Мариуш Вильк

Волок

Предисловие переводчика

Первый вопрос, который обычно задают журналисты Мариушу Вильку — польскому писателю, бывшему пресс-секретарю и доверенному лицу Леха Валенсы, дважды заключенному, подпольщику, человеку, объехавшему полмира, очевидцу московского путча и абхазской войны, осевшему затем на Соловках, а после перебравшемуся в Карелию и немало кочевавшему по Кольскому полуострову, — почему он уже столько лет живет в России. Да и сам он — хотя «Волчий блокнот»[1], с которого началось художественное освоение Вильком русского Севера, выдержал в Польше несколько изданий, а следом появились уже три тома «Северного дневника»: «Волок» (номинировавшийся на главную польскую литературную премию «Нике»), «Дом на берегу Онего» и — только что — «Тропами северного оленя» — вновь и вновь возвращается к вопросам, поставленным перед собой и читателем еще в первой книге. «Сюжеты», возникающие в процессе поиска ответа на них — а заодно и более точных слов, образов, метафор, — образуют своего рода ключевые точки прозы Вилька.

Прежде всего: почему именно Соловки — топоним, ставший кодовым в общекультурном пространстве, — а затем Север России оказались для польского писателя той «наблюдательной вышкой», с которой он «глядит на Россию, на мир»? Вильк цитирует Пришвина, говорившего, что вместо того, чтобы тратить время на путешествие, лучше пустить корни в каком-нибудь уголке и оттуда внимательно приглядываться к стране, однако причины отнюдь не исчерпываются тезисом, что на Севере «Россия видна, словно море в капле воды». Тем более, что вопрос, Россия ли это, на самом деле остается открытым. В разных интервью Вильк замечает, что «Соловки — это север, не Россия. <…> Россия в истории Соловков — всего лишь эпизод: для меня история островов тянется вглубь примерно на шесть тысяч лет, а не начинается с 1429 года, когда сюда приехал первый монах»; «Соловки больше России, и старше». Более того: Север — «не Россия и не край России. Это край мира… Мира культуры, цивилизации. Дальше — пустота: лед и безмолвие».

Причина скорее именно в этом безмолвии и характерной для Севера внутренней отъединенности от «суеты и молвы»: «Там все вдруг замедлилось», — говорил Вильк о первом ощущении от Соловков, куда он приехал прямо из Абхазии, где тогда шла война. Эта дистанция позволяет лучше разглядеть окружающее пространство и самого себя: «…здесь у тебя есть время и уединение, необходимые для того, чтобы нырнуть вглубь — под мерцающую поверхность сиюминутных событий». По словам Вилька, самое главное, что произошло с ним на русском Севере, — это понимание, что такое одиночество: «В России я дозрел. Зрелость я воспринимаю как внутреннее согласие на одиночество. Одиночество помогает лучше понять другого». В «Доме на берегу Онего» Вильк находит формулу, отражающую, как представляется, самую суть его прозы и судьбы: «Север — мое кочевье, территория проникновения. Север — моя фабула!»

Кем является автор по отношению к описываемому и переживаемому пространству? Перефразируя в начале «Волчьего блокнота» знаменитую строфу Тютчева (ее последняя строка звучит у Вилька так: «Россию нужно пережить»), он противопоставляет разум не вере, а переживанию. Хотя Вильк все же остается для местных жителей «скорее чужим, чем своим», поскольку «ведет несколько иной образ жизни, не всегда им понятный» (т. е. в первую очередь — пишет), для него «как и для большинства обитателей российской глубинки, особенно на Севере, самое главное — перезимовать, а следовательно, такие моменты, как свет, тепло, вода».

Вильк, давно преодолевший рубеж, о котором говорил Юзеф Чапский (можно писать только о стране, в которой прожил меньше шести недель или больше десяти лет), имеет некоторые основания назвать себя «русским писателем, пишущим по-польски». Избранная Вильком позиция позволяет преодолеть многие стереотипы стороннего взгляда на Россию, не погрязнув при этом в не менее многочисленных представлениях русских о самих себе (неслучайно он заметил, что «с другой стороны, десять лет — это такой ломоть времени, что порой появляется искушение вообще перестать говорить о России»).

Какой язык адекватен подобной дистанции? Выбор — а точнее выработка — его связан с очень болезненной для Вилька проблемой неполной переводимости с русского на польских многих слов и понятий: «Целых два года пришлось прожить в России, прежде чем до меня дошло, что иностранец не может понять эту страну, думая о ней и рассуждая на своем языке»; «Болтая с соотечественниками о России (по-польски!), мы говорим о разном». На многочисленных примерах Вильк объясняет, насколько неточны бывают предлагаемые русско-польским словарем «аналоги»: «Текст, конечно, становится более понятным, но говорит не о той реальности, о которой я собирался рассказать». Некоторые явления российской действительности вне ее просто не существуют, а потому бессмысленно искать их эквивалент в польском языке.

Проза Вилька — поразительный пример того, как один язык может быть максимально открыт другому. «Оставляя некоторые вещи (понятия) в их русской версии, я словно окна открываю в тексте — окна в другую <…> реальность», — пишет автор «Волока». «Глоссарий» в «Волчьем блокноте», как и обширные сноски в последующих книгах — не просто справочный аппарат: эти пояснения органически прорастают в текст. И, конечно, неслучайны в «Волоке» размышления о жанре «дневника с глоссами, подобного Словарю-дневнику Джемса», где «слова отбрасывают тень реальности». Введенные в ткань повествования русские слова (не случайна и ошибка, с которой вышло интервью с Вильком в местной газете: «польский писатель, пишущий по-русски») и польские архаизмы — словно дыхание, ритмизующее прозу Вилька, местами стремящуюся к тому, что можно назвать стихотворением в прозе.

Разрозненные, казалось бы, страницы прозы Вилька — замечания «по горячим следам», исторические и культурологические экскурсы, рефлексии и комментарии, элементы репортажа, интервью, письма и эссе — свободно и в то же время внутренне связанно образуют единое течение познающего чувства и переживающей мысли.

Быть может, потому столь выразительны и столь значимы оказываются у Вилька, особенно в «Волчьем блокноте», длинные перечисления, в буквальном смысле плетущие текст и заставляющие вспомнить первичный смысл этого слова. Словно нити основы авторского опыта, в которую вплетается судьба постепенно узнаваемой земли. Смыслообразующим здесь становится их ритм, восходящий к реальной жизни — ритм движения и повторяемость. Смены дня и ночи, времен года, занятий, которые составляют самую жизнь, наконец, моря, в присутствии которого эта жизнь проходит. Кольцами наслаивается прожитое человеком время, отпущенные ему осени, зимы, весны… О ритме этом в «Доме на берегу Онего» Вильк напишет, что тот «будто доносится из глубины колодца… с каждым годом на одно бетонное кольцо ниже».

Зарисовки с почти физическим ощущением в них движения и неподвижности, замкнутости и разомкнутости пространства, света, цвета, светотени, звука — и рождающегося из всего этого адекватного им слова-смысла — оказываются одним из сильнейших впечатлений от «Волчьего блокнота». В последующих книгах подобные описания-пейзажи сжимаются чаще всего до лаконичной и точной метафоры, словно наполненные сосредоточенным молчанием, которого «требует северный пейзаж, словно старая икона».

Для описания Соловков в «Волчьем блокноте» Вильк находит простой, но адекватный описываемому пространству прием — движение в обе стороны временной шкалы, потому что и сам соловецкий пейзаж предстает как множество наслоений, образующих его культурных слоев. Подробно представленная топография Соловков выдает многократные попытки уничтожения культурного ландшафта, абсурд, наслоения разных эпох. Все как бы колеблется между «когда-то» и «сейчас». Везде следы прошлого прорастают сквозь неясное и неустойчивое, колеблющееся, как отражение, настоящее: «А в ясную погоду можно еще увидеть остатки затопленного барака на дне озера: двери с глазком и кормушкой, тени нар. Сей след СЛОНа бывает порой столь отчетлив, что невольно оглядываешься, не отражение ли это». География нигде не обходится без истории. Возникает этот мотив и в последующих книгах — постоянное осознание автором, что под его тропой, порой пересекаясь с ней и накладываясь на нее, лежат и многочисленные другие пути — колонизаторов Севера, крепостных Петра Великого, английских купцов и путешественников XVI века, сталинских зэков, писателей, монахов и т. д. «Северный ландшафт напоминает доску, на которой все новые поколения «богомазов» трудолюбиво увековечивали своего бога, не жалея краски, чтобы перекрыть образ предшественников, а потом какой-то кислотный дождь, ядовитый и едкий, смыл все, хотя и не до конца, оставляя фрагменты рисунка, остатки краски», — пишет Вильк. Однако это не плотный европейский палимпсест. На поверхности — «останки тоталитарных иллюзий XX века: клубки колючей проволоки, прогнившие вышки, стены барака, то и дело человеческие кости», чуть глубже — «обломки старых и новых верований да то, что осталось от их междуусобиц: руины церкви, опустевшие скиты, гнилой крест». Еще глубже — «следы колонизаторов, цивилизаторов и миссионеров всех мастей: волоки и тракты, поросшие травой, развалины острогов, остатки окопов. Порой мелькнут еще какая-нибудь заброшенная выработка или знаки лесоповала — это единственные приметы практической деятельности человека. А на дне <…> — наскальные рисунки первобытных художников и могилы охотников мезолита».

Если Север Вильк называет своей фабулой, а путь на яхте от Белого моря до Ладожского озера — «прочтением края наподобие книги», то разрабатываемый писателем жанр метафорически можно обозначить ключевым для его прозы словом «тропа», которому в «Волоке» посвящен почти поэтический фрагмент. Это освоение чужого пространства через слово (хотя Вильк и заметил однажды, что Север слову не поддается) и чужого слова через пространство, жанр, сплетающий воедино жизнь и писание, ведь, по словам Вилька, «писание и путешествие — это реверс и аверс одной жизни». Жизнь как глосса к тексту и текст как глосса к собственной жизни. Неслучайно объяснение названия «Волока» — помимо буквального значения: «Волок» — метафора, где полоской земли является наша жизнь, по которой мы перебираемся из одного небытия в другое».

Тропа у автора «Северного дневника» предстает еще и метафорой уникальности и, в конце концов, одинокости жизненного и художественного опыта, их подлинности и взаимной соотнесенности. «Используя слово «тропа» вместо слова «дорога», я подчеркиваю независимость идущего, его отказ следовать проторенным путем».

Вильк неоднократно возвращается к сюжету протаптывания тропы жизни в словах и в конкретном жизненном выборе. Ритм хорошей прозы, возникающий из индивидуального и неповторимого дыхания слов, — отражение ритма пути, прокладываемого в жизни: Вильк обживает пространство словом. В этот процесс естественно включаются и знания, полученные ранее — из чужих книг, с чужих слов. Это и дневник прочитанного. По его словам, его тропа «заводит <…> на страницы давно не читанных книг» — древнерусских текстов, документов и т. д. Но они все время проверяются собственными впечатлениями, корректируются ими. Или — корректируют их. И только так, тогда и потому приращиваются к собственному опыту и собственному языку.

Одна из психологических проблем человека XX века — хотя бы частичное преодоление барьера чужести — Вильком оказалась реализована. С одной стороны, через природу и данную человеку способность к вдумчивому, несуетному ее созерцанию, а с другой — через включенность в обыденную жизнь среди этой природы. Может быть, именно его способность увидеть сквозь «гороховый кисель в головах» красоту и связанность всех со всеми и снимает вечный страх и отторжение чужого. В конце концов, чужаком, одиноким волком можно чувствовать себя и не будучи иностранцем — среди своих. Но пережитое вместе прокладывает путь к взаимопониманию живущих в том же времени и пространстве, к пониманию чужого, который на самом деле — всего лишь другой.

Ирина Адельгейм

Памяти Редактора[2]

Моя тропа капризно пишется:

то петляет, будто от пули бежит,

то вьется, кружит упрямо, водя носом по земле,

то в завитушках плутает

(словно в стародавних временах),

то поблекнет и скроется в трясине,

чтобы спустя мгновение вынырнуть по ту сторону,

то в грязи застынет, прихваченная морозом,

чтобы весной расплыться в распутице,

то в словах отпечатается,

то в следах пальцев,

на бумаге

или на песке.

Моя тропа сторонится людских скопищ

и затасканных фраз,

удирает как от рева преследователей,

так и от грома фанфар,

избегает культовых точек

и массовых развлечений,

фаст-фуда,

шумных курортов,

модных достопримечательностей

и пустых жестов,

не выносит великосветской мишуры

и предпочитает держаться подальше от банд фанатов —

неважно, чьих — Адама Малыша[3] ли, Большого Брата[4] —

заметив их, съеживается и уходит в сторону.

Моя тропа нередко приводит на безлюдье:

то в глубь саамской тундры,

где скорее встретишь самого себя,

чем себе подобного,

то в вымершую карельскую деревню,

где лишь духи о той жизни поведают —

коли соизволишь их выслушать,

то на страницы давно не читанных книг,

чьи авторы описывают мир, уже исчезнувший, —

родом из русских былин,

а то и на ложный путь выведет,

где всякие дива да лесные девы

проказничают,

манят.

Соловецкие записки

1998–1999

…и писать только по утрам, пока сознание не замутнено, разум чист, освежен сном. После, с течением дня внимание рассеивается — вода в сортире замерзла, кто-то зашел или позвонил, да в газете какую-нибудь чушь пропечатали… По утрам, когда в печи тихо потрескивают дрова, источая смоляной аромат, а солнце высвечивает мир за окном: извлекает из морозного тумана Бабью Луду[5], на краю поля зрения открывает Волчью сопку и рисует на льду залива Благополучия тени Сельдяного мыса.

В такое утро мир рождается у меня на глазах.

* * *

День чист, словно глаза, промытые добрым сном.

* * *

Не оставляют меня мысли о жанре дневника с глоссами — вроде «Русско-английского словаря-дневника» Джемса, что ли…

Ричард Джемс — английский филолог и поэт — прибыл в Холмогоры 16 июля 1618 года с посольской свитой по поручению короля Якова I. Прослышав о «шайках поляков, рыщущих по стране», посол Диггс воротился в Англию, прочие же добрались до Москвы, где были приняты царем Михаилом Федоровичем. На обратном пути Ричард Джемс зимовал в Холмогорах, поскольку Белое море замерзло. Результатом его пребывания на Севере стала пачка рукописей, привезенных в Англию. К сожалению, большая их часть пропала — в том числе описание дороги в Москву. Среди уцелевшего наследия Джемса был обнаружен блокнот — самодельный, оправленный в черную кожу, с серебряными пряжками, — не то дневник, не то словарь, куда Джемс заносил русские слова, одни снабжая научным комментарием, другие — картинками, сделанными на основе собственных наблюдений, и современные ученые получили бесценный материал для исследования быта и обычаев русского Севера начала XVII века[6].

Когда Ричард Джемс бросил якорь у берегов Московии, не Архангельск (в ту пору небольшая крепость при монастыре Михаила Архангела), но Холмогоры были точкой пересечения торговых путей с далекого Севера. Оттуда везли в Москву соль, рыбу и меха, тюленьи шкуры, моржовый клык и тюлений жир, промысловую птицу, дичь и пух. Туда поставляли коноплю и шерсть из Смоленска и Брянска, юфть из Тулы, воск из Казани, рыбий клей из Астрахани, рогожу из Ржева, лен с берегов Дона, поташ из Калуги, деготь из Костромы и мыло из Суздаля, солонину из Владимира, свиную щетину из Мурома, а также зерно и сукно со всей Московии. Поистине мозаика языков и наречий, и следы их хорошо различимы в блокноте англичанина.

Помимо слов из разных русских диалектов (новгородского, московского, верхневолжского) в «Словаре-дневнике» Джемса можно обнаружить еще и польские обороты, а также карельские, самоедские, саамские и коми. Джемс записывал названия растений, блюд, праздников и зверей, ветров, монет, мер и оружия, транспортных средств и орудий труда, предметов светской одежды и монашеского облачения, карточных игр и игр в кости, сортов водки и меда. Он фиксировал отдельные выражения, идиомы и ругательства, поговорки моряков и терминологию рыбаков, церковные формулы, трактирную брань и шепот продажных девок… Запечатлевал поморский быт в кулинарных рецептах, в сборах лечебных трав и заклинаниях, в приветствиях, любовных признаниях и лживых клятвах. Между спряжением глагола «любить» («я люблю, ты любишь, он любит, я любила…» — судя по форме прошедшего времени, это слово Джемс услышал из женских уст), с которого начинается «Словарь-дневник», и пословицей «Христос воскрес, Микула Гаврилович, выручай», которой он заканчивается, англичанин представил не только картины жизни поморов, но и собственные русские приключения.

При внимательном чтении блокнот Джемса оборачивается не просто словарем: сквозь слова здесь просвечивает реальность (взять хотя бы полонизм «bizabi», то есть «Bij! Zabij!»[7] — след, оставленный в наречии поморов нашими соотечественниками). Порядок хронологический, а не алфавитный, то есть Ричард Джемс записывал новые слова день за днем (иногда повторяя их впоследствии — с новым комментарием), по мере того как те появлялись из хаоса окружавшей его живой речи. Если читать блокнот подряд, выстраивается цепь событий и картин Года Господня: вот миновали крещенские морозы, «Иордань» на Двине, Масленица, Великий пост и Вербное воскресенье, разговины и пасхальный перезвон, и уже весенние воды подмывают сугробы, оживают ива, осина, ольха, пахари готовят сохи, а бабы — рассаду для огорода, вот закуковала кукушка, отгуляли ночь на Ивана Купалу и — пришла пора прощаться, мила моя сударыня…

На глазах у читателя рождается жанр: сперва Ричард Джемс ограничивается лишь английскими аналогами русских слов — один к одному, затем начинает делать более обширные пометы энциклопедического характера, зачастую на латыни (особенно когда речь идет о скабрезностях). Стиль этих записей весьма разнообразен, в зависимости от темы: то сух и по-научному точен, то сочен и образен, а порой ироничен и даже саркастичен — если дело касается обычаев или суждений, автору несимпатичных. Взять хотя бы слово «вера»: «…так называют и верование, и религию, а кроме того, и все нравы и обычаи, и, когда спросишь о том или другом, отвечают «вера наша» и «вера такова»: так мы привыкли». Или «схима»: «…особая суконная одежда с нашитым крестом, надеваемая на человека, опасно заболевшего. Такие одежды у них продаются на рынке. Тех, кто облекся в эту одежду, называют схимниками, и далее на латыни: «Я узнал это от человека, который обо всем этом дознался от одной девушки в схиме, поддавшейся ему гораздо легче, чем позволяла святость ее одежды. Кто облекается в схиму, те даже после монашеского пострига вторично подвергаются особому пострижению — крестообразному, с четырех сторон: ото лба к темени и от виска к виску. Они не снимают схимы никогда, — в ней живут и спят, в ней и умирают, в ней и погребаются». Или «канун»: «…так называются у них дни, предшествующие большим праздникам, как, например, Крещенью, когда они чаще молятся, едят только один хлеб, или едят один раз в день, а многие и ничего не едят весь день. В эти же дни многие получают право наварить себе хмельного, от которого они будут пьяными все праздники. В 1619 году от Рождества Христова на Крещенье они расчищают большой квадрат на льду, а посредине делают небольшую прорубь, над которой совершаются молитвы, песнопения и другие обряды со свечами, иконами, потом священник взламывает (корочку льда), и вода сразу подымается. В эту воду они в Колмограде погружали трижды с головой и ушами десятка два ребят, и потом каждый зачерпывал себе чашку воды, которую они хранят и т. д. Это место называют Иордань в подобие Крещения Христа. Когда мы спустились вниз взглянуть поближе после окончания торжества, один из священников подошел к нам и сказал, что такова же была и наша вера, хотя мы оставили это, но что она снова будет такою».

Так путевой словарь Джемса превратился в сборник своего рода кратких эссе, вырастающих из отдельных слов.

19 января

Сегодня мне исполнилось 45 лет… Когда я пишу, то ухожу в себя. Все глубже и глубже… Внешний мир перестает меня занимать, люди — волновать. Словно в доме, населенном духами, во мне живут мотивы и фабулы, фигуры, слепленные из жизни — точно из папье-маше, — факты, на вид правдивые, да вымыслы былого. Погруженный в себя, на грани аутизма, при помощи одного только алкоголя я способен вынырнуть и приблизиться к другим, заинтересоваться их миром.

* * *

Над Соловецким монастырем висит тяжелая темно-синяя туча, пурпуром окаймленная, будто большой синяк — под глазом Провидения.

Сегодня Крещение — праздник Крещения Господня, называемый также Богоявлением. Вчера утром на Святом озере, вдали от поселка, монастырские послушники вырубили «Иордань» — прорубь в виде православного креста. Из ледяных глыб соорудили алтарь и аналой. В прорубь опустили лестницу для тех, кому самостоятельно из воды не выбраться. Около полудня, после долгой литургии святого Василия, пошли процессией вокруг проруби и освятили воду в озере. Затем черпали ее и носили — в бутылках, в кастрюлях, в канистрах и ведрах, в бочках — до самого вечера. А из Архангельска за водой прилетел вертолет. Поговаривают, будто коммерсант Федотов собирается там ее в магазине продавать, в розлив.

В полночь на монастырском дворе собрались мужчины: монахи, послушники, путники и мужики из поселка — сосредоточенные, взволнованные. Выстроились процессией: во главе послушник с фонарем, за ним остальные — с хоругвями, иконами, инок Филипп с кадилом, наместник Иосиф с братией и все прочие. И двинулись, затянув: «Величаем Тя, Живодавче Христе, нас ради ныне плотию крестившегося от Иоанна в водах Иорданских».

Зазвонили колокола.

Тем временем мороз успел покрыть ледяной пленкой крест проруби. Тридцать градусов ниже нуля. Один из послушников разбил корку. Из проруби шел пар. После короткой молитвы все — поочередно, начиная с наместника Иосифа, — раздевались, обратившись лицом к западу (что, согласно Григорию Пал оме, символизирует очищение от греха), а затем к востоку (отрекаясь от Зла, чье обиталище находится на западе…), и прыгали в «Иордань», трижды погружаясь с головой (что Пал ома интерпретирует трояко: как память о трех днях пребывания Христа во гробе, поклонение Святой Троице и наше собственное воскресение — души, разума и тела). Затем одни сами выбирались на лед, других приходилось вытаскивать. Воздух жжет, точно пламя, и лед ступни шпарит. Пока донесешь полотенце до головы, она обрастает сосульками.

После мужиков отправились к «Иордани» бабы.

* * *

«Держись сути, а слова придут» — классическая римская формула лаконизма в литературе.

22 января

День Св. Филиппа, игумена Соловецкого, митрополита Московского и всея Руси, чудотворца. Вот уж житие так житие!

Филипп Соловецкий происходил из рода Колычевых — одного из столпов Московского государства, наряду с родами Калиты, Шереметевых и Романовых… Родился 5 июня 1507 года. Наречен был — Феодором.

О первых тридцати годах его жизни нам известно немного. Подобно всякому боярскому сыну, обучен был чтению, фехтованию и верховой езде. Служил при дворе регентши Елены Глинской, правившей от имени своего сына, малолетнего Ивана. Великокняжеский двор, где царили роскошь и мздоимство, стал для юного Феодора наблюдательным пунктом, где тот познакомился с закулисной жизнью политического театра, его актерами и художниками, их страстями и интригами, завуалированными всевозможными идеями: благом народа, силой государства… Пьеса писалась при помощи козней и предательств, реквизитом служили мамона, меч и яд. Кровавые свары извели целые боярские роды, в том числе и многих Колычевых на тот свет отправили. 5 июля 1537 года, в храме, Феодор услыхал слова Евангелия: «Никакой слуга не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть». По окончании службы он бежал из Москвы.

Двинулся на север, в старом кафтане и лаптях, чтобы не опознали. Через болота и леса тропа завела его на озеро Онего. Там, у смерда Субботы Феодор пас овец за хлеб и похлебку. Спустя некоторое время никто бы уже не признал в нищем пастухе богатого царедворца. Родители после долгих поисков признали его мертвым. Осенью Феодор двинулся дальше на север и к концу навигации добрался до Соловецких островов. Здесь его приняли на послушание: он рубил дрова, вскапывал в саду землю, таскал камни, вынимал сети, носил на спине навоз, порой терпел наговоры и побои… Через полтора года Феодор был пострижен в монахи — под именем Филипп. Он служил в келье у старца Ионы, работал в монастырской кузнице, где сам «вид огня напоминал ему о Геенне», и в хлебне[8], там «ему Богоматерь явилась». Потом уединился в пустынь в глубине острова и жил в молчании и посте. Наконец стал настоятелем монастыря.

Игумен Филипп, которого называют «вторым основателем монастыря», управлял братией восемнадцать лет. За это время были выстроены два собора — Успенский (Успения Богоматери) и Преображения Господня, каменные кельи для братии и больница, скит, а также пристань на Заяцком острове, созданы лесные пустыни, а также монастырские подворья в Новгороде и Вологде, насыпаны сигнальные холмы вокруг залива Благополучия и отлиты три огромных колокола. При игумене Филиппе было увеличено поголовье скота на Муксалме (поодаль от монастыря — из уважения к воле св. Зосимы, не желавшего, чтобы скотина плодилась на глазах у братии…) и завезены в соловецкие леса лапландские олени, появились новые солеварни и кирпичные заводы, проложены дороги, осушены болота. Сам игумен придумал необычную гидротехническую систему — сеть каналов, соединивших более шестидесяти озер, — получив таким образом водный путь для сплава леса, энергию для мельниц и искусственное водохранилище, называемое Святым озером. Игумен Филипп ввел также ряд суровых правил (в частности, запрет на алкоголь и игру в кости в монастырских селах), отвечавших общему положению Соловецкого монастыря: «Кто не хочет трудиться, тот и не ешь».

В 1565 году Иван Грозный призвал Филиппа в Москву на престол митрополита Московского и всея Руси. Вскоре между царем и новым митрополитом возник спор об опричнине. Филипп наставлял царя, сперва втихомолку, затем во всеуслышание, публично, что правителю не пристало потворствовать страстям, ибо истинный самодержец — тот, кто сам себя умеет держать в руках, а не раб собственной похоти и совратитель подданных. Царь был вне себя от гнева и, подначиваемый опричниками, искал предлога наказать смельчака. На митрополита посыпались доносы. Интриговали против него и духовенство, и свет — архиепископ Новгородский Пимен и архиепископ Суздальский Пафнутий, царский исповедник Евстафий и князь Василий Темкин, но последней каплей стало обвинение Филиппа соловецкими монахами в колдовстве. 8 ноября 1567 года во время литургии в Успенском соборе толпа вооруженных опричников напала на митрополита и выволокла его из храма, осыпая бранью и побоями. Последовали пытки и темница, куда Филиппу подбросили отрубленную голову одного из Колычевых, затем суд и казематы Тверского монастыря, где двумя годами позже — 23 декабря 1569 года — опричник Малюта Скуратов задушил Филиппа подушкой.

В 1590 году отец Иаков, игумен Соловецкого монастыря, получил согласие царя Феодора Иоанновича на перенесение праха Филиппа на Острова. Могилу открыли; тело, не тронутое распадом, источало чудный аромат. Мощи святого торжественно перевезли на Соловки и погребли в притворе храма святых Зосимы и Савватия. Начались чудесные исцеления. На Острова потянулись калеки и больные со всего Поморья. Наконец слава соловецкого чудотворца достигла двора царя Алексея Михайловича. В 1652 году останки св. Филиппа перенесли в Москву. Инициатором и руководителем церемонии был Никон, митрополит Новгородский, некогда послушник старца Елеазара с Анзера, а вскоре после этого — патриарх. Никон привез на Соловки царское послание, в котором Алексей Михайлович просил чудотворца о прощении Ивана Грозного и о молитве за его душу. Послание было вложено в руку святого и после торжественной службы, под колокольный звон и плач братии, процессия с мощами направилась в столицу. За Заяцкими островами их застиг шторм, так что с трудом удалось добраться до устья Онеги. До Каргополя двигались по реке, затем посуху до монастыря святого Кирилла, потом по реке Шексне до села Рыбного, откуда по Волге до Ярославля и по Великому северному пути — через Переяславль, Троице-Сергиеву лавру — в Москву. Повсюду их встречали толпы народа и колокольный звон. В Москве встречать мощи вышла процессия из Успенского собора — во главе с царем в золотом кафтане и шапке, усеянной дорогими каменьями, с епископским индийским посохом из слоновой кости, следом митрополит Варлаам и духовенство, и сильные мира сего, и простой люд. Мощи святого Филиппа внесли в собор и поставили на то место, откуда начался его крестный путь. «После десятидневной молитвы и чудес положили их в серебряную раку с правой стороны против иконостаса, там по сей день лежат, почитаемые русским народом», — так заканчивается «Житие святого Филиппа».

* * *

Слово «мощи» в древнерусском языке означало кости, а «нетленные мощи» — кости, не тронутые распадом. Иногда — в некоторых почвах (например, в песке, в вечной мерзлоте Сибири, на кавказских погостах) — случается, что останки умершего не разлагаются, но подвергаются естественной мумификации, что никак не связано со святостью. Церковь в древней Руси полагала естественную мумификацию тела святого особым Божьим даром, хоть и не считала достаточным основанием для канонизации. И только позже закрепилось убеждение, будто останки святых не подвергаются распаду. Ни канонизация Св. Серафима Саровского, тело которого сгнило полностью, ни мнение Синода не смогли опровергнуть это суеверие: достаточно вспомнить шок, пережитый народом при виде разложившихся тел святых во вскрытых большевиками могилах. Да что там — сами большевики труп своего вождя бальзамировали и почитают его мощи по сей день…

* * *

Из всей богатой литературы о Филиппе Соловецком следует выделить книгу «Святой Филипп, митрополит Московский» Георгия Федотова, одного из крупнейших мыслителей российской эмиграции, которого — по словам о. Александра Меня — можно назвать «теологом культуры», потому что корни ее он искал в вере, в интуитивном восприятии Реальности. Сам Федотов так объяснял свой интерес к житиям святых: «В них мы не только чтим небесных покровителей святой и грешной Руси, в них мы ищем откровения нашего собственного духовного пути; если мы не обманываемся в убеждении, что вся культура народа, в последнем счете, определяется его религией, то в русской святости найдем ключ, объясняющий многое в явлениях и современной, секуляризированной русской культуры».

В книге о Филиппе Федотов рисует эпоху — конец удельной Руси и крах идеи православной теократии, возникновение опричнины и самодержавия, — показывая, как история проникает в жизнь святого. Филипп отходит от мира, желая укрыться, но мир не оставляет его, сперва в монастыре, вручая ему посох игумена, затем в Москве, сажая на престол митрополита. Федотов называет Филиппа «беглец», не «борец». Тем значительнее его подвиг, не столько мученичества, сколько ответственности. «Я не просил тебя о сане, — говорит Филипп Ивану Грозному, — ни ходатаев к тебе не посылал и никого не подкупал, чтобы получить его. Зачем ты сам лишил меня пустыни? Если ты дерзаешь идти против закона, твори, как хочешь, а мне непростительно ослабевать, когда приходит время подвига». А в другом месте добавляет: «Наше молчание ведет тебя ко греху и всенародной гибели». Филипп не уклонялся от бремени ответственности — чем большее бремя на него ложилось, тем отчетливее звучал его голос: «Помни, благочестивый царь, все, что соберешь на земле, на ней и останется, а на небесах ты молвишь слово о животе своем».

Спор между митрополитом и царем касался, в сущности, концепции русского государства. Филипп был поборником так называемой «симфонии», то есть совместной власти царя и Церкви, а Иван Грозный стремился к единовластию… Конфликтна Руси не новый, вспомните столкновение Василия III с митрополитом Варлаамом, закончившееся для последнего казематом Каменного монастыря. Да и позднее подобное противостояние наблюдалось не раз, не случайно Георгий Федотов обратился к житию Филиппа Соловецкого вскоре после мученической смерти патриарха Тихона, когда Сталин примерял к себе роль Ивана Грозного. Трудно поэтому согласиться с теми, кто утверждает, что русская Церковь всегда и полностью была подчинена светской власти. Это очередной стереотип.

* * *

В труде «Русский вопрос к концу XX века» Солженицын развенчивает миф о новгородской демократии XV–XVI веков, повторяя за Сергеем Платоновым, что в Новгороде Великом правила олигархия нескольких боярских родов, а далее замечает, что территорией истинных демократических свобод был русский Север, где «русский характер развивался свободно, не в сжатии московских порядков и без наклонов к разбою, заметно усвоенному казачеством южных рек».

Туда, на север — согласно Солженицыну, — должна Россия направить свой взгляд в XXI веке.

* * *

Русский Север — территория к северу от линии, что тянется от Чудского озера, выше Новгорода пересекает реку Волхов, сворачивает за рекой Метой к юго-востоку до слияния Волги и Оки, далее вдоль Вычегды и Мезени впадает в Белое море (линию можно продолжить до Урала по правому берегу Оки и Волги и нижнему течению Камы, Белой, Уфы) — формировался как особый этнокультурный регион с XII по XVII века. И до самой революции (а некоторые утверждают, что и по сей день) сохранились здесь в более чистой форме, чем где бы то ни было в империи, остатки старинного русского быта — крупицы русского мира.

Однако русский Север не всегда был русским. Некогда его населяли племена некрупных людей с плоскими лицами и волосами цвета воронова крыла, бытом и традициями напоминающие индейцев. Готский историк Иордан (родившийся около пятисотого года) первым — в труде «О происхождении и деяниях готов» — перечисляет некоторые из них: тиуды, васинабронки, морденс… Позже они встречаются и в других источниках — смутно, словно лицо, отразившееся в покрытой рябью воде, — у византийских писателей, в арабских трактатах, в западно европейских хрониках, в скандинавских сагах, в купеческих счетах и рассказах путешественников. Однако лишь «Повесть временных лет» отмечает — более или менее точно — названия этих племен и места, где они селились. Теперь от них остались, по большей части, одни названия — чудь, мурома, печора, заволоцкая чудь, а немногочисленные сохранившиеся народы — лопари и самоеды — кружат по тундре, будто тени прежних имен.

В «Повести временных лет» говорится, что из славянских племен дальше всего на север забирались кривичи, вятичи и словены; последние осели на берегах озера Ильмень, так как дальше путь преградили варяги.

Откуда взялись там варяги?

Ученые продолжают спорить, хотя не подлежит сомнению, что в VIII веке варяги уже сидели на левом берегу Волхова, в двенадцати верстах от Ладожского озера — ведь именно там были обнаружены их следы: деревянная палка с магическими рунами, могилы людей, захороненных в лодках, рогатый шишак… Согласно летописям, именно оттуда, по просьбе чуди, словенов и кривичей, Рюрик с варягами, называвшимися русь, принялся в 862 году наводить порядок среди северных племен, то есть положил начало созданию русского государства. Сама Ладога в IX веке была крупным поселением на пересечении водных путей из Скандинавии и Балтики в Киев, на Поволжье и дальше в арабские страны. Словно в тигле смешивались там племена и гены — норманские, славянские и угро-финские, — дав в результате этот необыкновенный этнический сплав — русских.

Отсюда также началась русская колонизация Севера. Ведь на Ладожском озере можно было и людей, и ладьи опробовать перед трудной дорогой (варяги обучили навигации), ветра вкусить. Далекий Север привлекал данью — рыбой, собольим мехом, моржовыми клыками. Местные племена, рассредоточенные по тундре, редко оказывали сопротивление. Вот и тянулись орды ладожан и новгородцев речными тропами, перетаскивая свои ушкуйки (род выдолбленных лодок) от одной реки к другой по мхам и трясинам — по Свири до Онежского озера, затем по реке Выг (теперь там пролегает Беломорканал), по Суме или Нюхче, по Онеге или Ёмце и Северной Двине к Белому морю, а также по Пинеге, Пезе и Цыльме или Сухоне и Вычегде до Камня — так называли тогда Урал.

Под 1096 годом Нестор приводит в «Повести» рассказ некоего Гюряты Роговича из Новгорода Великого: «Послал я отрока своего в Печору, к людям, которые дань дают Новгороду. И пришел отрок мой к ним, а оттуда пошел в землю Югорскую, югра же — это люди, а язык их непонятен, и соседят они с самоядью в северных странах. Югра же сказала отроку моему: «Дивное мы нашли чудо, о котором не слыхали раньше, а началось это еще три года назад; есть горы, заходят они к заливу морскому, высота у них как до неба, и в горах тех стоит клик великий и говор, и секут гору, стремясь высечься из нее; и в горе той просечено оконце малое, и оттуда говорят, но не понять языка их, но показывают на железо и машут руками, прося железа; и если кто даст им нож ли или секиру, они взамен дают меха. Путь же до тех гор непроходим из-за пропастей, снега и леса, потому и не всегда доходим до них; идет он и дальше на север». Я же сказал Гюряте: «Это люди, заключенные в горах Александром, царем Македонским», как говорит о них Мефодий Патарский: «Александр, царь Македонский, дошел в восточные страны до моря, до так называемого Солнечного места, и увидел там людей нечистых из племени Иафета, и нечистоту их видел: ели они скверну всякую, комаров и мух, кошек, змей, и мертвецов не погребали, но поедали их, и женские выкидыши, и скотов всяких нечистых. Увидев это, Александр убоялся, как бы не размножились они и не осквернили землю, и загнал их в северные страны в горы высокие; и по Божию повелению окружили их горы великие…»».

Первые постоянные поселения Новгородской Руси появились на побережье Белого моря в конце XIII века. Богатые бояре, жадно расширявшие владения, снаряжали дружины своих крестьян, так называемых «ушкуйников». Те добирались до Белого моря, шли вдоль берега в поисках удобных мест для поселений, обычно в устье реки, поднимались до первых порогов, там оседали и ловили рыбу, били соболя или варили соль для своего боярина, «примучивая» к работе окрестных «корельских детей» и «дичь лопарскую», потом продвигались все дальше вглубь суши, оставляя за собой новые поселения, чтобы, наконец, целый шмат края присоединить к барской вотчине. За дружинами крестьян тянулись на Крайний Север сонмы иноков в поисках пустыней, «где каждый мог себя обрести и другим дать приют для сурового уединения». Со временем эти пустыни вырастали в крупные монастыри — Соловецкий, Печерский, Николо-Карельский, Архангельский, — беря на себя труд колонизации русского Севера. Таким образом Русь Новгородская заняла устье Двины и Терский берег, потом Карельский берег. Поморский и Летний, вытесняя оттуда или «примучивая» к рабскому труду местных жителей.

Помимо Новгородской Руси, стремилась на север и Русь Ростово-Суздальская (позже Московская) — из междуречья Оки и Волги. Сперва на Зимний берег и в Печорский край за соколами, позже, под натиском татар — в Заволочье на восток от Двины. Там оседала вдоль Пинеги, Мезени и Выги. Наконец вспыхнула война между Новгородом и Москвой за двинскую землю. И жаль, что польский король Казимир Ягеллончик не поддержал тогда новгородских бояр, готовых перейти в католицизм и присоединить свои владения к Речи Посполитой, если та поможет справиться с Иваном III. Одна только Марфа Борецкая (Посадница) владела устьем Двины, Летним берегом и всем Онежским заливом с Соловецкими островами. Прислушайся польский король к ее просьбам о помощи — кто знает, быть может, русский Север оказался бы сегодня Северной Польшей? К сожалению. Речь Посполитая не вмешалась. Иван Васильевич бояр побил и обезглавил, владения Борецкой отдал соловецким монахам, а боярских крестьян и местных, боярами «примученных», объявил «сиротами Великого Государя Московского» — то есть свободными, но сидящими на государевой земле.

Впрочем, местные вскоре обрусели, ибо «вместе с новой верой и русским именем принимали и весь облик русского человека, складывались в погосты вокруг церкви или часовни и начинали жить русским обычаем в такой мере, что по старым грамотам нет возможности отличить их от коренных новгородцев или ростовцев». Ясное дело, шел также обратный процесс: русские перенимали местные обычаи, северный образ жизни, отшлифованный столетиями, — пищу, одежду, род занятий, форму орудий труда, профиль лодок. Со временем на русском Севере сформировался этнический тип поморов — смелых и предприимчивых людей, привыкших к свободе, поскольку север не знал ни крепостного права, ни татарского ига. Суровый климат их закалил, ветра вытравили, компас они называли «матерью», море — «дорогой», и мерили его днями, не верстами, ходили против солнца до самой Оби — реки великой, и до Мангазеи. На отдаленных рыболовных угодьях Мурмана, Шпицбергена и Новой Земли работали артелями, в селах жили миром, верили по-старому, творили чудеса деревянной архитектуры, сложили сотни былин…

В XVI веке на русском Севере появились иностранцы — сперва англичане, за ними голландцы: плыли из Европы, огибая Скандинавский и Кольский полуостровы, в Холмогоры, оттуда по Двине и Сухоне через Великий Устюг в Вологду, дальше везли посуху в Москву английское сукно, брабантские кружева, испанскую соль, рейнские вина, фарфор и зеркала (хоть Русь отдавала предпочтение пушкам, пулям и пороху), а возвращаясь, забирали с собой черную икру и русский керосин, мех, зерно, пух. Вскоре северный тракт стал нервом края, жизнь там бурлила по-ярмарочному: люди богатели, заморские купцы приобретали дома, строили склады, переходили из рук в руки товары, золото, менялись моды, кружили вести и сплетни со всех концов света. Тем более что Москва утратила доступ к Балтике, уступив шведам Нарву, а стало быть, лишь через Белое море могла вести торговлю и плести дипломатические интриги. Иностранные послы, купцы и авантюристы не раз восторженно писали о русском Севере — о городах богатых и более европейских, чем Москва, о плодородных землях, о благосостоянии деревень… Неудивительно, что многим хотелось этот край — столь ценный — аннексировать (уже в 1617 году проект английского протектората над русским Севером подготовил для королевы Елизаветы торговый агент Джон Меррик). Но и русские не плошали — дорожили своими северными рубежами.

«Русь к северу лицом обратилась», — скажет академик Платонов.

Лишь Петр Великий обратил ее к западу. С тех пор жизнь на русском Севере замерла, не без помощи царя, который задушил тамошнюю торговлю, запретив вывозить через архангельский порт целый ряд товаров и направив их поток через вновь обретенные Нарву и Ригу, а также Петербург.

Очередные цари черпали из Севера средства для ведения войн — будто из собственной шкатулки, постепенно ее опорожняя, пока богатый, живший морем и торговлей край не превратился в медвежий угол раскольников, ссыльных да беглецов…

В конце концов Российская империя забыла о Севере, раскинувшись на восток, на запад и на юг — разом.

XVIII и XIX столетия законсервировали русский Север — и речь его, и обычаи. К примеру, иные слова, которые можно найти лишь в литературных памятниках Древней Руси, живы тут и по сей день. Здесь сохранились, хоть и в выродившейся форме, традиции русского мира и старая вера, здесь вяжут сети на старый манер, а старухи помнят строфы древних былин. Потому что XX век — якобы век прогресса — на самом деле закрыл русский Север. Будто зону.

Академик Дмитрий Лихачев называет русский Север «самым русским».

* * *

Дни темно-серые, словно свет падает через щель приотворенной крышки — в гроб.

* * *

Поразительна интуиция Редактора Гедройца. Недавно он предложил мне написать небольшую рецензию на книгу Стефана Братковского «Господин Великий Новгород» и добавил, что сам ее пока не видел, но опасается путаницы. Так оно и есть.

На титульном листе читаем: «Подлинная история Руси». То есть — если я правильно понимаю — все, что прежде писалось на эту тему, — неправда! И сразу возникает вопрос: что же читал автор? К сожалению, ни библиографии, ни сносок. В послесловии Братковский поясняет: «Избавляю читателя данного труда от справочного аппарата; в тематике этой книги сведущи не более десяти человек на свете, которым примечания ни к чему, поскольку источники, на которые я ссылаюсь в тексте, и мнения ученых, которые я цитирую, не выходят за рамки списка хорошо известных трудов». Ну-ну!

Зато есть именной указатель, но он вызывает удивление, потому что в книге, посвященной подлинной истории Руси, ни разу не звучат имена величайших российских историков: Ключевского, Соловьева, Платонова. Автор, пишущий о началах Руси, то есть работающий, надо полагать, с древнерусской литературой — в том числе с летописями, — ни разу не упоминает фамилии Шахматова или Лихачева. Это лишь несколько ярких примеров, перечень недочетов значительно длиннее.

Дабы избежать недоразумений… Я не историк и сомневаюсь, чтобы Братковский отнес меня к числу пресловутых специалистов по его теме. Историей Новгорода и Древней Руси я интересуюсь как любитель, кое-что почитываю (в частности, древнерусские тексты) да шатаюсь по тропам новгородских ушкуйников. Летом побывал и в Кенозере, и в Пудоже, и в Каргополе, — то есть в тех местах, названия которых, как утверждает Стефан Братковский, для подавляющего большинства читателей — пустой звук.

Книга Стефана Братковского — путаная в обоих значениях этого слова: она запутывает читателя и путает одно с другим. Примеры? Пожалуйста: в 860 году святой Кирилл отправился с миссией к хазарам и по дороге, в Херсонесе, обнаружил «русскы писмены». Происхождение их уже многие годы заставляет ученых спорить, и до сих пор остается неясным — что автор «Жития Константина-Кирилла» (из которого о них известно) имел в виду? Братковский не знает сомнений: «Разгадать аутентичное «русское письмо» нетрудно: письмом руссов из Скандинавии были, естественно, — скандинавские руны, следы которых рассеяны в разных местах Древней Руси». Какая самоуверенность!

А заодно какое блистание эрудицией!.. Вот, в абзаце, предваряющем теорию происхождения «русского письма», Братковский перечисляет современных ученых, «в пылу битвы создававших порой просто-таки фантастические гипотезы». Среди них Давид М. Ланг, «профессор Оксфорда, блестящий историк кавказского мира (благодаря ему мы имеем историю современной Грузии и древней Армении)», и Дэвид Диринджер из Кембриджа, «великий знаток эпиграфики, историк алфавита и создатель необычного музея Алфавита», есть и историк русского происхождения Г. Вернадский — «патриот московского працаризма». (NB: фамилия последнего появляется в «Господине Великом Новгороде» лишь однажды, хотя это, без сомнения, один из величайших российских историков XX века; познакомься Братковский хотя бы с первым томом его «Истории России», не стал бы открывать давно уже открытые Америки.) Эта демонстрация собственной эрудиции, словно дымовая завеса, туманит голову и отвлекает внимание от основного факта: автор «Господина…» не знает текста источника!

Прочитал бы Братковский «Житие Константина-Кирилла» — и не писал бы ахинеи о рунах. По-славянски фраза звучит так: «обрете же ту Евангелие и Псалтирь русскыми писмены писано». Неужели святое Евангелие переводилось на руны? Согласно академику Лихачеву, наиболее правдоподобная из версий, объясняющих этот фрагмент, гласит, что речь идет о письме «сурском» (то есть сирийском!), другие упоминают перевод Библии на готский язык, третьи намекают на некое письмо древних руссов… О скандинавских рунах академик Лихачев не говорит ни слова.

Я не любитель придираться и цепляться к мелочам — что свойственно большинству критиканов, как правило не имеющих понятия о предмете разговора, — на собственных икрах не раз чувствовал клыки бумажных питбулей. Так что если я демонстрирую путанность «Господина…», то из желания показать сам механизм запутывания, заключающийся в том, чтобы самоуверенно нести чудовищный вздор, а также эпатировать эрудицией — частенько из вторых рук. Примеров привести можно множество, так как книга кишит ошибками, ляпсусами и диковинными заявлениями, особенно там, где автор блистает лингвистическими познаниями и связывает Ладогу с «ladowaniem», т. е. погрузкой, а волок — с волом (якобы лодки тащили волы). Проволокись Братковский сам через пару волоков — по вязким топям и обманчивым болотам, — понял бы абсурд своей идеи: волы в этих болотах — нонсенс. Не менее забавен всевозможный вздор по поводу северного быта — якобы люди от голода ели кору лип и листья вязов, которые здесь не растут (они ели сосновую кору!), а русская баня — аналог финской сауны… Но — будет, будет — перейдем к основному сюжету.

А именно Новгороду Великому — не стоит забывать об этом при чтении книги, ибо сам автор то и дело отступает в сторону, словно хочет заодно рассказать обо всем, что прочитал у других. Порой в самом деле трудно разобраться, о чем речь: об истории руссов, новгородцев или варягов (конечно, история тут путается и петляет, словно болотная тропа, но тем более следовало тщательно прорубить просеку текста) — и новгородский сюжет мне хотелось бы рассмотреть в трех аспектах.

Во-первых — согласно Стефану Братковскому, Новгород Великий на протяжении столетий был окружен заговором молчания. Как минимум начиная с Ивана Грозного, который приговорил город к тому, чтобы его «вычеркнули из истории и памяти России. За исполнением приговора следили последователи. А вместе с ними — историки. Циничные царедворцы наравне с патриотами». Ого, какой пыл — таким бы ядом фельетон пропитывать, а не исторический труд. Автор огулом осуждает всех летописцев (не обходя самого Нестора!) за якобы замалчивание самого факта существования Новгорода Великого до наших дней, ведь на XX съезде КПСС в 1956 году «Хрущев ничего не сказал в своем тайном докладе о преступлениях Ивана Грозного», так что лишь — еще одна цитата — «Быть может, завтра выглянут из бездонных подвалов, оставленных в наследство госбезопасностью, или закрытых архивов какие-нибудь конфискованные в монастырях летописи…».

Ну разумеется, разумеется: тайный доклад, подвалы госбезопасности, закрытые архивы, конфискованные летописи — вот они, реквизиты битвы за люстрацию! Что творится в этих польских головах… А ведь достаточно хоть Ключевского почитать, Соловьева, а также Вернадского — все они в разные годы посвятили Новгороду Великому целые главы своих многотомных историй России. Или обширную работу Беляева «История Новгорода Великого от древнейших времен до его падения», или солидный труд Никитского «История экономического быта Великого Новгорода», изданные в Москве в 1864 году. Не буду утомлять тебя, читатель, библиографией, отмечу еще только монументальное издание «Полного собрания русских летописей», которое вовсе не было прервано в советские времена, как можно заключить из слов Стефана Братковского о подвалах госбезопасности и закрытых архивах, но, напротив, благодаря работам Шахматова и Насонова, получило больший размах. Именно в этот период и были опубликованы новгородские летописи под редакцией Насонова. К сожалению, данные имена в книге Братковского отсутствуют вовсе, или — как в случае Беляева — упоминаются вскользь.

Во-вторых — Братковский возрождает мифы о вечевой демократии Новгорода Великого (именно демократические идеалы Древней Руси, воплощенные в новгородской республике, якобы замалчивали историки-патриоты московского самодержавия и их советские эпигоны — идолопоклонники советской империи, однако забавно, что сам Стефан Братковский чаще всего ссылается на советских мэтров истории — Рыбакова и Грекова), а самое понятие «вече» приобретает новое значение — автор «Господина Великого Новгорода» связывает его с «тем, кто ведает»; автор же «Этимологического словаря русского языка» — с теми, кто болтают. Достаточно послушать заседание польского Сейма или российской Думы (которую народ прозвал «говорильней»), чтобы убедиться — там больше болтают, чем знают. Так что можно себе представить, как выглядело это вече полудикой Руси на глухом Севере.

Впрочем, к чему напрягать воображение, ведь имеются летописи — образы новгородских вече запечатлены в них, словно на старых фотографиях, и имеют мало общего со стереотипами «Господина Великого Новгорода». Итак: на вече являлся каждый, кому не лень, зачастую под хмельком, и шум стоял тот еще (Ключевский шутил, что «решение составлялось на глаз, лучше сказать на слух, скорее по силе криков, чем по большинству голосов»), нередко дело доходило и до кулаков; бывало также, что проходили два вече на двух концах города одновременно, после чего одни на других толпой шли — с каменьями, с палками…

«Разъярившись, — читаем в «Новгородской первой летописи младшего извода», — словно пьяные, двинулись на иного боярина, на Ивана на Иевлича, на Чуденцевой улице, и его дом, и много других домов боярских разграбили; и монастырь святого Николы на Поле разграбили, восклицая: «Здесь житницы боярские». И еще в то утро на улице Людгощи грабили много дворов, восклицая, что «они суть нам супостаты»; и с того часа начала злоба множиться, прибежали они на свою Торговую сторону и сказали, что Софийская вперед хочет на нас вооружаться и дома наши грабить; и начали звонить по всему граду, и начали люди сбегаться, точно на бой, в доспехах, на Мост Великий; многие из них погибли: эти от стрелы, те от меча и мертвые были, как на войне. И страх охватил весь град».

События эти имели место в 1418 году — то есть не на заре новгородской республики, когда их можно было объяснить отсутствием демократических традиций, а на закате ее существования.

Основываясь на летописях, историк Соловьев насчитал в Новгороде двенадцать смут с момента смерти Ярослава Мудрого до татарского нашествия и двадцать — с момента нашествия татар до эпохи Ивана III. Василий Ключевский назвал устройство Новгорода «поддельной демократией» — ключевую роль в ней играли боярские клики, манипулировавшие чернью в своих интересах. Словом, новгородская охлократия, по сути, маскировала правление олигархии. Подобной точки зрения придерживались и другие историки — Платонов, Вернадский или Геллер, — причем эти ученые принадлежали к разным историческим школам, а потому трудно заподозрить их всех в пристрастии к марксистским стереотипам.

Не стану подробно анализировать здесь новгородский строй, добавлю лишь, что не все оценивали его столь негативно: например, Федотов в блестящем эссе «Республика Святой Софии», опубликованном в Нью-Йорке в 1950 году, высказывал идеи, под которыми мог бы подписаться сам Братковский — знай он о них… Жаль, что духовное завещание выдающегося российского мыслителя в книге польского автора не упоминается.

В-третьих — по Братковскому: Русь объединили татары, а могли бы — новгородцы или же… мы, поляки. Насчет поляков промолчу, мы ведь и собственные земли не умели удерживать подолгу, а Речь Посполитая конца XVIII столетия удивительно напоминала новгородскую республику первой половины XV века. Что же касается новгородцев, стоит разобраться, какими видит их Братковский и каковы реальные факты.

Итак, Братковский пишет: «Новгород Великий на протяжении столетий владел территориями, значительно превосходящими любое европейское королевство или княжество, достигая своими факториями самой Сибири, вбирал в свои государственные границы и русифицировал угро-финский север сегодняшней России не кровью и железом, а более высокой культурой и своими свободами».

В летописях же мы читаем, что когда в 1169 году двинская земля не пожелала платить новгородцам дань, отдав предпочтение Андрею Суздальскому, конфликт закончился резней. Позже двинская земля еще несколько раз пыталась выскользнуть из объятий Господина Великого Новгорода, наконец в 1397 году двинцы связались с московским князем Василием и даже крест ему целовали. И на этот раз новгородцы одержали верх, большую часть населения вырезали, на оставшихся наложили дань, а город Орлец, чтоб не повадно было, сровняли с землей. Ничего удивительного, что когда сын Василия, Иван III пошел на Новгород, двинская земля последовала за ним. Скажете, исключение? А казнь Ржевы и Великих Лук в 1437 году за отказ платить дань? Не говоря уже о судьбе аборигенов Севера.

Приведу, в заключение, слова незабвенного Михаила Геллера (Адама Кручена из «Культуры»), который писал, что исследования истории Древней Руси, хоть и не дают однозначных ответов на вопросы, касающиеся отдаленного прошлого, — это и невозможно, — но расширяют горизонты наших знаний, если только не полагать те окончательными.

* * *

Не есть ли совершенно одно ли лишь отсутствие?

Адам Загаевский

Вот уже два месяца я не расстаюсь с «Жаждой» Адама Загаевского. Вечером забираю с собой наверх, в спальню — на сон грядущий, утром приношу вниз, в кухню — к зеленому чаю, которым я встречаю солнце. Нередко обращаюсь к нему и в течение дня… Заодно пролистал вновь — по очереди — все сборники поэта. Все, которые у меня есть. И прозу, и стихи.

Мой дом стоит на самом берегу моря… «Что можно сказать о море? — пишет поэт в тексте «Среди чужой красоты», — говорлив один лишь пляж». Я смотрю в окно… «Кто говорит, кто пытается выразить бытие — предает его; бытие молчаливо и полно в своей невысказанности, всякое слово способно лишь обеднить его». Да.

Читаю «Жажду», будто пальцем вожу по следам волн на песке, соли на камнях.

Вот хотя бы стихотворение «По памяти», открывающее сборник. Как долго, наверное, это кристаллизовалось — в молчании — чтобы обрести подобную чистоту линий? На первый взгляд — предельно просто, крупицы памяти: узкая улочка, дым над коксовым заводом, соседи, снег на крышах, ксендз-сластолюбец. Но ведь каждый из этих старательно подобранных камешков прошел через «гортань стихотворения» — узкую, словно улочка. И неслучайно определение «узкий» появляется в тексте целых три раза. Можно лишь предполагать, о чем не говорят узкие губы старых дев, переживших Сибирь и Сталина, о чем не способен сказать узкий жаргон обыденности и подлости… В стихотворении «По памяти» на поверхности выступают лишь верхушки айсбергов — например, снег, лежащий на крышах «чутко, словно индеец», приносит запахи вигвамов детства… Однако я не вполне согласен с поэтом, что всякое слово обедняет бытие. Лишь то слово обедняет бытие, которое претендует на окончательность, то же, которое лишь намекает, напротив, обогащает его. Подобно стихотворению «По памяти».

Или «Комната». Она отличается от моей. За окном вместо моря и монастыря там — «несколько худых деревьев, / тонкие облака и дети из детского сада, / всегда радостные, шумные. / Порой сверкнет вдали окно автомобиля / или, выше, серебряная чешуйка самолета». Зато внутри выглядит так же — «куб, как для игры в кости». Даже у заварочного чайника схожая «надутая габсбургская губа». Поэт мечтает о полной сосредоточенности (которую Симона Вейль называла молитвой) и добавляет, что обрети он ее — вероятно, перестал бы дышать… Его труд есть. «масса неподвижного ожидания, / перелистывания страниц, терпеливой медитации, / пассивности».

Вопрос: растрачивает ли поэт время, — которого другие не теряют, — в поисках приключений на земле и выше, или же в подобные минуты он занят созерцанием, в котором Вейль видела ключ к человеческой жизни? Ответ мы находим в «Комнате».

Наконец — «Автопортрет», завершающий сборник. Выполненный несколькими штрихами, смутный, словно на темном мониторе. «Компьютер, карандаш и пишущая машинка занимают половину моего дня». На первый взгляд, поражает дистанция: «Я живу в чужих городах и порой говорю / с чужими людьми о чужих для меня вещах». Троекратное повторение одного слова, в одной только фразе. Ощущение чужести давно уже полюбилось поэту — он писал об этом в тексте «Среди чужой красоты», — в Праге, где впервые испытал это удивительное чувство: быть чужим и тем самым словно бы более реальным. (Как тут не вспомнить Гомбровича: «Я существую один. Поэтому я более чем существую».) Отсюда особая перспектива, с которой поэт видит ближних, охваченных завистью, вожделением или гневом, и монеты, стершиеся под множеством пальцев, деревья, не выражающие ничего, и птиц… Отсюда и одиночество, благодаря которому жизнь «пока что принадлежит мне» — как в «Автопортрете».

Читаю «Жажду», будто пальцем вожу по следам волн на песке, соли на камнях…

* * *

Отчуждаться — проникать внутрь себя. Существовать полнее, реальнее, нежели в разреженном пространстве связей, в сети отношений, сношений, взаимоотношений мнимой реальности. Да что там, даже собственный язык, когда мы пользуемся им по праздникам — по будням пребывая в пространстве языка чужого, — делается жестче, конкретнее… Освобождается от шелухи повседневности и всей этой словесной ваты — словесного хлама.

* * *

Некоторое время назад Даниэль Бовуа[9] в письме в «Культуру» обратил внимание на некорректное — с его точки зрения — использование мною слова «ruski», которым я якобы заменяю словечко «rosyjski», и назвал это «языковым искажением, оскорбляющим представления поляков о Европе». Далее профессор призывал меня придерживаться давней традиции польского языка, согласно которой слово «Русь» может быть употреблено лишь в двух случаях:

1) если речь идет о восточных славянах до XV века;

2) в отношении бывших восточных территорий Речи Посполитой, то есть об Украине и Белоруссии.

Языковая щепетильность — по мнению профессора — имеет особое значение в период, когда подобной дифференциации требует независимость этих стран.

Что ж… Относительно давней традиции польского языка профессор Бовуа, возможно, и прав[10]. Однако для человека, просидевшего в России многие годы (пусть и полониста по образованию), вопрос не столь прост и однозначен, как грамматические правила, более того — он запутывается и затуманивается, и в результате мне приходится отступить от закона языковой корректности во имя слуха. Ведь я слышу «русская печка» — не «российская», а также — «русская идея», «русский дух»… Жители Российской Федерации, российских регионов и даже чеченцы по-прежнему остаются российскими гражданами, хоть никогда не были русскими. Э, да сегодня сами россияне спорят, кто из них в самом деле русский, а кто — к примеру — еврей.

Проблема возникла с самим определением «русский», — замечает Федор Гиренок, профессор философии Московского университета, в своей последней книге со знаменательным названием «Патология русского ума», — удивительно это «неодолимое желание русских отказаться от слова «русский» и заменить его каким-нибудь другим словом. Нам почему-то хочется создать языковую заглушку для нормального чувства идентификации с целым (курсив мой. — М. В.). Сначала этой заглушкой было слово «советский». Затем, со ссылкой на Карамзина, его заменили «россиянином»». (Подчеркиваю целое, потому что в нем — с моей точки зрения — собака зарыта. Заглавие книги профессора Гиренка я на польский не перевожу, потому что вариант «rosyjski umysl» противоречил бы интенциям автора, а слово «ruski» не только ничего не скажет об умах украинцев или белорусов, но вдобавок — возможно — и оскорбит их!

Добавлю еще — не выходя за скобки — что при переводе некоторых русских слов на польский возникают проблемы, связанные с отсутствием для них в польской речи почвы — бытовой, ментальной… В итоге при переводе складывается ситуация, когда слово есть, но отсутствует определяемый им предмет или опыт, и происходит подмена, при которой за найденным польским словом стоит уже не российская, а польская реальность, а то и вовсе ничего. Да-а, русский дух… но как перевести его на наш язык, не растеряв по дороге ни духа, ни запаха? Согласно Далю, русский дух живет в русском языке не в салонах, где его латинская грамматика умертвила, а в глубинке — там слышна живая мужицкая речь, «от которой издали несет дегтем и сивухой или квасом, кислой овчиной и банными вениками»).

Целое? Именно так! В свое время Федотов (а позже Солженицын) писал, что Россия — не часть Европы, подобно Германии или Италии, но целый мир, как, к примеру, Китай. Фундамент этого мира — русская культура (формы бытия), а не государство, народ или вера. Федотов, правда, говорил о мире в границах Российской империи, распадающейся на наших глазах, но это не значит, что в ней исчезают формы русского бытия. И в Европе распадались империи, возникали новые государства, менялись границы, но никто не станет утверждать, будто Франция — страна европейская, а Словакия — нет, потому что в период формирования европейской культуры словацкого государства на карте не существовало. Русский мир был образован Ладогой, Новгородом, Киевом и Москвой, свою лепту внесли и татары, и чудь, так что не вижу причин разделять его потому лишь, что сегодня от Российской империи отпочковываются новые побеги.

Будь Россия частью Европы, проблемы бы не существовало: можно было бы пользоваться общим культурным кодом, который и служил бы искомым «целым», и с которым идентифицировали бы себя и профессор Гиренок, и профессор Бовуа. Но Россия — не Европа, так что измеряя ее категориями европейской логики и польской грамматики, неизменно попадаешь пальцем в небо.

* * *

Утром лучистая мгла… Когда я открыл дверь, чтобы выпустить кошек в огород, она пробралась в коридор и заскользила вниз, по ступенькам, воздушная, словно платье босоногой девчонки, пританцовывающей по росе. Наконец впорхнула в кухню.

* * *

Второй после летописей литературный жанр, из которого берет начало письменная история Руси, — жития святых. Монах Нестор и тут был первым, а его «Житие Феодосия Печерского», отца русского монашества, — шедевр биографической литературы, на многие столетия ставший образцом жанра. Академик Лихачев говорил, что это рассказ о человеке, повествующий о нескольких ключевых моментах жизни, в которых достигается полнота самовыражения.

Начало биографической литературы на Соловках датируется первой половиной XVI века. В моде был тогда стиль «плетения словес». Епифаний Премудрый — мастер той эпохи — наставлял, что слова должны действовать на читателя не только логикой, но также и образностью, зачастую таинственной, не совсем ясной. Картинами, рождающимися из переплетения слов, словно судьбы людей, выхваченные из небытия волею случая…

Недавно на Соловках праздновали День Победы. Воспользовавшись этим предлогом, я навестил ветеранов Второй мировой войны, именуемой здесь Великой Отечественной. Записывал рассказы, воспоминания… Рассматривал фотографии… Ходил по домам, смотрел, как они живут. Кое-где меня угощали чаем, кое-где — самогоном. Здесь, на северном рубеже империи, ветераны живут в страхе, что им не хватит на собственные похороны. Лица, похожие на иконы, говорили мне больше, чем слова. Нередко они выдавали то, что слова пытались затушевать… И как раз тогда подумал о житии как жанре, в котором удобнее всего о них поведать. Вот, к примеру, Рыкусов.

Семен Петрович родился в деревне Новопетровка, в Белгородской губернии, в 1913 году. Год спустя его отца взяли на «германскую» войну. Пропал без вести. Даже фотографии не осталось. Деревню коллективизировали в 1930-м. Колхоз назвали «Советский путь». Семен к тому времени был батраком. Купил корову, лошадь, а главное — телегу, потому что без телеги мужик — не хозяин. Не успели они с Евдокией пожениться — и телегу отобрали… и лошадь… Колхоз. Корову разрешили оставить, благодаря корове пережили голод 1933-го. Колхоз тогда выдавал на день по триста граммов хлеба, да и то не всегда. В 1933-м взяли Семена в армию, на Дальний Восток, к маршалу Блюхеру, которого в 1938-м забили насмерть следом за расстрелянным в 1937-м Тухачевским, но Семена это не касалось. Он насчет политики не высказывался. Он служил… В то время — на аэродроме близ озера Ханко в Манчжурии. Горы, низкорослый лес. Совсем не такие пейзажи, как в родных краях. Повсюду корейцы, китайцы, узкоглазые — будто из другого мира. Семен редко покидал казарму. Тогда была дисциплина, не то что сейчас. Там алкоголь днем с огнем не сыщешь, а теперь, случается, целым полком напиваются. Из армии Семен вернулся в 1938-м.

— Тридцать одни сутки в вагоне для скота, — говорит, — представляешь, как далеко я был?

В колхозе всё по-прежнему: тот же голод, та же нищета. Только Верка подросла, все-таки несколько лет прошло. Благодаря службе в армии Рыкусов получил справку, а благодаря справке — паспорт. Так что из колхоза удалось сбежать — подальше. Справка означала свободу…

Он выбрал Север — в ту сторону в России бежали от ярма: от татарского ига, от барского самоуправства. В Карелии, на берегу Белого моря, работали земляки Семена. В поселке Кемь.

В 1938-м в Кеми располагалось Управление СТОНа (т. е. Соловецкой тюрьмы особого назначения), в ведении которого находились лесопилки на Карельском берегу и тюрьма на Островах. Семен прибыл в Кемь зимой. Сразу подал заявление на службу. Проверяли его три месяца. В марте Рыкусов был отправлен на Соловки.

ВОХР состоял из вольнонаемных военизированных отрядов НКВД и тщательно отобранных начальством блатных. Вольнонаемным платили в месяц от ста до трехсот рублей. Плюс полярный паек — специальный рацион, с дополнительным количеством сала, консервов и сахара. Блатные, служившие в ВОХРе, тоже получали паек, плюс пятнадцать-двадцать рублей. Различить их можно было по шапкам: вольнонаемные носили красную звезду, блатные — железный значок с надписью «ВОХР».

Семену сразу положили оклад сто рублей. Летом приехала жена. Осенью 1939-го СТОН был ликвидирован. Последних зэка[11] вывезли в ноябре. Якобы на Новую Землю. А на Острова начали привозить юнг. Создали школу. Рыкусовы остались, им здесь нравилось.

В 1942-м Семена мобилизовали. Воевал. Был неоднократно ранен. Зимой 1944-го, при форсировании Нарвы, тяжело контужен. До конца войны служил в охране грузовых перевозок. Демобилизован в октябре 1945-го. Дня Победы не помнит. Вернулся в родную Новопетровку, где ждала его Евдокия с тремя детьми. Голодная зима 1945-го-1946-го. Колхоз хлеба не давал — чужие. Своим Рыкусов был на Соловках. Там его знали. И он поехал, сперва один, потом семью перевез. На Островах норма хлеба была тогда восемьсот граммов в сутки.

Позже на свет появились еще дети: Надя, теперь жена недавнего мэра Соловков, потом близнецы Николай и Владимир. Всем шестерым дали образование. Володя и Витя служат сегодня в «органах», Николай — директор лесопилок близ Кеми. Дочки уехали с мужьями. На Островах только Надя осталась, жена Небоженко.

На вопрос, когда ему было на Соловках лучше всего, Рыкусов, не задумываясь, отрезает: при лагере!

— Тогда в магазине было все, мясо любого сорта, свежей и копченой рыбы завались, и халибут, и лосось, и форель, и овощи из лагерных теплиц, и огурцы, и помидоры, а остальное везли прямо из Ленинграда: тыкву, арбузы, апельсины, мандарины, лимоны, абрикосы, гранаты, яблоки и груши, но все обожали виноград, который покупали в соловецком магазине ящиками…

— Не жизнь была — рай, — вставила молчавшая до сих пор Евдокия Яковлевна.

— Тогда труд все уважали, и дисциплина была, не то что сегодня.

21 марта 2000

Из Музея бумаги в городе Душники Здруй пришла на Соловки посылка с бумагой ручного литья. Я заказал ее осенью прошлого года по просьбе Брата[12]. Здесь такую не делают. С директором музея, пани Боженой Маковской, мы долго согласовывали формат, цвет и фактуру — чтоб чернила не растекались, а впитывались, чтоб перо пористости не чувствовало и след оставляло тонкий, словно волос. Душники не подвели, бумагу прислали великолепную.

Брат затеял бунт против эпохи массового слова, невнятицы СМИ и господства Интернета, и намерен вернуться к рукописной книге, возродить прежнее мастерство Соловецких переписчиков. Идея для России не новая, вспомните рукописные альбомы Ремизова, собственноручно им иллюстрированные и переплетенные, или издание Розановым книг «почти на правах рукописи» и его проклятия в адрес Гутенберга. Однако у Брата планы куда более обширные, чем псевдорукописи Розанова и альбомы Ремизова. Брат хочет не только воспроизвести средневековую технику создания книги — от бумаги ручного литья до лебединых перьев и чернил собственного изготовления, но еще и возродить устав древних переписчиков: устав уединения и молчания.

— Сегодня всякий пишущий мечтает о славе, торопится, часто публикует вещи незрелые, не продуманные, лишь бы в год по книге выходило, лишь бы в списки бестселлеров попасть, в эфир, на экран. Это дух демократии, которую Розанов назвал тенденцией нашей эпохи, ведь насколько до XIX столетия все замыкалось в корпоративности и таилось внутри себя — в планах, открытиях, мышлении, стремлениях, — настолько с самого начала XIX века все обнажается, стремительно движется навстречу черни и ищет признания. Идея успеха заразила всех: если тебя не читают, если не рукоплещут — ты все равно что не существуешь. Чернь, зеваки… они навязывают тебе свой вкус, попадись лишь раз — и всё. Место писателя — Пустынь, а не Рынок. Заметь, что на Руси в XVII веке «баснословные повести», то есть всевозможное чтиво для сброда, были анонимны, и ни один уважающий себя книжник не держал их в своей библиотеке. Или взять иллюстрации: прежние мастера миниатюры, подобно алхимикам, сами растирали краски — дробили элементы органического мира и смешивали ингредиенты, разгадывая секреты субстанции — прежде чем браться за книгу, чтобы воспроизвести сей мир в красках. А сегодня тюбики с краской покупают в магазине, как хот-доги. В старину золото рисовали золотом — не желчью.

Начать Брат собирается с «Жития Елеазара Анзерского». А покамест растирает краски для миниатюр.

* * *

Первая в русской литературе автобиография была создана на Соловецких островах! В 1656 году старец Елеазар с Анзера сам написал собственное «Житие». По тем временам это было событие, поскольку согласно монашескому этикету, ставившему смирение превыше всех добродетелей, писать о себе считалось грехом гордыни, погубившим Люцифера. Дабы избежать обвинений в гордыне, авторы первых на Руси автобиографий пользовались простым приемом: писали «по благословению» духовного отца, поручавшего им создать «Житие» в форме исповеди.

Елеазар часто поминает свою греховность, словно бы кается, однако даже названием подчеркивает свою исключительность: «Житие Елеазара Анзерского, написанное им самим». Елеазар Анзерский был последним великим старцем Соловецких островов до раскола Русской Православной Церкви. Раскол наступил вследствие исправления церковных книг, инициатором которого стал патриарх Никон, бывший ученик Елеазара. Соловецкий монастырь выступил тогда за прежние порядки. «По благословению» Никона царские войска восемь лет (1668–1676) держали осаду монастыря… Лишь предательство инока Феоктиста сломило сопротивление соловчан. После падения крепости с братией сурово расправились: «Иных пущи воров перевешал, а многих, волоча за монастырь на губу, заморозил. Трупы не зарывали: забросали каменьями».

Епифаний Соловецкий, другой ученик Елеазара, один из духовных вождей староверов, написал вторую автобиографию в истории русской литературы, дабы своим «Житием» свидетельствовать о былом: «И как грех ради наших попустил Бог на престол патриаршеский наскочити Никону, предотече антихристову, он же, окаянный, вскоре посадил на Печатной двор врага Божия Арсения, жид овина и грека, еретика, бывшаго у нас в Соловецком монастыре в заточении. И той Арсен, жид овин и грек, быв у нас в Соловках, сам про себя сказал отцу своему духовному Мартирию священноиноку, что он в трех землях был, и трою отрекался Христа, ища мудрости бесовския от врагов Божиих. И с сим Арсением, отметником и со врагом Христовым, Никон, враг же Христов, начаша они, враги Божии, в печатный книги сеяти плевелы еретическия, проклятыя, и с теми злыми плевелами те книги новыя начаша по-сылати во всю Русскую землю на плач и на рыдание церквам Божиим, и на погибель душам человеческим».

Старец Епифаний был сокамерником и исповедником протопопа Аввакума. Они вместе сидели в Пустозерске на берегу Печоры в «земных тюрьмах» — соловецком изобретении, как утверждает профессор Гернет, автор «Истории царских тюрем». «Земная тюрьма» — ящик из балок, в котором человека закапывали в землю. На Островах — под каменной стеной кремля. В крышке ящика делалось отверстие, через которое узник мог дышать и принимать пищу. В ящиках нередко заводились крысы, которые, случалось, отгрызали осужденным уши, нос… Епифания, прежде чем закопать в землю, подвергли публичной казни. Вырвали язык, дабы не провозглашал ересь, и отрезали пальцы правой руки, дабы не крестился по-старому. В «земной тюрьме» он провел двенадцать лет. Там написал свое «Житие», делал с него копии, так называемые «списки», и тайком отсылал. Словно след свой хотел оставить, след своей тропы.

«С благословения» Епифания протопоп Аввакум также создал собственное «Житие» в «земной тюрьме» на берегу Печоры. «Житие Аввакума» завершило период древности в русской литературе и открыло ее современную эпоху.

Протопоп Аввакум — писатель, совершенно сознательно пользовавшийся художественными средствами. Свое «Житие» он создавал согласно законам выстраивания сюжета, эпизоды подбирал тщательно, словно ювелир — камешки; лишние откладывал в сторону. Они потом превращались в самостоятельные новеллы. Аввакум неоднократно сам переписывал «Житие», каждый раз что-то исправляя и подчищая. Поэтому в более поздних «списках» иные события отсутствуют, зато прочие приобретают большую динамику, мощь. Заканчивает автобиографию Аввакум обращением к читателю — просьбой о молитве — одновременно словно бы поясняя цель своей писанины: «Пускай раб-от Христов веселится, чтучи! Как умрем, так он почтет, да помянет пред Богом нас. А мы за чтущих и послушающих станем Бога молить».

На протяжении двухсот лет «Житие Аввакума» было под запретом. Среди староверов оно ходило в списках. Как в самиздате. Издано лишь в 1861 году. Сегодня это признанный шедевр, не только в рамках жанра, но и во всей русской литературе. Варлам Шаламов ценил «Житие Аввакума» больше Достоевского и Толстого вместе взятых. Ничего удивительного, ведь протопоп XVII века пользовался средствами, которые Шаламов опробовал потом в «Колымских рассказах» как технику «новой прозы». Иногда Аввакум переставляет даты — порой на несколько лет! — чтобы получить, например, эффект одновременности затмения солнца, эпидемии чумы и начала реформ Никона, хотя в реальности эти события произошли в разное время. Или цитирует святых отцов — особенно Псевдо-Дионисия Ареопагита — так, что даже авторитетным специалистам в области греческого и староцерковнославянского не удается отыскать соответствующие фрагменты в оригинале.

В XX века Варлам Шаламов повторил опыт первых русских автобиографов — и в жизни, и в прозе. В стихотворении «Аввакум в Пустозерске», одном из прекраснейших — как мне кажется — во всей русской поэзии, отдал дань уважения Учителю, своему духовному отцу. Сам он тоже писал собственное житие — до конца жизни. Последний, оставшийся неоконченным текст, который вышел из-под его пера, был очередным вариантом автобиографии, озаглавленным: «Краткое жизнеописание Варлама Шаламова, составленное им самим».

* * *

(Из письма к Войцеху Дуде)

Ты пишешь, что интересуешься моим мнением по поводу размышлений Херлинга-Грудзиньского о Шаламове в последнем номере «Пшеглёнда Политычного». Это долгий разговор. В своей беседе Пьеро Синатти и Герлинг затронули целый ряд сюжетов, каждый из которых, по сути, требует отдельного эссе. Например, отношения между Шаламовым и Солженицыным. Участвовавшая в этой беседе Анна Раффетто предполагает, что Варлам Тихонович отказался участвовать в работе над «Архипелагом ГУЛАГом», так как «был уже стар и боялся рисковать тем небольшим пространством свободы, которое ему удалось заполучить». Однако судя по «Записным книжкам», причины этого отказа лежали куда глубже. Взять хотя бы абзац, где Варлам Шаламов, в сущности, выразил свою последнюю волю: «Ни одна сука из «прогрессивного человечества» к моему архиву не должна подходить. Запрещаю писателю Солженицыну и всем, имеющим с ним одни мысли, знакомиться с моим архивом». Это запись 1972 года.

Быть может, когда-нибудь мне удастся выкроить время, чтобы более подробно рассмотреть отношение Шаламова к Солженицыну… Что же касается разговора с Герлингом:

— Я не согласен с приравниванием советских лагерей к немецким. Моя позиция вызвана отнюдь не стремлением оправдать большевиков. Герлинг утверждает, что единственное различие между Освенцимом и Колымой — способы убийства узников. А мне кажется, что различие — кардинальное! — заключается в цели. Задача немецких лагерей — уничтожение узников, задачи же советских лагерей были самыми разными: строительство канала или железной дороги, добыча золота, свинца, урана. А кроме того, лагерь лагерю рознь, и валить их все в одну кучу — абсурд: на Соловках были две театральные труппы и камерный оркестр, музей, краеведческое общество, издавались журналы и книги. Николай Виноградов написал здесь фундаментальный труд о каменных лабиринтах, Павел Флоренский организовал научные экспедиции на близлежащие острова (в частности, на Кузова) и вел лабораторные исследования беломорских водорослей, а Дмитрий Лихачев, будущий академик, анализировал блатной жаргон; на Беломорканале тоже работал театр и был симфонический оркестр (где играла первая скрипка Венской филармонии), а лагерная газета «Перековка» имела 3750 корреспондентов. Приравнивание советских лагерей к немецким затемняет русский генезис первых, подменяя его универсальным (и в определенном смысле абстрактным) понятием «тоталитаризм».

Возьмем Беломорканал. Его трасса почти точно повторяет просеку знаменитой «государевой» дороги, по которой Петр I тащил в 1702 году свои фрегаты с Белого моря на Онежское озеро — по болотам и скалам через тайболу[13], заморив по дороге сотни мужиков-рабов. Или строительство Санкт-Петербурга — сколько трупов легло в его основание? Рабский труд — ключ к пониманию феномена «государевой» дороги и Беломорканала, Санкт-Петербурга, Сахалина или Воркуты… ««Перековка» и все, что известно под имением «Беломорканала», — писал Шаламов в одном из писем к Солженицыну, — показали, что заключенный может работать лучше и больше вольного, если установить шкалу «желудка — принцип, всегда сохраняющийся в лагерях, проверенный многолетним опытом, и разработать систему зачета рабочих дней».

Это не преуменьшает — естественно — кошмара советских лагерей, не оправдывает их существования. Просто смерть рабов была побочным эффектом, следствием необычных условий труда и обычной советской безалаберщины. Солоневич[14], например, объяснял причины огромной смертности зэка в Свирлаге отсутствием порядка в лагерной администрации: узникам не выдавали вовремя орудия труда, и они, не в состоянии выполнить нормы, не получали хлебного пайка, без которого было не выжить.

Путешествуя в прошлом году по Каналу и беседуя со множеством людей, в том числе с детьми ссыльных и бывших зэка, я с изумлением обнаружил, что все они гордятся этой стройкой — словно египтяне своими пирамидами.

Возвращаюсь к беседе с Герлингом.

Мне не хватало разговора о поэзии Шаламова. Дело в том, что еще совсем недавно в Шаламове видели прежде всего свидетеля Колымы и лишь в последнее время, в частности, благодаря Герлингу, начали замечать в нем также и выдающегося прозаика, который, рассказывая о лагерях, касается вечных проблем: любви, ненависти и смерти. Но Шаламов был еще и поэтом, и его поэтическое наследие — не менее важная сторона его творчества, чем проза. Да что там — рискну заметить, что невозможно переводить рассказы Варлама Тихоновича, не зная его стихов и роли в них ритма. Для самого Шаламова граница между прозой и поэзией исключительно условна. «Проза, — писал он, — это мгновенная отдача, мгновенный ответ на внешние события, мгновенное освоение и переработка виденного и выдача какой-то формулы, ежедневная потребность в выдаче какой-то формулы, новой, не известной еще никому. Проза — это формула тела и в то же время — формула души. Поэзия — это прежде всего судьба, итог длительного духовного сопротивления — тот огонь, который высекается при встрече с самыми крепкими, самыми глубинными породами. Поэзия — это и опыт, личный, личнейший опыт, и найденный путь утверждения этого опыта — непреодолимая потребность высказывать, фиксировать что-то важное, быть может, важное только для себя».

Словом, обойти поэтическое наследие Шаламова — означает не только умолчать о шести сборниках «Колымских тетрадей», не издававшихся при жизни автора, а также нескольких московских сборниках, посеченных цензурой, но и — как следует из слов самого писателя — умолчать о его судьбе, духовном сопротивлении. Опыте…

Шаламов-прозаик — лишь половина Шаламова, а проза Шаламова — лишь половина Колымы. В ней — например — отсутствует природа. Присутствующая в его стихах.

И наконец хотелось бы обратить внимание на существенную неточность, которая давно уже повторяется в различных высказываниях и текстах Герлинга. Так вот, Ерцево расположено не на берегу Белого моря и не на берегу Онежского озера… Что касается автора, можно ссылаться на поэтическую вольность, однако когда уже исследователи его творчества — Болецкий и Кудельский — твердят, будто Ерцево находится на Белом море, — это все равно, что считать, будто Закопано — балтийское побережье. Расстояние примерно то же — взгляните на карту.

* * *

Языковая корректность. Кое-кто упрекает меня в использовании архаизмов, слов, давно вышедших из употребления, диалектизмов и тому подобного. А ведь словарь, как утверждает Александр Брюкнер, отражает историю нашего национального быта, причем тех эпох, которые не оставили никаких письменных свидетельств. Ограничение себя лишь современной лексикой — своего рода кастрация. Удивительно, что упреки эти появляются во времена постмодернизма с его модой на игры с прошлым и эксплуатацию традиций — стилизации, пародии, маски. Однако в моем случае это не игра, не пастиш, а скорее сознательное возрождение слов, некогда вытесненных или преданных забвению, как, например, «oksza», которую я ввожу вместо «topor», или же прекрасное «rzapie» вместо вульгарного «хуя».

Язык есть Целое, в котором время — не более чем слово.

* * *

Оттепель здесь напоминает улыбку бомжа: обнажает грязь, словно гнилые десны.

Карельская тропа

1999–2000

Дальние странствия отличаются тем, что привозишь из них нечто совершенно иное, нежели то, за чем отправлялся.

Никола Бувье

Путешественник описывает сей мир и наконец распознает себя в его зеркале, точь-в-точь как тот борхесовский художник, что рисовал пейзаж — горы, моря, реки, а после обнаружил, что создал автопортрет…

Клаудио Магри

Путь в тысячу ли начинается с одного шага.

Лао Цзы[15]

Это путешествие я задумал давно. Пройти на яхте от Белого моря до Ладожского озера — все равно что прочитать край, лежащий вдоль водной тропы, — будто книгу. Писанную русскими колонизаторами Севера и английскими мореходами XVI века, рабами Петра Великого и зэка Беломорстроя, иллюстрированную северной природой — камнем, водой, лесом — да карельским житьем-бытьем.

Все упиралось в Канал — ходили слухи, будто за каждый шлюз дерут втридорога, а их там девятнадцать. Искали спонсоров — увы, тщетно. На мое предложение снять фильм о Канале одна дама с телевидения заметила, что их интересует свежая — а не давным-давно запекшаяся кровь… Даже Редактор мало чего смог добиться.

И вот наконец гонорары за «Волчий блокнот» раскрыли перед нами шлюзы Канала. Оказалось, впрочем, что слухи об их дороговизне преувеличены. И чиновники докучали меньше, чем я ожидал. Времена, когда иностранцев к Каналу не подпускали, миновали, хоть и не факт, что навсегда.

Так что мы «сделали Канал» туда и обратно, заглянув заодно и в Медгору (так сокращенно зовется здесь город Медвежья Гора), где сейчас расположены дирекция Канала и музей, а прежде был штаб ББЛ (Беломорско-Балтийского исправительного трудового лагеря), проектные бюро, больница, лагерный театр и редакция газеты «Перековка».

Дальше лежали великие озера Карелии — Онего и Ладога — и несколько монастырей, в том числе Коневецкий, Свирский и Валаам, Оленьи острова, Кижи и Палеостров, где некогда совершили самосожжение несколько тысяч раскольников, Петрозаводск, где мы оказались как раз во время празднования юбилея города, река Свирь с остатками Свирлага и канал Александра II вокруг Ладожского озера, Сясьстрой — выстроенный в тридцатые годы XX века при первом в Советском Союзе целлюлозном комбинате (и сегодня именуемый Сексстроем — расположенный на трассе Петербург-Мурманск, он превратился в бордель для шоферов), и Старая Ладога, древняя столица Руси, Бесов Нос, где сохранились наскальные рисунки, возраст которых составляет шесть тысяч лет, и остров Голец с петроглифами XX века — гравировками сталинской эпохи, что оставили добывавшие там гранит зэка, Пигматка — пристань знаменитой Выгореции, Повенец — «света конец», и так далее…

Ходили мы на «Антуре». Для тех, кто не читал мой «Канин Нос»[16], поясняю: «Антур» — морская яхта, собственноручно «сшитая» Васей — от шверта до парусов. Одиннадцать метров в длину, три каюты, кубрик и сортир. А также двигатель мощностью 20 лошадиных сил.

Ходили втроем: Василий, Ваня и я.

Во время путешествия я делал пометки — записывал мысли и сны, маршрут и встречи с людьми, еду, запахи и названия растений, оттенки облаков и направления ветра, а также обрывки прочитанных зимой историй. Словом, запечатлевал на бумаге текущий момент.

1. Чага

Чага — гриб, напоминающий сгустки березового сока, что запеклись на солнце коричневыми наростами. Если осторожно снять его острым ножом, размельчить, залить теплой водой с сахаром и дрожжами, то через десять дней получится брага из чаги — напиток янтарного цвета, разом хмельной и трезвящий. Саамские шаманы пили его перед каждым «сеансом».

Раскольники использовали чагу для изготовления серебряных икон и рублей. Комок гриба разрезали надвое, размачивали в горячей воде, вкладывали между половинками рубль и сжимали. Получалась форма. Затем монету вынимали, половинки снова соединяли и через отверстия заливали в гриб расплавленное серебро. Чагу старообрядцы называли «трут».

2. На посошок!

Бражку принес Васильич — «на посошок». По-нашему — «на стременного». В Польше путешествовали верхом, отсюда в прощальном тосте звон «стремян», в России же посох «обмывали» на дорожку.

Попиваем бражку на отмели перед домом, рассевшись вокруг тлеющих углей, на которых доходит треска в свекольной ботве. Камни вокруг костра уложены так, чтобы прилив загасил потом огонь. Пока море еще далеко, а мы близко.

Но вот уже скоро понесет нас вода… Наконец-то двинемся на юг, а не на север, как обычно. Василий смеется — в теплые края, мол, собрались… И правда, по сравнению с Белым морем, Карелия — почти Ташкент.

— Готова рыбка!

— Ты когда-нибудь пробовал свеженькую треску, испеченную на углях?

Солнце тем временем касается волн, и море лучится светом. В воздухе — запах березовых почек.

Васильич говорит, что начиная с Ивана Купалы и до святых Петра и Павла режут березовые ветки на веники. Нас как раз не будет.

Шипят угли. Прилив.

3. В путь

Навстречу нам ползет гроза… Небо над Заяцкими вспарывают всполохи. Гром… Соловецкие острова постепенно тают вдали. Васильич, Надежда Кирилловна, Брат, Викуша — словно точки сажи на стекле подзорной трубы. Наконец исчезают и они.

Хлынул дождь. Ливень барабанит крупными каплями по палубе «Антура» — точно Мэрилин Мазур из группы Яна Гарбарека на своих барабанах. Минута — и мы уже мокрые насквозь. Останавливаемся среди Сенных Луд.

— Гроза в начале пути — хорошая примета, — говорит Вася.

Что ж, ладно. Василий выглядит невозмутимым как танк, однако речь выдает беспокойство. Никогда еще он не ходил на собственной яхте в родные края. Пофорсит перед старыми дружками, с прежней любовью повидается. Мать навестит.

Другое дело — Ванька, этот волнения не скрывает. Впервые на яхте, так и стреляет глазами из-под соломенной челки, всё ему в новинку. К тому же Ваня косит от армии.

А я?.. Никуда не возвращаюсь, ни от кого не прячусь, просто бродяжничаю — как бог на душу положит. Неспешно, бесцельно — скорее наблюдаю, чем пишу свою тропу.

4. Лишь Господь Бог и я самоедин

Полчаса — и все… Гроза кончилась так же внезапно, как началась. Плывем дальше.

Слева Заяцкие острова. Там обитает Лысый — самоедин на острове. Пару лет назад он дал мне дневник путешествия Александра Борисова на Вайгач. Художник утверждает, что название племени самоедов происходит отнюдь не от «сам себя ест», как полагают некоторые, а от слова «самоедин», то есть «живущий уединенно» — отдельно от всех.

Лысый жил когда-то в Москве, трудился в компьютерной фирме и неплохо зарабатывал. Но после развода бросил столицу, приехал на Соловки и осел на Заяцких — скит сторожит. Летом водит туристов, зимой пьет водку да рисует лед Белого моря — оттенки его и тени. Очень удивился, когда я показал ему в одной из парижских лекций Адама Мицкевича строчку сербской поэмы в переводе польского поэта:

Лишь Господь Бог и я самоедин.

Не однажды мы с Лысым размышляли, сидя у него в избе, с какой стати слово «самоедин» в современном словаре имеет пометку «устаревшее». Если так пойдет и дальше, твердил мне Лысый, формы единственного числа вовсе исчезнут из языка.

5. Беломорск

За Заяцкими островами сворачиваем к западу… Сейчас, когда я переношу свои записи из блокнота в компьютер, а за окном лютует вьюга — метет снегом и завывает, — мне нет нужды сверяться с картой: Белое море я знаю как собственный карман. Сказываются шесть лет хождения по нему на «Антуре» вдоль — вплоть до каждой деревушки, каждой речки — и поперек. (Достаточно закрыть глаза — и любой фарватер открывается, словно файл на дискете.)

Сперва показывается Выгнаволок, северный мыс Сороцкой бухты. Справа маячат шхеры Шуй-острова. Затем с материка вуалью наползает мгла, и к Беломорску в пять утра мы подходим в бледно-лиловом мареве. Вода и небо сливаются в цвет молодой сирени, и лишь кое-где чернеет волнорез да башни кранов выступают из тумана.

Беломорск был основан в 1938 году на месте старого рыбачьего поселка под названием Сорока (якобы по сорока островам, которые образует тут — при впадении в Белое море — река Выг) и нескольких окрестных деревень. Это отсюда в 1429 году инок Савватий отплыл вместе с отцом Германом на безлюдные еще Соловки, чтобы основать там пустынь, а спустя несколько лет вернулся, чтобы здесь отдать Богу душу. Державин, побывавший тут в 1785 году, писал в путевом дневнике, что местный люд живет бедно, скот кормит мхом да ухой, отчего молоко отдает рыбой. Лишь XX век принес Сороке перемены — были сооружены две лесопилки, на которых работали ссыльные. С них в здешних краях началась революция… Строительство Канала завершило историю Сороки и открыло первую страницу истории Беломорска.

Останавливаемся близ девятнадцатого шлюза, про который Солженицын — ссылаясь на «Полжизни» Витковского, — писал, что здесь якобы нашли в бетоне перемолотые вместе со щебенкой кости зэка. В журнале «Знамя», напечатавшем в свое время «Полжизни», упоминаний о костях я не обнаружил, так что не знаю, «клюква» ли это самого Александра Исаевича или же над журнальной публикацией поработал редактор.

Насчет костей сказать сегодня что-либо трудно, но из бетона торчит обнажившаяся арматура: какие-то ржавые прутья, жесть, угольники… У берега железный понтон — в тине и водорослях. Несколько мужиков ловят с него рыбу. Призрачные, словно клочья тумана.

6. Что касается «клюквы»

Русская клюква — растение из семейства вересковых, с тонкими стелющимися стебельками и мелкими листиками, растет на болотах, цветки у нее розовые, а ягоды — красные и кислые, великолепно сочетающиеся как с мясом и рыбой, так и с кислой капустой; еще из них делают наливку, знаменитую «клюковку».

Так что можно себе представить, какое веселье вызвал ляпсус Александра Дюма, который в описании своего путешествия по России упомянул «развесистую клюкву, в тени которой, — как он утверждал, — резвились кони».

Стой поры «клюква» означает вздор, «развесистая» же «клюква» — сущий вздор.

Кабы Дюма хоть разок сам выбрался на русские болота по клюкву, а после собственноручно залил ее водкой и дождался, чтобы клюковка настоялась, то даже перебери он ее чуток, подобной чепухи бы не городил — это уж точно.

А сколько я такой чепухи о России начитался и наслушался… До каких размеров разрастается несчастная «клюква» в репортажах корреспондентов, что носа из столицы не высунут, да в рассказах туристов, что провели денек здесь, пару-тройку — там, в одном месте кой-чего проглотили и в другом кой-чего выпили, а после путают клюкву с брусникой.

— Это иностранцы, — слышу я здесь со всех сторон, — ихним разумом Россию не понять. Ты бы наших почитал.

Да читаю я, читаю — и что с того? В Россию можно только верить? Но здесь ведь у каждого своя вера. Достаточно сравнить — что писали о Канале Горький или Пришвин, — и что пишет о нем Солженицын… И кто мне докажет, где «развесистая клюква», а где самая обыкновенная ложь?

7. Наперекор Солженицыну

Идея строительства канала, соединяющего Белое море и озеро Онего, уже давно волновала российские умы. Раскрываю наугад свой блокнот. Итак:

Еще при Петре Великом поговаривали, что лучше бы прорубить пороги Выга, чем волочь фрегаты по карельским болотам и скалам (на эту тему сохранилась интересная записка Никиты Моисеевича Зотова князю Демидову).

В 1800 году регион обследовал французский инженер Сент де Волан, создатель Мариинской водной системы — сети каналов, связывающих Балтику с Волгой.

В 1824 году купец из Кеми Тихон Антонов выступил с проектом строительства канала и составил (на французском языке) подробный перечень рек и озер той части Карелии, через которую он должен пролегать. И в рекламных целях привез по маршруту будущего канала (на лодках, волоком и на телегах) в Петербург свежую рыбу — в августе, поразив тамошних гурманов, что привыкли лакомиться беломорской сельдью лишь в ноябре, когда установится санный путь.

В 1857-м – 1858-м здесь работала научная экспедиция во главе с инженером Лебедевым. «Соединение Онежского озера с Белым морем, — резюмировал Лебедев, — требующее больших вложений, не принесет ожидаемого эффекта и нецелесообразно. Ни необходимости, ни пользы в канале сем мы не усматриваем». Как выяснилось впоследствии, инженер Лебедев спутал Морскую Масельгу с Масельгой Карельской — потому проект канала и показался ему чересчур дорогостоящим.

Однако несмотря на мнение инженера Лебедева, идея строительства канала не умерла. Напротив — обрела новых сторонников.

В 1868 году князь Гагарин, архангельский губернатор, сообщил министру внутренних дел, что «…жители губернии желали бы увидеть воплощение этого давно обещанного водного пути». То есть уже не отдельный купец, польстившийся на будущие барыши, или честолюбивый инженер, но все население губернии сообща добивалось открытия удобного водного пути к столице.

Через год группа богатых предпринимателей основала Общество строительства канала. По его инициативе были даже проведены предварительные гидротехнические работы, которыми руководил профессор Иностранцев. К сожалению, царское правительство не утвердило устав Общества.

В 1874 году Олонецкое земство обратилось к правительству с прошением о начале строительства водного пути, соединяющего Онежское озеро с Белым морем. Особо в прошении подчеркивалась целесообразность этого предприятия.

В 1885 году Повенецкое земство выделило три тысячи, а Олонецкое — двенадцать тысяч рублей в качестве «воспомоществования правительству для необходимых исследований с целью проектирования и строительства Беломорско-Онежского канала».

В 1886 году проект создания канала рассматривался кабинетом министров.

В 1889 году известный экономист Николай Крылов опубликовал труд «Экономическое значение Беломорского канала», за который получил от Всероссийского морского общества золотую медаль.

В 1900 году профессор Всеволод Тимонов представил на Парижской международной выставке проект канала, за который удостоился золотой медали. Профессор выступил также с циклом лекций на научных конгрессах в Англии и Соединенных Штатах.

В 1913 году проект профессора Тимонова поддержал XV съезд русских деятелей по водным путям.

В 1914 году Российское гидрографическое общество направило экспедицию во главе с инженером Пиотровским для съемок Сегозера, по которому должна была пройти трасса будущего канала.

В 1914-м – 1915-м энергетическое товарищество «Северный белый уголь» провело скрупулезные исследования реки Выг на предмет использования ее водной энергии.

В 1915 году по инициативе депутата Яна Шидловского идея строительства канала обсуждалась в Думе.

Потом вспыхнула революция…

8. …И за дело взялся Сталин

Канал построили по его приказу: дешево и быстро. Вместо цемента и стали — дерево, песок, камни. Вместо экскаваторов и строительных кранов — лопата, лом и тачка.

Объем земельных и скальных работ: 21 миллион кубических метров.

В скалах было проложено 2600 километров взрывных каналов и произведено 4,5 миллиона взрывов.

(Из взорванных пород можно воздвигнуть семь пирамид Хеопса.)

Объем ряжей[17]: 921 тысяча кубических метров. (Использованными балками можно опоясать пол-Земли.)

Для строительства канала были созданы водные резервуары объемом 7,1 миллиарда кубических метров.

(Подобным количеством воды можно было поить население всего земного шара того времени в течение семи лет.)

Были затоплены 42 деревни, тысячи гектаров пахотной земли, лугов и лесов вокруг озера Выг.

Длина канала составила 227 километров.

Было построено 19 шлюзов, 15 плотин и 49 дамб.

Строительство заняло 20 месяцев.

(Для сравнения: Панамский канал протяженностью 80 км строили 28 лет; 160 км Суэцкого канала — 10 лет.)

9. Рабским трудом

Канал спроектировали и построили зэка. Всего около 280 тысяч человек. Погиб каждый третий, то есть примерно 100 тысяч человек.

Беломорско-Балтийский исправительно-трудовой лагерь состоял из девяти «узлов» (по 10–15 тысяч зэка), ответственных за конкретные участки трассы.

Каждый «узел» имел собственный «лаггородок» — администрацию, радиоузел, больницу, кладбище, штаб ударничества, а также РУР (Роту усиленного режима); кроме того — отдельные лагпункты и командировки[18].

ББЛ напоминал армию: главный штаб / «узлы» / фаланга / бригада / коллектив. Бригады — группы по 25–30 зэка для однотипных работ (подрыв скал, рытье грунта, вырубка леса), и фаланги — несколько бригад на одном отрезке канала для выполнения всех необходимых работ, — формировались администрацией, а трудовые коллективы возникали стихийно, по инициативе узников (к созданию их допускались только «социально близкие» заключенные). Помимо работы, коллектив занимался организацией быта (члены его жили в особом бараке, каждый вносил в общую кассу от 25 до 50 процентов премии) и самовоспитанием, то есть обеспечивал активное участие в занятиях политграмотой и борьбе с вредными привычками (пьянством, карточными играми), а также прививал уважение к лагерному имуществу — в частности, к орудиям труда.

ББЛ стал своего рода испытательным полигоном: здесь совершенствовалась новая система рабского труда — были, например, опробованы так называемые «котлы», то есть зависимость пайка от выполненной нормы, и одновременно осуществлялся эксперимент перековки — первой на свете «попытки перековать человеческий характер при помощи труда».

10. Первый шлюз

Несколько часов сна — шум моря под подушкой и запах ламинарии — и двигаемся дальше.

Девятнадцатый шлюз, зеленый свет. В камеру нужно войти, не задев бортами бетонную стенку. Камера короткая, а тормоза у нас нет — по инерции запросто можем ткнуться носом в противоположные ворота. Тормозим старым ведром на веревке — бросаем его в воду, глушим мотор и тянем за собой наподобие парашюта.

Василий — у руля, Ванька с петлей караулит рым, я колом отталкиваю яхту от бетонной перегородки, балансируя, точно эквилибрист, и пытаясь не касаться мачтой стены.

Рымы — мощные стальные крюки в вертикальных желобах, с адским скрежетом передвигающиеся вверх-вниз, в зависимости от прибывания или убывания воды в шлюзе. Уцепился за рым — и болтаешься в бетонной камере. Надо только суметь накинуть петлю на крюк. Крюков несколько, но Ваня нервничает, промахивается раз, другой, а ворота все ближе… Василий ревет матом, я Ваньке помочь не могу — и так едва не тремся бортом о стену…

Есть! Ворота за нашей спиной медленно закрываются. Пускают воду. Забурлило. Грохот, водоворот (ох и побило бы нас, не попади Ваня петлей на крюк), хоп — и мы уже пятью метрами выше уровня Белого моря. Ворота перед нами открываются. Зеленый свет.

11. У начальника порта

Входим в Морской канал, что соединяет реку Шижню с Белым морем. Рыли его в жидкой, точно мыло, глине, которую потом использовали лагерные прачки.

Пристань беломорского порта. Сопляк в футболке с портретом Че Гевары клянчит рубль на хлеб… Видел бы Че, думаю я.

На небольшом возвышении, среди чахлых берез — деревянный дом с винтовой лестницей, администрация порта. Справа несколько жилых бараков. Они еще, пожалуй, помнят строительство Канала. Меж кривых заборов роются в уличной пыли куры. В тени развалился пес — завидев нас, махнул хвостом, лаять не стал. Услыхав голоса, сгорбившаяся над грядками старуха выпрямилась и, силясь разглядеть нас, приложила к глазам ладонь козырьком. Вот, значит, что осталось от штаба «шижнинского узла». Где-то здесь стояла огромная звезда, приветствовавшая Сталина.

— Один моряк из Ирландии тоже про нее спрашивал, — Михаил Андреевич, начальник порта, с трудом припоминает: — Джимми его, вроде, звали, а может, Джон… В 1989 году проходил здесь на яхте «Грей Гууз». Так сказать, первый иностранец без конвоя, хе-хе.

У Михаила Андреевича в кабинете жарко. Секретарша в платье с потемневшими от пота подмышками одним пальцем выстукивает на машинке наши данные.

— Ну, не совсем, — возражаю я, — первыми были англичане, Томас Соутем и Джон Спарк.

— Какие еще англичане? Откуда они тут взялись?

— Те, которые 29 июня 1566 года прибыли на Соловки. Два дня спустя, получив в монастыре лоцмана и рекомендательные письма от соловецких старцев, двинулись дальше, тем же путем, что и мы… — я показываю на карте, — до Сороки, потом пересели со своего корабля на местные лодки и пошли вверх по реке Выг, не единожды высаживаясь на берег и обходя пороги, до самого Воицкого озера; там снова высадились и, обогнув водопад Падун, перетащили товары и лодки к озеру Выг. Затем направились к Повенцу и по Онежскому озеру к реке Свирь, по Свири — к Ладожскому озеру, и по Ладоге — к устью Волхова, который привел их к самому Новгороду.

— Да-а, молодцы!

— Их описание этого маршрута — первое и пока единственное иностранное свидетельство. Кроме того, практичные англичане уже тогда заметили, что кабы не препятствия в виде скалистых порогов и мелей между Сорокой и Повенцом, путь из Архангельска в Новгород через Обонежье был бы самым коротким и удобным.

— Так они первые придумали канал?

— Похоже на то…

12. А где звезда?

Оказывается, этот ирландец показывал Михаилу Андреевичу английское издание «Беломорско-Балтийского Канала им. Сталина» с фотографией звезды на девятнадцатом шлюзе. Начальник потом расспрашивал местных мужиков, куда она подевалась, но никто не знает.

— На лом, небось, сдали, — процедила секретарша. — У нас тут кавказцы цветной лом на водку обменивают. Мужики повыдирали памятные доски, потом памятники и звезды, теперь снимают последнее — кабели и электропроводку. Недавно возле Тунгуды подстанцию пытались выпотрошить… Одного убило, остальные убежали.

— Да-а! Теперь ночью по Каналу можно ходить только в белые ночи, — предупреждает Михаил Андреевич, — потом, когда ночи делаются черными, а буйки не освещены, движение по Каналу после наступления темноты запрещено. А что касается этих кавказцев, я вообще удивляюсь, почему наша ФСБ их сюда пускает. Вот подорвут чеченцы пару плотин или шлюзов — и…

В кабинете повисает тишина.

— А наша ФСБ в курсе, что вы собрались по Каналу идти? — лицо Михаила Андреевича каменеет.

Столь внезапный поворот беседы меня не смущает. Я с самого начала ждал подобного вопроса. И ответ у меня давно заготовлен.

— Полагаю, да… Еще зимой я сообщил о наших планах Амигуду, начальнику Канала в Медгоре. Вот его резолюция. — Я вручил письмо Михаила Яковлевича Михаилу Андреевичу.

Там черным по белому значится, что никто не станет чинить нам препятствий, мы должны лишь оплатить прохождение шлюзов. Налицо Михаила Андреевича моментально возвращается улыбка… Надо еще только подождать старшего инспектора Батуру. Он проверит, все ли в порядке с яхтой.

— Каждому ведь кушать хочется, верно?

Последняя сентенция недвусмысленно подсказывает, что Батуре полагается взятка.

В ожидании инспектора листаем «Беломорско-Балтийский Канал им. Сталина», знаменитую Книгу Канала под редакцией Горького, с которой только и следует ходить по Каналу — точно Виктор Берар[19] по Средиземному морю с «Одиссеей» — чтобы понимать, что есть что и какие тайны скрывает.

13. Книга Канала

История этой книги не менее уникальна, чем само издание (каким оно было до недавних пор…).

17 августа 1933 года, вскоре после окончания строительства, проехаться по Каналу предложили ста двадцати советским писателям во главе с Горьким. Во время поездки они должны были оценить коллективный труд сооружения Канала, чтобы затем — коллективным литературным трудом — создать книгу этого строительства. Правда, не все приглашенные проявили достаточную зрелость, не все оказались достойными членами творческого коллектива. Кое-кому пришлось пройти перековку на сталинских стройках.

В бригаду Горького отобрали всего тридцать шесть человек, в том числе Михаила Зощенко и Валентина Катаева, Алексея Толстого и Виктора Шкловского, а также поляка Бруно Ясенского.

Через полгода книга вышла в свет. Фолиант в шестьсот с лишним страниц, с тисненным портретом Сталина на обложке — ни дать ни взять Евангелие… Труд посвящался XVII съезду партии большевиков.

А тремя годами позже начальника тогдашнего ОГПУ Ягоду, одного из главных героев книги, объявили врагом народа. «Канал» изымали из библиотек и уничтожали, люди избавлялись от него, опасаясь держать дома. «До наших дней сохранились считанные экземпляры, и никакой надежды на переиздание», — жаловался Александр Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГе». Казалось, книга канула в Лету.

И все же ее переиздали! Совсем недавно, в 1998 году, анонимно. Но — шикарно: тот же формат, обложка под красную кожу, черная с золотом линия Канала. «Книга, которую вы держите в руках, — объясняет неведомый Издатель, — не издавалась 60 лет. Прошлое мстит, если о нем забывают. Прочитайте эту книгу, вспомните, что у нас есть прошлое. Не следует спорить, плохое оно или хорошее — это наше прошлое, и мы должны его знать. Иначе что мы за народ — без прошлого, а значит, и без будущего?»

Михаил Геллер назвал книгу Канала «энциклопедией советской эпохи Великого Перелома». Прежде всего — это монографическое исследование крупнейшей сталинской стройки первой пятилетки, в котором подробнейшим образом описаны условия работы, состояние оборудования и уровень технической мысли. Во-вторых — это единственный официальный (то есть утвержденный ОГПУ) документ, описывающий структуру и цели советских лагерей. В-третьих — поскольку в строительстве Канала принимали участие представители всех социальных слоев тогдашнего Союза, перед нами коллективный портрет советского человека. В-четвертых — в книге сформулированы идеи перековки и коллективизма, краеугольные камни идеологии рабства XX века. И в-пятых — это свидетельство писателей о самих себе и современной им литературе.

Книга Канала дает панораму великой стройки, показывая ее в самых разных ракурсах: с точки зрения проектировщика, инженера и начальника работ, бригадира и передовика труда, лесоруба, носильщика, землекопа, сверлильщика, конюха и лентяя… Можно проследить историю проекта, сравнить различные его варианты, подробно ознакомиться с организацией огромного предприятия, каким являлось создание Канала в краю скал, болот и тайги, с его бухгалтерией, с техникой взрыва карельского гранита, с методом регуляции озер и рек; разобраться в основах функционирования плотин и водосброса, понять, почему шлюзы строили двухкамерными, строительные краны делали из дерева и отчего рабский труд использовать было выгоднее, чем лошадей.

Одновременно это шанс заглянуть в самую сердцевину механизма функционирования той «школы труда, какой являлся советский лагерь» (формула Дзержинского), увидеть, в чем заключалось «самообслуживание», позволявшее тридцати семи чекистам надзирать за сотней тысяч зэка, как выглядели «самоуправление» в коллективах и «соревнования труда», на что тратилось свободное время…

Особого внимания заслуживают великолепные портреты строителей Канала — чекистов Успенского, Бермана, начальника строительства Френкеля (турецкого еврея, сделавшего в Союзе ошеломительную карьеру — от простого узника до главного советника Сталина по вопросам экономики рабского труда при строительстве социализма в СССР), Абрама Исааковича Роттенберга, которому в книге посвящена отдельная глава, и Анюты Вырви Глаз, или инженеров — Вяземского, Зубрика или Жука… Мы прочитаем исповедь вохровца и курвы, биографию украинского кулака, поволжского мужика или казахского нацмена, услышим частушки в исполнении членов агитбригады, торжественные речи и блатную феню. Словом, перед нами путеводитель по «лагерной цивилизации».

Ключ к этому тексту — «философия коллективизма», противопоставленная западному индивидуализму. Книга повествует о победе коллективного (организованного) разума над всяческой стихийностью и о превосходстве небольшой группы людей, сплоченных светлой идеей коммунизма, над десятками тысяч социально вредных личностей. О «трудколлективах», в которых реализуется идея перековки: искоренение — под бдительным оком ОГПУ — эгоистического «я» в полудиких поборниках частной собственности. И о рождении в итоге коллективистского сознания.

Нетрудно заметить, что философия книги Канала, пусть даже сформулированная вульгарно, по сути, вписывается в традицию русской мысли, уходящей корнями в Средневековье, — к православным монастырям, предшественникам ГУЛАГа в деле колонизации русского Севера… Высшей добродетелью там считалось послушание, которого иной раз добивались, заставляя человека выполнять абсурдные задания: к примеру, переливать воду из проруби в прорубь или высаживать траву корешками вверх — чтобы сломать «я» послушника и пошатнуть его веру в здравый рассудок. При Иване Грозном возникла доктрина «государства-монастыря» Иосифа Санина, игумена Иосифо-Волоколамского монастыря, согласно которой все Московское княжество становилось своего рода гигантским монастырем, управляемым царем-архимандритом. Монастырям вменялось в обязанность содержать под стражей инакомыслящих и наставлять их на путь истинный путем послушания и труда. Иосиф Сталин, слегка подредактировав эту идею, создал «государство-зону» под бдительным оком генералиссимуса-вохровца. Во вступлении к книге Максим Горький уподоблял чекистов монахам.

В послесловии он разъяснял основы «коллективного метода творчества», утверждая, что это первая попытка создания новой литературы, отвечающей задачам новой эпохи. Писателей, не схожих по масштабу таланта, языку и вкусу, сплотил материал, и, подавив в себе характерные авторские особенности, все вместе они дали жизнь совершенно уникальному явлению в истории советской литературы. Работали самоотверженно, правили друг друга безжалостно, порой оставляя едва ли полсотни из сотен страниц; иной раз над одним фрагментом трудилось несколько человек, стирая приметы индивидуального стиля, и потом уже невозможно было сказать — где чье… Другими словами, стригли под одну гребенку. Сами себя унифицировали.

14. Шутка Батуры

Тем временем явился инспектор, осмотрел яхту и принялся ворчать: чего-то там якобы не хватает — не то флажка, не то фляжки. Вася моментально уловил намек, вынул «шило»[20] и чеснок на закуску. Батура сразу подобрел, опрокинул в себя полкружки, закусил, повторил — и предался воспоминаниям о Польше. Он был одним из освободителей Гданьска. Итак, 1945-й… Гданьск… прекрасная Гретхен… Батура прослезился и вдруг сменил тему:

— А знаете, что такое любовь по-русски?

— ?

— Два поцелуя в губы и третий, контрольный — в затылок, эхе-хе, — то ли хохотнул, то ли икнул он.

Еще два раза по полкружки — и Батура расклеился. С яхты мы вынесли его на руках.

15. Шижня

Документы готовы… За Канал с нас взяли чуть меньше трех долларов. Плюс лоцман (сто долларов и кормежка) и двадцать карт по двенадцать баксов штука. Рацию нам выдают за полтора литра, напрокат. Без нее на каждый шлюз пришлось бы пешком бегать, просить, чтобы ворота открыли. Можем двигаться!

Река Шижня, понтонный мост. Надо ждать нефтерудовоза. Разводить мост для одной яхты им лень. Нефтерудовозы — танкеры, спроектированные специально для Канала — в смысле габаритов и задач. На далекий Север возят с Каспийского моря нефть, обратно — руду и апатиты.

Движение на Канале оживленное, так что разговоры о его запустении — байки.

На мосту девочки-подростки — мотыльками. Деревня Шижня. Беспорядочно разбросанные халупы, старые крыши на фоне кружевной зелени, лодки у берега и крики ребятни в воде — точно на пляже. Трудно поверить, что зэка боялись Шижни пуще самой смерти. Это крайний северный «узел» Канала. Летние ночи были здесь еще белее, зимние — еще чернее…

Сюда ссылали тех, кто отказывался работать.

16. «Беломором» угостить?

Восемнадцатый шлюз… семнадцатый… Один за другим, по сторонам глазеть некогда. Буйки, створные знаки… Мы уже управляемся ловчее. Ваня берет рымы без промаху.

Я представлял себе Канал иначе. Думал — искусственное русло, прорытое в болотах и скалах среди карельской тайги, а тут — веселая река, поселки — детвора и радостный лай псов, гоняющих взапуски с купальщиками. В сущности, только 47 км Канала протекают по искусственным руслам, остальное — реки, на которые приходится 97 км, и озера — 80 км. Шлюзы тоже отличаются от того, что описано в дневниках зэка. Ворота железные (а не деревянные!), открываются механически, камеры бетонные, диспетчерские — застекленные, сигнализация световая. Кое-где клумбы.

Шестнадцатый шлюз. Стоп, красный свет. Напротив шлюзуется нефтерудовоз. Торчит из миниатюрной камеры, точно слон из салатницы. Мы причаливаем сбоку, курим. Лоцман Саня угощает «Беломором». Когда-то эти папиросы были самыми популярными в Советском Союзе. Сегодня здесь в ходу главным образом их гильзы — для курения анаши.

Да уж, загадочна душа русского человека — любая аналогия псу под хвост. Взять хотя бы сравнения советских лагерей с немецкими. Представь себе, дорогой читатель, папиросы марки «Освенцим» или «Треблинка».

— Красивый наш Канал, как ни крути, — вздыхает Саня, — а что рабским трудом создан… Так египетские пирамиды тоже невольники строили. Туристам, небось, пофигу.

Лоцман Саня всю свою жизнь проработал на Канале. Его отца сюда сослали в сорок четвертом году…

— Эх, тут бы экскурсии для иностранцев организовать!

17. Нижний Выг

За шестнадцатым шлюзом начинается Нижний Выг. Его пороги теперь безопасны — воду подняли плотинами, и на Нижнем Выге образовался выпуклый мениск.

Внизу справа — деревня Выгостров.

Неподалеку следы Беса на скале (изображения, датируемые III тысячелетием до н. э.) и сам Бес с гигантским удом в полной боевой готовности.

Некогда в Выгострове жили старообрядцы. Своих покойников они хоронили в песке на холме. Песок возили издалека. Его потом использовали при строительстве выгостровской плотины Канала.

Река — точно зеркало.

Осины глядятся в воду. Просвеченные насквозь.

Рыбак в лодке склонился над удочкой.

Пар в излучинах. Запах камыша.

Кое-где торчат из воды затопленные стволы.

То и дело плещет по воде рыба.

На пятнадцатом шлюзе сирень и смородина… В окнах диспетчерской — занавесочки. Гамак между соснами.

Дом с зеленой крышей, живая изгородь, кованые ворота — как на вроцлавской плотине. Она частенько мне снится.

Между пятнадцатым и четырнадцатым шлюзами канал вырублен в скальных породах, ширина его здесь около сорока метров. Уровень воды выше, чем плато вокруг. Идем словно по стеклянной столешнице.

Вдали водная электростанция в Сосновце, одна из пяти на каскадах Выга.

На четырнадцатом шлюзе — заросли боярышника, шиповник и диспетчерши. Дородные девицы. Здоровенные. Хиханьки да хаханьки. Покупаем у них свежих лещей.

Дальше Выг течет лениво, вразвалочку.

На высоте поселка Летний торчит из воды каменная башня. В темно-красном зареве северного солнца напоминает грозящий небу кулак.

Скалистые берега.

18. Злополучный шлюз

Тринадцатый шлюз. Ворота заело, мы заперты внутри… Есть время оглядеться. Зэка строили камеры шлюзов из ряжей. Сконструировавший их профессор Маслов имел все основания гордиться — такие высокие срубы (до пятнадцати метров) использовались впервые. Только опоры, на которых подвешены ворота, — из бетона. Ворота открывались вручную. В пятидесятые годы XX века их заменили автоматическими. В 1960-е начали бетонировать камеры. Осталось модернизировать два шлюза.

На стенах камер (тринадцатый шлюз — двухкамерный) — рисунки, среди которых преобладают изображения детородных органов различной величины (мое внимание привлек Сталин со стоящим членом) и надписи — кто и когда здесь проходил: некие Сашка из Рязани, Любка с Вовкой из Орла, дальше: «Навек с тобой», «Здесь были Коля с Катей», и еще: «Диодор иеромонах и послушник Исидор здесь были. Дивны дела Божии». Из политических я занес себе в блокнот: «Сталин, вернись — ждем» и: «Ельцин, мы с тобой мудаком — срем». Вписываем себя: «Антур ‘99».

Ворота починили, можно двигаться дальше.

19. Тунгуда

Сто восемьдесят первый канал. Поистине ювелирная работа. Словно инкрустирован серым камнем.

Четыре утра, надо бы поспать. Останавливаемся за двенадцатым шлюзом, напротив Тунгуды — там была женская зона.

Слева, на насыпи, между шлюзом и плотиной, большая надпись буквами, сложенными из бетонных плит, на вид свежая: «ББК — показ ударных темпов и высокого качества работы».

Душно, не спится. Лежа в койке, прислушиваюсь к разговору в кубрике. Парни режутся в покер и, как водится, болтают о бабах. Началось с каре дам.

— Я бы предпочел живую бабу, — голос Сани.

— Девка на яхте — к беде, — это Вася.

— Эх, — снова Саня, — я бы и от задницы не отказался. Один хрен — малолетка или зрелая, лишь бы подвижная да ядреная.

— Какая задница, бля, с яхтой сравнится. Бабе, как ни старайся, ни в жизнь не угодишь, а яхта… С яхтой проще… Как себе сошьешь, так и поживешь. Важно, чтобы она ветер чувствовала, как жинка мужика. Вот представь, идешь на Север… Если дует летний (южный) или обедник (юго-западный) — оба с кормы — полетишь, словно у яхты крылья вырастают, сток (западный) ее моментально накренит, и заскользишь на боку, побережник (северо-западный) или полуношник (северо-восточный) задувают в морду, тут уж только галсами. А марину лучше переждать в какой-нибудь бухточке.

Мариной Вася именует и морянку (северный ветер), и свою жену.

— А у нас в школе все трахаются, — выпаливает Ваня, — какой класс ни возьми.

— У тебя еще яйца не отросли…

— Ну и что? Может, пойдем на дискотеку в Тунгуду, — предлагает Саня, — я там знаю пару сочных девок и пива можно выпить.

— А пошли…

И вот уже сорван якорь и мы пересекаем Выг под парусом. Над рекой растекся серый туман, подкрашенный розовым, свет — точно бледная краска, размазанная по воде, по обе руки — плавные линии. То вынырнут, то вновь нырнут — из воды ли, в туман ли…

Тунгуда все ближе… Какие-то огни, тени на помосте. Слышна музыка. Неужто рэп… Сноп света раз за разом обметает пристань. Да нет, конечно… Не рэп. Туш. Подходим. Прожектор слепит. А на пристани народ толчется, словно танцует. Мы швартуемся, подаем трап на берег и тут же оказываемся в кольце из баб.

Кое-как одетые, эта в лохмотьях и лаптях, та в картонной коробке от папирос, одна в кожаной куртке и с голой задницей, другая — в парижском белье, третья — в куцей фуфайке… Шулерши, воровки и блатные, девки за рубль, жадные до содержимого чужих карманов и портков. И вдруг в толпе — знакомая мордашка.

— Анюта Вырви Глаз?

— Эх, бля, ты, старый каторжник, на банановой шкурке сюда с Сахалина приплыл? Здесь тебе не квартирка с горячей водой и центральным отоплением. Это Тунгуда, мать твою…

20. В духе Пиранези

Просыпаюсь, голова мутная, липкий пот… Купание не помогает, вода в Выге — как теплый суп. В девять с минутами трогаемся.

Нижний Выг становится шире, справа вдоль берега — железная дорога, минуем станции: Красная Горка, Идель, Кочкома. С другой стороны — лес, болота, урочища. Безлюдье.

За Кочкомой в Выг впадает речка Онда. Русло делается узким и извилистым. Движение здесь одностороннее! И тут из-за поворота показывается…

Одиннадцатый шлюз! Поистине полный величия! Один из двух, еще не отремонтированных. Вырубленный в скале, деревянный, ворота над воротами (законы перспективы) — словно на дыбы встал.

Зеленый свет и… мы словно оказываемся внутри гравюры Пиранези: тесаные скалы, железные скобы и сотни сочащихся, шелестящих ниток воды. Над нами кадр неба с ветвями осин, лица что-то выкрикивающих баб. Рымов нет! Подходим к скале, хвать за скобу. Слышно, как пускают воду, и такое ощущение, что мы карабкаемся — от одной скобы к другой. То босыми ногами, то руками. Наверху выясняется, что бабы хотели бросить нам канаты.

Вторая камера и тот же стиль копиистов «Carceri»[21], взваливших на себя безумную задачу — спроектировать мир сызнова. Странное чувство: собственными ладонями касаться скал, которые обтесывали зэка, хвататься за скобы, которые шестьдесят шесть лет назад вбил какой-нибудь раскулаченный из Украины или нацмен из Киргизии.

Солнце жарит. Скобы пылают.

21. Шаванская плотина

За одиннадцатым шлюзом Шаванская плотина, одно из прекраснейших строений канала. Бросаем якорь выше по течению и спускаемся — взглянуть на нее. Инженер Зубрик, «бывший вредитель», получил за свою работу орден Трудового Красного Знамени. И действительно, платина не просто красива, она уникальна. Клименту Михайловичу поручили спроектировать ее из дерева, поэтому он вынужден был придумать такой профиль, чтобы между водой и деревом отсутствовала воздушная прослойка — тогда дерево не гниет. Японские инженеры, приезжавшие сюда в прошлом году, дивились. Говорили, что Шаванская плотина еще сто лет простоит без ремонта.

Канал проектировали инженеры старой школы. В частности, Орест Вяземский — потомок Рюриковичей, «бывший вредитель», автор Маткожненской плотины, за которую получил орден Трудового Красного Знамени; профессор-инженер Малов — «бывший вредитель», создатель деревянных ворот, также награжденный орденом Трудового Красного Знамени; профессор Николай Хрусталев — «бывший вредитель», главный инженер Канала и тоже кавалер ордена Трудового Красного Знамени; Константин Вежбицкий — «бывший вредитель», заместитель главного инженера, награжден орденом Ленина…

Никто из них поначалу не верил в то, что Канал можно построить с помощью техники и средств эпохи Древнего Египта. Со временем, однако, профессиональное честолюбие взяло верх… Несмотря на досрочное освобождение, они оставались на стройке до самого конца.

Купаемся… Лоцман Саня щелкает нас на фоне массы воды, перекатывающейся из Воицкого озера в Выг — бесшумно. Лишь внизу грохот и брызги пены на округлых гранитных уступах. Пусто. От домов на фотографии в книге Горького не осталось и следа. Лишь наполовину засыпанная землянка да застрявшее в иле колесо от тачки.

Колесо от тачки! Главный механизм Канала. С его помощью делали вагонетки, стрелки, блоки, телеги, и только обед из колеса от тачки сварить не удавалось. Кроме тачки, было еще одно транспортное средство — «беломорский форд», тяжелая платформа на четырех бревнах вместо колес. А для подъема здоровенных скальных блоков из котлованов использовались деревянные краны (лишь детали, подвергавшиеся трению, были стальными) или сети, в которые заворачивали каменную глыбу и тащили на канатах с помощью лебедки, а то и лошадей. Подручные орудия зэка — кувалда, зубило и кайло.

22. Водопад Падун

Воицкое озеро… На горизонте дымы сегежской целлюлозной фабрики. Приближаемся к Надвоицкому узлу. Слева сухое русло Падуна. Словно на схеме в анатомическом атласе видно тело сельги — напластования гранита с прожилками — словно мощные мускулы без кожи. Сельгами называют здесь пути ледника, невысокие полосы скальных холмов с северо-запада на юго-восток. С высоты птичьего полета они походят на пласты вспаханного поля с озерами в бороздах. Ритм чередования пластов и борозд рождает удивительную каденцию пейзажа, которую кто-то сравнил с хорошей прозой, опирающейся на индивидуальное и неповторимое дыхание слов. В тех местах, где река захватывает сельгу, течение размывает грунт и выступает порог. По одному из них скатывался Падун, пока плотина не отсекла воды Выгозера. В литературе его запечатлел Пришвин:

«Смотришь на столбики пены. Они вечно отходят в тихое местечко, под навес черной каменной глыбы, танцуют там на чуть колеблющейся воде. Но каждый из этих столбиков не такой как другой. А дальше и все различно, все не то в настоящую секунду, что в прошедшую, и ждешь неизвестной будущей секунды», писал Михаил Михайлович в 1905 году в своей первой книге «В краю непуганых птиц».

Книга имела большой успех на Канале, сам Успенский, главный чекист Надвоицкого узла, читал ее. Тот Успенский, что застрелил собственного отца, чтобы одним попом в Союзе стало меньше, и позже, по некоторым свидетельствам, прославился своей жестокостью на Соловках. Согласно другой точке зрения — тов. Успенский был выдающимся чекистом, одним из начальников СЛОНа, использовавшим новый, прежде неведомый миру метод воспитания трудом. И к тому же — рафинированный интеллектуал. В Надвоицы он прибыл с книгой Пришвина в руках.

Годом позже — в 1933-м! — приехал сюда сам Пришвин, возможно, привлеченный своей популярностью среди строителей Канала, а может, уже задумавший следующую книгу. Ею стала «Осударева дорога», сказки о «рождении нового сознания русского человека». Успенский там, выведенный под именем бесстрашного Сутулова, олицетворяет Власть, которая из людских брызг и пены заново лепит Коллективного Человека, каким было человечество в самом Начале.

Надвоицкий узел — сердце Канала. Он вздыбливает воды Выгозера, регулируя их уровень для нужд электростанции и шлюзов, а лишнее сбрасывает в старое русло Падуна. Узел включает в себя Надвоицкую плотину, водосбросы и десятый шлюз, который продолбили в диабазе — в твердой, темно-зеленой магмовой скале. Для плотины требовался бетон, для бетона — камнедробилка. Диабаз оказался камнедробилкам не по зубам. Зубья приходилось отливать из специальной стали: 50 % чугуна, 48 % железного лома и 2 % ферромангана. Где взять печь, чтобы выдержала температуру плавления такой стали? Элементарно — во время отливки зэка поливали вагранку холодной водой. И диабаз был раздроблен.

Десятый шлюз на ремонте. Входное русло бетонировали, внутри еще не снята деревянная опалубка, подпорки. Представь себе обшитую досками тюрьму Пиранези!

23. Надвоицы

Из тени шлюза мы выскользнули на залитое солнцем озеро Выг. Справа Надвоицы, летим вдоль берега. Среди пепельных домов мелькают вышки охранников. Собственным глазам не верю: зона! В подзорную трубу замечаю колючую проволоку. А на первом плане краны, штабеля досок, какие-то бараки, склады, помосты для швартовки, заросший камышом пляж, дети. Причаливаем.

Пыль и жар. Застреваем в камышах. Крапива и чертополох, остовы барж. Окликают нас две потные девицы, но нам не до них. Пивка бы! Ваня остается пошакалить на баржах, Василий стережет яхту. А мы с Саней — в магазин.

Богом забытый поселок, две улицы крест-накрест, одна ведет на зону, другая — в порт. Ни души.

Ну и где этот город, о котором столько писали литераторы из «бригады» Максима Горького? Они говорили о пятидесяти тысячах жителей, да еще был театр, бассейны, стадион. При лесопилке планировали поставить винокуренный завод — гнать спирт из… стружек! Подсчитали, что из одной тонны опилок выйдет 360 литров сосновой водки для советской рабсилы (сокращенно «рабочая сила», или «рабская», если угодно — ведь в русском языке слова «работа» и «раб» имеют один корень). А тут поселок полувымерший, усыпанный стружками, на прилавках катанка[22] из левого «шила», хмельной мужик с золотой фиксой, специфический запах продовольственных магазинов русской глубинки. Берем коробку теплого пива и четыре буханки черствого хлеба.

На обратном пути заходим к Санькиному знакомому, бывшему начальнику Надвоицкого порта. Сразу видно, что это мужик старой закалки, иностранцам не доверяет. Я показываю аккредитацию, объясняю, что, мол, пишу. Через пару минут он разговорился, может, благодаря пиву. До недавних пор жили здесь очень даже неплохо, в порту работало четыреста человек, баржами песок с Выга возили, четыре региона снабжали — Беломорский, Кемский, Сегежский и Медвежьегорский, заказов — на полтора миллиона тонн, они были в состоянии выполнить едва ли половину, так что сами выбирали клиентов. Пока не пришел Борис Ельцин. Стройки остановились, песок стал никому не нужен. Людей сократили до пятидесяти пяти, около ста выгнали на пенсию, остальные остались безработными. Да что говорить, даже в зоне теперь работы нет.

Эх, Сталина бы! При Сталине в Надвоицах проходили слеты передовиков производства, был театр, концерты давали, газету выпускали. Тогда, при Сталине, жизнь обрела смысл: соревнование, великая стройка, масса народа. А сегодня, сами посмотрите, люди ползают, что твои мухи, только бы выпить, никакой цели в жизни. Полный маразм.

И вдруг он, ни с того ни с сего, запел:

И буржуя за границей

Скрюченные пальцы —

Поперек им горла стали

Красные канальцы.

Пусть не верит заграница —

Ошибется, дура:

Тут у каждого братка —

Во — мускулатура.

— Заграница читает всяких лженицыных и ни х… не знает, что тут было на самом деле. Украинский мужик посылал часть своего лагерного пайка родственникам, а шахтер с Донбасса восторгался здешними бараками — дома-то его ждала подмокшая землянка. Но мужики о Канале книг не писали. О Канале понаписали всякую всячину интеллигенты: Лихачевы, Лосевы, Анциферовы… Этим, избалованным столичными удобствами и привилегиями, пришлось несладко. Возьми сегодня Евтушенко или Вознесенского, мать их, пожили бы тут годик-другой… Интересно, что бы написали?

24. Выгозеро

Тишина. Молчание… Словно реальность набрала воды в рот.

Это самое крупное водохранилище на свете. Уровень озера подняли на семь метров, окружили плотинами, чтобы не разлилось. Пришлось вывезти более семисот хозяйств из сорока двух окрестных деревень. По бездорожью, в спешке. Не хватало подвод, недоставало рук. Для старообрядцев, которые здесь жили, наступил поистине конец света. Многие из них не слушали чекистов, верили в мудрость природы и оставались.

Мы пересекаем озеро вдоль, с севера на юг. По обе стороны острова, некоторые до сих пор носят лагерные названия — Перековка, Изолятор… Там, в так называемых «лазаретах», Успенский держал девок по пятьдесят копеек за любовь — своего рода премиальные для передовиков производства.

Слева остатки Карельского острова: пучки трав, сухие кусты. Когда-то там бурлила жизнь. Пришвин в стиле Маркеса из «Ста лет одиночества» описал ее конец. Когда Выгозеро начало подниматься, на Карельском острове из всей деревни осталась только бабка Мироновна — в ожидании Огня, в котором — согласно старообряческим верованиям — сгорит мир. Как истинная староверка, Мироновна уже приготовила все для путешествия на тот свет. В празднично убранной избе ждал сделанный из лодки гроб, свечи, иконы. Между тем вместо огня подошла к порогу дома вода, выгнав из нор полевых мышей. Мироновна легла в гроб, бормоча молитву Иисусову, будто саван хотела из слов соткать. Вода полилась в дом; впереди бежали мыши, поднимаясь все выше, по балками, соединяющим ступеньки, по перилам, на второй этаж, в комнату, и окружили бабку — точно угрызения совести. Тогда Мироновна не стерпела, схватила весло и в гробу-лодке выплыла через окно из затопленного дома.

Некогда на озере Выг было столько островов, сколько дней в году. Потом, когда уровень озера поднялся, большинство из них ушло под воду. Но отойди чуть в сторону от фарватера — обнаружишь затопленный мир Выгореции, старообрядческую Атлантиду… Между сгнившими домами плавают изумленные караси, дырявый карбас[23] лежит на боку, и мы едва не натыкаемся на восьмиконечный крест, что торчит у самой поверхности воды. Словно присматривается к нам оттуда.

25. Польские паны

Дальше выдается на сажень из воды остров Городовой, овеянный легендой о польских «панах». Осенью 1613 года польско-литовские отряды Самозванца, грабившие заонежские погосты, двинулись под предводительством панов Сидора и Барышпольца на Холмогоры… После семидневной осады тамошней крепости поляки отступили, обошли Архангельск и разграбили Николо-Карельский монастырь, на обратном пути перешли по льду Онежский залив, разорили несколько поморских деревень, тщетно осаждали Сумский острог, снова напали на заонежские погосты, пытались измором взять Шунгский и Толвуйский остроги, с помощью шведского войска захватили Олонец. В марте 1614 года на реке Сермяксы под Олонцом отряды пана Барышпольца были разгромлены русскими войсками, а остатки отрядов пана Сидора бежали с поля битвы в карельские леса. А также в карельские легенды. Одна из них гласит, будто «паны» жили на Городовом, откуда нападали на окрестные деревни, брали крестьян в рабство и грабили до той поры, пока их старик Койко на Падун не повел — обещал клад показать. На порогах Падуна «паны» и нашли свою смерть.

26. Телекино

Минуем очередные острова: Каль, Каннские, Кун, Ял и Пелд, называемый также Малым Бабьим. На дальнем плане видны Большой и Малый Янц, за которыми влево уходит к юго-востоку фарватер на Валдай и Петровский Ям.

Туда, через сельги и трясины, Петр I тащил на спинах своих рабов корабли для войны со шведами, и по сей день между Нюхчей и Повенцом можно обнаружить в тайболе следы царской дороги да кости рабов под дерном.

Мы идем прямо, в направлении Сиговца и Лоцманского, где кончается озеро Выг и начинается река Телекинка.

Долгий день медленно гаснет в багровых тонах.

Фарватер Телекинки проходит по старому руслу реки, кое-где «выпрямленному» зэка.

Берега низкие, болотистые, поросшие смешанным лесом.

У берега торчат из воды затопленные стволы, вокруг сплошные скалы.

То с одной, то с другой стороны острова: Воротной, Шовик, Кив, Малые, Муромские, Ближние. Среди них лимы — плавучие островки торфа — площадью от нескольких квадратных метров до нескольких гектаров. Некоторые покрыты растительностью, другие, бурые и тяжелые, зимой опускаются на дно. Эти особенно опасны для судов, потому что нередко дрейфуют поперек фарватера под самой поверхностью воды и не заметны невооруженным глазом.

Озеро Телекино. Вновь острова да острова… Погруженные в мутно-перламутровое марево белой ночи, словно из дремы возникают, один за другим: Корный, Биржевой, Дровяной и масса других, безымянных, и кто знает, острова ли это, а может, лимы? За архипелагом Носкова сворачиваем направо к девятому шлюзу, появившемуся из-за острова Чигаева.

На девятом шлюзе растет чернобыль. Поблескивает ночной росой. Шлюзуемся молниеносно.

Дальше маленькое озерцо Торос и узкий, трудный отрезок Вологжи. Справа острова Скальные и Ряж, слева маячит Маячный. Неподалеку от небольшого островка Грива выбираемся на озеро Матко. Ночь на Ивана Купалу. Перед нами Водораздел.

27. Водораздел

Водораздел — скалистое плоскогорье, покрытое лесами и болотами. Разделяет озера Матко и Вадло — словно гряда. Это самое высокое место на Канале (сто два метра над уровнем моря). Вода стекает отсюда террасами озер и каскадами рек по обе стороны: направо — в Белое море и через Горло в Ледовитый океан, налево — в Онежское озеро, оттуда через реку Свирь в Ладогу и дальше — через Неву — в Балтику и Атлантику.

Вел туда один из главных путей новгородцев из Обонежья в Заволочье. Обонежьем называли земли вокруг Онежского озера. Не путайте с Прионежьем, то есть землями, лежащими вдоль реки Онеги, и с Заонежьем — частью Обонежья, расположенной позади Онежского озера, если глядеть из Новгорода или из Москвы. Заволочьем же называли край за волоком — водоразделом между Балтикой и Белым морем, по которому волокли лодки. Из Москвы в Заволочье тоже хаживали через волок, только другой — водораздел бассейна Белого моря и Баренцева с одной стороны и Волги — с другой. Пишущие об этих краях часто вводят читателя в заблуждение.

Сегодня лодки здесь волочить не приходится, потому что зэка прорезали Водораздел шестикилометровым каналом (на карте он обозначен номером 165), соединив озера Матко и Вадло, и тем самым бассейн Белого моря с Балтийским. Чтобы выровнять уровень воды (озеро Матко лежало ниже озера Вадло), на выходе из озера Матко в 165-й канал построили двухкамерный восьмой шлюз. Входим.

Восьмой шлюз. Самая дорогостоящая система Канала. Она обошлась в одиннадцать миллионов рублей. А весь Канал стоил более ста одного миллиона. Планируемый бюджет составлял четыреста миллионов, три четверти этой суммы сэкономили на выплатах. Теперь тоже на людях экономят. Полусонные девки, что нас шлюзуют, денег не видали полгода. Но настроение у них все равно хорошее и они предлагают нам вместе искупаться в шлюзе. В полпервого ночи на Ивана Купалу!

Не верите — как хотите!

28. 165-й канал

Чудо! Узенький, не более тридцати шести метров в ширину, по обе стороны нежно-салатовые стены берез, внизу серый гранит. Каждые двадцать-сорок метров — ряжи. Пусто.

Глушим мотор. Тихо, как на кладбище… После многих часов стрекотания двигателя (по Каналу запрещено ходить под парусом!) вдруг такая тишина — оглушительная. Ни птичьего крика, ни шелеста. Двигаемся в этой немоте силой инерции.

Матовая темень воды.

Невозможно представить, что там — под нами… — трудилось в огромном котловане тридцать тысяч зэка, громыхала узкоколейка и играл духовой оркестр. Они должны были прорыть Водораздел до таяния снегов весной 1933 года, иначе поднявшаяся вода могла смыть уже готовую Повенчанскую лестницу, и тогда срок 1 мая, назначенный Иосифом Сталиным для сдачи Канала, полетит ко всем чертям… Созвали VII вселагерный слет передовиков производства, и на нем 7 января объявили штурм под лозунгом: «Превратим суровый январь в жаркий июль». Автором лозунга был тов. Успенский. Все отряды Белбалтлага делегировали на Водораздел лучшие трудколлективы. Среди них прибыли «Путь к исправлению», «Вперед к 1-му октября», «Покоритель скал» и знаменитая женская «Красная заря». Сто суток они надрывались насмерть, днем и ночью (при свете прожекторов), посменно, по колено в ледяном месиве. Штурм закончился 23 апреля, последние 48 часов работали непрерывно — без еды и сна. Бригада Подлепинского побила рекорд: 852 % нормы на члена, то есть 17 зэка выполнили работу 144 человек. Получили за это от карельского комитета партии знамя: полотнище красного плюша, с золотой бахромой и круглыми кистями.

165-й канал выходит в фарватер озера Вадло двумя каменными плотинами. Останавливаемся за одной из них, чтобы пару часов поспать. Мне снится гигантская яма, точно разверстое брюхо Земли, по дну среди куч грязи ползают люди, сами в грязи, и не разберешь толком, где человек, а где грязь, разве что по движению. Кто-то замирает, как комок грязи, другие ползут по нему, порой грязь оживает и тоже ползает среди людей, только что обездвиженных в месиве…

29. Ремонтная база

— Мар, — в люке появляется довольная Санина рожа. — Ш-ш-ш… — прикладывает он палец к губам. Знаками показывает, чтобы я тихонько выглянул. Выныриваю на палубу и… теряю дар речи.

Из 165-го канала выплывает пара лебедей. Картина потрясающая — они отражаются в черной бездне и одновременно словно бы парят в пустоте. Мы глядим — очарованные… И вдруг из кубрика — мат, дым. Рыба у Василия подгорела. Оказывается, пока мне снилась та яма, мужики наловили сигов.

А лебеди исчезли. Не знаю уж, спугнул ли их Васин мат или они нам привиделись? Пока жарится очередной сиг, я купаюсь. Вода отличная. Огибаю плотину, ныряю. Берега 165-го канала, до самого дна выложенные камнем, напоминают стены затопленного града, замшелые, склизкие, слепые, безысходные. Ряжи под водой — точно вышки в тумане. И невесть откуда, один за другим поднимаются вверх пузырьки воздуха.

Жареный сиг и холодное пиво после купания — можно ли придумать завтрак вкуснее?

В 10.30 трогаемся. Солнце припекает, кожа болезненная, саднит. Озёра Вадло и Воло сливаются (из-за того, что восьмой шлюз поднимает уровень Воло), перед нами острова, острова — несть им числа… Названия одних напоминают о лагерях — вроде островов Ударников, Подлепинского, другие именуются просто — Большой, Приметный, Восточный и так далее, насколько хватает взгляда, точно клумбы на воде.

Гамма зелени: от потемневших елей до вылинявших берез и нежно-салатовой ивы, ослепительно изумрудный аир и пенистая, будто взмыленная, лоза, болотная зелень подводных трав, малахитовый мох. Лишь местами чернеют на фоне этой зелени неуклюжий барак, прогнивший сарай или брошенная лодка. Ни души.

Невозможно поверить, что здесь была Первая детская трудовая колония Беломорско-Балтийского комбината, описанная Солоневичем. Дети сами следили за порядком: четыре тысячи беспризорников работали под присмотром трехсот таких же беспризорников, специально отобранных и выдрессированных под надзором коменданта Чекалы. Подобно взрослым гэпэушникам, эти триста сопляков жили в лучших бараках и получали лучшую еду, на рукавах и на груди носили красную звезду, и занимались — подобно взрослым — доносами, следствием, устраивали облавы, арестовывали, обыскивали… Окруженные ненавистью прочих — дикой. А было им всем от десяти до пятнадцати лет.

За удлиненным островом Шлегеля показываются повенецкие створные знаки. Направо ремонтная база. Пристань, катера, запах бензина. Может, удастся заправиться? Подходим к помосту. Мужик в грязной фуфайке (несмотря на жару!) без лишних слов делает русский жест: выпить найдется? Я называю его «русским» потому, что нигде больше не встречал такой комбинации пальцев: кулак, большой палец кверху, мизинец отставлен в сторону. Порой жест бывает еще более выразительным, потому что этим кулаком делают движение, словно опрокидывают кружку. Где-то показывают «V», или «зайчика», или «fuck you» или «О. К.», а здесь лишь немой вопрос насчет «шила». Которого у нас хоть отбавляй. Так что — махнемся. В мгновение ока на берегу столпились мужики. Как из-под земли выползли. Саня им «шило», они нам — бензин. Лыка не вяжут, руки трясутся.

Воспользовавшись случаем, заговариваю со сторожем базы, он один здесь трезвый. Старик клянет «шило», мужиков, а заодно и Ельцина. Когда-то за прогул в Лесную Речку ссылали и там приканчивали. Неудивительно, что люди боялись. А теперь — тьфу, мать твою. Никто ничего не делает. Канал в запустении, того и гляди ряской порастет. Я пытаюсь возразить — мол, столько жертв, да и вообще… Старик перебивает, махнув рукой в направлении мужиков:

— Все равно ведь подохнут, а так хоть польза какая-никакая.

Такое ощущение, что где-то я уже это читал… Ну да, конечно, сто лет назад путешествовал по этим местам этнограф Майнов. В его книге «Путешествие по Обонежью и Карелии» есть такая сцена — автор беседует с местными мужиками о царской дороге. На вопрос, не слишком ли много народу погибло по воле царя, мужики соглашаются, что да, еще как много, но кабы не погибли, и дороги бы не было, а ведь все одно померли бы, так хоть с пользой для дела.

На прощание заглядываю под навес покосившегося сарая с инструментами. Там, в теньке, расстелен заляпанный бензином брезент, на нем — огурец, чеснок и соль в кулечке из газеты, ломти ржаного хлеба, солонина и целая гора печеных линей. По первой уже опрокинули. Блаженствуют.

— А работа? — спрашиваю я.

— Наплевать! — хором отвечают они.

30. Powienieckie Wschody

Седьмой шлюз — начало Повенчанской лестницы, которую по-польски я называю «Powienieckie Wschody», желая этой архаической формой современного слова «schody» («лестница») подчеркнуть масштабы строения. Семь шлюзов, один за другим, точно гигантские водяные ступени, по которым мы медленно нисходим к Онежскому озеру.

Шестой шлюз. Бетонная баня. Жар с неба, горячие стены.

Между шестым и пятым шлюзом Повенчанка разливается, образуя небольшое озерцо. Внизу мерцает Онего.

Пятый шлюз. Жара лишает дара речи.

Четвертый шлюз. «Бля, жопа отключилась!» «Жопой» Василий называет GPS, который отключается при температуре выше 60°С.

Третий шлюз. Стоп, приходится ждать. Нам навстречу выползает «волгобалт»[24], большой и черный. Уже четвертый на нашем пути, плюс девять нефтерудовозов, не считая мелочевки и тех, что мы пропустили, пока стояли в Надвоицах или спали. Но это еще ничего, Саня рассказывает, что в 1960-е – 1970-е, то есть период так называемого «застоя», здесь было так оживленно, что суда сутками ждали своей очереди на шлюзование. Поэтому я не верю Солженицыну. Александр Исаевич не был на Повенчанской лестнице в 1966 году. Он планировал пройти Канал на барже, желая — как сам писал — потягаться с «бригадой» Горького, но документы проверяли, фамилия сразу вызвала бы подозрения: какова цель поездки? «Архипелага ГУЛАГа» ради Солженицын предпочел не рисковать, так что прогулялся вдоль нескольких шлюзов пешком, посидел на берегу, с охраной поболтал. В общей сложности провел здесь не более восьми часов. За это время с Повенца в Сороку прошла одна баржа с деревом. Из Сороки в Повенец — тоже одна и тоже с деревом. Александр Исаевич суммировал и получил в итоге ноль.

Солженицын любит округлять. Взять хотя бы трупы. Исходя из того, что о зиме 1931-го – 1932-го говорили, будто на Канале перемерло тогда сто тысяч зэка, он подсчитал: раз Канал строили две зимы и одно лето, значит, получается четверть миллиона. Иван Чучин, многие годы посвятивший истории Канала, познакомившийся и с документами, и со свидетелями, утверждает, что на Канале работало в общей сложности около четверти миллиона зэка, а погибло около ста тысяч. Подобным образом оценивает ситуацию и Солоневич, здесь сидевший. Не стоит забывать об этих цифрах, чтобы различать, где растет дерево, а где «клюква».

Второй шлюз. Разводной мост, дорога с Медвежьей Горы на Пялму и Пудож. Машины, люди.

Первый шлюз. Последний!

На бетонных сваях русла, выходящего из Канала в Онежское озеро, поджариваются на солнце стройно-смуглые девичьи тела. Одна из девушек прыгает в воду, прямо под нос «Антуру» — и, смеясь, выныривает по другую сторону. Саня облизывается — так бы, мол, и съел. Я тоже.

Перед нами свиток голубизны, пространства и света: Онего. Так прежде называли Онежское озеро.

31. Онего

На карте Онего напоминает мне гигантского рака, что вылез некогда из реки Свирь (длинным хвостищем соединяющей его с Ладожским озером) и пополз на север — к Белому морю, да вдруг, на полпути, обняв, словно подушку, клешнями полуостров Заонежье — уснул. Хотя на самом деле все наоборот: это река Свирь вытекает из Онего в Ладогу. А рака выдолбил лед.

Ибо прежде лежал здесь ледник толщиной более двух верст. Около двенадцати тысяч лет назад ледник дрогнул и стал сдвигаться на север, подтаивая и формируя рельеф своего отступления: продолговатые шрамы озер и заливов, удлиненные мысы, каменные гряды — сельги, камы и озы[25]. Ледник поднимался медленно, век за веком. Геологи утверждают, что в начале десятого тысячелетия до нашей эры на дне Онего (примерно посреди озера) еще заметны были очертания его зада, и лишь спустя шестьсот-восемьсот лет рак окончательно покинул онежскую котловину и исчез на ее северной оконечности.

Другими словами, ледник формировал Онего дольше, чем история — абрис России. Стоит ли удивляться, что очертания озера более устойчивы?

Вглядимся. Контуры рачьего брюшка, или южная часть Онего, не очень четкие: заливы там округлые, мысы — закругленные, берега — плоские, на них лес, болото или песок (в устье Анд омы песчаные холмы белеют издалека, точно полотнища льна на заборе), и только Бесов Нос громоздится скалами цвета запекшейся крови. Иначе выглядит северная часть Онего, клешни рака. Поистине ажур мысов, островов и проливов, заливы глубоко врезаются в сушу, берега здесь высокие, преимущественно каменистые. Откуда такая разница? Одни говорят о тектоническом разломе, другие доказывают, что напор ледника к старости ослабел, а я полагаю, что стиль иных художников просто приобретает с годами большую изысканность.

После исчезновения ледника немного потеплело. На берегах Онего появилась зелень. Сначала жалкая, а la тундра — какие-то лишайники, мхи и кустики, потом карликовая березка, папоротник и трава, не то тундра, не то степь, и, наконец, деревья — сосна, береза и вязы. Примерно в конце седьмого, а может, уже в начале шестого тысячелетия до нашей эры (ученые, как всегда, осторожны…) на берегах Онего росла тайбола и начинали формироваться болота. Рыба в озере появилась вместе с водорослями, сперва холодолюбивая: лосось, сиг, ряпушка, голец, форель, а следом остальная: щука, судак, окунь, налим, лещ, язь, плотва… (о, профессор К. Ф. Кесслер насчитал аж сорок три вида). На суше первым был олень, а сразу после пришел человек. Другие млекопитающие появились позже.

Что касается человека, мнения ученых разделились: одни (Г. А. Панкрушев) утверждают, что первые люди буквально наступали леднику на пятки и оказались здесь уже в начале девятого тысячелетия до нашей эры, другие (Ю. А. Савватеев) доказывают, что это невозможно, так как суровый климат и скудное пропитание того времени не позволили бы человеку выжить. При этом аргументы обеих сторон вилами по воде писаны, ведь уровень озера за это время значительно понизился (на шестьдесят с лишним метров), а поскольку первобытные люди копали свои землянки по берегам, археологи не знают толком, где искать их следы.

Возможно, зеркало Онего хранит память о первом человеке, смотревшемся в него.

32. Повенецкий залив

Останавливаемся у мола. Справа, чуть позади — Повенец… Зайдем туда на обратном пути. А перед нами гладь без единой морщинки. Ни малейшего дуновения ветра. Против солнца едва виден мыс Гажий Наволок, мерцающая полоска, за которой Медгора. Так и подмывает срезать путь, но пацаны, что жарятся неподалеку от мола на корпусе полузатонувшего танкера, предупреждают нас: там мель и лучше держаться фарватера.

Да-а, бродить по озеру и ходить по морю — не одно и то же. Там прилив да отлив, на малой воде можно попытать счастья, и даже если зацепишь мель, рано или поздно приливом снимет. А здесь разок наколешься на дно и… привет. Однако Вася полагается на шверт[26] и решает пойти напрямки. Пацаны сомневаются.

Трогаемся на малой скорости. Шверт выпущен до конца. Вода точно стекло: видно дно, песок, большие валуны тут и там. Мы с Саней на носу с шестами в руках, отталкиваемся, Василий помогает движениями штурвала, Ваня следит за швертом. Мотор едва стрекочет… Как долго… Пару раз задеваем мель, выключаем двигатель, поднимаем шверт на дюйм, отталкиваемся, снова мотор и снова задеваем, выключаем, еще дюйм, отталкиваемся, проходим кусок на колах, словно на ходулях, включаем двигатель, вроде чуть поглубже, но снова валун, шесты скрежещут… проскочили. Еще один… дно уходит в сторону. Темнота. Дна не видно. Опускаем шверт. Уф-ф, прошли.

Дальше тоже, к сожалению, топчемся на джине (то есть на моторе — лексикон Василия), о парусе и мечтать не приходится. Штиль. Солнце просто обезумело, небо, точно выжженное. То и дело кто-нибудь из нас прыгает в воду и волочется за яхтой, уцепившись за канат. Течением с Васи срывает штаны.

Э-эх, портки русского мужика!

Штанов жаль, делаем петлю… Появились слепни, бестии в желтую полоску величиной со шмеля. Кусают до крови. Когда давишь, мерзко трещат. Кокпит[27] моментально заполняется их трупиками.

Из-за Гажьего Наволока показывается Кужостров, на горизонте холмы Медгоры. Они обрамляют северную оконечность Онежского озера.

Медвежья Гора все ближе. Уже виден порт, высокие краны, отвалы угля, вагоны на боковой ветке. Внизу пляж, народ купается, дети визжат.

А над всем высится чудовищная башня, похожая на сторожевую — торчит за деревьями.

Останавливаемся за волнорезом из валунов, отделяющим порт от озера. Семь вечера, а солнце жарит немилосердно, отражаемое водой цвета никеля. На валуне женщина с удочкой, лицо довоенной интеллигентки. Глаза выгоревшие, словно застиранный ситец, голова закутана в белый платок.

33. Медгора

С озера в центр ведет улица Кирова. Потрескавшийся асфальт, деревянные дома. Черемуха цветет.

На пересечении Кирова и Советской скверик: четыре сосны, две клумбы, скамейка и памятник рядовому Фанегину, который 30 июня 1943 года повторил подвиг Матросова. Вернувшись, я спросил Васю, что это был за подвиг. Вася грубо выругался и объяснил, что Матросов — придурок, собственной грудью заслонивший амбразуру, вместо того, чтобы бросить туда гранату. Возле памятника спит на скамейке мужик. Рядом пустая бутылка из-под портвейна.

В конце улицы Кирова вокзал, построенный в 1916 году. Снаружи он напоминает православную церковь. Неудивительно, что зэка, выйдя из вагона, принимались размашисто креститься. Внутри бар, мертвенный свет — как в «Ночных гуляках» Хоппера. Поет Земфира. О-о, есть «Пильзнер» из холодильника. Я подсаживаюсь. Напротив — печальный макияж и остекленевшие глаза… Спрашиваю о поселке Арнольдов. У макияжа делается очень удивленная физиономия — в первый раз слышит.

— А кого ты ищешь, может, я знаю?

— Там когда-то жили Алексей Лосев с женой.

Остекленевшие глаза пусты. Да и откуда ей знать?

Ведь философ Лосев, наследник Серебряного века, жил здесь осенью 1933 года, когда ни ее, ни ее родителей еще на свете не было.

Профессора Алексея Лосева арестовали в 1930 году за «Диалектику мифа»… После семнадцати месяцев Лубянки (из них четыре в одиночке!) он попал сначала в Свирлаг, а затем в Медвежью Гору. После долгих усилий получил разрешение снять комнату в поселке Арнольдов и поселиться там с женой. Днем работал в лагерной «Монографии», в отделе, занимавшемся историей строительства Канала, а ночами писал странные повести (в стиле Эдгара По), где в жанре платоновских диалогов воплощал реалии Белбалтлага. Например, во «Встрече» зэка дискутируют о музыке и ее роли в новом обществе. Сама же структура повести, к сожалению, не оконченной, напоминает бетховенскую Сонату, ор. 106 с ее четырьмя частями — Allegro, Scherzo, Adagio, недописанной фугой и рефреном:

Как мы любим — ой-ой-ой! —

Наш великий Белморстрой!

Еще зимой, обдумывая эту тропу, я перевел фрагмент «Встречи», где Алексей Лосев описал белую ночь в Медгоре. Бродя теперь в опаловой дымке, я могу сравнить описание Лосева с реальностью:

«Была чудная северная белая ночь. Люблю, тайной и тревожной любовью люблю я северную белую ночь. Люблю эту долгую, томительную неразрешенность, этот холодный, гипнотический полусумрак, когда солнце словно вот-вот покажется, но не показывается и не показывается! Что-то смутно-беспокойное, трепетно-надрывное, мягкое и нервное одновременно слышу я в этом усталом и сонном, лиловато-белесоватом небе; и жаль тут чего-то невозвратного, загубленного, — как жалко безмятежных и чистых дней ранней юности.

А закат сливался с восходом, обдавая нас зловещим, но не резким голубым светом — без тени. Одухотворенность и — возбужденность, и при этом совершенно небывалая одухотворенность и очень глубокая, властная и потрясающая возбужденность и нервность, — вот какой слитостью и вот каким объединением живет эта магическая сомнамбула, — вот она, тайна белой северной ночи. Тревожно и безвольно-томительно и думно, беспокойно и безнадежно, — вот она, эта мертвенная маска бытия, этот мистический обморок мира, этот сон бессильно грезящего абсолюта!»

Не успел я оглянуться, как оказался на улице Феликса Дзержинского, перед призраком дома — буквально живой иллюстрацией к «Встрече»: мощные колонны из серого гранита, высокие, в два этажа, слепые окна, омертвевший фасад, боковые крылья во мраке, а венчает все поднебесная галерея в виде сторожевой башенки, которую мы разглядели с озера. В целом — монументальный стиль тридцатых годов (любимый мною). На фоне блочных домов, так называемых «хрущёвок», и довоенных деревянных развалюх напоминает — к примеру — Дом культуры в Сувалках. Парадный вход наглухо забит досками, никакой таблички. Только сбоку на дверях надпись о том, что это… городской музей. Судя по нескольким «живым» окнам, музей занял пару помещений в этом призраке, остальные явно пустуют. Неподалеку, в кустах черемухи стоит, словно прячась, памятничек Кирову. Маленький какой-то.

На обратном пути сквер (там, где улица Советская переходит в Дзержинского), а в нем пивной ларек, круглосуточный, столы под открытым небом и молодежь — местная шпана. Толстый азербайджанец (а может, грузин?) продает шашлыки. Ревет музыка. Неподалеку воняет сортир, в траве валяются одноразовые шприцы.

Чем дальше от сквера, тем музыка глуше, и наконец мне начинает слышаться тот рефрен:

Как мы любим — ой-ой-ой! —

Наш великий Белморстрой!

34. Музей

При дневном свете Медгора проигрывает. Ну, провинциальный городок, сколько я таких повидал в своих скитаниях по русской глубинке. Улицы кривые, дома некрасивые, люди серые, на лицах — усталость… И повсюду грязь, которую путешественники прошлого называли пятой стихией Руси. Растаяли где-то манящие фантомы и ночные призраки, и даже черемуха днем меньше благоухает. Лишь яркие витрины круглосуточного магазина (местной «малины») — реклама пепси и сникерсов — здесь в новинку. А также здание в «новорусском» стиле на улице Советской. Ночью я его не заметил, потому что стоит в стороне, за забором, ни дать ни взять храм — красного кирпича, с крылечками, сводчатыми галереями, не законченный.

— Уж не церковь ли вам тут строят? — обращаюсь я к случайному прохожему.

— Какая церковь, елки-палки! — возмутился тот. — Коммерческий банк хотели открыть. При Гайдаре отгрохали, буквально за пару месяцев, а как Егор Тимурович вылетел из правительства, так и они прогорели. Поставили забор и сбежали.

Кто бы мог подумать, что в 1930-е годы Медгора была столицей Беломорско-Балтийского комбината, созданного в 1933 году, сразу после окончания строительства Канала? ББК занимался колонизацией и эксплуатацией территорий, прилегающих к водной трассе. Его владения простирались от Петрозаводска до Мурманска и охватывали добывающую, энергетическую, лесную и деревообрабатывающую промышленность, а также фабрики, мастерские и цеха, железнодорожные ветки, верфи, порты, судоходство, рыбные ресурсы и лесное зверье. Другими словами, ББК не только поглотил всю Карелию, но и административную власть в ней перехватил. Поистине государство в государстве.

Население этого государства различалось по статусу и привилегиям. Как на Руси, где и рабы были, и смерды, и холопы, так и в ББК жили зэка и спецпоселенцы, административно-ссыльные, вольноссыльные и туземцы… А владели всем этим чекисты, то есть бояре советского образца. При этом зэка жили не так плохо, в худшем положении находились спецпоселенцы, сосланные с семьями под надзор ББК, эти не имели даже лагерного продовольственного пайка. Все мечтали о Медгоре.

Медвежья Гора была наиболее привилегированным местом Белбалтлага, который, в свою очередь, относился к числу наиболее привилегированных лагерей СССР. Вокруг Медгоры, в радиусе двадцати пяти — тридцати километров, разместилось несколько десятков мануфактур различного типа: от швейной мастерской и мебельного цеха до бойни и молочной фермы, где несколько тысяч зэка работало на нужды «столицы» (только оранжереи совхоза Вичка тянулись на два гектара). В самой Медгоре, к югу от железнодорожного вокзала, размещался вольный поселок — там были бар, клуб, базар и магазины с отличным снабжением, «Госспирт» и «Торгсин». Словом, все как полагается. На берегу озера (неподалеку от места нашего пребывания) находился центр «Динамо» и буфет с ценами кооператива ОГПУ (то есть почти даром), лодочная станция и прокат пляжных корзинок. Солоневич описал, как однажды встретился там с тов. Успенским, в то время уже начальником Белбалтлага. Оба голышом на пляже попивали коньяк со льдом под аппетитный хлодник[28] и обсуждали детали лагерной спартакиады, которую было поручено организовать Солоневичу (зэка, статья 58). Как это возможно, скажете — начальник лагеря и зэка на пляже? Голышом? Не может быть!

Подобным образом, вероятно, рассуждали читатели британской газеты в гротескном фарсе «Mister Stupid», поставленном в лагерном театре. Его главный герой, лондонский корреспондент, прилетает в Белбалтлаг, чтобы найти здесь подтверждение слухам о бесчеловечном отношении к узникам. И попадает на съезд передовиков производства в Медгоре, где зэка потчуют бутербродами с икрой. Когда он сообщает об этом в свою газету, в Англии думают, что бедняга спятил. Ха-ха! Николай Анциферов, сидевший вместе с другими зэка в зрительном зале, вспоминал потом, что самым смешным было то, что на съездах передовиков производства и в самом деле подавали бутерброды с черной икрой. Ха-ха!

В воспоминаниях «Из дум о былом» Анциферов называет Медгору столицей русской интеллигенции 1930-х годов. Кто здесь только не сидел! Философ Мейер исследовал в лагере Гёте и писал трактат о Фаусте, Лосев преподавал теорию относительности Эйнштейна, а Лихачев занимался блатной феней. Здесь находилось проектное бюро, в котором трудились лучшие советские инженеры, и клуб друзей книги, где обсуждали издательские новинки (в частности, книгу Бахтина о Достоевском), здесь работали два драматических театра и симфонический оркестр (в котором играла первая скрипка Вены и дирижировала мама моей соловецкой знакомой), здесь располагалась редакция газеты «Перековка», имевшая 3730 «лагкоров», и была великолепно укомплектованная библиотека, здесь находились типография и кинотеатр, фотоателье, стадион и краеведческий музей, создателем которого был сам Николай Павлович.

В его книге слышатся ностальгические нотки: «Может быть, из всего здесь мной сообщаемого самое удивительное — это наши экскурсии по выходным дням. Их организовывал я. В течение нескольких месяцев, с тех пор как восстановили выходные дни, я брал под свою ответственность двадцать лагерников под особую расписку и уходил с ними за несколько километров от лагеря, в зависимости от целей экскурсии. По археологии руководил Горецкий. Мы разыскивали неолитические черепки с типичными узорами, рылись в стоянках. Так пополнялся музей. Это были счастливые часы. Мы забывали о неволе. Наслаждались суровой, но своеобразной природой Карелии. Читали краеведческую поэму «Карелия» декабриста Федора Глинки».

— От архива профессора Анциферова сегодня здесь осталось немного, — говорит Евгений Осипович, экскурсовод городского музея, — большую часть вывезли вместе с лагерем, одно пропало, другое украли.

Евгения Осиповича присоветовала мне милейшая Елена Юрьевна, заведующая архивом (аккредитация «Культуры» подействовала на нее, словно духи от Диора!). Специально для «корреспондента из Парижа» она вызвала по телефону автора единственной действующей выставки, посвященной истории Медвежьей Горы, и до его прихода успела чудовищно заморочить мне голову. Заодно я узнал, что здание-призрак строилось как гостиница для… иностранцев (!), которым собирались демонстрировать Белбалтлаг в качестве образцового советского лагеря.

Евгений Осипович Ш., на первый взгляд типичный спившийся интеллигент из российской провинции, оказался человеком, мыслящим глобально. Его выставка истории Медвежьегорска открывается — ни больше ни меньше — Большим Взрывом (который Евгений Осипович изобразил на ватмане тушью), ибо это начало всего. Рядом, в стеклянных витринах, — всевозможные граниты, базальты и диабазы, то есть остатки того же Взрыва. Дальше черепки эпохи неолита (ни палеолит, ни мезолит здесь следов не оставили) — свидетельство прибытия использовавших ее племен с берегов Оки и Волги. Затем бронзовые наконечники стрел и фото саамских петроглифов, фрагмент лодки, лук и пара карельских лаптей, обрывок летописи с древнейшим упоминанием карелов — 1143 год, и какие-то монастырские грамоты. Мое внимание привлек большой портрет Н. Я. Озерецковского, первого путешественника по Обонежью, и текст внизу — отрывок из его книги, где ученый описывает местоположение будущей Медгоры; «…на сем расстоянии впадают в озеро речки Кумса и Вичка, из коих на последней, в небольшом от устья ее расстоянии, находится оставленный железный завод купца Ольхина».

— Вы слыхали об Озерецковском? — на лице Евгения Осиповича отразилось удивление. Когда я сказал, что да, и давно уже ищу его «Путешествие по озерам Ладожскому и Онежскому» 1792 года, он заулыбался и отдал мне свой экземпляр — вместо путеводителя, на дальнейший путь.

Во втором зале — «три кита», на которых выросла Медгора: лесопилка Захарьевых, железная дорога и Белбалтлаг. Экспонатов немного: несколько пожелтевших купеческих фотографий, развешанных на генеалогическом древе наподобие яблок (рисунок Осиповича тушью), вырезки из старых газет о строительстве железной дороги до Мурманска и гравюра с изображением вокзала (где я ночью пил пиво), кайло, тачка и зубило в углу, картонный макет Канала, тут же несколько номеров газеты «Сталинская трасса» (прежней «Перековки»), программа симфонического оркестра и афиши театра НКВД в Медвежьей Горе, объявление о футбольном матче между местным «Динамо» и повенецким «Ударником», десяток с небольшим фотографий зэка и горсточка малозначительных мелочей.

Зато третий, последний зал — о-о-о! Будто продолжение вчерашней фантасмагории. Я перенесся лет на сорок назад, в школьный класс. Парты с чернильницами, доска и мел, на стенах какие-то схемы и карты, глобус с красным пятном СССР — огромным, на полшара, знакомый портрет Ильича-Ленина над дверью, по бокам Пушкин с Ломоносовым. Я ощутил на себе штанишки на лямках. Но удивительнее всего были две ниши в стене за доской, словно две крохотных комнатки; в одной — интерьер кухни шестидесятых годов, с буфетом, фаянсовой посудой и швейной машинкой на столе, другая — жилая: мебельная стенка из ДСП, тахта, коврик с лебедем, телевизор и баян. Оказывается, Осипович — учитель в местной школе; садитесь, пожалуйста, обращается он ко мне, повторим последний урок истории Медгоры. Мне вспомнилась начальная школа № 66, Вроцлав, улица Дембовского, та же парта, лишь немного тесноватая, тот же запах. Мог ли я тогда предполагать, что буду скитаться по северу России, по гигантским карельским озерам, что пройду на яхте Канал? Да и вообще — что есть на свете этот самый Канал? Всхлипнул баян… Нет, это уж слишком! Осипович сидел в нише — прикрыв глаза и подыгрывая себе на баяне, протяжно пел о дикой Карелии. Я потихоньку выскользнул.

На обратном пути заглянул по-соседски в Управление Канала. Над входом в здание советский герб, внутри пахнет кофе. Михаил Яковлевич Амигуд, начальник Канала, принял меня с распростертыми объятиями. Недавно слыхал мое интервью питерскому радио, и ему очень понравился парафраз де Кюстина, что я приехал в Россию противником рабского труда, но, прожив тут восемь лет, порастерял уверенность, что либеральный путь лучше. Секретарша принесла кофе, армянский коньяк и лимон. Амигуд вынул из сейфа графики, судя по которым, наиболее оживленное движение по Каналу отмечалось в 1965-м – 1985-м, затем наступил спад, а после 1996 года кривая снова пошла вверх.

— А перспективы на будущее?

— Канал находится в хорошем состоянии, и даже более того, хотя всякие демократы жаждут его закрыть. Недавно Чубайс примеривался, однако Ельцин сказал: «Не мы его открывали, не нам его закрывать».

На прощание Михаил Яковлевич подарил мне карту канала, только в расписке о ее получении попросил указать фамилию Дмитриева (капитан яхты), потому что это только для служебного пользования и иностранцам не положено.

После обеда выходим из Медгоры. Наша тропа рассекает Онего с севера на юг[29].

35. Шуньга

Берем курс на Палеостров, держась правого берега озера. Лучезарно-пепельная гладь Онего сливается вдали с небесами. Слева Кужостров, словно зависший в светлой бездне, справа Усов-Наволок в сизой дымке. Ни дуновения. Солнце шпарит.

Поджариваясь в кокпите, листаю «Путешествие по озерам Ладожскому и Онежскому» — первую книгу о Карелии! Ее автор, Николай Озерецковский, путешествовал там в 1785 году на маленькой сойме, примитивной парусной лодке, используемой ладожскими рыбаками. Тропа ученого вела из Санкт-Петербурга по Неве к Ладоге, там он свернул на север в направлении острова Коневец и пошел вдоль западного берега озера, посещая прибрежные поселения. Побывал на Валааме и в Сортавале, после чего повернул на юг и, держась восточного берега, добрался до устья Свири, попутно заехав в Олонец. По реке Свирь направился к Онежскому озеру, которое обошел по часовой стрелке (в отличие от нас, то есть наши тропы наложились друг на друга — будто в зеркальном отражении…), посетил Петрозаводск и Кондопожский залив, где оставил лодку и отправился вглубь суши, чтобы посмотреть водопад Кивач, горные заводы на Кончозере и Парциальные Воды. Затем вернулся к лодке и через Кижи и Заонежье добрался до Повенца, откуда пошел на юг — к Пигматке. Побывал также в Выгорецких скитах, в Шале и на Бесовом Носе, посетил Муромский монастырь, в устье реки Андомы укрылся от шторма, потом посуху добрался до Вытегры, оттуда двинулся обратно по реке Свирь к Ладоге и по Неве в Санкт-Петербург. По пути собирал информацию о Карельском крае, коллекционировал минералы и травы, заглядывал в архивы, трапезные и штольни, болтал с чиновниками и раскольниками, с охотниками и мужиками, с рыбаками и купцами, посещал города, села, погосты и скиты, исследовал быт народа, обычаи, обработку земли, записывал пословицы, названия инструментов и вообще местные названия. Словом — написал книгу, которую сегодняшние исследователи Карелии называют «энциклопедией края».

Идем мимо полуострова Ажеп, за ним деревня Шуньга. Нахожу ее у Озерецковского: «Верстах в 16-ти от Толвуйского погоста следует погост Шуньский, или Шуньга, который лежит на Путкозере, расстоянием не с большим на версту от Онежского озера, и посреди Путкозера занимает возвышенный остров, на который с обеих сторон Путкозера сделаны мосты. Погост сей достоин примечания как по красивому своему местоположению, так и по двум ярманкам, из коих одна бывает в нем января 6-го, а другая марта 25-го дня. Хотя обе они продолжаются не более недели, но свал народа бывает там превеликий, и множество съезжается купцов из Тихвина и других городов с разными товарами, коих навозят более нежели на 100 000 рублей; сверх того много здесь в продаже бывает лошадей».

Славой этих ярмарок Шуньга была обязана зимнему пути, который проходил мимо, соединяя Поморье с Пудожьем, Вытегрой, Каргополем, Олонцом и городами центральной России. Всякий раз по окончании ярмарки тысячи подвод вывозили из Шуньги вытегорский лен на Лопские Погосты, каргопольское зерно в карельские деревни, тюленьи шкуры и беломорскую рыбу в Новгород и Рязань, а также железо в Тихвин. За соболями ехали сюда торговцы из Москвы и Петербурга, на заграничные столы попадали отсюда лосось и глухарь, а в 1860 году один варшавский еврей скупил у местных за бесценок двадцать тысяч сорок. Жители Заонежья дивились, куда ему столько — им было невдомек, что польские модницы украшали сорочьими перьями шляпки.

Шуньга не только ярмарками славилась. Ее жители не одну страницу летописи Заонежья заполнили — герои суровых боев с польскими панами и мужественные приверженцы старой веры, участники мужицких бунтов и раскольничьих «гарей»[30]. Сегодня, к сожалению, ни ярмарки, ни веры. Что же до самосожжений, в позапрошлом году один мужик по пьянке вместе с халупой сгорел. Только обугленные валенки остались.

36. Палеостров

Из-за острова Речного выглянул Палеостров, вытянутый клочок земли у входа в Толвуйский залив. В бинокль видно — белеют руины, будто поеденные солнцем кости, слева скалистый уступ, на заднем плане клубится зелень. Ни малейших признаков жизни…

Значит, это все, что осталось от знаменитого монастыря, оплота истиной веры на Севере. И больше ничего?

Из немногочисленных грамот, сохранившихся до наших дней (прочее уничтожил огонь…), обращают на себя внимание сообщения Селифонта Твердиславича, новгородского богача, который в сороковые годы XV века даровал заонежским монахом обширные территории в Заонежье, в том числе богатый остров Палей — центр владений будущего монастыря. Его сын, Панфилий Селифонтович, отправился с миссией к польскому королю Казимиру Ягеллончику просить поддержки в войне с Иваном III, а после падения Новгорода бежал на Палеостров, где был пострижен в монахи.

Более поздние документы свидетельствуют о постоянных конфликтах между монахами Палеостровского и Муромского монастырей — двух наиболее мощных на берегу Онежского озера — по поводу земли, мест ловли и поселений.

Потом настали смута и раскол.

Летописец писал: «Поляки и их почти невольные соучастники, литовцы, пользуясь этою губительной случайностью, нахлынули многочисленными толпами на отечество наше, подстрекаемые езуитами: польские и литовские бродяги не щадили ничего священного». В 1612 году отряды так называемых «литовских воров» (так называли здесь людей панов Сидора и Барышпольца) напали на Палеостровский монастырь, грабя его и оскверняя (за алтарем устроили уборную, стреляли по иконам).

Едва монастырь оправился от одной беды, пришла другая — раскольники. Дважды, в 1687-м и 1689-м, Палеостров занимали фанатики самосожжения и устраивали здесь «гари». В первый раз сожгли себя две тысячи семьсот человек, во второй — около двух тысяч («аж кровь у них в жилах вскипела да глаза полопались»), а заодно и монастырь спалили дотла, кельи и церкви, иконы, ризы и служебники. Выбор Палеострова для «гарей» не был случаен, местный монастырь с самого начала обрядовых споров поддерживал реформы Никона (сюда также сослали, чтобы сжечь на костре, Павла Коломенского — первого мученика в России за старую веру).

И никогда уже Палеостровский монастырь не обрел былого величия, хотя отстроенный с размахом, находился на пути из Петербурга в Соловки — ни взносы не помогли, ни пожертвования. Дух «гари» по сей день витает над островом. Словно чад.

Входим в палеостровскую бухту. Некогда здесь была монастырская пристань. В прозрачной бездне среди водорослей замшелые балки (остатки помоста?), телега, наполовину занесенная песком, крупные камни. Опасаясь за яхту, Василий бросает якорь подальше от берега, и к острову мы бредем по грудь в воде. Дальше заросли борщевика, высоких растений с горько-медвяным запахом, которые Вася неизвестно почему зовет «пердимедведем». С трудом прокладываем себе путь, сожалея об отсутствии мачете. В конце концов добираемся до руин монастыря. Перед нами зияют пустые окна братских келий.

Внутри — груды щебенки, заплесневевшая штукатурка, прогнившие стропила, сорванные ступеньки… На стене одной из келий кто-то нацарапал стишок:

Что такое вечность — это банька.

Вечность — это банька с пауками.

Если эту баньку

Позабудет Манька,

Что же будет с Родиной и с нами?

И вдруг — что такое? Явственный, хоть и глухой гомон, словно толпа людей вполголоса бормочет псалмы. Нам делается не по себе, прислушиваемся. Неужто духи самосожженных? Гомон доносится сверху. Как по команде поднимаем головы. А там мириады комаров под потолком. Скрылись, б…, от солнца и гудят. Этот гуд, многократно усиленный эхом в каменном склепе, мы приняли за… моления раскольников. Вася зарычал матом, долгим, будто трап на небеса.

Мы вышли на другую сторону. Груды битого кирпича, остатки стены из плоского камня, гнезда башен. Из каждой щели торчат травы, кустики ягод, повсюду побеги карельской березы. Рядом полукруглая стена в сухом чертополохе, проверяю направление — на восток. Остатки алтаря. На месте престола выросла большущая липа, на месте иконостаса образовалась пустошь… Внизу у ручья одичавшие яблони. Верно, остатки монастырского сада. Василий с Ваней возвращаются на яхту готовить ужин, я брожу по Палеострову, словно в поисках пещеры преподобного Корнилия, легендарного основателя монастыря. Однако на самом деле хочу побыть наедине с собой. Птицы надрываются.

До чего же путаные фабулы здесь складываются, сколько в них совпадений, шарад и анекдотов. Взять хотя бы связи Палеострова с Соловками. Это ведь здесь начинал монастырскую жизнь инок Зосима, родом из близлежащего Загулья (еще в прошлом веке на толвуйском кладбище неподалеку от церкви можно было найти могилу его родителей. Теперь на месте кладбища — гумно, а церковь стоит заколоченная). Тот же Зосима прославился позднее как Зосима Соловецкий — один из отцов-основателей монастыря на Соловках, инициатор монастырской общины. А через два с половиной столетия прибыл на Палеостров с Соловков инок Игнатий с толпой раскольников, дабы здесь огнем крестить братьев… Игнатий был не только главным идеологом самосожжений среди старообрядцев, но слыл еще и духовным восприемником Соловецких старцев, принявших смерть за старую веру после подавления восстания 1668–1676 годов. Сам Игнатий чудом уцелел, двадцать лет скитался по лесам и болотам Карелии, провозглашая очищение души в огне. После падения старой веры в Москве, — учил Игнатий, — то есть в Третьем Риме, Соловки стали Новым Иерусалимом, то есть последним на земле бастионом истинной веры. Уничтожение Соловецкого монастыря положило начало Эре Антихриста…

37. Васин борщ

…додумать я не успел, потому как уловил аромат борща. Васин борщ! — сюжет густой, заслуживающий отдельного абзаца. Даже удивительно, что я его упустил в главе «Канин Нос», ведь он сопровождал нас уже там.

Рецепт прост: в варящуюся картошку, не сливая воды, добавляешь концентрат борща из банки и тушеную лосину, мясо гоголя или гаги, веточку морской петрушки и горсть дикого лука, а также приправы: базилик, лавровый лист, чабёр, гвоздичный перец, тимьян, можжевельник, перец и соль, а в конце майонез или сметану. И смаком, и ароматом борщ обязан дичи, ее вкусовым качествам. Однако по-настоящему оценить горячий борщ с кружочками жира может лишь тот, кто промерзал до костей в северном море.

После ужина двигаемся дальше.

Сперва на восток, чтобы миновать Салостров и Клим Нос, затем на юг, вдоль Заонежья. Наконец задуло. Поднимаем паруса. Справа бесшумно, словно в немом фильме, передвигаются в ночном тумане острова, заливы и мысы. Кое-где рыбацкие избушки.

Приближается полночь.

Мы бежим «тропой лодки Вяйнемяйнена» — так называют здесь блестящую полосу неподвижной воды среди зыби — навстречу толстощекой луне… У нас за спиной низко горит золотой диск солнца.

38. Оленьи острова

у Карелии глаза цвета Онего:

то сизые с металлическим отливом

(или подведенные…),

то зеленым флюоресцируют,

а случается — и золотые.

Кажется, Торо[31] заметил,

что озеро — самая прекрасная часть

пейзажа — око земли —

и заглядывая туда,

мы измеряем глубину души.

А значит, глядя в пучину Онего,

не только узнаешь историю Карелии,

что отражается в ней, как в зеркале,

но и собственную душу исследуешь,

возвращаясь к истокам.

Ведь на поверхности что видно? Останки тоталитарных иллюзий XX века: клубки колючей проволоки, прогнившие вышки, стены барака, то и дело человеческие кости. Вглядевшись поглубже, обнаружишь осколки старых и новых верований да то, что осталось от их междоусобиц: руины церкви, опустевшие скиты, гнилой крест. Еще глубже замечаешь следы колонизаторов, цивилизаторов и миссионеров всех мастей: волоки и тракты, поросшие травой, развалины острогов, остатки окопов. Порой мелькнут еще какая-нибудь заброшенная выработка или знаки лесоповала — единственные приметы практической деятельности человека. А на дне этого ока мерцают (едва заметные…) наскальные рисунки первобытных художников и могилы охотников мезолита.

Вот Оленьи острова — к которым мы держим путь — два небольших куска суши, словно оторванные от огромного Клименецкого острова, лежащего в развилке клешней онежского рака. На одном из них — южном — с незапамятных времен кустарным способом добывают известь, о чем свидетельствуют ямы старых выработок. Николай Озерецковский писал: «Под самым наземником, или верхним слоем земли добывают известной камень серого, белого и красноватого цвета и жгут из него известь, которую доставляют в Петрозаводск на тамошний железный завод».

После революции добыча и обработка извести приобрела промышленные масштабы — руками красных финнов. В 1930-е годы, когда политическая конъюнктура изменилась, их колонию преобразовали в лагерь, однако род занятий остался прежним. Там продолжали добывать известь.

И вот, в конце мая 1936 года в Москву пришло известие, что зэка на Южном Оленьем при добыче попадаются человеческие черепа и кости… Профессор Равдоникас, выдающийся археолог Севера, сразу оценил значение открытия. Научная экспедиция под его руководством три года с энтузиазмом копала (плечом к плечу с зэка…), и в результате открыла кладбище каменного века, так называемый «оленеостровский могильник».

Кладбище и в самом деле удивительное! Представь себе на площади в четверть гектара сто сорок одну могилу, где лежат или стоят человеческие останки (оленеостровские вертикальные захоронения не имеют аналогов в мире), на глубине в полтора локтя под землей — порой по два-три тела в одном погребении. Кроме черепов и человеческих костей в ямах нашли также ножи и топоры из сланца, наконечники стрел и дротиков из кремня, гарпуны из оленьего рога, кинжалы из кости лося, медвежьи клыки, бобровые резцы и скульптуры из рога: человеческие фигурки, морды лосей, фаллические тотемы и гадюк. Ямы были засыпаны рыжей охрой так обильно, что кости покраснели. Охра — символ огня, без которого на Севере не обойдешься ни по эту, ни по ту сторону могилы.

Ведь тропа северного охотника не заканчивается с его смертью здесь — она переходит, словно лента Мёбиуса, туда.

Ученые по сей день спорят и насчет датировки кладбища, и по поводу происхождении народа, оставившего в нем свои кости. Мне наиболее убедительным представляется тезис о мезолите, аргументируемый отсутствием в раскопках керамики. В таком случае перед нами древнейший человеческий след на этих территориях, каких-нибудь шесть-пять тысяч лет до нашей эры (наскальные рисунки на Бесовом Носе относятся к неолиту). Но откуда взялись хозяева этих черепов и костей — неясно. Одни утверждают, что прикочевали сюда с востока вслед за оленями, другие — что с Балтики. Раскопки не дали также ответа на вопрос, где они жили — прежде, чем умерли. Никакие поселения на Южном Оленьем острове открыты не были. Возможно, они населяли Клименецкий остров? Может, Заонежье?

Как они жили? Хм… Данных об этом немного. Можно сделать определенные выводы только на основе предметов, найденных в могилах, а также выстроить кое-какие гипотезы путем аналогии с жизнью северных племен, известных этнографии. Землю они не обрабатывали, впрочем, земля здесь — не дай бог: скала, лишайники да мох. И оленей не разводили, потому что с оленями нужно кочевать, а, судя по кладбищу, они сидели на месте. Мужчины главным образом занимались охотой (только наконечников для стрел найдено в могилах восемь видов) и рыболовством, женщины собирали яйца, ягоды, грибы, коренья и травы. Ритм жизни оленеостровцев диктовался временами года: прилетами и линькой птиц, нерестом рыб, миграцией оленей. Они знали привычки лосей, пути куниц и расположение медвежьих берлог, знали, куда зверь идет на водопой и где переправляется через реку — там ставили ловушки, копали ямы, растягивали сети. Самым голодным периодом были декабрь, январь и февраль. В марте наст в лесу становился таким прочным, что человеческий вес выдерживал, а под лосем проламывался — преследовать зверя было легче. В апреле прилетали водоплавающие птицы. В мае рыба подходила к берегу для нереста. Наступало лето, богатое белком и витаминами. Затем сытная осень, пора возвращения птиц и оленей (время делать запасы), и вновь зима — сезон пушных. Неудивительно, что охотники мезолита почитали зверей — их мясом они питались, в их шкуры одевались и выкладывали ими землянки, а из костей делали орудия, амулеты и украшения.

Разве не парадокс, что о жизни оленеостровцев, как и о жизни минойцев и этрусков — о которых писал Збигнев Херберт — рассказывают нам «тихие заливы смерти, эти просторные некрополи, могильники, более надежные, чем дома живых»?

Полтретьего… Останавливаемся в проливе, отделяющем Северный Олений от Клименецкого острова. Солнце струится киноварью, рисуя на воде тени деревьев. Пьем чай — и в койку. В полусне мне ни с того ни с сего видится чум на Ямале, где я ночевал добрых пару лет назад, но по сей день помню это — правда! — необыкновенное ощущение, словно бы возвращения к себе. К архетипу дома… В материнскую утробу… Кто его знает…

39. Кижское ожерелье

— Бля, бля, бля, — разбудило меня. После каждой «бля» — плюх! плюх! плюх! Выглядываю из люка, там Василий, полуголый, безумствует в кокпите, буквально облепленный черной подвижной массой… Не успел я понять, что происходит, облако комаров, мошкары и слепней с жужжанием и гудением облепило и меня.

— Прячься! — заорал Вася и скрылся под палубой. Я вслепую (глаза залеплены мошкой!) кинулся следом. Облако — за нами. Бой в кубрике. Наощупь, не глядя, давим эту мерзость, которая кусает, жалит, колет… Особенно стервенеют огромные мухи с зелеными глазами, словно покрытые фосфоресцирующей краской. Неужто знаменитая барма, о которой упоминал этнограф Майнов, писавший, что «одно чисто местное насекомое <…>, муха довольно значительных размеров, часто больше обыкновенной песьей мухи, неразборчива по части пищи и потому с одинаковым наслаждением протыкает своим жалом и конскую морду, и заскорузлую шею ямщика, и аристократически-тонкокожую физиономию какого-нибудь превосходительного ревизующего лица».

Раздавишь — между пальцами липкая жидкость… Гадость! Смотрю в зеркало — не человек, а монстр. Лицо расползлось в разные стороны и распухло, глаз затек. У Васи с Ваней вид не лучше. О том, чтобы сойти на берег, и речи нет. Выбраться бы отсюда! Заматываем головы полотенцами (словно в куколь), выскакиваем на палубу, срываем якорь и трогаемся с места в карьер, насколько хватает силенок у «джина».

Осины на Оленьем острове мерцают серебряными стволами, словно придорожные барышни полуголыми бедрами.

И тут же приходится умерить прыть. Делается мелко. Северная оконечность Большого Клименецкого острова, который мы огибаем, чтобы выйти на кижский фарватер, разменивается на мелкие островки и луды, между ними — мели (видно дно), прибрежные заросли.

— Колы в зубы, — командует Василий, — пойдем на шестах.

Солнце трепещет, насекомые осатанело жрут. Топчемся на колах, потихоньку — шаг за шагом… Под полотенцем течет пот, ладони, отданные на откуп мошкаре, напоминают бифштексы с кровью. Василий рассказывает, как в детстве ездил с отцом на берег Ладоги косить, в лодку сено таскали на носилках, обе руки заняты, и пока до воды добежишь, кровью изойдешь.

Да-да — летом на Севере насекомые ни на минуту не позволят забыть о теле. Смотришь на чудеса природы вокруг — на белокрыльник на мочаге или на месяц в ряби — а тело зудит, болит и гноится. Не посозерцаешь, не уйдешь во взгляд на границе «я» и «не-я». Здесь тело напомнит о себе, даже если ты на мгновение воспаришь.

А воспарить есть от чего! Красота окрест. Ведь мы находимся в центре Кижского ожерелья, архипелага, состоящего из десятков островков — поменьше и покрупнее — жемчужины Заонежья.

Справа длинный остров — мой тезка — Волкостров, славящийся драгоценными камнями: агатом, серым топазом и халцедоном, гиацинтом, друзами горного хрусталя и аметистом. Последний был в цене (в частности, жаловала его Екатерина Великая) и множество изделий из него можно увидеть сегодня в Эрмитаже. Особенной популярностью пользовался лилово-розовый аметист с иголками гётита — минерал, открытый на Волкострове и названный сперва онегитом — от Онего, потом фуллонитом — по фамилии одного из олонецких начальников и, наконец, гётитом — в честь немецкого поэта. Жаль начальника, не довелось ему остаться в истории — Гёте бы и без того вспомнили.

Слева от Волкострова цепь островков, из-за которых выглядывает главная жемчужина Кижского ожерелья — остров Кижи — огромный музей-заповедник деревянной архитектуры Заонежья, ежегодно посещаемый толпами туристов со всего мира (однажды я повстречал там пару боливийцев!), не говоря уже о русских: для них визит на Кижи — встреча с собственным прошлым, далеким, запечатленным в «сказке куполов» Преображенской церкви и в «букете луковиц» Покровского храма, в срубах старых домов (кто из россиян знает сегодня, чем отличается сруб «в чашу» от сруба «в лапу»?), и в узорах чудеснейших причелин, в форме утвари, в формах лодок… На фоне лучезарной голубизны показывается волшебный профиль кижского ансамбля — словно игрушечный. До пристани минута ходу, надо сказать несколько слов об истории острова Кижи.

40. Кижи

В названии острова слышатся отзвуки карельского «кизат» — то есть игрища, языческой забавы. Первые упоминания о Кижах можно встретить в новгородских книгах податей — «погост Спасский в Кижах», то есть они сразу выступают в роли одного из главных центров религиозной и административной жизни Заонежья.

В XVI веке кижский погост охватывал уже сто тридцать деревень, разбросанных по соседним островам и побережью. На острове находились представители власти и Церкви, стояли гарнизоном стрельцы, а также проходили различные сходы, ярмарки, праздники и гулянки… С утра до вечера жизнь на Кижах кипела ключом, окрестные мужики съезжались на лодках, народу повсюду тьма — в лавках и на складах, в корчме, в зале суда и в церкви.

Потом посыпались несчастья. Сперва, в конце XVI века, наехали шведы и спалили половину дворов. Потом, во время смуты, грабили все кому не лень (не обошлось без участия поляков Самозванца). Но наибольший ущерб нанесли кижанам указы Петра I, которыми царь приписал их к олонецким горным заводам, практически отдав в рабство иностранным управляющим. Жителей кижского погоста не только обязали рубить и выжигать лес, подвозить древесный уголь, доставлять руду, забывая в период посева, сенокоса и жатвы собственные поля и луга, но еще и платить подати на покрытие убытков нерентабельных хозяйств и штрафы за соседей, сбежавших с работ.

«Понеже их кнутом удержать было невозможно; а вешать грех», — обосновывал штрафы инженер Виллим Генин (один из создателей металлургии в России, вывезенный Петром Великим из Голландии), грехом считая не убийство человека, а утрату рабочей силы…

Стоит ли удивляться, что в Заонежье часто вспыхивали мужицкие бунты, зачинщиками которых обычно выступали кижане. Отчаявшиеся и голодные (в неурожайные годы приходилось питаться сосновой корой), они не выходили на работу, бежали целыми деревнями (опустевшие хозяйства, запущенные поля, словно после наезда татар) к раскольникам, а порой хватались и за оружие. Как во время волнений 1769-го – 1771-го, вошедших в историю Заонежья под именем Кижского восстания — самого крупного мужицкого мятежа на Севере.

Конфликт разгорелся из-за черного мрамора из окрестностей Тивдии — факт небезынтересный для искусствоведов — Екатерина II требовала, чтобы заонежские мужики добывали его для строительства Исаакиевского собора в Петербурге. Мужики сперва отказались работать, потом взялись за косы и вилы. В мгновение ока восстание разлилось по всему Заонежью. По-всякому пыталась образумить мужиков царица — и оковами, и кнутом — ничего не помогало. В конце концов она прибегла к угрозам: «…а кто не изъявит покорности и не вернется к рабским повинностям своим, того считать противником против императорской нашей воли и тот не избегнет гнева нашего…». Понятие «рабская повинность» в указе Екатерины точно передает отношение российского государства к подданным — от Иванов до Сталина. А когда и это не подействовало, князь Иван Урусов полил картечью около двух тысяч кижан, собравшихся перед церковью. Погибло пятеро человек. Остальные смирились. Бунтовщикам вырвали ноздри, на лбу выжгли «В», на правой щеке «О», на левой «3» (читай: возмутитель) и сослали в Нерчинск, в серебряные копи…

Дальнейшая история кижского погоста не столь интересна, Озерецковский упоминает о ней вскользь и с ошибками, описывая, например, двадцать три (вместо двадцати двух) купола Преображенской церкви. Вновь кижане вспомнили свои бунтовщические традиции в период борьбы Сталина с Господом Богом, твердо высказавшись против тов. Сталина и за Господа Бога (при голосовании о закрытии Преображенской церкви более тысячи кижан было против и едва ли восемьдесят — за), но достаточно оказалось расстрелять попа Петухова, чтобы они уступили. И лишь открытие на острове музея деревянного зодчества вернуло ему прежнее величие…

Северный дневник

2001–2002

Соловки, 21 октября

У дневника много общего с тропой… В частности, сближает эти жанры то, что, как писал Герлинг-Грудзиньский, «дело доводится до конца, до того момента, когда перо выпадает из рук».

22 октября

Другая черта тропы — одиночество. В шаламовской «Тропе» герой протаптывает свою стежку в тайге, собирая сушняк. Поначалу ему жаль красных ландышей, ирисов, похожих на огромных лиловых бабочек, и подснежников, неприятно похрустывавших под ногой, но потом тропа утаптывается, темнеет и начинает напоминать обычную горную тропу. Шагая по ней ежедневно туда и обратно, можно не только любоваться деталями — следами заячьих лап, клинописью куропаток, кустом шиповника — но и стихотворение выходить, приноравливая шаг к речевому ритму. Лишь когда на твоей тропе обнаружится след чужого сапога, стихи перестают получаться и тропа оказывается безнадежно испорчена.

Мотив тропы, связующий стежку с писательством, появляется также в рассказе «По снегу». Этот короткий, на пол странички, не больше, текст открывает «Колымские рассказы», а зная, насколько тщательно Варлам Тихонович продумывал композицию сборника, можно предположить, что перед нами — ключ к нему. Шаламов рассказывает, как вытаптывают дорогу по снежной целине. Впереди идет один человек, потея и ругаясь, едва переставляя ноги, поминутно увязая в снегу. Иногда человек присаживается, закуривает козью ножку, отдыхает, потом двигается дальше, а облачко дыма еще долго висит в густом воздухе. Следом двигаются пять-шесть человек — в ряд, плечом к плечу — и расширяют след первого, чтобы протоптать дорогу для тракторов и лошадей. Причем каждый, даже самый слабый, — подчеркивает Шаламов, — должен ступить на кусочек снежной целины, а не в чужой след.

И вдруг — последняя фраза, как выстрел — главное: «А на тракторах и лошадях ездят не писатели, а читатели».

27 октября

Русская тропа восходит к старой форме «тропать» — топтать. То есть тропа — это дорожка, протоптанная человеком или зверем. Используя слово «тропа» вместо слова «дорога», я подчеркиваю независимость идущего, его отказ следовать проторенным путем. Василий говорит, что настоящий охотник ходит в одиночку и протаптывает в тайге собственную тропу, отражающую его характер. К примеру, человек скрытный, угрюмый ходит по ярам, в тени, чащобе, весельчак же ведет свою тропу по краю леса, по опушке, где много солнца. Так что когда мы пишем жизнь — охотясь на слова… — то, спустя некоторое время, протаптываем собственную тропу — свой стиль.

Впрочем, топтать можно не только тропку в тайге и просеки в словах, но и виноград на вино, выдавливая из него сок.

2 ноября

В своих письмах читатели приложения «Плюс-Минус»[32] спрашивают меня, что будет с «Карельской тропой»? Когда ждать продолжения?

Что ж, я тружусь над ней. Проблема в том, что чем глубже я вхожу в тему, тем больше увязаю. Начиная это странствие, я не ожидал, что дорога заведет меня так далеко. Поначалу предполагалось, что это будут обычные путевые записки (в стиле — чукча что видит, то поет…) с небольшими экскурсами в историю, археологию или этнографию, однако процесс записывания меня затянул. Засосал!

Словом, затерялся я в Карелии — и в ее топком бездорожье (в этом году я совершил три вылазки в разные медвежьи углы), и в текстах о ней (начиная с рассказов путешественников, этнографов и купцов и кончая пожелтевшими номерами «Олонецких епархиальных ведомостей» или «Известий Общества изучения Олонецкой губернии»). И кабы не читатели, время от времени меня подгоняющие, никогда бы мне из своей очарованности Карелией не выпутаться.

Единственным выходом было сменить жанр, тем более, что с момента нашего путешествия много времени утекло (…за это время умер Редактор), а сама тропа повернула в другую — чем я предполагал — сторону. Теперь ее лучше прокладывать в дневнике.

Итак, расстались мы на острове Кижи.

* * *

Первый венец определяет ритм сруба подобно тому, как первая фраза — размер стихотворения, — утверждает Юра Наумов, сравнивая плотничество с поэзией.

Юра работает в кижском музее, у него старый дом на острове Еглово и бездна фантазии. Мы познакомились когда-то в Заонежье, но об этом в другой раз. Здесь мы с ним шатаемся по кижскому скансену, в самый зной, окруженные тучей слепней, мимо то и дело снуют экскурсии — то группа финнов, то иная чудь — в воздухе витают запахи гнилой древесины и свежего сена. Шагаем мы не спеша, потому что никто нас не подгоняет (экскурсовод, к примеру…), то любуемся видами, то заглядываем в старые дома, свезенные сюда с окрестных островов и сел, то восхищаемся деревянными овинами, амбарами и гумнами, мельницами и карельскими банями.

Дерево, дерево и еще раз дерево — словно лейтмотив, основа фабулы: дерево, промоченное дождями, и дерево, высушенное на солнце, дерево, исхлестанное ветром, и дерево, посеченное градом, отдраенное к празднику и запущенное в будни, легко сдающееся огню и выдерживающее морозы, греющее ладонь и твердое на ощупь… Куда ни посмотришь, повсюду дерево:

стены из дерева,

и полы, и потолок,

и печной столб,

и лавки, и лавочки,

и полки, и полочки,

комод, буфет и стол,

и лубяная люлька,

кадушки, ушаты и шайки.

а еще ложки, миски и кружки,

и ворота, и заборы,

и жердь для просушки сетей,

и борона, и соха,

и сани, и воз, и лодка,

и грядки в огороде,

журавль у колодца,

сортир с сердечком

и мостки-мостовые,

и даже небо над головой —

цвета дерева, выгоревшего на солнце.

О,

краски дерева,

деревянная палитра:

от серебристо-пепельных оттенков осины

и медвяно-золотистых тонов сосны

до медной зелени мха и

белизны белизны.

Наумов рассказывает, как строили на севере Руси в прежние времена. Девиз мастеров плотничьего цеха — «рубить добро и стройно» — подчеркивает надежность и красоту постройки и роль топора в народном зодчестве Севера (распиленные балки быстро впитывают влагу, набухают и гниют). Мастер сам подбирал в лесу подходящий материал. Предпочитал конду (боровую, смолистую сосну), а если под каблуком выступала вода, на дерево и смотреть нечего, знамо дело — мянда (болотная сосна). Большую роль при выборе дерева играли суеверия. Запрещалось рубить дерева «святые» и «проклятые» (к несчастью), избегали деревьев старых (имеют право умереть в лесу собственной смертью), не рубли сухие (принесут в дом чахотку), а также растущие на распутье лесных дорог (могут сруб развалить).

Срубали сосну зимой или в начале весны (пока дерево спит и вода ушла в землю) и вывозили по санному пути на берег озера или реки. Там она лежала до лета, после чего сплавлялась на место назначения, не позднее дня святых Петра и Павла. Затем дерево корили, тесали доски, драли дранку.

Строительство начинали на Успение Богоматери. Сруб, прежде называвшийся «стопой», складывали из венцов, которые вязали «в чашу», то есть так, чтобы концы бревен торчали по углам, что предохраняло от промерзания, пазы выбирали понизу, чтобы стены водой не пропитывались, здание покрывали крышей «самцовой конструкции» (до сих пор используемой на Севере), то есть в бревна, венчающие треугольниками дом, врубали длинные слеги, на которые с обеих сторон нашивали тес, верхние его концы накрывали тяжелой жердью (шеломом), а нижние опускали в ручей — своего рода водосток. Чтобы выступы слег не гнили, их прикрывали доской, украшенной причудливой резьбой, так называемой «причелиной».

На Севере все жилые и хозяйственные помещения — избу, горницу и повалуху (спальню), кладовую, мшаник (сарай, проконопаченный мхом для зимовки пчел) и сени, конюшню, хлевы и коровник, сараи для инструментов и сеновалы, а часто и колодцы — размещали под общей крышей, и лишь амбары (житницы, овины и гумна) стояли отдельно. Благодаря этому в лютые северные метели можно было неделями не выходить на двор, и человек вместе со скотиной — словно в Ноевом ковчеге — проводил нескончаемые зимы дома.

Центр всякого хозяйства — изба с русской печью, выполняющей роль домашнего очага, вокруг которого сосредотачивалась жизнь — у печи грелись, сушили, в ней готовили пищу, на ней спали… Ориентировали избу по сторонам света: на юго-востоке, то есть с Божьей стороны, устраивался так называемый «красный угол», с домашними иконами и столом — здесь молились и ели, а северо-запад — печной угол — принадлежал нечистой силе, там жил языческий дух дома, заглядывали в трубу ведьмы, да и сам черт мог залететь, обернувшись огненным змеем. Другими словами — изба отражала порядок Вселенной, как духовный, так и материальный.

— Поэт Есенин называл эту вселенную «избяной литургией» и сравнивал красный угол с утренней зорей, потолок — с небесным сводом, а несущую балку — с Млечным Путем. Говорил, что предки оставили нам избу, словно книгу жизни, в которой мы можем прочитать собственную судьбу, если только сумеем разобрать знаки.

Слушая Юру Наумова, вспоминаю, как впервые ощутил на себе чары русских северных домов. Несколько лет назад майор Гусев, заместитель начальника лагеря в Ерцеве, возил меня на «газике» по тамошним зонам, по следам Герлинга-Грудзиньского. Зоны соседствовали с деревнями на расстоянии межи и порой невозможно было отличить, где кончается одно и начинается другое (вдобавок колючая проволока оплетала этот единый организм…). Люди, завидев нас, уступали дорогу, снимали шапку и кланялись в пояс. В одной из деревень мы зашли выпить чаю. Принимали нас подобострастно — разумеется! — как-никак лагерная шишка в гости пожаловала, да еще и с иностранцем, угощали рыбником (рыба, запеченная в хлебном тесте) и крепкой сивухой, показывали какие-то старые фотографии и гравюры, но на меня наибольшее впечатление произвел сам дом — напоминавший медвежью берлогу. Пару месяцев спустя я купил в соседнем колхозе похожий (…за два ящика спирта!), однако то первое очарование длилось недолго — мужики во время ремонта так перепились, что один другому в белой горячке руку бензопилой отрезал.

Во второй раз северные дома околдовали меня в Национальном парке Кенозера, близ Каргополя. Мы ездили туда с друзьями на языческий Праздник озера — гулянку с танцами и пением (в Кенозере языческие традиции по сей день переплетаются с православием, а бабули отплясывают с таким притопом, что потолочные балки ходуном ходят). Кроме нас, на праздник явилась также делегация из Норвегии, так что устроили соревнования между бригадой норвежских мастеров топора и местными. Тогда же мне довелось приоткрыть тайны их ремесла, восхищаясь одновременно мастерством местных мужиков, которые одержали победу. Елена Шатковская, начальница парка, принимала нас в этом «краю свободы и глуши» (как назвал Кенозеро собиратель русских былин Гильфердинг, который, nota bene, значительную часть своей коллекции записал именно там) с размахом, так что мы больше недели провели в пьяных хороводах от деревни к деревне, от дома к дому. Словно в тумане до сих пор маячат в моей голове и те наполненные жизнью дома, и часовни без попов, и куренные бани.

А это меня не трогает. Не люблю скансенов, какая-то в них пустота, словно в скорлупе выеденного яйца. Жизнь отсюда вытекла и людей убыло, там, где пахло ржаным хлебом и ухой, где звучали мат, плач и смех, оттуда несет теперь прелью и гнилью, и слышится лишь шарканье бабули — сторожихи объекта да — время от времени — нерусская речь.

— Перед нами гордость острова Кижи, церковь Преображения Господня, ее план нарисовал Петр Великий…

Юра же, не обращая внимания ни на бабулю, ни на финна, продолжает очередной сюжет. Мол, церковь Преображения Господня построена без единого гвоздя, храм — восьмигранник с четырьмя пристройками — имеет форму креста — традиция, уходящая корнями глубоко в историю деревянного зодчества на Руси. На этом восьмиграннике стоит восьмигранник размером поменьше, в результате получается многоуровневая конструкция — основание для знаменитого «каскада куполов», издали напоминающего разветвленный подсвечник, где каждый куполок будто свечка мерцает на солнце серым огоньком. Первый и второй уровень — двухступенчатый декоративный элемент венца пристроек, на ступенях стоят купола на барабанах, четыре ступени на двух уровнях дают восемь куполов, плюс еще восемь на главном восьмиграннике и четыре на среднем, и один, центральный, на верхушке, и еще один над алтарем, в сумме получаем двадцать два купола.

Уф-ф, голова кругом идет от этих куполов, барабанов и восьмигранников, и от расчетов, в которых я никогда не был слишком силен, и от всего этого деревянного рококо. Ведь что с того, что храм тщательно реставрируют (на одни купола пошло более тридцати тысяч осиновых гонтов[33]), если вместо верующих здесь — туристы, вместо Господа Бога — крона и доллар.

Возвращаемся на яхту. На обратном пути Юра бросил, что сегодня в Петрозаводске празднуют День города — это, мол, карельский карнавал. Так что вперед.

5 ноября

Что еще сказать… Моя страсть к русским домам на Севере не утихла и начинает приобретать тревожные черты мании. В конце сентября ты позвонила: в одном из красивейших углов Заонежья (неподалеку от острова Кижи!) продается уникальный старинный дом начала прошлого века. Я поехал без промедления и…

…влюбился с первого взгляда! Огромный домище из потемневших балок, два этажа плюс мансарда, балкон с балясинами, тридцать шесть окон. Внутри широкая лестница, резные перила, анфилада комнат, три русские печи (с лежанками…), кафельная печь (голландский кафель) в горнице, двустворчатые двери, а впереди, и по сторонам — полумрак. Электричества нет, только керосиновые лампы.

Мы приехали поздно, темнело. На Великой Губе, на пирсе нас ждал Юра, зять Деда — хозяина дома. Он приехал из Сортавалы на встречу вместо Деда, который в последнее время неважно себя чувствует. По дороге рассказывал о Конде. До революции в деревне жила целая ветвь рода Киприяновых, село было большое, сорок с лишним дворов. Киприяновы женились между собой и плодились. Отец Деда — например — взял в жены Феклу, в девичестве также Киприянову.

Сегодня в деревне осталось девять домов, зимуют только в одном — адвентисты седьмого дня. Остальные приезжают в Конду на лето. Электричество можно провести довольно дешево, линия рядом, всего-то и надо три столба вкопать. Дорогу зимой чистят, почта и магазины на берегу Великой Губы, в четырех верстах. Приехали.

— Привет.

Место сказочное. Дом стоит особняком, на высоком берегу, у самой воды, окруженный мощными тополями, вокруг запущенный сад, кусты малины, черной смородины. На берегу озера баня, двое мостков, а соседи далеко.

Заходим внутрь.

— Боже, — шепчешь ты, — просто замок.

Даже Слава потерял дар речи. В сенях лодка и сети на стенах, это все, что выхватывает из темноты лампа, тени наши танцуют на бревенчатом потолке… Поднимаемся по лестнице. Коридор на втором этаже — словно бальный зал, анфиладой повалуха, горница и кухня с русской печью, красным углом и лавками по стенам. В окне изящные очертания часовни, словно вырезанной из лунного неба — отражается в зеркале стоящего напротив старого буфета.

Сейчас, когда я пишу эти слова, то вижу эту картинку в зеркале. Темный интерьер и керосиновая лампа на столе, круг золотистого света, в нем фляжка самогона, буханка хлеба и миска с ухой, изумленные Славины глаза… И часовня в окне. Остальное тонет во мраке.

Дом выстроили братья: Лука Анисимович, дед Деда, и Федор Анисимович, его дядя. Было так: Лука, старший, остался на хозяйстве, Федор поехал на заработки в Питер. Сперва делал мебель и другие разности, наконец собрал небольшой капитал и открыл ювелирную лавку в Гостином Дворе. Тогда и возникла мысль построить дом в родной Конде Бережной в Заонежье. Строили вместе, то есть работал Лука, а Федор давал деньги и помогал с материалами.

— Эти балки в стенах — вот, видите? — везли из Петербурга, уже обработанными.

— Это было до революции?

— Да-а. Когда дом был готов, Федор Анисимович приезжал сюда с семьей на лето. Лука отдавал им этаж, а сам внизу…

— А после революции?

— После революции Федор бежал из Петрограда в Конду. Умер в 1919 году. После его смерти жена с дочерьми вернулась в столицу, где у нее было полно знакомых. А единственный сын Дмитрий повесился здесь, в доме, наверху — в мансарде. Толковали, что от любви, восемнадцать лет парню было… Есть такая местная поговорка: «Берешь из Киж и с нею спишь». Но она не пожелала.

— А потом что было?

— Потом умер Лука Анисимович, хозяином стал его сын, Алексей Лукич, отец Деда. У Деда было трое братьев и три сестры. О Петре, старшем, книги писали, во время финской оккупации он был самым знаменитым карельским партизаном. Алексей Лукич до колхоза не дожил. Колхоз имени Крылова в Конде был создан в 1932 году, а его председательницей стала Фекла Андреевна, мать Деда. Кто такой Крылов? Парень из Конды, герой Гражданской войны. Был здесь красным комиссаром, и белые финны его расстреляли под Медгорой.

— А с домом что?

— Устроили сельсовет. Заправляла тут товарищ Фекла. Вот здесь. Присматривала за колхозными лошадьми. Конь был тогда на вес золота. Позже наступила финская оккупация, дом занял богач из Финляндии, который вывозил отсюда домой лес. Все окрестные деревни на него горбатились.

После войны снова стал колхоз, в доме устроили школу. Классы были на втором этаже, в мансарде — учительская, а мать Деда жила внизу. Сам Дед, пройдя несколько фронтов, по дороге из Берлина задержался в Праге, потом в Будапеште. Фекла Андреевна тем временем умерла, школу закрыли, колхоз был на последнем издыхании… Дед, вернувшись из Европы, поселился в Петрозаводске.

Дом пустовал с 1948-го по 1972-й. Кижский музей хотел его купить, но дед уперся, что в старости здесь поселится. Так и случилось, то есть он приезжал сюда из Петрозаводска на все лето. Лишь в прошлом году дочь взяла его к себе, в Сортавалу. Одряхлел совсем.

— Чем он здесь занимался?

— Сети ставил, охотился, огородничал. Но главным образом гнал самогон из почек сирени. По этой части он спец. Вот, еще его изготовления, — Юра налил в стаканы, — ну, давайте, за добрую ночь. Утром обсудим цену.

Ночью дул сильный ветер, Онего плескалось под окном. Шумели тополя.

Утром купание в озере и карельский бальзам за сделку. Слава подружился с Юрой, тот рассказывал о фамильном золоте, закопанном под домом Федором Анисимовичем. Вечером пошли на волков.

7 ноября

А на Соловецких островах все еще празднуют Октябрьскую революцию. Сегодня «выходной» — день, свободный от работы, повод выпить.

Вот еще один вопросительный знак для тех, кто равняет коммунизм с фашизмом, те лагеря с этими. Можете себе представить, чтобы в сегодняшней Германии каждая годовщина прихода Гитлера к власти праздновалась как выходной день? И день этот именовался Днем согласия и примирения?

* * *

Вчера, то есть накануне праздника революции, посмотрел «Тельца». Фильм Сокурова. Шедевр!

Заглавный Телец — Ленин в Горках, полупарализованный Вождь, пораженный афазией, аграфией и амнезией, на грани яви и галлюцинаций, маний и снов. Ильич не в состоянии перемножить 22 и 17, хоть и мучается над этим весь фильм, потому что врач посулил выздоровление, если он решит задачу. И одновременно — потрясающие моменты прояснений, из бессмысленного бормотания до нас вдруг доносится совершенно трезвая фраза, например: «Жить с одной бабой — кошмар, с двумя — трагедия», «А кто не может убить другого, должен убить сам себя».

И сразу возникает вопрос: Телец — это жертвенный телец или знак Зодиака? С одной стороны, безвольная марионетка в руках Иосифа Джугашвили, с другой — параноидальный ум в состоянии распада, телец, уже ведомый на бойню, но до самого конца алчущий крови… Взять хотя бы великолепную сцену, где Крупская читает Ленину описание казни кнутом, а тот смакует каждую деталь и прерывает только однажды, чтобы уточнить, что при этом наказании мясо от костей не отлипает.

Ленин боится… Не столько самой смерти, сколько растительного существования. Ведь вождь догадывается о драке за его наследие, об интригах и происках Сталина, о Троцком на заднем плане… А он ничего не может: ни читать, ни писать, даже рука поднимается с трудом, мозг отказывается повиноваться, мысли расползаются, как глисты по навозу, слова во фразу не складываются, и газет не дают. Врачи следят, охранники подслушивают, обслуга шепчется по углам. Что? Ленин плохо слышит.

Сокуров показал эту обслугу — на русском языке — великолепно. Но опасаюсь, что с титрами фильм много потеряет. Никакой письменный текст не способен передать полифонию голосов, когда три, четыре человека говорят одновременно, а до нас доносятся лишь обрывки фраз. Как с помощью титров выхватить из перепуганного бормотания Ленина тихо брошенную фразу доктора Осипова: «Для метафизика смерть — факт недоказанный». В данном случае предпочтительнее был бы хороший дубляж.

9 ноября

Иван Павлов, выдающийся русский физиолог, в 1932 году, то есть на исходе жизни, записал: «Должен высказать свой печальный взгляд на русского человека — он имеет такую слабую мозговую систему, что не способен воспринимать действительность как таковую. Для него существуют только слова. Его условные рефлексы координированы не с действиями, а со словами».

11 ноября

В «Польке» Гретковской[34] ощущается талант, если принять определение французского маэстро моды Кристиана Лакруа: «Талант есть обостренное чувство реальности!»

Гретковская воспринимает реальность через тело, причем тело это беременно, а стало быть, и запахи острее, и звуки, исходящие из тела — отчетливее… Мануэла пукает, рыгает, блюет, порой подставляет зад, а порой берет в рот, ей трудно мочиться, у нее набухают соски, пупок выпячивается, изнутри ощущаются толчки.

В то же время внешний мир, в котором тело Мануэлы управляется со своим благословенным положением, — …набросанный наскоро мультик. Порой трудно разобрать, где тело пребывает — в Грёдинге, на Мадере или в Лодзи? Походя суждения о людях, например: Гедройц, мол, — скансен, а Милош — памятник для поклонения. Много там писательской кухни, есть и рассуждения общего характера, в том числе: о смерти (в сортире), о времени и минете (во время приготовления вареников), о современных пирах Платона (кстати, о Ганнибале Лекторе). Есть там наконец и большая любовь, и повседневность, и сериал. Есть сны. Карусель, что вертится вокруг беременного тела автора. Великолепное чтение!

Читая «Польку», я вспомнил забавный рассказ Войтека С. о том, как Гретковская гостила у них под Парижем. Однажды он застал Мануэлу на кухне, когда та точила большой нож. На вопрос, зачем ей эта махина, она ответила — защищаться от всяких нахалов, что цепляются к ней на улице.

— Мануэла, ты бы лучше трусики надевала, а то у тебя из-под мини голая задница торчит.

Прочитав «Польку», хочется воскликнуть: полька, я тебя люблю!

13 ноября

В этом году — десять лет моей жизни в России. Юзеф Чапский утверждал, что можно писать о стране, в которой живешь меньше шести недель или больше десяти лет. Я и подумал, что, наверное, стоит оглянуться, мысленно пролистать минувшее десятилетие, воспроизвести некоторые эпизоды, пару забавных происшествий и пару глосс, никоим образом не замахиваясь на подведение итогов — на то имеются политические публицисты, аналитики и корреспонденты, — я же хочу вести сюжет от своего имени, свободно прыгать с темы на тему, от случая к случаю, через чтение проникать в жизнь (или наоборот), переплетать воспоминания с сегодняшним днем — минувшее с текущим. Отсюда этот жанр записок (порой датированных).

С другой стороны, десять лет — такой ломоть времени, что порой возникает искушение вообще перестать говорить о России. Ведь поначалу все просто и вписывается в стереотип, вынесенный из дома (разговоры бывших жителей польского Львова за рождественским столом), из книг (например, Кухаржевского) или из рассказов тети, что съездила на трехдневную экскурсию в Ленинград (грязь, вонь, пресловутая водка…). Потом, чем дольше здесь находишься, тем лучше ощущаешь нюансы, иронию и подтексты. Постепенно схватываешь дело на полуслове и не требуешь, чтобы слово ему соответствовало — вспомним мысль Федора Тютчева о том, что изреченная, она есть ложь. Наконец ловишь себя на том, что все чаще думаешь по-русски:

— М-да-а.

Не только язык склоняет к молчанию, но и реальность — тоже. Болтая с соотечественниками о России (по-польски!), мы говорим о разном. Это продемонстрировала беседа с Бересем: он — о лагере, я — о монастыре, он — о палачах, я — о туристах. Для меня, как и для большинства местных жителей российской глубинки, особенно на Севере, главное — перезимовать, а стало быть, такие детали, как свет, тепло, вода. И лишь потом — понятия отвлеченные: демократия, свобода слова или права человека. К примеру, зимой замерз водопровод, на дворе метель, прорубь на Святом озере далеко, каждый день заново приходится лед разбивать. Да еще электричество выключили и лаптоп сдох. Впотьмах не попишешь, не почитаешь. Вдруг группа сородичей нагрянула, приехали на Острова покататься на лыжах. Болтовня при свечах о том о сем: о Путине, о Чечне, о мафии, об угрозе демократии в России. Послушав стереотипные формулы, словно из журнала «Впрост» или «Политика», я потихоньку выскальзываю по воду для чая — к проруби. На усыпанном звездами небе «меч Вяйнемяйнена» (так называют Орион в Карелии), в воздухе пахнет дымом (верно, Ольга топит печку…). А на Белом море потрескивает лед.

О какой демократии речь? — думаю я, пробивая ломом прорубь — слово, вроде, одно, а реальность — разная. Они болтают о демократии в западном стиле (с сарматским акцентом), я ее смягчаю по-русски (чуть деформируя). А ведь контекст, выговор или ударение для каждого понятия необычайно важны; я знаю, о чем говорю, поскольку второе десятилетие живу на пограничье двух языков (вер и культур) — побегов, как бы там не было, одного ствола. Впрочем, разговоры разговорами, а люди на окраинах России замерзают.

— Знаете, как выглядит любовь у «новых русских»? — спросил я, вернувшись с озера на кухню.

— Два поцелуя в губы и третий — контрольный — в затылок.

По лицам видно, что шутку Батуры они не поняли. Э-эх!

* * *

Кстати, об ударении. Возьмем слово «писать». Для одних это просто забава пером, для других — занятие сродни молитве. Кто-то писательством жаждет отчизну спасти. Кто-то — на хлеб заработать.

— Ничего смешного, верно?

Поэтому я долго не мог понять, почему мои русские знакомые хихикают каждый раз, когда разговор заходит о писании. Пока кто-то мне не объяснил, что я ставлю ударение в слове «писать» по-польски, то есть на второй слог от конца, а в русском слове ударение стоит на последнем, иначе слово «писать» превращается в «мочиться»: вместо скрипа пера — журчание отливаемой воды.

* * *

Ночью выпал тяжелый снег. Прикрыл землю, камни и крыши, осел на ветвях и травах. Море еще не замерзло. Вода цвета стали. Белизна и сталь… Лишь там, где отлив обнажил землю, — черная кайма.

* * *

Да, странные в жизни переплетения. В свое время с коммунистами сварился, а тут дружу с Васильичем, последним секретарем Соловецкого райкома КПСС. Особенно я люблю его байки. Васильич, как всякий человек, который плохо слышит, обожает много говорить. В рассказах же он возвращается к себе прежнему и воскрешает неведомый мне мир.

Родился в деревне Харлушино, близ Каргополя. Отец во время Гражданской войны сражался у Чапаева, потом вернулся, выгнал из деревни богатых мужиков (в том числе многих родственников) и основал колхоз «Новая жизнь». Саша до сих пор помнит, как от отца пахло — вонь махорки, пота и юфти — и песенку, которую тот любил петь под хмельком:

Знаю, ворон, твой обычай.

Ты сейчас от мертвых тел

И с кровавою добычей

К нам в деревню прилетел…

Потом отец исчез из сыновней фабулы, бросив семью ради другой женщины. В те времена бушевала свободная любовь… Вскоре колхоз переименовали в «Сталинец».

Началась война. Васильич был слишком молод, чтобы сражаться — его отправили на лесоповал. Жили с пацанами в лагерных бараках, оставшихся от поляков… Да-да — в том самом Каргополе, где сидел Герлинг-Грудзиньский. Получали по шестьсот грамм хлеба на человека и миску баланды — раз в день. Васильич собственными руками вырубил более трех с половиной тысяч кубометров леса! А государству сегодня жалко дать ему два куба на зиму.

В конце сороковых годов он служил в армии, стояли на Эльбе — в Германии; там он впервые увидел яблоки на дереве. Вернувшись на Север, работал на беломорских маяках: Зимний берег, Жижгин. Лучшие воспоминания сохранились о Кепино.

— Тетеревов там из окна стреляли, а сигов бочками ловили, двести кило за полдня.

И только алмазов жаль, эх! Открыли их в районе Кепина еще в 1950-е годы, но на всякий случай придержали как стратегическое сырье. Васильич в штольнях хранил морошку — точно в подвале. Позже перестройка и капитализм по-русски: штольни отдали западной фирме, та залежи получше выбрала и не заплатила, мошенничество раскрылось, фирма слиняла, штольни закрыли, а поселок вымер.

А какая в Кепине рыбалка была! Ясное дело, не каждому дозволялось там ловить. Обком арендовал рыбацкие хаты (другими словами — отобрал у мужиков), летали туда на «Аннушках». Порой две дюжины боссов соберется и на нескольких самолетах — айда на рыбалку! Васильич помнит одну из таких прогулок: конец апреля, рыбы каждый набрал по бочке, да тяжелая одежда — унты, пропитанные влагой, шубы — дай бог каждому, ну, и сами мужики — в каждом сотня кило, а то и больше, ничего удивительного, что «Аннушка» упала в лес и загорелась. Трупы потом по зубам идентифицировали.

В 1970-е Александр Васильевич приехал на Острова с Кирилловной — заведовал турбазой в Исакове. Кто только не прошел через их руки: партийные шишки всех рангов, генералы, министры и кагэбэшники, писатели (Юрий Казаков), космонавты и мастера спорта. И что показательно — чем выше уровень, тем больше скотства. Иные упивались до поросячьего визга.

— Представь себе, до чего доходило. Раз воткнули одной даме в зад рыбий хвост — кажется, щучий — и гонялись за ней нагишом, орали — мол, нимфа.

* * *

В Каргополь мы с Васильичем собирались еще в прошлом году; к сожалению, не вышло. Васильич заболел. В этом, чтобы не сглазить, до последнего момента ничего не планировали. Поехали без долгих сборов, сразу как картошку посадили.

В Архангельске навестили Саню, старинного друга Васильича. Старики поплакались друг другу в жилетку, дернули по одной и принялись сравнивать пенсии. У Сани две тысячи четыреста рублей — ветеран… хотя родился в 1935-м.

— Какой же войны ты ветеран? — не выдержал Васильич.

— Как это какой? Бунта в Будапеште.

Я оставил (не без сожаления!) стариков в прапрошедшем времени, а сам отправился в бар «Семь футов», где ждала меня команда «Святой Елены».

Познакомились мы на Островах — забавные мальчики. Прочитали в «Новой Польше» фрагмент «Карельской тропы» и решили повторить наш маршрут по Каналу. В конце июня явились ко мне на Соловки за картами и советами. Мы поговорили, выпили за тропу! А на обратном пути они пригласили меня к себе. Договорились встретиться в кабаке яхтсменов, в старом районе Архангельска.

Кабак «Семь футов» — новое заведение — заведение «новых русских», которых, nota bene, я предпочитаю тем, старым. Интерьер простой — как в кубрике — дерево и стекло. На стене фотки Соловков. Бар, высокие табуреты, несколько столиков, каждый день мореходная братия в полном составе. Нередко заходят сюда и портовые бляди.

Сергей, Ян, Саша, Миша и Руслан — пришли все, как по заказу. Каждый из них — отдельная тема или уж, во всяком случае, обширный абзац…

— Лучше выпьем за встречу, — начал Сережа, капитан «Елены», развязывая мешок с тостами. Сперва мы пили пиво и «Соловецкую» под халибута с овощами, потом хозяин поставил «7 футов» (фирменная водка на семьдесят оборотов, как тут называют градусы), и появились бляди. После полуночи мы всей компанией поехали в яхтклуб на Двине. На «Святую Елену».

И зажигали до утренних туманов над рекой.

Утром оказалось, что Васильич поехал в Каргополь, не дождавшись меня. Следующий поезд в Няндому только вечером. Место — в плацкартном вагоне (…интересно, многие ли польские туристы ночевали в российской плацкарте?).

Пять утра, Няндома. Напротив вокзала круглосуточный магазин. Хвала Богу за пиво!

Семьдесят километров от Няндомы до Каргополя можно проехать на такси за восемьдесят рублей на брата. Меньше трех долларов — и вот он, северный лес за окнами «жигулей» — край свободы и глуши. Неслучайно считается, что название «Каргополь» восходит к финскому «karhun-puoli». То есть — «медвежий край».

Каргополяне гордятся, что они ровесники Москвы — их град заложил в 1146 году князь Вячеслав, возвращаясь из похода на чудь. Город тянется по левому берегу реки Онега, пять верст от озера Лача, где река берет начало.

Уже издали видны за рекой белые церкви в гуще зелени и изящные очертания соборной колокольни. Шофер говорит, что пару дней назад молния в нее попала, и она занялась… Но потушили. Спрашивает, где меня высадить. Вот-вот — где?

Вблизи у меня возникает ощущение, что Каргополь выткан из снов людей, которые мне о нем рассказывали: фантасмагорий художника Гены Кулишова, онирического ритма поэзии Деарта, исторических иллюзий Александра Снеговского, девичьих мечтаний Тони Сошин… И снов Васильича. Да, кстати, где же Васильич?

Словно во сне, расспрашиваю на рынке стариков о бабе Клаве в надежде — вдруг у нее осталась прежняя фамилия. Словно из сна, возникают белокаменные храмы и гипсовые фигурки комсомольцев в парке. О, Ленин на площади Ленина, с рукой, вытянутой к Онеге, снится мне по сей день.

В отделении милиции на Красной Горке — продолжение сна. Спрашиваю о Костиной, бабуле за семьдесят. Они молча на меня пялятся. Повторяю вопрос, те в ответ: а ты кто ей будешь? Объясняю. Разглядывают аккредитацию, долго думают… В конце концов дают мне два адреса, оба неправильные.

Даже жара сюрреалистическая. И вдруг из этого зноя, на углу Ленина и Первомайской, выползает… Васильич.

* * *

Вы спрашиваете, что меня потянуло в Каргополь этим летом? Разное.

Во-первых, это один из древнейших городов на Севере, причем — сохранившийся!

Во-вторых, Александр Васильич — шанс увидеть Каргополь его глазами.

В-третьих, эти места уже давно меня интересовали — от Каргопольлага, где сидел Густав Герлинг-Грудзиньский, озера Лача, которое вошло в русскую литературу уже на рубеже XII и XIII столетия (в «Молении» Даниила Заточника) до Елены Шатковской — в ее парке.

Наконец, Каргополь до революции находился в составе Олонецкой губернии — вместе с Карелией. Так или иначе, он оказался на моей тропе.

Сидим в кухне у бабы Клавы. Сестра Васильича говорит на чудесном каргопольском наречии, например: «А мне всяко однако».

Москвич бы сказал: «А мне все равно».

Не успели мы познакомиться, она сообщает, что у нее все готово для пути на тот свет — подорожник, саван и платье — осталось только пуговицы пришить. Даже тридцать тысяч рублей собрала.

— На памятник своей души, — так она выразилась.

Баба Клава любит хорошо заваренный чай. Масло покупает только вологодское, карамельки «Красный Октябрь», чай обязательно китайский, колбасу можно няндомскую. Словом, баба Клава заботится о качестве продуктов на столе.

Неслучайно она была бригадиршей в колхозе имени Клары Цеткин. Когда пришел Хрущёв, вырастили такую кукурузу, что хоть топором ее руби. Получили первое место и приглашение в Москву на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку. А кукуруза? Сгнила. Для людей оказалась в диковинку, скот тоже не пожелал ее жрать.

Муж бабы Клавы, Иван, был конюхом в колхозе. С лошадьми болтал, правда-правда! Ни писать, ни читать не умел, а с Сивым сговориться — пожалуйста, пока того на бойню не увели. После гибели коня Иван запил. Пил больше десяти лет, пока не умер. Детей у них не было, потому что у бабы Клавы опущена матка — в молодости снопы таскала. После смерти мужа Ивана осталась одна… Словно маленькое сморщенное яблоко, брошенное в углу на чердаке.

Баба Клава все бормочет что-то под нос (прямо как Ленин в «Тельце»), порой я улавливаю целые фразы, вот, например:

— Временечко идет, все ближе и ближе до смерти.

Чаще, однако, долетают до меня отдельные слова.

— Баба Клава, что значит «махомалка»?

— Махомалкой может быть капуста, а может — человек.

Полцарства и коня в придачу тому, кто мне объяснит, о чем речь.

Кстати. Однажды вечером баба Клава заметила, что белые ночи подходят к концу. А когда конец? На Ильин день. После него белого коня ночью в поле не разглядишь.

И все бы хорошо, кабы баба Клава не спятила от одиночества, не впала в паранойю и не придумала, что нижние соседи травят ее боевыми газами.

Баба Клава живет в деревянном бараке — на втором этаже. Квартира под ней стоит пустая, хозяева уехали, год-полтора назад. Однако кто-то туда заглядывает, наверное, проверяет, чтобы бездомные не заняли. А бабе Клаве после каждого такого визита мерещится запах газа, голова болит, зрение обостряется… Вынесла, бедняга, все ковры из дому, потому что в коврах — утверждает она — газ дольше держится. И белье из шкафа в сарай перенесла, белье тоже газом отдает.

Васильич соврал, что напишет губернатору — пусть разберутся. Может, баба Клава на время успокоится.

* * *

Под вечер, как спадет межень («меженью» называют здесь июльский зной, когда температура поднимается выше двадцати пяти градусов) и немного посвежеет, можно пройтись по Каргополю… Снова чувство нереальности: Соборная площадь в бледном сиянии белой ночи и собор, помнящий времена Ивана Гродного (это здесь временно покоились останки святого Филиппа, когда патриарх Никон вез их в 1652 году с Островов в Москву по велению царя Алексея Михайловича), сзади закопченная колокольня. Пусто. Ни души, если не считать вусмерть пьяного в кустах сирени.

Зато у реки шумно. Купаются, полеживают на травке, сидят в лодках, вытащенных на берег, пьют пиво, водку с колой.

— Выпьешь с нами? — приглашают.

— В другой раз, — отказываюсь я.

Вероятно, где-то здесь в 1608 году утопили в проруби Ивана Болотникова, предводителя крестьянского восстания. Интересно, сколько собралось зевак? Телевидения-то еще не было.

Приближаюсь к реке. Онега в лучах низкого солнца. Золотистая тропа ведет на тот берег. Я не пошел у нее на поводу.

* * *

Назавтра мы поехали в Харлушин, родную деревню Васильича. Это семьдесят километров к югу от Каргополя, за озером Лача — на реке Свидзь. Вез нас «газик» (сто рублей в час) сперва по бывшему вытегорскому тракту, а в деревне Скорюково повернули к Свидзи, и грунтовая дорога, разбитая, как черт знает что, вывела в Кононово.

На краю деревни разрушенная церковь. Попа забрали в 1937 году, молодого дьячка — чуть позже, а в церкви устроили мельницу. И сложили частушку:

Раньше жил там поп Алёша,

Проповедовал дурман,

А теперь Якунья Тюмчев

Муки наделает нам.

— А этого Якунью-то Господь наказал! — говорил Васильич. — Раз по пьяни Якунья запустил мельницу на полную мощность, жернова слетели, ногу ему размозжили, и больше уж в церкви не мололи.

Кононово… Здесь находится сельская администрация. Сюда ходит автобус — два раза в неделю, есть и почта, и магазин, в котором нас неплохо запомнили, но об этом потом. Пока что отправляемся дальше.

А дальше — полевая дорога, поля, заросшие анисом, овсяницей и полевицей, вымершие деревни — Митрофаново, Горка, Краскова, Давидова — деревянные призраки домов, по самые окна утонувшие в траве, непроходимые заросли в садах.

Харлушино. Невероятно! Старик Васильич не узнал свой дом (полстены от него осталось), и мы проскочили мимо — маневрируя в глубоких колеях — пока дорогу нам не преградил серебристый «БМВ». Машина стояла у забора, из-за которого торчал надетый на палку красный флаг с серпом и молотом — ворон от картошки отпугивать. В глубине сада дом, ну да… — Васильич вспомнил — этот дом принадлежал Анне Павловне, его учительнице. Кажется, еще жива.

Заходим и словно попадаем в роман Пелевина: в сенях мрачно, как бывает на границе другого мира, в избе по стенам ковры и портрет Сталина, иконы в красном углу — вырезанные из журнала, у стены кровать с горой уложенных друг на друга подушек — от самой большой до самой маленькой. Под кроватью ржавый ночной горшок.

В кухне кривая бабуля с палкой (ей восемьдесят два года, на каких-нибудь девять лет старше Васильича) не сразу признала Сашку, любимого ученика, и пустила слезу, что угостить нас нечем. Мы вынули свой чай, потому что у Павловны даже того не оказалось, а когда я выложил на стол рафинад, она горстями хватала его и прятала под подушку, не видя, что мы смотрим.

— Бог мне вас послал, — бормотала бабка беззубо, — с утра молилась, чтоб хоть сухарик.

Оставить нас на ночь она, к сожалению, не может, сын с приятелями на рыбалку приехал. Это его «БМВ». Не дай бог чужого дома застанут.

— Выгонят.

Мы советуемся: в Харлушине, кроме Павловны, только два жилых дома, в одном какая-то секта (год назад купили), в другом бичует Сережа, бывший мент.

— Он вас примет, была бы выпивка.

Выпивки у нас полно.

— Да живите, сколько хотите, — с порога заявил Сережа и отдал нам всю летнюю часть дома. Заблудиться можно.

Пыли там было — немерено… Пол мыли — четыре раза воду меняли. Паутина, рухлядь, хлам. На спинке одной из кроватей дамские панталоны.

— Уже пять лет висят, — объясняет Сережа, — с тех пор, как тут жили две художницы из Москвы. Меня рисовали.

Мы затопили баньку, по-черному, а вечером пили водку под сушеного леща.

Сережа с каждой стопкой делался все словоохотливее. Рассказывал о службе — в Сибири, в Байкальске. Была у них там с женой комната и жили они счастливо, пока замполит жену не выебал.

— А ты чего?

— В одну руку пизду и сиську не возьмешь.

Тогда он бросил и жену и службу, и вот уже девятый год бичует в Харлушине, в доме покойного дяди. Живет рыбой и картошкой со своего огорода, сам хлеб печет, а пару рублей у бабуль в соседних селах зарабатывает, тут покосит, там дров нарубит, на «Русский Север» хватает.

— Русский Север?

— Эликсир для лица «Калгановка», восемьдесят пять оборотов, хотите попробовать?

Мы предпочли водку, но Сережа — возможно, желая показать нам, что «Русский Север» — ОК, залпом опрокинул в себя содержимое бутылочки и — вскоре — впал в безумие. Принялся размахивать ножом — покажи ему паспорта. Мы с трудом уложили его спать.

* * *

Калган растет в лесу — на болотах. Это растение не крупнее вереска, с мелкими желтыми цветочками. Корень по форме и свойствам напоминает корень женьшеня. В достоинствах калгана я сам имел возможность убедиться. Если его пожевать, действует как амфетамин.

За калганом мы поехали на рассвете, пока роса не высохла. Единственное время, когда нет комаров. По дороге Васильич рассказывал о жизни в колхозе во время войны. Вставал в полчетвертого, кормил лошадь и шел в поле — до десяти вечера. С перерывом на обед — для лошади… Ей-то силы нужны.

— А сами вы когда ели?

— Как мама в поле принесет. Калитки[35] с картошкой или ржаные лепешки да кружку молока.

Во время войны колхозники получали по триста граммов зерна в день. Они с мамой и сестрой каждые пять дней брали четыре с половиной кило овса или ржи — что было. Зерно мололи жерновами, добавляли сосновую кору, мох, клубни аира, клевер. Из этого теста мама пекла калитки или лепешки.

Еще у них была корова, и хотя молоко, в принципе, полагалось сдавать, пол-литра всегда себе оставляли. Иногда мать ходила к рыбакам на озеро Лача и чистила им рыбу за потроха — икру и печень. Эти потроха запекала в рыбнике.

(В скобках — о рыбнике! Это местное блюдо. Лучше всего выходит из ржаной муки на закваске, ни в коем случае не на дрожжах. Из теста делается толстая лепешка, в нее заворачивают крупную рыбу: леща, щуку, судака. Края соединяют — так, чтобы шов был сверху — и в русскую печку на час. На столе рыбник выглядит, словно большая буханка хлеба; корочку разрезают поперек, снимают верх, рыба лежит на нижней половине — точно на блюде… Едят ее пальцами, закусывая корочкой, которая должна быть сочной и хрустящей — одновременно!)

Это зерно потом вычитали из доли. Урожай делили в декабре: восемьдесят процентов государству, из оставшегося откладывали на сев, остальное — раздавали колхозникам, в зависимости от количества трудодней. На эту долю надо было прожить — матери с сестрой — полгода зимы. Васильич зимой работал на лесоповале.

— А вот и калган, — Васильич прервал сюжет и принялся рыть. Сначала осторожно засовывал руку в размякшую почву, мгновение щупал осторожно, чтобы корень не повредить, после чего вытаскивал его, облепленный грязью. Я попробовал так же. По желтым цветочкам ориентируемся, куда руку совать. Чуть глубже… Есть! Ощущаю пальцами утолщение, словно клубень с отростками, вытаскиваю, смотрю — ничего особенного, так себе — комок земли (лишь потом, когда мою корешки у колодца, замечаю, что по форме они похожи на человечков). Я быстро почувствовал азарт, и не успел оглянуться, как и моя сумка наполнилась.

На обратном пути Васильич продолжал свою повесть о колхозе. Зимой валили лес, обрабатывали и отсылали: одни колхозы на экспорт — по Свидзе, Лаче и Онеге в Белое Море и дальше, другие — на Украину. Их колхоз снабжал одну из донбасских шахт. Причем лес валили подростки пятнадцати-шестнадцати лет, тех, кто постарше, забирали на фронт. Брат Васильича пропал без вести.

Он валил лес на берегу реки Комжи в районе Ширбово, туда подходила ветка узкоколейки Каргополь лага, по которой лес отправляли на базу в Ерцеве. В Ширбово спали в оставшихся от поляков землянках (на нарах были польские надписи), пацаны, девушки — как попало. Работали тройками, они с Мишей валили елку (ели в тайболе бывают такие, что полдюжины мужиков едва справляются — с трудом в сани затаскивают), а Аннушка сучья рубила. Потом надо было дерево раскрежевать, то есть порезать на шестиметровые колоды и уложить штабелями. Дневная норма составляла три кубометра на человека и пока ее не выполнишь, нельзя возвращаться в лагерь, а следовательно и ужина не видать.

— А девушки что же? Все спали в одной землянке?

— Какие девушки, Мар! На онанизм сил не хватало. Полуживой доползаешь до лагеря, кое-как ешь — и муштра до часа-двух ночи: смирно, вольно, ложись и ползи: километрами по рыхлому снегу. Нас так на войну готовили.

Интересно, — подумал я, — написать бы «Иной мир» заново. «Иной мир» — глазами Александра Васильевича Костина. И сравнить с картиной Густава Герлинга-Грудзиньского.

* * *

У Сережи в Харлушине мы жили три дня. Сережа то каялся за вчерашнее, то братался, то снова хватался за нож. В целом, однако, мы поладили. На прощание он дал мне адрес своей сестры в Байкальске и записку к ней: «Верочка, это брат!».

Вечером второго, кажется, дня мы ели «тройную» уху. Васильич наловил в Свидзе лещей и язей, а мы с Сережей в это время ходили в магазин. Кошмар, семь верст по раскаленным полям — если это вообще можно назвать полями, скорее по лугам — некошеным, совершенно одичавшим и раскаленным. По пути ни малейшей тени, духота, с неба струится зной, в глазах темно и мозг в состоянии помрачения. И кабы не калган, я бы, верно, пал… Но в конце концов дошли. Магазин, к счастью, открыт и есть пиво из холодильника. Слава Всевышнему!

Там, у магазина, прицепились к нам две пьяные девки, сельские бляди. Клянчили денег. Но когда догадались, что я «не русский» — по акценту — предложили спеть. За червонец. Цена «Русского Севера».

Ясное дело, дал я им червонец. Люблю таких девок, они везде одинаковые — в Париже, в Варшаве, в Москве, — и не сомневаюсь, что эти умеют то же, что и те, а может, и лучше, потому что сделают это с отдачей и искренне.

Девки запели:

На улице сыро.

На улице грязно.

Подохли в пруду караси…

Все бабы в России

Просили оргазма,

А где его взять на Руси?

Тем временем Васильич сварил «тройную» уху. Рецепт таков: бросаешь в котел с закипевшей соленой водой всю наловленную мелочь, как только закипит, бульон сливаешь, мелочь отдаешь коту, а в бульон бросаешь рыбу среднего размера, всю подряд, чем больше разнообразия, тем лучше, и снова ждешь, чтобы закипело, снова бульон сливаешь, рыбу можно отнести соседям, а в бульон — в третий раз — бросаешь три большие рыбины, разные — например, судака, налима и язя — крупными кусками. Отвар густеет, рыба доходит. Кое-кто в самом конце добавляет лук, перец и паприку.

Уху мы смаковали под березой на траве с Ольгой и Светкой — теми, из магазина. Сережа их пригласил, посулив оргазм, чтобы потом, в очередном приступе бешенства, броситься на одну из них с ломом. Мы с трудом уложили его спать.

Утром я вышел из дому. Над полями витала легкая мгла. Передо мной в голубой вуали мерцало то, что было некогда богатой деревней Харлушино, затем колхозом «Новая жизнь», после — колхозом «Сталинец», а ныне — пустошью в тумане.

* * *

Прощаясь с Каргополем, мы с бабой Клавой и Васильичем пошли на кладбище, навестить Ивана и маму. Каргопольское кладбище находится за городом, у дороги на Лекшмозеро и Пудож.

На кладбище я оказался свидетелем необычного, отчасти православного, отчасти языческого обряда. Баба Клава накрошила на землю крошек для птиц-душ, покормила кладбищенского пса, Ивану налила водки в стакан, после чего мы сами присели на скамеечку, выпили по сто грамм и закусили. Баба Клава и Васильич то и дело — попеременно — подходили к надгробию Ивана или мамы, которая лежала рядом, и осторожно гладили камень, словно любимого человека по спине. Баба Клава заверяла Ивана, что скоро к нему придет.

Вечером мы расстались. Александр Васильич ехал в Няндому и дальше — через Архангельск — на Соловки. Я остался в гостинице «Каргополянка». Ждать тебя…

17 ноября

Все наперебой твердят мне, что я русицизмами злоупотребляю, порой делаюсь невнятен… А я жалею, что в польской школе отменили обязательное изучение русского языка.

Русский был моим школьным кошмаром. Всегда на грани двойки. Да что там — я из-за него чуть с отделения польской филологии не вылетел… Кончилось тем, что за день до экзамена я пошел к профессору 3. и пообещал, что если он, не спрашивая, поставит мне тройку, то я никогда-приникогда этим языком не воспользуюсь. Чтобы не скомпрометировать профессора. А между тем…

А между тем мне жаль, что знание русского в Польше умирает. Сегодня я говорю это как человек, который полюбил Россию и ее жителей, и одновременно как полонист, который через русский язык (то есть славянский) глубже проникает в свой родной — польский.

Опасаюсь, что молодые поляки, обучающиеся по программам, из которых убрали русский, станут блуждать по английским тропкам Интернета, а свой язык позабудут… Ведь «язык только тогда жив, когда у него есть корни, и корнями, словно дерево соки из земли, — он тянет эссенцию из глубины речи». Славянские языки происходят из одной семьи, у них общие предки, кто знает, быть может, одна праматерь? Русский, непосредственный наследник старославянского (того, на котором были созданы ранние памятники восточно-славянской литературы), лучше всего сохранился в общем славянском прошлом — и в лексике, и в структуре фразы (польский синтаксис много перенял от латыни…). Западные языки, столь популярные ныне среди поляков, в сущности, чужды польской речи. В русском языке польский может себя увидеть — словно в зеркале, английские же слова — в лучшем случае — воспринимаются как макаронизмы.

Что же до моих русицизмов, хочу пояснить, что это — отнюдь! — не оговорки, не следствие длительного пребывания в пространстве русского языка, и — тем более! — не изъяны моей польской речи. Напротив, я ввожу их сознательно и последовательно, каждый раз, когда — по разным причинам — ощущаю такую потребность. Ибо моим идеалом является язык, не требующий перевода с польского на русский. И наоборот.

Правда, идеал недостижим… Я лишь указываю направление моих поисков — не цель. Это как в Дао: тропа и есть цель. Путь в глубину.

Если вы будете об этом помнить, то быстро заметите, что эти якобы русские слова, которые я иногда употребляю — например: «tucza», «otrok» или «sloza»[36] — можно найти в «Словаре польского языка» с пометой «архаизм». Милош писал в предисловии переводчика к «Псалмам» о том, что «существует множество слов и определений, уже отчасти устаревших, но все еще узнаваемых, и их можно спасти. При одном условии: использовать не для украшательства текста, но ради них самих, их точности».

Конечно, этим дело не исчерпывается, не все русицизмы в моих текстах — польские архаизмы, значительно чаще я пользуюсь словами исконно русскими, которые никоим образом невозможно перевести, например: «русская блядь». Сегодня это — прежде всего — продажная девка, вроде нашей «kurwy», но в древнерусском языке «блядь» имела еще одно значение — «иллюзия» и «ложь» — вспомните блестящий фрагмент проповеди протопопа Аввакума: «Дитя, али не разумеешь, яко вся сила внешняя блядь ничто же суть, но токмо прелесть и тла, и погуба». Попробуйте-ка переведите.

В повседневной жизни я говорю по-русски. То есть обитаю в стихии русской речи, другими словами, в реальности, сформированной русским языком и одновременно этот язык формирующей. Некоторые предметы этой реальности не существуют вне ее, например, карбас или «шило», так что бессмысленно искать их эквиваленты в польском языке. Подобным образом обстоит дело с понятиями этой реальности; во многих случаях они означают иное, чем их аналоги за пределами данной действительности, взять хотя бы «демократию». Оставляя некоторые вещи (понятия) в их русской версии, я будто окна открываю в тексте — окна в другую (не западную…) реальность.

Пожалуй, наиболее точно мой язык определил Ежи Гедройц, назвав его «волчьим волапюком». Герлинг же размышлял о нем так: «Эта необычайная, выразительная польско-русская мешанина, столь оригинальная и точная, что производит порой впечатление иного, нового языка».

20 ноября

Я получил письмо из Чудца… А где это? Войцех Г. пишет мне, встревоженный статьей Курчаб-Редлих о шпиономании в России. Статья была опубликована в газете «Жечпосполита».

Г. спрашивает: «Не опасаетесь ли вы, что какой-нибудь чересчур ретивый чекист посчитает вас шпионом и арестует? А может, пани Кристина Курчаб-Редлих ошибается в своей статье? Хотелось бы верить».

Статью я не читал, но если она вызвала панику у пана Г., значит, подействовала! Как всегда, если за дело берутся дамы, не предназначенные для подобных занятий. Не глядя могу сказать: преувеличивает! Не беспокойтесь, пан Войтек.

Зато я знаю «Пандрешку». Редактор Гедройц заказал мне рецензию сразу после ее появления, но не успел я за нее приняться. Редактора не стало… Я отложил «Пандрешку» на полку. К «Империи» Капущиньского.

Сегодня я плохо помню свои впечатления, разве что ощущение, будто книга написана острым наманикюренным коготком. Меня поразили также детали («деталь — это искусство прозы, пережитой как документ» — В. Шаламов), детали русской жизни, выловленные чутким носом, ухом и глазом: вонь на лестничной клетке, уменьшительные формы в языке, жирные волосы священника, относительность календаря… Меня поразило, что то же самое — порой — чувствую, слышу и вижу я сам. Единственное отличие — в слове «порой».

Потому что если я обычно вижу Россию зимой — белой, а летом — зеленой, то пани Кристина видит Россию преимущественно черной.

По-русски это называется «гнать чернуху».

Не отрицаю, в России бывает черно. «По-черному» можно запить и «по-черному» истопить баню, на улице может встретиться «черный человек», может выпасть «черный понедельник». Но черный цвет в России — не доминирующий. Разве что взирать на страну через темные очки от Армани.

Главная проблема пани Кристины, как, впрочем, и многих ее коллег-корреспондентов — московский взгляд на Россию. Я не согласен с Тересой Тораньской, которая считает, что Кристина Курчаб-Редлих написала книгу о сегодняшней России. Я бы сказал так: пани Кристина написала книгу о том, как видит Москву (из Москвы же — Россию) иностранка, знающая толк в хорошем парфюме и икре, которой предпочитает лакомиться в уединении. Иностранка, которая не постигает страну, в которой оказалась: «раздражающую, непонятную, отталкивающую и притягательную чужбину».

И одновременно здесь живет. Извращение?

— Единственные иностранцы, которые сидят здесь добровольно, — утверждает пани Кристина, — это фанатики и психические уроды.

— А вы к какой категории относитесь?

«Пандрешка» написана живо… Я не говорю о «чеченской» главе, которая явственно показывает, что существуют вещи — например, война, — не дамские. Пани Крыся, как и пристало европейке, не владеет блатной феней. Откуда же ей было знать, что президент Путин сказал: «Будем мочить бандитов даже в сортирах», а не «Будем мочиться на бандитов в сортирах» — как она, бедняжка, перевела, не подозревая, что «мочить» на фене означает «убивать», а отнюдь не «мочиться». Итак, не считая главы о войне, «Пандрешка» читается живо, настолько живо, что оживила в памяти и мои первые шаги в Москве.

* * *

В Россию я прибыл под кайфом. Кто-то из друзей, провожавших меня в Гданьске — не помню, кто, — сунул мне на прощание косяк, словно приговоренному последнюю трубку.

О косяке я вспомнил перед самой границей. Я ехал поездом Прага-Москва, в русском вагоне. Кроме меня, в купе одни русские. Запах травки не так уж отличался от дыма их «Беломора».

Потом меняли колеса, то есть переставляли нас с узкой европейской колеи на свою, широкую. Сразу изменился стук колес на стыках.

Я ощутил ритм рэпа.

— У вас колеса стучат — точно кролики трахаются, а у нас — как медведи, — заметил сосед по купе.

Так «трахаться» (что-то между «ебаться» и «заниматься любовью») стало первым новым русским словом, которое я узнал после окончания средней школы.

На перроне Белорусского вокзала меня ждала Женя — знакомая знакомых. Больше в десятимиллионной Москве у меня никого не было. В пальто из домотканного сукна, тяжелых сапогах, закутанная в серый платок, лица не видно, одни глаза — большие и блестящие. На улице летел мокрый снег, под ногами каша, которой проносящиеся мимо машины обдают прохожих. В автобусе давка, стекла грязные, запотевшие, ничего не видно.

По дороге мы пытались разговаривать, сперва по-русски, но мой школьный русский оказался никудышным. Перешли на английский. Женя по-английски говорила в совершенстве, я — коверкая язык. Она объяснила, что зарабатывает на жизнь иконописью. Раньше рисовала мужские ню и натюрморты.

Дома выяснилось, что жить у нее я могу три-четыре дня, не больше. Она сама через несколько дней уезжает в Штаты навсегда, в монастырь под Бостоном.

Мы сидели на кухне… Да, обычная московская кухня в сталинском доме. На столе картошка с квашеной капустой, соленые грибы, ржаной хлеб и водка. Она поставила пшеничную, я — ржаную. Ее оказалась лучше!

Пили допоздна, слушая поочередно — церковную музыку и моего Гласса[37]. Сидели друг напротив друга, сбоку окно, мы в оконном стекле… Словно выглядывая из своих миров. За окном светился Ленинградский проспект.

Водка нас сблизила…

Проснулся я в комнате среди икон. Женя пошла на исповедь. Де Кюстин оказался прав.

* * *

Первые мои шаги в Москве — это прежде всего встречи с людьми. С москвичами… После Штатов я жаждал общения, а не безупречных зубов, оскаленных в безупречной улыбке. Москва компенсировала мне США с лихвой. С самых первых дней.

Благодаря Лизе Пастернак, внучке поэта, я познакомился со всей семьей Пастернаков, через них добрался до дочери Густава Шпета и попал к друзьям Надежды Мандельштам, которые, в свою очередь, отправили меня к последней большой любви Варлама Шаламова и героям его рассказов — Борису Лесняку и Нине Савоевой. Я познакомился и со множеством людей менее известных, но также заслуживающих рассказа.

О многих из них я еще напишу.

Все — без исключения! — принимали меня, чем хата богата, хотя в Москве тогда полки магазинов были, как в Польше 1981 года. Да и разговоры похожие. Ясное дело — звучала в этих встречах и русская нота — после пары стопок разговор обычно скатывался на веру, надежду, а также любовь, оставаясь до конца разговором по душам.

Кроме того, я быстро вошел в круг московских евреев и, между прочим, узнал, что слово «жид» оскорбительно — так выражаются только антисемиты. Прощались с Павликом, который уезжал в Израиль навсегда! Я был единственным гоем[38] на прощальной вечеринке. Там услышал один из лучших еврейских анекдотов. Возвращается Сара из школы и с порога сообщает, что завтра 1 мая и учительница велела всем прийти в своих национальных костюмах. «Мордехай, ты слышишь? — кричит Сарина мать мужу. — Она хочет надеть в школу шубу и бриллианты!».

Позже я стал видеть Москву глазами Вероники: замоскворецкие переулки и еврейский кабак на «Павелецкой», Старый Арбат, где я впервые услыхал о Вите Цое (на стенах прощались с ним авторы некрологов-граффити…), и демонстрация на Новом Арбате — в поддержку Ельцина, и район станции метро «Щелковская», где мы поселились. Помню утренние очереди к газетному киоску — небритые мужчины и аромат похмелья, тепло вспоминаю бородинский хлеб и маринованный чеснок — на рынке возле метро.

И никогда мне не забыть счастливых глаз Вероники! И тополиного пуха на московских улицах.

Москва, 29 ноября

Сегодня Москва не та. Сегодня здесь пробки. Куда лезешь, козел! Да, кто покруче, на правила не смотрит — штраф заплатит и свидетеля купит (в случае чего), так что гоняют и по тротуарам, и по встречной, перекрестки пролетают на красный, а заденешь такого — не дай бог — вовек не расплатишься, потому что выяснится, что толкнул кого-то важного, полномочного представителя кого-то важного или же его охранника. О, блядь, президентская кавалькада мчится в Кремль (четыре бронированных «Мерседеса» охраны и пятый, с Путиным внутри)! Движение перекрыли и боковые улицы тоже, а потом будут толпиться, сигналить, одному туда, другому сюда, и никто никому не уступит, на пешеходов никто и не глядит, пешеходу затем даны глаза, чтобы самому смотреть и не лезть под колеса, тем более, что неоны слепят, витрины кружат голову и куда ни взглянешь, всего слишком много: в магазинах, на столе, в разговорах (некоторые говорят по двум мобильникам сразу). Излишество жратвы и тел, слов, поз, жестов. Книг и лаптопов, священнодействия и церемоний.

30 ноября

Поехали в Москву на ярмарку «Русский мед» в Манеже, чтобы запастись сладким на зиму. Кто хоть раз побывал на этой ярмарке, нигде больше покупать мед не станет. Рекомендую черный, горький каштановый мед с Алтая, вкусен пластовой мед из Башкирии, великолепны сорта из степных цветов Калмыкии, но лучше всего — как мне кажется — северный мед с пасеки Виктора Петровича из-под Вологды. Моего давнишнего соловецкого знакомого.

Не ожидал я встретить его в Манеже. Среди разноликих продавцов, нагромождения бочек и кадок, гомона — возгласы и торг — вдруг знакомое лицо в белом колпаке: белый халат, белозубая улыбка — и полный черпак бледного меда из еловой пади перед моим носом.

— Попробуй, Мар, такого на Соловках не найдешь.

Виктор Петрович 3… Некогда военный летчик в Севастополе, после выхода на пенсию перебрался на Соловки, чтобы там пчел разводить — давно мечтал о северном меде. К сожалению, пчелы на Соловках не прижились. Во-первых, северные вихри сдували их в море, потому что пчелы летают выше леса, а Острова маленькие. А во-вторых, пчела — чистоплотное создание, зимой нужду в улье не справляет, терпит до весны. А весна на Острова приходит в середине июня. После нескольких лет неудачных попыток Петрович продал половину соловецкого дома и черный «вандерер» и уехал под Вологду, где устроил пасеку на сорок ульев. Исполнилась наконец мечта его жизни.

С этим «вандерером» особая история… Для тех, кто не знает, о чем речь: «вандерер» — машина, до войны пользовавшаяся популярностью. Неслучайно посольство гитлеровской Германии в Москве возило на ней знаменитых гостей. Вот такой «вандерер» и попал каким-то чудом в руки Петровича. Это была его вторая страсть. Виктор не раз хвастался, что на его машине Риббентроп ездил, когда прибыл в Москву подписывать пакт с Молотовым.

Рассказ Петровича навел меня на мысль устроить небольшой хеппенинг в стиле Фридриха — «Майора». В прошлом году на Соловки обещался приехать Маршал Сейма Речи Посполитой, то есть председатель Плажиньский. Мой приятель еще по кооперативу промышленных альпинистов «Гданьск» (когда-то мы вместе висели на одном из балтийских маяков — экспертизу проводили). Я подумал, что можно покатать Маршала Сейма Речи Посполитой по Соловкам на автомобиле, на котором возили по Москве немецкого сановника — перед подписанием с Союзом четвертого раздела Польши.

Я заказал для делегации гостиницу, баню, ужин и выпивку. Нас ждало судно на Заяцкие острова, наготове стоял черный «вардерер». К сожалению, председатель Плажиньский не прилетел. Острова его не приняли. Целый день делегация просидела в архангельском аэропорту… Погода нелетная. Белое море заволокло туманом.

Эх, выпал я из темы. Как говорили прежде в России: начал за здравие, а свел за упокой! Начал с меда, а кончил Речью Посполитой.

* * *

Ужин у Славы Поповского, корреспондента газеты «Жечпосполита» в Москве. Между куриными грудками в абрикосовом соусе и пряной говядиной с грибами (прошу заметить: и то, и другое — славины фирменные блюда) Мацей Лукасевич спросил меня, почему я осел на Севере?

«Полярный круг — именно то расстояние от польской политической сцены, которого следует держаться», — ответил я.

* * *

Карелия добралась до меня и в Москве. В Третьяковке, в рамках цикла «Золотая карта России», открылась выставка «Художественное наследие Карелии». Карельские иконы, ремесло и эпос. Случайное совпадение?

В Третьяковке я почувствовал себя как дома. На стенах иконы из знакомых сел: Пророк Илья из Пялмы (XV век!), стилизованный под св. Макария, одного из отцов-пустынников, старообрядческое «Отечество» из моего Заонежья, изображающее Христа, распятого в Лоне Отчем, моя любимая «Суббота всех святых» из Данилова (святые на ней белые, словно лучатся сиянием Фавора), иконы из Вирмы и из Кондопоги, из Нюхчи, из Кеми и с Соловков.

Иконы Севера бликуют по-особому. Возможно, дело в северном солнце или в школе безмолвия Нила Сорского, а может, в немоте Андрея Рублева — наверное, всё имеет значение. На северных иконах можно обнаружить детали северного быта: ели из тайболы, карбас, сруб дома… Всмотрись повнимательнее в лик северной иконы — и увидишь просвечивающий сквозь нее иной мир.

Помимо икон, в Третьяковке выставлены вышивки, знакомые языческие узоры: вепсские, карельские, русские. Карельский легко отличить по цветам (белый и красный) и орнаменту (стилизованные кони, кубистические бабы, павлины). Из других народных промыслов — роспись по дереву.

Ну, и «Калевала». Картины, вдохновленные эпосом, иллюстрации: акварель, аквафорт, гуашь и тушь. Среди них те, которые я люблю: Валентин Курдов и Тамара Юфа. Курдов соединяет свинцовый карандаш с акварелью, Юфа — акварель и гуашь, а в результате рождается чудо. Ибо для меня чудо — мир языческих богов, возникающий — словно из-под воды (из мрака истории) — на иллюстрациях Курдова, и не меньшее чудо на картинах Юфы — лицо Айно, в котором, словно водяные знаки, сквозят твои черты.

Соловки, 1 декабря

Пока я был в Москве, умер Александр Баженов. Пожалуй, крупнейший на сегодня художник Островов. Умер он в родном Петербурге, не выходя из запоя, долгого, словно полярная ночь… Пить начал еще летом, на Соловках, и без конца рассказывал, что собирается рисовать, на самом деле не рисуя ничего. Последний раз мы виделись в конце августа: глаза у художника провалились, почки отказывали, он резко постарел.

Баженов неоднократно подчеркивал разницу между картиной и фотографией:

— Аппарат снимает поверхность реальности, в то время как картина — всегда выбор. Сперва ты раскладываешь вещи на атомы, обращаешь мир в хаос, а потом из этих атомов (деталей…) создаешь собственный образ.

Саша был единственным художником, умевшим писать свет. Мерцание воды Белого моря в белую ночь.

«Пейзаж здесь очень красивый — клад для художника, — писал Павел Флоренский из лагеря. — Бесчисленные озера, на солнце индиговых тонов, зелень, которая все покрывает и свежа, как нигде, море, принимающее самые необыкновенные оттенки — розовый, пурпурный, индиговый, серовато-голубой, необыкновенные формы и цвета облаков и самое небо — все это вместе замечательно красиво. Однако, несмотря на насыщенность пейзажа красками, даже в солнечное, можно сказать совсем не соловецкое, лето, он все же остается призрачным, словно сон или туманное воспоминание чего-то виденного ранее. Это акварельный пейзаж, и глядя на него никогда не получаешь чувства уверенности в действительном существовании воспринимаемого. Помнишь ли пейзажи раннего Нестерова? Вот, вроде них, но еще призрачнее».

Не знаю, читал ли Саша письма отца Павла с Соловков, но под этими словами он был подписался обеими руками. Работы периода его расцвета призрачны — почти светятся! Например, странный вид из окна питерской мастерской: на первом плане кувшин с цветами, темно-коричневый, и белые брызги букета, словно выдавленные из тюбика мозги, а за окном зеленое небо и крыши Соловецкого монастыря.

— Представляешь, — сказал он, даря мне эту картину, — многие считают, что зеленого неба нет в природе, а ведь на Островах мы видели его своими глазами.

Это была одна из первых наших с Сашей попоек. Мы обмывали мой дом на Сельдяном мысе, только что купленный. Сидели на кухне — внизу. Дом выстроен в северном стиле: первый этаж наполовину утоплен в земле, чтобы шторм не беспокоил и сквозняки не гуляли. Из окон моей кухни видно, как трава растет.

— Ну, Мар, купил ты себе могилу, — в какой-то момент бросил Баженов и подержал стакан перед глазами, словно хотел увидеть залив Благополучия сквозь «шило» и стекло.

И все же он умер первым.

10 декабря

Дни грязные, снег стаял, небо — словно мешки под глазами. Ни писать, ни читать, ни жить не хочется. Только спать. Плотные сны подменяют разреженную жизнь. Жизнь — черновик: каракули, кляксы, на полях завитушки — свидетельство скуки.

* * *

Жизнь человека — по Набокову — подобна ткани, в которой нити утка переплетаются с нитями основы в узорах, на первый взгляд, хаотичных и путанных, но стоит присмотреться повнимательнее, и заметишь неповторимый рисунок: изменчивую линию повторов, потайную тему в явной фабуле, зигзаги отражений и отзвуков.

Ведь в «Даре» весь мир кажется герою тканью, которую при жизни мы видим лишь с изнанки (узелки, сплетение нитей, оборванные концы), лицевую же сторону (изысканный рисунок, игру мотивов и фон) мы разглядим с того берега — после смерти.

Набоков напоминает, что латинское слово textum имеет два значения: текст и ткань. Художник — тот, кто вторит действиям Творца — в своих интересах… Хотя бы Пушкин: внешние события его жизни столь органично следовали из внутренних переживаний, что история его реального бытия — шедевр, вышедший из-под пера поэта. Тексты оказываются лишь комментарием к жизни.

В эссе, посвященном столетию смерти Александра Сергеевича, Набоков писал о фальши биографии, невозможности проникнуть в чужую жизнь, проследить повторения, тайные узоры, шепот фантазий и снов. Единственный человек, который в состоянии написать о тебе, утверждал Набоков, — это ты сам!

С тем большим интересом я раскрыл его биографию, созданную американским профессором Брайаном Бойдом. «The Russian Years»[39] как раз вышли в Москве, спустя десять лет после американского издания (Princeton University Press). В Российской Национальной библиотеке в Санкт-Петербурге выступил Дмитрий Набоков. Сын писателя назвал биографию Бойда событием. Каждый набоковед будет вынужден с ней считаться.

Русские годы Набокова Бойд описывает на семистах с лишних страницах большого формата, набранных мелким шрифтом. Еще столько же занимает американский период создателя «Лолиты».

Книга Бойда импонирует не только объемом, но и скрупулезностью по отношению к деталям российского мира. Как дореволюционного, так и эмигрантского. Труд американского исследователя — своего рода энциклопедия этого мира, и одновременно путеводитель по самому Набокову. Ибо Бойд буквально из каждого текста вылущивает автобиографические эпизоды и показывает «кухню» процесса их переработки.

Возьмем «Подвиг»: над кроватью маленького Мартына висит картинка, на ней лесная тропинка, такая же была над кроватью маленького Володи в петербургской квартире Набоковых — и годы спустя, в «Других берегах», Набоков вспоминал, что много раз мечтал выйти по этой тропе из комнаты… А однажды ему это даже удалось — в «Подвиге».

Вообще понятие тропы для Набокова многозначно, неслучайно у него на столе, всегда под рукой, лежал четырехтомный словарь Даля. Там можно обнаружить другое понимание подвига. Кроме «деяния», это слово некогда означало «дорогу» или «путешествие». Путешествие, понимаемое Набоковым широко: в пространстве, а также во времени, отсюда — в Зазеркалье, из этого мира — туда, и обратно, из картины над кроваткой в собственный сюжет и из сюжета через могилу — на лицевую сторону, и так далее, и так далее.

Бойд пишет: «Это очень сложное чувство, когда весь мир входит в тебя, а ты сам совершенно в нем растворяешься. Внезапно стены тюрьмы твоего «я» распадаются, и «не-я» врывается извне, чтобы спасти узника, который и без того уже пляшет на свободе».

И все же — я предпочитаю читать Набокова, а не Бойда.

23 декабря

О, завтра Сочельник, а я еще не закончил свои летние странствия по Карелии… Это все больше напоминает «Зимние записки о летних впечатлениях». За окном валит с неба снег, деревья засыпаны, лишь верхушки виднеются. Белое море — насколько хватает глаз… — замерзло, а экран еще теплый.

Ты добралась до Каргополя глубокой ночью. Белой… Честно говоря, я дремал за столиком в «Каргополянке». Из репродуктора над стойкой тянулась «Таверна» Круга, мимо ушей — гул русского мата. И вот каргопольский сон продолжается.

Очухиваемся в Онеге — под гранитным памятником Баранова (первого главного правителя русских колоний в Северной Америке). Вокруг ночь, словно в реку молоко выплеснули. С озера Лача возвращаются после ночной рыбалки рыбаки. В четыре утра трогаемся.

За кладбищем сворачиваем на пудожский тракт — то есть на запад. Серая «ауди». Клэптон играет «Reptile». Легкое вино.

Первое село на пути — Лядины. На диафильме неба выскочила вдруг деревянная колокольня и две церкви за деревянным забором — словно кадр из Тарковского.

Лядины старше, чем первые упоминания о Каргополе. Здесь были первые поселения славян в Прионежье. Они селились «на мокром корню», где «лес от века не пахан», и обрабатывали землю корчеванием. Сперва вырубали лес и клали его рядами — стелили. Лес лежал год — сох, потом его поджигали. Пепелище вспахивали, засеивали и собирали неплохой урожай, особенно в первые годы. Спустя некоторое время, когда урожайность падала, северные крестьяне бросали пожарище (оно зарастало осиной, ольхой и мелкой березой), а сами перебирались на другое, старое, лесонасаждение. Эти брошенные пепелища и назывались «лядины».

Дискотека в селе заканчивается. Подростки, девчонки окружают нас и дают советы: что и как. Мол, в клуб лучше не идти, там сейчас драка. Папиросы купить можно, только продавщицу надо разбудить (пять часов!). Кто-то побежал будить Тамару Петровну, кто-то нашел ключи. Я не могу наглядеться на церковь. А местные девушки — на меня, все поражаются, что польский писатель приехал к ним в Лядины. И что это супер — путешествовать вдвоем… Судя по их оживленным глазам, что такое кайф, они знают.

(«Кайф» — сленг. «Под кайфом» можно ходить после анаши или после марихуаны, и «кайфово» трахаться — без любви, кайф можно получить от музыки и от путешествия. От вида из окна и от кота в мешке — кому что милее.)

Я испытал кайф от этих храмов и от этой заутрени в Лядинах (ничего не имею против того, чтобы обряды во всех храмах мира совершали женщины и девушки). И от их глаз.

Их храмы — Покрово-Власьевский и Богоявленский — деревянное чудо… Чудо же описать невозможно — какой толк в рассказах о восьмигранниках на четырехгранниках, о палаточных кровлях и куполах в Кижах, когда там жизнь отсутствовала, а тут я ее наблюдаю вне храма. Вместо «неба» над головой (в северных церквях на своде рисовали «небо», то есть фигуры святых. Богоматерь, Господа и пророков) — у меня настоящее небо. Вместо душного кадила чувствую аромат короткого северного лета, вместо засушенных монахов и пузатых финнов — лядинки. Их глаза провожали нас дальше.

А дальше серебристая гамма: от бледных туманов над лугами и сияющих выше до чернил леса по краям каждого кадра в окне «ауди» — как из-за облаков Антониони. Болота светятся и переливаются в пепельных торфах, порой блеснет вода — или твои глаза в глубине… На дорогу выбежало стадо лосей. Клэптона сменил Дэвид Боуи.

Въезжаем в парк. Дорога на Пудож уходит влево, а наша прямо — в Лекшмозеро. Северная оконечность Кенозерского парка (Кенозера); десять лет назад Елена Шатковская, дочь офицера КГБ, коренная поморка, основала этот парк и заправляет в нем — так, как считает нужным. Лена чем-то напоминает Екатерину Великую (отнюдь не бюстом). У нее крупные мечтательные губы. Два года назад, когда мы познакомились, она относилась к работникам парка как к личным рабам. Поводя рукой окрест, говорила:

— Видишь, мы пьем, а им нельзя.

Мы стояли у костра и в самом деле пили водку под жареную щуку и маринованные белые, а мужики нас обслуживали. Потом отвезли обратно.

Кенозерский национальный парк (вне всяких сомнений!) — один из красивейших в европейской части России. Добираться до него надо поездом, на машине, а дальше — только на лодках. Или пешком… Самая лучшая рыбалка там — в ноябре (на ряпушку), а местные мужики — к вашим услугам в любую погоду.

Кенозеро слывет «краем свободы и глуши», это рай для собирателей фольклора, охотников за иконами. Здесь языческие культы сплелись с беспоповским старообрядчеством, дав в результате диковинный гибрид: получеловека-полуконя. Жизнь этих людей практически не менялась на протяжении веков… Во многих селах нет электричества, что уж говорить о телевидении. Здесь наконец можно жить без свидетелей, можно укрыться. По-настоящему.

Лекшмозеро еще спит… Не доезжая до села, поворачиваем налево, на Масельгу, водораздел между Белым морем и Балтикой. «Масельга» по-карельски — «Земная гора». Едем по крутом хребту с лесистыми склонами, внизу по правую руку мерцает озеро Виленское — колышется среди дерев, соединенное сетью ручьев, речек и озер с рекой Онегой и Белым морем, а слева слепит глаза озеро Морщихинское, связанное водной паутиной с Онего и Балтикой. Словом — оказались мы на границе двух миров. Здесь можно спать в «ауди» сколько душе угодно.

24 декабря

Десятый мой Сочельник на Соловках… Приличный срок.

На Островах один я устраиваю рождественский ужин сегодня — по католическому календарю. Остальные соловчане на Рождество плюют или же празднуют его 7 января. Из-за этого каждый год приходится елку из леса воровать, потому что так называемый «талон на вырубку» соловецкий лесхоз продает перед самым Новым годом.

Со временем здесь вообще фигня. А уж в прошлом году — так вообще. Православные праздновали Рождество в Иерусалиме первыми (обычно они запаздывают на две недели). И лишь потом Иоанн Павел II… Даже Борис Ельцин в Иерусалим прилетел. Прямо хоть пой «Спи, Борисе, спи…».

За елкой я отправился на ближайший мыс, который из окна видно. Как всегда, жаль было вырубать зеленую малышку из-под подушки снега. На сей раз малышка обернулась стройной и красивой елочкой.

Под елочку кто-то сунул мне роман Ежи Пильха, с ангелом в названии[40]. Похоже, этот ангел и ввел дарителя в заблуждение…

Первым на рождественском столе появился кот Грасс — белый пушистый перс. Облатка после — без молитвы.

Ведь вся наша жизнь — молитва, верно?

Дальше двенадцать блюд: грузинский «Арарат» под лимон, оливки, персики, тыква и селедка, тушеный сиг, хала домашней выпечки, кислый борщ (свекла с собственного огорода), а вместо компота из сухофруктов — морс из клюквы и торт от Малгоси с Кир. Ну и, ясное дело, кутия.

Этот ужин имеет для меня значение чисто родственное — повод поболтать по телефону с близкими: с Родителями, с Мезон-Лаффит[41], звонил Ежи Помяновский, Гжегож из Варшавы и Кшись из Торонто, Рысь из Вроцлава и Здзих из Южной Африки, а также Магда, Аня, Наталия… Все же прочее — условность. По-русски звучит лучше, потому что в слове «условность» видна действительно словесная природа всего этого.

В полночь заговорил кот Грасс[42].

Каргополь, 31 декабря

Засели в Каргополе, точно на мели. До прихода Нового года осталось несколько часов. Паша из Петрозаводска за нами выехал, но его все нет… Небось застрял на волоке. Ни денег, ни вина. Хорошо хоть, в кармане есть пачка сигарет — как пел Цой.

На этот раз твои глаза встретили меня уже на аэродроме в Архангельске. Там была холодрыга. Мы немного согрелись глинтвейном и порцией почек и, взяв такси, отправились на Онего по зимнику. Зимней дороге. Несколько сот верст.

На елках снежные шапки. Месяц стынет… На зимнике блики от прожекторов, как — потом — на площадке дискотеки в «Онежанке». Снова глинтвейн… Ох, верно, перебрали мы этого вина, потому что сглупили — сели в машину к парням, пожелавшим заработать сотню баксов, не ведая дороги в Петрозаводск. Они блуждали по Прионежью до утра, не однажды оказываясь в сугробе на обочине. Раз пришлось «камазом» вытаскивать! Наконец совершенно случайно попали в Кочево (я узнал забегаловку, в которой мы пили с Лешей, когда проезжали здесь по дороге в Вершинин). До Каргополя восемьдесят верст! Наши водители были поражены.

В Каргополе парни сбежали, оставив нас с носом: без денег, без вина. Без слова.

Зимний Каргополь еще более призрачен, чем летний: укутан бело-голубой дымкой то ли пара изо рта, то ли инея. Церкви со снегом сливаются воедино, на реке — тут и там — рыбаки. Словно точки на пустом листе бумаги (или экрана…). Люди кутаются в улыбки, настроение уже новогоднее, а на рынке свежие лещи. Мы берем огромного, словно противень — на рыбник, не особо рассчитывая, что удастся съесть его сегодня… И тут подкатывает Паша. Три часа проканителился на волоке, запертый перевернувшимся поперек дороги «камазом». Двигаемся дальше.

Петрозаводск, 2 января 2002

Сюжеты смешались, будто нитки в основе твоего полотна. Вернемся же на Масельгу, где я оставил нас (на страницах другого блокнота) в серой уютной «ауди» и…

…горьком запахе трав и болот, нагретых солнцем. Дорога на Чижгору обжигает босые ноги (серая «ауди» ждет на лесной стоянке), придорожный чертополох цепляется, словно случайно встреченный знакомый. Чижгора — самое высокое место на Масельге — венчает Земную гору. На вершине стоит деревянная церковь Александра Свирского, с колокольни которой открывается потрясающий вид. Ключ от храма можно взять у Ивана Глухого внизу (дом на берегу озера). Иван живет с женой Аней и без света круглый год. В прошлом году они праздновали золотую свадьбу. И никуда отсюда не собираются. На всякий случай, если придется умирать в архангельской больнице, у детей, приготовил десять литров спирта, чтобы хотя бы его сердце привезли в этом спирту на Масельгу и здесь похоронили. На Плакальнице под Чижгорой.

Чем ближе к вершине, тем диковиннее. Примерно на середине ската из леса появляются деревянные кресты, одни прогнившие, другие поновее — это Плакальница. Лес тут высокий, и кресты выходят из тени. Мы поднимаемся выше и выше, и вдруг ослепляет свет. Вершина горы. Храм, колокольня.

Ты возводишь очи горе — словно заголяешься — и мы карабкаемся: первая лесенка, вторая, третья. Я не досчитал до конца, потому что показался просвет. Узкая щель распахнулась на все четыре стороны света, и вид открылся удивительный… Такое ощущение, что я глядел в глаза иного мира — в глаза бесчисленных его озер.

Кое-кто сравнивает вид из Чижгоры с картинкой с соловецкой Секирки. Спорить не стану, но могу назвать еще парочку столь же недурственных.

Тем временем Лекшмозеро проснулось — к празднику! Мы въезжаем в самую гущу, изумляясь тому, что могли забыть: ведь сегодня день святых Петра и Павла, покровителей здешней церкви (так называемый «престольный» праздник). Двигаемся осторожно, чтобы не наехать на пьяных, которые едва держатся на ногах; навстречу почти танцевальным шагом — хоровод баб (в национальных костюмах…), у церкви «лица кавказской национальности» продают хлам и дешевую водку, но самое сильное впечатление — несмотря ни на что — произвел на меня заезжий поп, что крестил в озере коня.

Сомневаюсь, чтобы такое пришло в голову самому Гоголю (мастеру подобных анекдотов), до этакого абсурда России его эпохи было еще слишком далеко… Сам не знаю, может, поп перед церемонией так упился, что коня от человека не отличал, и, крестя целое стадо захмелевших жителей, принял белую кобылку за местную девушку, а может, это в здешнем тигле различных вер такая каша заварилась. Ведь тут по сей день одни верят в священные деревья, к ветвям которых привязывают красные лоскутки, другие почитают «православных богов» и их святых, коих здесь множество, третьи же бьют поклоны всем остальным — неважно, Сталину, Брежневу или Путину, была бы водка к празднику… Ну что ж, умом Россию не понять.

Праздновали неделю. За это время утонул в озере пацан. Мужики с горя пили на берегу, но ни один не пошел вытаскивать утопленника. — Сам выплывет, — говорили и, матерясь, спорили: а на какой день? Потом мы пошли к Евгению на день рождения.

Жене стукнуло сорок. Согласно здешним суевериям, мужики сороколетие не справляют. Но что делать? Ждать сорокового дня этого пацана с озера?

У Жени на дне рождения — и шумно, и пьяно, и тепло — по-домашнему. Евгений постарался, принес с озера пару щук и целый шарабан ряпушки. Так что сперва уха (огромные башки щук исключительно мужчинам), потом ряпушка под наливку (наливка наша, стол ваш — такой у нас с Женей уговор). Таня покамест запекала зайца. Заяц был с брусникой! А потом пошли на кладбище — к родителям Евгения.

Сначала навестили отца с матерью. Женька поплакал над могилами… Что, мол, пьет. Мы присели, выпили наливки, крошек птицам насыпали. Птицы прилетели. Черные. Потом пошли между могилами.

— Этот повесился из-за девки, сука была. Тот запил после смерти своей Тани, три недели пил и умер. Этого пацана Леха переехал, Леха был вусмерть пьяный. А этот застрелился от расстройства — что пьет. Я, наверное, тоже когда-нибудь пальну себе в башку.

Перед отъездом из Лекшмозера мы выкупались. Была гроза… Озеро мерцало и переливалось в твоих волосах.

Дальше волок: семьдесят верст до Пудожа по дороге, которой если проедешь, то поймешь — что имели в виду редкие путешественники по Карелии, писавшие, что дорог тут нет… Та, по которой мы ехали, — строилась. Я называю этот отрезок трассы волоком по двум причинам. Во-первых — рядом проходил волок новгородцев через водораздел Балтики и Белого моря. А во-вторых — потому что я сам волок там машину, шагая впереди и протаптывая (босиком) колеи после «камазов» в серой каше глины и грязи, чтобы «ауди» с низкой посадкой — ты за рулем — не села. Протоптал таким образом десять с лишним верст.

3 января

На Новый год в столицу Карелии я не успел, но какая разница, если ты — со мной?.. Как хемингуэевский праздник.

Шампанское выстрелило у нас на первом шлюзе Канала под Повенцом. Я невольно вспомнил, как мы шли здесь с Васей в «Карельской тропе»… Зимой Канал еще красивее.

Пили из горла (кто мог предположить, что Новый год застанет нас в дороге?), повернувшись в сторону Онего. За спиной, где-то за Водоразделом, висела красная луна… Совершенно червонная.

Шампанского было много, очень много. Потом — дальше на трассе — Паша хихикал, что его придорожные елки за ухом и по затылку щекочут, не дают вести машину.

Доехали к рассвету… Лица дожидавшихся нас людей расплываются, но одно я помню отчетливо: то были очень грустные лица. Ничего удивительного, здесь в окошко выглянешь, в колодец двора, — и потянет туда броситься.

* * *

Когда мы сюда впервые пришли с Васей и Юнгой на «Антуре» — протаптывая «Карельскую тропу» — Петрозаводск как раз гудел: праздник города. А в праздник даже город хорошеет.

Уже издалека — где-то от Большого Клименецкого — мы заметили кружившие над городом вертолеты, парашюты, облачка цветного дыма в воздухе. Пируэты, «бочки».

И на берегу были бочки — пивные. Мы с трудом причалили. У помоста — теснота. Девушки — топлесс — ныряли под яхту, а когда появлялись на поверхности, соски у них торчали из воды — поплавками. Ну как тут сосредоточиться на швартовке?

Сквозь запах жареного мяса и пива пробивался запах водорослей.

Первое впечатление: да тут все пьяные! Кроме «лиц кавказской национальности» — те торгуют шашлыками и пивом.

Второе: сколько прелестных девушек, одурманенных спиртом. Сами цепляются, призывая в ближайшие кусты.

Ну, и третье: почему нет туалетов?

Постепенно туалетная тема вытеснила более общие размышления, и я принялся наблюдать за теми, кто беспокойно переступал с ноги на ногу. Сам ведь тоже выпил много пива. А отлить его негде.

Теперь небольшое отступление о российских туалетах. Был 1991 год, я только что приехал в Россию, и первым городом, куда мы поехали с Вероникой, был Петербург. Тогда еще Ленинград… Мы побывали в Царском Селе, в пушкинском лицее, долго бродили по парку… наконец я стал ощущать, все более отчетливо, что — хочется, а негде. Бегом на вокзал, в туалет. Вывески мелькают в глазах, русских букв я не различаю (по-русски еле-еле) и… бросаюсь в женский туалет. И что вижу? Ряд обосранных дырок без перегородок (ни намека на ширму), над каждой баба — на корточках, платье задрано, глаза вытаращены… Одна, увидев меня, стала приподниматься и натягивать трусы, ни на минуту не переставая ссать. Я настолько смутился, что перепутал слова и вместо «извините» пробормотал «спасибо».

Возвращаюсь к петрозаводской набережной. В конце концов я спросил одного из продавцов шашлыков, где туалеты, а он мне в ответ: везде. Что оказалось правдой.

Я укрылся за «Мелодией» Копалева, памятником, вызвавшим в свое время споры, потому что скульптор посадил полуголую музу из нержавейки попой на огромный плоский камень, который, по легенде, служил Петру Великому алтарем полевой церкви. Здесь мы познакомились — помнишь?

Потом по набережной двигалась историческая процессия, что-то вроде театрализованной демонстрации, в которой множество ряженых, пеших и на грузовиках, разыгрывали сцены из истории города Петрозаводска: во главе процессии шагал Петр I Великий — с большим деревянным мечом (этот меч у меня ассоциировался — не знаю, почему — с нашими пенопластовыми танками, которыми мы играли на Гданьской верфи в мае 1988 года). Следом шагал поэт Державин, первый губернатор Олонецкой губернии, автор поэмы «Водопад» (о нем речь ниже). Рука об руку с Гаврилой шла прелестная девушка в красном развевающемся платье (Карельская Трудовая Коммуна), а за ними ехали на пикапе «красные финны» — в лагерных бушлатах. За финнами — вепсы с сетью, дальше карелы в национальных одеждах и пионеры металлургии (Петрозаводск возник близ Петровских горных заводов, где отливали пушки и пули для Северной войны со шведами), трактористы (и по сей день на месте Петровских горных заводов стоит тракторный завод, один из крупнейших в России). Дальше шел Юрий Андропов (который свою карьеру в КГБ начинал в столице Карелии), за ним — ветераны, а в конце — если я его с кем-то не перепутал — нынешний губернатор Катанандов со свитой. За Катанандовым пёрла чернь.

Я вернулся на яхту. Вася в мое отсутствие какую-то молодую карелку (а может, вепску…?) пригрел. Но, увидав меня, бросил Юнге «конец» — отчаливаем. Карелка кинулась за борт, и долго еще я любовался ее сосками, танцующими на воде…

Это напомнило мне другой эпизод хождения с Васей. Мы стояли под Кийостровом на Белом море и собирались в дорогу. Юнга возился с «концами», Вася налаживал паруса, а я что-то чиркал в блокноте. А когда мы наконец подняли якорь, на скалах Кийострова (красного гранита) появились две девки. Заметив, что мы на них смотрим (Юнгу от подзорной трубы было не оторвать), принялись раздеваться — донага! Что делать? Юнга готов вплавь — к ним, Вася говорит, что ветер попутный и вода пошла… Я же подумал, что лучше уйти с аппетитом, чем съесть, а потом сожалеть.

5 января

Потом я еще пару раз бывал в Петрозаводске, и мы порядком поколесили на машине в районе Кондопоги и Кивача, «Элисклуба» и «Калевалы». Последняя в данном случае — не карело-финский эпос, а пансионат на берегу Кончезера. Место — мечта, есть сауна и баня, и бар работает до утра, лес вокруг, обслуга — девушки, и в покер играют… Озеро чистое, точно глаза, промытые слезами.

Тогда я познакомился со многими петрозаводчанами: поклонниками этномузыки, студентами и аутсайдерами, профессорами местного университета (в том числе со специалистом по наскальным рисункам на Бесовом Носе, знатоком Клюева и коллекционером полотен Рериха), с девушками легкого поведения и одной бизнес-леди, а также с бандитами и бухгалтерами, скульпторами и столярами, редактором журнала «Север», директором архива и польским ксендзом, с несколькими поэтами, десятком явных психов и горсткой друзей. А также парой преданных глаз.

8 января

«Калитка» — согласно польскому словарю, «посконная рубаха и такие же шаровары». В Карелии калитка — разновидность лепешек из ржаного теста. Берете муку, растительное масло и воду, смешиваете и на час оставляете. Для начинки варите пшенную кашу с маслом или картошку. Из теста лепите лепешку величиной с девичью ладонь, кладете в нее начинку и соединяете края так, чтобы готовая калитка напоминала женский срам. Это национальное карельское блюдо.

Такие калитки (первый раз в жизни…) я ел вчера на праздничный ужин. Было православное Рождество.

За ужином мы беседовали о «Калевале»… Ты говорила, что это эрос чистой воды — то ли шутила, то ли в самом деле спутала эрос с эпосом? На ужине была Светлана Г., местная художница, которую вдохновляют исключительно темы «Калевалы». Она пришла с мужем, фотографом Игорем. Тот в разговоре не участвовал — как только услышал, что заговорили об эпосе, занялся онанизмом — в соседней комнате смотрел собственные слайды. Мы болтали втроем.

Болтали, в сущности, о… шаманах. О старом Вяйно, главном герое эпоса, и о его бабах, начиная с Ильматар — матери. Дочери Воздуха, и кончая Туонели — властительницей Края Смерти. Света говорит, что все начинается с женщины — с ее срама. И кончается срамом — Туони. А подумав, добавляет, что не столько кончается, сколько начинается на следующем уровне спирали. Как в «Смерти Ивана Ильича» Льва Толстого, где герой, умирая, протискивается головой вперед к свету.

— А Айно?

— Она не хотела выходить за старика и выбрала море. Вяйно, правда, выловил ее в виде семги. Так вот, он ее выловил и… уронил обратно в море.

— Почему?

— Потому что не узнал в этой рыбе Айно. Он был уже старик, вспомни: «старый верный Вяйнемяйнен» — постоянный эпитет. Руки тряслись. Видел плохо. Айно хотела его проверить, а он решил ее съесть, приняв за обычную рыбешку. Что ей оставалось, кроме как выскользнуть обратно в воду? Айно по-карельски — «единственная» — одна-одинешенька.

— Что ты думаешь о Вяйнемяйнене?

— Это первый Шаман, с него всё начинается.

— В каком смысле: «всё»?

— «Калевала». Ведь это он ее запел. А окончив, взял лыжи и двинулся дальше, оставляя одинокий след. Он был Шаманом Слова, а со Слова ведь всё начинается, разве нет?

— Так как все-таки: со срама или со слова?

— Если срам — значит перед нами Великая Мать-земля, если слово — мы говорим о началах патриархата. Иначе говоря — чем ближе к сраму, тем больше человек походит на зверя. Чтит животных, запечатлевает их черты в наскальных рисунках — помнишь рисунок на Бесовом Носе, что этнографы зовут «Адамом и Евой»? Эротика каменного века — первая известная сексуальная поза — сзади на четвереньках… По-звериному. Чем ближе к слову, тем больше sapiens, хе-хе.

— ОК, а другие шаманы?

— Ты имеешь в виду Ильмаринена и Лемминкайнена? Они стояли ниже, их женщины интересовали, срам. Помнишь, с кем они связались?

— Расскажи.

— Лемминкайнен взял Килликки силой, а потом, дурак, обещал, что впредь будет смирным, если она сохранит ему верность. Как ты думаешь, может женщина оставаться верной мужику, взявшему ее силой — что ей очень даже по душе, и тут же пообещавшему больше так не делать?

— Думаю, нет.

— Вот видишь, поэтому она пустилась во все тяжкие. Архетип курвы.

— Ну а Похьола?

— Похьола — твой фатум.

— Не понял…

— Дочь Севера. Ее матерью была Лоухи, что по-карельски означает «щель». Многие мужчины ее хотели, но один Ильмаринен добился.

— Как?

— Мельницей счастья — помнишь? Он был кузнецом, работал с железом и только ему удалось такую мельницу выковать.

— Что было дальше?

— Похьола поселилась у кузнеца Ильмаринена и стала хозяйкой его дома. Поэтому у нее нет своего имени, это или девушка, или хозяйка, неизменно верная. Словно фатум.

— А Куллерво?

— Это раб. Работал у нее и желал ее. Хозяйка дома кузнеца Ильмаринена, желая поставить Куллерво на место, запекла в калитку камень и дала ему с собой, когда он пошел пасти ее коров. Куллерво попытался разрезать калитку и сломал свой нож. Нож — архетип мужского члена… Ясно?

— Ясно.

Вот так мы и болтали во время праздничного ужина на православное Рождество в Петрозаводске.

9 января

Поэт Гаврила Державин прибыл в Петрозаводск 17 декабря 1784 года. Специально для него императрица Екатерина Великая учредила Олонецкую губернию. В городе Петрозаводске губернатора Державина ждал генерал-губернатор Иван Тимофеевич Тутолмин — наместник Олонецкой и Архангельской губерний. Потому что в России — как тогда, так и сегодня — не было четкого разделения власти, а следовательно, и ответственности. Перед Сенатом и императрицей за губернию отвечал губернатор, но в ведении наместника находились учреждения — административные и выборные. Зачастую неясно было, какие из них должны подчиняться губернатору, а какие — наместнику, в результате они зависели от обоих разом и от каждого в отдельности. Поэту Державину роль губернатора была в новинку. Что же касается генерала-губернатора Ивана Тутолмина — о-о-о!..

«В северной глуши, — пишет Владислав Ходасевич в «Державине», — средь забытого Богом и людьми, частью полудикого населения, привыкшего круглый год питаться рыбкою ряпушкой да зловонной соленой пальей, Тутолмин вообразил себя не только представителем императрицы, но как бы и вовсе императором». Конфликт был неизбежен.

Встретили новоиспеченного губернатора с подобающей роскошью. Празднества продолжались больше недели — тут и молебны, и проповеди, и церковный звон, и пушечная пальба. Генерал-губернатор Тутолмин давал приемы и балы, произносил тронные речи и распорядился устроить банкет на публичной площади… Были также созданы необходимые учреждения, назначены чиновники, однако, — иронизирует Ходасевич — день начала губернаторского правления Державина стал концом света.

Сперва преимущество было на стороне Державина, «личного стихотворца» императрицы, поддерживаемого к тому же при дворе несколькими конфидентами. Лишь князь Вяземский, с самого начала скептически относившийся к идее сделать из поэта чиновника в такой глуши, заметил:

— Разве по моему носу полезут черви, если Державин усидит долго.

Постепенно верх стал брать Тутолмин, потихоньку перекупая местных чиновников, которые Державина невзлюбили сразу. Губернатор намеревался утвердить правозаконие, в Олонецкой же губернии о правозаконии имели весьма приблизительное понятие, подменяя его блатом и взятками. Вскоре вокруг Державина в Петрозаводске образовался вакуум. Осталась лишь горсточка наиболее преданных людей.

И вот один из них, поручик Молчин, позволил себе шутку, которая вошла в легенду, но для губернатора Державина оказалась началом конца. Поручик Молчин, возможно, слегка под хмельком, а может, в силу озорного характера, отправляясь утром на заседание земского суда, захватил с собой медвежонка, что увязался за ним по пути… В те времена в Петрозаводске ручных мишек держали в хозяйстве, как сегодня породистых псов — ради форсу. Поручик Молчин ввел медведя в зал и представил как нового члена земского суда Михайло Ивановича Медведева. Что было дальше, неизвестно, легенда гласит, будто мишка сидел за столом председателя и лапой, смоченной в чернилах, ставил печати на документы, которые услужливо подсовывал ему секретарь суда. Председателем был Тутолмин, близкий родственник генерал-губернатора (в тот день отсутствующего на заседании…), и оба Тутолмина пришли в ярость. Шутку Молчина они сочли оскорблением власти наместника, а следовательно — в его лице оскорблением императрицы. В Петербург полетели доносы.

Державин, увидев, что дело плохо, предпочел, как и подобает поэту, устраниться. Предпочел живописную дорогу — решил объехать свою губернию: от Петрозаводска до Кеми на Белом Море (чтобы объявить Кемь городом) и обратно через Онегу, Каргополь в Петрозаводск.

Во время путешествия он вел дневник (исследователям известный под кратким названием «Поденная записка»). Единственным описанием Карелии на тот момент было… «Описание» Тутолмина (до сей поры неизданное!). Разница между описанием Карелии Тутолмина и Державина заключается в том, что Тутолмин носа из Петрозаводска не казал и описал Карелию на основе того, что собрали по его поручениям другие люди, в то время как Державин лично двинулся в путь — верхом и на лодках.

К Кивачу подошли по реке Суне. «Дикость положения берегов, — записал Державин в дневнике 19 июля 1785 года, — и беспрестанные видов перемены ежечастно упражняют взор. Проехав 3 версты, река была покрыта пеною, и чем ближе подъезжали, тем пена сия была густее и, наседая на берега, казала оные как бы унизанными белыми каменьями. В версте от порогов показался в правом боку дым, который по мере приближения сгущался. Наконец, пристав и взошед на гору, увидели мы пороги сии. Между страшными крутизнами черных гор, состоящих из темно-серого крупнозернистого гнейса, находится жерло глубиною до 8 сажен; в оное с гор, лежащих к востоку и к полудню, падает с великим шумом вода, при падении разбивается в мелкие брызги наподобие рассыпанной во множестве муки. Пары, столбом восстающие, досягают до вершин двадцатипятисаженных сосен и оные омочают… Чернота гор и седина биющей с шумом и пенящейся воды наводят некий приятный ужас и представляют прекрасное зрелище».

Осмотрев Кивач, путешественники (губернатора сопровождал секретарь Грибовский и судебный исполнитель Емин) переплыли Онежское озеро поперек и высадились в районе старообрядческих скитов Выгореции. Там 7 августа Державин сделал наблюдение, для литературы о расколе уникальное. Итак, автор «Водопада» заметил, что выгорецкие богомольцы делятся на две категории: бедные, которые пашут на раскольников, и богатые, которым разрешается проживать в женском монастыре и иметь доступ к «прекрасным келейницам, чаятельно для большего в правоверии подвизания».

В Выгореции губернатор Державин добрался до Повенца, по сети озер и рек прошел Водораздел в том месте, где сегодня его пересекает Беломорканал, и на Белое море вышел в Сум-Посаде.

Дальше они поплыли вдоль Поморского Берега (как это делали поморы), посещая попутно прибрежные селения. 18 августа Державин записал, что бедные лопари едят хлеб из сосновой коры или из соломы и пухнут — на вид дородны, но на поверку хилы. Он также сделал первое скрупулезное описание карельских лыж, называя их на шведский манер «шукши». После чего подчеркнул, что Петр Великий именовал лопарей птицами, летающими на деревянных крыльях и кормящимися древесной корой.

Наконец путешественники добрались до Кеми. А там, как выяснилось, отсутствовали не только какие бы то ни было — якобы подготовленные — местные учреждения и чиновники, — но даже попа сыскать оказалось трудно — тот косил сено на каком-то прибрежном острове. В конце концов попа привезли, он этот поселок покропил — и «стал город Кемь».

После возвращения в город Петрозаводск выяснилось, что и положение у губернатора незавидное, и картина губернии в его «Записке» сильно отличается от Карелии, изображенной Тутолминым в «Описании». Державин провел еще несколько последних «чисток», после чего скрылся — по-английски — сказав, что собирается объехать южную часть Олонецкой губернии. И — только его и видели.

Петрозаводские чиновники долго дивились: Гаврила Романович растаял, будто призрак.

* * *

Кстати, о древесной коре… Впервые меня осенило в соловецкой бане — несколько лет назад. Два пацана там поругались, может, выпили, а может, так просто. Во всяком случае шум подняли, один другого матом обложил, дело дошло до кулаков. А старик, вытиравшийся рядом, проворчал себе под нос: «Видать, каши сосновой никогда не хлебали». Запомнилась мне эта сосновая каша.

Позже, готовясь к походу по карельской тропе, я читал пожелтевшие журналы позапрошлого века — разные «Записки Императорского Русского географического общества», а также «Чтения в Обществе истории и древности России», — выискивая подробности быта людей, некогда обитавших на территориях, через которые пролегала наша тропа, потому что в журналах прошлого столетия можно обнаружить лишь сведения о классовой борьбе. Внимание мое привлекли регулярные, словно рефрен, упоминания о том, что население Карелии питается древесной корой, особенно в неурожайные годы. Например, Ефименко, первая в России женщина-доктор исторических наук (из ее работ Маркс с Энгельсом черпали знания о русских артелях), так вот, Александра Ефименко писала, что причины подобной нищеты были разные: трудный для сельского хозяйства климат, непосильные подати, нехватка соли…

С другой стороны, есть основания полагать, что не нищета заставляла карелов есть кору, а — просто-напросто — вкус сосны. В рунах карело-финского эпоса «Калевала» можно найти такие строки:

Рыбой вкусной питались

И сосновой корою мяконькой.

Хлеб из сосновой коры и похлебка из соломы не раз привлекали внимание моих предшественников, путешествовавших по Карелии в XVIII и XIX веках. Упоминали кору ученый Иван Лепехин и академик Озерецковский, Шахматов, Державин и Пришвин… Державин привел даже несколько кулинарных рецептов с использованием коры. Например: «Хлеб из сосновой коры следующим образом приготовляется: по снятии коры очищают оной поверхность, сушат на воздухе, жарят в печи, толкут и прибавляют муки, замешивают тесто и пекут хлеб». Или: «Берут и рубят намелко концы колосьев и солому, сушат, толкут и мелют, присыпают муки и приуготовляют хлебы».

(Кстати, Брат утверждает, что сосновую кору ввели в северный рацион православные пустынники. В пустынях Севера ни оливковые деревья не растут, ни смоковницы, как в Египте или Сирии. Но чем-то же питаться надо. Вот и изобрели старцы северные блюда: сосновую кору, лист клюквы да белый мох.)

Древесная кора и солома оставались в местном меню и в более поздние времена. Старик Васильич рассказывал мне в Харлушине, как делаются сочни, что-то вроде оладьев из сосновой коры:

— Сперва срезаешь молодую сосну и счищаешь с нее одеревеневшую кору, затем гитарной или балалаечной струной снимаешь последний древесный слой, сочный, аж течет по подбородку — он всего вкуснее свежий, — остальное сушишь, толчешь в ступке и добавляешь муку, мороженый или гнилой картофель, можно березовые стружки, корневища аира или мох, все вместе замешиваешь, как тесто, лепишь тонкие лепешки, заворачиваешь в них окуня или леща — и печешь.

Прошлой весной, возвращаясь с рыбалки, Васильич наткнулся в Соловецком лесу на культи сосен, с которых недавно ободрали кору…

10 января

На Кивач мы поехали после обеда. Свернули с кондопожской дороги к водопаду (перед деревней Сполохи), из-за каждого поворота солнце сочилось золотом… Слепило глаза и мешало ехать. На стоянке у водопада веселая компания в настроении все еще новогоднем: жарят на морозе шашлыки, греют у огня шампанское, музыка гремит.

Водопад зимой производит впечатление, но иное, чем летом. Летом мы были здесь с Юрой Наумовым, тем самым, что водил меня по Кижам. Сперва выкупались в водовороте, потом арбуз и вино на плитах из гнейса — «бабье солнце» пригревало, эх! Сейчас, зимой Кивач скрылся подо льдом, словно под одеялом — лишь в одном месте переливается вода цвета стали и такое ощущение, будто водяной выставляет стальную попку, явно кокетничая (водяные духи в Карелии женского пола).

Державин велел здесь срубить большую сосну и бросить ее в водоворот, чтобы посмотреть, на что способна эта сила. Сосну в мгновение ока разбило в щепки. Картина запечатлена в строках:

Ветрами ль сосны пораженны —

Ломаются в тебе в куски…

Однако начал он с другой картины. Первая фраза «Водопада» задает ритм всей поэме:

Алмазна сыплется гора…

И правда, летом это поистине бриллиантовый фонтан.

Потом мы поехали в Кондопогу, посмотреть самую большую новогоднюю елку в России (36 метров против 33 метров кремлевской), чем кондопожане очень гордятся. Их елка действительно необыкновенная: высокая, точно гора, стройная, в кольчуге из золотого сияния, тысячи, сотни тысяч крохотных огоньков, мерцающих золотом. Не ель — тропа к самому небу.

Директор кондопожского лесхоза может себе позволить, тамошние леса дают самый большой в Европе экспорт дерева… Он вообще развлекается по полной: собирается дворец изо льда выстроить и настоящий орган в нем установить. Говорят, ледяной акустикой интересуется.

На прощание Марциальные Воды, первый российский санаторий, построенный по указу Петра Великого. Воды в нем железистые, густые и щиплют язык. Зато как выпьешь, чувствуешь внутри железо. К примеру, шверт.

Соловки, 14 января

Начало Нового года (по православному календарю), для многих — повод выпить.

Этот «старый» Новый год я встретил в гостинице «Двина» в Архангельске. Вечером прилетел из Петрозаводска через Петербург. Рейс на Соловки завтра. Что же делать? — Бар.

В «Двине» бары на каждом этаже. Я пошел в ближайший. За стеклянной стойкой дожидался «старого» Нового года хозяин этажа, весь в татуировках, со своей зазнобой (на фоне сетей), за столиком пил персонал этажа: три девушки разного возраста — от двадцати и ниже…

Я уселся в одиночестве у стойки с бутылкой красного вина и моим любимым сыром брю.

Персонал был пьян и иностранца приметил сразу. Особенно одна начала приставать — нахально, просто из штанов выпрыгивая — и по-фински, и по-немецки, и по-английски — не владея ни одним из этих языков. Я гнал ее, как надоедливую муху, мыслями все еще пребывая в Карелии.

Тогда подошла самая молоденькая, с очень длинными ногами, волосами еще длиннее. Подсела и спросила, чего мне хочется?

— А что ты умеешь?

— Все.

— Например?

— Ткать. В моей семье и бабка ткала, и мать ткала, и я тку. Мы из Поморья, из Лопшенги.

— Тогда объясни мне, что такое «основа» и скажи, как по-русски будет то, с чем ее переплетают?

— Основа? Это горизонтальная нить, на ней все держится, а вертикальная нить — уток. Watek по-вашему.

В этот момент хозяин этажа выстрелил шампанским. Начался «старый» Новый год.

17 января

Двадцать лет назад в одной из московских психушек умер Шаламов. Умер на больничной койке, хотя на самом деле помирал на Колыме. Полотенцем шею обвязал, чтобы «суки» не украли, остатки хлеба спрятал под матрас и лихорадочно размышлял, как бы задержаться в больнице, чтобы снова не отправили на золотые прииски.

Десять лет назад мы были с Вероникой в Вологде на панихиде по Шаламову. В ней принимали участие несколько человек, которые знали писателя лично: Даша С. из Дома-музея Шаламова, Валерий Есипов, исследователь его творчества, из Москвы приехала Ирина Сиротинская, занимавшаяся его наследием. Панихиду отслужили в храме, где много лет назад служил его отец, Тихон Николаевич Шаламов, священник-обновленец.

После траурной службы прошли Шаламовские чтения: не то научная конференция, не то вечер памяти. Впервые я публично выступал по-русски, сильно уродуя язык, и сказал: Варлам Шаламов — один из величайших писателей XX века.

Я уверен, что минувшее столетие назовут когда-нибудь «эпохой Шаламова», а многие прежние звезды политики и искусства будут упомянуты лишь в комментариях к его рассказам. Когда-то я думал: Джойс, Беккетт. Особенно Беккетт, казалось мне, дальше в литературе идти некуда… Пока не познакомился с Шаламовым. Тихонович пошел дальше. После Шаламова литературой серьезно заниматься невозможно. После Шаламова можно только играть в литературу, забавляться, не более того. Неслучайно после Шаламова наступил постмодернизм.

(Разница между Шаламовым и постмодернизмом примерно такая, как между прокурором, который в момент агонии Тихоновича в той же психушке ел свой кал, и модным писателем Сорокиным, который хвастался недавно в интервью, что «пробовал говно и понял, что вся его мифология держится на запахе. В остальном оно абсолютно безвкусно»).

Шаламов сказал правду о человеке до конца: «Все человеческие чувства — любовь, дружба, зависть, человеколюбие, милосердие, жажда славы, честность — ушли от нас с тем мясом, которого мы лишились за время своего продолжительного голодания. В том незначительном мышечном слое, что еще остался на наших костях, что еще давал нам возможность есть, двигаться и дышать, и даже пилить бревна и насыпать лопатой камень и песок в тачки, и даже возить тачки по нескончаемому деревянному трапу в золотом забое, по узкой деревянной дороге на промывочный прибор, в этом мышечном слое размещалась только злоба — самое долговечное человеческое чувство».

Шаламова я читаю в Великий Пост… Его аскетическая проза заменяет мне покаянный канон св. Андрея Критского, а жизнь Маши Крюковой — житие Марии Египетской.

* * *

Прозу Шаламова трудно переводить, ее ритм, в силу подвижности ударения в русском языке, невозможно передать по-польски. Большинство переводчиков ограничивается лагерной фактографией «Колымских рассказов», не обращая внимания на ритм — в нем фраза отражается в тишине, как эхо… хо… о…

Ритм, — писал Шаламов, — это начало поэзии и всех других искусств: музыки, скульптуры, живописи. Для Шаламова ритм являл собой форму описываемого факта; без формы, — утверждал он, — факта нет.

Шаламов писал в голос… То есть в полный голос чеканил каждую фразу, прежде чем записать. Не раз при этом громко плакал.

Уже несколько лет я пытаюсь перевести шаламовскую «Белку». Пытаюсь, не выходит, я на какое-то время бросаю, потом возвращаюсь, снова бросаю, снова возвращаюсь, читаю вслух русский и польский текст. Откладываю — пусть отстоится. И так без конца. Первая проблема — название. Ведь русская «белка» состоит из двух слогов и быстрее мелькает в ветвях, чем польская «wiewiorka» — трехсложное слово. Тем более, что Шаламов повторяет слово «белка» многократно — желая усилить впечатление мимолетности… О других проблемах умолчу, чтобы не отпугнуть. Вдруг кто-нибудь в Польше захочет перевести «Белку». Хорошо бы.

Потому что до сих пор ни в одном из известных мне польских сборников «Колымских рассказов» Варлама Шаламова, даже в гданьском издании, считающемся «полным» («Атекс», 1991), «Белки» я не нашел. А ведь это один из лучших рассказов из книги «Воскрешение лиственницы», хотя в нем не упоминаются ни Колыма, ни вообще лагеря. Может, поэтому переводчики его и упустили, ведь «Шаламов» — лагерный знак качества. Понятия «Колыма» и «Шаламов» слились в читательском сознании. Тихонович для читающей публики — свидетель и летописец колымского ада — и только! О том, что автор шести томов «Колымских рассказов» написал также шесть томов «Колымских тетрадей» стихов, мало кто знает.

«Я начинал со стихов, — писал он в «Четвертой Вологде», — с мычания ритмического, шаманского покачивания — но это была лишь ритмизированная шаманская проза, в лучшем случае верлибр «Отче наш»».

Обращаю внимание на шаманские корни — как поэзии, так и прозы Шаламова. Сам писатель не раз повторял, что его род восходит к зырянским шаманам, эхом отразившихся в родовой фамилии Шаламовых. Потом, когда язычество в Коми вытеснила православная вера, предки Варлама Шаламова стали священниками. Магия осталась в семье.

Лишь читал эссе Шаламова, его дневниковые записи и письма, можно понять, какое значение автор «Колымских рассказов» придавал ритму: аллитерации, ассонансам, анафорам. В этой неповторимой, ритмизованной прозе слышится пульсирование его крови, пульс слов вторит биению сердца, молчание — дыханию.

— А вам бы хотелось, — говорил Шаламов друзьям, отмечавшим некоторую эксцентричность его стиля, — чтобы я свою жизнь переживал вашим языком?

* * *

Возвращаясь к «Белке». Шаламов рассказывает в ней о Вологде, крае своего детства… Это был тихий, провинциальный городок, встававший с петухами. Река в нем текла такая тихая, что иногда течение вовсе останавливалось — и тогда вода текла вспять. У города было два развлечения. Первое — пожары: тревожные шары, грохот пожарных телег, пролетающих по булыжным мостовым, гнедые, серые в яблоках, вороные лошади (по цвету каждой из трех пожарных частей), все бежали тушить пожар, дома оставались слепцы да паралитики.

Второй забавой вологодского обывателя была охота на белок, которые часто пробегали через город. Обычно ночью, когда люди спали.

Было еще третье, нетрадиционное развлечение — революция: в городе убивали буржуев, расстреливали заложников, копали какие-то рвы и выдавали винтовки. Но никакая революция на свете не заглушает тяги к традиционной народной забаве.

Белка (из заглавия) о развлечениях вологжан не ведала и оказалась настолько неосторожна, что решила пролететь по городу средь бела дня. Я пишу «пролететь», потому что Шаламов, описывая ловкость белки, называет ее полуптицей-полузверем. Это деревья научили ее летать: выпустив ветки, она растопыривала когти всех четырех лапок и на лету ловила опору более твердую, более надежную, чем воздух. Занятая этим своим полетом, она слишком поздно заметила людей, которые собирались со всех сторон.

Каждый в толпе горел желанием быть первым, первым попасть в белку камнем. Убить белку! Голиафы мчались за белкой, свистя, улюлюкая и толкая друг друга в жажде убийства. Здесь был и крестьянин, привезший на базар полмешка ржи, рассчитывающий выменять эту рожь на рояль или зеркала (зеркала были дешевы в тот год), и председатель ревкома железнодорожных мастерских города (пришедший на базар ловить мешочников), счетовод Всепотребсоюза и Зуев, знаменитый с царского времени огородник, и командир в малиновых галифе (белые были всего в ста верстах), и кого тут только не было.

Женщины стояли у палисадов, у калиток, выглядывали из окон и подзадоривали мужчин, протягивали детей, чтобы дети могли рассмотреть охоту. Чтобы учились убивать.

Сопляки, которым не было дозволено самостоятельное преследование белки, подтаскивали камни и палки, говоря:

— На, дяденька, ударь!

И дяденька ударял, и толпа ревела и погоня продолжалась.

Эта орда гналась по городским бульварам за маленьким рыжим зверьком: потные, красные рожи, искаженные жаждой убийства — хозяева города.

Белка спешила, разгадав этот рев, эту страсть. Увы, она не ускользнула. Камень достиг цели. Белка упала на мостовую. Она еще поднялась, вспрыгнула на дерево, но сил не хватило, веточка выскользнула из лапок, и белка упала в самую гущу толпы.

Толпа, удовлетворив желание убить, расходилась. Никто, однако, не ушел, не убедившись собственными глазами, что белка действительно мертва. Что охота удачна.

В финале рассказа Шаламов резко меняет перспективу повествования. Это уже не мир, различимый с высоты беличьего полета, — он смотрит на мертвое тело белки глазами мальчика из толпы: на кровь, запекшуюся на морде, в глаза зверька, спокойно и неподвижно глядящие в голубое небо тихого нашего города.

18 января

С Борисом Лесняком и Ниной Савоевой я знаком давно. Я попал к ним через Шаламова, а точнее, через его рассказы. Борис Николаевич и Нина Владимировна — герои нескольких из них.

Нина Савоева приехала на Колыму добровольно. Окончив Московский медицинский институт в 1940 году, она сама решила работать врачом в колымских лагерях. Борис Лесняк попал на Колыму в 1938 году с приговором: восемь лет. Четыре из них он отбывал на золотых приисках, остальные отработал фельдшером в центральной больнице Севлага «Беличья», семь километров от поселка Ягодное. Главным врачом этой больницы была «Черная мама». Так прозвали зэка Нину Владимировну. Так называет ее и Шаламов в «Перчатке».

Шаламов попал в «Беличью» доходягой, и если бы не забота Савоевой и Лесняка, кто знает, может, и не пришлось бы нам сегодня читать «Колымские рассказы». Савоева и Лесняк не только поставили Шаламова на ноги, но два с лишним года спасали его от прииска, оставив в больнице культоргом… Борис Николаевич показывал мне фотографию Варлама Тихоновича: больничная палата, пациенты на кроватях, а в центре Шаламов в белом халате, читает им вслух «Правду». Кроме повышения политграмоты в обязанности культорга входило издание больничной стенгазеты.

— Жаль, что она не сохранилась, был бы неплохой материал для исследователей творчества автора «Колымских рассказов».

Мне по душе едкий юмор Бориса Николаевича, я люблю доброту «Черной мамы». Их стол всегда накрыт для нас — наливки, настойки… После ужина обычно заглядываем в кабинет хозяина: в архиве покопаться, посмотреть фотографии, которые Борис Николаевич делал на Колыме, пользуясь рентгеновскими пластинками, а то и просто поболтать. Нина Владимировна поминутно вытаскивает какие-то вырезки, колымские сувениры. Перед нашим отъездом на Соловки в 1992 году она подарила нам солонку из колымского серебра, чтобы мы из нее пуд соли съели, и чукотского божка Пеликена из бивня мамонта. Обычно мы не засиживаемся допоздна, потому что хозяева быстро устают… С возрастом Колыма дает о себе знать.

— Забавно, — заметил однажды Борис Лесняк, — герои рассказов обсуждают своего автора с его будущим биографом.

У Бориса Николаевича есть к Шаламову претензии — по части лагерной правды: он утверждает, что тот в значительной степени «подогнал» колымскую действительность под собственную биографию. О «Беличьей» Шаламов писал мало, и ничего нет удивительного — два с лишним года в ней «просачковал». Не очень это вписывается в портрет доходяги от забоя до забоя, каким он себя изобразил в «Колымских рассказах».

— Честно говоря, из семнадцати лет на Колыме Варлам проработал на приисках два года в «Партизане» плюс полтора, ну, два месяца в «Джалгале». Остальное время провел по-разному: в тифозном карантине в Магадане, кипятильщиком (кипятил воду в титане) на Черном озере, потом в Аркагале — но не в угольных забоях. Позже еще обдирал хвою с кедрача для лагерной «фабрики витаминов», оттуда попал к нам в «Беличью», где досидел до конца 1945 года. А в начале 1946-го доктор Пантюхов направил его на фельдшерские курсы под Магадан. Закончив их, Варлам до конца срока в 1951 году больше не выходил на общие работы.

Однажды Борис Николаевич показал мне фотографию «Беличьей»: большой каменный павильон, сбоку видны теплицы, оранжереи, грядки.

— «Черная мама» выращивала там овощи для больных, чтобы обогатить скудный паек свежими помидорами, огурцами и луком. Летом на огороде росли морковь, репа, капуста, в реке Дебин два человека ловили рыбу для больничного стола, а ходячие больные под надзором фельдшера или санитара собирали на зиму ягоды и грибы. А Шаламов понаписал вздор, якобы больные в «Беличьей» спали в дырявых палатках, и сквозь эти дыры он, мол, видел звездное небо.

Лесняк сам написал книгу о Колыме под названием «Я к вам пришел!». К сожалению, многие годы никто не хотел ее издавать. Лишь недавно, в Магадане, книга вышла в серии «Архивы памяти». Книга неудачная, но зато, вроде, правдивая, хоть Пушкин и сказал:

Все говорят: нет правды на земле.

Но правды нет — и выше. Для меня…

В книге Лесняка больше всего поразила меня сухая информация: на левом берегу в больнице СВИТЛа Шаламов написал донос на хирурга Сергея Лунина, того самого Лунина, который спас его в Аркагале от рук разъяренного начальника участка.

«Лунин сделал Варламу много доброго, разве что не снабжал его табаком и хлебом ежедневно. Он сам был на лагерной пайке, правда, не вкалывал в забое на морозе. А Варлам ответил ему черной неблагодарностью: написал донос и облил грязью его имя в своих рассказах».

— Ну и где эта правда? Ну где?

19 января

Шестьдесят лет назад Густаву Герлингу-Грудзиньскому выдали в Ерцевском лагере справку об освобождении. Вечером следующего дня он покинул Ерцево на поезде «Архангельск-Вологда».

«С холма неподалеку от станции лагерь был виден как на ладони. От бараков вверх поднимались вертикальные столбы дыма, в окнах уже горел свет, и, если бы не четыре силуэта вышек, рассекавшие ночь длинными ножами прожекторов, Ерцево могло бы сойти за тихий поселок при лесопилке, дышащий счастьем и отдыхом после дня тяжелого труда. Напрягши слух, можно было уловить бряцание колодезных цепей и скрип воротов — с незапамятных времен знак ничем не замутненного покоя»[43]. Так шесть лет спустя описал Густав Герлинг-Грудзиньский в «Ином мире» свой прощальный взгляд на Ерцево.

Десять лет назад (дату я хорошо помню, потому что это мой день рождения) поздним вечером мы приехали в Ерцево на поезде «Вологда-Архангельск».

Поезд в Ерцево стоит минуту, едва сойдешь на платформу, уже трогается. Ерцево все еще «закрытый поселок», за пятьдесят лет здесь ничего не изменилось. Зоны как были при Герлинге, так и теперь есть…

С холма неподалеку от станции я видел бараки, от которых поднимались вверх вертикальные столбы дыма, в окнах горел свет и, если бы не четыре силуэта вышек, рассекавшие ночь длинными ножами прожекторов, Ерцево могло бы сойти за тихий поселок при лесопилке, дышащий отдыхом после дня тяжелого труда.

(Nota bene: у меня было впечатление, что мы попали внутрь текста — в обоих значениях латинского textum — постреалистического, если, конечно, считать «Иной мир» реалистической прозой.)

В Ерцево мы поехали из Вологды — я случайно взглянул на карту и поразился: оказывается, от Вологды до Ерцева рукой подать. Удивился я потому, что до сих верил Герлингу на слово, будто Ерцево лежит на берегу Белого моря. Даша С. из вологодского Дома-музея Шаламова объяснила мне, как добраться в Ерцево от станции до гостиницы (где обычно ночуют конвоиры…), чтобы сразу не попасться. Сойдя с поезда, мы подняли воротники, замотали лица шарфами, надвинули шапки поглубже на глаза и уверенно зашагали прямо, а затем направо по главной улице поселка.

Мороз за тридцать, над каждым домом облако дыма, небо искрится, луна на макушках берез. В их гуще что-то чернеет… Неужто памятник? Нет, не памятник — снеговик в погонах! Снег скрипит.

Пацан в ушанке съезжает на заднице с ледяной горки; изредка попадаются прохожие, замотанные, как узлы, изо рта — облачко пара, пустое. Словно комикс о немых.

Гостиница для конвоиров напомнила мне турбазу в Бескидах или Татрах середины 1960-х. Тепло, бревна пахнут дымом, в кухне на примусе несколько мужиков жарят яичницу, у входа — бабуля, полуслепая… Вероника дает ей свой паспорт и мою аккредитацию (я стою сбоку, лицо закутано шарфом), бабуля не понимает слов «иностранный корреспондент», по моему имени не в состоянии определить пол. В результате она записывает нас в регистрационную книгу как… двух журналисток из Москвы и дает две отдельные комнаты, соединенные внутренней дверью.

Так что впереди у нас целая ночь, утром могут и выставить. Натопили печки (это делается из коридора), и когда огонь запылал, выходим из гостиницы и направляемся в сторону зоны, виднеющейся в сиянии прожекторов. Через несколько десятков метров по обе стороны из темноты вырастают деревянные заборы с вышками по углам. Прожекторы с вышек то и дело обмахивает зону светом. Шагаем по узкому коридору между двумя дощатыми стенами, высотой, наверное, четыре-пять метров, с мотками колючей проволоки поверху. Можно сказать, мы незаметно — словно из яви в сон — проникаем из поселка в зону.

Лишь назавтра оказывается, что ночью мы шли по улице, разделяющей зоны жилую и рабочую. По улице этой разрешается ходить свободным жителям поселка, хотя de facto это территория лагеря. Впрочем, граница между поселком и зоной — понятие в Ерцеве условное, в чем назавтра мы тоже имели возможность убедиться. Но пока еще ночь.

Из-за поворота появляется патруль, идет прямо на нас: три быка в шинелях и папахах, с автоматами и собаками. Снег скрипит, скользко, я поскользнулся. Прошли.

Мы описали дугу и выбрались из зоны. В гостиницу возвращались по тетиве этого воображаемого лука. Вдруг пахнуло самогоном, и мне вспомнилось, что сегодня мой день рождения, а у нас ни грамма алкоголя и купить его негде, потому что магазин в Ерцеве, во-первых, закрыт, во-вторых, чужим не продадут. Аромат горючего становился все ощутимее, наконец мы поравнялись с домом, из которого. — у меня не было ни малейших сомнений — несло самогоном. Я рискнул и открыл входную дверь… В сенях темно, слева щель грязно-серого света. Я толкнул наощупь, и меня окутали самогонные пары. На мгновение я ослеп, а в следующее мгновение — будто из тумана — явился опустившийся мужик и подал мне стакан мутно-желтой жидкости. Я попробовал, обожгло.

— Пол-литра — червонец.

— Давай.

В гостинице мы отпраздновали мой день рождения: Вероника порезала на кусочки сало от Есипова из Вологды и почистила чеснок, я подбросил в печь дров; в номере сделалось жарко. За стеной кто-то играл на баяне и пьяным тенором надрывно тянул блатной романс. Первый тост подняли за Герлинга.

Утром стук в дверь, я, с похмелья, открываю. На пороге баба в форме (…а может, форма мне почудилась?). Директор гостиницы.

— А вы кто? — на лице удивление, она-то ожидала увидеть двух журналисток, а тут открывает мужик в портках, да еще с бодуна. Пытаюсь объяснить, она перебивает — где разрешение? Я говорю: мы только ночью приехали, как раз собираемся к коменданту.

— Так поторопитесь, скоро обеденный перерыв, — буркнула она смущенно и хлопнула дверью.

На входе в Управление цербер в шинели. Я разгоняюсь и влетаю внутрь. Цербер — за мной.

— Нельзя, — ревет, — нельзя!

Поворачиваю направо — секретариат, цербер хватает меня за рукав, я хватаюсь за дверную ручку, за столом девушка в погонах, я бросаю перед ней свою аккредитацию, девушка укоризненно глядит на цербера, тот поджимает хвост и закрывает дверь. Девушка долго рассматривает аккредитацию (аккуратный маникюр), я говорю: к коменданту. Она скрывается в соседнем кабинете, возвращается и велит ждать.

Рассматриваю ее — красивая. Темные, чуть не чернильные волосы, раскосые глаза, изящный рот. Бюст, обтянутый формой.

Тем временем в кабинет коменданта один за другим заходят офицеры охраны. Замечаю майора — подпоручика, эх, кабы я разбирался в погонах! Через десять минут вызывают меня.

Вхожу в длинную комнату, столы стоят буквой «Г», за короткой стороной сидит чин в ранге полковника, за длинной — шесть чинов пониже. Над главным висит портрет Дзержинского (ага, и здесь сородич на стенке…), на шкафу стоит его бронзовый бюст. Я сажусь на единственный стул с внешней стороны буквы «Г», лицом к полковнику Кузенкову — так представился главный чин, назвавшись комендантом Управления — и в кабинете повисает тишина.

— Что вам надо?

Я объясняю, что ровно пятьдесят лет назад отсюда был освобожден польский писатель Густав Герлинг-Грудзиньский, и что, согласно российским законам, по истечении пятидесяти лет документы могут быть открыты, так что, во-первых, я хочу взглянуть на личное дело, а во-вторых, хотел бы повидать ряд лагпунктов, о которых Грудзиньский пишет в своей книге о Ерцеве «Иной мир»: Круглицу, Мостовицу, Островное и Алексеевку-Вторую.

Алексеевка-Вторая отпала, туда зимой не проехать — раз, а два — там уже ничего нет. Лес… Островное функционирует только летом, там сделали летний лагерь для детей — детей вольнонаемных. Так что остаются Круглица и Мостовица, после обеда майор Гусев нас туда отвезет. Что касается личного дела, хм…

— Номер заключенного знаете?

— Восемнадцать-семьдесят два.

Полковник Кузенков распорядился по телефону, и через десять минут у меня в руках — личное дело Герлинга, и руки у меня начинают дрожать… Дело Герлинга!

Я начинаю просматривать, листать.

— Ну вот, ваш Герлинг был у нас стахановцем, — бросил мне через плечо майор Гусев, показывая пальцем таблицу норм. У Герлинга везде больше ста пятидесяти процентов, а порой и все двести.

Расслабившись — уж больно легко все получалось — я допустил ошибку. Вместо того, чтобы от руки переписать личное дело автора «Иного мира», спросил, нельзя ли его переснять?

— Разумеется.

Мы договорились с Гусевым, что он заедет за нами после обеда. У нас два часа на осмотр Ерцево.

Поселок Ерцево — справа, если смотреть из поезда, следующего в Архангельск: три поросшие березами улицы параллельно железной дороге. Одним концом улочки сворачивают к станции, другим — утыкаются в зону. Застройка смешанная, есть двухэтажные бараки в два-три подъезда, на каждой лестничной клетке по четыре квартиры, две на первом и две на втором, между бараками — дома на одну семью и на две, порой с баней или хлевом, иногда и с тем, и с другим. Посреди поселка — барак, окруженный забором с колючей проволокой и двумя вышками на противоположных концах.

— Это школа, мы ее ремонтируем, — объяснил Гусев после обеда.

Оказывается, ремонт домов в поселке выполняют зэки. Вокруг каждого такого дома полагается сперва возвести забор с вышками и натянуть колючую проволоку, лишь потом можно впускать туда бригаду с зоны.

— Здесь тоже ремонт? — спросил я в Мостовице (ныне поселок для освобожденных из лагеря без права выезда), указывая на небольшой барак за забором с колючей проволокой.

— Нет, это местный вытрезвитель.

В Круг лице ничего интересного, там живут освобожденные из зоны, которым некуда деваться. Женятся между собой и плодятся, вольнонаемные и ненужные, кризис ведь (работы теперь мало, на зэков и то не на всех хватает). Вот. Живут огородом, кое-кто держит корову, некоторые — свиней и кур. Редкие счастливчики работают на лесоповале. Почему счастливчики? Так ведь всегда пару червонцев налево заработаешь. За деревяшки.

По дороге майор Гусев разговорился. Рассказывал об отце, который стоял на вышке в те времена, когда Герлинг здесь работал. Да, отец бы о лагере много чего мог порассказать, он его видел сверху, а Герлинг-Грудзиньский… Что ж, Герлинг сидел, как кролик в клетке, и видеть и описывать лагерь мог только оттуда.

Дорога вела то через поле, то через лес, наконец въехали в безымянную деревню, и я увидел северный дом (впервые в жизни) и влюбился в эти места (об этом я уже писал…). Майор Гусев сказал, что недалеко, в деревне Тайвенга, на озере, можно дешево купить похожий. Обещал, если я летом приеду, показать, как туда добраться, потому что зимой дороги нет.

Вернулись в Управление, а там — шум… Оказывается, без письменного разрешения генерала Стрелкова из Москвы они не имели права показывать никакие личные дела, собственно, без его разрешения я вообще не имею права находиться на территории Ерцева.

— Ну, ты молодец, — сказал на прощание полковник Кузенков, сажая нас в московский экспресс. — До нас даже русскому корреспонденту не добраться.

— Вот они и обалдели, — сказал я Веронике уже в купе.

29 января

С Густавом Герлингом-Грудзиньским я никогда не встречался лично, но тропы наши пересекались не раз: в Ерцеве и по телефону, в его дневнике и в моем, в «Культуре» и на страницах «Плюса-Минуса», в переписке…

Можно сказать, в какой-то момент мы начали плести общий текст — в обоих значениях латинского слова textum. После смерти Герлинга я доплетаю его один.

30 января

Вновь я приехал в Ерцево в июне 1992 года. Полгода пробивался к генералу Стрелкову, подключив посольство Речи Посполитой и польского военного атташе в Москве. В конце концов добрался до него…

Стрелков был тогда начальником всех лагерей, занимающихся вырубкой и обработкой леса. Личное дело Герлинга лежало на его столе, невооруженным глазом видно — тщательно выпотрошенное… Он разрешил мне его отксерить. А в Ерцево позвонил при мне и приказал, чтобы нас там приняли, как положено.

Приняли нас по высшему классу. На станции ждал «газик», в гостинице — те же два номера, соединенные внутренней дверью, ужин — у полковника Кузенкова: уха из щуки под ледяную водку, лосиное седло со сморчками и печеные рябчики, фаршированные брусникой, соленые грузди и моченая брусника, икра черная и оранжевая (из пинагора), блины. И настойки: на березовых почках, на золотом корне, на черной смородине.

Полковник Кузенков с каждым стаканом все громче повторял, что если так и дальше пойдет, придется лагерь приватизировать и брать халтуру — частные заказы. Иначе зэков не прокормить.

— А что за халтура?

— Дачные дома, элитная мебель.

На следующий день мы с Кузенковым побывали во всех лагпунктах на трассе узкоколейки от Ерцева до Ковжи (близ Шиброва, где Васильич валил лес). Ехали в вагоне-салоне, который тянул пыхтящий паровозик, на столе водка, холодная щука, маринованные сморчки и квашеные огурцы. За Чужгой Кузенков остановил наш поезд и пригласил меня осмотреть сети. Вероника осталась в вагоне, а мы спускаемся с высокой насыпи в мокрый лес, к тропке, ведущей на озеро, в зарослях лодка, весла, выплываем на середину, там, среди водяных лилий и кувшинок находим поплавки, в сетях пара щук, два налима и полное ведро сигов.

Ковжа. Бараки полуразвалившиеся, дранка торчит, штукатурка осыпалась. Заглядываю в один, на полу смятые листки, поднимаю — школьные сочинения, ах да, ликбез — урок письма…

Вернувшись в Ерцево, я посетил жилую зону. Заключенных не было — работают. По зоне слонялись лишь несколько дежурных да пара придурков. Заглянул в комнату отдыха, в библиотеку и на кухню, где мне дали попробовать баланду; ничего не скажешь — вкусно.

Потом я осмотрел дом свиданий, он выглядел точно так, как описывает Герлинг, и карцер (внутренний изолятор). С последним вышла история. Я с самого начала просился в изолятор. Они притворялись, что не слышат. Но я настаивал и в конце концов в изолятор меня, волей-неволей, пустили. И дежурный так обалдел от неожиданного визита, что открыл глазок одной из камер, и из-за толстой решетки на меня уставились три бритые головы. Одна из них спросила:

— Ты кто?

— Конь в пальто, — бросил я, как всегда, когда слышу подобный вопрос по телефону.

Глазок захлопнулся.

Назавтра мы с майором Гусевым отправились в Алексеевку-Вторую, в которой сам Герлинг не был, но описал в «Ином свете» со слов Б.: «Несмотря на сильный мороз, зэки были почти совершенно босы и оборванны и от истощения едва стояли на ногах. У меня на глазах два зэка упали возле вахты и умерли. По желанию начальника лагеря Сороки вывод на работу происходил под гармошку. В первый же день в нашей бригаде во время работы умерло трое. В изоляторной зоне сильнейшие безнаказанно избивали слабых и отнимали у них хлеб».

До Алексеевки-Второй мы добирались по волчьей тропе. Тамошний лагерь ликвидировали много лет назад… Гусев захватил ружье — на всякий случай — и котелок для чая. Майор — страстный охотник, а из дичи предпочитает беглых зэков, зверье хитрое и нередко вооруженное. Гусев любит риск, это покер: или ты его, или он тебя.

— Смотря кто блефует.

Алексеевка-Вторая. Майор Гусев разводит огонь и заваривает чай с листьями дикой смородины, я брожу в вязкой траве, спотыкаясь о руины бараков: сгнивший порог, балка от навеса, кирпич от печки… Глубоко в траве. Вокруг только лес.

На обратном пути мы зашли к Франеку «Кабану». «Кабан» — его аковский[44] псевдоним. Схватили их в 1944 году на Виленщине. Отсыпались в сарае после операции. Франек получил десять лет, отсидел их от звонка до звонка и остался на зоне. Возвращаться было некуда. Тридцать лет на должности прораба, женился на русской воровке, построил дом за оградой зоны и живет в ее тени, прямо как у Господа за пазухой.

Франек аж затрясся, узнав, что я соотечественник, так растрогался, что на мгновение потерял дар речи. Потом сделал попытку связать два слова по-польски, но безуспешно, так что мы перешли на русский. Франек угостил меня молоком, с гордостью добавив, что оно от собственной коровы, и белый хлеб намазал толстым слоем своего масла, потом вдруг хлопнул себя по лбу и кинулся за самогоном. Маша, дочка Франека принялась вовсю меня клеить, заодно выспрашивая, не могу ли я устроить ей приглашение в Польшу. Напирала тяжелым бюстом.

Вернулся Франек с бутылью самогона. За ним явились соседи, слух о госте Франека разошелся мигом, намечалась пьянка.

Маша с мамой засуетились вокруг стола, и тот заполнился закусками: соленые огурцы, маринады, лук. За столом царил Франек: белая борода, орлиный нос, чеканное лицо. Он не скрывал своей радости, повторял, что это важный день в его жизни. Впервые у него в гостях соотечественник, правда, не с родины (его родина — Виленщина), но по-польски болтает… Франек то и дело просил меня сказать что-нибудь по-нашему, и слезы капали в самогон.

Герлинг и Франек… — подумал я, глядя на него.

Вернувшись в Москву, я позвонил Герлингу, напомнил о своих «Нелегалах»[45] и сказал, что звоню из России. Герлинг оживился. Я начал было о Ерцеве, хотел рассказать о Франеке, но он прервал меня и стал спрашивать, как расходится «Иной мир» в московских книжных.

— Трудно сказать, книга только вышла.

Потом я написал ему письмо, уже с Соловков. Герлинг включил его в «Дневник, написанный ночью», сделав пометку, что это второй эпилог «Иного мира», и ответил, что они с Гедройцем приглашают меня сотрудничать с «Культурой».

Пришло письмо и от Редактора, но это уже другая нить.

6 февраля

Деревни Тайвенга на карте Вологодской области не найти. Следует искать реку Вожега (слева от станции Вожега на железнодорожной ветке Вологда-Архангельск), и дальше, ведя пальцем вдоль реки, через какие-нибудь шестьдесят верст доберетесь до села Огибалово. За ним на карте — большое синее пятно, озеро Воже. Тайвенга лежит между Огибаловым и Воже.

Тайвенга — довольно большая деревня, протянувшаяся на много верст. Она возникла в 1960-е годы в процессе так называемого «укрупнения» (когда маленькие сельские колхозики объединяли в большие совхозы), из шестнадцати сел, пять из которых вымерло сразу, остальные медленно умирают по сей день. Деревню назвали Тайвенга, а сельхоз — «Север».

В Тайвенгу попасть нелегко. Особенно чужаку… Я добрался туда только благодаря майору Гусеву из ерцевского лагеря. Дело было так.

* * *

На следующее утро после посещения Франека майор посадил нас в вагон (на этот раз — не в салон, а в вонючий вагон для вольнонаемных, которые ехали на лесоповал), объяснив, где выйти и какой тропы держаться, чтобы добраться до Тайвенги, не заплутав. Пожелал счастливого пути.

В вагоне — смрад пропотевших тел, мат и бура[46]. А за окном утренняя зелень — словно вспененная.

Мы выходим перед Чужгой: вокруг тайбола, деревянные мостки, дурманящий запах весенних болот. Кустики дикой смородины лезут на тропу и хватают за руки. В чаще горланят птицы. Несколько верст — и привал: костер на поляне с видом на озеро, чай с лесной смородиной и один косяк на двоих.

Перед нами, судя по карте, деревня Заозерная: почерневшие деревянные дома — без окон, без дверей… — в белых кустах цветущей черемухи. В каждый дом можно заглянуть, в каждом поселиться.

Озеро лучится на солнце. На берегу мужик пьяный с самого утра. Рыбачит и плачет.

— До Тайвенги далеко? — спрашиваю.

— Вы откуда? — перестает он всхлипывать.

— Из Ерцева, из Управления.

— Вот вам Тайвенга, — кланяется он. — Добро пожаловать к нам.

— Спасибо.

Так что в Тайвенгу мы входим с запада — со стороны Воже. Вымершая деревня Заозерье — начало Тайвенги. Дальше пять верст лесом и через кое-как вспаханные поля. Огромные поля — в жизни не видел ничего подобного! Потом минуем несколько деревень на вид живых, но совершенно пустых. Ни души, только собаки на дороге. Порой, правда, мелькнет за занавеской старческое лицо, но стоит повернуть голову, исчезает так стремительно, что кажется — почудилось. Наконец, деревня Корякинская — центр сельхоза «Север».

Послеобеденная пора, да может, уже и вечер, разобрать трудно — июнь, белые ночи, а мы без часов. Надо бы насчет ночлега выяснить, но у кого спросить, если никого не видно? Шагаем медленно, в окнах призраки, следом бегут собаки, на дороге грязь, несмотря на жару. Наконец какое-то движение, дверь сельского клуба внезапно распахивается и оттуда на дорогу, прямо нам под ноги выплескивается радужно-зеленая блевотина… Следом на завалинку с трудом выкатывается рыжая девка, обтирая красные губы. Как выясняется, директор клуба. Косноязычно советует обратиться к Захару Иванычу, начальнику сельсовета. Только его мы и застанем дома — спит пьяный вусмерть.

Оказывается, мы попали на посевную. Иными словами, засеяв, вся деревня гуляет, ой-ля-ля… Одни старухи сидят по домам, но те чужого на порог не пустят, ни за какие сокровища. Боятся — зоны рядом, и беглые зэки нередко шастают по окрестностям, крадут что плохо лежит, а могут и убить. Остальные же, кто был на ногах, отправились варить уху на берег озера.

К Захару Ивановичу мы колотились долго, в конце концов дверь открыла пугливая старуха и глаза вытаращила:

— Мы из Управления, из Ерцева, — говорю я, не давая ей опомниться, — глава сельсовета дома?

Она забормотала под нос, что сын пьяный, спит, и побежала его будить, оставив дверь открытой. Мы вошли на кухню: коврики на стене, буфет, большой стол и скамья у стены, из окна видно озеро Светлое. Через некоторое время в кухне, шатаясь, возник Захар Иваныч, а с ним и аромат похмелья. Я молча протянул ему аккредитацию. Он аж присел от удивления. Читал минут пятнадцать, хотя там и слов-то — не больше десятка. Наконец почесал затылок, поразмыслил и пошел звонить, чтобы прислали шофера — отвезти к Коле, председателю колхоза. Коля все объяснит.

Шофер приехал пьяный в дугу… По дороге к озеру, где Коля и весь колхоз варили уху, мы налетели на дерево — одно-единственное дерево в чистом поле — словно магнитом притянуло.

На берегу озера костры, как в фильме об Андрее Рублеве, и атмосфера примерно такая же. Девки и бабы в белых рубашках, некоторые полуголые, в оранжевых отсветах пламени. Мужики рядком стоят в озере и выбирают невод. Все пьяные в жопу.

Услыхав, что я иностранец, остолбенели… Первый иностранец в этой деревне. Вот что значит русская глубинка. Вопросам не было конца и нас безостановочно потчевали самогоном, потом были уха и оргия (на их языке «валяние»), самая настоящая сельская оргия под открытым небом. Ночь была белая.

Утром шок! Просыпаюсь на чьей-то кухне, в углу кто-то стонет. За стенкой раздается громкий храп. Постепенно вспоминаю: это кухня Коли. Коля — председатель колхоза. Вчера была посевная, костры и оргия а la russe. В памяти проявляются обрывки беседы у костра. Почему колхоз бросили вместо того, чтобы поделить землю? А у них три, ну, от силы четыре мужика и пара баб в состоянии выжить самостоятельно. Прочие пьют, им без колхоза не прожить. К тому же, чтобы поделить колхоз, надо устраивать голосование… А одних старух в колхозе сотня (на сто семьдесят шесть колхозников), так что все равно не получится. Старухам без колхоза хуже, чем пьяницам. А как разделить три трактора? По частям раздать?

Болтовня наша была хмельная, но из нее я понял о проблеме земли в сегодняшней России больше, чем из журналистских комментариев и научных исследований. Вспомнил еще, что Коля обещал мне сегодня показать ихние народные традиции, потому что праздник еще впереди. Вчера была генеральная репетиция.

Я встал, вышел из дому, огляделся. Было около полудня. Передо мной спускалась вниз к озеру заросшая травой и мятой дорога. У дороги три дома в кустах черемухи и группа тополей чуть повыше. В этих тополях — вспомнилось мне, Коля ночью показывал — стояла некогда церковь, как в Огибалове, но ее разобрали на печи — глупость, теперь некуда зерно складывать и приходится возить в Огибалово, а дороги — сам видишь, какие у нас дороги: непролазная грязь.

Ой-ой-ой! Голова после вчерашнего кружится. За озером сизая полоса леса, на озере золотая рябь, трава теплая, можно прилечь, глазами в небо ткнуться — как гвоздями. Не качало бы так. К сожалению, вышло иначе. К Колиному дому подъехал грузовик с мужиками, ящиком водки и несколькими коробками пива. Едем на реку, там уха подходит, рыжая из клуба помешивает в огромном чане. Садимся у огня. Узнаю несколько вчерашних лиц. В большинстве своем мужики. Бабы после вчерашнего, видимо, еще в себя не пришли.

Едва сели, пошло по ихнему обычаю: каждому стакан водки и бутылка пива. Раз, два, три-и-и! Выпивают водку до дна и «закусывают» пивом — тоже до дна. Перекур и по второй. Этот раунд кое-кого нокаутирует. После третьего готовы все… У меня за спиной кто-то наблевал в траву, кто-то полез в драку, вывалил уху в костер и сам упал следом. Ко мне прицепились побелевшие глаза — мол, шпионишь. Пытаюсь объяснить, впустую. Тогда спрашиваю: а чего тут шпионить? В ответ бормотание о немцах, якобы во время войны десант сюда высадился, но в конце концов проехали, белые глаза закрылись и хозяин их колодой рухнул на мураву.

Дальше помню отрывочно: поехали на мотоциклах на кладбище, солнце многих подкосило — попадали среди могил на землю, ничем не отличаясь — если говорить о сознании — от лежащих под землей.

О покупке дома мы смогли поговорить — более-менее трезво… — лишь на третий день. Без проблем. Коля помог нам выбрать здоровенный сруб, лучше всего сохранилась бывшая станция осеменения коров, большой пятистенок — дом с пятью стенами: четырьмя внешними и пятой, разделяющей целое на две избы, плюс мансарда. Мы и место выбрали на самом берегу озера в деревне Пески, откуда можно на лодке доплыть до Белого моря: сначала Вожегой до озера Воже, потом рекой Свидзь до озера Лача, потом Каргополь, Онего, Белое море…

Я заплатил в колхозную кассу сто пятьдесят рублей (тогда пять долларов…) — налог на землю за следующие пять лет. Бригаде столяров поставил два ящика спирта «Рояль» — в качестве стимула к работе. «Рояль» оказался чудовищный. Мужики так перепились, что один другому в белой горячке руку бензопилой отрезал выше локтя.

Мне расхотелось жить в этом доме. Хотя оставалось печь поставить да крышей покрыть.

28 февраля

Павел Хюлле[47] — великий шаман польской прозы, вне всяких сомнений. Доказательство тому — «Мерседес-бенц». Сама поступь этой необыкновенной прозы, безостановочная (без разделения на абзацы), словно бы монотонная, но чарующая, напомнила дробь шаманских барабанов, призывающих потусторонних духов.

Дух этой прозы — Богумил Грабал!

Хюлле призывает Грабала беспрестанно: «дорогой пан Богумил», «дорогой пан Богумил», — повторяет он через каждые несколько фраз, словно магическое заклинание. И Грабал отвечает, порой буквально — письмом, в котором он пишет Павлу, что «истинный знаток и художник классифицирует женщин не согласно размерам бюста и ягодиц, а по ладоням»; порой опосредованно, через аллюзии с его текстами, чьи сюжеты сплетаются в ткани повествования Павла, пока наконец читатель не обнаруживает, что общается с духом Грабала в каждом ее чудесном длинном предложении («подобном ленточкам, привязываемым к священному дереву») и тем самым готов к финалу в пабе «У ирландца» на Грюнвальдской в Гданьске-Вжеще, где обычная пирушка с пивом обращается вдруг в «древний обряд призывания духов». Обряд шаманский.

Подобно заклинанию звучит и формула о жизни, которая «вновь описала удивительный круг» — формула, открывающая повесть и повторенная в тексте несколько раз, чтобы наконец отзвучать и вернуться к началу, описав магический круг. Словом — создавать миры каждый раз сызнова… словом. Шаманским словом.

Неслучайны и упоминания священной травы в повести Павла. Традиция «хождения в дыму» имеет древние традиции, говорят о ней греческие писатели, знали ее и готы, и скифы, и сарматы. Иранское слово «bangha» — «конопля» — во многих угро-финских языках означает шаманский гриб Agaricus muscarius, который способствует погружению в экстатический транс… Не зря панна Цивле, инструктор Павла по вождению (!), рассказывая ему о секретах травки, упоминает святых и ведьм — сверхъестественную силу духа, приобретаемую практическим путем. Шаманским.

(Кстати говоря, я с большим удовлетворением прочитал в литературном приложении к газете «Жечпосполита», что дисциплинарный обвинитель Медицинской академии в Гданьске расследует дело врача-взяточника, описанного в романе под именем доктора Элефанта. Такова власть шамана: побормочет — и реальность в нокауте!)

Дорогой Павел, твой «Мерседес-бенц» очаровал меня. Я читаю его и читаю, уже который раз — дохожу до последней фразы и, словно зачарованный, начинаю сначала, не в силах оторваться от аромата косяков панны Цивле, от барабанной дроби твоей прозы. И вспоминаю, как много лет назад мы сидели в здании MKZ[48] на Грюнвальдской — ты на пятом этаже, я на четвертом — оба по уши в «Солидарности». Кто бы тогда мог подумать, что эта десятимиллионная гора рассыплется, словно карточный домик, и что спустя годы мы будем сидеть уже в разных местах — ты на берегу Балтики, я на берегу Белого моря — каждый, занятый собственным камланием.

8 марта

Ночной мороз покрыл деревья инеем. Ветки в белых плюмажах, через которые просвечивает лазурит неба.

Несколько лет назад отец Елеазар, соловецкий монах, неизлечимо больной лейкемией (которую заработал во время военной службы на ядерном полигоне), пришел к нам на мыс — посмотреть на эти плюмажи, на море подо льдом, вдаль. Потом с присущей ему иронией заметил:

— Вот, мощи свои проветриваю перед смертью.

Через две недели он умер.

Тот же Елеазар встретил меня когда-то на Святом озере, мы прошли вместе пару десятков метров, он расспрашивал о «Солидарности», не жалею ли я… Я вдруг споткнулся, и если бы не его рука, упал.

— Видишь, Мар, иногда надо упасть, чтобы проснуться, — сказал он со смехом.

13 марта

Вчера я пригласил соловецких знакомых, чтобы сделать групповой портрет — в дневнике — на прощание. Опишу каждого в той очередности, в какой они являлись на ужин и садились, слева направо, словно на групповой фотографии.

Итак: мы сидим за столом на кухне моего дома на берегу залива Благополучия, спиной к окну (в его темноте отражается лицо делающего этот снимок), лицом к воображаемому объективу, что фотографирует нас от входа. На заднем плане слышна «Rosensfole» Агнес Бюен Гарноос и Яна Гарбарека. Средневековые песни Норвегии.

Крайние слева: Васильич с Кирилловной. О Васильиче я уже писал, добавлю только, что лицо у него будто топором вырублено, кустистые брови и приветливый взгляд. Надежда Кирилловна, моя приемная мама, на фотографиях всегда получается пухлой, в нее и правда можно провалиться — и на радостях, и в слезах. Кирилловна жирная, как сало из Хохляндии (так называют тут Украину, откуда Кирилловна родом) и всегда сердце тебе смажет. Особенно в беде.

Рядом сидят Донцов с Михайловной. На фотографии они напоминают боровики. Обоим за семьдесят, крепкие, хоть и покрытые морщинами; он часто на рыбалку ходит — летом за треской далеко в море, зимой на окуня из-подо льда. Она вкуснейшие рыбники печет и по-прежнему звучным голосом поет о Севере, о чайках.

Они встретились на Жижгине, небольшом острове Белого моря, где он родился в семье сосланного с Украины кулака и куда она приехала в 1950-е годы за «длинным рублем». Старик Донцов не выносит монахов (говорит о них: дармоеды!), не верит политикам (они часто ссорятся с Васильичем), на меня налетел, когда мы познакомились. Рассердил его мой тост: за жизнь.

— Как можно пить за такую сучью муку?! — кричал.

Дальше — Света, дочь известного профессора-синолога из Ленинграда, пропавшего без вести в лагерях в конце 1930-х годов. Светлана на Острова приехала много лет назад, надеясь, что, может, отыщет здесь хоть какой-то след, и хотя ничего не нашла, осталась, потому что подобной красоты никогда в жизни не видела, ни на Урале, где жила с мамой в ссылке, ни в Аджарии, куда увез первый муж — военный, по пьяни вечно распускавший руки, ни под Калугой, где жила со вторым мужем, инженером, не пропускавшим ни одной юбки. Словом, жизнь ее не баловала.

На Островах Света доживает свой век одна. Летом помогает на монастырской кухне, зимой вышивает для монахов, еще любит петь в церковном хоре, смотрит по телевизору бразильские сериалы (в чем потом исповедуется) и опасается беса. Дала мне прочитать книгу Лихачева, в которой слово «бес» было везде вымарано черным.

Из-за Светы выглядывает Валентина Васильевна. Бабуля едва ноги передвигает, но за морошкой доковыляет аж до Муксалмы, соберет на тамошних болотах ягоды и с двумя полными ведрами вернется обратно: в общей сложности более сорока верст… А все затем, чтобы радоваться: сыночки (оба пьют по черному) с похмелья морошки поедят. Мать тащит на себе все хозяйство, четырех коров и двух быков, а у сыночков одна забота — как бы картошку вынести да продать так, чтоб мать не заметила. В прошлом году даже семенную продали, так что Васильевне пришлось у соседей просить.

Васильевна сама на рыбалку ходит. Сыночкам свежей рыбкой угодить, а заодно накормить девять котов. В Бога она не верит, верит, что умрет, и никакой жизни после смерти там не будет. Живет ради сыновей, хотя это говнюки, мечтает о внуках, а на болезни нет времени… У Васильевны мы каждую осень покупаем бычий язык.

Для начала налимья икра и брага из чаги.

Потом пришла Надежда Александровна и села рядом с Валентиной Васильевной. Надежда Александровна осталась старой девой, с претензиями. Дочь дирижерши петербургской филармонии, сосланной в 1934 году на Беломорканал и руководившей там лагерным оркестром, первая скрипка которого играла некогда в Вене. В музее Медгоры я видел афиши ее концертов.

Надежда Александровна родилась на Островах — мамочка преподавала здесь пение в школе, до самой смерти (два года назад) — здесь выросла под ее суровым надзором и здесь работает в библиотеке, отсюда наше близкое знакомство. Александровна раз в два года ездит в Питер, чтобы — как она говорит — наверстать упущенное: концерты, выставки… Потом возвращается и рассказывает, рассказывает, рассказывает. Словом, живет тем, что видела на берегах Невы, до следующей поездки.

Пинагорский пришел с женой, мышкой в его лапах. Пинагор — один из «подшитых» депутатов нашей Соловецкой думы, иначе говоря: сидит на «торпеде». И как каждый «зашитый» алкоголик, злой как черт, особенно когда при нем пьют… Недавно Пинагор собирал подписи под петицией о ликвидации территориального самоуправления на Островах, потому что лучше быть сытым и не думать, чем голову ломать на голодный желудок. Пинагор на политике зубы съел.

Заглянул на минутку и Фокин. На минутку, потому что спешил, как всегда. Фокин — трудоголик. Я как-то его попросил разобрать старый сарай, обещал почасовую оплату, так он себе часы на шею привязал на резинке — и давай доски ломать. Через пятнадцать минут жилы у него на шее набухли, лицо посинело, глаза из орбит полезли и если бы не Вероника, кто знает, может, и задохся бы.

Фока хитрый. Однажды прибежал ко мне сообщить новость — мол, будет креститься. Я вытаращил глаза.

— Зачем, Фока?

— Так ведь даром.

Из приглашенных только Брат не пришел. Брат сейчас кресты режет за доллары для «новых русских», потому что, да будет вам известно, у «новых русских» новая мода — на поклонные кресты в огороде. Кто больший поставит, тот главнее. Брат себя ценит, за десятиметровый крест берет пятнадцать тысяч баксов, в пересчете — тысячу долларов за погонный метр креста. Неудивительно, что на банкеты у него времени нет.

Петровича я не приглашал, Петрович уже много дней в запое по уши. Николашин, может, и сам бы пришел, да беда в том, что Николашин из запоя не вышел, вернее вышел, но на ту сторону… Морозов бы, наверное, тоже забежал, да на Новый год слетел с «торпеды», и сердце у него не выдержало. Теперь они лежат рядом на соловецком погосте и ждут Петровича — при жизни-то пили на троих.

Под занавес появилась Шабуня, наша новая глава администрации. Глава она уже второй год, а раньше преподавала географию в школе. Благодаря своим габаритам, за столом всегда занимает больше всего места и соблазняет чужих мужей (собственный ее бросил) в пику женам.

— Ты снова поправилась, — приветствовал ее Пинагор.

— Милый мой, еще царица Екатерина Великая заметила, что для женщины важны рост, вес и бюст.

На столе между тем появилась сельдь «под шубой», пельмени с украинской солонинкой, налим, запеченный с чесноком, водка, вино — кто что любит… А еще соленые грузди, квашеная капуста провансаль и по-азербайджански (острая), бычий язык с черносливом. На десерт сыр с оливками и хлебный квас, а также клюквенное варенье и чай.

За столом спорили, что быстрее стареет — тело или дух.

Потом запели.

31 марта

День делается ощутимо длиннее. В восемь за окном светлеет, в полдевятого уже видна Бабья Луда: черные силуэты деревьев на острове и белый фон Белого моря. Потом белизна разливается-разливается по самый горизонт и сливается с небом, словно в банке молочного стекла. А в банке этой — Соловки, картинка в стеклянном шаре, русский сувенир: деревья заиндевевшие и сугробы по пояс, валуны монастыря, точно остекленевшие на морозе, снежные хлопья падают на лицо и… не тают.

Валуны, огромные камни, словно выколотые глаза земли.

Примечания

1

Книга М. Вилька; рус. пер. — М.: НЛО, 2006. Ред.

2

Ежи Гедройц, основатель и главный редактор журнала «Культура», издававшегося в городке Мезон-Лаффит, неподалеку от Парижа. Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. пер.

3

Адам Малыш — польский чемпион по прыжкам на лыжах с трамплина.

4

Большой Брат — знаменитое реалити-шоу.

5

Луда — небольшой, лишенный растительности остров, или каменистая мель.

6

Русско-английский словарь-дневник Джемса был обнаружен в 1847 году доктором Гамелем в Бодлеянской библиотеке в Оксфорде. В конце XIX века рукописью заинтересовался российский ученый Павел Симони, но заказанная им копия оказалась выполнена столь небрежно, что публикация блокнота потеряла смысл. Лишь фотокопия рукописи, полученная из Оксфорда в 1935 году, позволила академику Борису Ларину прочитать и издать блокнот Ричарда Джемса в 1959 году в Ленинграде. М.В.

7

«Бей! Убей!» (польск.)

8

Хлебня — пекарня (устар.).

9

Даниэль Бовуа (р. 1938) — французский ученый и публицист, автор исследований, посвященных истории Восточной Европы.

10

Хотя Самуэль Линде в своем «Словаре польского языка» трактует слова «ruski» и «rosyjski» как синонимы, а трехтомный «Словарь польского языка» 1978 года допускает в повседневной речи замену слова «rosyjski» словом «ruski». М.В.

11

Шаламов в письме к Солженицыну утверждал, что до 1939 года слово «зэка» не склонялось. М.В.

12

Брат — один из жителей Соловков, описанный М. Вильком в его книге «Волчий блокнот» (2006) — бывший архитектор, ныне резчик поклонных крестов.

13

Тайбола — глухой, труднопроходимый лес; необитаемая исконная глушь от Архангельска до Печоры.

14

Иван Лукьянович Солоневич (1898–1953) — русский мыслитель, писатель, журналист и общественный деятель. Опыт пребывания в Беломорско-Балтийском лагере был описан им в книге «Россия в концлагере» (София, 1936).

15

Пер. Н. и Т. Доброхотовых.

16

Эссе М. Вилька, вошедшее в его книгу «Волчий блокнот»

17

Ряж — конструкция в виде ящика, обычно собранного из бревен или брусьев и заполненного балластом (камнем, реже грунтом). Ряжи применяют для устройства подпорных стенок, быков и береговых устоев мостов, деревянных плотин и т. д.

18

Командировка — это небольшое, обычно временное отделение лагеря, созданное для выполнения конкретной задачи. М.В.

19

Виктор Берар (1864–1931) — французский публицист и исследователь, переводчик Гомера.

20

Технический спирт, который постепенно вытесняет на Севере все прочие алкогольные напитки. М.В.

21

«Тюрьмы» (ит.) — название серии гравюр Пиранези.

22

Катанка — сленговое название поддельной водки, сделанной из левого спирта. От слова «закатать» (бутылку). М.В.

23

Карбас — гребное речное судно, иногда парусное. Беломорского бассейна.

24

«Волгобалт» — тип грузового судна.

25

Сельги — грядообразные формы рельефа. Сложены кристаллическими породами или рыхлыми ледниковыми отложениями, обычно покрыты сухими сосновыми борами; камы — куполовидные холмы округлой или продолговатой формы, сложенные слоистыми песками, галечниками и гравием; камы возникают у внутреннего края материковых ледников при таянии мертвого льда. Иногда камы прикрыты сверху плащом морены; озы — продольно вытянутые, узкие, валообразные извилистые гряды; озы образовались в результате отложения песка, гальки, гравия, валунов потоками талых вод, протекавших внутри покровных ледников.

26

Шверт — выдвижной (опускной) киль на малых парусных судах, в основном для увеличения сопротивления дрейфу.

27

Кокпит — углубление в палубе на яхте для размещения экипажа при управлении судном.

28

Хлодник (от польск. chlodnik) — холодный суп, разновидность окрошки.

29

В этой точке моей тропы я узнал о смерти Редактора Гедройца. Несколько очередных главок я написал еще по инерции, но энтузиазм вскоре иссяк. Когда я работал для «Культуры», мне казалось, будто я — глаза Редактора, что это для него я исследую северные рубежи России, а он в своих письмах задавал мне вопросы, давал задания, словом, вдохновлял. Был моим первым и лучшим читателем… После его смерти «Культура» перестала выходить, а я какое-то время раздумывал, не бросить ли писать совсем. Но в конце концов редакция газеты «Жечпосполита» уговорила меня публиковаться у них. Для начала я дал эти несколько главок, написанных по инерции. И быстро сообразил, что вести дальше эту тропу, как некогда для Редактора, — я не смогу… И я решил прервать ее, словно на полушаге (слове) — так же, как умолкла «Культура». А для газеты «Жечпосполита» начал писать «Северный дневник». М.В.

30

Старообрядцы на Севере словом «гарь» называли групповые самосожжения. Поэтому в специальной литературе слово «гарь» в значении «самосожжение» берется в кавычки, чтобы отличить от бытового «чада»… Первая датированная «гарь» отмечена под Олонцом в 1676 году. Потом последовала «гарь» Березовская в 1687 году, две «гари» на Палеострове — в марте 1687 года и ноябре 1688-го — и «гарь» в Андомском погосте в сентябре 1689 года и в Пудожском погосте в декабре 1693 года. Всего в Карелии сожгли себя не менее семи тысяч человек. М.В.

31

Торо Генри Дэвид (1817–1862) — американский писатель и философ.

32

Литературное приложение к газете «Жечпосполита».

33

Гонт (от польск. gont; спец.) — деревянный кровельный материал в виде дощечек, остро отточенных с одной стороны и с пазом вдоль другой стороны.

34

«Полька» (2001, рус. пер. 2003) — роман-дневник польской писательницы Мануэлы Гретковской (р. 1964), описывающий ее жизнь в период ожидания ребенка.

35

Калитки — карельская выпечка из пресного теста с различной начинкой.

36

Ср. слова современного польского языка — «chmura», «wyrostek», «lza».

37

Филип Гласс (р. 1937) — американский композитор и музыкант.

38

Гой — вошедшее во многие языки (в частности, в русский и английский) обозначение нееврея, употребляемое иногда с оттенком презрения, но чаще в шутливом тоне.

39

«Русские годы» (англ.).

40

Роман польского писателя Ежи Пильха (р. 1952) «Pod mocnym aniolem» (2000), в русском переводе «Песни пьющих» (2004; буквально: «У сильного ангела»). Речь на самом деле идет не об ангеле, а о названии кабачка.

41

Т. е. с редакцией журнала «Культура».

42

Существует поверье, что в рождественскую ночь животные разговаривают человеческим голосом.

43

Пер. Н. Горбаневской.

44

От АК — Армия Крайова.

45

Речь идет о книге: М. Lopinski, М. Moskit, М. Wilk. Konspira: Rzecz о podziemnej «Solidarnosci». Warszawa, 1984; рус. пер. Н. Горбаневской и Л. Шатунова — London: OPI Ltd, 1987.

46

Бура — карточная игра.

47

Павел Хюлле (р. 1957) — польский писатель, автор романов «Вайзер Давидек» (1987, рус. пер. 2003), «Мерседес-бенц: Из писем к Грабалу» (2002, рус. пер. 2005), «Касторп» (2004, рус. пер. 2006), «Тайная вечеря» (2007), сборников рассказов, стихов, эссе.

48

MKZ — Miedzyzakladowy Komitet Zalozycielski Niezaleznych Samorzadnych Zwiazkow Zawodowych — Межзаводской учредительный комитет независимых самоуправляющихся профсоюзов (польск.).

Content

Мариуш Вильк
Волок

Предисловие переводчика

Соловецкие записки 1998–1999

Карельская тропа 1999–2000

Северный дневник 2001–2002

Примечания