глазками и носиком. Тихая такая, белобрысенькая. Что ни спросишь ее, — она только шепотит тонким голоском что-то неразборчивое. Одним словом, одна неземная воздушность и бестелесность. Детки у них, внуки мои, так себе получились. Деда учить вздумали. Младшая Леночка вечно спрашивает с брезгливой мордочкой: «Деда, а почему от тебя пахнет кислым?», старший Павел однажды сушеного таракана мне в стакан с водкой кинул, а сам сказал, что это изюм. Знает, стервец, что по старости годов я плохо видеть стал…

А она, эта Ирочка, в целом ничего, почтительная невестка, завсегда мою сторону принимает. Когда мы с Сашкой окончательно рассоримся, она то деньжат мне подбросит, то из своих личных припасов-запасов стопарик нальет. Сашка ее очень уж ругает за это. А она только жалобно лупнет на это длиннющими ресницами: «Александр, это же твой отец, мы с тобой обязаны…»

От таких ее речей у меня прямо бальзам на сердце завсегда проливается. Ну, думаю, свезло мне если не с сыном, то с невесткой! Хотя на нее, честно говоря, на эту дистрофичность, без слез и взглянуть нельзя, да разве ж это в человеке главное? Главное в человеке, особенно в женщине молодой и смазливой наружности, — это душа. Тем более, что на остальное, предупреждаю, без слез даже смотреть затруднительно.

И то сказать, мода сейчас такая пошла на девиц… Я эту моду отказываюсь понимать! Барышни нынче такие расплодились — подержаться не за что. При одном взгляде на эту немощь хочется сразу отдать ее в интернат на усиленное питание и одновременно место заказать на кладбище. Что это за дама, когда за эту даму даже взглядом зацепиться невозможно? Под какую такую надобность ее можно приспособить? Даже в качестве вешалки для одежды, как теперь модельеры наловчились, — и то сомнительно. Она же от лишнего веса платья непременно сверзится с подиума и все испортит.

Вспоминаю я свою жену, ныне почившую… Совсем не тот масштаб! Очень уж ощутительная разница! И в области груди, и в той области, что сзади… Такая в них округлость приятная была, и такая приятная твердость… Гм-м… На такую можно было безбоязненно опереться в подпитии, не опасаясь упасть. И можно было быть спокойным душой, твердо зная, что она тебя в лучшем виде домой доставит, на кровать уложит, а если вдруг бушевать начнешь, то своей мощной ладонью так по мордасам успокоит, даже милицию звать не потребуется. А нынешние… Гнилое, жидкое племя недомерков и заморышей!

Вот недавно резал селедку на газете и прочитал в печатном органе, что страна у нас вырождается. Вспомнил про свою невестку: ну точно, думаю. Как есть вырождается! И я вместе со страной вырождаюсь понемногу. Раньше, в молодые времена, выпивал целую бутылку — и хоть бы хны, только икал немного чаще, чем на трезвую голову, а теперь… Теперь от стопарика совею!

Но все это я говорю не для того, чтобы свою невестку очернить. Ни боже мой! Она мне давно сказала: «Папаша, в трудные минуты мы вам всегда поможем, приходите». Ну я и прихожу, пользуюсь, конечно.

Это ж невестка и уговорила меня с сыном замириться. Последняя контрреволюция у нас с ним произошла из-за квартиры, которую я хотел поменять на домик во Владимирской области, чтобы там провести свою старость на лоне нетронутой городским тленом природы. Сашка все не давал мне разменяться, пользуясь тем, что часть квартиры после смерти матери на него записана. «Куда тебе, проглоту, руки на мое имущество распускать, — я ему говорю, — не ты его заработал, не тебе им распоряжаться».

А он мне отвечает с таким сожалением, как будто я на голову больной: «Мне, конечно, не имущество жалко, а тебя, глупый ты, батяня, человек. Пропьешь все как есть».

А что, и пропью! Имею право! Я всю жизнь не для того честно работал, чтобы всякие недозрелые яйца меня, матерую курицу пенсионного возраста, жизни учили! Не для того в одна тысяча девятьсот-хрен-знает-каком-году на целине…

Ты что же, уже уходишь, писатель? А бутылку с собой забираешь? Нет? Ну ладно, иди тогда. Покедова…

Ушел, доходяга…

А зря, может, я на писателей выступал. Может, не такие это гнилые люди, как с первого раза обычно кажется. Вот и бутылку с собой не забрал, а мог бы, его бутылка…

Еще маленечко налить… Вот так…

А-ах!.. Господи, хорошо-то как! Ну прямо боженька босичком по горлышку прошелся… Помнится мне, в одна тысяча девятьсот-пятьдесят-незнаемом году…

Дела мои развивались следующим образом.

Когда наутро после памятного новоселья Кеша неохотно продрал сонные очи, я уже нетерпеливо прохаживался по комнате, озабоченно поглядывая на часы. До начала рабочего дня оставалось совсем немного времени, а мне еще нужно было провернуть одно важное дело, без которого наше сотрудничество не могло стать взаимовыгодным и взаимобезопасным.

Мой приемыш с трудом оторвал спутанную голову от подушки и с утробным стоном принял вертикальное положение. Его состояние на языке профессионалов рюмки и стакана называлось емко — «после вчерашнего». И, хотя мне было доподлинно известно и о кольцом сжимающей череп боли, и о тошнотворном привкусе во рту, и о жуткой жажде, обыкновенно мучающей человека в таком состоянии, Кеша не вызвал во мне никакого сочувствия. Да и аромат по комнате плавал… Специфический!

— Ох! — застонала фигура на диване, раскачиваясь, как мулла на молитве. — Рассольчику бы…

— Обойдешься, — холодно парировал я, приподнимая за шиворот трудновоспитуемого кадра и препровождая его в ванную. — Разговор есть.

Однако в ванной, как и положено в урочное время в коммунальной квартире, возле туалета змеилась нервная очередь из соседей — Гургеныча, Валентины, Коляна и безымянного прыщавого юнца, который нервно переминался с ноги на ногу, явно опаздывая в школу.

— Граждане, — жалобно взмолился Кеша. — Пропустите страждущего.

— К-куда прешь! — Суровый Гургеныч мощной волосатой дланью притормозил соседа, пытавшегося юлой прошмыгнуть в санузел. — Не видишь, все ждут!

— Мне ж плохо, — жалобно взмолился Кеша, пританцовывая на месте.

— По утрам всем плохо, — философски заметил Колян, а Валентина с заплывшими щелочками глаз и привычно рвущейся из халатика грудью констатировала хрипло:

— Чем лучше вечером, тем утром хуже.

Умывание пришлось отложить на неопределенный срок. И, хотя мне было противно лицезреть в непосредственной близости от себя физиономию настолько помятую, как будто на ней всю ночь американские негры танцевали степ, я протянул воспитаннику листок бумаги и ручку и сурово произнес:

— Садись. Пиши.

— Что писать? — с готовностью залебезил Кеша. После вчерашней провинности он слегка побаивался меня.

— Я, нижеподписавшийся, имя, фамилия, отчество, находясь в здравом уме и трезвой памяти, заключаю трудовой договор с Рыбасовым Александром Юрьевичем и обязуюсь…

— Погоди, не гони… — Отдышавшись, Кеша вновь старательно заскрипел пером, от усердия высунув наружу кончик подвижного розового языка.

— Соглашения сторон: работодатель обязуется материально обеспечить проведение запланированных работ и выплачивать денежное содержание работнику в размере… Здесь оставь пустое место, потом впишем, в каком именно размере… Далее…

Едва речь зашла о вознаграждении, Кеша плотоядно облизнулся и часто-часто заморгал ресницами. Но не решился ничего произнести.

— Наемный работник обязуется… Двоеточие… Далее с новой строки, поставь букву «а» и круглую скобку… Обязуется изменить свою внешность согласно оговоренному образцу. Пункт «б»… Следить за личной гигиеной и беспрекословно следовать правилам коммунального общежития. Пункт «в»… Совершенствовать свои знания, язык, манеру поведения согласно требованиям работодателя. Пункт «г»… Отказаться от употребления горячительных напитков любой крепости…

— Ну хоть пиво-то можно? — жалобно простонал Кеша.

— Только с моего разрешения и под моим контролем! Далее… Пункт «д»… Выполнять свои служебные обязанности своевременно и точно в срок. Пункт «е»… Хранить служебную тайну относительно рода деятельности, степени родства с работодателем и характера отношений между ними. На первом этапе сотрудничества, более точные сроки которого будут определены позднее, наемный работник должен считать работодателя своим единоутробным братом и открыто демонстрировать родственные отношения между ними всеми возможными способами, исключая поцелуи, объятия и вообще телесные контакты любого рода, кроме рукопожатий. Допускаются: теплые воспоминания о совместно прожитых годах и мальчишеских шалостях, правдоподобные описания того, каким брат был в детстве, и тому подобные свидетельства родственных связей. На втором этапе операции по достижении полной внутренней и внешней идентичности с работодателем наниматель принимает на себя его имя, фамилию, должность, семейное положение, образование в целях трудового договора. Пункт «ж». Отрастить усы.

Глаза Кеши изумленно округлились, но я продолжал диктовать холодным бюрократическим тоном:

— В случае несоблюдения вышеупомянутых пунктов трудового соглашения, а особенно в части пункта «г», относящегося к употреблению алкоголя, работодатель вправе применить карательные санкции, а также приостановить, ограничить или прервать выполнение данного договора… Это значит, — расшифровал я формулировку, — еще раз выпьешь, как вчера, — вылетишь отсюда в два счета. Ясно?

— Угу, — мрачно согласился «наемный работник».

— Идем далее… В случае нарушения пункта «д» данного трудового соглашения действие соглашения прерывается без оповещения заинтересованных сторон.

— Эта, — хмуро буркнул Кеша, — что же значит?

— Это значит, если ты хоть кому-нибудь, хоть когда-нибудь вякнешь что-нибудь про нас с тобой, то мгновенно вылетишь отсюда. Без комментариев. А если еще что-нибудь напортачишь, то не просто вылетишь, а с торжественным залетом в милицию.

— Ну… — разочарованно протянул мой собеседник. — И то не моги, и этого не делай… И пива не пей, и рот не раскрывай!

— Я тебя не неволю, — холодно кивнул я, — если не хочешь, можешь собирать манатки… Впрочем, кажется, тебе нечего собирать… Можешь катиться обратно на вокзал, на перекресток, куда угодно… Если «да» — тогда подписывай бумагу и выполняй все, что здесь записано.

— Эта… Хоть спросить-то можно?

— Спрашивай.

— Я по пунктам начну. Потому как мне ни хера не понятно… Ой, пардон… Ни хрена то есть, я хотел сказать. Тут про внешность чего-то в пункте «а», образцы какие-то…

— Поясняю. Образцом, то есть примером для нашего трудового соглашения, признается внешность работодателя, то есть моя. Короче, ты должен стать как можно более на меня похожим. Внешне, манерами, речью, наконец, образованием, по мере возможности.

— Ага, — понятливо кивнул Кеша, в задумчивости почесал чернеющий щетиной подбородок. — А вот «б» если взять… Это что же означает? Про гигиену какую-то и общежитие?

— Мыться каждый день в душе, не мусорить, не свинячить, не скандалить с соседями. Убираться в комнате, иметь опрятный внешний вид, прекратить — материться по поводу и без повода.

— Это трудно! Но попробовать можно…

— Пункт «г» ясен? Объяснения требуются?

Кеша протяжно, как дремлющая корова, вздохнул.

— Ага, — произнес он с ощутимой тоской в голосе, — короче, если я только выпью еще раз, мне кранты.

— Образно, но точно, — кивнул я.

— А эта… — «Работник» нервно заерзал на стуле. — А если по серьезному поводу? Ну там первая получка или… — Наткнувшись на мой красноречивый взгляд, он испуганно примолк. — Понял, все понял!

— Еще вопросы?

— Про пункт «д» не ясно.

— И понимать здесь нечего. Ты должен всем говорить, что мы — родственники. Не хочешь — скатертью дорожка. А потом, на втором этапе, посмотрим…

— А чего смотреть? Что за второй этап такой операции? «Идентичность» какая-то — к чему это? И потом, зачем усы-то отращивать?

— Второй этап операции начнется тогда, когда ты наконец перестанешь употреблять свое сакраментальное «эта» где надо и не надо, материться и вообще станешь хотя бы отдаленно напоминать человека. То есть меня. Тогда тебе будет позволено выполнять кое-какие важные поручения. За отдельную плату.

— Ага, — кивнул Кеша. — Ладно, понял. А кстати, насчет вознаграждения как будет? Тут туманно как-то об этом сказано… Прочерк зачем-то… Я вообще-то хотел бы…

— Тысяча рублей, — отрубил я.

— Ха! — оскорбленно фыркнул Кеша. — Да я на перекрестке полтыщи в день имел! Что это по московским меркам — тыща? Нищим столько не платят!

И он застыл на стуле с горделиво скрещенными на груди руками — ни дать ни взять обиженный англичанами Наполеон на острове Святой Елены. Я холодно отозвался на его тираду:

— Не знаю, сколько платят нищим… Но ты еще и на тысячу пока не наработал. К тому же, учти, я плачу за квартиру, покупаю тебе одежду. И опять же, харчи мои. И потом, я вообще-то никого не держу, никого не принуждаю…

— Прибавить бы надо. — Кеша обескураженно шмыгнул носом на стуле и жалобно попросил: — Ну хоть полторы пусть будет.

— С течением времени, может быть, — веско произнес я. — И потом, возможны премии за ударную работу и повышение производительности труда…

— Ладно, — вздохнул Кеша и щербато расплылся лицом. — Ой и надувают нашего брата в Москве, ой надувают! Ну да ладно… Если что, нарушу пункт «г» и… Была не была! Больше вопросов не имею.

Подавив утробный вздох, он тщательно выписал в конце листа свое имя, дату, поставил залихватскую закорючку, означавшую подпись.

Бумаги были сложены в папку и водружены в портфель, Кеша, нахохлившись, застыл на колченогом стуле.

Наконец, когда я уже направился к двери, собираясь бежать на работу (катастрофически опаздывал), он растерянно пробормотал:

— Эта… Только не понял я… Что делать-то надо?

— В смысле?

— Ну, чего я должен делать-то?

— А, ты об этом… — кивнул я на бегу. — Ты должен стать моим дублером.

— Как это? Телохранителем, что ли?

— Нет, дублером, двойником. Ты должен стать моей адекватной заменой. Ты должен стать мной.

Кеша мрачно заерзал на стуле:

— Зачем?

На этот вопрос я не готов был отвечать.

Действительно, зачем? Легче было объяснить происхождение Вселенной, расшифровать геном человека или вычислить квадратуру круга, пользуясь циркулем и линейкой. Я еще сам не знал точно, зачем мне это нужно. Я мог бы объяснить, как мне надоело ежедневное кружение в вихре служебных обязанностей, как надоела обыденная, внешне столь благополучная жизнь, но ведь он ничего не поймет. Ничего не поймет, а потом, пораскинув своим тугим умишком, заподозрит что-то криминальное, начнет шантажировать, давить, капризничать… Поэтому я лишь легкомысленно махнул рукой, просачиваясь в двери:

— Не бери в голову. Просто так!

Если бы знать в тот момент, как не просто так все обернется когда-нибудь…

Все будет здорово, все будет просто отлично!

Вот он (то есть я), небрежно хлопнув дверью, выходит рано утром из дому, сопровождая свое появление снисходительным кивком в сторону Варвары Ферапонтовны, нашей бессменной подъездной «полиции нравов». Старуха круглосуточно торчит на скамейке во дворе и собирает компромат на нелюбезных ей лично жильцов.

Вот я (то есть он) небрежно швыряю битком набитый бумагами «дипломат» на сиденье, завожу автомобиль, усаживаюсь за руль. Пока греется мотор, снисходительно наблюдаю за движением рваной паутинки облаков в молочно-голубом, как стираное белье, небе. Улыбаюсь, что-то бормочу себе под нос. Попутно раскланиваюсь с соседом, тоже выезжающим на работу в этот ранний час…

Вот он (то есть я) едет по улицам, надеясь на приятный, легкий (погода-то какая, совсем весна!) день. Он знает такие дни и любит их — когда все ладится, когда работа спорится, когда начальник настроен любезно-снисходительно, женщины улыбаются, провожая заинтересованными взглядами, дети послушны, как ангелы, а жена обязательно приготовит на ужин что-нибудь вкусное…

По дороге пробок — ни одной! На перекрестках светофоры с любезной готовностью мигом переключаются на зеленый свет, не давая притормозить, — зеленая улица простирается передо мной (то есть, конечно, перед ним) до самой работы. Меня (то есть его) никто не подрезает, никто не сигналит, требуя посторониться. Вот я ставлю автомобиль в положенном месте (очень вовремя, ведь сзади уже выстроился хвост жаждущих парковки), выхожу, раскланиваюсь с коллегами, прибывшими на работу, обмениваясь незначащими восклицаниями:

— Как дела?

— Отлично!

— Погода-то какая!

— Прямо весна!

Погода действительно великолепна. Солнце льет в просветы домов лужи расплавленного золота, снег совершенно стаял, показались пятна изумрудной газонной травы, почки набухли от нетерпеливого желания разродиться нежно-салатовыми листочками. Он (то есть, очевидно, я) входит в просторный холл с приветливой красавицей на «ресепшн», которая в преддверии рабочего дня торопливо подкрашивает острые, дугой выгибающиеся кверху ресницы, поднимается на лифте, толкает тяжелые двери и оказывается в холле перед своим кабинетом, непривычно переполненным народом.

Все оборачиваются и смотрят на меня (то есть, конечно, на него).

— Вот он, — слышен пугливый воровской шепоток.

— Это он?

— Да, это он!

Немногословные люди спортивного вида в одинаковых стрижках ежиком как-то подбираются при его (понятное дело, моем) появлении. Один из них, наверное главный, делает шаг вперед.

— Рыбасов Александр Юрьевич? — спрашивает учтиво. Слишком учтиво для таких атлетических плеч и для той выпуклости сбоку, в очертаниях которой сразу же угадывается нечто оружейное.

— Да, — отвечаю немного испуганно, — это я.

Вариант: «Нет, — отвечает он испуганно, — это не я!»

Но результат один: цепкий захват предплечья в кольцо безжалостных стальных пальцев. Серебряный звон наручников.

— Вы арестованы!

— Я не виновен! — кричит он.

— Он не виновен, — беззвучно вторю, посмеиваясь, я.

Бесполезно…

Тугой шепоток, недоуменные взгляды на улице, жесткое сиденье казенного автомобиля…

— Я не виновен! — кричу я, то есть, конечно, кричит он.

— Я не виновен! — кричит он, то есть как будто кричу я.

Бесполезно!

Глава 10

Дверь дворницкой каморки выглядела так, словно была готова отвориться от легкого сквозняка, однако мне пришлось изрядно попотеть, прежде чем я добрался до ее содержимого. Вскоре вожделенные тряпки (видавшая виды телогрейка с промасленным рукавом и белыми кусками вылезшей ваты, мешковатые штаны в пятнах масляной краски и плоская, как блин, кепка) перекочевали в непрозрачный мешок для сбора мусора. Через мгновение драгоценные сокровища обрели свое новое пристанище в багажнике машины. И своего нового хозяина.

Утром, спускаясь по лестнице, я услышал, как дворничиха тетя Настя вслух возмущалась соседке Варваре Ферапонтовне:

— Ничего святого нынче в людях не осталось. Уж на что наши жильцы приличные, а дырявые штаны и те сперли! Ни стыда ни совести!

Подозрительный взгляд обжег затылок, будто кто-то тушил об него раскаленную сигарету.

— И то, — подтвердила Варвара Ферапонтовна, с хищным прищуром кивая мне вслед. — Не иначе как Рыбасов из тридцать девятой спер. Видела, морда у него какая пристыженная? Он, подлец! Ей-богу, он! И не здоровается никогда. Кому ж, как не ему, спереть?

Подъехав к зданию бывшего НИИ, где Виктор арендовал крошечный кабинет, я спрятал автомобиль в переулок и переоделся в салоне, воспользовавшись рваным светом подбитого на один глаз фонаря. Затем вышел, пискнул сигнализацией и, картинно прихрамывая на одну ногу, побрел к метро, предусмотрительно вооружившись удобной сучковатой палкой.

Поначалу я чувствовал себя немного стесненно в непривычной одежде, но быстро сжился с ролью, и вскоре все пошло как по маслу.

По пути я извлек из урны рваный полиэтиленовый пакет, занял удобную позицию у бака и неторопливо принялся выуживать из огромного мусорного контейнера предметы неутолимого любопытства окрестных бомжей — лакомые отбросы двухдневной свежести.

За пять минут кропотливой работы мне удалось откопать: комплект журнала «Юный натуралист» за 1978 год, рваные, но еще вполне приличные ботинки и слегка позеленевший батон вареной колбасы.

За придирчивым обнюхиванием последнего предмета и застал меня Виктор Ефимыч, спешивший от метро (близился урочный час нашей встречи).

Сначала он проскочил мимо, не замедляя шаг (у меня внутри все оборвалось — неужели зря этот маскарад? Неужели пропадет даром мое артистическое вживание в образ, неужели?..).

Однако моя фигура, слишком знакомая, чтобы оставить ее без внимания, заставила доктора притормозить, затем остановиться совсем и… Внезапно блеск позолоченных очков озарил солнечным сиянием утробу мусорного бака.

— Александр! Это вы? — послышался изумленный баритон за спиной.

Мне стоило громадного усилия воли не обернуться на свое имя.

— Что вы здесь делаете? Вы что-то потеряли? — Мягкая рука, преодолевая закономерную брезгливость, осторожно тронула плечо.

Обернувшись, я зло процедил сквозь зубы:

— Отвали, мужик! Чё надо, то и делаю.

— Александр, боже, в каком вы виде! Что случилось?

Я зло ощерился, с демонстративной жадностью откусывая кусок осклизлой колбасы.

— Ну, чё пристал, мужик? Иди лесом. Не видишь, я закусываю!

Усилием воли подавив рвотные спазмы, я демонстративно задвигал челюстями.

Виктор потрясенно огляделся по сторонам. Люди спешили по своим делам, равнодушные к странной сцене. Наконец до мозга моего психоаналитика начала медленно, но верно доходить суть происходящего.

— В таком виде… Вы явно не в себе, Александр. Пойдемте, я помогу вам переодеться, у меня в шкафу есть запасной костюм.

— Эта… — Я картинно вытер тыльной стороной рукава воображаемую влагу под носом и громко шмыгнул. — А выпить у тебя есть? — Далее шла непечатная фраза, загодя выученная наизусть с правильными интонациями и характерными жестами.

— Послушайте, у вас очередной приступ!

— Иди ты на хрен!

Вороватым движением я засунул под мышку колбасу и захромал прочь, то и дело злобно оглядываясь на оторопелого Виктора, который потрясенно пялился мне вслед.

На следующий день я вновь изнывал в кресле напротив, еле сдерживаясь, чтобы не расхохотаться в лицо своему визави.

Виктор Ефимыч выглядел совершенно потрясенным и вместе с тем радостным. Как будто он долго перелопачивал тонны пустой породы и наконец напал на богатейшую золотоносную жилу, сулившую ему если не состояние, то хотя бы надежду на него. Это был охотничий азарт, такой знакомый каждому мужчине. Если он был охотник, то кто был дичью? Кто, если не я?..

А что, если наоборот? Что, если охотником стал я?

Моя «дичь» выдержала выразительную паузу и произнесла:

— Александр, нам нужно серьезно поговорить. Дело в том, что в последнее время я наблюдаю у вас тревожные признаки, которые…

— Да, — кивнул я и тоскливо добавил: — Признаки уж очень тревожные. Знаете, кажется, со мной вчера опять было это.

— Знаю, — кивнул доктор.

— Откуда? — Деланое изумление получилось отменно натуральным.

— Я сам видел вас.

— Где?

— Здесь, совсем рядом… Вы помните мусорный контейнер в торце здания, между домами? Вы проходите мимо него, когда идете ко мне на сеанс.

— М-да, возможно. Что-то припоминаю… — Мне ли его не помнить!

— Так вот… Вчера я застал вас возле него. Вы копошились в баке… Вы были в грязной одежде, весь взлохмаченный, злобный… Я понимаю, вам трудно поверить, мои слова покажутся вам вымыслом, бредом, чушью, но тем не менее это — чистая правда! Затем вы нашли какой-то зловонный кусок в мусоре и жадно съели его.

— Весь? — с ужасом в голосе спросил я.

— А вы не помните?

— Нет. — Мне ли не помнить отвратительный вкус той колбасы!

— Я сделал попытку образумить вас, но вы… Вы грязно обругали меня. Я ничего не мог поделать, все было так неожиданно… Интересно, где вы достали ту отвратительную одежду? И куда делся ваш костюм?

— Не знаю, — слабым голосом пробормотал я. — Не помню. Я очнулся, как всегда, неожиданно. И, кстати… На этот раз меня тошнило!

— Как раз этот факт очень легко объяснить, — согласно кивнул Виктор. — Вас тошнило от несвежей пищи. Но потом? Что было потом, когда вы очнулись?

— Отправился домой. — Я мучительно наморщил лоб, словно припоминая. — Слава богу, неподалеку оказалась моя машина. По дороге выбросил одежду. Жена была в ужасе. Я не мог объяснить ей, почему от меня воняет и где мой костюм…

— Кстати, а что думает по этому поводу ваша супруга? Вы, конечно, поставили ее в известность?

— Нет, — вынужденно признался я. — Пока нет… Понимаете, она… Я сам не знаю, что со мной, а вы хотите, чтобы я что-то рассказывал жене. Не нужно ее пугать.

— Я понимаю вас. Но все-таки мне кажется, ей лучше знать правду. Всю, до конца. Чтобы вы смогли бороться вместе с ней и победить недуг.

— Прошу вас, не сообщайте Иришке! — Я умоляюще покачал головой. — Она так испугается! Она будет постоянно следить за мной, и в ее огромных заплаканных глазах будет читаться нескрываемый ужас. Мне будет вдвойне тяжело.

— Д, я понимаю вас, понимаю… — Виктор принялся решительными шагами мерить кабинет.

Я следил за ним глазами, верно напоминая со стороны старинные часы в виде Амура с маятником в разрезе оживших глазниц.

— Такой редкий случай… Такое необыкновенное развитие болезни… Нужно показать специалистам…

— Доктор, что со мной? — оборвал я его восторженную речь. — Скажите мне правду! Любую — но только правду!

— Рано, мой друг, еще очень рано… Я не уверен в окончательном диагнозе… Нужно созвать консилиум… Наблюдать вас… Рассматривать со всех сторон… Изучать… Анализировать…

— Доктор, что со мной? — слабея, пробормотал я. — Скажите, умоляю!

— Multiply personality[1], один из частных случаев dissociative disoder[2], — изрек доктор.

Надо ли говорить, что такой диагноз меня полностью удовлетворил. Абсолютно! Он был то, что доктор прописал!

— Случай чрезвычайно редкий, почти не описанный в литературе… Но давайте отложим наш разговор, я пока к нему не готов. Чуть позже я все объясню. А пока — наблюдение, наблюдение, наблюдение…

— Алло. Да, это я… Я вас слушаю. Кто вы? О, неужели… Кто бы мог подумать! Что это, специальный телефонный опрос читательниц журнала «Космополитен»? Какая прелесть!

Хотите взять интервью при личной встрече? Ах нет, простите, для интервью я не одета. Не обута. Не накрашена. И вообще дурно выгляжу. Нет-нет, спасибо, но… У меня желтое пятнышко возле виска. И левое веко как-то странно припухло… Так что лучше давайте по телефону.

Вы, наверное, хотите узнать мое личное мнение по какому-нибудь вопросу? Да-да, я с удовольствием вам его изложу. Скажите, а это действительно напечатают в журнале? Когда? Еще неизвестно?.. Как жаль!

Конечно, мне очень интересно поделиться с читательницами журнала своим взглядом на какой-нибудь предмет… Да на какой хотите!

Насчет семейной жизни?.. О, как много я могу рассказать женщинам о ее тайных течениях и подводных камнях! Скажите, а для какой это рубрики? Отлично! «Семейные тайны» — моя любимая страничка в вашем журнале.

Ну, во-первых, семейная жизнь — это… Это… Это… Как бы поточнее объяснить… Короче, семейную жизнь прожить — не поле перейти. Это намного дольше получается. Главный принцип брака формулируется просто: воспитай своего мужа своими руками. Пусть даже они кажутся слабыми на первый взгляд. Но на второй взгляд они окажутся по локоть в мужской крови. В иносказательном смысле, конечно. В таком тонком деле, как воспитание супруга, уверяю вас, нельзя доверять никому. Только собственные ручки, крепко сжатые на его горле, помогут вам…

Когда мы только что поженились… Я была еще так глупа и неопытна, что позволяла ему командовать собой. Но вскоре отчетливо осознала, что семейный корабль, движимый таким отчаянно недальновидным капитаном, рано или поздно приплывет в какой-нибудь Бермудский треугольник, где под гнетом житейских бурь и погибнет.

Мой однофамилец, он ведь всегда… Ха-ха! Это я своего благоверного иногда так называю — «мой однофамилец». Это в смысле юмора.

Так вот, поначалу он все в заоблачных эмпиреях витал, пока я его на землю не вернула. То хотел наукой заниматься, то в две недели собирался сколотить состояние на махинациях с облигациями, то вообще затеял вместо зарабатывания денег писать какую-то мудреную книженцию из жизни млекопитающих. Нет, сказала я тогда твердо!

Духовная жизнь у него, видите ли… Искания какие-то. У меня, может, тоже жизнь и искания, но я ведь сижу молча. Сначала семейство обеспечь материально, а потом погружайся по горло в свою высокодуховную жизнь. В общем, до крупного выяснения отношений у нас дошло. Но я настояла на своем. Недаром Карла Маркса в институте конспектировала: сначала, будь любезен, создай прочный материальный базис, а потом уж за надстройку берись. И вообще, первичность материи, между прочим, еще никто не отменял!

Ну, короче, внял он моим устремлениям. Устроился на приличную работу, быстро пошел в гору. Тогда как раз их компания бурно развивалась, условия были очень благоприятные. Конечно, приходилось и ночами вкалывать, и без выходных, но зато теперь, через несколько лет, можете любоваться плодами моего труда: менеджер по лесу, представьте себе. Как звучит, а? А сколько я из-за него ночей недосыпала, сколько переживала за него, сколько ему на работу бутербродов носила… Ужас! Но зато теперь…

Семь лет назад на холодном складе ночами дежурил, а теперь — служебная машина. Раньше имел облупленный яичный стол в проходе, а теперь — отдельный кабинет с дубовой отделкой и секретарша в приемной.

Кстати, скажу я вам, эта Алина — преестественная особа! Из тех расфуфыренных душечек, что себе на уме. С первого взгляда кажется розовой и пушистой, а на самом деле… На самом деле, как кошка, прячет коготки в бархатных лапках. Ну, это ничего, все это мы видеть и понимать умеем. И вскоре повернем сюжет в нужное нам русло!

Так и запишите для своих читательниц: секретарь мужа — первейший враг семейной жизни. Сначала ваш супруг ходит с туманным взглядом, как будто сильно объевшись, потом начинает все чаще задерживаться на работе, а там у него какие-то неотложные дела по воскресеньям появляются, а потом… Потом является домой за полночь, весь провонявший духами, со следами помады на рубашке, и рассказывает о какой-то корпоративной вечеринке с клиентами в пансионате «Верхние Елки».

Неужели вы думаете, что я не знаю, как эта фифа моего дражайшего пыталась на аркан взять? Мне это достоверно известно! Я все ее корыстные мыслишки наизусть знаю! Она еще только одну ресничку собирается накрасить особо соблазнительным образом, а у меня заранее этот ход просчитан и противоядие придумано.

Так что мой муж от меня — никуда. Нужно держать его на длинном поводке, но поводок следует постепенно укорачивать. Это мой лично выстраданный совет читательницам.

Откуда я знаю насчет его шашней? Из достоверного источника. Это моя профессиональная тайна! Даже не моя тайна — врачебная. Образно говоря, медицина на страже семейной добродетели.

Ампутация произошла, больной остался жив… Изящная замена больного органа под наркозом, пересадка тканей, блестящий результат и…

Впрочем, это я о своем, о личном… Какая ампутация, кто больной? Ах, это такая шутка! В смысле юмора.

Впрочем, что из того, что я дома сижу? Я ведь не какая-нибудь домохозяйка ветхозаветная, которая целыми днями вокруг кастрюль порхает. Отнюдь! Я за собой слежу. Все как положено: солярий, массаж, фитнесс-клуб, салон красоты. Три раза в неделю приходит домработница — стирка, уборка, готовка, закупка продуктов. Дети? А что дети… Они посещают элитный детский сад и школу, где получают все необходимое для физического и интеллектуального развития. Гувернантка с почасовой оплатой их опекает в мое отсутствие.

Но вернемся к теме нашего разговора. Семейная жизнь, вообще говоря, довольно скучное и весьма однообразное занятие. День да ночь, сутки прочь… Иногда задумаешься, как быстро жизнь течет! Куда годы летят? А все одно и то же: проблемы, скудные радости, куцее семейное счастье… Тут невольно затоскуешь.

Ну, конечно, муж тоже иногда взбрыкнет. Нет-нет, не подумайте, я не против сауны с приятелями или прочих мужских игрищ, я не возражаю. Это — пожалуйста. Я против другого протестую. Против той мысли, что ему в голову недавно втемяшилась: «все бросить и начать сначала». Это он так образно выражается.

Что, спрашивается, бросить? Семью, работу? Уютный налаженный быт? С таким трудом добытый комфорт? И что, опять все сначала? Нет, я не согласна! Мне уже, слава богу, за тридцать. Конечно, еще не очень далеко, но все же… Не желаю я свой налаженный быт менять на шило с мылом. И никому не позволю!

Только все умненько надо делать, потихонечку. Как мы, женщины, умеем. Хочешь, дорогой? Пожалуйста, дорогой, давай сделаем как ты хочешь. Не хочешь? Не надо этого делать, дорогой, если не хочешь. Надо мяконькой лианой вокруг него обвиться, шелковыми путами стреножить его по рукам-по ногам, серебристой змейкой к сердцу подползти… Окружить его заботой, вниманием, уютом. Любовью, наконец… Шептать слова ласковые, говорить, кто он самый хороший, самый умный, самый-самый! И тогда сдастся он, обязательно сдастся! Рассиропится, расклеится, растечется от сладостной неги, и вместо коня вздыбленного, готового сорваться с узды, рано или поздно вы получите смирную ломовую лошадку, аккуратно берущую бархатными губами травку из рук.

Вот и весь секрет. Мужчины, они же что — они ведь существа примитивные по своей природе. Знаете, почему Господь Бог Адама первым создал, а Еву — второй? Потому что первый блин всегда комом получается. Вечно то соли мало кинешь в тесто, то сахару забудешь добавить. Вот поэтому первый блин всегда комковатый да неприглядный выходит, ни вкусу в нем, ни красоты особой. Выбросить жалко, а есть — никакого удовольствия.

Так вот, мужчины эти… Я их породу досконально знаю. Когда их по шерстке гладишь, они ничего, смирные, а чуть характер свой выявишь — вот это их крайне бесит! Какая-то глупая женщина, баба, как они изволят выражаться, смеет им советы давать. Вот уж этого они совершенно не терпят, просто из берегов выходят!

А интересы у них, о боже!.. Машины — это, конечно, раз. Ну и потом пиво — это два. И еще — сплетни. Но не те милые секреты, что у нас, женщин, в чести, а другие: кто сколько бабок «срубил», кто какую сделку провернул, кто на хлебное место устроился. Потому что на первом месте у них, конечно, деньги. Они, родимые! За лишнюю копейку мужчины и папашу родного придушить не постесняются, не то что жену! Сами только и говорят о какой-то мифической дружбе и виртуальной мужской солидарности, а на самом деле вся их солидарность заканчивается по мере исчерпания запасов баночного пива.

В этом плане женщины и за пределами пива являют нам образец нежной дружбы. У кого можно спросить совета о том, как вылечить бронхит у пса, или обсудить самый модный цвет в этом сезоне? С мужчинами разве поговоришь! Заслышав волшебное слово «косметика», ваш супруг мгновенно сделает тоскливые собачьи глаза, надуется, как мышь на крупу, и сразу же найдет себе какое-нибудь неотложное дело. Например, послушать, как клапаны в машине стучат, или соснуть после ужина.

Фантазии у них, у мужчин, раз-два и обчелся. Подходит ли сумочка к туфлям, их даже и не спрашивай, — до старости не дождешься толкового совета! А между тем они, эти курьезы мироздания, искренне считают наши женские проблемы — мелкими, а свои, мужские, — проблемами мирового масштаба. Собравшись за кружкой пива, они обожают перемывать косточки нам, женщинам. Злобный мизантроп Шопенгауэр — их любимый философ именно потому, что обрызгал каждую страницу своих сочинений ядом ненависти к нашему полу. Мой супруг обожал цитировать этого параноика, всю жизнь исходившего желчью оттого, что его возлюбленная предпочла более достойного кандидата на ее руку и сердце.

Вообще, пора признать, мужчины — довольно грубые существа. Давайте посмотрим на них оценивающим оком. Характерный представитель Homo masculinus имеет некоторые отличительные особенности, по которым его достаточно легко узнать среди резвящихся на лоне природы животных: непропорционально широкое в плечах, угловатое тело, напоминающее морковку хвостиком вниз, вдобавок покрытое жесткими волосами, что, безусловно, доказывает их происхождение от человекообразных обезьян. Клешневатые руки, грубый голос, на лице — фи! — мелкозернистая терка, словно специально созданная для того, чтобы как можно сильнее царапать нежную женскую кожу. Конечно, есть в мужчинах и приятные моменты, но их, по правде говоря, не так уж много…

Один из приятных моментов такой: мужчины большей частью молчаливы по природе своей. А молчат они потому, что сказать им совершенно нечего. Вспоминая себя и своих подруг, могу смело утверждать, что мы, женщины, напротив, всегда имеем что сказать по любому поводу. Дайте только повод, а уж высказаться мы сумеем!

Моя подруга Мона так прямо и говорит: «Мужчина — это всего лишь не слишком удобное приспособление для женского удобства». Надо сказать, она всегда поступает исходя из этой установки. Тот мужчина, который кажется ей недостаточно комфортабельным и удобным, быстро теряет всякое право находиться рядом с ней. Мона делает ему ручкой и быстро находит замену на вакантное место, устраивая среди своих многочисленных поклонников конкурс на самый толстый кошелек.

В домашней обстановке мужчина — существо, создающее дополнительный диссонанс. Вечно ставит вещи не на те места, для которых они предназначены, в ванной брызгает водой на зеркало, а после бритья оставляет на стенках раковины (дизайнерская вещь, между прочим, куплена в эксклюзивном салоне со скидкой) потеки мыльной пены с черными штрихами щетины — бр-р-р!

Дети… Нет, детей он просто не в состоянии воспитывать! То сюсюкает с ними именно в тот момент, когда необходима строгость, то забывает недели на две, то внезапно вспоминает об их существовании и бросается воспитывать своих чад, так что я еле успеваю спасти несчастных отпрысков от рук новоявленного Песталоцци.

Кстати, логикой мужчины не владеют совершенно! По сравнению с нами, женщинами, они — самые нелогичные, самые нерациональные существа на земле. У женщин есть хотя бы то, что называется женской логикой, а у наших многоуважаемых оппонентов… Ничего! И никаких отличительных в плане интеллекта качеств, кроме диплома о высшем образовании. Даже мебель не могут расставить в комнате без посторонней (то есть женской) помощи!

Короче, как ни рассматривай проблему со всех сторон, все равно выходит, что мужчины — самые никчемные создания на земле. Не будь на земле нас, женщин, они совершенно ни на что не были бы годны.

Но с другой стороны… Если взглянуть правде в глаза… Что-то все же в них есть! Что-то такое… То, чего иногда не хватает в жизни. Без них, кажется, было бы скучно. Это похоже на то, когда долго сидишь на диете, а потом накупишь множество сладостей, ешь их, ешь — и вдруг от приторной еды начинает тошнить. В этот момент внезапно ловишь себя на мысли, что до жути хочется чего-нибудь соленого или горького. К примеру, селедки с луком или огурчика.

Так что, как ни крути, современной женщине без мужчины пока еще не обойтись. С кем же тогда заводить романтические отношения, с кем гулять по берегу моря, кто красиво подаст пальто в гардеробе или пригласит кататься на новой машине? Может быть, когда-нибудь в отдаленной перспективе высоколобые ученые придумают таких совершенных роботов, у которых будут достоинства мужчин и вовсе не будет недостатков. Чтоб не стыдно было с таким пройтись под ручку, чтоб говорил только приятные вещи и только о том, о чем хочется слушать, чтобы, наконец, научился слушать и слышать одновременно, чтобы…

Что вы говорите? «Женский шовинизм»? Вы утверждаете, что в таком случае придется параллельно создать роботов-женщин, без женских недостатков, болтовни, легкомысленности, страсти к тряпкам, без обидчивости и вечной смены настроений? Что ж, идея интересная. Оригинальная, прямо скажем, идея…

Вы все успели записать? Отлично!

Итак, подведем итоги. Исключительно моими стараниями у меня есть прекрасная семья, замечательные дети и изумительный дрессированный муж. И вообще все в шоколаде. Бывали, конечно, в нашей жизни трения, как же без них… Но теперь — тьфу-тьфу! — все наладилось. Вооруженное сосуществование враждующих сторон наконец превратилось в семейную идиллию.

Дети в отце души не чают. Супруг ценит мои усилия по созданию домашнего уюта, карьера его на взлете. Тот самый конфликт… Ну с его начальником, Деревым… Давно исчерпан! Брат мой Толик с Саней не разлей вода. Папаша мужа ходит почти как шелковый, скоро уедет в свою деревню под Владимиром. Соседка по утрам любезно здоровается, а не шипит, как раньше, вслед. Короче, все в полном ажуре!

Надо было только приложить еще немного воспитательных усилий. Каких именно, не скажу, это секрет. Может быть, когда-нибудь я передам свой рецепт читательницам моего любимого журнала, но только не сейчас. Слишком мало времени прошло с тех пор, как…

Что, его брат? Какой брат? Откуда вы взяли, что у моего мужа есть… был… какой-то брат?

Ах да, вас интересует тот глупейший случай, когда в каком-то бродяжке, найденном в лесу, опознали моего Александра… Это была ошибка, обыкновенная ошибка. Всего лишь ошибка…

А у нас все хорошо. Все хорошо, все хорошо, все очень хорошо!

Глава 11

Психологические опыты успешно продолжались, но теперь уже на работе. Ведь с недавних пор в моем характере обозначились некоторые странности, а Алина еще ничего о них не знала. Она должна привыкнуть к этим странностям, принять их как должное и перестать обращать на них внимание.

Разобиженная моим хроническим невниманием, девушка уже давно вела себя как капризный ребенок. Она надувала губки, в ответ на мои замечания фыркала, нарочито громко кокетничала по телефону с безвестными, вероятно, воображаемыми типами, не желая даже при моем появлении прерывать сего одухотворенного занятия. Поскольку я был ее непосредственным начальником, призванным разделять и властвовать жесткой рукой, то такое нахальное небрежение имело, очевидно, свою далеко идущую цель.

Дело в том, что нас с Алиной связывали отношения того особого рода, которые возникают при тесном сотрудничестве приятного мужчины в возрасте, еще отличном от престарелого, и юной девицы, под завязку напичканной любовными романами. Подобные отношения возникают, когда упомянутый мужчина и упомянутая девица вынуждены в силу производственной необходимости проводить ежедневно несколько часов бок о бок и задерживаться после рабочего дня для составления совершенно неотложных бумаг.

Даже в нашу циничную эпоху, качнувшуюся от оголтелого романтизма в сторону сугубо практическую, между начальником и его секретарем (в данном случае — секретаршей) порой устанавливаются отношения того особого рода, которые трудно наблюдать в обыденной жизни, далекой от специфики офисноканцелярской работы.

Эти особые отношения, испытанные мной лично на собственном примере (не знаю, печальном или радостном), заключаются в следующем. Женская, подчиненная половина по роду своих служебных обязанностей вынуждена ухаживать за зашивающимся в цейтноте и безоружным перед женскими чарами начальником: заваривать кофе, предупреждать о посетителях, напоминать о важных деловых встречах, снимать пылинку с рукава его пиджака, сдувать пушинку с оного же — и т. д. и т. п. Постепенно между ними начинают устанавливаться интимные, незаметные стороннему глазу отношения. Эти двое понимают друг друга лучше, чем кто-либо, они связаны незримой круговой порукой, они объединяются против врагов. Они вступают в сговор относительно нежелательных лиц и действий. Тихие зимние вечера они коротают, склонившись голова к голове над неотложной бумагой, которая в девять часов утра должна начать безостановочное движение по инстанции.

В процессе исполнения своих несложных, но хлопотливых обязанностей девушка, естественно, начинает проникаться нежными материнскими чувствами к боссу. Она переполняется тревожной заботой по отношению к объекту и субъекту своей жизнедеятельности — к обожаемому начальнику. И вот она уже с готовностью вспархивает со стула при его появлении, светит ему навстречу счастливо растворенными глазами, а в его отсутствие торопливо выхватывает из ящика стола (так римские легионеры подымали щит для обороны от варварских полчищ) крошечное зеркальце, чтобы немедленно убедиться в неуязвимости своего внешнего облика и, воспользовавшись временной передышкой, навести лоск.

Она не спит ночами, обдумывая прибавление к своему гардеробу слишком дорогой для ее тощей зарплаты, но совершенно потрясающей кофточки, в которой ее женская прелесть повысится не менее чем на восемь с половиной процентов и достигнет, наконец, необходимой поражающей силы. Голос ее, и без того достаточно нежный, теперь приобретает совершенно кошачьи, мурлыкающие интонации, она с таким придыханием произносит в трубку самое обыкновенное «алло», что абонент на том конце провода теряет сознание от его невыразимой обольстительности.

Она делает намеки подругам относительно своих особых отношений с патроном, она ревнует его к жене, впрочем пока не требуя немедленной расправы над ней. Душными летними и тягучими осенними днями она грезит о нем прямо на рабочем месте. Малейшее поручение при этом принимает характер вселенской важности, становится знаком особого доверительного отношения. В этих условиях даже обыкновенная чашка кофе приобретает смысл подвига, совершаемого во имя великой любви.

Правда, иногда, в грустную минуту, в дни влажной циклонической атаки на среднерусский климат, она грустит, отвечает односложно, опускает печальные ресницы, и ее порозовевшие веки говорят о неминуемости отчаянных слез.

Однако горе тому, кто попадется на приманку ее нежной услужливости! Он угодит в шелковые, искусно сплетенные из интриг и недомолвок сети и запутается в ласковых тенетах — навсегда! Но еще большее горе тому храбрецу, кто решится разорвать эти приятные путы! Отныне по жизни его будут сопровождать маленькие, практически не наказуемые неприятности, причина и источник которых угадываются легко, но его нельзя доказать. Неотложные встречи срываются по вашей — и только вашей! — вине. Строго настроенному к вам директору кто-то предусмотрительно сообщит о вашем нелицеприятном замечании в его адрес (неосторожно выболтанное известной особе в момент высших откровений). При этом вся контора будет откровенно подхихикивать над вами, откуда-то вызнав, что во сне вы художественно храпите на мотив музыкальной фразы «Ревэ та стогнэ Днипр широкый».

И пусть ваша чашка, вымытая в унитазе, или кофе, в который предварительно плюнули, станут самой страшной местью вашей Пенелопы. Ведь она способна на куда более страшную вендетту!

Она способна разрушить вашу карьеру, вашу жизнь. Она может разбить ваше семейное благополучие, рассорить с друзьями, растоптать вашу личность и в конце концов, измотав вас, как собака мотает и мусолит добытый в схватке тапок, женить на себе, окончательно поработив и подчинив своей железной воле — или же выбросить прочь, как ненужную тряпку.

А чья вина? Да ничья, думается мне. Просто когда-то весенний вечер был так тих и тепел, тополя шептали упоительные глупости о быстротечности счастья, ее волосы были так близко от вашей щеки и так томительно пахло от них тонким арбузным ароматом новомодных духов… И никто в этом не виноват!

Нет, позвольте, виновато в этом руководство, кто же еще? А зачем оно понаставило в офисе мягких диванов, провалившись в которые так трудно вновь подняться на ослабевшие ноги? Зачем оно наваливает на своих сотрудников горы работы, которую они вынуждены выполнять уже после шести часов, когда в здании так тихо и так темно, что, кажется, весь мир провалился в тартарары? И потом, зачем оно организовывает для своих сотрудников вечеринки без семьи в загородных домах отдыха или летние прогулки на теплоходе для поднятия корпоративного духа? Кто виноват, что эти прогулки поднимают что угодно, только не корпоративный дух, и потом еще добрые несколько месяцев приходится расхлебывать далеко идущие (если их вовремя не остановить) последствия?

Короче, моя вина в возникших отношениях с Алиной была минимальна. Практически неразличима. Ее вообще не было!

Теперь эти отношения неумолимо стремились к критической черте, за которой следует полный разрыв, скандал в благородном семействе, тихое полюбовное расставание или торжественное соединение под марш Мендельсона — в зависимости от темпераментов и отваги воюющих сторон.

Но ведь мужчина просит у женщины руку и сердце, только когда не может заполучить ее тело…

Однако сказать Алине правду о своих чувствах я все не решался. Ведь правда — это изобретение маньяка: колет глаза и режет ухо. Куда лучше действовать иносказательно.

Поэтому планируемая мной демонстрация была призвана убить двух зайцев. Проверить, как воспримет Алина болезнь своего начальника, и несколько расхолодить наши недавно еще столь теплые отношения, ныне миновавшие розовый этап и грозившие войной.

Попытка первая. Берется трубка телефона. Будничным голосом говорится, как ни в чем не бывало:

— Наташа, отпечатайте мне копии договоров по «Форест трейд маркет».

Потрясенное молчание на том конце провода. Ошеломленный голос:

— Александр Юрьевич, что-о-о вы сказали?

— Наташа, это срочно!

Трубка небрежно швыряется на рычаг. Опыт проведен. Результаты реакции станут известны через считанные секунды.

Томительная пауза — полминуты на обдумывание. Недовольное жужжание принтера за стеной. Грохот задвигаемого ящика стола: проверка внешнего облика на боеспособность пройдена на отлично! Еще через секунду стройная фигурка возникает на пороге кабинета с требуемой копией договора в руке — для прикрытия.

— Вот! — Это звучит даже хлеще, чем «На, подавись!». Внимательный взгляд исподлобья. Яркий росчерк помады на лице, красноватое пятно на щеке — нервы, нервы!

— Спасибо, Наташа, — произносится будничным, даже невыразительным тоном. — Вы свободны.

Она не в силах уйти, обуреваемая желанием вцепиться в ненавистную физиономию напротив (которая еще недавно проходила по разряду «самых любимых на свете!»).

— Это все, — произношу мимоходом. И еще через секунду добавляю: — Наташа.

— Да? — с омерзительной холодностью осведомляется она.

Наживка сработала. Имеет место быть попытка ревности к Наташе, той самой хорошенькой мышке с кукольным лицом из бухгалтерии. Видно, мой повышенный интерес к ней — не секрет для Алины. Она добавляет с сарказмом, в котором слишком звучат чувства глубоко оскорбленной женщины:

— Может быть, еще что-нибудь нужно, Александр Юрьевич? Чашечку кофе? Или шнурки погладить?

Озабоченный взгляд с трудом отрывается от бумаг, а в голосе звучит бархатный упрек:

— Не понимаю, Наташа, почему вы уже второй раз подряд называете меня чужим именем? Кажется, за время нашей совместной работы у меня вы могли бы запомнить, что меня зовут Иннокентий Иванович.

— ??? — Ее молчание оглушительней громового раската.

— Может быть, вам стоит записать в ежедневнике мое имя? Запишите на память: Иннокентий Иванович Стрельцов. Спасибо.

Она недоумевает. Растеряна. Обескуражена. Не знает, то ли я сознательно издеваюсь над ней, то ли… валяю ваньку, так сказать.

Она решается сменить тактику. С кошачьей грацией приближается ко мне, присаживается боком на ручку кресла. Быстрые отполированные ноготки пробираются к вороту рубашки, означая начало игры, так хорошо знакомой и мне и ей, такой популярной во всем мире…

— Саша… Ты что, а?

Мой недоуменный, даже испуганный взгляд, инстинктивное желание отпрянуть от ставшей слишком опасной близости потрясают ее.

— Наталья, что с вами? Вы в своем уме?!

Она вскакивает как ужаленная и гневно топает острым каблучком, будто собираясь им продырявить мне голову.

— Ты что, издеваешься надо мной? — Она бы закричала во все горло, если бы была уверена, что ее крик останется услышанным только мной.

— Наталья, опомнитесь! — Укоризненный взгляд, убеждающий голос, сочувствие. — Вы себя плохо чувствуете? Может быть, вам лучше отправиться домой? Вы, наверное, так много работали в последнее время… Аудиторская проверка вас доконала…

— Ты что? — На полуслове споткнувшись о мой участливый взгляд, точно о камень, она немеет. На секунду перестает владеть ситуацией. На секунду у нее даже мелькает шальная мысль, не спятила ли она, считая, что ее зовут Алиной, а не Натальей, но предательская мыслишка сразу же отступает, и ей на смену приходит куда более рациональное заключение: нет, это ее собеседник спятил.

Девушка опять подкрадывается ко мне и пытается игривым движением взъерошить волосы на затылке, — как всегда, в самые интимные минуты. Я вскакиваю с потрясенным видом и, отбежав к стене, начинаю лихорадочно приглаживать расстроенную прическу.

— Слушай, — произносит она холодно, пытаясь скрыть свое бешенство. — Как ты можешь так вести себя! И это после того, что между нами было…

— А что было? — испуганно шепчу, пятясь от нее, как рак.

— Как что! А в доме отдыха — разве не помнишь? И потом, на теплоходе… И потом, в кабинете… Ты же клялся, обещал…

— Вы ошибаетесь, Наталья. Вы себя плохо чувствуете. Думаю, вам лучше пойти домой. Я вас отпускаю. До конца недели можете отдыхать.

Ее губы прыгают. Она не знает, что лучше: то ли зарыдать, то ли раскричаться, то ли молча уйти.

Как умная женщина, она выбирает последнее.

Приложив ухо к двери, я слышу ее приглушенный хлипкой перегородкой голос. Она советуется по телефону с подругой:

— Слушай, с ним что-то не то… Называет меня Натальей. Нет, ты представляешь? На полном серьезе! Обращается ко мне на «вы». И это после того, что между нами было!

Трубка в ответ возмущенно журчит.

— А себя называет Иннокентием Ивановичем, фамилию не помню. Кажется, он того…

Трубка сомневается. Она настроена скептически и убеждает свою собеседницу, что ее просто дурят.

— Нет, ты бы видела его взгляд! Он даже покраснел, когда я к нему подошла. Нет, ты представляешь?!

Ай да я, ай да сукин сын! Так мастерски изобразить смущение!

— Слушай, я читала про такое в одном романе… Там герой закрутил с одной, а потом забыл, что у нее от него ребенок. А потом ребенок вырос, рассказал все своему отцу, и тот, рыдая, прозрел на старости лет. Так бывает. Эта болезнь — амнезия. И этот тоже такой! Ну абсолютно не помнит, как мы с ним… Но ведь я не могу ждать двадцать лет!

Трубка не верит и настаивает на злостной симуляции.

— Нет, правда… Он такой странный, я никогда его таким не видела. Мне ли его не знать! И потом, разве я не говорила тебе, он посещает психиатра? Ну, психоаналитика, какая разница… Значит, у него с мозгами точно не все в порядке. О господи, только психа мне не хватало! А что, если он совсем озвереет и кинется на меня с ножом?

Трубка объясняет своей абонентке необходимую тактику по выведению меня на чистую воду и обрывает разговор.

Дальше все идет как по маслу. Алина делает вид, что принимает игру. Она зовет меня Иннокентием Ивановичем, отзывается на Наталью и всячески демонстрирует разверзшуюся между нами пропасть — оскорбительную для нее и спасительную для меня.

Так проходит день. Вечером она задерживается, хотя срочной работы нет, в надежде, что я предложу ее подвезти домой, а там…

Но я не предлагаю.

— До свидания, Наталья, — церемонно раскланиваюсь в дверях и добавляю несколько смущенно: — Надеюсь, завтра вы будете чувствовать себя гораздо лучше.

Девушка потрясенно молчит.

На девять утра запланировано совещание у Дерева. Алина, как обычно, наводит марафет перед началом работы. За три с половиной минуты до назначенного времени я ураганом врываюсь в кабинет, хватаю со стола бумаги и произношу интимным, обычно принятым между нами тоном:

— Я к боссу… Алина, приготовь пока бутерброды и чай. Я чертовски голоден, не успел позавтракать.

Девушка застывает с открытым ртом, а я быстро смешиваюсь с толпой коллег в коридоре. Сейчас начнется адская головомойка. Деревяшкин любит потоптаться на костях невинно убиенных сотрудников.

«Так-с, — говорит внимательный взгляд Алины, буравя мою спину, а тщательно подведенные глаза хищно щурятся. — Значит, перестал придуриваться, голубчик!»

Она хватается за трубку телефона, чтобы доложить подруге обстановку на фронтах и диспозицию сторон.

День проходит как в тумане, он длится бесконечно долго, ковыляет, как инвалид на культях. Алина дуется на меня, демонстрируя арктическую холодность и северно-ледовитое обаяние. Я же щебечу и рассыпаюсь в комплиментах, делая вид, что не понимаю ее надутого вида.

— Чем занимаешься сегодня вечером? — спрашиваю для затравки.

Алина открывает было рот, как рыба, чтобы выпалить, что вечер у нее совершенно свободен, но спохватывается, вспомнив о своем решении проучить меня, и демонстративно замолкает.

Я делаю вид, что встревожен ее холодностью. Я не нахожу себе места. Я бросаю на нее заискивающие взгляды и обожающе гляжу на чеканный профиль. Она холодна как лед. Независима. Молчалива. Но исполнительна, как и положено секретарше.

Дело к вечеру. Рабочий день дожимает последние капли своих томительных минут. Легкие пальчики порхают над клавиатурой, не собираясь останавливаться.

Я незаметно подкрадываюсь сбоку.

— Алина, что я такого сделал? — спрашиваю заискивающе. — Почему ты на меня обижаешься?

— Я не обижаюсь, Иннокентий Иванович, — произносит она с невыразимым сарказмом, чуть ли не по складам. Тщательно уложенная головка презрительно вскидывается (этого выяснения отношений она ждала целый день!). — После того, что было вчера, — произносит она в заносчивой запальчивости, — между нами все…

— А что было вчера? — недоумеваю искренне.

— А вы не помните, Иннокентий Иванович? — иронически усмехается она, подчеркивая последние слова.

— Нет, помню… Вчера почти весь день я проторчал у клиента, утрясая договор.

— Нет, это было позавчера! — Длинные ресницы оскорбленно взмывают.

— Золотко… Ты запамятовала, это было вчера, тринадцатого.

Она вне себя. Она поддается на игру — идет в сети доверчиво и расслабленно, как дитя.

— Нет, это было позавчера!!! — кричит она, забыв о намерении вести себя холодно и сдержанно.

— А что тогда было вчера? — Я страдальчески морщу лоб. — Не помню. Какой-то провал в памяти. А я все утро думал, почему вчера было тринадцатое, а сегодня сразу пятнадцатое…

— Потому что вчера было четырнадцатое. И вчера вы… Нет, я не желаю об этом говорить! — Наманикюренные пальчики вновь ложатся на клавиатуру.

— Милая, расскажи… Понимаешь, я чувствую, что со мной происходит что-то странное… Какие-то черные пятна, провалы в памяти…

Секунду золотистые, с черной выпушкой глаза изучают меня придирчиво и строго. И наконец, смягчаются.

Она подробно и обстоятельно рассказывает мне все, как было. В голосе звенит незаслуженная обида. Досада. Недоумение. Легкая озабоченность. И все еще — небольшая толика подозрения.

— Да… — вздыхаю горестно. — Вот так дела…

Сижу печальный, понурый. Повинную голову меч не сечет, и в сердце подопытной особы лампочкой вспыхивает материнская забота. Теперь она смотрит на меня любовно и вместе с тем плотоядно, как изнуренный диетой гурман взирает на обширный кусок истекающего соком мяса, который ему наконец позволили съесть.

— Веришь ли, вдруг накатит, ничего не помню, — жалуюсь я. — Ни кто я, ни что я… Помнишь мои опоздания на прошлой неделе? Вот, это оно… Забыл, где живу, уехал на другой конец города. Дома был огроменный скандал!

Глаза Алины мгновенно загораются практическим любопытством. Она уже раздумывает, как бы ей в ту минуту, когда на меня найдет стих, получить наконец практические дивиденды от нашей давно истончившейся связи.

— Ты уж прости, если что, — винюсь дальше. — Не знаю, что за лихоманка на меня нашла… Короче, когда начну пороть что-то невероятное, просто не обращай внимания.

— Это не заразно? — опасливо интересуется Алина, прикидывая свои шансы на успех.

— Не думаю. В остальном я совершенно нормален.

Отныне недоразумения забыты, мир восстановлен. Вскоре вверх по инстанциям пойдет сплетня о том, что иногда я начинаю заговариваться, но это не опасно. Такая сплетня — моя индульгенция. Небольшая толика безумия только украшает мужчину, как боевой шрам. Но главное — не переборщить.

— Милый, — выдыхает Алина, — я тебя вылечу. Помнишь, когда мы ездили летом на теплоходе, ты перекупался и заболел, а я тебя лечила… Как нам было славно вдвоем! Помнишь?

— Нет, не помню, — отвечаю я с печальным вздохом. — Абсолютно ничего не помню!

Нет, все-таки отличную болезнь я себе придумал!

Вскоре подвернулся официальный вечер в честь семилетия фирмы, где должны были собраться все наши сотрудники плюс самые важные и любимые личности из числа клиентов, налоговой полиции и работающего с нами банка. На этот вечер я очень и очень рассчитывал. Точнее, я рассчитывал на Улялякину.

Медленный танец, небольшая доза алкоголя, может быть, даже мимолетное признание в любви — все это вкупе поможет мне протоптать тропинку, но не к сердцу прекрасной бухгалтерши, а к неиссякаемому источнику теневых денег, кои брызжут живительной влагой под благотворной сенью подставных счетов.

Ради этого события в зале некоего ресторана средней руки были составлены столы буквой «П», ради этого заказаны декалитры спиртных напитков, доставлены тонны деликатесов, а оркестр полуцыганских музыкантов, призванный повысить градус собравшейся компании до точки кипения, уже сладко завыл сиплыми голосами приторную мелодию типа «Любила-забыла».

Вася конечно же единолично оккупировал свою бухгалтерскую пассию. Одетый в рубашку цвета сырого мяса и пиджак цвета прокуренных легких, он гоголем вышагивал вокруг барышни, петушился, надувал грудь колесом, рассыпался в витиеватых комплиментах и никому не давал приблизиться к предмету своих пылких притязаний. Девушка лишь снисходительно принимала ухаживания, польщенно улыбаясь.

Этот назойливый тип определенно мне мешал! Необходимо было его нейтрализовать. Но как удалить рыжего обалдуя? Запереть в мужском туалете, подперев дверь шваброй? Вызвать к телефону, будто его разыскивает любимая мама? Вернется в два счета и в том и в другом случае.

От табачного дыма и оглушительного завывания цыганской эскадрильи в голове, вместо мозгов, плавала дымовая взвесь. Я накинул на плечи пальто и вышел на улицу, снедаемый раздумьями.

Морозный воздух влился в грудь живительной струей. Окрестные улицы были пустынны, а на площадке у ресторана дружной гурьбой толпились машины сотрудников. Тут же гениальная идея вспышкой осветила мрак ночи.

Я достал из багажника своей машины нож и молоток и любовным взглядом окинул Васькин «фольксваген». Что греха таить, мне всегда нравился его автомобиль. Мне был идейно близок его дизайн, хотя округлые формы задних фонарей и казались несколько спорными в свете последних новаций автомобилестроения.

Проткнуть шины на передних колесах и высадить боковое стекло оказалось делом одной минуты. Я немедленно покинул заливавшуюся истерическим ревом (будто поросенок, которого волокут на заклание) машину и вновь погрузился в кипучее веселье праздника.

Вася единолично нависал над хрупкой девушкой, ритмично дергаясь в танце, как мышь с перекушенным кошкой позвоночником. В этот миг он походил на долговязую скалу, у подножия которой приткнулся утлый челн.

— Можно тебя на минутку? — вежливо прокричал я ему, заглушая цыганский рев музыки.

— Не мешай, старичок, — не очень-то любезно отозвался рыжий оболтус.

— Как хочешь, — я пожал плечами, — только не просись подвезти, когда закроется метро.

Любовь Васи к собственной машине была притчей во языцех. Он мгновенно отлепился от своей пассии и тревожно прорычал:

— Что случилось?

— А, — я легкомысленно махнул рукой, разыгрывая пьяного, — твой «фолькс» заливается соловьем. Кажется, его пытались угнать.

Вася, даже не извинившись, мгновенно отшвырнул в сторону предмет своей высокой страсти и помчался к выходу, высоко вскидывая на бегу петушиные ноги.

Осознав паническое бегство кавалера, Наташа с утробным вздохом опустила грустные коровьи глаза. Музыка, смолкнув на секунду, опять мрачно взвыла; безголосый певец, храбро рифмуя «любовь» и «кровь», жалобно заблеял очередную песню.

— Разрешите пригласить? — произнес я, не теряя драгоценного времени. На допрос важного свидетеля у меня было не более двадцати минут.

Девушка согласно взмахнула твердыми, как пластмассовая щетка, ресницами и доверчиво повисла на мне, закинув руки на плечи.

Когда танец закончился, я разглядел в полутьме танцующего зала посверкивающий ненавистью взгляд Алины.

Глава 12

Представьте себе, мой личный мозгоправ вздумал устроить за мной «наблюдение» по всей форме! По собственной инициативе и, что немаловажно, исключительно за свой собственный счет. Я не возражал. Его поведение полностью вписывалось в мои тайные планы, хотя и создавало массу дополнительных неудобств, в частности мешало нашим редким встречам с Кешей.

Я почувствовал слежку буквально на следующий день. Одно то, что слежка была обнаружена сразу, уже говорит о том, что ее вел непрофессионал.

Виктор следил за мной неумело, но отважно, самоотверженно выполняя свой врачебный долг. Обычно он поджидал меня в кафе напротив офиса, где располагается наша контора, или долговязо маячил за углом на пронизывающем ноябрьском ветру. Завидев мою фигуру на ступенях здания, он мчался наперерез через улицу, сталкиваясь со злобно шипевшими прохожими и не обращая внимания на визг машин. Метрах в пяти он испуганно тормозил, понимая, что приблизился слишком сильно и может быть замечен, и, нервно поблескивая стеклами толстых очков в позолоченной (самоварное золото) оправе, отскакивал в сторону, прятался за дерево или за фонарный столб, по-шпионски прикрывался газетой. Порой он терял меня из виду и растерянно кружился на месте, своим глупым видом поразительно напоминая котенка, гоняющегося за собственным хвостом.

Я подыгрывал ему изо всех сил, делая вид, что не вижу в упор. Мы гуляли по улицам (я — впереди, неторопливой походкой, чтобы, не дай бог, не потерять «хвост» в сгустившейся возле магазинов толпе, он — чуть не упираясь мне в спину стеклами забрызганных дождем очков). Когда, отстав слишком сильно, он растерянно застывал посреди посеребренного поземкой тротуара, вертя по сторонам своей тонкой шеей, я тоже останавливался, будто бы интересуясь содержимым витрины, весь шик которой составляли покрытые вековой пылью шляпы, вышедшие из моды еще в доперестроечную эпоху, пыльные ботинки и галстуки попугайских расцветок.

Виктор следил за мной и на собственном автомобиле, «поцелованной» «четверке», которая не слишком шустро маневрировала в плотном вечернем потоке. Зато мне не стоило особого труда, использовав малоизвестный проходной двор, оторваться от слежки именно тогда, когда это было необходимо, и отправиться на свидание с Кешей, о котором до сих пор (прошло уже более двух недель после нашего случайного знакомства) не знала ни одна живая душа.

Равно как ни одна живая душа не ведала и о моем замысле. Но — тс-с! Рано раскрывать свои карты, слишком рано. Молчание, молчание. Освобождение близко, рассвет не за горами… Надо только все продумать — чтоб не случилось сбоев, чтобы не было ошибки.

Вернувшись с работы, я застал жену уютно устроившейся в большом кресле и обложенной (о чудо!) не глянцевыми журналами, а толстыми справочниками с таким мелким шрифтом, который оказался бы по зубам лишь увлеченному криптографу, но никак не ненавидевшей любое напряжение (в том числе и зрительное) женщине.

— Добрый вечер, милый! — Толстый справочник мигом отправился в угол, на журнальный столик.

Босые пятки бодро зашлепали в моем направлении. Легкий клевок в щеку должен был означать нежный супружеский поцелуй (рекомендация одного из тех шарлатанов, которые прозябают в журналах, забивая головки читательниц инструкциями на все случаи жизни. Встречайте мужа с работы поцелуем — и вы сохраните семейный мир на долгие годы. Называйте супруга как-нибудь ласково, например «дорогой пупсик», ведь мужчины ждут от женщины, что она будет сюсюкать, ласкаться, кокетничать, а иначе разочарование неизбежно!). Однако на сей раз мне показалось, что ежевечерний клевок был чуть более продолжительным и искренним, чем обычно.

— Ты устал, сладкий?

— Как всегда, родная…

— Я приготовила тебе утку с черносливом по новому рецепту из «Космо».

«Должно быть, ужасная гадость», — подумал я. И напрасно! Утка оказалась очень даже ничего. Но впрочем, как выяснилось потом, это было не заслугой моей дражайшей половины, рецепт оказался потрясающе прост, и даже самая безрукая особа не сумела бы его испортить. Он гласил: «Купите готовый полуфабрикат в специальном магазине «Услада желудка», обложите его черносливом и полейте соусом «Слюнки обжоры», только что поступившим в продажу в том же магазине. Поставьте в духовку на сорок минут — и обожание, восторг и пожизненная преданность возлюбленного вам гарантированы».

Пока на кухне гремели кастрюли, а в детской победительно визжали чада, я быстро развернул к себе толстый потрепанный том. Так я и думал! «Справочник практикующего психотерапевта», закладка на странице «multiply personality»…

Итак, она все знает. Виктор наверняка уже проинструктировал ее должным образом, как себя вести: окружить любовью, даже баловать, не провоцировать конфликты, со всем соглашаться, наблюдать исподтишка и в случае нестандартного поведения немедленно звонить врачу, то есть ему, Виктору Ефимовичу, лично.

— Утка великолепна! — констатировал я вполне искренне.

Обычно я этого не делаю — добыть из меня доброе слово можно лишь под наркозом.

Наградой был долгий изучающий взгляд, который я торжественно не заметил. Интересно, как долго Иришка способна на акты всепрощения и самопожертвования?

Потом я отважился на то, чтобы выбросить в мусор новенький, только что купленный глянцевый журнал — священную корову нашего дома. Жена даже не пискнула.

Пожалуй, это становится забавным.

После варварского эксперимента с Алиной весть о моей странной хвори распространилась по конторе быстрее, чем эпидемия гриппа зимой.

В коридоре я столкнулся с Витушкиным, сотрудником бэк-офиса.

— Старик, ты должен мне пятьсот рублей! — напомнил он.

— Не помню такого, — ответил я, не останавливаясь.

Витушкин опасливо покосился на меня, но не произнес ни слова. Ха, нашли дурака! Насчет денег я помню все и всегда, даже под глубоким наркозом или в коме!

Через пятнадцать минут в курилке Витушкин уже делится своими впечатлениями с коллегами:

— Ну, точно Длинному (так меня зовут в конторе) память отшибло. Я ему говорю: ты мне пятьсот рублей должен, а он: не помню.

Ближе к обеду меня вызвал к себе Дерев.

Покрытые рыжеватыми волосами пальцы сцеплены под округлым животом, крошечные глазки внимательно взирают из-под кустистых бровей.

— Присаживайся, Александр, — приглашает он любезно. — Доложи обстановку по фирме «Форест трейд маркет». Что-то я запамятовал, в чем там суть…

Я начинаю бойко тарабанить без сучка без задоринки:

— Результаты сотрудничества с «Форест трейд маркет» за второй и третий кварталы текущего года свидетельствуют о снижении прибыли на двенадцать целых семьдесят три сотых процента, что составляет семьсот три тысячи двести пятьдесят четыре рубля, вместо ожидаемой прибыли в размере одного миллиона ста тридцати восьми тысяч рублей. Подобные результаты являются следствием экономической стагнации на рынке, вызванной возрастанием себестоимости продукции, обусловленным как общим повышением цен на энергоносители, так и увеличением вилки спроса и предложения. Таким образом, убытки компании составили триста шестьдесят три тысячи четыреста двенадцать рублей. Эти убытки можно компенсировать следующим образом: шестнадцать тысяч четыреста восемнадцать рублей отнести за счет…

— Ну, затарахтел, затарахтел, — снисходительно усмехнулся Дерев. — Ну и память! Так наизусть и шпарит!

— Да, на память не жалуюсь, — скромно киваю я.

— Вот как? А тут мне в бухгалтерии говорили, что ты забыл им отчет передать по «Трейдинг технолоджи».

— Это не я забыл, это они забыли оповестить меня, что им нужен отчет. Ну, Станислав Петрович, вы же знаете, кто сидит в этой бухгалтерии… Они там все считают себя пупом земли и уверены, что земной шар вертится специально для них. Тогда как должностной инструкцией 20-бис от 24 августа 1999 года вами был установлен порядок подачи такого рода сведений, который прямо указывает на то, что…

— Ну-ну, распетушился, — обрывает Дерев и поощрительно треплет меня по плечу. — Ну, а дома как? Как жена, дети?

— Спасибо, хорошо. Дети растут.

— А здоровье?

— Не жалуюсь.

Томительная пауза почти ощутимо виснет в воздухе, трепыхая крылышками.

— Ну, ладно, иди… — И досадливое бормотание вслед: — Болтают незнамо чего, сплетники…

Я возился со своим питомцем, как с капризным младенцем. Самым первым делом было отмыть его, откормить, нарастить немного мясца на его мосластых боках и переодеть в человеческую одежду.

Отстирав его, как в сказке, в трех водах и семи щелоках, под отвалившимся слоем грязевых напластований я неожиданно обнаружил розовощекое, не слишком упитанное, но вполне приятное существо — примерно так бы выглядел я сам, если бы сбросил пяток-другой лишних килограммов и мужественно отказался бы от пресловутого «менеджерского» животика.

Когда программа-минимум была осуществлена, я застыл посреди комнаты, оглядывая творение рук своих, словно Пигмалион перед только что изваянной Галатеей. Невольно пришлось задуматься.

«Галатея» стояла передо мной сгорбленная и пристыженная, благоухая шампунем и кремом для бритья. Рукава длинного свитера доходили до кончиков узловатых пальцев, еще не окончательно расставшихся с траурной подногтевой каемкой, а брюки мешочком висели на тощем заду, — моя одежда была ему пока не по размеру.

— Эта, — застенчиво произнесла «Галатея», со смущенным удовольствием оглядывая себя со всех сторон, — так намылся, аж шкуру дерет, как наждаком. Воняю, точно в магазине.

Прикорнувшая в углу с сухариком в кулаке Клавдия Митрофановна неожиданно встрепенулась и выдала дребезжащим голосом очередной комментарий:

— Кролик, обряженный в шкуру льва, пугает, аки лев. Но не лев он, и рык его не грозен, лик не страшен, и прыжок его не длинен.

— Н-да, не лев, — меланхолически подтвердил я. — Далеко не лев.

— Эта, — возразила раздосадованная «Галатея», сдувая со лба длинную чистую прядь. — Ну и что? Мне теперь только букет в руки — и можно жениться.

— Ладно, жених, поехали.

Машина послушно нырнула в водоворот вечернего города. Обряженный в новую легкую куртку, Кеша довольно развалился на сиденье и с достоинством бездомного пса, наконец-то обретшего хозяина, поглядывал на пролетающие мимо автомобили.

Одной дамочке за рулем он даже подмигнул, но тут же смутился и покраснел, виновато скосив на меня взгляд.

— Что, понравилась? — улыбнулся я ему.

— Не-а, — сконфузился Кеша.

— Ну-ну, хорошая девушка, — одобрил я (хотя не видел ее). — Не дрейфь, приятель. Если будешь меня слушаться, мириады девушек скоро будут виться вокруг тебя, как мухи вокруг банки с медом. Я сделаю из тебя человека, голову даю на отсечение!

— Голову? — задумчиво удивился мой воспитанник.

В другое время и с другим человеком меня насторожил бы вопрос, в котором прозвучала не тень даже — нет, далекий отблеск, призрак, фантом чего-то такого, что напоминало легчайшую ехидцу, так мало свойственную бывшему христараднику, что я предпочел ее не заметить.

Кроме того, мы уже приехали.

Это был салон красоты «Баттерфляй», самое популярное и модное место в городе (по крайней мере, считавшееся таковым в прошлом сезоне). В нем работали действительно лучшие специалисты: стилисты, визажисты, косметологи, виртуозы маникюра и педикюра. Их мастерским рукам можно было без опаски доверить такую драгоценность, как попрошайка Кеша.

В салоне принимали строго по записи, клиентов перед таинством косметологического очищения и священнодействием стрижки предварительно выдерживали в просторном холле, где даже самые именитые посетители покорно томились в собственном соку, прежде чем попасть в руки чародея. Перед экзекуцией мастер-искусник плотоядно оглядывал свою жертву, как мясник приглядывается к сизо-розовой мясной туше, от которой по его замыслу после нескольких удачных взмахов топора останется только горстка чисто обглоданных костей на продажу.

Я оставил Кешу в холле (он испуганно утонул в объятиях пружинистого кресла, откуда лишь отчаянным барахтаньем можно было вырваться на волю) и отправился для переговоров с мастером.

Мастера звали Рустик. Это был худощавый вихлястый тип с бесцветными перышками вместо волос, тонким профилем и жеманными манерами, которые вызывали вполне обоснованные подозрения относительно его сексуальной ориентации. Рустик отчаянно шепелявил, при этом умудряясь еще и картавить. Несмотря на речевые недостатки, клиенты, а особенно клиентки, его обожали, впрочем, в своем деле юноша считался артистом высшей пробы. В тот момент, когда я робко заглянул в зал, он, умильно сюсюкая, колдовал над волосами начинающей эстрадной дивы, порхая вокруг нее, как медоносная пчелка вокруг цветка. «Цветок», однако, выглядел аляповато-неряшливым, и даже виртуозное мастерство Рустика вряд ли смогло бы его облагородить.

— А, бозе мой, кого я визу! — обрадовался стилист, как будто я был его богатым родственником, волею случая не виданным несколько лет. — Как я г’ад!

Клиентка с недовольной миной (я нарушил их приятный тет-а-тет) отправилась под колпак подсыхать, а я интимно понизил голос, объясняя Рустику цель своего визита:

— Ко мне приехал брат из провинции… К тому же он хочет жениться и…

— Зениться? — изумился Рустик. — Зацем?

— Ну, может, не жениться, — отступил я, — но втемяшилось моему братцу, что ему нужно выглядеть как я, один в один… Можно сделать такое?

Рустик обиделся и капризно надул губы:

— Великие масте’га никогда не повторяются!

— Рустик, у вас необыкновенные руки, — попробовал я подольститься, — но, понимаете, у него бзик… Вынь да положь ему наше сходство. К тому же у брата сегодня день рождения, я обещал…

— Посмот’гим, что мозно сделать, — недовольно нахмурился гений ножниц и расчески.

Через пару минут смирившийся с худшим Кеша уже возлежал в узком кресле, откинув голову.

— Саса, неузели это вас б’гат? — удивился Рустик. — Он зе на вас совег’сенно не похоз. Хотя, если посмот’геть… Какая пьелесть!

Мастер нагнулся над оторопевшим Кешей, хищно всматриваясь в его лицо, как будто готовясь его сожрать, затем схватился рукой за подбородок и прошептал, ожесточенно вихляя всем телом:

— Какое чудо! Такой запусценной кози лица я не видел давно. А эти сальные п’гобки на к’гыльях носа! Ах, г’азд’газенная коза подбо’годка, а волосы… Узас!

Под огнем уничижительной критики Кеша испуганно зажмурился. Ему, наверное, было не по себе от сверкания инструментов, кафеля и слепящих светильников. На миг по хищному блеску в прорези прищуренного века мне казалось, что ему жутко хочется двинуть Рустику под дых и смыться куда подальше. Но что-то его останавливало…

Что именно? Нежелание вновь в одиночестве скитаться по холодному городу? Боязнь потерять теплое убежище и сытный кров? Опасение лишиться перспектив верного заработка?

Одним движением педали Рустик развернул кресло и утешительно залепетал, самозабвенно гремя склянками на столике перед зеркалом.

— Ницего, ницего, — говорил он, непонятно к кому обращаясь — ко мне или к своей жертве, сжавшейся в кресле в предчувствии экзекуции. — Козу поцистим, налозим масоцку, смягчим, об’габотаем…

Через полтора часа я удостоился чести лицезреть результаты вдохновения великого мастера. С кресла, с трудом разминая застывшие члены, поднялся Кеша — уже не бомж, еще не джентльмен. Стильная стрижка (точная копия моей) свободно падала широкой волной набок, очищенная кожа сияла розовой свежестью, а смягчающая маска сняла раздражение кожи от бритья.

— Рустик, вы — гений, — почти искренне произнес я с придыханием, обязательным в общении с великим виртуозом.

Потрясенный происшедшей переменой, Кеша приблизился к зеркалу и с недоверчивым ужасом стал изучать свое отражение.

Между тем Рустик вновь покачал головой:

— Очень, очень запусценная коза…

— Да-да, — машинально согласился я, отсчитывая немалую сумму.

— Такая отв’гатительная коза бывает у акте’гов. Явно вы’гаженные мимические мо’гщины… Вас бг’ат актег?

— В какой-то мере, — туманно ответил я.

А ведь действительно, Кеша в какой-то мере актер. Бывший, конечно. На перекрестке, на этих своеобразных театральных подмостках наших дней, он играл увечного паралитика — в жару и в холод, в ветер и в дождь. И хотя благодарная публика не рукоплескала ему, лучшей заменой аплодисментам служили рваные десятки и никелевые пятаки, стыдливо ссыпаемые в протянутую за подаянием ладонь.

Тогда я еще не знал, какой Кеша превосходный актер. А когда узнал, было слишком поздно что-либо менять…

Пять дней, как телка на веревочке, я водил Виктора за собой, прежде чем вновь подкинуть пищи в костер высокой психотерапевтической мысли.

Выйдя вечером из вертящихся дверей конторы, я прежде всего убедился, что мой страж по-прежнему торчит на своем месте. Стекла очков Ефимыча поблескивали совсем уныло, без былого энтузиазма, а красноватый нос, к гадалке не ходи, предрекал великомученику от науки неминуемый ринит и постельный режим минимум на неделю. Меня заботило здоровье пытливого исследователя — а ну как он сляжет, не доведя до конца своих научных изысканий? Нужно было торопиться.

Я отправился к машине, и Виктор, чихая и подкашливая, нехотя поплелся к автомобильной стоянке, у которой неумело лепился его автомобиль.

И сразу же стало ясно: запланированная на вечер операция под угрозой срыва — «четверку» Ефимыча безжалостно «заперли» со всех сторон, ему не выехать. Я озадаченно нахмурился. Бедняга находился в таком измученном состоянии, что, наверное, не додумался бы последовать за мной на такси. А вдруг он махнет на все рукой и отправится домой пить липовый чай или что там пьют простуженные мозговеды? Скорее всего, они ничего не пьют, а просто анализируют свое детство, находят причину ринита в каких-нибудь гомосексуальных играх в дошкольном возрасте и, обсудив саму собой возникшую проблему, легко и изящно вылечиваются от ОРЗ за один сеанс.

Чтобы не потерять «хвост», мне пришлось «заглохнуть» при выезде со стоянки. И, пока Виктор беспомощно сигналил, тщетно взывая к невидимому автовладельцу, я тупо пялился в хитросплетение металлических кишочков под капотом.

Наконец из вечернего сумрака вынырнул владелец раскоряченной поперек проезда «Газели» и лениво отогнал свою машину в сторону. «Четверка» была выпущена из плена и обрадованно рванулась вперед. Посвистывая, я захлопнул капот, будто закончив ремонт, вырулил на Садовое кольцо и медленно поплелся в правом ряду, то и дело бросая озабоченные взгляды в зеркальце заднего вида.

Виктор медленно, как бы нехотя тащился за мной, печально светясь габаритными огнями. Казалось, он раздумывает, не стоит ли прервать хоть на один вечер медицинские наблюдения.

Не давая ученому времени на раздумья, при подъезде к Курскому вокзалу я свернул на обочину и шмыгнул в только что освободившийся просвет между «тойотой» и старым «вольво». За спиной послышался истерический визг тормозов — в поисках свободного местечка «четверка» металась вдоль тротуара, нервно мигая фарами.

Удовлетворенно заметив, что Ефимычу удалось припарковаться неподалеку, я вышел из машины, чуть сгорбился, как бы взвалив на плечи груз забот, и выразительно захромал по тротуару.

Тревожное шмыганье носом за спиной свидетельствовало, что мозговед следует за мной в нужном направлении.

Земляной Вал, как всегда, бурлил автомобилями и праздным народом. Приветливо светились витрины магазинов, плотный поток людей размеренно двигался по тротуару. Я все более и более сживался со своей ролью, так сказать, входил в образ. Кто-то нечаянно толкнул меня, — в ответ я грязно выругался, бурно взмахнул руками и принялся яростно выкрикивать бессвязные угрозы из серии «пасть порву, моргала выколю». Краем глаза отметил, что Виктор внимает моим словоизвержениям издалека. Затем он достал блокнотик и, шмыгнув красным носом, черкнул в него пару фраз.

Торопливые прохожие замедляли шаг и удивленно оглядывались. Их любопытство можно было понять: вполне приличный человек, по виду преуспевающий торговец средней руки, без видимого повода вдруг начинает сыпать грязными ругательствами, толкаться и махать руками. Поневоле в голову придет мысль о внезапном сумасшествии, биче перенаселенных мегаполисов.

Чувствуя внимание благодарных зрителей, я разошелся не на шутку: толкнул в бок какого-то старикашку в волосатом пальто, походя пнул урну (она перевернулась и с металлическим лязгом покатилась по мостовой), огрел кулаком заехавший одним колесом на тротуар автомобиль и вновь разразился хулительной тирадой в адрес всего человечества. Не следовало, однако, перегибать палку: мне не улыбалось провести ночь в «обезьяннике».

Все еще бормоча невнятные угрозы, я направился к дому, где обитал Кеша. Там на чердаке покоился предусмотрительно заготовленный карнавальный наряд — костюм джентльмена, безнадежно опустившегося по социальной лестнице: ватник, штаны дворницкого фасона и видавшая виды кепка-бейсболка.

Пока Виктор самоотверженно боролся с кодовым замком в подъезде, я быстро переоделся и двинулся навстречу ему по парадной лестнице.

Он налетел на меня в полутьме (стекла очков затравленно блеснули).

— Смотри, куда прешь, сволочь! — Я злобно толкнул его в грудь, бедный доктор отлетел спиной к перилам. — Зенки открой, гнида очкастая!

«Очкастая гнида» испуганно обмякла и сползла по стенке, украшенной жизнерадостными надписями полового содержания.

— Вы? Это вы, Александр?.. Какая встреча, — пробормотал он в приступе необоримого изумления. — А я думал, дай зайду… Здесь я случайно, собственно говоря…

Не слушая, я принялся молча спускаться по лестнице.

Неуверенные шаги робко зашуршали за спиной, а легкое бронхитное покашливание означало, что я не оставлен вниманием отважного ученого. Мы молча вышли на улицу.

— Александр, вы меня узнаете? — Виктор не отставал от меня ни на шаг. Надо отдать ему должное, он честно выполнял свой долг естествоиспытателя.

— Отвали, мужик! — Я набрал в рот слюны и демонстративно харкнул ему под ноги.

— Нет, вы действительно меня не узнаете?

Мимоходом подобрав бутылку из-под пива, я деловито сунул ее за пазуху, с намерением сдать в ближайшем ларьке. Затем разглядел в сгустившихся сумерках переполненный мусорный бак во дворе и, хромая, направился к нему, не обращая внимания на интеллигентное покашливание своего спутника за спиной.

Ворошить мусор — не самое приятное на земле занятие, и потому можно понять мое раздражение, когда Виктор опять стал доставать меня своими вопросами. Честно говоря, на фоне помойного амбре, источаемого контейнером, его насморочный голос звучал особенно омерзительно.

— Давайте поговорим, обсудим… Что вы сейчас ощущаете?..

В почти реальном приступе ярости я резко обернулся к нему, вцепился руками в ворот пальто и рывком приподнял отважного лекаришку над землей:

— По сопатке хочешь схлопотать? Сказано — отвали! Думаешь, не помню, как ты хотел вчера у меня колбасу стырить, тля очкастая!

«Очкастая тля» беспомощно шевельнула в воздухе ступнями ног, тщетно стараясь нащупать опору.

— Вы не так меня поняли…

— Отвали, ясно? — просипел я и разжал руки.

Бедняга полетел прямо в масляно блестевшую осеннюю грязь, красиво декорированную мятыми стаканчиками из-под йогурта и грязными полиэтиленовыми пакетами.

Пока доктор поднимался и отряхивался, я отыскал в куче мусора еще несколько целых бутылок, распределил их за пазухой (при этом в кармане у меня покоилась приличная сумма, приблизительно равная месячному содержанию такого олуха, как Ефимыч) и прытко захромал к ларьку, оптимистично выделявшемуся светлой глыбой на фоне замызганного дворика.

Виктор преданно семенил за мной, отстав на полшага. Ведь энтузиазм ученого не знает преград и не боится трудностей. Он толкает отважных исследователей на опасные для жизни поступки.

— Слушай, приятель, — загнусавил доктор в спину, когда мы очутились на пороге магазина. Бутылки весело звякнули у меня за пазухой, в скором времени обещая превратиться в поток огнетворящей жидкости.

— Ну, чё надо?

— Вы… — Виктор смущенно замялся. — Короче… Может быть, вы хотите выпить?

— Эта… Ага… А у тебя есть?

— Ну, можно купить. — Виктор нерешительно шмыгнул носом.

— Значит, угощаешь? В общем, так: бери две чекушки и чего-нита на закусь. А я знаю одно место… Пошли!

Вскоре в пластмассовых стаканчиках мирно забулькала прозрачная жидкость, а запах хлеба и чесночной колбасы, сливаясь с ароматом кошачьей мочи, полновластно царствовавшим в подъезде, образовали совершенно непереносимое амбре.

— Ну, вздрогнули! — бывало скомандовал я.

И выпил. Ефимыч брезгливо приложился губами к стаканчику и сразу отставил его на расстеленную на лестничных ступенях газету.

— Кстати, мы с вами еще не представлены друг другу. Меня зовут Виктор Ефимович.

— Кеша, — назвался я и задвигал челюстями, изображая на лице восторг, вызванный соприкосновением чесночной колбасы с вкусовыми сосочками языка.

— Кеша? Значит, Иннокентий? Любопытно, любопытно… — Рука Виктора потянулась к боковому карману, где, кажется, покоилась его знаменитая клеенчатая тетрадь, полная выдуманных воспоминаний о снятых трусиках, о разбитых окошках в женской бане и прочих неудобопроизносимых вещах, любимой пище всякого психоаналитика. — А скажите, Кеша, и давно вы так вот… Существуете?

— Всю жизнь. — Снова торопливое бульканье в пластмассовых бокалах. — Вздрогнули!

— А как ваша фамилия, если не секрет?

— Фамилие мое… Стрельцов. — Я легкомысленно дернул плечом и воодушевленно призвал: — Ну, давай, Ефимыч, не пропускай, падлой будешь.

— А как вы сюда попали?..

— Приехал из Сыктывкара.

— Из Сыктывкара? Любопытно, весьма любопытно…

— Ага. Приехал, думал подработать маненько. Бичи на вокзале базарили, что в Москве подработать нефиг делать. Ну там поднести чего на стройке или стырить — не проблема.

— Ну и как вам здесь работалось?

— Да как… Хреново! Менты, суки, больно гоняют. Народищу тоже уйма. Бегают все, толкаются, все злющие. Меня это бесит просто!

— А почему вы не устроились на работу?

— Эта… — Я харкнул в сторону, плевок описал правильную баллистическую кривую и в ту же секунду сгинул во тьме. — Паспорт потерял. Потому работать не мог, милостыньку просил на перекрестке.

— Ну и как получилось?

— Нормалек! Только мафия уж больно прижимает. Гоняет чужих. Зато на помойках много чего найти можно. Богатые помойки у вас, Ефимыч, прямо завидки берут. Хоть всю жизнь не работай, все одно сыт будешь. Вчерась я цельный кусман «Докторской» оторвал, только слегка надкушенный. У нас в Сыктывкаре таким добром не бросаются.

— Вчера? — удивился мой интервьюер и задумчиво пробормотал: — Но ведь это было неделю назад…

— Ага, вчерась… Закуска была, я бутылей возле ларька насобирал, чуть не подрался с одним. Шкалик купил… Славно ночь прошла! Я тут чердачок один присмотрел — тепло, прямо прелесть! Слышь, Ефимыч, если тебе… Ну, покемарить негде… Эта… можешь у меня устроиться. Тряпья натаскаем, газетку постелим — во такая хата получится!

Уже не слыша меня, Ефимыч воодушевленно забормотал, первооткрывательски поблескивая очками:

— Любопытно… Инцидент недельной давности отпечатывается в сознании как происшедший накануне. Налицо замедленная перцепция времени… Весьма любопытно!

— Чё базаришь? — толкнул я его локтем в бок. — Лучше давай, еще налей! Мне седни надо еще одну ходку на помойку сделать. Седни ж пятница! А в конце недели народ расслабляется хорошо, ба-альшой урожай собирается, ежели клювом не щелкать…

Я аккуратно свернул газетку с колбасными шкурками и со словами «Сгодится еще» хозяйственно засунул за батарею.

Следующий час мы дружно бродили вокруг окрестных ларьков в поисках бесхозных бутылок, причем Ефимыч тоскливо волочился за мной следом. Он жалобно шмыгал насморочным носом, очевидно обуреваемый весьма противоположными желаниями — бросить меня и отправиться домой, в тепло, или продолжать выполнять свой долг ученого. И если я в своем видавшем виды ватнике органично вписывался в окружающий пейзаж, то кандидат наук в драповом пальто, собирающий бутылки, на фоне помойки выглядел режущим глаз диссонансом.

Честно говоря, мне уже наскучило изображать из себя бомжа. Интересно было только сначала, а теперь я только ждал повода, чтобы отвязаться от доверчивого лекаря. Мне тоже хотелось в тепло и вкусно поужинать. Я даже раздумывал, как бы половчей избавиться от него. Затеять ссору и избить? Столкнуть в Яузу, а пока он будет вылезать на берег, дать деру?

Спасение пришло само собой.

— Мне нужно… на минутку, — слабым голосом произнес Ефимыч, делая характерное переступательное движение ногами, однозначно определяющее его намерения. — Мне бы в кустики…

— Да ладно тебе, ссы тут, — великодушно разрешил я.

— Не могу! — Интеллигентная натура Ефимыча брала верх даже над неотложными физиологическими надобностями. — Я сейчас.

Пока он шуршал ветками кустов, я быстрым шагом скрылся из виду, тихо посмеиваясь при мысли о том, как ученый расстроится, обнаружив исчезновение своего любимого подопытного кролика.

На чердаке, переодеваясь в цивильные доспехи, я тихо хихикал над этой мыслью.

Я смеялся, возвращаясь на машине домой, минуту за минутой перебирая в памяти необыкновенно удавшийся вечер.

Я хохотал, открывая дверь квартиры своим ключом.

Я дико ржал, снимая пальто в прихожей и расшнуровывая ботинки.

Однако уже в следующее мгновение мой жизнерадостный смех захлебнулся на самой высокой мажорной ноте: на пороге комнаты, в ужасе сцепив руки у лица, возвышалась Иришка. В ее глазах переливались, набухали, непрерывно увеличиваясь, крупные слезы. Сорванным, дрожащим в преддверии неминуемого плача голосом она пролепетала (между прочим, как всегда, нелогично):

— Саша, я все знаю… Ты должен мне все рассказать!

Глава 13

Оказалось, внезапно потерявший меня Ефимыч испугался (боялся, что, пока он копошился в кустах, меня замели стражи порядка или избили бутылочные конкуренты) и позвонил домой жене. Успокаивая ее, он подробно описал, как мы с ним пили водку в вонючем подъезде, рылись в мусорных баках и собирали бутылки.

Естественно, впечатлительная Иришка совершенно не успокоилась, вообразила себе невесть что, распсиховалась и принялась рыдать, при этом тщетно пытаясь найти какую-нибудь подходящую к случаю инструкцию в любимом журнале. Но женские журналы по этому поводу хранили заговор молчания. Они не желали давать советы на тему, что делать, если ваш супруг собирает бутылки на помойке и ест тухлую «Докторскую» колбасу, предпочитая ее изысканной домашней снеди.

Вскоре недоразумение разъяснилось. Через полчаса воспрянувший к жизни Ефимыч уже нежился в кресле возле камина в гостиной, грея в ладонях бокал с темно-янтарным «Хенесси» и светясь красным разбухшим носом. Он любезно просвещал нас с научной точки зрения насчет происходящего.

— У Александра типичное раздвоение личности! Классический случай, чрезвычайно редкий… — заливался он гнусавым соловьем. — Раздвоение личности официально классифицируется современной психиатрией как диссоциативное расстройство. Оно встречается гораздо реже шизофрении… Апчхи!

— У Саши шизофрения! — пискнула Иришка, расширенными от ужаса глазами наблюдая, как Ефимыч самозабвенно зарывается лицом в любезно предоставленный ему носовой платок.

— Нет, что вы! Вы не так меня поняли, — перемежая трубные звуки гундосыми речениями, успокоил ее доктор. — Шизофрения не является расщеплением или раздвоением личности, как ошибочно полагают многие, и, кстати, раздвоение личности встречается гораздо реже шизофрении. Апчхи!.. Однако, думается мне, в последние годы диссоциативное расстройство у психиатров стало модным диагнозом и начало применяться к лицам с широким кругом симптомов. Я знаю нескольких пациентов с явно выраженными признаками шизофрении, которым изменили диагноз на диссоциативное расстройство. Все это вносит некоторую путаницу в представления пациентов и членов их семей, однако, я считаю…

— Доктор, а можно попонятнее? — взмолились мы хором.

— Ах да, простите. — Новый трубный глас прозвучал призывом к тишине и вниманию. — Я несколько забылся. Очень устал, к тому же эта простуда… Апчхи! В нашем случае мы имеем дело с так называемым расщеплением личности, или, как иногда говорят, с синдромом множественной личности. Это психическое расстройство, при котором внутренний конфликт конвертируется не в соматическую, а в психическую сферу…

— Мой муж — псих! — искренне возмутилась Иришка и тут же накинулась на меня: — Александр, как ты можешь…

— Потерпите, Ирина Алексеевна, я сейчас все объясню. Дело в том, что любое диссоциативное расстройство — это крайнее проявление защитных механизмов человеческой психики. Оно может сопровождаться: кратковременной потерей памяти на важные события, то есть амнезией, реакцией бегства, то есть уходом из дома и принятием новой идентичности, вхождением в образ совершенно постороннего и даже социально и поведенчески противоположного человека, а также трансоподобным состоянием с сильно сниженным откликом на внешние раздражители… Апчхи!

«Вот про трансоподобное состояние я и забыл! — воскликнул я про себя. И даже мысленно хлопнул себя по лбу. — Надо будет в воскресенье попробовать…»

— То есть, насколько я понимаю, в Александре как бы поселилась чья-то душа? — понятливо кивнула Иришка. — Теперь в нем живет несколько человек?

— Пока только два, — кивнул Ефимыч, предварительно оросив носовой платок изрядным количеством влаги. Пожалуй, лучше сразу выдать ему банное полотенце. — Но вы не совсем правы, Ирина Алексеевна. Никто в нем не поселился и не живет. Ваш муж по-прежнему является вашим обожаемым супругом, но только при этом он как бы раздвоился…

— Как бы раздвоился?! — подозрительно осведомилась жена.

Ей все это пришлось не по вкусу. Впрочем, можно было ее понять! Живешь себе, живешь, имеешь приличного мужа, а тут хлобысть — и вместо одного двое мужей, но с одной зарплатой.

— Да! Представьте себе дерево, расщепленное молнией на две половины. — Ефимыч самозабвенно закатил глаза. — Представьте две огромные ветви, живые и плодоносящие. Одна тянется к небу, протягивает к облакам свои опаленные страшным разрывом сучья, и ветви ее продолжают слабо зеленеть, но другая, склонившись долу, тоже радует глаз своим зеленым нарядом, образуя тенистый шатер для усталого путника. Второй ствол — родной брат первого. Нет, даже не брат, а его кровная половина, волей случая отделенная от него, возможно, навеки… У них общее основание, у них одни питающие корни, но живое тело уже расколото безжалостной силой и… Апчхи!

Поэт, право, поэт!

— И только науке под силу соединить их вновь в единое целое…

— Значит, выздоровление возможно? — Иришка с надеждой вскинула еще влажные ресницы.

В экстазе пламенной речи Ефимыч пророчески простирал одну руку в направлении пламени электрического камина, а другой страстно прижимал к груди совершенно мокрый платок.

— Возможно, Ирина Алексеевна… Для современной науки ничего невозможного нет… — отмахнулся он, снизив тон, и продолжал: — В нашем случае мы имеем довольное редкое явление расщепления личности у особи мужского пола, тогда как вышеупомянутое диссоциативное расстройство, как утверждают западные авторы, свойственно почти исключительно женщинам и, следуя воззрениям современной науки, является реакцией на сексуальные домогательства и физические унижения в детстве…

Иришка обратила ко мне внимательный взгляд.

— Александр, ты что-то скрывал от меня! Мне казалось, твое детство я знаю неплохо, ведь ты столько о нем рассказывал!

Эх, промашка вышла! Ну что мне стоило хоть однажды упомянуть в разговоре о какой-нибудь воскресной порке!

— Может быть, тот случай, в школьном туалете, — тупо пробормотал я первое, что взбрело на ум.

— Не забывайте, любезная Ирина Алексеевна, — Ефимыч назидательно поднял палец, волосы на макушке петушино распушились от жара, а очки блеснули кровавым отблеском, — не забывайте, что пациент в принципе может и не помнить причины своей психической травмы или не осознавать таковой. В случае детского насилия жертва сталкивается прежде всего с неизбежностью повторения травматической ситуации и возникает необходимость выработки защитной адаптивной стратегии, в буквальном смысле «стратегии выживания». Такой защитой личности и становится «диссоциация». Апчхи!.. При этом тело подвергается насилию, жертва не в состоянии предотвратить его, но единство личности сохраняется путем отщепления «Я» от собственного тела. Результатом становится переживание оцепенения, омертвения, дереализации. Бессознательно придумывается стратегия для того, чтобы выжить в непригодных для жизни условиях… Апчхи!

— Ничего себе непригодные для жизни условия! — возмутилась Иришка, обведя рукой обстановку гостиной, выдержанную в самых модных колористических тонах и в геометрических формах, вошедших в моду только в конце позапрошлого сезона.

— Речь идет не о вещном мире, а о мире духовном, — отмахнулся Ефимыч. — Сознание, не в силах адекватно реагировать на происшедшее, стремится вытеснить воспоминания в сферу бессознательного. И только методом психотерапии или гипнозом можно извлечь травмирующий инцидент из подсознания.

— Ну так извлеките! — потребовала моя дражайшая, капризно притопнув ножкой.

— Не так быстро, не так быстро, милая Ирина Алексеевна. — Трубный глас возвестил новый раунд переговоров. — Раздвоение личности — очень сложное психическое расстройство, и наскоком его не возьмешь. Каждый тип личности в пациенте стремится доминировать, он определяет поведение и отношение человека к окружающему миру в данный момент времени, причем окружающие, как правило, не осознают этого. Таким образом, что мы имеем в обычной жизни? Преуспевающий менеджер крупной компании, человек, достаточно высоко стоящий на социальной лестнице, примерный семьянин и любящий отец семейства — и асоциальный тип, маргинал по имени Кеша, приехавший из Сыктывкара… Кстати, не могу понять, почему из Сыктывкара? Ведь у вас, кажется, с этим городом ничего не связано?

Я только беспомощно развел руками. Что взять с психа!

— Причем, если первая личность обладает всеми внешними и внутренними атрибутами своего прототипа — развитой речью, прекрасными манерами, богатым словарным запасом, то вторая при этом обнаруживает самые характерные признаки своего образа. Его лексикон типичен для бомжа и совершенно чужд высококвалифицированному специалисту с прекрасным образованием. Изредка появляясь на поверхности сознания, Кеша отыскивает где-то одежду, соответствующую его состоянию, он прихрамывает, не брезгует рыться в помойках… Это воображаемый человек, но при этом он абсолютно реален…

«Абсолютно реален! Из плоти и крови!» — ухмыльнулся я про себя.

— Может, у тебя нога болит? — заботливо повернулась жена. — Нет, ты скажи…

— Он виртуозно матерится, он подозрителен, не доверяет никому, любит выпить…

— Я говорила тебе, не пей!

— Он ночует на чердаках, обедает в подъездах, причем с удовольствием питается тем, от чего у Александра, привыкшего к качественной домашней еде, непременно свело бы живот.

— Впрочем, если теперь ты будешь питаться на помойке, мы можем здорово сэкономить, — оптимистически ухмыльнулась жена, находя единственную светлую сторону в ситуации. Однако эта сторона при ближайшем рассмотрении оказалась не такой уж светлой. — Впрочем, еще блох нанесешь… Нет, пожалуй, тебе лучше теперь спать в другой комнате, — по-хозяйски распорядилась она.

Ефимыч между тем самозабвенно вещал:

— Переход от одного типа личности к другому осуществляется у таких больных внезапно, причем в остальном их психическое состояние остается совершенно нормальным. Вспомним рассказ о докторе Джекиле и мистере Хайде… Апчхи! У доктора были две ярко выраженные и совершенно разные личности. Каждая из них обладала своими собственными воспоминаниями, пристрастиями, голосом, мимикой, даже почерком. Вот и в нашем случае наряду с Александром, который любит рассуждать о прочитанных философских книгах, мы имеем маргинального Кешу. Кеша философии не любит, но умеет собирать бутылки на помойке, рыться в мусорных баках, просить подаяние на перекрестках и убегать от милицейских облав. Такое расщепление происходит из-за нарушения осознания себя как единого целого, переживания внутреннего распада. Случаи подобного расстройства часто служат материалом для захватывающих книг, кинофильмов и выпусков новостей, но встречаются они крайне, крайне редко! И, сказать без преувеличения, я просто счастлив, что мне выпала честь наблюдать такой уникальный случай в собственной практике. Просто счастлив! Спасибо вам, Александр. — Ефимыч громоподобно шмыгнул носом, высморкался и с чувством встряхнул мою руку. — Большое спасибо! Апчхи! Апчхи! Апчхи!

— Не за что! — мрачно буркнул я.

После ухода гостя Иришка понурилась и пробормотала с явственным сожалением в голосе:

— Лучше бы ты расщепился на миллионера, а не на какого-то помоечного Кешу.

— Так уж получилось, — пристыженно развел я руками.

Итак, мне поверили. Мою безнадежную расщепленность подтвердили компетентные ученые в лице температурящего Ефимыча. Теперь никто не удивится, заметив легкую хромоту или услышав нецензурные слова, с воробьиной легкостью сорвавшиеся с моего языка. Подобные странности отнесут на счет второй, расщепленной личности и воспримут как неизбежное зло.

С Ефимычем мы договорились, что во время наших сеансов он будет продолжать исследование травматических инцидентов моего детства, в надежде докопаться до первопричины расщепления моего «Я». Но консультацию у светил психиатрии я решительно отверг, мотивируя свой отказ тем, что не желаю прослыть ненормальным. Хотя на самом деле я опасался разоблачения. А Деревяшкин между тем уже вызывал меня к себе в кабинет и подозрительно осведомлялся, чем у меня забита голова и отчего продажи пиловочника хвойного, березового кряжа, безсучковой доски и горбыля, недавно поступивших на реализацию, находятся на критически низком уровне.

Я смотрел на его гневно подпрыгивающее брюхо и жирную складку под подбородком и думал, как было бы забавно прямо сейчас расщепиться во вседозволенного Кешу, обложить босса отборным матом, хромать и отчаянно драться. А потом вытряхнуть корзинку для бумаг ему на голову, выудить оттуда случайно затесавшийся бычок и хладнокровно задымить в лицо осточертевшему патрону, абсолютно не сомневаясь, что за это ничего не будет.

Наверное, разразился бы гром, скандал, паника! Вызвали бы Ефимыча, тот, авторитетно чихая, подтвердил бы, что со мной ничего поделать нельзя, ибо я сейчас не Александр Юрьевич Рыбасов, а Иннокентий Иванович Стрельцов в теле Рыбасова. При этом тело мое не может нести ответственности за поведение незаконно вселившейся в него чужой личности. Конечно, после такого меня сразу уволили бы, но полюбоваться на потрясенные рожи своих сотоварищей дорогого стоит!

А что было бы, если б, уступив назойливым просьбам Алины, вместо привычного, ужасно дорогого клуба «Фисташки» с лабиринтом темных комнат, где ошалевшие от темноты парочки безнаказанно предаются любви, я повел бы девушку собирать бычки у Центральных касс? Или вместо букета цветов, оформленного первоклассным флористом, преподнес бы ей три пустые бутылки из-под пива и хвостик сушеного леща? Она бы просто онемела!

Ничего, скоро я отдохну от обременительного внимания своих присных и близких. Я подсуну им замену. Суррогат, подделку, фальшивку, липу, имитацию, плацебо… А сам получу полную свободу действий и путевку на все четыре стороны! И поможет мне в этом настоящий, не расщепленный Кеша, который сидит сейчас на тесной кухне коммунальной квартиры и штудирует потрепанный учебник, силясь своим убогим умишком постигнуть азы новомодной науки под названием «менеджмент».

— О господи, да не знаю я ничего, ну сколько раз вам повторять! Да ничего у меня с ним не было! И не могло быть. И вообще, он не в моем вкусе. Мне вообще нравятся мужчины жилистые, такие, чтобы у них была выдающаяся челюсть, взгляд с мужественным прищуром и живот в квадратиках. А этот ваш Рыбасов вообще не такой. Мужественного в нем — одна надпись в анкетной графе «Пол мужской/женский, нужное подчеркнуть»…

А вы правда брат его жены? Нет, в самом деле? А совсем не похожи, скажу я вам. И лицо у вас такое… Интеллигентное, что ли… И очки. И борода опять же, с усами… Вы, наверное, его в два раза старше? Нет? Странно…

И что, у его жены претензии ко мне? Правда?

Вот удивительно! Просто глупо, я так думаю. Какие могут быть претензии, когда ничего такого не было? Так, танцевали один раз на вечере… Конечно, он меня сам пригласил! Для меня, честно говоря, это не стало неожиданностью. Я давно уже наблюдала, как он глазками в мою сторону постреливает. Что поделать, девушке с такой внешностью, как у меня, приходится быть начеку. Мужчины такую девушку просто не пропускают. Буквально не дают проходу. Так и липнут, так и льнут!

Ну, пригласил, короче… Сейчас, думаю, начнет к груди прижимать, отыскивать на спине бретельку от лифчика. Ну, думаю, и этот туда же… Женат, а своего не упустит! Я ведь в мужчинах во как разбираюсь! Каждый из них женат условно, но при этом отбывает пожизненный срок.

Уже стала думать, как бы его отбрить получше, а то Василий вернется, как увидит нас вместе, криков не оберешься. Потому что мой Петин такой глупенький, ужас! Ревнивый, кошмар! Как только увидит меня разговаривающей с кем-нибудь, злится жутко. А ссориться мне с ним резона нет. Потому что он вроде как мой начальник. Ну, не то чтобы начальник, а так, задания всякие передает от руководства. Если я его бортану, то он бог весть что про меня Деревяшкину наговорит. Своего места очень запросто можно лишиться, в пять секунд. А мне здесь нравится. Платят, правда, не очень, но от дома близко и контингент приятный.

Короче, танцуем… Сейчас, думаю, Рыбасов начнет в любви признаваться. А потом поведет в уголок и лапать станет. Жду этого. Один танец жду, второй… А он все не начинает! Лепечет про какие-то счета, про какие-то суммы, которые не туда отправил…

Быстренько я свои надежды похоронила. Буквально положила во гроб и заколотила гвоздями, образно выражаясь. Вот, думаю, придурок, правду про него в нашей конторе сплетничают, что он совсем с катушек съехал! Танцует с девушкой выдающейся (без ложной скромности) наружности и выдающихся (без преувеличения) прелестей, а вместо того, чтобы комплименты со скоростью скорострельного пулемета выдавать, заводит разговор о работе.

Я уж и по сторонам оглядываться начала, может, кто другой пригласит, повеселее. Но Рыбасов от меня не отлипает. Вопросами сыплет, как иной кавалер любовными нежностями. «Меня, говорит, давно интересует система бухгалтерии в нашей конторе, потому что хочу избежать подобных ошибок впредь». И так далее в том же духе… Соловьем заливается. Вот болван!

Я один раз зевнула, другой… Ну, пару раз ответила ему складно.

А потом говорю: «А что у вас с Алиной действительно уже все?» Тот аж дернулся весь, как будто ему два провода 380 вольт приложили к одному месту. «Какое отношение, — говорит, — имеет?..» — «Никакого, — говорю, — просто интересно. Знаете, в курилке всякое болтают».

А он мне: «С Алиной у меня ничего такого не было». — «Совсем такого не было?» — интересуюсь. «Почти, — отвечает, — а что?» — «А то, — говорю, — что ваша Алина мне уже взглядом дырку в черепе просверлила. А она вроде как моя подруга, мы с ней вместе всегда с работы к метро идем, и нет мне резона своей лучшей подруге у нее же на глазах гадости делать. Вот если бы ее здесь не было», — намекаю многозначительно, чтобы хоть немного его расшевелить.

Расшевелить, однако, не вышло. Он опять на свое разговор свел. Опять стал вопросы подкидывать, от которых у меня челюсти зевотой сводит и затылок ломит.

Ну то есть, понятно, что нормального разговору у нас с ним едва ли две минуты было. И то чисто по моей инициативе. А остальное — мура на постном масле. Ничего такого. Ну совершенно!

Короче, я его потом сплавила куда подальше. И Вася вернулся. Он все это время запаску на машину ставил и выдавленную неизвестным злоумышленником форточку фанеркой заделывал. Уж с ним-то найдется о чем поговорить!

А потом Вася сказал, что хочет меня проводить домой. А я сказала, что и сама прекрасно дойду. А он сказал, что не позволит таким хорошеньким ножкам ступать по такой холодной земле. А я сказала, к чему такая забота о моих ножках, если, как только речь заходит о наших отношениях, его словно параличом разбивает, словно мы в «замри-отомри» играем. А он сказал, что «замри-отомри» здесь совершенно ни при чем и он не понимает, почему наши отношения должны… А я сказала ему на это, что… А он сказал, что… А потом опять я сказала, что… А потом он…

А потом мы целовались в коридоре, а потом поехали ко мне домой.

И все, больше ничего у меня с ним не было. С этим Рыбасовым вашим, я имею в виду. Абсолютно ничего! Я ведь женскую солидарность тоже понимаю и потому с женатиками — ни-ни. Просто принцип у меня такой. Вот если бы он был холостой и лет на десять моложе… Или денег у него было побольше… Тогда бы… А так, что говорить?

Примерно на пятой минуте тягомотного танца, во время которого приходилось с наигранной пылкостью сжимать в объятиях слишком упитанное, на мой вкус, туловище дамы, я понял, что вряд ли смогу добиться чего-либо внятного от этой безмозглой дурочки. Между тем девушка то томно прикладывала свою тыкву мне на плечо, то протяжно зевала, то растерянно хлопала ресницами и капризно поджимала губы, считая, что этим самым производит ошеломительное впечатление. К концу пятнадцатой минуты допроса с пристрастием я так устал, как будто всю ночь разгружал баржи в порту.

Улялякина же липла ко мне так, как будто хотела, чтобы ею немедленно овладели прямо на глазах у всего трудового коллектива. Я даже вспотел немного, отдирая от себя настырную девицу, которая вела себя как трехлетний ребенок, которому врачи уже вынесли безутешный вердикт: врожденный идиотизм. Неужели она действительно работает бухгалтером, а не только красит ресницы и ногти на руках по пять раз в день? Мне захотелось немедленно проверить ее знание таблицы умножения, ибо я имел серьезные основания сомневаться в них.

Единственное, что удалось мне выудить из прекрасной бухгалтерши, — это название банка, куда уплывают попавшие на тайный счет денежки: Объединенный национальный банк. На вопрос, кто указывает ей, какие суммы и куда переводить, эта безмозглая особа томно заявила, что устала танцевать и ей хочется пить. На вопрос, кто управляет счетом в банке, она заметила, что на месте Недыбайлы ни за что бы не позволила себе надеть под серый костюм коричневый галстук в розовую клетку. И что, по ее мнению, полоска цвета индиго на сером фоне в данном случае пришлась бы как нельзя более кстати. На вопрос, как часто совершаются переводы на обнаруженный мной счет, она вдруг вспомнила, что у нее в туфле гвоздь и это ужасно мешает ей ходить. Потом без всякой связи с предыдущим замечанием пролепетала, что ей интересно, почему задерживается Вася, и спросила, смогу ли я довезти ее домой на машине, если она меня об этом попросит. Я сделал вид, что не понял вопроса, и, перебив ее, поинтересовался, возвращаются ли попавшие на счет деньги обратно. На это девица вздохнула и прошептала, что жутко любит песни Филиппа Киркорова и что Киркоров душка. И что он ей зверски нравится, потому что страшно напоминает ей покойного дедушку по материнской линии.

Больше я не смог выдержать ее простодушного чириканья. Слава богу, вернулся Вася и спас меня от натиска томной бухгалтерши.

Рыжий оболтус появился весь всклокоченный, местами измазанный машинным маслом и ужасно злой. Барышня немедленно прилипла к нему, как репей. Мне оставалось только посочувствовать ее бедному кавалеру и пожелать ему мужества.

Закончив утомительный допрос, я с облегчением ринулся к уставленному бутылками столу и по самый нос окунулся в бокал с живительной жидкостью цвета чистого горного хрусталя. Отдышавшись, окинул зал новым взором, на душе как будто полегчало.

Утешало только то, что если мне ничего не удалось выцарапать из этой особы, то и другим вряд ли это удастся. Но все же я кое-что узнал. Кое-какие зацепки мне удалось раздобыть. Она сказала, что счетами в иностранных банках управляют по таблице кодов. Но это значит, что…

— Поразительно развязная девица, — внезапно прозвучал поблизости каркающий голос.

Я повернул голову. Это была Галина Валерьевна. Она одиноко возвышалась за столом, вооруженная ножом и вилкой, и изредка мрачно буравила гневным взором танцующие пары. Вид у нее при этом был такой, как будто она мечтала наколоть голову несчастной Натальи на вилку, аккуратно отделить ее от тела ножом, а потом скушать.

— Да, весьма специфическая особа, — был вынужден признать я. — И очень активная!

— Не то слово! — Галина Валерьевна подвинулась ко мне чуть ближе. — Знаете, я работаю рядом с ней и не понимаю, как вообще начальство ее терпит. Ведь ей просто некогда работать! Половину рабочего времени она любезничает со всеми мужчинами, которые имеют несчастье сталкиваться с ней в силу служебных обязанностей, а другую половину — занята прикреплением к лицу пластов отвалившейся штукатурки.

— Просто ужас! — поддержал я. Кажется, я уже немного научился разговаривать с женщинами. — Какой кошмар!

— Вы абсолютно правы, — поддержала меня Галина Валерьевна. Кончик ее острого носа гневно задрожал, а щеки, против обыкновения, раскраснелись. — Я, собственно, завела этот разговор, чтобы только вас предупредить. Я видела, как она приставала к вам. Все это омерзительно, а вы человек, по-моему, семейный… Она просто хищница, охотница за женихами! Она собирает скальпы покоренных ею мужчин, развешивает их по стенам, а потом в полнолуние совершает ритуальные пляски.

Я оценивающе оглядел главбуха. Если даже она ничего не знает о тайне левых счетов, то хотя бы сможет рассказать что-нибудь про Улялякину. Глядишь, и мелькнут золотой рыбкой в болотистой тине ценные сведения…

— Не хотите ли бокал вина? — галантно осведомился я.

— С удовольствием! — кивнула моя собеседница и продолжала: — А как она одевается? А?

— Жуть!

— Действительно, да? Обтягивающее, короткое — все напоказ! Разве приличная женщина может позволить себе такое?

— Никогда!

— К сожалению, мужчинам импонирует подобная вульгарность. При этом они просто теряют последние крохи разума. Взять хотя бы нашего простачка Васю Петина. Он волочится за ней, даже не подозревая, что у него есть пяток-другой не менее удачливых заместителей.

— Неужели? Какой кошмар!

— А вы думали!.. Честно говоря, порой я с трудом сдерживаюсь, чтобы не высказать в лицо этой особе все, что о ней думаю. Иногда так и подмывает. Как сейчас, например.

— Не хотите ли еще вина?

— Да, пожалуй… Представьте, а ведь она практически не может работать бухгалтером. Конечно, скажете вы, у нее есть корочка об окончании каких-то курсов, но на самом деле по специальности она не знает ничего!

— Неужели действительно ничего?

— Уверяю вас, абсолютно ничего! Так, парочку простейших операций она, конечно, освоила под моим чутким руководством… Умеет перегонять деньги со счета на счет, когда ей прикажут, и оформлять бумажки. Собственно, только из-за этого ее и держат — как удобный инструмент, предназначенный нажимать кнопки на компьютере. Не более!

— Но хоть таблицу-то умножения она знает? — с надеждой спросил я.

— Не твердо… Ее держат просто как ширму. Ведь она глупа как пробка и не сможет ничего рассказать даже под наркозом. У нее просто не хватит словарного запаса. Я делаю за нее львиную долю работы, я ухожу домой порой в десять часов вечера, в документах у меня комар носа не подточит, а ее в шесть часов словно ветром сдувает!

— Неужели?

— Представьте себе! — Галина Валерьевна совсем раскраснелась от вина и долго сдерживаемой обиды. — Мне достаются все шишки, а ей… Бонусы! Меня вызывает начальство и чихвостит за каждый просчет, а ей выписывают тысячные премии!

— Потрясающая несправедливость! — горячо поддержал я.

Глупо было не подлить масла в бушующий огонь разоблачения. И я подлил:

— Кстати, а ведь я слышал недавно на совещании у Деревяшкина, на конец квартала намечена очередная ротация кадров.

— И что? — встрепенулась Галина Валерьевна.

— Кажется, Петин предложил, чтобы должность начальника бухгалтерии заняла обсуждаемая нами особа.

— Все ясно! — Горькая усмешка искривила тонкие, без малейшего намека на помаду губы. — Меня, стало быть, отправят в утиль. Уволят! Ха, ну и пусть! Я посмотрю тогда, что станет с их бухгалтерской отчетностью! Я-то себе работу найду в два счета, а вот эта вертихвостка…

— Нет, о вашем увольнении пока и речи не идет. Просто номинально начальником отдела будет считаться она.

— Ну конечно! — Пучок волос на затылке гневно дернулся. — Я стану делать за нее всю черновую работу, а она будет только ставить подпись!

— Увы, увы, мир так несправедлив… Трудно искать в нем правды… — фальшиво вздохнул я.

— Не так уж трудно! Достаточно спросить об этой правде знающего человека.

— То есть вас?

— То есть меня! — Остренький носик обидчиво шмыгнул. — Уж я не стану покрывать их темные делишки, если спросят.

Ведь это я желал спросить ее о темных делишках, именно я! Это я мечтал узнать страшную правду о темных махинациях в нашей конторе! Я придвинул стул поближе к своей собеседнице.

— А скажите, Галина Валерьевна, правда ли, что… — Голос интимно понизился, чтобы ничьи уши не уловили даже обрывка сказанной фразы.

Галина Валерьевна заговорщически оглянулась и тоже наклонилась ко мне.

— Правда. Я, конечно, сейчас точно не могу сказать, но если поднять документы… Тем более, что они не больно-то маскируются…

— Вы не собираетесь домой, Галина Валерьевна? Вечер, кажется, движется к своему логическому завершению. Я мог бы вас подвезти.

— С удовольствием, Александр Юрьевич. С огромным удовольствием…

Через час я знал все. А еще через два дня распечатка счетов и коды к ним покоились в моем «дипломате». Я был вооружен и, следовательно, очень опасен.

Глава 14

— Вот что, друг сердечный, Иннокентий Иванович, — однажды произнес я, тщательно проанализировав все сходства и расхождения в нашей с Кешей внешности. Казалось, с течением времени сходства становилось все больше, а расхождений все меньше. — Завтра мы идем сводить твою татуировку. Лазером.

Кеша обеспокоенно захлопал глазами.

— Эта… Как же, — начал он, испугавшись своего прилипчивого «эта» (за каждый словоупотребительный просчет или нецензурное слово я объявлял штраф, вычитая деньги из ежемесячной зарплаты). — Не, так мы не договаривались… В вашей инструкции не записано такое, чтобы невинного человека по всяким заведениям тягать, лазером мучить. Не согласен я!

— Что это за внешность такая? — разбушевался Кеша. — Не согласен я, чтобы меня задарма вдоль и поперек резали!

— Тэ-экс, чудно… Нарушение трудового договора в пункте «а»: «изменение внешности согласно установленному образцу»…

— Кто тебе сказал, дурачок, что тебя будут резать? — рассмеялся я. — Несколько сеансов, и дело в шляпе.

Глаза Кеши воровато заметались, но он промолчал, напуганный ссылкой на договор.

Утром, когда я заехал за ним, чтобы отвезти к косметологу, в коридоре мне попалась Клавдия Митрофановна с сухариком в руках (давеча я презентовал ей целый мешок) и предупредительно изрекла:

— Без выгоды ты продал народ твой, и не возвысил цены его. Отдал его на поношения соседям нашим, на поругание и посмеяние живущим вокруг нас.

Я разгадал ее мрачноватое предостережение, только обнаружив скорчившегося на диване Кешу, страдальчески опустившего веки. Возле него в позе наяды, клонившей голову над водами прозрачного ручья, сидела разбитная Валюха.

— Братец твой совсем сдвинулся, — визгливо заметила она. — Вчерась как с катушек съехал — всю ночь стонал почем зря.

— Что случилось?

Скрючившееся на диване существо поведало смущенно:

— Организмы у нас нежные, не способные переносить большие напряжения. В голове туман и плечо адски болит. Может, завтра, а?

— Сегодня, — садистски усмехнулся я. — Собирайся.

Между тем Валюха приблизилась ко мне, играя плечами, бедрами, глазами и всем, чем может играть тридцатипятилетняя женщина в полном соку, не обремененная никакими моральными обязательствами, включая брачные, и произнесла, щуря зеленоватые в крапинку глаза:

— А куда это наш братец все время спешит? И не остановится даже, и чаю с нами даже не попьет… — Она заговорщически подмигнула и ехидно добавила: — Ох, смотри, красавчик, не будь больно гордым. Как бы не пришлось с будущими родственниками отношения наново устанавливать.

— Не вижу здесь никаких будущих родственников, — парировал я.

— Ну так посмотри! — Валька, уперев кулаки в наливные бока, выразительно крутанулась передо мной.

Суть развязного поведения соседки Кеша разъяснил уже в машине:

— Хочет, чтобы я на ней женился.

— А что, было между вами что-то? — спросил я, выруливая на улицу.

Напоминая нахохлившегося от мороза воробья, Кеша мрачно мотнул головой:

— Только разик вчера в углу и прижал… От разыгравшихся чувств.

— Пожалуй, необходимо включить в наш договор еще один пункт. О неправомочности наемного работника вступать в половые отношения без санкции работодателя… Ты что, не понимаешь, эта вертихвостка, если что пронюхает, сразу по всем углам разнесет?

Кеша только жалобно застонал, держась рукой за голову.

Оказалось, после сообщения о неминуемом визите к косметологу на Иннокентия Ивановича снизошли раздумья о судьбах человечества, мировая тоска, вселенская скорбь и еще несколько столь же сильных вещей. Они окончательно добили в нем остатки здравого духа и толкнули несчастного в объятия вероломной Вальки, которая вот уже несколько дней обрабатывала нового соседа, прижимаясь к нему в укромных местах квартиры всем телом, вопреки существованию и слабым протестам своего мужа, инородца Нисхата.

Вскоре Кеша с бледным лицом на подламывающихся ногах уже входил в кабинет, чтобы спустя час выйти оттуда с сияющим видом победителя.

Пока я расплачивался за сеанс, он вприпрыжку отправился на улицу, чтобы обновленным взглядом лицезреть сияющий подлунный мир, напрочь лишенный и мировой тоски, и вселенской скорби.

— Интересная татуировка, — произнес мастер, дюжий парень с бородой и мощными руками мясника, принимая деньги. — Количество прорисованных перьев у птицы свидетельствует о числе проведенных в заключении лет. Но вместе с тем сама фигура орла, выполненная в особенной, нехарактерной манере, напоминает пивной бочонок и…

Я задумался. Значит, Кеша сидел…

— За что это вашего родственника упекли на двадцать лет? На бывалого урку он вроде не похож…

— На двадцать?! — поразился я.

Значит, когда Кешу посадили, ему было пятнадцать и… Его помиловали? Он сам сбежал? Наверное, убил охранника и…

Загадка объяснилась чуть позже.

— Татуировку в армии наколол, — пояснил питомец неохотно. — Я в автомобильных войсках служил, там эмблема — колеса с крыльями. Со всей дури мне ее и забабахали. Только еще птичий клюв присобачили. Малёк похоже на птицу получилось.

Сказанные слова как-то объясняли и Кешино умение водить автомобиль, и неплохое знание техники. Но сама версия происхождения татуировки показалась мне очень неубедительной. Абсолютно неубедительной!

— Прекрасный человек Александр Юрьевич, просто прекрасный… Удивительной душевной тонкости человек, остро чувствующий, думающий, анализирующий… Просто удивительно, как в наше прагматичное время, в нашей меркантильной среде еще сохранилась подобная человеческая порядочность…

А как он поет, вы слышали? У него прекрасный романтический баритон, глубокий, волнующий голос. Однажды мы с ним пели дуэтом «Ромашки спрятались, поникли лютики», и, надо сказать, он…

Короче, я со всей ответственностью заявляю, что Александр Юрьевич — прекрасный собеседник, примерный семьянин и просто поразительной душевной теплоты человек. Так и запишите, вот-вот! И я не понимаю, почему вы начинаете меня спрашивать по поводу…

Да, вы не ошиблись, Галина Валерьевна — это я… Да, я работала главным бухгалтером. Ну и что? Что, нельзя?..

А вы что же, действительно его родственник? Ой, а не похожи-то как… И нос-то у вас как-то на сторону, и глаза какие-то мелкие… Опять же борода клочками. Ах, вы дальний родственник!.. Ну тогда понятно.

Да, я слышала ту странную историю. Кажется, это даже в газетах мелькнуло… Что-то там про похищение, верно? Так вот, я не удивляюсь, что такого прекрасного и честного человека похитили. Ведь он собирался всех вывести на чистую воду, и ему вздумали заткнуть рот таким примитивным, вульгарным способом!

Я знаю, чьи это происки. Ну конечно, это инициатива сладкой парочки, Петина с Улялякиной, их работа! У Рыбасова было достаточно материала, чтобы раскрыть их махинации, вот они и решили заткнуть ему рот. Но честным людям рот не заткнешь! Их не купишь, честных людей! Они будут бороться за правду до последнего, чего бы это им ни стоило, как бы ни грозили им злобные силы, какие бы златые горы ни сулили алчные прохиндеи. Вот так!

Я теперь могу смело заявить об этом, потому что уже не работаю в той конторе. Я оттуда уволилась по собственному желанию. Я презрела всех со всеми их мелкими делишками, с их мышиной возней, с их подковерной борьбой за должности, места, деньги. Было просто омерзительно находиться в клубке злобно ощеренных гадюк, каждая из которых стремилась искусать своих сродственниц, только бы выжить самой. Но нас, честных людей, повторяю, нельзя ни запугать, ни купить!

Я, между прочим, с помощью Александра нашла новое место работы, и теперь мне нет нужды пресмыкаться перед всяким сбродом, недостойным даже взгляда честного человека.

Да, я знаю, кто задумал и спланировал ужасную акцию в отношении Рыбасова. Вы записываете? Записывайте, записывайте… Громко называю их имена. Это генеральный директор Дерев Станислав Петрович, его помощник-референт Василий Петин и начальник бухгалтерии Улялякина Наталья Петровна, особа, между прочим, без всяких признаков высшего образования, зато в изобилии оборудованная различными приспособлениями для разжигания у мужчин низменных страстей.

В своих показаниях я утверждаю, что эти люди 28 сентября прошлого года вывезли Рыбасова Александра Юрьевича в пансионат «Верхние Елки» и там безжалостно лишили его последних признаков жизни.

Говорите, он вернулся живым и здоровым? Это абсолютно ничего не значит!

Говорите, он и сейчас работает в вышеозначенной конторе? Это абсолютно ни о чем не говорит!

Вы не знаете этих людей, это страшные люди. Эти люди готовы на все! Для них нет ничего святого! За несколько бумажек в свободно конвертируемой валюте они продадут всех и каждого, включая родную мать. Возможно, они убили Рыбасова, а потом на его место подсунули кого-то, чтобы просто замести следы.

Неправдоподобно, говорите?.. Нереально, утверждаете?..

В нашей жизни, товарищ, так мало правдоподобно хорошего и так мало реально прекрасного! Поэтому на вашем месте я бы помолчала о правдоподобном и прекрасном. Эти люди были готовы убить меня, слабую женщину, которая ничего не совершила, а только открыла глаза честному человеку на существующее положение вещей. Ну, еще помогла ему открыть счет в банке, совершить пробный перевод одиннадцати долларов девяносто восьми центов — конечно же не корысти ради, а только ради правды святой. Только ради того, чтобы хитрецов и льстецов вывести на чистую воду. Чтобы возгорелся сияющий огонь справедливости, чтобы неправедные, мучаясь, тлели на костре собственной совести или на каком-нибудь другом костре. Вот так!

Мы с Александром Юрьевичем изучили журналы проводок, оставшиеся после недавней аудиторской проверки, и обнаружили, что случайно выявленный Рыбасовым счет используется довольно редко. Пополняется он регулярно, однако при этом интенсивность использования его остается крайне низкой. Деньги со счета при этом снимали вообще только один раз за прошедший год, но зато круглую сумму, которая и ушла в иностранный банк в офшорной зоне. Все это позволило нам предположить, что обнаруженный счет используется руководством «Интеркома» для отмывания нечистых доходов, а Васин и Улялякина служат только слепыми инструментами такого отмывания.

Александр Рыбасов, умнейший и образованнейший человек, сразу же предположил, что обнаруженные нами сведения, будучи обнародованными, могут иметь разрушительную взрывную силу. И он решил в одиночку идти до конца. Он захотел спасти для государства хотя бы часть украденной суммы, и мы с ним придумали метод, чтобы переводить деньги на открытый персонально на Александра Юрьевича счет в одном из офшорных банков. Причем существовала гарантия того, что даже если тайное использование счета им и будет раскрыто его владельцем, то махинаторы все равно ничего не смогут предпринять. Ведь не пойдут же они жаловаться в милицию, что, мол, со счета, куда они переводят украденные деньги, кто-то урвал крупный кусок. К тому же транзитные переводы на номерные счета проследить чертовски трудно, когда обрываются шеды финансовых операций. На это мы и рассчитывали.

Долгое время мы вдвоем шаг за шагом раскрывали махинации гнусной шайки подонков и прихлебателей. И конечно, Александр Юрьевич, как благородный человек и джентльмен, не мог позволить себе подставить под удар даму. Он уговорил меня уволиться, помог найти приличное место в конторе одного своего знакомого, а потом развернул знамя праведной борьбы.

Мне доподлинно известно, что произошло в тот знаменательный день. Александр смело пошел к Дереву и выложил тому все, что нам стало известно о подставных счетах. Тот стал ему угрожать увольнением, а потом вызвал своих приспешников Петина и Улялякину, они скрутили отважного рыцаря, вывезли его за город и там пытали, требуя, чтобы он отказался от своей благородной миссии.

Но отчаянно смелый Рыбасов вырвался из цепких лап бандитов и бандиток и отважно бежал глухой ночью. Однако злобные мстители настигли беглеца в лесу. Отважного рыцаря Ланселота убили под видом случайного прохожего и потребовали от жены, чтобы та не смела признать в найденном теле своего драгоценного супруга. А тем временем подготовили себе человечка, который в случае розыска и следствия смог бы сыграть роль убитого.

Нам хорошо известны и коварные замыслы этих людей, и этот человек, призванный запудрить мозги всем — правоохранительным органам, заинтересованным лицам, родственникам и друзьям погибшего, к коим я справедливо причисляю и себя. Это некто Иннокентий Стрельцов, неудачливый фармазон с мизерными способностями и гибкой совестью.

Мне известно, что Рыбасову стали заранее известны ужасные планы врагов. Он подружился с этим человеком и попытался разыграть с ним комбинацию, которая послужила бы вящему разоблачению подлого племени прихлебателей и лжецов. Но он не успел. Не смог успеть. Слишком неравны были силы.

В тот день схлестнулись стихия зла и стихия добра. Небо обрушилось на землю, средь бела дня потемнело, как в преисподней, и ужасный ливень грянул оземь, несправедливо смыв следы убийц, чьи имена так и остались неназванными. К сожалению, силы зла победили в тот день. Но победа их временна, преходяща. Когда-нибудь силы добра восторжествуют и над корыстолюбцами, ради собственного обогащения расправившимися с честным человеком, и над марионетками, которые угодливо играют уготованные им роли, и над продажной, купленной на корню милицией.

И тогда улыбнется ослепшая от слез жена Рыбасова. Тогда рассмеются звонким смехом его несчастные дети, оставшиеся сиротами. Тогда безвременно состарившийся от горя отец, вынужденный от рук убийц уехать подальше, во Владимирскую область, вернется с гордо поднятой головой. И воспоют в радости ангелы на небе, и вострубит трубный глас на земле. И воцарятся на веки веков радость и мир.

Да будет так, аминь!..

Что, смогу ли я рассказать в милиции все, что знаю? Да вы что, с ума сошли? Мне пока моя жизнь дорога, как память. И вообще, я ничего не знаю, ничего я вам не говорила. Прощайте!

И не приходите больше, меня нет дома.

Чрезмерное увлечение Кешей не могло не отразиться на моей семейной жизни. Укоризненные взгляды в момент запоздалого возвращения со службы давно стали нормой, а холодновато-презрительный тон моей супруги свидетельствовал о ее все возраставшем раздражении.

Иришка выжидала. Что она подумала о моих занятиях, если бы узнала о них, одному Богу известно. Удивилась бы, возмутилась, объявила ультиматум? Или с облегчением рассмеялась бы над своими подозрениями? Я не знал.

Трудно, не читая женских журналов, догадаться, что можно посоветовать красивой женщине в полном расцвете сил, муж которой тайно встречается в грязноватой коммунальной квартире с неким шершавым типом. Причем проводит он там с ним ежедневно от часу до двух, самолично возит его в салон красоты к лучшему визажисту в городе, к стоматологу, по магазинам, печется о нем чуть ли не больше, чем о своей семье, и вообще, очевидно, пылает к нему нездоровой страстью. Возможно, журналы не были бы едины во мнении по этому скользкому вопросу. Одни посоветовали бы несчастной страдалице демонстративно уйти к другому (если таковой имеется на примете) с гордо поднятой головой, другие неуверенно уговаривали бы потерпеть, авось образуется, а третьи посоветовали бы попробовать вразумить блудного супруга словом, четвертые вообще порекомендовали бы, не глядя, плюнуть и растереть… Но Иришка терпела.

Впрочем, я сам еще не пришел к твердому решению относительно ее знакомства с Кешей. Стоит ли их знакомить вообще? В каком качестве знакомить? Представить Кешу как дальнего, внезапно обретенного родственника? Но кому, как не моей жене, известно, что родственников у меня раз-два и обчелся! Как лучшего друга? А как объяснить ей то, что друг — точная моя копия, причем черты сходства тщательно подчеркнуты и взлелеяны, а различия умело затушеваны? В будущем, для той пьесы, что я придумал, мне могла понадобиться тщательно срежиссированная игра моей супруги с дублером. Поэтому я колебался.

Очевидно, мои колебания продолжались непростительно долго, потому что жена решила взять дело в свои руки и, кажется, даже стала шпионить за мной, — так неожиданно умело, что я не замечал слежки.

В один прекрасный день, точнее, вечер, когда я вернулся с работы, она встала на пороге и оскорбленно проговорила:

— Я все знаю! — Ушла в комнату, отвернулась к окну, в котором от валившего вторые сутки снегопада блуждали мутные тени, и застыла, точно олицетворенная печаль.

— Что ты знаешь? — спросил я, разоблачаясь после тяжелого дня. Мне показалось, что речь идет о моем высосанном из пальца недуге под названием «деперсонализация».

Иришка помолчала немного, а потом неохотно разжала губы.

— О ней знаю… Все! Сначала ты наряжаешься в лохмотья и шаришь в мусорных баках, а теперь еще и эта особа…

— Ну… — неопределенно протянул я, пытаясь понять, что именно ей стало известно, о ком и в каком объеме.

— Да-да, не отпирайся, я все видела! — Она прищурилась. — Я видела вас вместе…

— Когда? — оторопело проговорил я, лихорадочно придумывая правдоподобные оправдания.

— Сегодня! Ну у тебя и вкус, милый… Не ожидала…

— М-да… — понурился я.

— Эти рыжие патлы! Эта клоунская косметика! Даже не косметика, а раскраска индейца для ритуального праздника…

— ???

— Да, и потом, эти дешевые китайские тряпки с рынка… Эти вульгарные манеры, хохот, курение, сплевывание сквозь зубы! Ужас! Неужели тебя тянет к подобным особам? Вот уж не знала…

— Абсолютно не понимаю, о чем речь.

— О чем речь? Он еще спрашивает, о чем речь! — Картинно заломленные руки свидетельствовали о крайней степени возмущения. — Речь идет о тебе и об этой дешевой стерве, с которой ты прилюдно обнимался, сюсюкал, щипал за бедра, шептал на ушко любовные гадости. Вы вели себя как двое голубков на весеннем солнцепеке…

Облик таинственной незнакомки, смачно сплевывающей сквозь зубы, кого-то мне смутно напомнил. Кого-то из другой, непубличной стороны моей жизни…

— Или это опять был не ты, а твое второе «Я»? Тот самый оборванец, обожающий колбасу из мусорных баков?

— М-м-м…

— Да, но если бы в тот момент ты находился в образе Кеши, тогда ты повел бы ее куда-нибудь в подворотню, к мусорному баку, выпить пива… Но ведь ты повел ее в магазин! В дорогой магазин! И купил там этой потаскушке самое ужасное платье в блестках, какое только можно было найти в Москве и ее окрестностях!

— М-м-м… А?.. М-да…

Я начал потихоньку прозревать. Так вот куда Кеша таскался вчера днем, отговорившись передо мной тем, что крепко дрых после обеда и не слышал звонка. Ясно теперь, с кем он таскался и куда… Но откуда у него деньги? Ах да, ведь недавно я сам выдал ему изрядную сумму на учебники и канцелярские принадлежности…

— Возможно, я действительно в тот момент находился в образе Кеши и не мог контролировать себя… — промычал я, затравленно пытаясь найти выход из создавшейся ситуации.

— Не верю! — Иришка саркастически (если это слово ей знакомо) усмехнулась. — Не ве-рю! — добавила она по складам для вящей убедительности. — Представь, я возвращаюсь с Моной из фитнесс-клуба, мы беседуем о возвышенных вещах, о косметике и подтяжке лица, я рассказываю, какой у меня замечательный муж, как он обожает меня и детей, — и вдруг нам навстречу волочится этот самый обожающий муж, который тащит под руку какую-то общипанную выдру, хихикает с ней, тискается и при этом в упор меня не замечает!

Линия защиты наконец выстроилась в мозгу и обрела законченные черты.

— Дорогая, — начал я. «Дорогая» — это умелый ход, призванный расположить недоверчивого противника. — То, что я тебе сейчас расскажу, немного неожиданно, но ты должна меня выслушать и попытаться понять…

— Ну конечно! — горько усмехнулась Иришка. — Я знаю, что ты сейчас скажешь! Что это временное увлечение, ничего серьезного, а ты любишь только меня и ради семьи готов на любые жертвы… Я уже слышала это, когда ты со своей Алиночкой…

— Я хотел сказать совсем не то!

— Неужели ты сейчас заявишь, что у вас это вполне серьезно и ты… — Крупные увеличительные слезы показались в уголке века, рот искривился, а голос предательски задрожал. — И ты… Ты с этой выдрой!..

— Нет, конечно нет. — Я обнял ее. — Как ты могла подумать? И вообще, честно говоря, это не я был в тот момент…

— А кто, твой придуманный Кеша? — опять саркастически (сегодня был вечер саркастических усмешек) усмехнулась жена.

— Н-да… Можно сказать и так… — И я начал вдохновенно врать. — Понимаешь, дорогая… Давай все по порядку… Ты же помнишь, что сказал Виктор Ефимович? Мой недуг может проявиться внезапно и так же внезапно исчезнуть. Что, признаться, не слишком удобно даже в обыденной жизни, не говоря уж о работе. Ну, в домашней обстановке еще так-сяк… Предположим, посреди ночи я прыгаю с постели и, не помня себя, выбегаю на улицу, — это, конечно, неприятно, но не смертельно, но вот на работе… Представь… Ответственные переговоры с иностранными партнерами. Полированный круглый стол, представители компаний в строгих костюмах с блокнотами, ноутбуками и портфелями из натуральной кожи. Идет речь о миллионном контракте и вдруг… Один из переговорщиков неожиданно вскакивает, подбегает к корзинке для мусорных бумаг и начинает в ней рыться! Или вообще не является на заседание, потому что в это время страшно занят — собирает бутылки по окрестным помойкам. А документы, необходимые для оформления контракта, мирно валяются на чердаке среди голубиного дерьма и ношеных тряпок. Сделка срывается, Деревяшкин мечет громы и молнии. Меня тащат на ковер и… И я оказываюсь на улице с волчьим билетом. Ужасно, не так ли?

— Да, — пролепетала моя дражайшая супруга, покорно кивнув.

— Понимаешь, я не могу рисковать. Это опасно и для меня лично, и для деловой репутации фирмы. Но я нашел совершенно необычный выход. Представь себе, я решил нанять для подстраховки дублера! Этот человек должен быть похож на меня и знать, хотя бы номинально, мои обязанности, чтобы выполнять их во время моего нервного срыва… Ты понимаешь?

— Да… Кажется, да. Так, значит, это был…

— Ну да, ты все правильно поняла. Совершенно правильно! То был мой дублер, двойник. Назовем его для удобства Кешей, тем более что это имя нам уже знакомо. Обыкновенный тип, не слишком умный, но исполнительный и честный. Он обитает в коммунальной квартире и, как мне известно, завел шашни со своей соседкой Валентиной. Очевидно, сегодня ты видела их вдвоем.

Иришка смерила меня подозрительным взглядом. Слишком необычной была правда, чтобы в нее вот так, с бухты-барахты, поверить.

— Но ведь… Но ведь это значит, ты можешь нас с ним познакомить? Ведь это не тот Кеша, который внутри тебя? — недоверчиво проговорила она.

— Конечно, не тот! Этот Кеша настоящий, без подделки. Просто один недалекий тип, который согласился за скромную мзду вместо меня сидеть на заседаниях, выразительно молчать, как надутый индюк, и изредка кивать головой. Ты ведь понимаешь, с этим раздвоением сознания порой не знаешь, что ожидать от себя самого. Вот и Виктор Ефимович говорит…

Авторитет Виктора Ефимовича возымел свое обычное действие, глаза у Иришки посветлели.

— Так это точно был не ты? — спросила она уже более мягко.

— Сто процентов, — успокоил я, — как ты могла подумать, что я мог бы с этой рыжей шваброй, благоухающей дезодорантом…

— Дешевым дезодорантом, заметь!

— Да-да, дешевым дезодорантом… Иметь что-либо общее!

— Значит, это не с ней ты проводишь все вечера и выходные?

— Конечно нет! Я в это время занимаюсь с Кешей. Понимаешь, надо его ввести в курс дела. Вдруг его спросят о чем-то, а он со своим неполным средним образованием ляпнет что-нибудь невпопад…

— И ты не собираешься бросать меня и Пашку с Леночкой ради этой крашеной мочалки?

— Ну конечно нет! Как это могло прийти тебе в голову?!

Молчание. Согласное, упоительное молчание.

— Ну, тогда давай ужинать?

— Давай, — с облегчением киваю я.

Трудный разговор закончен. Видимо, мне поверили. Пока!

Глава 15

— Тебе нужно освоить компьютер, — произнес я, заявившись однажды к своему подопечному с неприметным чемоданчиком в дерматиновом чехле, — пора, друг, пора.

— Эта… — растерянно произнес Кеша. Произнес — и одним махом потерял кругленькую сумму из еженедельного заработка.

— Штраф! — сердито объявил я. — Снимаю сотню.

Кеша только обреченно вздохнул и ворчливо заметил:

— Так нечестно. Ну знаю я, знаю, чего произносить можно, а чего нельзя. Но я ж растерялся! Имеет право человек растеряться при виде сложной современной техники?

Риторический вопрос повис в воздухе.

Дело в том, что недавно, потеряв последнюю надежду отучить Кешу от его обожаемых словечек «эта», «значить» и хулительных слов того рода, что запрещены к применению в общественных местах и печатных изданиях и при помощи которых простой русский человек может выразить сколь угодно сложную мысль, я ввел в обиход развитую систему штрафов.

Возьмем, к примеру, вопрос о смысле жизни. Величайшие умы человечества с древности и до наших дней посвящали исследованию этой проблемы многотомные сочинения и умирали в жутких нравственных мучениях, так и не сумев разрешить ее. В наше время философы из последних сил жонглируют мудреными словами и запутанными формулировками, щеголяя такими понятиями, как «экзистенция», «аутентичность» и «гуманитарные воззрения индивида», чтобы добиться мало-мальских успехов в разрешении все той же проблемы. Но предложи им внятно высказать свои идеи по данному поводу ровно в двух словах (не больше), они лишь обескураженно разведут руками, признавая свою полную младенческую беспомощность. Шекспир обессиленно развел бы руками, задай ему эту задачу. Небось сцепил бы зубами кончик гусиного пера (или чем он там изгалялся над бумагой) и развел бы на восьмидесяти страницах слезовыжимательную дребедень в духе «быть или не быть — вот в чем вопрос». Пушкин разразился бы изящной словесной версификацией строк на сорок, где блистал бы остроумием, пленял ярким словцом и завораживал виртуозной рифмой, да потом и отступил бы с печально склоненной арапской головой, признав свое поражение. Академик Сахаров прочел бы коротенькую, часа эдак на четыре, лекцию, путаясь в придаточных предложениях, и свел бы всю проблему к вопросу прав человека.

Но Кеше были чужды вербальные изыски мыслителей и их неумелые потуги. На поставленный прямо замысловатый вопрос он ответил бы при случае также незамысловато: «Жизнь — это такая… би-ип… штука, ни… би-ип… смысла нет». И этим исчерпал бы проблему до дна.

Но, несмотря на смысловую емкость и универсальность непарламентских выражений, я решил ограничить своего воспитанника пластом общеупотребительной лексики и, взяв на себя функции санитара речи, ввел систему штрафов и поощрений. За использование любого крепкого словца и слова-паразита накладывался штраф, который затем вычитался из месячного дохода воспитуемого.

Кеша злился, обижался, даже пытался дуться, но безрезультатно. Я был неумолим. Он качал права, упирая на то, что в основополагающем договоре от какого-то числа нет ни слова о штрафах и соленых выражениях, что дает ему безусловное право коверкать русский язык, как его душеньке угодно, что он и так истязает себя воздержанием от алкоголя и никотина, что он совсем почти до ручки дошел, превратившись чуть ли не в доходягу-интеллигентика, и ему теперь только очков не хватает, чтобы окончательно примкнуть к этому гнилотелому племени.

Затем попытался ограничиться междометиями «э» и «бэ» и все больше молчал в моем присутствии, однако понемногу все же переучивался. К сожалению, в силу великой загруженности я не мог общаться с Кешей часто, что его до поры до времени и спасало. Но дело требовало массированного наступления по всем фронтам, и потому, применяя всемогущий метод материального стимулирования трудящихся, я вовлек в благородное дело преобразования бывшего попрошайки его соседей по коммуналке. Отныне любой из жильцов, услышав непечатное слово из уст Кеши, мог обратиться ко мне лично с ябедой и в качестве премии за бдительность получить пятьдесят процентов от установленной суммы штрафа.

Если Гургеныч, сутками пропадая на рынке, или Колян, круглосуточно вкалывая на стройке, были напрочь лишены этого доходного промысла, то Валентина и подросток Мишка с удовольствием злоупотребляли Кешиной слабостью. Мишка с нетерпением ждал вечера, чтобы достать из потайного места пухлую тетрадку и выложить передо мной список прегрешений, не забыв подсчитать столбиком сумму причитающегося ему гонорара. Со мной он расставался полностью довольный. Первоначальная демонстративная неприязнь к моей персоне на его прыщавой физиономии уже давно сменилась выражением благоговейного восторга и рабского преклонения.

Валюшка же, женщина чувствительная и, в принципе, добросердечная, применяла метод штрафования как сильнодействующее оружие только в высшие моменты ссор. Стоило Кеше окрыситься на нее по какому-нибудь поводу, как она тут же ехидным голосом начинала перечислять нанесенные ей обиды:

— Та-ак, миленький мой, запомним… Неприлично обозвал три раза, на три буквы послал шесть раз, потом еще насчет матушки моей выразился нетактично, — и это тоже запишем. Ах, чуть не забыла, еще три раза «эта» сказал. Итого набежало… Ох, Кешенька, как пить дать останешься ты в этом месяце без получки!

Кеша бледнел, багровел и бросался на свою зазнобу с кулаками. Кончались эти ссоры тем, что Валюшка великодушно прощала своему ухажеру нецензурные выпады в свою сторону и приголубливала его на высокой груди.

Клавдия Митрофановна, самое разумное существо из всего коммунального бестиария, едва до нее дошли слухи о новом перспективном заработке жильцов, туманно заметила по поводу Кеши:

— Возлюбил проклятие — оно и придет на него, не восхотел благословения — оно и удалится от него. Да облечется он проклятием, как ризою, и да войдет оно, как вода, во внутренности его и, как елей, в кости его. Да будет оно ему как одежда, в которую он одевается, и как пояс, которым всегда опоясывается…

Договорив последнюю фразу, старушка принялась, по своему обыкновению, клевать носом.

— Слышал, Кеша? — назидательно заметил я. — Как говорится, устами младенца… Не проклинай никого, не то сам будешь проклят.

— Чертова перечница, — злобно прошипел Кеша, мрачно сверкнув глазом в сторону старушки. За что и схлопотал еще один штраф. Старость надо уважать!

Однако вскоре паразитирующие на слабости своего соседа граждане перестали получать те баснословные доходы, которые так радовали их поначалу. Кеша как-то очень быстро отвык от своей привычки и теперь неприятно поражал своей правильной речью и алчного Мишаню, бдившего денно и нощно, и обожавшую спекульнуть на слабости ближнего Валюшку. Такие казусы, как сегодня перед компьютером, случались с ним все реже и реже.

— Не бойся, — ободрил я его, когда экран приветливо засветился голубоватым светом. — Собственно говоря, тебе нужно уметь только включить компьютер, загрузить нужную программу и нажать несколько клавиш. Всему этому я тебя научу. С этим справится даже обыкновенный школьник средней дебильности.

— Да уж, — принялся канючить Кеша, — легко сказать… Я ведь в своей жизни не только компьютера, даже калькулятора не видел… И вообще я, — он возвел очи горе, вспоминая недавно вычитанное выражение из учебника, — я человек гуманитарного склада ума!

— Даже если принять на веру постулат о том, что ты обладаешь умом, то ум тебе в данном случае вовсе не нужен. Тебе нужны практические навыки, — с усмешкой заметил я, но тут же посерьезнел: — Возьми-ка тетрадку, ручку и приступим. Я буду объяснять тебе действия, а ты будешь записывать их по пунктам.

— Вот еще, — вновь набычился Кеша, — записывать еще… Тут от одного компьютера сердцебиение начинается, а тут писать… И вообще, я, может, не нанимался радиацией всякой дышать! — обидчиво заявил он.

Я только расхохотался на эти слова. Объяснять подопечному, что компьютеры не радиоактивны вообще, а компактные ноутбуки даже и не излучают электромагнитных волн, означало то же, что метать бисер перед свиньями. Ибо в таком случае надо было сначала прочитать двухчасовую лекцию о том, что такое атом (одиннадцатый класс средней школы), а потом перейти к понятию радиоактивного излучения и сравнить его с электромагнитным. Затем стоит остановиться на понятии электромагнитных волн, не забыть упомянуть о волновой теории и так далее, и тому подобное… Поэтому я лишь деловито щелкнул клавишей и начал урок.

— Вот иконка программы, которая позволяет просматривать финансы компании «Систем телеком», то есть ее активы и пассивы… Помнишь, ты читал в учебнике по экономике, что такое «активы»?

Кеша страдальчески наморщил лоб, но все же кивнул.

— Эта программа не только позволяет просматривать текущие счета с остатками средств, но и переводить их со счета на счет, отправлять на внешние счета и так далее через авторизационную систему киберплат. Вот смотри, на счете компании сейчас, к примеру, триста тысяч четыреста долларов семьдесят шесть центов. Открываем список ежемесячных платежей… Компания должна перечислить столько-то на налоги, столько-то поставщикам за продукцию, столько-то списать со счета в качестве убытков. Это делается так. Заполняешь бланк формы, в поля вписываешь имя получателя (его адрес и счет уже сохранены в памяти и теперь активизированы), потом нажимаешь клавишу «отправить» и…

— Ни фига не получилось! — оторопело произнес Кеша, вглядываясь в экран. — «Неправильный пароль»!

Я не стал его штрафовать, сделав вид, что не заметил провинности, и назидательно продолжал:

— Итак, ты понял, что для того, чтобы программа сработала, необходимо ввести пароль. Пароль — это условный набор букв или цифр, по которым система узнает, что ты не чужак, который мечтает заграбастать денежки компании, а добросовестный сотрудник, выполняющий ответственное поручение. Набери «алекс325» английскими буквами и увидишь, что получится…

Кеша запыхтел изо всех сил. О, это была трудная работенка! Согнутым пальцем он старательно отыскивал буковки на клавиатуре и со всего маху колотил по ним, будто стараясь расплющить зазевавшегося кухонного таракана. Примерно с пятого раза у него, наконец, получилось набрать нужное слово.

— «Платеж отправлен»! — Прилежный ученик с облегчением откинулся на спинку стула и гордо осмотрелся по сторонам. Но некому было аплодировать его победе. Клавдия Митрофановна мирно дремала с сухариком во рту. Ей, под завязку заполненной цитатами из боговдохновенных книг, были чужды достижения бездуховного технического прогресса.

— Молодец! — похвалил я. — Попробуй еще раз.

Кеша озабоченно заерзал на стуле. Мысль о том, что одним движением указательного пальца бешеные деньги уплывают неизвестно куда, беспокоила его.

— А за что я им деньги отправил? — спросил он хмуро.

— За что? Например, за вагон красного боксита.

— И что, они их получат?

— Кто «они»?

— Ну, этот «Бизнес трейдинг гмбх», как написано. За что им восемь тонн гринов? Не жирно будет?

— Как я понял, тебя интересует, действительно ли в данный момент деньги отправились по указанному адресу? Объясняю тебе, Иннокентий, как родному: программа учебная, фирмы и счета введены здесь для примера, деньги не настоящие, а виртуальные, воображаемые, грубо говоря.

— А… — разочарованно протянул начинающий расхититель капиталистической собственности. — А я-то думал… Так и знал, эти компьютеры — сплошное надувательство.

— Конечно, собственный кошелек куда лучше. А еще лучше банковский мешок с наличностью!.. Но учти, родной, во всем мире сейчас нигде деньги в кошельках не носят и под матрасами не хранят. Деньги все больше становятся воображаемыми. Они лежат себе на длиннющих счетах, прячась за густым частоколом цифр, они путешествуют, по нескольку раз в день огибая весь земной шар: из Нью-Йорка в Мельбурн, из Мельбурна в Токио, а оттуда — в Москву, вместе с тем ни на секунду не покидая своего насиженного места. Только тогда, когда в какой-нибудь Доминиканской Республике среди пальм и белого песка, среди загорелых стройных блондинок с силиконовой грудью, лениво потягивающих пепси-колу в ожидании смельчака, который сорвет с них жалкие тряпочки, называемые купальником, ты их обналичиваешь, — вот тогда деньги становятся реальностью. Реальностью пугающей, могущественной, страшной!

Кеша жадно сглотнул слюну, неотрывно глядя на меня взглядом, в котором проглядывало удивление дошкольника, наконец осознавшего, каким образом такие знакомые буквы «м» и «а», повторенные дважды, складываются в обыкновенное и любимое слово «мама».

— Для того чтобы действительно отправить деньги гулять по всему свету, нужен не только компьютер, как ты мог подумать. Нужен еще выход в сеть, устройство доступа к сети, нужно знать реальные счета и пароли…

— И у тебя все это есть? — пытливо спросил Кеша. Слишком пытливо. И слишком быстро спросил.

— Как тебе сказать… Может, есть. А может, и нет. Разве это важно? Я ж не предлагаю тебе заняться перекачкой денег со счета на счет, тем более что это не так просто сделать. Я только обучаю тебя пользованию компьютером. Тебе это пригодится в грядущей жизни.

— Зачем?

— Чтобы суметь заменить меня в нужную минуту.

— А сам-то ты что?

— Кажется, мы отвлеклись, — заметил я будничным голосом, глянув на часы. — Меня уже два часа ждут дома, а я с тобой тут валандаюсь… Короче, мне пора. Комп оставляю тебе, чтоб ты поупражнялся с ним. Зайду завтра, как обычно.

Уходя, я заметил напряженный взгляд Кеши, уставившийся в одну воображаемую точку где-то за экраном дисплея. «Неужели он о чем-то догадывается?» — полоснула меня испуганная мысль.

«Ерунда! — тут же ответила ей другая. — Не так уж он смекалист, чтобы вот так, с бухты-барахты, проникнуть в мои годами вынашиваемые замыслы».

Это доказывало лишь то, как плохо я знал тогда своего питомца.

С порога меня оглушил вибрирующий детский визг.

— Папа, у нас дядя Толик! Он принес нам сломанные «киндер-сюрпризы»! Ура!

Восторженный вой, многократно отозвавшись в подъездном колодце, затих, Пашка с Леночкой умчались по своим делам, оставив ошарашенного родителя в раздрызганных чувствах. Встреча с ближайшим и дражайшим родственником была неотвратима, как гильотина для французского короля Людовика XVI.

Однако деваться было некуда. Поэтому, напялив на лицо радостный оскал, призванный означать улыбку, коей прилично приветствовать любимых родственников, я мужественно шагнул вперед.

Здесь надо сказать пару слов о Толике, брате моей супруги. Анатолий — старший брат Иришки и, соответственно, более взрослый (насколько можно быть взрослым в сорок лет) и более ответственный (насколько может быть ответственным человек, гордо именующий себя бизнесменом), чем моя легкомысленная женушка. Пожизненно будучи старшим братом, он еще с нежного возраста усвоил в отношениях с сестрой особый снисходительно-покровительственный тон, который сразу после свадьбы автоматически распространился и на меня. Толик считает меня чем-то вроде младшего братишки-недокормыша, которого надо учить жизни, наставлять на путь истинный и раскрывать ему глаза на положение вещей в мире.

Шурин владеет тремя ларьками на небольшой подмосковной станции. Целыми днями он рыскает в поисках дешевого товара, занимается деловыми переговорами с оптовыми базами и считает себя вполне удачливым предпринимателем. Он свысока посматривает в мою сторону, как человек, у которого «свой бизнес», смотрит на ответственного, но, увы, наемного работника, пусть даже имеющего доход раза в два больше, чем выходит у него с сигарет, пива, чупа-чупсов, поддельной водки и батонов, зачерствевших, кажется, еще задолго до попадания в огнедышащую печь.

Дитя свободного предпринимательства, Толик обладает характерной внешностью, типичной для героя нашего времени — светло-русый ежик на голове, нависшее над ремнем барабанное пузо, в нижней части которого странным курьезом природы болтается барсетка, где покоится дежурная пачка засаленных купюр самого разного достоинства. Этот мощный затылок, складками наплывающий на шею, мог бы вылепить Роден, одержимый идеей изваять гиганта, борющегося со змеем! Эти выпуклые надбровные дуги сделали бы честь любому гангстеру из голливудского фильма, а непробиваемая теменная кость, казалось, жаждала сразиться с бейсбольной битой, из схватки с которой она, безусловно, вышла бы победителем!

Короче, Толик принадлежал к той весьма распространенной породе людей, которая с десяток лет назад как-то внезапно и одновременно проявилась в нашей стране, будто ученые вывели ее из пробирки, высидели пробную партию в инкубаторе и тут же отпустили на волю, расти и размножаться, — это порода людей типа «мелкий хозяин жизни». Люди такого типа обычно становятся удачливыми предпринимателями средней руки, добровольными активистами подмосковных банд или прилежными партийными функционерами на нижней ступени.

При всем при том, если закрыть глаза на назидательный тон и патологическое самоупоение, Толик был милейшим человеком, с которым можно раз в год посидеть за кружкой пива, поболтать об автомобилях или даже съездить на рыбалку.

Кроме десяти классов средней школы, у него была попытка высшего образования в одном техническом заведении железнодорожной направленности. Эта попытка закончилась примерно ко второму курсу оглушительным вылетом из вуза из-за самозабвенного занятия коммерцией во время учебного процесса. С тех пор новоявленный бизнесмен твердо усвоил, что лучшие университеты — это сама жизнь, и не раз презрительно отзывался о дипломированных сосунках, которые в бизнесе лыка не вяжут, а воображают себе невесть что (камень в мой огород).

Он был разведен уже давно (застукал супругу, подобранную в одной из саун, со своим коллегой по бизнесу в той же самой сауне) и не торопился вновь связать себя узами брака. Ему и так было хорошо. В его ларьках работали скромные и не слишком, красивые и не очень продавщицы. Они все, как на подбор, были сравнительно молоденькие, относительно хорошенькие и, как по заказу, незамужние или разведенные, хотя встречались среди них даже особы с детьми.

Своим работницам Толик платил унизительно мало, но, несмотря на такую зарплату, женщины не спешили уходить от него на другое, более хлебное место. Я долго думал над этим феноменом, пока не понял всю его глубинную суть: недостающую сумму хозяин приплачивал им не в виде премий, не в виде товара, а в виде надежды. Надежды на то, что когда-нибудь он повергнет свое пылкое, но избирательное сердце к ногам одной из них. Причем каждая продавщица надеялась, что именно к ее ногам. Толик заботливо и тщательно поддерживал слабый огонек в сердце каждой женщины. За каждой из них он ухаживал, каждой делал копеечные подарки, спал с ними поочередно — и был несказанно счастлив такой своей участью, почитая себя счастливейшим из смертных.

Изредка ему попадалась какая-нибудь особенно прыткая особа, которая слишком близко подбиралась к его сердцу и его капиталам, мечтая тихой сапой прибрать к рукам вышеозначенные хозяйские ценности. Едва девица заявляла свои претензии, Толик безжалостно расставался с ней, тут же находя на место строптивицы другую, менее прыткую особу. И тут же, не откладывая дело в долгий ящик, принимался выращивать в сердце новой кандидатки химерические мечтания, абсолютно несбыточные и оттого, наверное, особенно сладкие.

Иногда, утомившись ждать исполнения светлых надежд, женщины срывались и устраивали между собой безобразные скандалы с публичными воплями, с выдиранием волос, с причитаниями и обращениями в высшие инстанции (то есть к самому хозяину) в поисках справедливости. Эти скандалы неизменно были предметом пересудов и насмешек самого Толика и его приятелей, в число которых против своей воли был зачислен и я как близкий родственник.

И вот, радушно расставив клешневатые руки, Толик поднялся с дивана и приветственно хлопнул меня по спине — так, что желудок неожиданно подпрыгнул, оказавшись значительно выше пределов, предназначенных человеческой анатомией, и чуть не вылетел через горло.

— А, привет, брателла! — радостно осклабился шурин и еще раз не без удовольствия проделал опасный опыт с моим желудком. — Как дела? Слыхал, чего мои девки опять учудили? Лилька, та, что из Хохляндии, поцапалась с Маринкой из Зарайска. Ну, помнишь, такая крашеная разведенка с золотыми зубами? Раскровенила ей всю морду и выбила золотой зуб. Теперь Маринка требует у нее денег на новый зуб, а Лилька, естественно, посылает ее по адресу.

— Очень познавательно, — устало произнес я, опускаясь на стул. Предстоял вечер утомительного межродственного общения.

— А вообще дела мои ничего, — не слыша, продолжал Толик, — хреновые, прямо скажем, дела. Все дорожает, а народ не больно-то покупать стремится. Только водка и выручает. Не будь ее — все, кранты! Летом дачники валом валят, на одних консервах оборот делаю, а зима — мертвое время, не сезон…

Я соболезнующе покачал головой, принимаясь за ужин. Толик сыто рыгнул (он уже поужинал и, скорее всего, не единожды) и продолжал:

— Но в целом все тип-топ… Даже вот расширяться хочу. Собираюсь строить новый винно-водочный магазин на станции. Чтобы все было как положено — стекло, кафель, белые наколки у продавщиц, форменные халатики, таблички на груди… Если сейчас взяться, к лету как раз успею. А там сезон начнется — отбою от клиентов не будет…

Иришка слушала любимого братца, прилежно подперев щеку кулачком. Кажется, ей было интересно. При словах «бизнес» и «клиенты» она сладко млела и щурила свои непостижимые светло-карие, в темную крапинку глаза. Толик восторженно разворачивал громадье винно-водочных планов, а в моем мозгу плавно и неторопливо текли спокойные мысли, свершая незаметный окружающим путь…

К весне Кеша еще немного отъестся, и наши комплекции сравняются. Закончим повторять среднюю школу… Надо заставить его выучить хотя бы «Я памятник себе воздвиг нерукотворный», а то недавно спрашивал, кто такой Пушкин, что за эстрадный певец такой… Теперь свое сакраментальное «эта» он стал употреблять гораздо реже, видно, сказывается облагораживающее воздействие школьной программы. Дела идут на лад… К весне примемся за курс «экономики» и «маркетинга», а там… Нет, то, что Кеша хотя бы умеет читать, — это уже безусловная удача! Вот был бы ужас, если бы мне пришлось учить его по складам, как первоклассника Пашку… Впрочем, наш Иннокентий Иванович не так глуп, как кажется на первый взгляд, проскальзывает в нем иногда живая мысль, меткое словцо… Кажется даже, слишком живая мысль и словцо слишком меткое…

К весне как раз все начнется, как раз самое время… Страховую компанию я уже подобрал. Правда, дорого, зато результат обещает быть железным. И потом, надо все провернуть быстро… Чтобы без хлопот, чтобы однажды — и на всю жизнь… Или, может, ну ее, страховую компанию? Поставить Кешу на мое место, пусть вкалывает на благо моей семьи? А иначе, зачем возиться с его учебой?.. Эх, скорей бы…

— …Скорей бы начать копать котлован, сам понимаешь, до весны совсем чуток осталось, — между тем талдычил Толик, ожидательно глядя на меня крошечными глазками, глубоко утопленными в пухлых поросеночных щеках. — Если стройматериалы взять сейчас, по нынешней цене, то гораздо дешевле выйдет, я уже все подсчитал.

— Вот как? — вежливо удивился я, заканчивая ужин.

— Ну? Так, значит, договорились? — вопросительно произнес шурин, сцепив прямо перед собой тугие колбаски пальцев, покрытые коричневым пухом.

— Насчет чего? — Я аккуратно приложил салфетку к губам.

— Ну, насчет бабок. Я занимаю у тебя десять штук… Не откажешь же ты родственнику? А я летом с барышей тебе все верну. С процентами.

Иришка в это время ликующе хлопала ресницами в восторге от нарисованных радужных перспектив.

— Десять штук чего? — не понял я.

— Баксов, чего же еще! — искренне удивился Толик моей непроходимой тупости.

Сглотнув комок застрявшей в горле слюны, я оторопело обвел глазами сладкую парочку, которая выжидательно взирала на меня, уверенная в благоприятном исходе дела. Потом неспешно отхлебнул чай и, поскольку он оказался слишком горячим, закашлялся, оттягивая время.

Итак, картина рисовалась не слишком радостная. Обожаемый родственник намеревался ополовинить мои честно накопленные годами беспорочной службы капиталы, чтобы воздвигнуть очередного торгового уродца, эдакий монумент торгово-рыночной демократии, предназначенный для ускоренного спаивания подмосковного пролетариата. Меня такая перспектива не радовала, хотя на судьбу пролетариата мне было, по большому счету, наплевать. Меня беспокоила моя собственная судьба, ее внезапно открывшиеся, все еще туманные и привлекательные перспективы…

— Да ты пойми, — втолковывал Толик, — меньше никак невозможно. Это мизер, если так посмотреть…

— Ну, смотря для кого мизер… — безвольно промямлил я вместо того, чтобы твердо произнести категорическое «нет».

— Сама коробка стоит не меньше тридцати тысяч, это по минимуму. Ну двадцать, туда-сюда, я как-нибудь наскребу, один братан со мной в долю войдет, да еще чуток у меня уже имеется, но без еще одной десятки никак не обойтись, пойми.

— Понимаю… — кисло сморщился я.

Тут вступила в дело тяжелая артиллерия.

— Дорогой, чего ты боишься? — возмутилась Иришка. — Ты же станешь долевым участником в бизнесе. Магазин откроется, станет популярным, увеличится оборот, пойдет прибыль, тогда ты, милый, может, тоже захочешь заняться таким выгодным делом…

— Торговлей водкой то есть, — уточнил я.

— А что плохого в торговле водкой? — набычился Толян. — Я вот торгую — и ничего. Я не быдло какое-нибудь с высшим образованием, которое от зарплаты до зарплаты живет и еще гундосит по поводу того, что его, очкастого профессора, государство плохо кормит. Я таких людишек терпеть не люблю, между прочим. Я их, между прочим, уважать не обязан…

Меня спас трубный рев, донесшийся из далеких и опасных джунглей детской комнаты. Это Пашка, очевидно, изгалялся над младшей сестренкой, применяя к любимому делу всю мощь своей семилетней, вполне развитой фантазии, которую питали такие шедевры иностранной кинематографии, как «Киллеры-убийцы», «Одинокий меч самурая» или «Пытки кровавого палача». Иришка бросилась вон для скорого и несправедливого разбирательства.

Я решил воспользоваться ее отсутствием, чтобы тактично отмести необоснованные финансовые притязания любимого родственника.

— Вот что, Анатолий, — начал, предлагая шурину переместить свои окорока поближе к камину. — Я благодарен тебе за роскошное коммерческое предложение…

— Молодец, брателла!

— Я понимаю его, но не принимаю… Дело в том, что ты неверно представляешь мое финансовое положение. У меня таких денег просто нет.

— Да брось ты, Ирка видела, сколько на твой кредитке.

«Вот дура!» — Я беззвучно скрипнул зубами, словно растирая песок.

— Да, это так, но она, наверное, не рассказала тебе всего. Очевидно, не захотела тревожить любимого брата… Дело в том, что в последнее время у меня развилось некоторое заболевание, скажем так, психического порядка, которое…

— Ага! — сочувственно хмыкнул Толян. — Знаю, знаю, Ирка говорила… Надо же, кто бы мог подумать, что ты сдвинешься! Бедолага…

— Спасибо за сочувствие! Ну так вот, из-за этого заболевания я иногда на время перестаю сознавать, кто я, что я и зачем, перестаю узнавать людей, делаю странные вещи, забываю важные события из своей жизни. Кстати, если заметишь какие-то нелепости в разговоре со мной, не удивляйся, скорее всего, это временное помрачение, скоро пройдет…

— Заметано!

— Как ты понимаешь, работа у меня ответственная…

— Ха, велика работа — бумагомарателем штаны протирать!

Я с ненавистью сцепил зубы и, отдышавшись, спокойно продолжал:

— Я подписываю финансово важные документы и вообще ответствен за выполнение ключевых задач компании… Боюсь, тебе нелегко меня понять, но на такой работе, как моя, нужно всегда быть собранным, находиться в твердом уме и здравой памяти, что при моей обострившейся болезни иногда затруднительно…

— Говорю же тебе, бросай свое штанопротирное место! Давай десять штук — и я беру тебя в дело. Для начала экспедитором поездишь, прочухаешь, что к чему, а там…

— Поэтому я был вынужден нанять человека, который смог бы иногда подменять меня в работе на время внезапного приступа. А это, к моему величайшему прискорбию, стоит дорого, очень дорого. Затраты велики и неизвестно, оправдаются ли они в конечном счете. Поэтому…

— А, это тот самый придурок? — спросил Толян с мерзейшей ухмылкой. — Знаю, Ирка рассказывала. Я бы ему даже грузчиком работать не доверил. Сразу ясно — лимита паршивая.

Я поморщился.

— В чем-то ты, возможно, прав… Но у меня нет иного выхода. Моя работа мне нравится. — (Как я ее ненавижу! Но еще больше я ненавижу этого самодовольного борова, рассевшегося передо мной.) — Потому я вынужден отклонить твое лестное и, несомненно, выгодное предложение. Прости, Анатолий, но сейчас я не могу занять тебе денег. Может быть, через полгодика, к лету… Я вылечусь и тогда…

— Но мне деньги нужны сейчас, — мрачно буркнул Толик, подымаясь. Толстые обрубки рук, с концов которых, точно надутые детские шарики, свисали красные кулаки, грозно сжались. — Ну ладно, шурин… Сочтемся, свои люди…

В его словах послышалась угроза. Но я не боялся угроз. Мальчишеский задор захватил меня властно и неотвратимо, в глубине души веселыми углекислыми шариками булькал и пузырился язвительный смех. Я беззвучно хохотал в полную мощь своих воображаемых легких. Как легко их всех провести! Они все — послушные куклы-марионетки в моих ловких пальцах. И Иришка, и Кеша, и Толик — все доверчиво заглядывают мне в рот, свято веря в придуманную до последнего симптома болезнь и в хитроумную комбинацию с дублером. А когда я освобожусь от них одним махом, одним изящно отточенным ударом — поймут ли они, что с ними было, оценят ли виртуозную игру умелого клавишника? Ох, вряд ли…

Между тем слонопотамский рев в детской постепенно затих.

— Ты уже уходишь? — послышался в холле озабоченный щебет Иришки, прощавшейся с братом. — Ну что он тебе сказал, Толик? Согласился конечно же!

— Хрена с два, — послышался могучий, абсолютно не стесняющийся своей исполинской могучести голос шурина. — Твой муженек, сестренка, окончательно свихнулся! Пора сдавать его в дурдом, советую тебе как родному человеку…

Я давился в кресле беззвучным смехом, держась за живот.

— …Отказаться от такого выгодного дела! Всего за десять штук ему предлагают партнерство, а он… Все-то, что от него требуется, — дать десять штук, а потом грести деньги лопатой… Придурок!

— Я с ним поговорю. Может быть…

— Да ладно, что с психа возьмешь… Пока, сестренка! Звони.

Быстрый клевок в щеку (родственный поцелуй) — и дверь разгневанно хлопает. Хлопок звучит как скупые аплодисменты разборчивых зрителей, предназначенные артисту, блестяще отыгравшему им самим придуманную пьесу.

Глава 16

— Что, братан, спиртного прикупить желаешь? Небось едешь с девчонками на дачу, решил бухлом затариться? Проходи, не стесняйся, набирай. Презервативы у меня тоже есть. С лимонным вкусом. Мой магазин только открылся, потому и цены держу ниже плинтуса. Можно сказать, себе в убыток торгую, только чтоб не разориться. Эй, Лилька, обслужи клиента! Маруся, почему пыль на полке? Что значит «не успела вытереть»? Она не успела — а мне штраф санинспекции плати?

Во народ, во народ!.. Ни черта работать не хочет! А ведь было время, сидели мои девки в холодном ларьке на станции, ни тебе туалета, ни тебе покушать. А теперь я им вон какие хоромы воздвиг — а все не довольны. Так и норовят на халяву проскочить, вкалывать поменьше. Нет, избаловался народ, работать окончательно не желает.

Взять хоть моих продавщиц. Кажись, работа чистая, непыльная, сиди себе за кассой да покупателю вежливо лицом свети. Контингент местный, профессора да артисты с окрестных дач, да бывшая интеллигенция — все у меня отовариваются. Слова грубого даже под наркозом не скажут. Так нет, эти финтифлюшки так и норовят нахамить. Право слово, хоть самому за прилавок становись!

А что делать? Уволишь этих — другие, точно такие же, придут. Я их породу бабскую наизусть знаю. Знаешь, сколько их через мои руки прошло? И не сосчитать! Я ведь, можно сказать, ветеран торгового фронта. Двенадцать лет этим делом занимаюсь!

Что рот открыл? Думаешь, как это я такой огроменный магазин забабахал? А ведь с малого начинал, со «сникерсов» да с сигарет. А теперь вон как развернулся! Магазин мой, он, считай, в округе самый крупный. Ассортимент у меня, цены опять же… Народ пошел, грех жаловаться!

Жилка во мне есть коммерческая, потому что чувствую я это дело во как! Знал ведь, что выгода будет, прямо нутро свербело, так хотелось магазин открыть. Еще сеструхе своей твердил: бизнес — это не в пример лучше, чем обыкновенному клерку штаны в конторе портить. И не в пример выгоднее. И главное, сам себе хозяин. Никто над душой не стоит. В шесть утра проснулся — что делать? Делать нечего. Ну, иду я в магазин, посмотреть, все ли в порядке. Да и ночью иногда подымусь глянуть, все ли благополучно. Ну и на дню раз двадцать забежишь по делу. Красота!

Вот шурин мой (это он, кстати, мне деньжат-то на строительство и подкинул), долдон эдакий, долго кочевряжился, не хотел в дело вступать. Сеструха еле уломала! Парень он ничего, но, надо сказать, с тараканами в голове. Он ведь у меня, родственник этот, на головку шибко ушибленный, с мозгой у него не все гладко. Вертится эта мозга вроде бы как положено, но только не в том направлении. Кажется, по науке должна она по часовой стрелке вертеться, а она все против норовит.

Как же я его уговорил? Да просто! Словами. Почти и рук-то не прикладывал. Я ж такой человек: сказано — сделано. Мне кого угодно уговорить — проблем нет.

Какие аргументы? Да простые аргументы! Русские.

Он, конечно, поначалу елозил, сопротивлялся, болезнью оправдывался. Но я к нему подход быстро нашел… Какой? Это уж, брателла, мой профессиональный секрет.

А ты что же, шурина моего знаешь? Откуда?.. Да ты что! Гляди, как тесен мир… Куда ни ткнись — везде на знакомого наткнешься. Или на бывшего знакомого.

Ну и как он тебе в последнее время? Что, давно не встречались?.. А я недавно только видел его. Ну, как тебе сказать, что с ним… Вроде говорит, что вылечился уже. Улыбается даже. А в остальном — все такой же. И тараканы есть, не без этого, а как же!

А после той истории… Ну, ты слыхал, конечно, когда его в овраге нашли… Ну, понятное дело, не его нашли, а другого, но это не важно… После этого он на поправку пошел. Денег мне занял — без писка. Веселый такой ходит, жизнерадостный, как пингвин.

Почему? Ну, известно почему. Потому что кончается на «у». Это ж, как дважды два, ясно. Вылечился человек — вот и радуется. Недавно даже со мной в баню пошел. Несколько лет все брезговал, кривился, как черт на распятие, а теперь пошел. Потому что вылечился.

Марусе, продавщице моей, очень уж понравился он в бане. Очень, говорит, мужчина интересный, во всех направлениях… А я ей так грозно: ни-ни, шурина моего не смей трогать! Он моей любимой сеструхе — муж, а не черт-те что. Так, конечно, шуры-муры затевать можно, но в ограниченных пределах. А на большее даже и не рассчитывай, говорю! Посягать на эту, как ее… короче, на святость брака я не позволю ни за какие коврижки! Впрочем, он и сам не больно-то за ней ухлестывал. Оно и понятно. Тараканы, знаешь, брат, дело такое серьезное. Никогда не знаешь, когда они в черепушке опять зашебуршатся.

Вот опять же, в сауне той… Накатило на него, понимаешь. Сидим в парилке, паримся. Девки от жара визжат, рыбками в бассейн плюхаются. Ну, пиво, «морской коктейль» — все как полагается. Рассупонился я, и что-то меня на сентиментальности потянуло.

— А помнишь, братан, — говорю, — как ты на своей свадьбе напился и по ошибке официантку за невесту принял?

— Нет, — говорит, — не помню абсолютно. А что?

Ладно, думаю, это нормально. Столько выпив, всяких мелочей не упомнишь.

— Ну, как же не помнишь, — продолжаю укоризненно, — Ирка моя тогда в слезы, говорит, разводиться пойду завтра же? Помнишь?

— Да? — удивляется. — Надо же, совершенно не помню! И что потом было?

— Как что потом? Потом она, дурында эдакая, рыдать стала, тушь у нее вся размазалась, фата в «селедку под шубой» залезла… Ну, а тебя холодной водой отливали, чтобы в чувство привести. Господи, когда ж это было… Сколько лет прошло?

— Да уж, немало.

— А точнее?

— Лучше пива налей… Знатное у тебя пиво, Толян… Вот однажды поехал я на гастроли в Чехию, так там пиво…

— Не, ты мне зубы не заговаривай, — пальчиком ему грожу строго. — В каком году это было? Отвечай!

— В девяносто третьем.

— Врешь, — хитро так щурюсь, — меня не проведешь! Брешешь ты, брателла, как сивый мерин. В девяносто первом это было, точно. Я тогда свой первый ларек открыл на станции. Аккурат перед вашей с Иркой свадьбой.

— Да? — удивляется как ни в чем не бывало. — А почему мне всегда казалось, что в девяносто третьем? Я в тот год в Чехии был, так там пиво…

— Налей, — обрываю его, — еще… В Чехии, придурок, ты был не в тот год, а в следующий… Вместе с Иркой. Она еще в положении была, помнишь? А ты помнишь, сволочь, что я вам на свадьбу подарил?

— Не-а, — и лыбится на меня, розовый, как младенец, — не помню. Абсолютно, брат, не помню, братан, извини, брателла…

Нормально, думаю. Называется приехали. Как официантку щупал — не помнит, но это со всяким бывает… Свадьбу не помнит — пусть. Там и вспоминать-то нечего, может. Но мой подарок не помнить — вот это да! А ведь я ему, шельмецу такому, сварочный аппарат подарил! У меня как раз лишний оставался, я им арматуру для своего первого ларька варил. Мне тогда он уже без надобности был, а ему пригодился бы, как новобрачному. А он вон как с моим подарком обошелся, даже не помнит!

— Ладно, — говорю, — брательник, без обид. Проехали… А потом Пашка у тебя родился. Помнишь? Это было… Это было… В каком году, помнишь?

— Не-а, — отвечает, — не помню.

И опять лыбится, сама невинность во взоре.

Отлично, думаю! Вон как они, тараканы-то, как разбушевались! Так, должно быть, ползают, так и шелестят. Это от жары, должно быть.

— Выпей еще пива, — говорю заботливо, — охладись, а то тебе вредно.

А ну как он от температуры окончательно сдвинется? Ох и влетит же мне от сеструхи!

— Ну ты хоть что-нибудь помнишь? — пытаю его озабоченно.

— Не-а, — говорит, — ничего не помню. Здесь помню — а здесь как будто нет, белый лист. Только мутнеется что-то. Розовое.

— Это от пива, — киваю, — а как меня зовут, помнишь?

— Нет, — отвечает и хмурится жалобно.

— А как тебя зовут, помнишь?

— Это помню.

— Ну тогда нормально, — с облегчением вздыхаю.

А тот лыбится… Так бы ему по сияющей морде и врезал, если б не родственник он мне был. Чтоб мозга у него за мозгу не смела бы заходить, чтоб на место окончательно встала. По часовой стрелке или как там положено. Чтоб тараканы его угомонились.

А девки слушают наш разговор, прыскают, смехом заливаются.

— Ох и шутник же у вас братец, Анатолий, — хохочут, — прямо Хазанов вылитый! Ему бы только в телевизоре выступать.

А тот и рад. Раздухарился так, что ему удержу нет, и понес, соколик, что ни попадя.

— В телевизоре я, — говорит, — бывал уже, и в театре…

— Стоп, — говорю, — твои байки мы уже слышали. Заканчиваем на этом, не то придется чумовоз вызывать и тебя в Ганнушкина везти.

Схватил я его в охапку, отвез до хаты и сдал с рук на руки сестрице, как товар по накладной. Сдал, принял, количество, ассортимент, сертификат качества…

— Ну, что он там тебе наболтал? — Ирка интересуется.

Пришлось рассказать все как было. А она, Иришка, ну его чихвостить: «Ах ты, такой-сякой, немытый-немазаный! Говорила, не пей!»

А тот только лыбится и пузыри, как младенец, от счастья пускает. И лепечет что-то невнятное.

— Притворство, — говорит, — ты придумано лукавым, чтоб женщины толпой шли в западню: ведь так легко на воске ваших душ красивой лжи запечатлеть свой образ. Да, вы слабы. Но ваша ли вина, что женщина такой сотворена?.. Она сварлива так, для виду только, на деле же голубки незлобивей, не вспыльчива совсем, ясна как утро, терпением Гризельду превзойдет, а чистотой Лукреции подобна… — И целует ей ручку.

У меня аж слезу вышибло от такой чувствительной сцены. Даже внутри что-то колыхнулось. Вспомнилось чего-то, как Лилька в прошлом году хотела от меня родить, но я ей запретил. А потом и прочие сентиментальные мысли полезли в башку…

Расчувствовался, одним словом. И даже шурину простил, что он про мой свадебный подарок запамятовал. Ладно, все же больной человек… И сеструха моя на него прямо не надышится. Ну чисто голубята!

Все бы ничего у них. Большего и не надо, кабы не эти треклятые тараканы. Такого хорошего парня с катушек сбивают!

Насчет этого типа, который на него работал? Нет, ничего не знаю. Слышал, конечно, даже один раз встречались — и только.

Только и могу сказать про него, что он человек деловой, я эту породу сразу вижу. Не то, что мой шурин-пентюх. Мы даже одно время собирались с ним какао-бобами на паях торговать.

Интересуешься, где он теперь?.. Да откуда мне знать! Нету. Сгинул. Испарился. Не то в воду канул, не то под землю провалился.

А в овраге он ли был или кто заместо него там улегся, этого мне знать не дано. Меня там поблизости даже не стояло. Милиция, конечно, мной уже интересовалась по обязанности, но алиби у меня железобетонное. Вон и Маринка засвидетельствовала, что тогда мы с ней… Гм-м… Ну, понятное дело… То есть вместе были.

Или, может, не Маринка, а Лилька? Не важно. Главное — дело.

Дверь отворил Кеша. В прихожей было темно, и я поначалу не заметил в облике своего питомца ничего необычного. По недовольному его бурчанию стало ясно, что настроение сегодня у него паршивое и настроен он антагонистически. Причина Кешиного неудовольствия выяснилась, как только мы вышли на свет. Под глазом, наплывая одной стороной на висок, а другой упираясь в разбухшую переносицу, фиолетовел огромный фингал.

— Кто тебя так? — ахнул я в ужасе. На моих глазах шли прахом все непосильные старания последних нескольких месяцев! Кешина внешность была варварски испорчена.

— Валюха, — буркнул Кеша, скрываясь в своей комнате, — звездарахнула со всей дури, безмозглая остолопка…

При этих словах с кухни белой павой самолично выплыла авторша рукотворного чуда.

— И еще раз звездарахну! — грозно пообещала она, уперев кулаки в наливные бока. — Только попробуй еще раз эту шалаву в дом притащить.

— Да никого я не тащил, — огрызнулся Кеша и объяснил мне обидчиво: — Какая-то психичка ворвалась среди бела дня, может, квартиру спутала, а эта дурында мне со всего маху ка-ак…

— И когда это ты, Кешенька, все успеваешь? — съехидничала Валюшка. — И книжки учить, и романы на стороне крутить? Вот скажу про тебя мужу своему, он тебя вообще навсегда зарежет…

— Вот что, красавица… Иди-ка ты отсюда, — проговорил я, властно выпроваживая соседку за полный локоть, — к мужу!

Валюха надменно фыркнула и удалилась с гордо поднятой головой. Ей на смену из полутьмы коридора выступил деньголюбивый Мишка-переросток.

— А ваш братец сегодня по матушке три раза выражались, — подобострастно вымолвил он, обращаясь ко мне. — Вот, у меня все записано, смотрите. Первый раз, когда эта девка на него с поцелуями накинулась, потом два раза, когда Валька его бить начала…

— Вот сволочь! — беззлобно проговорил Кеша, любуясь в зеркале своим багрово-фиолетовым чудом. — Из таких вот и вырастают… Павлики Морозовы!

Я выскреб из кармана всю мелочь, какая была, и выпроводил корыстного подростка. Мне все это очень сильно не нравилось. Я вложил в Кешину физиономию несколько тысяч потом и кровью заработанных рублей, и мне было неприятно, когда всякие знойные женщины пытались пустить насмарку мою кропотливую работу.

Выяснилось следующее. Кеша, как прилежный ученик, корпел днем над домашним заданием, когда у него внезапно закончились сигареты. Тогда он решил сгонять в соседний магазин за пачкой «Явы». Накинул на плечи куртку и помчался, стараясь не тратить драгоценное время на всякие хозяйственные мелочи, ибо его ожидало святое таинство учебного процесса.

Расплачиваясь в магазине, он мельком увидел хорошенькую, со вкусом одетую девушку. При виде него юная особа застыла с восхищенно приоткрытым ртом, удивленно хлопая глазами. Казалось, будто она повстречалась не то с самим Филиппом Киркоровым, не то с его папой.

«Я сразу понял, что она в меня втрескалась, — самодовольно поведал Кеша. — От меня всегда женщины с ума сходили, особенно девушки».

Но, заметив сей отрадный факт, Кеша вовсе не стал форсировать отношения и просить у девицы номер телефона. Он только подмигнул ей, как бы пытаясь ободрить безнадежно втюрившуюся бедняжку, и отправился восвояси.

Возвращаясь домой, он заметил боковым зрением, что девушка следует за ним. «Наверное, ей по пути», — подумал Кеша и, бодро насвистывая, несколько раз оглянулся на хорошенькую незнакомку. Та не отставала.

Войдя в подъезд, Кеша бросил прощальный, полный любовной тоски взгляд на юную красотку. Но барышня застыла в нерешительности, не смея далее следовать за предметом своего обожания.

Кеша вернулся домой и уже успел выкурить сигарету на кухне, когда раздался звонок в дверь. Его словно кто-то толкнул в грудь — из головы не шла прекрасная незнакомка.

Увидев на пороге предмет своих мечтаний, он только и промолвил с улыбкой «А, это ты?», как девушка, даже не дожидаясь формального приглашения, ураганом ворвалась в дом и, задыхаясь от волнения, прошептала нежным, как шепот лесного колокольчика, голосом: «Что ты здесь делаешь?»

«Живу», — ответил Кеша недоуменно и увел незнакомку в комнату. Там, решив, что барышня сходит с ума от плотского вожделения, он принялся снимать с нее верхнюю одежду, имея в виду самые благородные намерения — попить чайку или водочки, смотря по темпераменту гостьи. Но, увлекшись романтическими предожиданиями, он совсем упустил из виду тот факт, что с минуты на минуту должна была вернуться со своей торговой работы Валюшка, придерживавшаяся в любовных отношениях старозаветных моногамных принципов, совершенно неактуальных в наше время, когда на свете в изобилии прозябают вот такие хорошенькие особы, обделенные мужской лаской.

Итак, Кеша разоблачал (в смысле облачения, а не разоблачения) незнакомку, а та между тем стрекотала что-то непонятное, что-то вроде того, что как странно, что они встретились в таком странном месте и что он, Кеша, себя очень странно ведет, но она вообще-то понимает его странности и снисходит к ним, но эта странная квартира весьма странна.

Однажды она упомянула какого-то безвестного Сашу, потом принялась называть своего визави Иннокентием Ивановичем («Страна знает своих героев!» — самодовольно комментировал этот факт рассказчик), потом пообещала быть его до гроба, потом сделала попытку расплакаться и даже уткнулась уже мокрым лицом в разгоряченную интересным приключением Кешину грудь, как в комнату (предварительно не постучавшись!) ворвалась грубая и нервная Валюха. Увидев трогательную картину братской любви и сестринской нежности, она немедленно устроила скандал с мордобоем.

Валька обругала девушку вертихвосткой и еще того хлеще, погрозила кулаком, а потом стала обзывать Кешу «коблом несчастным» и развязала совершенно неприличную потасовку, которая и закончилась трагическим повреждением Кешиной внешности.

Опешив от торгового напора бойкой Валюшки, незнакомка жалобно пискнула что-то и убежала, схватив пальто в охапку. На прощанье она крикнула Кеше: «Встретимся на работе!» И была плутовка такова.

Вот вкратце вся цепь трагических событий, приведших моего воспитанника в угнетенное состояние духа.

Последняя фраза странной гостьи полностью объяснила мне суть дела. Подтвердила эту суть еще и перчатка, забытая полоумной девицей на стуле.

— А пахнет-то как, — с тоской проговорил Кеша, втягивая воздух. — Духами дорогими.

— «Кензо», — подтвердил я мрачно. — Подарено Восьмого марта прошлого года в знак вечной признательности.

Бедная Алина! Наверное, у нее голова идет кругом от этой истории и моего дикого поведения в ней…

— Она увидела тебя в магазине и подумала, что это я. Сразу подходить не стала, потому что не знала, с женой я или один, да еще тел ей дурацки подмигнул, что вообще сбило девушку с толку. Очевидно, она решила, что ты подаешь ей тайные знаки. Вот она и пошла за тобой. И так далеко зашла, что в конце концов напоролась на Валентину.

Кеша осторожно потрогал свой синяк и лишь протяжно вздохнул, будто вспоминая о чем-то хорошем и навсегда ушедшем.

— Она по тебе сохнет? — спросил он прямо.

— Не то чтобы. — Я неопределенно дернул плечом. — Никак не могу ей втолковать, что служебные романы должны заканчиваться вместе со службой, в шесть вечера.

— Хорошая девушка, — вздохнул Кеша. — Она мне нравится. Я бы женился на ней.

— Кажется, ты на Валентине хотел жениться?

Кеша опять осторожно тронул налившуюся кровью скулу и неохотно заметил:

— С ней у меня было-то всего… Полраза. Только ухаживал, а она… Вообразила себе невесть чего! И вообще она к моему духовному уровню теперь не подходит.

Одновременно с последними словами раздался грохот атлетического кулака, барабанившего в запертую дверь. Деревянное полотнище жалобно выгнулось под мощным напором.

— Я щас тебе покажу «полраза», — негодовала Валюшка. — А кто меня подговаривал мужа бросить, моего милого Нисхата Желтыбаевича, этого святого человека с отдельной комнатой в хорошем районе? Кто мне платья блестящие дарил, кто называл меня сдобной булочкой?

— Батоном хлеба, скорее. Буханкой! — грубо огрызнулся Кеша, находясь под спасительным прикрытием двери.

— Ну, Кешка! — злобно зашипела Валюшка в замочную скважину. — Припомню это я тебе, ой как припомню… Поскачешь ты у меня белым козликом по белу светушку. Сживу я тебя из нашей квартиры, как есть сживу, и братец твой тебе не поможет. Участковому все про тебя расскажу, поведаю про все аферы ваши с бумагами и компьютерами, он тебя в тюрьму посадит и вышлет к черту на кулички, куда Макар телят не гонял, в твой Сыктывкар! Вот! Съел?

По коридору загремели удаляющиеся шаги.

Кеша сжался под моим вопросительным взглядом.

— Что она знает?

— Да ничего она не знает, — дрожащим от испуга голосом начал оправдываться он. — Грозится только. Про бумаги проговорился спьяну, вот она и…

— Нарушение пункта седьмого договора. А заодно и пятого, — грозно напомнил я.

— Так это когда еще было! Я ведь теперь понимаю все. Я ж изменился. Не пью, по матушке не выражаюсь и вообще вырос как личность.

Я мрачно усмехнулся и положил на стол ноутбук.

— Ладно, личность… С Алиной я как-нибудь сам разберусь, а ты, если еще будешь крутить шашни… Докрутишься!

Кеша горячо закивал, преданно ловя мой строгий взгляд.

— Давай-ка лучше посмотрим, как ты усвоил программу. Задание следующее. Ты должен просмотреть состояние счета в банке «Банк-инвест», пользуясь таблицей кодов, и провести сумму через систему киберплат. Начали…

— Слышь, чувак, чё тебе надо? Чё ты здесь ходишь, топчешься, разнюхиваешь? Ты чё, из ментовки, что ли? Выясняешь, кто прописан, а кто нет? Так вот, прописанная я здесь законно. Временная регистрация у меня по месту жительства у мужа моего, Нисхата Нигматуллина. Видел небось, косоглазенький такой туточки бегает? Во-во, это мужик мой. Бывший. Потому как я свободная женщина и развожусь с ним, когда захочу.

А ты чего тут шляешься? Землю роешь? Думаешь, не слыхала, как ты старуху Митрофановну пытал, про Кешеньку моего все выспрашивал? Про родимого моего, сокола яснокрылого… Или ясноглазого? Как правильно, не в курсе? Ох, пропал мой соколик, сгинул на чужбинушке, в дальней сторонушке… Оставил меня, любовь свою верную, жену свою истинную. На кого он меня покинул…

Может, на тебя, а? Шучу я, шучу…

Сволочь он, этот Кешка, оказался. То все подкатывал ко мне с речами ласковыми, все шептал: Валентина, красота ваша необыкновенная, не встречал я на земле пригожести такой, в музеях ее нужно выставлять для любования трудящихся. Платье подарил. Дорогое, между прочим. Блестючее все, аж огнем играет на свету. Сама выбирала! В магазине выбирала, как артистка, а не на рынке у метро. Пойдем, говорит, Валентина, оденем твою красоту в неземные одежды. И пошли мы…

Эй, Кешка, Кешка, дрянь голопузая! Ну мужик был, ну мужик!.. А плел как! Турусы на колесах строил — закачаешься. Я, говорил, Валя, хоть и сидел в местах отдаленных, но душу свою нежную сберег на крайний случай. Я говорит, служу моему братцу, как обязан по трудовому договору и в силу родственной любви, но притом душу свою бессмертную продавать не намерен. Я, говорит, может, артист внутри и натура возвышенная, нездешних мест обитатель. Мне, говорил, птице высокого полета, простор нужен. И в тот простор я тебя, Валя, навсегда хочу забрать в качестве своей прекрасной дамы. Очень уж ты, говорил, красивая и на доброту отзывчивая.

Это, значит, намекал он мне на наши возвышенные перспективы.

А я так думаю, это братец его с панталыку сбил. Понимаешь, братец тут у него родный неподалеку обретался, все ему, Кешке, прожекты небывалые разрисовывал, красок не жалел. Мол, будет Кешка жить в своем дому, одеваться как буржуй, на машине ездить, если его станет слушаться. Ну Кешка, дурной, и слушался, рот открывши.

А братец его тот еще типчик. Я таких, с гнилым нутром, сразу различаю, у меня издавна нюх на них! Он Кешку моего по всяким учителям таскал, книжки заставлял изучать. А на меня все косился зло и братца все обрабатывал, чтобы, значит, тот мной заниматься бросил, а все свои освободившиеся силы кинул на изучение предметов жизни.

Но и Кешка тоже не лыком был шит. Ну, как братец за порог, я сразу шасть к нему. И обнимаемся мы, милуемся, пока тошно не станет.

Ну, конечно, меж нами тоже не все гладко было. Пару раз муж мой законный меня из его объятиев выволакивал, домой возвращал. А потом я еще с Коляном повздорила из-за него. Ну ты Коляна видел, сосед мой, на стройке работает. Сын у него еще такой, Мишка, прыщавый весь, как кукушечье яичко. Вспомнил? Ну вот… Сынок его тоже на меня, конечно, заглядывался, но я с ним быстро свои дела закончила. Молод больно. Никакого интересу нет, одни сопли. Скучно!

Так вот, этот братец Кешкин… Все будто бы хотел его в люди вывести. Это так у них называется! Таскал его заместо себя на всякие совещания. Я хотела и с ним тоже, с Сашкой этим, контакт установить, но только он в мою сторону даже и смотреть не пожелал. Весь в свою цель устремленный был, как одно пчелиное жало.

Я Кешке говорю: дурной, чего ты лезешь? Чего не хватает тебе? Живешь себе — живи. Кормят тебя, поят — и ладно. Не лезь высоко, оттуда если падать — можно больно удариться. А Кешка мне на это опять долдонит: мол, хочу, Валентина, тебя тоже с собою вознести. Хочу, чтобы ты жила, как королева, вместе со мной в отдельном помещении, одевалась в шикарные платья и красотой своей далеко прославилась. А мы бы с тобой зажили бы как кум королю и горя б не знали.

И ведь права я оказалась! Ой как права, мамочки! Так права, что хоть вешайся. Сманил этот Сашка моего Кешеньку, да и довел его до доски гробовой, до сырости могильной. Отнял у меня моего соколика-а-а… А-а-а…

Откуда знаю? А как же мне не знать! Это ж просто, как дважды два. Ну, ты сам рассуди, если б с Кешенькой все ладно было, разве ж он меня оставил бы в безвестности, в тоске сердечной? Ни за что! Хоть тайком, хоть тишком, но дал бы мне весточку, чтобы, значит, не тревожилась я, чтоб сердце свое понапрасну не надрывала. Потому как у нас ведь не просто шуры-муры были обыкновенные, из тех, что по пять раз на дню случаются, у нас ведь высокое чувство!..

А от Кешеньки моего ни весточки нет, ни знака. Сгинул он, стало быть, в тоске и печали. Лежит сейчас, миленок мой, на дне могилы, в тесной сырости гробовой, сложил свои белы рученьки на груди, глазки свои светлые закры-ы-ыл…

Ты думаешь, иначе оставила бы я его в спокойности жить? Ни за что! Я и телефон братца его тихонько разузнала. Когда Кешенька пропал, звонила ему с намеками. Припугнула малость, чтоб не сильно рыпался. Мол, или колись, мужик, или я в милицию пойду. Да только мы с ним в сумме не сошлись. Посчитал он, что слишком много я затребовала. А мне ведь что, разве много надо? Только чтобы было чем одеться, укрыться да еды малую толику, чтобы с голодухи ножки не протянуть.

Жаднючий у Кешки братец оказался, ужас! За память своего единокровного родственника не захотел ни копейки отвалить!

«Ошибаетесь, Валентина», — только и прошипел по телефону.

Жена его, фифа курносая… Та еще штучка! Я ей талдычу про все, как есть, а она мне с таким апломбом, мол, если будете еще моего супруга шантажировать, мы обратимся в органы. Ишь, напугала ежа голой задницей! Я, может, сама скоро в органы обращусь. Я на них управу найду, я их выведу на чистую воду! Пойду и расскажу все как было. Мол, уморили братца ни за что ни про что, а меня, его вдову безутешную, жену законную, материального вспомоществования лишают, буржуи недорезанные…

Ну, про законную жену это я немного загнула. Конечно, первым делом я паспорт-то у Кешки проверила. И правда, штампа брачного там действительно не наблюдалось, но это еще ничего не значит. О таких вообще говорят — на семи углах женат. А насчет Сыктывкара — точно наврал. Штампик о прописке у него был московский, между прочим. Только фальшивый штампик тот оказался. Я адрес выписала аккуратно, пошла по нему, а там другие люди живут — общежитие! А вот насчет того, сидел он или нет, — не могу сказать убедительно, сама точно не знаю. Татуировку на плече, птичку с когтями, он свел по требованию братца своего, а насчет остального — тоже трудно проверить.

Но ежели так рассудить… Если бы он не сидел, стал бы его братец дурной тайком с ним валандаться? Думаю, что нет. Взял бы себе в дело, обучил всему, вывел в люди, как обещался. А чего, иначе говоря, было скрытничать? Не понимаю я.

И вообще, много в этой истории темного наблюдается. Через пару месяцев посмотрела я однажды — краснокожая паспортина из пиджака выглядывает. Цоп ее. Гляжу, а там уже новая карточка наклеена, где Кешка поперек себя шире. И регистрация уже совсем другая, и место рождения иное обозначено — город Сыктывкар. Чудеса, думаю, да и только. Вот чего они со своим братцем отчебучивают! Документы фальшивые клеют!

Зазноба у Кешки определенно имелась помимо меня. Какая-нито бабенция, чувствую, мозгу ему закрутила как надо. Как я из дому — он шасть к телефону и журчит себе, как канарейка. Тоненько так: фьють-фьють, курлы-курлы. Кешка, говорю, сатаноид такой, чего журчишь? Это я, говорит, с Сашкой разговариваю. А зенки у него блу-удливые при этом, как у мартовского кошака. Я так думаю, имелись у него шуры-муры с той финтифлюшкой, что к нему прибегала на шею вешаться. А иначе с кем ему журчать, кроме меня?

В трудную годину припомнила я все эти сообразные случаю происшествия и подкараулила Кешкиного братца на улице. Подошла к нему, вроде бы случайно мимо пробегала, и говорю:

— Известны вы мне, Александр Батькович, как облупленный! И все ваши делишки пакостные наизусть знаю!

А он вроде сначала как обрадовавшись: «Валентина, это ты?» — но потом опомнился, сник. И морду стал на сторону воротить, точно под нос ему кусок тухлятины сунули.

— О чем вы, — говорит, — мадам?

Кешка тоже меня «мадамой» звал, когда сильно серчал.

— Изрядно вы моего Кешеньку оприходовали, — намекаю я. — Не больно-то вы братца своего возлюбили, распрощались с ним не по-хорошему.

А он мне с таким, значит, змеючим шипением:

— Иннокентий Иваныч сам себе хозяин. Если уж не желает он с вами отношения поддерживать — извиняйте.

— Мне, — отвечаю с намеком, — ваши мерзости доподлинно известны. Я, — говорю, — не постесняюсь, если что, и в милицию забежать, тем более у меня там одна знакомая уборщицей работает. Все там про вас расскажу. И как вы его бумаги странного содержания заставляли подписывать, и как внешность его на свой манер переоборудовали, и как голову ученьем забивали. Это ведь от вас он таких слов поднахватался, что даже стал женщину оскорблять. Профурсетка ты, говорил, амбивалентная. Но, правда, только когда выпьет. А на трезвую голову — редко.

Тогда понял этот ферт ушастый, что не на таковскую напал, чтобы финтили крутить, и отвечает елейно:

— Ах, Валечка, я же вас распрекрасно знаю. Вы же у нас выдающихся душевных качеств женщина, и коня на скаку, и в горящую избу, и так далее… И в милицию вы не пойдете. Да и не станут вас там слушать! Там бандитов ловить не успевают, некогда им за Кешкой гоняться.

А откуда, спрашивается, он меня знает досконально, если мы за все время нашего шапочного знакомства едва ли десятком слов обменялись? Очень странно, думаю.

— Вы же, Валюша, — говорит он между тем с омерзительной улыбочкой, — вам ведь на самом деле не денег нужно, а мести. Обидно вам, значит, что он вас покинул, даже не мяукнув, и отбыл в свой Сыктывкар к семье и детишкам на содержание.

Еще страннее, думаю. Откуда он так хорошо мою всю психологию изучил, когда я сама в ней еще плохо разбираюсь? Откуда он мысли мои потаенные вызнал? По телепатии, что ли? Или подслушал, может, когда я сама с собой на кухне у плиты беседовала? Или когда в душе мылась? Не иначе как в душе, решила я. Небось в щелочку из туалета подсматривал, гаденыш, и все мои рассуждения вызнал до последней мыслишки.

И опять же странно, чего это Кешу в Сыктывкар потянуло? И откуда у него там жена с детишками образовались, если в паспорте (и в том, и в другом) соответствующие страницы чистыми были, как только что вымытый пол. Иначе разве я бы с ним связалась? Только что разве по горячности своей к любви. Ох, отчаянная я ведь баба на это дело…

Чувствуешь, красавчик, а? То-то же… Меня ведь хлебом не корми, дай только возвышенных чувств и страстных томлений. А с моим Нисхатом Желгыбаевичем какая может быть любовь? Только картошка с селедкой, да и то не каждый день…

А ты что же, милый кавалер, Кешеньку моего найти хочешь?

А зачем он тебе?.. Да-а-а?..

Может, зайдешь в комнату чаю выпить или чего покрепче? Ах, да что же это мы все на пороге толчемся, как чужие люди?

Ой, а глазки-то у тебя какие зелененькие… Прямо как у моего Кешки. Очень я обожаю такие глазки у возвышенных мужчин…

Уже уходишь? Ну ты заходи, не забывай… Я гостям завсегда рада. Муж? Его все равно целыми днями дома нет. И ночами тоже. И вообще я женщина свободных взглядов на любовь.

Да бес с ним, с этим паршивцем Кешкой… Захочу, сто таких заведу, стоит только свистнуть. Захочу — тебя окручу, моргнуть не успеешь.

Ой, что ж ты так быстро уходишь? Испугался, что ли?

Ха-ха-ха-ха! Испугался… Вот дурашка!

Глава 17

Проторить дорожку на просторы цивилизованного Запада оказалось не слишком сложно. В Интернете я отыскал рекламу нескольких надежных банков, твердо охраняющих тайну незаконно нажитых денег. Это были крупные банковские центры, такие, как Швейцария, Люксембург, Лихтенштейн, Австрия, Андорра, Джерси, Гернси, Гибралтар и остров Мэн.

Кипр в качестве конечного пункта денежной цепочки мы с Галиной Валерьевной отвергли после некоторых раздумий. Умнейшие люди не советовали держать крупные суммы в банках Кипра. Слишком уж это было рискованно. Но в то же время этот теплый остров был неоценим в качестве перевалочной базы для больших и не очень чистых капиталов.

Далее я написал письма в несколько авторитетных, однако не слишком знаменитых банков с просьбой выслать условия открытия счета на секретарский анонимный адрес (пришлось заплатить триста долларов за сохранение тайны!). Больше жизни следовало позаботиться о конфиденциальности переписки — в последнее время ходили стойкие слухи, что по требованию налоговой полиции почтовая служба не брезгует вскрывать конверты, если на них стоит адрес известного офшорного центра.

Почему были выбраны не слишком известные банки? Часто бывает, что старый респектабельный банк выкупается мошенниками, и тогда сохранность ваших средств уже никто не сможет гарантировать. Порой правительство страны может прибрать к рукам лакомый банк — тогда плакали ваши денежки! О какой тайне может идти речь, когда имеешь дело с алчными политиканами?..

Все письма на Запад я подписал как Джон Донн. Они были отпечатаны на компьютере, поскольку клерки, как правило, игнорируют корреспонденцию, написанную от руки. И потом, почерк — это улика, это ниточка, ведущая ко мне. А я очень старательно обрывал любые идущие ко мне ниточки…

Вскоре по почте прислали бланки заявлений на открытие счета. Толстопузые банкиры мечтали видеть уважаемого господина Джона Донна в числе своих клиентов! Все клялись и божились, обещая сохранить тайну вклада. Но, правда, при этом некоторые отчего-то желали знать, женат ли я, сколько детей имею и какая кличка у моего домашнего животного. С такими любопытными я распрощался безоговорочно. Какая может быть секретность при таком неуемном любопытстве?

Наконец банк был избран, и я, обрадованно потирая руки, отослал заполненный бланк заявления на открытие вклада.

Однако радоваться было рано. Бдительные банкиры заподозрили во мне представителя ужасной русской мафии, которая только и мечтает дискредитировать их честное имя своими грязными махинациями, и потому потребовали весомых рекомендаций.

Я нашел самый маленький, самый дохленьких банчишко в Москве, который, того и гляди, грозил развалиться, поджимаемый акулистыми конкурентами, открыл там счет, куда положил тысячу долларов сроком на три месяца. Менеджер при этом расцвел, как майская роза, и безропотно выдал мне справку на английском языке следующего содержания: «Уважаемый господин Рыбасов является нашим клиентом в течение периода с 1980-го по 2002 год, и мы его вам рекомендуем». Подпись, красивая печать, дата.

Итак, счет за границей открыт. Это был первый шаг к будущей финансовой независимости и к будущему успеху.

Я искренне благодарен Галине Валерьевне за то, что она помогла мне совершить этот шаг. Святая женщина! Право слово, святая!

— Что это? — Иришка молниеносно выхватила из моего раскрытого портфеля кипу бланков, украшенных витиеватыми геральдическими знаками.

— Это важные бумаги, — строго заметил я, — положи, пожалуйста, на место.

— «Интернешнл коммерсиал банк», Лимассол, Файненшиал-стрит… А что такое «Twin account»?

— Ничего страшного, — только и нашелся ответить я.

Совершенно не собирался посвящать жену в свои планы, но она обостренным женским чутьем, как всегда, пронюхала о них раньше, чем я сумел упрятать концы в воду. Ну, ничего страшного, все равно не сообразит, что к чему. Это же не статья в журнале «Как привязать к себе возлюбленного на веки вечные», это сложнее.

— Так-с, «twin» — это «двойной», — начала рассуждать вслух Иришка, — a «twin account», стало быть, двойной… Что? Счет? Да?

— Нет, не счет. Так просто, бумаги по работе. — В глаза ей я старался не смотреть.

— Ваша контора работает с Кипром? С каких это пор?

— С недавних. Слушай, положи бумаги на место! — наконец рявкнул я. — И вообще, слышала про три «К» — «киндер, кюхе, кирхен»? Я ведь не спрашиваю, как ты варишь борщ…

— А я расскажу, если спросишь! — Нижняя губа жалобно задрожала, в глазах набухли выпуклые слезы, готовые вот-вот пролиться затяжным дождем.

— Нет, спасибо. Пусть это останется твоим профессиональным секретом.

Я уже стоял в дверях в обнимку с портфелем, когда услышал первый требовательный всхлип. Ну, началось…

Список претензий ко мне, накопленных за последнее время, был угрожающе длинен. В менее гуманных государствах за некоторые из них провинившегося ожидала бы смертная казнь.

— Ты такой грубый, такой невнимательный… Ты все время на работе, а я целыми днями дома одна, с детьми. Ты говоришь, что работаешь, а когда я звоню вечером — в кабинете тебя нет. И потом твоя секретарша, она так со мной разговаривает… Скажи честно, у тебя кто-то есть?

— Никого у меня нет! Вот глупости! — сердито фыркнул я. — Я же тебе объяснял, что у меня море дел. На меня взвалили контроль за счетами… — Я скосил глаза на бланк. — На Кипре. И потом этот Кеша, он отнимает уйму времени…

Иришка разрыдалась в полный голос, совершенно не боясь разбудить детей.

— Ну вот, еще какого-то Кешу себе придумал… — завывая, как ветер зимой, врывающийся в щели ставен, прорыдала она. — Может быть, это вовсе никакой не Кеша, а какая-нибудь Стеша…

— Послушай, — сдержанно-яростно предложил я, — давай перенесем выяснение отношений на более удобное время. Я опаздываю.

— А-а-а, опа-аздываешь… Значит, у тебя действительно кто-то есть! А что за женский голос, который вчера требовал тебя к телефону? Опять это твой придуманный Кеша? — неожиданно спокойно и рассудительно спросила Иришка. — Что-то я перестаю верить в его существование.

— Кеша — это Кеша, — разозлился я, глядя на часы. Все, окончательно опоздал. — Но если ты так горишь желанием познакомиться с ним, изволь, я устрою.

— Когда? — встрепенулась Иришка.

— Когда хочешь. Да хоть сегодня вечером.

Мир был восстановлен. Мысли жены завертелись в практической плоскости.

— Тогда приготовлю сегодня лобио. Ты не знаешь, ему понравится лобио?

— Не знаю, — прокричал я, уже убегая.

— Обязательно понравится, — задумчиво проговорила Иришка сама себе.

Странная уверенность!

В приемной детективного агентства «Острый глаз», темной неуютной комнатке, в которой незримо витал дух опасности и чудовищных тайн, было накурено хоть топор вешай. Моложавый юноша лет сорока, носивший на себе несмываемое клеймо милицейского прошлого, вопросительно уставился на меня из-под толстых роговых очков, одно стекло которых изящно треснуло. Цветастый галстук разгульного фасона, красовавшийся поверх рубашки с отчетливыми пятнами не то крови, не то кетчупа, неутомимо душил юношу своей шелковой петлей, отчего его владелец изредка хватался обеими руками за горло, как будто мечтал добровольно уйти из жизни.

— Чем могу помочь? — Американская улыбка в шестьдесят четыре зуба была побеждена удушающим действием галстука и постепенно сошла на нет.

— Я записан на прием. К какому-то Арсеньеву.

— Не к какому-то, а к самому Пал Григоричу… Это наш специалист по розыску, — кивнул мученик галстука. — Если бы вы знали, сколько людей удалось ему отыскать…

— Мне много не надо, — усмехнулся я, — мне и одного хватит.

— Одну минуту! — Страстотерпец от галстука вновь схватился за горло и выбежал из холла с такой решимостью, будто не желал возвращаться более обратно.

Вместо него вскоре появился угрюмый тип, голову которого венчала блюдцеобразная лысина, изящно декорированная по краям грязноватым венчиком пепельных волос.

— Очень приятно, рад, что вы обратились именно к нам, — буркнул он мрачно. Его тон составлял разительный контраст с радушным смыслом его слов. — Я Пал Григорич, — добавил он, ожидающе глядя на меня, точно предвкушал бурные аплодисменты, овации, крики «бис» и «браво». Но не дождавшись, плюхнулся в продавленное кресло, некогда сиявшее кожзаменительными боками, а теперь тусклое и потертое, и брюзгливо произнес: — Вот вы сказали по телефону, что вам нужно найти родственника в Сыктывкаре. Возможно, придется командировать сотрудника для проведения оперативных мероприятий на месте. Вы готовы оплатить дорогу и суточные?

— Если бы командировка была в Сочи или в Крым, я подумал бы. А в Сыктывкар, в разгаре зимы… С дорогой душой!

— Фотография у вас есть? Вашего родственника.

Из бумажника появился снимок Кеши, сделанный с близкого расстояния обыкновенной мыльницей.

Угрюмый тип скосил нелюбопытный взгляд.

— И что вы хотите узнать? Местонахождение?

— Местонахождение его в данный момент очень хорошо мне известно. Меня интересует другое… Понимаете, этот человек — мой брат. Сводный брат, — предусмотрительно добавил я. — Его зовут Иннокентий Иванович Стрельцов. Место рождения точно неизвестно, год рождения — тоже неизвестен. Возможно, обитал какое-то время в Сыктывкаре, возможно, был осужден и отбывал наказание…

— Вам неизвестен год рождения брата? — Вздернутая на полмиллиметра бровь свидетельствовала о крайнем удивлении.

— Ну, знаете, как это бывает… Семейные дрязги, ссора, развод, внезапный отъезд… Скомканная записка на столе: «Уехал навсегда, не ищи». Слезы матери, колючая щека отца и так далее… Меня интересует, что делал мой братец все эти годы. Был ли судим и за что. Есть ли семья, дети. Понимаете, я собираюсь ввести его в свой бизнес, поэтому важно знать, не заявятся ли в один прекрасный момент ко мне дружки, желающие посчитаться, или какая-нибудь дама в слезах с пищащим свертком на руках и с выводком сопливых ребятишек. Обычные меры предосторожности. Доверяй, как говорится, но проверяй.

Угрюмый кивнул и спрятал фотографию во внутренний карман пиджака.

— Все понял. Желаете и на наркотики проверить?

— Пожалуйста.

Несомненно, сыщик трогательной семейной истории ни на секунду не поверил. Но меня это не волновало. В конце концов, я деньги плачу, пусть ищет.

Мне совсем не улыбалось в тот момент, когда я в упоении своей новой жизнью буду щебетать и смеяться от счастья, вкушая блаженство долгожданной свободы, чтобы в дверь внезапно постучались угрюмые типы с предусмотрительно засунутыми в карман кулаками и сурово произнесли, глядя в какие-нибудь бумаги: «Стрельцов? Иннокентий Иванович? Пройдемте, вот ордер на ваш арест». А там что-нибудь серьезное — не то убийство буфетчицы на золотых приисках, не то ограбление инкассатора в каком-нибудь девяносто-лохматом году. Или, и того лучше, заявятся татуированные до синевы ребята с набыченными лбами и вороватыми быстрыми взглядами бывалых урок и поставят «на ножи» за какую-нибудь мелкую лагерную провинность. Даже потенциальная супружница, с воющими от голода детьми от разных отцов многодетная мать, не так пугала меня, как эти немногословные мужчины с плохими зубами и хорошими заточками в карманах…

Записав координаты для связи, угрюмый удалился, а на смену ему, держась руками за горло, вновь выбежал владелец галстука. Он быстро состряпал договор и проворно вписал в квитанцию причитающуюся с меня сумму. Услышав ее размер, я немного погрустнел, но расстался с деньгами без звука.

Ох, тщета всего земного, ох, суета сует… Скоро даже за право сделать шаг по земле с нас будут драть деньги. За какие-то сведения из жизни мелкого попрошайки приходится отдать почти пятьсот долларов! И это только задаток! Ну и дорого же обходится мне моя идея! Приходится только тем утешаться, что спокойствие и уверенность в завтрашнем дне куда дороже каких-то паршивых денег. В тот момент мне действительно казалось, что я покупаю себе вожделенное спокойствие.

На самом деле я давно отдал его за бесценок.

— Что ж ты, милый мой, не заглядывал ко мне столько времени? Я уж извелась здесь одна без культурного общества. Мне ж и поговорить не с кем о высоких материях. Только когда, бывает, ругательное письмо в газету напишу, так и полегчает немного. А то даже поделиться не с кем. И поскандалить тоже. Что, соседи? Соседи… Только «здрасте, Варвара Ферапонтовна» да «до свидания». И то не все. Только те, которые меня боятся. Прямо не люди, а говорящие манекены!

А ты что же? Как посмотрю я на тебя, аж жалость берет. Очень уж ты неказистый какой. Обтерханный. И бледность в тебе такая нездоровая, и пальтишко худое, и волосенки-то вон какие облезлые, будто лишай у собачки. Али не кормит тебя жена? Говоришь, жена к другому сбежала? Нехорошо это, неприятно…

Ой, бедненький мой, ну проходи, проходи, я тебя хоть чаем напою. Садись на тубареточку, отдохни. А я пока на пальтишке тебе пуговичку пришью. У меня есть как раз такая, желтая, с ободком.

Только ты уж нитку в иголку мне вдень. Очень слаба на глаза в последнее время стала. То по телевизору Пугачеву спутаю с Киркоровым, то нашего президента с чужим. Давеча грех такой был, с китайцем спутала его, родимого. Смотрю — рост один и внешность вроде тоже как похожа. И костюмчик такой серенький, рубашка… Смутило это меня крепко.

Только пригляделась — не, шалишь! Наш-то орел орлом, выправка гусарская, грудь колесом, спина тоже… Глаза как вулкан, так жаром и пышут, нос размером с телебашню. Куда против него китайцу! Не тот фасон. Не та форма. Опять же нет в нем душевности такой. Даже по-русски и то с трудом кумекает, не то что наш. Смотрю на него, на нашего красавца, и думаю: вот с кем бы по душам на старости лет побалакать. Я бы уж ему всю подноготную нашего дома обсказала! И кто окурки за батарею в подъезде бросает, и кто на нетрудовые доходы живет, и кто дурное против общества замышляет. Я ведь все про всех знаю!

А ты что же, голубчик мой, все по квартирам ходишь? Ну ходи, ходи. И много тебе за это платят? Пока ничего? Да, не уважают вашего брата в нашей стране, что и говорить. Если на месяц перевести, сколько ж это получится? Шиш с маслом!

Да помню я, помню, что ты в прошлый раз у меня спрашивал, не трандычи… Я ж три ночи не спала после твоего ухода, все думала, как тебе помочь. Все подозрительные случаи в нашем доме перебирала один к одному, как рисовую крупу, зернышко по зернышку. И что ты думаешь — нашла! Вспомнила! И то ведь в нашем подъезде говорят: у Варвары Ферапонтовны память такая, что на половину страны хватит. Помню даже, что еще при царе Горохе приключилось. Ну, на твоего подопечного у меня тоже кой-какой компромат имеется. Я ведь, друг мой, еще в достопамятные времена, когда пионервожатой в школе служила…

Не перебивай, а то собьюсь с наезженной колеи. Да так собьюсь, что второй раз на рассказ ты меня не выведешь. Потому как хоть и имеется у меня ясность мысли и последовательность в рассуждении, достойная государственного мужа, однако, милок, коли сойду с мысли, так второй раз ни за что на нее не попаду. Потому что психофизика у меня такая, даже врачи об том говорят.

Что я хотела тебе рассказать подозрительное… А, вспомнила. Во-первых, Рыбасов твой из дому иногда черным ходом уходит. В нашем доме-то два входа, коли не знаешь. Так вот, он норовил все через черный из дому удрать, как слесарь какой. Подозрительно? Очень! Вот и запиши себе этот факт на бумажку для памяти.

Второе: один раз напился до бесчувствия, так что еле на своем драндулете во двор заехал. Жена его потом волоком домой тащила. Это для твоей милиции тоже очень подходящий факт. По этому факту его можно запросто заарестовать за пьянство за рулем, когда потребуется. Записал?

Потом еще что… Еще одна странная у нас однажды с ним встреча вышла. Летом еще. Погода была, сказать тебе… Ничего погода была, приемлемая. С утра вроде как дождило, такая туманная серость в воздухе образовалась, а потом ветром обдуло и развиднелось…

Я, дружок, не люблю такую утомительную серость, честно признаюсь. У меня от нее ломота по всему телу идет, будто кто заместо белья меня выкручивает, а в коленках, вот там, ноет… А потом еще за грудиной что-то бухает гулко, будто сердцу тяжело ворочаться. И такое томление нападает, и слабость… Я, дружочек мой, в такую погоду на улицу не стремлюсь, хотя и скучно мне дома в одиночестве колготиться… Говорила я уже врачу участковому: пропиши мне, доченька, какие-нибудь капельки для поднятия жизненного тонуса. А она мне отвечает: никаких вам капелек, бабушка, не надо, вам только больше на воздухе быть надо и чтоб непременно в компании. Тогда, значит, томление духа само собой и рассосется. Да куда ей знать, желтоглазой. Молодая еще, после института всего лет двадцать участковой работает, ничего в нашей пенсионной жизни не понимает.

Ну вот, опять перебил! О чем бишь я… Ах да, вспомнила. Про погоду, да… Погода была такая не то чтоб очень уж замечательная. Скажем так, в высшей степени средняя погода была. Хоть и не жарко. Я даже плащик под пальто вздела. Теперь, друг мой, совсем не такие погоды, как прежде. Градусы у нее не те. Раньше когда скажут по радио «двадцать градусов», так и жарко, хоть кожу сымай. Я девчонкой была, помню, в одном платьишке до глубокой осени бегала. А теперь кутаешься, кутаешься — все одно до костей пробирает. Я так думаю, это потому, милок, что градусы теперь совсем другие пошли. Называются так же, но на поверку выходит совсем другое. Куда меньше, чем раньше было.

Так вот, посидела я на скамеечке, потом авоську в руки и собралась домой. С кем бы мне в подъезд войти, думаю, чтоб не скучно было в лифте стоять. А тут глядь — он идет. Собственной персоной! И так насвистывает легкомысленно, будто у него настроение хорошее, будто погода его полностью устраивает. Смотрю: ба-а, когда это только успел усы отрастить? Жидкая такая щеточка у него под носом виднеется, будто краской помазано. Не усы, а срамота одна. Попался, думаю, голубчик! Я буду не я, коль тебя не разговорю.

Бегит он мимо меня, аж копыта звенят, а я его — цоп за руку! Сынок, прошу-умоляю, помоги на этаж подняться. Что-то ноги не ходят, и в пояснице такая тяжесть, будто кто каменюк туда накидал. Извольте, отвечает со всей любезностью, позвольте вашу сумочку в целях помощи в руку принять.

Ну, уцепилась я за его локоть, идем, ковыляем потихоньку. Молчать неудобно, однако.

— Какая у вас жена, — говорю, — замечательная, такая миленькая дамочка, только больно уж неказистая на вид и красится совсем чересчур.

Он только кивает и волочит меня за собой, как говорил блаженной памяти портной Циперович, «як може швыдче».

— А какие у вас детки воспитанные, — восхищаюсь. — Даже редко когда в подъезде на пол плюнут, не то что там в углу напакостить или окно разбить — это ни-ни.

Входим в подъезд. Ба, удача-то какая: лифт встал. Меня это лично не особо удивило. В нашей стране, мил-друг, не то что лифты стоят, скоро вся жизнь встанет, а не то вообще вспять побежит, как упрямая коняка. Хотя за президента я ничего не говорю. Я против него лично ничего не имею. Он, кормилец, все за нас думает, размышляет, некогда ему при таком бурном раздумье за порядком уследить. Все он за нас, сердешный, радеет.

— Придется уж пешком, — говорю своему кавалеру.

Тот только молча вздыхает, и тоска у него такая на лице проступает, как будто ему промывание желудка напополам с клизмой сделали.

Подымаемся потихоньку. Я по пути заодно свитерок его ощупала. Ничего свитерок, подходящий. Чистая шерсть и смотрится так по-модному, вроде как свалявшаяся подстилка. Уже хотела спросить, почем брали, но передумала. Ботинки смотрю — тоже ничего. Видно, что дорогие. Рыжие такие, и вроде как седина поверх них пущена.

— А что же, — говорю, — вы с супругой к соседям не заходите? — интересуюсь. — Чайку бы попили, про погоду поговорили. И вам, молодым, польза, и мне, старухе отсталой, радость.

— Непременно как-нибудь зайдем. С супругой, — кивает он и волочит меня по ступеням все быстрее, так что я даже вполне натурально уже начинаю задыхаться.

— А что это вы, — спрашиваю дальше, — в рабочий день так рано домой идете? Работы, что ли, мало у вас?

— На обед, — оправдывается, — иду. Обеденное время сейчас.

А какой обед, спрашивается, когда на часах еще одиннадцати нет, а жена его раньше часа дня с постели вообще не поднимается. Это мне доподлинно все известно, потому что в это время я моцион, как обычно, совершаю и наблюдать могу, когда в их спальне шторы раздергиваются.

— А что ж вы, — интересуюсь, — нынче не на своем автомобиле, а пеши, как рядовой житель столичной области?

— Машина сломалась, — отвечает, глазом не моргнув. — В ремонте сейчас.

Поднялись мы, наконец, на этаж, всучил он мне обратно мою авоську и ка-ак сиганет через ступеньку наверх. Будто я ему хвост отдавила.

Но я тоже не дура! Пока он в дверь звонил, на цыпочках поднялась на пролет выше и смотрю.

Дверь отворилась, и она, жена его, как лебедь белая, кинулась ему на шею, точно они все последние десять лет ни разу не виделись.

«С ума сошел!» — только и воскликнула. С одной стороны, вроде как радостно это у нее прозвучало, а с другой — будто с тревожным испугом.

С какой стати, спрашивается, ей на него кидаться, как бешеной, если только вчера на памяти моей они скандалили на кухне, уж не знаю, по какому поводу. Очень уж в нашем доме перегородки толстые и слышимость никудышная. Ухом к стене даже не прикладывайся, одно только разберешь: он ей так басом: «бу-бу-бу», она ему в ответ так тоненько: «бе-бе-бе». Никакого интереса!

Посмотрела я на все это. Очень интересная история, думаю. Прям-таки мексиканские страсти в нашем доме происходят. Только этот сценарий мне доподлинно известен: сегодня на шею друг другу кидаются — значит, завтра станут друг дружке морды бить.

Я даже на лестнице столбом застыла. Очень любопытно, думаю: и время неурочное, и страсть, выходящая за рамки приличий. Где это видано, чтобы мужние жены так перед супругами своими трепетали. Коли бы любовник был, так уж понятно, дело известное. А то законный супруг… Просто дикость!

Поразмышляла я еще немного. Послушала, под дверью покрутилась — напрасно. Затаились, гады.

Ну, потом я обедала. Потом посмотрела четыреста пятьдесят вторую серию не помню чего. Помню только, что в ней Люсия сообщает Родриго, что ее ребенок не его, а дона Карлоса. А дон Карлос отвечает ей, что ребенок не ее, а Марии Эстерситы. А Мария Эстерсита говорит, что ребенок не ее, а дона Педро, а дон Педро утверждает, что детей у него вообще не может быть, потому что на самом деле он не дон Педро, а донья Педрита…

Ну вот, опять перебил! Да что у тебя за манера такая, непочтительность к старшим проявлять? А еще очки надел… Забери свою пальтишку, пришила уж пуговицу-то. Перебивать он будет…

Ладно, ладно, доскажу, чего там… Мне ж самой любопытно, что ты по этому поводу скажешь. Так вот, после обеда сижу я у окна, ветром дышу. После обеда тогда солнышко выглянуло, да только выходить я не стала, потому что ветер. А когда ветер, у меня так стреляет в пояснице, что сразу сердце начинает перебиваться и одышка принимается. И такая боль при этом в голове разыгрывается, что хоть волком вой.

Сижу я у окошка, изучаю сверху прохожих. Смотрю — машина у подъезда останавливается. Из нее личность выходит доподлинно мне знакомая. Та самая, оказывается, личность, которая меня утром до квартиры сопровождала. Только рубашка на ней другая вместо свитера, и усы, издаля, конечно, трудно разглядеть, но тоже вроде их нет. И ботинки уже без седины.

— Здрасте, Александр Юрьевич, — кланяюсь ему со своего этажа, — никак наладили машину-то?

Он так странно на меня посмотрел, буркнул что-то под нос себе и быстренько в подъезд удрал, чтобы, значит, на интересном месте разговор оборвать. Вот и все, что было!

Ну, и что ты по этому поводу мыслишь? А я весь день тогда не спала и всю ночь тоже. Что же это, думаю, али мне привиделось, что он усы сбрил? Но кто ж среди бела дня усы бреет? И потом, машина… А если уж вспомнить, как она ему на шею кинулась, так вообще не по себе делается.

Ну и что ты думаешь? Ничего? Вот тебе и здрасте… Я ему такие ценные сведения сообщила, а он ничего подумать по этому поводу не имеет.

А я, между прочим, вот что решила. Всю их тайную интригу как есть раскрыла. Ну, слушай.

Этот господин Рыбасов, очевидно, был взят родителями своими (вечная им память, пусть земля им будет пухом) из какого-нибудь окраинного детского дома. Добрые люди, наверное, детей своих не имели и потому отважились взять на воспитание этого отчаянного оболтуса. Только не знали они, бедные, что в другом детском доме содержится его единокровный брат-близнец, еще в младенчестве разлученный со своим родственником и вскормленный черным хлебом на казенных харчах.

Воспитали эти добрые люди своего сыночка, выучили его на свою голову, подняли на ноги, а потом умерли, так и не успев узнать ужасной правды. А тут близнец и объявился. Он, наверное, долго не давал покоя органам опеки и попечительства, наверное, все искал какую-нибудь родню, чтобы к ней прислониться своей истерзанной грудью. И нашел, к прискорбию своему глубочайшему. И немедленно стал этого Рыбасова шантажировать и требовать равную долю в родительском наследстве, которая составляла в то время уже очень много миллионов песо. Тот, конечно, пошел в отказ, стал твердить, мол, «я один был у мамы сыночек», а единоутробного брата вовсе признать отказался.

И тогда бедный, но благородный брат дон Педро решил соблазнить его супругу, которая страдала каким-то заболеванием, которое очень угнетало ее привередливого супруга и лишало спокойного течения супружеской жизни. Болезнь эта грозилась свести ее в могилу в самое ближайшее время. Чем и объяснялся ее бледный вид и смурные повадки. Это уж как водится.

Итак, супруга его, донья Айрисия, обладая характером нежным и уступчивым, с радостью приняла своего бедного родственника и даже стала настаивать на выделении ему доли из наследства и просила подарить ему один из особняков на побережье. Но, поскольку муж запретил ей встречаться со своим потерянным и недавно обретенным братом, она устраивала с ним тайные свидания, где они и обговаривали свой коварный план по укрощению ее несговорчивого супруга. Однако дон Алехандро прознал про их тайный сговор и развенчал его в пять тысяч-не-помню-какой-серии.

А потом они сообща похитили дона Алехандро, брата дона Педро, и заперли его на загородной вилле в подвале, а сами совлеклись и стали обдумывать, как его порешить получше, чтоб наследство осталось в одних руках. Но дон Алехандро вырвался из страшного узилища с пистолетом в руках и внезапно явился на пороге, как карающий меч. Преступники повалились ему в ноги, прося помиловать, и, заливаясь крокодильими слезами, объяснили, что токмо корысти ради отважились на умертвление ненавистного дона Алехандро.

Суровый, но тоже очень благородный дон Алехандро, конечно, простил бы их, но тут еще, как на грех, небось выяснилось, что дети дона Алехандро, несовершеннолетний Паулито и юная Леонсия, вовсе не его дети, а дети его найденного брата. Но родились на свет Божий они еще до того, как этот самый братец объявился, и потому носят фамилию своего ненастоящего отца и любят его как отца родного, не подозревая, чьи дети они на самом деле.

А потом еще, кстати, оказалось, что благородные родители молодых людей на самом деле не умерли, а только запили по-черному и, потеряв все свое состояние, стали вести жизнь нищенскую, погрузившись по самое горлышко в объятия зеленого змия. Говорю я это потому, как отец ихний, господин преестественной внешности и уже в солидных летах, дон Юрасио де Рыбалья, иногда заходит к своему сыночку, дону Алехандро, и стучит кулаком в дверь, когда ему не открывают вовремя или никого нет дома. Тогда он грозится всех вывести на чистую воду, если немедленно не выдадут ему полтинник на бутылку. А мать ихняя, донья Анхелина, женщина ангельского характера и аналогичной внешности, недавно сгинула в трущобах от суровой болезни, обычной в капиталистическом обществе.

Чем закончился весь этот ужас, я тебе, мил-друг, не могу сказать, потому что досмотреть не имею возможности, поскольку доступ для зрения сильно ограничен из-за бронебойных дверей и отвратительной слышимости в доме. Да еще, касатик, здоровье мое, пошатнувшееся от разрушительного действия нынешних времен, тоже не позволяет мне погрузиться с полной силой в расследование. Лишь на милицию нашу, заступницу и вседержительницу, надеюсь всегда и уповаю. И на президента нашего, да святится имя его, да приидет царствие его, тоже. Да не позволит он совершиться беззаконию на земле и посодействует восстановлению справедливости на небесах…

Ой, что это? Вода? Нет, касатик, накапай-ка мне лучше валокордина капель сорок на сахарок. А то что-то больно уж я разволновалась. Очень уж мучает меня эта до слез трогательная история. Прямо сердце щемит, и вроде как дурным духом меня омаривает. А на голову словно обруч терновый вздели и сжимают тисками…

Ох, отлегло немного, кажись… И то правда, пойду-ка полежу… Сейчас врача вызову, давление померить…

Уходишь, сынок? Ты уж заглядывай, не забывай старуху. Я тебе непременно еще чего-нибудь интересного соображу.

Глава 18

Совещание у генерального. Я смотрю на гневно подпрыгивающие щеки Дерева, на жестикулирующие пальцы, похожие на белых червяков, извивающихся в воздухе. На белых червяков, покрытых рыжеватыми волосами. Отвратительных червяков.

Как адски болит голова! Что бы сделать такого, чтобы эти белые червяки прекратили извиваться?

Наконец червяки успокаиваются и укладываются рядышком, один к одному, на серый рукав пиджака.

— Вы свободны. Идите!

Ой ли? Свободен ли я?

И от чего свободен? Точнее, от кого? Свободен от ненависти? От отчаяния? От бессилия? Нет, еще не свободен, но скоро буду свободен. Обязательно буду. Я уже все решил.

В моих руках, как в компьютерной игре, есть еще одна запасная жизнь, и я должен использовать ее с выгодой для себя. А иначе — зачем тогда было…

Например, пусть будет так.

На вечер назначена вечеринка. Иришка при полном параде торопливо подкрашивает перед зеркалом губы. Она прелестна. Она прелестна уже тем, что абсолютно ни о чем не догадывается.

— Ну, как я тебе? — спрашивает кокетливо, оглаживая маленькое черное платье.

— Ты неподражаема, дорогая! — Мелкий супружеский клевок в щеку, достаточная порция супружеской нормированной ласки.

— Я на минутку. Только детей посмотрю.

— Конечно, любимая, — улыбаюсь я (нет, это не моя улыбка — его!) в предвкушении приятного вечера с друзьями.

В машине зябко. Воздух еще не прогрелся, и Иришка мерзнет в тонких капроновых колготках.

— Как ты думаешь, Серенин разведется со своей Катюнечкой? — спрашивает она задумчиво. Душистый мех воротника ласково щекочет шею, отчего изредка жена ежится.

Как болит голова… И на черта ей сдался этот Серенин со своей Катюнечкой… «Кто это вообще?» — думаю я (думает он).

— Не знаю…

— У нее любовник, какой-то фрукт из банка. Он старше ее на девять лет.

— Вот как? — удивляюсь я (удивляется он).

Ресторан полон людей. Я (то есть он) галантно принимаю шубу супруги и отдаю ее гардеробщику.

— А, вон они! — Жена приветливо машет рукой друзьям за столиком. — Ну, конечно, она опять в черном и обтягивающем, — ехидно фыркает она. — Траур по последнему оргазму, случившемуся двадцать лет назад…

— Ты злючка! — сжимаю ее локоть.

«Интересная пара», — думают, наверное, окружающие.

Я провожаю ее за столик (нет, конечно, он ее провожает). Приветственные возгласы, рукопожатия, дежурные комплименты… Женщины обмениваются брезгливыми поцелуями, в этот миг они похожи на ласкающихся змей. Кончики их языков шевелятся, как острые жала.

— Что закажем?

— Фуа гра, пожалуй.

— Что будут пить дамы?

— Здесь чудесный сомелье, пусть он посоветует…

— Он посоветует тебе «Шато Марго» 82-го года. Всего несколько тысяч долларов за бутылку…

…В это время машина, неуверенно пятясь задом, выезжает из переулка и, постепенно набирая скорость, вливается в плотный вечерний поток. Слава богу, здесь недалеко. Я все успею (он все успеет). Время рассчитано точно. К тому же — темно…

— Что заказываете? — приближается вышколенный официант.

— Дорогая, что ты хочешь?

— А мне что-нибудь легкое. Фруктовый салат, пожалуйста.

Легкое дребезжание джаза — пробный, еще робкий пассаж. Скоро музыка разойдется и обрушит на зал водопад зубодробительных аккордов.

— Ох, ты же знаешь этих женщин, они вечно дрожат над своей фигурой.

— Слава богу, есть над чем дрожать!

— О, какой комплимент, Ирэн! Твой муж всегда так щедр?

— Сегодня он в ударе… Я оценила, дорогой!

…Машина сворачивает во двор. Фары ощупывают кусты. Окно на пятом этаже еще светится. В этот день, последний расчетный день месяца, он всегда задерживается до девяти, чтобы подвести итоги. Просмотреть счета. Подчистить излишки. Подсчитать доходы. Приятный день приятной жизни. Последний его день…

— Вы слышали анекдот? Мужик поймал золотую рыбку, рыбка просит загадать желание. Тот ей говорит: «Хочу, чтобы у меня все было!» Рыбка отвечает: «Мужик, у тебя все уже было…»

— Ха-ха-ха.

— А я уже слышал этот анекдот.

— Здесь чертовски маленькие порции. Официант!..

…Шофер поджидает около самого подъезда. Это плохо, просто отвратительно. Лишний свидетель. Круглая фигура выныривает из крутящихся дверей офиса. Охранник подобострастно козыряет на прощанье.

Шофер распахивает дверцу. Автомобиль трогается с места…

— А вот еще анекдот. Монашка голосует на дороге. Останавливается шикарная машина, за рулем — девица. Монашка спрашивает: «Откуда у тебя такая машина, сестра моя?» — «Муж подарил». — «А откуда у тебя такая шикарная шуба?» — «Любовник подарил». — «Откуда у тебя брильянтовое колье?» — «Поклонник подарил». Монашка возвращается в монастырь, ложится спать. Ночью осторожный стук в дверь. Монашка поворачивается на другой бок и бормочет: «Идите вы, отец Амвросий, со своими леденцами…»

— Твой муж сегодня в ударе, Иришка!

— Ха-ха, его всегда ударяет после пятого стакана. Шутка, милый.

…Если он поедет прямиком домой, в подмосковную Барвиху, — это плохо. Это просто отвратительно! Но он не поедет домой. Он остановится возле магазина элитных вин, чтобы купить коллекционную бутылочку и распить ее у камина, празднуя удачный день. Празднуя удачный месяц. Празднуя удачную жизнь. Он делает так всегда в последний расчетный день месяца — такова традиция. Он обязательно сделает это и сегодня…

— Представляешь, Деревяшкин вызвал меня сегодня с отчетом по делу «Форест трейд маркет». Дело в том, что эти ребята…

— Ну вот, мужчины опять начали о работе…

— Фи, как скучно!

— Просто глупо!

— У него связи на самом верху, и потому он…

…Приглушенно светятся окна магазина элитных вин. Автомобиль сворачивает на стоянку, шофер распахивает дверцу. До крыльца всего-то несколько шагов, и он пройдет их в накинутом на плечи пальто. Он пересечет проезд для машин и войдет в стеклянные двери… Пусть входит!..

— Говорят, его прикрывают в министерстве, потому что он отстегивает…

— Официант! Еще белого той же марки!

— А его махинации с бюджетом компании…

— В этом сезоне входит лиловый и пепельно-серый…

— Фи, этот цвет ужасно старит. Тем более с моей кожей…

…Он появляется на крыльце с объемистым пакетом. Не спеша спускается по ступенькам. Делает шаг вперед. Последний шаг…

— В моду опять входят большие плечи…

— Не выношу этот стиль! Грубые восьмидесятые…

— Он купил «альфа-ромео»…

— Конечно, подержанный?

— Да что ты, новье!..

…Из-за поворота, предупредительно взвизгнув шинами, вылетает автомобиль. Фары погашены.

Темно, и фонарь льет жидкий свет на мокрый после дождя асфальт. Крик случайной свидетельницы, дамы преклонных лет с собачкой…

— В прошлом году отдыхали в Испании, теперь хочется чего-то экзотического. Чтобы вдали от цивилизации, ближе к природе…

— Говорят, на Бали — чудесно… Хоть и дорого.

— Сердечный приступ — и его не стало…

— Да, как быстротечна жизнь…

…Тело взлетает в воздух, подброшенное ударом, и мешком падает под колеса. Женщина с собачкой кричит. Зазевавшийся шофер бросается к шефу. Он переворачивает задыхающееся от избытка собственной крови тело. Как ее много! Она растекается по асфальту черной лужей. Она мокрая и липнет к ладоням…

— Говорят, лучше всего маска из распаренного сена…

— Моя знакомая пробовала, вся распухла. Ужас!..

— В его-то возрасте… Ведь он еще совсем молодой.

— Да, инсульт помолодел…

…Женщина кричит. Шофер, белый как мел, склонился над бесчувственным телом. «Вы запомнили номер автомобиля?» — «Нет». — «Я! Я запомнил, я выходил из магазина, когда все это произошло! Какой ужас!» — «Скорую» быстро!..»

— И «скорая» не успела. Застряли в пробке, простояли полчаса!

— О каких ужасных вещах вы говорите! Давайте лучше о чем-нибудь приятном.

— Давайте о приятном.

— Давайте. Вот анекдот в тему. «Санитар, куда мы едем?» — «В морг». — «Но ведь я же еще не умер». — «Так мы ж еще и не приехали».

— Фу, как мрачно…

— Черный юмор!

— А вот еще… Больной пишет письмо Кашпировскому: «После первого вашего сеанса я почувствовал себя лучше, после второго рассосались келлоидные швы, после третьего исчезли трупные пятна…» А вот еще анекдот…

…Тревожный проблесковый свет «скорой», сирена. Зеваки разглядывают покрытое простыней тело, санитары грузят носилки в машину. «Вы запомнили номер?» — «Да, но я не уверен… Я выходил из магазина, когда все это произошло. Машина на огромной скорости…» — «Так и запишем…»

— Какой чудесный был вечер!

— Да, восхитительный! Были рады повидаться.

— Лососина жестковата… Встречи с друзьями так освежают!

— Да, пожалуй, жестковата…

— Ну, так вы звоните. Не забывайте!

— Обязательно! И вы — тоже!

Прощальные поцелуи дам, сдержанное рукопожатие мужчин.

Дома:

— Дорогой, ты не находишь, что она очень постарела?

— Да, возможно… Знаешь, он собирается открыть свою фирму.

— Он собирается открыть ее все последние триста лет!

— Да, это старая песенка. Что дети?

— Спят.

— Спокойной ночи, дорогая.

— Спокойной ночи, милый.

Гаснет ночник у кровати…

Утром в офисе царит тревожный стрекот разворошенного улья. Плохие новости имеют быстрые ноги.

— Говорят, его сбила машина…

— Какой ужас!

— Интересно, он сразу умер?

— Желательно, чтобы помучился… Отольются кошке мышкины слезки!

— Тс-с, тише! О мертвых или хорошо, или ничего.

— Ну, тогда «ничего»…

В милиции.

Строгий капитан в мышиного цвета форме. Усталый, равнодушный, грубый.

— Зарегистрированный вами автомобиль, «тойота», регистрационный номер «х549ак 99rus», вчера около десяти часов вечера сбил пешехода.

— Не может быть, уверяю вас, капитан, я в это время…

— Гражданин Дерев Станислав Петрович погиб. Предъявите ваш автомобиль для опознания.

— Пожалуйста, он в гараже, как всегда… Но уверяю вас, капитан, это чудовищная ошибка! Вчера весь вечер я провел в ресторане с женой и с друзьями. Меня видели примерно полсотни человек. Это чудовищная ошибка!

— Кто-нибудь еще имел ключи от автомобиля?

— Нет. Хотя… Дубликат был у брата. Но он не мог, уверяю вас…

— Где проживает ваш брат?

— Его адрес… — Диктую.

И вот меня ведут (это его ведут) по коридору.

— Однако Стрельцов утверждает, что весь вечер провел дома.

— Мой брат не совсем здоров. Вот и психотерапевт подтвердит, что…

Виктор Ефимович согласно кивает:

— Вот официальное заключение. Неадекватное мироощущение трансформируется в подсознательную адсорбцию, что ведет к перверсии психофизических импульсов…

Итог закономерен:

— Вам предъявлено обвинение по статье…

— Но вчера весь вечер я… — оправдывается он.

— Там разберемся… Пошли!

Итак, время платить по счетам… Настала его очередь платить. Я не удивлюсь, если наутро его найдут в камере повесившимся от отчаяния.

«Сегодня после обеда состоится заседание совета акционеров. Будет обсуждаться новая кандидатура на должность директора. Хочу предупредить, что эта кандидатура — твоя».

«Благодарю за доверие… Я его оправдаю…» — Единогласное решение: большинством голосов…

…Но я еще ничего не решил. Я еще ничего не решил. Но скоро решу обязательно! Как много желаний, как много возможностей… Моя задача — выбрать один вариант, наилучший. Но какой?

Коммунальная квартира, как всегда, жила богатой духовной жизнью. Колян отсыпался после смены, Гургеныч таскал с балкона ящики с абхазскими мандаринами, Клавдия Митрофановна, по своему обыкновению, дремала в углу кухни, а недоросль Мишка следил за всеми внимательными, алчно блестевшими глазами, анализируя расстановку сил. Особое внимание он уделял Валюшке, в которую был тайно влюблен и которую крайне ревновал ко всем мужчинам, включая ее собственного бессловесного мужа Нисхата.

Напившаяся по случаю выходного, Валюшка бушевала на кухне. Она демонстративно роняла сковородки и кастрюли, производя адский грохот, и сыпала невнятные угрозы в адрес презревшего ее Кеши.

— Соблазнил и бросил… — бухтела она, пьяно ворочая языком. — Женщину, между прочим, соблазнил! Наобещал с три короба. Однако мы тоже не лыком шиты. Не такая уж я дура, как с первого взгляда кажется. Тоже свое соображение о женской гордости имею… И не позволю всяким таким пренебрегать своими чувствами.

Клавдия Митрофановна на секунду очнулась и, прежде чем вновь погрузиться в нирвану, пробормотала примирительно:

— В рассудительности воздержание, в воздержании терпение, в терпении благочестие, в благочестии братолюбие, в братолюбии любовь…

— Любовь! — взревела совершенно расходившаяся Валюшка. Под действием алкоголя ее чувства взыграли, и она отважилась перейти от слов к делу. — Кешка, выходи, поговорим! — Послышался мощный стук в дверь.

Кеша испуганно сжался в воробьиный комок.

— Выходи, кому говорят! И не говори, что тебя нет дома, я знаю, что ты есть! Выходи и братца своего захвати, я вам обоим морды имею желание пощупать!

Кеша испуганно посмотрел на меня и строго произнес, адресуясь к двери:

— Валентина, я занят. Можно не шуметь, когда я работаю?

— Выходи, Кешка, подлец, я тебе всю морду раскровеню! — продолжала бушевать страстная женщина.

Подросток Мишка мелко хихикал в приличном отдалении от места действия. Он ожидал бурного развития событий, но развития не произошло. Сонный Колян высунул из-за створки двери спутанную со сна голову и безапелляционно заметил:

— Валька, дура, заткни пасть, убью!

Телеграфный стиль обращения неожиданно возымел положительное действие, и Валька недовольно умелась на кухню. Она знала твердую меткость Коляновых кулаков, которые хоть в дело вступали и нечасто, зато действовали удивительно результативно.

Кеша с облегчением выдохнул и обратился ко мне с фальшивым негодованием:

— Нет, в этом содоме положительно невозможно заниматься! Эта женщина невесть что себе вообразила и теперь не дает мне прохода.

— Не надо было строить куры, — холодно проговорил я.

— Александр Юрьевич, никаких кур, по вашему меткому выражению, я ей не строил. Так, тиснул пару раз в уголку. А она вообразила себе невесть что…

— А платья блестящие кто ей покупал? Папа Карло? — съязвил я.

— Так я же красиво ухаживал. Я же надеялся на высокий накал страстей. Я не хотел грубых плотских отношений, на которые только и способна эта женщина.

— Вот теперь сам и расхлебывай, — закончил я разговор, отворачиваясь к экрану компьютера.

Но тема высоких страстей и возвышенной любви, очевидно, глубоко взволновала Кешу. Он для проформы еще пощелкал мышкой, а потом раздумчиво проговорил рассудительным тоном:

— Да, Александр, с женским полом у меня с юных лет образовались сложные отношения…

Я молчал.

— Моя первая возлюбленная была из приличной семьи, как и я… Но наши семьи не дружили и, даже более того, были настроены по отношению друг к другу неприязненно. Мой отец когда-то давно выкопал несколько кустов картошки с ихнего огорода, а ее братец, несовершеннолетний оболтус, у которого кулаки зудели от желания подраться, однажды поймал нашу лучшую курицу-несушку и спроворил из нее суп.

— Прямо-таки Монтекки и Капулетти, — усмехнулся я, нимало не сомневаясь, что Кеша ни малейшего представления не имеет о том, кто это такие.

— Да уж, — неопределенно подтвердил Кеша и опять погрузился в сладостные воспоминания. — Возлюбленная моя была прекрасна лицом и возвышенна душой, и у нас с ней зародилось глубокое чувство. Но пожениться мы не могли, потому что оба были несовершеннолетними. Однажды встретились мы с ней на сеновале и, крепко обнявшись, решили лучше умереть, чем жить друг без друга.

— Судя по тому, что ты до сих пор жив, это желание осталось неисполненным, — заметил я.

— Да уж… Так вышло. Но она умерла…

— Отчего?

— Ее брат сильно избил меня, а она, увидев меня в совершенной бездыханности, подумала, что я скончался, и…

Все было ясно без слов. Конечно, она не то закололась кинжалом, не то сильнодействующим ядом отравилась… Где я уже слышал эту душещипательную историю?

— Ее тело нашли рядом со мной. — Кеша шмыгнул носом, скрывая навернувшиеся на глаза слезы.

Вечный как мир шекспировский сюжет, будучи перенесенным на отечественную почву, выглядел несколько карикатурно. Горделивый Монтекки в местном варианте выкапывал картошку у соседа, а дуэлянт Тибальд воровал кур. Сами же влюбленные Ромео и Джульетта обнимались не в склепе, а на банальном сеновале.

— Вот так в жизни бывает, — философски вздохнул Кеша, выплывая из горестных воспоминаний. — Может, если бы не тот случай, у меня бы вся жизнь по-другому пошла. Может, я тоже выучился бы и теперь деньгу бы зашибал… Может, не ты бы меня здесь за учебу трепал, а я тебя.

— Слушай, может, наконец, займемся делом? — понемногу раздражаясь, спросил я. — Я, конечно, сочувствую тебе, но…

— А ведь я ничуть не хуже тебя, — с неожиданной обидой произнес мой ученик, растревоженный воспоминаниями. — Вот ты небось меня дураком считаешь, а я, между прочим, не окончательный дурак. Вон как твою систему киберплат быстро освоил. Теперь хоть куда деньги переведу. Хоть в «Бэнк оф Нью-Йорк», хоть в районную сберкассу в Вологодской области.

— Конечно, Кеша, — подтвердил я примирительно. — А кто в этом сомневается?

Кеша усиленно засопел носом, пряча глаза, потом неохотно выдавил:

— Да ты ведешь себя… Как будто я полный болван! И вообще, надоело мне тут торчать. Вот ты для дела какого-то меня готовишь, а не говоришь ни какое дело, ни когда оно будет.

— Скоро, уже очень скоро.

— А мне осточертело торчать в четырех стенах. — В голосе Кеши звучала искренняя обида. — Туда не ходи, то не делай… Да не кури, не пей, и по матушке нельзя, да еще штрафами истязают. Чувствую, падаю духом. Сначала было сильно Валька мне понравилась, а теперь чувствую — не удовлетворяет она моим духовным запросам, скучно мне с ней. Хочется чего-то значительного. Видно, предназначение мне на земле высокое, ибо чувствую я в своей душе силы необъятные.

Я дружески похлопал Кешу по спине:

— Кончай хандрить. Скоро займемся делом.

— Скучно мне, Саша, друг. Вот тут щемит что-то. — Он показал на левую половину груди. — Вот ты меня презираешь, а, между прочим, я тоже человек… У меня тоже своя презумпция невиновности имеется. Хоть бы ты меня в какой музей повел, что ли. А то совсем скисну я здесь.

— Слушай, у меня времени… — начал было я.

— А то придешь однажды, — перебил меня Кеша, — и увидишь, как веревка на крючке от люстры болтается. И меня в ней увидишь… Синего… Бездыханного…

— Ладно, что ты разнюнился?

— Синего… Ослабевшего… Без пульса и дыхания в груди… — выразительно повторил Кеша, шмыгая от жалости к себе носом.

Тогда я решился:

— Ладно, уговорил. Через пару дней в гости поведу тебя к себе домой. С женой познакомлю.

— Правда? — расцвел Кеша.

— Правда, — подтвердил я, не чувствуя по этому поводу никакой радости.

Неумелая попытка третьесортного шантажа только укрепила меня в еще нетвердом намерении освободиться когда-нибудь от обременительного подопечного. Пожалуй, пора ускорить процесс обучения да поскорей ввести в курс дела. А потом…

Впрочем, Кеша не был похож на человека, который в отчаянии сует голову в петлю. Такие, как он, в отчаянии скорее пойдут в темный переулок с хорошо заточенным ножом. А это куда опаснее, чем петля…

Я решил форсировать дело. Второй этап операции был совсем близок.

— Запись на прием к врачу в регистратуре, третье окошко. И, пожалуйста, переоденьтесь в гардеробе, у нас стоматологическая клиника, а не проходной двор, к нам в верхней одежде нельзя.

Что у вас? Острая боль? Протезирование? Профилактический осмотр? Запишу на прием к доктору Филиппову…

Нет, сведений подобного рода мы не даем. Вы из милиции? Из прокуратуры? Нет?

Рыбасов и Стрельцов?.. Этого я сказать вам не могу, сведения закрытые.

Ну что вы кричите, будто вас режут. У нас все же не лавочка, а медицинское учреждение.

Что это вы мне в карман суете? Хрустит… Ах, это… Деньги… Ну, тогда все понятно…

Ладно, видите, во-он мымра в халате… Ходит. В очках. Со злющими глазами. Это наш замдиректора. Погодите, она уйдет, я вам, так и быть, кое-что расскажу.

Ушла… Она у нас, между прочим, того. Маразмус климактеризмус, я так думаю. Проблемы переходного возраста из женщины в грымзу. На людей кидается, прямо удержу нету.

Ну-ка, идите сюда, в подсобку. Только тише, тише говорите. Да не топайте вы так. Посидите здесь, я сейчас вам карточки принесу. Как, говорите, фамилии, Стрельцов и Рыбасов? Одну минутку…

…Опять эта мымра проходила. Так в мою сторону и зыркает. Ну, я, конечно, очки на нос надвинула, умный вид на физиономию напустила — будто по делу иду. У нас с дисциплиной строго: одна провинность — и прости-прощай, топай в районную поликлинику на голый оклад.

Та-ак… Стрельцов Иннокентий Иванович… Шестьдесят пятого года рождения. Кариес пятерки слева, удаление корня шестерки, пломбирование нижней семерки справа. К сожалению, полной зубной карты у нас нет. Все записали?

Дальше… Рыбасов Александр Юрьевич, шестьдесят четвертого года рождения. Хотите переписать? Ой, тут много. А ну как наша мымра увидит?

Только быстрей, умоляю вас, поторопитесь. А то мне влетит!..

Закончили? Ну слава богу.

А зачем это вам? Вы что, из милиции? Нет? Ну, тогда частный сыщик, наверное… Небось на чердаке какой-нибудь старый труп нашли и теперь маетесь?

Я угадала? То-то же! Я всегда угадываю такие вещи. Я сама раньше хотела следователем стать, только все некогда было.

А что его, убили, ну, этот ваш труп? Еще не знаете? Ах, как жаль! Я ведь страсть как люблю всякие жуткие истории. А про это напишут в газетах? Нет? Ой, какая жалость!

Ну, тогда потом, когда вы все раскроете, не забудьте рассказать мне, пожалуйста. Просто забегите и расскажите, когда время будет. У меня, между прочим, в нашей клинике все врачи знакомые. А один, хирург-стоматолог, вообще мой лучший приятель, он вам по блату пару зубов забесплатно выдернет.

Как жалко, что вы уже уходите… Наша мымра убралась наконец-то в свой кабинет. И директор к ней зашел, я видела. Ну, сами понимаете, у них такие отношения… Ну, такие… И все такое… Они там надолго закрылись. Так что мы могли бы поболтать.

Хотя, между прочим, он, директор наш, женат, да и она, между нами говоря, с такой преестественной физиономией… И такой фигурой — не на что польститься. Параметры 90-160-90…

Так что заходите. И обязательно расскажите, кто убил ваш труп. А то я умру от любопытства!

Глава 19

Едва переступив порог, еще в прихожей уловил знакомый кисловатый запах перегара. «Батюшка пожаловали», — безошибочно определил я, приготовившись к худшему. Отношения с родственниками вступили в очередную фазу обострения.

Иришка, подперев щеку рукой, скучала за кухонным столом. Напротив нее, неохотно ковыряя вилкой в тарелке и плотоядно косясь на шкафчик, где, как ему было доподлинно известно, всегда хранилась дежурная выпивка, сидел мой батяня.

В последнее время отношения у нас были напряженные. Батя крепко выпивал, при этом не считая, впрочем, что чрезмерно злоупотребляет таким ценным изобретением химической науки, как сорокапроцентный этиловый спирт. Скучно ему было жить на пенсии, и он разнообразил томительное течение закатных дней общением с окрестными алкоголиками. Те слетались к нему, как мухи на мед.

— Как дела, отец? — спросил я с наигранной веселостью.

— Ничего, Сашок, ничего. Какие дела мои стариковские, — с наигранной грустью ответил батя. — День да ночь — сутки прочь. Телевизор посмотрю да спать лягу. А больше и занятий у меня нет. Только вот когда разве к сыночку загляну, на внучков полюбуюсь, с невесткой поговорю за жизнь…

— А как здоровье?

— Да какое здоровье, Сашок, в моем возрасте… Да еще с нашей городской экологией. Слышал, вчера по телевизору передавали? Опять в районе Волгоградского проспекта СО в полтора раза выше нормы. — Отец горестно покачал головой, как будто превышение концентрации угарного газа больно ударило именно по его организму. Тем более, что жил в диаметрально противоположном конце города, в Строгине.

— Если плохо себя чувствуешь, может, стоит лечь в больницу на обследование? Я оплачу, — предложил я, наперед зная, что отец откажется. Все его сетования на здоровье и превышение угарного газа вели к одной, излюбленной теме.

— Какие больницы… Не доверяю я врачам, ты ж знаешь. Залечат насмерть, охнуть не успеешь. Я вот что, сынок, надумал… Очень уж угнетает меня городская жизнь. Воздуху почти не осталось вокруг, зелени тоже. Мне по старости лет смотреть на это никаких сил нет. Хочу перед смертью надышаться чистым кислородом всласть. Хочу свой огородик, яблоньки, цветочки и все такое окучивать…

Томительная пауза повисла в воздухе.

— Предлагают мне добрые люди хорошенький домик во Владимирской области. Речка, лес, грибы-ягоды. И доплата хорошая. Очень уж для меня этот вариант соблазнителен…

— А для меня — нет, — жестко произнес я.

— Ты, Сашка, потому что дурак круглый. Старика отца не уважаешь! А старику отцу много ли на старости лет надо? Только бы огородик, яблоньки, цветочки, воздух свежий… Доплату, опять же, послушай, какую предлагают…

— Даже и не начинай, отец… Я же знаю, чем такие истории обычно кончаются. Доплату ты благополучно пропьешь, а дом во Владимирской области окажется каким-нибудь дровяным сараем, непригодным для жизни. Это в лучшем случае. А в худшем — прикончат тебя вообще и следов потом не отыщется.

— Ну ладно, не хочешь — не надо. Только твой старик отец не глупее тебя, между прочим, и жизнь наизусть знает!

Он заерзал на стуле и продолжил с обидой в голосе:

— Между прочим, меня многие уважают, не то что ты. И сами меня к себе зовут, чтобы пообщаться. И друг у меня один есть очень хороший. Просто замечательный друг…

Я насторожился. Что-то он до сих пор никаких друзей не упоминал. Что это за друг такой объявился?

— Интеллигентный человек, как и я. Хотя на целине не был, не воевал за урожай… Только ему жить негде. А так он человек хороший, душевный. Общаемся мы с ним, как интеллигентный человек с другим интеллигентным человеком. Общность душ у нас…

— Выпивка у вас общая, — пробормотал я, но отец не расслышал, в последнее время он стал туговат на уши.

— Человек он хороший, только жить ему совсем негде… Во Владимирской области жить он не может, потому как там простора для души никакой нет. Хочу, Сашка, я его на своей приватизированной половине прописать. Потому как человек хороший и ко мне уважение завсегда проявляет…

— Только через мой труп! — торопливо перебил я. — Собственность у нас совместная, так что тебе мое разрешение требуется для прописки, я его не даю. Если, батя, всех твоих собутыльников прописывать, половина района в одной квартире обитать будет, — все, кроме тебя, потому что друзья тебя быстро оттуда выкинут. Несмотря на совместную выпивку.

Отец понял, что его очередной ход не удался, и с обидой проговорил:

— Я, сынок мой, пью потому, что имею право пить. Это право я всей своей жизнью выстрадал. Я, между прочим, целину подымал в тысяча девятьсот пятьдесят-каком-то году. И я ее не для того подымал, чтобы мой единокровный сын меня потом куском хлеба попрекал.

— Я тебя, батя, куском хлеба не попрекаю. Стаканом водки — да. Но не куском хлеба.

— Ну ладно, ладно, Сашка. Денег не даешь на домик в деревне — не надо. Лучше свою приватизированную половину отдай. Тебе-то она зачем? У тебя вон какие хоромы! — Отец обвел дрожащей рукой воздух. — А меня, может, насмерть давит городская атмосфера. Меня, может, лес, поле и ручеек привлекают перед законной кончиной бытия. Может, меня дивный лесной дух пьянит. Меня, может, земля зовет!

— Водка тебя зовет, отец, — жестко оборвал я. — И давай больше не будем. Для твоего же блага отказываюсь.

— Что ты знаешь, что такое благо для меня? Я, может, лучше разбираюсь, что для меня благо, а что — не благо… Не-ет! — Отец поднял свой заскорузлый палец и выразительно потряс им в воздухе. — Ты меня с панталыку не сбивай. Я, может, здоровье потерял на целине в одна тысяча девятьсот-не-помню-каком году. Я, может, вот этими руками строил твое, сынок, благополучие. Выкормил, выпоил, выучил тебя не для того, чтоб ты нынче запрещал своему старику отцу цветочками наслаждаться! — Отец совсем раздухарился. Его глаза грозно сверкали, на долю секунды он опять превратился в того грозного отца, который вызывал во мне священный ужас, поджидая с ремнем в руке после школы, уже оповещенный о несвоевременно полученной двойке.

Иришка между тем засуетилась возле стола:

— Папа, может, вы еще кушать хотите? Курочки, может быть, еще съешьте кусочек? Возьмите грудку, пожалуйста.

Отец сердито нахохлился. Он был похож на капризного ребенка, которому отказали в покупке игрушечного автомобиля.

— Нет уж, — гордо произнес он. — Не надо мне из ваших рук ничего. Не нуждаюсь я больше в ваших благодеяниях. Раз сын мой не уважает меня… Презирает насущные нужды старика отца, который вспоил, вскормил, взлелеял свою кровиночку, не покладая рук…

Он гордо прошествовал в прихожую и стал одеваться.

В этот момент из детской вылетел Пашка с автоматом наперевес и с восторгом заорал:

— Дед, ты что, уже уходишь? Ну, пока! Командос, к бою! — заревел он радостно. Затем юный наемник безжалостно расстрелял оторопевшего деда и скрылся в комнате, поливая воображаемым ружейным огнем все и вся на своем пути.

Дед обиделся еще пуще.

— Вот и внучок туда же, — дребезжащим от обиды голосом произнес он, наматывая на горло мохнатый шарф, мой новогодний подарок. — Не уважают меня… Оружием грозят… Ну, тогда прощайте на сем.

Уходя, он нарочито громко хлопнул дверью.

— Ты куда? — удивилась Иришка, но я только бросил «сейчас вернусь» и выскользнул вслед за отцом.

Во дворе мела поземка. Черная стариковская фигура в вихрастой шапке маячила далеко впереди. Ей навстречу из-за угла дома вышла другая фигура, более масштабная. Две фигуры остановились, заговорщически сблизившись.

Отец размахивал руками, словно оправдываясь, а его собеседник мрачно слушал. Потом фигуры сообща завернули за угол, и мятущийся в темноте снег скрыл их из глаз.

Это был, наверное, тот самый перекупщик, который подначивал старика на продажу квартиры. Ничего, вот закончу свои дела с Кешей и тогда разберусь с ним по-свойски. Только вот как с отцом быть? Больным он себя не считает, лечиться не желает. Жить с нами тоже не хочет, потому что в этом случае придется ему навсегда отказаться от возлюбленного напитка.

— Саша, — нерешительно начала жена, когда я вернулся, — если отец просит, может быть, лучше уступить ему?

— Ты соображаешь, что говоришь? — вспылил я. — Ты что, газеты не читаешь, не знаешь, чем такие дела заканчиваются? Потом стариков находят где-нибудь в лесу, присыпанными снежком, а в их квартирах поселяются шумные азербайджанские семьи с выводками горластых детей.

— Но, может быть, в деревне ему действительно будет лучше…

— Я лучше знаю, что лучше для него, а что нет, — оборвал безапелляционно. — И давай не будем!

Итогом разговора стала мучительная головная боль и бессонница до рассвета. Я до утра ворочался в постели, комом взбивая горячие простыни. Иришка же спала как невинный младенец, чей мозг не отягощен еще ни единой мыслью. Во сне она улыбалась каким-то приятным, необременительным снам.

Хорошо ей! А у меня проблем море и планов громадье. У меня — запутанные отношения с одной половиной мира и отвратительные с другой. Но ничего, скоро всему этому придет конец, подумал я, постепенно засыпая, Кеша меня выручит. Скоро я начну совершенно новую жизнь, и он поможет мне ее начать.

Мне снится удивительно приятный сон. Сначала синие и розовые пятна причудливо перемешиваются, как на полотнах Кандинского, сопрягаются в разноцветные узоры, а потом вдруг распадаются, рассасываются, истончаются, приоткрывая ровную гладь изумрудно-голубого моря, хрустальный купол небес и медные стволы соснового леса на обрывистых кручах гор. Крючковатые корни цепляются за осыпи рыжеватой породы, шелковистый песок пересыпается белым золотом в ладонях, а размеренный шум прибоя звучит дивной музыкой, вечной, как мир. Вечной, как несбыточная мечта.

В густой прибрежной зелени, за фигурной оградой, за живой изгородью мирта белеет игрушечный домик, лукаво выглядывая из густых зарослей криптомерий. В чисто промытых стеклах отражается распахнутое небо, скользят легкомысленные барашки облаков и голубеет лазурная даль. По блестящей глади призрачным миражом летит к берегу стремительная яхта, оставляя за кормой белые буруны пены.

Я полулежу в шезлонге, благосклонно взирая сквозь темные очки на литое море у подножия утеса. Раскрытая книга покоится рядом, ветер лениво перебирает страницы. Прибрежное шоссе, трусливо вильнув на горном склоне, скатывается в распадок, мне отлично виден его замысловатый изгиб. Редкие машины, торопливо выскакивая из-за изумрудной завесы, резко блеснут лобовым стеклом на солнце — и тут же ныряют в прорву тропического леса.

Слабый шелест песка под легкими женскими шагами.

— Приехал отец, — слышен голос Иришки. — Он хочет с тобой поговорить. Я прикажу подать ленч на террасу.

Я лениво поднимаюсь из своего одинокого убежища и, увязая по щиколотку в песке, неторопливо бреду к дому. На подъездной аллее виден черный «БМВ» с откидным верхом, машина отца.

— Привет, бездельник! — Отец поднимается мне навстречу из плетеного кресла — седой, загорелый, мускулистый. — Все нежишься на пляже, вместо того чтобы заниматься делом?

— Дела не убегут, — отвечаю я, ответно сверкнув белозубой улыбкой. — А вот время…

Отец дружески хлопает меня по плечу. Мы располагаемся на террасе, откуда открывается чудный вид на залив. Кружевная тень платанов колышется вместе с порывами морского бриза. Слабо шевелится занавеска на окне.

— Как Павел? — интересуется отец. — Он сейчас в Гарварде?

— Да, у него экзамены, — отвечаю я. — А Леночка скоро приедет из колледжа на каникулы.

Мы неторопливо беседуем о семейных новостях, потягивая свежеотжатый апельсиновый сок. Затем я интересуюсь мимоходом:

— Как бизнес, отец?

— Чудесно, сынок, дела на подъеме. И все благодаря тебе. Если бы ты тогда не заставил меня…

— Не стоит благодарности, отец. — Я лениво машу рукой.

Сразу после ленча отец уезжает в город (в какой именно, хоть убейте, пока не знаю), а я скрываюсь в библиотеке, затерянной в прохладных глубинах дома. Старинный том с облупившейся позолотой на корешке приветливо распахивает страницы.

— Дорогой, я еду по магазинам, — сообщает жена. — Надо подыскать Леночке подарок на день рождения.

— Она так мечтала о яхте… Пожалуй, я попрошу фирму выслать каталог.

— Дорогой, неужели мы можем себе это позволить?

Я небрежно киваю и погружаюсь в чтение. Слышен хруст гравия, тихий рокот автомобиля, выезжающего с территории виллы. Теперь я один в доме. Не считая прислуги.

Набираю номер телефона. Он начинает с семерки. Это международный код России. Только эта семерка еще связывает меня с моей холодной родиной, где сейчас снег, слякоть, разводы соли на машинах и предновогодняя суматоха.

— Привет, — улыбаюсь на знакомое «алло».

— А, Саша, — отвечает трубка, — давно не слышал твоего голоса. Я все сделал, как договаривались…

— Да, я знаю, Кеша, спасибо, — благодарю его будничным голосом. — Деньги пришли вовремя… Ну а как дела вообще?

— Понемногу. Все благополучно.

— Знаешь, мне нужна сумма на непредвиденные расходы.

— Да, конечно, это можно устроить. Легко!

— Это не опасно? Никто ничего не заподозрит?

— Нет, что ты! Я немедленно переведу на счет, сколько скажешь.

— Ну и ладушки, — улыбаюсь я. — Привет Валюшке!

— Привет супруге и детям.

— Приезжай к нам в отпуск всей семьей, давно не виделись.

— Непременно приедем. Наверное, у вас сейчас жарко?

— Не сказал бы. Всего двадцать семь. Иногда я даже мерзну.

— А у нас минус двадцать, — завистливо произносит он.

С потусторонней улыбкой на устах я нажимаю «отбой».

Как я все здорово придумал! Каждый день деньги незаметно капают на мой счет. Нет, не капают — текут тонкой струйкой. Их поступление обеспечивает мой московский сотрудник, известный всем окружающим под именем Рыбасова Александра Юрьевича. В свою очередь он с готовностью оказывает мне услуги и несказанно рад, что обрел такую непыльную, необременительную жизнь и верный заработок. Он благодарен мне, а я благодарен ему за то, что он избавил меня от ежедневной рутины, от утомительной обязанности зарабатывать на хлеб насущный.

Но не только на благодарности строятся наши отношения. Вовсе не благодарность является прочной основой нашего взаимовыгодного сотрудничества. Наш договор зиждится не на эфемерных, трудно исчислимых в долларовом эквиваленте понятиях, таких как признательность и дружба. Она основывается на точном расчете и (со стороны Кеши) на страхе.

Ведь одним не вовремя сказанным словом я могу разрушить его идиллическую жизнь. Я могу поведать всем, каким образом некий Иннокентий Иванович Стрельцов превратился в того, кем он сейчас формально является. Я могу раскрыть тайну его необременительных и почти не опасных махинаций с деньгами одной большой компании. Такой большой и такой богатой компании, что тонкий долларовый ручеек, утекающий за рубеж, не замечается ею, как не замечает хозяйка, когда вездесущие мыши тайно поворовывают сделанные на зиму гигантские запасы крупы.

У меня есть в офшорной зоне небольшой бизнес, которым управляет отец. Это тот самый запасной выход, который следует оставлять даже в абсолютно верных делах. Меня боготворит жена, обожают дети, уважает родитель. Правда, все друзья и знакомые остались в моей прежней, московской жизни, но я совсем не жалею о них. В жизни часто приходится чем-то жертвовать.

— Дорогой…

Кажется, это вернулась из города жена. Но почему она так требовательно трясет меня за плечо?

— Пора вставать, уже семь часов…

Я как ошпаренный вскакиваю на постели.

Семь часов. За окном фиолетовеет предрассветная темень, пора на работу.

Какой дивный, какой упоительный сон. Увы, только сон…

Совещание у Деревяшкина едва закончилось, когда на пороге кабинета возникла Алина.

— Вам звонил некий Арсеньев, — сказала она с вопросительной интонацией, которая свидетельствовала о ее разыгравшемся любопытстве.

— Он оставил телефон?.. Соедини.

Девушка умоляюще взглянула на меня своими подведенными черным глазами, как будто я уязвил ее в самое сердце, и выпорхнула за дверь. Она любит знать, кто мне звонит и по какому поводу. Любая мало-мальская тайна в моей жизни будит в ней древний инстинкт следопыта, добытчика запретных знаний.

— Нам все-таки пришлось командировать сотрудника в Сыктывкар, — брюзгливым голосом, как будто его владелец изо всех сил сдерживал раздражение, проговорил сыщик. — На письменный запрос органы внутренних дел ответили, что указанный вами человек в городе не проживает. Мы проверили все районы Коми-Пермяцкого округа, все исправительно-трудовые учреждения — глухо.

— Как это понимать? — не понял я.

— Понимать это надо так. Стрельцов Иннокентий Иванович никогда не проживал на территории округа, постоянно или временно, не отбывал наказания в ИТУ. По крайней мере, под этой фамилией. Находился ли он в городе без прописки или временной регистрации, однозначно утверждать невозможно. Мы проверили всех Стрельцовых, проверили всех Иннокентиев Ивановичей — даже приблизительно похожих людей нами не обнаружено.

Хорошие ли это были сведения или плохие, я еще не понимал. С одной стороны, если Кеша не сидел и не был осужден — это хорошо. Но это значит, что он наврал мне насчет Сыктывкара, — и это плохо.

— И вот что еще интересно, странная история… Не знаю, заинтересует это вас или нет…

— Что именно?

— Сотрудник, командированный в Сыктывкар… Он утверждает, что… — Молчание на том конце провода.

— Что он утверждает?

— Вам лучше лично поговорить с ним. И тогда вы примете решение, стоит ли продолжать расследование и в каком направлении.

— А нельзя ли сразу?

— Я дам ему ваш номер, он перезвонит… — Связь оборвалась.

Я недовольно поморщился. Что за интригующие подходцы у этих сыскарей! Или это их методы выжимать из клиентов деньги? Крайне заинтригованный и крайне раздраженный, я опустил трубку.

Кеша сидел на кухне, нахохлившийся и какой-то невыспавшийся. В углах рта залегли печальные тени, а непокорный ежик волос на макушке ожесточенно топорщился.

— Ну, как успехи? — по-хозяйски спросил я, входя на кухню. — Как продвигается изучение английского?

— Хреново, — откровенно и мрачно отрубил Кеша. — И вообще, зачем мне это все надо?

У него было явно депрессивное настроение, и мне захотелось его немного подбодрить.

— Ничего, еще немного осталось, несколько недель и…

— И что, хренакнем сразу в дамки? — Строптивец вызывающе фыркнул в лицо своему гуманному воспитателю, а потом мрачно окунул голову в плечи и отвернулся к окну.

За мутным, исполосованным дождями стеклом маячили расплывчатые тени мокрых деревьев, в свете фонаря сеялся снег, темные люди, ссутулив плечи, скользили в темноте. Невдалеке глухо рокотало Садовое кольцо с его нескончаемыми пробками.

— Цельный день ветер воет да мокрятина с неба сыплется, — с тоской в голосе промолвил Кеша. — И так всегда! Чуть мороз вдарит, чуть под ногами земля покрепчает — опять ветер задует, опять развезет, какой-то грязи вместо снега насыплет… Одна мокрота в этой вашей Москве, а не зима. То ли дело у нас, на Севере…

— А что у вас? Разве оттепелей не бывает?

Кеша презрительно дернул плечом:

— Ну уж, не бывает. У нас такие оттепели бывают, что только держись! А морозы какие зимой стоят! Воздух такой студеный, аж горло ломит, если вдохнешь, и пар из глотки столбом, как из трубы котельной. Ночью идешь — вокруг луны розовым от мороза обведено, звезды круглые, с ладонь величиной, и висят низко, прямо схватить можно, если на цыпочки встать. А снег как хрупает под ногой! Идешь — а он ать-два, ать-два, как колокольцы маленькие звенят! Упругий снег, как подушка, хоть ложись да отдыхай. А то как задует вьюговей, так три дня света белого не видно — все метет да метет… А тут… Одна грязь да мразь.

Недовольство московским гнилым климатом Кеша сопроводил звучным прицельным плевком в помойное ведро.

Клавдия Митрофановна, дремавшая у плиты, неожиданно встрепенулась, раскрыла щелочки глаз, опушенные редкими пепельными ресничками, и печально промолвила:

— Внешний наш человек ежедневно тлеет, а внутренний со дня на день обновляется. Ибо кратковременное легкое наше страдание производит в безмерном избытке вечную славу.

После этого узкие губы сомкнулись, а ожившие было на лице морщины вновь залегли глубоко и спокойно.

Расшифровывать многосмысленный ребус было лень. Если у моего дублера сегодня такое слезливое настроение, хорошо бы воспользоваться им и побольше разузнать о прежней его жизни. Не больно-то был разговорчив он насчет своей биографии. Одним словом, темная лошадка…

— А что, Кеша, ты и родился в Сыктывкаре?

Мой собеседник как-то недовольно дернул плечом и увел разговор в сторону:

— Клавдия Митрофановна правильно сейчас сказала: тлеет внешний человек. Прямо шкурой чувствую, как тлеет. Я тоже тлею. Может, скоро вообще дотла дотлею. Вас всех только внешний человек и интересует. Где родился, когда женился да сколько зарабатываешь… А внутреннее, внутреннее постигать когда?

На кухню, деловито плюхая шлепанцами, прошествовал сонный сосед Колян в растянутой голубой майке, из которой вываливалось плотное шерстяное брюхо, и брякнул на плиту кастрюлю со вчерашним супом. Он слышал окончание разговора и ухмыльнулся во всю глотку.

— Знаю я, чего это Кешка бесится, — густым басом пророкотал он, почесывая пальцем под мышкой. — Валька его вчера бортанула. К мужу Нисхату опять ушла. Сказала, мол, незаконными отношениями не желает довольствоваться.

— Что ты брешешь! — взвился Кеша, вскочив с колченогого стула, так что тот от резкого движения завалился на спину.

— Твоя мать брехала, когда под лавкою лежала!

Колян с наслаждением наблюдал, как на Кешином лице появилось осатанелое выражение, свидетельство крайнего гнева. Очевидно, в предвкушении кардинальной драки у соседа чесались руки: Коле было неприятно лицезреть нежные отношения своей бывшей подруги с новоявленным плейбоем. Подобный адюльтер задевал его мужское самолюбие.

После ухода зачинщика коммунальных баталий Кеша печально осел на стуле и вновь задымил.

— Да брось ты, — произнес я легкомысленным тоном. — Зачем тебе эта тетеха? Когда мы закончим наше дело… Видел картинку у Гургеныча в комнате? — Календарь армянина изображал неестественно грудастую особу типа «мечта идиота», с осиной талией, грудью, напоминавшей два перезрелых арбуза, и зазывной улыбкой профессионалки. — У тебя будет в сто раз лучше!

Кеша недоверчиво фыркнул, но глаза его слегка оживились.

— В Сыктывкаре у меня была одна, — начал было он, но замолчал, одолеваемый воспоминаниями. — Такая вся из себя… Замечательная! Она в гостинице работала… Говорила: Иннокентий, я с вами хоть на край света, вы такой изумительный…

Он внезапно поперхнулся и натужно закашлялся дымом. А потом замолчал, с тоской уставившись в окно.

— Ладно, Кеша, давай работать, — мягко напомнил я.

— Работать… Ты же и из мертвого душу вынешь, живоглот! — Кеша мрачно поплелся в комнату.

После его ухода Клавдия Митрофановна негромко забормотала себе под нос, персонально ни к кому не обращаясь:

— Нужно нам глядеть не на видимое, но на невидимое, ибо видимое временно, а невидимое вечно. Как бы нам и одетым не оказаться нагими…

Это звучало предостережением.

— Алло. А, это опять вы… Ну и как, напечатали мое интервью? Еще нет?! Поторопитесь, уже две недели прошло!

А что это у вас голос такой гнусавый? У вас что, хронический насморк или вы трубку носовым платком закрываете? Ах, насморк…

Вы опять об этом… Ну сколько можно? Что вы все разнюхиваете, что вы все копаете? Вам что, заняться нечем? Вам что, интересно в чужую жизнь по самое никуда влезть? Я вообще не понимаю, с какой это радости вы к нашей семье прицепились…

Какой еще брат? Похожий, как родной брат? Кто на кого похожий?

Я вам, кажется, уже сто раз говорила, что никакого брата у моего мужа нет и не было.

Ах, тот тип, охранник моего мужа… Или телохранитель? Ну такой… Невыразительный, с усиками. Ничего особенного! Даже не помню, как его зовут… Впрочем, Александр звал его Кешей. Ну, понимаете, когда разведчик начинает работу на вражеской территории, ему сочиняют легенду. А мой муж человек занятой, неотложных дел у него прорва, везде нужен глаз да глаз… Ну, этот Кеша был у него вроде как на подхвате. Ничего серьезного: туда сгонять, там подписать, сям отметиться… Короче, все как обычно. Только не справился он. Слабенький в плане деловой хватки оказался, вот и уволился.

Насчет внешнего сходства? Вот еще глупости! Никакого сходства не было, абсолютно разные люди! Сами посудите: мой муж — косая сажень в плечах, крупный мужчина в самом расцвете сил, а этот, как его… Субтильный тип с жидкими волосенками и нечистой кожей. Странно, откуда вы взяли, что они похожи? Просто удивляюсь на вас и хохочу.

Нет, что-то общее в них все же было. Ну, во-первых, возраст — в районе среднего. Кажется, размер ноги, точно не знаю. Цвет волос, пожалуй. И все!

Впрочем, какое сходство может быть, когда один в усах, а другой абсолютно гладкий в области верхней губы? То-то же… Нет, что вы, я бы ни за что их не спутала. Даже темной ночью в темной комнате, крашенной черной краской, и при этом если бы оба при этом были в черном… Нет-нет!

Сами подумайте, мой Саша — образованнейший человек, с высшим образованием, а у того типа — незаконченное среднее. Маникюра нет, ногти обкусаны. Нож держит в левой руке. Дезодорантом прыскается не после душа, а до него. При ходьбе прихрамывает. Водочкой, кажется, тоже не брезгует. Какое сходство, что вы?!

Да и зачем моему мужу двойник, объясните на милость? Если даже я, его законная половина, не знаю об этом… Врагов у нас нет, скрываться ему не надо, покушаться на него никто не…

Тот случай? Какой? Ах, тот случай… Это просто ошибка была, я вам уже говорила. Нашелся мой муж в тот же день, точнее, наутро следующего дня. Да, это я звонила накануне в милицию, предупреждала о похищении. Просто сотовый его не отвечал и… Я запаниковала.

А на опознание меня по ошибке вызвали. Не знаю, с какой радости наши хваленые пинкертоны решили, что найденный в овраге бродяжка — это мой Саня… А он просто по делам тогда задержался. На всю ночь.

Вернулся он — вокруг смех, слезы, дети радостно на шее виснут: «Папа, папа, где наши подарки?» Я, конечно, лебедью подстреленной на руки ему пала, не чуя себя от радости, — все как полагается. Толик руку бросился пожимать, папаша прослезился от широты души…

Кто такой Стрельцов и чем он раньше занимался? Не имею ни малейшего представления. Какой-то актеришка, что ли, в Сыктывкаре срывал овации… А может, и нет. Кажется, он скитался по стране, пытался на стройке подрабатывать. Ну вы же знаете Сашу, у него золотое сердце. Приголубил он этого попрошайку. Выучил, ввел в соответствующие круги…

Мы его приняли всей семьей, как родного. Буквально души в нем не чаяли. Дети с удовольствием играли с ним «в лошадки». Папаша о нем очень положительно отзывались. Толик, брат мой родной, даже хотел его с какой-то хорошей девушкой познакомить на предмет брака и создания семейных уз.

Где теперь он? Не имею понятия! Исчез человек, спасибо не сказавши. Даже не попрощавшись. Должно быть, не понравилось ему в Москве, вот и уехал на родину. А что, очень многим приезжим ритм столичной жизни не по душе. У нас ведь здесь как — крутись сам и дай крутиться другому. Не всех такая суматошная жизнь устраивает. Беготня, суетня… Опять же все на нервах, все на нервах!

Я и сама частенько мечтаю о крошечном домике где-то в глуши. Чтобы тихо падал снег, искрились звезды в бархатно-синем небе, серебристый, чисто умытый метелью месяц скользил в вышине, выглядывая из разрывов рваных туч. Чтобы трещали поленья в огне, шебуршили мыши за печкой… Хотя мыши — это лишнее. Ну, вы меня понимаете?

А вообще, скажу я вам, от современных людей не жди благодарности. Ни настолечко!

Хоть этого Стрельцова взять, к примеру. Вытащили человека, можно сказать, из небытия. Выкормили, выпоили, одели во все самое лучшее, на груди пригрели. Работу дали, твердый кусок хлеба плюс масло. А он что? Ни тебе спасибо, ни тебе мерси — фырть в свои Палестины, и поминай как звали. Обидно даже немного. Даже как-то не по себе делается от скверности человеческого облика. От наплевательского отношения к ближним и отсутствия малейших признаков совести. Малейших! Микроскопических! Малипусеньких!

А еще говорят, что нужно любить человечество. Нет, на это у меня решительно недостанет сил. Нет, и даже не просите!

А что касается милиции, так дело уже закрыли. Нет человека — нет проблемы. Впрочем, даже если он вдруг появится, все равно ему никто не поверит. Потому что мой супруг — вот он, в наличности, а ваш Кеша? Призрак, мираж, фантом. Одно сплошное воображение…

Глава 20

С сыщиком из «Острого глаза» мы встретились в кафе возле дома. Незаметный юноша неопределенного возраста со стертой внешностью профессионального соглядатая и умным взглядом одиноко возвышался за дальним столиком в углу. Перед ним дымилась чашечка черного кофе, возле правого локтя лежала свернутая в трубочку газета — опознавательный знак, по которому мне предлагалось его узнать.

— Ну, в общем, так, — без вступления начал сыщик, предпочитая конспективно-телеграфный стиль повествования, — Пал Григорич, очевидно, уже пояснил вам основные моменты?

Я молча кивнул. Не стоило выказывать особой заинтересованности в результатах работы, чтобы не спровоцировать деньголюбивое агентство на новый виток бесконечного расследования.

— В общем, так… В Сыктывкаре следов вашего родственника не обнаружено. Я перелопатил кучу архивов, если Стрельцовы и попадались, то или неподходящего возраста, или неподходящей внешности. Ходил по адресам, но все вхолостую. Полный отчет о проделанной работе хранится в конторе, можете прочитать, если хотите…

— Обязательно прочту, — кивнул я.

— Ага… Но был один момент… В общем, так, остановился я в гостинице. Значит, снял номер, стал жить. Девица одна там коридорной работала. Ну, как-то я с ней разговорился о том о сем со скуки…

«За мой счет он с девицами болтал!» — возмутился я, но все же благоразумно промолчал.

— Она мне про всех своих товарок выложила как на духу. Мол, хотя у них романы на рабочем месте строго запрещены, но все же случаются сердечные истории время от времени. Одна ее подруга, завзятая театралка, завела с приезжим трогательные отношения определенного рода, так ее сразу с работы поперли. К ним столичный театр на гастроли приезжал два года назад, труппа в номерах на четвертом этаже останавливалась. Ну, актеры народ экспрессивный, влюбчивый, а еще расслабляющая атмосфера гастролей, отсутствие женской ласки… Ну, один товарищ стал строить этой девице куры, та ответила ему взаимностью — и понеслась душа в рай… Начальство про все это со временем прознало, беременную администраторшу культурненько в декрет выперли, она, кажется, родила кого-то…

— Ну и? — нетерпеливо перебил я. — При чем здесь какая-то администраторша в положении?

— Отношение самое непосредственное. Так вот… Собеседница моя говорит: актер такой из себя был симпатичный, что и говорить. Небось известный, спрашиваю? Да нет, отвечает. Не то из разряда «кушать подано», не то кордебалет. А как звали его, спрашиваю? Я вообще-то по театрам не ходок, но жена моя этим делом очень увлекается. Сплетни про артистов, хлебом не корми, дай послушать… Девида отвечает: фамилии, говорит, не помню, а звали его красиво, Иннокентием. Он, говорит, гриба-боровика в детском спектакле играл. И тут меня как током дернуло…

В этот момент кто-то словно сжал властной рукой мое горло.

— Достал я снимок, показываю ей… Она сомневается. Вроде похож, говорит, только очень уж тут у вас клиент упитанный получился. И прическа совсем не та, и свитерок незнакомый. Но что-то есть… Тут я, конечно, спрашиваю адресок подруги. Повидать, расспросить и все такое… Мол, будто бы я на самом деле корреспондент одного столичного издания, специализирующегося на сплетнях о знаменитостях. Авось материальчик про этого коварного соблазнителя состряпаю на тему: «Как развлекается театральный бомонд на гастролях»…

— Ну и? — произнес я с замиранием.

— Дала она мне адрес. Но только выбыла женщина эта…

— Как выбыла?

— Да так, уехала на заработки куда-то на Север и там умерла. Производственная травма. Ребенок остался у родителей.

— Ну и что? Что все это значит? — тупо спросил я. — Мне ничего не понятно. То ли он, то ли не он. То ли похож, то ли не очень…

Мой собеседник кивнул:

— Вот-вот, я сам хотел вас спросить об этом… В общем, если хотите, я бы мог еще покопаться в этом деле. Труда большого не составит. Театров в Москве, конечно, много, и артистов в них служит порядочно, но, глядишь, и найдем вашего брата…

— Вряд ли только моего, — мрачно подытожил я.

А чего его искать, если Кеша в данный момент сидит под розовым абажуром в своей комнатушке и корпит над учебником экономики, штудируя вечную как мир формулу «товар — деньги — товар»?

Я уже было хотел отказаться от дальнейшего расследования, но что-то меня остановило. Что именно? Интуиция? Природная подозрительность? Недоверие?

— Впрочем, ладно, — обреченно махнул я рукой. — Ищите дальше. Может, чего-нибудь отыщете…

— Отыщем непременно! — повеселев, пообещал сыщик. И, растворяясь в весеннем гаснущем сумраке, прошелестел, затихая голосом, как дальнее эхо в лесу: — О ходе расследования будем вас информировать…

Я продолжал сидеть за столом, тупо уставясь на собственные сцепленные в замок руки. И зачем я ввязался в это? Вот теперь сиди и гадай, Кеша ли заделал ребенка безвестной администраторше или нет?

Что-то тревожило меня, не давало покоя… И тот спектакль в достопамятный вечер после новоселья, и упорное нежелание моего приемыша говорить о своем прошлом, и многозначительные намеки Клавдии Митрофановны о «видимом» и «невидимом», о возможности остаться одетым, но в то же время без платья, — все это встревожило меня неожиданно сильно. Сильнее, чем я мог себе позволить. Сильнее, чем об этом стоило тревожиться.

— Ну, Золушка, — ухмыльнулся я, стягивая пальто на пороге комнаты. — Сегодня твой выход.

Я ожидал чего угодно — волнения, отнекиваний, торговли, наконец, тщательного обсуждения гардероба, но только не того, что произошло.

Кеша опустил газету «Коммерсантъ», которой зачитывался в последнее время, и сухо осведомился:

— Я готов. Куда идем?

— Для начала ко мне домой. Жена приревновала меня к телеграфному столбу, то есть к тебе, поэтому придется предъявить твое тело для опознания.

— Как я должен себя вести?

— Разумный вопрос… Ты должен вести себя свободно.

Кеша достал из шифоньера парадно-выходной костюм от Хьюго Босса (точная копия моего), хозяйски оглядел его, смахнул невидимую пушинку. Мимоходом любовно погладил ладонью шикарное пальто с котиковым воротником на вешалке (один к одному с моим)…

— Кстати, рекомендую особенно налегать на лобио, — инструктировал я, — жена приготовит лобио, так что даже если ты его терпеть не можешь, то…

— Обожаю лобио, — произнес Кеша, сосредоточенно подбирая галстук. — Это мое любимое блюдо.

Я удивился, но не слишком. Каких только удивительных совпадений не случается в жизни! Я хочу сказать, вот у вас есть, к примеру, жена, которая превосходно готовит лобио, а потом появляется друг, который, оказывается, это лобио обожает. И все довольны, все смеются. Жена — оттого, что ее стряпня будет пользоваться повышенным спросом на рынке, друг — оттого, что наконец до отвала наестся любимого кушанья. И я останусь в выигрыше, потому что в этом случае все они будут спокойны и счастливы. Жена перестанет ныть, будто я пренебрегаю семьей. Кеша перестанет ныть, что он засиделся в четырех стенах и ему хочется простора, общения и — жениться!

Мы вышли в общий коридор. Из кухни выглянула лохматая голова Валентины в жидких кудерьках. «Красавчик!» — томно выдохнула бурно вздымаемая грудь. Комплимент относился к моему подопечному, но мне было приятно. Пигмалион гордился творением своих гениальных рук. Фея радовалась при виде своей любимицы Золушки в бальном платье. Меня радовал Кеша, самый элегантный из всех московских попрошаек, моя усатая копия.

Старушка Митрофановна встрепенулась на стуле и, вынув пряник изо рта, изрекла, как всегда кстати:

— Отпущаеши на подвиг духовный, аки на ратную брань. И сказал ангел: что ты дивишься, я поведаю тебе тайну жены сей и зверя, носящего ее, имеющего семь голов и десять рогов.

А я задумался: что за тайна у какой-то жены? Уж не настырную ли Валюшку имела в виду старая пророчица? И что за зверь ей привиделся в образе Кеши?

Услышав про зверя с семью головами, Кеша опасливо поежился, но промолчал. Разгадывать ребусы не было времени. Мы погрузились в машину.

Удобно расположившись на сиденье и не выпуская из рук газету «Коммерсантъ», которая недавно стала его любимейшим изданием, мой питомец погрузился в чтение. Когда недавно я поинтересовался, что он там находит интересного, неужели в «Коммерсанте» печатают неприличные анекдоты, Кеша с достоинством — парировал: «Нет, меня интересуют аналитические статьи» — и обидчиво замолчал на целых три дня, отделываясь лишь односложными «да» и «нет». Такой ответ свидетельствовал о серьезной перемене, происшедшей с ним в последнее время. Кеша посерьезнел, возвысился духом — короче, из гадкого утенка превратился в степенную птицу.

Я, правда, считал, что он несколько перегибает палку, строя из себя делового человека, но сказать об этом не решался, предвидя неминуемую обиду и новый бойкот.

— Что пишут? — осведомился я. — Что новенького в мире?

— Меня беспокоит кризис на Ближнем Востоке, — озабоченно нахмурился Кеша. — На фоне спада производства и застоя мировой экономики это может грозить падением цен на нефть.

— Ну и что?

— Как что! Годовой бюджет нашей страны целиком формируется за счет нефтедолларов. Падение доходности бюджета неминуемо сократит и его расходную часть, уменьшатся социальные выплаты и зарплаты бюджетникам. С другой стороны, люди станут покупать меньше товаров — начнется стагнация отечественной экономики. Приходится признать, мы заложники недостатков западной экономической системы, однако, к сожалению, ее достоинства обошли нас стороной.

— Ценное замечание, — ошеломленно проронил я.

— И потом… Не хотелось тебя расстраивать сегодня… Но… В бассейне Амазонки ведется варварская вырубка леса!

— В самом деле? Ты знаешь, я не слишком расстроен.

Кеша бурно возмутился:

— Ну конечно, планета гибнет, надвигается всеобщее потепление климата, а нам на это наплевать! Мы зарываем головы в песок, как страусы, а между тем… — Он не на шутку раскипятился. Глаза его гневно сверкали, а кончики усов подрагивали. — Конечно, нас это не волнует, лишь бы нам зарплату платили.

— Нет, что ты! — заверил я его успокаивающим тоном. — Очень волнует, очень. Это не может не волновать.

Кеша нахохлился, как замерзший воробей на ветке, зарылся носом в пушистый шарф и после минутного молчания заметил уже более спокойно:

— Между прочим, Гана и Нигерия объявили о сокращении в этом году экспорта какао-бобов в связи с неблагоприятными погодными условиями.

— В самом деле? — заметил я, сворачивая в переулок, ведущий к дому.

— Да. Ты представляешь? — Его тон был таким взволнованным, как будто речь шла по меньшей мере о высадке разведывательного корабля марсиан в окрестностях Останкинской телебашни. — А между тем какао-бобы — это важнейшее сырье для производства шоколада. Ты знал об этом?

— Более или менее, — ответил я, паркуясь во дворе. — В общих чертах.

— Если закупить несколько тонн какао-бобов сейчас, когда цены на сырье еще не выросли, и продать их через пару месяцев, когда они возрастут многократно, — произнес Кеша, хлопая дверцей, — можно неплохо заработать.

— Блестящая идея, — согласился я.

— Понимаешь, я читал газету, и тут меня как молнией ударило… А что, если, подумал я…

— Забудь! — небрежно бросил я ему через плечо. — Конечно, меня радует твоя заинтересованность в жгучих проблемах современности, но в данный момент забудь о мировой экономике. В данный момент нас ждет тихий семейный вечер в кругу семьи. Горит огонь в камине, тихо мерцают свечи. Детки играют на ковре, кот дремлет на батарее, хлопотунья-женушка, накормив гостей калорийным ужином, несет альбом семейных фотографий для всеобщего просмотра.

— Да-а, — боязливо протянул Кеша. — А вдруг я ей не понравлюсь?

— Этого и не нужно, — легкомысленно ответил я. — Это лишнее.

Тихой семейной идиллии не получилось. В прихожей до мелочей продуманный интерьер портили чьи-то расхожие боты, потрепанная дубленка цвета детской неожиданности висела на вешалке, еще сохраняя смутные очертания чьего-то (по всей видимости, массивного, как у мастодонта) тела.

— Здрасте, — робко проговорил Кеша, пробираясь в гостиную.

— А, проходи, брателла! — послышался знакомый гнусавый голос, в котором я без труда узнал голос шурина. — Располагайся, будь как дома.

Картина семейного счастья демонстрировала высшую, завершающую стадию домашнего уюта. За празднично накрытым столом восседали мои ближайшие и возлюбленные родственники. Братец жены Толик, выставив вперед округлое пузо, на котором пуговицы с трудом соединялись с петлями рубашки, полулежал в кресле, сыто сцепив руки на животе. Рядом с ним восседал мой папаша и, недовольно хмурясь, ковырял вилкой отбивную, уже успевшую подернуться тонким белым жирком.

— Я хотела, чтобы все было совсем по-семейному, — объяснила Иришка, застыв в дверях с парадным блюдом коллекционного фарфора. И смущенно опустила ресницы на мрачного цвета и ужасного вкуса фасолевую похлебку — пресловутое лобио.

Кеша уставился на нее во все глаза. Он даже приоткрыл рот в безмолвном восхищении. Конечно, по сравнению с бронебойной Валентиной, исповедовавшей знаменитое изречение «Пуля — дура, штык — молодец» как непреложную формулу любовной жизни, Иришка выглядела неким эфирным созданием, спустившимся на землю, дабы скрасить жизнь простым смертным. Она была в изобилии экипирована традиционными женскими прелестями — большими глазами с поволокой, каскадом каштановых, слегка волнистых волос, нежно-розовой кожей, словно светящейся изнутри, а также всякими прочими округлостями и впадинами, столь любезными мужским очам.

— Иннокентий Иванович, — представил я гостя. — Мой сотрудник. В некотором роде.

— Очень приятно, — встрял папаша, гневно дернув кадыком. — Нынче всех, кого попало, за столы с собой сажают, а своих почтенных родителев ни в грош не ставят, между прочим, на кухне пользуют…

— Проходи, братан, — расплылся Толик, сыто отрыгнув. — Не дрейфь, не в театре небось!

Сели за стол. Запертые дети бушевали в одиночку в детской комнате, их спорадические вопли изредка докатывались до нас, как волны далекого бурливого моря. В молчании слышалось дружное позвякивание ножей и вилок.

Чувствуя себя не в своей тарелке, Кеша смущенным взглядом буравил стол прямо перед собой. Изредка он вскидывал глаза на окружающих, но тут же вновь испуганно загонял взор под скатерть. Я принялся рассказывать легкий изящный анекдот, но на половине дороги слова отчего-то застряли в глотке. Анекдот не получился.

Про такие тягостные минуты в компании говорят: где-то милиционер родился. Или ангел пролетел. Но мы чувствовали себя так, как будто присутствовали не при рождении, а на похоронах вышеозначенного милиционера.

А потом все заговорили одновременно — и стало еще хуже.

— Эй, брателла, слышь, что расскажу… — Заглотив очередную порцию коньяка, Толик так хлопнул могучей дланью Кешу, что у того желудок временно переместился в горло. — Короче, у меня две новых продавщицы на точке, Элька и Галина. Влюбились в меня обе, как кошки. И слышь, что вчера учудили… Прихожу я, значит, вечерком к закрытию, а они…

— Вы кушайте, кушайте, — перебила его Иришка.

— Конечно, нет чтоб старому больному отцу котлетку организовать, так они его совершенно непрожеванным мясом мучают, — дрожащим от обиды голосом начал отец, ни к кому персонально не обращаясь. — Ко-онечно, они себе, может, специальных людей нанимают, чтобы те им на старости лет пищу разжевывали, а тут страдай безответно…

— Может быть, порезать на мелкие кусочки? — захлопотала хозяйка дома.

— Нет уж, матушка, поздно! — Разобиженный родитель нахохлился и вновь мерно задвигал волосатым кадыком.

— Слышь, братан… А она мне говорит… Я, говорит, того-этого, значит, вроде как в положении… А я ей…

— Вы кушайте, кушайте, — кудахтала жена.

После третьей рюмки Кеша слегка оживился. Я боялся, что, кроме своих знаменитых «эта» и «значить», он не сумеет ничего из себя выдавить, но тревога оказалась напрасной. Мой протеже развернул блестящую речь, которую следовало произносить не за столом в обыкновенной московской квартире, а, как минимум, на трибуне ООН.

— Последствия стагнации мировой экономики рано или поздно скажутся и в России, — самозабвенно вещал он. Разговевшись рюмочкой после долгого поста, он впал в эйфорическое состояние, и речь лилась из него плавным потоком (вероятно, он учил ее все утро, как стихи). — Падение индексов Доу-Джонса и НИКЕЙ ярко свидетельствует о застойных явлениях… Азиатские рынки лихорадит. Бегство капиталов…

— Кончай, брателла, сушить мозги… Я тебе про что битый час талдычу? Водку я беру оптом и толкаю ее в розницу. Навар есть? Есть. И будет всегда! Потому что водка будет всегда. А ты говоришь, азиатские рынки… На кой черт мне твои азиатские рынки?

— Вы кушайте, пожалуйста, кушайте…

— Ка-анешно… Не пущают уехать во Владимирскую область, квартиру не дают продать. Оно, конечно, у кого суп жидкий, а у кого жемчуг мелкий. Не ожидал я, между прочим, от своего сыночка такого на старости лет…

— Между тем варварская вырубка дождевых лесов в бассейне Амазонки, папаша, приводит к накоплению углекислого газа в атмосфере и к повышению среднегодичных температур…

— Этот газ мне лично доподлинно знаком. Очень уж я от него настрадался. А вот во Владимирской области, между прочим, никаких лесов не вырубают. И не желаю я потому ехать на вашу Амазонку, у нас запросы не такие, как у всяких, которые своим престарелым родителям вставляют палки в колеса.

— Вы кушайте, кушайте…

— Между прочим, брателла, эта новенькая Элька из Молдавии очень даже ничего… Очень рекомендую… Такие формы и все прочее тоже… Только намекни — познакомлю. Возьмем бутылку «шампуня», коробку шоколадных конфет, туда-сюда посидим…

— И кстати, о шоколаде… Известно, что в Гане и Нигерии в этом году ожидается неурожай какао-бобов, которые, как известно, служат сырьем для производства шоколада. Мировой подъем цен в кондитерской отрасли неизбежен. Можно получить неплохие барыши, если купить какао-бобы по существующей ныне цене и продать через несколько месяцев…

— Вы кушайте, пожалуйста, кушайте…

— Да какой там!.. Вот, брателла, твой шеф, так сказать, Сашка-то… Сволочь он еще та, скажу я тебе, как родному. Придурок, каких мало. Я ему, болвану, предлагаю такое выгодное дело, а он, обалдуй, ни в какую… Всего-то десять тонн зелени — и всю жизнь как сыр в масле катайся, даже пальцем шевелить не надо. «Белоголовка» — это же святое дело! Это же… Это же амбра и фимиам! А ты говоришь, какао-бобы какие-то… Которые у нас даже не растут!

— А еще к родителям теперь совершенно никакого почтения… Хотят сплавить их куда подальше, в отдаленный микрорайон, где старому человеку воздуху не хватает из-за угарного газа. А вот во Владимирской области…

— Да вы кушайте, кушайте, кушайте…

Очнулся я от этого внутрисемейного бреда уже за полночь. Измотанная Иришка сгребала немытые тарелки, папаша тоненько выводил носом флейтоподобную мелодию, рухнув подбородком на грудь, а Толик, совершенно осовевший и покрасневший до такой степени, будто минимум пять лет своей жизни провел в бане, засобирался домой.

Однако Кеша, главный предмет моих волнений и забот, был вменяем и почти трезв.

— Ну, как? — спросил он меня, когда мы вышли на свежий воздух. — Как я себя вел?

— Блестяще, — произнес я измученно. — Ты только один раз сказал «эта» и два раза «значит». Но штрафовать тебя не буду, не зверь же я в самом деле. Я же понимаю: стресс, напряжение, алкоголь…

— Вот спасибочки, — иронически хмыкнул Кеша.

Тон его, честно говоря, мне не понравился. Это было не робкое угодливое подхихикивание подчиненного, как обычно. Это был тон равного с равным. Но я был слишком измотан семейным вечером, чтобы достойно реагировать на тонкости всяческих полутонов и оттенков.

— Ну, и как тебе моя жена?

Кеша помолчал и задумчиво пожевал губами:

— Вкусно готовит. Отбивная ничего. А лобио…

— Оставим в покое желудочные воспоминания. И лобио тоже оставим… Как она тебе вообще? В общих чертах?

— Гораздо красивее Валюхи. Во всем ее значительно превосходнее. И умная, наверное, страсть! — вздохнул Кеша.

Я удовлетворенно хмыкнул. Так и ждал от него чего-то примерно в этом роде… Только когда он успел заметить то, чего нет?

Я закрываю широко распахнутый газетный лист и задумчиво гляжу в окно. Серебрится черная ель, протыкая острой верхушкой сиреневое от городских сумерек небо. Ах, эти ужасные сводки происшествий по городу!.. Сколько в них крови, грязи, сколько низменных побуждений, сколько алчных желаний, сколько мрачных страстей…

Представляю, как праздный читатель, на сытый желудок выкурив душистую сигарету, раскрывает пахнущий типографской краской лист и… Что он там видит?

«Ужасная трагедия на Новолесной улице! Обнаружены два мужских трупа и один женский. Наш корреспондент передает с места происшествия. Бдительная жительница дома на Новолесной улице гражданка Варвара Ферапонтовна, спускаясь рано утром по лестнице, заметила, что дверь квартиры номер 39 подозрительно приоткрыта. Почувствовав недоброе, гражданка оперативно обратилась в службу 02, и уже через несколько минут наряд милиции осматривал место происшествия. В одной комнате было обнаружено тело погибшего Анатолия К., брата хозяйки квартиры, убитого неизвестным преступником.

Сама хозяйка квартиры была найдена в мертвом состоянии в спальне на постели и, судя по отсутствию следов борьбы, была тихо удавлена во сне, не приходя в сознание. На кухне находилось третье тело, принадлежащее пожилому человеку. Владелец этого тела, ныне покойный, судя по отзывам все той же весьма осведомленной гражданки Варвары Ферапонтовны, любил позволить себе лишнего и нередко устраивал своему сыну пьяные сцены. В квартире ничего не похищено, однако ценности отсутствуют. Ничего не подозревавшие дети хозяев, мирно спавшие в своих невинных колыбельках во время кровавого побоища, отправлены на проживание к дальней родственнице.

Хозяин квартиры, он же, по предварительной версии следствия, виновник происшествия, пока не найден. Розыск ведется по горячим следам. Следственная бригада утверждает, что ужасный маньяк будет вскоре задержан и обезврежен при попытке к бегству».

Обыватель, осуждающе покачивая головой, сворачивает газету и сладко зевает. Ох уж эти бытовые преступления на почве взаимной неприязни. Скучно, противно и никакой фантазии! Такие правонарушения раскрываются за несколько часов. Обычно пьяный виновник кровавого побоища во время ареста сладко дрыхнет в соседней комнате, не ведая ни сном ни духом, что натворил. Только через пару часов, протрезвев и очухавшись, он зарыдает, размазывая по лицу крокодиловы слезы.

Но только не в этом случае, нет, не в этом…

Обыватель ложится в мягкую постельку и, счастливо улыбнувшись, засыпает. Ну их, эти ужасы. Завтра на работу…

— Вы слышали? — интересуется он на следующий день в курилке на работе. — На соседней улице зарезали троих. Прямо насмерть.

— Да не зарезали, а задушили.

— Ну как же, я своими глазами читал!

— А я своими ушами слышала!

Еще через день, в универсаме через два квартала:

— Вы слышали, убийцу-то нашли! Который на Новолесной троих на тот свет спровадил.

— Неужто нашли?

— Нашли!

— Удивительно! И кто же это был?

— Кто-кто… Конь в пальто! Муженек ихний это был, кто ж еще… Всех порезал и сбежал. Думал, что не найдут. Усишки отрастил и на какой-то хате залег у своей дальней полюбовницы. Там его и взяли тепленьким. Лыка не вязал, языком едва ворочал.

— А за что он их так-то?

— Кто их знает. Чужая семья — потемки. Видно, из-за водки и вздумал все свое семейство ухайдакать. Дети бедные сиротами остались: мать в могиле, папаша пьяный в тюрьме.

— А папашка-то кем был? Небось какой-то слесарь энного разряда на энной стадии алкоголизма?

— Да нет, приличный человек. Был. Менеджер крупной фирмы. И лицо такое… Немного обезображенное интеллигентностью. Очки опять же, шляпа. Автомобиль свежей марки. И чего ему в жизни не хватало? Право слово, эти богачи с жиру бесятся…

Обыватель со спокойной душой отправляется домой. Правосудие в действии. Преступник за решеткой, зло наказано. Детей жалко, но не очень — чужие ведь. Да и потом, как известно, яблочко от яблоньки недалеко падает…

И в голову не придет обывателю, что на самом деле арестовали… Кого же там арестовали?

Через три месяца новая заметка: «Из зала суда». Даже не заметка, а целая статья: «Напоминаем нашим читателям события недавнего прошлого. Три месяца назад Новолесной район столицы всколыхнула страшная весть о тройном убийстве, совершенном в состоянии алкогольного опьянения неким гражданином Р., 36 лет. В результате страшной семейной драмы остались сиротами двое детей, вынужденные ютиться у дальней родственницы в Ярославле. Понесет ли наказание убийца? Да, уверен прокурор! Но мы не уверены в этом.

«Мясник с Новолесной», как прозвала его пресса, — еще недавно менеджер престижной компании, — был освидетельствован авторитетной психиатрической комиссией и признан невменяемым. Несмотря на первоначальные утверждения о белогорячечной подоплеке происшедшего, версия алкоголизма была отвергнута сразу. Арестованный менеджер вел себя на допросах более чем странно. Бил себя кулаками в грудь и кричал, что он вовсе не гражданин Р., 1964 года рождения, уроженец города Москвы, а гражданин С., 1965 года рождения, уроженец города Сыктывкара, однако убедительных доказательств этому так и не представил. Комиссией были заслушаны показания психиатра, пользовавшего арестованного Р. ранее…

Специалист подтвердил, что в течение последнего года Р. был его активнейшим пациентом, поскольку страдал от так называемого синдрома деперсонализации личности. Сущность этого синдрома в том, что будто бы в больном уживаются два сознательных человека, каждый из них поочередно берет верх над другим и совершает неадекватные поступки. И будто бы больной Р. в момент совершения преступления не сознавал себя, будучи в это время гражданином С., неоднократно судимым, без определенного места жительства.

На основании показаний психиатра суд присудил гражданину Р. лечение в психиатрической клинике закрытого типа. Вся прогрессивная общественность района возмущена подобным решением нашей Фемиды, не только слепой, как ей и положено, но еще и глухой и, очевидно, тупой от рождения. Мы знаем, к чему ведут подобные приговоры. Через несколько лет «излеченный» господин Р. вернется в свои родные пенаты, и тогда жертв станет намного больше. Псевдогуманность нашего судопроизводства направлена не на страдающих от злодеяний обыкновенных граждан, а на самих преступников. Эдак каждый из нас, нарушив закон, может притвориться кем-нибудь другим, например своим соседом по лестничной клетке, и, сославшись на перманентное затмение в мозгу, избегнуть карающей длани закона.

В кулуарах суда уже ходят слухи о том, что подсудимый дал взятку за гуманный приговор вместо пожизненного заключения. Доколе наши богатеи будут содержать правосудие в бумажниках своих толстых кошельков? Доколе? — вопиет вся общественность нашего района, и журналистский коллектив нашей газеты вопиет вместе с ней».

Обыватель осуждающе покачивает головой и погружается в созерцание голубого экрана, на котором некий гражданин с челюстью неандертальца поливает всех и вся пулеметным огнем. Вскоре тихое сопение разливается по комнате, а еще через пару минут сопение перерастает в уютное похрапывание. Обыватель спит.

А в это время белокрылый красавец «Боинг», взревев моторами, отрывается от взлетной полосы, взяв курс на… например, на Кипр. Гражданин Иннокентий Стрельцов — так, кажется, зовут импозантно одетого господина, вольготно развалившегося в кресле возле иллюминатора в предвкушении приятного путешествия. У этого пассажира темные очки, густая шевелюра, пышные кавалерийские усы. Нет, пожалуй, у него окладистая старозаветная борода и шляпа, низко надвинутая на брови.

Он улыбается, глядя с высоты на город. Море огней разлилось под брюхом огромного лайнера. Вскоре, когда самолет пробьет носом облачность, мегаполис исчезнет из виду, превратившись в докучливое, не слишком приятное воспоминание из давнего прошлого.

Зачем думать о нем? Его ждет ласковое море, белоснежный, как крахмальная простыня, песок, коктейль «Пинаколада» и новенькая чековая книжка с абсолютно чистыми страницами.

Спи спокойно, гражданин обыватель. Этот человек больше не нарушит твой сон. Потому что его больше нет. Он — призрак, фантом, марево. Обыкновенная фантазия.

Глава 21

К сожалению, это только сладостные мечты. Уж очень иногда надоедают докучливые родственники. И потом, как быть с детьми? Тайно благодетельствовать их из-за рубежа почтовыми переводами от неизвестного благожелателя? Хлопотать об усыновлении?

Впрочем, и Иришка мне тоже по-своему дорога. Десять лет вместе — это не шутка. Она просто отличная жена, выше всяких похвал. Даже не слишком разборчивый Кеша это заметил. Если бы не ее патологическая любовь к дебильному братцу, если бы не споспешествование причудам моего престарелого отца, отношения между нами были бы куда лучше.

Кешу я застал сидящим возле окна в позе мечтателя: небритая щека опирается на кулак, глуповатая ухмылка растеклась по лицу, в глазах мечутся призраки таинственных мечтаний.

— Очень мне такая жизнь нравится, — произнес он, персонально ни к кому не обращаясь. — Женушка на кухне хлопочет, детки щебечут под ногами… В доме опять же тепло, еды навалом. А папаша ваш, Александр Юрьевич, великой души человек! Про целину так замечательно рассказывает… Шурин тоже мужик клевый. Познакомить с хорошей женщиной предлагал. Деловой, кроме того, инициативный. Я ему про экспорт какао-бобов рассказал, а он знаешь как за мою идею ухватился? Мы, говорит, с тобой, Кеша, таких дров наломаем, только держись. Нам бы только начального капиталу раздобыть…

Кеша тяжело вздохнул и повернулся ко мне. Взор его вдруг затуманился неземной печалью.

— А тут сидишь цельными днями один, как сыч, в компьютер пялишься да в учебники. Ни продыху тебе, ни роздыху. Валентина проходу не дает, разными словами душу смущает. И тело… Клавдия Митрофановна как почнет нравоучительствовать, прямо с тоски хоть на крюк вешайся. А интеллигентных разговоров здесь и не ищи, один мат да руготня… Нет, честное слово, жениться мне надо. Дом свой завести… Что же жизнь свою без толку прожигать…

— Слова не мальчика, но мужа, — усмехнулся я, подсаживаясь к столу. — Слушайся меня, Кеша, и все будет у нас с тобой, дай только срок.

Недоверчивый взгляд скользнул по моему лицу.

— Да уж, верить тебе затруднительно… Вон ты уже сколько обещаешься мне зарплату за май выплатить. Одними только обещаниями кормишь. А мне, может, нужно одну книжку хорошую купить для самообразования. И мыло закончилось, хозяйственным моюсь, как подзаборный.

— Потом, это потом… — Я смущенно полез рукой в карман. — А сейчас, друг мой, собирайся, едем. И паспорт свой захвати, тот, который я тебе недавно выправил.

— Это зачем это? — подозрительно прищурился мой капризный питомец.

— Там узнаешь.

Через час мы уже сидели в нотариальной конторе, а нотариус гражданка Кулакова, дебелая матрона с ухватками базарной торговки, изучала устав предприятия с диковатым названием «Рыбстреком». Название это расшифровывалось просто: «Рыбасов, Стрельцов и компания». Согласно бумагам, заявленный род деятельности вновь организованного предприятия значился как «экспортно-импортные операции с товарами народного потребления».

Предприятие мне понадобилось для того, чтобы легализовать свои доходы. И чтобы, конечно, получить законный выход за рубеж. Так сказать, окно в Европу.

На следующий день я сказался на работе больным, и мы отправились в банк открывать счета. Со стороны все выглядело очень солидно: два представительных господина, неуловимо похожие друг на друга, как родные братья (только один с тараканьими усиками), хлопочут о солидном перспективном деле. Конечно, я смог бы сам справиться, но пора было и Кеше осваиваться в деловых кругах. Ведь вскоре ему придется заниматься делами только что организованного предприятия исключительно в одиночку. А затем в одиночку отдуваться за решеткой.

Приоткрыв рот, Кеша наблюдал за процедурой оформления, напоминая при этом тугоумного младшего братца.

— А зачем то, зачем это? — то и дело дергал он меня за рукав. Я еле успевал вкратце объяснять ему суть происходящего.

А потом мне понадобилось поставить на документы печать в районной управе. Мне самому решительно некогда было отираться по учрежденческим коридорам. Ведь на работе дела стояли, я то и дело отговаривался несуществующими сделками, чтобы заполучить хоть немного свободного времени. Дома Иришка опять обиженно надувала губы, недосчитываясь за вечерним столом одного, главного, едока. Поэтому я разрешил своему компаньону избавиться от омерзительного волосяного покрова под носом и отправиться по инстанциям самому.

Костюм сидел на нем безупречно, неяркая рубашка была, как и положено, на полтона светлее галстука. Новые, благоухающие натуральной кожей ботинки приятно поблескивали при ходьбе. Запах дорогого парфюма обволакивал с ног до головы, как газовый шлейф.

— Ну, Золушка, дело за тобой, — мысленно перекрестил его я. — Не забудь, что ты — генеральный директор предприятия Александр Рыбасов, а не какой-то там… — Я благоразумно не договорил, чтобы не будить в своем приятеле раздражающих воспоминаний.

Переодевшись, Кеша мгновенно преобразился. Грудь выгнулась колесом, осанка выправилась, исчезла его вечная приниженная сгорбленность, затравленно-бегающий взгляд принял начальственно-снисходительные выражение.

«Альтер эго» директора компании «Рыбстреком» прошелся по комнате, небрежно помахивая рыжим кожаным портфелем с золотой монограммой «А.Ю. Рыбасову от коллег».

— Ну, я пошел? — вопросительно бросил он через плечо.

— Иди, — пробормотал я, любуясь переменой, происшедшей с ним. — И не забудь, что…

— Не забуду!

— Помни, что…

— Помню, не маленький!

— Проверь, чтобы…

— Сам все знаю, — заносчиво отозвалось строптивое «альтер эго» и выкатилось в коридор.

Минутное затишье, скрип шагов. Женский ябедный голос с кухни:

— Александр Юрьевич, скажите вашему Кешке, подлецу, чтобы не смел чайник на мои конфорки ставить. А не то я так ему поставлю…

— Непременно, Валентина, обязательно передам, — обещает солидный баритон (ну совершенно мой!), — я считаю, абсолютно недопустимо нарушать правила коммунального общежития.

Хлопает дверь.

Мне пора уходить. Но как уйдешь, если отвергнутая дама на стреме?

Я выглянул в коридор, но тут же убрал нос обратно. Валентина неслась по коридору, топоча с решительностью готового на крайности бегемота. В ту же секунду ее мощный кулак заколотил по хлипкой фанерной перегородке, так что в соседней комнате затряслись хрустальные вазочки в серванте.

— Кешка, подлец, слышал, что братец твой сказал? Я еще с тобой разберусь, блоха коммунальная! Выходи на разговор!

Я благоразумно молчал, не желая выдавать разгневанной женщине нашу маленькую тайну.

Только через полчаса мне удалось благополучно ускользнуть из дома. Увидев юркую тень, метнувшуюся к выходу, Клавдия Митрофановна заметила лишенным интонаций голосом:

— По гордости своей нечестивый преследует бедного. Да уловятся они ухищрениями, которые сами вымышляют. Во всякое время пути его гибельны; суды Твои далеки для него. На всех врагов он смотрит с пренебрежением. Уста его полны проклятия, коварства и лжи; под языком его мучения и пагуба…

Но я не слушал ее: не люблю дурных пророчеств и плохих предзнаменований.

Вечером Кеша позвонил.

— Все сделал, — кратко отрапортовал он.

— Вопросов не было?

— He-а. Никаких. Меня сразу узнали, приняли на ять. Все подписал, собрал бумаги — и фьють, помчался домой.

— Молодец! — вполне искренне похвалил я. — Умница!

— А то, — с достоинством ответил Кеша и положил трубку.

Иришка стояла в дверях, скрестив руки на груди.

— Это звонил твой, как его?.. — спросила небрежно.

— Да, — кивнул я. — Это он.

— Я так и думала! — воскликнула она обиженно. — Ты его притаскиваешь в дом, где дети, а у него, может, еще вши не перевелись… — Она раздраженно хмыкнула. — И вообще, он мне не нравится, — заявила она торжественно.

Как будто это имеет какое-то значение!

— Здесь наши вкусы совпадают. Я тоже от него не в восторге. Но он мне нужен. И я буду с ним возиться, как ты изящно выразилась, пока он мне нужен.

— Ну и целуйся с ним! — Хмыкнув, Иришка торжественно выкатилась в коридор.

А я стал собирать чемодан: меня ждал зеленый ласковый остров Кипр.

— Еду в командировку в Сыктывкар, — сообщил я жене, уже стоя в дверях.

Иришка оторвалась от любимого журнала.

— Когда вернешься?

— Не знаю. Если что — звони на сотовый. Впрочем, сам я и позвоню.

Уезжать из дому, имея напряженную внутриполитическую обстановку, было не очень-то весело. Но — дела важнее!

— Итак, — сказал я Кеше, выруливая на шоссе, ведущее в аэропорт. — На самом деле все очень просто. В девять часов подъезжаешь к зданию. На рычаг переключения скоростей, кстати, не очень-то дави, «тойота» — это тебе не какая-нибудь отечественная рухлядь… Дорогу помнишь?

— Ага.

— Где машину ставить, знаешь?

— Ну.

— Ставишь машину, включаешь сигнализацию, идешь к лифту. Если с тобой здороваются, ты солнечно улыбаешься и киваешь головой. Отвечаешь судя по ситуации. Пару слов о погоде, о курсе доллара и тому подобное…

— Это я смогу, — сосредоточенно кивнул Кеша.

— Поднимаешься на лифте на восьмой этаж. Налево по коридору третья дверь. На двери табличка. Проходишь в кабинет и садишься за стол. Открываешь компьютер и делаешь вид, что по горло занят работой. Отвечаешь на звонки. Никаких решений без меня не принимать! Если что, тверди как заводной: «Мне нужно подумать несколько дней». Или: «Я должен посоветоваться с руководством». Если нужно будет завизировать документ, Алина составит нужную бумагу и принесет на подпись. И все.

— Все? — изумился Кеша. — Так просто?

— Не так уж просто! — раздраженно парировал я, в этот момент противореча сам себе. — Далеко не просто. Единственное, что требуется от тебя, — не делать глупости, не принимать скоропалительных решений и побольше молчать.

— Есть молчать.

— И запомни: у Недыбайло язва какой-то там кишки. Об этом знают все, и все обсуждают его болезнь, а он — первый. Недыбайло ты узнаешь сразу, такой здоровенный тип с красными руками, при первой встрече его можно запросто спутать с трехстворчатым шкафом. Потом… У Кирюхиной сын в тюрьме…

— За что? — с неподдельным интересом перебил Кеша.

— Не помню… Никогда не интересовался блатной романтикой. Кажется, что-то ограбил. Или кого-то. Так что поосторожнее при ней, она очень болезненно воспринимает любое высказывание насчет зэков. Кирюхина — такая молодящаяся дама с большим бюстом, работает под платиновую блондинку. Остальные — мелочь пузатая, обожают трепаться о всякой ерунде. Я не слишком-то вписываюсь в их компанию и потому не пользуюсь повышенной популярностью. Так что и ты сойдешь. Ну, кажется, о сослуживцах — все.

— А Алина? — Кеша смущенно почесал нос.

— Что тебя беспокоит?

— Как мне с ней себя вести? Она ведь может… Эта… Узнать, что я — это не ты?

— Если я еще раз услышу от тебя «эта», — свирепо зашипел я, — то, во-первых, дам тебе в челюсть, во-вторых, высажу тебя на обочине, а в-третьих, буду считать наши отношения расторгнутыми раз и навсегда. Что конечно же освободит меня от необходимости ехать в дальнюю поездку и заодно от дальнейшей заботы о твоем благополучии. Тебя устраивает такой расклад?

— Нет, — быстро ответил Кеша и обиженно нахохлился. — Волнуюсь же я, а вы прямо за горло береге. Я ведь не на работе пока. А там, что же… Там я понимаю, что нужно соответствовать…

— А что касается Алины, — заметил я, — веди себя с ней естественно. Нежно, но без домогательств. Если что — у тебя железная отмазка: мол, что было, ничего не помню из-за тяжелой продолжительной болезни. Она в курсе, простит. Если что неясно, сразу звони на сотовый.

— Ладно, — протяжно вздохнул Кеша. Видимо, он слегка трусил.

Притормозив, я нажал на кнопку подъемного устройства, преграждавшего въезд в аэропорт. Устройство выплюнуло в ладонь парковочный талон, шлагбаум приподнялся. Я передал талончик своему спутнику и нажал на газ.

Мы остановились в зоне вылета, я вынул из багажника чемодан, бросил Кеше ключи.

— Права в бардачке, езжай! — махнул рукой и, заметив тоску во взоре, дружески ободрил своего заместителя: — Не дрейфь, Иннокентий Иванович, прорвемся!

Кеша вновь томно вздохнул. От его протяжных вздохов меня уже тошнило.

— Очень хорошо, что я тебя надыбала, милок. Очень мне от этого радостно. Что же ты опять объявился? Все бегаешь по делам? Разнюхиваешь? Вызнать пытаешься? Молодца!

Это хорошо, что ты меня не забываешь. Очень приятно, что и в нынешние смутные годы имеются еще молодые граждане, уважительно относящиеся к престарелым передовикам производства на пенсии.

Да и кто тебе, кроме меня, ценных сведений подбросит? Только Варвара Ферапонтовна, дружок, окромя нее некому. Обойди хоть пол-Москвы, другой такой не сыщешь. Потому что я же сыщик от рождения, в юбке и в вельветовых бурках. Меня же хлебом не корми, дай какую-нибудь соседскую пакость расследовать. Я ведь тогда после твоего ухода всю ночь не спала, все капельки себе капала. Я не я, думаю, если этого подозрительного типа из тридцать девятой на чистую воду не выведу. Чтоб жизнь ему раем не казалась! Потому как это мой гражданский долг теперь. Вот и наш президент тоже давеча вчера так красиво про гражданский долг завернул. Только не помню, об чем речь шла. Не то про падение доллара, не то про реформирование путей сообщения.

Ведь еще один случай подозрительный был, а я его сначала запамятовала по простоте душевной. Однако, было — значит, я тебе сие доложить должна. Ты уж, милый друг, там в своей милиции сделай выводы сам. Чтобы все как по закону было.

Да не торопи ты меня! Я сама знаю, когда запутаться.

Погода тогда была… Гадостная, скажу тебе, погода. Никакой обещанной весны и в помине не было. Так, морось какая-то, тучи низкие, ломота в костях… И так, знаешь, в боку схватывало… То схватит, то обратно перекинется. А потом как заломит, как начнет крутить, прямо хоть на стенку лезь. Только отпустит, только отдышишься — а чуть к ночи, оно опять как разыграется, как почнет меня раскорячивать, как примется ломить да вертеть. Как будто изнутри кто-то жилы тянет, на кулак наматывает. А потом по спине мурашки ка-ак поползут! А после, как мурашки угомонятся, начнет голову будто обручем стискивать. При таком здоровье, дружок, жизни никакой уже не бывает.

Потому, как я на этих современных бугаев смотрю, прямо обида меня берет. Так они здоровьем и пышут, так в них кровь с молоком и играет. Я, может, даже в молодости-то такой не была. Мне, может, молодость голодная досталась, не то что некоторым.

Да я тебя не виню, милок, ты не больно-то на меня, старуху, обижайся. Ты тоже вон какой худенький да бледненький. Бороденку хоть на обтирку пускай, такая жидкая. В волосах мыши плешь проели. Сиротинушка небось? И пальтишко на тебе вон какое шершавенькое, прямо хоть в пользу бедных отдавай.

А вон некоторые жируют уж который год, как сыр в масле катаются. И хотя они теперь со мной любезно раскланиваются, но это вовсе не причина, чтоб я взяла да перестала их на чистую воду выводить. Не дождетесь! Мне ваши любезности вовсе ни к чему. Я уж как-нибудь смогу применить свои дедективные способности.

Ты сериал про мисс Марпл глядишь? Видел, как там такая негромкая женщина страшных отравителей разоблачает? Вот и я так скоро буду. Сейчас начну.

Значит, вот я что тебе расскажу. Случай этот случился по весне. Очень подозрительный случай. Этот неестественный господин из тридцать девятой квартиры попался мне навстречу. В руке — клетчатый чемодан. И одет в светлый костюм, как какой-нибудь южный курортник.

— Александр Юрьич, никак в отъезд собрались? — спрашиваю его ласково, как родного.

Тот буркнул в ответ что-то, а что — по глухости своей я не расслышала, погрузился в свой автомобиль и фьють! Умчался восвояси.

Вечером жену его спрашиваю:

— Куда это ваш дражайший супруг уехамши?

— По делам, — отвечает кратко. А глаза у нее смурные — жуть!

Ну, точно, думаю, поцапались. Дело до развода дошло. Муженек чемоданы собрал и от нее дал деру.

Небось нашел себе новую супружницу, помоложе. Теперь очень в моде такое, чтобы на малолетках жениться. Так тебе, думаю, и надо, милочка. Будешь знать, как лучших соседей на порог не пускать!

Однако на следующий день шкандыбаю я себе по двору с палочкой. Солнышко выглянуло, вздумалось мне больные косточки погреть. Потому что хоть меня ночью и крутит моя болезнь, но при солнечном тепле всегда отпускает. И боль по плечу уходит, и что-то в боку размягчается… А потом опять к ночи как начнет схватывать — не приведи Создатель! Хоть волком вой.

Значит, греюсь я на солнышке в тени, глядь — идет мой соседушка цел и невредим. И костюм на нем другой, и ботинки непохожие. И чемодана в руке не предвидится.

Эх, недоглядела, думаю, когда он возвернуться успел. Прямо как у них, молодых, все это быстро происходит! Небось пораскинул мозгами и решил, что старая жена лучше новых двух, и пришел мириться. Так-то оно лучше, думаю.

Раскланялись мы самым любезнейшим образом.

А потом в ту неделю я очень редко на улицу выходила. Погода была отчаянная, и так, милок, поясницу ломило, хоть складывай в гроб все косточки в натуральном виде. Ну, за неделю я своего соседа, может, раза два только и увидела, да и недосуг мне с ним было растабарывать. Точнее, ему со мной. Да и из окна кричать неудобно.

Ну а потом опять солнышко выглянуло, свежий майский дух разошелся, и вообще жить опять стало охота и зеленеть, как дерево. Только силы уже не те.

Опять вышла на скамеечку. Гляжу: появляется наш с тобой общий знакомец. Опять костюм сливочного цвета, ботинки и чемодан в клетку. А на чемодане бирка багажная наклеена. Я такую в сериале видела. Там по этой бирке преступника изобличили в натуральном виде.

Откуда же это он такой взялся, думаю, прямо остолбеваю.

— Приехали? — спрашиваю разлюбезно.

Тот бурчит в ответ. А что конкретно бурчит, пес его знает.

Очень интересно, думаю, с чего эти господа вечно с чемоданами разгуливают. Летают туда-сюда, как голуби. Прямо уследить за ними нет никакой возможности. То шасть в одно место, то в другое.

Однако, думаю, как это у них просто! Прямо и загар у него какой-то на морде образовался. Когда успел? Еще вчера я его без загара встречала, а теперь весь как будто кофием облитый.

Вот и весь мой рассказ тебе будет. Значит, я так насчет этой истории думаю, размышляю. Ясно мне все, как у них было.

Леди Ирен, жена этого типчика, задумала прочь выгнать своего высокородного супруга. Фамильный замок на Новолесной она решила оставить в единоличном пользовании со всеми слугами, наследными картинами и фамильным инвентарем. Собрала она чемодан мужу и оповестила лорда Рыбшира, отца нашего героя, о том, что его сын отныне не смеет ступать ногой на подвластную ей территорию. А у лорда этого самого имелся в наличии внебрачный сын, который не наследовал его громкого титула, потому что родом произошел от обыкновенной прачки. И решил этот внебрачный ублюдок оттяпать законные свои капиталы путем вхождения в доверие к своей доверчивой родственнице.

Притворился он ее мужем и, вернувшись в ненужное время, застал свою мнимую супругу с полюбовником. Устроил он ей вырванные годы и семейный скандал. «Вы, — кричал, — леди Ирен, опорочили мое имя, славное имя моих предков! Как я могу теперь появиться в свете? Да меня все баронеты засмеют, у которых на дюжину родственников одна затрапезная деревенька в Уэльсе! Уже его превосходительство наследный принц Чарльз, видя меня, сочувственно осведомляются о семейном благополучии и ехидно спрашивают, скоро ли вы подарите мне еще одного наследника».

Леди Ирен, дама чувствительная, под напором таких обвинений, конечно, смешалась, побледнела и рухнула в обморок, надеясь тем самым выиграть время для обдумывания ситуации. Однако ее родственник заявил ей под видом настоящего супруга: «Ваши ухищрения ни к чему, миледи. Прошу вас достойным образом разделить имущество на две части. Поскольку я являюсь потерпевшей стороной, и высокий суд встанет на сторону оскорбленного мужа, то я требую большей части наследства. А вам предлагаю садовый участок под Шатурой с садовым домиком и щитовым туалетом на огороде. И вы, падшая мать, лишаетесь при этом права воспитывать юных лордов».

Услышав это, леди Ирен вновь повалилась в глубокий обморок. Очнулась она, только когда уже было все кончено. Имущество вывезено в неизвестном направлении, дети тоже. Пришла в себя она оттого, что ее истинный супруг в своем естественном виде присел возле ее бездыханного трупа с сочувственным возгласом на устах. «О, моя достойная высокочтимая леди, — воскликнул он в глубоком горе, — что произошло с вами? Какая страшная кара постигла вас?»

«Это все ваш отец, лорд Как-его-там, — пролепетала умирающая леди Ирен, — это его козни, происки и злодеяния. Намедни он заявился в противоестественном для джентльмена виде со скандалом, требуя причитающегося ему по званию родового поместья. Размахивал бутылкой, кричал, дебоширничал. Мой благородный брат был вынужден изгнать его из дома. И вот ваш отец, о достойный муж, нашел какого-то человека, который своими неумеренными претензиями довел меня до такого плачевного состояния. Теперь я умираю с неземной улыбкой на устах, потому что меня отравили незаметным ядом».

От этого яда леди Ирен долго чахла, сохла, и по сей день она все еще пребывает в весьма невыразительном состоянии.

«Ах, это козни моих врагов! — вскричал лорд Как-его-там, мгновенно догадавшись обо всем. — Я вызову их всех на дуэль и потребую взад свое имущество и честное имя моей жены!» И стал он искать проходимца, разрушившего его семейное счастье, и нашел. И в ужасе узнал в нем своего родного брата.

Но поскольку в благородных семействах не принято скандальничать и выносить сор из избы, то не стал лорд Александер гоняться с ножом за нечистоплотным родственником. От щедрот своих отсыпал он ему годовую ренту и прогнал с глаз своих долой. Вот так оно все и было.

А расследовала сие происшествие мисс Марпл, она же Варвара Ферапонтовна, она же Бригитта Бердстоун, она же Магрит Свенсон, она же Дафна Дю Морье и Ефросиния Альбигойская… Ты куда, милок?

Офшорный Кипр встретил меня нежным солнцем, соленой пряностью моря, ароматом цветущих растений и ласковой скороговоркой смуглого киприота, приветствующего в аэропорту разморенных внезапным теплом туристов из России. Прохладные лопасти легкокрылого ветра обвевали горячим воздухом внезапно покрывшийся испариной лоб.

Три года назад мы уже отдыхали здесь с женой. Провели, так сказать, второй медовый месяц: лазали по скалам, поэтически названным для привлечения доверчивых туристов, барахтались в кромке прибоя, скитались по скучным экскурсиям, скупали в лавках дешевые поделки местных островитян (с тех пор они валяются на самой дальней полке серванта, пыльные, забытые).

Прибыв в Лимассол, я поселился в скромном номере трехзвездочной гостиницы и, не желая попусту тратить время, ускользнул от гостеприимных объятий гида. Тот в холле ловил за лацкан каждого отдыхающего и силком волочил в туристический автобус. За несколько купюр в любой валюте двухэтажный монстр с тонированными стеклами и гудящим кондиционером предлагал отвезти всех желающих (и не желающих) полюбоваться на какую-то неизвестную гору, с неизвестно каким источником, из которого, как следует по неизвестно кем сочиненному поверью, пила какая-то нимфа, прежде чем превратиться в кого-то там еще…

Доверчивым туристам рекомендовалось искупаться, умыться или, на худой конец, омочить ноги в воде этого ручья, что гарантировало приверженному гигиене индивидууму возврат былой красоты (если он ею когда-либо обладал) или неминуемое приобретение оной (если по недосмотру Создателя он был ею обделен). На дешевую приманку с ручьем почему-то охотнее всего покупались семейные матроны, обремененные детьми, и юные девушки, не обремененные ничем, в том числе и врожденной стыдливостью, что позволяло им нагишом барахтаться в ледяной воде.

Но на этот раз я находился здесь не с курортно-экскурсионными целями, а исключительно с деловыми. Давным-давно Кипр из задворок цивилизации превратился в один из центров этой самой цивилизации. Несмотря на обманчивое воздействие курортной расслабляющей лени, здесь кипела, пенилась, бурлила деловая жизнь. Не очень разборчивые в выборе клиентов, зато безупречно щепетильные в отношении тайны вкладов банки предлагали приютить ваши денежки, обещая нешуточные проценты за право подержать ваши капиталы в своих руках. Здесь было полно мошенников или просто не очень чистых на руку людей, прибывших со всех стран и континентов. В местных деловых центрах клубилась международная шушера в безупречных костюмах и дорогих галстуках, делающая деньги из воздуха одним движением пальцев. Здесь можно было за пять минут открыть торговую контору, провернуть свои дела и через десять минут обанкротиться. Здесь на берегу бархатного моря располагался промышленно-торговый рай, суливший несметные сокровища и неиссякаемое блаженство всем приобщенным его таинств.

Центр города, изваянный из стекла и металла, блистал свежим лаком длиннющих лимузинов. На запруженных улицах носились, оголтело скрипя тормозами, бешеные такси, вертелись двери роскошных торговых центров, зазывая праздношатающихся зевак в свои кондиционированные объятия, чтобы незаметно облегчить их карманы на пару сотен местных тугриков.

Яркая вывеска на здании «Бизнес консалтинг» призывала заинтересованных граждан, обещая им консультации в области бизнеса. Именно в такой консультации я нуждался больше всего. Войдя внутрь и перемножив длину ног девушки у входа на толщину шеи охранника и прибавив к этому высоту потолков, я понял, что контора, безусловно, заслуживает доверия.

— Чем я могу помочь? — Фигуристая барышня подняла на меня продолговато-темные, как маслины, глаза.

— Мне нужна консультация. Я хочу открыть торговую фирму. Вы можете мне помочь? — спросил я на ломаном английском.

— О да, да! — расцвела красотка. — Пожалуйста, пройдите к мистеру Феодориди, третий этаж.

И тут же вцепилась мертвой хваткой в телефон, чтобы предупредить о пришествии посетителя.

Едва я ступил на порог просторного кабинета, сиявшего новенькой офисной мебелью, как господин Феодориди с распростертыми объятиями бросился мне навстречу, словно любимый дядя, волею судеб разлученный на несколько лет с дражайшим племянником.

— Мистер Рыбасеф! — возопил он, экспрессивно припадая мне на грудь. — Как я рад вас видеть! Рад, очень рад! Необычайно рад! Как поживаете? Как поживаете? Как ваши дела? Как поживаете?

После этого я погрузился в просторное кожаное кресло, которое охватило ослабевшее тело со всех сторон, грозя надолго задержать в своем пухлом тестообразном брюхе.

— Мне нужна консультация знающего человека, — начал я без обиняков. — Хочу открыть фирму для торговли с Россией.

— О, Россия! — Киприот восторженно закатил глаза к потолку и потер одна о другую крошечные волосатые ручки. — Прекрасная страна! Изумительная! Превосходная! Но очень холодная, не правда ли?

Пришлось согласно кивнуть и расплыться в ответной улыбке.

— Очень многие люди из России открывают здесь свой бизнес. И очень многие люди приходят за советом к старому Феодориди, как это лучше сделать. И старый Феодориди помогает всем этим людям из России, и Венесуэлы, и Судана, и Колумбии открывать здесь свой бизнес. Старый Феодориди опытный человек, и он всегда за скромную плату поможет открыть здесь свой бизнес.

Стало ясно, что мы договоримся.

— Сколько? — спросил я строго.

Вместо ответа, Феодориди кинулся к столу и вытащил из ящика пухлую папку бумаг.

— Вот комплект документов уже открытой и полностью оформленной фирмы. Нужно только вписать ваши данные в пустые графы. Вот это — бланки контрактов на поставку любых товаров. И здесь нужно лишь обозначить ваше имя и имя вашего партнера в России. Я зарегистрирую документы в государственной палате, и через две недели вы можете получить ваши деньги в банке. Вам ведь это нужно, верно?

Верно, именно это мне и нужно было.

От ласкового усача Феодориди я вышел только под вечер. Портфель оттягивали пачки бумаг. Я был единственным и полновластным владельцем фирмы «Траст инкорпорейтед», которая базировалась по адресу: Кипр, Лимассол, кабинет господина Феодориди.

Кружилась голова от пряного предчувствия успеха. В ушах что-то гудело — не то шумела возбужденная кровь, не то нашептывал свою песенку морской прибой, не то кто-то свыше с киприотским акцентом бормотал вполголоса предостережения.

Еще пару дней я провел оформляя в банках счета новоявленной фирмы и регистрируя новодел в местных органах. Вскоре сделка на поставку рентгеновских зеркал на счет ООО «Рыбстреком» в России была оформлена. Рентгеновские зеркала — штука хитрая. Стоят они дорого, а проверить факт пересечения границы товаром нельзя: если зеркала достать из штатной оправы, они могут прийти в негодность. К тому же никто не знает, как они выглядят и сколько они могут стоить. Хоть миллион!

За эти самые зеркала, которых в природе не существовало, вышеупомянутая российская фирма должна была уплатить ни много ни мало 7294 доллара ноль-ноль копеек, как говорил Остап Бендер. Только куда там Остапу Бендеру додуматься до такого сравнительно честного способа отъема денег…

До пляжа я добрался только в последний, шестой день своего пребывания на гостеприимном острове. Добрался — и тут же рухнул без сил на белый, как крахмальная простыня, песок (тот самый песок из моих давних и дивных снов).

И через полчаса конечно же незаметно поджарился. И поэтому вернулся домой с багровой, как краснокочанная капуста, физиономией.

Глава 22

— Где-где загорел… — мрачно буркнул я, появившись в понедельник на работе. — Пошел в солярий, а там какая-то неопытная девчонка влепила мне тридцать минут чистого ультрафиолета.

— Какой ужас! — воскликнула Алина, взирая на меня с неприкрытой, весьма подозрительной нежностью. — Очень болит?

— Подай в суд, — посоветовал Недыбайло. — Из-за нее ты можешь запросто заполучить рак.

— Да-да, в суд! — вновь воскликнула Алина с непритворной озабоченностью. Ее непритворная озабоченность нравилась мне еще меньше, чем ее неприкрытая нежность.

Что-то у нее с Кешей случилось в мое отсутствие, подумал я. Наверняка наломал дров мой заместитель! Несмотря на победные реляции Кеши, который во время отлучки ежедневно звонил мне, испрашивая совета и жаждя поддержки, все равно что-то тревожило меня. Но что?..

Во-первых, Иришка даже не поинтересовалась, откуда взялся загар, если, по официальной легенде, все время я обретался в северном городе Сыктывкаре. Противная старуха соседка чуть не кинулась ко мне с поцелуями при встрече, многозначительно напоминая, что мы виделись не далее как вчера. Дети сделали вид, будто я лишь выходил за булкой в магазин, а не пропадал неделю незнамо где. Словно я и не уезжал.

На секунду отвлекшись от уменьшенной копии автомата Калашникова, Павлик мимоходом осведомился:

— Па, в зоопарк когда снова пойдем?

«Снова?» — изумленно промолчал я. Иришка нервно сглотнула и промолчала.

Однако на работе все сошло вполне благополучно.

— Старичок! — Вася Петин хлопнул меня по плечу, как будто мы с ним только вчера расстались. — Классно посидели в пятницу в «Киро», просто отлично!

— Ага, было здорово! — подтвердил я, несколько оторопев.

Недыбайло за локоток отвел меня в сторону и проговорил со смущенной признательностью в голосе:

— Слушай, насчет твоего рецепта… Ну, капустный сок при язве… Так вот, представляешь, я попробовал, вроде бы помогает! Спасибо тебе, дружище, ты меня просто спас!

И с неподдельным интересом в течение получаса я выслушивал лекцию о современных методах лечения язвенных заболеваний двенадцатиперстной кишки. При слове «кишки» то и дело хотелось вывернуться наизнанку, но я крепился.

Затем Кирюхина на всех парах подлетела ко мне в коридоре и с чувством сжала руку. Пышный бюст бурно вздымался: ее тоже обуревало чувство благодарности.

— Спасибо тебе, Санечка! По твоему совету я обратилась в Управление исполнения наказаний, там обещали перевести моего сыночка поближе к дому… Спасибо! Не ожидала от тебя…

Чуть позже Алина, стрельнув в меня бойким взглядом, прощебетала с восторженным придыханием:

— Дерев просил передать, что очень доволен.

— С чего бы это? — поразился я.

— Насчет той сделки с «Интерлесом», которую вы заключили в четверг.

— Ах, насчет той сделки… — смутно припомнил я. — Какие пустяки!

Я сразу понял, о какой сделке идет речь. Целый месяц я пробивал этот контракт, уговаривал клиента, уточнял условия, часами висел на телефоне, отчаянно торговался, а Кеша провернул дело в два дня, заграбастав себе все лавры. И, хотя в данном случае он был я, а я — это он, мне все равно отчего-то было обидно. Примерно такое чувство возникает, когда долго добиваешься расположения девицы, считая, что она недоступная царица ночи и все такое, а потом вдруг застаешь ее сидящей на коленях у лучшего друга, с которым сам только что ее познакомил. При этом царица ночи нежничает с приятелем, хихикает и имеет вид вполне доступный и не обремененный моральными принципами.

Кеша надувался, как индюк, и захлебывался от гордости:

— Все оказалось очень просто. Раз плюнуть! Этот кадр из «Интерлеса» пытался надавить на меня, чтобы я скостил ему пару тысяч. Ни черта у тебя не выйдет, приятель, сказал я ему. Ты что, за дурачка меня держишь? Давай все бабки, как договорились, или катись к чертям! И он сломался.

— Ты что! — заорал я возмущенно. — Кто так делает? Что это за методы давления на клиентов! Я эту сделку пробивал месяц, а ты — «катись к чертям». А если бы он отказался?

— Ну и что, подумаешь… — фыркнул Кеша. — И потом, он же не отказался! Я чувствовал, что он сломается. Потому что у меня есть это, как оно… Коммерческое чутье!

— О господи!

У меня не хватало слов. Почему дуракам всегда везет? Они разгуливают босиком по лезвию бритвы, и им хоть бы хны! А потом напускают на себя вид, будто ничего особенного не происходит!

Я не верил в Кешино коммерческое чутье. Никакого чутья у него нет. Ему просто случайно повезло! Очевидно, клиент за месяц переговоров постепенно свыкся с мыслью, что рано или поздно ему придется расстаться с денежками, и поэтому повелся на категорическое «катись к черту». Второй раз такой номер у него не пройдет!

— Ну а что у тебя было с Алиной? — спросил я устало. — Почему она облизывается на меня, как кот на сметану?

Кеша ничуть не смутился.

— Не бери в голову, — отмахнулся он. — Пара комплиментов, поцелуйчик между делом, разик-другой ущипнул за ляжку…

— Поцелуйчик! — взревел я так громко, что спавший после ночной смены Колян вскочил с постели, чуть не пробив башкой потолок. — Ты знаешь, к чему ведут эти поцелуйчики? Да она мне теперь проходу не даст!

— Это я беру на себя, — спокойно заметил Кеша. — Подумаешь, проблема какая, жениться он не хочет… Я сам женюсь на ней!

— Ка-ак? — оторопел я.

— Обычно. ЗАГС, обручальные кольца, пупсик на капоте и все такое… Да я уж и обещал ей. Когда-нибудь потом, в ближайшем будущем.

Я стремительно приближался к обмороку.

— Все просто. — Кеша снисходительно хлопнул меня по плечу. — Когда настанет час X, я вместо тебя помчусь в ЗАГС. Какая ей к бесу разница?

Я сидел, молча приходя в себя.

— Ну, чем еще ты занимался в мое отсутствие?

— Да ничем особенным! Ну, с папашей вашим один раз встретились. Случайно! Я детей домой отвозил, а он сидел на лавочке, вас поджидал.

— Детей?!!

— Ага, Павлика и Леночку. Хорошие детки, только очень уж балованные… Посидели мы с ним, с папашей вашим достопочтенным, пивка выпили, он мне про целину все рассказал, как было. Я ему заодно пообещал из его квартиры выписаться.

— Зачем?!

— А пусть едет себе во Владимирскую губернию, отдыхает на лоне природы. Пообещать нетрудно, а старичку все веселей на душе.

— Только через мой труп! — категорически оборвал я его. — Ты что же это самоуправничаешь? И потом, кто тебе разрешил детей моих трогать?

— Да не трогал я их, — обиделся Кеша. — Просто я по улице шел мимо дома, а ваша приходящая няня с детьми шла. Отведите, попросила, домой, а то мне еще в магазин. Ну, я и повел их…

— В зоопарк?

— Да, забежали в зоопарк. Буквально на пару часов. А что? Это же все равно что с родным отцом.

— Н-да, — пробормотал я потрясенно. — Всем ты, Кеша, сумел угодить. Но хоть Иришка, надеюсь, тебя не видела? Она ведь тебя терпеть не может.

— Ни-ни! — испугался Кеша и даже замотал головой. — Ни в коем случае. Я ведь понимаю, когда нельзя… Ну а у вас-то что на Кипре? Получилось?

— А то, — хвастливо ухмыльнулся я. — В лучшем виде! Готовь карманы, скоро деньги сами собой посыпятся.

— А потом? — осторожно спросил Кеша после некоторого раздумья. — Потом, наверное, вы меня турнете?..

— Там посмотрим, — легкомысленно бросил я, уходя. — Будет видно. С течением времени.

Кеша грустно промолчал.

Я очень хорошо понимал его печаль. Сегодня он подписал себе окончательный приговор. Увы!

Вскоре разработанная мной схема заработала отлаженно и точно, без сбоев. На счет небольшой офшорной фирмы на далеком острове стали капать пока еще умозрительные, но уже такие близкие к своему материальному воплощению денежки.

Первый перевод прошел без сучка без задоринки. Я предъявил в Центробанк подписанный контракт на поставку рентгеновских зеркал и получил долгожданный инвойс, разрешение на перевод валюты за рубеж. И валюта в удивительно скромном размере 7294 доллара ноль-ноль копеек поплыла с одного транзитного счета на другой, третий, четвертый — в разных банках. Эти банки были расположены в теплых местечках, где так любят вить гнездышки иностранные капиталы, полученные не совсем законным путем. Банки острова Гернси, крохотного государства Лихтенштейн и еще более микроскопической Андорры пропустили через свои учетные бумаги мизерную по их меркам сумму, чтобы вскоре благополучно забыть о ней.

Но я-то не забыл. Сейчас где-то в дальнем государстве Вануату на самой дальней пыльной полке пылились мои законные, почти честно заработанные 7294 американских тугрика, а я был лишен возможности взять их в руки, пересчитать, обонять их волшебный, сулящий свободу и райские наслаждения запах. А контора Дерева, купившая воображаемую партию рентгеновских зеркал, даже не подозревала о своей сделке, добровольно расставшись с указанной суммой на тайном счете.

После первой денежной операции я на время затаился, ожидая, не вскроется ли пропажа, не поднимется ли в недрах нашего изобильного учреждения скандал. Не вскрылась, не поднялся. Все было тихо-мирно.

Мне нравилась такая спокойная, не обремененная особыми заботами жизнь. Конечно, ведь теперь я был не один, нас было двое. Я и мое второе «Я». Когда я не успевал что-то оформить, за дело брался мой дублер. Когда мне не хотелось заниматься проблемой самому, я давал поручение Кеше.

Целое лето мы понемногу переводили деньги. И все это время я колебался, не зная, на что решиться окончательно. То ли и дальше продолжать тихое пощипывание родной конторы, а потом постепенно передать дела Кеше, самому устраниться от забот и целиком переключиться на творческое вкушение жизненных удовольствий где-нибудь на бело-сахарном берегу, в окружении пальм, вилл и прочих атрибутов сладкой жизни, то ли провернуть более рискованный, но гораздо более прибыльный вариант: урвать крупную сумму на множество мелких счетов и одним махом покончить со всей этой бодягой — с конторой, со сделками, с договорами, с необходимостью зарабатывать на хлеб насущный. Потом, дав отступные Кеше, отпустить его на все четыре стороны.

Или не давать отступные? Я и так слишком много для него сделал. Гораздо больше, чем он заслужил. А ведь я ему был никто — не мать, не отец и даже не брат родной. Просто случайный знакомый.

Кроме того, Кеша становится опасен: он слишком много знает и слишком многим нравится. И главное, ему нравится нравиться многим. Не иначе как метит на мое место?

Что ж, раз ему так хочется… Я не против! В один прекрасный день он займет это место. Я исчезну, а вместо меня воцарится он. И когда он будет расслабленно почивать на лаврах, вдруг появятся серенькие личности в мышиных костюмах с выразительно оттопыренными карманами, мечтающие познакомиться с ним поближе!

На нарах ему будет очень приятно вспоминать свою легкую и безбедную прошлую жизнь. Задрипанная коммуналка покажется райским местом, где текут молочные реки в кисельных берегах, не вянут лилии и поют дивные птицы.

А пока… Пока пусть работает.

В это время наша фирма (конечно, не та шарашкина контора, что была организована мной на паях с неким индивидуумом, который еще недавно кормился на перекрестке и ночевал под открытым небом) боролась за крупный контракт на поставку чего-то нефтяного в ближнее зарубежье. Дерев сражался как тигр. Сделка сулила огромные, фантастические прибыли. Были задействованы кое-какие чины в правительстве, нажаты нужные кнопки.

К сентябрю наконец было заключено давно ожидаемое «соглашение о намерении сторон». Дерев довольно потирал руки, предвкушая миллионные барыши. Кусок был слишком лакомый, чтобы я мог его упустить…

Окончательное подписание контракта было назначено на четырнадцатое октября. Еще в конце августа я мимоходом спросил жену (было утро, я торопился на работу и надеялся, что в такое время она не осмелится задерживать меня дурацкими расспросами):

— Как быстро ты можешь собраться?

— Час-другой, — пожала плечами моя милая, но, увы, патологически недогадливая жена. — А куда мы поедем? В театр? В какой?

Я поморщился. Что за страсть к лицедействующим дебилам на сцене? Неужели ей нравятся размалеванные лица, которые, картинно оборотившись к зрителю, дурными голосами выкрикивают многозначительные банальности? Решительно не понимаю ее увлечения театром!

— Нет, я имею в виду, собраться, чтобы уехать навсегда, взяв только самое необходимое на первое время.

— Как это «уехать навсегда»? Куда? Зачем?

— Так надо! — вновь поморщился я. — Помоги, пожалуйста, завязать галстук… У меня узел получается морщинистым, а я этого не люблю.

— Но я никуда не хочу уезжать! — Глаза Иришки растворились до пределов, дозволенных природой, а полуоткрытый рот выражал крайнюю степень изумления. — И вообще, Павлик идет в первый класс, если ты помнишь… Я еле-еле нашла приличных педагогов… А у Леночки такая замечательная воспитательница в садике. И все это буквально в двух шагах от дома! И потом, в другом районе мне будет далеко ездить в мой фитнесс-клуб. Нет, я не…

— Речь идет не о переезде в другой район… Я спрашиваю, сколько времени тебе нужно, чтобы собраться и уехать отсюда насовсем. Возможно, в другой город, в другую страну, в другое полушарие. На другую планету.

— Но я не хочу! — Тонкий голос обидчиво вздрогнул. — Ты даже не поинтересовался, хочу ли я…

— Не спрашиваю, потому что, понимаешь, существуют обстоятельства выше нас.

— О чем ты говоришь? А твоя работа?

Я небрежно махнул рукой:

— Не важно. Найду чем заниматься. Знаешь, никогда не говорил тебе об этом, но я давно уже хотел полностью сменить род занятий, образ жизни, место жительства. Все изменить! Совсем! Навсегда! И если мне удастся то, что я задумал…

— Но я… Я не хочу ничего менять! — Голос Иришки неожиданно окреп, и в нем появились незнакомые мне доселе железобетонные нотки. — Меня устраивает моя жизнь.

— А меня нет, — холодно оборвал я. — И тебе придется с эти смириться. Или сделать выбор.

Уходя, я взял портфель с дарственной монограммой и, уже стоя в дверях, произнес как можно спокойнее:

— До свидания, милая. Не нужно переживать, ведь я только спросил. Может быть, еще ничего не выйдет…

Сухие глаза спрятались за завесой непроницаемых ресниц.

— Я все поняла, милый! — Ласковые руки обвились вокруг шеи. — Просто все так неожиданно…

«То ли еще будет!» — хотел пообещать я, но вовремя прикусил язык. Не стоило преждевременно волновать ее.

Четырнадцатого утром, выходя из дому, я бросил Иришке мимоходом:

— Будь дома, никуда не выходи. Я тебе позвоню.

Она поняла все без слов и лишь молча кивнула в ответ. Все-таки десять лет мы вместе, знаем друг друга вдоль и поперек. Понимаем друг друга по выражению глаз, по молчанию, как собаки.

Кеше я позвонил из машины и предупредил:

— Сегодня все решится. Будь на телефоне.

— Ага, — согласился тот, — сделаем, Саня. Я готов.

В 10.00, как и было намечено, сделка состоялась, контракт был подписан. За круглым столом представители сторон пожали удовлетворенно друг другу руки. Была произнесена небольшая речь о перспективном и обоюдовыгодном сотрудничестве. Босс лучился от сознания собственного успеха, его заместитель Недыбайло дюжей рукой молотобойца счастливо отирал пот со лба, а Вася Петин ерзал на стуле, то и дело подскакивая в щенячьем восторге. Я нетерпеливо посматривал на часы. Время поджимало. Час X настал. Вторая, и последняя, фаза операции вступила в завершающую стадию.

Контора гудела, сотрудники, сбившись в кучки, обсасывали косточки долгожданного успеха. Выскользнув из зала переговоров, я уединился в своем кабинете с ноутбуком.

Между тем контракт на поставку трех тысяч тонн пальмовой копры из Новой Гвинеи, составленный и благополучно зарегистрированный господином Феодориди, ждал своего часа в портфеле. Под этот контракт Центробанк уже выдал «добро» на перевод денег за рубеж. Я только наберу несколько клавиш на компьютере, и, едва деньги придут на счет, весь сегодняшний навар отправится по заранее оформленному каналу и вскоре попадет в мои закрома. Великое дело управление счетами по таблице кодов! А потом, когда пропажа обнаружится и Дерев обратится в банк с претензиями, клерки лишь обескураженно разведут руками:

— Вы же были оповещены, что в случае разглашения кодов банк не несет ответственности за исчезновение денег! Какие могут быть претензии? Вы должны были хранить таблицу как зеницу ока. Мы бессильны в чем-либо, деньги давным-давно ушли в офшорный Кипр.

И тогда Дерев поймет, что он стал жертвой виртуозной махинации. И вспомнит, как он кричал на своих сотрудников, как стучал кулаком по столу, как… Он вспомнит все!

Но это будет потом, гораздо позже. Жаль, что я этого уже не увижу…

Я был спокоен и собран. Закрыл дверь изнутри. Уселся поудобнее — ни капли волнения. Спокойствие, как у патентованного шпиона во время выполнения ответственного задания.

Высветилась загрузочная страница. Заработал по телефонному каналу факс-модем. Я набрал требуемую сумму, ввел пароль. «Обнулить счет?» — спросила умная программа. «Обнуляй, деточка», — снисходительно ответил я. Мне лично этот счет больше не нужен. Дереву — возможно. Но не мне. Я лично собираю свои манатки и…

Раздался стук в дверь, бешено задергалась ручка.

— Александр Юрьевич, вы у себя? — послышался высокий голос.

Только этого мне сейчас не хватало! Кажется, Алине не терпится начать новый раунд выяснения отношений. И как только Кеше удавалось унимать ее любовный пыл в мое отсутствие? Сейчас она ворвется сюда с каталогом свадебных платьев и примется обсуждать подвенечный наряд. Я лично ее уже боюсь. С подобной настырностью нужно атаковывать кинозвезду, а не скромного менеджера рядовой фирмы…

— Минуточку! — прокричал я, лихорадочно закрывая панели на экране. Не дай бог, девица догадается, чем я занимался в сугубом одиночестве. Не догадается сейчас — так обязательно вспомнит потом, когда меня уже здесь не будет…

Через десять секунд я застыл на пороге двери с приветливой, но несколько раздраженной улыбкой на устах.

— А что это вы закрываетесь? Зачем? — спросила Алина, окинув подозрительным взглядом кабинет. Ухватила цепким взглядом ноутбук на столе, полуоткрытый портфель, из которого выглядывала стопка бумаг, и пикающую трубку внутренней связи (снял, чтобы не отвлекала). — То-то я не могу вам дозвониться, — фыркнула она. В голосе ее росло и крепло подозрение.

— Просто, знаешь ли, разболелась голова после совещания. Хотел немного отдохнуть в тишине, — произнес я с вынужденной ухмылкой. Ухмылка получилась кривая и съехала набок.

— Отдохнуть, работая на компьютере?

— Честно говоря, — заюлил я, — надо было кое-что просмотреть, вот я и…

— А галстук, наверное, жена завязывала, — перебила девица и, подобравшись ко мне, мгновенно вцепилась в галстук своими наманикюренными пальчиками. — Вот неумеха! Даже не может завязать…

— Это я сам. Торопился и все такое…

— Бедненький! — Алина поправила слабый узел. — Никто за тобой не смотрит, никто не ухаживает… Вот я бы… — И бесцеремонно закинула руки на шею.

Нет, она совершенно распоясалась! Вообразила себе, что имеет на меня какое-то право! А все Кеша, его проделки…

— Послушай, Алина, сюда могут войти и вообще… — Я принялся осторожно отдирать ее руки.

— Ну и пусть! Мне все равно!

— А мне нет!

Только бы вырваться из цепких когтей этой липучки. А там поминай как звали… Пусть Кеша с ней единолично разбирается! Ему много с чем придется разобраться в мое отсутствие…

Алина обиженно опустила руки и проговорила оскорбленно:

— Между прочим, я по делу зашла. Дерев объявил, что вечером состоится вечеринка. Надо отпраздновать удачную сделку.

— Да? Чудесно! — вынужденно улыбнулся я.

Мне бы только дойти до выхода из здания, а там…

— Уже позвонили в пансионат «Верхние Елки», заказали на вечер шикарный стол и отдельные номера для всего руководящего состава. Я надеюсь, что мы с тобой обойдемся одним номером… — намекнула девица, сладострастно прищурившись в предвкушении вечера.

— Да? Вот как? Ах да… — залепетал я. — Конечно! Кто бы мог подумать… «Верхние Елки»! Чудесно! Изумительно! Великолепно!

— Выезжаем ближе к вечеру. Я, конечно, поеду в твоей машине!

— О чем речь! — расплылся я в натужной улыбке. — Буду рад! Счастлив! Безумно! А сейчас, дорогуша, обязательно поезжай домой и надень свое самое красивое платье!

— Ах, зачем? — капризно надула губы Алина. — Лучше мы с тобой заедем по дороге, и я переоденусь.

— Да-да, конечно, как я раньше не догадался! Всенепременно! Всеобязательно! — Я осторожно поволок настырную липучку к выходу.

Наконец девица оставила меня в покое, считая, что теперь-то я совершенно укрощен.

Выпроводив ее, я бросился лихорадочно собираться. Нужно поскорей сваливать отсюда. Так сказать, рвать когти. Вызову сейчас Кешу, пусть остается вместо меня отрабатывать наш контракт, пункт «д». А у меня и без того много дел… Надо сложить вещи, заказать билет на самолет, предупредить жену, чтоб собрала детей…

Я набрал номер Кешиного сотового. «Абонент не отвечает или временно недоступен», — проговорил автоответчик металлическим голосом. Вот черт! Как всегда, когда Кеша мне нужен позарез, его нет.

Придется позвонить позже. Я не имею права посреди рабочего дня сорваться из конторы. Меня могут хватиться, и, когда обнаружится пропажа денег, мое исчезновение покажется весьма подозрительным. Потом — Интерпол, международный розыск, подозрительные взгляды полицейских в аэропортах всего мира… Нет, бесследно исчезать нельзя! Категорически нельзя! Это глупо и опасно. Зачем, если у меня есть дублер? Пусть он отдувается, отрабатывает хлеб-соль.

Я нервно прошелся по кабинету. Выглянул в окно. За окном сеялся унылый дождик.

Эта вечеринка, черт бы ее побрал… Как некстати! Ну ничего, вместо меня в пансионат отправится Кеша. Там он будет болтать с Васей Петиным о крученых ударах в боулинге, поведает Недыбайле новый рецепт спасения от язвы в какой-то там кишке, Кирюхиной посоветует, что положить в передачку на зону, а Алине подарит надежду на скоропостижное замужество. Он ведь так щедр, этот Кеша, от него не убудет!

А я? Меня ждет иная жизнь, другие берега. Новые знакомства, новые встречи, новые занятия… Меня ждет домик с видом на море и белая яхта. Лохматые пальмы уже с придыханием шепчут нежности соленому ветерку, ласково треплющему их лохматые метелки. Уже шелестят бледно-зеленые купюры, падая в подставленные ладони, как листья в облетающем саду. Летят, завихряются, шуршат, сталкиваются на лету, взметаются порывом ветра, чтобы через секунду покорно улечься под ноги зеленоватым травянистым ковром…

«Абонент не отвечает или временно недоступен».

Черт побери! Куда запропастился этот оболтус? Вот и корми такого дармоеда. Где он, этот Кеша? В метро? Дома, в коммуналке? Небось дрыхнет без задних ног, а чтобы его не беспокоили, варварски выключил телефон, нарушив строжайшую инструкцию!

Я позвонил жене.

— Дорогая… — произнес вымученно праздничным голосом.

— Да, милый, — отозвалась трубка.

— Я сегодня, кажется, задержусь. У нас выгорела крупная сделка, мы празднуем.

— Ах, я так рада.

— Приеду или поздно вечером, или рано утром, — раздраженно проговорил я. Экая бестолковщина! Чего радоваться, когда ее муж горит синим пламенем? — Собери детей. Возможно, придется кое-куда съездить. Ну, ты понимаешь… Только самое необходимое на первое время.

Молчание на другом конце провода. Вопрос:

— Зачем?

— Мы только недавно говорили об этом. Я тебя предупреждал.

— Но я не…

— Все, после обсудим.

Еще уговаривай эту фрау-мадам! Для ее же пользы делаю, для семейного блага. А все женские журналы виноваты, тупо твердя о пользе собственного мнения. «Домострой» — вот единственная достойная книга. «Жена да убоится» и так далее…

Но где же этот мерзопакостный Кеша? Как сквозь землю провалился!

Я прошелся по комнате. Черт с ним, с этим сыктывкарским придурком, нужно драпать… Подхватив в руки портфель с документами и паспортами (моим и Кешиным), я на цыпочках приблизился к двери.

— Мы поедем вместе, поселимся в одном номере… — донеслось из-за толстой обшивки соловьиное сопрано. — Я думаю, что сегодня, наконец, он решится предложить мне…

Чертова липучка как приклеенная сидела на рабочем месте, самозабвенно тараторила по телефону, закрывая собой путь к свободе. Пройти мимо нее с портфелем в руках и в верхней одежде? Небось сразу же спросит, куда это я направляюсь. Станет приставать, ныть, клянчить, намекать и шантажировать… Но если попытаться силой вырваться из объятий этой хорошенькой удавихи, она немедленно доложит кому следует о моем подозрительном поведении. А потом… Лучше не думать, что будет потом!

Я бессильно рухнул в вертящееся кресло. Нет, мне не вырваться. Пока этот Цербер в ангельском обличье охраняет выход из Аида, путь к свободе блокирован.

Но куда пропал чертов Кеша? До начала торжественного вечера необходимо провернуть нашу фирменную рокировочку. И пусть для этого даже придется заткнуть Алине рот кляпом или отправить ее к праотцам! Я на взводе. Я готов на все.

«Абонент не отвечает или временно недоступен». Черт!..

В мозгу с трудом всплыл номер коммунального телефона. Если этот тип дрыхнет, то я…

— Добрый день, Клавдия Митрофановна, — любезно проворковал я в трубку. — Позовите Кешу, пожалуйста.

Старуха была безумнее мартовского зайца, но обычно ей хватало соображения пару раз стукнуть в дверь, вызывая соседа к телефону.

Всегда, но не в этот раз! Трубка назидательно задребезжала:

— Слова уст беззаконного — неправда и лукавство; не хочет он вразумиться, чтобы делать добро. На ложе своем злоумышляет беззаконие, становится на путь недобрый, не гнушается злом…

— Клавдия Митрофановна, — взмолился я, — очень интересно вас слушать, но как-нибудь в другой раз, в свободную минуту… Сейчас мне позарез нужен Кеша.

— В пустых домах с голыми кровлями — люди с пустыми глазами. Дом их пуст, и на сердце пустынно. Разум их в тумане, а в сердце — зима.

В бешенстве я чуть не укусил телефонную трубку.

Положение спасла любопытная Валюшка, умело вклинившаяся в душеспасительный диалог.

— Алё, хто это? — спросила она низким со сна голосом и злорадно ухмыльнулась: — А Кешки вашего нету, между прочим.

— Где он?

— Смылся! — торжествующе выкрикнула давно оскорбленная в своих лучших чувствах женщина. — Как меня он бросил, как отринул он мою святую любовь, так и тебя, братца своего, тоже надует! Вот увидишь!

— Иди к черту, дура! — рассерженно крикнул я, швырнув трубку.

Еще лезут со своими комментариями…

Я как сыч просидел в кабинете до самого вечера. Молил Бога только об одном — чтобы Алине захотелось в туалет. Но проклятущая девица неторопливо пила чай, без умолку тарахтела по телефону, клацала клавишами компьютера — и не двигалась с места!

Я уже собирался в отчаянии расшибить собственный лоб об стену, как вдруг… Чу! Послышалось еле слышное шуршание за стеной, неземной музыкой раздался цокот шагов в коридоре и…

Путь был свободен! До генерального сбора и отъезда на вечеринку оставались буквально считанные минуты. Этого времени было вполне достаточно, чтобы сбежать.

Я подхватил одежду и портфель, на цыпочках двинулся к выходу.

— Привет, старичок, ты уже готов? Молодчага! — Двухметровая дылда возвышалась на моем пути, гнусно ухмыляясь.

Я уже хотел наброситься на Васю и перегрызть ему зубами сонную артерию, но в этот миг он произнес:

— Слушай, моя тачка в ремонте… Представляешь, кардан полетел! Подбросишь на своей?

Я было уже открыл рот, чтобы соврать что-то правдоподобное насчет отсутствия карбюраторного клиренса или дисбаланса выхлопных клапанов, но Алина, тенью явившись из-за его спины, опередила меня:

— Конечно, подбросим! Правда, Александр Юрьевич?

Я с горечью посмотрел на нее. Ох уж эти современные девицы с их свободными нравами… Вешаются на шею женатым мужчинам, подсаживают в чужие машины неизвестно какую падаль, а мы еще хотим, чтобы человечество развивалось и прогрессировало. Какой уж тут прогресс…

— Конечно! — воскликнул я со счастливой миной. — Я пока пойду, разогрею мотор, а вы спускайтесь вниз через пару минут.

У меня было в запасе буквально тридцать секунд, чтобы смыться, рвануть к Кеше, вытащить из постели, разыскать на краю света, воскресить его из мертвых — и отправить в пансионат «Верхние Елки» вместо себя.

Но эти тридцать секунд мне не удалось отыграть.

Я бросился к лифту. Возле него курчавилась толпа сотрудников. Радостно гудели голоса, звенел женский смех. В ожидании лифта коллеги оживленно обсуждали удачную сделку, пересмеиваясь, — стадо оголтелых идиотов!

Я бросился вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, как школьник.

Греть мотор не буду… Тронусь на подсосе и черт с ними со всеми… Потом быстро домой, руки в ноги, такси в аэропорт… В чемодан — самое необходимое. Затаиться на первое время, чтоб не нашли… Обнулить транзитные счета, снять наличность, открыть новый счет в другом банке, внести туда всю сумму в наличных и только после этого можно будет свободно вздохнуть. Цепочка порвется раз и навсегда, и никому никогда ни за что не определить, где она завязалась вновь…

Я с размаху плюхнулся на сиденье, включил зажигание… Сейчас, сейчас…

— Старичок, у тебя зажигалка есть? Мой «зиппо», кажется, гавкнулся… — прозвучал откуда-то с небес противный, омерзительный, тошнотворный голос.

— Васенька, возьми мою! — Это Алина.

— Ох, ребята, я забыла, кажется, выключить комп… Подождите минутку, я на секунду поднимусь наверх. — Это пассия Васи, Улялякина.

— Да черт с ним, пусть горит синим пламенем!

Как же им удалось меня настигнуть?..

С перекошенным лицом я был вынужден гостеприимно распахнуть дверцы машины. Шумная компания погрузилась в салон.

Оторопело глядя прямо перед собой на выезд с парковки, я размышлял, что делать дальше. Вызвать Кешу в «Верхние Елки» и там поменяться с ним ролями? Но Кеши, поганца, все нет… Разыграть сердечный приступ со смертельным исходом? Имитировать поломку на дороге? Достать из багажника монтировку и убить Васю-репейника вместе с двумя узколобыми липучками? Пусть наутро в придорожной канаве отыщутся их хладные тела…

— Старичок, — ухмыльнулся Вася, — если ты будешь сидеть за рулем, как соляной столб, мы приедем на вечеринку, когда уже будет допита последняя капля. Трогай!

— Трогай! — взвизгнула пустоголовая Алина.

— Поехали! — с бессмысленным восторгом засмеялась противная Улялякина.

И мы тронулись в путь.

Глава 23

Дорога до «Верхних Елок» по ровному как стрела пригородному шоссе занимала от силы минут сорок, но я так медленно тащился в правом ряду, словно направлялся на собственную казнь.

По пути нас обогнал вальяжный «мерседес» Дерева. Автомобиль плавно ушел в отрыв, его габаритные огни, прощально мигнув, скрылись за поворотом.

Потом еще одна веселая компания, совершавшая паломничество в «Верхние Елки», перегнала нас, весело сигналя и приветственно махая в окна ладошками. За рулем возвышался дюжий Недыбайло. Непонятно, чем он собирается заниматься на празднестве, потому что пить ему нельзя, а кушать можно только диетическую кашку.

Пару раз по дороге я набирал номер сотового Кеши, но трубка упорно долдонила: «Абонент не отвечает или временно недоступен». Мои подозрения становились все сильнее. Что-то случилось, думал я. Или вот-вот случится.

— Кому звонишь, старичок? — подмигнул Вася.

— Жене, — соврал я.

Алина надула губки и приняла обиженный вид. Она простодушно полагала, что я уже поступил к ней в единоличное пользование и отныне она может распоряжаться мной на правах частной собственности. Девушку оскорбляла даже сама мысль, что я могу звонить еще кому-либо, кроме нее.

«Хоть бы машина сломалась, хоть бы колесо спустило», — беззвучно молился я, обращаясь к угрюмым небесам, сыпавшим мелкую дождевую взвесь.

Но небеса были глухи к мольбам. Машина бодро свернула на примыкающую к шоссе дорогу, усыпанную ржавым мокрым листом, миновала деревню со странным названием Брюхачиха, железнодорожный переезд, проскочив перед опускавшимся шлагбаумом, и вскоре благополучно выкатилась на подъездную аллею пансионата.

Пансионат «Верхние Елки» до революции был поместьем богатого чудаковатого барина, решившего отгрохать свое родовое гнездо в экзотическом мавританском стиле. Круглые башенки, купола, растительный орнамент вокруг узких, словно рассчитанных на африканскую жару, окон по фасаду — все это со временем облупилось, побледнело, заросло сорной травой. В советское время в здании последовательно размещались: дом для беспризорников, госпиталь, санаторий для военных комиссаров, пионерлагерь, здравница партийных бонз и профсоюзный пансионат. Теперь же усадьба, недавно отремонтированная с учетом всех возможных цивилизационных прихотей, служила элитным домом отдыха. Она была излюбленным местом проведения трехдневных семинаров для менеджеров крупных компаний, уютным прибежищем для парочек, которым не жалко было отдать за уик-энд на лоне природы пару сотен долларов на нос, и традиционным местом отдыха персонала нашей конторы.

Красивая лужайка перед усадьбой, декорированная бордюрами и клумбами, летом радовала глаз пестрым разноцветьем цветов, а осенью пленяла ярким подбором увядающих растений. Величавые сосны, толпившиеся на заднем плане регулярного парка, изумрудной волной сбегали в пологую лощину. Лиственный лес солнечно рыжел на пронзительно-синем небе, споря с желтизной закатного солнца. В парке, полном уютных ротонд, укромных беседок, крошечных прудиков с ажурными мостками, так приятно было гулять и в жаркие дни лета, и в морозный зимний полдень, и в серое межсезонье.

Миновав узорчатые кованые ворота с охранником, заблаговременно предупрежденным о нашествии постояльцев, машина подкатила к заасфальтированному пятачку и приткнулась носом возле выезда (я еще надеялся спастись бегством).

— Как здесь здорово! — пискнула Наталья, выбираясь из салона.

— Замечательно! — поддакнула Алина, экзальтированно всплеснув ладонями.

— Девочки, скорей занимаем номера и приступаем к бурному отдыху… — хихикнув, скомандовал Вася.

«Абонент не отвечает или временно недоступен»… Я со злостью сунул трубку поглубже в карман.

Ничего, вечерок как-нибудь продержусь… Что это я безумствую? — одернул я себя. Обнуленный счет мало используется, и исчезновение суммы не может так быстро обнаружиться. Да туда месяцами никто не заглядывает! Скорее всего, пропажа откроется через несколько дней, а то и недель, когда я буду уже далеко. Все забегают с перекошенными физиономиями (все — это и Дерев, и Вася Петин, и Недыбайло, и даже хорошенькая Наталья), а я буду в это время нежиться на южном солнце, обремененный пухлой чековой книжкой, кипой кредитных карт и навязчивой угодливостью вышколенного персонала дорогих отелей. Ах, эта угодливость… Она так докучает нашему брату, скромному российскому миллионеру!

Приободренный такой здравой мыслью, я позволил увлечь себя в мавританский дворец, который уже бурлил в предвкушении праздника.

Ничего, посижу для проформы пару часов, рассуждал я, а потом смоюсь под благовидным предлогом. А завтра на мое место заступит Кеша. «Абонент не отвечает или временно недоступен»? Ну и ладно. Сегодня оторвусь на всю катушку, а завтра оторву голову Кеше…

Такой вопиющей неблагодарностью ответить на мои «хлеб-соль»! Я его вывел из грязи в князи, так сказать, а он телефоны отключает, когда речь идет буквально о жизни и смерти…

В просторной зале уже теснились столы, обильно уставленные яствами. Чем был любезен алчущим гурманам пансионат «Верхние Елки» — не только отменным сервисом, но и тем, что здесь в любое время дня и ночи были рады принять ораву самых прожорливых Гаргантюа и легионы самых ненасытных Пантагрюэлей и удовлетворить их желудочные колики отборными экзотическими яствами. По удвоенной цене, естественно. Но раз выгорела такая крупная сделка, с барышей-то можно, решило начальство, и коллектив дружно салютовал его щедрости поднятыми стаканами!

Сотрудники стали размещаться по номерам. Мне досталась комната на втором этаже окнами на парк. Не успел я запереть замок, как в дверь ввалилась Алина со своим багажом.

— Наконец-то мы одни, пупсик, — пролепетала она игриво.

Я буркнул что-то невнятное, а пожилая горничная, торопливо прибиравшая номер перед заселением постояльцев, посмотрела на меня с подозрительной внимательностью. Потом наметанным взглядом она окинула мою спутницу, вынесла свой вердикт и понимающе прищурилась. Старая ведьма меня узнала!

В «Верхних Елках» мы отдыхали полгода назад, и, очевидно, старая карга обладала феноменальными способностями, раз помнила всех своих клиентов. Она покопалась в памяти, отыскала там мою фотокарточку, потом умножила два на два, разделила на десять, прибавила четыре — и все!

Наверняка она припомнила неприятный инцидент с записной книжкой, в которой находилась таблица кодов к тайному счету. Эту без преувеличения золотую таблицу адским трудом я выцарапал из Галины Валерьевны. Чтобы ее добыть, мне даже пришлось петь хором «Ромашки спрятались, поникли лютики»!

Хватившись пропажи, я нежно осведомился у горничной, не видела ли та блокнот. Но, вместо того чтобы пасть в ноги с униженными извинениями, мегера ехидно ухмыльнулась мне в лицо, словно разгадав все мои незаконные замыслы до последнего пунктика, и вскоре принесла мне изжеванную до кашицеобразного состояния книжку. Что она с ней делала? Неужели уже переваривала в желудке?.. Я еле-еле восстановил драгоценные цифры.

Едва гарпия с тряпкой убралась, я натужно улыбнулся смазливой самозванке, удобно расположившейся перед зеркалом для наведения поврежденного марафета:

— Конечно, устраивайся! Мне ведь все равно нужно возвращаться в город сегодня вечером…

— Зачем? — с тупой прямотой спросила девушка.

— Понимаешь, — заерзал я, — дети и все такое… Больной отец у меня… Шурин… Короче, я обещал.

— Я тебя не пущу! — театрально воскликнула Алина, привычно бросаясь мне на шею.

Меня спас телефонный звонок. В тихом номере его переливчатое верещание звучало как разорвавшаяся бомба. И я был счастлив слышать этот настойчивый перламутровый трезвон.

«Кеша! Это он!» — воскликнул я про себя и, трепеща, нажал «прием». Но это был не Кеша.

— Из агентства «Орлиный глаз» беспокоят, — послышался смутно знакомый голос с тусклой гнусавинкой.

На кой черт мне какое-то агентство… Теперь, когда блестящая операция, разработанная мной, стремительно приближается к концу и…

— Наш сотрудник полностью закончил работу по вашему делу, — продолжал гнусавый. — Вам представить письменные материалы или желаете предварительно ознакомиться с результатами?

На кой черт мне их материалы… На кой черт мне результаты розыска, когда я уже одной ногой стою на Лазурном Берегу?..

Кеша? Разве теперь меня интересует, кем он был раньше, чем занимался до той памятной встречи на перекрестке? Когда я уеду, ему придется отдуваться в одиночку. Опыт выживания в экстремальных условиях северных лагерей ох как ему пригодится… Интересно, сколько ему дадут? Лет двадцать, надеюсь…

А гнусавый голос все говорил, говорил, говорил… Поневоле пришлось прислушаться.

— …Обнаружено, что указанный вами человек служил артистом в одном из московских театров, откуда уволился чуть менее года назад по собственному желанию…

— Какой театр, вы что? — оторопело пробормотал я.

— Да, Детский драматический театр, ДДТ… Там Стрельцов Иннокентий Иванович, уроженец Мурманской области, проработал около десяти лет после окончания Щукинского училища. От театра он получил столичную прописку и койко-место в общежитии, где и обитал до сентября прошлого года, когда, по словам соседей, он исчез в неизвестном направлении.

— Это какая-то ошибка, я не…

— По фотографии сослуживцы Стрельцова признали его. В их числе были следующие лица: вахтер дядя Гриша, главная исполнительница роли Белоснежки Снежана Долгогривова, бывшая долгое время его гражданской женой, заведующая литчастью Феврония Волконская, да и сам заведующий труппой театра Владислав Цискаридзе. В фойе театра сохранилось множество фотографий Стрельцова в различных спектаклях. Есть даже видеозапись бестселлера позапрошлого сезона под названием «Веселые медвежата», где он был занят в роли медвежонка Темы. За время работы в театре взысканий не имел, по службе характеризовался положительно… Иннокентий Стрельцов полюбился московской детворе следующими ролями: роль Зеленой Гусеницы в «Трулялятах», Кабачка в «Чиполлино», Шпунтика в «Незнайке»…

— Достаточно, — взмолился я.

Сообщенное не укладывалось в голове.

— Во время работы в театре Стрельцов параллельно снимался в рекламе. В двадцатисекундном ролике он блестяще сыграл Бутылку Кетчупа, похищенную злобными конкурентами, был занят в рекламе прокладок, майонеза и жвачки. Потом его пригласили на роль второго плана в сериале из жизни бандитов, где он изображал отморозка, который всю жизнь скитался по зонам, а после выхода на свободу безжалостно расправился со своим обидчиком, раздавив того асфальтовым катком…

— Спасибо, — пробормотал я, — большое спасибо.

— Видеоматериалы и документы будут вам представлены по первому требованию.

— Благодарю, — рухнувшим голосом пробормотал я и нажал «отбой».

Медленно опустился в кресло, туго соображая.

Кеша — актер? Вовсе не бомж, а добросовестный служитель Мельпомены? А как же его нищенство, как же внешность опустившегося пропойцы, как же игра в паралитика на перекрестке? Как же…

Впрочем, все это как нельзя лучше вписывалось в новый, внезапно раскрывшийся образ Кеши. У меня словно растворились доселе слепые глаза, и я прозрел.

Понятно, зарплата в театре мизерная, вот Кеша и отправился, так сказать, на большую сцену. Используя свой актерский талант, изображал инвалида на перекрестке. Там я его и подцепил. А он, охотно разыграв из себя нищего пройдоху, надул меня, надеясь заработать на нашем поразительном внешнем сходстве…

Опять звонок… Это он! Ну, сейчас я ему…

— Простите, что вновь беспокою вас… Это опять по поводу Стрельцова… Забыл сообщить вам один любопытный факт. Больше года назад Стрельцов оперировался в клинике известнейшего пластического хирурга. С одной стороны, подтяжка лица среди актерской братии, даже у мужчин, дело весьма обычное, но в клинике нам сказали, что его целью был вовсе не греческий профиль и гладкое, без единой морщинки лицо. Стрельцов предъявил хирургу снимок неизвестного человека, будто бы западного актера, и потребовал от него добиться максимального портретного сходства. Хирург, конечно, покрутил пальцем у виска, но сделал все, что смог. Они выполняют даже желания явных психов, лишь бы у тех были деньги…

— Неприятные новости? — осведомилась Алина, состроив участливую гримаску. Надеюсь, она ничего не поняла из разговора.

— Нам пора спускаться в зал, кажется, все уже собрались…

И действительно, издалека уже доносилась жизнерадостная музыка, ликующе гудела в предвкушении празднества разгоряченная компания.

— Идем, — произнес я чужим голосом. — Теперь все равно уже ничего не изменить…

Мы спустились в просторный холл. Столики, расставленные в шахматном порядке, ломились от яств и откупоренных бутылок.

В центре, где восседало начальство и почетные гости, сиял бриллиантовой печаткой на пальце сам господин Дерев. Неподалеку ерзал тощей попкой на стуле Вася Петин, старавшийся держаться поблизости от босса. Мрачной гранитной глыбой возвышался Недыбайло, с мучительной болью взиравший на копчено-соленое изобилие вокруг, к которому он не смел прикоснуться.

Кто-то махнул мне рукой, приглашая за стол, но я предпочел занять местечко ближе к выходу. Чтобы легче было незаметно улизнуть, едва градус окружающего веселья превысит процент «Столичной» водки.

— Прошу внимания! — Патрон нависал над столом округлой внушительной тушей. Серебристый ножик несколько раз звонко коснулся стенок бокала.

Разноголосый гам послушно стих, воцарилась предвкушающая тишина.

— Сегодня, друзья мои, мы собрались не просто так, сегодня мы собрались по поводу! — привычно начал Дерев. В ответ на сто раз слышанную шутку послышался привычный смех. — Сегодня мы празднуем стремительный прорыв нашей компании в ряды отечественных брендов, ее превращение в транснационального топливно-энергетического монстра… — Патрон говорил долго и витиевато. И не всегда по существу.

Потом все наливали бокалы, чокались, кричали «ура», пили, ели, опять наливали, целовались, потом вприсядку шли плясать под гопающую и ухающую музыку, которая оглушительно лилась откуда-то из-под потолка.

И я тоже вместе со всеми чокался, целовался, выкрикивал тосты, ел и прилежно выбрасывал ноги в залихватской присядке. Но не пил ни капли. Я был ужасающе, патологически трезв.

В разгар веселья тоненько запикал телефон в кармане босса. Я находился неподалеку и потому невольно услышал этот омерзительный электронный звук.

Неторопливо обтерев масленые губы, Дерев вынул трубку, бросил в нее ленивое «алло». И застыл с брюзгливым выражением лица…

Что ж, дело обычное. Какие-то служебные неурядицы. Начальство — на то оно и начальство, чтобы бдить даже в разгар всеобщего веселья…

Закончив разговор, Дерев буркнул пару слов верному помощнику, угодливо подскочившему под локоток. Петин, даже не дожевав осетрины, с готовностью вспорхнул со стула и мгновенно скрылся из поля зрения.

Через минуту он вернулся, уже без осетрины во рту, с недоумевающим, опрокинутым лицом. С дрожащими губами и затравленным взглядом. Или мне показалось?

Однако я был олимпийски спокоен. Они ничего не знают, ничего! Они не могут узнать так быстро, это нереально. Потребуются дни, недели, месяцы работы, пока они…

Вася наклонился к хрящеватому уху начальства и испуганно пролепетал в него пару фраз.

Вскинулись хмурые кустистые брови, льдисто блеснули крошечные глазки, вспыхнул отраженным светом бриллиант в безвкусно массивной печатке, — босс что-то удивленно переспросил. Вася испуганно кивнул, истерически задрожал, как будто его трясли за плечи, и вновь выбежал прочь.

Какие-то их мелкие делишки, неполадки в пробирной палатке, усмехнулся я иезуитской усмешкой. Суетня мальков в прозрачной от солнца береговой воде. Но приплыла матерая щука, ам! — и слопала мальков. И, вильнув замшелым, зеленоватым хвостом, ушла на глубину, в тинный омут. И ищи ее теперь, свищи…

И черт с ним, с Кешей, наконец… Зачем забивать голову? Через минуту я отсюда незаметно исчезну, а вместо меня конечно же они получат его. Его-то и повесят за жабры. Они вытряхнут из него все, что он знает и чего не знает. А я в это время буду далеко, очень далеко, на белом берегу в тени лохматых пальм…

Запыхавшийся Вася вскоре вернулся, испуганно кривя залитое смертельной бледностью лицо. Дерев нахмурился еще пуще и повелительно буркнул Недыбайле короткую фразу. Тот тоже подхватился и выкатился из залы, неуклюже пробираясь среди танцующих пар.

Кажется, что-то серьезное… Как бы в этом серьезном не оказался замешан и я. Не лучше ли отбыть пораньше? Если зацепят из-за какой-нибудь неправильно оформленной закорючки в бумаге, увязну надолго.

Но где же Кеша?..

— Пожалуй, здесь жарковато, — заметил я Алине, не отлипавшей от меня весь вечер. — Пойду подышу свежим воздухом.

— Я с тобой! — Она с готовностью вскочила на ноги.

Неужели эту девицу приставили, чтобы она следила за мной? Эта кошачья цепкость, эта бдительная настороженность, эта…

Нет, вряд ли. Девочка просто безнадежно свихнулась на идее замужества. А все остальное — вымысел, фантазия, галлюцинация. Бред.

Мы вышли на круглое крыльцо с перилами. Высокое бездонное небо, полное до краев мелких игольчатых звезд, мавританским куполом нависло над головой. Серебристый месяц, точно радивой хозяйкой начищенный к приходу дорогих гостей, сиял посреди небосвода, венчая собой исламскую красоту холодной ночи. Чернел редколистный шепотливый лес, шумной волной подкатывая к поляне, полной зыбучих теней и звуков.

— Как чудно! — промолвила девушка, набирая полную грудь прохлады.

— Действительно, — вежливо поддержал я, не зная, как половчее от нее отвязаться.

Сказать, что хочу побыть один? Попросить зайти в номер за зажигалкой? Оттолкнуть ее в сторону? Она ударится головой о металлические перила и…

— Эх, кажется, я забыл в машине бумажник, — проговорил я, хлопнув по карману. — Сейчас вернусь.

И оглянулся. И сразу понял, что пропал, безнадежно пропал: из глубины танцующего зала ко мне спешили темные фигуры, полные мрачной решимости.

— А, старичок, — послышался знакомый баритон с напряженной, деланой веселинкой. — Слушай, там непонятки кое-какие возникли, тебя главный к себе требует.

— Ага, — произнес я спокойно, — сейчас только бумажник из машины возьму. Один момент!

— Это срочно, старичок, — преградил путь Вася.

— Срочно! — подтвердил Недыбайло, трехстворчатым шкафом возвышаясь рядом с ним.

— Срочно? — глуповато удивилась Алина, зачем-то оглядываясь. — Ах, срочно! — понимающе усмехнулась она.

Я понял, что это конец. И прекратил сопротивление.

А ведь я так здорово придумал, так чудно все разыграл… Мне опять не хватило каких-то тридцати секунд, не хватило нескольких лишних вздохов, не хватило десяти шагов до вожделенной свободы… Это конец!

В сопровождении несговорчивой охраны я поднимаюсь по витиеватой лестнице. Шаги приглушенно звучат по устланному дорожками полу.

Что делать? В каскадеры я не гожусь, но…

А что, если… Удар под дых, а когда Вася сложится, как нож, применить болевой прием к Недыбайле… Только если он подействует, этот болевой прием, сквозь дециметровый слой жира… Нет, пожалуй, рискованно. Слишком рискованно.

Картины Шишкина на стенах бесконечного коридора, мягкий свет ламп…

А что, если кинуться к окну, выбить стекло и мягко приземлиться на подвявшую клумбу? Эти офисные работники, пленники остеохондроза, заложники геморроя, не успеют и глазом моргнуть, как…

Нет, не пойдет: на окнах чернеют кованые кружева решеток.

Вот дверь моего номера… Замедляю шаг по ковровой, вытертой посередине дорожке. Сейчас створка откроется и…

Сделаю резкое движение, врываюсь первым, захлопываю дверь, запираюсь изнутри, а потом…

Дверь отворяется беззвучно. В кресле, натужно стонущем под массивным телом, вольготно развалился сам Дерев. Перед ним на журнальном столике — мой ноутбук. Распотрошенный портфель вывалил на полированную поверхность бумажные внутренности.

Но как они догадались, как?! Ведь я так хорошо все продумал…

Воздух вокруг главного словно искрился грозовым электричеством. Сгущались воображаемые тучи, виртуальное солнце безнадежно тонуло во мраке неминуемой грозы…

— Садись, Александр, — мягко кивнул Дерев, указывая на кресло напротив себя, — в ногах правды нет.

— Собственно говоря, а что…

— Нам идти, Станислав Петрович? — прорычал Недыбайло.

— Нет, останьтесь. Втроем, надеюсь, мы скорее доберемся до истины.

Я нехотя опустился в кресло, все еще просчитывая в уме варианты спасения.

Проход к двери заграждает хлюпик Вася… Один удар, вылететь в коридор, сразу в машину, в аэропорт, любой рейс в любую страну, а там…

— Может, сам объяснишь? — перебив мои тайные мысли, с мерзкой ухмылкой спросил босс, по-наполеоновски скрестив руки на груди.

— Что именно? — Я тянул время.

— Что это все значит? — Кипа бумаг, шурша, рассыпалась в воздухе и плавно опустилась на пол.

— А что это значит? — С деланым недоумением я приподнял двумя пальцами листок и уставился на него с первозданным любопытством.

— Не узнаешь? А ведь эти документы у тебя в портфеле нашли.

— Да? — удивился я еще больше.

Рыжий портфель вынырнул из темноты.

— Портфель ведь твой, если не ошибаюсь? И бумаги твои.

— С чего вы взяли, что он мой?

— Надпись «А.Ю. Рыбасову от коллег».

— Господи, какая глупость! — радостно усмехнулся я, шалея от собственной смелости. — С чего вы взяли, что я какой-то А.Ю. Рыбасов?

— А кто ты? — оторопел Дерев.

— Господа, меня зовут Иннокентий Иванович Стрельцов! Очень приятно познакомиться. Я работаю в Детском драматическом театре, артист. Так сказать, служитель Мельпомены. А в здешних пенатах отдыхаю от театрального напряжения и артистических интриг… — Я мелко, по-дурному хихикнул и, внезапно подскочив в кресле, пронзительно заорал во все горло, выгребая из закромов памяти жалкие остатки школьных знаний: — «Мороз и солнце, день чудесный…»

Доорать я не успел, как был вновь водворен в кресло могучей и неласковой рукой.

— Ладно, ладно… Пошутил и хватит, — миролюбиво проговорил Дерев. — Так вот, Александр, твои махинации раскрыты. Тебе придется вернуть всю сумму. Деньги-то не малые… Контракт на поставку кокосовой копры будет объявлен недействительным, а сделка признана ничтожной.

— Не понимаю, что вы от меня хотите? — С туповатым удивлением я оглядел присутствующих. В моем театральном баритоне переливалось благородное возмущение. — Какие деньги? Какой контракт? Какая копра? Я бедный актер погорелого театра, я ничего не знаю о деньгах и контрактах. Служу музам и все такое. Простите, мне пора…

Паясничая, я внезапно вскочил на ноги, при этом стараясь занять стратегически выгодную позицию у двери, но был вновь опрокинут в кресло десницей властной и жесткой, чтобы не сказать жестокой.

— Что ж, если не получается по-хорошему… — Мрачные фигуры со всех сторон обступили меня, придвигаясь все ближе, наваливаясь дурной угрожающей массой. Такие прирежут в подмосковной благословенной тиши, не моргнув глазом, а потом скажут, что так и было.

И тогда я вызывающе расхохотался им в лицо. Это ничего, сумасшедшим это не возбраняется. А я в данный момент был совершенно и абсолютно сумасшедшим. А что еще мне оставалось делать?

Упиваясь восторгом безумия, я рухнул на колени, сшиб со столика вазочку с цветами (вода выплеснулась на брюки), съежился на пыльном паласе в позе разрубленного лопатой червяка, дернулся, взвыл и покатился кубарем под ноги опешившего Васи. Тот оторопело ойкнул и на всякий случай отскочил в сторону.

Еще минут пять я выл, хохотал и катался, в тщетной надежде сорвать аплодисменты привередливой публики.

Но публика не желала рукоплескать. Она за это время окончательно пришла в себя.

— Долго он будет нам морочить голову? — раздраженно осведомился Дерев у своих подопечных.

Те растерянно возвышались на заднем плане.

— Послушайте, а ведь он действительно… — Васю Петина внезапно осенило. — Помните, что про него говорили? Какая-то деперсонализация и что-то еще… Он колбасу из мусорного бака жрал… Да он псих, разве не видно! Я всегда это говорил, а мне не верили.

— Придуривается, — решительно отмел подозрения в моей психической несостоятельности шеф.

— Дурака валяет, — надменно усмехнулся Недыбайло.

— Да нет же, помните, Алина говорила… Может, ее спросить?

Кустистые брови сумрачно сдвинулись на переносице, а затем одобрительно вернулись на прежнее место.

Еще через несколько минут пред светлые начальственные очи Недыбайло приволок испуганную Алину. Девушка потрясенно оглянулась на меня, сглотнула слюну и приготовилась плакать, — дежурная бриллиантовая слезинка уже сверкнула в уголке века.

— Послушай, дорогуша, — приступил к допросу Вася. — Ты своего шефа знаешь лучше, чем мы… Я всегда говорил, что Саня классный мужик, отличный специалист, но, по-моему… По-моему, он просто придуривается!

— Александр Юрьевич! — склонилась над моим поверженным телом девушка. — Что с вами?

— Что вам угодно, мадемуазель? — холодно осведомился я, приподнимаясь. — Кажется, мы с вами незнакомы! Бросаться на грудь первому встречному… Ну, знаете ли, я этого не одобряю!

— Александр Юрьевич! То есть… Иннокентий Иванович! Это же я! — надрывно зарыдала Алина. Из глаз ее показались крупные, величиной с отборный орех, слезы. — Вы меня узнаете?

Я понял, что слегка заигрался. Не стоит превращать комедию в фарс, хорошо бы вернуть представление в естественное русло.

— Ах, боже мой, Наташенька, это вы! — воскликнул я, раскрывая объятия. — Надо же, не узнал! Как вы поправились за время, что мы не виделись!

Лицо Алины перекосила жуткая гримаса. Бедная девушка, презрев пирожные и конфеты, две недели сидела на какой-то новомодной диете, во время которой питалась лишь сырыми кабачками и вареной селедкой, а ей заявляют, что она поправилась! Я бы не удивился, если бы в приступе праведного гнева она расцарапала мне физиономию.

Но преданная девица лишь пуще залилась слезами.

— Опять с ним это… — всхлипывая, пробормотала она. — Накатывает на него иногда. То вроде бы ничего, то всех узнавать перестает, меня Натальей кличет, а себя — Иннокентием Ивановичем.

— Иннокентием Ивановичем? Стрельцовым? — переглянулись дознаватели.

Алина всхлипнула и кивнула.

— Слушайте, именно это имя… В том контракте…

— Да, и счет в банке…

— А зачем ему называться, если… — зашушукались удивленные голоса.

Я с достоинством одернул слегка помятый костюм. Пусть думают что хотят, пусть делают что хотят…

Мне уже все равно, все равно, все равно!

— Да, он постоянно у своего психиатра пропадал. Тот его лечил, лечил, не долечил, наверное… — продолжала Алина.

— У какого психиатра? Имя? Фамилия? Адрес? — вскинулся Дерев. — Сейчас мы все выясним.

— Действительно, допросить его и…

— А если они в сговоре?

— На черта тогда он у него лечился?

— Нет, допросить все-таки придется… Алина, у тебя есть координаты врача?

Глаза девушки прояснели.

— Да, в записной книжке.

Спустя пару секунд разбухшая книжка зашелестела в грубых руках нетактичного Недыбайлы. Я презрительно молчал.

Вот еще, стану я помогать им в расследовании! Да и что хорошего мог им сообщить Виктор Ефимович, кроме того, что я псих окончательный и закоренелый, раз связался с предателем Кешей! Но это и без него я знаю…

Только бы выиграть время! Авось удастся усыпить бдительность охраны и сбежать.

Раскрыв книжку на нужной странице, Алина достала телефон.

— Будьте добры Виктора Ефимовича, — попросила она медовым голосом. — Простите, что беспокою так поздно, но… С его пациентом очень плохо. Прямо не знаю, что делать…

Пауза. Очевидно, раздраженная супруга доктора отправилась будить своего благоверного.

Минула томительная, ужасно длинная минута. Такая длинная, какой еще не случалось в жизни.

— Уважаемый Виктор Ефимович, вас беспокоит секретарша Рыбасова Александра Юрьевича. Помните такого? Прекрасно!

Мои истязатели переглянулись с заговорщицким видом.

— С ним нехорошо. Катается по полу, сучит ногами. — Она смерила взглядом мокрое пятно на брюках. — Кажется, даже описался…

Я было возмущенно дернулся, но вовремя затих. Презренные твари! Они хотят вывести меня из себя, довести до белого каления…

— Вы не могли бы приехать? Конечно, все будет оплачено! По двойной цене! Нет, по тройной! Мы заплатим сколько хотите! Ну, пожалуйста, мы очень просим! Умоляем вас…

Короткие гудки. Девушка растерянно застыла с трубкой в руках.

— Не хочет.

Молодец, Ефимыч! И правда, что тебе делать в такой дремучей глуши, в «Верхних Елках»? О чем тебе говорить с этими торгашами, с этими апологетами наживы и чистогана, с бездушными людьми, которые…

Заметив торжествующее выражение на моем лице, Дерев жестко приказал:

— Вот что, Вася, поезжай в город за этим мозгоправом. Заплати ему сколько хочешь, уговаривай как хочешь, гони с какой хочешь скоростью, только чтоб он был здесь через час.

Вася взметнулся вихрем, перекрутился на одной ноге и сгинул с глаз долой, как дух бестелесный.

Настал тайм-аут. Алину отправили за напитками и закусками, а меня загнали в ванную и заперли под охраной могучего Недыбайлы.

Я опустился на холодный кафельный пол и, вцепившись пальцами в волосы, принялся размышлять.

Что они сделают со мной? Сдадут в милицию? Может, простят, если я верну деньги? Насадят на кол? Вываляют в смоле и перьях и повезут по улицам города? Или тихо избавятся от меня под благовидным предлогом, удушив подушкой?

Я осторожно взобрался на бортик ванны, подергал решетку вентиляции. Приделано намертво, не отдерешь… Да и вентиляционный ход слишком узкий. А что, если разобрать стену? Впрочем, здание ведь не теперь строилось, месяца за два как раз справлюсь…

Я опять опустился на пол с тревожно колотящимся сердцем. Остается молча ждать своей участи.

А все-таки, куда пропал этот проклятущий Кеша? Куда он провалился?..

Глава 24

Кажется, я слегка задремал на холодном каменном полу возле ванны на львиных лапах. Очнулся оттого, что забубнили гулкие голоса за стенкой, заговорили о чем-то взволнованно и быстро. Высокий петушиный басок взвыл возмущенными интонациями, покушаясь на си-бемоль третьей октавы, но вскоре удовлетворенно стих.

— По какому праву меня вытащили… Я буду жаловаться… Я не выезжаю к пациентам… Рыбасов вполне здоров и мог бы сам… Абсолютно вменяем за исключением кратких случаев потери психической ориентации…

— Вот нас и интересуют эти случаи исключения. Расскажите о них.

Я приложил ухо к двери. Слышно стало лучше, однако мне мешало астматическое сопение Недыбайлы (его легкие, очевидно, так заплыли жиром, что им было тяжело функционировать) по ту сторону двери.

— Александра Юрьевича я изучал более года. Анамнез не отягощен случаями насилия или глубоких психических травм, однако в прошлом случались инциденты, которые могли послужить толчковым фактором для развития заболевания…

— Нельзя ли покороче? — поморщился босс.

— И попонятнее, — прошелестел Вася.

— Понятнее не могу. Это вам не нефтью торговать! Это высокая наука, наука души человеческой! — патетически возвысил свой петушиный басок Ефимыч. А потом продолжал уже более спокойно: — С внешней точки зрения большую часть времени Рыбасов абсолютно нормален и вменяем, находится в полном сознании, адекватен действительности, но на самом деле… На самом деле он глубоко болен, господа! В нем живет не одна личность, а целых две. Одну из них мы все отлично знаем, это собственно сам Рыбасов. Второго же индивидуума я изучил недостаточно глубоко и знаю о нем совсем немного. Это Иннокентий Иванович Стрельцов. Ярко выраженный маргинал со стремлением к асоциальному образу жизни. Груб, раздражителен, агрессивен.

— Кусается? — опасливо спросил Вася.

— Вероятно. Не могу поручиться наверное… Я лично не поручусь! Тем более, если его довести… Находясь в личине, в образе своего «альтер эго» Стрельцова, мой пациент способен на неадекватные поступки. Поэтому прошу не судить его слишком строго. Это глубоко больной, несчастный человек, страдающий от своей раздвоенности. Две личности, обитающие в нем, лишь смутно подозревают о существовании друг друга и…

— Но он соображает? Когда превращается в этого Стрельцова?

— Да-да, конечно, вполне. И в образе другого человека он не утрачивает ясности ума и правильности мышления.

— И надолго он так… переключается?

— Когда как… Бывало, на несколько часов, а бывало и…

— А может, он симулирует? Водит нас за нос? Дурачит?

Ефимыч гордо усмехнулся и презрительно произнес:

— Вас, неспециалистов, провести не составит труда. Но меня — никогда! Я, между прочим, кандидат наук и сейчас занят написанием докторской диссертации. Я эксперт, инженер человеческих душ, простите за нескромность. Кроме того, некоторое время я добровольно и тайно следил за ним и имел возможность лично наблюдать случаи его деперсонализации. Если бы, господа, вы воочию видели, как ваш коллега ест колбасу из мусорного бака даже не второй, а двадцать второй свежести… Как он собирает бутылки, роется на помойке, ночует в подъезде… У вас бы тоже не осталось ни малейших сомнений! Кстати, а где сам больной? Я мог бы оказать посильное медикаментозное лечение, чтобы облегчить его страдания…

— Не нужно, — оборвал Дерев властным жестом. — Мы сами облегчим его страдания. Лично. А вы… Благодарим вас за внимание! Гонорар за визит вам выплатят немедленно… Вы свободны!

Но Ефимыч неожиданно взъерепенился.

— Но я все-таки хотел бы его видеть. Я даже настаиваю! Я мог бы вернуть его в нормальное состояние. То есть если он в данный момент находится в личине своего «альтер эго», то я мог бы…

— Ладно, — неожиданно согласился Дерев. — Приведите…

Щурясь от пронзительного электрического света, ножом полоснувшего по глазам после спасительной темноты, я ввалился в комнату.

Я уже примерно представлял, как себя вести.

— Александр Юрьевич! Боже мой, в каком виде!

Я непонимающе огляделся, точно просыпаясь. Изумленно дернул бровью, растерянно пробормотал «Где это я?».

— Виктор Ефимович, а вы как здесь очутились? У нас, знаете ли, корпоративная вечеринка, а я, кажется, выпил лишку и заснул в ванной. Какой-то туман, тяжесть в голове.

— Вот видите, господа! — Ефимыч оборотился к тюремщикам, как бы демонстрируя подтверждение своим словам. — Абсолютная амнезия в отношении моментов бессознательности. Что и требовалось доказать… Голубчик, Александр Юрьевич, — обратился он ко мне с мягким докторским сочувствием, — вы больны? Плохо себя чувствуете? Дайте-ка я пощупаю пульс… Пульс в норме… Вам плохо?

— Да, — слабо проговорил я, покачиваясь на ногах. — Очень плохо, знаете ли.

— Так, может быть, вас в больницу?

Я ухватился за эту идею, как утопающий хватается за соломинку.

— Да, в больницу, конечно, в больницу!

— Никаких больниц! — властно прервал наше влюбленное курлыканье босс. — Доктор, мы больше вас не задерживаем. По коридору направо лестница, до станции электрички полчаса неторопливым шагом…

— Но я…

Доктора с двух сторон подхватили под локотки, отчего полы кургузого пиджачка смешно задрались. Несмотря на протестующие вопли, ученого безжалостно поволокли к выходу.

Дерев заговорщицки мигнул одним глазом Васе. Юрким бесенком тот подскочил к шефу, трепетно приблизил свое ухо к начальственным губам. До меня донеслись только обрывки фразы:

— Вызови охрану… В соседний номер его… До выяснения… Будет орать — заткните рот…

Мне показалось, что речь идет обо мне, но, видимо, я ошибся. Вася быстро вернулся (наверное, за дверью доктора приняла с рук на руки бессловесная охрана) и вопросительно уставился на главного. Тот пока колебался.

— Я не понимаю, что, собственно говоря, — начал я оскорбленно, — происходит… И почему…

Но патрон так мрачно прищурился, что пришлось заткнуться.

В комнате сгущалось и росло напряжение. Я буквально кожей ощущал, как окружающий воздух становится вязким и липким, забивает ноздри, мешает дышать, угнетает, давит, душит…

— Если бы он действительно заключал сделку, будучи ненормальным, — вслух произнес Дерев, — то признался бы в этом, будучи ненормальным. И вообще, как он мог, совершенно ничего не соображая, зарегистрировать предприятие в Регистрационной палате, найти фирму-партнера на Кипре, оформить все без сучка без задоринки? Для этого нужен чертовски ясный ум!

— Не мог он! — звонко выкрикнул Вася.

— Нет, не мог, — подтвердил Недыбайло.

Дерев окинул меня оценивающим взглядом, в опасной мути крошечных глазок плескались равнодушные льдинки.

— Значит, врал. Врал, будучи Рыбасовым или будучи Стрельцовым — разницы никакой нет. Ни тот ни другой нам не нужен.

— Не нужен! — поддакнул Вася.

— Не нужен! — кивнул Недыбайло.

— Свои деньги конечно же мы вернем. Хорошо, что вовремя спохватились… Недаром мы проверили все счета!

— Очень хорошо! — тявкнул Вася.

— Правильное решение, — пробасил Недыбайло.

— Этот мнимый псих все лето копался в наших деньгах, думая, что остается незамеченным. Конечно, если бы не неизвестный доброжелатель, вовремя предупредивший по телефону о фальшивой сделке, мы бы потеряли все… Но, слава богу, я успел сообщить в банк, чтобы они приостановили перечисление…

Банк приостановил перечисление денег! Вот это новость!

А что за неизвестный доброжелатель? Кто это? Верно, имеется в виду тот самый телефонный звонок в разгаре пиршества… Как я не догадался!

Но кому стало известно о сделке? Ведь я никому не…

Между тем Дерев продолжал размышлять вслух:

— Следовательно, он нам не нужен. Пора от него избавиться. — Массивная рука с безвкусной печаткой прикрыла воспаленные веки. Решение было трудным, но единственно верным. — Вот что, ребята…

Две фигуры подобострастно вытянулись в струнку.

— Что?

— Мы слушаем?

— Отведите его и…

Все было ясно без слов.

— Сделаем!

— Без проблем!

Вязкое дыхание смерти заполонило всю комнату, мешая дышать. Я хотел рвануться, крикнуть, втянуть легкими душный воздух, полный ароматов стоялой еды и пролитой выпивки, я хотел расшвырять своих тюремщиков в стороны, заорать изо всех сил, разбить стекло, — но вместо этого лишь безмолвно шевельнул губами.

— Уберите его! — Массивная рука с печаткой небрежно махнула в сторону двери и спокойно опустилась на полированный поручень старинного кресла.

Недыбайло грубо толкнул меня в плечо:

— Пошли!

— Но… Но ведь я ни в чем… Я… Я только…

— Хватит болтать! — Резкий тычок в спину чуть не свалил меня на пол.

Я невольно сделал шаг вперед. Прощайте, море, пальмы, белый береговой песок! Прощай, слякотная осень, исплаканное дождем небо, прощайте, моя семья, моя дом, моя жизнь… Прощай!

— Стойте! Ни с места!!! — Внезапно за спиной раздался заполошный крик.

В тот же миг в комнате точно плеснули прозрачной водой из ведра, — это разбилось стекло, рассыпалось хрустальными брызгами по комнате, мелодично звеня и подпрыгивая.

— Ни с места! — по-ковбойски произнес неизвестный, стоя в выбитом проеме окна, куда плавным потоком вливался прохладный, чуть горчащий воздух. В руках его мрачно чернело нечто похожее на пистолет. — Вы арестованы!

— Кеша! — безголосо пробормотал я, теряя сознание от невероятности происходящего. — Кеша, это ты?.. Ты! Ты!

Кеша мягко, по-кошачьи спрыгнул на пол и произнес уже на полтона ниже, словно напоминая:

— Вы все арестованы! Стоять! Не двигаться!

Ну уж, конечно, не я. Ведь я — это он, а он — это я. Ведь я его самый лучший единственный друг, а он — мой брат, мой верный помощник, мое «альтер эго»…

— Позвольте, — проговорил Дерев, вставая. — По какому праву?..

Кеша сунул ему под нос что-то красное, с золотым тиснением по корешку.

— ФСБ, управление экономической безопасности, — прочитал Дерев, инфарктно оседая в кресло (оно жалобно крякнуло под тяжестью обмякшего тела).

Офицер ФСБ гоголем прошелся по комнате, держа под прицелом испуганных пленников.

— Всем оставаться на своих местах! Не двигаться! Я уже вызвал подкрепление, вас всех отвезут в Лефортово.

Только не меня! Меня-то за что? Ведь я его лучший…

— Но за что? — жалобно пискнул Вася.

— А вот за что… — Кеша обернулся всем телом.

Он был великолепен в эту минуту. Костюм от Хьюго Босса (один в один с тем, что был сейчас на мне), суперменский вид, взлет соломенной челки… Ах, как он был потрясающе похож на меня! Прямо однояйцевый близнец, точная копия, клон, парная картина…

— Вы арестованы за систематическое укрывательство доходов, за организацию преступного сообщества, за отмывание денег, нажитых незаконным путем, за махинации и мошенничество! Вы ограбили государство на несколько сотен тысяч долларов…

— Миллионов, — поправил я его заботливо.

— …и перевели эти деньги за рубеж в офшорный банк на Кипре. Есть свидетельства ваших противозаконных действий.

Дерев бурно замахал руками:

— Здесь какая-то ошибка! Честное слово, ошибка! Это не мы переводили деньги. Это он! — Он указал на меня печаткой.

— Он! — поддакнул обрадованный Вася.

— Он! — прорычал Недыбайло.

Кеша скосил на меня прищуренный взгляд.

— Не волнуйтесь, ваша вина будет распределена поровну, согласно заслугам. А пока можете сесть. Автозак с конвойными прибудет с минуты на минуту…

Я с обожанием смотрел на своего спасителя. Если бы я был девушкой, то, наверное, бросился бы ему на шею и от души расцеловал. И предложил бы ему свою руку и сердце. Но мне оставалось только заговорщицки подмигнуть ему и расплыться в счастливой улыбке.

Патрон, тертый калач, собаку съевший на всяких махинациях, моментально уловил наше перемигивание.

— Позвольте! — удивленно воскликнул он, попеременно оглядывая то меня, то грозного Кешу. — С перепугу я как-то не заметил… Вы что, родственники? Близнецы?

Кеша величественным жестом отмел беспочвенные подозрения.

— Нет, вот еще… Я Иннокентий Иванович Стрельцов, офицер ФСБ. Ваша сомнительная организация давно находилась у нас в разработке, и мы решили внедрить в ваши ряды человека, который смог бы полностью раскрыть ваши незаконные действия. Я внешне похож на вашего сотрудника Рыба-сова и потому стал с ним контактировать, изредка подменяя на рабочем месте.

Я восхищенно присвистнул. Ай да Кеша, ай да актер!

Сегодня ему как нельзя кстати пришлись навыки, приобретенные в театре, где он блистал в роли медвежонка Темы перед малышней из детских садов. Теперь в роли чекиста он просто ослеплял. Ему бы только кожанку, хромовые сапоги и наган в руки. Потому что свой пистолет он неосмотрительно опустил в карман. Непростительная оплошность, я считаю!

— Чтобы ускорить развитие событий и предотвратить перевод денег за рубеж, это я под видом неизвестного доброжелателя сообщил вам о готовящемся уводе средств, чтобы можно было вовремя заблокировать банковскую проводку.

Неизвестный доброжелатель!.. Так вот кто это был! Это была эта сволочь Кеша! Так вот из-за кого я чуть было не отправился к праотцам!

Я горестно покачал головой. Вот и верь после этого людям. А ведь я помогал ему как родному, заботился о нем, кормил, поил, а он… Постойте, но зачем он это сделал?

А, ясно: побоялся, что я заберу все деньги и смоюсь в теплые края. Признаться, его опасения были небеспочвенны, но… Но теперь конечно же я готов исправиться. Да, я, наконец, решился — мы уедем в теплые края вместе. Я считаю, верность и преданность друзей, которые спасают вас от неминуемой гибели, нужно поощрять.

— Однако теперь, когда ваши валютные махинации вскрыты, когда мной уже собраны сведения о незаконной экономической деятельности вашей организации, — патетически продолжал Кеша, — вы все понесете заслуженное наказание и…

Только не я! Только не я! Меня-то за что? Ведь как ни крути, это я вывел Кешу в люди, дал ему образование, учил его английскому, экономике и основам компьютерных знаний, холил, нежил, лелеял…

— Послушайте, — внезапно перебил его Дерев, — может быть, мы все-таки поговорим по-деловому? Мы все люди бизнеса, мы все понимаем важность и ответственность момента… Лучше договориться по-хорошему. Мы здесь все правильно оцениваем ситуацию, да и вы, уважаемый Иннокентий Иванович, тоже оцениваете ее как никто хорошо. Может быть, мы с вами…

Грозное оружие вновь явилось на свет из кармана.

— Не может! — Кеша решительно рубанул пистолетом воздух.

На мой вкус он был излишне резок. Я бы не советовал ему переигрывать с бутафорским пугачом, даже если тот уже полвека прослужил театральным реквизитом. Как известно, раз в год и палка стреляет.

— Давайте сядем, спокойно поговорим… — продолжал любовно мурлыкать босс.

— Нам не о чем говорить! Сейчас приедет автозак и…

— У нас есть к вам деловое предложение!

— Никаких предложений, я…

— Но выслушать хотя бы вы можете? — унизительно заламывая руки, взмолился Дерев. — Вы можете не соглашаться, но… Хотя бы выслушайте! Умоляю!

Кеша задумчиво повертел пистолет в руках и нехотя заметил:

— Ну, выслушать-то можно. От меня, чай, не убудет. Валяйте!

— Мы могли бы решить наши проблемы без помощи третьих лиц, — обрадованно проговорил Дерев, заговорщицки понижая голос. Он выглядел как змей-искуситель в момент совращения невинной Евы. Отвратительное зрелище! — Сами понимаете, наша компания далеко не нищая, мы могли бы помочь хорошему человеку. Вам ведь в вашем ФСБ наверняка платят сущие гроши, и я думаю…

— Деньги для меня ничего не значат! — оскорбленно взвился Кеша. — Презренные бумажки!

— Конечно, конечно, — молитвенно сложил руки змей-искуситель. — Кто спорит? Но все же с ними так удобно жить… Кстати, сколько вам положено жалованья? Три тысячи рублей? Четыре?

— Не важно, — мрачно нахмурился Кеша.

— Предлагаю вам пять…

— Рублей? Фу-уй! — Кеша брезгливо сморщил нос и отвернулся, будто кто-то испортил воздух в комнате.

— Пять тысяч! Долларов, конечно, — сладеньким голосом промурлыкал Дерев. — В месяц. Плюс проценты от сделок. Вы, с вашим знанием основ экономической безопасности, с вашими глубинными проработками в области экономического анализа, вы…

Ха, это Кеша-то экономист? Он, который еще недавно умолял на перекрестке подать копеечку на пропитание?! Я разгневанно фыркнул, стараясь, впрочем, не привлекать к себе особого внимания.

А ведь мне такую сумму Дерев никогда не предлагал. Хотя это именно я нашел брешь в его экономической безопасности! Это ведь я продумал хитроумную аферу, я…

Едва затих вкрадчивый голос обольстителя, Кеша нахмурился в раздумье. Поерзал на стуле. Повертел пистолет в руках. Для чего-то заглянул в его бездонное дуло.

— Однако… — промычал он, видимо терзаясь необходимостью выбора.

— Плюс служебная квартира, премия по итогам года, бесплатный автомобиль с шофером и… И все, что еще пожелаете!

Автомобиль с шофером окончательно добили актеришку, падкого до внешних атрибутов состоятельности.

— Кажется, — мучительно выдавил он из себя, — здесь есть над чем подумать.

— Подумайте, подумайте, — сладенько просипел Дерев. — Мы не торопим. Но только думайте, пожалуйста, быстрее. Ведь ваши товарищи в погонах уже спешат сюда на всех парах… Как с ними быть? Они-то ждать, наверное, не захотят.

— Ах да, — рассеянно отозвался «офицер ФСБ» и выудил телефон из кармана. Тот самый телефон, который целый день не отвечал на мои умоляющие звонки!

Набрав какой-то номер, Кеша недовольно проговорил в трубку:

— Шестнадцатый? Отмена… Ложная тревога. Все сорвалось. Заворачивай на базу.

Дерев с очевидным облегчением откинулся в кресле и победительно оглядел подчиненных — мол, учитесь обстряпывать самые безнадежные дела.

Кеша спрятал телефон в карман и попутно освободился от пистолета.

— Я-то согласен с вашим предложением, — все еще задумчиво хмурясь высоким челом, проговорил он, — только как вот с этим гавриком быть? — Небрежный кивок в мою сторону. — Он слишком много знает…

— Да, он слишком много знает, — неодобрительно покачал головой босс.

— Слишком много знает! — вновь обрел голос Вася.

— Слишком много! — грозно взревел Недыбайло.

Кеша поморщился и робко предложил:

— Надо бы его… Того… Эта… Убрать, наверное?

— Убрать! — восторженно закатил свиные глазки Дерев.

— Убрать! Убрать! — взвыли его верные псы.

Я сделал шаг вперед.

— Кеша, да ты что? Ведь я… Ведь ты… Ведь мы…

— Ты слишком много знаешь, — с сожалением промолвил Кеша и грустно покачал головой. Очень грустно.

Меня вывели из здания. Я шагал вперед в накинутом на плечи пальто, все еще надеясь, что происходящее со мной — только странная игра. Что дурацкая фантасмагорическая переделка вот-вот закончится ко всеобщему удовольствию, что Дерев добродушно усмехнется: «Ну и заставили вы нас поволноваться, молодой человек!», Вася хлопнет меня по плечу: «Ну ты даешь, старичок!», а Недыбайло смущенно засопит носом вместо извинений. И я рассмеюсь легко и радостно…

А потом мы с Кешей сядем в машину и поедем домой, в свою прежнюю жизнь, которая уже никогда не сможет возродиться из небытия…

Я шел, по-арестантски сложив руки за спиной, а в восточной половине небесвода синий купол уже обещал распуститься торжественной, карамельного цвета розой.

По пути Кеша на секунду исчез из поля зрения и вернулся вновь, но уже без пистолета, все в том же пиджаке нараспашку, как будто ему было ужасно жарко.

А меня тряс озноб. Я шел вперед все быстрее и быстрее, ветер заворачивал полы пальто, а глаза изо всех сил тянулись к торжественной полосе над островерхим ершиком леса, ожидая спасительного явления светила. За спиной заговорщицки перешептывались голоса:

— Завести его в овраг и там…

— Так быстро найдут же?..

— Ну и что? Документов-то нет… Место нехоженое.

Я шел все быстрее и быстрее, точно разогнавшийся по рельсам поезд, почти бежал, чувствуя вороненую мощь пистолета между лопаток. Не озираясь, я почти летел, мчался вперед, как спугнутый охотником заяц, как стремительный олень, как… Я бежал от себя. Я бежал к себе?

Мимо неслись кусты, в ужасе отшатывались смутные еловые тени, хрустели ветки, взвихренная рыжая листва заносила след…

Черные тени охотников взволнованно заметались за спиной, — я угадывал их суету инстинктом спасающего свою жизнь животного.

— Стой!

— Куда? Сейчас уйдет!

— Стреляй в него! Уйдет!

— Стреляй!

Выстрела я не расслышал от шумного стука крови в висках.

Просто что-то хлопнуло за спиной, острой веткой обожгло лицо и…

И я свалился в овраг, прокатился немного вперед и затих в опавшей листве, истончившимся сознанием отмечая ее пряный духовитый запах, который, кажется, уловил в первый раз в жизни. В последний раз?

Я не слышал шагов спускавшихся по склону оврага людей, не слышал, как катились комки глины с откоса, не слышал треска ломаемых веток. Ничего, ничего не слышал…

— Вот он. Лежит.

— Готов? Проверь пульс…

— Пульса нет. Не дышит. Ну и кровищи! Аккуратно ты его…

— Оставим его здесь?

— Забросайте листьями и пошли. Пора возвращаться в город. И так слишком много шума.

Послышалось шуршание, треск — и все стихло.

Тишина навалилась на меня душным одеялом. Вожделенная тишина.

Эпилог

Я очнулся оттого, что лицо заметал крупными стежками снег, холодя кожу ласковыми прикосновениями. Еле разлепил слепленные инеем ресницы, с трудом пошевелился, застонал…

Невнятно серела туманная дымка в рыжем перелеске, коричневую мерзлую землю обметали белые лишаи первого снега.

С трудом встал на четвереньки, разогнулся.

Что-то теплое скатилось по щеке. Обтер ладонью — кровь.

Ах да, меня же убили…

С трудом поднялся, сделал шаг вперед и чуть опять не свалился навзничь, зацепившись носком за черную колоду.

За черную колоду, разбросавшую руки, как будто из последних сил пытаясь удержаться на земле. Безжизненную колоду в черном пальто с котиковым воротником, в моем пальто. С залитым кровью, неузнаваемым лицом…

Это я? Или не я? Кто это?

Ничего не понимаю…

С трудом выбрался из оврага, двинулся вперед по тоненькой нитке тропы, прихотливо вьющейся среди стремительно лысевших деревьев. Ветки больно хлестали по лицу, ноги в тонких ботинках то и дело проваливались в снежные намёты, непослушные руки цеплялись за раскоряченные стволы.

Добредя до безымянной станции, я мешком повалился на мерзлый асфальт перрона под восторженное улюлюканье проносящегося мимо товарняка.

Из поселковой лечебницы меня выписали через неделю. За неделю я совершенно оброс, постарел от недоуменных раздумий лет на десять, но так ничего и не придумал, прометавшись в жару и бреду большую половину срока.

Через семь дней меня выпихнули на волю с куцей выпиской из истории болезни, в которой я почему-то числился Иннокентием Ивановичем Стрельцовым (не иначе как в бреду назвал это имя). В списке анализов и процедур значился зачем-то «кал на яйца глист» и «санобработка на предмет педикулеза».

— Побриться, касатик, не желаешь на дорожку? — любезно осведомился двухсотлетний старичок, сосед по палате, предложив свою бритву и облепленный чужими волосами обмылок.

Я оглядел его гноящиеся глаза, чирей на шее и почему-то отказался. Сдал больничную пижаму, облачился в свое пальто и зашагал по направлению к станции.

Телефон отозвался глубоким и бархатным «Слушаю вас».

— Привет, — произнес я хрипло.

Молчание.

— Это я.

Молчание.

— Я вернулся, — произнес я почти испуганно.

И наконец трубка ответила с неприятной интонацией:

— Да, привет.

— Не ждал?

— Нет, почему, ждал…

Молчание.

— Только… По-моему, тебе лучше не появляться здесь.

— Где «здесь»?

— Ну, вообще.

— А дома?

— Дома тем более.

Пауза.

— Слушай, а кого вместо меня?.. Я думал — тебя.

— Психиатра твоего.

— Ефимыча?! О господи, он же ни в чем…

— Тише, не надо имен.

— А как это получилось?

— Я решил его выпустить — ненужный свидетель… Оказалось, его одежду заперли в другом номере, некогда было искать. Ну я и отдал ему свое пальто. Помнишь, то, которое мы вместе покупали в магазине Донны Каран, с котиковым воротником… Объяснил ему, как пройти короткой дорогой на станцию электрички. Ну, он и пошел.

— Ясно. — Я с трудом разомкнул запекшиеся губы. Говорить было трудно. — А потом он услышал крики погони, подумал, что это за ним, побежал и…

— Да, все было именно так. Они не разобрали, что это он, а не ты. Сам понимаешь, ночь и все такое. А потом было уже поздно.

— А они знают об этом?

— Они? Нет, они ни о чем не догадываются.

— Значит, я могу вернуться?

— Нет, ты не можешь. Тебе лучше уехать. Сам понимаешь… Ты проиграл.

— Да…

Молчание.

— А как же моя семья?

— Мы с Иришкой решили, что тебе лучше уехать. Навсегда.

— Вы с Иришкой?!

— Да.

Я еще помолчал немного.

— Значит, я мертв?

— Да. Абсолютно.

— Слушайте, что вы меня все терроризируете своими звонками? Хотите, чтобы я сообщила о вас в милицию, телефонный хулиган? Что вам нужно? Что вы третесь все время вокруг нашего дома, разнюхиваете, выведываете?

Ах, вы все знаете… Ну и что? Думаете, сильно напугали? Я пожалуюсь мужу, и он разберется с вами! Я обращусь в милицию с заявлением, что вы шантажируете нас.

Да, это я все придумала, я! А что, неплохая идейка, правда? Между прочим, моя собственная!

Что, в это невозможно поверить?.. Знаете ли, нельзя судить о женщине по внешнему виду: граната тоже холодна за секунду до взрыва.

Целый год я терзалась идеей поменять супруга, не производя значительных разрушений в своей жизни. Мне удалось это сделать без сучка без задоринки.

Как мне это пришло в голову? Как мы познакомились? Ах да, формально я ведь его не знала, а после знакомства просто возненавидела. Ах, как мы смеялись потом вместе над этой выдумкой!

А познакомилась мы просто. В театре. Я повела детей на утренний спектакль «Веселые медвежата». Что за пьеса — не помню, какая-то зубодробительная муть, суть которой сводится к мысли: «Ребята, давайте жить дружно». Если хотите, у мужа спрошу, он вам подробно расскажет. Он-то содержание помнит прекрасно, ведь это была его лучшая роль… Если, конечно, не считать роль попрошайки Кеши…

После представления в фойе дети могли сфотографироваться на память с медвежонком Темой. Пашка и Леночка облепили медведя, тискали его, прыгали. Кеша замечательно подыгрывал им. Ведь он так любит детей! Не то что мой бывший муж, который едва ли замечал их существование…

Уже все зрители разошлись, а мои дети не желали расставаться с медвежонком. А потом Кеша предложил показать нам театр, кулисы.

Он снял свою лохматую коричневую шубу и маску, и я с удивлением заметила в нем отдаленное сходство с Александром. Конечно, они не были абсолютно точной копией друг друга, но все же… Что-то общее у них было. Только Кеша намного лучше.

А потом мы пили чай в гримерке. И он мне рассказывал про свою жизнь. Он, бедненький, прозябал на грошовое жалованье, обитал в жутком общежитии, подрабатывал случайными съемками в рекламе, глушил тоску алкоголем. Тонкая артистическая натура, он страдал оттого, что невостребован как актер, а всякая бездарность, не стоившая даже его мизинца, блистала в кино и скалилась с обложек журналов. Он был такой нервный, такой чуткий, такой ранимый… Он и теперь такой!

Мы стали встречаться. Сначала редко, а потом все чаще и чаще. С детьми и без детей. А потом я поняла, что жить без него не могу и не хочу.

Но как существовать на его грошовые заработки? Я ведь привыкла к достойному уровню жизни, и мне так не хотелось опускаться на дно.

А Александр стал совсем невыносим. Он открыто завел шашни с секретаршей, домой приходил только ночевать, оправдываясь срочной работой. Я устраивала его, как некий усовершенствованный посудокухонный агрегат, руководивший домом, бытом, детьми. Меня же это решительно не устраивало!

Моя подруга Мона говорит: женщиной быть трудно уже потому, что приходится иметь дело в основном с мужчинами. Едва я принималась высказывать мужу свои претензии, он начинал смеяться, говоря, что я читаю слишком много женских журналов и все мои мысли — это выжимка из мозгов посредственных журналисток, страдающих от собственной фригидности.

Короче, любовь кончилась давно и бесповоротно. И единственное хорошее, что оставалось в моем муже, — это его зарплата. Мне так не хотелось расставаться с ней на срок более месяца.

Да и Кеше моя идея пришлась по душе…

Мы немного подгримировали его, переодели, чуток порепетировали, и я пришла в восторг: сходство было потрясающим! Манеру общения, интонацию голоса, характерные словечки Кеша почерпнул из семейного видеоархива. Ведь он великолепный актер. Просто потрясающий! С архитрудной ролью он справился без малейшего труда! Он актер от Бога, и ему ничего не стоит сыграть и нищего, и преуспевающего менеджера, и неподкупного офицера ФСБ.

Я надеялась, что муж купится на их внешнее сходство, впрочем, не такое уж бесспорное. Очень уж хорошо я его знала.

Однажды, когда мы отдыхали на Кипре, он проговорился, мечтательно глядя в кобальтовое небо над головой, что всегда мечтал иметь брата-близнеца. Что при умении устраиваться в жизни эта комбинация сулит множество выигрышных позиций. Порой он грустно говорил: человек не может есть восемь часов, пить восемь часов, любить восемь часов. Единственное, чем человек может заниматься восемь часов, — это работать! А хорошо бы наоборот… В таких условиях человеку остается только тоска и пищеварение.

И потом, в его черепушке всегда бродили какие-то неземные идеи, какие-то устремления. То он вздумал было вести дневник, то кинулся писать пьесу, то взнетерпелось ему отправиться в Тибет за учением древних лам — благо я его вовремя остановила, искусно заболев за день до отъезда.

И он купился на эту идею! Вероятно, ему казалось, что он приобрел в личное пользование по сходной цене человека, который станет за него делать всю черную работу. Нас с Кешей это, конечно, как временный вариант устраивало. Потом, думали мы, небольшая рокировка, подмена персонажей — и никто ни о чем никогда не догадается…

Я умело, раз за разом подливала масла в огонь. Назвала попрошайку Брэдом Питтом, устроила сцену ревности, будто бы подкараулив мужа с Валюхой.

Сначала Кеша предложил ему себя в роли киллера, надеясь, что мой расчетливый муж попадется на приманку и тогда от него можно будет избавиться как от заказчика убийства. Но Александру это было ни к чему. У него был наготове гениальный план…

Дальше, выцарапав из медицинского справочника симптомы болезни, он стал разыгрывать из себя больного. Впрочем, это оказалось нам на руку — в любой ситуации Кеша мог бы оправдаться болезнью. Тут-то мы поняли все коварство моего мужа. Что ж, и лучшая из змей все-таки змея.

Двойная, тройная, четвертная подстраховка — вот его идея! С больного взятки гладки. Если бы даже Кеша попытался открыть всю правду, ему все равно не поверили бы, припомнив болезнь.

Чтобы усыпить возможные подозрения, Кеша, в свою очередь, делал вид, что ухаживает за своей соседкой по коммуналке, — что ж, мне приходилось идти на определенные жертвы.

Все шло отлично, но вдруг Александр попытался нас переиграть.

Впервые мы заподозрили неладное, когда он притащил компьютер и принялся учить Кешу премудростям работы с системой перевода денег.

Он решил сыграть ва-банк и круто изменить свою жизнь, подставив ничего не подозревающего Кешу вместо себя. Сунуть человека в тюрьму или психушку, а самому разгуливать в шортах на панамском берегу… Разве это не подлость?

Более того, он захотел изменить и мою жизнь. Скажите на милость, зачем это было нужно? Я-то не хотела никуда уезжать. Мой дом, моя квартира, мой двор, мой фитнесс-клуб, мой брат, мои подруги и, наконец, мой Кеша — многие удобства привычной жизни.

Но о чем это я… Даже не это главное! Как можно жить с человеком, который тебя ни во что не ставит? Вот и я говорю…

А Кеша… Он такой… Он такой необыкновенный! Он может купить мне охапку цветов без всякого повода, только потому, что ему захотелось порадовать меня. Тогда как Александр хронически путал жену с подставкой для чайника или с посудомоечной машиной.

Кеша так интересно рассказывает обо всем! Он тонкий человек с высокой духовной организацией.

А как он детей любит! И дети его… Они называют его папой. Может быть, Пашка немного подозревает, что это не настоящий его отец, но и он вскоре забудет свои детские сомнения. Мой свекор, находящийся под непрерывным действием алкогольной интоксикации, абсолютно доволен своим неминуемым переездом в деревню и абсолютно ничего не замечает. Кеша вошел с Толиком в дело на равных паях, и тот теперь души в нем не чает.

Что, друзья? Приятели? Коллеги? Ну, с ними совсем легко! Кто из нас, скажите на милость, станет пристально вглядываться в другого человека — все видят только себя. А если что — отмазка железная, психическая болезнь, амнезия. Там не помню, сям не помню…

А про работу я уж и не говорю: Кеша — душа коллектива. Недавно его назначили заместителем генерального. Это в его-то годы! Секретарша Алина, правда, подозрительно крутила носом, но Кеша и ее обаял. Кроме того, ее вот-вот уволят по сокращению штатов. Даже если она и поняла что-то из происшедшего в пансионате «Верхние Елки», то кто послушает глупышку, помешавшуюся на любовных романах?

Но слава богу, теперь его нет. И больше не будет. Конечно, мне было жалко его, когда я ехала на опознание трупа. Немного. Все-таки он тоже был ничего в свое время, все-таки мы десять лет были вместе…

Мне даже стало как-то легче, что на длинном оцинкованном столе под серой простыней в ужасных формалиновых пятнах оказался не он, а Виктор Ефимович. Вот так судьба играет человеком.

Где Александр сейчас?.. Где-то на Кипре. Ему дали отступного, чтобы он убрался из страны, и он уехал, поджав хвост.

Конечно, милиции ничего не известно. А зачем? Если расскажешь одно, то нужно рассказать и другое…

И потом, никто ничего не сможет доказать. Думаете, почему я с вами откровенна? Вы ничего никогда не сможете доказать! Вам никто не поверит!

Да и зачем вам это нужно? А? Молчите?

— Ради справедливости! — произнес я, все еще закрывая трубку шарфом, чтобы она не узнала мой голос. Простуженный голос звучал с сиплым надрывом, саднили порезы на подбородке от свежего бритья.

— Ха-ха-ха, какой справедливости?! — звонко расхохоталась она. — Никакой справедливости нет и не бывает. И не будет. Какая может быть справедливость, если один живет в ужасном общежитии с клопами, а другой гребет деньги лопатой?

— И вам его не жалко?

— Кого? Его? — Она на секунду задумалась. — Не понимаю вопроса. Без него… Лучше, спокойнее — без него…

— Без меня? — усмехнулся я и проговорил своим обыкновенным голосом, наконец освободившись от удушающего действия шарфа. — А что, если я вернусь и все расскажу?

Она потрясенно замолчала. Она конечно же узнала мой голос.

— О господи, — прошептала, — это ты? Конечно, ведь я подозревала, я думала… Но я решила, что у тебя не хватит наглости… Ведь ты не посмеешь… Разве ты не уехал, как обещал?

— Нет, как ты уже поняла! И не собираюсь уезжать. Хочу восстановить «статус-кво». Я, между прочим, даром времени не теряю: опрашиваю свидетелей, записываю их показания. Я и в морге был, и в милиции! У меня уже несколько сот страниц записано! И каждый знает что-нибудь такое, что может помочь мне на суде. Одна старуха Варвара Ферапонтовна чего стоит! Она видела, как Кеша приходил к тебе во время моего отъезда. Я раздобыл зубные карты в стоматологической клинике, по ним всегда можно доказать, кто есть кто… А Алина? Я женюсь на ней, и она расколется, как миленькая… Это заговор против меня, и этот заговор будет раскрыт. Я скажу, что Кеша и ты — вы заставили меня заниматься махинациями и тогда…

— Алина уже практически уволена. Нужен ли ты ей теперь? Не думаю… Зубные карты — выбрось их подальше. Они нужны только тем, у кого есть зубы. Неужели ты надеешься, что кто-то станет разбираться с ними? Ведь вы оба живы. Что ты сможешь предъявить Кеше? Что он украл у тебя твою жизнь? Глупость! А насчет старухи… Старуха ненормальная, тебе никто не поверит. У тебя ничего не выйдет, — металлическим тоном произнесла она.

За десять лет супружеской жизни я впервые узнал, что она умеет разговаривать так — как инспектор ГАИ на дороге во время месячника безопасности движения.

— Твоя игра не удалась. Ты проиграл. Точнее, я тебя обыграла. Мат в три хода, белые начинают и выигрывают… Точнее, блондинки начинают и выигрывают…

— Я еще поборюсь. Я еще посмотрю, кто кого…

— У тебя ничего не выйдет! Ты не посмеешь! А если ты появишься, мы… Мы тебя просто уничтожим! — Ее голос сорвался на крик: — И не звони больше, не разнюхивай! А если осмелишься появиться, мы скажем, что раньше ты работал охранником моего мужа, был уволен и теперь мстишь за это. Тебя упекут за решетку! Не смей!..

Я повесил трубку на рычаг. Бархатные ручки, скрутившие мою жизнь, как ненужную тряпку, крепко сомкнулись на горле.

Вышел из будки таксофона, подняв воротник пальто. В кармане тихо брякнула мелочь.

Спустился в теплое метро, в полудреме доехал до нужной станции, вышел из подземки. Что мне оставалось делать?

Вахтерша меня сразу «узнала».

— Кешенька, ты ли это? — ласково спросила она. — Что-то ты давно к нам не захаживал. Совсем исхудал, запаршивел-то как!

— Болел, — коротко ответил я и прошел внутрь здания театра.

— Ты к кому? К «самому» небось? Обратно хочешь вернуться? Ну, иди, иди… Он сейчас только что пообедавши, добрый…

Дверь с надписью «зав. труппой» нехотя отворилась на мой стук.

— А, Стрельцов! — ухмыльнулся Цискаридзе. — Пришел обратно проситься? И не проси, не возьму! Даже не умоляй!

— Да ведь… — робко начал я.

— Ушел от нас, а теперь обратно намылился? А как у тебя, друг сердечный, с этим делом? — Заволосатевший заведующий подозрительно щелкнул себя по шее.

— Завязал, — нехотя буркнул я.

— Ладно, что делать с тобой, раз завязал. Иди пиши заявление, там посмотрим. Роль-то свою помнишь?

— Смутно.

— Повтори, к школьным каникулам возобновляем «Веселых медвежат». Но учти, берем тебя с испытательным сроком!

— Спасибо, большое спасибо, — забормотал я, пятясь, как проситель, спиной к двери.

— Смотри у меня… — Цискаридзе грозно приподнялся в кресле. — Если узнаю, что ты опять начал закладывать за воротник…

Я пулей вылетел в коридор.

— Привет! — Кто-то мимоходом хлопнул меня по плечу. — Позвони вечерком, есть халтура в рекламе замороженных овощей. Роль Брокколи пока вакантна. Кстати, неплохо платят.

— Ой, Кешка, как ты отощал! — фыркнула какая-то девица. — Да на тебе лица нет!

Не ответив, я поплелся к выходу.

Куда я шел? Домой. К себе домой. После месяца ночевок на вокзалах и чердаках я наконец принял единственно верное решение.

— Кешенька, — расплылась сердобольная Валентина в полумраке коммунального коридора. — Отощал-то как, сокол мой ясный! А я все очи проплакала, тебя выглядаючи. Думала, убили тебя, соколика…

Я прошел в свою комнату.

— Кстати, тут какой-то подозрительный тип приходил, — продолжала Валюшка, забегая вперед меня, — весь в бороде до самых глаз. Все про тебя расспрашивал, интересовался… Но я ему про тебя ни-ни! Ах ты мой болезный!..

Заметив меня, Клавдия Митрофановна произнесла, читая невидящими глазами книгу, призрачно парящую перед ней в воздухе. Старуха предсказывала прошлое и вспоминала будущее — как всегда!

— Душа твоя среди львов. Лежишь среди сынов человеческих, у которых зубы — копья и стрелы, у которых язык — острый меч… Приготовили сеть ногам твоим; душа твоя поникла; выкопали пред тобой яму и сами упали в нее…

Не в силах слушать ее, я закрыл за собой дверь комнаты. Но дребезжащий голос все равно продолжал звучать в ушах.

— Сыны человеческие — только суета, сыны мужей — ложь. Если положить их на весы, все они легче пустоты. Только душа твоя не боится смерти. Она ходит среди живых…

В ее словах мне послышалась призрачная надежда. Показалось?

E-mail автора: sv-usp@yandex.ru

H-page: www.user.sityline.ru\~leiter

Светлана Успенская

Неординарные и смелые героини книг Светланы Успенской умудряются в одиночку справляться с недругами. Они — не плод фантазии, а списаны с натуры, ярко и захватывающе! Вся наша жизнь, где есть неземная красота, обманутые надежды и неожиданное везение, отражена в творчестве талантливой писательницы. Книги Светланы Успенской — это взгляд автора на судьбу современной женщины, где ей в борьбе за место под солнцем порой приходится идти по лезвию бритвы.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Множественная личность (в упрощенном понимании — раздвоение личности).

2

Диссоциативное расстройство идентификации (в форме множественной личности — больному кажется, что в нем существует две или более личности).

Content

Светлана Успенская
Блондинки начинают и выигрывают

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Эпилог

Примечания