Абдураман Абсалямов

Зеленый берег

Часть 1

1

Туман…

Землю окутал утренний белесый туман. В двух шагах ничего не видно, будто нет ни густого леса на берегу, ни широкой, бесшумно текущей Волги, ни медленно плывущих теплоходов, самоходных барж, катеров, — все поглотил этот пухлый, как вата, туман. Кажется, что предупредительные гудки судов, раздающиеся над рекой, — это всего лишь последние отзвуки жизни перед тем, как она затихнет навеки. Пройдет еще несколько минут — и все кончится, ничто больше не потревожит мертвой тишины.

С дерева падает влажный от росы листок. Он не реет, как обычно, раздумчиво в прозрачно-голубом воздухе, словно колеблясь, опуститься на землю или лететь дальше, но под тяжестью облепивших его мелких Жемчужных капель без шороха ложится у подножия осокоря, вершина которого смутно очерчена в вышине. Опускается еще лист еще. Они как бы покоряются неизбежной судьбе: наше место — на земле, чтобы истлеть, превратиться в прах. Но это обманчиво. Жизни чужды безгласный покой и вечный сумрак.

Вот сквозь сгустки тумана начинают просвечивать лучи солнца. Сперва они кажутся нерешительными, даже робкими. Но если взглянуть внимательно, они медленно и настойчиво раздвигают туман. Он словно бы тает. Да, да, определенно тает! Белесая пелена чуть вздрагивает, редеет, расползается. Все явственнее проступают сперва макушки деревьев, йотом и кроны. Становятся различимы крыши дачных построек, силуэты теплоходов на реке, Туман плывет, припадает ниже к земле, прячется за деревьями. И вот — все засияло вокруг; река между зелеными берегами, голубое небо над рекой, бесчисленные окна в домах. Отчетливо видно, как покачиваются лодки на мелких волнах. Каждый предмет выступает необычайно рельефно. Жизнь проснулась. Она приветствует солнце, победившее мрак.

Именно в эту раннюю пору Гаухар, придерживая на плече махровое полотенце, вышла на берег. Казалось, на мягко очерченном лице молодой женщины еще не развеялась легкая утренняя дремота, а в каждом движении стройной фигуры чувствуется медлительность. Но эта истома через какие-то минуты исчезнет. До прохладной воды осталось всего несколько шагов. Черные миндалевидные глаза Гаухар широко открылись, лицо оживила улыбка. Она мельком огляделась, хотя за лето не раз видела этот отлогий берег. Так и есть — уровень реки в прошлом году был значительно выше, волны плескались почти возле дачи. А сейчас, чтобы добраться до кромки воды, ей пришлось вон сколько прошагать по изжелта-белому леску. Нынешним засушливым летом Волга явно обмелела; там и здесь выступили островки, от коренного русла отделились с обеих сторон несколько узких рукавов.

Берег пустынен. Неразъехавшиеся дачники еще спят, никто не копается на приусадебных огородах, да и в город на работу ехать еще не время. Нет ни души и на самом пляже; Купальщиков стало значительно меньше, а в конце месяца сюда будут приходить только любители, да и те окунутся, нырнут наспех и скорее бегут домой.

Молодую учительницу Гаухар нельзя назвать заядлой купальщицей. Все же она достаточно закалена и, не боясь простуды, купается вплоть до осени. Сейчас еще не чувствуется осенняя хмурость. Вокруг много тепла, света и летних красок. Чуть прищурясь, Гаухар с улыбкой смотрит на разгорающееся солнце, на широкий простор реки. В этой ее улыбке, в свободной, непринужденной позе угадывается радостное ощущение жизни и собственной молодости. Словно боясь вспугнуть в себе эту легкость, счастливое забвение, она не спеша сняла халат с крупным цветастым узором, поправила голубую резиновую шапочку на голове, осторожно шагнула вперед, всем телом бросилась в прохладную воду. У нее захватило дыхание. Но это всего лишь на миг. Она поплыла, сильно и размеренно взмахивая руками.

Хорошо искупалась, вволю. На берегу растерлась полотенцем, накинула халат. — Потом, сняв резиновую шапочку, распустила длинную косу. Оказывается, волосы все же намокли. Она рассыпала пряди по спине. «Пусть подсохнут, дома заплету». И загляделась на Волгу. Величава река в своем плавном колыхании. Сколько в ней скрытой мощи. Вобрать бы в себя хоть малую частицу этой силы — и всю жизнь не знать, что такое усталость.

Вот странно, — едва Гаухар открыла дачную калитку, настроение почему-то упало. Может быть, цветы навеяли грусть? Все лето она ухаживала за клумбой. И цветы удались на редкость яркие, крупнее. Но вот в последние дни стали терять свежесть. А сегодня уныло поникли, поблекли. Что ни говори, лето кончается. Придется каждое утро срезать букет и ставить в вазу. Конечно, они будут украшать комнату. Но жаль — ненадолго. Не рвать цветы, пусть красуются всю знаку, наперекор морозам и метелям! Почему природа так беспощадна к собственному творению? Неужели человек бессилен в этом случае и ничего не может изменить?

Но — надо ли изменять? Ведь некоторые законы природы не терпят вмешательства человека.

Впрочем, чего мудрить? У Гаухар есть дела посерьезней, чем забота о клумбе. Но тут же мелькнула другая мысль: а может, не случайно возникла эта смутная тревога? Пожалуй, одно с другим связано. Человек очень сложно устроен, не всегда легко разгадаешь, откуда-то или иное настроение. Это у Горького прочитала она; дети — цветы жизни? И вот — ей доверили воспитание ребят. Учеников в группе не меньше, чем цветов на этой клумбе. У каждого ребенка уже сейчас намечается своя индивидуальность. Своя, неповторимая! Судьба, будущее ученика, во многом зависит от воспитателя. Разовьются и восторжествуют лучшие задатки детской души или зачахнут, убитые нахлынувшим холодом? Правда, советская школа за полувековую свою историю накопила немалый опыт. Сумеет ли Гаухар воспользоваться этим опытом — отомкнуть драгоценную копилку? У нее ведь за плечами всего лишь педучилище.

Сейчас она заочно учится в институте. Но не сразу принесет плоды эта учеба. Не легко дается Гаухар преподавательская работа. В затруднительных случаях она, бывает, теряется. Приходится заглядывать в учебники, советоваться с более опытными коллегами. И все же трудные вопросы не убывают. Жизнь идет вперед, становится все многограннее, сложнее. Круг науки раздвигается все шире. Меняется психология детей, характер интересов. А учебные программы! Что ни год — новшества. Не велика ли нагрузка на ребят? Обо всем этом ежедневно говорят, спорят старшие преподаватели. Они испытующе приглядываются друг к другу, словно прикидывают: у всех ли хватит сил и знаний по теперешним временам?

А каково Гаухар в ее годы? Конечно, она не одна в школе такая. Другие тоже тревожатся. Есть и спокойные. Эти идут по легкой, проторенной дорожке. Чего вперед загадывать… Жизнь покажет, где правая сторона, где левая. Все утрясется. Нет, такие рассуждения не для Гаухар. Ей хочется заглянуть вперед, чтоб не отстать от жизни, не очутиться на глухом пустыре. Теперешнее беспокойство ее зародилось не вчера. И вот сегодня подступила какая-то особенная тревога.

Беглым, рассеянным взглядом она осмотрелась вокруг. Все знакомо и все как бы чужое. Дачный участок невелик. На нем уместились несколько сосен, летняя кухня, небольшой гараж. Главная дорожка усажена по обе стороны разноцветными флоксами. Но и любимые флоксы не радуют. Уже не оглядываясь на цветы, Гаухар прошла к крыльцу.

Внутри дачи, если не считать совсем крохотной передней, две комнаты: в первой, большой — столовая, она же гостиная; во второй, что поменьше, — спальня. Дверь между ними после того, как Гаухар ушла купаться, так и осталась открытой.

На цыпочках Гаухар подошла к двери и, вытянув шею, заглянула внутрь. Джагфар, обняв подушку, мирно посапывая, все еще спал. Гаухар молча покачала годовой, улыбнулась. Она переоделась на террасе и уже намеревалась пойти в летнюю кухню, приготовить завтрак.

Но из спальни послышался хрипловатый спросонья голос Джагфара:

— Это ты, Гаухар? Сколько времени?.. О, еще рано! Чего ты поднялась чуть свет?

— Я уже искупалась. Иди и ты освежись, вода замечательная.

— Не говори чепухи.

Джагфар с наслаждением зевнул, — должно быть, потянулся при этом.

— Смотри, спугнешь сон, — рассмеялась Гаухар.

Проходя на кухню, она не удержалась, опять взглянула на клумбу. Цветы не тянулись к солнцу, в их склоненных головках было что-то обреченное. «Да, придется сорвать, время пришло», — снова подумала Гаухар. Эта навязчивая мысль начинала раздражать ее. Она ведь и раньше знала: цветы выращивают для того, чтобы срывать. Чего же тут необыкновенного? Но, видно, не зря говорят: не в свое время и птица не запоет, — значит, не случайно ей приходит в голову одно и то же.

Хлопоча на кухне, Гаухар то и дело смотрела на часы. Впрочем, чтобы приготовить легкий завтрак, не так уж много надо времени; в полдень Гаухар пообедает у себя в школе, а Джагфар — в институте. А вот для того, чтобы запастись чем-нибудь на ужин, предстояло зайти в магазин или на базар. Семья у Гаухар не ахти какая, все же и для двоих надо что-то купить, ведь ни на городской квартире, ни на даче никаких припасов нет. Гаухар первое лето допускает такую беззаботность. Бывало, уезжая на дачу, она все же оставляла дома кое-что из непортящихся продуктов. А нынче Джагфар настоял: «Хоть раз отдохнем без всякой заботы». Уступив ему, Гаухар всего один раз в неделе заглядывала на городскую квартиру, чтобы проверить, все ли благополучно. Впрочем, нельзя винить в беспечности одного Джагфара. Гаухар и самой хотелось этим летом не обременять себя лишней заботой. Вот начнутся занятия в школе — другое дело: на дачу можно будет приезжать только на воскресенье, да и то при хорошей погоде. А остальные пять дней жизнь известная: едва кончатся уроки, беги сломя голову в магазин, если завуч или директор не придумают какого-либо совещания.

Говоря откровенно, Гаухар думала не только о безмятежном отдыхе. Ей хотелось закончить начатые весной этюды. В детстве и юности Гаухар не довелось учиться в художественной школе хотя ее все время тянуло к рисованию. Пока были живы родители, они баловали единственную дочь, и девочка могла бы позволить себе такую роскошь, как увлечение рисованием. Но в те хоть и не очень давние годы кто в небольшой татарской деревушке мог знать, что рисование не пустая забава. Позднее, во время занятий в Арском педучилище, это ее стремление как-то само собой заглохло. А на последнем курсе она увлеклась Джагфаром, вышла за него замуж. Тут уже отодвинулось на задний план не только рисование. Все же училище окончила Гаухар далеко не последней. Муж не пожелал, чтобы она преподавала в сельской школе, да и сама Гаухар не особенно рвалась к этому. Нашлась работа и в городе. Ведя начальные классы, она не могла не обратить внимание на некоторые особенно забавные детские рисунки и сама как-то невольно снова потянулась к рисованию. Джагфар не возражал против этого, полагая, «что эта временная прихоть молодой жены вскоре пройдет. Действительно, на какое-то время Гаухар словно забывала о кисти и красках, сомневаясь в своих способностях. Потом снова садилась за мольберт. Это непостоянство ее еще больше утверждало Джагфара в прежней мысли: женские причуды не следует, принимать всерьез, пройдет и у Гаухар блажь.

Сам Джагфар в ту пору заканчивал кандидатскую диссертацию. Гаухар без напоминаний мужа знала, как много связано с этим, и поставила своей задачей создать Джагфару необходимые условия для успешной работы. Поначалу это казалось не таким трудным: можно и о муже заботиться, и для рисования находить время. Но у женщины столько набирается докучливых мелочей в домашнем хозяйстве, что порой из-за них приходится откладывать нечто более важное. Так случилось и с Гаухар, она еще раз отложила свои рисунки.

Но вот успешно закончена и защищена диссертация. Джагфар получил более высокую должность, значительно увеличился его заработок. Со свойственной ему оперативностью Джагфар построил на берегу Волги небольшую дачу. Но без машины невозможно в полную меру пользоваться благами дачной жизни. Был куплен «Москвич».

Теперь Гаухар легче стало хозяйничать. Поубавились и заботы о муже, Нет, она не охладела к кистям и краскам. Давнее увлечение сохранилось, словно золотая искра под неостывшим пеплом. Правда, повзрослев, Гаухар трезвее смотрит на свое пристрастие, уже не мечтает стать знаменитым художником. Но для собственных небольших радостей можно ведь остаться просто вдохновенным, достаточно грамотным любителем, — она охотно рисует волжские пейзажи, портреты учеников своего класса. Иногда муж полушутя-полусерьезно говорит ей, что для художника необходимо разнообразие, это обогащает талант. Почему бы ей не расширить круг. «Натурщиков» за счет ребят из других классов? Гаухар с кроткой улыбкой возражает: «Пожалуйста, Джагфар, не мешай мне, я ведь просто так, для забавы». Скажет и после своих слов несколько минут сидит в молчаливой задумчивости.

Среди других зарисовок есть у нее портрет мальчика по имени Юлдаш. Знакомые в один голос говорят: «Вот это интересная, почти законченная вещь!» Но самой Гаухар что-то не нравится в портрете. За лето много раз переделывала его. И чем больше работала, тем глубже становилось недовольство. К осени совсем забросила. «Вот начнется новый учебный год, еще понаблюдаю в школе за Юлдашем. Может, пойму, чего не хватает в портрете.

Пока Гаухар готовила завтрак, Джагфар встал, умылся, потом внимательно осмотрел машину в гараже — совсем новенький, последней марки, «Москвич». Многим и не снится такой. Джагфар догладил ладонью капот. Это означало высшее удовлетворение. Он не разговаривал с машиной, как другие, не нахваливал ее, не говорил ласковых слов. Свою молчаливую любовь он хранил глубоко в сердце, не разменивал ее на слова.

Они завтракали с шуточками, со смешком. Настроение у Гаухар было замечательное. Рассеялись непонятные утренние тревоги. Она трунила над Джагфаром: «При такой любви к «Москвичу» тебе не нужно было жениться». Он отшучивался: «Ничего, одно другому не мешает». Эти последние дни августа они провели как никогда хорошо, дружно и легко, словно отдавали благодарную дань погожему лету.

Первого сентября Гаухар встала необычно рано. За завтраком она торопила Джагфара. Он мельком взглянул на часы, рассмеялся.

— Владельцу собственной машины незачем так рано выходить из дому! Езды до города всего минут двадцать пять, а у нас полтора часа в запасе.

Но, посмотрев на озабоченное лицо жены, он вспомнил, какой нынче день, и не стал больше возражать. Сегодня Гаухар ни минуты лишней не пробудет дома. Сказав после завтрака традиционное «рахмат», муяс поднялся из-за стола.

Вскоре Джагфар, высокий и подтянутый, без шляпы, в отлично сшитом черном костюме и легком плаще на распашку, прошел через сад, вывел из гаража машину. Рядом на сиденье положил свою синюю папку со служебными бумагами. Гаухар устроилась возле него, Машина легко покатила по улице. Впрочем, улицы как таковой в дачном поселке не было, строения тянулись не сплошь и не прямыми рядами. «Москвич» свернул на асфальтированную шоссейку. Джагфар не любил быстрой езды, однако на асфальте не удержался и прибавил скорость. Но мысли Гаухар неслись еще быстрее. Ей было о чем подумать.

Вот и начался шестой год ее учительствования. Каждое первое сентября она встречает с особенным волнением. Она соскучилась по классу, по детям. И особенно волновалась перед встречей с «первоклашками». Возможно, здесь имело значение, что своих детей у нее не было. Сказать по правде, Гаухар очень беспокоило и огорчало это обстоятельство. Она не знала, кто тут причиной, и до сих пор не могла набраться духу, чтобы посоветоваться с врачом. Что касается Джагфара, его не особенно трогало, что у них в семье до сего времени не появился ребенок. «Еще успеем обзавестись этой мелочью, сперва надо пожить для себя, жизнь не приходит дважды», — говаривал он. Конечно, Джагфар рассуждал так беспечно, словно бы в шутку, из желания не расстраивать лишний раз жену. Больше того — он всю вину за бездетность брал на себя. Гаухар верила и не верила этому, но оспаривать не хотела: не очень-то было приятно доискиваться. Оставалось одно утешение — Привязанность к ребятишкам своего класса.

Показалась окраина города. На первых же улицах стало видно, что сегодня первое сентября. Школьники одеты по форме: у ребят выпущены из-под курточек белые воротнички, девочки в белых фартуках; у всех портфельчики и букеты цветов в руках. Идут в сопровождении родителей, бабушек, дедушек. Идут торопливо — боятся опоздать и от волнения спешат. Глядя на них, Гаухар невольно улыбалась, растроганно думала; «Птенчики глупые, не только вы, но и кое-кто постарше волнуется». Теперь она удивлялась: «Как это я целое лето прожила, не видя ребят? Нет, без них чего-то не хватает в жизни». Она поймала себя на том, что уже не впервые так думает, и каждый раз с горечью возвращается к раздумьям о собственном ребёнке. Человеку присуще временами забывать о своей неполноценности, чтобы потом с еще большим сожалением вспоминать о ней.

Знакомая четырехэтажная школа. Асфальт, газоны между дорожками, и всюду ребятня.

Гаухар вышла из машины у самых дверей школы. Джагфар отправился к себе на работу. На лестнице Гаухар то и дело встречались группы школьников. Он шумно и радостно здоровались с учительницей. Гаухар по своему обыкновению одних гладила по голове, других легонько похлопывала по спине или по плечу. Они протягивали ей букеты, и Гаухар просила отнести их в учительскую.

Классы помещались на третьем этаже, а учительская на втором. Гаухар оживленно здоровалась с коллегами. Некоторые из них жили в том же дачном поселке, на берегу Волги, но с большинством она не виделась все лето. Разговорам конца-края нет: одни спешат рассказать о санаториях, курортах, домах отдыха; другие сообщают, что предпочли провести лето в деревне у родственников. Всего не переслушать. С каждым вновь пришедшим надо поздороваться, о чем-то спросить, что-то сказать коротко о себе.

Явился директор школы Шариф Гильманович Исмагилов. Это уже довольно пожилой человек, но еще сохранивший стройность фигуры, живость и веселость обращении. Он одинаково приветливо подавал каждому руку, а молоденьких учительниц дарил еще и улыбкой. Улыбнулся и Гаухар. Осведомился о летнем отдыхе. Гаухар в свою очередь нашла уместным спросить:

— Где вы так загорели, Шариф Гильманович? Ведь сами говорите, что на курорт не ездили.

— Э, жить целое лето на Волге и не загореть, — как это можно? — отозвался директор, вскинув белесые брови. — Вот поживете подольше на свете, сумеете полюбить Волгу.

— Я и теперь люблю ее, Шариф Гильманович! Можно сказать, все лето не вылезала из воды.

— Вот и отлично, — уже рассеянно сказал директор, переходя к другой группе учителей.

Празднично и призывно разлился по коридорам первый в этом году звонок.

2

Среди учителей младших классов издавна живет мнение: душа семи-восьмилетнего ребенка, еще не видевшего школы и не научившегося дома читать и писать, — эта душа подобна чистому листу бумаги. Достаточно опытный и чуткий учитель может начертать на этом листе что захочет, было бы на пользу ребенку. Гаухар немало мечтала об этой возможности еще в годы учебы в Арском педучилище, и особенно — после получения диплома. Но уже практика на последнем курсе училища показала, что не так-то просто осуществить эту мечту.

Когда поступила в начальную школу полноправной преподавательницей, ей предложили второй класс. Все хвалили этот класс и прежнюю учительницу. Завидовали, что Гаухар получает хорошее наследство. Все же она решительно отказалась от этого класса. Джагфар, узнав об этом, крайне удивился. Но, по обыкновению, не выдавая своих чувств, не повышая голоса, заметил:

— Мудришь ты, Гаухар. Ну, какая разница, первый класс или второй? Скажи спасибо, что взяли в такую школу. Ведь она считается примерной, почти что показательной.

Гаухар и сама это знала. Знала также: Джагфар приложил немало стараний, чтобы устроить ее именно в эту школу, и у него хватило такта не подчеркивать своей роли. Она в душе была очень признательна ему: «Далеко не все люди умеют молча сеять добро, не вознося себя до небес, а мой Джагфар умеет». И еще крепче привязался к мужу. Если бы Джагфар не обладал таким спокойным здравомыслием, молодым супругам жилось бы значительно труднее. Скрывать нечего — Гаухар очень упряма. К тому же порой ведет себя как ребенок, который не знает, в какую сторону будут направлены его мысли и чем он займется в ближайшее время. В те беспокойные дни, когда она подыскивала работу в городе, Джагфар пробовал предложить ей: «Может быть, устроишься в русскую школу?» Но Гаухар не решалась на это: родилась в татарской деревне, училась в татарской школе, русский язык по-настоящему узнала только в педучилище, да и то, пожалуй, не настолько глубоко, чтобы обучать русских ребят. Джагфар опять-таки сумел понять ее и не настаивал на своем предложении.

Директор школы Шариф Гильманович подробно расспросил Гаухар, почему она отказывается от предложенного второго класса. Ему стало ясно: молодая учительница хочет, чтобы ей доверили воспитание малышей, еще не испытавших влияния других преподавателей. Смена учителей не способствует формированию цельного характера ребенка, говорила она. Директор обещал подумать и дать ответ через несколько дней. Спустя неделю Гаухар зашла к нему. — Что ж, — начал Шариф Гильманович, пристально глядя в глаза учительнице, — я решил удовлетворить вашу просьбу. Мне понравилось ваше стремление начертать свое имя на чистом листе бумаги. Однако не забывайте, Гаухар: доброе намерение — это одно, а практика — совсем другое. В сущности, у вас ведь совсем нет опыта, тогда как учительница первых классов играет большую роль в судьбе ребенка. Вам придется очень много работать над собой. Конечно, мы тоже не останемся в стороне, но все же повседневно руководить учениками будете вы, вам и отвечать за них. Никто не вправе подменять учительницу, Гаухар. Вам предстоит о многом подумать. Понадобится совет — не стесняйтесь, приходите. Договорились?

Неуверенно, даже робко приступила Гаухар к работе в первом классе, Действительно, перед ней чистые листы бумаги. Что написать на них?.. Имя, фамилию и должность учителя? Нет, от нее требуется гораздо большее. Но что именно? С чего начать?

Гаухар немало, терзалась в раздумьях. Временами ей казалось, что у нее ничего не получится, что она слишком много взяла на себя. Почему Шариф Гильманович сравнительно легко согласился с ее желанием; похожим на прихоть? Ведь он должен бы понимать, насколько неосмотрительно я самонадеянно поступила она. Гаухар уже раскаивалась, что не согласилась взять второй класс. Шла бы себе уверенно по следам своей предшественницы, а ребятам казалось бы, что с ними занимается прежняя, знакомая учительница. Что тут обидного для Гаухар? В крайнем случае некоторые шероховатости в ее работе можно было бы отнести за счет недосмотров старой воспитательницы. Именно такие недостойные мысли порой мелькали в ее голове при неудачах в работе. Но уже в следующую минуту она вздрагивала от сознания собственного позора и торопилась к завучу, к директору, ничего не скрывая, рассказывала о своих трудностях и сомнениях. Старшие товарищи терпеливо выслушивали ее, помогали советами, призывали больше верить в свои силы, ссылались на собственные неудачи и сомнения в прошлом. Особенно благотворное влияние на Гаухар оказывал Шариф Гильманович. Он как будто не открывал перед ней особенно глубоких истин, и все же Гаухар уходила от него, как бы набравшись новых сил и уверенности.

Немало помогал ей муж. Джагфар, казалось, был очень далек от понимания тонкостей школьной работы, но он постоянно находился возле Гаухар, хорошо знал характер ее, видел, как волнуется она. И потому суждения его представлялись Гаухар наиболее обоснованными и убедительными.

— Ты ж горячишься, Гаухар, спешишь, — говорил он. — Не торопись, всякое новое дело не сразу дается. Новичок при неудаче склонен преувеличивать свои промахи. Порой ты сразу берешь на себя очень много, а потом падаешь духом. Ты сначала взвесь свои силы» примерься. Главное — приступай к делу спокойно, с выдержкой.

И Гаухар постепенно успокаивалась, брала себя в руки. Она стала осмотрительней в выборе средств влияния на ребят, старалась говорить на уроках как можно понятней, не упрощая существа вопроса. Порой заходила в классы более опытных преподавателей, слушала, наблюдала. Гаухар, несомненно, была способной и восприимчивой. Через какие-нибудь полгода она уже сама подшучивала над своей недавней беспомощностью. А: время-то идет не останавливаясь. И вот смотри — ее ученики уже перешли в третий класс. При этом ни одному из них не пришлось «натягивать» тройку. Гаухар была очень рада, что не подвела свою школу. Ее хвалят и завуч, и директор. Но она настороженно принимает эти похвалы, помня недавние свои переживания.

Этой осенью она, как всегда, не без волнения переступила порог школы. Правда, это было уже не тревожное, а радостное волнение. Уроки проходили ровно, без сбивчивости и отклонений в сторону, чем грешила Гаухар в начале свой преподавательской деятельности. Она счастлива тем, что в каждом случае умеет спокойно и уверенно подойти к детям, а самое главное — тем, что любит ребят естественной, ненавязанной любовью, доставляющей ей подлинную радость.

Как-то в коридоре ее остановил Шариф Гильманович.

— Послушайте, Гаухар, вы так редко теперь заходите ко мне. Уж не зазнались ли? Не закружилась ли у вас голова от успехов? Не сочтите обидными мои слова, но право, не следует забывать стариков. Гаухар вспыхнула:

— Что вы, Шариф Гильманович, — разве я забываю вас! Я всегда так благодарна вам.

Она говорила искренне, но в душе все же не могла не признать, что меньше стала нуждаться в советах директора, а заходить просто так, из одного лишь уважения, казалось не совсем удобным, навязчивым. Надо держаться более тактично, пусть Шариф Гильманович не подумает, что она лишнего возомнила о себе.

Человек противоречиво устроен. В молодости он делает заявку на обладание в жизни очень многим. С другой стороны, бывает доволен и весьма скромными своими; достижениями, радуется, как ребенок, и кажется ему, что все вокруг него озарено каким-то особым светом. Нечто подобное происходило и с Гаухар. Она понимала, что служит своему делу скромно и честно.

Успехи ее не так уж велики. И все же сколько торжественности вот в этих минутах….

Ровно в десять она намеренно широко откроет дверь класса. Какое-то мгновение помедлит на пороге, потом войдет. И, еще помедлив, сдержанно и в то же время тепло скажет: «Здравствуйте, ребята!» Они дружно встанут, разноголосым хором ответят: «Здравствуйте!» И будут стоять. До той секунды будут стоять не шевелясь, пока учительница не скажет ровным голосом: «Садитесь». Но перед этим она оглядит весь класс. На ком-то из ребят чуть задержит взгляд. Что она перечувствует и передумает за эти короткие минуты? Вдруг увидит своих первоклассников уже юношами и девушками. Потом — совсем взрослыми людьми. Они заняты и озабочены важными, возможно, государственными делами. И неплохо справляются. Это она, Гаухар, воспитала и обучила видных государственных деятелей.

Вот какие, мечты временами посещают Гаухар, когда она входит в класс. И эти минуты кажутся ей самыми яркими, самыми счастливо-торжественными, какие только возможно пережить человеку.

Так и проходят день за днем… Вчера дети, притихнув, слушали рассказ Гаухар, открывавший им новое чудо. Это был рассказ о полете в космос. Сегодня ребята решают арифметические задачи. Посмотрите, как они сосредоточены. У одних голова склонена к плечу, другие беззвучно шевелят губами. И почти у всех на пальцах следы чернил. Те, кто решил задачу, не преминут подтолкнуть соседа локтем или дернуть за волосы.

Справа, у окошка, сидит любимец Гаухар — Юлдаш. Она хорошо знает: уделять особое внимание кому-либо из учеников непедагогично. Но что можно поделать с собой? Конечно, она не дает никаких послаблений Юлдашу в учебе. Это было бы прежде всего вредно для самого мальчика. Но своих чувств к Юлдашу она не может превозмочь. Ну только взгляните на этого проказника: смышлено-лукавый черный глаз то и дело косит через окно на улицу; другой «сторожит» своего собрата, часто поглядывает на учительницу. Лицо у Юлдаша вроде бы смешливое, но в одно мгновение делается серьезным. На вопросы мальчик отвечает без запинки, одна беда у него — неряшлив: и костюмчик в пятнах, руки плохо вымыты. Летом Гаухар довольно часто привозит Юлдаша на дачу. Усадит где-нибудь на освещенном месте и рисует. Потом ведет к столу, угощает Обедом или чаем.

Гаухар стала выделять Юлдаша со второго года учебы. В первом классе все мальчики и девочки были для нее «на одно лицо». Потом каждый обрел свою индивидуальность. У тридцати шести ребят оказалось тридцать шесть разных характеров. Вот и подбери ключ к их душам! Иногда Гаухар уставала от этих поисков, но никогда не прекращала их. Все же это было очень увлекательно — каждый день открывать нечто новое в складывающихся характерах ребят. Может быть, сама Гаухар обладала счастливым складом души, но ребята никогда не надоедали ей, не раздражали. Неисчерпанную любовь к собственному ребенку она как бы делила между школьниками.

Уже середина сентября, а Гаухар и Джагфар все еще живут на даче. Езда на машине в два конца отнимает у них совсем не много времени. Дни стоят погожие, теплые. В дороге приятно смотреть на осенние яркие краски.

Тетради школьников Гаухар, как правило, проверяет на даче. Людей на берегу Волги осталось теперь мало, ничто тебя не отвлекает, — занимаешься у открытого окна, освещенного заходящим солнцем, на душе тихо, спокойно. Иногда, оторвавшись от тетрадей, обопрешься о локоть, незаметно погрузишься в думы. Вечерняя Волга располагает к размышлениям и мечтам. Это уж закон — некоторые семьи из поколения в поколение живут на берегу Волги, но никогда не скажут, что им примелькались красоты реки. Что ни день — Волга и летом, и зимой открывает новые красоты. На реке не бывает скучно. Иногда кажется, что река — это какая-то особая «вторая» жизнь в природе, и она столь же бесконечна, неисчерпаема, как и жизнь «первая». Волга принимает множество различных окрасок и оттенков, в зависимости от погоды, от настроения человека. В бездонных глубинах души она будит до сих пор не ведомые мысли и чувства. Вдруг подумаешь: «Смотри-ка, я и не подозревал, что за мной водится такое, что я способен на столь глубокие переживания».

В такие минуты Гаухар сидит как очарованная. Иногда ей хочется громко петь, смеяться. А порой откуда-то нахлынет тихая грусть, но это не страшно, даже приятно. Страшновато бывает в другие, к счастью, редкие минуты, когда начинает казаться, что до сих пор ты жил напрасно, совсем не так, как надо. И вдруг спохватишься; «Ничего, еще не поздно, не все потеряно. Можно начать по-другому». Главное — нельзя понять; что за причины порождают это душевное состояние. Вот какой и таинственной, колдовской силой обладает большая река. Волжанам не в новинку эта сила, они знают ее.

Иногда Гаухар кажется, что она по-своему может объяснить эту смену настроений. Река тут ни при чем. Река только сопутствует душевным переживаниям. Должно быть, просто молодость бродит в душе, как неустоявшееся вино. Вероятно, это неизбежно: мечты молодости вступают в противоречие с реальными возможностями. Это и порождает тоску по несбыточному. Впрочем, как знать… Ведь и старики соглашаются; «В реке есть что-то такое…» Спросишь: «Что именно?» — а они в ответ только качают головой.

Джагфару, кажется, не свойственно видеть в природе некоторую загадочность. В предвечерний час он, надев пижаму, сидит, уткнувшись в какую-нибудь техническую книжку, или возится со своей машиной, не мозоля глаза Гаухар. Если же заметит, что жена вдруг загрустила, чем-то расстроена, он подойдет, расскажет что-нибудь занятное, отвлекающее; бывает, рассмешит анекдотом и сам сдержанно посмеется — это тоже помогает. Ему и грубого слова не скажешь, и оттолкнуть не сможешь, — отстань, мол, не до тебя, — неречистый Джагфар многое знает, многое видит.

Сегодня в сумерки выпали какие-то особые минуты. Джагфар пробыл у окна, рядом с женой, дольше обычного. Настроение было на редкость благостное. Сидели в какой-то тихой задумчивости. Уже стемнело. Но свет не зажигали. Сидели, прижавшись друг к другу, не хотелось пошевелиться. Было им тепло и уютно. Джагфар первым поднялся с места. — Вот те на! Я и позабыл, что поставил на кухне чайник. Сейчас принесу, если не выкипел.

Гаухар тоже встала, зажгла свет. Взгляд ее упал на неоконченный этюд. Это был портрет все того же Юлдаша. Кажется, она уже начала улавливать своеобразие этого мальчика: его живое изменчивое лицо, смешливость и лукавство во взгляде, способность становиться вдруг по-взрослому серьезным.

Не надо только торопиться. Кто знает, придет время — специалисты заметят портрет. О художнице Гаухар заговорят, напишут статьи…

Вопреки обычной своей скромности, так мечтала Гаухар, пока муж собирал на стол. Чай пили долго. Гаухар была очень оживлена, много смеялась. Смех вырывался у нее непосредственно, заразительно, в нем не было ни кокетства, ни принужденности. Это особенно нравилось Джагфару. У него доставало ума, чтоб понять: так может смеяться чистый, бесхитростный человек.

«Впереди нерабочий день — воскресенье. Надо будет отметить окончание дачного сезона, пригласить гостей», — думалось Джагфару за чаем. Он скажет об этом Гаухар только утром, в машине, не стоит заранее морочить ей голову. Как всякая женщина, она сейчас же взволнуется, начнет строить слишком громоздкий план приема гостей, пожалуй, и заснуть не даст. А скажешь неожиданно — ей и мудрить некогда.

Утром Гаухар, как обычно, проснулась раньше мужа. X Тихо, чтобы не, потревожить его, вышла во двор. Кажется, и сегодня день будет теплый, тихий. Как тут выдержать, не искупаться. Ведь уже несколько дней не плескалась в реке. За чем же дело стало? Набросила полотенце на плечо, захватила резиновую шапочку, и вышла из дому.

На берегу она, как всегда, загляделась на Волгу. Наверное, вода уже похолодела, но, право, никак не хочется этому верить: и трава как будто не сильно пожухла, и солнце просто в шутку ленится — не пылает, как летом. На реке прибавилось отмелей, вон сколько новых островков появилось. А вода и в самом деле холодная. Но Гаухар безбоязненно окунулась, быстро поплыла. Все же было знобко. Она повернула к берегу. Только когда растерлась и оделась, тело начало гореть. По дороге к дому окончательно согрелась.

Смотри-ка, что делает тепло! Оставшиеся на клумбе цветы повернули головки к солнцу. И все-таки пора цветов миновала, они еще радуют, но не по-летнему.

Джагфар уже давно был «на ходу» — наладил машину, заварил чай. Гаухар только успела убрать постели, как он внес чайник. За столом Гаухар не без похвальбы сказала, что купаться хорошо и в начале осени, если, конечно, человек не ленив и не боязлив. Муж, посмеиваясь, ответил:

— Успею. Я и летом не спешил купаться, а сейчас куда торопиться…

Джагфар вел машину быстрее обычного. Он был доволен, что «Москвич» послушен и хорошо тянет; лицо у него порозовело, глаза искрились. Нет, поистине век живи — век учись, в том числе и пониманию человека! Гаухар еще никогда не видела мужа таким оживленным, следила за ним с внутренней радостью. А Джагфар, кажется, чувствовал ее хорошее настроение. Сочтя минуту подходящей, он поделился своим намерением пригласить гостей. Вообще-то Гаухар не одобряла неожиданных застолий, но на этот раз без возражений согласилась.

— В таком случае, я куплю продукты и буду ждать тебя дома, ты не задерживайся на работе, — ответила она.

Гаухар поднялась на третий этаж школы, в одной руке небольшой портфель, в другой — классный журнал. Ребята уже сидели в классе.

Она намерено задержалась у двери, выжидая, пока утихнет шум, потом вошла в класс. Тридцать шесть учеников встали. Гаухар привычно поздоровалась, так же привычно сказала:

— Садитесь.

За какие-то минуты она успела оглядеть ребят. Одни, чуть улыбаясь, смело смотрят на нее; другие прячут глаза, делают вид, что роются в портфелях, некоторые перешептываются с соседями. Знакомая картина. Гаухар словно бы чувствует дыхание класса. Затем следует опять же привычная фраза:

— Ну, успокоились наконец?

Гаухар уже знает, у кого в первую очередь спросить урок, с кем предстоит поговорить особо, в учительской. Но и в продолжение урока она не перестает приглядывать за отдельными учениками. Непрестанное наблюдение за классом в натуре преподавателя. Делается это тактично, чтоб не бросалось в глаза ученикам, не походило на удручающий надзор.

И все же только очень опытные педагоги, — да и то можно ошибиться, кажущееся спокойствие принять за настоящее, — ведут себя на уроках совершенно уверенно. А молодые, вроде Гаухар, — эти волнуются каждодневно. Но, присмотревшись внимательно к их лицам, можно увидеть и затаенную радость, и надежду, что в недалекие лучшие дни, когда тревога за своих воспитанников рассеется, можно будет облегченно вздохнуть.

Нынче суббота, день этот проходит в школе как-то особенно быстро, — последний урок подкрался незаметно. Детвора более шумно, чем в другие дин, выбегает из класса. Гаухар провожает их улыбчивым взглядом. Попытка удержать ребят была бы напрасной, да и незачем пытаться. В их годы она и сама выбегала бы на улицу так же шумно и торопливо. И совсем не потому, что слишком уже надоели уроки, просто так, хочется бежать — вот и побежала бы. Свобода ведь всегда заставляет торопиться, бурно проявлять свои чувства.

По пути домой Гаухар купила в магазине все необходимое, помня, что на сегодня Джагфар позвал гостей. Ему-то тем более не следовало забывать об этом, но он почему-то несколько запоздал и был явно не в духе:

— Чего хмуришься? — спросила Гаухар. — Надо бы тебе сегодня повеселее быть.

— Устал. Как назло, в субботу навалили всякой работы неотложной… Ты сама-то готова?

— За мной дело не станет.

Вскоре они были уже на даче. Джагфар сразу повеселел, — должно быть, дачный воздух освежил его. Она особой готовностью помог жене накрыть стол. С полным знанием дела расставил закуски и напитки. Сам он мало пьет, — за всю их совместную жизнь Гаухар ни разу не видела его пьяным. Но толк в винах он знает. Гаухар удивлялась этой странности, как-то даже полюбопытствовала, где он добывает вина и коньяки, должно быть особенных марок, со множеством печатей и медалей и в замысловатых, фигурных бутылках.

— При желании можно найти, — как-то неопределенно ответил Джагфар. — На вина нельзя скупиться. Гость хоть и не выпьет всего, что расставлено на столе, но посмотреть посмотрит. Нарядные бутылки особенно производят впечатление на женщин.

Дача обращена фасадом к Волге, и в этот погожий сентябрь комнаты целыми днями залиты солнцем. Багровые закаты над рекой — и те хорошо видны из окон. Дни удивительно ясные, на небе ни облачка. Единственное, что изменилось, — вода в реке сделалась вроде бы потемнее, чем летом.

— В природе что-то особенное творится: будто осень с летом поменялись местами, — говорила Гаухар, хлопоча у стола. — Хорошо, если погода удержится ровной… — Должно быть, ей доставляли удовольствие и эти хлопоты, и этот невзыскательный разговор — она улыбалась, хотя улыбка была несколько усталой.

— По-моему, учительнице следовало бы знать — погода не имеет права портиться, пока у нас не побывают гостя я пока мы не устроим проводы дачному сезону, — шутливо и дружелюбно говорит Джагфар. — А потом учтя: красота осени держится, пока светит солнце. При первом ненастном дне все мгновенно изменится к худшему. Ведь так, милая? — Отступив на несколько шагов, прищурясь, он окинул взглядом накрытый стол. — Кажется, ничего, а?

— Лучше не придумаешь! — рассмеялась Гаухар, — Ты прямо-таки погружаешься в поэзию, расставляя эти бутылки.

— Я тут не оригинален, Гаухар. Настоящие поэты открыли эту красоту за тысячу лет до моего рождения. Вспомни-ка Омара Хайяма, Хафиза да и других. Я всего лишь жалкий подражатель… Впрочем, сколько сейчас временя? Не пора ли поторопиться нашим гостям? — Он взглянул на круглые часы, стоявшие на туалетном столике. — Ага, вот и они!

3

В эту пору в дачном поселке не часто появляются автомобили, Джагфар не ошибся, когда услышал за окном гул машин, — это были гости. Через минуту-другую из-за деревьев показались «Победа» и «Москвич». Машины затормозили близ дачной калитки. Из передней кабинки «Победы» вышел инженер Исрафил Дидаров.

Это был плотный, плечистый человек с короткой шеей, ему, должно быть, около пятидесяти. Лицо умное, спокойное, располагающее. Жена выглядит значительно моложе. Она в модном, укороченного покроя бордовом платье, на плечи накинут нарядный вязаный жакет. Из «Москвича» вышел седеющий, средних лет мужчина в зеленоватом плаще, у него очки в золотой оправе. Спутница его тоже не первой молодости, она в темном вечернем платье, волосы рыжеватого отлива уложены, как и у жены Исрафила, в замысловатую высокую прическу.

Хозяева радушно встретили гостей на крылечке Дачи. Исрафил Дидаров обменялся с Джагфаром дружеским рукопожатием, уважительно поцеловал Гаухар руку, но мужчина в очках с золотой оправой, похожий на ученого, ограничился сдержанным поклоном; его примеру последовала с не меньшей важностью и жена. Они здесь впервые, и Гаухар даже не знает их имен, опросить у Джагфара как-то не нашла подходящей минуты, впрочем, Гаухар не была уверена, что муж знает больше, чем она, — ведь, помнится, предупреждая о гостях, он назвал только Дударовых.

— Ну как, друзья, — непринужденно обратился Джагфар к гостям, — зайдем прямо в дом или прогуляемся на берегу? Хозяева согласны на любой вариант.

И Дидаровы, и Джагфар почему-то смотрели выжидательно на седоватого человека. «Значит, он более именитый гость», — безошибочно определила Гаухар и теперь острее почувствовала свою неловкость перед незнакомой супружеской парой: как держаться с ними, — важничать, как и они, или, наоборот, подчеркивать собственную простоту и приветливость?

— В дом всегда успеем, а сейчас, пока не стемнело, полюбуемся на Волгу, — решил за всех гость, поблескивавший золотой оправой очков.

— Что ж, будь по-вашему, — согласился Джагфар. — Прошу — вот по этой тропинке. Она выводит прямо к Волге, потом петляет вдоль берега. Пусть каждый идет, как ему нравится, — нам и торопиться некуда, и чинность соблюдать ни к чему.

— Я не первый раз здесь, — оглядевшись, сказал Дидаров, — и все же не боюсь повториться: вы в раю живете, друзья, Вот эти сосны просто великолепны! А воздух… настоящий источник озона! Особенно легко дышится после завода. Право, никакой санаторий не нужен, будь он хоть на самом берегу моря.

Дидаров не уставал восхищаться все новыми картинами волжской природы, ярко освещенными лучами закатного осеннего солнца. Особенно восторгался он могучей рекой, переливающейся всеми цветами радуги. — Ничего не скажешь, наши хозяева умеют находить "н ценить красоту, — продолжал он. — Я уроженец Урала, там тоже немало изумительных мест. Особенно хороши и величавы сосны в горах. В молодости мы не умеем, замечать красоту, среди которой родились и выросли. То же самое было и со мной. А вот теперь никак не выберусь на Урал. — Он покачал головой, словно снисходительно укоряя себя, и закончил с улыбкой: — Вот и приходится завидовать друзьям, их вкусу и пониманию природы.

— Ну, и тебе, Исрафил, есть чем поделиться с друзьями, — с той же легкой шутливостью ответил Джагфар.

— Не знаю уж, чем я богат.

— Ну как же… Вспомни, например, как интересно ты рассказывал о происхождении своей фамилии. Лично я готов с удовольствием еще раз послушать.

— Что ж, — охотно согласился Исрафил, — если не наскучило, почему не рассказать, коль уж напомнили о родных краях… О моем дедушке говорили, что он был своенравный, даже взбалмошный человек. Слово свое недорого ценил — что взбредет на язык, то и болтает. Говорили еще, что ему ужасно хотелось стать муллой, — од всячески старался показать, что очень сведущ в вопросах религии. Спорщик был невозможный, от восхода до заката солнца мог отслаивать свое превосходство в знании тонкостей шариата. В юности он какое-то время обучался в медресе, успел нахвататься религиозной схоластики. Но из медресе его довольно скоро выставили — дума го, что причиной тому была бедность ученика, вероучители не очень-то жаловали бедняков… Но тебя, Джагфар, больше всего интересует происхождение моей фамилии. Действительно, Дидаровы не встречаются среди татар. Корневой смысл этой фамилии невозможно установить. Некоторые грамотеи из числа наших общих знакомых склонны принимать меня за уроженца Кавказа, будто бы в Северной Осетии встречаются Дидаровы. Но ведь народ в словотворчестве не всегда идет от географии. Полагаю, что в данном случае решение загадки надо искать в необычайно быстрой речи моего покойного деда. Мысль у него не успевала за языком. И, как многие скороговоры, он часто вставлял в свою неудержную речь бестолковую частицу. А именно — «да-ди». О нем говорили: «Трудно что-либо понять, только и слышишь «ди да «ди», — и за дедом укрепилось прозвище «Дидади». Отсюда уже недалеко и до образования фамилии Дидаров. Вот так оно и получилось Должно быть, Исрафил получил в наследство от деда словоохотливость. Он так увлекся своим незамысловатым рассказом, что все убыстрял и убыстрял шаг. Разумеется, Джагфар, как хозяин, не мог отставать от гостя и вскоре остался единственным слушателем» таи как остальная часть компании поотстала.

Впрочем, они не скучали. Супруга Дидарова, Фануза, оказалась не менее разговорчивой особой. Сначала она неумеренно нахваливала мужа: уж такой он деловой, на все руки мастер, — умеет из-под земли достать необходимую вещь, и везде-то у него друзья. По ее словам, мужчина в золотых очках близкий друг Исрафила. Фануза успела шепнуть Гаухар, что человек этот занимает очень высокую должность. В свое время он женился на простой копировщице, и вот теперь она бог весть кем возомнила себя. Фануза Дидарова не скрывала своей неприязни к бывшей копировщице.

Иногда нечаянная искра от костра по-новому освещает человека с головы до ног. После этого ты смотришь на него и удивляешься: «Он ли это? Словно подменили его. Как я раньше не замечал этих неприятных черт в его характере!» Следует оговориться: столь крутая и неожиданная переоценка человека обычно происходит в том случае, если знакомство было поверхностным. Но все же бывает и по-другому. Супружескую чету Дидаровых Гаухар благодаря Джакфару узнала не вчера. Они встречались хоть и не часто, но более или менее регулярно. Обычно муж говорил Гаухар: «Сегодня вечером у нас будут Дидаровы». Или: «Завтра мы пойдем к Дидаровым». Она как-то бездумно принимала эти сообщения, всецело полагаясь на мужа: «Осмотрительный Джагфар ничего не сделает попусту». На том же основании она не давала себе труда поглубже присматриваться к Дидаровым: «Наверно, Джагфар хорошо знает их и не находит ничего плохого…»

И вдруг жена Исрафила предстала в новом, неприглядном свете. Соперничая с бывшей копировщицей, высмеивая ее, она выглядит удивительно жалкой, серенькой. В глазах у нее мелькает скрытый испуг, словно она ожидает — кто-то, возможно, собственный муж, вдруг крикнет на нее: «Замолчи! Ведь и сама такая же ограниченная мещанка!»

Гаухар со страхом поймала себя на мысли, что ей тоже хочется крикнуть: «Фануза-апа, что с тобой?! Ты ли это?! Зачем ты кривляешься, азартно передразниваешь эту глупенькую и, может быть, несчастную женщину?! Перестань!» Подавив в себе это желание, она не успела подумать о муже, спросить его хотя бы в воображении своем: «Почему ты так близко сошелся с этими людьми? Что ты нашел в них?»

Закатный луч солнца скользнул по лицу Фанузы, шедшей рядом с Гаухар, осветил ее необычайно ярко. Маленькое, слегка удлиненное, это лицо было теперь очень настороженным, ревниво-любопытным. Фануза еще пристальней следила за мужем. О чем он так увлеченно говорит с Джагфаром? Почему ее, Фанузу, не вовлекут в этот разговор?

Джагфар и Дидаров остановились у самой кромки воды. Теперь не умолкая говорил Джагфар. Он вытянул перед собой руку, обвел ладонью полукруг, должно быть еще раз обращая внимание собеседника на красоты Волги.

Огромный раскаленный шар солнца ослепительно сияет над рекой. Через несколько минут он скроется за горами на противоположном берегу Волги. А пока что солнце разливает тепло, кажется, даже более щедро, чем днем. Вдали, поблескивая отраженными в окнах лучами, проплывают пароходы. С палуб доносятся звуки музыки. В этот предвечерний час музыка звучит над водой особенно отчетливо, то заставляет грустить, то напоминает о чем-то неуловимом, то зовет куда-то. «Если бы удалось изобразить на полотне эту реку, пароход, берега, — думает Гаухар, — вот это легкое колыхание воды, прощальный луч солнца" над величавым сосновым бором стелющим по земле огромные тени…

Возможно, когда-нибудь я сумею запечатлеть все это. Но что делать с музыкой? Как уловить ее и какими красками передать?.. — Она вздохнула с огорчением. — Как еще несовершенно искусство наше перед лицом живой, могучей природы…»

Только половина багрового шара лежала на вершине холма на том берегу Волги. Вокруг не было ни единого облачка. Но вот скрылся весь шар. Теперь горизонт залило красное зарево. С исчезновением солнца темнота не поглощает сразу берега реки, как это бывает в южных краях. Заря здесь такая алая, чистая, отлогие горы противоположного берега выступают так рельефно на фоне зари, что хочется смотреть бесконечно. В голове рождаются непривычные мысли, фантастические и в то же время увлекательные. А небо на западе разгорается все ярче, его алый свет окрашивает и зеркально спокойную гладь воды, и светло-желтый песок, и устремившиеся в небо вершины леса.

Вскоре заря начала тускнеть, а вечерняя синева сгущаться. Все же сентябрьские сумерки неторопливы. Гулять по совершенно пустынному берегу в эти минуты особенно приятно. Рокот моторной лодки, идущей где-то за изгибом берега, доносится отчетливо и вместе с тем мягко, будто и слышишь его, и не слышишь. На небе, еще достаточно светлом, показалась неполная луна. Она обозначилась не совсем уверенно. Лишь после того как заря совсем отгорела, луна, оставшись одна в небе и как бы пользуясь тем, что звезды не успели зажечься, рассеяла свои серебряные блики по всей широкой Волге, от берега до берега.

Теперь Джагфар и Дидаров присоединились к другим гуляющим. Все одновременно остановились на минуту, словно каждый старался запомнить, чем особенно хорош этот вечер.

— Не пора ли возвращаться домой? — напомнил Джагфар. И обратился к жене: — Как ты думаешь?

— Пусть решают гости. Может, они еще не налюбовались красотами природы.

— Пойдемте домой, стало прохладно, — решительно заявил человек в очках. Он, кажется, не уловил шутливых интонаций в голосе Гаухар и не счел нужным поблагодарить хозяев за доставленное удовольствие.

Возвращались так же неторопливо, беседуя ужо несколько натянуто. Дидаров и Джагфар опять удалились. У них разговор шел более оживленный, Исрафил чему-то смеялся. Кажется, это единственный в компании по-настоящему веселый и беззаботный человек. Гаухар раньше, подчиняясь каким-то смутным впечатлениям, недолюбливала его, но сегодня вроде бы примирилась с ним, — должно быть потому, что он все же несколько выигрывал в сравнении со своей женой.

Гаухар первая вошла в дом и, как водится, пригласила гостей.

— Добро пожаловать. Руки мыть вот здесь. Через десять — пятнадцать минут они уже сидели за столом.

— Прошу вас, угощайтесь, — хлопотала Гаухар. — Вот яблоки, виноград, сливы. А вот редиска, огурцы, помидоры… Кому нравится, выжмите лимон в салат. Не стесняйтесь, пожалуйста. — При всем радушии Гаухар была недостаточно опытной хозяйкой. Закуски предлагала как-то вразброд, не в традиционной последовательности.

— А мы, с разрешения хозяина» сейчас попробуем божественные напитки, — говорил неунывающий Исрафил Дидаров. — Ого, да тут полный букет: и мускат «Черные глаза», и Алиготэ, коньяк болгарский и армянский… А вот и беленькое отечественного производства! Кто чего желает, прошу вас…

Показав нарядные этикетки и расхвалив вина, Дидаров сперва налил женщинам, потом взял толстую бутылку, прищелкнул языком, обратился к соседу, то и дело озабоченно поправлявшему очки:

— Пожалуй, е коньячка начнем, а? К водочке успеем вернуться. — Он рассмеялся. — Как говорится, перво-наперво бери, что мило душе. С этого милого и начнем.

На неподвижном, холодном лице молчаливого соседа его мелькнуло подобие улыбки. После того как Дидаров провозгласил тост за здоровье и благополучие хозяев, мужчины дружно выпили; женщины чинно пригубили вино и отставили бокалы. И Дидаров, и важничающий гость не забыли, конечно, что им предстоит вести машины на обратном пути, но, по-видимому, были вполне уверены в себе.

Как бывает в начале застолья, мужчины уделяли внимание преимущественно своим женами выпить предлагали, в тарелки с закусками подносили. Но после трех-четырех рюмок с усиленной настойчивостью принялись угощать, уже не отличая чужих от своих, при этом позволяли себе некоторую игривость. Словно очнувшись от какого-то полузабытья, все заговорили враз, перебивая друг друга: у всех зарумянились лица.

Больше всех неожиданно повеселел человек в очках, имя которого почему-то так и не было произнесено за столом. Его высокомерие и холодность оказались деланными. Он не жалел комплиментов для женщин, смешил анекдотами, метко парировал шутки. Он стал подлинен» «украшением стола», а Исрафил Дидаров оказался всего лишь его тенью. Женщины больше всего уделяли внимания герою вечера. Он принимал это как должное, однако не забывался, не позволял себе ничего лишнего, для него все женщины, разделявшие веселую компанию, были одинаково милы и приятны, хотя на первом плане оставалась жена. Хорошо сложенный, с отработанными манерами, этот мужчина средних лет, казалось, предназначен был находиться в центре любой вечеринки, где умели оценить хорошего собеседника. Он вел непринужденный разговор о писателях, актерах, композиторах. Сначала Гаухар казалось, что он, будучи человеком безусловно восприимчивым, просто понахватался там и здесь верхов. Но вот он повел речь о местном выдающемся художнике, творчество которого Гаухар хорошо знала, рассуждал достаточно обоснованно, проявляя достаточный вкус Гаухар была вынуждена переменить свое мнение о госте. Ей даже стало неловко за свои любительские рисунки. Она осудила себя и за то, что порой с опрометчивой пренебрежительностью отзывалась о том или ином человеке: «Что он понимает в не искусстве — а себя словно бы выделяла молчаливо как знатока художественного мастерства. Оказывается, ценители прекрасного могут обнаружиться совсем неожиданно.

Словно угадав мысли Гаухар, гость еще раз окинул взглядом этюды ее, развешанные на стенах, сказал извиняющимся тоном:

— Вы уж, пожалуйста, простите меня, Гаухар-ханум, я разболтался об искусстве, тогда как в этом доме» судя по надписям под рисунками, живет человек, более тонко понимающий искусство и даже владеющий кистью.

— Вы преувеличиваете, — смущенно возразила Гаухар. — Я всего лишь любитель, каких тысячи. Эти мои наброски очень далеки от совершенства.

— Скромность украшает человека. Но принижать себя. Гаухар-ханум, тоже не следует. Насколько мне дано судить, в этих рисунках весьма заметно зерно дарования. Правда, мое пристрастие к художеству скорее всего слабость, присущая романтическим натурам.

Гаухар хотела бы продолжить интересный для нее разговор, но Дидаров, разлив всем вино, вручил» бокал и Гаухар, возгласив при этом:

— За будущие успехи молодой художницы!

Все принялись чокаться. А гость в золотых очках прочувственно сказал Гаухар:

— От всей души желаю вам подняться на высшие ступени!

После этого разговор к искусству не возвращался. Все забыли о только что провозглашенном тосте. Взяли верх другие, часто менявшиеся темы. Временами даже трудно было разобрать, кто о чем говорит. И Гаухар оставалось только потчевать гостей.

Гостя разъехались в двенадцатом часу. Джагфар и Гаухар вышли на улицу проводить их. Это были недолгие минуты. Вот машины прощально загудели, потом где-то на повороте в последний раз сверкнули фары и тут же исчезли.

Пора бы хозяевам вернуться в дом. Но на улице так ярко светит луна. На небе ни облачка, вокруг полная тишина. Только на берегу реки словно бы слышатся какие-то вздохи и шорохи. Волны, что ли, тихо плещут о камни? Хорошо бы хоть недолго посидеть на берегу. Но Джагфар уже позевывал. За столом он, хотя и «передергивал» последние рюмки, тем не менее выпил изрядно.

Пока Гаухар раздумывала, Джагфар вдруг повернулся к ней, предложил:

— Может, все-таки прогуляемся? Правда, пора бы спать, но признаться, после сытной еды тяжело, да и в голове пошумливает. Неплохо бы размяться и освежиться на ночь.

Гаухар сразу же согласилась, Миновав тенистую рощу, они вышли на берег. По воде далеко протянулась лунная дорожка. Вот по этой дорожке так и прошагать бы к настоящему мастерству, к известности. Коротенький, скорее всего случайный разговор за столом о живописи взволновал Гаухар. Ведь дома такие разговоры и не возникали. Джагфар всегда с усмешкой, порой снисходительной, чаще страдальческой; относился к увлечению жены. Неужели ее опыты только смешны? Может, по-настоящему сведущие люди и в самом деле увидят в ее рисунках проблески дарования? Но своими раздумьями Гаухар не решилась делиться с мужем.

Джагфар вдруг, словно угадав мысли Гаухар, добродушно рассмеялся.

— Глядя на Волгу да на луну, ты, должно быть, размечталась о своем рисовании? Не вздумай принять за чистую, монету похвалы этого очкарика. Он крутил привычную пластинку. Для него не существуют отдельные художники и их картины, есть только искусство вообще. Если он и называет одну-другую фамилии, так для того, чтобы пустить пыль в глаза.

— Не наговаривай на человека, Джагфар. По-моему, он достаточно осведомлен и правильно судит о живописи.

— Я так и знал, что ты это скажешь. Он же финансист, какое ему дело до картин?

— Ну и что? Он ведь и не выдавал себя за художника.

— Ладно, на этом и закончим. Мы оба всего лишь дилетанты в искусстве. Спорить без достаточных знаний — это пустая трата времени.

Они повернули к дому. Гаухар все же хотелось возразить мужу, но, право, в такую ночь лучше не затевать споров. Кажется, она слегка недовольна собой: за время прогулки не расспросила мужа о госте в очках. Расспрашивать сейчас, после недружелюбного отзыва Джагфара об этом несколько странном человеке, как-то неудобно. У нее так и не осталось в памяти имя гостя, хотя кто-то из Дидаровых перед уходом назвал его. Гаухар только вздохнула, подумав: «Ладно, можно прожить и без этого, если не встретимся еще раз».

На следующий день с самого утра погода начала резко портиться, похолодевший ветер взметал сухие листья, пожелтевшую хвою; к вечеру заморосил дождь.

Джагфар только что вернулся из города, ему понадобилось съездить за какими-то бумагами, забытыми на работе. Он стоял у окна и задумчиво говорил:

— Вот и кончилось бабье лето… Очень уж быстро кончилось.

— Что ты там бормочешь? — добродушно и как-то безотчетно спросила Гаухар, хотя слышала, что сказал муж.

— Так просто… Размышляю об изменчивости природы, — ответил Джагфар, почему-то смутившись. И вдруг оживился; — А знаешь, гостям повезло. Какой чудесный был вчера день! Говорят, когда теряешь человека» всегда бывает хорошая погода… Впрочем, мало ли пустых предрассудков.

Гаухар хотя и почувствовала какую-то странную многозначительность в словах его, но не стала допытываться, — она вообще не любила выспрашивать, выяснять недоговоренности.

А на следующий день, в понедельник, она узнала в школе, что погиб любимый ученик ее, мальчик Юлдаш, Он попал под машину. Это было настолько неожиданно и оглушающе, что у Гаухар потемнело перед глазами. С трудом она закончила урок и пошла к родителям Юлдаша. Она не первый день знала родителей мальчика и не находила слов, как утешить их. Поплакали вместе. Выяснялось, что несчастье случилось позавчера, в субботу. Юлдаш возвращался из школы, перебегал улицу. Ухватился за прицеп, чтобы прокатиться, и сорвался… Что тут можно еще добавить? «Вечером Джагфар сказал жене:

— Ты прости меня, Гаухар. Я узнал о беде еще вчера, когда ездил в город, но не решался сказать, чтоб не испортить тебе настроение. Сегодня я узнал все подробности. Шофер затормозил, но…

— Не надо, молчи, — глухо проговорила Гаухар, И вдруг, закрыв лицо руками, зарыдала.

4

Как уже говорилось, Джагфар в недалеком прошлом успешно защитил кандидатскую диссертацию. Ему поручили преподавание политэкономии в одном из высших учебных заведений города, Он был па хорошем счету, как молодой способный преподаватель. Его часто вызывали и для консультаций, и как оппонента при защите научных работ. Жизнь молодых супругов, казалось, вошла в ровную колею. Денежные затруднения, возникшие было после покупки машины и строительства дачи, Остались позади. Все налаживалось как нельзя лучше. Конечно, если дать волю прихотям, никогда не будешь доволен. Деньги, приобретение вещей, новые и новые бытовые удобства — все это может захлестнуть человека, коль он забудет пословицу: «По одежке протягивай ножки».

Джагфар а нельзя было отнести к таким людям. Безусловно, он знал цену житейским удовольствиям, но, кажется, еще лучше знал меру во всем. Он был достаточно благоразумен. И все же со временем стал терять некоторые прежние ориентиры. Еще не так давно заработок Гаухар казался ему большим подспорьем в их бюджете. А теперь он думал по-иному. Он словно бы сверх меры возвысился в собственных глазах. Но ощущение это умел прятать даже от себя за осторожными словами. С некоторых пор он стал намекать, не пора ли Гаухар покинуть работу: «Ведь ты очень много занималась в школе, теперь имеешь право отдохнуть. Зачем женщине так перенапрягаться, раньше времени утрачивать молодость?»

Эти слова его казались Гаухар ребячеством, и она, слушая, только улыбалась. В то же время она невольно гордилась мужем: «Он хочет сохранить мою молодость. Ну что ж, а кто из мужей желает того, чтоб жена его скорей состарилась?»

Но она не знала других мыслей Джагфара, которыми он редко делился даже с собой: «Велик ли заработок у Гаухар? Право, если все переводить на деньги, так жена умелым хозяйничаньем в доме заработает гораздо больше. Став только хозяйкой, она больше будет заботиться и обо мне. А это улучшит мое настроение и работоспособность. Следовательно, мой заработок повысится. А сейчас она и хозяйничает, и служит. И ни там, ни здесь не может полностью проявить себя».

Так думал Джагфар наедине с собой. Одно время он серьезно вознамерился пригласить к себе мать жившую в Башкирии: «Пусть она возьмет на себя домашнее хозяйство, а Гаухар будет преподавать, если уж решительно не хочет покидать школу». Удержало Джагфара другое столь же фактическое соображение. Вместе с матерью жил отчим и трое детей. Нельзя же всю эту ораву посадить себе на шею. В деревне у них — плохое ли, хорошее ли, — свое хозяйство, ну и пусть живут. Ведь не бедствуют. Джагфар не любил ни отчима, ни сводных своих братьев, ни сестру. Сам он уехал из родных краев сразу же после окончания районной десятилетки и после этого ни разу не навещал мать Даже в очень трудные времена не просил поддержки у отчима, ее жаловался матери. Но и сам не помогал им, когда вышел в люди», да они, судя по письмам, и не нуждались в помощи. Гаухар несколько раз заводила разговор; «Пригласил бы мать, хочу увидеть ее». Но Джагфар все уклонялся, то говорил: «Сейчас в деревне горячая пора», то ссылался на плохую и дальнюю дорогу; «От их деревни до железки не менее ста километров наберется». Наконец Гаухар поняла, что мужу попросту неприятны напоминания о матери, и замолчала. Сам Джагфар тоже не заводил разговора.

Но в последнее время он вернулся к прежним своим намерениям:

— В самом деле, может, вызовем маму? Тебе ведь очень трудно: и в школу беги, и за домашним хозяйством смотри…

Теперь Гаухар отвергала это предложение — Если хочешь, пригласим маму в гости. Встречу как положено. Но взваливать на нее домашние дела, сам понимаешь, неудобно.

Через некоторое время Джагфар осторожно высказал другое предложение:

— Тебе невозможно разрываться иа две части. Может, хотя бы временно уйдешь с работы? Отдохнула бы. На досуге этюдами своими занялась бы.

Но Гаухар не прельстилась ни временным уходом с работы, ни этюдами. Школа для нее была дороже всего.

Человек доверчивый, бесхитростный, Гаухар и на этот раз не раскусила мужа. Она все еще верила, что Джагфар обеспокоен больше всего заботами о ней.

Ему на руку было это заблуждение жены, С первых же дней их совместной жизни он скрывал от нее свой внутренний мир. «Не обязательно Гаухар все знать, пусть она спокойней будет спать», — говаривал он себе, когда задумывался о таких тонких материях, как искренность и правдивость между супругами.

Джагфар с малых лет был так воспитан, что чужого не трогал, но и своего добра не уступал. Он и на жену смотрел как на собственное, ревностно оберегаемое добро. Гаухар была женственна, привлекательна, многие мужчины заглядывались на нее. Джагфар враждебно хмурился, перехватывая эти взгляды. Перед женитьбой он вызнал всех молодых людей, интересовавшихся Гаухар, и, действуя очень тонко, изобретательно, сумел устранить со своего пути возможных соперников; Ни сами незадачливые поклонники, ни Гаухар так и не узнали, что за странные и таинственные причины разъединили их. А после женитьбы Джагфар стал задумываться над тем, как ненадежнее запрятать свой драгоценный камушек. Это была щекотливая и очень трудная задача. Ведь до того, как Джагфар крепко встал на ноги, он сам был заинтересован в том, чтобы Гаухар работала. А позже Гаухар уже ни за какие блага не хотела расстаться со школой. Джагфар Отлично понимал: действовать нажимом б данном случае никак невозможно — могут так осадить, и прежде всего сама Гаухар, что пожалуй, сядешь на мель. Надо действовать еще более осторожно и умно, чем он действовал раньше, добиваясь завоевания Гаухар.

Может быть, Джагфар и придумал бы что-нибудь действенное, если бы не этот печальный случай с Юлдашем. Положение Гаухар было сложным, ответственным. Конечно, она ничуточки не повинна в происшедшем. Но если бы именно сейчас она под влиянием Джагфара покинула школу или хотя бы осталась равнодушной и гибели своего ученика, чего бы только не наговорили досужие языки. Досталось бы и учителям, которые совсем не смотрят за поведением школьников на улице, а как случилась по их вине беда, они торопятся сбежать из школы. Разве это порядки!

Джагфар согласен: с безвременной и столь ужасной смертью ребенка, рожденного и для счастливой жизни, и, возможно, для больших дел, очень тяжело примириться не только родителям, но и коллективу преподавателей, в особенности Гаухар. Как-никак, она не может превозмочь чувства своей ответственности. Но если рассуждать здраво, что тут поделаешь? Не разбивать же голову о камень. В жизни бывает всякое. Тут поможет единственный врач — время. Как ни тяжело, надо терпеть, минуют эти черные дни. Джагфар старался втолковать Гаухар свои доводы, облегчить ее страдания. Он был очень внимателен к ней, ни при каких обстоятельствах не говорил ничего обидного. Он связался со следователем, который вел дело. Было установлено мальчик погиб далеко от школы, вечером. Шофера винить нельзя: он не мог видеть, что делается у него на прицепе. Выслушав рассказ Джагфара о переживаниях Гаухар, следователь и тот посоветовал:

— Слов нет, тяжелый случай. Но ваша обязанность, Маулиханов, убедить Гаухар-ханум, чтоб не падала духом. Ведь на руках у нее тридцать пять учеников, надо и о них подумать.

Все же, как ни суди, сейчас и думать нельзя об уходе Гаухар из школы. Надобно и Джагфару, терпеть, дождаться более спокойного времени. Самое главное — не раздражаться, не выходить из себя, видя печальную, замкнутую в своем горе Гаухар. Успокаивая себя, он рассуждал; «Если бы женщина временами не проявляла слабости, она не была бы женщиной».

Желая как-то развлечь Гаухар, он предложил ей съездить на дачу:

— Нынче выходной, сядем в машину, не успеем оглянуться—.уже там. Нагуляемся досыта в лесу.

Зная, как Гаухар любит лес с его поздними осенними красками и загадочно притихшие берега реки, Джагфар не сомневался, что жена примет это разумное предложение. Ее неожиданный отказ по-настоящему расстроил и огорчил его. Но он и в этом случае проявил завидную выдержку, спокойно сказал:

— Воля твоя… Я хотел только, чтобы тебе было лучше. Природа ведь успокаивает. Говорят, люди искусства особенно чувствуют это благотворное влияние природы.

Гаухар взглянула на мужа с благодарностью, но от поездки все же отказалась. Каждое лишнее движение словно бы усиливало душевную ее боль. Это хорошо, что в такие тяжелые дни муж находит силы сохранять внешнее спокойствие, заботиться о ней. Гаухар больше всего хочется сейчас покоя. Муж не настаивает на прогулке, — значит, им не о чем спорить. Гаухар довольна, что близкий человек без лишних слов понимает ее.

Гаухар часто смотрела на неоконченный портрет Юлдаша (некоторые свои зарисовки она привезла на городскую квартиру). «О чем она сейчас думает? — старался разгадать Джагфар. — Может быть, теперь, когда мальчика не стало на свете, усилилось ее желание поскорее закончить портрет? В ее представлении это был бы своего рода памятник Юлдашу. И родители ребенка, и школьный коллектив поняли бы ее и по достоинству оценили этот труд. У Гаухар полегчало бы на душе. Не завести ли с ней разговор об этом? — подумал Джагфар. Но сейчас же возразил себе: — Нет, не следует, нельзя. Если у нее есть такое намерение, пусть выскажет сама, а я одобрю, поддержу. Так будет деликатней. Подскажи эту идею кто-то другой — Гаухар вдруг расстроится из-за своей недогадливости, помрачнеет еще больше и, пожалуй, не найдет сил взяться за портрет». Рассуждениям Джагфара нельзя отказать в тонкости, и порой трудно было понять, расчет руководит им или искренее сочувствие жене.

* * *

В выходной день, под вечер, на городскую квартиру неожиданно позвонил Исрафил Дидаров. Заговорил было о каких-то пустяках. Но Джагфар, обрадованный звонком, прервал:

— Знаешь что? Заходи к нам. Посидим, потолкуем.

— Стоит ли? Может быть, Гаухар-ханум сейчас не да гостей?

— Почему же? Думаю, ей будет приятно. Она отвлечется, повеселеет.

Гаухар слышала этот разговор и не проявила особой радости от предстоящей встречи с Дидаровым. Молча ушла на кухню, чтобы приготовить чай.

Вскоре явился Исрафил. Шляпу он снял еще на лестнице и пальто расстегнул, должно быть, трудновато ему подниматься на третий этаж — одышка мешает. Сегодня как-то больше заметны у него и седина в волосах, и пополневший живот. Будь Исрафил повыше ростом, пожалуй, не бросалась бы в глаза эта обозначившаяся полнота, да вот рост маловат, И все же Дидарову не откажешь ни в своего рода элегантности, ни в живости манер. Не скажешь, что Исрафил небрежно одевается, жена присматривает за ним, а он умеет оберегать свежесть только что выглаженного костюма. Речь его безукоризненно ясна и сопровождается отработанной жестикуляцией.

Гаухар нередко замечает и другое: ее муж Джагфар внутренне как бы любуется Исрафилом, старается походить на него и предупредительным отношением к людям и готовностью поддержать разговор на любую тему. Джагфар в меру и умело шутит, любит смешить других, да и сам непрочь посмеяться, — кажется, и это в какой-то мере идет от Исрафила. Впрочем, в присутствии Дидарова он держится настороже, редко обнаруживает склонность к явному подражанию приятелю, — дескать, у меня есть своя голова, которая живет собственным умом.

Если смотреть внимательно, — а Гаухар не лишена наблюдательности, — можно заметить, что Джагфар кое-что перенимает и от человека, которого он называет то «финансистом», то «очкариком» после какой-либо удачи на работе в манерах Джагфара вдруг появляется та же важность, некая медлительность. А если обобщить наблюдения, то можно безошибочно заключить: Джагфар склонен подражать людям, способным в какой-то мере влиять на других. Но Гаухар не вдается в подобные обобщения, ей и неприятно это, и обидно за мужа, за себя.

Хотя Джагфар уверен, что умеет глубоко прятать свои потаенные мысли и стремления, достаточно проницательный Дидаров хорошо понимает его. Он отчетливо видит скрытый эгоизм своего дружка, его осмотрительность, а также ревнивые старания уберечь жену от посторонних влияний и от каких-либо неожиданных, непонятных для него поступков. Трудно определить, давно ли Дидаров начал с любопытством присматриваться к приятелю, но можно сказать определенно: в тот вечер, когда она гуляли компанией по берегу Волги, у него уже было довольно точное представление о характере Джагфара. И он тогда еще больше укрепился в своем мнении. Одно оказалось неожиданным для него: мнение Гаухар бывает в некоторых случаях далеко не безразлично для Джагфара.

Как и всегда, Дидарова встретили приветливо. Квартира наполнилась оживленными голосами хозяев и гостя. Гаухар тоже несколько приободрилась — это впервые за последние столь тяжёлые для нее дни. Она сейчас же принялась хлопотать на кухне. В маленьком белом передничке, она, на взгляд Дидарова, была очень хороша. Правда, Гаухар несколько похудела и побледнела, но это делало ее еще привлекательнее. Исрафил Дидаров не хотел показывать, что Гаухар нравится ему. Ведь тогда, на даче, он не проявил особого внимания к ней. И на этот раз он был любезен не больше того, чем требовало хорошее воспитание. Но с глазами своими он ничего не мог поделать. Глаза каждый раз загорались у него, как только молодая красивая хозяйка проходила мимо.

— Почему вы один, Исрафил-абы? — спросила Гаухар. — Почему не позвали с собой Фанузу?

— Ах, Гаухар-ханум, поди пойми вас, женщин! Мне показалось, что Фануза даже на свежий воздух не желает сегодня выйти. Хочет подомовничать. К тому же вы… у вас такое несчастье… В той же школе преподает моя свояченица, — может быть, вы ее знаете: Фаягуль Идрисджанова. Она называет себя Фаей, Фаечкой: так, мол, больше к лицу, раз преподаю иностранный язык. Так вот, Фаягуль и говорила моей жене об этом прискорбном случае.

Короткий этот разговор произошел уже за столом, когда хозяйка подала чай. Выслушав ответ гостя, Гаухар промолчала. Тень мелькнула на ее лице. Вскоре хозяйка опять вышла на кухню.

— Кажется, я нечаянно расстроил Гаухар-ханум? — забеспокоился Дидаров.

— Если бы женщина не была так изменчива, ее не называли бы женщиной, — с улыбкой ответил Джагфар любимой своей поговоркой. — Это пройдет. Он все еще не может успокоиться. Но, слава богу, начинает оживать понемногу.

Когда Гаухар вернулась к столу, Дидаров больше не напоминал ей о гибели ученика. Он говорил о всяких мелочах, порой забавных, стараясь развлечь хозяйку.

Гаухар не могла не заметить этого, подумала: «Он все же умеет быть тактичным». Она почувствовала было себя несколько спокойней. Но ненадолго. Кончилось тем, что она, боясь испортить настроение гостю, оставила мужчин одних, сославшись на головную боль.

Исрафил проводил ее сочувственным взглядом, вздохнул.

— Если хозяйка плохо себя чувствует, уют покидает дом. Не правда ли?

Джагфар ответил полушутливой любезностью;

— Уют возвращается вместе с приходом желанного гостя.

— Спасибо, — кивнул Дидаров.

И продолжал уже деловым тоном:

— Прости, Джагфар, мою забывчивость. Я ведь намеревался с первых же слов поздравить тебя с избранием в депутаты райсовета. Всем сердцем рад!.. Нет-нет, не скромничай. Это ведь очень большая честь и немалая ответственность — быть депутатом райсовета. Я всегда думаю: для того чтобы подняться на более высокую ступень, надо крепко стоять на низшей. Но, друг мой, прими совет: не переставай быть просто человеком, не задирай нос, — мол, я теперь видный общественный деятель. Удача… как бы тебе сказать… не вечно сопутствует нам: сегодня есть, а завтра нет. Но я уверен, Джагфар, — тебя не ослепит суетная слава. Ты человек интеллигентный, образованный. Только невежественные, темные люди, едва возвысятся немного, уже думают, что достигли вершины мира. А между тем наше общество подняло их не для зазнайства… Ты вот говоришь: быть депутатом райсовета — ничего особенного. Конечно, если рассуждать трезво, это всего лишь деятель районного масштаба. Но общество оказало тебе доверие, вот что важно! И если будешь действовать с умом… Скажем, тебя выбрали в какую-нибудь комиссию. Приходишь, заседаешь, когда надо, высказываешься, подписываешь какой-нибудь там акт или постановление. Предположим, об улучшении жилищных условий. Так ведь? Наш народ такой: потерпит, подождет, была бы подана надежда… Это не мои слова. Так говаривал один мой знакомый, бывший депутат… Так вот, глядишь, и удобный случай выдастся тебе. Ведь жизнь не всегда поворачивается спиной к человеку… Впрочем, хватит. Слишком разболтался я. Еще раз поздравляю, дорогой Джагфар. И желаю удачи. — Он взглянул на часы. — Ну, мне пора домой, Гаухар-ханум, кажемся, прилегла, Ладно, не будем тревожить ее. Передай привет и пожелания здоровья… Да, чуть не забыл напомнить. Ты, конечно, придешь к вам на завод с лекцией? Это на пятницу запланировано… С начальством своим договорился? Отпустят, не возражают? Ну и отлично! Аудитория будет избранная — только инженеры и техники, — то есть командиры производства. Разумеется, надо подготовиться… Впрочем, ты и сам превосходно знаешь это. До скорого свидания.

Проводив Дидарова, Джагфар заторопился к жене, Гаухар была в спальне, сидела, задумавшись.

— Тебе что, нездоровится? — забеспокоился Джагфар. — Ты совсем бледная, Гаухар.

Будто не слыша мужа, она спросила настороженно.

— Зачем Приходил Исрафил-абы?

— Просто так, навестить. Я думал, ты сама это поняла.

Гаухар покачала головой.

— Навряд ли он сделает что-либо просто… Он и на работу к тебе захаживает?

— Очень редко. Сама знаешь, у нас нет особенно близкой дружбы. Исрафил пригласил меня читать у них на заводе лекции по политэкономии. Один раз в месяц, для инженерно-технического состава. Он только что напомнил мне об этом.

Гаухар молчала несколько минут, потом уже без всякой неприязни к мужу, скорее озабоченно проговорила:

— Исрафил-абы почему-то все больше беспокоит меня, даже тревожит. В тот раз, на Волге, я впервые как-то особенно остро почувствовала это.

— Мне кажется, это у тебя от нервов, — осторожно сказал Джагфар.

Еще помолчав, Гаухар спросила:

— А что за человек этот… в очках с золотой оправой? Я даже имени его не запомнила.

— Я его не видел с тех пор, — неохотно ответил Джагфар. — Это приятель Исрафила. Он немного помог, когда мы покупали машину. Там, знаешь, такая очередь была.

— Ты ведь говорил, что дождался своей очереди.

— Дождался бы, конечно. Почти дождался… А зачем тебе понадобился этот очкарик? Чтобы говорить об искусстве? — В голосе Джагфара послышались неприязненные нотки.

Гаухар, пожав плечами, промолчала. — Пожалуй, хватит. Не будем думать о всякой ерунде. — Джагфар взглянул на ручные часы. — Чего нам ломать голову из-за Дидарова или из-за этого… в очках? Надо поберечь себя для более серьезных забот. Ложись-ка, отдохни, Я сам уберу со стола.

Но Гаухар медленно поднялась с дивана, молча принялась наводить порядок. Муж помогал ей. Когда посуда, была убрана, стулья расставлены вокруг стола, Джагфар открыл портфель, достал книги с бумажными закладками внутри.

— Ты, право, отдохни, Гаухар, а я посижу немного, — надо подготовиться к лекции.

Все так же молча она направилась в спальню. Но когда Джагфар, уже в первом часу ночи, тоже пришел в спальню, жена все еще не спала.

— Почему не спишь? — с тревогой спросил Джагфар. — Зачем изводишь себя?

— Мне кажется, у Исрафил-абы есть какое-то дело к тебе, — глухо проговорила Гаухар. И добавила после молчания: — К тебе как к депутату.

Джагфар рассмеялся. Это был неумеренно громкий смех для столь позднего часа.

— У кого есть дело, Гаухар, тот не станет целый вечер болтать о пустяках… Давай-ка отдохнем, уже час ночи. Не проспать бы, завтра столько всяких дел.

Он начал раздеваться.

— Спокойной ночи, Гаухар.

— Спокойной ночи, — уже дружелюбно ответила Гаухар.

Полураздетая, она подошла к окну, приоткрыла занавеску. На улице пусто — лунный свет и тишина. Только смутно слышен гул одинокой запоздавшей машины. Почему-то не хочется спать. А Джагфар уже тихо посапывает. Гаухар накинула теплый халат, вышла на балкон.

Луна плывет и плывет по бескрайнему небу. Порой на нее набегает жидкое, просвечивающее облако. Вскоре, словно растаяв, исчезает. Прохладный воздух время от времени колышется. А в доме будто замерло все живое.

— Фая — свояченица Исрафил а! — безотчетно вслух проговорила Гаухар, Сказала — и удивилась, словно сделав неожиданное открытие.

Странными бывают отношения людей между собой. Гаухар никогда не ссорилась с Фаягуль Идрисджановой по-настоящему. Да и как ссориться, если им разговаривать ни разу не доводилось? И по работе они не связаны! Гаухар учительствует в младших классах, Фаягуль преподает немецкий язык в старших. Они встречаются далеко не каждый день, да и то в учительской на переменах, подходя, чуть кивнут друг другу — только и всего. Почему же Гаухар неприятно удивилась неожиданному открытию, что Фаягуль доводится свояченицей Исрафилу? До того неприятной была новость, что в прошлую ночь у Гаухар сон пропал. Она не могла ответить себе на этот вопрос. Но ведь неспроста же они в учительской как бы случайно обмениваются недружелюбными взглядами. Еще в старину говаривали: «Между двумя красивыми женщинами всегда стоит тень мужчины». Но Фаягуль незамужняя, да если б и был у нее муж, какое до него дело Гаухар? Что касается Джагфара, он, наверно, и в глаза не видал вертлявую свояченицу Исрафила Дидарова. Значит, нет причин для смутной тревоги. Зачем же вспоминать еще одну народную поговорку: «При желании всегда найдешь ком грязи под ногами». При желании… А по существу, у Гаухар не найдется ни малейшего основания в чем-то подозревать мужа. С работы приходит вовремя, вечерами никуда не отлучается, заработок полностью приносит Гаухар; в нарядах жену не стесняет, о своих костюмах заботится меньше Чего же еще не хватает ей? Да, случаются кое-какие неприятности. Но у кого их не бывает?

И все же сегодня Гаухар в первый раз не ответила на короткий поклон Фаягуль. Сделала вид, что не заметила» Если кого и могла ввести в заблуждение эта наивная уловка, только не Фаягуль. Проходя мимо Гаухар, она чуть усмехнулась. Усмешка показалась Гаухар очень коварной. Но именно в этот момент ей сказали, что у нее в классе подрались ученики: Она побежала в класс, Распахнула дверь — и остановилась, пораженная. Ребята сбились в кучу, летят книги, тетради, портфели, на полу пролиты чернила.

— Что вы делаете?! — насколько хватило голоса, крикнула Гаухар.

Но разве в таком содоме услышат голос учителя! Наскакивая друг на друга, мальчишки кричали: победители — торжествующе, побежденные — плаксиво. Невозможно было понять, что это — игра, в которой забыта мера, или настоящая драка.

Гаухар, не помня себя, кого-то оттолкнула» кого-то оттянула за уши, за волосы. Кое-как разняла драчунов. Поостыв, ребята рассаживались по местам. Бледная и гневная, как никогда в жизни, Гаухар подошла к своему столу.

— Кто начал драку? Из-за чего началась свалка? — допрашивала она. — Ну, почему молчите? Чья это чернильница разбита? — Она показала на осколки возле парт. — Нет хозяина? Чья чернильница, спрашиваю?

— Моя, — еле слышно ответила девочка по имени Зюбаржат.

— Надо отвечать стоя. Забыла школьные правила? Девочка встала, так же тихо повторила:

— Моя. Мальчики уронили.

— Сейчас же вытри пол, выбрось осколки. Девочки, помогите ей. Остальным привести в порядок парты, тетради, книги, свою одежду.

Через какие-нибудь пять минут в классе был наведен порядок. Чернила на полу вытерли, но пятно осталось, придется отмывать порошком. Гаухар пересчитала взглядом учеников. Все на месте. Осталось выяснить, кто, из-за чего начал потасовку. Девочка, у которой разбили чернильницу, всхлипывая, терла заплаканные глаза.

— Видите, к чему привела ваша свалка? Взгляните на лицо Зюбаржат — на кого она похожа!

Кто-то засмеялся было, но, встретив суровый взгляд учительницы, сконфуженно умолк. Все же получилось так, будто единственной виновницей происшествия была Зюбаржат. А между тем она не принимала никакого участия а драке, даже не заметила, кто схватил с ее парты чернильницу. Гаухар как-то не успела сообразить, что в данную минуту Зюбаржат выглядит как бы зачинщицей всего. Классу было объявлено, что завтра выяснится, кто зачинщик озорства и в чем причина.

— Виновные понесут наказание. А пока продолжим урок.

Какой уж там урок! Гаухар все еще не могла успокоиться, а ребята сосредоточиться. В классе чувствовалась какая-то тяжесть, словно не хватало воздуху. Наконец раздался звонок.

В учительской Гаухар вволю наплакалась. А когда обрела дар речи, рассказала директору о том, что произошло у нее в классе.

— Завтра я все выясню, — коротко сказал Шариф Гильманович.

Гаухар сквозь слезы взглянула на него.

— Я прошу вас, очень прошу… разрешите, я сама… мы сами разберемся во всем. Должно быть, вся вина на мне… Почему это случилось именно в моем классе?! Я как следует поговорю с ребятами. Потом расскажу вам, ничего не скрою!

— Хорошо, Гаухар, я верю вам. Разберитесь и доложите мне. А возможно, и на педагогическом совете.

Вдруг резко открылась дверь. Быстро вошла, почти вбежала молодая женщина, бросила директору: «Здравствуйте!» Но, увидев расстроенную Гаухар, повернула обратно, успев сказать, что зайдет позже. Это была Фаягуль Идрисджанова.

Здесь уместно будет сказать несколько слов об этой особе. Преподавательница немецкого языка Фаягуль Идрисджанова на год или два моложе Гаухар. Она красива, но красота у нее какая-то холодная, отчужденная, будто неживая. Густые светлые волосы высоко и горделиво уложены в замысловатую прическу. Голубые глаза у Фаягуль почти всегда полуприкрыты длинными ресницами, трудно сказать что-либо о выражении этих глаз. Нельзя отрицать — фигура у нее стройная, походка уверенная, чеканная. Говорят, что Фаягуль уже побывала замужем, вскоре развелась. Замкнутое лицо ее позволяет предполагать скрытный характер. Она и в самом деле необщительна, зато остра на язык, как правило, говорит о людях иронично. Ходит Фаягуль, подняв высокомерно голову, будто никого не замечая «округ.

Гаухар каким-то внутренним чутьем поняла, что Фаягуль неспроста заходила в учительскую. И ее случайно удалилась так быстро. Впрочем, ей было не до размышлений в эти минуты. Домой Гаухар вернулась невеселая. Разделась, постояла, устремив хмурый взгляд куда-то в угол передней и словно не решаясь войти в свою квартиру. Опять ей представилась Фаягуль, потом шумный класс, расплывшееся на полу чернильное пятно… Она глубоко и прерывисто вздохнула.

Как-то год или два тому назад Гаухар сказали, что на улице видели ее мужа с какой-то блондинкой. Она не придала этому никакого значения и тут же забыла о сообщении досужей соседки. Вскоре после того как Джагфар купил машину, его опять видели с блондинкой. На этот раз они будто бы ехали в машине. Теперь Гаухар не удержалась, спросила нерешительно мужа, что за блондинка была с ним. Джагфар громко рассмеялся; «Ты ревнуешь?» Через несколько дней он показал на улице пожилую, но молодящуюся белокурую женщину, работающую в том же институте, где преподавал Джагфар.

— Вот кого я по пути подвез в магазин. Что успокоилась? А то пойдем, спросим ее.

Гаухар посмеялась над собой и опять все предала забвению. Она ведь безоговорочно верила мужу. И вот сегодня ее воображение никак не могло расстаться с Фаягуль Идрисджановой, стройной, высокой и так уверенной в собственной неотразимой красоте.

Вернулся с работы Джагфар. Пообедали спокойно, но молча, разговор почему-то не клеился.

— Ты опять чем-то расстроена, Гаухар? Опять что-нибудь неприятное случилось в классе? — Джагфар испытующе взглянул на жену.

Гаухар только что перемыла посуду и теперь сидела за кухонным столом, как-то неловко облокотись.

— Да, Джагфар, очень неприятный случай. — Она попыталась как бы встряхнуться, но сейчас же опять поникла. — Тут одно к одному… Видишь ли, какое дело…

— Успокойся, все пройдет, — прервал ее Джагфар. — А если и не сразу пройдет, возьми себя в руки. Не навечно же ты привязана к школе.

Гаухар, словно испугавшись, вскинула голову, взглянула на мужа с глубоким упреком.

— Ты ведь даже не знаешь, что произошло, Джагфар.

— А мне и не обязательно знать подробности. Смотри на все проще. Если тяжело работать в школе, зачем терзать себя?

— Погоди, Джагфар. Что ты говоришь, разве это возможно?!

— Вполне возможно. И давно бы надо расстаться с этой школой. Если бы ты слушалась моих советов… Впрочем, еще не поздно, я могу потолковать кое с кем.

— Джагфар, я тебя не понимаю! Ты говоришь что-то уму непостижимое. Или я сама… — Гаухар вдруг зарыдала. Все тяжелые, но не совсем ясные мысли, каждый раз угнетавшие ее после очередной, как бы мельком оброненной Джагфаром фразы, — дескать, пора бы ей, покинуть школу, — теперь облеклись в реальную, мрачную для нее перспективу. — Я ведь догадываюсь, к чему ты клонишь, Джагфар. Это значит — сидеть дома, в темном углу. Уж сколько раз я слышу это! Нет, ты не разговаривай так с мной, Джагфар. Я не заслужила этого. Не хочу, слышишь, не хочу! Для чего же я училась? Хотела быть полезной… Да, у меня большая неприятность в школе. Но я должна сначала осознать, в чем тут моя вина. И если виновата, исправить. Работой, делом исправить. Бежать от того, что, возможно, сама натворила… это было бы низко, Джагфар!

— Ты, как всегда, сгущаешь краски, Гаухар, — мягко возразил Джагфар. — Подумай-ка хорошенько. Что мы, стеснены в деньгах? Нужда схватила нас за горло? Ведь ничего похожего нет! Пока необходимо было, ты работала, кто тебя удерживал? А теперь отпала эта необходимость. К тому же ты еще и учишься. Хоть и заочно, все равно учеба. А если захвораешь? Зачем рисковать из-за каких-то лишних десятков рублей, без которых мы вполне обойдемся?

— Но я люблю школу, не могу без нее. И учиться тоже должна. Верно, трудновато, Джагфар, да ведь ничто не дается без трудностей.

— Эти правильные слова, Гаухар, ты могла бы высказать на собрании. Возможно, кто-нибудь похлопает тебе. А дома разговаривать готовыми лозунгами». Я и сам мог бы ответить тем же. Речь идет о более конкретном и серьезном: как нам построить дальнейшую жизнь.

Если сейчас ты не готова принять мое предложение, потерплю. Рано или поздно ты сама придешь к той же мысли. А теперь прошу тебя — успокойся. Такие сцены тяжелы и для тебя, и для меня. Побережем друг друга.

Джагфар вышел из кухни. Подобные не столь уже острые стычки случались у них и прежде. Они никогда не пугали Гаухар. В сущности, муж у нее мягкой души человек. В основе всех его советов лежит доброе намерение. Возможно, сегодня он несколько резковат, более требователен. Это случается и с самой Гаухар. К тому же в конце разговора Джагфар уступил, согласился подождать. Ну что ж, она тоже готова прислушаться к некоторым его суждениям, А впрочем, посмотрим. Время — лучший советчик.

И Гаухар занялась подготовкой к завтрашним урокам. Постепенно успокоилась. И отступили куда-то обрывки неприятных мыслей о Фаягуль. Иногда она задумывалась над тем, как ей хорошенько разобраться в том, что произошло в классе. С чего начать? Какое вынести решение о зачинщиках?

Джагфар — в другой комнате. У него своя работа, быть может, нелегкая. Гаухар прислушивается. Вон как углубился, даже шороха не слышно из его комнаты. Надо все же признать — она частенько мешает мужу каким-нибудь женским капризом. А ведь, если вдуматься, главную ношу жизни несет на себе Джагфар. А она, Гаухар, во многом пользуется результатами его трудов. В самом деле — хорошая мебель а квартире, дача, машина, модная одежда… На зарплату Гаухар не приобретешь этого. А ее уверенность в завтрашнем дне, не держится ли и она на их семейном благополучии? Гаухар не очень-то обременяет себя заботами о материальном фундаменте их житья-бытья, это дело мужа. Если вникнуть, у него хватает забот…

Уже почти двенадцать часов. Гаухар сложила стопкой тетради, конспекты лекций в заочном институте, вышла в комнату к мужу. Джагфар при свете настольной лампы просматривает книги» делает выписки, тут же разложены какие-то диаграммы, таблицы.

Гаухар растрогалась, погладила мужа по голове. Он оторвался от своих записей, взял руку ее, признательно поцеловал.

— Отдохнул бы. Наверно, устал? — сказала она.

— Есть немного. Завтра начинаю новый цикл лекций. Вот готовлюсь к первой лекции. Жизнь с каждым годом меняется, если не просматривать новинки, не заметишь, как отстанешь.

Гаухар села рядом с мужем, положила голову на плечо ему.

— Я мешаю тебе?

— Нет, я уже закончил… Как у тебя настроение?

— Кажется, успокоилась.

— Вот и отлично. Если ты спокойна, можешь своротить гору дел. И не устанешь… Ой, смотри, у тебя седой волосок!

— Где?

— Вот, на виске. Вырвать?

— Конечно.

Он вырвал волосок, положил ей на ладонь. Гаухар долго смотрела. В сущности, это ведь еще не седина. До настоящей седины еще далеко.

Они поговорили еще немного. Этот легкий, сдобренный взаимными шутками разговор окончательно примирил их. Потом они пошли в спальню, разобрали постели, Джагфар по своему обыкновению вскоре засопел, а Гаухар, тоже по привычке, долго лежала с открытыми глазами. Она вспоминала свою педагогическую работу, которая длится всего каких-нибудь пять-шесть лет, да и те прошли сравнительно гладко. А ведь опыт, закалка даются главным образом в преодолении испытаний. Успела ли она накопить достаточный опыт? Нет, конечно. Старшие коллеги говорят ей: бывает, недели, месяцы, годы ведешь класс без сучка и задоринки, думаешь, уже до мелочей знаешь свое дело, ребята привыкли к тебе, — и вдруг… все меняется, летит кувырком, а ты вроде не тот, и ученики не те. Не сразу придешь в себя после такой передряги… Гаухар как раз переживает сейчас такое испытание. Тут есть над чем призадуматься. Впрочем, она, кажется, знает, что надо делать. Но горький урок этот запомнят.

* * *

Утром Гаухар, как всегда, скромно, но аккуратно одетая, явилась в школу за полчаса до звонка на первый урок, Сказать правду, мужчины-коллеги не обходили ее своим вниманием. Даже завуч, человек немногословный, педантичный, заметил: «Вы, Гаухар-ханум, словно изнутри светитесь».

Учителей, особенно учительниц, являвшихся в класс небрежно одетыми, Гаухар в душе строго осуждала. Неряшливость казалась ей прежде всего неуважением к школе. Еще на третьем году ее работы в группу Гаухар перевели из параллельного класса мальчика, слывшего озорником. Его неоднократно уличали в неблаговидном поведении: свою учительницу он рисовал в тетрадке в виде лохматого черта, и чтоб не оставалось сомнений, кто был прообразом рисунка, он ставил под ним имя своей учительницы. Надо сказать, что сам «художник» был великим неряхой. Приходил в школу грязным, растрепанным, вероятно, даже неумытый. При первом же знакомстве с мальчиком Гаухар вернула его домой, строго приказала сходить в этот же день в баню, постричься, надеть чистую рубашку и завтра явиться на занятия.

Мальчик не задумываясь ответил, поразив Гаухар, дерзостью:

— Пусть Раушания-апа сперва сама сходит в баню, вымоет шею, причешется и пришьет пуговицу к кофточке, потом и я пойду мыться.

Раушания — прежняя учительница мальчика. Неряшливая по внешнему своему виду, она еще допускала грубое обращение с учениками.

Гаухар постаралась замолчать выходку мальчика, но с того дня стала особенно следить за своей одеждой, за манерой держаться. Что касается дерзкого мальчика, он назавтра явился в класс подстриженный, а через месяц-другой стал вообще аккуратистом, легко переходил из класса в класс. Но Гаухар не забывала его отзыва о прежней учительнице. Самый придирчивый взгляд взрослого человека может оказаться недостаточно наблюдательным, но десятки острых детских глазенок видят все!

Класс привычно встал, здороваясь с Гаухар. Она в обычном, ровном тоне начала урок. Вскоре заметила, что ребята удивленно переглядываются. Несомненно, они ждали, что учительница начнет урок с разговора о вчерашнем происшествии. А она, будто ничего и не случилось, рассказывала о живой природе.

К середине дня ребята держались уже свободнее, — вероятно, думали, что все обошлось, с них ничего не спросят. Нет, Гаухар не забыла. Когда до конца последнего урока остались какие-нибудь пять минут, она вдруг закрыла книгу, которую держала в руках, подошла вплотную к передней парте, обвела класс строгими глазами.

— А теперь поговорим о вчерашнем. Случай, надо сказать, очень редкий и тревожный. Но прежде всего давайте объяснимся с Зюбаржат. Получилось так, будто она чуть ли не главная зачинщица всего. И вы, витать, готовы согласиться с этим. Между тем поведение ваше следует назвать не только плохим, но прямо-таки позорным. Вы затеяли драку, словно хулиганы. И чернильницу у Зюбаржат разбили.

— Гаухар-апа, — обратилась девочка, — мне принесли новую чернильницу. Такую, как моя прежняя.

— Кто принес? Тот, кто разбил твою чернильницу?

— Не знаю, Гаухар-апа. Когда я пришла утром в класс, чернильница стояла на моей парте. Чернила налиты, и мешочек мой рядом лежит.

— Садись, Зюбаржат.

В классе Гаухар не было подлиз и ябед. Она, насколько это было в ее силах, приучила детей не лгать. Если же ребята правдивы, то и «доносчики» не заводятся. И сейчас она не сомневалась, что Зюбаржат говорит чистую правду. Ну, а какой смысл допытываться, кто именно разбил чернильницу? Поставить виновного черед классом, чтобы проучить? Но ведь он уже признал свою вину, добровольно исправил свой, возможно, нечаянный, проступок. Если бы чернильница не была принесена, все равно вряд ли удалось бы найти виновного. Скорее всего это случилось во время свалки, когда никто ничего не видел. Да и сам виновный в первую минуту мог не заметить, как смахнул чернильницу с парты.

— Я не буду допытываться, кто поставил на парту Зюбаржат новую чернильницу, — продолжала Гаухар разговор с учениками. — Вероятно, тот, кто разбил старую. Но кто бы ни сделал это, он осознал свою ошибку. Вот это самое ценное. Осознал, — следовательно, впредь будет осторожным. Да и в драку не полезет. Так ведь, ребята?

Класс молчал. Гаухар тоже перевела дыхание. — Ну, из-за чего все же поднялась драка? Кто хочет сказать? Поговорим откровенно. Неужели нет желающих? Не думаю, чтобы она началась ни с того ни с сего. Ты хочешь сказать, Ахмет?

Поднялся мальчик, сидевший на последней парте. Он был самый рослый в классе, потому Гаухар и посадила его позади других. Ребята иногда называли его жирафом. И вот что сказал Ахмет:

— У нас в классе больше всех любит хвалиться Каюм. Ну, он начал уверять: «У меня лобзик самый острый. Не только дерево — железо распилит». Гафар ему? «Неправда, не распилит. Только мой лобзик возьмет железо!»

Ахмет замолчал. Да и не нужно было продолжать. Конечно, из-за лобзика и разгорелся сыр-бор. Каюм» разумеется, толкнул Гафара: «Замолчи ты со своим лобзиком!» Гафар ответил толчком посильнее. И началось. У каждого нашлись сторонники. И пошло — полетели чернильница, тетрадки, книжки.

— Вот мы и добрались до корня, — заключила Гаухар. — Теперь совершенно ясно — не было серьезной причины, чтобы начать драку, которая опозорила весь класс. Вы горячились, как петухи. Позабыли о чувстве товарищества. Директор школы Шариф Гильманович хотел сам все расследовать. Я попросила разрешить, чтоб разобрался класс. Теперь надо оправдать доверие директора. После урока я должна зайти к нему и рассказать все, как было. И, пожалуй, не буду наказывать зачинщиков драки, они без того поняли свою ошибку. Но я строго предупреждаю: чтоб больше такое не повторялось! Пусть это будет в первый и последний раз. На том и кончили, можете расходиться. Не шуметь. Споров, кто виноват больше, Каюм или Гафар, не затевать.

Ребята чинно вышли из класса. Но уже на лестнице начался галдеж. Что ни говори, дети есть дети, дисциплина, пока не привыкли, сковывает, утомляет их. К тому же надо дать выход лишней энергии.

Гаухар зашла к директору, рассказала обо всем. Сидевшая у директора преподавательница, выслушав, заметила:

— На первый взгляд все вроде бы правильно, А если вникнешь, получается вроде бы не так гладко… Не обижайся, Гаухар, вовсе не оказываешь ли ты ребятам медвежью услугу тем, что слишком доверяешь им? Они, почувствовав мягкость вою, сядут тебе на шею. Это одно. А второе — надо ли выгораживать Зюбаржат? Я не хочу считать ее главной виновницей, но чернильницу-то разбили именно у нее. Раз уж так случилось, она не лучше Других. Значит, отвечай вместе со всеми. Насколько я поняла, вначале вы держались той же мысли, потом передумали. Чуть ли не извинялись перед Зюбаржат. Мне кажется это непедагогичным. Как бы ни поступил учитель» он в глазах класса всегда должен остаться правым. Что будет, если ученики усомнятся в этом?

— Извините, — ответила Гаухар старой учительнице, — но мне кажется совсем не обязательным охранять правоту учителя во что бы то ни стало. Ведь ребята заметят, что преподаватель был не прав, промолчат, но останутся при своем мнении. Что плохого, если тут же, на главах у детей, учитель сам исправит свою ошибку?

Он докажет хороший пример ребятам.

Старой учительнице не понравились слишком вольные рассуждения Гаухар, да еще в присутствии директора школы. «Вот они, молодые учителя! Их самих еще надо воспитывать. Сегодня она не заметит свою маленькую ошибку завтра не увидит и большую».

— Я, милая Гаухар, тороплюсь на урок, — колюче сказала она, — а то потолковала бы с тобой подробней. Я тридцать семь лет учу детей. Из моих учеников немало вышло и Профессоров. Я многое видела. Надо бы тебе посчитаться с этим.

Она с достоинством вышла из учительской. Гаухар смущенно обратилась к директору:

— Мне, Шариф Гильманович, не хотелось спорить с ней, но как-то так получилось… Я ведь тоже ищу свой путь. Если неверно беседовала в классе, скажите мне об этом, я умею извлечь урок на будущее.

— Не обижайтесь на старую учительницу, Гаухар-ханум, — сдержанно улыбнулся Шариф Гильманович, — и от своего пути не отступайте, если считаете его правильным. Педагогическое дело, как и все живое, постоянно обновляется жизнь выдвигает перед ним все более сложные задачи. Мы ведь воспитываем нового человека. И здесь нет проторенных путей. Воспитатель-одиночка, возможно, и не сразу проторит прямую дорогу. Надо общаться с коллективом, присматриваться к товарищам… Что касается происшествия в вашем классе, тут опять же нельзя действовать по шаблону. Поэтому я не собираюсь давать вам «руководящие указания». Вы нашли свое решение задачи. Посмотрим, каковы будут результаты. Я больше склоняюсь к вашей точке зрения: преподаватель все же должен искать, самостоятельно проявлять инициативу.

Гаухар поблагодарила директора за понимание и вышла из учительской в приподнятом настроении, Но на улице ей вспомнились со всеми подробностями возражения старой учительницы. И опять встревожилась Гаухар: «Возможно, какая-то правда остается и за моей противницей. Ведь не зря же она десятки лет проработала в школе. У нее большой опыт, много наблюдений. Может быть, надо действительно прежде всего оберегать авторитет преподавателя?.. — Но тут она спросила себя — Оберегать даже вопреки правде? — И все запротестовало в ней — Нет, это недопустимо! Предположим, дети заметят мою неправоту. Но вот они подрастут, будут учиться в старших классах, а потом выйдут в большую жизнь, не осудят ли они меня за нарушение справедливости? Если же ошибка будет исправлена мною при них, не вспомнят ли они с благодарностью свою учительницу? «Правильно поступила тогда Гаухар-апа». Новаторские поиски преподавателя — что это, дежурная фраза на педагогических советах или действительно творчество, смелый шаг в будущее?..»

У Гаухар даже заломило в висках от напряженных раздумий. Но ведь учитель обязан думать! Глубоко, взволнованно! Иначе что же… согласиться с Джагфаром, замкнуться в своих комнатах на даче? Жить только для себя, для мужа?.. Легкая, но бесплодная жизнь… Нет, пусть дорога будет неровной, трудной, но Гаухар не изменит профессии учителя. Это — крепко, на всю жизнь!

6

В конце октября выпал первый снег, но зима еще не установилась по-настоящему. Вскоре в центре большого города снега не осталось и в помине. Куда ни глянешь — черные тротуары и мостовая. Только в скверах и на склонах ближних гор, где не ходят люди и нет пути машинам, местами белел снег. Погода стояла переменчивая: то потеплеет, то пахнёт холодный ветер и полетит колючая крупа. На дорогах, гололедица. Солнце совсем не появлялось. Часа в три — в половине четвертого все затягивалось какой-то сумеречной пеленой. И вот наконец-то повалил настоящий снег — хлопья частые, пушистые. День и ночь не прекращался снегопад. Всю землю укутал. И впервые за долгие дни засияло зимнее солнце. Люди облегченно вздохнули: кончилась черная осень.

У Гаухар тоже посветлело на душе. Недавние дни с их иногда тяжелыми переживаниями казались ей не приятным сном. Не пора ли встряхнуться, поднять голову?

Теперь уж ей ясно: все началось с гибели Юлдаша. А потом одно пошло громоздиться на другое… Но ведь жизнь не замерла, продолжается. Никого не обрадуешь тем, что согнешься от горя, и никто тебя не похвалит за это. Подлинное мужество состоит в умении всегда преодолевать трудности, невзгоды, а не в том, чтобы, покорившись стихии, плыть по мутным волнам. От черных мыслей и на душе становится черно. Она тогда и о некоторых людях стала думать дурно. Вот ополчилась на Исрафила Дидарова. Приписала ему бог весть что. Не требуется особой смелости, ни глубокого ума, чтобы так сразу очернить человека. Справедливо ли было порицать Исрафила, поддавшись собственному дурному настроению? Что плохого сделал он? Наоборот, и при покупке машины, и при строительстве дачи, и при переезде на новую квартиру не обошлось без помощи Дидарова. Нельзя, в самом деле, быть такой неблагодарной. Теперь, когда на душе у Гаухар посветлело, она еще раз попыталась найти источник своей неприязни к Исрафилу Дидарову. И тут среди прочих догадок в ее воображении смутно мелькнуло холеное, красивое, холодное лицо Фаягуль Идрисджановой. Но какая тут связь? Ведь оба они так не похожи друг на друга.

Как-то в минуту откровенности Исрафил Дидаров признался, что сильно изменился за годы войны. По его словам, раньше он был лучше, — ну, чище душой, что ли, честнее в своем отношении к людям, к жизни вообще. А, дескать, после войны в характере у него появились кое-какие странности, которые и самому ему порой кажутся неприятными. «Допустим, что так, минувшая страшная война и в самом деле оставила рубцы не только на теле, но и в душе некоторых людей. А при чем тут Фаягуль? Она ведь не была на фронте? — спросила себя Гаухар. И сейчас же ответила:

— Если в натуре Фаягуль и есть что-то порочное, отталкивающее, как мне кажется, то это не случайное, не наносное, а врожденное. Отрицательные черты такого происхождения, как правило, гораздо опаснее, потому что они устойчивее».

Вот так и бывает. Казалось бы, все неприятное, что несколько дней тяготило человека, осталось позади, впору забыть о нем. Ан нет. Снова шевельнулся в душе какой-то червяк. И опять мрачные мысли гнетут и тревожат человека.

Хотя Гаухар довольно часто и неприязненно думала о Фаягуль, она никогда не упоминала ее имени в разговоре с мужем, — словно муж способен сделать что-то страшное для Гаухар, не только видя Фаягуль, но даже услышав ее имя. И Гаухар незаметно для себя постепенно прониклась страхом перед отчужденной красотой этой женщины. Не в опасной ли красоте заключается превосходство Фаягуль над ней, Гаухар? «Постой, — вдруг осенило Гаухар, — уж не для того ли Джагфар частенько бывает у Дидаровых, чтобы видеться там с Фаей? Может быть, не на собраниях задерживается, а проводит время с Фаягуль?»

Эта мысль, мелькнув однажды, не переставала терзать ее. Сгорая от стыда, Гаухар все же стала следить за мужем. Однако ничего предосудительного в его поведении не обнаруживала. Тогда, глубоко запрятав тайный умысел, однажды сказала Джагфару:

— Знаешь, мне хочется повидаться с Фанузой-апа. Она говорила тогда, на даче, что у нее есть модные выкройки. Ты не встречал ее?

— Я с чужими женами если и встречаюсь, то чисто случайно, — рассмеялся Джагфар. — Слава богу, Фануза старше меня почти вдвое.

— Если сама она старше, у нее может найтись молоденькая подружка, — сказала Гаухар, покраснев от своей неумелой шутки.

— И подружка не интересует меня. Лучше моей жены никого нет.

— Ты уж скажешь! — опять возразила Гаухар, а сама нежно взглянула на Джагфара. «Дурочка, подозреваешь такого верного мужа. Хорошо, что Джагфар не догадывается о моих намёках, — высмеял бы меня и пристыдил». — И она уже с легким сердцем объяснила себе: «Значит, Фаягуль неприятна мне просто как женщина сомнительной нравственности. Но за что же она ненавидит меня? Возможно, ей нравится Джагфар? Ну, нравиться-то никому не запретишь…»

Подозрения и сомнения мучили ее несколько дней. И вот она освободилась от этого тяжкого груза. Идет в школу легким, быстрым шагом. А кругом белый снег. Она с наслаждением вдыхает посвежевший воздух. На душе тоже чисто, не осталось ни единого пятнышка. Как хорошо и свободно!

Как только Гаухар переступила порог школы, все ее мысли обратились к детям. Можно ли их не любить! Вон как они ластятся, прижимаются к своей Гаухар-апа, верят, что она способна уберечь их от любых жизненных невзгод. И как они быстро и безошибочно угадывают настроения учительницы! Если Гаухар не в духе, сидят тихо и смирно. А при хорошем ее настроении они беззаботны и веселы. Преподавательница начальных классов никогда не должна забывать о чуткости своих воспитанников; они бессознательно перенимают у нее жесты, манеру говорить, выражение лица. Какие бы бури ни бушевали в душе учителя, надо стараться, чтобы дети ничего не заметили, — пусть перенимают только самое лучшее;

На утренней перекличке не отозвался Фуат Каримов. Он не явился на уроки в этот день. «Фуат частенько хворает. Наверное, опять заболел», — подумала Гаухар. Все же она спросила учеников;

— Кто нынче утром, перед уходом в школу, или вчера вечером видел Фуата?

Никто ничего не мог сказать. После уроков Гаухар направилась к Фуату домой.

В школе, среди детей, ей не приходили в голову тревожные мысли, А сейчас стало беспокойно. Ребенок ведь, разве он помнит каждую минуту, то на улицах города его почти всюду подстерегает неожиданная опасности Автомобильное движение с каждым годом увеличивается. Вот Юлдаш забавы ради ухватился за прицеп, и вон какая случилась беда. Гибель Юлдаша повлияла на характер Гаухар. Раньше она знать не знала, что такое нервы, а теперь при неожиданном звуке вздрагивает, всякая неизвестность тревожит ее. Знакомые учительницы говорят: «Гаухар, ты ведь такая спокойная была». Она пожимает плечами: «Что тут поделаешь, не могу совладать с собой». А ведь прохожие на улице, наверное, думают о ней: «У этой модно одетой женщины, должно быть, нет никаких забот и печалей. Вон как быстро шагает и высоко держит голову. Не прошла Гаухар и половины пути, ей повстречался Исрафил Дидаров, одетый в добротное зимнее пальто и пыжиковую шапку.

— О, Гаухар-ханум, здравствуйте! Куда это вы держите путь? Даже не замечаете друзей.

— Ах, извините, Исрафил-абы, я задумалась, шла, опустив голову… Один мой ученик, Каримов, почему-то не явился в школу. Раньше не пропускал ни одного дня. Решила навестить его, узнать.

— Каримов? Это не сын Исхака?

— Да, кажется, отца Фуата зовут Исхаком, — вдруг встревожившись, ответила Гаухар. — Вы что-нибудь знаете?

— Не беспокойтесь, Гаухар-ханум, семье Исхака дали квартиру. Кажется, где-то в Ленинском районе, Между прочим, Исхак всем говорит, что ему помог депутат Джагфар Маулиханов. Мальчик так радуется, Ведь новая квартира для человека — полжизни.

Исрафил Дидаров куда-то очень спешил, но все же счел нужным предупредить:

— Не ходили бы, право. Чего беспокоиться о посторонних людях, к тому же теперь счастливых! У вас так дорого время.

Гаухар благодарно кивнула ему:

— Ничего, я ведь к своему ученику иду. Посмотрела вслед Исрафилу, подумала: «Хороший человек этот Исрафил-абы, как он радуется за людей, а вот я позволяла себе думать о нем… Ладно, мое счастье, что он ни о чем не догадывается, а то и разговаривать не стал бы со мной». Гаухар еще раз пожалела, что в недалеком прошлом плохо думала о Дидарове. Что поделать: если слово не воробей, вылетит — не поймаешь, так ведь мысль еще неуловимей слова.

Она от души радовалась и тому, что муж сделал доброе дело. Ей приходилось бывать в квартире у Каримовых. Деревянный дом, одна комнатушка и кухня, теснота. У Каримовых трое или четверо детей, мать часто болеет. Наверно обрадовалась, бедняжка, удобствам в новом доме — воде, газу, паровому отоплению. Все это так облегчает жизнь.

И все-таки Гаухар пошла на квартиру Каримовых по старому адресу. Пока не увидишь собственными глазами, неспокойно на душе. Каримовы действительно переехали, прежнюю квартиру уже заняли другие люди. Гаухар извинилась за беспокойство, сказала, кто она, зачем спрашивала о Каримовых.

День был светлый, мягкий. Не переставая радоваться за Фуата, Гаухар зашла по пути в магазины. Сегодня она приготовит замечательный ужин, Джагфар так любит мучное. Гаухар всегда приятно угодить ему, а теперь, после стольких переживаний, портивших ей настроение, Джагфару будет особенно радостно увидеть повеселевшее лицо жены, к тому же любимое блюдо на столе.

Дома Гаухар сняла пальто, поправила у зеркала прическу, надела поверх платья халат. Она уже несколько дней не убирала толком в квартире. Начала с того, что энергично протерла тряпкой мебель, потом вымыла пол. Теперь можно и за ужин взяться. Она то и дело посматривала на часы: вот-вот должен явиться Джагфар. Гаухар не сдержала улыбку. У мужа есть привычки, забавные, а порой раздражающие, смотря по настроению Гаухар. Иногда, подойди к дверям квартиры, он прислушается, потом осторожно откроет ключом дверь и так же неслышно войдет в переднюю; не издав ни малейшего шороха, положит папку на столик, снимет пальто, шляпу, глядя в зеркало, поправит галстук. После этого «церемониала» Джагфар, ступая на носочки, подойдет к двери, заглянет в комнату и вдруг, словно вынырнув из-под земли, встанет перед женой.

Эти его привычки Гаухар знает досконально. В прежние годы ее всегда пугали невинные проделки мужа; вздрогнув всем телом, она вскрикивала: «Ах!» — и, схватившись за грудь, вскакивала с места. Джагфар в ответ улыбался, и многозначительно грозил пальцем, потом, вытянув шею, заглядывал в дверь другой комнаты и еще раз осмотревшись, обнимал жену за плечи, усаживал на диван и принимался целовать.

— Зачем ты каждый день пугаешь меня? — тихо упрекала Гаухар.

Он, еще крепче прижав ее к груди, игриво, шепотом напевал:

— Я отдал бы все на свете за один лишь возглас «Ах!»

Этот человек умел быть серьезным и сосредоточенным на работе, а придя домой, порой становился сущим ребенком.

— У мужчины, женатого на красивой женщине, положение нелегкое. Единственное средство защиты — это припугнуть жену.

После таких выходок Гаухар иногда отчитывала мужа, а чаще хохотала вместе с ним. Сегодня Гаухар особенно весело смеялась.

Прибранная квартира, ласки жены, вовремя приготовленный ужин окончательно разнежили Джагфара, Он ел с аппетитом, то и дело похваливая жену.

— Меня можно и не хвалить — продукты куплены в магазине, — а вот ты, — Гаухар признательно посмотрела на мужа, — действительно заслужил доброе слово. Говорят, Каримовым дали хорошую квартиру. Их сынишка Фуат учится в моем классе. Сегодня он не явился на уроки. Я забеспокоилась, после занятий направилась к, ним. По дороге встретился мне Исрафил-абы и рассказал, что у Каримовых новоселье. Оказывается, это ты похлопотал за них.

— Значит, дали им квартиру? — отозвался Джагфар вроде бы равнодушно. — Ну, тут моя заслуга невелика, Гаухар. Я, как депутат, обследовал у них жилищные условия. Доложил в райсовете. Только и всего. Если хочешь знать, я обследовал десятки квартир. К сожалению, не всем дают, за кого хлопочешь. Все еще не хватает у нас квартир, чтобы удовлетворить всех нуждающихся.

— Ты ведь и сам, наверно, не для всех просишь?

Это само собой. Ходатайствуем только за тех, кому действительно положено. Да и то удовлетворяют, говорю, далеко не каждого. Кто-то еще может потерпеть; а иному уже невмоготу.

Гаухар понравилось, что муж не выпячивает себя в хлопотах о Каримовых, — наверно, не каждый депутат столь скромен.

После ужина Джагфар просматривал газеты и журналы. Гаухар в другой комнате проверяла тетради учеников. Она особенно аккуратно очинила красный и синий карандаши: красным поправляла ошибки, синим ставила отметки. Выводить четверки и пятерки ей было приятно. Сегодня высоких отметок набралось больше обычного. Уж не излишне ли снисходительна она благодаря хорошему настроению? Еще раз перелистала тетради, — нет, натяжек как будто не допустила. Она всегда старалась быть справедливой, ведь стоит однажды покривить душой, так и пойдет.

Весь следующий день Гаухар провела в отличном настроении. Уроки прошли у нее как-то легко, оживленно. Она рассказывала ребятам о новостройках, не преминула сообщить при этом, что Фуат переехал в новую квартиру: ничто так не убеждает ребят, как факт, близкий к их собственной жизни. Фуата и сегодня нет на уроках, — должно быть, уже переводится в другую школу. Гаухар это не очень радовало. Хотя Фуат не особенно хорошо учился, но Гаухар верила в лучшее: ей казалось, что она уже подобрала ключик к Фуату. Когда-то еще найдет этот ключик новая учительница… И найдет ли?

Завтра Гаухар ожидало большое событие в жизни учителей — районное совещание преподавателей начальных классов. Возможно, ей захочется выступить. Неплохо бы посоветоваться с опытным человеком. Гаухар решила навестить Рахиму-апа, у которой когда-то и сама училась в начальной школе.

В те времена, теперь уже довольно отдаленные, Рахима-ханум учительствовала в том селе, где жила семья Маленькой Гаухар. Муж Рахимы, Галимджан-абы, до женитьбы своей работавший в городе, на заводе сельхозмашин, впоследствии был выбран секретарем сельского райкома. Обоим им полюбилась скромная, вдумчивая девочка Гаухар, они частенько приглашали ее к себе домой. Эта привязанность, наверно, объяснялась тем, что у Галимджана и Рахимы в первые годы супружеской жизни не было своих детей. Только повзрослев, Гаухар осознала, сколько добра принесли ей эти добрые, умные люди в пору детства и ранней юности ее, как деятельно помогали они духовному росту Гаухар, накоплению знаний и житейского опыта. Именно при их помощи, следуя их советам, она поступила в педучилище.

Потом они расстались. Встретились уже в Казани лет через десять. Гаухар к тому времени окончила педучилище, вышла замуж. А Рахима-ханум обзавелась своими двумя девочками-близнецами. Они были так похожи друг на друга, что в первое время Гаухар путала их: обе смуглые, рослые, у обеих спадающие на плечи черные волосы; черты лица, цвет глаз — все совпадало, даже голоса звучали одинаково. Наверное, только мать с первого взгляда узнавала, кто из них Ильсюяр, кто Ильгизар.

Встреча старых друзей была задушевной, радостной, словно и не расставались. Теперь они хоть и не очень часто, но регулярно навещают друг друга. Конечно, каждый из них по-своему изменился. Гаухар стала вполне сложившейся, красивой женщиной. Галимджан-абы старался держаться молодцом, но это не всегда удавалось ему: годы ощутимым бременем легли на плечи. Заметно располневшая Рахима-ханум совершенно поседела, а ведь Гаухар помнила ее стройной, черноволосой женщиной. Все же супруги не хотят признать себя побежденными временем. Галимджан, покинув партийную работу, работает по старой своей специальности на одном из казанских заводов. Рахима-ханум стала пенсионеркой, но это не мешает ей учительствовать по три-четыре дня в неделю.

Живут они в новом большом доме неподалеку от той школы, где преподает Гаухар. Пять — семь минут езды на автобусе — и Гаухар сошла напротив знакомого дома.

Рахима-ханум, как она выразилась, «сумерничала в одиночестве», Галимджан задержался на работе. Старая учительница по обыкновению встретила свою любимицу приветственными возгласами. Конечно, не обошлось с ее стороны и без шутливых упреков: «Ты совсем забыла нас!» Справедливости ради следует заметить: у самой Гаухар было больше поводов для таких укоризн. В течение лета она несколько раз приглашала старых Друзей погостить у нее на даче, но они так и не собрались: то занятость мешала, то недомогание, а в конце лета они должны были уделять много внимания своим девочкам, поступавшим этой осенью в институт.

Сегодня Джагфар предупредил, что вернется с работы поздно. Поэтому Гаухар спокойно гостевала у своей старой учительницы. Они не торопясь пили чай и так же неторопливо разговаривали. О чем только не вспоминали: а о жизни в деревцами о всяких казусах, случающихся с учителями в и работе. Конечно, Гаухар не забыла посоветоваться и о главном, ради чего и пришла. Рахима-ханум уже знала о завтрашнем совещании учителей начальных классов. Что ж; это хорошо, если Гаухар надумает выступить. Пусть она подробнее поговорит о роли семьи в воспитании ребят. В наши дни вопрос этот наиболее важный для начальной школы.

В связи с этим вспомнили и о семье новоселов Каримовых. Оказалось, что Исхак Каримов, отец мальчика Фуата, учившегося у Гаухар, работает агентом по снабжению на том же заводе, что и Галимджан-абы. Мало того — доводится близким родственником Исрафилу Дидарову.

— Еще я родственник Дидарова? — переспросила Гаухар. — вон как!

— Да, да, милая. Почему вы так удивились?

— Хочу сказать, как все связано бывает в жизни, — ответила Гаухар, думая о чем-то своем.

Разве вы не знали об их родстве? Откуда мне знать! Я ведь не спрашиваю детей об их родне.

— Конечно, конечно, — соглашалась Рахима-ханум. — Но твой муж правильно сделал, что похлопотал о Каримовых. У них и в самом деле была очень плохая квартира. Я слышала об этом от Галимджана, он ведь член завкома у себя на заводе. Да, да, милая! Исхак Каримов стоял в списке нуждающихся в улучшении жилья. Надо только радоваться тому, что он несколько раньше срока получил квартиру. Не правда ли?

— Разумеется, — в свою очередь согласилась Гаухар. — Несколько дней назад я случайно повстречала Исрафила Дидарова. Он первый сообщил мне о переезде Каримовых на новую квартиру. Но почему-то умолчал о своем родстве с ними.

— А почему он должен был докладывать об этом? Просто не посчитал нужным ила подумал, что тебе безразлично это. Всякое бывает.

— Всякое бывает, — в тон ей повторила Гаухар. Помедлив несколько, она стала прощаться.

Когда Гаухар уже оделась и поправляла перед зеркалом платок на голове, Рахима-ханум еще раз упомянула Каримовых.

— Вот ты удивляешься милая Гаухар, неожиданным связям в жизни… А я тебе больше могу сказать. Ведь Исхак Каримов приходится зятем вашей учительницы Фаи Идрисджановой. Он женат на ее родной сестре. Некоторое время Фая в комнатушке за стенкой у Каримовых жила. Еще не так давно она жаловалась, что у нее невозможно плохие жилищные условия. Вот видишь, теперь и Фаечке живется лучше. Гаухар круто повернулась:

— Откуда вы знаете Фаягуль, Рахима-ханум? Старая учительница тихонько рассмеялась.

— Все оттуда же, драгоценная Гаухар: в жизни многое бывает связано.

— Вон как! — неприязненно сказал Гаухар. — Вдвойне повезло Фае. — И она повторила словно: стараясь закрепить в памяти эту новость: — Значит, Фая Идрисджанова родственница не только Дударову, но и Каримову!

В последнюю неделю Фаягуль почему-то не показывалась в школе — скорее всего из-за хлопот с переездом на новую квартиру. Гаухар не обратила бы внимания на это, но с того дня, как побывала у Рахимы-ханум, на душе у нее опять смутно. Теперь ей понятно, зачем Исрафил Дидаров не так давно приходил к депутату райсовета Джагфару Маулиханову: он устраивал квартиру своим родственникам. Как выяснилось, новая квартира у Каримовых трехкомнатная, нетрудна догадаться, что одна комната отведена близкой родственнице Исхака, Фаягуль Идрисджановой.

Сердце Гаухар сжималось от боли. Ох, до чего же тяжко мучиться ревностью! Когда-то раньше Гаухар думала, что не умеет ревновать. Где там! Просто она не знала себя.

Сегодня утром Джагфар опять предупредил, что вернется позже обычного — у него лекция на заводе. Набравшись смелости, Гаухар сказала:

— Джагфар, отказался бы ты от лекций на заводе у этого Дидарова.

— Это еще что за разговор? — уставился на жену Джагфар. Нет, он не смутился, не отвел глаза. Он сказал твердо и энергично: — У нас официальная договоренность. Я не бросаюсь своими обязанностями. На следующий же день меня вызовут для объяснений в райком. Что я им отвечу? «Меня жена не пустила», — так, что ли?

Гаухар потупилась. Что еще она может сказать? Не сознаваться же ей открыто в своих ревнивых подозрениях.

Видя ее растерянность, Джагфар уже мягче добавил:

— Я ведь иду не на собственный завод Дидарова, на государственный завод. А потом — главный инженер Дидаров не обязан посещать мои лекции.

— А Галимджан-абы будет? — спросила вдруг Гаухар. Она и сама не могла бы объяснить, почему задала этот вопрос с какой-то последней надеждой.

— Не знаю, Гаухар. Это не мое дело — определять состав слушателей, — уже холодно ответил Джагфар.

Он говорил правду. Не лектор, а партком завода вовлекал людей в партучебу. Что касается Галимджана-абы, то его, пожилого человека, не обременяли ни партучебой, ни занятиями в различных кружках. Узнав, что для пропаганды знаний по политэкономии приглашен молодой ученый Джагфар Маулиханов, Галимджан-абы все же пришёл на первую лекцию. И не раскаялся. Впоследствии стал постоянным посетителем.

Лекции у Джагфара получались очень интересные. Он не повторял вузовскую программу своим слушателям — инженерам и техникам, они ведь в свое время проходили обязательный курс политэкономии. Он сообщал новый материал, связанный преимущественно с заводской экономикой. Предмет, казалось бы, Суховатый, будучи умело связан с жизнью, стал частицей этой жизни, заинтересовал слушателей.

Сегодня даже главный инженер завода Дидаров, человек, надо полагать, искушенный в вопросах заводской экономики, и тот был на лекции. Он случайно заглянул в клубный зал, да заслушался и остался до конца. Он возвращался из клуба вместе с другими. Шел по заводскому двору рядом с Галимджаном-абы, посчитал необходимым высказать похвалу лектору:

— Каково, Галимджан?! Горазда молодежь на новое! Было что послушать?

Возможно, он спрашивал испытующе, ожидая, что старый коммунист не согласится с ним. Но Галимджан-абы промолчал, занятый какими-то своими мыслями.

Когда миновали проходную, Дидаров приостановился, стал оглядываться вокруг. Сказал словно самому себе:

— Наш лектор, кажется, все еще отвечает на вопросы. Когда я выходил из зала, его обступили со всех сторон — не пробиться. А я хотел было подвезти его на машине домой.

Именно в эту минуту к ним как бы случайно подошла молоденькая миловидная женщина, смело взяла под руку Дидарова.

— Извините, пожалуйста, — сказала она Галимджану, — я разлучаю вас с моим родственником.

— Галимджан, поехали вместе, — предложил Дидаров.

— Благодарю. Я пройдусь, подышу воздухом, чего-то голова разболелась.

— Садись, Фаечка, — пригласил Исрафил. Машина фыркнула и умчалась.

Рахима в разговоре с мужем как-то упоминала о родственнице Дидарова, учительнице Фае Идрисджановой. «Должно быть, она и есть, — рассеянно подумал Галимджан. — Кажется, изрядная вертихвостка. Впрочем, как следует-то не разглядел, смолоду не любил таращить глаза на посторонних женщин.

На ближайшей остановке Галимджан сел в троллейбус. В эти часы пассажиров бывает не много, и спокойно доехал до центра. А потом пешком пересек площадь, направился к скверу. Ему уже давненько не доводилось бывать здесь в зимнее время да еще вечером. Поглядывая по сторонам, он осторожно поднялся по ступенькам вверх. На площадке остановился. «Уф! Вон как стучит сердце! Надо бы пересесть в другой троллейбус и доехать до самого дома. Ведь знаю же, что сердце сдает. Нет, дай посмотрю зимний парк».

Он медленно зашагал по главной аллее. На улице, за домами, ветра совсем не было, а здесь, на широкой аллее, гляди, как продувает сквозняк, пощипывает щеки. Старые липы сдержанно гудят. В парке мельтешат прохожие, норовят рысцой пробежать по аллее, пряча лицо в воротник.

Чтобы дать отдохнуть сердцу, Галимджан шагал размеренно, обходя небольшие наметенные сугробы. Шел, поглядывая на чернеющие в темноте клены и липы. Старался что-то припомнить… Не в этом ли уголке парка он, тогда еще юноша, окончивший ремесленное училище и поступивший в вечернюю школу, не у этой ли скамейки он познакомился со своей Рахимой?.. Тогда здесь стояло деревянное здание летнего театра. У него было два билета. Один билет он предложил Рахиме.

Незаметно Галимджан углубился, в воспоминания, которые разворошили в памяти кое-какие весьма любопытные факты.

…Из десятилетки — в технический вуз. А по окончании учебы он работал и в деревнях, в МТС, и в райкомах… По правде говоря, у него и постоянного-то места жительства долгие годы не было. Словно надеясь прожить тысячу лет, он, не задумываясь, ехал работать, куда направляла партия. Приживался довольно скоро, и любое место через год-другой казалось ему близким, родным. Жена оказалась под стать ему: прирожденная путешественница, она нигде не чувствовала себя чужой. О дочерях уже и говорить не приходится» им только бы переехать.

Вот эти последние несколько лет Галимджан живет в большом городе, работает начальником цеха на заводе. Правда, ему предлагали и место директора, и главного инженера — он не согласился. «Моя жизнь, — отвечал он, — прошла пестро, я мало работал по специальности, которую приобрел в техническом институте. Мне надо многому переучиваться: техника ушла далеко вперед» люди сильно изменились, сейчас рядовые рабочие знают не меньше техников, с которыми я работал лет двадцать тому назад». Его поняли. И вот Галимджан начальник цеха, рядовой инженер. Он вполне доволен своей работой, но приглядывается, приноравливается и к новым усложненным машинам и к новой технологии. И снова предложили ему должность главного инженера. Что мог Галимджан ответить на это? Конечно, он уже освоился на заводе. Пожалуй, потянул бы, но… пошатнулось здоровье. Прошлым летом из-за сердца даже слег в больницу. А подлечившись, попросил оставить его на прежней работе.

Именно в эти дни главный инженер Исрафил Дидаров, с которым он в одной дивизии служил на фронте, повел с ним такой разговор:

— Вы, Галимджан, совсем не заботитесь о своем здоровье. На вашем месте я бы давно начал хлопотать о персональной пенсии. Ведь вам дадут ее без возражений.

Это так удивило Галимджана, так не вязалось с его пониманием своего места в жизни, что он, откинув голову, рассмеялся совсем по-молодому.

— Не смейтесь, — возразил Исрафил, — а лучше прислушайтесь к советам друзей. Сердце уже давало вам один сигнал? Давало. Не надо гнаться за вторым, может быть последним. Надо пожить для себя.

Этот разговор как-то не запечатлелся в памяти Галимджана. Ведь с ним и в обкоме деликатно заговаривали о пенсии. Но, выслушав его ответ, больше не возвращались к этому вопросу. Предложения Дидарова были забыты Галимджаном в тот же день.

Отношения его с Дидаровым складывались на заводе не совсем ровно. И прямодушный, не мелочный Галимджан далеко не все понимал в поведении фронтового своего друга. На некоторые его обещания и уверения, например, не всегда можно было положиться: порой говорил одно, а делал другое. Но характер его, доступный и общительный, казалось, сглаживал эти шероховатости.

Вдруг Галимджан услышал стороной, что Дидаров плохо отзывается о нем как об инженере, Дескать, сильно постарел человек, не может угнаться за современным техническим прогрессом, пора бы ему на пенсию. Если верить этому слуху, не о слабом сердце Галимджана заботился Дидаров, а был недоволен работой его. Возможно, им руководили какие-то другие соображения. Но и на этот раз Галимджан не стал углубляться в неприятные размышления, счел излишним требовать объяснений от Дидарова, — мало ли что наговорить могут.

Впрочем, вскоре выпал любопытный случай, который устранил возникавшее между ними недоразумение. Главного инженера сильно расхвалили в местной газете за улучшение конструкции одной машины, выпускаемой заводом. Действительно, машина теперь стала проще, надежней и производительней. Но улучшение это было сделано далеко не одним Дидаровым, а целым коллективом, в том числе в какой-то мере и Галимджаном. Сперва Галимджан полагал, что главный инженер, если не на страницах той же газеты, то на каком-нибудь Совещании укажет на допущенные в печати преувеличения его, Дидарова, заслуг. Ведь на заводе чуть ли не открыто осуждают его: присвоил себе немалую долю чужой славы. Конечно, пересуды эти не могли не дойти до Исрафила. И Галимджан думал: «Не должен смолчать бывший фронтовик Дидаров. Иначе не сможет он прямо посмотреть в глаза товарищам по работе». Но Дидаров и виду не подавал, что у него неспокойно на душе.

Тут уж Галимджан не утерпел. Выбрав подходящую минуту, когда никто не мог их услышать, он высказался напрямик:

— Знаешь, Исрафил, неудобно получилось. В коллективе нашем многие утверждают, что в газете напечатана несколько однобокая статья.

— Да, да, — сразу спохватился Дидаров, — все собираюсь сказать товарищам: я ведь на другой же день позвонил корреспонденту газеты и сказал, что он слишком возвеличил главного инженера и почти замолчал участие коллектива в реконструкции машины. Корреспондент извинился и объяснил, что статью его неудачно исправили в редакции. Он пообещал напечатать дополнительный материал, да, по-видимому, редакция не хочет ставить себя в неловкое положение. Очень досадно, что так вышло. Как думаешь, при первом же удобном случае не объясниться ли мне с товарищами, участвовавшими в реконструкции машины?

По правде сказать, Галимджан не ожидал от Дидарова такой прыти. Скорее можно было предположить, что он сначала попытается оспорить сложившееся о нем неблагоприятное мнение.

— Пожалуй, лучше бы объясниться, Исрафил, — согласился Галимджан, — а то ведь бог весть что подумают люди.

— Верно, верно! — понимающе кивал Дидаров. — Будут говорить: «Газета искусственно раздувает авторитет главного инженера». Ох, уж эти невоздержанные языки! И как я мог не учесть этого, ума не приложу! Тысячу раз благодарю, Галимджан, что напомнил! Я все исправлю!

Казалось, Дидаров говорил совершенно искренне, но все же Галимджан, зная непостоянство его, не был окончательно уверен, что он сдержит свое обещание, — пожалуй, начнёт откладывать, тянуть, а там и вовсе забудет. Но на этот раз Дидаров не заставил долго ждать. На одном довольно авторитетном и многолюдном совещании у директора завода он очень удачно подхватил выступление одного из ораторов.

— Это верно, журналисты не всегда умело освещают достижения новаторов производства. Иной раз в погоне за сенсацией больше вреда принесут, чем пользы… — И рассказал подробно, как корреспондент газеты неумеренно высоко оценил рационализаторскую деятельность главного инженера, оставив в тени других новаторов производства.

Галимджан остался очень доволен этим выступлением Дидарова. И ведь как хорошо Исрафил закончил свою речь. «Передовики нашего завода, — сказал он, — готовы и впредь выполнять большие и сложные производственные задачи». Участники совещания похвалили главного инженера за прямоту и объективность. Дидаров снискал расположение заводской общественности. Даже те, кто открыто недолюбливали главного инженера, должны были согласиться, что в данном случае он проявил себя с лучшей стороны.

Надо заметить, что Дидаров и прежде немало проработал на командных производственных должностях Несколько лет тому назад, он допустил какую-то грубую ошибку, его понизили в должности и некоторое время держали как бы на испытании. Не исключено, что теперь нашлись бы люди, готовые напомнить Дидарову о прошлом. Но после выступления его на совещании ни у кого не повернулся язык, чтобы копаться в этом прошлом и как-то связывать его с недавней газетной статьей. Чем плох Исрафил Дидаров? Знает дело. До старости ему еще далеко. На здоровье не жалуется, энергичен, оперативен.

И все же нашлись люди, не изменившие критического отношения к Дидарову. Молодой инженер Светлана Нилина, девушка искренняя и вспыльчивая, вскоре после совещания заговорила с Галимджаном:

— Эх, Галимджан Нигметджанович, ну почему вы такой!..

Она произнесла эти слова так горячо и неожиданно, что Галимджан даже смутился, потом, улыбаясь, спросил:

— Какой же это «такой»?

В конторе начальника цеха они были одни. Светлана возбуждена, лицо горит, в глазах мелькают огоньки. Через маленькое окно комнаты она то и дело взглядывает на ближайший угол огромного цеха. Но там все в порядке. Десятки рабочих склонились над станками, слышно, как точат, режут, шлифуют. Иногда вспыхивают и осыпаются снопы искр, Над станками равномерно движется умный, словно живой, конвейер: в определенных местах он замедляет бег, чтобы рабочие успели снять с ленты нужные детали. На улице еще светло, но в цехе горит яркий свет.

— Как бы это сказать… — волнуется Светлана. — Вас, заслуженного человека, игнорируют, не исключено, что над вашим доверием и простодушием тайно посмеиваются… Нет, я бы не выдержала этого!

— Светлана, кто же это тайно посмеивается надо мной? — все еще не скрывая собственной легкой усмешки, спросил Галимджан.

— Да все тот же Исрафил Дидаров! — выкрикнула Светлана. — Я только что схватилась с ним. Он ведь все наши новшества, даже вот этот конвейер, готов себе приписать… Вы вместе с другими трудились над усовершенствованием машины, а кто назван в газетной статье?? И вы молчите!..

— Не горячитесь, Светлана Ивановна, — уже серьезно возразил Галимджан. — Во-первых, я не молчу. Я говорил с Исрафилом. Ну, не о себе, конечно. Статья действительно однобокая. Но ведь Исрафил признал это на совещании и объяснил, почему так получилось. Вы же присутствовали, слышали. Во-вторых, главный инженер выступил после моего серьезного разговора с ним.

— Он был неискренен! — не уступала Нилина.

— Вот вы и заявили бы об этом на совещании, если уверены в неискренности Дидарова, — спокойно заметил Галимджан.

— И заявила бы!.. Но я еще молода, Галимджан Нигметджанович. Меня могли неправильно понять.

— Пожалуй, верно, — согласился Галимджан. Помолчав минуту, вдруг сказал, должно быть думая, что признание его многое объяснит Светлане — Исрафил Дидаров мой фронтовой друг.

— Ваш друг?! — с негодованием воскликнула она.

Вскочила с места, выбежала из конторы. Послышался звонкий топот ее каблучков по железной лесенке, — казалось, это бьется ее взволнованное сердце.

Через окошечко Галимджан посмотрел вслед ей, покачал головой.

Между тем в цехе все шло своим чередом. Человеку несведущему вряд ли возможно было уловить ритм сложного труда. Рабочие двигались словно бы не спеша. А на самом деле все в цехе было точно, согласовано с общим ходом дела. Рабочие принимали детали с конвейера именно в тот момент, когда нужно было; обработав, возвращали детали на конвейер тоже в рассчитанные секунды, чтобы подача этих деталей ни на миг не опоздала к следующей операции.

Как бы много личных усилий каждого отдельного человека ни было вложено здесь, выполненная в цехе работа — это результат общего труда, плод деятельности всего заводского коллектива. В этом мощь и жизненность гигантского завода. Разве для Галимджана и для тысяч таких же работников, как он, не является счастьем чувство близкой причастности, слитности с этим грандиозным процессом! По совести говоря, это и было одной из главных причин того, что Галимджан не захотел уйти из цеха. Об этом ведь не скажешь громко, так, чтобы все люди слышали, в том числе и эта славная девушка Светлана. Да и зачем говорить, объяснять? Достаточно того, что сам он понимает всю глубину я важность этих мыслей и чувств. И не один он обладает этими духовными сокровищами.

Погруженной в свои переживания, Галимджан и ее заметил, как в контору цеха вошел Дидаров. Он в новом синем сатиновом халате, но без головного убора. Широко улыбаясь, без тени высокомерия и самодовольства, он поздоровался с Галимджаном за руку. Глядя на Исрафила, право, нельзя было поверить тем некрасивым историям, которые иногда рассказывают о нем. Все это гнилой плод какого-то недоразумения или же личной неприязни.

Не переставая приветливо улыбаться, Дидаров сказал:

— Завтра, Галимджан, пожалуйста, загляни ко мне в кабинет. У меня есть кое-какие новые рационализаторские соображения. Хочу знать твое мнение. Попьем чайку с лимоном и поговорим. Как в цехе дела?.. Идут? Ну и отлично!.. Давай-ка взглянем на конвейер, там получилась какая-то небольшая загвоздка…

Вечером, вернувшись домой, Галимджан первым делом извлек из шкафа свой фронтовой архив, хранившийся в объемистой синей папке. Он один дома. У Рахимы сегодня школьное собрание, она не скоро вернется. Девочке на институтской вечеринке. Вот пачка фотографий. Среди них и фото Дидарова. Хороший, ясный снимок. Капитан Дидаров значительно моложе теперешнего главного инженера, статный, подтянутый, и брюшка нет у капитана. Но улыбка та же, располагающая. Исрафил Дидаров снят возле пушек батареи, — сразу видно, что артиллерист. На фото внизу крупными буквами начертано: «Моему лучшему фронтовому другу Галимджану». Да, они крепко дружили, два офицера одной и той же дивизии. Какой, интересно, год? Ага. 1943! Где тогда находилась дивизия? Эх, годы, годы! Тем, кто не участвовал в войне, вряд ли понятен весь смысл этого восклицания. Вон ведь какая торопыга эта Светлана! В те времена она наверняка еще лежала в люльке. Ради того, чтобы тысячи, миллионы таких Светлан могли спокойно расти, учиться, выходить в люди, чтобы потом работать во славу лучшего будущего, — ради этого и воевало с фашистами наше поколение… Дидаров, помнится, вскоре был ранен и выбыл из дивизии. А Галимджан и после взятия Берлина не сразу вернулся на родину. Только после победы над японскими самураями он увидел родную Казань. Шел 1946 год. Потом снова партийная работа, район…

Утром Галимджан, как всегда, точно в положенное время входил в заводские ворота. Повстречался здесь со Светланой Нилиной. Она в белом берете и меховой шубке. Приветливо улыбается, словно и не было вчерашней стычки.

— Светлана Ивановна, вы, кажется, вчера обиделись на меня? — сказал Галимджан.

Она не удивилась этой чрезмерной его деликатности, только лицо ее как-то померкло.

— Должно быть, мои ровесники, в том числе и я, не, совсем понимаем людей, переживших, войну, — несколько смущенно сказала она, глядя на истоптанный снег под ногами. — Наверно, фронтовая дружба достойна самой высокой оценки… И все-таки, — не знаю, Галимджан Нигметджанович, — я бы, пожалуй, не стерпела. Может быть, вы… — она прикусила губу и помолчала. — Может, вы боитесь?

— Боюсь?! Чего мне бояться? — еще больше удивился Галимджан. — Не вижу никаких оснований для этого.

— Потерять старую дружбу боитесь, вот что! — выпалила Светлана. — Ведь она для вас, как вы сами говорите, так дорога! А мне кажется, — только не сердитесь, пожалуйста, Галимджан Нигметджанович, — вы стараетесь сохранить хотя бы тень прежней дружбы. Только я не знаю, нужна ли сейчас Исрафилу Дидарову даже тень этой дружбы… Мы, заводская молодежь, ждем от вас, бывшего фронтовика, другого. На фронте вы были непримиримы и неустрашимы в борьбе со злом. Так будьте же и сейчас таким воином. Не ошибаетесь ли вы в Дидарове? Заслуживает ли он и тени былой вашей дружбы?

Галимджан ничего не ответил ей. Молча прошел на заводской двор. А Светлана Нилина направилась к заводоуправлению.

Галимджан быстро шагал, не глядя под ноги, бормотал!

— Эх, молодежь, молодежь! Это мы-то примиряемся со злом! Мы хотим «сохранить тень»? Ай-яй-яй! Спешат, горбится некоторые молодые люди, порой скажут необдуманное хлёсткое словцо. Право, они похожи на торопливых портных — изо всех сил тянут материю, не думают, что разойдется по шву или совсем порвется… Вот и Светлана. За кого она принимает меня, за слепца, что ли? Неужели я не сумею разобраться в человеке, с которым солдатскую кашу ел из одного котелка? Ну, предположим, может в чем-то свихнуться человек. Так что ж теперь, рубить с плеча? А если посмотреть, разобраться…

Рассеянно здороваясь со встречными людьми, он прошел в цех.

Как и было условлено, Галимджан в двенадцатое часу навестил Дидарова. Кабинет у главного инженера просторный, окна светлые, стол широкий. При виде входившего гостя Исрафил поднялся с кресла, с улыбкой протянул руку, пригласил сесть. Затем вызвал секретаршу.

— Машенька, распорядитесь, чтобы принесли чайку. Да погорячее, покрепче и с лимоном.

После этого чинно опустился в кресло, положил ладони на стол. Как и полагалось, он справился о самочувствии Галимджана, о здоровье Рахимы-ханум. В это время принесли чай.

Помешивая в стакане ложечкой, Дидаров пристально вглядывался в лицо Галимджана.

— Ты вроде бы немного осунулся, дорогой. Может, опять сердце? Пей, пожалуйста, чай. Положи лимон. Сейчас в магазинах чего-то не видно лимонов.

— Да, не видно, — как-то безразлично согласился Галимджан, тоже помешивая в стакане. — Лимон, конечно, вкусен, но обесцвечивает чай, отнимает у него аромат.

Дидаров тихонько рассмеялся.

— Добро с добром редко уживается. Что тебе дороже — вкус лимона или цвет чая?.. Ну ладно, оставим эти рассуждения философам. Наших годов тут не хватит… Я ведь говорил, что у меня есть к тебе дело. Давай, старый друг, работать рука об руку. Теперь, сам знаешь, время технического прогресса, на одном «ура», как раньше, не выедешь. Время идет…

— Я не совсем понимаю, — осторожно перебил Галимджан. — Мы ведь вместе работаем. Что ты еще имеешь в виду?

— Мне, Галимджан, нужен помощник. Ну, официально говоря, заместитель. По штату положено, а человека нет. Я тебя давно знаю. Теперь ты вошел в ритм нашего завода, успешно осваиваешь новую технику, — одним словом, стал хорошим, современным инженером.

— Спасибо за доверие, Исрафил, — помедлив, ответил Галимджан, — ты уж позволь мне остаться в цехе. И со здоровьем у меня не шибко, да и годы…

— Все же подумай, Галимджан. Ведь в цехе тоже требуется здоровье, да еще побольше. Я предлагаю тебе неплохое место. Спокойней будет и на виду.

— Подумать-то подумаю, но… кажется, не соглашусь. И цех вроде бы не на кого оставить…

— Ну, для этого дела мы найдем подходящего человека. Я считаю, мы еще вернемся к этому разговору.

И, словно поощряя Галимджана, главный инженер крепче обычного пожал ему руку.

У себя в конторе Галимджан закурил, глубоко затягиваясь, размышлял: «Со здоровьем неважно — это верно. И к высоким должностям не стремлюсь — тоже правда. Но ведь я никогда не бежал от трудностей, не ставил на первый план свое спокойствие. Может, в интересах производства Исрафилу действительно нужен хороший помощник?.. Нет, не пойду… Так почему же я так жадно дымлю? И не слишком ли быстро и решительно отказался от предложения Дидарова? Дидаров, кажется, понял, что в глубине души меня удерживает что-то очень важное. Прощаясь со мной, он очень крепко жал мне руку, словно хотел добавить что-то к своим словам…»

Размышления его были прерваны неожиданными гостями.

— Вот и начальник цеха, сам Галимджан Нигметджанович»— входя в контору, весело сказала Светлана Ивановна, словно хотела подчеркнуть, что происшедшие между ними разговоры о Дидарове не должны повредить их добрым отношениям. — Вот, разрешите представить, Галимджан Нигметджанович, к нам пожаловал товарищ из министерства, Билал Шангиреевич Шангараев. — Она чуть посторонилась, пропуская вперед высокого, крепко сложенного человека с гладко причесанными черными волосами и такими же черными глазами. — Билал Шангиреевич интересуется делами нашего цеха.

— Добро пожаловать, — приветливо отозвался Галимджан. — Поговорим в конторе или хотите посмотреть цех?

— Да, покажите мне цех, — густым, ровным голосом сказал гость.

8

Если остановиться вот на этой возвышенной точке, увидишь удивительную панораму одного из районов города: добрый десяток кружевных железных кранов, подобно огромным птицам, словно бы парят на одном месте в воздухе. Уже опустился вечер, но этот район ярко освещен, мощные прожекторы рассекают сгустившиеся сумерки. Всего два-три месяца назад здесь еще тянулся ряд одноэтажных домов, привычно взиравших на улицу словно прищуренными окнами. И вот уже нет этих строений. На их месте закончена кладка фундамента огромного каменного дома. Но в двадцати — тридцати шагах от стройки почему-то осталась нетронутой одинокая и небольшая деревянная изба. Вероятно, ее дни сочтены. Жильцы уже переселены, двери и окна покинутой избы распахнуты; стены обмотаны толстым металлическим тросом, конец которого привязан к стволу могучего тополя, словно домишко может уплыть, как льдина в ледоход. Самое большое через неделю здесь не останется и следа от последнего деревянного жилища. Только древний тополь будет напоминать, где оно находилось. Странное дело — наиболее прочные бревенчатые строения не ломают, а при помощи могучих кранов и тросов перетаскивают на свободные пустыри, но деревья, десятки лет словно охранявшие прежнее жилье людей, остаются на привычных своих местах. Строительство каменного многоэтажного гиганта закончится, и обитателям его будет казаться, что этот тополь всегда рос у них под окнами. Вероятно, здесь разобьют цветочные газоны, под тополем поставят скамейки, чтоб на них отдыхали старики, а рядом играли дети. И только в час вечернего заката кто-нибудь из этих стариков невольно глянет на вершину тополя и вспомнит, как жили в прошлом.

Гаухар по дороге в свою школу часто проходит мимо этой стройки и почти всегда останавливается, чтобы взглянуть, как продвигается кладка огромного здания. Ого, красная кирпичная стена уже приблизилась почти вплотную к старому деревянному домишку! Может быть, сегодня сюда подадут несколько мощных тракторов, привяжут, к ним концы тросов и поволокут бревенчатую хату на ближайший пустырь, чтобы использовать для какой-нибудь хозяйственной надобности. Завтра Гаухар уже ничего не увидит на этом месте. Что же, пока не поздно, надо попрощаться с давним обиталищем.

Не случайно защемило сердце у Гаухар. Дорогие воспоминания связаны у нее с этой ветхой, заброшенной скворечней. Здесь вдвоем с мужем когда-то жила старшая сестра матери Гаухар. Помнится, дядя и тетка была уже немолодыми людьми. Родители Гаухар два-три раза в году наведывались к ним погостить. И, как правило, брали с собой дочку. Каждый приезд в большой, шумный, красочный город Казань надолго запоминался девочке. Ей снились яркие, беспокойные сны. Но вот умерла тетка, а вскоре и дядя. Мать потом рассказывала Гаухар: нашлись какие-то дальние родственники умерших владельцев, они неизвестно кому продали дом. Через много лет, когда Гаухар приехала в Казань учиться, ей захотелось взглянуть на памятное пристанище. Она ни за что не отыскала бы его, если бы не помог исполинский приметный тополь, все еще стоявший в палисаднике.

Сейчас Гаухар не удержалась, подошла вплотную к избе. Долго смотрела на распахнутые двери, на окна без стекол, на поваленный забор и ограду палисадника. Прощайте, приметы невозвратимого детства! На глаза навернулись слезы. И все же она осторожно вошла внутрь покинутого жилья. Прошлась по комнатам с ободранными обоями. На полу валяются обломки ветхой брошенной мебели, запыленные обрывки каких-то книг. Увидев маленький чуланчик, она так и замерла, прижав руки к груди. И конфигурация комнатушки, и старинный, в восточном духе, узор на уцелевших лоскутах обоев — все подсказывало ей, что именно здесь когда-то укладывали спать девочку Гаухар, приезжавшую из деревни с родителями погостить у дяди и тетки.

Вдруг позади послышался шум. Она быстро оглянулась, ей почудилось — какие-то мальчишки забежали в брошенное помещение. Нет, она одна здесь. Только ветер шуршит свисающими клочьями обоев.

Грустной вернулась на улицу Гаухар. В то же время где-то в глубине души затаилась радость: ведь Гаухар хотя бы несколько минут побыла в своем детстве. Вероятно, она уже не меньше трети жизни прожила и ей предстоит еще много прожить, а детство всегда будет вспоминаться в каком-то светлом ореоле. У человека нет поры дороже, светлее, и если бы возможно было, он временами возвращался бы в эти золотые годы, когда ничего не надо, кроме увлекательных игр, куска хлеба и чудесных, сказочных снов.

Она тихо брела по улице, погруженная в теплый поток воспоминаний, которым, казалось, не будет конца. Вдруг кто-то окликнул ее. Гаухар сразу остановилась, услышав в голосе что-то знакомое. Да, чутье не обмануло, это Билал Шангараев, которого она хорошо знала еще в студенческие годы.

— О, Бил! — не сдержавшись, воскликнула Гаухар, назвав молодого человека, как называла когда-то в пору своего девичества. — Откуда ты взялся, Бил?!

* * *

Группа студентов строительного института и такая же группа слушателей Арского педучилища почти месяц провели вместе в одном из домов отдыха на берегу Камы. Днем они играли вместе в волейбол, вечерами сидели на берегу реки, пели хором, много разговаривали, — наверно, не осталось слов, которые не были сказаны, песен, которых не успели пропеть.

У Билала Шангараева, высокого, плечистого юноши, был и безотказный слух, и приятный, но, конечно не обработанный голос. Во всем его облике чувствовалась сила в сочетании с внутренней интеллигентностью; он был деликатен в обращении, начитан, правильно строил свою речь. Одевался скромно и легко, по-студенчески. Благо лето стояло жаркое, лишней одеждой никто себя не обременял: утром и вечером ходили в майках, трусах, в легких платьях. Как будущий строитель, Шангараев замечательно чертил, да и рисовал неплохо. А Гаухар уже и тогда «ходила на этюды». Молодые люди подружились. Билал хвалил рисунки Гаухар: «Из вас получился бы хороший архитектор. Переходите к нам, в строительный». Гаухар молча улыбалась. Ей — быть архитектором!.. Если окончит благополучно Арское педучилище, в то хорошо.

Гаухар была не из тех бойких девчат, что вешаются парням на шею. Хотя Билал был приятен ей, она ничем особо не выказывала это и сама ни разу не задавалась мыслью, нравится ли Билалу, Может быть, все это и пришло бы в свое время, но срок путевкам кончился, пришлось уезжать. В подобных случаях у молодежи принято обмениваться адресами. Гаухар и Билал не отступили от общей привычки. Больше того — в каникулы Билал дважды приезжал в Арск, наведывался в общежитие к Гаухар.

Потом он исчез куда-то, три-четыре года не давал знать о себе. Гаухар совсем забыла о нем, она переживала тяжелое время: сперва умер отец, потом — мать. Девушка осталась совсем одна. К тому же выпускной год в училище, экзамены. Ее, конечно, дошлют учительницей куда-нибудь в деревню, Гаухар не задумывалась над тем, как сложится ее жизнь, — в деревню так в деревню, ведь она и сама не в городе выросла. Ей не с кем было посоветоваться. Девчата, что половчее, одна за другой выходили замуж.

Совсем неожиданно и Гаухар улыбнулось счастье. Во время экскурсионной поездки в Казань она случайно познакомилась с Джагфаром. Нельзя сказать, чтоб у нее вспыхнуло очень глубокое чувство. Но Джагфар был внимателен, заботлив, уже неплохо зарабатывал. У совершенно одинокой, в какой-то мере растерявшейся перед жизнью девушки не было времени для раздумий и не приходилось надеяться на какую-то особенно счастливую звезду. Когда они, что называется, присмотрелись друг к другу, Джагфар предложил выйти за него. Гаухар ответила согласием. Ей не довелось раскаиваться. Джагфар помог молодой жене устроиться на работу, позаботился об одежде и обуви для нее, сумел хорошо наладить жизнь в Казани.

Если бы спросили, по-настоящему ли глубоко и беззаветно она любит мужа, Гаухар вряд ли ответила бы достаточно внятно и убедительно. Она тогда просто не задумывалась об этом. Ей нравился Джагфар. Она ценила его заботы о ней. При всей воркотне своей, он все же не воспретил молодой жене заочно учиться в институте. Приятно было чувствовать себя полной хозяйкой в хорошо обставленной квартире. А тут появилась дача, машина. Не всякой замужней женщине выпадало столько благ. У Гаухар было высокоразвитое сознание долга перед мужем, и Джагфар ценил это. Ее привязанность к нему постепенно переросла в более сложную гамму чувств. Вероятно, все это в представлении Гаухар можно было назвать искренней любовью. Во всяком случае, она считала себя счастливой. Жизнь ее можно было уподобить течению Волги в тихую погоду: не испытывая необходимости задумываться над тем, вполне ли хорошо ей сегодня, она спокойно и величаво струит свои чистые воды между привычными берегами.

Именно в этот период и появился в Казани Билал Шангараев. Гаухар случайно повстречала его по дороге на работу. Конечно, разговорились. Впрочем, некогда было разговаривать долго. Все же, отвечая на заданный вопрос, Гаухар сказала: «Да, вышла замуж». Какая-то тень мелькнула на лице Билала, всегда живом и выразительном. Опять не встречались что-то около двух лет. После выяснилось, что все это время он жил и работал в Ленинграде.

И вот Билал Шангараев опять в Казани. Он очень изменился: возмужал, усвоил манеры солидного человека, одет хорошо. «Безусловно, женат, иначе не выглядел бы таким аккуратным, собранным», — невольно подумала Гаухар. Она ошиблась, Билал, как и прежде, был холост.

На этот раз он недолго скрытничал. При первом же подходящем случае признался, что давно любит Гаухар, ему без нее жизнь не в жизнь. Он клянет себя, что так долго робел, колебался, не говорил ей о своем глубоком чувстве. И вот наказан: она замужем. Но это не останавливает его, он по-прежнему ее любит.

Вот уже чего не ожидала Гаухар. Ее состояние нельзя было назвать ни удивлением, ни растерянностью. Она на какую-то минуту словно бы перестала сознавать себя, выключилась из реальности. И только собравшись с мыслями, обиженно и негодующе заговорила:

— Ты с ума сошел, Билал, разве говорят такое замужней женщине, если уважают ее? Как ты смеешь! Ты запятнал вашу дружбу. Неужели ты думаешь, что я способна изменить мужу?

Он говорил что-то сумбурное. Из всех его торопливых и сбивчивых объяснений она поняла только одно он не к измене склоняет ее, она должна уйти от Джагфара, чтобы навсегда связать свою жизнь с ним, с Билалом.

Гаухар не захотела ничего слушать оборвала разговор. И Билал опять исчез. Но теперь каждый год появлялся в Казани — то весной, то осенью. Находил возможность встретить Гаухар, не переставал говорить ей о своих чувствах. Он не был ни развязным, ни надоедливым, говорил сдержанно, но убежденно. Гаухар и сердилась, и недоумевала: «На что он надеется? Я ведь не подавала ему ни малейшего повода. Он ни капельки не интересует меня. Не отрицаю — умный, воспитанный и, кажется, дельный человек. Но между нами ничего не может быть, кроме обычного знакомства. Надо бы раз навсегда отчитать его — резко, даже грубо. Нет, язык не повернется, ведь сам-то Билал достаточно деликатен».

Так рассуждала Гаухар. А Билал, ничего не желая принимать во внимание, как-то заявил ей:

— Ты не хочешь понять меня. В таком случае я честно объяснюсь с Джагфаром, Он должен уступить.

Охваченная минутным испугом, Гаухар растерялась, не сразу нашлась с ответом. Потом, придя в себя, гневно бросила Шангараеву какое-то очень обидное слово. Помолчав, добавила почти с ненавистью:

— Видеть тебя не хочу! Это последний наш разговор, так и знай!

Повернулась и ушла, не простившись.

А потом — каждый день ждала беды. Что, если Билал действительно решит объясниться с Джагфаром? И наплетет ему всяких небылиц? Что она ответит мужу? Поверит ли он ее оправданиям?.. Несколько раз Шангараев встречался ей на улице, — возможно, выслеживал ее. Она молча проходила мимо, даже не взглянув. Вдруг Билал опять исчез куда-то. Долго не появлялся и не давал знать о себе. Джагфар не заводил никакого неприятного разговора с женой. «Значит, Билал все же набрался здравого смысла и не рискнул объясняться с Джагфаром», — облегченно думала Гаухар.

* * *

И вот он опять встретился на ее пути, окликнул. Она, застигнутая врасплох, ответила ему на этот раз приветливо. В ту же минуту у нее мелькнула мысль: «Кажется, прошла у него блажь. Должно быть, женился. Давно пора».

Билал, сняв шляпу, тепло поздоровался и даже чуть задержал руку Гаухар.

— А я уже подумал — ты и знать не захочешь меня. Ты все еще в Казани? Так влюблена в свой город, что и не думаешь расстаться с ним?

— Наверно, каждый считает, что нет места лучше его родного гнезда, — уже сдержанно отозвалась Гаухар.

— Это верно. Все же Ленинград красивейший город в мире. Многие не зря считают: жить там — мечта.

Гаухар невольно улыбнулась, это была скорее ироническая, чем добродушная, улыбка.

— Одна наша учительница частенько говорит: «Жить в Париже — мечта». Наверное, вычитала из книг, — сама-то, кроме Казани, нигде не бывала.

— Париж… — повторил Билал, словно не замечая ее иронии. — Париж — совсем другое дело. Я был там, очень красивый город. Но я не променял бы на него родной Ленинград. Вполне уверен: ни один город так не волнует и не вдохновляет человека, как наш величественный Ленинград. Я еще далеко не пенсионер, Гаухар, тихий уголок не может служить для меня приютом. Конечно, это нельзя отнести к Казани. За эти годы, — он горько усмехнулся, — я успел достаточно хорошо присмотреться к городу — ведь я строитель. Здесь построено много новых интересных зданий. В частности, школ. Да, да, Гаухар, в том числе и школ! Но если бы ты знала, какие школы построены в Ленинграде! Сколько там всяких новшеств, отвечающих задачам современной советской педагогики! Я не учитель, но представляю себе, с какой радостью вошел бы в одну из таких школ любой преподаватель!

— Я не отказалась бы поработать в такой школе, — серьезно сказала Гаухар. — У нас, учителей, в этом направлении мечты безграничны. Но пока что приходится удовлетворяться тем, что есть.

— Вот это и обидно, Гаухар!

Внешне Билал говорил как будто спокойно, рассудительно, но чувствовалось, то он внутренне напряжен до отказа. Неужели этот глупец все еще не оставил своих вздорных мечтаний? Гаухар поняла: ей следует уходить. Она уже сожалела, что в начале разговора проявила мягкость, даже приветливость. Словно почувствовав критическую минуту, Билал вдруг заговорил с новым подъемом, хотя все еще крепился, не выходил из рамок:

— Гаухар, стоит вам только захотеть, я устрою вас в самую новую, в самую лучшую школу в Ленинграде… Хотите — я сам построю для вас прекрасную школу. Наша организация строит и школы. Хотите?!

— Спасибо, — сухо ответила Гаухар. — Во-первых я преподаю на татарском языке, работать в русской школе мне было бы трудно. Но это… лишь одна сторона вопроса. Во-вторых… Я понимаю ваш намек. Он неуместен, как и все прежние. Я ведь однажды уже сказала вам. Думала, что вы запомнили и смирились с этим. По-видимому, придется повторить. Я замужем, Билал. Давайте навсегда покончим с этим. Не отравляйте меня ядом при каждой встрече…

Теперь Билал заговорил отрывисто, задыхаясь:

— Гаухар-ханум, подумайте же и обо мне… Я ведь человек! Не по глупости, не ради прихоти… Я ведь полустоящему, глубоко…

— Замолчите, Билал. Я ухожу.

— Нет, нет, Гаухар-ханум! Я нигде не встречал и не встречу такой красивой женщины, с таким сердцем, как вы! Может быть, я ослеплен, не спорю. Но ведь я люблю вас! Мне никого больше не надо. Ради вас я готов на любой подвиг как и на любую жертву!..

— Билал, я счастлива, и никакие ваши признания не заставят меня уйти от мужа. Вы тоже найдете себе хорошую девушку и женитесь на ней. Надо надеяться, девушка эта отдаст вам свои лучшие чувства, сердце, любовь. Оставьте меня в покое, не позорьте. И не унижайте себя. Прощайте. Больше не встречайтесь на моем пути, это бесполезно для вас и неприятно мне.

Гаухар ушла. Она не обернулась и не взглянула на Билала. Он стоял на перекрестке, смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом большого дома. Билал не мог ни закричать, ни рассердиться, ни оскорбить ее в гневе и отчаянии своем. Неведомая сила властвовала над ним, всецело подчинила его. У него не было волн противостоять этой силе. Более того — он не считал нужным сопротивляться, словно это было что-то сверхъестественное.

Гаухар скрылась из глаз, не вернется. Билал провел ладонью по лицу. Затем без всякой цели побрел по улице. Вот он совершенно отчетливо видит Гаухар. Они сидят на крутом берегу Камы и смотрят вдаль. Гаухар только что закончила этюд, Билал хвалят рисунок. Не льстит, нет, — хвалит от всего сердца! Глаза Гаухар зажигаются радостью… И почему Билал не сказал именно тогда о своей любви? Оба они были юными, свободными в чувствах. Правда, тогда Билал не мог ничего обещать Гаухар, кроме собственного горячего сердца. Он был всего лишь студент. И только в мечтах дарил Гаухар красивую жизнь. Эту мечту невозможно было осуществить, пока не окончена учеба. И Билал молчал. Он все ждал того дня, когда оба они окончат учебу. А за это время… Билал до сих пор не может поверить, что Гаухар в те дни навсегда связала свою жизнь с другим человеком. Она, конечно, ждала до поры до времени объяснения Билала. Но сколько может ждать девушка? А теперь Гаухар не хочет ломать налаженный семейный уклад. Хотя и не любит мужа, — Билал мог думать только так, — все же остается верной ему. Мало ли молодых женщин приносят себя в жертву долгу…

Темнеет, на улицах города зажигаются огни. Люди движутся непрерывно — куда-то спешат, кого-то встречают, провожают, одни смеются, другие грустят, Проезжают переполненные троллейбусы и автобусы, быстро катятся автомобили — легковые и грузовые. А Билал Шангараев, как заблудившийся человек, идет то в одну сторону, то в другую. Что же ему теперь делать?!

9

Когда Гаухар, кончив занятия, вошла в учительскую, солнце светило прямо в окно. У окна на диване сидели две женщины. Одна из них Фаягуль Идрисджанова, другую Гаухар не знает. Они, перебивая друг друга, оживленно разговаривали о чем-то. Увидев в дверях Гаухар, незнакомая женщина многозначительно подтолкнула локтем Фаягуль. Та подняла голову и, заметив Гаухар, так и вспыхнула. Обе они сразу замолчали.

Гаухар открыла шкаф, чтобы положить на место классный журнал. Она ничем не выдала себя, хотя сразу поняла, что собеседницы судачили о ней. И разговор, видать, шел недобрый. Но чем могла бы ответить Гаухар? Это было одно из тех нелепых положений, когда человеку и следовало бы заступиться за себя, но он ничем не может доказать, что сплетничали именно о нём. В подобных случаях самое благоразумное — промолчать, сделать вид, что тебя совершенно не интересует вздорная болтовня. Гаухар так и сделала. Она с достоинством покинула учительскую.

Еще задолго до этого случая Гаухар чувствовала, что Фаягуль за что-то невзлюбила ее. Допытываться, выспрашивать, за что именно, было не в характере Гаухар. Набиваться Идрисджановой в подружки не собиралась. На людях обе они не выказывали взаимной отчужденности. Оставаться же с глазу на глаз избегали. «Эта ненавистница не существует для меня», — еще раз сказала себе Гаухар. На том вроде бы и успокоилась.

Но вот ей стала известна вся история с получением квартиры родственниками Фаягуль Каримовыми. Фаягуль, как прежней их жиличке, досталась в этой квартире отдельная хорошая комната. И тут нельзя было забыть, что Джагфар, по просьбе Дидарова, хлопотал в райсовете за Каримовых. Следовательно, вольно или невольно хлопоты его распространялись и на Фаягуль. Как не связать все эти факты в один узел? А если Джагфар заведомо знал, что он должен облагодетельствовать и Фаягуль? Значит, можно предположить… Как только Гаухар начинала думать об этом, буря возмущения и прежней острой ревности поднималась в ее груди.

Ко всему прочему до Гаухар стали доходить слухи, что Фаягуль не первый день злоязычничает о ней. А за последнее время не стесняется болтать о том, будто между Гаухар и Билалом Шангараевым «что-то было, возможно, и сейчас кое-что есть». Сперва это взорвало Гаухар, она готова была при первой же встрече выговорить Фаягуль все, что накипело. Но тут она вспомнила, что еще в прежние времена говорила мужу о навязчивых признаниях Билала Шангараева. Джагфара эти признания жены ничуть не расстроили. Он шутливо заметил: «Наверно, парень ищет жен, которым успели примелькаться мужья. Надеюсь, я еще не зачислен в их разряд?» Этот ответ успокоил Гаухар. Помнится, она даже с гордостью подумала о Джагфаре «Вот ведь какой молодец муж у меня, настоящий мужчина, не обращает внимания на сплетни. Что там ни говори, а уважающий себя и жену мужчина — это незаурядный человек, возле него и жене дышится легче».

У нее и сейчас отлегло от сердца. Нечего надоедать Джагфару еще одним напоминанием о сплетнях Фаягуль. Да и есть ли у нее самой серьезный повод ревновать Джагфара? Ведь он так снисходительно и благородно отнесся к ее признаниям об ухаживании Билала.

Вероятно, другая женщина, менее ранимая и более сдержанная и скрытная, нежели Гаухар, на том и остановилась бы. Но характер Гаухар требовал прямых и последовательных решений. После зрелых размышлений она рассудила так: рано или поздно муж все равно узнает о ее непримиримой вражде с Фаягуль Идрисджановой — ведь вражду эту уже теперь кое-кто замечает. Почему же она должна так долго молчать? Надо все высказать Джагфару. Пусть это получится не совсем складно, зато правдиво. И он не будет потом упрекать ее в неискренности.

Не исключено, что она все же помедлила бы с этим разговором, последствия которого трудно было предвидеть. Но неожиданно она вспомнила об одном случае в их семейной жизни.

Однажды, на второй или третий год ее замужества, Гаухар сочла принципиально необходимым объясниться с мужем, на ее взгляд, по очень серьезному поводу. Слово за слово — она так разожгла себя, что потеряла контроль над собой и уже не щадила Джагфара.

— Подумай только, — запальчиво говорила она, — ты неправильно живешь! Ведь ты бывший комсомольский работник» И в институте, говоришь, четыре года был комсоргом. Так неужели за последние пять-шесть лет в тебе совершенно потух комсомольский огонек?! Ты ведь теперь почти никакого участия не принимаешь в общественной работе. Это очень плохо, Джагфар! Это значит морально зачахнуть!..

Он выслушал ее очень спокойно, потом рассудительно ответил:

— Вряд ли следует горячиться тебе, Гаухар. Для вашей малочисленной семьи вполне достаточно того, что ты общественно активна. Ведь я пишу кандидатскую, не забывай этого. Дело, сама знаешь, очень нелегкое. К тому же годы не останавливаются, жизнь тоже. А человек? Он ведь соответственно меняется. Вчерашние мерки для него сегодня уже не подходят. Что такое комсомольская активность в сравнении с движением науки! С ее все возрастающим влиянием на жизнь! Подожди, вот защищу кандидатскую…

Но Гаухар уже не могла остановиться; — Разве я против того, чтобы ты рос, совершенствовался в науке? Будем откровенны! Ты ведь только прячешься за науку, произносишь весомые, красивые слова; Да, да! Посмотри-ка на себя внимательней. Эго верно, знания у тебя прибавляются. Но — только формально! В быту, в привычках ты пятишься назад, готов скатиться в болото мещанства. И, что наиболее печально — сам не замечаешь этого!.. Погоди, не перебивай и не улыбайся так иронически. Тебя прельщает погоня за удобствами, за благополучием в жизни: «Вот защищу кандидатскую — меня повысят в должности, увеличат зарплату, заживем тогда на широкую ногу». Это уж и не знаю, что сказать… Это измена нашим комсомольским традициям! Бегство от самого себя, от современности!..

В пылу спора Гаухар не выбирала слов. Говорила искренне, она действительно хотела добра Джагфару и себе. Но по горячности своей и молодости не умела достаточно серьезно аргументировать эти мысли, впадала в противоречия, была наивна.

К чести Джагфара, он не обиделся на ее необдуманные выпады, не позволил ни грубостей, ни даже колкостей со своей стороны, только усмехнулся сдержано и ответил с достоинством:

— Надо поосторожней бросаться словами, Гаухар. Говорят, злоба вытесняет ум. Под горячую руку чего не наговоришь друг другу. Не правда ли?.. Подумай хорошенько — разве личное благополучие обязательно мешает человеку быть активным? И разве я, будущий научный работник, не принесу больше пользы, чем теперь? Главное — умей сочетать личное с интересами коллектива.

Говоря все это, Джагфар с некоторой тревогой, даже испугом ловил себя на мысли: ведь он обманывает сейчас и себя и Гаухар, будущее свое он теперь представляет как, прежде всего, удачную карьеру, выгодное продвижение по службе. Прежняя комсомольская увлеченность высокими идеями уже не волновала его черствеющую душу, в этом Гаухар права. И надо ему почаще оглядываться на себя, следить за своим поведением, за высказываниями на людях, чтобы не подвести самого себя.

Гаухар не заметила этого внутреннего испуга мужа, а его возражения приняла за чистую правду. Она позавидовала, с каким обезоруживающим спокойствием и достоинством держался Джагфар. И ей стало стыдно за свои не совсем обоснованные нападки на него. Надо признать, она допускала в своих обличениях и крайности, и даже грубость. А через минуту-другую Гаухар принялась извиняться перед мужем. Говоря попросту, она ведь только одного хочет — чтобы Джагфар не был в стороне от общественной жизни коллектива.

И Джагфар еще раз показал свое благородство и великодушие — поблагодарил жену за то, что сумела понять его. Он не подчеркивал свое превосходству не читал ей скучных нотаций. «Вот видишь, как неуместна бывает запальчивость в серьезных разговорах», — он снисходительно, ласково улыбнулся, только и всего.

Случай этот послужил тогда некоторым уроком для Гаухар. Она вынуждена была признаться в неуравновешенности собственного характера, одновременно стараясь перенять от Джагфара его внутреннюю собранность. Кажется, впервые возникло у нее зрелое женское суждение: что там ни говори, мужчина все-таки «глава» семьи, коренник; Джагфар без напоминаний принял на себя заботы о будущем благополучии жены.

С другой стороны, спор их не прошел бесследно а для Джагфара. Он как-то подтянулся и, к удовольствию Гаухар, стал бывать на собраниях, даже выступал иногда, проявив себя неплохим оратором.

Как только Гаухар вспомнила о тогдашней перемене в поведении мужа, она окончательно решила: «Нечего медлить, выскажу ему все о Фаягуль, — на пользу пойдет». Она еще не знала, упомянет ли о самом неприятном — о своих ревнивых подозрениях. «Ладно, по ходу объяснений видно будет, что сказать, о чем умолчать».

Казалось, все правильно было в ее рассуждениях, одного обстоятельства она не захотела принять во внимание: после того случая прошло несколько лет.

Когда Гаухар вернулась из школы домой, Джагфара еще не было. Да, сегодня у него лекция на заводе. И опять, как и раньше, при мысли о заводе ей вспомнился Исрафил Дидаров, а вместе с ним и Фаягуль. В груди что-то кольнуло. Но сейчас же это почти болезненное ощущение прошло. Наверно, она уже привыкла и примирилась с тем, что Джагфару приходится бывать на заводе. Вот только Фаягуль занозой торчала в сердце.

Она неторопливо сняла шубку, устроила ее на вешалку, привычно поправила перед зеркалом прическу. Не могла не отметить при этом: щеки у нее раскраснелись от мороза, горят, как бывало в девичестве. Ей было приятно видеть это, и последние невеселые мысли забылись, А не приняться ли за неоконченную картину, пока Гаухар одна в квартире? Давненько уж она не брала кисть в руки, наверно, и краски-то высохли. Нет, пока отложим картину, настроение, пожалуй, не совсем подходящее. Вон в окно видна предвечерняя Казань, Как красиво и легко бесчисленные струйки дыма взвиваются к небу; в окнах громадных каменных зданий пламенеет отражение закатного солнца; чуть подальше видны ажурные краны; на улицах суетливое движение машин и пешеходов.

Гаухар, не видя ничего вокруг, прищурясь, всматривалась в этот привычный городской пейзаж, увидев в нем что-то новое. Руки безотчетно потянулись за карандашом и бумагой, — то и другое лежало на столе, И все же прежде, чем нанести первые штрихи, надо еще более пристально, напряженно посмотреть за окно, чтобы решить, с чего начать.

Вот уже и Фаягуль забыта. Перед взором Гаухар были только эти прозрачные струйки дыма над зелеными и красными крышами домов да вот еще этот лист бумаги, по которому быстро бегает отточенный кончик карандаша. Ее ум, сердце как бы слились воедино с мелькающим перед глазами карандашом. Один штрих, другой, третий… Вот она, та минута, когда надо закрепить контуры. Скорей, скорей! Иначе краски потускнеют, погаснут. Дистанция между Гаухар и улицей словно бы исчезла, нет ни окна, ни квартиры. Перед глазами только бумага, а на ней схваченные на лету движения жизни, Ну, еще, пусть хоть еще минуту светит этот последний луч!.. Кончено, все потускнело, погасло.

Вздохнув, Гаухар отошла от окна. Постояла с закрытыми глазами, вдруг неожиданно для себя глянула на незаконченный рисунок. Тихо и радостно улыбнулась. «А ведь неплохо начато, право неплохо. Будто в самом деле вьется дымок из труб, и снег такой пушистый, что хочется взять в горсть. Отработаю детали — и готов рисуночек».

Гаухар чувствовала такую удовлетворенность собой, такую радость, словно сделала невесть какое важное дело. А ведь завтра же найдет в рисунке очень много ошибок, будет ругать себя. Но о завтра думать не хочется, главное — сегодня она верит в себя как в художника. Вероятно, такова уж природа человека, склонного к творчеству: хотя бы в первую минуту порадоваться тому, что сделал. Особенно нужны эти минуты не профессиональным художникам, а любителям: они очень редко показывают свои работы на выставках и еще реже слышат со стороны доброжелательные отзывы. Если уж сам не порадуешься своей работе, что еще остается?

За окном смеркалось. Гаухар зажгла свет и, уже не посмотрев на рисунок, положила его в альбом вместе С другими. Она переоделась, привычно занялась домашним хозяйством.

Около восьми вернулся и Джагфар. К удивлению Гаухар, с ним пришел Исрафил Дидаров. Вот уже не вовремя! Ничем особенным Исрафил не помешал ей, но неожиданное его появление было как-то не по душе Гаухар. Дидаров словно почувствовал это, начал объяснять, что подвез Джагфара с завода на своей машине. Ну, раз уж приехали вместе, Джагфар затащил его в квартиру, так что пусть хозяйка не седеет. Джагфар подтвердил:

— Да, да, я не отпустил его. Повечеряем вместе.

Гаухар промолчала. Насколько могла, приветливо предложила гостю раздеться, пройти в столовую.

На скорую руку был накрыт стол, появилось вино, кое-какая закуска. И вдруг Гаухар остро почувствовала: и мужу, и Исрафилу не по душе, что вот сейчас она села за стол вместе с ними, с мужчинами. В любое другое время они рады были бы ей, но сегодня… сегодня хозяйка лучше бы оставила их наедине. Для вида Гаухар посидела с ними, поговорила о том о сем и, убедившись окончательно, что неприятное чувство ее было не обманчивым, нашла какую-то причину и поднялась из-за стола. Потом совсем ушла из комнаты. Ее не пытались удерживать, даже не сказал» для приличия: «Побудь с нами, без хозяйки стол сирота».

Гаухар было очень горько. Не зная, за что взяться, чем заглушить обиду, она уединилась в спальне и, совершенно убитая, опустилась на стул, закрыла лицо ладонями. Она не плакала, и от этого ей было еще тяжелее. За какой-нибудь час перед этим у нее было такое бодрое настроение, особенно когда удался рисунок, — ей так хотелось побыть с Джагфаром наедине… А тут неожиданная помеха…

Она с нетерпением ждала, когда, наконец, уйдет Исрафил, и она объяснится с мужем, облегчит сердце. Но гость не торопился. Минуло девять, десять часов, а за столом в соседней комнате все разговаривают и разговаривают. Голоса у собеседников становятся все громче. Оба, кажется, изрядно выпили. Так еще никогда не было у них. Что это такое? Может, войти к ним и положить конец этому затяжному застолью? Что она, чужой человек в своем доме? Войти и сказать: «Хватит» время позднее!

Вместо этого она начала прислушиваться к громким голосам и уже не могла оторваться.

— …Так что, друг мой Джагфар, жизнь очень сложная штука, — слегка запинаясь, говорил Дидаров. — В ней таи много неожиданного. Когда-то и моя жена дипломированной учительницей была. Я всегда ей говорил: «Пожалуйста, преподавай в школе, ходи на собрания и совещания — пожалуйста… Хочешь быть передовой, идейной учительницей? Сколько душе угодно! Могу даже кое в чем помочь тебе. Например, подготовить умное выступление на вашем педагогическом совете. Но ради всего святого, ради бога, не будь идейной наставницей дома! Не будь — и все тут! Не читай мне скучных нотаций. Дом — это дом, как говорят добрые люди — место покоя, отдыха и удовольствий…» Правильно я говорю, Джагфар? Ну чего ты молчишь? Смотри на жизнь смелее. Да, да, будь настоящим мужчиной, гордым и независимым! Ты ведь ученый, экономист… Ну вот, скажи: может ли человек жить однообразно, по чьей-то указке? Нет, не может он там жить. По законам природы ему необходимо разнообразие, И развлечения нужны. Женщинам не понять этого… На работе тебя целый день дергают, торопят «Давай, давай скорее!» Одно не так, другое не этак… Вернешься к себе домой — и здесь начинают шпынять. Ты слушаешь меня, Джагфар? Слушай хорошенько! Это нужно знать каждому мужчине, если он хочет жить по-настоящему. Этому в вузах не учат, эти уроки надо брать Щ самой жизни. Так что слушай… Будь в каждом случав находчив, изворотлив, иначе того и гляди свернут шею. Понял?.. То-то! Тебе когда-нибудь доводилось видеть белку, которая вертится в колесе? Если вдуматься, человек в жизни та же белка. Но!.. — Исрафил хлопнул ладонью по столу. — Человеку дан великий ум. Благодаря уму он далеко не всегда белка. Если на работе нельзя без того, чтоб не вертеться, то уж дома… Здесь мужчина полный хозяин, царек в своем небольшое царстве. Вот именно — царек! Надо называть веща своими именами. На работе человек то белка, то лошадь. Везет, вертится, Даже оглянуться на себя некогда. Против этого не попрешь. Это уж так поставлено, Вроде бы закон. Поэтому умные головы кроме городской квартиры обзаводятся еще дачей. Кто строит, кто покупает. Все делают тихо, скромно, без показухи. А почему бы не строить? В наше время жизнь народа все улучшается. Почему же тебе было не обзавестись уголком вдали от городского шума? Вот ты и завел… Значит, молодец!.. Э, да ты никак задремал? Для кого же я тут разоряюсь, толкую? Проснись, подними голову! Эх, размазня! Ну-ну, не обижайся, я по дружбе…

Но Джагфар не спит, даже не дремлет. Он совсем не размазня. Этот проклятый Дидаров кого хочешь заговорит. Ловок на язык. И высказывает именно то самое, что давно уже засело у Джагфара где-то в тайниках души. Однако он никогда и никому не выложил бы все это напрямик. Потому он и сидит, опустив голову, избегая смотреть в глаза Дидарову. Если посмотрит, сразу увидит: ведь они с Дидаровым братья родные, как говорится, и по крови, и по духу. А вот в этом родстве Джагфару и не хотелось бы признаваться. Не потому, что очень совестно или зазорно. Просто незачем открывать лишнее, Джагфар не привык к этому. Он многому учится у Дидарова. Но болтать не желает.

Гаухар, сгорая от стыда, все эти откровенности слушала через стенку. «Если бы оба они были трезвыми, Дидаров, наверно, не наговорил бы столько пошлостей, а Джагфар не стал бы слушать, — мучительно думала она. — Значит, они пьяны. Но ведь что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Неужели Исрафил такой двуличный человек? Он главный инженер, один из руководителей на большом заводе, многие слушают его, верят, делятся с ним мыслями не только о производстве. Главный инженер бывает советчиком, особенно для молодежи, не только в технике, но и по делам человеческим. Как же люди не видят маску на лице этого лжеца? Или видят, да… Неужели жизнь так сложна и трудна?..»

А вот еще одно «неужели». Почему Джагфар терпит около себя этого пройдоху? Приводит к себе домой, слушает его бесстыдную болтовню. Что может быть общего между ними?..

Выйти, что ли, к ним?.. Но Гаухар опять останавливается. Нет, просто бранью тут ничего путного не добьешься. Надо во что бы то ни стало вырвать мужа из-под влияния Дидарова, иначе он погибнет, Все же Гаухар и подумать не могла, что ее Джагфар, этот аккуратист, выдержанный, рассудительный человек, вдруг так податлив. Ведь он смотрит в рот Дидарову и молчит. Значит, на уме у него тоже темно? Нет, это ужасно, нельзя терпеть этого! Вероятно, и сама она повинна в нравственном падении мужа. Если бы она внимательней присматривалась к нему, к его дружкам, сегодня не пришлось бы так страдать.

Но ведь она о другом собиралась говорить с Джагфаром. С чего же начать?.. Может, вообще не заводить сегодня никаких объяснений, подождать более удобного времени, когда муж сумеет выслушать ее на трезвую голову? Не в силах, не может она ждать!

— Ну, Джагфар, кажется, я немного засиделся, да и вино ударило в голову. Ты все наливаешь да наливаешь, — послышался за стеной голос Дидарова, — Пора домой. Ты не обижайся на меня, — может, что лишнее сказал. Но это не мои слова, не я их придумал. Это, брат, сама жизнь! У тебя хватит ума, сам все поймешь. Ладно, до свидания.

Гаухар торопливо убирала со стола посуду, словно ей хотелось как можно скорее избавиться от следов чего-то постыдного, происходившего в ее квартире. Джагфар с взлохмаченными волосами, с расстегнутым воротом, развалясь, сидел на диване.

— Не люблю я этого твоего друга, — словно самой себе сказала Гаухар.

Джагфар как бы недоуменно пожил плечами:

— Что ж, ищи такого, кто по вкусу… А я тем временем пойду отдохну.

Для внимательного и всегда обходительного Джагфара ответ этот был резким, грубоватым.

Но Гаухар было не до тонкостей сейчас. Ей в пору было следить за собой, чтоб не, сорваться, не закричать.

— Если хочешь отдохнуть, я сейчас постелю, — ответила она. А помолчав, добавила: — Но мне надо бы серьезно поговорить с тобой, Джагфар. Лучше всего не откладывать, сейчас поговорить. Все равно рано ила поздно этот, разговор состоится.

Джагфар настороженно повернул голову, взглянул на жену, — куда девалась его дремотная ленца.

У Гаухар было определенное намерение высказать свое мнение о Дидарове, предостеречь мужа, что дружбе с этим двуличным человеком вряд ли сулит добро. Но в последнюю минуту у нее как-то само собой сорвалось с языка:

— Я хотела бы, Джагфар… Я хочу рассказать тебе кое-что о Фаягуль Идрисджановой. Не первый раз собираюсь…

Краска бросилась в лицо Джагфару. Он был выпивши, но не настолько, чтобы не понять, о чем может пойти речь.

— Сама не знаю, почему, — начала Гаухар, — но я не люблю Фаягуль и не могу преодолеть это неприятное чувство. Впрочем, она первая подала пример беспричинной враждебности. Мы с ней не ссорились открыто, ничего оскорбительного не говорили друг другу. Но при первых же встречах она так высокомерно и презрительно смотрела на меня, что мне оставалось отвечать тем же. Я понимаю, Джагфар, — это мелочная взаимная ненависть унизительна для интеллигентного человека, особенно для учителя, — но ничего не могу поделать с собой. Как-то я не удержалась, обратилась к Шарифу Гульмановичу. Он согласился, что такие отношения не украшают учителя, и посоветовал.

— Ты рассказала эту чепуху директору? — перебил Джагфар.

— Как же было не рассказать? Между двумя учителями, работающими в одной и той же школе, возникла вражда, и эту свару надо скрывать от уважаемого, более опытного человека, от руководителя твоего? Это никуда не годится, Джагфар.

И ваш директор нашел время выслушивать женские сплетни?

— Это не просто сплетня, Джагфар! У меня почему-то так тяжко на сердце, что я решила объясниться с тобой.

— А я не желаю ни разбираться, ни объясняться по поводу бабьих глупостей! — отрезал Джагфар. — К тому же я… выпил, хочу спать… А главное — эта Фая и твои отношения с ней ни капельки не интересуют, меня.

«Как же не интересуют? — хотела сказать Гаухар. — Ведь у тебя такие близкие отношения с ее родственником Дидаровым, и ты хлопотал…» В последний момент она удержалась от этих слов. Теперь уж ни к чему уточнять. Вполне достаточно того, что Джагфар знает о враждебном отношении жены к Фаягуль.

Чтобы уйти от дальнейшего неприятного разговора, Джагфар решил лечь спать.

Постель приготовлена. Когда Джагфар раздевался, лицо у него было отчужденное, движения резкие. Он лег, отвернулся к стене. Притворился или в самом деле заснул — кто его знает…

Гаухар, потушив свет, вышла в столовую. Как ни странно, непривычные грубости мужа, словно вызывавшего ее на ссору, не обидели Гаухар, не прибавила ей тревоги в сердце. Наоборот, она вроде бы стала спокойнее. Ей казалось, что она сделала самое главное: сколько времени не решалась открыться мужу в своей молчаливой вражде к Фаягуль — и вот решилась. Все и более тяжелое осталось где-то позади. Но сделает он необходимые для себя выводы? Осмотрительному Джагфару, пожалуй, достаточно и сегодняшнего урока. Если у него, предположим, и назревало что-то с Фаягуль, так теперь он поостережется давать жене какие-либо новые поводы к ревности. Пожалуй, оно и лучше, что объяснения не были подробными; лишние резкие слова, лишняя нервозность, а может, и злоба. Зачем это? Пройдет какое-то время, и они сумеют спокойно поговорить обо всем.

Так думала Гаухар в одиночестве поздним вечером. В столовой было тихо, только слышалось тиканье часов на серванте. Человек честных мыслей и поступков, она не сомневалась, что и мужу ее не чужды эти качества. Иначе что же могло скреплять их близость? Такого мнения держалась она вплоть до сегодняшнего вечера. Не может быть, чтобы вот в этот час между нею и мужем вдруг пролегла какая-то резкая разделяющая черта».

Гаухар глубоко вздохнула. Все же странная штука эта жизнь. В Казани живут сотни тысяч женщин, и лишь к одной из них — к Фаягуль Идрисджановой — Гаухар ревнует мужа, ревнует остро, мучительно. Откуда взялась эта ревность? Ведь у Гаухар, в сущности нет ни одного реального факта. Так что же, наделена женщина тонким чутьем или излишней мнительностью? Скорее всего — последнее. Теперь ей ясно: за годы жизни она успела глубоко полюбить мужа и ужасно боится потерять его. Сейчас Гаухар хочется заплакать, положить голову на грудь Джагфару и сказать: «Я тебя никому, никому не отдам!»

Она поднялась со стула, направилась в спальню. Поправила сползшее, с Джагфара одеяло. Потом и сама улеглась. Прижалась щекой к теплому плечу мужа, дремотно притихла. А перед тем, как погрузиться в сон, еще раз подумала: «Ты мой единственный, я тебя никому не отдам».

10

Перед наступлением зимних каникул главной заботой Гаухар было выровнять успеваемость всех учеников. И она добилась многого. Тридцать три школьника учатся хорошо, надо только следить, чтоб не распускались. А вот два мальчика — Дамир и Шаукат — не перестают беспокоить Гаухар. Видно, в прошлом году не обратила на их должного внимания, не замечала отставания, надеясь на будущее: еще успеют исправиться, ведь до сих пор они без особых затруднений переходили из класса в класс. И вот результаты — с самого начала учебного года оба тянутся в хвосте. Гаухар предупреждала обоих, чаще, чем других, вызывала к доске, беседовала с родителями. Но шли дни, а успехов у ребят что-то не замечалось.

И тогда Гаухар поняла, что на этих ребят ре действуют ни уговоры, ни принуждения» с ними надо заниматься по-особому, с каждым в отдельности. Это только на первый взгляд кажется, что у школьников младшего возраста примерно одинаковые недостатки, а на самом деле все у них индивидуальное. Взять Дамира. Он быстро схватывает объяснения учительницы, но при одном условии: надо, что называется, «стоять над душой», иначе он сейчас же отвлечется, будет смотреть в окно, наблюдать, что делается на улице, и забудет про уроки. Шаукат по-своему старателен, побаивается учительницу, но туго воспринимает. Ему все объяснишь подробно, прикажешь повторить за тобой слово в слово, а через какую-то минуту все выветривается у него из головы. Он битый час может смотреть в учебник, читать вслух, а спросишь: «Что прочел?» — ничего не может сказать.?

Тут все надо начать с другого конца.

Гаухар еще раз побывала у ребят дома, осторожно поговорила с родителями, попросила помочь ей, как она выразилась, «найти ключ к сердцу ребенка». Отец Дамира своеобразно понял свою задачу — схватился было за ремень, чтобы тут же «поучить уму-разуму» сына. Но Гаухар решительно удержала его:

— Не бейте мальчика. Он тогда может совсем возненавидеть учебу. С ним надо по-доброму, ласково. Первое время ежедневно проверяйте, как он выполняет школьные задания. Возможно, он поддался чьему-то дурному влиянию. Выясните, с кем он дружит. И если приятели у него ненадежные, запретите встречаться с ними. Действуйте обязательно согласованно с матерью. Это очень важно. Требования родителей не должны быть противоречивыми.

Она потом проверила результаты этой своей беседы и с удовлетворением убедилась, что для Дамира родители установили дома строгий, но разумный режим.

С Шаукатом дело обстояло куда сложнее. Тут причина была не в разлагающем влиянии улицы. Мальчик, к счастью, еще не испорчен, но у него подавлена психика. Он постоянно угнетен. Большую часть времени проводит дома. Возьмет учебник, сядет за стол и, не раскрывая книгу, смотрит куда-то в угол.

При дальнейшем наблюдении картина выяснилась совсем безрадостная. Гаухар и раньше знала, что Шаукат растет без отца. А мать по-прежнему не уделяла ему внимания, вечера часто проводила со случайными знакомыми и домой возвращалась поздно. И сын рос «сам по себе», как растет трава в поле. Когда соседи, а потом и Гаухар пытались спросить женщину, знает ли Шаукат отца, она раздраженно отвечала: «Не расстраивайте мне сердце! Что вам за дело до меня и моего сына?!» Между тем мальчик часто прихварывал и пойти всегда был без присмотра. Иногда соседи помогали ему, чем могли. А матери, казалось, ни до чего не было дела.

Когда Гаухар начала заходить к ним, мать первое время недружелюбно косилась на нее потом делала вид, что не замечает названую гостью. В хорошую погоду Гаухар звала мальчика на улицу, чтобы на свободе поговорить, как-то пробудить в нем живость, — мать кричала на сына;

— Чего так долго копаешься? Раз учительница пришла за тобой, собирайся скорее. Ей ведь платят деньги за тебя.

Конечно, Гаухар сумела бы призвать женщину к порядку, но решила до поры до времени молчать, пока не выяснит всего, что ей казалось нужным. На улице она придумывала какое-либо занятие, игру для Шауката или обращала его внимание на природу, развивала в нем интерес к окружающему, наблюдательность. Постепенно мальчик стал оживать. Однажды он громко рассмеялся на улице, — это был первый смех, который Гаухар услышала от него. Теперь он уже спрашивал учительницу о том, что ему казалось непонятным, сам рассказывал о различных случаях из своей жизни. Это было какое-то убогое, немыслимое в наше время прозябание. И, к радости Гаухар, мальчик выздоравливал душой, словно воскресал после тяжелой болезни.

Казалось, мать стала замечать непонятные ей перемены в Шаукате: прислушиваясь к его разговорам с учительницей, она бросала начатое домашнее дело и смотрела на сына, удивление и подозрительность были в ее взгляде.

Однажды перед тем, как Гаухар уйти домой, женщина сказала ворчливо:

— Погоди немного. Я хочу спросить тебя кое о чем… — И прикрикнула на Шауката: — Ну, чего уставился?! Больно умен стал. Иди побегай на улице.

И когда они остались одни, мать сказала, не глядя на учительницу:

— Ты мне не испортишь мальчишку?

— Чем же это?

— Да вот всякими этими прогулками и мудреными разговорчиками.

— А как по-вашему, Шаукат до «разговорчиков» со мной во всем хорош был?

— Где уж там, — сказала женщина. — Сама видишь, какая у меня жизнь. Это верно — мальчишки-то все балованные растут. А мой Шаукат какой-то совсем чудной стал: вдруг задумается или чего-то бормочет, как во сне… Ты скажи, это к лучшему или к худшему?

— К лучшему, — твердо сказала Гаухар, — Он человеком становится. А я помогаю ему в этом.

И, пользуясь случаем, она высказала этой темной и своенравной женщине все, что давно хотелось сказать. И о том, что Шаукат растет запущенным, словно круглый сирота, что у него пропал интерес к учебе. А без учения в наше время жить невозможно. Что каждая мать должна выполнить свой долг перед ребенком…

Женщина слушала, хмурила брови. Потом хлопнула ладонью по столу.

— Теперь меня послушай… Ты в мои домашние дела не путайся. Как умею, так и живу. Давай уговоримся: друг другу мешать не будем. Ты учительша, ну и занимайся, коль приставлена к этому. А у меня свой путь, своя дорога. Меня не научай, я не девочка, чтоб по твоей указке ходить.

На следующий день Шаукат явился в школу подстриженным, в свежей, выстиранной рубашке.

И вдруг еще новость: мать Шауката пришла на очередное родительское собрание, чего за ней не водилось раньше. Правда, все время она просидела молча в дальнем углу. И, уходя, ни словом не обмолвилась с Гаухар. Ну что ж, для начала и это неплохо. Остальное, надо полагать, доделает жизнь.

Заботы Гаухар все же не пропали даром. Дамир заметно подтянулся в учебе, что касается Шауката, он стал активнее на уроках. Гаухар не переставала следить за обоими. В то же время ей не давала покоя прежняя загадка: почему они первые два года учились не хуже других, а на третьем у них заметно упала успеваемость, на четвертом же дело чуть не дошло до катастрофы? Возможно начиная с третьего года занятий, от ребят требуется больше усилий в усвоении усложняющейся учебной программы. Эту закономерность крепко следует запомнить и использовать в будущей практике. Своими соображениями она поделилась на совещании преподавателей. Ее похвалили за инициативу и главным образом за умелое вмешательство в режим домашней жизни Дамира и Шауката.

В зимние, каникулы Гаухар хотя и реже» но не переставала посещать «трудных» ребят. Она добивалась, чтобы Дамир и Шаукат больше времени проводили на свежем воздухе, играли со сверстниками; не забывала проверить, повторяют ли ребята пройденные разделы учебников. Тому и другому составила отдельные расписания на каждый день каникул, с указанием, что именно нужно сделать.

И вот настал день, когда она сказала:

— А теперь я прощаюсь с вами до конца каникул, у меня у самой наступили экзамены в институте. Надо много заниматься. Вы ведь не забудете мое расписание?

— Нет, — ответил Дамир, прямо смотря в глаза учительнице.

— Нет, — повторил Шаукат с некоторой заминкой.

— Я посмотрю за ним, помогу, — добавил Дамир.

* * *

Гаухар так замоталась в школе и с экзаменами в институте, что сильно запустила домашние дела. Случалось теперь, что в доме у них не было горячего обеда, ограничивались сухомяткой. А Гаухар хорошо знала, что муж привык к наваристым супам. Долго ли он будет терпеть такой беспорядок? Правда, скандалов Джагфар не устраивал жене, держался ровно, предупредительно, но Гаухар уже замечала, что он вроде бы начинает охладевать к ней. Что тут было делать? Оставалось надеяться, что Джагфар со свойственным ему еще в недавние времена великодушием поймет, как трудно сейчас жене. За это умение понять близкого человека и ободрить его Джагфар заслуживает признательности. И Гаухар говорила себе: «Я сумею вознаградить его. Вот пройдут горячие дни — опять возьмусь за хозяйство, буду больше уделять мужу внимания. А пока мне тоже нелегко».

— Ох, умираю от усталости! — жаловалась она, вернувшись из института.

Джагфар не придавал большого значения этим жалобам. А Гаухар, зная, что она в долгу перед мужем, не давала себе лишней минуты отдыха, шла на кухню, зажигала газ, чтобы вскипятить чай или выстирать рубашки Джагфара.

Теперь Гаухар ложилась спать позже обычного. Когда приходила в спальню, было уже далеко за полночь. Гаухар осторожно, чтобы не разбудить мужа, гасила свет. Но уснуть быстро не могла. Думала о Джагфаре, которому, кажется, лишнего приписала в своих подозрениях. «Ну ничего, все пройдет, забудется, лишь бы только экзамены сдать благополучно». Вспоминала и о Дамире с Шаукатом. «Давненько их не видела. Непременно завтра забегу». Но бывают минуты — вдруг ни с того ни с сего перед глазами возникает Билал Шангараев. С тех пор, как случайно столкнулись на улице, она не встречала его, «Наверно, уехал. А зачем он приезжал в Казань? Только для того, чтобы влить в мое сердце капельку яда?..» Впрочем, что ей до Билала?

Она просыпается рано, гладит Джагфару сорочки, носовые платки, готовит завтрак. Потом будит мужа:

— Пора, Джагфар, пора. В выходной отоспишься.

Он смотрит на часы, сладко потягивается, еще минуту-другую валяется в постели, наконец идет умываться.

За завтраком Джагфар перебрасывается с женой незначительными фразами, а иногда хмуро молчит. Настроение его зависит от качества приготовленного завтрака. Гаухар помалкивает: что поделаешь, не успела вчера забежать в магазин. Вот сегодня должна вернуться пораньше, приготовит обед посытнее. Ну, а завтрак, надо признаться, бедноват.

Все же ей обидно, что муж бывает так неприветлив: поел, что приготовлено, надел, что подано, и ушел, даже спасибо не сказал, словно у жены только и дела, что стирать ему рубашки, готовить пищу, убирать комнаты.

Случается, Гаухар не успеет и подумать о настроении Джагфара: торопится в институт, все мысли о том, как лучше ответить экзаменаторам. Она уже приучила себя — в такие дни не забивать голову ничем посторонним. Да, да, повседневные домашние заботы и обязанности приходится считать чем-то докучливым. Что поделаешь, не разорваться же на части, ведь надо еще и к урокам в школе одновременно готовиться, — не успеешь оглянуться, как кончатся каникулы. Ее не раз хвалили на педагогическом совете за хорошие уроки. Приятно слышать, как тебя ставят в пример — будто крылья вырастают за плечами, и мелких огорчений как не бывало.

Она далека от того, чтобы переоценивать себя, просто ей радостно сознавать собственную причастность к любимому учительскому делу. Ради него и в институт поступила. После удачного экзамена выйдет на улицу, оглядится кругом: «Ах, до чего хорошо жить! — Потом спохватится: — Уже смеркается! Незаметно как прошел день. А я, кажется, впервые вспомнила сегодня о муже, о доме, — Ее охватывает беспокойство: — Как там Джагфар? Наверно, устал ждать?» Ведь на кухне у нее хоть шаром покати, голодной мышке нечем поживиться. Она покупает в магазине что попадется под руку — и скорее, скорее домой. Если Джагфар на этот раз не хмурится, встречает ее приветливой ворчливой шуткой, она готова прыгать от радости. И шубку еще не снимет, а уже принимается рассказывать, какой у нее нынче удачный день. Джагфару невольно передается ее оживление, и если она расскажет при этом о чем-нибудь забавном, оба смеются. В такие минуты Гаухар, кажется, что мир и согласие вернулись в их дом. Вдруг она спохватывается:

— Ты проголодался, бедняжка! Потерпи еще немного, сейчас все будет готово.

Джагфар хвалит ее за расторопность, за вкусный и сытный обед. Гаухар знает, что обед нельзя назвать ни вкусным, ни сытным, но она радуется похвалам его.

Вечер проходит спокойно, как в лучшие времена. Джагфар словоохотлив, говорит о своей лекции, прочитанной студентам. Рассказывает в обычной своей шутливой манере, порой вышучивая и самого себя. Надо признаться, Гаухар не очень-то понимает, о чем была лекция, но ей нравится остроумце мужа. Как прежде, в пору своей разгоравшейся влюбленности, она слушает Джагфара, удивляясь, даже любуясь находчивостью его, юмором: «Смотри-ка, право, молодец Джагфар, с ним не заскучаешь».

Но даже эти счастливые вечера бывают омрачены. Глуха и вдруг почувствует какую-то внутреннюю напряженность мужа, и ей кажется, он отягощен внутренней борьбой. Это походило на попытки человека выбраться из вязкого болота. Он не первый день ведет эту борьбу, вот еще одно усилие и выберется, встряхнется! Как бы в предчувствии своей победы, Джагфар снова веселеет, ходит с высоко поднятой головой. Потом — словно оборвалось что в душе — он замыкается, мрачнеет, словечка приветливого не скажет и делами жены совсем не интересуется.

Не утерпев, Гаухар спрашивает:

— Что с тобой, Джагфар? Ты словно в воду опущенный.

Он буркнет что-то неразборчивое или огрызнется, а то ляжет на диван, заложит руки под голову и молча смотрит в потолок. У Гаухар начинает щемить сердце. Оживают прежние тяжелые подозрения, невольно она вспоминает о ненавистной Фаягуль, о ее высокомерных взглядах. Выбрав минуту, когда муж добреет, Гаухар опять осторожно принимается за свои расспросы:

— Сказал бы все же — чем ты был расстроен в эти дни?

Джагфар отделается шуткой или сошлется на какие-то неполадки на работе, помянет недобрым словом начальство, которое «дело не дело — любит подсыпать соли в кровь». Нельзя сказать, чтобы объяснения эти удовлетворяли Гаухар, но в поисках душевного спокойствия она принимала на веру отговорки мужа. Если же смятение душевное не утихало, она призывала на помощь более глубокие рассуждения. «Что поделаешь, мы живем в очень сложном и многообразном мире. Дороги наши не всегда прямые и гладкие. Только совсем легкомысленный человек, закрыв глаза, плывет по волнам жизни. Джагфар не из таких. Он не может оставаться равнодушным к житейским неполадкам и противоречиям, а с другой стороны, не привык хныкать, жаловаться, находить разрядку в желчных словах, как это делают другие. Вот и носит молча тяжесть в душе. Надо ли удивляться, что Джагфар такой неровный? Это в порядке вещей. Должно пройти со временем.

После таких мыслей Гаухар смелее смотрит на мир, с большей верой в лучшее ждет завтрашний день. Заметив, что муж опять помрачнел, она уже не всегда следует его примеру. «Нет, — говорит она себе, — пусть дороги наши тернисты, надо вести себя ровнее, что пользы поддаваться дурному, настроению, то и дело терзать себя?..»

Чтобы тверже укрепиться в этом мнении, Гаухар вспоминает прежнюю свою жизнь с Джагфаром. Раньше они легче понимали друг друга, глубже чувствовали взаимную близость; грустные минуты случались и тогда, но проходили очень быстро, не оставляя рубцов на сердце. А теперь есть какая-то печальная закономерность в их настроениях; можно безошибочно сказать — после душевного подъема обязательно наступит упадок. Ясно, что надо преодолевать это непостоянство или… Что кроется за этим «или», она и не хотела, и боялась разгадывать.

* * *

Наконец-то окончилась зимняя экзаменационная сессия в институте, настал и последний день каникул. Завтра в школу. Гаухар и в малой степени не успела отдохнуть, даже осунулась за это время. Но разве это имеет значение для молодой энергичной женщины? Через несколько дней силы у нее восстановятся, она будет здоровой и цветущей.

Коль скоро Гаухар стала чувствовать себя свободней, больше времени отдавала дому, Джагфар заметно воспрянул духом. Если бы жена вообще не выходила за ворота, он, вероятно, чувствовал бы себя совсем хорошо. Сегодня Гаухар, как только вернулась домой, не теория времени, повязала фартучек, принялась крошить мясо. Решила приготовить любимое блюдо Джагфара перемячи. Мясо, мука, масло есть. Лук, правда, кончился, но одолжил а у соседки.

Мурлыча песенку, она лепила перемячи. Вот-вот должен вернуться Джагфар. Он никогда не опаздывает без предупреждения, обязательно позвонит по телефону» Сегодня не звонил, значит, должен явиться вовремя. И действительно, на лестнице слышны его шаги; только Джагфар может ходить на цыпочках, — он еще нет-нет да и вспомнит проказы молодости. «Ах, дурачок, ну чего он крадется, точно кот? Ладно уж, пусть подурачимся.

Гаухар принялась жарить перемячи, вся погрузилась в кухонное колдовство. Но все же где-то в подсознании отсчитывала минуты: вот неслышно открылась дверь, вот Джагфар так же осторожно раздевается, на цыпочках пробирается в комнату; увидев стол, накрытый белой скатертью, должно быть, улыбнулся довольно — ведь во всей квартире пахнет только что жаренными перемячами.

Вдруг дверь в кухню разом открылась и рядом с Гаухар стоит муж. Она думала, что Джагфар все еще где-то в одной из комнат, поэтому, вздрогнув, вскрикнула:

— Ах! — и чуть не выронила вилку. — Джагфар, до каких пор ты будешь пугать меня?!

Многие десятки раз он проделывал свою незатейливую выходку, и еще не было случая, чтоб не удалось напугать жену.

Джагфар довольно рассмеялся, обняв жену за плечи, проговорил нараспев:

— Ой, перемячи, перемячи! — и пошел переодеваться в пижаму. Из соседней комнаты все еще доносился его смех.

«Вот, глупый, чему радуется всегда!» — думала Гаухар.

Но ей и самой было весело. К тому же перемячи удались на славу. Какой женщине не хочется по-настоящему угостить мужа!

Тем временем Джагфар умывался в ванной комнате. Гаухар не очень-то нравилось, что муж, умываясь, всегда фыркает, как настоящая лошадь, но сейчас фырканье это как бы говорило о мужской силе, здоровье. Все же какое это-счастье — любимый муж!.. Почему-то ей вспомнилась та несчастная женщина — мать Шауката. Природа обошла ее, не наделила ни внешней, ни духовной красотой. У нее нет ни мужа, ни родственников. Появился ребенок, но не как плод радостной человеческой любви, а как печальный и досадный результат случайной связи. Он не принес матери счастья, не утешил, только прибавил забот и озлобленности. Гаухар показалось на миг, что она способна понять ожесточенность этой женщины против несчастного Шауката. Впрочем, к чему эти мысли, когда сама она лишена материнства… И, чтоб отвлечься, она громко, позвала;

— Ты готов, Джагфар? Садись за стол.

— Это проще всего. Сейчас сядем. — Причесывая мокрые волосы, Джагфар вышел из ванной. — Ужасно голоден. Кажется, одним махом, не жуя, проглочу все твои перемячи.

— А я и одного не дам тебе, если не захочешь жевать, — рассмеялась Гаухар. — Хочешь, прочту тебе лекцию о правилах…

— Спасибо! Я — без правил. — Джагфар подхватил на вилку перемяч, отправил в рот.

— Значит, остался без языка. Не будешь болтать за едой.

— В Алма-Ате меня угощали бешбармаком, в Ташкенте пловом, но, кажется, всем этим яствам далеко до наших перемячей, — говорил Джагфар, утолив первый голод.

— Каждый хвалит свою любимую еду. Ешь, Джагфар, только береги язык, тебе ведь завтра надо читать лекцию.

Дни заметно удлинились. Не только в четыре, в пять, но и в шесть часов еще светло. Когда много света, меньше устаешь на работе и настроение бодрее. После уроков Гаухар, как всегда, не очень торопится домой: по дороге заходит то к одному ученику на дом, то к другому, беседует с родителями. Ведь у нее тридцать пять учеников, даже с тем, кто хорошо учится, нет-нет да и случится какой-нибудь казус. О Дамире она теперь меньше беспокоится, в учебе он уже наступает товарищам на пятен. Заметно подтянулся и Шаукат. Он стал активнее относиться не только к учебе, но и ко всему, что происходит вокруг. Конечно, и на нем сказывается живительное приближение весны, во главное — он почувствовал внимание людей, наверно, и мать стала лучше относиться к нему. Одно время Гаухар уже отчаялась было в Шаукате, думала, что он искалечен нравственно на всю жизнь. Но, оказывается, оставалась надежда на исправление мальчика.

Но вот произошел случай, который столько же обрадовал, сколько и встревожил Гаухар.

Последний урок только что окончился. Гаухар, как обычно, задержалась на несколько минут в классе — складывала книги в портфель, убирала в шкаф учебные пособия. Она заметила: Шаукат стоит у окна, подзывает к себе товарищей;

— Дамир, Хасан, смотрите-ка, синичка прилетела» на карнизе сидит. Тихо! Не вспугните ее!

Но Дамир или пропустил мимо ушей предупреждение, или не посчитался с ним — шумно подбежал к окну. Синица вспорхнула, мгновенно скрылась из виду. Дамир посмотрел на Шауката, громко рассмеялся.

— Ребята, глядите-ка, Шаукат готов заплакать! Эка беда — улетела, на то у нее и крылья. Ты вот и полетел бы, да крыльев нет.

— Она не улетела бы, ты напугал ее, — через силу ответил Шаукат. — Она ведь голодная. Я хотел покрошить ей хлеба.

— Откуда ты знаешь, что голодная? — не переставал смеяться Дамир. — Она что, сказала тебе?

— После зимы птицы всегда голодные.

— Ври больше! Птицы долго могут обходиться без корма. Иначе все они погибли бы за зиму. — Дамир дернул ближайшего мальчика за ухо и хотел бежать к выходу.

Гаухар остановила его:

— Ты почему вспугнул синицу? Ведь Шаукат просил тебя не шуметь. А ты ответил насмешками. Шаукат правильно говорит, птица голодна, потому она и прилетела к нашему окну. Ты должен бережней относиться к птицам, они приносят много пользы человеку и к тому же украшают природу. Разве я неправильно говорю?

Дамир смущенно молчал.

— Ну, отвечай, Дамир, — настаивала учительница. Мальчик поднял голову:

— Вы-то правильно говорите, а Шаукатка ничего не смыслит, он ведь с придурью.

Дамир, должно быть, запросто, по-ребячьи, выпалил словечко. Но Гаухар так и вспыхнула. «До чего же я еще плохо знаю ребят! Четвертый год занимаюсь с ними и не замечаю, как они грубы бывают!» Она заставила себя воздержаться от резкостей. Усадила Дамира да переднюю парту, велела Шаукату сесть рядом с ним. Сама разговаривала стоя — так получалось внушительней.

— Дамир, — начала она, — ты обидел товарища. Сильно обидел. Я не ожидала от тебя такой выходки, Сейчас же попроси у Шауката извинения. Он умный, сердечный мальчик. Никто из вас и не подумал накормить птицу, а Шаукат хотел дать ей крошек. Почему же ты думаешь, что он глупее других? Кто дал тебе право так судить о товарище? Вот что — завтра же сделайте кормушки, насыпьте в них зерен или хлебных крошек, выставьте кормушки за окно, на карниз, Договорились?

— Но синичка больше не прилетит, она испугалась, — сказал Шаукат.

—; Прилетит. Птицы не злопамятны, и вы убедитесь в этом.

— Хорошо, — ответил деловитый Дамир, — мы сделаем кормушки.

— А ты, Шаукат, почему не поднимаешь глаз? Все еще сердишься на товарища? Долго держать обиду нехорошая привычка. С этой привычкой тяжело будет жить. А ты, Дамир, так и не попросил извинения у Шауката?

Дамир, весь пунцовый, молчал, он дышал тяжело и отрывисто.

— Ну, мы ждем, Дамир, скажи: «Извини, Шаукат, я больше не буду оскорблять тебя». Скажешь — и тебе сразу легче станет.

Очень трудно признать себя виноватым и произнести первые слова извинения. Однако учительница и ребята вместе с ней ждут. Как ни крутился, ни вертелся Дамир, но пришлось ему повторить слова учительницы: «Извини, Шаукатка, я больше не буду оскорблять тебя». Голос у него был сиплый, чужой. Выговорив эти страшно тяжелые слова, Дамир шумно перевел дух.

Но учительница не унималась:

— Ты сказал: «Извини, Шаукатка». Это неправильно. Нельзя коверкать имена. Имя дается человеку на всю жизнь. Подумай-ка… Значит, не Шаукатка, а Шаукат.

— Шаукат, — уже с присвистом просипел Дамир.

— Ну вот, молодец. Ты настоящий мужчина, он признал свою ошибку. А теперь отправляйтесь вместе домой. Забудьте эту неприятность, будьте снова друзьями. Завтра приходите с кормушками. Сумеете сделать?

— Сумеем! — хором ответили ребята. — Надо взять дощечку вот такой величины, просверлить в углах дырочки, продернуть в них веревочки, вот и все!

Они объяснили все это, перебивая и поправляя друг друга. Учительница терпеливо выслушала всех, кивнула:

— Правильно, А что надо сделать, чтобы крошки не просыпались с дощечки?

— По сторонам прибить тоненькие планки.

— Верно, Шаукат! Молодцы! А теперь — по домам. — Гаухар задержалась в классе еще на несколько минуте Стояла у окна и смотрела. Ребята, пожалуй, не помирятся так скоро, как хотелось бы ей. Действительно, при выходе Дамир задиристо толкнул Шауката. Тот не остался в долгу. К удовольствию Гаухар, на том и кончилась «дуэль». Прежде Шаукат, забитый, неуверенный в своих силенках, только слезами умел отвечать на обиду. А тут, видишь, расхрабрился, дал сдачи. И правильно, — может быть, впервые сумел постоять за себя.

На следующий день, после первого урока, ребята показали учительнице отлично сделанные кормушки. Большинству мастеров наверняка помогали отцы или же старшие братья. А Шаукату пришлось положиться только на собственные руки, смекалку и старание. И получилась у него кормушка, пожалуй, самая лучшая. Он прибил к дощечке пятую планочку, выступающую свободным концом вперед. Это для того, чтобы птица» поклевав, могла отдохнуть на планочке, почистить перья, почирикать. Да, признали ребята, это здорово придумано.

Осталось в большую перемену прикрепить кормушки к карнизу или к внешнему переплету оконных рам. Но эту работу, с общего согласия, поручили сторожу.

Сперва кормушки не привлекали внимания птиц. Ребята разочарованно посматривали в окна. Но вот в конце последнего урока на одну из кормушек вдруг опустилась откуда-то выпорхнувшая синичка. И надо же было случиться — она выбрала кормушку именно Шауката.

Что тут поднялось в классе! Одни кричали: «Это вчерашняя!» Другие не соглашались: «А по каким приметам это видно?» Даже девочки приняли участие в споре. Одна из них пропищала: «Шаукат, спроси у нее! «Ты вчерашняя?»

Гаухар еле уняла ребят: — Замолчите же! Опять вспугнете. Тишину удалось установить, хотя конец урока был скомкан: какая уж тут арифметика, коль за окном творится такое! Впрочем, трудно сказать, скомкан ли. Скорее всего, арифметика была дополнена живым, наглядным примером из биологии.

Поклевав, синичка улетела. А через некоторое время заявились сразу две. И опять невозможно было установить, обе гостьи новенькие или одна из них прилетела вторично, чтобы указать дорогу подружке. Глаза у ребятишек так и горели. Вот задребезжал звонок, никто словно и не услышал его. Все столпились у окна. Только и слов было: «Не толкайтесь!», «Тихо, не пугайте!» Но синицы оказались не из пугливых, они клевали неторопливо, с остановками. А поклевав, уселись на пятую планку, стали охорашиваться, словно решили Ирина рядиться для солнечного дня.

Гаухар тоже стояла у окна. Но не только синицы интересовали ее. Больше всего она смотрела на Дамира и Шауката. Мальчики стояли рядом, плечом к плечу. Порой они обменивались какими-то уловами. А однажды Дамир со вздохом сказал громко: — Да, пятая планочка — это вещь! Гаухар все еще продолжала время от времени навещать обоих ребят. Теперь ей не нужно было заходить в два дома: чаще всего мальчики сами наведывались друг к другу, вместе готовили уроки, читали книжки. Удивительнее всего было наблюдать третьего участника этих встреч — мать Шауката. Не спуская глаз со своего сына, она жадно слушала, как он читает. Казалось, женщина впервые приобщилась к этому чуду, имя которому — книга. И, возможно, благодаря этому чуду, она так же впервые по-настоящему почувствовала себя родной матерью Шауката.

В один из таких дней Гаухар, выйдя из дома Шауката, направилась к скверу — захотелось подышать воздухом. Неожиданно встретился ей человек в очках с золотой оправой, тот самый, что был однажды в гостях на даче у Гаухар. Он шел под руку с таким же, как сам, солидным мужчиной средних лет, в шляпе, с портфелем. Гаухар приветливо улыбнулась, но человек в очках вдруг посмотрел в противоположную сторону. Мужчины молча прошли мимо. «Должно быть, не узнал меня», — подумала Гаухар. Ей стало как-то обидно, хотя она отлично понимала, что было бы глупо обижаться. Дома она рассказала мужу об этой встрече.

— Нашла чем огорчаться! Рассуждая здраво — кто ты ему?

— Как кто? — удивилась Гаухар. — Он же был у нас в гостях!

— Ну и что из этого? А если он каждую неделю у кого-нибудь бывает? Разве можно упомнить всех, кто приглашал?

— Да как же не помнить, Джагфар! — Если я хоть однажды побываю у кого-то в гостях, поверь, не забуду хозяев.

На этот раз Джагфар откровенно расхохотался.

— Иногда, Гаухар, ты рассуждаешь как ребенок. Даже в школе, с детьми, вряд ли можно разговаривать так по-детски. Скажи, ты сколько раз в год ходишь в гости и к кому ходишь?

— Хоть и не часто, все же ходим — то к твоим друзьям, то к моим.

— То-то и оно — к друзьям, да и то по большим праздникам или по случаю какого-нибудь семейного торжества. А этот человек каждую неделю бывает в гостях, небось и фамилий хозяев не может упомнить.

— Я этого не понимаю, Джагфар.

— И не поймешь, потому что мы люди иного круга, а он… — Джагфар многозначительно помолчал. — А ты еще говорила тогда, что этот человек глубокий ценитель искусства. Ценитель… как бы не так.

— Погоди, Джагфар. Если он такой… ну, неподходящий, что ли, зачем же ты пригласил его к нам? Да еще при нем….

— И опять — ты сущий ребенок, Гаухар! Пойми — ты в хорошей квартире живешь? В хорошей. Есть у тебя, пусть скромная, дача на берегу Волги? Есть. Это что, с неба свалилось? И за все это даже не угостить полезного человека чашкой чая! Да тут не одну чашку — десять подашь, и не только чай, а чего-нибудь и покрепче нальешь. Пусть хоть лопнет, я от этого не обеднею.

— Постой! Ведь ты и дачу, и ту же машину купил на-собственные деньги?!

— Вот наивная душа! Деньги — это всего лишь одна сторона дела. Можешь быть при деньгах и ничего не сумеешь купить. Пока что в магазинах не всегда найдется товар, который хотелось бы купить. Вот тут и нужен «человек в очках».

— А я-то не могла понять… — задумчиво говорила Гаухар. — Теперь все ясно. Месяца два-три назад я встретила в театре жену этого человека. Совсем близко от меня разговаривает с какой-то расфуфыренной особой. А на меня и не взглянет. Потом гордо прошла мимо. Тогда я очень удивилась, но теперь.

— Если она не замечает, ты тоже не замечай. Вот вы и квиты.

Гаухар покачала головой:

— Нет, этого мало. Таких типов надо…

— Что «надо»?! — вдруг рассердился Джагфар. — Не слишком ли круто берешь? Без «человека в очках» не обходятся люди и покрупнее нас с тобой, однако и они придерживают язык.

Гаухар в течение нескольких дней была под впечатлением этого разговора. Джагфар словно распахнул пеня ее глазами завесу, но открыл столь неприятную сторону жизни, что не хотелось смотреть. Иной раз увидишь человека и подумаешь: нет в ним ни сучка ни задоринки. А на поверку вон что получается. Нет, надо быть более проницательной, строгой. Строгой?.. Не с Джагфара ли начинать эту проверку людей? Ведь он мирится с тем, что «человек в очках» вроде бы необходим в нашей жизни. С Джагфара?! Гаухар даже вздрогнула, то ли от страха, то ли просто от неприятного ощущения. Ведь Джагфар самый близкий, самый родной человек. Он может заблуждаться в чем-то, но он вполне исправим… До чего сложна жизнь! Почему именно с Джагфара следует начинать? Чем он особенно провинился?.. И снова буря поднялась в душе Гаухар. Она уже знала: однажды начатый тяжелый разговор с Джагфаром не сегодня, так завтра продолжится. Право, только в школе и отдохнешь душой от постоянных толчков и ушибов, которые подстерегают тебя чуть ли не на каждом шагу. Воспитание ребят тоже далеко не легкая задача. Тут встречаются свои трудности. И все же дети есть дети. Они доставляют немало огорчений, но какой радостью наполняется сердце, когда убедишься, что в трудную минуту, помогла ребенку избежать опасных срывов и провалов…

Нынче утром Шаукат, как только явился в школу, сейчас же спросил:

— Гаухар-апа, теперь синички прилетают кормиться только два раза в день, почему так редко?

— Потому что весна на дворе, на дорогах и на улицах много всякого корма. Видишь, как почернели дороги?

— Вижу, Гаухар-апа. А все-таки пусть прилетали бы почаще. Так интересно смотреть на них.

Наступающая весна принесла резвому Дамиру новые впечатления, а мечтательный Шаукат остается верен своим синицам. Он установил, что птицы прилетают теперь только два раза в день. А когда появится зелень, Шаукат убедится, что синицы совсем перестанут навещать кормушки. В сравнении с другими явлениями жизни все это сущие мелочи. Но они говорят о том, что теперь Шаукат смотрит на мир не рассеянными, пустыми глазами, а сосредоточенными и пытливыми.

А сама учительница Гаухар, не уподобляется ли она своему ученику Шаукату, неуверенно, ощупью, открывающему все новые и новые явления жизни? Одни открытия радуют, окрыляют, другие наводят грусть, тоску или же порождают недовольство, разочарование.

Сегодня Джагфар явился с работы опять сумрачный, нелюдимый.

— Ты что как в воду опущенный? — попробовала пошутить Гаухар. — Весной нельзя хандрить.

— Сейчас еще только март, настоящая весна начнется в апреле. — В голосе Джагфара послышалось не то вызывающее, словно он искал повода к ссоре.

— Нет, апрель — это уже середина весны, — возразила Гаухар. — А иногда весенняя погода вообще очень рано наступает.

— По-моему, все в природе наступает в положенное время. Только глупцам кажется, что они могут управлять временами года.

— О, да ты мудрецом становишься, Джагфар! — нервно рассмеялась Гаухар. — Коли так, ответь мне на один вопрос, который уже давненько висит у меня на кончике языка… Прошлый раз довольно подробно ты обрисовал мне этого типа в очках. А теперь скажи… — Гаухар помолчала, словно колеблясь, продолжать ли дальше. — Скажи, Исрафил Дидаров из той же породы?

Джагфар долгим, испытующим взглядом посмотрел на жену. Вопрос не случайный и задан неспроста. Что она, подозревает, в чем-то Исрафила? Но лицо Гаухар было непроницаемым. И Джагфар хмуро отозвался:

— Я не ясновидец. Если ты слышала об Исрафиле что-либо предосудительное, держи при себе, — когда-нибудь может пригодиться.

— Я не ожидала, что вопрос будет неприятен тебе. Не хочешь отвечать — не отвечай. У меня просто к слову пришлось. Вообще-то Исрафил-абы интересует меня только потому, что ты дружишь с ним.

— Понятно, — буркнул Джагфар и отвернулся. Гаухар многозначительно усмехнулась. Довольно странно, — из-за пустяков Джагфар не стал бы так сердиться. Должно быть, вопрос о Дидарове чувствительно задел его. Тем более хочется знать доподлинное мнение Джагфара о его дружке.

Нет сомнения, Гаухар продолжала бы расспросы, но муж перевел разговор на другое, вернулся к прежней, излюбленной своей теме. Теперь он говорил дружелюбно, с мягкой укоризной:

— Что нам этот «очкарик» и даже Исрафил Дидаров! Давай потолкуем о том, что всего ближе: о самих себе. Вот скоро весна, и вслед за ней не заметишь, как подкатится лето. Опять будем жить на даче. Опять два хозяйства повиснут на твоих плечах. А тут еще школа… Послушалась бы ты меня, ушла бы из школы. Ты слышишь, Гаухар, что я говорю?

Помедлив, она сказала сухо:

— Не в первый раз слышу.

— И что же ты ответишь?

— Я и раньше много думала над этим, Джагфар. Ответ будет все тот же… — В голосе у нее зазвучали жесткие ноты. — Я не уйду из школы, Джагфар. Школа — моя вторая жизнь. Не будем больше говорить об этом.

У Джагфара изменилось лицо. Он встал, прошелся по комнате. Если бы Гаухар умела читать мысли мужа, она узнала бы, что собирается ответить он. «Ты разбиваешь нашу жизнь, Гаухар», — вот что хотел сказать Джагфар. Но в последнюю минуту все же сдержался. У него вырвалось нечто другое:

— Смотри, не пришлось бы раскаиваться потом. Сказал и вышел из комнаты.

Гаухар молча пожала плечами. Сперва она приняла слова мужа, как дружеское предостережение; дескать, не пришлось бы тебе слишком трудно. Но сейчас же ее словно обожгло: «А ведь это была угроза! Но чем может грозить Джагфар?..» Мысли у нее спутались. Из глаз хлынули горькие слезы.

Порой сквозь слезы она нечаянно смотрела за окно. Ей казалось, что пробуждающаяся природа тоже плачет. День был туманный, пасмурный. Правда, ручьи еще не шумели, и весенний дождь не моросил, но на улице было сыро, неприветливо. Наверно, природа грустит, прощаясь с зимой.

Прошли самые тяжелые минуты. Понемногу успокаивалась Гаухар. В голове стало яснее. И теперь можно дать отчет себе, что же все-таки происходит.

После замужества Гаухар далеко не сразу привыкла к спокойной семейной жизни. Да, она чувствовала себя очень счастливой. Но в то же время боялась, как бы это огромное счастье не рухнуло от какого-нибудь страшного удара. И тогда иссякнут шумные, веселые ручья ее весны, на дне останется только бесплодный песок. Эта боязнь не давала ей покоя в первые годы замужества. Надо признаться — перед замужеством она ре успела достаточно глубоко узнать Джагфара. Наверно, это и порождало у нее тревогу, неуверенность. На ее глазах некоторые подружки после двух-трех лет замужества расходились, Гаухар не могла представить, как она пережила бы развод. С годами Джагфар стал неотделим от ее собственного дыхания. Не будет Джагфара — она перестанет дышать, умрет. Конечно, сейчас она видит некоторые недостатки мужа, которые он, вероятно, пока не может преодолеть. Без этих недостатков нет и Джагфара. Если бы она знала о них раньше, возможно, не поторопилась бы с замужеством. Ведь почти каждая девушка, выходя замуж, думает, что она нашла невесть кого, и только пожив с мужем, более зрело оценивает своего избранника.

И еще надо заметить: Гаухар не была завистливой к чужому счастью, более полному, чем у нее. И потому не раскаивалась, что выбор её был довольно скромен. Она не скрывала, не скрывает и сейчас, что Билал Шангараев духовными своими качествами заметно превосходит Джагфара. В быту он, пожалуй, считался бы с Гаухар больше, чем считается Джагфар, И все же она не сделала бы шага, даже и полшага навстречу Билалу. Она не искала для себя никого, кроме Джагфара. Джагфар стал для нее единственным.

12

С наступлением каждой весны в характере Гаухар давала себя знать привычка, которую она обычно называла тремя словами: «Надо немного побеситься». Ничего угрожающего для семейной жизни не было в этой ее привычке. Просто хотелось дать какой-то исход приливу молодых сил. В эти весенние дни ее сердцу было просторно в груди. И она давала волю приятному чувству бодрости, легкости, ей казалось, что для нее нет ничего невозможного, — вот подует крепкий ветер, и она взовьется высоко-высоко.

Так или примерно так встречала Гаухар каждую весну, сбросившую с себя снежный покров. И в этом году в назначенное для них время забурлили весенние ручьи» на отрогах гор, на буграх появились первые проталины. В городском парке над ворохами перегнивших листьев поднимается пар, волнует своим теплым запахом. А над прошлогодними гнездами на вершинах деревьев вьются, галдят весенние гости — грачи. Птичье новоселье сопровождается неизбежными их драками.

Ребят так и тянет на улицу. Во время уроков они жадно поглядывают на окна и, едва заслышат звонок, шумно устремляются из класса.

Гаухар порой и сама готова забыть обо всем, и в то же время ее будто одергивает кто-то. На переменах она, как завороженная, слушает неповторимую песнь капели, а на глаза навертываются непрошеные, беспричинные слезы. Она опускает голову и словно бы погружается в мутный туман, на сердце вдруг сделается холодно, тоскливо, — угнетает тревога перед чем-то неизвестным. Гаухар никак не может понять себя: ведь нет никаких видимых причин для страхов, Между тем гнетущее настроение не проходит. Ее смятение стали замечать и сослуживцы. Они по-разному судили: может быть, у Гаухар случились какие-то неполадки в заочном институте или семейные неприятности. Но она ни на что не сетовала, не просила дополнительного отпуска в связи с предстоящими весенними экзаменами. Все же директор школы Шариф Гильманович повел с неделикатный разговор о трудностях, связанных с учебой в институте.

— Спасибо за заботу, Шариф Гильманович, — ответила Гаухар. — Конечно, моя учеба требует напряжения, да и дома хватает забот. Но в общем ничего, справляюсь.

— А в классе у тебя благополучно? — допытывается директор. — Как ведут себя Дамир и Шаукат?

— Не могу пожаловаться. Оба мальчика в центре внимания у меня. И с родителями их держу связь, Дамир и Шаукат определенно стали серьезнее, подтянулись.

— Хорошо, я рад за вас. На здоровье не жалуетесь?

— Ну, если с этих пор начну жаловаться…

— Ах, Гаухар, беда порой ломает не только деревья, но и людей. Правда, человек силен тем, что умеет превозмочь беду… Супруг ваш, надеюсь, тоже в добром здравии? И на работе у него все в порядке?

— Вроде бы нормально…

И вот тут Шариф Гильманович услышал какие-то подозрительные нотки в голосе Гаухар.

— Весна ведь, — затягивал он разговор. — Весной у Молодых людей бывает что-то вроде кори.

— Ничего такого не чувствую, — как бы спохватившись, уже сдержанно ответила Гаухар, — так занята, что порой даже не замечаю, какая погода на улице.

— Да, да, конечно, у вас много работы, — кивал Шариф Гильманович, продолжая пытливо смотреть на Гаухар, — Но весной реки сильнее бурлят, только к середине лета успокаиваются.

Гаухар промолчала. Шариф Гильманович, должно быть, понял, что далеконько зашел в своих заботливых расспросах. Извинившись, что задержал, он дружелюбно попрощался с Гаухар.

Может быть, именно этот разговор еще сильнее взбудоражил Гаухар. Перед ней все чаще всплывал откуда-то из тумана образ Билала Шангараева. Уж не это ли было главной причиной волнений ее? Дней десять тому назад она видела странный сон. Будто Билал ведет какой-то бурный разговор с Джагфаром. Лицо у Джагфара багровое, он грубит, ругается, возмущенно кричит: «Меня обманули! Разрушили все мои надежды!» Вдруг откуда-то появилась Фаягуль. Прильнув к Джагфару, она что-то шепчет ему на ухо, будто зовет куда-то. Гаухар не отпускает мужа. А Фаягуль громко и вызывающе хохочет. Джагфар растерянно смотрит то на Гаухар, то на Фаягуль. Глаза его открываются все шире, притягивают Гаухар…

Может быть, следовало рассказать Шарифу Гильмановичу и об этом сне, и о ревнивых подозрениях, — ведь директор не случайно подвел свои расспросы почет вплотную к тому, что не давало покоя Гаухар. Нет, слишком тяжелы были бы эти признания. Стыда-то сколько! Если бы Джагфар на самом деле позволил себе непорядочность, а то ведь одни ее подозрения. Что мог подумать Шариф Гильманович, выслушав эти признания? Не слишком ли низко пала бы в его глазах Гаухар? Ведь он, должно быть, видит: Гаухар молода, интересна, привлекает внимание мужчин. Да и в самом деле — чем она хуже Джагфара, чтобы так страдать из-за него? Она может идти по жизни с высоко поднятой головой, на зависть всяким Фаягуль, и эта их зависть не унизила бы ее, а, пожалуй, еще больше окрылила.

Так сбивчиво и беспорядочно думала Гаухар, идя по улице. День клонился к вечеру. В этот час ручьи бегут еще стремительней. Их журчанье и всплески будоражат человека, заставляют чаще биться сердце. Ах, почему бы этим ручьям не унести в своих струях невеселые думы Гаухар?

* * *

Сегодня Джагфар очень поздно вернулся с работы. И не предупредил по телефону, что опоздает. Пришел заметно выпивши, даже пошатывался. Гаухар поразило это, — за годы их совместной жизни такого еще не случалось. Если бы дома выпил, ещё как-то терпимо, а то ведь на глазах у соседей шел и спотыкался.

— Джагфар, где ты был?! Что случилось?! — взволнованно допытывалась Гаухар.

Он пробормотал что-то невнятное, с размаху швырнул шляпу на полку, пальто бросил на спинку стула. Затем прошагал в комнату, вдруг чему-то рассмеялся, плюхнулся на диван и обхватил руками голову.

У Гаухар гнев сменился жалостью. Она подсела к мужу, обняла за плечи.

— Джагфар, выпей чаю. Тебе будет легче. У меня чай крепкий и горячий… Или разденься, ляг, — наверно, голова болит?

Он убрал с плеча руку жены, отодвинулся в сторону. Гаухар взглянула на него удивленно и обиженно.

— Ты что это, Джагфар?.. Нехорошо ведь так. Правда, ложись-ка, отдохни.

— Нет, ты меня не гони, не тони! — повысив голос, сказал Джагфар. Он посмотрел на жену почти с ненавистью. Лицо у него побледнело, губы скривились. — Отдохни, говоришь? Нет, кончился мой отдых! Крепость разрушена, обращена в пыль, развеяна по ветру.

— Джагфар, ты говоришь бог знает что… Пойдем, я уложу тебя… Не упрямься, дорогой. Ну, выпил немного, в другой раз будешь осторожней. Посмотри, на тебе лица нет. Ты ведь никогда не был таким, Джагфар!

— Не был, да вот стал… А почему стал? Не знаешь? Ага, не знаешь? А я знаю!

— Не надо, Джагфар, не болтай чепуху. Ты, наверно, и сам не понимаешь, что говоришь.

— Нет, понимаю! Отлично понимаю! Ты думаешь, я ничего не замечаю? Замечаю! — Джагфар закрыл ладонями лицо. Потом опять схватился за голову, в его темных расширенных глазах мелькнуло что-то, дикое. — Боишься, что люди увидели меня пьяного… А я вот не боюсь! Мне бояться нечего. Я с другими не гулял!

Гаухар побледнела. Были случаи — она ждала, что муж когда-нибудь попрекнет ее Билалом. Да не за те девические встречи, а за более поздние, когда Билал приезжал в Казань, а она, Гаухар, уже была замужем. Но ведь она-то хорошо знает, что в этих встречах не было ничего позорного ни для нее, ни для Джагфара. Да, она-то знает. А сплетни?.. Сплетники могли изобразить все по-иному. Признаться, о сплетнях она никогда не думала. И не предполагала, что Джагфар вот так грубо бросит ей в лицо обвинение… Что же остается после этого? На ее глазах Джагфар словно провалился в какую-то яму. И первым ее побуждением было помочь мужу выбраться. Она поняла это не столько умом, сколько почувствовали сердцем, — если сейчас не помочь, Джагфар увязнет еще глубже, потом уже не вытащишь его. Она была настолько далека от сознания малейшей своей вины, что даже не пыталась оправдываться.

Джагфар, ты и впрямь не знаешь, что говоришь. Идем, отдохни, завтра обо всем потолкуем, объяснимся…

— Объяснимся?.. Хватит, и без того все ясно. Я круглым дураком был раньше! Поддался всяким твоим ласковым словечкам… Если я сейчас ничего не позволяю себе с другими, то знаешь…

— А я разве позволяю? Что взбредет тебе в голову, то и болтаешь…

— Ничего на одно мое слово отвечать пятью словами! Ты сама прекрасно знаешь, о чём вдет речь. Нет, словами не отделаешься!

— Это ложь, ложь, Джагфар! Если тебе что-нибудь наговорили, так это всего лишь грязная сплетня! — с глубокой горечью говорила Гаухар. — Наберись терпения, я все тебе объясню.

— Не надо, не трудись. Ты мне уже не один, десять раз рассказывала. И я все верил тебе. Да вот обжегся на этом доверии. Теперь я никому уже не верю. Спасибо, добрые люди открыли мне глаза, Джагфар, как бывалый игрок, не сразу выкладывал карты на стол, а по одной. Теперь уже ясно — кто-то насплетничал ему. Обычно Джагфар не так доверчив к людям, но уж если поверит чему, что разубедить его очень трудно. Гаухар давно это знала. С дрожью в голосе она спросила:

— Кто открыл тебе глаза? Уж не Дидаров ли Исрафил?

— Это неважно. Со временем я и сам мог бы додуматься.

— Джагфар, не верь лживым словам чужих людей, — чуть не со слезами просила Гаухар. Я верна тебе, всегда была верна…

Джагфар перебил:

— Помолчи! Сказал — не верю ни одному твоему слову, значит, не верю.

Объяснения длились целый вечер. В конце на разный манер повторялись одни и те же утомительные фразы: «Я тебе больше не верю!» Или: «Это ложь, клевета!»

Гаухар в первый раз ночевала в родном доме как в чужом. Не раздеваясь, не ложась в постель, она сидела недвижимо на краю кровати, ничего не видя, уставилась куда-то в угол. Если бы ее спросили: «Что ты надумала? К какому пришла решению?» — она ничего не сумела бы ответить. Она не спала, но и не бодрствовала, ее состояние походило на неглубокий обморок — мысли недвижимы, голова как бы одеревенела. Надо же случиться такому, чтобы родной, близкий человек, которому ты веришь безгранично, за которого, если придет такая минута, готова жизнь отдать, этот человек, еще вчера являвшийся твоей опорой, — вдруг стал чужим, неузнаваемым, враждебным. Нет, это ужасно, это невозможно, этому нельзя поверить.

Светало очень медленно. В спальне, между двумя кроватями, на тумбочке, все еще мерцала лампа. Чем ярче разгоралось утро, тем тусклее светила лампа. Наконец матовый абажур ее превратился в, мертвенный круг. Неузнаваемо померкло и лицо Гаухар: веки опухли, на щеках выступила желтизна, в уголках губ залегли глубокие морщинки.

Джагфар крепко спит. Надо бы разбудить его. Да» да, еще минута-другая — и Гаухар разбудит. Ей и самой скоро в школу идти. Но как она пойдет с таким истомленным, безжизненным лицом! Ведь каждый доймет с первого взгляда — что-то случилось с ней. И от ребят не скроешь разбитости своей. Они не умеют притворяться, делать вид, будто ничего не замечают. Обязательно спросят: «Гаухар-апа, вы нездоровы?» Даже в этом случае она была бы не способна обмануть ребят. Но ведь и, правды не скажешь… Какой-то странный звук послышался в комнате. Гаухар вздрогнула. Неужели это она простонала?

Где-то за домами показалось солнце. Оно не привнесло облегчения Гаухар; ломит виски, в голове шум, путаница.

Она едва поднялась с кровати, побрела на кухню. Умылась, поставила на плиту чайник с водой.

Проснулся и Джагфар. Не глядя на жену, ни слова не сказав ей, умылся, причесался перед зеркалом, молча ушел из дому, не дожидаясь чая.

Гаухар недолго постояла в опустевшей кухне, не зная, что делать, затем погасила плиту. Каждое лишнее движение причиняло ей физическую боль. Но надо все же переодеться, привести себя в порядок.

На улице ей казалось, что все прохожие только на нее и смотрят — одни с жалостью, другие со злорадством. Гаухар ни разу не подняла голову, пока не вошла в школу. Но и там ей не стало легче. Конечно, и учителя, и ребята только и делали, что всматривались в ее лицо. Она, не медля ни минуты, взяла в учительской журнал, направилась в класс.

Гаухар делала все, как и в обычные рабочие дни: заставляла учеников читать и писать, потом собрала у них тетради, продиктовала задание на дом. На переменах заходила в учительскую, о чем-то разговаривала с коллегами. Но все это делал за нее кто-то другой. Хорошо еще, что сегодня ей не встретилась Фаягуль Идрисджанова. Возможно, Гаухар не удержалась и бросила бы ей в лицо что-нибудь оскорбительное. Конечно, учителя спрашивали: «Что с вами?» Она отвечала обычной в подобных случаях фразой: «Что-то нездоровится». Все еще надеясь на какое-то чудо, — вдруг спадет с души тяжесть, — она никому не пожаловалась, как ей тяжело. Она не хотела думать, верят ли люди что ей нездоровится, или видят притворство ее. То и другое ей было безразлично. Кое-как закончив последний урок, она поспешила домой.

Напрасно торопилась. Дома пусто, неприютно. Она не помнит, долго ли тянулся этот вечер. Джагфар пришел опять очень поздно. По привычке Гаухар встретила его, как всегда: вскипятила чай, поставила на стол ужин.

Джагфар не прикоснулся ни к еде, ни к чаю. Молча разделся и лег в постель.

Гаухар долго одиноко сидела над остывшим нетронутым ужином. Джагфар ничем не напомнил о себе. Может, — притворился, что спит? Может, начал сознавать, что напрасно вчера обидел жену? Но мужская гордость не позволяет ему признать свою вину, и он оттягивает минуту своего раскаяния? Если бы это было так!

13

Вот и кончились занятия в начальной школе. Сколько забот и волнений осталось позади! Казалось, что этот день никогда не придет. Все же пришел. Высказаны добрые слова, и пожелания, которые обычно говорятся школьникам в последний день занятий. Ребята, теснясь, размахивая портфелями, шумно выходили из класса. Тридцать пять детских душ и тридцать пять только еще начатых судеб… Рано обольщать себя уверенностью, что все эти судьбы сложатся счастливо. В следующий-то класс все ребята перешли, это уже точно. Так ли успешно закончат они старшие классы? Ведь жизнь по-настоящему еще не задевала их. Вдруг начнут хлестать встречные холодные ветры, многое может измениться к худшему в детских судьбах.

Если бы это было во власти Гаухар, она, конечно» сумела бы уберечь своих воспитанников от непогоды, бурь, но тут уже начинаются мечты, фантазия…. А реально сделаны только первые шаги. Эти ребятишки, не знавшие ни букв, ни цифр, не отличавшие «А» от «Б», «3» от «4», в течение нескольких лет находились под ее опекой. Она учила их грамоте, открывала глаза некоторые явления природы, отдавала им тепло своего сердца, делала все для того, чтобы они относились друг к другу по-товарищески. Короче говоря, только начала учить их. А учиться надо им всю жизнь. Если все тридцать пять в будущем взрослых людей поймут эту главную свою обязанность, значит, Гаухар выполнила перед ними свой долг.

«…Остаться бы на час-другой в пустом классе, подсидеть с нерадостными своими думами, не показываясь людям на глаза», — думала Гаухар. Но это невозможно. Ребята, уходя из класса, не раз оглядывались, переговаривались, и нечего тешить себя мыслью, что они ничего не понимают. Гаухар готова была сквозь землю провалиться, когда замечала их взгляды, брошенные украдкой. Что доделаешь, учительница, точно камень в перстне, всегда на виду.

Гурьбой, вслед за учительницей, ребята направились в сквер. Шум-гам, писк девчонок, смех, возня мальчишек, разговоры о том, как провести лето. Ребят не остановишь, не удержишь, они хорошо понимают, что сегодня «все можно», — никто не вызовет к доске, не сделает выговор и уж конечно не накажет. Говори что хочешь, кричи во все горло, спорь друг с другом — учительница только улыбается, глядя на них. Вон один прицепил к волосам товарища тополиный пух и заливается смехом; другой показывает на птенчика, притаившегося в ярко-зеленой листве, — волнуется, что дружки пройдут и не заметят; третий изловил какую-то невиданную букашку, хочет, чтоб все посмотрели. Наконец-то Гаухар попрощалась с ребятами, проводила долгим взглядом веселую их ватагу и свернула в ближайший переулок. Было очень тоскливо на душе. Дома никто не ждет ее. Завтра уже не надо идти в школу. Чем теперь заполнить жизнь? Что ожидает ее впереди? Конечно, заочное обучение, к которому она так стремилась раньше, довольно важно для жизни. Но ведь диплом об окончании института только в том случае приносит полную радость, когда в личной жизни все хорошо, когда сердце привязано к близким людям. А у нее пусто в сердце, пусто вокруг. Вероятно, такая же пустота ожидала бы ее, если бы она послушалась Джагфара — ушла из школы и занялась только хозяйством. Да, близкий человек остался бы около нее. Но надолго ли хватило бы у него привязанности тс скучной и послушной домохозяйке? Не могла Гаухар запереть себя на кухне ради мужа, кем бы он ни был.

Может быть, еще не все потеряно? Возможно, она примирится с Джагфаром? Вряд ли. Их отношения все осложняются, запутываются.

Сперва Гаухар никак не могла поверить, что нагрянувшая беда непоправима. Хотя она и горевала, и мучилась, тем не менее считала, что тягостное наваждение как-то само по себе минует, ведь это всего лишь затянувшийся страшный сон, — ничем иным она и не могла назвать надвигающийся разрыв. Крушение семьи она считала чем-то противоестественным. Разве можно пойти на это? И Джагфар, сколько бы он ни упрямился, рано или поздно признает свою ошибку.

Но Джагфар продолжал упорствовать. Тогда она решила облегчить ему примирение, несколько раз начинала разговор: «Давай покончим с этой бессмысленной ссорой. И у меня камень на сердце, и тебе, вижу, нелегко». Муж отмалчивался. Порой Гаухар готова была даже принять вину на себя, хотя и не понимала, в чем ей надо признаваться. Она говорила: «Ладно, я согласна, никто из нас не чище чистого. Наверно, случалось, что и я была неправа: напрасно сердилась, была резка… Если так, прости меня».

Муж язвительно усмехался в ответ, как бы говоря: «Погоди, еще и не в том признаешься».

Гаухар безошибочно понимала эту усмешку. И снова надолго замыкалась в себе. Не могла же она, в самом деле, наговаривать на себя всякие небылицы. За все годы ее замужества она была верна Джагфару. Берегла себя только для него. А он ни во что не ставит верность ее. Да что же это такое — затянувшийся бред наяву? Давно ли жизнь ее была наполненной, она всегда видела около себя близкого человека, могла поделиться с ним самым сокровенным, пожаловаться на случившуюся неприятность: когда выговоришься, и боль не в боль, и беда не в беду, сразу становится легко. А теперь что?.. «Пусто кругом», — сотый раз повторяла она себе.

Гаухар довольно много читала, знала из книг, что время всесильно, оно многое может исправить и залечить душевные раны. Но Гаухар не помогало и всемогущее время. Наоборот, с каждым днем ей становилось все тяжелее. Надо отдать ей должное: невыносимую боль — и потерю близкого человека, и незаслуженную, страшную для женщины обиду — она таила глубоко в сердце, ни с кем не делилась своим горем, ибо считала, что горе это поразило не только ее, но и Джагфара. К тому же она все еще не переставала ждать и надеяться.

В квартире было пусто, безжизненно. Гаухар сидела у окна, ждала Джагфара, — может быть, сегодня удастся поговорить как следует. Ведь Джагфар за все эти тяжкие дни не намекал на возможность окончательного разрыва. Должно быть, это не зря. Наверно, ему тоже чем-то дорога еще совместная их жизнь.

Жизнь… Словно впервые Гаухар поняла, как значительно и объемлюще это слово. Жить вместе — это не просто общая, удобная и уютная квартира. Первые годы они с Джагфаром жили на окраине города, снимали частную квартиру, тесную и невзрачную. И все же Гаухар была неизмеримо счастлива. Она и сейчас готова лишиться всех благ, только бы муж не топтал ее человеческое достоинство, не бросал в лицо оскорбительные и необоснованные обвинения. Ей не так уж много надо: пусть Джагфар будет по-человечески приветлив, уважителен — и она опять готова жить для него.

Сегодня Джагфар вернулся домой несколько раньше» В последнее время он не являлся пьяным, но по-прежнему не разговаривал с женой. Вот и сейчас — молча разделся, молча умылся, молча поужинал. Ни на одно обращение Гаухар не ответил. И ей не оставалось ничего иного, как уединиться на кухне. Только когда Джагфар поужинал, она вернулась в комнату.

— Джагфар, — как можно спокойнее я мягче начала она, — дальше так нельзя. Нам все же надо объясниться…

— Опять ты за ту же песню? Не хочу слушать! Даже эти пренебрежительные слова обрадовали Гаухар: главное — Джагфар вступил в разговор, ответил!

— Послушай, — в том же сердечном тоне продолжала Гаухар, — это очень жестоко — таить в сердце злобу против близкого человека, обвинять его в самом бесчестном. Переносить это невозможно.

Джагфар пожал плечами.

— Надо было раньше думать о последствиях. Теперь уже поздно взывать к жалости.

— Неужели ты все еще веришь, что я виновата перед тобой?! — воскликнула Гаухар. — Да ты поймешь, наконец, как это низко?!

— И понимать не хочу. А вот тебе пора понять, что мы уже отрезанные ломти.

— Джагфар, как у тебя повернулся язык сказать такое?!

— Что знаю, то и говорю. И прошу — больше не беспокой меня.

— Слушай, я ведь вынуждена буду у кого-то пробить защиты от клеветы.

— Это твое дело.

— Ну, хоть скажи прямо: в чем я все же виновата? Из твоих намеков можно понять, будто я тебе изменила. Где? Когда? С кем? Если ты имеешь в виду Билала, так я в свое время все рассказала тебе о его неудачных ухаживаниях. Допустим, он все еще не забыл свою мальчишескую глупость, так разве я виновата в этом? Я еще раз резко напомнила ему, что замужем, и потребовала категорически, чтобы он оставил меня в покое…

— Не трать, пожалуйста, красивые слова, я все равно не верю тебе.

— Ты думаешь, что я неисправимая лгунья?

— Ладно, хватит слов, я устал слушать. Я ведь не требую у тебя отчета. Что сделала, то сделала. Вот и все.

— Нет, Джагфар, клянусь — нет! Нас кто-то ссорит, Я ни капельки не виновата.

— Я это уже слышал.

— Постой, ведь это… Нет, нет!..

Она порывисто встала со стула, словно хотела удержать Джагфара. Но он уже вышел из комнаты.

У Гаухар стучало в висках, перед глазами плыли красные круги. Она и раньше тяжело переживала даже пустяковую размолвку, а теперь уже не пустив дело идет к полному разрыву. Значит» Джагфару не только не нужен мир в семье, но и семья не нужна. Он хочет избавиться от жены. Это так страшно, будто глухой ночью остаешься одна в лесу.

Гаухар даже покачнуло. Она еле удержалась на ногах, Подошла к раскрытому окну глотнуть воздуха. На улице шумно, людно; мчатся машины, слышны голоса, смех. Вот парень и девушка — они прошли, держась за руки, прижимаясь плечом друг к другу. Им, наверно, хорошо, радостно. Когда-то и у Гаухар были такие прогулки. Неужели ей дано столь короткое счастье? Что надо сделать, дабы продлить его? Говорят, за счастье нужно бороться. Может, это всего лишь слова? Ведь она, Гаухар, пыталась по-своему бороться. А что получилось? Нет, пора прийти к какому-то одному решению. Хватит, тайно страдать, биться головой о стенку, Хоть и стыдно, а придется вынести на люди свое горе. Человек не должен оставаться одиноким в беде. Это может кончиться очень плохо.

Если к кому и следует обратиться за сочувствием, кто способен понять ее — это Рахима-апа и Галимджан-абы. И, пожалуй, еще Шариф Гильманович. Он — уже на самый крайний случай. Он, конечно, внимательно выслушает, даст хороший совет. Но Гаухар никогда не была у него дома, не знает его семью. А в школе вряд ли удастся поговорить наедине, да еще, чего доброго, повстречаешь Фаягуль. Самое верное — пойти к Рахиме-апа и Галимджану-абы. Они относятся к Гаухар как к родной дочери. Рахима учительница, значит, можно надеяться на ее тактичность и проницательность. То же и Галимджан-абы: он бил на партработе, перед его глазами прошли судьбы сотен людей, он-то уж знает цену человеческой беды.

На следующий вечер Гаухар направилась к своим старым друзьям. О дочерях Рахимы она как-то забыла, вспомнила, уже поднимаясь по лестнице. Смутилась было — девушки взрослые, удобно ли при них так откровенничать, — но передумывать было уже поздно. Она нерешительно нажала кнопку звонка. Дверь открыла Рахима-апа. Не успели как следует поздороваться, из комнаты вышел и Галимджан-абы.

— Ты на себя не похожа, Гаухар! — тревожно воскликнула Рахима-апа, как только они сели на диван. — Что случилось? Дома-то у тебя все хорошо?

Гаухар настороженно посмотрела на открытую дверь соседней комнаты.

— Никого нет, — успокоил Галимджан-абы, — девушки наши на экскурсию уехали.

Гаухар молча кивнула. Впрочем, если бы сестры и оказались дома, все равно Гаухар не выдержала бы. Горло у нее сдавило клещами. Она разрыдалась. С большим, трудом ее успокоили. Сделав нечеловеческое усилие над собой, она сбивчиво, прерывисто начала рассказывать о своей беде. Это было мучительно — все заново переживать на людях, хотя и близких. Но что поделаешь, ведь молчание еще более тягостно.

Выслушав эту исповедь, Рахима и Галимджан какое-то время выжидали, пока Гаухар хоть немного успокоится. Оба они до сих пор считали, что Гаухар счастлива с мужем, ведь она не раз уверяла их в этом. И вдруг такая неожиданность… Не укладывалось в голове: как могло случиться такое? К тому же Гаухар в рассказе своем ничем не порочила мужа, только жаловалась на необоснованную и оскорбительную ревность его, на то, как груб он в своих обвинениях. Она умолчала и об Исрафиле Дидарове, и о Фаягуль. Что она могла бы сказать о них? Подозревает, что Дидаров дурно влияет на Джагфара, а Фаягуль как-то связана с ним. Но никаких фактов у Гаухар нет. Зачем же ей клеветать на людей?

Ни Рахима, ни Галимджан не вызывали ее на крайние откровенности. Главное сейчас — помочь Гаухар взять себя в руки. А там они сообща придумают, что надо делать. Им ясно главное: острый разлад между мужем и женой зашел слишком далеко, затянулся.

Гаухар спросила Галимджана, не возьмет ли он на себя труд сходить для начала на работу к Джагфару, посоветоваться в парткоме. Она сама пошла бы, но чувствует, что у нее не хватит сил — совестно ужасно. Она не собирается затевать какое-либо дело против Джагфара. Пусть в парткоме поговорят с ним и выяснят, бесповоротно ли он решил порвать с женой.

Галимджан отозвался сочувственно. Что ж, он согласен потолковать с секретарем парткома. Может быть, удастся помирить супругов. Ведь разрушать семью легко, а вот скрепить ее потом ой до чего трудно! И Рахима, и Галимджан уверены в невиновности Гаухар, они знают ее с детства, она неспособна на что-либо дурное. Возможно, и Джагфар не так уж безнадежен. Скорее всего произошло какое-то серьезное недоразумение, разобраться в нем самостоятельно муж и жена не в силах. Оба погорячились, наговорили друг другу лишнего, — иной раз это случается с молодыми-людьми.

Но, подумав, Галимджан-абы несколько изменил свое первоначальное намерение, счел более разумным сначала поговорить откровенно на дому с самим Джагфаром, и если уж не удастся переубедить его, тогда войти в партком.

Выбрав субботний день, Галимджан-абы явился к Маулихановым. Джагфар давненько знал старика, но, как говорится, пить чай за одним столом им до сих пор не доводилось.

И вот сидят они друг против друга. Джагфар чувствует себя, неловко: не вовремя пожаловал гость. А Галимджан не торопится объявить, с какой цепью пришел. Поддерживая разговор о том о сем, он исподтишка наблюдал за супругами. Да, кажется, глубокий разлад у них: смотрят в разные стороны, ни словом не обмолвились между собой. Чтобы как-то сгладить неловкость, Гаухар отлучилась на кухню приготовить чай.

После первой чашки горячего доброго напитка Галимджан повел разговор.

Да вы что, или крепко поссорились? — обратился он к супругам. — Не улыбнетесь, слова доброго не скажете друг другу. Не годится так. Что случилось? Чего не поделили?

Ни хозяин, ни хозяйка не отозвались.

— Долго будем в молчанку играть? — не отступал Галимджан. — Я давненько знаю вас обоих, не замечал, чтобы между вами пробегала черная кошка. Перестаньте дуться, ребята! Жизнь не так уж плоха, особенно весной. Не надо портить ее глупыми недоразумениями. Ну, признавайтесь, что случилось?! Давайте же ваши руки! Ну-ка, Гаухар, дай сюда ладонь. Вот так, молодец! А теперь ты, Джагфар! Ну, чего медлишь?

Джагфар поднялся из-за стола, лицо у него бледно. Нельзя больше молчать — это неуважение к гостю.

— Галимджан-абы, если бы все было так просто, мы и сами помирились бы — ведь взрослые люди. К сожалению, причина серьезная. Мне не хочется повторять все то, что я уже не раз высказывал Гаухар, Она знала, на какой путь становится…

— Джагфар, ты и перед Галимджаном-абы обвиняешь меня в том, чего не было? — дрогнувшим голосом произнесла Гаухар.

— Да! — подтвердил Джагфар. — И перед Галимджаном-абы обвиняю в том, что было!

Они говорили весь вечер. Галимджан не повышал голоса, не горячился и слова подбирал только самые нужные, самые убедительные. Джагфар твердо стоял на своем. Он не оскорблял Гаухар словами, но всем видом своим показывал безграничное презрение к нему. Нет, у него и в мыслях нет желания мириться с женой. Галимджан все глубже задумывался. Он не предполагал, что дело обстоит так непоправимо. Вряд ли будет толк, если он и в партком обратится.

— А все же подумайте хорошенько, ребята, — ведь не горшок разбиваете, — сказал он в заключение и тоже поднялся из-за стола, — Я не хочу оставаться в стороне, но все же решайте сами.

Уходя, он пожелал спокойной ночи. Но не была спокойной эта ночь. Джагфар и Гаухар не поносили друг друга, не оскорбляли. Их разделяла глухая стена. Гаухар молча плакала. А потом и слезы иссякли у нее. К утру она была совершенно измучена, ее шатало. Джагфар, так и не проронив ни слова, ушел на работу. За ночь он тоже осунулся, пожелтел.

Между тем дни шли своим чередом. В обычное время Гаухар завела бы разговор с мужем о переезде на дачу. Но зачем ей нужна эта дача, когда на душе невыносимая тяжесть? Судя по всему, и Джагфару было безразлично, как и где отдыхать этим летом. Да и удается ли вообще отдохнуть?..

В тот день, когда Галимджан должен был направиться в партком, Гаухар чувствовала себя особенно плохо. Все же она не усидела дома, проводила его до самого института, где работал Джагфар, и осталась ждать на улице.

Галимджан не пробыл в парткоме и часа. Гаухар встретила его молчаливым взглядом, тревога и надежда были в этом взгляде. Добрый старик не решился поднять глаза на нее, только рукой махнул.

— Они не хотят на во что вмешиваться» — тихо говорил он. — Дело, слышь, очень деликатное. Может, муж с женой договорятся как-нибудь. Что касается поведения Джагфара Маулиханова, то мы, дескать, не можем сказать о нем ничего плохого.

Потом они шли молча, каждый погружен был в свои думы. Вдруг Гаухар остановилась.

— Спасибо, Галимджан-абы… Если разрешите, я еще зайду к вам поговорить. Извините, что затрудняю. Но у меня ведь никого нет, не с кем поделиться…

Губы у нее дрожали, голос прерывался. Она повернулась и медленным шагом пошла в сторону. Куда, зачем — Галимджан не решался спросить.

Он в замешательстве потоптался на месте. Может, догнать, остановить Гаухар? А что он может еще сказать ей?.. Пожалуй, разумнее всего пойти домой, сообщить Рахиме о неудачном посещении секретаря парткома. Может, Рахима придумает что-нибудь утешительное для Гаухар. В подобных ситуациях женщины бывают находчивее мужчин.

14

И все же Гаухар начала готовиться к экзаменам в своем институте. Занималась целыми днями, порой прихватывала и ночи.

Джагфар недоумевал: что это — хочет забыться или намеревается как-то оттянуть время? Но что может дать ей эта оттяжка? Уж не задумала ли она какую-нибудь каверзу? Ведь трудно поверить, чтобы в таком настроении она могла заниматься серьезно. Ох, скорее бы выдернуть этот больной зуб! Хочешь не хочешь, а во избежание шума приходится ждать подходящего случая. Что ж, Джагфар будет ждать. Терпения у него хватит. А вот вытерпит ли Гаухар?..

По правде говоря, Джагфар в душе кое-чего побаивался. Ведь уговорила же Гаухар этого старика пойти в партком института. Хорошо, если покипятится-покипятится, да и остынет. «А вообще, надо признаться, — думал Джагфар, — лишнего я перехватил». Он 6,ыл искренен перед собой. В его расчеты не входил полный разрыв. Ему надо было сломить Гаухар, полностью подчинить своей воле. На то он и муж. Для того и была разыграна эта адская ревность. Оказывается, он взял слишком круто. Гаухар не сдалась, школы не бросила. Самостоятельность для нее дороже всего на свете. Не будет, же он теперь просить извинения у жены, — дескать, прости, мол, напрасно приревновал. Придется теперь гнуть линию до конца. А надо бы мягче, осторожнее действовать. Ну хотя бы потакать этой ее прихоти с этюдами. Хвалить бы почаще: «У тебя талант, Гаухар». Смотришь, увлеклась бы рисованием и забыла о школе. А там, глядишь, и талант улетучился бы. Куда ей деваться? Вот и захлопнулась бы ловушка за птичкой.

Странно — почему удачные мысли почти всегда приходят с запозданием? Вот теперь изворачивайся, до конца разыгрывай ревнивца, А сам связался с этой крашеной блондинкой, с Фаягуль. Словно черт за полу тянул. «Не надо было так глубоко залезать. Да ведь мы все не ангелы небесные, — вздыхает Джагфар. — Почему бы не порезвиться настоящему мужчине? Даже некоторые профессора, старички — и то, не держат себя в узде. А своя-то жена никуда не уйдет от тебя. Не надо только быть дураком…» Но, выходит, он все же свалял дурака.

Все эти дни Джагфар настороженно следил за женой: как она поведет себя? Да и самому пришлось держаться построже. Перестал ходить к Дидаровым. Пить бросил совсем. Последнее было нетрудно для него, он никогда по-настоящему не дружил с «зеленым змием». Да и с Фаягуль реже стал встречаться.

Порой ему казалось, что время все же работает на него. Гаухар вроде бы начинает сдаваться. Ведь Джагфару по существу, только этого и надо. Солидный хозяин не может обходиться без прислуги в доме или без послушной жены. Если бы Гаухар умела быть послушной, она жила бы у него как в раю.

Ну, а что Гаухар?.. Внешне она вроде бы стала несколько спокойнее и не переставала проявлять к мужу некоторую внимательность. В обеденное время иногда говорит ему; «Ты, наверно, проголодался? Сейчас соберу на стол». А вечером: «Я вскипятила чай. Если хочешь, давай попьем вместе».

Но появилось у нее и нечто новое, непонятное Джагфару. Она теперь не плачет и не упрекает. Когда бы ни ушел и во сколько бы ни вернулся муж, не интересуется, где был, что делал. Если же сама запоздает непременно объяснит: «Сегодня была на консультации, потому и задержалась». Или: Сдавала экзамен. Трудновато было, но справилась». Джагфар бурчал в ответ что-нибудь небрежное, а то и обидное. Гаухар делала вид, что не слышит. Но с каждым днем она все больше как-то уходит в себя: целыми днями занимается, никто не навещает ее, и сама ни у кого не бывает. Ее времяпрепровождение Джагфар знал вплоть до мелочей. И все же Джагфара тревожило вот это ее спокойствие, граничащее с равнодушием к нему. Что это могло значить?..

Между тем Гаухар дважды заходила к Галимджану-абы и Рахиме-апа. Галимджан ещё раз, уже в подробностях, рассказал ей все, что было в парткоме. В общем-то ничего нового не прибавил. В заключение спросил:

— Как думаешь, не поговорить ли мне с ректором института? Возможно, он повлияет на Джагфара.

Гаухар задумалась, потом отрицательно покачала головой.

— Что может поделать ректор? — И горько усмехнулась: — Джагфар сам себе ректор.

После этого разговора складки в уголках губ Гаухар стали глубже, а взгляд ее чаще останавливался на какой-то, невидимой для других точке.

Иногда, оторвавшись от занятий, она облокачивалась о подоконник и подолгу смотрела в раскрытое окно.

По всем приметам, через неделю-полторы люди выедут на дачи. Джагфар уже наладил машину. Должно быть, не хочет расставаться с дачей. Гаухар уже не сядет рядом с мужем в машине. Обычно они выезжали на дачу еще до окончания ее экзаменов в институте. В те времена Гаухар не стоило больших усилий, чтобы подготовиться к экзаменам и сдать на «хорошо», а то и на «отлично». При этом она была неприхотлива и не нуждалась в каком-то особом внимании. Преподавание, учеба, как и этюды ее, висевшие на стенках в доме и на даче, — все это было чем-то обычным. У самого Джагфара по-другому. Если ему сверх обычной работы приходилось сделать что-нибудь даже незначительное, на это следовало смотреть как на подвиг. Особенно напряженно было в доме, когда он заканчивал диссертацию. Одному богу известно, сколько раз Гаухар шептала соседям, случайным гостям: «Пожалуйста, тише — Джагфар пишет диссертацию, тема очень сложная», «Пожалуйста, извините, к Джагфару нельзя, — знаете, очень занят, пишет диссертацию, головы не поднимает, исхудал, бедняжка…» Почему-то она думала тогда, что любое дело Джагфара очень важно, а на свои занятия смотрела как на что-то второстепенное.

…Смахнув непрошеные слезы, Гаухар опять склоняется над своими книгами. Она о многом прежнем забыла теперь, но книги остались верными ее друзьями. Они помогают ей смягчить остроту горя. Слава богу, и память не изменила ей: она закрепляет не только печальные стороны жизни ее, но и все то, что прочитано в книгах, в учебниках, ведь экзаменаторам нет дела до того, что творится в душе Гаухар, им нужны точные ответы на вопросы.

Снова и снова ее тянет к открытому окну. Она не видит ни людей, ни машин. Пытается нарисовать в воображении картины своей безрадостной жизни. И ее пугала жизнь без любимого человека, без близких родственников. В родной деревне остались только бывшие соседи. Но соседи, как бы ни были они хороши и отзывчивы, всего лишь соседи, к ним не обратишься с такой болью, какую она носит в сердце. Если бы мать была… Гаухар ничего не пожалела бы оставить в городе, уехала бы в деревню к матери…

Гаухар мельком взглянула на часы. «Э-э, успеть бы на консультацию». Она закусывает наспех, собирает книжки, приводит себя в порядок перед зеркалом, одевается — вот и готова! Она словно бы встряхнулась, что-то сразу посвежело в душе у нее. Экзамены не шутка, надо забыть все лишнее, что мешает ей сосредоточиться.

Вот эта появившаяся у нее внутренняя стойкость и смущает Джагфара. Он не может представить, чего можно ожидать от Гаухар, что у нее на уме.

До института не близко. На улице — солнце, жара. Даже асфальт размяк, ступаешь как по ковру. А народу — словно весь город вышел на улицу! Куда спешат, куда бегут? Впрочем, у каждого свои заботы. Ведь и Гаухар не ради прогулки вышла из дома.

Сойдя с троллейбуса, она немного прошла по самой оживленной улице — Баумана, затем свернула на Булак. Отсюда недалеко до базара, народу тоже хватает. У большинства в руках хозяйственные сумки, — сразу видно, что на рынок спешат, там, наверно, уже появилась свежая зелень.

Вот и знакомое здание института. Студенты основного отделения уже разъехались на каникулы. В институте хозяйничают заочники. Они постарше «очников», некоторые уже отведали трудностей жизни, они не бегают по лестницам наравне с молодежью, ходят степенно, как бы сберегая силы.

Гаухар провела на консультации два часа. Не отрываясь от тетрадки, записывала лекцию преподавателя. Она пишет быстро, почти со скоростью стенографистки. Преподавателю задавали много вопросов. Гаухар старалась точно записать и ответы на эти вопросы.

Впереди оставалось достаточно свободного времени. По автомату Гаухар позвонила на квартиру Галимджана-абы, не уверенная, что кого-либо застанет дома. Но Рахима-апа взяла трубку.

— Я не помешаю вам, если зайду? — спросила Гаухар.

— Что за разговоры! Мы с Галимджаном вчера вспоминали тебя. Приходи, приходи, буду ждать. Галимджан на работе.

Через каких-нибудь полчаса Гаухар уже поднималась по знакомой лестнице. В коридоре сумрачно, прохладно, — наверно, оттого, что пришла с солнечной, жаркой улицы. Гаухар нажала беленькую кнопку звонка, Рахима-апа, словно за дверью стояла, сразу же открыла.

— Проходи, проходи, Гаухар, садись! Что, очень жарко? Я не была сегодня на улице.

— Да, печет, даже на теневой стороне духота.

У Рахимы уже и стол накрыт, и самовар пыхтит на столе. Хозяйка налила полную чашку обжигающего чая.

— Ешь, пей, Гаухар, не стесняйся. Вот попробуй домашний торт, сама испекла вчера, уж не знаю, что получилось. У нас были гости из Зеленого Берега — сестра Галимджана Бибинур с дочкой. Вчера же отправились на курорт, куда-то к Черному морю.

— Дочка-то большая?

— Седьмой класс окончила.

— Разве можно в санаторий с ребятами?

— У Бибинур оказались знакомые неподалеку от санатория. А питание и лечение по курсовке.

— Торт очень удался, — похвалила Гаухар. — Вы большая мастерица, Рахима-апа.

Хозяйка даже зарделась.

— Ну, какая там мастерица! Некогда хозяйничать. Много набрала уроков в школе. Но сейчас уже полегче стало. Скоро совсем буду свободна.

— Отдыхать поедете?

— В конце июля. Раньше путевок не было.

Так они и коротали время. Гаухар была рада потолковать о разных мелочах — все же забываешься немного. Но вот упомянули о путевках — и Гаухар вздохнула. Есть еще люди, которые думают о путевках… А что будет с ней, когда сдаст последние два экзамена? Что делать? Куда девать себя?.. Сколько ни сдерживай сердце, все равно болит. Гаухар пробовала утешить себя: «Не только у меня нелады с мужем, бывают и у других». Какое уж там утешение, сердце то замрет, то опять болезненно заноет.

От Рахимы-апа трудно что-либо скрыть.

— Гаухар, — заволновалась она, — опять погрустнела? Я понимаю, несладко тебе. Все-таки держись… Перемен к лучшему нет?

— Какое там к лучшему, Рахима-апа! Джагфар совсем чужим стал… Иной раз не глядела бы на белый свет! Не знаю, на что и решиться. Одной страшно оставаться, но и так больше нельзя. Вот и хотела спросить совета у вас, у Галимджана-абы. Больше ведь не с кем посоветоваться…

— Утром Галимджан предупредил: если ничто не задержит, вернется к половине пятого. В случае задержки позвонит. Всё жду звонка… Ага, вот и звонок! Будто подслушал нас Галимджан…

Рахима вышла в переднюю. Из ее разговора Гаухар поняла, у Галимджана-абы сегодня производственное совещание. Он передает Гаухар привет. Если может, пусть подождет до девяти часов, не позже, чем до половины десятого, «В случае чего, перенесем разговор на завтра».

Кончив разговор, Рахима вопросительно посмотрела на Гаухар.

— Ждать я не могу, — вздохнув, сказала Гаухар, — пойду домой. Послезавтра у меня предпоследний экзамен. Надо как следует отдохнуть, подготовиться. Значит, и завтра не сумею прийти. Если разрешите, наведаюсь, как только покончу с экзаменами. Не знаю, право, как у меня получится. Никогда не сдавала так мучительно…

— Ничего, не волнуйся, Гаухар. И нынче сдашь. Ты ведь способный человек. Как только освободишься, сразу же приходи. Посоветуемся все вместе.

Перед уходом Гаухар стояла у дверей, в замешательстве перекладывала из руки в руку сумочку.

— Значит, Бибинур-апа вчера уехала?.. Жаль, не знала я. Надо бы повидать ее… — Зардевшись, Гаухар решила наконец спросить о главном — Рахима-апа, вы помните… я просила… Вам не удалось встретиться, ну, посмотреть на эту… Фаягуль Идрисджанову?

Рахиму, конечно, не удивил этот вопрос, — женщины хорошо понимают друг друга. Наверно, Гаухар и пришла-то главным образом для того, чтобы узнать, удалось ли Рахиме-апа выполнить свое обещание.

И та с готовностью ответила:

— Да, да, Гаухар, кое с кем перемолвилась о Фаягуль. И с ней пыталась заговорить. Кое-что узнала. Не от нее, конечно. Сама-то она очень скрытная. И глаза у нее неприятные — так и бегают. Ничего она не сказала мне, отделалась общими словами да загадочными улыбочками. Завуч вашей школы плохо отзывается о ней: легкомысленно ведет себя, манкирует уроками, И коллеги ее такого же мнения. Сейчас она за границу поехала. Туристическую путевку ей достал родственник — Исрафил Дидаров. Вот и все, милая. Более подробно расспрашивать как-то неловко было.

Гаухар поблагодарила и распрощалась. Она, собственно, и не ждала ничего особенного от сообщения Рахимы. Просто хотела проверите свое мнение о Фаягуль.

Жара немного овала, дышалось легче. Теперь приятно было пройтись по теневой стороне улицы.

Она скользнула взглядом по витринам магазинов, по театральным афишам. Летом в Казань часто приезжают на гастроли столичные артисты, певцы и музыканты. Раньше она находила время посещать театр, и Джагфара, бывало, уговорит. А сейчас она равнодушно читала афиши.

Проходя через сквер, Гаухар решила передохнуть. Присела на одну из свободных скамеек чуть в стороне от центральной аллеи. Отсюда ей виден угол университета и просматривается почти вся главная аллея. На скамейках, разложив книжки и тетради, сидят студенты. Гаухар невольно улыбнулась. Сразу видно, что заочники. Многие из них приехали из других городов, из сел. Им даже заниматься путем негде. А в сквере при хорошей погоде в эти часы хорошо: тихо, много воздуха и света — занимайся, сколько хочешь. Впрочем, это только со стороны легко смотреть: сидят люди спокойно, погрузившись в книги и тетради. Но ведь у большинства, если не у каждого, кроме учебы есть и другие заботы. Вон молодая женщина, — наверно, и тридцати нет, — склонилась над тетрадью, развернутой на коленях, а рядом, на той же скамейке, спит ее ребенок, завернутый в пикейное одеяльце. Вероятно, издалека приехала на экзамены молодая мать, дома ей не на кого оставить ребенка. Лицо у нее миловидное, сосредоточенное, а одета она очень скромно, видно, нелегко живется бедняжке. Жалуется ли она кому-нибудь на свою жизнь? Скорее всего молчит. Ведь люди, взвалившие на себя такую тяжесть, обычно упрямы, настойчивы. Что ж, когда-нибудь минуют их трудные денечки, жизнь улыбнется им; Только вряд ли кто поведает об их мужестве, о том, какой ценой досталось им счастье. Ведь люди, которым без лишений и хлопот давалось образование, пожалуй, скажут: «В чем тут героизм? Снаряды над головой у студентов не рвутся».

Не столь уж глубоки и новы были эти мысли, а все же они приободрили Гаухар. Неужели у нее меньше стойкости, чем у других? Ведь вот эта заочница не исключено, тоже брошена мужем, однако учится, да еще ребенка воспитывает. Знать, не упала духом.

Встрепенувшись, Гаухар поднялась со скамейки, твердой походкой направилась к автобусной остановке, В автобусе нашлось свободное место. Она достала из портфеля тетради с конспектами и так увлеклась чтением, что едва не проехала свою остановку.

Дома она напекла блинов, вскипятила чайник. Но Джагфар не явился к обеду. Уже смеркалось. Гаухар включила свет, опять уселась за книги. Часа два прошли незаметно. Уже по-настоящему стемнело. С улицы через раскрытое окно доносятся ребячьи голоса. Но вот они постепенно смолкли. И прохожих убавилось, В квартире у Гаухар тихо, одиноко.

«Неужели Джагфар даже ночевать не придет?

Неужели он… — Гаухар вздрогнула, боясь закончить мелькнувшую горькую мысль. — Нет, он не должен так поступить… Все-таки где он может бродяжничать? Ведь уж очень поздно… А Фаягуль, говорят, за границей…»

Когда-то, по вечерам, стены этой двухкомнатной квартиры дышали уютом и словно бы тихонько напевали что-то. На стенах висели рисунки Гаухар, излучая мягкие краски. На выступах книжного шкафа, на гардеробе и серванте стояли красивые безделушки. Теперь все затихло, поблекло, угасло. Но ведь тепло домашнего уюта замечаешь только, в том случае, когда на душе у тебя спокойно. А теперь… Гаухар даже не включает радио. В комнатах безжизненно. Порой даже становится жутко…

Вдруг звонок. Гаухар резко вздрогнула. Кто это?.. Джагфар обычно не звонит, у него есть свой ключ.

Гаухар чуть приоткрыла дверь, удивленно и радостно воскликнула:

— Шариф Гильманович!

— Можно войти?

— Конечно! Заходите, заходите, пожалуйста!

— Здравствуйте, Гаухар. Я заглядывал к вам днем — дома никого не застал.

— Я была в институте, потом немного отдохнула в сквере… Проходите же в комнату!

Шариф Гильманович оставил шляпу на вешалке, не спеша прошел в комнату, осторожно сел на стул. Он впервые зашел к Гаухар и не то чтобы смущался, а как бы осваивался, готовясь к откровенному разговору. Оглядевшись, вдруг повернулся к примолкшей хозяйке;

— Извините, Гаухар, я, кажется, несколько озадачил вас… Если не ошибаюсь, Джагфара нет дома?

— Да, его нет, — со вздохом ответила Гаухар. — Я сейчас поставлю чай, к этому времени, может, и Джагфар придет.

— Нет, нет, не беспокойтесь! Я ведь ненадолго, не в гости. Можно сказать, по делу… — И, не дав Гаухар собраться с мыслями, сразу начал: — Если говорить откровенно, у вас, должно быть, плохо на душе?

Она ответила не сразу. Да уж чего тянуть, все равно придется правду сказать.

— Вы угадали, Шариф Гильманович, ничего хорошего, к сожалению, нет. Я сама все порывалась зайти к вам, посоветоваться, но как-то не решалась. Не очень-то легко женщине начинать разговор о некоторых вещах…

— Понимаю. Как видите, я несколько облегчил вам задачу. Знаете, я поражен был… Вот уж не думал, Гаухар, что у вас может получиться так нескладно.

— Я и сама, Шариф Гильманович, не могу опомниться. Как громом оглушило… И сейчас еще не разберусь, что произошло. Живу как во сне. Джагфару стало все равно, есть я или нет меня. Ни одного моет слова не выслушает. Если прошу: «Давай объяснимся», — только плечами пожмет или грубостью ответит. По-моему, он заранее так надумал: избегать объяснений, создать для меня невыносимые условия, чтобы поставить на колени. Скажу вам, Шариф Гильманович… — Она помолчала, словно набираясь сил, чтобы посвятить все же постороннего человека в эту страшную правду. — Я уже потеряла надежду. Ума не приложу, что мне делать… Буду откровенна до конца, Шариф Гильманович. Джагфар не верит мне. А я ни в чем не виновата. Правда, случайно я повстречала в Казани одного человека, с которым была знакома еще в юности. Он вернулся было к прежним своим признаниям. Но я твердо сказала ему, чтобы не питал никаких надежд…. Впрочем, Джагфар давно знает всю эту историю в подробностях. И никогда не придавал ей значения. Только посмеивался. И вдруг все перевернул.

Шариф Гильманович осторожно спросил:

— Этот человек где сейчас?

— Уехал.

— Куда?

— Кажется, в Ленинград. Он там живет, там и работает. По крайней мере, он так говорил.

— Кем работает? Инженером на стройках.

— Извини, Гаухар, но раз уж начали, позволь спросить: ты в девичестве любила его?

— Нет, Шариф Гильманович, мы просто дружили. Только и всего. И опять же — Джагфар знал об этом…

Было уже около одиннадцати. Долго разговаривали, а Джагфара все не было.

Как ни умело, как ни осторожно выспрашивал Шариф Гильманович, стараясь выяснить все обстоятельства печальной истории, Гаухар не сказала о муже ни одного порочащего слова. Только под конец, покраснев, обмолвилась: «Не исключено — Джагфару приглянулась другая женщина. — И сейчас же оговорилась — Впрочем, это не моя, а его тайна. Вот если бы, Шариф Гильманович, вы сами поговорили с ним, это другое дело». По всему видно было: Гаухар не перестала любить мужа, все еще оберегала его честь, хотя и глубоко оскорблена им. Нельзя было не поверить в ее искренность. На том и закончился этот трудный разговор.

Гаухар пообещала Шарифу Гильмановичу зайти к нему в школу, продолжить беседу, если у нее возникнет надобность.

— Конечно, зайди. Вместе подумаем, посоветуемся. Я готов переговорить с Джагфаром. Но сама понимаешь — он может уклониться от этого щекотливого разговора. Это его право.

— Я понимаю.

— Доброй ночи, Гаухар.

— Спасибо, Шариф Гильманович. И вам доброй ночи.

Закрыв дверь, Гаухар продолжала стоять на пороге, прижав ладони к пылающим щекам. Значит, в школе уже знают о ее позоре! И, конечно, не все могли поверить в ее невинность, Так всегда бывает. Но кто пустил слух? Скорее всего, та же Фаягуль Идрисджанова. Да разве важно, от кого пошла болтовня? Говорят о позоре Гаухар — вот что главное.

15

Потемки освещены электрическими фонарями. Из окна виден угол двора и край улицы. Вон идет Джагфар. Высокий, широкоплечий. Он в плаще, без шляпы. Черные волосы гладко зачесаны назад, поэтому голова кажется маленькой в сравнении с широкими плечами.

Миновав край улицы и угол двора, Джагфар пропал из виду. Но Гаухар знает: сейчас он открыл парадную дверь, поднимается по лестнице на третий этаж…

Джагфар прошел прямо на кухню. Там он задержался, — возможно, решил приготовить себе чай или же просто выжидал, чтобы как можно дольше не заходить в комнату.

Гаухар все еще сидит в кресле возле окна. У нее нет сил даже подняться с места. «Сегодня все должно быть сказано. Наша семейная неурядица получила огласку. И теперь медлительность, неопределенность еще больше очернит меня». Гаухар хотела бы отдалить страшные минуты, а сама повторяла мысленно: «Да, да, надо уйти! Сегодня же, сейчас уйти! Но куда?.. Не все ли равно. Хоть на скамейку в сквере, только бы не унижаться больше».

Конечно, решение это было выстрадано раньше, а сейчас оно оформилось окончательно. Все внутри переполнено горечью, обидой, сознанием втоптанного в грязь достоинства.

Со всем этим должно быть покончено одним рывком. За эти тягостные дни, сама не замечая того, Гаухар приобрела новое ценное качество характера, чего ей недоставало раньше — решительность. Она еще будет снова и снова оплакивать свою судьбу, даже раскаиваться в чем-то, но решение свое выполнит. Не может не выполнить.

Затуманенными глазами смотрит Гаухар на вечернюю улицу, потом, словно прощаясь, оглядывает комнату, которую они с Джагфаром называли то гостиной, то столовой…

Гаухар не положила в чемодан ничего лишнего, только свои самые необходимые вещи да некоторые, более удачные рисунки. Она помнит, как любовно украшала эту комнату, когда была получена новая квартира. Сколько было радости, и радость эту разделял Джагфар. И вот — конец всему.

Кто-то наверху включил радио. Вечерняя музыка тихо лилась в раскрытое окно. Это звучало как последнее «прости».

— Пора выключить этот траурный марш! — Джагфар, войдя в комнату, резким хлопком закрыл створки окна.

Гаухар промолчала, только долгим взглядом посмотрела на мужа. Почувствовав холод и отчужденность в ее взгляде, Джагфар как-то странно поежился. Такого выражения он никогда не видел в глазах жены. И теперь он настороженно ждал чего-то худшего. Казалось бы, что за причина, чего ему тревожиться? Он сам сделал все для того, чтобы приблизить этот вечер, этот час. Правда, он не давал воли рукам, да и язык все же придерживал. Но ведь не только побоями и оскорблениями можно довести человека до исступления.

— Я ухожу, Джагфар, — сказала Гаухар мужу, как бы подтверждая невысказанные мысли его.

Джагфар молча пожал плечами. Но вот он заметил чемодан, стоявший около серванта.

— Куда ты пойдешь на ночь глядя? — Что-то похожее на беспокойство или просто на чувство неловкости послышалось в голосе Джагфара, но сейчас же у него мелькнула мысль, которую, пожалуй, можно было назвать облегчающей: «Где-то на Дальнем Востоке у Гаухар есть какие-то родственники, не собралась ли она к ним? Или, может, отдыхать: купила путевку, ничего не сказав мне…»

Гаухар закрыла лицо руками. Черные пряди волос упали на лоб, на глаза. Это безмолвная сцена, кажется, не произвела на Джагфара никакого впечатления. Отвернувшись к окну, он хмуро смотрел на улицу, где уже были погашены все огни. Он ждал…

Гаухар вскинула голову. Джагфар отвернулся. Успокаивая и взбадривая себя, он все же подумал: «Ага, кажется, сдалась», Но уже в следующую минуту мелькнула и другая мысль: «Скорее всего запугивает. Женщины умеют играть». Впрочем, это наверняка не было его собственным открытием, он уже давненько приучил себя к тому, чтобы присваивать чужие слова и мысли.

Лицо его приняло жесткое, суровое выражение. Не должен же мужчина в такие минуты уступать своей жене!

Ему показалось, что в глазах Гаухар теперь погасли и обида, и возмущение. Ну, в таком случае он может чувствовать себя куда уверенней. Только бы и сейчас не допустить лишней болтовни: из слов каши не сваришь. Если Гаухар нравится сидеть, сжав ладонями виски, пусть себе сидит; если не торопится уходить, пусть не торопится уйдет днем-двумя позже, если уж надумала, за это время ничего не изменится. У Джагфара нервы еще крепкие, он выдержит.

Скрестив руки на груди, он стоит вполоборота к жене. Она должна видеть, насколько он невозмутим и неуступчив, — на лице нет и признаков волнения. Разве человек, не уверенный в своей правоте, мог бы стоять вот так непоколебимо, словно памятник?

Этот твердокаменный Джагфар неуклонно шел к намеченной цели. И вот — достиг. Но он уже не раз признавался себе, что переигрывает или уже переиграл в его намерения вовсе не входил развод с Гаухар. Как жена она вполне устраивает его. Однако этого мало, ему нужна живая кукла. Она обязана делать все, что пожелает Джагфар, должна жить только для него, и чтобы у нее не было ни одной самостоятельной, противоречащей ему, Джагфару, мысли. Сам он может делать все, что угодно, — если захочет, заведет интрижку где-то на стороне, ведь он муж, хозяин принадлежащей ему собственности.

В самой подспудной глубине души Джагфар мечтал быть стародавним татарским баем. И даже гордился этой, как он полагал, смелой мечтой. По его представлениям, только во времена байства сильный человек мог проявить всю свою богато одаренную натуру и повелевать слабыми. Разумеется, он не должен пользоваться теми способами, которые применялись подлинными ханами и баями. Времена меняются, надо действовать тоньше, изощренней. Обо всем этом вряд ли скажешь даже близкому другу. Осторожно, Джагфар, осторожно! Когда-то можно было опираться на грубую силу, на богатство, на власть. Теперь — совсем другое. Но для ловких, умных людей нет невозможного. Пусть Гаухар даже уйдет сейчас, он не будет задерживать, — все равно вернется: мягкий характер ее требует крепкой опоры. Вернется, чтоб стать красивой куклой в руках своего мужа.

Внезапно в квартире погас свет. Несколько минут оба находились в полной темноте. Глаза свыклись с потемками, а на улице все же было немного светлее. Особенно отчетливо выделяются верхушки тополей. Не отводя глаз от ближайшего дерева, Гаухар спросила:

— Вон видишь?..

— Что надо, все вижу, — откликнулся Джагфар, — О чем ты говоришь?

— Не нахожу нужным объяснить подробно, — проговорила Гаухар, — а коротко — вряд ли поймешь. Все же попытаюсь… Вот этот тополь с засыхающей вершиной был когда-то свежим, цветущим деревом. Я не знаю, почему он захирел раньше времени. Факт тот, что век его недолог. Понятно?.. Ты перед другими хочешь выглядеть человеком с чистой душой. Я тоже считала тебя таким. Ты любишь представляться «сложной натурой», служителем высоких идей. А на самом деле ты незаметно подгнил, сохнешь. Не пожимай высокомерно плечами, — ты притворялся всюду, даже дома, разговаривая с женой. Что же, ты думаешь, я так и не заметила этого? Ошибаешься! Я убедилась — ты хочешь унизить меня, сделать живой игрушкой в твоих руках… Можешь не волноваться — я не швырну в тебя при людях грязью. Но я вправе презирать тебя, удивляясь собственному недавнему простодушию. Ошибка моя в том, что я ждала, может, ты научишься уважать мою самостоятельность. Очень жестоко и глубоко я ошибалась. Долго не могла разглядеть твою низкую душонку, одновременно и заячью, и волчью. Ты до последней минуты хитро и трусливо прятал от меня подлинные твои мысли. Если тебе приглянулась другая, надо было прямо, честно, по-мужски признаться в этом. Мне было бы тяжело, но за прямоту я, может, сохранила бы некоторую долю уважения к тебе. Хоть на это не всякая женщина способна, я не встану у тебя на пути. А теперь… Опять ты пожимаешь плечами с видом непонятого гения. Не сомневайся — ты полностью раскрыт и понят, тебе больше незачем лгать, изворачиваться. Я не встану на твоем пути. Ты получишь полную свободу в твоем понимании. При этом будешь все глубже увязать в болоте. И не моя в том вина. Это последнее мое слово.

Гаухар никогда еще не говорила с таким напряжением, тратя последние силы. Она совершенно изнемогла, — в висках непрерывно стучит, сердце сжимается от боли. Но в мозгу сверлит одна и та же упрямая, неотступная мысль: «Чего бы ни стоило, я должна уйти сегодня, сейчас или… или никогда уже не смогу защитить себя!»

Теперь осталось взять приготовленный чемодан и открыть дверь. Все слова, которые хотелось высказать, высказаны, — возможно, даже с лихвой. И все-таки… Странно устроен человек: даже в самую последнюю минуту она чего-то ждала, хотя рассудок говорил: «Не обманывай себя. Чудес не бывает, ты ведь не раз убеждалась в этом».

— Можешь унижать меня, сколько тебе угодно, — с видом глубоко обиженного человека наконец заговорил Джагфар. — Если бы ты ушла, не сказав ни единого слова, было бы очень странно. Теперь ты высказалась. Не думай, однако, что ты умнее всех женщин. Есть и другие не глупее тебя. Они иначе думают обо мне. Вот так-то!

Признаться, Гаухар ждала других слов от мужа. Нет, не смогла она пробудить в нем совесть. На какой-то миг она словно оцепенела. Потом вздрогнула, очнулась. Действительно, безрассудно надеяться на то, чему не бывать.

Гаухар взяла со спинки стула приготовленный плащ, перекинула через левую руку.

— Даже в эту горькую минуту, Джагфар, ты не одумался. Должно быть, убежден, что все будет по-твоему… Ладно! Убедишься в обратном. Много было у меня невысказанных слов для тебя, да ветер унес. Прощай.

С этими словами Гаухар положила на стол свой ключ от квартиры, взяла чемодан и вышла, плотно закрыв за собою дверь. Джагфар все еще стоял со скрещенными на груди руками. Какое-то время на губах у него держалась холодная улыбка. Вскоре улыбка исчезла, на лице проступила бледность. Он подумал невесело: «Теперь придется играть роль покинутого мужа. Незавидная, скупая роль… И впрямь я хватил через край убедить одного сочувствующего тебе человека в том что ты обижен и покинут неблагодарной женой, не трудно а вот убедить всех окружающих вряд ли возможно. Ведь, по неписаному закону, — в семейных неурядицах, как правило, винят мужчин, — дескать, они всему зачинщики».

Джагфар был стоек, вернее, упрям и несговорчив, пока один на один чувствовал свой верх в разладе с женой. А теперь в груди зародилась тревога. Что это, Гаухар всерьез ушла или просто хочет припугнуть? Джагфар зло посмотрел на дверь. Если Гаухар вернется, какими словами встретить ее? А может, презрительно молчать? Нет, он должен найти уничтожающие слова, после которых Гаухар будет сломлена. Он найдет эти слова! — Часы на серванте однообразно тикают, минуты все идут — уходят навсегда, чтобы уже не вернуться. За дверью, на лестнице — ни шагов, ни голоса. Ага, кто-то идет! Ближе, ближе. Вот остановился. Джагфар затаив дыхание, ждал звонка. Уж не плачет ли Гаухар на лестничной площадке, чтобы привлечь внимание соседей? В квартире справа живет очень вредная женщина — из мухи слона сделает. Нет, за дверью ни звука. Может, она зашла к кому из соседей?..

Подозрительному Джагфару взбрело в голову и другое. Постой, а почему это Гаухар так спокойно ушла? Не уложила ли в чемодан наиболее ценные вещи? У них ведь есть кое-что… Джагфар начал торопливо рыться в ящиках шкафа. Сберегательная книжка на имя Джагфара Маулиханова на месте. Ну, это еще ничего не значит. Жемчужные бусы тоже целы. Два браслета, кольца лежат в шкатулке. Лучшая одежда в шифоньере.

«Странно, что же в чемодане у нее, только белье да несколько платьишек?.. На руке перекинут плащ, на плечах расхожий костюм… Ну, конечно же, она ушла налегке, чтобы припугнуть меня», — решил Джагфар. И опять принялся ходить по комнате. Потом остановился возле окна. О чем это спросила напоследок Гаухар: «Вон видишь?..» Но сквозь стекло ничего не видно. Да и душно стало в комнате. Джагфар распахнул окно. И, прежде всего, увидел ближайший тополь с засыхающей вершиной. Джагфар поморщился, выругался, с силой захлопнул окна

Часть 2

1

Сколько на свете людей, столько жизней и характеров. Трудно найти две жизни, похожие друг на друга, как две капли воды. И еще более разнообразны характеры. Сколько бы ни нашлось в характерах совпадающих черт, все же каждое человеческое сердце неповторимо. Очевидно, даже наисовершенные электронные машины не смогут учесть своеобразия, индивидуальности наших сердец.

По главной улице городка Зеленый Берег идут две учительницы. Издали они кажутся совершенно одинаковыми и по росту, и по походке. Но вот они приближаются. Теперь можно вглядеться в их лица, кое о чем расспросить. И все очевидней будут проявляться их различия.

Преподавательнице математики Миляуше Багмановой собственная жизнь и теперь, и в будущем кажется ясной и понятной, как таблица умножения. Прежде всего, эта жизнь лишена теневых сторон. Милуяша года на три или четыре моложе Гаухар. Она не так давно окончила университет, и порой кажется ей, что все еще продолжаются студенческие годы. А много ли надо студентке? Над головой у нее крыша общежития, в кармане только что полученная стипендия. Обедать она пойдет в столовую подешевле. Есть у нее одно расхожее платье и два вечерних; одна пара туфель повседневных и вторая пара выходных. Попробуй-ка чем-то озадачить ее. И не пытайся. Она будет смеяться до упаду, бегать в кино, вовремя при этом явится на занятия в школе, не опоздает на профсоюзное собрание, выгадает вечером час-другой, чтобы прочесть интересную книгу… Не будем касаться сердечных дел Миляуши — на первых порах это было бы преждевременно.

Гаухар заметила: Миляуша Багманова без труда сходится с людьми, мало сказать, что она общительна, — Миляуша сердечная, отзывчивая девушка. Если другие коллеги сначала отнеслись к Гаухар несколько настороженно, то Миляуша сразу приняла ее близко к сердцу: за несколько дней помогла ознакомиться с городком Зеленый Берег, со школой и с коллективом.

Гаухар скоро убедилась, что новая подружка ее влюблена в свой город, в свою школу. Гаухар не стала ни в чем разуверять ее, потому что сама еще не присмотрелась к Зеленому Берегу. Новенькую, конечно, не смутило бы то, что в случае несовпадения мнений о городке, о его жителях Миляуша могла отвернуться от нее, — при теперешнем настроении Гаухар было бы это почти безразлично. Все же ей успел понравиться открытый, дружелюбный характер Миляуши. При первых же встречах она рассказала, что в начале нынешнего лета ездила на Кавказ, поднималась в горы, купалась в море, загорала. В будущем году собирается обязательно поехать в Крым, — говорят, восход солнца на Ай-Петри изумительное зрелище.

Миляуша оказалась не только мечтательницей, но и оптимисткой. По ее мнению, в Зеленом Береге учителям Легко работается, ни в чем нет ни сучка ни задоринки. Районные руководители внимательно относятся к школе, уважают и ценят труд преподавателей; все запланированные часы для уроков используются целесообразно, директор Бибинур-апа Хабибуллина очень строго следит за этим.

Получалось, что самой Миляуше Багмановой просто повезло с назначением в Зеленый Берег. На первом же году работы ее назначили классным руководителем. В своем классе Миляуша не ограничивается только официальной программой; она приглашает на беседы и знатных людей Зеленого Берега, и приезжающих из Казани ученых писателей. Ученикам очень нравятся такие встречи.

— Некоторые наши преподаватели слишком уж волнуются из-за методов работы, можно сказать, ночей не спят, — оживленно говорила Миляуша. — По-моему, всему причиной собственная неуверенность. По правде сказать, Гаухар-апа, я не очень-то понимаю таких суетливых людей. Есть методические разработки, учебный план, намечены какие-то сверхпрограммные лекции, беседы, обо всем договорено, все ясно, — остальное как на железной дороге, по твердому графику. По крайней мере, я в своем классе не допускаю никаких отступлений от намеченной программы. Что касается неожиданных мелочей, они ведь всюду и во всем возникают, но тут же и устраняются, конечно, при условии, что преподаватель не лишен организаторских способностей, — сегодня у него возникла какая-то помеха, а завтра от нее и Следа не останется. Если обобщить эти мои наблюдения, то ведь и в жизни так получается, Гаухар-апа. Главное — не падай духом, не откладывай на завтра, что можно сделать сегодня. Отложишь, промедлишь — сама же потом и раскаивайся.

Гаухар молча улыбалась, слушая уверенные рассуждения энергичной и говорливой Миляуши. Что ж, было бы очень хорошо, если б жизнь и деятельность людей протекали гладко, размеренно, как по умело составленной учебной программе, — к сожалению, не столь уж часто жизнь подчиняется твоей воле. Впрочем; если у Миляуши все складывается замечательно, пусть так и остается, пусть она и не меняет своих взглядов, зачем раньше времени тревожить ее сомнениями? Всему своя пора. Набравшись опыта, Миляуша поймет, что жизнь гораздо сложнее, ее не уложишь ни в одну из школьных программ. Но сама жизнь и подскажет Миляуше, как надо выйти порой, из трудного положения.

Миляуша девушка среднего роста, стройная, блондинка с коротко подстриженными волосами; лицо у нее свежее, без единого пятнышка, глаза голубые, а брови черные-черные, будто подкрашенные, ротик маленький, нос слегка вздернутый. О ней вряд ли скажешь, что она безупречно красива, но послушаешь подкупают веселый смех ее, взглянешь на живое, выразительное лицо, на быстрые глаза — и ты уже не думаешь, красива или не совсем красива Миляуша, ты просто готов слушать переливы ее серебряного смеха, подмечать смену выражений на ее молоденьком подвижном лице.

Родилась и выросла Миляуша в деревне. Семья у них была большая. Миляуша — четвертая из восьми сестер. С малых лет она приучилась к самостоятельности. Мать с отцом дотемна на колхозном поле или на огороде, старшие сестры, подрастая, тоже находили дело в колхозных бригадах, а то уезжали куда-нибудь на заработки. Миляуше частенько доводилось хозяйничать в доме — и за младшими сестренками приглядывала, и накрывала ужин отцу с матерью; при этом ухитрялась готовить школьные уроки. Лениться, жаловаться на свою судьбу ей и в голову не приходило. Когда училась в старших классах сельской десятилетки, она, не чураясь, колхозной работы, была вожатой в пионерском отряде: у колхоза был отличный пионерский лагерь — в роще, на берегу реки. Когда Миляуша заявила о своем намерении учиться дальше, родители призадумались.

— Мы ведь не сможем помогать тебе, — сказал отец.

— Мне и стипендии хватит, — с готовностью ответила неунывающая Миляуша. — А летом я буду приезжать к вам работать.

Девушку отпустили учиться в институте. Колхоз материально помогал студентке — ей ведь полагались трудодни за работу во время каникул. И все же на первых порах положение у нее было отчаянно трудное, — даже сейчас, когда рассказывает об этом, глаза у нее темнеют, а губы вздрагивают. Но постепенно все заладилось. Испытания закалили ее. Училась она яростно, не жалея бессонных ночей, особенно тяготела к математике и физике. Кроме того, у нее обнаружились педагогические способности: у себя дома она много занималась с младшими сестренками, а потом приобрела кое-какие навыки в пионерском лагере.

Школу, в которой сейчас преподает Миляуша, нельзя назвать ни сельской, ни городской. Это что-то среднее. Прошло всего несколько лет, как большое село Зеленый Берег стало районным центром, одновременно ему присвоили название города. Но настоящий город растет в пятидесяти — шестидесяти километрах от Зеленого Берега, там, где строится большой химический комбинат. Школа помещается в новом каменном двухэтажном здании; в классах хватает простора и света. Большинство теперешних учеников — приезжие из колхозов. Для них оборудовано хорошее общежитие.

* * *

Их дружбе положила начало директор школы Бибинур-апа. Она вызвала Миляушу в школу, сказала:

— Вот Гаухар Маулиханова назначена к нам в школу. Перед началом занятий, пожалуйста, познакомь Гаухар с нашей школой и с преподавателями. Если же найдешь время, поводи ее и по городу.

Миляуша девушка одинокая, ничем пока не связана, она любопытна к людям, а тут приехала из Казани новенькая учительница — как же не выполнить поручение Бибинур-апа…

И Миляуша день за днем с увлечением выполняет свои обязанности.

Вот они проходят мимо спортплощадки. Миляуше до всего дело, она крикнула играющим баскетболистам:

— Эх, вы, недотепы, да разве это игра!.. Ага, ничего, поймал… Вправо давай, вправо!..

Ухватившись руками за проволочную решетку, она наблюдала за игрой. Глаза у нее блестели, дыхание было частым.

Гаухар не смогла без улыбки смотреть на нее. «Надо ж так увлекаться!» Оно невольно залюбовалась живой, подвижной девушкой, принимающей все близко к сердцу. «Вот так и следует брать жизнь, — думала Гаухар. — Без лишних условностей и мудрствования. Вон как интересна и хороша жизнь для Миляуши».

Гаухар можно понять — она довольно натерпелась от тяжелых житейских осложнений, — но не во всем с ней согласишься. Упрощенное восприятие явлений жизни далеко не всегда правильно. Ведь чем больше знаний и опыта у человека, тем глубже, правильнее понимает он все, что происходит вокруг него. Конечно, если на сердце сумятица, то и в мыслях нет порядка и ясности. И тут поневоле захочется простоты, непосредственности. Но ведь было же и у Гаухар такое счастливое время, когда она не боялась думать о жизни во всем ее многообразии — и чувствовала себя легко, все вокруг казалось светлым и лучезарным. А вот теперь белый свет будто затянут мутной пеленой, даже дышится тяжело. Вернутся ли былые золотые дни? Сможет ли она, как Миляуша, звонко, от души, смеяться или до конца дней своих будет носить в сердце тяжкий груз?

— Вы, Миляуша, наверно, всерьез увлекаетесь спортом? — заметила Гаухар.

— Что вы, что вы! — запротестовала девушка. — Я не променяю математику ни на что другое. Спорт — это так, между делом.

Миляуша оторвалась от проволочной ограды, отряхнула платье. И они пошли дальше по улочкам Зеленого Берега. Желтеющие листья на деревьях и увядающая трава на обочинах — все говорило о приближении осени. Но день выдался удивительно солнечный, тихий. Миляуша не уставала говорить:

— Уже две недели не выпадало ни капли дождя, на улицах, видите, пыль. Сегодня нет еще ветра, пыль лежит себе на дороге, не поднимается в воздух. Вы слышите Гаухар-апа, такой чудесный аромат? Это оттуда.

Она указала на большой ухоженный школьный сад. Яблони гнулись под тяжестью осенних плодов, распространявших медовый запах. На центральной аллее сада возвышается обелиск, посвященный памяти героев, погибших в Великой Отечественной войне. Вокруг него яркие клумбы поздних цветов.

, Миляуша пригласила Гаухар в сад. Они долго бродили по аллеям и тропинкам. Миляуша рассказала, что из числа жителей Зеленого Берега погибло в Отечественную войну более тысячи человек — самые молодые, самые крепкие. Теперь население Зеленого Берега значительно увеличилось, даже превысило довоенное число жителей. Простенький обелиск так и останется стоять в саду, но городские власти решили: будет сооружен настоящий памятник. Найден скульптор, готов проект. «Как-нибудь днями я поведу вас, Гаухар-апа, в Музей краеведения, посмотрим проект памятника. На мой взгляд, очень интересно должно получиться», — не преминула сообщить доброжелательная Миляуша.

Гаухар слушала, соглашалась: «Да, Музей местного края — это любопытно, непременно пойдем». Но свои нерадостные думы мешали ей сосредоточиться, думы об одном и том же, о прежнем, недавно пережитом…

* * *

Могла ли Гаухар предположить, что когда-нибудь вдруг очутится в незнакомом ей Зеленом Береге? Уйдя от Джагфара, она, конечно, и в мыслях не держала оставаться в Казани. Ей мнилось, что где-то в отдалении она легче перенесет и скорее забудет свое горе. Посоветовавшись с Шарифом Гильмановичем, решила принять предложение Галимджана-абы поехать учительствовать в Зеленый Берег, где сестра Галимджана, Бибинур-апа, уже давно работала директором школы.

— Можно написать Бибинур, думаю, она не откажет устроить Гаухар в школу, — сама говорила мне, что работники им нужны. — Так рассуждала Рахима-апа, а Галимджан-абы слушал ее и одобрительно кивал.

Гаухар было все равно, только бы уехать отсюда, В ожидании ответного письма из Зеленого Берега она временно жила у Рахимы-апа, Джагфар не искал ее. Догадывался ли он, где может находиться жена, Гаухар было неизвестно, да и не пыталась она думать об этом: не беспокоит Джагфар — и хорошо.

Вот и ответ пришел из Зеленого Берега. Бибинур писала — пусть поскорее приезжает Гаухар, есть свободная вакансия в третьем классе.

На всякий случай Гаухар взяла в заочном институте академический отпуск на один год: мало ли что ждет ее на незнакомом месте, приживется ли… А главное — сможет ли она сразу же сочетать новую работу с учебой?

Поначалу Гаухар намеревалась остановиться в гостинице, пока не подыщет себе подходящее жилье. Но еще в Казани Рахима и Галимджан настойчиво советовали не делать этого: Бибинур обидится, она сочтет своим непременным долгом принять Гаухар как гостью. Все же Гаухар решила было не беспокоить незнакомого человека. Но едва она сошла с парохода на пристань, ее встретили Бибинур-апа с дочерью Гульназ. Они запретили ей и думать о гостинице:

— Да и какая у нас в Зеленом Береге гостиница — только одно название. Пойдемте к нам, места" в доме хватит.

Бибинур-апа вдовая женщина лет сорока пяти. Совершенно седые волосы она заплетает в косу, укладывает ее узлом на затылке; лицо у нее смуглое, глава карие, еще с огоньком, а когда улыбается, то 90 рту поблескивают золотые зубы. Внешне она мало похожа на Галимджана, но приветливости, сочувственного отношения к людям у нее не меньше, чем у брата. Гаухар, увидев ее впервые, расположилась к ней, словно к родному человеку. Дочка ее Гульназ, как выяснилось, перешедшая по весне в восьмой класс, тоненькая, застенчивая девочка с двумя косичками, смущенно вручила Гаухар букет цветов.

Вот так Гаухар и оказалась на земле Зеленого Берега.

Помнится, на казанской пристани Галимджан-абы, провожая ее в дорогу, говорил:

— Не знаю, как там получится у тебя с работой, я не учитель, — скажу только одно: Зеленый Берег омывает красивая, прозрачная река… Ты всегда любила Волгу, — а там Кама. Кама — младшая сестра Волги.

Гаухар печально улыбнулась в ответ. О реке ли ей думать сейчас? Какой бы прозрачной и холодной на была вода в Каме, Гаухар не сможет ни смыть, ни охладить горя на сердце. Ничего не поделаешь, надо терпеть. Легко сказать — терпеть. Всю тяжесть своего положения она сумела полностью осознать только в ту минуту, когда с палубы парохода последним взглядом попрощалась с родной Казанью.

И все же какой-то внутренний голос подбадривал ее: «Правильно сделала, что порвала с Джагфаром. У тебя не было другого выбора. Иначе потеряла бы все — и независимость, и любимое дело, и собственное достоинство…» Правильно или не правильно — этого не узнаешь заранее. Время покажет.

* * *

Так думала Гаухар, рассеянно слушая говорливую Миляушу.

Обозревая городок, они уже миновали школьный сад и теперь шли по асфальтированной центральной улице, застроенной одноэтажными и двухэтажными, в значительной части деревянными домами. Потом они свернули к берегу Камы.

Река действительно хороша. Это, конечно, не Волга, нет той широты, мощи. Но зеленые берега очень живописны. Чуть колышась, прозрачная вода поблескивает на солнце. Эти золотистые переливы приятны глазу и как бы успокаивают сердце Гаухар. А смех Миляуши доносится будто откуда-то издалека:

— Гаухар-апа, пожалуйста, не вздыхайте так глубоко! Скучаете по родным местам? Все будет хорошо Зеленый Берег излечит вас от тоски.

Ах, если бы этот городок и в самом деле обладал столь целебным свойством!.. Слабо улыбнувшись, Гаухар доверчиво взглянула на Миляушу.

Девушка, словно подбадривая, взяла ее под руку.

— Даже вот столечко не сомневайтесь! Я конечно, не знаю, не смею расспрашивать лишнего… Но уж поверьте — как только начнутся занятия, нахлынут на вас тысячи забот. Даже минутки не останется, чтобы грустить. Я, например, совсем не замечаю, как бегут дни. А вот попеть да посмеяться нахожу время. Я ведь иногда пою, даже решая задачки…

— Значит, у тебя на душе спокойно.

— Ой ли! Вот уж я не из спокойных! Просто не люблю хмуриться на жизнь. Зачем наводить на себя лишнюю тоску? Смотрите веселее, милая Гаухар-апа! Мрачные думы иссушают человека…

Миляуша вдруг запела песенку о некоей девушке, которая, оказавшись вдали от родной стороны, грустит о покинутом доме, о подружках. А грустить ей не следует, потому что молодость так хороша, жизнь всюду улыбается ей. Чистый, звонкий голос Миляуши далеко разливался по берегу Камы.

2

Гаухар не старалась много думать о начале занятий в новой для нее школе. Она ведь далеко не начинающая учительница и была почти уверена в том, что ее не затронет обычное волнение, которое охватывает молодых педагогов в начале учебного года. Достаточна волновалась в свое время, хватит. Миляуша иногда говорила ей о каких-то особенностях школы в Зеленом Береге, которые обязывают преподавателей, что называется, всегда быть начеку. «Ну что за особенности? — думала Гаухар. — Школа как школа. Осмотрюсь, привыкну».

Она слишком занята сейчас личными переживаниями, мучительными раздумьями. Когда-то она придавала исключительно важное значение тому, как войти в первый день в класс, что для начала сказать ребятам, как скорее и ближе познакомиться с ними. Она заранее обдумывала каждое слово, каждый шаг. Теперь весь этот ритуал как-то утратил свою значительность. «Обойдется, — думала она, — получится не хуже, чем получалось раньше. Справлялась же в Казани, почему же не справиться в Зеленом Береге?»

Рассуждая так, Гаухар все же оставалась осмотрительной. Она не раз предварительно побывала в школе, познакомилась с расписанием, со школьными распорядками. Успела немного приглядеться и к городку: учителю необходимо знать местную жизнь. Но все это делалось как-то механически, не вызывало былого трепета.

Это не ускользнуло от внимания новых ее коллег. О Гаухар шептали": «Какая-то холодная душа у нее. Если она и к детям так относится…» Они хорошо знали и помнили прежнюю учительницу третьего класса — Лямигу, сожалели, что она ушла, и осуждали директора школы Бибинур-апа за то, что нашла такую странную преподавательницу вместо Лямиги. Другие добавляли: «Чего тут удивляться, — говорят, что новенькую рекомендовали родственники Бибинур. Не зря она поселила приезжую в доме у себя, другую не стала бы держать. Неужели плату берет за комнату? Вот уж не думали, что Бибинур так охоча до денег. Сколько работает у нас, никогда, даже в трудные годы, не держали квартирантов».

Всего за два дня до начала занятий Гаухар словно очнулась от тяжелого оцепенения. «Как это я? Что со мной?..» Помимо волн Гаухар все мысли ее опять были заняты школой, работой. Она снова почувствовала себя учительницей, Часто говорила с Миляушой о ее учениках, просматривала планы прежних своих уроков, советовалась с Бибинур-апа. Где-то в глубине души у нее возник образ совсем незнакомой ей Лямиги, о которой так много говорят в школе. Это, должно быть, высокого роста женщина, лицо строгое и внимательное, а глаза обжигающе блестят. Эти глаза откуда-то из дальнего угла пристально смотрят на Гаухар. Не выдержав, Гаухар даже оглядывается. Но глаза сейчас же гаснут, исчезают.

Вечером Гаухар старательно отгладила костюм, в котором через день должна появиться перед классом. Проверила наличие нужных учебников и методических разработок. Гульназ прямо-таки не отходила от нее, кажется, больше матери была рада гостье. Девочка много и охотно рассказывала о школе, о своем восьмом классе. Очень хвалила завуча, утверждала, что ребята любят его: «Он ни на кого не кричит».

Из этих рассказов Гаухар сделала для себя вывода школьники всюду одинаковы — не любят, когда преподаватели без особой надобности повышают голос, раздражаются, несправедливо наказывают. Таков же, вероятно, и класс третий «А», который предстоит вести Гаухар. Все же очень хотелось знать, чем отличаются ребята этого класса от других. Наверно, им трудно будет забыть свою привычную Лямигу-апа. Как-то они встретят новенькую? Непременно будут сравнивать ее с Лямигой…

В Казани она знала чем дышит ее класс, угадывала затаенные желания учеников. Шариф Гильманович не раз хвалил ее за чуткость, за умение подойти к ребятам, напоминал при этом: «К чему дети привыкнут в начальных классах, тех же привычек будет держаться и в последующем. Этого нельзя забывать». Бесспорно, Шариф Гильманович очень опытный учитель, его похвалами можно бы гордиться. А вдруг он опрометчиво судил о способностях Гаухар на основании не очень-то богатого ее опыта? Возможно, ей просто повезло в Казани: в класс случайно попало много способных ребят» а остальные равнялись по ним… Вот и весь секрет ее успехов.

В Зеленом Береге она принимает третий класс, в котором наверняка дадут себя знать воля, традиции, навыки прежней учительницы, Во всем ли хороши эти традиции? Надо ли целиком продолжать их закреплять, или же придется что-то подвергнуть ломке? Как отнесутся ребята к возможным изменениям?.. Да что там забегать вперед! Прежде всего надо изучить и понять педагогические приемы Лямиги. Сами ребята не смогут рассказать ей об этом. Значит, опять говори, советуйся, спрашивай у Миляуши, у Бибинур-апа, у других коллег. Лучше всего, если бы ей дали первый класс. Но она не осмеливалась просить об этом. Ей ведь предоставили свободное место, выбирать не приходится.

Вот какие раздумья, сомнения, догадки обступили Гаухар накануне первого дня занятий в новой школе. Сама того не замечая, она порой принималась даже рассуждать вслух.

Разумеется, она вспомнила свой класс. Завтра в него войдет тоже новая учительница. Ей тоже нелегко будет. Как примут ее ребята? Не будут ли скучать по своей Гаухар-апа? Не огорчатся ли не осудят ли ее за то, что она уехала?

Покидая казанскую школу, Гаухар неоднократно говорила и с Шарифом Гильмановичем, и с завучем о судьбе своего класса. Напоминала, что Шаукат, и Дамир и сейчас нуждаются в особом внимании. Ключ к ним уже найден, только бы его не потерять. Поймет ли новая учительница, как это важно?.. И тут же она не могла не подумать: «Вероятно, и Лямигу эти же мысли волнуют». Значит, она, Гаухар, не одинока в своих переживаниях.

Это простое и неожиданное открытие придало силы Гаухар и в какой-то мере успокоило ее. Во второй половине ночи она все же сумела заснуть.

Утром Гаухар примерила выглаженный костюм. Боже мой, до чего похудела! Придется переставить пуговицы на жакете, а то хоть не надевай.

— Гульназ, дай, пожалуйста, иголочку с ниткой. Смотри, как я похудела.

Гульназ извлекла из оконной занавески иголку с продетой черной ниткой.

— Эта годится?

— Вполне;

Гаухар устроилась возле окна, принялась за работу. Добрых полдня прошло в различных мелких хлопотах.

Она еще раз посмотрела пособия, привезенные из Казани, прочитала и кое-где подправила свои прошлогодние записи. Не поленилась тщательно проверить портфель — все ли уложила в него. Ведь если откроешь в классе портфель, то непременно должна извлечь что-нибудь, иначе приметливые ребята сразу сообразят; «Ага, забыла что-то взять из дома». И сделают вывод, им-то и сам бог велел забывать. Такова безжалостная логика детей.

К тому времени вернулась из школы Бибинур. — Ух, кажется, все готово… Каждый год вот так беспокоишься, нервничаешь. Нет, я никогда не научусь быть хладнокровной, как другие директора. Гульназ, ты напоишь меня чайком, доченька?

— Конечно, мама.

Гаухар нашла нужным пожаловаться Бибинур-апа:

— Я ужасно похудела. Вот пришлось перешить пуговицы.

— А ну-ка, примерь костюм. Покажись, в каком виде ты появишься в классе.

Гаухар вышла в соседнюю комнату, чтобы переодеться. Вскоре показалась в дверях. Скромно одета, но опрятно: черный костюм, белая кофточка, туфли тоже белые, на модных каблуках. Все складно на ней, костюм хорошо облегает стройную фигуру.

Что касается Бибинур-апа, она всегда придавала значение внешнему виду преподавателей. Что ни говори, одежда в какой-то мере выдает духовный склад человека. Как может учительница, не умеющая сама путем одеваться, научить аккуратности своих воспитанников? Бибинур внимательно оглядела новую преподавательницу, облегченно вздохнула. До нее уже дошли недоброжелательные разговоры некоторых коллег о Гаухар. Правда, в душе она верила рекомендациям Галимджана я Рахимы, эти вполне достойные люди не похвалили бы какую-нибудь неряху, но все же свой глаз вернее. С внутренним удовлетворением Бибинур сказала:

— Мне нравится.

— Теперь многие сошьют такие же костюмы, это ведь казанская модель, — не преминула заявить вышедшая из кухни Гульназ. — Мама, чай готов.

— Спасибо, доченька. Накрывай на стол. А о модах мы с тобой найдем время истолковать — Сдерживая улыбку, она оглядела девочку. — Годика через два-три потолкуем.

Напились чаю. Воспользовавшись тем, что Гульназ отлучилась из дома, Бибинур-апа повела с Гаухар деликатный разговор: довольна ли она была своей работой в Казани, как было поставлено преподавание в тамошней школе? По сути дела, это было нечто вроде проверки готовности Гаухар к работе, хотя и несколько в общей форме, но все же обижаться не следует, — ведь Бибинур-апа, должно быть, давая возможность Гаухар оглядеться, впервые начала такой разговор. Гаухар спокойно и с хорошим знанием дела отвечала на все вопросы. Бибинур-апа слушала, одобрительно кивала: «Так, так». А в заключение сказала: «Пожалуй, и Лямига осталась бы довольна тобой».

На следующее-утро, ровно в девять часов, Бибинур-апа открыла дверь третьего класса «А» в, пропустив впереди себя Гаухар, вошла вслед за ней. На какую-то секунду Гаухар показалось, что она открывает дверь давно знакомого казанского класса. Даже ученики как будто те же… знакомые, да не совсем. Они напряженно смотрят на новую учительницу, ждут ее голоса, ее первого слова. Пока еще говорит Бибинур-апа. Поздравив школьников с началом учебного года, она представила им Гаухар.

— Ребята, вы, наверно, знаете — ваша прежняя учительница Лямига-апа по семейным обстоятельствам переехала в другой город. У вас теперь новая учительница — Гаухар Рашидовна, Гаухар-апа. Надеюсь, будете прилежно учиться, как и в прошлом году. И дисциплину будете соблюдать. — Она повернулась к Гаухар — Прошу вас, Гаухар Рашидовна, приступайте к вашему первому уроку.

Бибинур-апа покинула класс. Установилась такая тишина, что слышен был малейшей шорох, когда кто-нибудь из ребят нечаянно двигался на месте.

Гаухар подошла к столу, положила классный журнал, портфель и приветливым звучным голосом произнесла первую фразу:

— Итак, дети, начнем урок.

Подумать только: дети! Перед детьми, может, и не стоило бы так волноваться, входя в класс. Но если бы Гаухар видела, как входила в класс, как здоровалась, как открывала портфель и просматривала классный журнал ее предшественница Лимита, — это был своего рода ритуал, который могла безупречно выполнить только сама Лямига. Правда, Гаухар расспросила Бибинур-апа и об этих важных деталях, — в поведении учительницы важны для ребят и привычные мелочи. Но как ни были обстоятельны ответы Бибинур, они не могли заменить того, что хотела бы Гаухар увидеть собственными глазами. Как и полагалось, для начала Гаухар сделала перекличку. Она называла фамилию мальчик или девочка поднимались. Гаухар спокойно и внимательно приглядывалась к лицам учеников, стараясь запомнить их зрительно.

Ребята вели себя тихо, чинно. Ведь они еще не знают Гаухар-апа. При прежней учительнице они наперебой рассказывали бы о том, что делали летом. И о сборе грибов и ягод, и об увиденных при этом птицах и зверьках… А сейчас молчат ребята. Все сосредоточенны, на лицах не мелькнет ни одного светлого лучика, — вдруг учительница спросит о чем-то неизвестном им, а потом строго скажет: «Вы ничего не знаете, все перезабыли! Небось все лето голубей гоняли!»

Но Гаухар привычно понимала их настороженность. Она говорила непринужденно и приветливо, в подходящую минуту не скупилась на улыбку. Сперва она задавала проверочные вопросы: «Вы проходили это?», «А знаете ли это?» Очевидно, Лямига умела закрепить в памяти учеников программный материал. В большинстве случаев класс дружно отвечал: «Проходили!» Правда, в первые минуты голоса их звучали не совсем уверенно, — должно быть, ребята еще робели. Но вот они освоились, и все пошло своим чередом. Если кто-нибудь из спрошенных мешкал с ответом, Гаухар помогала наводящей подсказкой. И дело опять налаживалось. Чувствовалось, что за лето ребята повторяли пройденный материал, иначе и подсказки не помогли бы.

После первой же перемены класс оживился, ребята легко втягивались в общий разговор, когда учительница обращалась ко всем, и если подвертывалось что-либо забавное, слышался сдержанный смех.

Конечно, урок проходил бы еще живее, если бы Гаухар узнавала учеников в лицо. Но пока что они были для не просто «дети». Все же к концу второго урока она хорошо запомнила одного мальчика, по имени Акназар, и девочку Зилю. Они сидели за одной партой и, наверно, были изрядными непоседами, то и дело вертелись на месте. Как и всякая учительница, Гаухар помнила и соблюдала непреложный закон: детям нельзя давать даже самые невинные прозвища. И все-таки она подумала: Акназара следовало бы звать Караназаром, лицо у него было смуглое, а волосы иссиня-черные. Имя девочки звучало для Гаухар поэтически, к тому же оно очень редко встречается среди татар.

В очередную перемену Гаухар не пошла в учительскую, осталась с окружившими ее девочками, — мальчики, конечно, уже успели выскочить в коридор.

— Вы петь умеете? — спросила Гаухар. Выяснилось, что большинство поют: одни — только для себя, другие — вместе с подружками.

— Отлично! Попробуем петь хором. Я начну, а вы подхватывайте. Уговорились?

Послышалось дружное:

— Уговорились!

Гаухар запела распространенную в этих краях ребячью песенку. Она еще вчера узнала об этой песне от Гульназ, запомнила слова и мотив. Голос у Гаухар был не сильный, но слух верный. Сперва девочки молчали, переглядывались. Но вот подтянула одна, другая, и когда Гаухар взмахнула руками, подхватили все. Точно звон ручейка, выделялся голос Зили.

В коридоре, должно быть, услышали пение. Мальчики один за другим возвращались в класс, становились полукругом позади девочек. Гаухар жестами приглашала их поддержать песню. Но они только улыбались, подталкивая друг друга: Но двое-трое все же присоединились к пению.

— У вас неплохие голоса, — похвалила ребят Гаухар. — А почему бы в школе не ввести уроки пения? В казанских школах такие уроки давно введены. Я поговорю об этом с директором школы.

Гаухар чувствовала, что у нее налаживается контакт с учениками.

Последним уроком была арифметика. В Казани эти урока проходили у Гаухар довольно интересно. Чего только она не придумывала, чтобы оживить предмет. Как-то будет здесь?

Гаухар не поленилась несколько раз объяснить условия устной задачи.

— Не торопитесь, подумайте. — Гаухар всегда любила повторять эту фразу ученикам.

Один из мальчиков вскоре поднял руку. Вижу, — отозвалась Гаухар. — Остальные думают? В таком случае дадим слово Ильдару. Ну, говори, Иль-

Худенький большеглазый мальчик начал было бойко и вдруг запнулся.

— Не спеши, не волнуйся, — подбадривала Гаухар. — Ну как?

Но Ильдар совсем запутался, бормотал что-то невнятное Гаухар не стала требовать от него непосильного.

— Что же, давайте поможем Ильдару…

Сообща успешно справились с задачей. Все же ребята заметно притомились. Гаухар велела всем встать, проделала вместе с ними пятиминутную физзарядку. После этого вторая половина урока прошла оживленнее.

Перед тем, как отправиться домой, Гаухар зашла к директору.

— Ну? — озабоченно осведомилась Бибинур-апа. — Состоялось знакомство?

— Вроде бы неплохо все прошло, Бибинур-апа. Во всяком случае, мне класс понравился.

— Вот и отлично. Через несколько дней, когда ты как следует освоишься, я зайду к тебе на урок, послушаю. Не возражаешь?

— Я буду благодарна, Бибинур-апа. Взгляд со стороны очень полезен. Особенно новичку.

— Значит, договорились.

Выходя из школы, Гаухар повстречала Миляушу.

— Ага, по глазам вижу, Гаухар-апа, что вы не разочаровались в классе! Ведь не плохо для начала. Не правда ли?

— Главное — начать. Дальше видно будет, — в том же приподнятом тоне ответила Гаухар.

3

Прошло уже недели три после начала занятий в школе. Гаухар все больше сживалась с классом и, что ни день, чувствовала себя увереннее.

И все же ее не покидало ощущение, будто она приехала сюда ненадолго. В школе время проходит незаметно, а вернешься домой, оно словно бы останавливается. Наверно, причина была в том, что временный приют у Бибинур-апа не был для нее постоянным жильем. Кроме книг да повседневной носильной одежды, она ничего не вынимала из чемодана. Ничем не пыталась украсить свою клетушку, отгороженную легкой переборкой. Хотя Бибинур-апа и повторяла не раз: «Живи у нас сколько хочешь, ты ничем не стесняешь», — все же Гаухар не хотела обременять добрую женщину. Ведь квартирка у нее не рассчитана на две семьи, между тем быт состоит из множества докучливых мелочей, трудно поддающихся учету. Зачем дожидаться неприятного случая, когда две женщины вдруг столкнутся из-за какого-нибудь пустяка? Гаухар очень просила помочь ей найти неподалеку от школы комнатку, желательно — у одинокой женщины.

Бибинур исполнила ее просьбу. Хозяйка дома, тетушка Забира, была совершенно одинокой, она с радостью приняла жилицу, предложив ей расположиться в довольно просторной комнате, а для спаленки отгородить занавеской угол.

Когда-то у Забиры-апа были и муж, и свекровь. Муж не вернулся с войны, свекровь умерла в прошлом году. Тетушка Забира от рождения прихрамывала на правую ногу, вторично выйти замуж ей не привелось. Домик у нее все же не настолько вместительный, чтобы можно было пустить семейных квартирантов.

Гаухар переселилась к Забире. Удобств в домике, конечно, никаких. Все на виду, — прямо из кухни, где обитала хозяйка, входишь в комнату Гаухар, за ситцевой занавеской стоит ее койка. Но квартирантке нравится у тетушки Забиры, где чувствуешь себя простор непринужденно, а хозяйка довольна квартиранткой: нос не задирает, уборкой в доме не брезгает, за что ни возьмется, все у нее спорится. Только уж очень часто задумывается, словно что-то ценное потеряла и не знает, где искать. Иногда часами грустит, глядя куда-то в пространство, даже поесть забывает, если не напомнит Забира.

— Очень чудную ты привела мне жиличку, душенька Бибинур, — как-то сказала тетушка Забира, встретив на улице директора школы. — Прямо ума не приложу, как понять ее.

— Беспокойная, что ли, или капризная? — недоумевала Бибинур. — Вроде не замечала ничего такого.

— Нет, нет, она тихая, порой и голоса не слыхать. Все думает и думает… Тоскует о ком или горе какое Случилось… Ну точно птица со сломанным крылом, ей-богу!

Хотя Бибинур-апа и знала о несчастье Гаухар, она же сочла нужным сообщить, об этом ненадежной на язык Забире.

— Разве может человек жить без дум на белом свете, тетушка Забира? Не обращайте на это особого внимания, со временем все развеется, — сказала Бибинур и поспешила распрощаться.

«Человек, конечно, так устроен — от забот и горя ему не уйти. Горе — оно не смотрит, стар ты или молод», — рассуждала тетушка Забира, отгоняя хворостиной от своего огорода чужих гусей.

— Эй, куда вас понесло? Убирайтесь подобру-поздорову!

Нынче выходной день. Как тут усидишь дома! Вчера лениво моросил дождь, а сегодня так ясно, тепло и тихо, разве удержишься от прогулки за город или по реке. Пароходы полнехоньки пассажирами, как в летнюю пору, далеко раздаются то звонкие, то басовито-хриплые гудки. Вон как протяжно залился пароход, — наверно, подходит к пристани, требует, чтоб готовили чалки, сходни. А этот, должно быть, отчаливает — дал два коротких гудка, один более длинный. Нет, хотя Забира и прихрамывает, она в такой день не усидела бы дома, если б ее не держало за полу хозяйство — куры, гуси, коза, две овцы.

Подойдя ближе к своей избе, прикорнувшей у самого оврага, Забира невольно бросила взгляд на ее фасад. Гаухар по-прежнему сидит у среднего окна, опершись локтем о подоконник, и смотрит куда-то на улицу, но вряд ли что видит. Когда Забира уходила по хозяйству, жиличка сидела на этом месте и до сих пор, кажется, не шелохнулась. Забира вздохнула, покачала головой. Звякнув щеколдой калитки, вошла во двор. Куры с клохтаньем бросились навстречу ей: они знают — в курятнике стоит приготовленная для них вареная картошка. Но дверь туда закрыта и без помощи хозяйки невозможно проникнуть сквозь эту окаянную преграду. Забира вытащила деревянный засов, распахнула дверь.

— Клюйте, хохлаточки, клюйте, милые, — приговаривала она, — да чтоб каждая снесла завтра яичко.

На крылечке, обращенном во двор, показалась Гаухар.

— О, голубушка, — нараспев заговорила Забира. — ты что же это сидишь дома в такой день? Разве не знаешь, что бабье лето короткое?

— Что-то не хочется никуда, тетушка Забира. А потом Миляуша обещала зайти.

— Уж очень денек-то хорош, Гаухар. В такие дни даже старухи вроде меня молодеют, о молодежи и говорить нечего.

Гаухар промолчала. Может, подумала: «Что я могу ответить на справедливые слова хозяйки?» А возможно, и не услышала ничего. Гаухар недолго постояла у калитки и, убедившись, что не видать Миляуши, вернулась в дом. Опять подошла к открытому окну — и глазам своим не поверила: на подоконнике лежат цветы. Кто положил, чья добрая рука? Быстро высунувшись в окно, Гаухар оглядела улицу. Ах, вон оно что!..

Вдоль домов бежит, торопясь повернуть за угол, мальчик явно дошкольного возраста. А с другой стороны улицы ему машет рукой примерно тех же лет девочка, Гаухар растроганно улыбнулась. «Гляди-ка, неужели эти малыши, каким-то путем узнали, что здесь живет учительница? Но я же еще ничем не заслужила такого внимания». Впрочем, кому дано исчерпывающе знать детскую душу и кто сумеет доказать, что в ней нет ничего неожиданного?.. Это маленькое событие показалось Гаухар очень значительным. Ведь она ни у кого здесь, кроме как у Бибинур, еще не бывала, ее почти никто не знает. Даже Миляушу она ни разу не навещала, только еще собирается. А ребятишки — вон они какие! В дом не решились зайти, положили цветы на подоконник. Возможно, их подослал кто-то повзрослев? Тоже вроде бы некому. Все это очень интересно! Смотри, какие красивые, душистые цветы! Гаухар снова и снова вдыхала их аромат. И, должно быть, первый раз после приезда в Зеленый Берег радостно, открыто улыбнулась. И в комнате словно посветлело. Она налила воды в кувшин и поставила цветы на стол.

В эту минуту во дворе послышался веселый голос Миляуши. Гаухар вернулась на крылечко. Миляуша, обняв тетушку Забиру, допрашивала:

— Гаухар-апа дома? Что она делает? Скучает?

— Дома, дома, доченька. А что делает, сама посмотри. Да развесели, немного мою жиличку. О чем-то все думает и думает…

— Не дам ей скучать! Не дам, милая тетя Забира! — со смехом повторяла Миляуша. Увидев на крылечке Гаухар, воскликнула — Смотрите, Гаухар-апа, как замечательно на улице! Кто же в такое время сидит дома!

— Правильно, дочка, правильно! — вторила Забира. — Я и сама говорила ей. Да не слушает. Ты сведи ее на берег реки, пусть поглядит, какая там красота!

— Именно это я и собираюсь сделать, тетушка Забира!

Точно коза, Миляуша двумя-тремя прыжками преодолела ступеньки крыльца. Скороговоркой пропела куплет какой-то песенки. Через сени метнулась на кухню, потом в комнату Гаухар. И сразу же увидела на столе кувшин с цветами.

— Ух, до чего хороши!

Наклонилась, понюхала. Вскинув голову, заметила на стене акварельный этюд.

— Батюшки, уж не ты ли рисуешь?! — В забывчивости, она впервые обратилась к Гаухар на «ты».

— Чего тут удивительного, если даже рисую? — мягко ответила Гаухар. — Вот цветы, действительно…

Вероятно, она хотела сказать: «Вот цветы, действительно, заслуживают удивления». Но Миляуша со свойственной ей нетерпеливостью перебила:

— Да разве человек, умеющий рисовать, имеет право отсиживаться дома в такой день? Пошли, одевайся! Я знаю здесь одно местечко — сущий рай, как говорят старики. Вот уж где есть чем полюбоваться художнику.

Гаухар не хотелось никуда идти, да разве от Миляуши отделаешься! Она подхватила Гаухар под руку и увела из дома. Махнув свободной рукой тетушке Забире, крикнула:

— Мы пошли!

— В добрый час! — отозвалась Забира. — Возвращайтесь вместе, будем пить чай.

Через узкий переулок они вышли на главную улицу. Здесь, как в настоящем городе, шумно, людно, двери магазинов открыты, покупатели входят и выходят. По улице навстречу друг другу катятся машины, но проезжают и подводы. Молодежь одета по-современному. Кое у кого из парней в руках маленькие транзисторы. В общем Зеленый Берег не желает отставать от больших городов.

Миляуша говорит без передышки. Кажется, нет на свете ничего такого, начиная от полета в космос и до модного танца, что в той или иной мере не возбудило бы у нее интереса. Не обходит Миляуша вниманием и повседневные события городка Зеленый Берег. Она удивительно легко перескакивает от одного к другому, не очень-то заботясь о связях между самыми разнообразными фактами. Гаухар невольно подумала: «Если она и на уроках так разбрасывается, довольно нескладно получается». Но оказать это Миляуше не решилась.

Они спустились к реке, повернули влево от пристаней, вышли за черту городка. В своих прогулках они еще ни разу не заходили так далеко. Беседка, в которой обычно они сидели, любуясь Камой, осталась далеко позади. Начался прибрежный лес; ели и сосны вздымались высоко к небу, воздух был чист и прохладен.

Природа всегда благотворно влияла на Гаухар. Она безотчетно шла за Миляушей, осматривалась и с каждым новым шагом как бы открывала для себя таинства лесной жизни. Душа ее отдыхала и умиротворялась после перенесенных тяжелых испытаний. Яркие краски природы казались живыми, звучали как музыка. До сих пор Гаухар умела только видеть лес, и чувства ее пробуждались благодаря зрительным восприятиям, — оказывается, лесные поляны, опушки, перелески, каждый куст и дерево надо еще уметь слышать. Гаухар знала из книг, что у природы есть свой язык. Но для того, чтобы эта простая истина внедрилась в сознание, нужно было сделать подлинное открытие. До сего времени Гаухар словно бы находилась в каком-то забытьи. А вот сейчас она способна понять очень интересное, но Глубоко скрытое свойство человеческой души — это умение разговаривать с природой. Настоящие художники, наверно, совершенно свободно понимают ее язык.

Гаухар остановилась и еще внимательней осмотрелась. Ей никогда не доводилось видеть столь своеобразную по колориту и выразительности красоту. По одну сторону — осенний лес, где густо-зеленая хвоя перемешалась с яркими красками листвы чернолесья, по другую сторону — река, подернутая легкой рябью, луга Г противоположного берега. Хочется с одного взгляда вобрать в себя эту удивительную, многокрасочную картину, исполненную природой с таким совершенством. Миляуша уже ушла вперед, она обернулась и нетерпеливо позвала:

— Что же ты остановилась?! Еще не такое увидишь!

Они продолжали идти вдоль лесистого берега, временами погружаясь в густые заросли. Миновав овраг, начали подниматься в гору. А когда достигли вершины, сразу все посветлело вокруг; теперь и берег, и река, и лес словно бы слились в один могучий, возбуждающий душу аккорд.

— Ну, посмотри, художница, разве найдешь где-нибудь такое красивое место! — воскликнула Миляуша. — Приходи сюда с твоими кистями и красками, рисуй сколько угодно. Правду я говорю?

Гаухар молчала, словно бы прислушиваясь к тихой, звучавшей только для нее музыке.

— Смотри, наслаждайся! Мне-то не в диковинку, я не впервые здесь, — не унималась Миляуша.

Она устроилась под кленом, стоявшим чуть на отшибе, где солнце пригрело траву, и, кажется, задремала.

Гаухар не собиралась мешать ей. Все смотрела и прямо перед собой, и по сторонам. Одинокий величавый дуб стоял на самом краю обрыва, вцепившись мощными корнями в берег, и как бы вызывающе возносил над рекой свою крону; «Твои волны и струи совсем не страшат меня! Я стоял здесь больше сотни лет и буду стоять, сколько захочу!». Чайки с резкими криками носились над Камой, то взмывая, то стремглав падая к самой воде. Работяга буксир тянул посредине реки длинный, изогнувшийся на повороте плот.

Вся картина так и просилась на бумагу или холст. Ничего, Гаухар еще придет сюда и попытается, может быть, несовершенно, но все же по-своему запечатлеть этот пейзаж. Она уже давненько не брала в руки ни кисть, ни карандаш. Теперь ясно — вряд ли ей суждено быть подлинным, большим художником, — но ведь никто не лишит ее права восхищаться природой, жизнью и рисовать для себя, для близких друзей. Будут у нее друзья, будут!

В эти минуты она словно выздоравливала от затяжной болезни. И с каждым новым глубоким вдохом чистый воздух, насыщенный свежестью реки и леса, возвращал ее к жизни.

Осторожно, словно боясь что-то потревожить и вспугнуть в себе, она опустилась на траву, смежила глаза. И вскоре почувствовала; ведь она плачет. Что заставляло ее плакать в эти минуты тишины и покоя? Скорее всего это были исцеляющие слезы. И они ей не мешали думать. А думала она сейчас о чудесном даре, которым наделен человек, о его способности духовно общаться с природой, черпать в этом общении новые силы. Сама природа и подарила ему этот бесценный талант. Как все таинственно и в то же время целесообразно устроено в мире…

Рассеянный взгляд ее невольно остановился на Миляуше, расположившейся под кленом. «Почему она оставила меня одну? Это неспроста. Мелочь, но любопытно… А все же замечательная девушка эта Миляуша! Сколько в ней жизнерадостности, доброжелательности к людям! Умеет ли она грустить, задумываться над своей жизнью? Вероятно, бывают и у нее такие минуты. Никак нельзя судить о людях по первому впечатлению. Вдруг раскроет перед тобой человек совсем неожиданные стороны своего характера».

Облокотившись на колени, Гаухар опять засмотрелась на сверкающую под солнцем Каму.

Буксир, тянувший плот, уже скрывался за поворотом. Сколько же ума и силы в человеке, подчиняющем себе природу и ее безначальную, безграничную энергию! Одного из таких могущественных людей Гаухар совсем случайно встретила на пароходе, когда ехала из Казани сюда. В те дни ей было не до знакомств, не до разговоров. И все же человек этот, с виду совсем обычный — среднего роста, средних лет, с бородкой, скромно одетый, заставил Гаухар слушать его. Вероятно, он заговорил о том, что ему ближе и дороже всего, — о своем любимом деле, — потому и было в его словах столько убежденности, чувства. Он назвал себя начальником одного из нефтепромыслов Татарии. Проникновение в недра земли, в ее толщу, он считал не только увлекательным, но и поистине богатырским делом. И сколько еще неизведанных и неразгаданных тайн, ошеломляющих открытий могут дать глубины земли! Вероятно, это был очень интересный рассказ. Но тогда Гаухар была слишком занята собой. Из всего рассказа попутчика ей урезалась в память всего лишь одна ошеломляющая фраза: по его словам, стакан нефти, добытый в глубинах татарской земли, обходится нам не дороже такого же стакана, наполненного… газированной водой. Даже в те минуты Гаухар была поражена. Насколько умело и какими темпами приходится работать, какую технику надо было сотворить, чтобы нефть, лежащая под толщей земли в несколько тысяч метров, обходилась столь дешево.

Гаухар не доводилось близко общаться с такими поистине героическими людьми, быть непосредственно причастной к их титаническому труду, но она их современница, живет рядом с ними, и эта близость не озаряет ли и ее, скромную учительницу, тем светом, который виден всему миру?! Ей, очевидице таких чудес, просто недопустимо чувствовать себя придавленной личными невзгодами!

— Вот какие мысли неожиданно зародились в голове Гаухар, когда сидела она на берегу реки Камы, неподалеку от мало кому известного городка Зеленый Берег.

День уже клонился к вечеру, тени стали длиннее. Природа как бы притихла в грустной задумчивости. В атакой час не на пользу человеку оставаться в одиночестве. Гаухар поднялась с места, направилась к тому клену, где отдыхала Миляуша.

Девушка открыла глаза, улыбнулась.

— А ведь я, кажется, вздремнула!

— На здоровье, дорогая Миляуша. Я рада, что ты отдохнула… Впрочем, вот что скажи мне: почему ты оставила меня одну? Уж не из тех ли соображений: пусть, мол, художница побудет наедине с природой?

Может, и так. Чего тут особенного, Гаухар-апа? Гаухар помолчала, как бы собираясь с мыслями; что-то заставило ее пристально взглянуть на Миляушу» И под этим взглядом растерянность, похожая на испуг, мелькнула в лице девушки, словно Гаухар нечаянно разгадала какие-то сокровенные ее мысли.

— Ладно, Миляуша, оставим в покое художницу, хотя весьма спорно, много ли у меня от настоящего художника. Скорее всего, я просто одна из любительниц, каких тысячи. Пожалуйста, не преувеличивай моих возможностей. Скажи, ведь ты ради меня пошла на прогулку?

— Ну хотя бы и так. Чего тут особенного? — Миляуша невольно насторожилась.

— Почему же все-таки ушла от меня? Разве тебе не скучно было одной?

— Вот те на, скучно! А кто же мне еще нужен? Ты ведь рядом, — Миляуша пыталась улыбнуться.

Гаухар еще раз, теперь уже с определенным расчетом, пристально взглянула на девушку.

— Кто знает… Случается, что кто-нибудь да нужен…

— Не говори ерунду, Гаухар-апа! — с каким-то надрывом сказала Миляуша. — Поговорим-ка лучше о другом. Видишь, кончилось красно летечко. А за осенью придет зима… Если подумать, так на свете мало найдется людей, таких же беззаботных, как мы с тобой, Гаухар-апа. Не правда ли? Люди заделывают дыры, чтоб в домах было теплее. Заготовляют всякие припасы. Верно? Старики не зря говорят; у зимы брюхо большое, все подъест. Раньше в зимнюю пору люди испытывали холод и голод. А мы вот, как кузнечики, стрекочем; «Кто-нибудь да нужен».

Закончив эту странную, почти бессвязную речь, Миляуша отвернулась. У нее вздрогнули плечи. Гаухар молчала. Да, она не могла ошибиться — Миляуша влюблена. И, кажется, неудачно. Может быть» она потому и затеяла эту прогулку, что не знала, куда девать себя? И все-таки Миляуша счастливее других, она может надеяться. А что ожидает Гаухар?.. Нет у нее ни своего дома, ни счастья, ни любимого человека.

Вдруг Миляуша, закрыв лицо руками, зарыдала. Гаухар, пытаясь успокоить, обняла девушку за плечи, а у самой тоже слезы заблестели на глазах, — ее собственная рана только еще начала затягиваться, но далеко не зарубцевалась…. Так они и сидели, обнявшись, говоря Друг другу какие-то малопонятные и еще менее утешительные слова. Здесь безлюдно, никто не услышит этих слов. Если и услышат, только лес да река. Они, пожалуй, могли бы рассказать, о чем так жалостливо говорили Миляуша и Гаухар, но ведь большинство людей не понимают, на каком языке шепчутся между собой ветви деревьев и волны реки.

4

Можно уехать из Казани в Зеленый Берег, а из Зеленого Берега куда-то дальше, хоть на край света, но разве это избавит человека от безрадостных дум и боли в сердце? Можно посмеиваться над Миляушей, ласково называть ее глупенькой, — какие, мол, у тебя могут быть страдания? Ты только еще начинаешь жить, все забудется у тебя, все изменится к лучшему. И это будут правильные слова. А что скажет в утешение себе Гаухар? Что может измениться у нее? От себя ничего не скроешь, почти нет у нее надежд на счастливое будущее. Женское горе должно бы еще больше сроднить Гаухар и Миляушу. В общем-то так оно и есть: они сдружились крепче — чаще встречаются, более откровенно разговаривают. И все же Миляуша еще способна смеяться, петь, веселиться или делать вид, что ей весело. Вероятно, это помогает ей сохранять внешнюю бодрость. Во всяком случае, глаза у нее не потеряли блеска, часто искрятся неподдельным задором. А как развеселит себя Гаухар?

Разница у них в том, что для Миляуши при всех ее сердечных неполадках еще не миновала золотая пора девичества. Она что вольный ветер — куда хочу, туда и устремлюсь. Сердце ее не отягощено пережитым неудачным замужеством. Правда, Гаухар теперь нет-нет да и забудется, какое-то время не думает о муже. Но вдруг, без всякой причины, обида и боль вспыхивают с новой силой. Ей кажется, что только вчера она уехала из Казани, временно покинула свой дом. Воображение переносит ее в привычную обстановку. Наверно, Джагфар только что вернулся с работы. Открыл дверь, вошел в переднюю. А дома тихо, пусто. Нет ни горячего обеда, ни выглаженной рубашки, ни одного чистого носового платка. Если бы недалеко было, Гаухар украдкой пришли бы в квартиру, приготовила обед, выстирала белье… Кто будет теперь присматривать за Джагфаром, раз нет около него жены? Джагфар не очень-то разговорчив, его желания надо уметь угадывать, как прежде угадывала Гаухар. Она знает, например, что он большой любитель чумара Гаухар хорошо помнит случай… Как-то у них в доме кончилась мука. И в магазинах временно не стало. Джагфар ничего не говорил, но Гаухар видела: ему очень хочется чумара. Она знала, что муж объездил на машине весь город и нигде не нашел муки. И вдруг в такое «голодное» время на столе появляется перед Джагфаром объемистая миска дымящегося чумара! У Джагфара, что называется, глаза на лоб полезли. И только когда съел две тарелки, он стал допытываться: «Где ты взяла муки?» — «Не в магазине, конечно. Заняла у соседки». Только и всего. А вот теперь муки в магазинах сколько хочешь. Но кто сварит Джагфару чум ар?

Приходит в голову и другое. Претерпеть столько горя — потерять мужа, расстаться с любимой школой, покинуть город, квартиру — и ничем не отплатить Фаягуль! Что же это такое? Неумение бороться за свое счастье или полная растерянность? Женщина, как бы она ни была мягкосердечна в обычной жизни, бывает способна на удивительные поступки, только бы не отдать ненавистной сопернице свое счастье. А Гаухар почти безропотно уступила, покинув и Казань, и квартиру, бросив большинство своих вещей.

Со стороны могут подумать, что она сама провинилась в чем-то, потому и с глаз долой. Но ведь у Гаухар совесть чиста, она не виновата перед мужем.

Скорее всего, тут имела решающее значение профессия Гаухар. Учительница, воспитательница молодого поколения — и вдруг такие сплетни, пересуды. Тут и невиноватая скроется, только бы на нее пальцем не показывали. Ведь сплетня наделена свойством быть бессмертной и неуязвимой: сколько ни опровергай, от нее все равно что-нибудь останется, а то, пожалуй, и прибавится: «Ага, опровергает, оправдывается, — значит, чувствует за собой вину». И молчать тоже не легче: «Ага, значит, — значит, сказать нечего». Но ведь в школе было Юму заступиться за Гаухар. Стоило ей не уйти из школы — и сплетники были бы обезоружены. По их же Логике можно было так рассудить: не ушла, — следовательно, ни в чем не виновата, нечего ей и бояться.

Если уж разбираться подробно, это только кажется, что ушла без борьбы. Она боролась и отстояла свою независимость, защитила достоинство свое! Эти качества остались при ней. Но вот беда — осталось в сердце и чувство к бывшему мужу.

Да, она не перестала любить Джагфара. И когда нечаянно у нее мелькала прежняя мысль: «Джагфар попал в силки коварной женщины, запутался, его загубили старые предрассудки, он хотел превратить жену в рабыню, а я, жена, не сумела помочь ему», — в эти минуты незажившая рана вновь начинала кровоточить и нестерпимая боль разрывала сердце. Она защитила себя, ушла, но теперь уж решительно никто не сумеет помочь Джагфару.

И снова Гаухар разжигала в себе губительную надежду. Может быть, время поможет ему. Рано или поздно он поймет ошибку, затоскует, раскается перед своей Гаухар. Она готова ждать этого просветления в душе Джагфара, оставалась по-прежнему верной ему. Именно поэтому она и не захотела в свое время как-то отомстить Фаягуль: ведь это бросило бы тень на Джагфара.

Очень рискованной оказалась эта на редкость благородная женская преданность и человечность. Она носила в душе эти чувства, словно взведенную гранату в кармане, наивно завернутую в платок. Она шла и на этот страшный риск. Здесь ярко проявились одновременно сильные и слабые стороны женской натуры. Риск, даже удачный, никогда не проходит бесследно. И Гаухар расплачивалась болями сердца и неугомонной тоской.

* * *

…Если не оборвать такие мысли, им не будет конца.

Вот уже и стемнело, надо бы встать и включить свет. Но Гаухар не хочет сдвинуться с места. К тому же темнота не мешает думать. Если бы можно было, она пошла бы сейчас к Джагфару. Он понял бы Гаухар, должен понять и раскаяться.

Гаухар по возможности избегала оставаться вот так наедине с собой — слишком уж глубоко можно было погрузиться в горестные воспоминания. А главное — в мыслях своих она невольно начинала искать лазейку, чтобы легче было оправдать Джагфара. Всю вину за свое несчастье хотелось свалить на Фаягуль и Дидарова — они, мол, коварно запутали в сети Джагфара.

И все же она не удержалась сегодня, дала волю своей слабости, старалась всячески выгородить Джагфара. А ему-то что до этого? Он, наверно, и не вспоминает о жене.

Хорошо, что тетушка Забира недолго засиделась у соседки.

— Ой, как темно в комнате, точно в могиле! — Забира включила свет, прихрамывая, подошла к углу, где стояла кровать Гаухар, распахнула занавеску. — Батюшки, что ты сидишь впотьмах, дочка? Ведь, говорят, потемки из комнаты переходят в душу.

— Я чего-то задумалась, — слабо улыбнулась Гаухар.

— Если даже думаешь, все равно не сиди в темноте, — наставляла Забира. — Видишь, я зажгла свет — сразу веселее стало.

— Посиди со мной, тетушка Забира.

— Спасибо! — Забира присела на стул возле столика, что был приставлен к изголовью кровати, кивнула на кувшин с цветами — Э-э, смотри-ка, как распушились, они долго не завянут.

— Это цветы любви, тетушка Забира, — опять улыбнулась Гаухар, — потому они и живучие.

Наверное, так и есть. А ты, Гаухар, при таких-то цветах сидишь, как сирота, подперев щеку.

— Да уж, видно, невеселой родилась. Извини, тетушка Забира.

— Передо мной ты ни в чем не виновата. А вот красоту свою губить нехорошо. Что останется тогда? Человек не живет дважды. Прожитый день не вернешь назад.

Гаухар обняла свою заботливую хозяйку.

— Пристыдила ты меня, тетушка Забира! Что ж теперь делать? Значит, заслужила…

Забира смутилась:

— Ну-у, ты скажешь, Гаухар! Болтаю всякую чепуху, а ты всерьез принимаешь.

Правильно, всерьез принимаю. А как же иначе? Надо учиться народной мудрости.

Эти слова пришлись по душе женщине.

— Мой покойный муж часто говаривал: «Чтоб бусы не порвались, нанизывай их на крепкую нитку. Неосмотрительные люди много порвали бус. Пусть другие запасаются крепкими нитками». Поняла, Гаухар, в чем тут смысл?.. Ладно, лишнего наговорила я. Пойду-ка, разогрею самовар, в горле пересохло, неплохо промочить немного перед сном.

Забира вышла в общую горенку, за ней последовала и Гаухар. Здесь было светло, уютно. Серый занавес, погружавший все вокруг в сумерки, теперь словно ветром распахнуло. Гаухар оживилась и, пока Забира хлопотала на кухне, накрыла стол. Вскоре на белой скатерти засверкал начищенный самовар. Сперва он молчал, будто осваивался, потом засвистел, замурлыкал свою песенку.

— Слышишь? — обратилась тетушка Забира. — Слышишь, как распелся?

— Замечательно поет!

— Ой, даже за сердце берет! — растрогалась Забира. — Батюшки, затих! Да чего ж ты? Ну спой еще что-нибудь!

Обе женщины помолчали в ожидании, но самовар заглох.

— Кончилась песня! — вздохнула Гаухар.

— Нет же, нет! — запротестовала Забира. — Я свой самовар знаю. Ты повернись ухом к нему — где-то там, внутри, еще чуть посвистывает.

— Ты, тетушка Забира, такая неунывающая. Смотрю я на тебя — и сердце радуется. Право слово!

Забира распустила под подбородком узел белого в розовую крапинку платка, завернула концы и повязала по-татарски на затылке, — верно, ей жарко стало.

— Э-з, Гаухар, нашла за что хвалить! Что верно, то верно, я смолоду не могла терпеть, кто всю жизнь причитает да киснет. Но в то время и сама была не из таких, чтоб соловьи во рту пели. Это я теперь разговорилась. В прежнее время бабьему-то языку не давали волю. Скажи, — вдруг перебила она себя» — в вашей местности, где ты родилась, ландыш как называли? Жемчужными цветами, что ли?

— Да, слыхала, что так называли. Вы к чему это?

— Слушай дальше… В детстве я любила собирать ландыши. Бывало, наберу и думаю: где у них жемчужина? Как дурочка, часами сидела и смотрела… Но ведь жемчуг, кажется, достают со дна морского?

— Да, так пишут в книгах. Так что же, узнали, почему ландыши называли в народе жемчужными цветами?

— Нет, доподлинно-то не узнала. Если спрошу кого, ругаются: «Не морочь голову!» Но как-то случайно запала мне мысль: может, это название пошло от вышивальщиц жемчугом? В старину много было таких мастериц, вот они и подсмотрели, что бусинки ландыша похожи на жемчуг.

— Возможно, — согласилась Гаухар, подивившись смекалистости тетушки Забиры. — Хоть я не языковед, но чувствую: в этой вашей догадке есть смысл.

— Есть или нет, а я так думала. Если покопаться, то в старинных народных словах и в самом деле найдешь много смысла… А знаешь, к чему я заговорила о жемчужных цветах? Каждый человек, милая Гаухар, ищет в жизни что-либо ценное для себя. Ценное и красивое! Кто опускается ради этого на дно морское, а кто и на земле находит… Я приметила, ты слишком много думаешь, голубушка Гаухар. Надо ли так глубоко погружаться в думы? Не слишком ли черным покажется тебе белый свет? Ландыши-то ведь серебристые! Не поискать ли тебе их где поближе? Нагнешься, протянешь руку, а он тут, ландыш-то!..

— Э, да ты настоящий мудрец, тетушка Забира! — воскликнула Гаухар.

Забира пила чай, держа блюдце пятью растопыренными пальцами и дуя на горячий напиток. Услышав слова Гаухар, она чуть не выронила блюдце. Насмеявшись до слез в намахавшись при этом руками, она проговорила:

— Ох, убила ты меня, Гаухар! Если сказать вслух, что хромоногая Забира стала мудрецом, так куры помрут со смеху. Мудрец!.. Да я знаешь где набираюсь этой премудрости? Вот так — за чаем с соседками, а то у калитки или у колодца, и пожалуй, больше всего очередях по магазинам. Вот где! И доброе, и худое — все слышу там. Нет-нет да и блеснут перед глазами те жемчужины, о которых мы говорили.

Гаухар внимательно посмотрела на тетушку Забиру вдруг загоревшимися глазами. Наверно, взгляд этот был слишком долгим, потому что тетушка Забира сказала вроде бы с легким испугом:

— Гаухар, доченька, не гляди на меня так, не утруждай глаза, мне что-то не по себе делается.

— Ах, тетушка Забира! — воскликнула Гаухар. — Как я рада, что нас свела судьба! Мне кажется, будто я держу в руках жемчужный цветок.

— Да что там лишнее толковать, милая Гаухар, Люди не зря говорили встарь: «Если слова твои — золото, не сыпь на каждом углу — в цене упадут». Я ведь стараюсь развеселить тебя, только и всего. Стараюсь, как могу. И говорю много лишнего. Вот и посчитай: дорого ли стоят слова такой болтливой женщины, как я?

* * *

Теперь Гаухар может с полной уверенностью сказать: школа Зеленого Берега ничуть не хуже любой городской школы, ничем от нее не отличается. Гаухар показывали и старое здание. Тесное, темное, невзрачное. Только при совершенной невзыскательности к удобствам да при безграничной любви к своему делу учителя могли добиться хороших результатов обучения в этих условиях. И добивались! «Почти все наши учителя старшего поколения начинали вот в этой школе», — с гордостью говорила Бибинур-апа. Гаухар с трудом представляла, как она смогла бы заниматься здесь. Невозможно допустить, чтобы теперешние дети сидели в этих классах с нависшими потолками и щелястыми полами. «Наши дети рождены для современных школ!» говорила себе Гаухар.

У нее в классе новенькие парты, большая черная доска, светлые окна — решительно все как там, в казанской школе. И дети здесь в большинстве своем такие же смышленые, живые и бойкие. Гаухар знает уже имя и фамилию каждого своего ученика. Правда, она еще не успела близко познакомиться с бытом ребят: побывала на дому всего у нескольких, И ни разу еще не водила класс на экскурсию или в небольшой туристический поход. Все же она узнала, кто подослал малышей к ее окну, чтобы положить на подоконник букет цветов. Ученик этот ничем не выделялся среди других. Она, конечно, и виду не подала, что знает о его проделке. А он не опускал голову при взгляде учительницы, только в черных глазах его мелькала лукавая смешинка. В общем, можно было считать, что ребята не просто привыкли к ней, но в какой-то мере успели и привязаться. Гаухар хорошо понимала — было бы опрометчиво думать, что эта привязанность неизменна. Дети всего только дети. Стоит учительнице ослабить внимание к ним, проявить равнодушие, они, что называется, повернутся спиной к ней. Внимание и еще раз внимание должно сочетаться со спокойной, разумной взыскательностью, не переходящей в раздражительную придирчивость. Дети чутки и обидчивы, и потому — справедливость на каждом шагу, при каждом строго сказанном слове.

…Иной раз, возвращаясь с уроков, Гаухар вдруг подумает: «А что, если Джагфар приехал к нам, в Зеленый Берег? Сидит у тетушки Забиры и ждет меня…» И откуда берутся столь неожиданные мысли, объяснить невозможно. Убедившись, что никто не ждет ее, кроме самой Забиры, Гаухар мрачнеет, хотя по дороге и убеждала себя: «Ну чего ты торопишься? Ведь никого нет». Иногда она спрашивает тетушку Забиру: «Письмо не приносили мне?» Услышав отрицательный ответ, опять хмурится. Правда, получила она два письма, но совсем не те, которых так ждала.

После таких огорчений кусок не лезет в горло. А все же есть-пить надо. И Гаухар заставляет себя сесть за стол. Убрав остатки обеда, начинает проверять тетради учеников. Нельзя сказать, что занятия успокаивают ее. Оторвется и забудет про тетради. Облокотясь о стол, неподвижно сидит час-другой в странном оцепенении.

Тетушка Забира выглянет из кухни, молча покачает головой. Забира не из тех, кто выносит сор из избы, и все же домашняя тайна не остается под замком. Осень стоит теплая, окна часто бывают открыты, и хотя Гаухар в своем забвении ничего не замечает, дети, играющие под окном, много видят: «Тетя учительница сидит и думает о чем-то. Потом начнет слезы утирать». Что заметили ребята, становится известно взрослым. Это не потому, что дети склонны к сплетням, — они далеки от таких привычек. Ребята без всякого умысла рассказывают о том, что видели сами, и о том, что им стало жаль тетю учительницу.

…Во дворе послышался звонкий веселый голос Миляуши:

— Здравствуйте, тетушка Забира!

Стараясь говорить приглушенно, Забира что-то ответила.

— Ладно, ладно! — выкрикнула девушка, не дав договорить Забире. — Остальное я сама знаю!

Миляуша уверенно вошла в комнату, щелкнула выключателем и сразу же напустилась на Гаухар:

— Опять сидишь впотьмах! Говорят, один человек всю жизнь экономил на свете, а когда пришла пора умирать, построил каменные палаты.

Миляуша так и закатилась смехом, следом за ней, не разжимая губ, улыбнулась и Гаухар.

— Эй, тетушка Забира! — не унималась Милуяша. — Не вселились ли в твою квартирантку джинны, ты не видела случайно? Говорят, что люди, в которых вселился шайтан, сидят вот так же в одиночестве и темноте.

— Ой, Миляуша, у тебя шило на кончике языка! — сказала тетушка Забира и, прихрамывая, прошла на кухню, — Сейчас будет готов чай. А вы пока поговорите.

— Нас калачом не корми — дай поговорить.

— Калачей у меня нет, Миляуша, найду что-нибудь другое.

— Ладно, мы и кыстыбыем удовлетворимся. Я в волейбол играла, так проголодалась, что не хватило сил дойти до дому, вот и завернула к вам. Подкреплюсь, да и вытащу Гаухар-апа на улицу, в такой вечер невозможно сидеть дома. Рядом замечательная спортплощадка, — право, стыдно киснуть в четырех стенах. Я собиралась организовать в старших классах соревнования по баскетболу, да вот беда — физрук заболел, все дело испортил.

— Зачем физрук, когда есть Миляуша? — уже с улыбкой сказала Гаухар. — Все равно не найдут более азартного игрока, чем ты.

— А я предложила поручить организацию соревнования Вильдану. Ты знаешь учителя химии Вильдана? Превосходный спортсмен!

— Не верю, чтоб был лучше тебя.

— Да я перед ним всего лишь ученица.

— Понимаю, — кивнула Гаухар. — Наверно, здорово играет, если заставляет некоторых девушек плакать на берегу Камы.

— У-у, Гаухар-апа, у тебя язычок, оказывается, тоже не из тупых! Не знала я, а то воздержалась бы от лишних слов. — Миляуша обхватила Гаухар за шею, зашлась в смехе.

Тетушка Забира высунула голову из кухни:

— Очень ты верещишь, Миляуша. К добру ли?

— Ой, тетушка Забира, уж и пошутить нельзя!

— Ты выбрала бы для шуток другое местечко и другого человека, — отрезала Забира. И многозначительно добавила: — Или уже выбрала?

Добродушная перепалка складывалась не в пользу Миляуши. Она потупилась, поспешила переменить разговор:

— Гаухар-апа, ты сегодня утром не заходила в учительскую? Директор чего-то спрашивала о тебе, а я ответила: «И сама уже несколько дней толком не вижу ее».

— За то, что навестила, спасибо тебе, Миляуша, только не заговаривай нам зубы, — не унималась Забира. — Как не течет Кама вспять, так и ты не объедешь нас на кривой. Выкладывай-ка, что там у тебя?

Тетушка Забира уже догадалась: Миляуша забежала, чтобы поговорить о своих сердечных делишках, и для отвода глаз начала журить Гаухар за домоседничание. А о себе, мол, успею потолковать. Но когда у человека чувства льются через край, ему не удается скрыть истинные свои желания, — глаза у Миляуши так и блестят, ее словно лихорадит.

— Хорошенько пропесочьте ее, тетушка Забира» чтоб в другой раз не скрытничала! — подлила Гаухар масла в огонь.

Миляуша подняла руки вверх.

— Сдаюсь! Бели бы знала, что вы нападете на меня с двух сторон, ни за что бы не зашла.

— Ладно крутить. Миляуша! — не отставала Забира, — Если курица захотела снести яичко, ей хоть завяжи клюв, все равно будет кудахтать. Не могла ты усидеть дома, — значит, припекло… Не красней, дело житейское, не ты первая, не ты последняя.

— А у тебя, тетушка Забира, неужели никогда не было такого настроения?! — вдруг дала отпор Миляуша. Она разрумянилась, глаза еще больше заблестели, — Так уж и не был о у тебя желания посекретничать о подружкой?!

— Было или не было — над моей головой уже отшумели ветры. Если я заведу вас в далекое мое прошлое, вы, пожалуй, не сумеете выбраться. И зачем оно вам? Твое счастье впереди, Миляуша. И Гаухар не вечно будет грустить. Душа человека иногда начинает неожиданно кипеть, как самовар, если хозяйка оставит его без присмотра.

Подруги с трудом сдерживали смех, он так и рвался из груди.

— Ладно уж, секретничайте, не буду мешать, — закончила тетушка Забира, — А как поспеет самовар, позову чай пить.

5

Галимджана-абы не ждали в Зеленом Береге, а он, никого не предупредив ни письмом, ни телеграммой, взял да и прикатил. Не обращая внимания на обычную пристанскую суету, он со своими двумя тяжелыми чемоданами в руках сошел с теплохода на берег, медленно поднялся в гору. Здешние места были ему знакомы, не впервые приехал навестить свою сестру Бибинур. Он умышленно не стал извещать о своем приезде: у сестры и без того хватает дел, а тут готовься к приему гостя, встречай. Потихоньку, с отдыхом, и он без встречающих доберется до знакомой улицы и дома.

День выдался пасмурный, нарядные краски осени словно слиняли. Неплохо, конечно, если бы хорошая погода продержалась еще дней десяток. Однако время берет свое, ведь уже начало октября. Хоть и в октябре перепадают погожие деньки, но в общем-то жди моросящих дождей и холодного ветра.

Поднявшись в гору, Галимджан остановился, чтобы перевести дух; вытер платком вспотевшие лоб и шею. Что ни говори, сердце все же дает себя знать, вон как напряженно бьется. Фу, черт побери! Галимджан и не думал, что сердце так взбунтуется. Это, наверно, оттого, что мало ходит пешком. На заводе Галимджан редко отлучается из цеха, перед выходными иногда остается и вечерами. Ладно, если погода будет хорошая, он приведет сердце в порядок: побродит по городку, по берету над Камой, — смотри, какой здесь простор, хоть специально приезжай на отдых. Чего стоит один воздух, — как парное, чуть охлажденное молоко! Галимджан невольно улыбнулся. Прежние докучливые мысли отхлынули, и сердце мало-помалу стало успокаиваться. Не надо вспоминать о неприятном, а то и встреча с сестрой будет не в радость.

Теперь Галимджан вышел на знакомый мост, перекинутый через глубокий сухой дол. Это даже не мост, скорее мостки с ненадежными перильцами. Ширина — всего три, местами даже две доски. Очень длинные мостки, пожалуй, метров двести наберется. Доски прогибаются на каждом шагу. Молодежь, конечно, не глядя под ноги, пробегает по мосткам, — одна забава, — а старому человеку приходится быть осторожным. Высота не маленькая, особенно на середине. Лучше уж не смотреть вниз, а то еще голова закружится, шагай и гляди прямо перед собой, на раскинувшийся впереди городок.

Эти мостки напомнили Галимджану один случай. Лет пятнадцать назад, когда Бибинур только что переехала сюда учительствовать, он выбрал время, чтобы навестить сестру. В те времена он еще работал секретарем райкома в соседнем районе. Много с тех пор воды утекло, а мостки не изменились. Вероятно, они устроены в ту пору, когда в Зеленом Береге впервые была поставлена пароходная пристань. Конечно, не обошлось без того, чтобы это «сооружение» не ремонтировали с тех пор. Но это уже частность. Так вот, дойдя до середины мостков, Бибинур, встречавшая брата, вдруг закричала страшным голосом. Галимджан, шедший впереди, «глянулся, И что же? Бибинур с бледным, искаженным от страха лицом сидит на корточках, обхватив голову руками. Стоило большого труда успокоить ее и перевести по мосткам. Вообще-то сестра у Галимджана не из пугливых, но незадолго перед тем она пережила большое потрясение: ее муж, только что вернувшийся с фронта, умер прямо на улице от разрыва сердца. Вот это и подкосило Бибинур. Уже перейдя мостки, она долго стояла у стены ближайшего дома, сжимая ладонями виски.

…По ту сторону оврага Галимджан засмотрелся на старинную башню, которая когда-то, вероятно, была угловой вышкой крепости. В каждый приезд он с неизменным любопытством смотрит на башню. Сколько ей лет? Чего-чего она не перевидала на своем веку! Сохранились документы, свидетельствующие, что в одно из весенних половодий Кама подступала к самой башне. Галимджан обернулся назад, смерил глазами высоту. «Ого, мостки-то, оказывается, были тогда под водой!

На главной улице городка Галимджан повеселел: теперь уже недалеко идти. День нынче будничный, и все же улица не пустует, Никто из прохожих не глазеет, подобно Галимджану, по сторонам. Для них и новые жилые дома, и магазины стали привычными. А вот приезжему есть на что посмотреть. На улице, пожалуй, больше машин, чем подвод. И никого это не удивляет. Лошади и те уже не шарахаются при виде несущихся автомобилей. Все же кое-что в городе осталось без изменений. Галимджан, как старый партработник, не мог не отметить, что здешние райкомовцы предпочли остаться в старинном двухэтажном доме. Правда, подновили его, подкрасили. А сад райкомовский так разросся, что из-за вершин деревьев виден только самый конек зеленой крыши. Но вот старое здание больницы, окружено новыми пристройками. Ах, да разве успеешь осмотреть все с первого взгляда!..

Бибинур оказалась дома. Когда Галимджан вошел во двор, сестра выбежала навстречу ему, обняла, прижалась головой к плечу, даже всплакнула.

— Ты что же это не дал телеграмму? Мы встретили бы!.. Рахима-апа, девочки живы-здоровы?

— Все в добром здоровье. Послали целую охапку приветов, — говорил Галимджан бодрым голосом.

— Ну, пусть и впредь будут здоровы!

— Галимджан-абы! Во двор выбежала Гульназ, повисла на шее у дяди. Только что, минувшим летом, она вместе с матерью была в Казани, и сам Галимджан, и вся его семья были для девочки близкой родней. Она не уставала расспрашивать и о тетке, и о двоюродных своих сестрах.

— Подожди ты, Гульназ, дай войти дяде в дом, видишь, как он устал. Пожалуйста, абы, заходи. Ой, как ты только донес эти чемоданы?!

Отдыхая, обмахивая лицо шляпой, Галимджан осматривался. В двухкомнатной, довольно просторной квартире все по-старому. Как всегда, много цветов. Стены украшены фотокарточками, олеографиями, выкрашенные охрой полы чисто вымыты. Во всем видны старательные руки Бибинур, да и Гульназ с малых лет приучена к хозяйству. Более просторная комната служит и столовой, и гостиной. Здесь два стола. Один из них письменный, — судя по стопке ученических тетрадей, названиям книг, по чернильному прибору, это рабочий стол Бибинур. А Гульназ готовит уроки за обеденным столом, она еще не успела убрать раскрытые учебники. В квартире свежесть, прохлада и какой-то особый, удивительный порядок, словно каждая вещь всем своим видом говорит: «А я стою на своем месте».

— Ну как здоровье, как живете? — у же не первый раз спрашивал Галимджан.

И сколько же раз Бибинур не ленилась отвечать:

— Неплохо живем. Дай бог всегда так жить. Я все еще не могу опомниться от радости, что ты приехал в наши края. Ведь путь не маленький. Спасибо тебе!

— Если захочешь навестить, любой путь, Бибинур, будет коротким. Вот увидел вас живыми-здоровыми — и на сердце спокойней.

Гульназ уже хлопотала на кухне, наладила самовар, что-то жарила, поставив сковородку на электрическую плитку.

Бибинур недавно вернулась из школы, через два часа ей снова идти — сегодня собрание учителей старших классов, — и она спешит насладиться беседой с братом.

— Ну как ты доехал на теплоходе, абы? Удобно было, хорошо?

— Ехал я хорошо, в отдельной каюте. Вообще, Бибинур, приятно было. Ведь на реке легче дышится.

И ветерком на палубе освежает. Давненько не катался я на теплоходе, — ничуть не жалею, очень рад, что собрался к тебе. Ну, Рахима, конечно, волновалась, когда собирала меня в дорогу. А чего тут волноваться?..

Чай пили со вкусом, сопровождая этот ритуал теперь уже спокойной беседой.

— Ну как ваша новая учительница? — наконец спросил Галимджан, надо заметить — осторожно спросил.

— Привыкает постепенно… А вообще-то после Казани трудновато ей. Видать, тоскует Гаухар. Все думает о чем-то…

— Мама, мне пора в школу, — напомнила Гульназ. Она вышла из соседней комнаты уже одетая. — Отдыхайте хорошенько, абы. Я во второй смене учусь, приду уже вечером.

— Не беспокойся, милая, я ведь здесь как у себя дома, сумею отдохнуть и найду чем заняться.

— Гульназ, — предупредила мать, — если встретится Гаухар, скажи, что дядя приехал, а то она может уйти куда-нибудь.

Как только хлопнула калитка во дворе, Галимджан вернулся к начатому разговору:

— Тоскует, говоришь, думает?

— Что поделаешь, молодость. Жизнь не удалась… А здесь, сам знаешь, развлечься особенно негде.

— Подружки-то есть у нее?

— Вряд ли. Не совсем еще осмотрелась. Вроде бы с Миляушей находит общий язык.

— Кто эта Миляуша?

— Учительница, преподает математику. Человек она неплохой, только очень уж молоденькая, еще девушка, и жизни как следует не знает.

— С кем живет эта Миляуша? Есть у нее родители?

— Она из другого района. Живет на квартире у одинокой женщины.

— А сама Гаухар как?

— Я ведь писала тебе. Тут, неподалеку, у одной вдовы устроилась. У меня ни за что не хотела остаться. Боится, что стеснит нас.

— Вот как… Перемен к лучшему, значит, нет у нее?

— Не заметно.

— По Казани, что ли, скучает?

— О Казани она не вспоминает. Ведь знаешь, не в Казани тут дело. И тетушка Забира замечает: сидит, слышь, в сумерки без огня и все думает. То же и Миляуша говорит. Да я и сама это вижу.

— Та-ак… — протянул Галимджан-абы.

Что тут скажешь? Не повидавшись с Гаухар, не поговорив, не узнаешь ее мыслей. Да и захочет ли говорить? Душа человека — потемки. В данном случае даже и не потемки, а темная ночь. Молчаливая задумчивость Гаухар свидетельствует о том, что в душе ее зреет что-то. Но что именно? Доброе или злое?.. Она ушла от мужа, но развод не оформляет. Следовательно, на что-то надеется. Очень странный, тяжелый случай. Галимджан хотел было сказать: надеяться ей не на что, Джагфар собирается жениться. Но передумал — лучше не говорить, хоть и надежный человек сестра, а молчание надежнее. Во всяком случае, не надо торопиться: подводя брови, можно выколоть глаз.

— Послушай-ка, Бибинур, на радостях встречи я совсем забыл: Рахима прислала вам гостинцев. — Он открыл чемодан, что поменьше, и начал вынимать всякие лакомства.

— Ну, зачем столько! Для чего было беспокоиться! Будто у нас здесь совсем ничего нет…

— Старинная привычка, Бибинур, не нами заведена: в гости не едут с пустыми руками. — Галимджан улыбнулся. — Вот один чемодан почти освободился. Тут кое-что и для Гаухар осталось. А вот в этом большом чемодане ее носильные вещи. Она уехала, не взяв ничего зимнего. Совсем не подумала о себе. Зимы-то здесь холодные бывают.

— Бывают, — подтвердила Бибинур, убирая со стола гостинцы. — Мы ведь заботимся только о том, чтоб в школе было тепло, а улица не наше дело.

Они улыбнулись друг другу. Им обоим и странно, в весело говорить о морозах при такой погожей осени. Что поделать, человек привык думать наперед.

Вдруг во дворе скрипнула калитка. Должно быть. Гаухар уже узнала от Гульназ радостную новость, вот и бежит, насколько хватает духу. Да, да, очень торопится! Даже из окна видно, как ярко пылают щеки и как растрепались у Гаухар волосы. А ведь она всегда очень аккуратна. Во дворе несколько замедляла шаг — дав себе отдышаться и поправить волосы.

Наконец открылась дверь.

— Галимджан-абы! — воскликнула Гаухар. Она радостно поздоровалась с ним за руку. Потом расцеловалась с Бибинур. — Гульназ говорит мне: «Дядя Галимджан приехал». А я не верю. Даже растерялась… Как это вы надумали, Галимджан-абы?

— Я, Гаухар, долго-то не раздумывал, взял да и приехал, — улыбнулся Галимджан. — Если в Зеленом Береге Бибинур, Гульназ и Гаухар, значит, только меня не хватает.

Умеет пошутить Галимджан-абы, всем троим стало весело от этой доброй шутки.

— Проходи, Гаухар, раздевайся, садись, — спохватившись, торопливо заговорила Бибинур. — Мне пора в школу. Вот сейчас вскипит самовар, попьете с Галимджаном чайку, поговорите вволю.

— Если вы уже угощали Галимджан-абы, обо мне не беспокойтесь, — обратилась Гаухар к Бибинур, уже заново накрывавшей на стол.

— Э, чай никогда не повредит, — заметил Галимджан. — Ты не запаздывай, Бибинур.

Удивительно, как приятные хозяйственные заботы бодрят женщину. Вот уже и накрыт стол. Самовар снова мурлычет, насвистывает свою всегдашнюю песенку, А еще через минуту Бибинур уже отправилась в школу. Она словно бы помолодела: движения, походка быстрые, легкие; глаза сияют, с лица не сходит улыбка. Между тем она изрядно нахлопоталась сегодня. Вот опять побежала в школу. И усталости не чувствует: дорогой гость — праздник в доме.

— Ну как живешь, Гаухар? — начал Галимджан, когда они остались одни и чай был разлит по чашкам. — Выпей чайку для бодрости. Небось вела целый день уроки, в горле пересохло.

— Я привычная, Галимджан-абы. Главное — работой довольна. А что касается «как живу», хвалиться нечем. Живу довольно однообразно.

— Удовлетворенность работой, пожалуй, самое главное, Гаухар, — задумчиво проговорил Галимджан.

— Я и сама так думаю. А то ведь бывают минуты — и загрустишь, и потоскуешь. Причины к этому есть, сами знаете. Ну, на коллектив сетовать не могу, все приветливы. Правда, первое время не очень жаловали, — должно быть, присматривались, что представляет из себя новенькая. Такова уж судьба каждого нового работника.

— А с квартирой как? Бибинур говорила, что ты устроилась.

— Терпимо. Конечно, не хоромы. Но тут главное от хозяйки зависит. А хозяйка у меня, тетушка Забира, замечательная женщина. Спасибо Бибинур-апа, это она подыскала мне такую квартиру.

Потом Гаухар сама перешла к расспросам. Ей многое хотелось знать. И прежде всего — о своем классе.

Тут Галимджан мало чем мог быть полезен. Он всего несколько раз случайно встречался с Шарифом Гильмановичем на улице, да Рахима однажды видела его на учительском совещании. Тот говорил, что ученики третьего «А» скучают по своей учительнице, вспоминают ее добрым словом.

— А кого взяли учительницей в мой класс? — нетерпеливо опросила Гаухар.

— Совсем молоденькую. Говорят, недавно окончила педучилище.

О своей семье Галимджан говорил более охотно, но мало что сообщил нового. Обе девочки неплохо учатся, пустяками, слава богу, не увлекаются. Как здоровье Рахимы? Что тут можно сказать? Больше от погоды зависит здоровье. Все же Рахима не хочет отказываться от преподавания. Она говорит: «Если брошу работать, совсем развалюсь. Меня работа как костылями поддерживает». На заводе, где трудится сам Галимджан-абы, дела идут неплохо. План выполняется.

— Исрафил Дидаров все еще главный инженер? — глядя в сторону, спросила Гаухар.

— Пока что он. Правда, заработал выговор. Не хочется говорить об этой неприятной истории.

Галимджан принес из прихожей два чемодана.

— Вот это тебе гостинец от Рахимы и девочек. Не знаю, что они там положили в этот сверток, сама посмотришь.

— Ну, спасибо! Зачем беспокоились?

— Какое тут беспокойство… А это, Гаухар, твоя теплая одежда.

— Моя теплая одежда?! Откуда она появилась? Я ведь у вас ничего не оставляла.

— Без меня заезжал на машине Джагфар, оставил этот чемодан, просил передать тебе. Когда я узнал, что ты ничего не взяла из теплой одежды, признаться, ахнул. Вот наступит зима — в чем ты выйдешь?

— Все же ничего не надо было брать от Джагфара, — глухо проговорила Гаухар.

— Послушай, кого ты хочешь удивить этим и что собираешься доказать? — готовый рассердиться, ответил Галимджан, — И по совести, и по закону эта одежда твоя. Ну куда было девать ее? Уж если Джагфар сам привез, значит, даже он понял, что оставлять одежду у себя равносильно воровству.

Гаухар долго молчала. У нее вздрагивали губы, и в горле как бы застрял глоток воздуха. Ей хотелось вздохнут поглубже, но это не сразу удалось. Все же она справилась с собой.

— А как живет Джагфар? Здоров?..

И этот вопрос, и сдавленный голос Гаухар многое сказали Галимджану. Ясно — сердце у нее и сейчас не охладело к Джагфару, она даже готова простить его! Галимджан прожил немалую жизнь, многое видел на свете, достаточно и сам испытал. И все же он поразился. Придет ли конец долготерпению и вере женщины в человека, хотя бы и непорядочного, если, у нее хоть сколько-нибудь прежнего чувства осталось к этому человеку? В дальнейшем разговоре с Гаухар надо быть очень осторожным. Галимджан понял, насколько это важно для того, чтобы она поскорее обрела душевную твердость и спокойствие.

Он коротко, почти безразличным тоном, ответил на ее вопрос;

— Я давно не видел его, Гаухар, и решительно ничего не могу сообщить о нем.

— Разве он не приходит к вам на завод?

— Партучеба в этом году у нас еще не началась. И потом вряд ли в программе будут лекции по политэкономии.

— Он не женился? — Гаухар вздрогнула, словно сама испугалась своего вопроса.

— Не слышал… — помолчав, ответил Галимджан. Потом добавил: — Если бы это случилось, я, наверное, услышал бы.

Гаухар низко опустила голову, кажется, увидела, что Галимджан после своего ответа покраснел от смущения. Чужую тайну вообще трудно хранить, и вдвойне трудно было Галимджану, не привыкшему изворачиваться. Но что поделаешь, иногда жизнь требует от нас невозможного, и мы свершаем это невозможное из желания уберечь человека от беды. Если бы Бибинур была здесь, она, вероятно, взяла бы на себя это трудное объяснение. Но и тогда Галимджан должен был бы заранее обо всем договориться со своей сестрой. Он не позаботился об этом вовремя — вот теперь сам и расхлебывай…

Теперь Галимджан понял: в дальнейшем надо помнить — Гаухар не забыла, да, кажется, и не хочет забыть мужа, по крайней мере до тех пор, пока время не излечит ее. А ведь чего только не наговаривал на нее Джагфар, когда привез одежду. Он с ненавистью упоминал о Билале Шангараеве. К чему-то приплел известного в Казани артиста, певца Алчына, голос которого нравился Гаухар. Слушая его, Галимджан в какую-то минуту даже подумал: а не скрывает ли Гаухар что-нибудь? Он вспомнил, как однажды совершенно случайно увидел у себя на заводе Билала Шангараева, — разве можно было подумать тогда, что этот с виду скромный и воспитанный парень как-то связан с Гаухар? Впрочем, много ли узнаешь о человеке, которого видел мельком? Почему не предположить, что Гаухар когда-то и в самом деле проявляла интерес к Шангараеву?

Но теперь Галимджан окончательно уверился, что в сердце у Гаухар был и остался только Джагфар. И как поведет себя Гаухар, узнав, что он намерен жениться? В своем ослеплении не подумает ли она, что Галимджан наговаривает на Джагфара, желая помочь ей поскорее забыть бывшего мужа? А может, все-таки сказать. Нет, ни в коем случае нельзя говорить! Рахима тоже предостерегала от этого. В таких случаях женщины дают мудрые советы. Все же для верности надо будет посоветоваться с Бибинур.

6

Изо дня в день школа все больше втягивала в свою жизнь Гаухар. В первые дни после приезда в Зеленый Берег Гаухар как-то безотчетно думала, что она сама по себе, а новые ее ученики сами по себе. Это не означало, что она была равнодушна к ребятам, просто еще не могла органически слить свое «я» с повседневными интересами учеников, — должно быть, требовалось больше времени, чтобы привыкнуть к классу, принимать его за частицу собственной жизни. Была и еще одна помеха для полной близости, пожалуй, самая главная. У нее есть на сердце глубокая личная тайна, которую она ревниво оберегает. Вдруг какими-то окольными путями ребята узнают хотя бы частично о ее драме. Сможет ли она тогда прямо смотреть в глаза своим ученикам? Не отшатнутся ли они от нее? Ведь мы порой не замечаем, что у детей есть свои взгляды на жизнь взрослых.

Но шли дни, и Гаухар постепенно убеждалась в своей излишней мнительности. Безусловно, рано или поздно тайна ее откроется для окружающих. Да и сама Гаухар устанет скрывать ее, захочет облегчить сердце. Ну, а сейчас?.. Напрасно она боялась, никто из преподавателей — об учениках и говорить нечего — не проявлял особого интереса к ее жизни в прошлом. Люди оказались гораздо тактичнее, чем думала Гаухар. Есть три близких человека, которые знают драму ее или смутно догадываются о ней, — это Бибинур-апа, тетушка Забира и Миляуша. И никто из них даже намеком не дал почувствовать, что осуждает ее. А ведь могли бы и осудить.

Гаухар стала доверчивее относиться к новым знакомым в Зеленом Береге. Исчезала и преграда, мешавшая ей проникнуться добрыми чувствами и заботой к школьникам. Педагогический опыт и чутье подсказали ей: чем проще, непосредственнее она будет относиться к ребятам, тем меньше даст им поводов настороженно приглядываться к ней и шептаться: «Гаухар-апа молчаливая и неласковая. Тут что-то неладно…»

На первый взгляд, приезд Галимджана в Зеленый Берег не имел прямого отношения к этим переживаниям Гаухар, заполнявшим сейчас внутренний мир ее. Казалось бы, что особенного в этом приезде? Ну, проявил отеческую заботу о Гаухар, в частности привез ей зимние носильные вещи, задушевно поговорил с Гаухар, ободрил, порадовался, что неплохо устроилась. Это немалое дело. Но в конечном счете явление чисто бытового, заурядного характера: приехал, навестил, попрощался, уехал.

Однако при более внимательном взгляде приезд Галимджана оказался глубоким вторжением в жизнь Гаухар. А каков результат вторжения — положительный или отрицательный? На этот вопрос не ответишь коротким «да» или «нет». Дело было гораздо сложнее.

* * *

На пристани кроме Гаухар провожали Галимджана еще четыре человека — сестра Бибинур с дочкой, Миляуша и тетушка Забира.

Как обычно в этих случаях, много было сказано добрых напутствий и шуток. Улучив минуту, Галимджан-абы отвел Гаухар в сторонку, дружески положил руку на ее плечо и сказал многозначительно:

— Я уезжаю, — Гаухар, спокойным за твою судьбу. Так и передам Рахиме. Если между нами и осталось кое-что недосказанным, не придавай этому значения. Все будет хорошо.

Гаухар промолчала, но сердце у нее болезненно вздрогнуло.

Галимджану некогда было присматриваться к ней. Он сейчас обратился к другим провожающим: «Не забывайте, пишите». В свою очередь те говорили: «Не ленитесь отвечать. Передавайте приветы».

Тут раздался отвальный гудок теплохода, заглушивший все их остальные слова. На том они и расстались.

Галимджан-абы остался доволен собою. На его взгляд, миссию он выполнил как нельзя лучше. Особенно нравились ему собственные слова, в последнюю минуту обращенные к Гаухар: «Если между нами и осталось кое-что недосказанным…» Очень деликатно и в то же время многозначительно.

Человек умный, отзывчивый, с большим житейским опытом. Галимджан еще раз проявил плохое знание сложной, во многом противоречивой женской души.

Гаухар сразу догадалась, что именно «осталось недосказанным» между нею и Галимджаном-абы. И напрасно он советовал не придавать этому значения.

Гаухар поступила как раз наоборот.

Она отлично запомнила о первом их пространном разговоре в день своего приезда Галимджан на вопрос, не собирается ли жениться. Джагфар ответил весьма уклончиво, при этом отвел глаза.

Не теряя времени на размышления и колебания, Гаухар решила пойти на риск. В тот же день, вернувшись к себе, она написала письмо в Казань, одной из молодых учительниц, с которой более или менее дружила, Попросила ответить откровенно, ничего не утаивая, как живет Джагфар. Она понимала — подружка может кому-либо проболтаться о ее письме. Но Гаухар было все нравно. Главное — выяснить, что с Джагфаром.

Ко дню отъезда Галимджана ответа от подружки еще не было. Расстояние от Зеленого Берега до Казани не столь уж велико, Но наша почта умеет испытывать терпение граждан. Гаухар ждала. Неизвестность все же не самое худшее, к ней более или менее привыкаешь. И Гаухар стала привыкать. К тому же у нее мелькнула спасительная мысль, — человек всегда готов помочь себе: «Возможно, о Джагфаре и писать-то нечего, потому и молчит подружка». На подмогу первой успокоительной мысли не замедлила явиться вторая: «Почему надо непременно предполагать худшее, будто Галимджан-абы утаил от меня правду? Не такой он человек, чтобы кривить душой».

Так и тянулись день за днем. Гаухар все реже вспоминала о письме. А тут подоспело много работы. До Октябрьской годовщины не так уж далеко, надо готовить учеников к праздничному вечеру. И еще одна забота: середина осени, не нынче завтра начнется ненастье, а то и снег выпадет. Гаухар еще ни разу не ходила с ребятами в лес. Надо устроить им прощание с золотой осенью.

* * *

Учительница привела ребят на берег реки. На тот самый бугор, где она была однажды с Миляушей. Вид на реку открывался прекрасный, но уже кончался октябрь, и осень сбрасывала с деревьев последние яркие наряды. Тянет довольно прохладный ветерок: по реке ходят некрупные, свинцового цвета волны. Белесые облака плывут низко над землей, того гляди посыплется снег.

Так было утром. А в полдень еще раз улыбнулось щедрое бабье лето. Ветерок размел облака и затих. Снова ярко светило солнце. В полной тишине с еле слышным шорохом падали крупные зубчатые — желтые, оранжевые, красные — листья кленов.

Мальчишки еще в начале пути резвились, точно козлята, — суета, прыжки, гвалт, будто им предстояло отправиться в дальнее путешествие. На крутом берегу Камы они, казалось, впервые по-настоящему вырвались на волю — носятся взапуски, перекликаются, хохочут. Когда из-за поворота показался буксирный пароход с баржей, поднялся разноголосый крик. «Я первый увидел, у меня глаза зоркие!» — хвастается один. «Нет, я первый!» — оспаривает другой. Девочки ведут себя тише — подбирают кленовые листья, камушки любопытной формы и окраски, то и дело обращаются к учительнице с расспросами: «Почему это?», «А отчего не так?» Гаухар не отмахивается от них, старается отвечать подробнее.

В школьной практике она вообще поставила своей целью развивать и закреплять у ребят драгоценное качество: когда наблюдаешь что-нибудь интересное, не только запоминай, но и думай над тем, что увидел, — доброе или злое, красивое или безобразное, полезное или вредное. Навыки эти пригодятся в старших классах, особенно в вузе, — студент-новичок не растеряется при освоении материала, ему уже знакомы первичные элементы научного мышления. Конечно, глупо и вредно было бы торопить превращение детей во взрослых, все в свое время.

Разговаривая с ребятами, Гаухар невольно оглядывала берег. От своих мыслей тоже не уйдешь. Вот этот бугор, с которого далеко просматривается Кама, хорошо запомнился ей. Здесь она попыталась набросать акварелью крутой изгиб реки, залитый солнцем. Рисунок получился торопливый, ученический. Но она рада была, что впервые после долгого перерыва взялась за кисть. На этом же бугре в день первой прогулка по берегу они с Миляушей сидели обнявшись, и обе всплакнули: у каждой на сердце было свое. Гаухар тогда подметила, что Миляуша, должно быть, не очень-то удачно влюблена. Это было всего лишь предположение, но несколько позже девушка сама призналась, что любит преподавателя своей школы Вильдана Зайнулина. И до сих пор не уверена, нужно ли Вильдану чувство ее.

— Я не ожидала, что увлекусь так сильно, — волнуясь, говорила Миляуша. — Пугает меня эта любовь, всякие нехорошие мысли лезут в голову, и все же, как околдованная, тянусь к нему. Сама не могу понять, чем он приворожил меня. Посмотреть — так вроде ничего особенного нет в нем…

Миляуша погрустнела за последнее время, перестала петь и смеяться. Чем помочь девушке? Утешать или давать советы бесполезно, она все равно не послушается, вернее, не в силах послушаться. И какое имеет право Гаухар давать в этом случае советы, коль не может справиться со своим чувством?

— Ты сильно любишь своего Вильдана? — спросила она у Миляуши.

— Не знаю… Наверно, сильно, коль порой кажется, что теряю разум.

…Глубоко же задумалась она, коль забыла, куда и зачем пришла. Ребята уже набегались, наигрались. Сидели полукругом около Гаухар, разговаривали вполголоса, — может, не хотели тревожить странную задумчивость учительницы, а скорее всего устали, отдыхают.

Гаухар заставила себя встряхнуться, огляделась.

— Ого, сколько вы набрали всего!

Она и в самом деле удивлена количеством разнообразных находок, принесенных ребятами. Кроме листьев и камушков тут были и перья, оброненные птицами, и ветки рябины с гроздьями ягод, и множество различных букашек и козявок.

— Надо бы вашу добычу разобрать и рассмотреть хорошенько. Да ведь не успеем здесь, октябрьский день короткий. Сделаем так. Все это принесем в класс и сложим…

— В ящик сложим, Гаухар-апа! — азартно блеснув глазами, подхватил смуглый Акназар. — У меня есть большой ящик. Я принесу.

— Зачем в ящик? Попросим у директора школы застекленный шкаф. Разложим все по полочкам. Сделаем надписи к каждой находке…

— И напишем фамилию, кто нашел! — тоненьким голоском добавила Зиля — подружка Акназара.

— И напишем фамилию, — кивнула Гаухар, — Прогулка наша получилась удачной. Вы увидели и узнали много интересного. Только тот, кто ходит по земле с закрытыми глазами, не хочет знать, для чего, например, создала природа вот этого жучка. Его прозвали «слоник». Для чего ему нужен этот хоботок? Из трещин на коре яблонь он извлекает вредных личинок и поедает их… Да мало ли о чем предстоит нам поговорить. А теперь пошли домой, ребята, солнце уже клонится к западу.

* * *

В один из предпраздничных дней к тетушке Забире постучался почтальон и вручил письмо для Гаухар Маулихановой. Писала из Казани подружка, которую Гаухар доверительно просила навести справки о Джагфаре. С ответом она задержалась потому, что не сразу все выяснила. Но теперь уже доподлинно известно ей, что Джагфар женится. В праздники состоится свадьба. Он женится… на Фаягуль Идрисджановой.

Когда Гаухар прочитала эти строчки, у нее потемнело в глазах. Где-то в глубине сердца она ожидала роковой вести. Но то, что женой Джагфара будет ненавистная Фаягуль, что она войдет хозяйкой в дом, где недавно жила Гаухар, что она усядется рядом с Джагфаром в машину и поедет на дачу, где Гаухар разводила цветы, — все это было немыслимо, не укладывалось в голове. У Гаухар даже перехватило дыхание. Не подстроена ли женитьба Исрафилом Дидаровым? Похоже» это его рук дело. Он подчинил себе недостаточно волевого Джагфара. Дидаров восстановил его против Гаухар. Ну, а сам Джагфар?.. Ведь если бы он не увлекся Фаягуль, никто никакой интригой не сумел бы разлучить его с женой. Выходит, подозрения Гаухар были не напрасными. Сколько же времени она так глупо позволяла обманывать себя, принимала черное за белое! Лицо Гаухар пылало огнем. «Что же это такое? Получается — я помогала Фаягуль завладеть моим мужем!..»

— Тетушка Забира! — крикнула Гаухар. — Я пойду навестить Бибинур-апа!

С этими словами она выбежала из дома. На улице уже темно, под ногами грязь. Осень взяла свое, за один день вдруг резко похолодало, вместе с дождем посылались и первые снежники. Небо заволокло тяжелыми, темными облаками. Завтра, наверное, снег ляжет на зиму.

Гаухар словно не замечала непогоды и холода. Но когда подошла к дому Бибинур, почувствовала озноб. Это была внутренняя нервная дрожь. С какими словами она войдет к Бибинур-апа? С чего начнет разговор? Директор школы в общем-то знает положение Гаухар, но ведь подробности-то ей неизвестны. Опять придется надоедать ей своими передрягами. К кому же тогда пойдет Гаухар? У кого попросит совета?

В доме было не заперто. Когда Гаухар, не постучавшись, шагнула через порог комнаты, Бибинур сидела за столом, углубленная в просмотр ученических тетрадей. Гульназ, к счастью, еще не вернулась из школы.

— Ой, Гаухар, на тебе лица нет! — воскликнула Бибинур, как только подняла голову. — Уж не больна ли?!

Она взяла гостью за руки, усадила возле себя. Если бы Бибинур встретила ее не так сочувственно, возможно, Гаухар не заплакала бы, но сейчас у нее брызнули слезы. Она долго не могла произнести ни слова. Бибинур-апа мягко успокаивала ее, заставила отпить глоток воды. Эта отзывчивая женщина сама пережила большое горе — рано потеряла мужа и теперь едва глянет на его фотографию, сейчас же начнет вытирать платком глаза. По правде сказать, она уже догадалась, чем так расстроена Гаухар, — ведь Галимджан накануне отъезда все же не утерпел, рассказал о женитьбе Джагфара, правда, взяв с сестры слово молчать. И она сдержала свое слово.

С великим трудом Гаухар несколько успокоилась и сразу же, без всяких предисловий попросила у Бибинур разрешения съездить на праздники в Казань, — возможно, она задержится там на день-два лишних, но не более.

— Я не против, поезжай, — несколько помедлив, согласилась директор школы. И многозначительно добавила: —Ты все продумала? Твердо решила?

— Не знаю, — призналась Гаухар. — Но не ехать не могу… Ведь Джагфар-то женится! — в отчаянии почти выкрикнула она. — Если мы разошлись, то это уже его дело, жениться или нет. Но… он женится на свояченице Исрафила Дидарова — на Фаягуль Идрисджановой.

И я должна предупредить Джагфара. Я скажу, насколько лжива и коварна Фаягуль. Она окончательно испортит ему жизнь. Ради наших прежних отношений я должна сказать ему!..

Бибинур понимала — от ее совета во многом зависит судьба Гаухар — и потому не сразу ответила. Наконец заговорила — спокойно, веско, рассудительно:

— Что сказать тебе, Гаухар? Если ты решила ехать, я не могу удерживать тебя. Но поймут ли тебя? А главное — принесет ли пользу твоя поездка? Ну, предположим, ты выскажешь ему все. И что же?.. Поверь, я как женщина понимаю тебя, будь я на твоем месте, наверное, так же рвалась бы в Казань. Но сейчас мне со стороны виднее. Джагфар вряд ли поймет искренность твоих побуждений. Он может заподозрить тебя в хитрости, в интриганстве и не удержится от оскорбительных слов. Учти — Фаягуль тоже не будет молчать, постарается изобразить тебя в самом черном свете. Ты сама говорила, что Джагфар поддается чужим влияниям. Трудно будет тебе убедить Джагфара в своей искренности. Боюсь, что ты не найдешь отклика в его сердце. Я высказалась со всей откровенностью, Гаухар, не обижайся, милая…

Гаухар напряженно смотрела на нее широко открытыми глазами, и под этим взглядом Бибинур не могла не сказать еще ей самое последнее:

— Не обвиняй меня, Гаухар, в бессердечии, в жестокости. Я только добра хочу тебе… Мне совершенно ясно — ты не можешь забыть Джагфара, не отказалась от мысли вернуться к нему, пусть только он поймет свою ошибку. Я уверена — ты даже себе не можешь признаться в истинных своих намерениях и потому заставляешь себя надеяться, будто поездка твоя поможет Джагфару исправиться. Вообще это не так уж худо. Беда в другом. Я убеждена, что Джагфару не так-то просто морально перестроить себя. Он, по-видимому, достаточно глубоко испорчен. Ему надо пройти испытания жизнью. Может быть, жестокие испытания. Об этом и Галимджан говорил мне. И, наконец, я думаю — испытания предстоят и тебе, милая Гаухар. Жизнь вряд ля поддержит тебя в твоей наивной хитрости, граничащей с легкомыслием. Сама того не сознавая, ты благородными намерениями покрываешь свою слабость, свой чисто женский эгоизм. Прости меня, Гаухар! А теперь — поступай, как знаешь.

Лицо Гаухар было бледно. Она чувствовала себя уязвленной, униженной я в то же время не могла не признать, что Бибинур правильно раскрыла сокровенные и не совсем осознанные ею помыслы. У нее все же хватило мужества признать правоту этой мудрой женщины.

Она с усилием, превозмогая подступившую слабость, поднялась с места.

— Ладно, я пойду, — прошептала она. — Спасибо. Я подумаю обо всем. До свидания, Бибинур-апа.

— Подумай, милая Гаухар, подумай. Такова уж наша женская участь.

7

Гаухар не поехала в Казань. Она выглядела совсем неузнаваемой, какой-то подавленной, будто отняли у нее волю к жизни, подрезали крылья.

Сердце ее и до разговора с Бибинур не знало настоящего покоя. Все же перепадали дни, когда она чувствовала, что вроде бы и освобождается от тяжкого гнета. Гаухар оживлялась, могла улыбаться и уже готова была сказать себе: «Я свободна, как птица, выпущенная на волю». Такое чувство возникло было у нее после одной из прогулок по берегу Камы, когда она снова пыталась рисовать. Но прошли какие-то дни — и снова нахлынула волна страданий. А тут еще подоспело письмо из Казани.

Никогда она, думалось Гаухар, еще не погружалась в такую бездну. Это даже нельзя было назвать отчаянием. Она как бы замерла и не могла прийти в себя. Порой ничего не замечала вокруг себя, не сразу узнавала знакомых; окликнут ее — она даже не остановится. Она нигде, кроме школы, не бывала, с людьми почти ее общалась, только и знала своих школьников. Единственная ее постоянная собеседница — тетушка Забира. Да и с ней лишь о пустяках говорит.

Случалось, Гаухар даже с Миляушей не останавливалась при встрече. Поклонится молча — Только и всего. Она словно боль испытывала, когда нельзя было уклониться от разговора с человеком.

А вот у Миляуши за последнее время счастье через край льется. Лицо у нее, и раньше улыбчивое, расцвело, глаза сияют. Она словно бы в сладком сне плывет по сказочной реке. Они с Вильданом объяснились, наконец. Свадьба еще не скоро, свадьба отложена до весны. Но радость-то не отложишь, не запрешь в клетку. Радость в ней поет, заливается смехом после каждого свидания с Вильданом, Встретится Миляуша с Гаухар, ухватит ее за рукав и начнет… Вильдан вот что да вот как сказал. У Вильдана волосы вьются, а глаза черные-черные. Он смелый, находчивый, но перед ней, Миляушей, робеет…

Гаухар рассеянно слушает ее: в одно ухо войдет, из другого вылетит; ни на шутку, ни на смех не отвечает. Миляуша сочувствует ей, но в душе удивляется, даже осуждает слегка: «Ну и что… ну, развелись, надо ли так убиваться? Если бы у меня вдруг случилось такое, я в думать перестала бы о нем, пусть он хоть сквозь землю провалится». А иногда Миляуша спохватится: «О чужом легко судить, чужая беда как вода, течет мимо — ни тепло и ни холодно. Свое горе, пусть хоть маленькое, обжигает, точно горячие угли…» О, Миляуша помнит, как мучительны эти ожоги! Вначале-то Вильдан и виду не подавал или не осмеливался сказать, что любит Миляушу. И все же она хоть и страдала, но надеялась. Даже в самые темные ночи где-то в вышине мерцала звездочка для Миляуши. А у Гаухар небо сплошь черное. Страшно! Боже избави от такого наваждения!

Гаухар больше не заходила к Бибинур, директор школы чуть ли не каждый день сама навещала ее. Она могла бы пригласить Гаухар в свой служебный кабинет, — и для душевного, и для официального разговора лучшего места не подыскать. Бибинур предпочла другое — она запросто являлась на квартиру к Гаухар. Не ругала, не поучала, спокойно беседовала с ней, как старшая по возрасту женщина, как мать. Вначале Гаухар отмалчивалась, потом все же не устояла перед мягкой и убедительной рассудительностью Бибинур. А однажды вдруг раскрылась до конца перед этой достойной женщиной.

— Извините, пожалуйста, Бибинур-апа, я последовала вашему совету только наполовину. Я не поехала в Казань, поступила по-другому. Случайно встретила здесь мою однокурсницу по заочному институту, попросила ее увидеться с Джагфаром и передать мое предупреждение о Дидарове и Фаягуль Она мою просьбу выполнила. Потом написала мне… И вы, Бибинур-апа, оказались правы. Джагфар выслушал мою однокурсницу и сказал, что в советах моих не нуждается. Да еще и обозвал… обозвал меня… нервной змеей. Это очень, очень оскорбило меня. Я все же не думала, что у него настолько мелкая, мстительная душонка…

— Не всякому человеку дано блистать, как новой серебряной монете, — наставительно сказала Бибинур. — К тому же мы, женщины, зачастую принимаем фальшивую монету за настоящую.

Гаухар поняла слишком прозрачный намек, но не сочла себя вправе обижаться.

— Самое неприятное, Бибинур-апа, в том, что я позволила себе раскиснуть, упасть духом. Начала было терять контакт с учениками. Хорошо, что спохватилась. Что они могли подумать обо мне? «Кому нужна такая скучная учительница!» Им ведь не запретишь так думать… Возможно, вы теперь не захотите держать меня на работе. Что ж, я не имею права обижаться ни на вас, ни на коллектив. Если вам все же не безразлично, куда я пойду, отвечу: еще не знаю. На Дальнем Востоке живут мои двоюродные братья. Адрес их я знаю. Но приехать к ним без предупреждения, сами понимаете, было бы новым легкомыслием с моей стороны. Сперва надо будет послать им письмо…

— Оставь эти глупости! — даже рассердилась Бибинур-апа. — За какие особые провинности увольнять тебя? Ну, похандрила, с кем не могло быть, ведь не шутки — семья распалась. — Она вдруг сжала руку Гаухар. — Никуда ты не уедешь из Зеленого Берега! Джагфара своего… бывшего своего… изволь забыть. Начисто забудь! Раньше я не говорила с тобой так категорически — не хотела брать ответственности. А теперь скажу: если он не понял твоих добрых намерений, да еще оскорбил тебя грубыми словами, значит, он никогда не был достоин твоей любви. Ты приняла фальшивый руль за на стоящий. Надеюсь, теперь глаза у тебя открылись полностью. Ты теперь сама видишь, в чем разница между Джагфаром, который был в твоем воображении, и Джагфаром в жизни. У меня только одно пожелание, сейчас я говорю тебе как директор: будь внимательней к детям. Душа у них восприимчивая, они, должно быть, уже почувствовали холодок, равнодушие, которые появились было у тебя за последние дни. Но так же быстро заметят и благоприятную перемену в тебе. И, конечно, забудут временную твою отчужденность. В свое время я сама пережила нечто подобное. После смерти мужа мне казалось, что жизнь моя тоже кончилась, даже думать ни о чем не могла. Меня исцелила только любовь к детям. Я поняла, что нужна им. Вот это чувство должно и тебя излечить.

На этот раз Бибинур провела в доме тетушки Забиры всю вторую половину дня. Забира все время была в кухне, не решалась войти в горницу. Она жалела Гаухар, но боялась помешать их серьезному разговору. Когда Бибинур уже собралась уходить, Забира внесла в комнату самовар, пригласила гостью выпить чаю и перекусить.

— Я, тетушка Забира, никогда не отказываюсь от угощения, было бы предложено, — без лишних уговоров согласилась Бибинур.

— Что верно, то верно, милая Бибинур, от угощения грех отворачиваться.

Воспользовавшись тем, что Гаухар отлучилась на кухню — приготовить закуску, Бибинур вполголоса сказала хозяйке:

— Я как-то перемолвилась с тобой, тетушка Забира, что Гаухар для меня как родная дочь. Она сейчас в большом горе. Давай-ка сообща поможем ей выбраться из беды. Я не прошу тебя заранее: сделай то и сделай это. Какие слова больше подходят, не знаю. Просто говорю: делай то, что тебе подскажет сердце.

— Спасибо, Бибинур, за добрые слова. Не знаю, что может придумать моя худая голова…

Она явно прибеднялась и в дальнейших своих словах дала понять, что ей было бы приятней, если бы с просьбой о помощи обратилась сама Гаухар. Небось Гаухар в самую трудную свою минуту побежала за советом к Бибинур. Конечно, умишко Забиры уместится в скорлупе воробьиного яйца, но ведь она любит Гаухар не меньше, чем Бибинур.

Гостья, кажется, поняла, на что обиделась Забира, осторожно ответила:

— Все это так, но сердиться на Гаухар не надо. Когда у человека голова пошла кругом, он ищет опору, где-то вдали, не замечая, что можно опереться о плечо соседа…

Бибинур собиралась еще что-то сказать, но тут Гаухар принесла и поставила на стол закуски, какие нашлись в доме.

— Угощайтесь, Бибинур-апа. Когда закусишь, и слова в беседе появляются приятные, — потчевала тетушка Забира.

Бибинур улыбнулась.

— Что и говорить, при таком угощении язык найдет сколько угодно умных слов.

— Э, Бибинур, вкусного не бывает много. А вот когда в обрез, оно больше ценится. Если б вкусное валялось под ногами, его и не подбирал бы никто.

В другое время Гаухар приняла бы участие в этой добродушной пикировке, а сейчас она и не слышала толком, о чем говорят. Сидела молчаливая, потупясь, к еде не прикоснулась и чай не пила. Иной раз поднимала голову и, прищурясь, смотрела сквозь листья комнатных цветов куда-то в дальний угол. Что она видела там? О чем думала сейчас? Лицо застывшее, хоть бы глазом моргнула. Догадывалась, наверно: когда выходила на кухню, здесь, в горнице, две пожилые женщины говорили о судьбе ее. Возможно, думает сейчас, как обязана она людям, помогающим ей в трудный час.

Чай выпит, скромные закуски тоже не оставлены без внимания. Пожелав гостеприимным хозяевам спокойной ночи, Бибинур отправилась домой. А Гаухар, как завороженная, все еще сидела среди горшков с цветами без движения, как бы прислушиваясь к бушеванию снежного бурана за окном. Порой она хмурила брови, и тогда лицо ее становилось еще более отчужденным, «Брось думать о Джагфаре, забудь о нем», — не раз повторила ей Бибинур-апа. Ну как тут не будешь думать! Ведь он назвал ее черной змеей! За что?! Как мог Джагфар сказать такое?.. Его ли это слова?..

Тетушка Забира убрала со стола, на кухне перемыла и вытерла посуду, прислонившись спиной к печке, сёла на табурет, слушала шум непогоды. Кажется, буран все усиливается. Дом старый, до рассвета все тепло выдует, Давно бы пора его заново проконопатить. Да разве это по силам женщине? Надо бы подыскать мастера.

И опять же — где и за какие деньги достать пакли? Много забот у тетушки Забиры. Теперь еще надо думать о Гаухар. Горе может свалить любого силача, а тут — молодая одинокая женщина. Люди разные, и горе у них разное. Вот у Забиры и Бибинур счастье ушло туда, откуда уже не возвращаются. Сколько ни вздыхай, ни плачь, хоть головой о камень бейся, ничего не изменится. Терпи и ничего не жди. А чтоб горе не сожрало тебя окончательно, занимайся делом… Это ясно — у Гаухар действительно тяжелое положение. Но ведь счастье ее же окончательно потеряно Велики ли ее годы! Настанет время — утихнут бураны, снова засияет солнце. Не следовало бы ей так убиваться. Работа у нее хорошая, нужная людям. Насколько понимает Забира, учительнице не пристало быть мрачной, учить детей надо с ясным лицом. Значит, не вешай голову. Если слишком убиваешься, только шайтана радуешь.

В горнице у окна сидит задумчивая Гаухар. В кухне греется около печки Забира. Она не только о себе думает. Вот Забира прислушивается: что там, в горнице? Нет, ничего не слыхать. Все заглушает визг снежного бурана. Интересно, что там делает Гаухар? О господи, все еще сидит за столом! Тетушка Забира со вздохом поднимается с табурета, прихрамывая, входит в большую комнату. Остановившись рядом с Гаухар, мягко говорит:

— И древние старики, Гаухар, не могли передумать всех дум Ты не давай воли своим черным мыслям.

Гаухар обняла ее и, положив голову ей на грудь, беззвучно заплакала. Знать, переполнилась чаша терпения! Это на пользу, что плачет, — полегчает малость. Если человек без слез глотает желчь, это очень горько.

Гаухар последний раз взахлёб, глубоко вздохнула. Постепенно стала успокаиваться, утерла слезы, — платок у нее весь промок.

— Вот как хорошо, — с доброй усмешкой сказала тетушка Забира. — А то чуть не утонула в слезах.

— Прости, тетушка Забира, я виновата перед тобой. Хоть и не сомневалась, что у тебя добрая душа, во горе свое не открывала полностью. Если обидела, прости…

— Не извиняйся передо мной, Гаухар. Хочешь — рассказывай, не хочешь — без того проживу. Ну а если доверие окажешь мне — спасибо. В трудный час надо поддержать друг друга.

— Понимаю, тетушка Забира, понимаю!

— Не смущай меня, Гаухар, не нахваливай, будто какие-то там мудрые слова говорю. Я ведь что взбредет на язык, то и брякну. А о твоих сердечных делах вот что скажу: развод мужа с женой дело хотя и житейское, но не простое. Тут можно потерять себя. Однако для того и дана тебе голова, чтобы держалась на плечах. Уронишь — никого не удивишь, только себя унизишь.

— Трудно переносить обиду, тетушка Забира. Еще никто меня так не оскорблял.

— Плюнь ты на это. Гадкий человек не может унизить хорошего, ему сил не дано на это.

Гаухар с удивлением и благодарностью взглянула на тетушку Забиру, и ей стало как-то теплее. Оказывается, не следует скрывать от добрых людей свои тяжелые переживания. Такие люди не роют ямы на твоем пути, а стараются переложить на собственные плечи часть твоего горя.

— Покойница мать, — продолжала Забира, — завещала мне: «Пойдешь в одиночку — путь долгим покажется, особенно в гору. А вдвоем так и катишься, будто к лаптям приделаны колесики…»

Эта размеренная, негромкая речь как бы убаюкивала Гаухар, Голова ее стала клониться в дремоте, — уже много вечеров и ночей благодатный сон не слетал к изголовью Гаухар. Вдруг она вскинула голову, словно опомнилась:

— Тетушка Забира, время-то почти двенадцать часов!

— Вот и ложись, Гаухар. Устала небось, да и нездоровится. Сон — лучший лекарь. Я сейчас закончу уборку и тоже лягу.

На столике возле кровати Гаухар свет погас. Тетушка Забира недолго хлопотала на кухне, стараясь не греметь посудой. Вскоре и кухню скрыла темнота. В сон и в тишину погрузилась изба. И все же за полночь Гаухар проснулась. Долго мучилась в каким-то полубреду и лишь перед рассветом опять забылась. Неожиданно услышала над собой голос тетушки Забиры:

— Вставай, Гаухар, в школу опоздаешь.

Гаухар открыла глаза, будто и не засыпала. Взглянув на часы, заторопилась:

— Оказывается, день белый!

— Зато отдохнула.

— Плохо. Голова будто каменная.

— Ничего, понемногу наладится сон, — успокаивала Забира. — А сейчас напейся чайку — вот и прояснится в голове. Иди умывайся, я налила в кумган теплой воды.

Через какие-то полчаса Гаухар вышла на улицу. Буран утих, посветлело. Только гребнистые сугробы напоминали о ночной метели. Приятно было ощущать, как ноги, обутые в теплые валенки, погружаются в мягкий, пушистый снег. О вчерашнем тяжелом дне не хотелось ни вспоминать, ни думать. В сердце все еще чувствовались приступы тревоги, они были как последние клочья облаков на яснеющем небе.

8

Ни вчера и ни сегодня, а спустя какое-то время Гаухар стала по-настоящему приходить в себя. Время, хоть и не спеша, все же исцеляло ее. Этому помогало общение Гаухар с детьми. Она радовалась тому, что ее теперь опять тянуло в класс. И ребята, как прежде, оживлялись, увидев в дверях учительницу. Происходило, как бы второе их знакомство с Гаухар. Она и этому была рада, верила, что ее искренность, сердечность вернут расположение ребят.

Этот процесс «вторичного сживания», как Гаухар говорила себе, совпал с декабрьскими «поворотами», когда затяжные темные ночи стали убывать во времени, а дни начали удлиняться. Светлых часов становилось все больше, и этот свет как бы проникал в душу Гаухар; с надеждой она ждала весенних ручьев, которые должны освежить ее сердце.

Теперь Гаухар с прежним, вернувшимся увлечением торопилась по утрам в школу. Во время уроков чувствовала подъем, на щеках у нее играл румянец. Она и в учительской держалась более общительно.

Давно установлено, что восприимчивость и активность учеников на занятиях, даже их резвость на переменах во многом зависят от настроения, от внешнего вида преподавателя. Гаухар знала это и радовалась, что у нее появилось желание следить за собой; Она чувствовала прилив сил и бодрости, когда наблюдала за игрой ребят, слушала ил звонкие, возбужденные голоса.

Ей и раньше доставляло особое удовольствие смотреть на неразлучных друзей — на девочку Зилю и на мальчика Акназара. Они сидели рядышком на первой парте, как усадила их прежняя учительница Лямига. В играх они всегда были вместе, и Гаухар ни разу не замечала, чтоб ребята ссорились. Акназар трогательно покровительствовал Зиле, не давал ее в обиду. Перед болезненным кризисом своим Гаухар не успела как следует познакомиться с их домашним бытом. Она знает только, что Акназара растит мать, а отца мальчика, кажется, не видел никогда, — во всяком случае, не помнит его. У Зили мать и дедушка, отец погиб от несчастного случая на стройке. Живут ребята по соседству, часто бывают друг у друга.

Теперь Гаухар с обостренным вниманием вновь присматривается к маленьким друзьям. Что-то изменилось у них, Зиля всегда была хохотушкой, и Акназар любил смешить ее, вероятно, ему нравились серебристые переливы в смехе девочки. И вот Зиля почему-то редко стала смеяться, все чаще задумывается. Эта перемена как бы повлияла на Акназара. Он хмурится, иногда грубит ребятам, того гляди полезет в драку, чего за ним не водилось раньше. Правда, не замечается, чтобы Зиля и Акназар ссорились между собой. Но их разъединяет какая-то невидимая перегородка. Что это — возрастное изменение в характерах или появились другие причины? На этот вопрос Гаухар не могла ответить себе. Следуя своей привычке, она решила: «Непременно схожу на квартиру к ребятам. Нельзя упускать время».

Но всего не сделаешь сразу, у Гаухар возобновились встречи с Миляушей. Вечерами девушка опять зачастила в домик к тетушке Забире. Миляуше есть чем поделиться. Она готова бесконечно рассказывать о своем Вильдане, эта тема неисчерпаема у нее. Ведь каждая их встреча приносит что-то новое. Недавно Вильдан признался ей, что и во сне занимается любимой своей химией — открыл какую-то еще неизвестную формулу, проснувшись, не смог записать ее. Это не значит, что на уме у него только химия, — не проходит вечера, чтоб М не назначил Миляуше свидание, И является точное назначенное время. Всего-то и не расскажешь, какой замечательный парень этот Вильдан.

Гаухар с понимающей улыбкой слушает эти откровения. Ей понятна восторженность девушки. Когда-то и сама Гаухар видела жизнь только в розовом свете. Увы, с тех пор многое изменилось… Дай-то бог, чтоб трагические перемены не случились у Миляуши.

* * *

В один из зимних дней на витринах городка Зеленый Берег появились афиши, извещавшие, что прибыли на гастроли артисты Казанской филармонии и дадут несколько концертов. Среди выступающих — довольно известный в Татарии певец Алчын Лукман, обладатель не сильного, но хорошо поставленного, приятного по тембру драматического тенора.

Когда-то Гаухар с мужем частенько ходили в театр, чтоб послушать Алчына Лукмана. Им посчастливилось даже познакомиться с ним. По случаю какого-то семейного торжества их пригласил в гости один из друзей Джагфара, неизменный театрал. Почетное место за столом было отведено Алчыну Лукману. Подвыпив, актер много и занятно говорил, не отказывался и петь. В комнате голос его звучал гораздо сильнее, чем в театре. Некоторые женщины томно вздыхали и не скупились на обещающие взгляды, обращенные к певцу.

Конечно, были и музыка, и танцы. Алчын неожиданно пригласил Гаухар. Она смутилась, вопросительно посмотрела на мужа, тот ответил легко кивком. Алчын танцевал превосходно, лицом и манерами был приятен, только ростом низковат. Надо признаться, Гаухар чувствовала себя празднично и несколько победно взглядывала на других женщин. Все же от приглашения на второй танец с Алчыном отказалась, сославшись на усталость.

Когда возвращались домой, Джагфар посмеивался над женой:

— Все же не много надо, чтобы вам, женщинам, вскружить голову. Карлик актер пользовался успехом.

— Это ко мне не относится, — возразила Гаухар. — Мне нравится его пение, ну, и танцевать с ним легко.

В остальном — ничего особенного. А глазки у него даже неприятные, какие-то масленые.

Но Джагфар продолжал посмеиваться: — Ладно, ладно, знаем мы, как «ничего особенного»…

Но впоследствии он даже не упоминал никогда имени Алчына. Если доводилось слушать его пение по радио, то или усмехался иронически, или оставался подчеркнуто равнодушным.

Но Гаухар дважды встречалась с Алчыном на концертах. После своего выступления, в антракте, артист обычно выходил в фойе, видимо из желания показаться публике, неизменно баловавшей его. Именно в фойе Гаухар и повстречала Алчына. Он оба раза узнавал Гаухар, раскланивался, как с хорошей знакомой, вступал в разговор, даже набивался проводить ее домой. Гаухар, смеясь, отвечала: «Если будете провожать замужних женщин, ни вам, ни мне проходу не дадут». На этом их знакомство и кончилось.

Конечно, Алчын и не подозревал, что Гаухар находится в Зеленом Береге. Он, наверное, и забыл о ней. Гаухар пошла на концерт, разумеется, не помышляя о встрече с актером, — она так давно не была в театре, не слышала ни музыки, ни пения.

В выходной день Гаухар вместе с Миляушей и Вильданом отправились в районный Дом культуры. Она еще ни разу не была здесь. Дом культуры был довольно просторным но в его архитектуре нетрудно было заметить безвкусицу, а главное — не соблюдался элементарный порядок во время концерта: одни сидели в пальто, другие положили верхнюю одежду на колени себе, словно походя забежали сюда. В зале довольно много детей. Гаухар стало как-то не по себе: детям вообще не место со взрослыми на вечернем концерте, который окончится довольно поздно. Впрочем, эта неловкость у нее, наверно, от непривычки, — вон Миляуша с Вильданом ничего не замечают, держат себя свободно, сначала прогуливались по фойе, потом прошли в зал, шутят между собой, раскланиваются и заговаривают со знакомыми.

…Концерт казанских артистов состоял из двух отделений. В общем впечатление осталось неплохое. Правда, некоторые «речевики» в выступлениях своих склонялись к невзыскательным эстрадным приемам, старались во что бы то ни стало рассмешить публику, «сорвать» аплодисменты. Бросалась в глаза и небрежность актеров в костюмах. Вероятно, полагали: в районном Доме культуры сойдет, И в репертуаре чувствовалась пестрота, перегрузка, некоторые номера без ущерба можно было, снять. Все же Гаухар не пожалела, что пришла на концерт: развлеклась немного, побыла среди людей, это ведь гораздо лучше, чем сидеть взаперти.

Алчына принимали очень хорошо. Он держался просто, не гордился, выходил на вызовы. Народные песни, романсы, составлявшие основу его программы, были хорошо подобраны — с глубоким содержанием, со вкусом. Но когда его стали вызывать на «бис», он тоже оказался не очень-то разборчивым: исполнил какие-то опереточные куплеты с целью угодить «галерке». Теперь Гаухар вспомнила: эти же самые куплеты он пел и тогда, на вечеринке. Но что можно спеть в гостях, не всегда удобно исполнять со сцены, на концерте.

Дома, уже в постели, она нечаянно вернулась мыслью к Алчыну. Внешне он мало изменился, но полнота заметно прибавилась. Что поделаешь, годы идут. Гаухар вспомнила — однажды Алчын сказал ей: «Вы одновременно и черная лебедь, и черная роза». И вот, как это часто бывает, она повторяла в уме навязчивую фразу: «Черная роза, черная лебедь и… черная змея». Долго мешал ей заснуть этот вздор.

А на следующий день, вечером, вдруг явился к ней на квартиру сам Алчын. Вот уж никак не ожидала! Смутилась Гаухар ужасно. Бедная обстановка в комнатах у тетушки Забиры и сама Гаухар, одетая но-домашнему — все это никак не вязалось с театральными манерами Алчына, с его отлично сшитым костюмом. Но надо было как-то выходить из неловкого положения. Стараясь быть спокойной, Гаухар пригласила гостя сесть, накинув на плечи пуховый платок.

— Вы удивлены? — это были первые слова Алчына.

— Не скрою этого, — призналась Гаухар.

По объяснению гостя все получилось очень просто. Со сцены он увидел среди публики лицо Гаухар, памятное ему с того самого вечера…

— Мы не виделись пять-шесть лет, — напомнила Гаухар. — Неужели узнали?

— О, я узнал бы вас и через десять лет! Это было сказано несколько патетически, театрально. Но все же нельзя не отдать должное зрительной памяти Алчына, он ведь действительно узнал Гаухар.

— Не так-то легко было найти меня здесь, — сказала она.

— Ну, это уже совсем просто! — рассмеялся Алчын. — Явился в милицию, в адресный стол, навел справку.

Разговаривая, Гаухар приглядывалась к Алчыну.

Вчера она смотрела на него из зрительного зала, а сейчас их разделяет только небольшой стол. Нет, сильно изменился Алчын; на лице много мелких морщинок, — наверное, как и все актеры, вынужден злоупотреблять косметикой, — в волосах появилась седина, глаза потеряли прежний блеск. Непоседливая и неустроенная жизнь артиста филармонии дала себя знать.

— Я все слышал, Гаухар-ханум. Знаю все, что произошло с вами, — вдруг заговорил Алчын без какого-либо вступления. — Но это не остановило меня, — как видите, я пришел. Я должен был сочувствовать вашему горю, но признаться, оно только обрадовало меня, Я вас с первого взгляда… Да, да, и не удивляйтесь, что явился к вам. В прошлом ваша жизнь была связана с другим человеком. А теперь вы свободны. И поэтому ничто и никто не мешает вам выслушать мои признания, с большим сочувствием, чем прежде…

— Признания?! — настороженно переспросила Гаухар.

— Те самые признания, которые вы слышали от меня в Казани.

— Я не слышала от вас никаких признаний, — твердо ответила Гаухар. — Правда, однажды вы предложили проводить меня после концерта. Но я напомнила вам…

— Сейчас-то вам не о чем я не о ком напоминать, — перебил Алчын, — Повторяю: вы ведь свободны.

— Опомнитесь, Алчын! Что вы говорите?! Мы с вами всегда были не больше чем шапочные знакомые. Уж не считаете ля вы, что мое несчастье сделало меня легкомысленной?

— Гаухар-ханум. Я не думаю о вас так! — все Дольше распалялся Алчын, входя в роль. — Вы в моих глазах на недосягаемой высоте. Я не собираюсь воспользоваться… Нет, нет, я люблю вас! С той самой вечеринки люблю! Узнав, что вы здесь, я сразу же после концерта, среди ночи, хотел разыскивать вас, только друзья удержали!

Гаухар поднялась со стула, прошлась по комнате, придерживая платок на плечах.

— Не морочьте мне голову пустыми словами! — уже строго проговорила Гаухар. — Не хотите ли чаю? Сейчас поставим самовар.

— Не беспокойтесь, спасибо. Но я не принимаю ваш отказ. Слышите? Я многим жертвую. Не скрою — есть одна девушка, она ходит за мной по пятам… Но, видите, я у вас…

— Вы играете плохую роль, Алчын! — почти с ненавистью сказала Гаухар. — У вас есть театральные навыки, могли бы выбрать пьесу получше.

— Я не лгу, Гаухар-ханум!

— В таком случае отправляйтесь к этой девушке! Немедленно отправляйтесь!

— Но я никогда не играл двух ролей, Гаухар-ханум, если вам угодно назвать мои признания ролью.

— Идите же, Алчын, — громко повторила Гаухар, — или я помогу вам открыть дверь.

Он не оскорбился, даже не обиделся. Просто вздохнул. А вздохнув, принялся надевать шубу с меховым воротником, висевшую на спинке стула.

Он вышел с достоинством, высоко подняв голову и вздернув плечи.

Едва закрылась дверь за ним, в большую комнату вошла встревоженная тетушка Забира, — она отсиживалась на кухне.

— Что случилось, Гаухар! Ты чего так громко говорила?

— Совсем обалдел человек! — с нервным смехом ответила Гаухар. — Думает: если разошлась с мужем, то сразу же бросится в чьи-то объятия. Ох, эти самонадеянные мужчины!..

Тетушка Забира все еще не могла успокоиться:

— Напугала же ты меня!

— Нет, подумай, тетушка Забира, какое самомнение! Ну как же, артист! Все остальные должны смотреть на него снизу вверх.

— И все же, Гаухар, не стоило бы так сразу поворачивать оглобли ему. Наверно, обиделся человек.

— Такие не умеют обижаться.

— О господи, Гаухар, ты же не дрова рубишь. Даже не смотришь, куда щепки летят. § 0?

Глаза тетушки Забиры искрились от удовольствия. Она горда поведением Гаухар. В то же время не может ронять: откуда молодая женщина набралась смелости так разговаривать с солидным мужчиной?..

— Ой-ой, Гаухар, ну и отбрила ты его!

— По заслугам, тетушка Забира! Болтает о какой-то девушке, которая ходит по пятам за ним. А скорее всего прибежал за легкой добычей. Избалован, с жиру бесится!

Тетушка Забира всплеснула руками. Ей доводилось слышать, что артисты совращают женщин, но тому, что наговорила Гаухар о своем госте, Забира не могла поверить. Она с недоумением посмотрела на Гаухар: наверно, преувеличивает. А впрочем, чему удивляться? Ведь женщина едва успела оглядеться вокруг себя после темной ночи, а к ней мужчина в гости. Да еще артист! До артистов ли ей! Вот она и сорвала на нем малость.

Но у Гаухар уже прошло возмущение. Она погрустнела, как-то сжалась. «Сейчас начнет плакать», — со страхом подумала тетушка Забира.

Нет, Гаухар не заплакала, нашла в себе силы сдержаться. Только лицо и взгляд стали суровыми. Но недолго она оставалась мрачной. Вдруг сказала с усмешкой:

— Тетушка Забира, как этот кавалер затоптал нам пол. — Она приподняла низко свесившийся край скатерти, — Э, да и под столом тоже!

— У него подошва на ботинках в два пальца толщиной, да еще с узорами. Ему очень хотелось похвалиться своими ботинками, а ты не смотрела… Сейчас подотру эту грязь, а завтра вымоем полы везде.

Тетушка Забира принесла из кухни тряпку, ведро с водой, принялась вытирать следы грязных, ботинок Алчына.

Теперь в комнате у Гаухар и в кухне — гость и в кухне наследил — наведен порядок. На стенах горницы Гаухар повесила свои наиболее удачные рисунки, врезанные в рамки и застекленные. Забире понравилось это, и она заявила:

— Что хочешь, то и переделывай в доме. Я вижу, рука у тебя легкая.

И Гаухар дала полную волю своим «легким рукам».

В занавешенном углу, служившем квартирантке спальней, стояла низенькая колченогая железная койка. Гаухар вынесла в сарайчик эту развалюху, купила никелированную кровать с железной сеткой, застланной тюфяком. Постельку накрыла белым покрывалом с розовыми разводами, подушки украсила кружевными накидками. Потом появилась новая цветастая занавеска, отделявшая «боковушку» от горницы. При следующей получке был приобретен гардероб с большим зеркалом. Гаухар немедля освободила все свои чемоданы. Платья, висевшие на стене, укрытые газетами, она тоже разместила в гардеробе. Теперь в горнице не хватало только дивана. «Ладно, потерпим, будет и диван».

Все это вдвойне радовало тетушку Забиру: значит, квартирантка решила прочно обосноваться. Лучшего и не надо одинокой старухе. Гаухар пришлась ей по душе: нос не задирает, не бранчлива, к домашней работе руки лежат, лишнего не требует, гостей не водит табунами в дом. Со своей стороны тетушка Забира тоже не надоедлива: без нужды не спрашивает о прошлой жизни постоялицы, ждет случая, когда Гаухар сама заводит разговор об этом. И они зажили еще дружнее.

9

Алчын Лукман уехал из Зеленого Берега, не дождавшись конца гастролей всей труппы.

Узнав об этом, Гаухар с досадой поморщилась. Конечно, она могла предположить, что Алчын уехал от огорчения, что его чувство не получило ответа. Это было бы благородно и для самого Лукмана, и лестно для Гаухар. Увы, причина была совсем прозаичной, даже пошлой, Алчын признался одному из своих коллег в труппе: ему приходится, попросту говоря, сбежать из боязни, что некая особа может скомпрометировать его. Задушевный приятель, конечно, выболтал чужую тайну другим своим, не менее задушевным приятелям, а те — кому придется.

Вот и все, что оставил после себя певец Алчын Лук-май. И это после уверений и клятв в «безумной» любая к Гаухар! Невольно Гаухар вспомнила о Билале Шангараеве, Он не произносил клятв и не делал драматических жестов, Он просто был постоянен в своих признаниях. Уверял и сам верил, что семейная жизнь Гаухар с Джагфаром не прочна, что он, Билал, более надежен и куда более искренне предан ей. Разумеется, ему не взбрела бы в голову подлая мысль воспользоваться трудным положением Гаухар, тогда как Лукман именно на это и рассчитывал.

Впрочем, не довольно ли ей копаться в этой глупой истории? Впереди так много нужных и неотложных дел, что Гаухар не по себе становится, как вспомнит, сколько сил и драгоценного времени бестолково потратила она из-за своих личных неурядиц.

* * *

Ей надо всерьез заняться Акназаром Аралбаевым и девочкой Зилей. Как только Гаухар всеми помыслами и чувствами вновь вернулась в свой класс, ей стала еще более заметна странная отчужденность, возникшая между этими двумя учениками, еще недавно связанными трогательной дружбой. Охлаждение шло от Акназара, на переменах он почему-то стал грубить, сторониться девочки, хотя продолжал сидеть с ней на одной парте. Оба они проявляли раньше незаурядные способности в учебе, а сейчас словно бы в раздумье топчутся на месте, готовые склониться к тем мало радующим преподавателей «середнячкам», которых и отсталыми не назовешь, и к передовикам не причислишь. По задаткам своим Акназар и Зиля были сердечными детьми, — как выяснилось случайно, это они еще в начале учебного года подговорили совсем маленького парнишку «подбросить» в раскрытое окно Гаухар букет полевых цветов. И вот такая перемена, Чутьем Гаухар поняла: достаточно какого-либо резкого и неблагоприятного толчка извне — Акназар и Зиля могут сорваться и покатиться куда-то вниз. Надо принять меры, пока не поздно.

Она решила начать с Акназара. Из осторожно собранных сведений Гаухар знала; жизнь не балует мальчика: отец, покинул семью ради другой женщины; мать, как водится в этих случаях, занята на работе; между тем подрастающий сын хотел бы чувствовать около себя родную направляющую руку. В свое время Акназар привязался было к учительнице Лямиге, но и ее не стало. Возможно, мальчик искал внимания у новой преподавательницы, — не случайно однажды добрых полдня провел с ней на берегу Камы, наблюдая, как она рисует. Акназару и самому нравилось рисовать, к тому же он был еще любознателен, — о чем только он не расспрашивал учительницу в эти часы, проведенные вместе, и больше всего — о природе. Вдруг новая учительница почему-то перестала ходить на берег Камы рисовать и вообще как-то отдалилась от класса. Не исключено — это явилось еще одним, ударом для впечатлительного Акназара. Впоследствии мысль эта не давала Гаухар покоя.

…Сегодня, она велела мальчику остаться после уроков. Он недоуменно взглянул на учительницу, чуть изменился в лице, всё же ответил, как полагалось:

— Хорошо, Гаухар-апа, останусь.

Они сидят в пустом классе вдвоем, учительница — за своим столом, Акназар — на ближайшей парте. Гаухар не спешит начать разговор — собирается с мыслями, присматривается к смуглому худощавому мальчику. А он отводит глаза, колупает ногтем край парты.

— Не надо портить парту, — не повышая голоса, сказала Гаухар.

Он опустил руки, сел прямее.

Теперь послышалось что-то похожее на легкое царапанье в дверь. Чуть повернув голову, Гаухар видит: дверь не прикрыта пальца на два. Кто-то есть там, в коридоре. Вон и Акназар настороженно прислушался «Может, Зиля любопытствует? — мелькнула мысль у Гаухар. — Узнала, что Акназара оставили после уроков» и сама по старой привычке осталась. Наверно, ей очень хочется войти в класс», Но Гаухар нужно побыть один на один с Акназаром. Присутствие третьего человека, хотя бы и Зили, помешает разговору. Она не поленилась встать и плотнее закрыть дверь.

— Акназар, — начала она, вернувшись к столу, — я давно хотела спросить тебя: ты ведь любишь рассматривать картины, рисунки?

Мальчик смутился, даже вздрогнул слегка; хотел подняться, как положено при вопросе учительницы, но Гаухар остановила:

— Можешь сидеть, ведь мы не на уроке, Я жду, Акназар, отвечай.

Помедлив, он сказал отрывисто:

— Не знаю…

— Чего ты не знаешь?

— Не знаю, люблю ли картины.

— Но ведь я помню — тебе и самому хотелось рисовать.

— Нет… Теперь не хочется.

Разговор плохо вязался. Но нельзя же кончать на этом. И Гаухар предложила почти наугад:

— Может быть, зайдем ко мне, посмотрим вместе мои рисунки?

Он согласился, — правда, без особой радости.

День был ясный, солнечный. Сугробы блестели, искрились, даже глазам больно. Уже за середину зимы перевалило. Но Гаухар сейчас не до того, чтобы думать о временах года.

По другой стороне улицы, делая вид, будто ничто не интересует ее, идет Зиля, широко размахивая маленьким портфельчиком.

Гаухар с улыбкой отвернулась, — пусть Зиля думает, что ее тоже не заметили, — впрочем, улыбка была вызвана мелькнувшим воспоминанием. Когда-то она вот так же возвращалась из школы, бездумно размахивая сумкой, И вдруг оступилась в яму, полную мартовской ледяной воды. Ноги вымокли до колен, в ботинках хлюпало. Неожиданно она услышала чей-то смех. За ближайшим плетнем прятались мальчишки, потешались забавным происшествием. Возможно, они а выкопали яму в рыхлом, тающем снегу, потом притаились за плетнем, дожидаясь зеваку-прохожего. Роняя злые слезы, маленькая Гаухар погрозила озорникам кулаком.

— …Акназар, — обратилась учительница к своему спутнику, — может, пригласим и Зилю посмотреть на рисунки?

— Пусть она идет своей дорогой, — сумрачно отозвался мальчик.

Они свернули в узкий переулок, потом через калитку вошли во двор. В сенцах гусиным крылом обмахнули с обуви снег. Все же Акназар снял валенки на кухне. Тетушки Забиры не было дома. Это на руку Акназару, он побаивается Забиры: прошлой осенью по дороге в школу он угнал у нее гусей. Это было очень забавно: Акназар размахивал хворостиной, а гуси, гогоча, распустив крылья и вытянув шею, бежали впереди него. Так и пригнал он гусей к самой школе. Вдруг из переулка вынырнула тетушка Забира. Акназар едва успел заскочить во двор школы. Забира погрозила ему пальцем: «Погоди у меня, бездельник! В ответ Акназар повернулся к Забире и высунул язык. Ясно, что теперь в его расчеты не входило встретиться с тетушкой Забирой можно только удивляться, как он набрался храбрости пойти с Гаухар.

Предложив гостю снять пальтишко и повесить на крючок, Гаухар на минуту скрылась за цветастой занавеской, отделявшей «боковушку» от горницы.

Через занавеску она спрашивала Акназара:

— Ты чем занимаешься дома, как только приходишь из школы?

— Положу портфель с учебниками и сейчас же бегу на улицу.

— А когда обедаешь?

— По-разному бывает, — уклончиво ответил Акназар.

Гаухар вернулась в горницу с кипой различных журналов, которые она обычно покупала в киосках. Акназар, задрав голову, разглядывал рисунки Гаухар, размещенные на стене. Всякое там было изображено: лесные поляны, берег реки, одинокие деревья, цветы Акназар то косился украдкой на окно, то опять смотрел на рисунки. Вдруг спросил:

— Это вы все здесь нарисовали, Гаухар-апа?

— Большинство — здесь, остальное — в Казани, там я жила раньше. — Помолчав, добавила многозначительно: — На том самом месте большинство нарисовано, где мы однажды были с тобой. Надеюсь, помнишь? — И внимательно посмотрела на Акназара.

Помнит ли он!.. Акназар вспыхнул, потом, словно стараясь что-то подавить в себе, нахмурился. Расчет Гаухар оказался правильным. Конечно, мальчик не забыл о тех часах, которые так славно провел на берегу реки вместе с учительницей. Никто ему не мешал тогда откровенничать, спрашивать, о чем хотелось. Такие встречи больше не повторялись. Вскоре учительницу будто подменили, какой-то чужой стала. Наверно, Акназару было обидно до боли переживать все это.

И еще в одном предположении не ошиблась Гаухар. Какой-нибудь час тому назад, в классе, Акназар говорил, что больше не любит смотреть картины и ему теперь не хочется рисовать. А сам чуть вошел в комнату к ней, сейчас же начал разглядывать рисунки на стенах и расспрашивать, где они были нарисованы. Значит, неправду он сказал о себе. Но чем была вызвана эта ложь? Вероятно, все той же жгучей обидой: «Ты перестала уделять мне внимание, и я не хочу больше рисовать», «Сколько же пережил мальчик тяжелых часов, а может, и дней, если в душе у него зародилось это темное, мстительное чувство?! Как могла я, учительница, допустить такое?!» Она не находила ни одного слова в оправдание себе. А тут еще послышался голос Акназара:

— У этого дерева высохла верхушка, — должно быть, молния ударила?

Мальчик продолжал рассматривать рисунки на стенах комнаты. Он спрашивал о тополе под окнами казанской квартиры Гаухар, действительно поражением молнией. Она хорошо помнит, как сказала Джагфару «Ты сохнешь, как этот тополь!»

— Да, дерево обожгло молнией, — глухо проговорила Гаухар, изменившись в лице.

Некоторое время оба молчали. — Акназар морщил лоб, что-то соображая. Вдруг лицо у него оживилось, глаза засняли.

— На берегу Камы… только не там, где мы были, а в другом месте, — торопливо говорил он. — Я покажу вам, Гаухар-апа, это место… Там стоит громадный дуб. Его тоже опалила молния, Но он не засох, только трещина осталась на стволе, да и та заросла. Очень красивый дуб, ему, наверно, пятьсот лет, — кряжистый, могучий. Вот нарисовали бы его. Хотите?

— Конечно, хочу! — сейчас же ответила Гаухар. Ей словно передалось возбуждение, с каким говорил мальчик, в груди поднимается бодрое, обновляющее чувство, — Ты не позабыл это место, Акназар?

— Что вы! С завязанными глазами найду… Сколько же неожиданных открытий принес ей этот разговор! И как сложна, интересна душа стоящего перед ней маленького человечка… Испытывая и разгадывая его, она и сама как бы вырастала, освобождалась от тягостного, что так угнетало ее за последнее время.

Занятая своими мыслями, она все лее успела заметить мелькнувшую за окном фигуру девочки. И Акназар тоже метнул быстрый взгляд за окно.

— Что там? — спросила Гаухар, стараясь быть спокойной.

— Не знаю, — покраснев, ответил мальчик. — Ничего не было.

— Мне тоже только почудилось, — согласилась учительница, хотя уверена была, что эта Зиля пробежала за окном. Нет сомнений, девочка оставалась верна давней своей дружбе, украдкой следовала за Акназаром, может быть, тревожась за него.

Гаухар еще раз отлучилась в «боковушку», намереваясь показать Акназару несколько рисунков, которым не нашлось места на стене комнаты.

Акназару того и надо было, — мгновенно юркнул в кухню, сунул ноги в валенки, накинул пальтишко, зажав портфель и шапку под мышкой, выскочил за дверь. Во дворе ему повстречалась тетушка Забира с мешком за плечами, она что-то крикнула, но Акназар опрометью бросился в калитку.

Не обнаружив в доме ни Акназара, ни одежды его, обеспокоенная Гаухар набросила на плечи платок, вышла во двор. Там она столкнулась с тетушкой Забирой, спросила:

— Не заметила, куда девался Акназар?

— Вот еще, почем я знаю, какой такой Акназар! У меня свои заботы — принесла корм птице, Иди-ка скорее со двора, пока не простудилась.

— Это же мой ученик, — объясняла Гаухар. — Он только что был у меня, вдруг исчез…

— Твой ученик? Наверно, ты говоришь о сынишке безмужней Талии?

— Да, кажется, так зовут его мать.

— Этот разбойник только что выскочил на улицу, я еще не рассчиталась с ним за гусей.

— За каких гусей?

— Ах, Гаухар, ты учительница, зачем тебе знать всякие пустяки? Гуси есть гуси. А у меня свои счеты с мальчишкой… Не расстраивайся, никуда не денется твой Акназар. Завтра увидишь его в школе. Поставила бы лучше самовар, у меня есть другие дела.

Они вместе вернулись в дом. Тетушка Забира сняла верхнюю одежду и, засучив рукава, вымыла руки. Не дожидаясь, пока Гаухар успокоится и начнет хозяйничать, сама взялась налаживать самовар.

Гаухар готова была сейчас же пойти к Акназару домой, все выяснить, признаться, ее задела столь неблагодарная выходка ученика. Она уже взялась за пальто. Вдруг передумала: не надо спешить, усугублять собственные ошибки. Права тетушка Забира, завтра видно будет, что надо делать. Все же она не могла успокоиться придерживая шаток на плечах, ходила по комнате, наведывалась в кухню, опять возвращалась в горницу.

— Чего так приуныла, Гаухар, словно тот мужик в лесу, это потерял топор? Было бы странно, если бы мальчишки вели себя не глупее любого взрослого. Ты забыла, какой сама-то росла?

Гаухар помолчала, словно вспоминая, какой «была в детстве, потом улыбнулась со вздохом.

— Интересный ты человек, тетушка Забира. В любом случае найдешь, что сказать.

— Такой уж господь создал, Гаухар. Поживи с мое на свете… Да ты и теперь при твоей-то смекалке не полезешь в карман за словом.

— Если бы так! — опять вздохнула Гаухар. Вдруг спросила: — Тетушка Забира, ты хорошо знаешь мать Акназара?

— Еще бы, она ведь здешняя. Знаю Талию с младенческих лет.

— Что она за человек?

Тетушка Забира только махнула рукой: дескать, нашла о ком спрашивать. Ей хотелось многое сказать. «Ты, Гаухар, всего полгода здесь, а тетушка Забира всю жизнь прожила». Она помнит и то время, когда Зеленый Берег из простой деревни превратился в районный центр и принимал обличье города. И жители здешние знакомы ей с малых лет, и секреты их для нее не секреты. Только она ведь не болтлива, не любит перемывать косточки соседям… Но это далеко бы завело ее, и она ограничилась самым необходимым.

— Говорят, если господь наградит человека большим ростом, то обделит умом, — начала тетушка Забира. — Из себя Талия такая женщина, что диву даешься, и лицом, и складом — всем хороша. А по характеру гроша ломаного не стоит. Как две капли воды похожа на своего отца, Гапсаттара. Да будет пухом земля покойному, он ночи напролет ругался со своей женой. О чем бы они ни завели разговор, все кончалось у них руганью, потому что ни в чем и на с кем не мог согласиться Гапсаттар. Мы, дети, поражались: откуда берется у Гапсаттара столько слов?.. А Талия отца своего превзошла. Гапсаттар, бывало, шумел только в собственном доме, а Талия куда ни явится, всюду затеет шум, перебранку.

А теперь ведь не старое время, женщины тоже не сидят на одном месте и не прикованы к кухне, стараются обзавестись… как вы там говорите?.. фрофесия, что ли? Из-за своего языка Талия нигде не могла удержаться — ни в учреждении, ни на стройке, всюду старались избавиться от нее. Потому и жизнь свою она не сумела наладить. Сперва вышла замуж за башкира, Аралбаем звали его. Ничего мужик, спокойный, ни на кого не кричал, никого не обижал. В свободное время знай себе дует в свой курай да горланит заунывные песни. Бедняга очень скучал по своему Уралу, где родился и вырос. Мы ведь только по песням да по сказкам знаем об Уральских горах, а Аралбай каждую уральскую гору называл своей матерью. Я любила слушать его песни. Татары тоже песенники не из последних, любят старинные мотивы, но у Аралбая, видать, в горло, и душа были шире. Когда он начинал петь, весь наш переулок поднимался на ноги, слушал…

Но дома и на работе Аралбай был тихий, смирный а машину свою водил осторожно. Он шофером был, — в наше время лошадей мало осталось, почти у каждого нужда до шофера. Аралбай никому не отказывал, — уж не знаю, как он там, на работе, обходился, — кому дров привезет, кому сена. Только об одном просил: «Не рассказывайте жене, она меня поедом съест». Говорил больше по-татарски, редко вставлял башкирские словечки.

И что же получилось? Прогнала его Талия. По дури своей прогнала. Вскоре другого нашла себе мужа. Прожила, месяцев пять-шесть, подралась до крови и этого прогнала. Теперь, говорят, собирается взять к себе в дом третьего. Вот какая она, Талия… Что же ты хочешь от мальчишки? Без отцовской-то руки шатается из стороны в сторону. Не хочу сказать худого, но соседи очень жалуются на него, — закончила Забира.

«Вот тебе и Акназар! Вот и разберись в нем!»— вслух сказала себе Гаухар.

— Что ж, бывает, — не преминула ответить тетушка Забира. — Иной раз ждешь какой-нибудь неприятности со стороны, а она в собственном твоем доме.

10

Бегство Акназара Гаухар сначала приняла за детскую необдуманную выходку. Потом пришла к другому выводу; вернее всего, где-то сама она допустила педагогическую ошибку. Поэтому при первой же встрече в школе она не стала ни о чем упрекать Акназара, просто мягко сказала ему:

— Зачем ты убежал? Ведь я хотела показать тебе другие свои рисунки.

Хотя Акназар и не решился сказать: «Больно нужны мне ваши рисунки», взгляд его выражал примерно то же самое. Гаухар даже растерялась, не нашла слов, чтобы продолжить разговор. Сочла за лучшее сначала сходить домой к мальчику, посмотреть, в каких условиях он живет. Она дважды заходила к Акназару, но оба раза никого не заставала дома. В третий раз ее встретила какая-то старуха, должно быть, родственница Талии, я сочувственно сказала;

— Зря ты ходишь из-за чужого ребенка. Соседи-то передавали Талин, что ты была. А она ответила: «Учителям деньги платят за это, придет еще». Сама-то я до сих пор не знаю, как открывается дверь в школе, но учителей все же уважаю. А нынешняя молодежь… не поймешь ее. Пожалуйста, не рассказывай никому, я только тебе откроюсь: Талия наша на днях опять вышла замуж, ей сейчас ни до кого. А мальчишка сущий разбойник. Несколько дней и домой не является, ночует у соседей…

Это сообщение очень взволновало Гаухар, она тут же зашла к соседям, у которых, по словам старухи, несколько раз ночевал Акназар. Ее встретили женщина средних лет и дряхлый дед. Узнав, что Гаухар учительница, женщина приветливо сказала;

— Раздевайся, пожалуйста, и проходи к столу. Сейчас поставлю самовар.

— Нет, нет, апа, не беспокойтесь, я на одну минутку к вам.

— Разве можно отпустить учительницу, не угостив чаем? — вмешался в разговор старик. — Не знаю, дочка, как звать тебя… Гаухар, говоришь? Очень хорошее имя. Значит, это тебя так нахваливает наша девочка Зиля? Только о тебе и разговору. Невестка, ты поставила самовар? Я сам уже не могу ходить, восемьдесят седьмой годок пошел. Все надеюсь поправиться к лету. В прошлом году еще хаживал до магазина, нынче совсем сдал…

— А где же Зиля? — перебила Гаухар многословного старца.

— Невестка, где Зиля? Ты ее в магазин послала, что ли?

— Наверно, на улице, отец, где же ей быть.

За чаем Гаухар осторожно спросила об Акназаре.

— О чужом ребенке, Гаухар, нельзя плохо говорить, — отвечала женщина. — На днях Талия, кажется, замуж вышла. В доме у них и без мужика тесно было. Так вот Акназар у нас ночевал.

— Это мать попросила о ночевке?

— Ну, разве Талия придет с просьбой! Гордая очень. Она, наверно, и до сих пор не знает, что иногда Акназар у вас ночует.

— Как же это?1 — поразилась Гаухар.

— Очень просто. Талия уже сколько раз твердила ему: «Твое место в каменном мешке, бандит этакий».

— Ты о ком говоришь, невестка? — опять вмешался старик.

— Да все о том же Акназаре, отец.

— А-а, Акназар… Огонь мальчишка! Если бы по «пал в руки к хорошему отцу, вышел бы из него башковитый человек. Да отца-то нет, вот беда!

— Мальчишке нужен отец, — согласилась женщина. — Что поделаешь. Аралбай был добрый человек, только у Талии характер слишком уж неровный.

— Мало сказать — неровный, — вмешался дед, — правду говоря, без всякого удержу характер. Как-то детом я посоветовал ей, чтоб присматривала за Акназаром. Она аж позеленела. «Ты, говорит, разве еще не подох?..» Опозорила мою белую бороду! Где это видано, чтобы так издевались над стариком! Такой уж человек, что упаси боже. Вот ребенок… Разве ребенок отвернулся бы от хорошей матери? Никогда! Детская душа — она привязчивая.

На следующий день Гаухар велела Зиле остаться после уроков. Девочка, разумеется, не ослушалась, но насторожилась. Она уже знала, что учительница вчера была у них дома.

Акназар крутился возле учительницы и Зили, — как видно, хотел что-то сказать, но не решился. Насупился и вышел из класса.

— Зиля, как ты относишься к своему дедушке? — осторожно начала Гаухар. — Ты случайно не обижаешь его?

— Что вы, Гаухар-апа! Разве можно обидеть дедушку Рами!

— И никогда не кричишь на него?

— Нет же, нет! Он и сам никогда не ругается, Я ведь люблю дедушку.

— Конечно, и маму тоже любишь?

— Да, да!

— Маме трудно приходится — и за тобой, и за дедушкой надо смотреть. Да еще и в больнице работать, Ты, Зиля, помогай маме, слушайся ее.

— Я помогаю, Гаухар-апа. И слушаюсь тоже. Маму и в больнице все любят. Она ведь ни с кем не ссорится. Это тетя Талия злится на всех…

Должно быть сообразив, что сказала неположенное, Зиля вздохнула, потупилась.

Как ни старалась Гаухар, девочка больше не поддерживала разговор, все время молчала, готовая расплакаться. Гаухар приласкала ее успокоила и отпустила домой.

Зиля, взяв портфельчик с учебниками, чинно вышла из класса. Потом слышно было, как она побежала по коридору.

Гаухар остановилась у окна — отсюда хорошо видна улица. Сначала Зиля шла одна, но возле спортплощадки ее догнал Акназар. Вскоре они скрылись за углом.

Теперь ясно. Акназар замыкается в себе, сторонится одноклассников. Он опять дружит только с маленькой Зилей. Но разве это надежная опора. Он и дома одинок. Его не тянет к матери, куда подует ветер, туда Акназар и гнется.

Гаухар в тот же день написала матери Акназара письмо, пригласила зайти в школу. Талия не явилась и на письмо не ответила. Такое же молчание и после второго письма. Что делать? Было чрезвычайно удивительным и странным столь пренебрежительное и легкомысленное отношение к школе. Неужелв мать совсем не тревожило, что ее ребенок иногда по нескольку суток не ночует дома? Пока что он находит приют у соседей, а когда подрастет?.. Он не привык считаться с матерью скорее всего потому, что мать совсем не заботится о своем авторитете. Что же будет дальше?..

Гаухар зашла к директору школы. Не скрывая возмущения, рассказала все, что узнала о Талии.

Бибинур озабоченно выслушала молодую учительницу. Слушала и думала. Не так уж много лет прошло с тех пор, как сама Талия окончила семь классов в этой же школе. Училась, как говорится, ни шатко ни валко. Но в поведении ее тогда не было заметно ничего плохого, девочка как девочка. А потом Бибинур потеряла ее яз виду. За всеми бывшими учениками не усмотришь, для всех не запасешься советами. Да не каждый и нуждается в этих советах. Впрочем, Зеленый Берег не такой уж большой город, где личная жизнь людей могла остаться совсем не известной окружающим. До Бибинур, конечно, доходили слухи и о неудачном замужестве Талии и о ее крайне сварливом, скандальном характере. Но ведь Талия к тому времени уже не была ученицей и вряд ли могла бы прислушаться к словам директора школы.

— Что я могу сказать тебе… — после раздумья ответила Бибинур-апа. — Попробуй еще раз сходить к Талии. Если не подействует, возможно, обратимся, к помощи районо. Судьба ребенка заслуживает хлопот.

Гаухар не поленилась и зашла еще раз к Талии. И опять не застала ее дома.

На следующий день женщина эта сама явилась в школу. Одета по своему вкусу — нарядно, но слишком кричаще. Теперь и в маленьких городах люди стараются со вкусом одеваться. К сожалению, еще не всем это удается. Талия принадлежала именно к таким не удачникам. Она рассуждала просто; «Коль я красива, одежда у меня должна быть дорогой и броской». Впрочем, в школе Талия пыталась держаться скромно, даже приниженно.

Но Гаухар трудно было обмануть. В ее ушах все еще звучали гневные слова тетушки Забиры и деда Рами, обличавшие Талию.

Гаухар сдержанно поздоровалась с посетительницей, предложила ей стул, сама села напротив.

— У вас способный мальчик, — начала учительница, — ему почти все дается сравнительно легко, особенно рисование и диктант. Акназару не составляет большого труда и выполнение домашних заданий. Вообще он до сих пор не запускал учебы. Но опасно вот что… — Гаухар помолчала, стараясь, избежать резких слов. — Мальчик стал замыкаться в себе. Его не интересуют товарищи. По-моему, его нельзя оставлять в одиночестве. Это может кончиться плохо. Мне рассказывали, что были случаи, когда он по нескольку суток не ночевал дома… Это правда?

— Ах! — воскликнула Талия с явно притворным волнением. — Да разве я не знаю этого! Я ведь не чужая ему. У меня голова идет кругом, просто не знаю, как а подойти к нему. Мальчишка весь в отца. Аралбай был своевольный упрямец, каких не сыскать. Что я, женщина, могу поделать с таким непослушным сыном? Самое лучшее — отправить его в колонию, где учат дисциплине. У меня нет больше сил, делайте а ним что хотите.

«Настоящая мать ни при каких обстоятельствах не скажет о своем ребенке так жестко», — сейчас же подумала Гаухар. Она знала Акназара и была уверена, что он совсем не отпетый сорванец. Конечно, озорство входит у него в привычку, как некий протест против того, что он лишен материнского внимания и заботы, дом стал для него чужим. Тут поневоле озлобишься и замкнешься. Но махнуть на него рукой, добиваться отправления в колонию — это в данном случае излишне крутая мера. Мальчик далеко не потерян. Ведь дружит он с Зилей, находит с ней общие интересы». Подумав обо всем этом, Гаухар напомнила Талии о материнском долге, любви. Это верно — воспитывать мальчика — не легкое дело для одинокой женщины. Но если бороться за Акназара сообща, вместе со школой, с учителями….

— Да разве я не понимаю! — закатив глаза, воскликнула Талия. — Я ли не думала об этом! Я ли не надеялась на школу! Голова у меня гудит, как котел. А все от забот о мальчике. Ведь школа ничем не помогает мне. Не знаю уж, к кому обратиться? Разве это мыслимое дело мне, матери-одиночке, воспитывать такого дьяволенка? Если бы он хоть слушал, что ему говоришь, а то ведь знать ничего не желает. Придет из школы, бросит свои книжки — и сейчас же бежать. У соседей есть девчонка по имени Зиля, такая же разбойница. Вот они и сдружились, два сапога пара. Я бы эту девчонку…

— Погодите, Талия… Зиля, по-моему, умная, славная девочка. У нее мать и дед достойные люди…

— Господи, вот уж нашли достойных! — перебила Талия. — Этот зловредный старик всем соседям намозолил глаза. А его никчемная невестка только на то и пригодна, что убирать судна из-под хворых в больнице…

Гаухар вынуждена была резко напомнить ей:

— Вы клевещете на хороших людей. Но будем говорить только о вашем ребенке. Для того вас и позвали сюда.

— Да о нем уже тысячу раз говорено!

— Скажите, где находится отец Акназара? Нельзя ли его увидеть и поговорить? Мы вызвали бы…

— Ха! Лови ветра в поле!

— Но ведь алименты, наверно, получаете?

— Какие-то пятнадцать — двадцать рублей. Прокормить, одеть и обуть взрослого мальчишку…

— Тогда помогите мне переговорить с отчимом Акназара. Вы ведь, кажется, замужняя?

Талия на минут притихла, ее красивое лицо неприятно исказилось, подведенные глаза округлились. Эта учительница не только приходила к Талии домой, она и у соседей побывала… Ну пусть пеняют на себя Талия покажет им, не раз пожалеют, что открыли такой гостье дверь. И пусть учительница не очень-то сует свой нор в чужие дела, а то ей скажут, кто она такая.

— А зачем вам разговор с отчимом? — уже зло спросила Талия. — Какое дело до ребенка человеку, недавно перешагнувшему через порог моего дома?! Да он и не захочет знать моего ребенка.

— Погодите, Талия» не горячитесь. Ведь он не очертя голову женился, небось знал и о ребенке. А если знал, то должен усыновить его, заботиться о воспитании.

— Как же, станет он заботиться о чужом приплоде!

— Но ведь нельзя так беззаботно рассуждать, Талия. Акназара нужно воспитывать. Повторяю — давайте вместе подумаем об этом.

— Нечего зря ломать голову, как жил Акназар, так и будет жить.

Казалось, нет смысла продолжать разговор. Но Гаухар еще довольно долго не отпускала вздорную женщину. С трудом сдерживая себя, ни на минуту не забывая о долге учительницы, она всячески увещевала Талию, снова и снова взывала к материнскому чувству, указывая на добрые примеры материнства. Наконец твердо заявила; не может быть и речи, чтобы отправить Акназара в колонию.

Талия не хотела ничего слушать, твердила свое:

— Я выбилась из сил! Этот негодяй не слушается меня!

Исчерпав все доводы, Гаухар сказала напоследок:

— Вы слишком взволнованы, Талия, и наговорила много неуместных слов. Я понимаю, вам тяжело. И с одной встречи трудно что-либо решить. Вы еще подумаете, посоветуетесь с близкими вам людьми, и в ближайшее время мы вернемся к начатому разговору. Школа сделает для вашего сына все необходимое, но и вы не уходите от материнских обязанностей.

Хотя Талия пришла с заведомым намерением «как следует распушить учительницу» и временами готова была по-настоящему расшуметься, но своим терпением Гаухар все же сдерживала и обезоруживала ее. Уходя из школы, Талия была недовольна собой, ворчала сердито: «Ишь, не могла как следует отчитать эту тряпичную куклу. Спросила бы ее: «Скажи-ка, голубушка, почему муж бросил тебя?» — вот она и прикусила бы язык, «Подумайте, посоветуйтесь…». Так и послушали тебя! Нечего мне думать, коль обо всем передумано. Все равно не будет по-твоему».

Гаухар, совершенно обессиленная, зашла к директору. Настроение у нее было скверное. Вульгарная, морально распущенная женщина глубоко оскорбила ее своим вызывающим, циничным поведением. И хотя Бибинур нездоровилось, она при виде взволнованной Гаухар приготовилась выслушать ее.

Но в кабинет неожиданно вошел высокий узколицый человек, одетый в пальто с серым каракулевым воротником; такую же серую каракулевую шапку он держал в руке. Глаза у него внимательные, живые. Он очень приветливо поздоровался с Бибинур, выжидательно смотрел на Гаухар.

— Это наша новая учительница, приехавшая из Казани. Я уже докладывала вам о ней, — объяснила Бибинур. — Гаухар, познакомьтесь — это товарищ Агзам Ибрагимов, заведующий районо.

— Да, да, я слышал о вас, — подтвердил Ибрагимов, пожимая руку Гаухар. — Очень рад познакомиться. Но вы, кажется, чем-то расстроены?

«Смотри, какой остроглазый», — подумала Гаухар. Она, торопясь, рассказывала и об Акназаре, и о его непутевой матери. Спохватившись, призналась смущенно:

— Я и не сообразила — при первой же встрече, можно сказать, раскрываю начальству наши школьные неурядицы.

— Напрасно сомневаетесь — сказал Агзам и, повернувшись к директору, добавил: — Дело-то ведь у нас общее.

— Разумеется. — кивнула Бибинур. — Что ж, я могу продолжить! — обрадовалась Гаухар. — Вот эта красотка Талия… Она позволяет себе говорить о собственном ребенке как о чужом. Да и к чужому-то не всякий человек так относится. Она, видите ля, готова отправить Акназара в колонию. По-моему, школа не может доверять воспитание сына такой матери. Нам надо позаботиться о судьбе ребенка.

— У него что же, нет отца? — спросил Агзам.

— Родители развелись. По рассказам соседей, отец, шофер, добрый, работящий человек. Он не мог ужиться с такой вздорной, взбалмошной женщиной. Семья распалась. Муж уехал куда-то и поступил на другую работу. Талия не хочет сообщить его адрес. Но это не трудно установить, ведь отец платит алименты.

— А каков мальчик? — опять спросил Агзам.

— Я не привыкла, товарищ Ибрагимов, давать отрицательные характеристики своим ученикам. Мальчик довольно способный, хотя и со странностями, — это не удивительно при таких семейных обстоятельствах. И все же Акназар совсем не таков, чтобы безнадежно махнуть на него рукой. К тому же он учится всего лишь в третьем классе, у него все впереди.

— Вот что, — после недолгого раздумья сказал Агзам Ибрагимов, — пусть школа напишет в районо докладную о положении мальчика. Потом соберемся все вместе а обсудим, как быть.

На том и порешили.

11

Однажды утром Гаухар разбудил солнечный луч, ударивший прямо в глаза ей. Солнцем была залита вся комната. Цветы в горшочках посвежели, распушились, словно весной. Разве можно в такое время валяться 8 постели! Гаухар немедля поднялась с кровати, накинула халат, подошла к окну. Снегу на улице еще достаточно, но за последние дни он заметно осел. Весна стучится в двери, заглядывает в окна. Гаухар охватило радостное чувство, сердце забилось сильнее.

Весна волнует все живое. Но если вспомнить о работе, то у Гаухар нет причин, чтобы всецело предаваться радости. Как практически помочь Акназару, еще не решено. Вопрос не так прост, Талию вызвали в районо, потребовали, чтобы она как следует занялась Акназаром. Но упрямая женщина замахала руками, раскричалась: «Силы мои кончились! Я совсем больна! В колонию мальчишку, только в колонию!» Но за Акназаром не было ни одного серьезного проступка. Он непоседлив, шаловлив — и только. Опасные пороки, к счастью, не привились к нему. Учится на тройки и четверки; несомненно, мог бы учиться значительно лучше, если бы дома обстановка была нормальной. Но мать из-за каждого пустяка обзывает мальчика последними словами, бегает за ним с палкой. По-видимому, она решила во что бы то ни стало отделаться от сына. Не мудрено, что Акназар и сейчас не каждую ночь проводит дома, все еще чувствует себя каким-то отщепенцем.

Что делать? Лишить Талию через суд прав материнства? Но она и без суда готова отказаться от этих прав. Через тот же суд обязать Аралбая воспитывать сына? Но шофер опять переменил место работы и выбыл из Зеленого Берега, Теперь снова выясняют, где он находится..

Всего лучше было бы поместить Акназара в общежитие при школе, которое называют теперь интернат. Трудность в том, что в интернат принимаются учащиеся школы-десятилетки, проживающие в селах, Продуктами питания интернат снабжают те колхозы и совхозы, откуда прибыли ученики. Акназар постоянный житель Зеленого Берега, Удастся ли устроить его в общежитие? И как быть с питанием мальчика?..

Хлопнула входная дверь. Это тетушка Забира вернулась со двора, где она хлопотала со своими гусями, курами и козой. Нынче выходной день, Забира думала, что постоялица ее встанет позже обычного, а она уже на ногах, вышла из горницы в кухню.

— А я еще и самовар не ставила, — виновато сказала тетушка Забира, снимая старый бешмет, в котором убиралась по двору.

— На улице, кажется, потеплело? — спросила Гаухар.

— Очень даже потеплело! Выйдешь — так в возвращаться не хочется. Правильно говорят в народе: март — шарт! То есть март — переломный месяц.

Утренний туалет Гаухар затянулся. Раньше, когда носила косы, было удобней: закрутила узел на затылке — и все. А теперь, уступая моде, постриглась. Каждый-то день некогда бегать в парикмахерскую, делать укладку, да и мастерицы здесь не то, что в Казани, — вот я мучайся с прической.

— Эй, Гаухар, не глядись так долго в зеркало, и без того сильно похорошела.

— Ты уж скажешь, тетушка Забира. Какое там похорошела!

— Ладно, ладно, не прибедняйся, как богатая невеста.

— Сегодня Миляуша с Вильданом обещали прийти, вот и прихорашиваюсь, — объяснила Гаухар.

— В таком случае правильно делаешь. Когда приходят гости, в доме должен быть полный порядок.

— Порядок-то наведем, тетушка Забира, да что поставим на стол? Если бы одна Миляуша пожаловала, как-нибудь обошлись бы, а то ведь и Вильдан с ней явится. «Голубиной водички», что ли, купим?

— Другом без этой водички жизнь не в жизнь, а учителям не следовало бы увлекаться, — сказала Забира. — Да уж ладно, возьму весь грех на себя. Сделаю беляши, подадим горячие блины. Есть у нас конфеты. К чаю вскипятим козье молоко. Думаю, довольны будут гости.

— С тобой не пропадешь, тетушка Забира. Вот сейчас обряжусь и приду на кухню помогать тебе.

Гаухар явилась на кухню в фартуке. С шутками да прибаутками замесили тесто, слепили беляши. К тому времени у тетушки Забиры подоспела печь. Беляши уложены на глубокую сковороду и поставлены на горячие угли.

Накрывая стол, Гаухар невольно подумала о Миляуше. Что-то непонятное творится с вей — стала рассеянной, вид озабоченный. Сперва Гаухар объясняла это тем, что у подружки голова закружилась от любви. Но, присмотревшись, поняла: тут замешалось нечто другое. Навык учительницы кое-что подсказал Гаухар: раньше Миляуша захлебываясь рассказывала о своих «технариках» — двух учениках, очень увлеченных математикой, физикой, техникой; в последнее время она почему-то помалкивает о своих любимчиках. Если спросишь: «Как твои «технарики?»— она меняется в лице. Несколько раз Миляуша появлялась в школе с покрасневшими глазами. «Ты не поссорилась с Вилем?»— однажды напрямик спросила Гаухар. «Нет, нет!» — торопливо ответила Миляуша. А на следующий день спросила: «Можно я приведу к тебе Вильдана?» Гаухар с готовностью ответила: «Пожалуйста, буду рада». И сейчас же подумала: «Хочет показать, что у них с Вильданом все обстоит хорошо».

Только тётушка Забира начала печь блины, как во дворе скрипнула калитка. Гаухар увидела в окно гостей. Чуть впереди шла Миляуша в голубом пальто и белой шапочке. На Вильдане весеннее пальто и серая шляпа.

— Тетушка Забира, гости.

— Добро пожаловать, мы готовы, — отозвалась Забира.

Она встретила молодых людей традиционными приветствиями:

— Вон как долго заставили ждать себя дорогие гости — знают, что цена им тысяча золотых рублей. Ну, как живы-здоровы? Как ваша матушка, Миляуша? Слава богу, бегает?

— Спасибо, тетушка Забира, мы с Вильданом крепки, как сталь. И мама моя неплохо чувствует себя.

— Вот и замечательно! Усаживайтесь-ка поудобней, я всего на минутку отлучусь в кухню.

Гаухар с Миляушей скрылись за ситцевой занавеской, отделяющей уголок Гаухар от большей половины горницы, принялись там шептаться о чем-то. Вильдан в это время разглядывал рисунки, развешанные на стенах. Он уже слышал, что Гаухар любит рисовать, но работ ее до нынешнего дня не видел. Правда, Вильдан не считал себя знатоком и его мнение скорее всего было очень субъективным, но ему казалось, что каждый рисунок излучает солнечный свет, хотя солнце-то нигде не было изображено. Внимательней всего Вильдан рассматривал берега Камы. Вот на первом плане огромный старый дуб на крутом откосе, осень ярко окрасила крупные листья могучего дерева. На рисунке по всему чувствуется, что день подходит к концу. Всюду торжественная тишина. На берегу нет людей, на реке не видно судов, и все же краски дышат жизнью.

Вильдан покачал головой:

— Да, тут есть что посмотреть, есть над чем задуматься.

— А я что говорила тебе! — воскликнула Миляуша. — Гаухар будет настоящей художницей! — Глаза девушки сияли счастьем. Она радовалась за подругу свою, гордилась Вильданом, сумевшим оценить рисунок Гаухар.

— Поговорим лучше о чем-нибудь другом, — улыбнулась Гаухар. Про себя она тут же решила: «В день свадьбы Вильдана и Миляуши обязательно подарю им этот этюд. Ведь Миляуша неоднократно признавалась, что под этим дубом она часто встречалась с Виль-даном.

— Ну, прошу садиться за стол, — пригласила тетушка Забира. — За столом разговаривать куда приятней.

Миляуша чаще, чем нужно, взглядывает на свои ручные золотые часики, — наверно, ей хочется, чтоб все видели, как замечательно поблескивают они. Вполне возможно, что это подарок Вильдана. В таком случае она вдвойне может радоваться. Пышные волосы девушки тоже словно отлиты из золота, а на слегка зарумянившемся лице ее отливают голубизной большие глаза. Сегодня Миляуша очень счастлива, — ей давно хотелось, чтобы Гаухар увидела Вильдана у себя дома. В школе, среди других учителей, он ведет себя сдержанно, старается выглядеть как можно серьезней, а в домашней обстановке все гораздо проще и уютнее, человек выглядит именно таким, каков он есть. Она надеется, что Гаухар понравится и новый черный костюм Вильдана, и узорчатый галстук, даже мелкие веснушки на липе молодого человека покажутся ей симпатичными.

Миляуша совершенно растаяла, убедившись, что не ошиблась в своих предположениях. Стараясь скрыть свою радость, она говорит тетушке Забире:

— У вас такие вкусные беляши, того и гляди язык проглотишь.

Тетушка Забира рассмеялась:

— Если проглотишь язык, душенька Миляуша, на меня не обижайся: беляши жарила Гаухар.

— О, Гаухар, кроме того, что учительница и художница, еще и замечательная кулинарка! А я вот никуда не гожусь. Однажды Вильдан даже не стал есть мои беляши.

— Неправда! — возразил Вильдан. — Просто не хватило у тебя беляшей, вот я и перестал есть.

— Ну, коль дело пошло на откровенность, — добавила со своей стороны Гаухар, — так должна признаться: тетушке Забире придется больше, чем мне, отвечать за проглоченный язык Миляуши, она больше моего трудилась над беляшами.

— Э-э, пошла писать губерния, — не осталась в долгу Забира. — Ведь Миляуша еще не проглотила свой острый язычок, значит, и отвечать еще рано. Вот мы и выясним сейчас, кому и за что отвечать. Ну-ка, Вильдан, давай свою тарелку. Коли Миляуша не хочет потчевать тебя, я сама положу тебе один-другой. И тебе, Миляушка, тоже добавлю. Право, это не повредит твоей тонкой талии. А то и женихи могут сказать: «Очень уж разборчива невеста — двух беляшей не может съесть».

— Ладно уж, тетушка Забира, не смущайте Вильдана. У теперешних-то женихов в кармане пусто, им только на руку, если невесты мало едят.

— Слышь. Вильдан, плохи твои дела, камушки в твой огород падают.

— Не беспокойся, тетушка Забира, я свою долю съем, а что говорите здесь, намотаю на ус: придет время — за все разочтусь.

Так, с шутками да со смешками, весело и задушевно, провели время. Такие встречи сближают людей. Не ошиблась Миляуша, позвав Вильдана в дом к тетушке Забире. А вечером молодые люди втроем пошли в кино. Этим и завершилась их встреча.

12

В здешних краях погода перед наступлением весны бывает очень обманчива. Вдруг начнутся метели, крутят несколько дней без передышки. Но вот выдалось какое-то особенное утро. И сразу все стихло, засияло солнце. Весь мир сверкает белизной, и на душе никакой тяжести. Все выглядит очень легким, мягким, теплым, хочется поваляться в пушистом снегу. В природе тишина и покой, воздух не шелохнется. На улицах городка только и слышен шорох лопат, расчищающих тротуары.

А ведь еще вчера невольно думалось: это низкое небо, вьюга, полумрак, заполонивший вольный свет, — все это установилось надолго. Сегодня, поглядите-ка, от мрачного наваждения не осталось и следа. Пройдут считанные дни — зажурчат ручьи, с шумом вскроются и помчатся реки. Взгляд невольно обращается к Каме: там еще сугробы снега, а под снегом толстый слой льда. Но именно этот лед и затрещит под напором весеннего половодья, необоримая сила весны разобьет лед в крошки, освободит от зимних оков Каму. Вздохнув всей грудью, река выйдет из берегов, устремится к своей старшей сестре — Волге. Свободно заплещут волны, величаво поплывут белые пароходы.

Из всего живущего на земле человечества с самым большим нетерпением ждут весну дети. Их взгляды устремлены в окно не только на переменах, но и во время уроков. Им дано слышать что-то волнующее и в шуме деревьев, и в крике воробьев. Едва возвестит звонок о большой перемене, ребята мчатся на улицу. Некоторые без шапок, без варежек, — начинается веселая игра в снежки, щеки у ребят розовеют, глаза горят.

Понятное дело, учительница живет интересами учеников, старается разгадать их маленькие тайны, их невысказанные желания. Открытые тайны иногда радуют учительницу, порой пугают.

Конечно, невозможно наблюдать с одинаковым вниманием за всем классом. Вот и сегодня Гаухар особо испытующе присматривается к Акназару, не забывает и о Зиле.

Пока что своим чередом проходит урок. Облокотившись о подоконник, Акназар напряженно смотрит в окно. Он будто и не слушает о чем рассказывает учительница. Но задашь вопрос — отвечает. И все же Гаухар обостренно чувствует: Акназар, будто наперекор людям и природе, не радуется вместе со всеми наступлению весны. Лицо его все больше мрачнеет; он по-прежнему замкнут и одинок. С Зилей, видать, опять поссорился, не смотрит на девочку, не отвечает на ее вопросы, из школы уходит домой один.

Гаухар слышала стороной о том, как Талия однажды вбежала в дом Зили, подняла там страшный шум, схватила сына за руку, уволокла его домой. «Нечего тебе околачиваться у чужих людей!» — кричала она на весь переулок. Но через два-три часа Акназар снова вернулся к Зиле. Дед Рами и мать девочки сказали ему: «Иди домой, не серди маму».

Самолюбивый Акназар, должно быть, понял это как запрещение бывать у Зили и очень обиделся.

Тогда Гаухар попросила Зилю рассказать, как было дело. Со слезами на глазах девочка объяснила:

— Мама и дедушка не прогоняли Акназара, сказали только: «Не оставайся ночевать у нас, не серди свою маму». Они разрешили приходить к нам днем, чтобы мы вместе готовили уроки. Но теперь Акназар и днем не заходит к нам, все свободное время проводит на улице.

Ученики жаловались на Акназара; то одному отпустил колотушку, то другому. Прежде за Акназаром не водилось этого, но с того дня, как Талия побывала в школе и устроила скандал, мальчик словно ожесточился: грубость, нервные вспышки, драчливость стали обычными для него. Мальчик портился на глазах у преподавателей. Стал плохо готовить дома уроки. К директору то и дело приходили родители учеников с жалобой на драчуна.

Гаухар чувствовала — назревает опасный кризис, В тревоге она направилась к заведующему районо Агзаму Ибрагимову.

— Надо принимать какие-то меры, товарищ Агзам, — взволнованно говорила она. — Я очень боюсь за мальчика. Он злобится все больше, возненавидел собственный дом. Он может сбежать куда-нибудь, в тогда никому из нас не будет оправдания. Знаете, вчера я была невольной свидетельницей очень характерной сцены… У вас есть время выслушать меня?

Агзам Ибрагимов молча кивнул.

— Ну, так вот… Я уже уходила из школы, но в коридоре у меня нечаянно расстегнулся портфель, чуть не выпали тетради учеников. Я расположилась на подоконнике, чтобы все аккуратно уложить. Слышу — за соседней колонной разговаривают два мальчика, один голове несомненно, принадлежал Акназару. Другой кому-то из одноклассников его. Акназар спросил мальчика, нельзя ли переночевать у него… Я знаю, товарищ Агзам, подслушивать нехорошо, тем более учительнице. Но ведь речь шла все о том же бесприютном Акназаре. И я уже не могла совладать с собой…

— Что ответил мальчик? — ровным голосом спросил Ибрагимов.

— Ответ был тоже любопытным. «Я позвал бы тебя ночевать, — говорит мальчик, — да нынче нельзя. Вчера отец очень расстроенный вернулся с завода. И мать тоже рассердилась. Даже телевизор не стали смотреть. Я еще не знаю, как там, дома, успокоились родители или нет». Оказывается, на этом заводе выдают зарплату без кассира. Разложат на столе деньги в конвертах, и на каждом конверте фамилия получателя. Подходит рабочий, берет свой конверт, проверяет деньги и расписывается в лежащей да столе ведомости. Вчера отец этого мальчика не обнаружил своего конверта на столе. Возможно, кассир не положил по ошибке. Но, может быть, у кого-то поднялась рука на чужой заработок. Завтра все выяснится. Слышу — Акназар спрашивает: «А раньше пропадали конверты?» — «Нет, уже третий год зарплату выдают без кассира, и пропаж не было». — «И охранника не было у стола?» — «Зачем же ставить охранника, коль рабочие сами наблюдают за порядком?..»

— Вы что же, — опять перебил Агзам, — собираетесь рассказывать об этом случае ребятам на уроке?

— Погодите, товарищ Агзам, вы, кажется, не совсем поняли меня, — возразила Гаухар. — Выслушав ответ приятеля, Акназар рассмеялся и сказал буквально следующее: «Ну и глупцы, что не поставили охранника, Три года не брали чужую зарплату, а на четвертый могли взять». Теперь вы понимаете, что встревожило меня? — взволнованно спросила Гаухар. — Значит, мой ученик не верит в честность, считает разиней того, кто распорядился не ставить охрану. Вот результат дурного влияния на ребенка со стороны матери. Ведь она только и знает, что твердит: «Все вокруг жулики и безделышки!» — тогда как сама крайняя эгоистка и стяжательница, а может быть, и на руку не чиста. Во что бы то ни стало надо как можно скорее избавить мальчика от губительного влияния.

На смуглое лицо Агзама набежала тень. Кажется, он принял близко к сердцу рассказ Гаухар. Не давал успокаивающих обещаний, не возмущался поведением непутевой матери Акназара, но спокойно и достаточно твердо сказал, что займется этим вопросом и сделает все, что можно. Гаухар и сама знала, как трудно в конце учебного года устроить ученика в интернат. Но раз выпал такой тяжелый случай, надо попытаться сделать невозможное.

И еще поняла Гаухар, что Агзам Ибрагимов, должно быть, знает жизнь и не привык бросать слов на ветер. Она вспомнила также, что Агзам, слушая, взглянул на нее пристально и глубоко. Гаухар даже смутилась. Что таится в этом взгляде? Возможно, — заведующий районо подумал: «Заурядная женщина не стала бы так волноваться за судьбу чужого ребенка». Хотя не исключено, что это был один из привычных его взглядов во время бесед с посетителями.

Дома у себя Гаухар вспомнила об Агзаме Ибрагимове, о происшедшем в районо разговоре. Это была всего третья или четвертая их встреча. Что особенного в этом? Мало ли кому из районных работников приходится встречаться с учителями. Правда, со свойственным молодой женщине любопытством Гаухар после первого же знакомства с Ибрагимовым в школе кое-что расспросила о нем. Только и всего. И во время сегодняшней встречи ничто не выходило за рамки делового разговора, если не считать единственного — слишком пристального взгляда Агзама, — ничего особенного не произошло. Все же вот что странно: дома Гаухар в мыслях невольно сравнила Ибрагимова с Джагфаром. Это было чисто внешнее сравнение, ведь она совсем не знала ни характера, ни интересов Агзама. И если уж говорить начистоту, Гаухар вроде бы не нашла в этом человеке ничего особенно выдающегося или привлекательного. Ну, допустим, он энергичный, волевой человек с немалым жизненным опытом. Этого еще недостаточно, чтобы увлеченно расхваливать его, как делают некоторые знакомые Гаухар преподавательницы. Джагфар по первым впечатлениям когда-то казался ей весьма незаурядным человеком, а на поверку вышло — вон какой…

* * *

Заведующий районо обещал вплотную заняться устройством Акназара. Гаухар тем более обязана выполнить свой долг учительницы. Теперь уж нельзя упускать мальчика из виду. Она решила еще раз пригласить Акназара к себе. Но пойдет ли, не заупрямится ли? К счастью, мальчик согласился с первых же слов.

Гаухар занесла журнал в учительскую. Здесь Бибинур-апа сообщила ей радостную новость: завтра можно направить Акназара в интернат, место нашлось, питаться он будет вместе с другими ребятами.

— Это замечательно! — воскликнула Гаухар. И тут же у нее мелькнула мысль: «Значит, Ибрагимов хозяин своему слову».

Она быстро оделась и спустилась вниз. Акназар уже ожидал ее у выхода.

— Я сейчас, — сказала Гаухар мальчику, — вот только отдам сторожу ключ от классной комнаты.

Все это Гаухар сделала умышленно. Если мальчик захочет опять убежать от нее, у него будет полная возможность сделать это сейчас же.

Но Акназар остался на месте, подождал возвращения учительницы, — значит, он по доброй воле согласился пойти с ней.

Весна вступала в свои права. На улице звенела капель; воробьи уже купались в лужах на дороге; где-то на карнизах ворковали голуби. Небо солнечное, голубое, веет мягкий ветерок. На обочинах дороги козы щиплют молодую травку.

Гаухар открыла уже знакомую Акназару калитку во двор. Они почистили обувь на крыльце, потом вошли в дом. Забира возилась у печи.

— Ах, тетушка Забира, не напоишь ли нас чаем? У меня гость.

— Ба, это Акназар! Как не угостить чаем такого молодца!

Забира быстренько накрыла стол, — кажется, она забыла давнюю озорную проделку Акназара над ее гусями.

— Ешь, Акназар, не стесняйся. Вот тетушка Забира только что поджарила вкусные беляши. Давай чашку, я налью тебе чаю.

Акназар протянул чашку с блюдцем. Щеки у него порозовели. Сам он говорил мало, но непринужденно и спокойно отвечал на вопросы. А чего смущаться — ведь на сей раз ему не выговаривают за дерзкие выходки, не расспрашивают ни о матери, ни об отчиме.

Наконец чай выпит, беляши съедены и посуда убрана со стола. Гаухар разложила на столе и на стульях свои заранее приготовленные рисунки.

Акназар не спеша переходил с места на место, то рассматривал рисунки вблизи, то отступал подальше. Учительница осторожно наблюдала за ним, думала: что ни говори, у мальчика природная способность к восприятию художественного. Он любит и умеет смотреть, значит, научится и рисовать. Вот ведь как сноровисто применяется к свету — выберет такое место, что на рисунок не падает тень. Ни в лице, ни в движениях его нет ни спешки, ни суетливости; иногда на губах у него появляется осмысленная, довольная улыбка, а временами он задумывается. И этого мальчика многие, даже мать, считают неисправимым хулиганом. Правда, ему еще не вполне понятно, почему нравится тот или иной рисунок. Но ведь до чего серьезно смотрит!

Вот он второй раз взял в руки портрет мальчика. Под портретом краткая надпись: «Юлдаш».

У Гаухар дрогнуло сердце. Пусть все ее этюды, с точки зрения профессионального художника, ничего не стоят, но в портрет любимца, ученика своего, погибшего так трагически, она вложила все, что умела и могла. Почему же именно к «Юлдашу» вернулся Акназар? Неужели не случайно?

Акназар продолжал напряженно рассматривать черты лица незнакомого ему мальчика. Другие рисунки словно перестали существовать для него. Лицо его, сосредоточенное, вдруг просветлело, он как бы нашел, что искал. С легким вздохом Акназар положил портрет Юлдаша на прежнее место.

Тетушка Забира тоже заинтересовалась рисунками. Долго всматривалась в «Юлдаша», вдруг спросила:

— Акназар, сынок, не ты ли здесь нарисован? Акназар сдержанно улыбнулся, оставил вопрос без ответа.

Теперь портрет взяла в руки Гаухар, сказала совсем спокойно:

— Акназар, я вижу, тебе понравился этот рисунок. Прими его в подарок от меняй — В подарок?! — удивленно, почти с испугом переспросил мальчик. — Нет, нет! Еще скажут, что стащил где-то. — Он помолчал, что-то соображая, — Знаете, занесите портрет в школу и повесьте в нашем классе, пусть все смотрят.

— В школу?.. — Гаухар растерялась в первую минуту. — Но это же незаконченный рисунок, Акназар.

— Не беда, Гаухар-апа. В прошлом году в Зеленом Береге была выставка одного казанского художника. Там я тоже видел неоконченные картины. Так и в надписях было сказано: «Незаконченная работа». Многие смотрели, да еще и хвалили.

Поколебавшись, Гаухар ответила: — Хорошо, я, пожалуй, соглашусь, но при одном условии: в специальной комнате будут выставлены не только мои рисунки, соберем и у ребят — ведь в нашей школе многие рисуют. Так и назовем: «Выставка рисунков учеников нашей школы». Должно получиться очень интересно. Не правда ли? Я завтра же поговорю с Бибинур-апа. Учителя рисования попросим руководить устройством выставки. А мы с тобой будем помогать ему. Согласен?

— Конечно, согласен! — без колебаний сказал Акназар.

Когда Гаухар приглашала к себе мальчика, она и не думала о выставке. По справедливости говоря, Акназар натолкнул ее на эту мысль. За какие-то минуты оба они увлеклись своим начинанием и уже начали обсуждать подробности. Сам Акназар отказался показать что-либо свое: «Никто не будет смотреть на мою мазню», — решительно заявил он. Гаухар не стала: настаивать, ей важно было заинтересовать мальчика живым делом.

Когда Акназар собрался уходить, Гаухар как бы между прочим спросила:

— Послушай, Акназар, ты согласился бы временно пожить в интернате? Там неплохо. Твоя мать не будет против? Если же тебе самому не понравится, уйдешь. Неволить тебя не будут.

Акназар ответил только на второй вопрос:

— Мать обрадуется моему уходу из дома.

— А ты сам как думаешь об интернате? — настойчиво спросила Гаухар.

Мальчик помолчал. Он колебался, выражение лице его часто менялось. Наконец решительно тряхнул головой:

— Я думаю, хуже не будет. Пусть только возьмут.

— Об этом мы позаботимся. Не сомневайся ни в чем, Акназар.

На следующий же день Гаухар направилась к Бибинур-апа, намереваясь известить ее о том, что Акназар согласился пойти в интернат. Но разговор не состоялся. В кабинете у Бибинур была Миляуша. Обе они стояли посредине комнаты и о чем-то озабоченно говорили. Смущенная Гаухар остановилась на пороге.

— Я помешала?

— Нет, нет, пожалуйста! — заторопилась Бибинур. — Мне на урок. Вы хотите потолковать с Миляушей? Располагайтесь здесь, вам никто не помешает. — И уже на ходу торопливо проговорила Миляуше: — Вы, Миляуша, подняли серьезный вопрос. Очень серьезный! Однобокое образование абсолютно непригодно для советской школы. Я бы даже сказала — вредно. Мы обязательно поговорим об этом на специальном заседании педсовета.

Оставив молодых учительниц одних, она вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

Лицо у Миляуши все еще было расстроенное.

— Что-нибудь случилось? — посочувствовала Гаухар.

Подруги уселись на диван.

— Мы говорили о моих учениках, «технариках», — помнишь, я тебе рассказывала? — не очень охотно начала Миляуша. Но постепенно увлеклась собственными горькими признаниями. — Меня постигло большое разочарование, Гаухар. Если хочешь — несчастье. Я так гордилась этими двумя мальчиками. Они прекрасно идут по математике, физике. Их уже стесняют рамки нашей программы. Они читают современные технические журналы, разбираются в ядерной физике, в космонавтике. «Вот, — думала я, — готовлю двух современных способных ученых или передовых инженеров». Некоторые учителя предупреждали меня: «Не слишком ли увлекаются ваши ребята техникой? Говорят, у них отставание по гуманитарным предметам». Я только отмахивалась: «Ничего, догонят, наверстают. Зато будут первоклассными специалистами». Но, Гаухар, как жестоко я ошибалась! — воскликнула молодая учительница. — Недавно я случайно спросила их: «Вы почему не были вчера на литературном диспуте о Печорине? Очень интересно прошел вечер в десятом «Б». Ты знаешь, что они ответили мне? «Мы, Миляуша Багмановна, были на занятиях по электронике в заводском клубе. Это куда интереснее! А что такое диспут? Пустое перемалывание слов. Наши отцы неплохие инженеры. Что они знают у Пушкина?" «Евгения Онегина» и «Пиковую даму», да я то по операм. Практически — зачем нам литература?» И мы впервые горячо поспорили. Мне ни в чем не удалось убедить их. Тогда я пошла к Галине Алексеев не, к Павлу Николаевичу… Оказывается, за последнюю контрольную работу по литературе моим ребятам поставили двойки. По истории еле вытянули на тройку. Еще раз потолковала с «технариками» и ужаснулась: она политически отстали, почти невежды. И опять же оправдываются оговорочками: «Что было написано! Пушкиным, всегда можно узнать из учебника. А вот; сконструировать новую машину — это дело!» Они уже! не слушают меня, Гаухар!..

— Как же все-таки с контрольной по литературе? — перебила Гаухар.

— После моих уговоров согласились переписать. «На троечки, говорят, вытянем. Для аттестата нам больше не нужно».

— А в конечном счете?

— Ты ведь слышала — Бибинур-апа обещает обсудить вопрос на педсовете. Принципиально обсудить. Он тоже обеспокоена однобоким развитием некоторых учеников.

— Что поделаешь, Миляуша, — вздохнув, сказала! Гаухар, — всюду свои трудности. Главное для нас — научиться извлекать уроки из собственных ошибок.

Она ободряла девушку, как умела, не зная, что ж ожидает не менее тяжелое испытание.

13

Желающих участвовать в школьной художественной выставке нашлось много. Акназар с увлечением собирал рисунки, записывал имена авторов в особую тетрадку, рисунки осторожно складывал в большой шкаф. Над» было видеть, с какой старательностью он делал это. Но самое интересное предстояло впереди: разместить экспонаты в большой комнате, выбрать для каждого рисунка место, сообразуясь с падающим светом. Главное руководство перешло теперь в руки преподавателя рисования. Акназар и еще двое-трое ребят помогали ему.

Наконец наступил день открытия. Особого торжества и шума по этому поводу не было, но посетителей пришло много, и конечно, прежде всего родители участников выставки. Рассматривали рисунки, обсуждали, спорили.

Несколько своих этюдов Гаухар повесила в сторонке от центрального места выставки. Наибольшее внимание привлекал все тот же портрет Юлдаша. Перед открытием выставки Гаухар доработала портрет, и теперь он выглядел более законченным.

Первым ценителем выставки была Бибинур-апа. Все осмотрев, она заключила:

— Я, конечно, не могу назвать себя глубоким знатоком, но как педагог убеждена: сделано большое и полезное для школы дело. Что касается наших рисунков, они с интересом смотрятся и взрослыми, и ребятами.

Со своей стороны она предложила: «После закрытия выставки лучшие работы учеников вывесим в коридоре школы. Каждый, рисунок поместим в рамке под стеклом. Так и сделали. Широкий и длинный, несколько казенного вида коридор выглядел теперь красочней и уютнее.

Но самой большой радостью для Гаухар были перемены, происшедшие в Акназаре. Мальчик стал более сосредоточенным и прилежным в учебе, не затевал Опасных шалостей. Выставка крепче привязала его к школе. Вскоре его перевели в интернат. Внешне Акназар принял это спокойно, — должно быть, заранее подготовил себя к переходу. Все же заметно было — он как-то сжался внутренне, хотя знал, что не расстается со школой, будет учиться, в прежнем своем классе. Уходя в этот день с уроков, он взглянул на рисунки в коридоре и, чуть сгорбившись, направился к выходу.

Разумеется, Гаухар, наведывалась в интернат, приглядывалась к Акназару и разговаривала с ним. Мальчик ни на что не жаловался. «Мне здесь хорошо спокойно», — отвечал он. Но голос у него был слишком уж ровный, какой-то неживой.

Гаухар общалась и с воспитателями интерната. Они отзывались об Акназаре хорошо, Правда, чувствуется у него какая-то скрытая озабоченность. Но в конце учебного года почти каждый ученик полон загадочных — то радостных, то тревожных — ожиданий. Может, и на него действует весна.

«Должно быть, я излишне мнительна, — думала Гаухар, заставляя себя успокоиться. — Живут ведь в интернате другие ребята». Она не забывала — у нее и других забот много: надо отвечать за целый класс, необходимо создать у ребят такое настроение, чтобы каждый ушел на каникулы жизнерадостным, полным лучших надежд в ожиданий.

* * *

Все как будто складывается неплохо — и с Акназаром, и в классе. Гаухар и сама должна отдохнуть за время каникул, успокоиться после всего пережитого. Следовало трезво оценить определенный отрезок собственной жизни и подумать о будущем.

В выходные дни Гаухар проводит много времени на берегу реки. Иногда встречает здесь теплый, лунный вечер. Сидит в каком-нибудь тихом местечке под березой, прислушиваясь к себе. Вроде бы нет ничего тревожного, только где-то в самых глубоких тайниках души что-то скребет. Что именно? Скорее, всего это причуды весеннего настроения.

Вот и сейчас она сидит на берегу вечерней Камы, охваченная какими-то неясными чувствами, в голове бродят обрывки противоречивых мыслей. Право, лучше думать о самом простом. Река сегодня удивительно спокойная, и хочется вообразить ее безбрежной. И вода, наверно, потеплела. Но купаться еще рановато, перед вечером хочется накинуть на плечи хотя бы легкое пальто. Все же весна берет свое, кругом зелень, в траве много цветов. Откуда-то издали доносится смех Миляуши. Потом раздается голос Вильдана. Да, им хорошо, на душе у них ни облачка. Они уже договорились: как только кончатся занятия в школе, сыграют свадьбу. Дай бог им счастья, пусть никогда не меркнет для них солнце!

Возле Гаухар сидят молчаливый Агзам Ибрагимов, Он словно понимает, что происходит в душе Гаухар, и не тревожит ее ни одним словом. В последнее время как-то так получается, что стоит Гаухар договориться с Миляушей и Вильданом о прогулке, как около них появляется Агзам. Иногда он случайно повстречается им, но бывает и по-другому. Вдруг Агзам звонит ей в школу: «Завтра собираетесь на Каму? Я с вами». Кто ему сообщает о завтрашних намерениях Гаухар? Вероятно, Миляуша или Вильдан. Возможно, тот и другой.

Гаухар как-то собиралась сказать Агзаму: «Хорошо ли это, что мы бываем вместе? Что подумают люди?» И Миляушу надо бы предупредить: «Не говори Агзаму о завтрашней прогулке». Да так и не собралась поговорить, все не решалась, словно ждала чего-то.

И вот он тут, Агзам, рядом, — на плечи накинут синий плащ, голова не покрыта, лицо загорелое, почти, шафрановое. Гаухар уже успела отметить: когда на голове у него шапка или шляпа, то лицо уже не выглядят таким энергичным, в нем появляется какая-то простоватая округлость. «Да, без шляпы ему лучше», — еще раз подумала Гаухар. И опять взглянула украдкой на Агзама. И кажется, впервые именно сейчас открыла для себя нечто новое: в лице у него есть что-то напоминающее о побывавшем в боях солдате, пережившем и опасности и трудности войны. Подумала об этом и тут же усмехнулась про себя: «Фантазирую, как девчонка. Ведь я даже не знаю, мог ли Агзам по возрасту своему быть на войне. Спросить бы, да неудобно, он может подумать невесть что».

В это время по берегу прошел человек в поношенной солдатской гимнастерке. Со свойственной женщинам, мгновенной находчивостью Гаухар несколько издалека повела разговор:

— Любопытная черта у наших школьников младших классов — увидят вот такого человека, сейчас же начинают шептаться: «Война давно была, а он все еще в гимнастерке, — должно быть, герой, не хочет расставаться с военной формой». На уроке только начнешь рассказывать им о героизме на войне — слушают затаив дыхание. — Она помолчала и добавила: — А мы до сих пор не догадались пригласить в школу кого-нибудь из настоящих героев побеседовать с ребятами.

Агзам помедлил с ответом, он вообще нетороплив в разговоре.

За чем же дело стало? У нас в городском плановом отделе работает Герой Советского Союза. Если пригласите, думаю, не откажется побеседовать с ребятами.

— Вы знакомы с этим человеком? — И я знаком, и ваш директор тоже. Кроме того, летнего учатся в вашей школе.

— Обязательно пригласим! — стараясь не придавать своим словам значительности, добавила — Может быть, и вы придете вместе с ним?

— Зачем? — улыбнулся Агзам. — Ведь я никакой не герой, а в армии служил уже после войны.

Ну да, так и предполагала Гаухар. И все же ей хотелось думать об Агзаме, как о человеке особой, драматической судьбы. Вероятно, это предположение было вызвано тем, что Гаухар случайно узнала о семейной драме, пережитой Ибрагимовым.

Гаухар рассказывали, что жена Агзама была видным геологом. Она работала не так далеко от Зеленого Берега, в той местности, где теперь строится город Юности. Однажды во время бурного половодья на Каме, геолог Ибрагимова не вернулась из экспедиции. Участники экспедиции сообщили: вечером она под каким-то предлогом отлучилась из лагеря и больше не вернулась. Только через неделю труп ее обнаружили в лесу, в тридцати километрах от лагеря. Следов насильственной смерти на теле как будто не нашли. Был ли тут какой-либо несчастный случай или все же преступление, почему так и не установили. Шуму было много. Агзам сделал все, что мог, для тщательного расследования. Но ничего определенного не выяснили. А время шло. У следователей возникали новые дела. Так и заглохло все. Друзья Агзама в его присутствия до сих пор не касаются этого происшествия, зная, что он тяжело переживает каждое напоминание о несчастье.

Гаухар тоже всегда держится настороже, опасаясь разбередить нечаянно рану Агзама.

* * *

Сумерки не торопятся окутать землю. После заката солнца можно еще долго любоваться весенним половодьем на Каме. Запах молодой травы, клейких почек кружит голову. От реки веет освежающей прохладой. А се стороны города, то затихая, то усиливаясь, доносится отчетливый гул машин. На реке появились первые пароходы, пройдет несколько дней — и пристани оживут; сейчас от причалов тянет только запахом свежей краски — заканчивается ремонт к началу навигации.

— Гаухар, ведь Билал Шангараев здесь обычным своим ровным голосом неожиданно сказал Агзам.

Гаухар вздрогнула, невольно повторила!

— Билал Шангараев? Да, Билал.

— Что ему нужно здесь? — стараясь быть спокойной, спросила Гаухар.

— Говорит, что приехал в командировку по каким-то проектировочным делам, связанным со строительством города Юности. Намерен поселиться в этих краях. Говорит: «Перестало мне нравиться в Ленинграде.

Не нравится Ленинград? — мысленно удивилась Гаухар. Не такой это город, чтоб не нравился. Да и сан Билал, помнится, с таким увлечением говорил о второй столице страны. Нет, здесь что-то другое. Нежели он до сих пор не избавился от своего чувства и все еще питает какие-то надежды? Странный человек. Странное упорство, заставляющее не верить в чистоту его чувства. На что он рассчитывает? Ведь в свое время Гаухар неоднократно со всей ясностью высказалась, что надеяться ему не на что. Какая-то болезненность угадывается в его фанатичном упрямстве: а я, дескать, добьюсь своего. Неужели он, как Алчын, думает, что в теперешнем своем положении Гаухар будет уступчивее? Это была бы с его стороны глупая и оскорбительная расчетливость! Впрочем, Шангараев, вернее всего, ничего я не слыхал о приезде Алчына в Зеленый Берег и о его любовных домогательствах. Рассуждая по справедливости, Билал виноват перед Гаухар. Она изрядно натерпелась от него. Своим вызывающе настойчивым ухаживанием он как бы нарочно старался разжечь ревность Джагфара. И теперь Гаухар знает, что поведение Билала дало повод Дидарову сплетничать. Впрочем, что там говорить, необоснованная ревность Джагфара просто ускорила разрыв его с Гаухар, который, судя по всему, был неизбежен. И все же… все же Гаухар по-женски не может простить Билала.

Эти сбивчивые, досаждающие мысли теснились в голове Гаухар, не давали ей овладеть собой. Не сдерживая возмущения, она опрометчиво сказала:

— Если я когда-нибудь еще раз встречу Билала Шангараева, ему предстоит выслушать от меня неприятные слова. На этот раз я не буду деликатничать. Я решительно ничем не обнадеживала его. Между нами ничего не было и быть ничего не может. Пусть он… — Она остановила себя на полуслове. К чему такие откровенности? Ведь Агзам не может знать о характере ее отношений с Билалом. Нехорошо получилось, глупо. Но Ибрагимова не удивили эти ее признания. — Погодите, Гаухар, не горячитесь, — осторожно сказал он. — Может быть, Билал не так уж виноват. Ведь человек бывает не властен над собой, если он сильно любит.

Гаухар испытующе посмотрела на Агзама. Этот взгляд говорил о многом: о настороженности, сомнении и даже об отчужденности.

— Я не признаю постоянства односторонней любви, — суховато сказала Гаухар. — Полноценное чувство может быть только взаимным, полным доверия друг к другу, при понимании и заботе друг о друге. Насколько я сумела узнать Билала, он вряд ли способен на такую полноту чувства. Он узок, эгоистичен, односторонне требователен.

— Может быть, Гаухар, может быть, — кивал Агзам. — И все же я не решился бы рассуждать о любви столь категорично. Не впадаете ли вы в излишнюю резкость?

Гаухар невольно рассмеялась.

— Уж не записались ли вы в сваты?

Сохраняя серьезное выражение лица, Агзам покачал головой.

— Нет, разумеется. Я только стараюсь быть объективным и справедливым. Мне кажется, я в известной мере способен понять любящего мужчину. Ведь далеко не каждый из нас заливается соловьем при первой же встрече, забыв обо всем на свете. Если не ошибаюсь, Билал знает вас еще со студенческих лет и с тех пор не перестает любить. Помнить о человеке, носить в своем сердце столько времени глубокое чувство — это не шутка, Гаухар. Очень не многие способны на это. Во всяком случае, тут есть над чем глубоко задуматься.

— Вы, оказывается, очень мудрый советчик, товарищ Агзам. Не зря вам доверили ответственную работу.

— Напрасно иронизируете, Гаухар-ханум. Я ничем не заслужил этого перед вами. Я искренне высказал свое мнение, а выводы — ваше дело».

Лицо Гаухар погрустнело. А наплывавшие сумерки обостряли грустное настроение. Гаухар чувствовала, будто плечи ее давит непосильная тяжесть, сбросить которую она не в силах, а держать тоже невмоготу. Гаухар, закрыв лицо руками, как бы застыла в молчании.

Агзам не нарушал это молчание, видимо предоставив молодой женщине самой справляться со своими переживаниями.

— Откуда вы знаете Билала Шангараева? — глухо спросила Гаухар, рывком отняв руки от лица. И уточнила: — Откуда вы знаете все это?

Если бы не сгустившиеся сумерки, Агзам увидел бы, что глаза у нее сухие, но на лице боль, почти равная отчаянию. Она хорошо понимала теперь, что вопрос этот следовало бы задать гораздо раньше. Но что-то необъяснимое помешало ей спохватиться вовремя.

И, словно отвечая на ее мысли, Ибрагимов сказал:

— Полезно было бы спросить об этом в начале разговора, тогда вы скорее и правильнее бы поняли меня. Но в конечном счете это не так уж важно. Самое важное — чтоб все-таки вы узнали, как это произошло… Видите ли, в жизни бывают совпадения, которым даже трудно поверить. Как тут не вспомнить поговорку: мир тесен. Разве мог я предполагать несколько лет тому назад о сегодняшнем нашем разговоре?.. С Билалом я познакомился в Казани Нас, двух командированных, поселили в гостинице в одном номере. Сосед понравился мне своей серьезностью, складов ума, очень реальными взглядами на жизнь. Кое-что совпадало в наших мнениях, вкусах, оценках. За две недели мы с ним основательно подружились. Такие дорожные знакомства обычно располагают к откровенности. И он рассказал мне о своей любви. Много хорошего говорил о вас, Гаухар, но немало и жаловался на вашу, по его выражению, бессердечность. Я верил, что ему тяжело, искренне сочувствовал, успокаивал, как мог, Не зная тогда вас, Гаухар, вашего отношения к Билалу, я, конечно, не мог знать и тех особенностей в характере его, о которых вы говорили — упрямого эгоизма, односторонней требовательности… Позже он писал мне из Ленинграда, что вы разошлись с мужем, но это не прибавило ему веры в ответное ваше чувство. Я тогда не во всем понял его. А вот сейчас, поговорив с вами, кажется, убедился, что он прав в своей безнадежности… — Помолчав, Агзам закончил: — Если хотите знать мое мнение, скажу: я думаю, что Билала зовет сюда последняя надежда.

— Спасибо за откровенность. — Голос, Гаухар потеплел. — Я тоже подумала об этой его последней и напрасной надежде… Вон, слышите голос Миляуши? Она зовет вас. И, кажется, чем-то встревожена. Пора домой…

Миляуша действительно была расстроена, да и у Вильдана вид был явно растерянный.

— Вы здесь?! — подбежав, воскликнула девушка, — Разве Жиган-апа не нашла вас?

— Старшая воспитательница интерната? — спросила Гаухар, не сразу сообразив, о ком идет речь, — волнение Миляуши передалось и ей.

— Ну конечно же! — нетерпеливо говорила Миляуша. — Ты что же, ничего не знаешь?

— Да что, наконец, случилось?! Говори скорее! — уже прикрикнула Гаухар, страшась неизвестности.

— Акназар… Мальчик — куда-то девался. Ищут и не могут найти. Жиган-апа надеялась: может, ты знаешь… Неужели эта бестолковая женщина так и не увидела вас с Агзамом? Эта бестолочь совсем потеряла голову, мечется по берету, как угорелая.

Гаухар вскочила на ноги. Общее беспокойство передалось и Агзаму, он спрашивал, и тон у него, всегда спокойного человека, был повышенный:

— Когда пропал мальчик?! Кто видел его в последний раз?!

— Может, там, в интернате, чем-то обидели Акназара? — недоумевала Гаухар.

— Не знаю, ничего не знаю! — твердила Миляуша. Они вчетвером торопливо направилась к городу.

14

Да, Акназар пропал. Гаухар не находила себе места. Она не бранила мальчика, не сердилась. Она боялась за него. О происшествии сообщили в милицию, обшарили весь Зеленый Берег, окрестности города. Но нигде не обнаружили Акназара. На Каме уже начались рейсы пароходов, — может, Акназар уехал куда-нибудь? Милиция сообщила о розысках на ближайшие пристани, и это пока не дало результатов.

Каждый день Гаухар ходила на пристань. Тоскливо смотрела на волны, плескавшиеся о берег. Снова и снова расспрашивала старшего воспитателя интерната, не было ли какого проступка у Акназара, не накричал ли кто на него.

Несколько раз являлась в школу Талия. Но только для того, чтобы излить проклятия на головы учителей, «загубивших» мальчика. Изрядная доля брани перепала и Гаухар, и Бибинур, и воспитательнице Жиган, и даже — откуда только узнала о нем? — Агзаму Ибрагимову. «Вырвали мое дитятко из теплых объятий матери и бросили в холодную пучину Камы!» — кричала она на весь Зеленый Берег. Тем, кто старался успокоить ее: «Потерпи, может, еще найдут», — эта зловредная женщина отвечала: «Не растравляйте мою рану! Вам-то что до чужого ребенка?»

Между тем в самом интернате уже бродили глухие слухи. Будто бы накануне исчезновения Акназара случилась драка. Воспитательница Мубина, если верить слухам, разнимая драчунов, ударила Акназара, крикнув: «Хулиган!» Мубина клялась, что и пальцем не тронула Акназара и даже не повышала голоса на него.

Ученики, жившие в интернате, отвечали молчанием на все расспросы. Судя по их замкнутым, отчужденным лицам, можно было предполагать — ребята знают что-то но уговорились помалкивать. Воспитательница Жиган даже уверяла, что по ночам ребята возбужденно спорят о чем-то, но стоит кому-то из старших войти в комнату, все умолкают.

И все же постепенно кое-что прояснилось. Если верить отрывочным сведениям, все началось с художественной выставки. Когда ее закрывали, то некоторым участникам, в том числе и Акназару, вручили похвальные грамоты — кому за хорошие рисунки, кому за хорошую организационную работу. А вот один из лучших учеников пятого класса — Фаиль — не был удостоен никакого поощрения. Между тем он представил на выставку иного рисунков. Но жюри сочло возможным принять только один его пейзаж, да и чтобы не огорчать юного художника. Тогда как Фа иль, привыкший к похвалам учителей, еще до открытия выставки растрезвонил, будто всем нравятся рисунки его. Вокруг Фаиля уже сгруппировались почитатели его таланта. Да что греха таить — и некоторые учителя предвещали ему удачу. И вдруг — полный провал.

Не мудрено, что ребята разделились на две группы, — Знаем, — говорил Фаиль сторонникам тех, кто получал похвальные грамоты, — мы все знаем. Ловкачей да подхалимов наградили. И первый ловкач — это Акназар. Он любимец Гаухар-апа. Вот в чем секрет!

К этому времени Акназар был уже переведен в интернат. Сюда тоже перекинулись распри. Сторонники Фаиля обвинили Акназара в нечестности: дескать, и в интернат он устроился благодаря покровителям, иначе его не приняли бы сюда.

Дело дошло до настоящей потасовки. Кто из ребят первым поднял руку, неизвестно, да это и не имело значения. Но подрались как следует. Когда прибежала воспитательница Мубина, в комнате уже все было вверх дном.

Как ни старалась Гаухар установить подробности этих происшествий, выяснить ничего не могла. Теперь, когда должно было начаться подлинное расследование, прежде всего замкнулась сама Мубина: ей не хотелось выносить сор из избы. Наверное, по ее наущению молчали и ученики, жившие в интернате.

Больше того — поползли слухи: дескать, весь сыр-бор разгорелся из-за выставки, она посеяла рознь между учениками. А кто инициатор выставки? Учительница Гаухар. Вот и соображай, от кого все пошло.

Гаухар не могла оставаться равнодушной к этим домыслам и пересудам сплетников. С другой стороны, она не могла не признать, что перед раздачей участникам выставки отличий следовало бы провести с учениками разъяснительные беседы, чтобы предотвратить обиды и завистливые выходки незадачливых художников. И, пожалуй, самое главное; не нужно было Гаухар выставлять свои рисунки. Горькие эти уроки полезно было запомнить на будущее, но сейчас всего важнее розыски Акназара.

В школу, где преподавала Гаухар, несколько раз наведывался Агзам Ибрагимов. Руководитель районе конечно, не имел права, да и по-человечески не мог оставаться равнодушным к исчезновению ученика. Но и Агзаму нечем было порадовать Гаухар — он сам надеялся получить в школе какие-либо ободряющие новости.

— Ничего хорошего, — расстроено отвечала Гаухар. Она все больше нервничала. Ей чудилось, что и Агзам Ибрагимов теперь осуждает ее затею с выставкой.

Словно угадывая ее настроение, он пытался успокоить:

— Ваша инициатива была правильной, она оживила школьную жизнь. Но все мы не предусмотрели кое-каких частностей. Из-за этого нельзя отвергать пользу самой идеи. Просто будем впредь осмотрительными.

К этому времени в Зеленом Береге появился Билал Шангараев. Вот уж некстати! И вдруг досужие люди сообщили ей: приезжий ленинградец заходил в милицию, спрашивал о пропаже мальчика. Гаухар терялась в догадках. Что ему надо? Почему он принял так близко к сердцу исчезновение неведомого ему Акназара?

В этих волнениях и суете прошло несколько дней.

* * *

В одну из перемен Бибинур-апа отозвала Гаухар в сторону и сказала:

— Час тому назад милиционер привел Акназара.

У Гаухар от неожиданной радости голова пошла кругом.

— Где мальчик?! Что с ним?! — Она даже голоса своего не узнала.

— Ничего особенного. Только голодный, грязный. Он уже в интернате. После уроков зайди ко мне, потолкуем.

Еще не увидев Акназара, еще не зная никаких подробностей, Гаухар уже чувствовала: ужасная беда миновала. Главное — мальчик жив. За это время чего только не передумала Гаухар! Что ни говори, Акназар всего лишь ребенок, — Чего можно ожидать от ребенка, никто не угадает, да и сам он не знает. Были случаи» когда оскорбленный, обиженный подросток в отчаянии накладывал на себя руки. Гаухар, разумеется не собирается принять беглеца с распростертыми объятиями. И все же она еле дождалась окончания уроков. Потолковав с Бибинур-апа, заторопилась в интернат.

В коридоре ей встретилась воспитательница Жиган. — Нашелся ведь! — говорила она, не скрывая ни гнева, ни радости, — Обнаружили на каком-то пароходе. Исхудал, одни глаза блестят. И все твердит: «Если вернете к матери, опять убегу!» И все же мне кажется, тут в чем-то повинна моя помощница Мубина. Акназар не хочет с ней разговаривать, а сама Мубина мрачнее тучи. Я пыталась объясниться с ней. Она одно твердит: «Увольняйте, если я провинилась». Вечером соберем ребят. Пусть расскажут, как было дело.

— Я все же хотела бы повидать Акназара, — плохо слушая ее, сказала Гаухар.

— Что ж, пожалуйста. Ученики еще не вернулись из школы, Акназар сидит наверху, в жилой комнате.

При виде своей учительницы Акназар встал, опустил голову. У Гаухар подкашивались ноги. Она села на край чьей-то койки. Молчала некоторое время, стараясь успокоиться.

Акназар все еще продолжал стоять перед ней. Его уже вымыли в бане, переодели в чистое. Не легко далось ему путешествие, сильно исхудал, должно быть, простудился — то и дело покашливает. «Надо будет показать его врачу». Это было первое, о чем подумала Гаухар. Потом она заговорила:

— Понимаешь, Акназар, какой поступок ты совершил? Ты думаешь, твои товарищи оправдывают тебя?

Мальчик молчал, все ниже клонил голову.

— Ни с кем не поговорил, никому ничего не сказал, — где это видано, где слыхано?! Здесь не только учителя, воспитательницы, твои одноклассники переволновались, — можно сказать, весь город говорил о тебе. Искали каждый день… Что же теперь делать с тобой? К матери не хочешь возвращаться, В интернате вряд ли согласятся держать тебя: вдруг завтра опять убежишь?..

— Если не отошлете домой… не убегу, — еле выговорил Акназар.

— Все же почему ты не хочешь вернуться к матеря? Акназар молча смотрел куда-то в сторону, но выражение лица его говорило: «Будто вы не знаете…»

— И воспитательницу. Мубину-апа, почему-то не хочешь видеть? — как бы между прочим заметила Гаухар.

Акназар вздрогнул. Никаких сомнений, очевидно, здесь и надо искать причину бегства. Но сейчас Акназар вряд ли что расскажет, пока не следует мучить его расспросами. Может, позже плотина сама собой прорвется.

Гаухар поднялась с места.

— Завтра, Акназар, не опаздывай на уроки. Придешь в школу?

— Приду! — сейчас же отозвался мальчик.

— Я поговорю и е Бибинур-апа, и в районо, попрошу оставить тебя в интернате. Но для этого, Акназар, ты должен твердо обещать, что будешь хорошо вести себя. Может, они поверят тебе. Понимаешь, как много зависит от этого доверия?

Акназар кивнул:

— Понимаю.

На этом они расстались.

Во дворе интерната неожиданно встретилась Зиля.

— Ты куда направляешься? — спросила Гаухар. Девочка покраснела, не зная, что ответить.

— Ты идешь к Акназару? — Зиля молчала, — Но ведь я все вижу, — улыбнулась Гаухар. — Чего тут скрывать? Это хорошо, что не забываешь товарища. Иди, он наверху, в жилой комнате.

Впервые за последние дни Гаухар почувствовала облегчение на душе, даже в глазах как-то посветлело.

В конце переулка, на углу, ее встретил Билал Шангараев. По-видимому, он знал, где искать Гаухар, и специально дожидался ее. Он поздоровался с таким видом, словно их и не разделяла долгая разлука.

— Я знал о происшествии, — сразу же начал он, — и не хотел раньше времени беспокоить вас. Вы волновались. Очень рад, что все благополучно кончилось.

— Учительница не может не волноваться, если провал ученик, — ответила Гаухар. Ей ничего не оставалось, как отвечать в том же тоне, в каком заговорил Билал, и ничем не выдавать своего удивления столь неожиданней встречей. — А вы-то чего беспокоились? Даже в милиции побывали.

— Я не мог… Чувствовал необходимость… Должно быть, вам Агзам Ибрагимов сказал о милиции. Но я действительно переживал вместе с вами… Я действительно рад… — Он говорил торопливо, уже не скрывая своего смущения.

— Благодарю за сочувствие, — уже мягче сказала Гаухар. — Но я все же не пойму: что вам надо от меня?

— Прежде всего нам необходимо серьезно поговорить, Гаухар. Все выяснить. Если не возражаете, пройдемте к реке или побродим по улицам.

— Только очень недолго, Билал. Мне пора домой. Я так устала сегодня…

— Хорошо, я буду очень краток. — Он волновался, то и дело вытирал платком лицо, комкал влажный платок, совал в карман. — Я должен просить у вас прощения за все. За свою навязчивость, за то, что открылся когда-то перед Ибрагимовым… Поверьте, мне было очень тяжело. Но клянусь, Гаухар, я и не думал разжигать ревность у Джагфара, я ни разу не разговаривал с ним. И, конечно, не мог повлиять на развод…

— История с Джагфаром касается только меня, и я запрещаю вам вторгаться в нее… А вот с Исрафилом Дидаровым вы тоже ни о чем не разговаривали?

На лице у Билала выступили красные пятна и весь он, высокий, растерянный, казался Гаухар нескладным.

— Да, я знал и раньше Дидарова. Не так уж близко, но знал. И на заводе у него бывал по делу. Не помню, право, говорил ли я ему что-либо о своих чувствах к вам…

— Не помните? — с ударением переспросила Гаухар. Вместо прямого ответа Билал вдруг сказал:

— Он предлагал мне свою родственницу… вот эту… Фаягуль, кажется…

— Что значит «предлагал»? — удивилась Гаухар.

— Ну, предлагал жениться… Я с негодованием отверг это. Зачем мне Фая, если я не любил ее? Я не переставал любить вас, Гаухар!

— Ладно, не будем об этом…

Но Билал продолжал свое. Словно в лихорадочном бреду, он твердил о своей безграничной любви, что готов идти за Гаухар хоть на край света. Он был довольно жалок в своем бесхарактерном отчаянии, в то же время его удивительная верность давнему чувству трогала Гаухар.

— Я верю зам, Билал, — тихо проговорила Гаухар. — Не сомневаюсь, что искренни. Но я ведь не раз говорила вам: мы слишком разные люди. Нас невозможно представить двумя половинками одного и того же существа. Эти половинки никогда не срастутся, и счастья у нас не будет. Сначала я очень сердилась на вас. Потом это прошло. Не будь вас, все равно наша жизнь с Джагфаром разрушилась бы. Я не сомневаюсь теперь: Дидаров подлил масла в огонь. Но и это не важно… Постойте, не перебивайте меня. Еще раз говорю вам совершенно твердо, в последний раз говорю, ибо дальнейших объяснении не будет: оставьте меня в покое. Я попробую сохранить добрую память о вас — и только. Да, да, не больше! Вот так, Билал. Пожалуйста, ни о чем не просите, ничего не доказывайте. Бесполезно! Лучше подумайте об устройстве своего счастья Я желаю вам счастья, но причастной не могу быть.

— Не говорите этого! Я не хочу слушать! — воскликнул Билал.

— И все же я сказала вам всю правду!

— Гаухар, это невозможно! Нельзя, слышите?

— Слышу, Билал. Но я уже достаточно хлебнул горечи неудачного брака. Больше не хочу. Вы… идеализируете, что ли, меня? Не хочу обманывать ни себя, ни вас.

— Гаухар, вы убиваете меня!

— Правда не должна убивать, Билал, Вы мужчина и обязаны быть более стойким. — Она взглянула на ручные часы. — Мне пора. Прощайте!

15

Еще не было случая, чтобы в школе перед наступлением летних каникул не возникал один и тот же мучительный вопрос: неужели кто-то из учеников не перейдет в следующий класс? Почему это может случиться? Ведь и в учительских комнатах, и в коридорах школ вывешены лозунги: «Мы боремся за полную успеваемость!» И на заседаниях педагогического совета повторяют: «Добьемся полной успеваемости!» Впрочем, в течение всего учебного года эта острая проблема не дает покоя заботливым, честно думающим учителям. Они хорошо понимают — написать красивый лозунг не столь уж трудно, при известном навыке, может произнести экспромтом и зажигательную речь. А как же все-таки практически обстоит дело с успеваемостью?

Гаухар в этом случае ничем не отличались от других добросовестно работающих учителей. И она много думала об успеваемости. Думая, оглядывалась вокруг: прежде всего — что делается в школе, где она преподает, а потом — и за стенами ее школы. Медленно, с трудом, она, приходила к выводам, не всегда утешительным, и набиралась мужества смотреть правде в глаза.

Нельзя отрицать, что в некоторых счастливо укомплектованных классах опытные преподаватели действительно добиваются полной успеваемости. Ну, а во всей школе, я далее — в масштабах города, района?.. Ведь это же неоспоримый факт, что немалая часть педагогов придает очень большое значение «круглым цифрам», украшающим отчеты и доклады об успеваемости учеников.

А некоторые работники учреждений, ведающих народным образованием, да и директора школ готовы принять эти цифры на веру, считая их непогрешимыми показателями успехов в обучении и воспитании ребят.

При всем этом, говорила себе Гаухар, нет недостатка я в смельчаках, которые решительно утверждают, что цифры, отчеты, доклады, совещания еще ничего не решают. Ведь речь идет о реальной сумме конкретных знаний, усвоенных учащимися. И сумму эту невозможно выразить, обозначить цифрами, ибо цифры складываются из отметок, выставляемых учителями. Но учителя, как и ученики, бывают разные и по способностям, и по трудовым навыкам, и по отношению к делу. Худшие из учителей, да и какая-то часть «середнячков» идут на сделку с совестью: делают вид, будто искренне верят, что в классе, в школе, в районе нет двоечников, а известное количество «натянута» троечников не мешает выводить цифры о полной успеваемости. И выводят…

Гаухар понимала, что передовая часть преподавателей, исповедующих лучшие традиции педагогики, еще не набрала сия, чтобы за два-три года побороть укоренившееся зло с завышением отметок. И ей оставалось самой отвечать за себя. С первых шагов школьной работы в Казани она усваивала навыки таких честных преподавателей, как тариф Гильманович и Рахима-апа. И здесь, в Зеленом Береге, она не помнит случая, чтоб допустила завышение отметки, Больше того — она считала и считает, что преподаватель единственный судья в оценке успехов своего ученика. Казалось бы, трудно поверить в такую последовательность молодой учительницы.

Однако это было так. Она считала — ее отметки не вправе оспорить ни школьная администрация, ни родители ученика. Еще в Казани к ней явилась некая мамаша и затеяла визгливую свару. «Отец моего мальчика профессор, а вы ставите двойку. Я лучше вашего знаю, заслуживает ли мой ребенок перевода в следующий класс». Гаухар и тут не изменила своему принципу! «Если ученик получил у меня двойку, у меня он в должен исправить ее».

В Казани Гаухар знала свой класс, что называется, «по дыханию». В Зеленом Береге она не могла сказать о себе этого. Ведь здесь она «с ходу» приняла третьеклассников. Случалось, по непонятным для нее причинам класс иногда утрачивал внутреннюю свою собранность, восприимчивость, ритм в работе. И ей стоило немало трудов, чтобы понять и восполнить утрату. До окончания занятий оставались считанные неделя, и Гаухар немало волновалась: вдруг за это время произойдет у ребят какая-нибудь заминка и кому-то из них, а то и двоим-троим, придется выставить двойки.

Но не только переходные отметки тревожили ее. Бегство Акназара заставило серьезно задуматься и о другом: что, этот случай единственный, исключительный или он может повториться в той или иной разновидности? В чем его причина? Если говорить об Акназаре, то при желании все можно было бы свалить на его сумасбродную мать, на Талию. Но Гаухар хорошо понимала, что и сама она допустила какой-то просчет.

Так или иначе — каждый день рождал свои заботы.

* * *

Сегодня заседание педагогического совета окончилось поздновато. На улице уже темнело. Дневной; шум затихал — редели пешеходы, машин совсем не видно. Бибинур-апа и Гаухар шли медленно, обе молчали, — достаточно говорили и сморили на заседании. Но после того, как была пройдена добрая половина пути, Гаухар нарушила молчание:

— Скажите, Бибинур-апа, в двух словах, что, по-вашему, было главное в педагогическом опыте Лямиги.

— Лямиги? — рассеянно отозвалась Бибинур. — Ах, да, вашей предшественницы». Вы опять за свое, Гаухар, — устало и недовольно продолжала директор школы. — Ну как я могу сказать, что было главным у нее, да еще в двух словах? Вы сами отлично знаете, что в учебе и воспитании ребят все является главным. А об опыте Лямиги мы с вами не раз говорили подробно.

— Я помню, Бибинур-апа, спасибо. Но вот сейчас, перед выпускными днями, я часто обращаюсь мыслями к Лямиге и так была бы рада, если бы увидела ее.

— Это хорошее чувство, Гаухар, но не будьте же наивной. — По ворчливому тону Бибинур было заметно, что она начинает сердиться. — Живите и работайте без «если бы». Полагайтесь больше на себя. Пора уже…

— Да, пора уже, — подчеркнуто сказала Гаухар. — Извините, Бибинур-апа, начала-то я о себе, а ведь думаю о другом человеке… о Миляуше Багмановой. У каждого из нас свои трудности. Миляуша большие надежды возлагала на заседание нашего педагогического совета. Хотела облегчить душу, выговориться, найти поддержку. Но ушла она домой еще больше расстроенная. Мне так жаль ее. А помочь ничем не могу…

— Да, да, — с досадой призналась, директор, — я и сама осталась недовольна заседанием…

Сегодня Бибинур сдержала свое давнее обещание, на педагогическом совете было выслушано сообщение Миляуши Багмановой о том, к каким нежелательным результатам приводит учеников одностороннее увлечение каким-либо предметом за счет невнимания к другим дисциплинам. Накануне выпускных экзаменов двое десятиклассников, всегда прекрасно отвечавших Миляуше по математике, а другому преподавателю по физике, проявили отсталость, граничащую с невежеством, по литературе и истории. А главное — они считали не обязательным знать что-либо другое, кроме техники, которой решили посвятить себя. Сердобольные преподаватели гуманитарных наук все же «натянули» им по троечке, чтобы не «портить ребятам карьеру».

Доклад Миляуши был выслушан со вниманием и сочувствием. Но развернутого обсуждения не получилось. Участники заседания порядком утомились, а тут Еще первым взял слово преподаватель физики, потакавший «технарикам». Долго, утомительно и раздраженно он порицал Миляушу за непоследовательность: «Давно ли вы, Миляуша Багмановна, ставили своих «технариков» в пример другим, не могли нахвалиться ими? А теперь порицаете. Это беспринципно и непедагогично…» И пошел, и пошел. Его поддержал математик. Другие участники заседания не стерпели, начали сыпать вопросы, выкрикивать реплики. Получился беспорядочный спор с обеих сторон. Директор школы Бибинур-апа была вынуждена закрыть совещание.

И вот сейчас, по дороге домой, Гаухар, пользуясь случаем, со всей откровенностью сказала ей:

— Лично я ничего не испытываю, кроме усталости, — вместо делового разговора получилась шумиха. А бедняжка Миляуша просто удручена. Ни совета ей, ни помощи. Наоборот, поскольку математик и физик кричали громче других, верх остался вроде бы за ними.

Бибинур поспешно согласилась:

Это верно, Гаухар, надо признаться, к решению очень важного вопроса коллектив, и прежде всего я, оказался неподготовленным. Это не только нашей школы беда. Должно быть, в методах учебно-воспитательной работы у нас далеко не все благополучно. Все мы довольно наслышаны об этом, да и на личном опыте убеждаемся в том же. Что ж, соберемся еще раз, подготовимся к продолжению разговора. Непременно позовем представителей районо. Спасибо, Гаухар, за откровенность.

Они остановились на углу переулка, здесь Бибинур надо было свернуть направо.

— Расстанемся до завтра. Спокойной ночи, Гаухар. Готовьтесь к повторному совещанию.

Тетушка Забира сидела на скамейке у ворот, поджидая запоздавшую квартирантку.

— Устала! — пожаловалась Гаухар, садясь на скамейку рядом с Забирой. Она полной грудью вдыхала свежий весенний воздух. — А в дом все же не хочется…

— Проголодалась небось? — посочувствовала Забира. — Я уже дважды разогревала обед. А получился ужин.

— О, тетушка Забира, слишком много хлопот я доставляю вам.

— Хлопоты — это пустяки, мне торопиться некуда… — Испытующе взглянув на Гаухар, она вдруг сказала — Заходил Агзам, твой начальник. Жалел, что не застал дома.

— Не сказал, по какому делу заходил? — Голос у Гаухар спокойный, почти равнодушный.

— Дела у него и на службе хватает. Мы зашли в дом, потолковали о житье-бытье. Очень уважительный человек…

Сквозь смутные потемки Забира не переставала приглядываться к Гаухар. Но, должно быть, так не увидела ничего, что могло бы еще больше подогреть ее любопытство. Вздохнув, она поднялась со скамьи.

— Чего уж там, пойдем ужинать, Гаухар.

16

Последняя неделя в школе была очень напряженной — вот-вот кончатся занятия, надо будет подводить итоги учебного года. После возвращения Акназара как будто свалилась главная тяжесть с плеч, и все же оставались причины для беспокойства. Как пройдет совещание воспитателей в интернате, не попытаются ли они взвалить на школу всю ответственности за побег мальчика? К счастью, все обошлось благополучно.

Гаухар держалась прежнего мнения, кто-то из воспитателей все же причастен к бегству Акназара; но что побудило этого человека содействовать бегству мальчика, невозможно было установить, да и вообще потребовалось бы завести следствие по всему делу. У Гаухар не хватило ни времени, ни способностей для таких занятий. Что касается Талии, матери Акназара, она оставалась верна себе — несмотря на неоднократные вызовы, не являлась ни в интернат, ни в школу. Теперь это было вдвойне странно. Ведь после исчезновения Акназара она каждый день, прибегала в школу, устраивала скандалы, истерики, а теперь, когда мальчик нашелся, опять перестала интересоваться и«.

Как-то под настроение Гаухар даже обратилась за советом к тетушке 3абире.

— Не могу понять эту женщину, — с недоумением и горечью говорила Гаухар. — Как-никак Талия же мать Акназара. Ребенок, которого уже готовы были считать погибшим, жив и невредим, — есть ли на свете радость больше, чем эта?!

— Э, да ты все еще плохо знаешь Талию, — ответствовала Забира. — Она может из одного глаза лить кровавые слезы, а другим глазом смеяться. Не принимай все это близко к сердцу, Гаухар. Ты попробуй-ка припугнуть ее.

Гаухар так и сделала: зашла на дом к Талии, оставила записочку, в которой недвусмысленно дала понять, что через милицию вытребует нерадивую мать для объяснений. На следующий день Талия все же явилась в школу. Ее не узнать было — одета в замызганную телогрейку, на голове дырявый платок.

— Садитесь, Талия, — предложила Гаухар.

Но эта необузданная женщина предпочитала держаться вызывающе.

— У меня нет времени рассиживаться. Говорите, в чем дело, — выслушаю и стоя.

— Не торопитесь, дело очень важное.

— Знаю, знаю это дело. Говорила не раз и сейчас окажу: невмоготу мне воспитывать Акназара! Я больная одинокая женщина. Да и сам он плюет на меня.

— Вы разговаривали с ним после его возвращения?

— Потаскала за волосы — какой еще мог быть разговор? Вши опять убежит и опять найдут его, придушу, так и знайте.

— Будете отвечать. И очень крепко ответите. Вот я записала вашу угрозу задушить сана.

Талия мрачно молчала.

Гаухар попыталась подойти с другого конца;

— Скажите, кем приходится вам младшая воспитательница интерната Мубина?

— Ба, кем приходится!.. Спросите у самой Мубины!

— Говорят, она родственница вам?

— Теперь отца с матерью не все признают родственниками, то что такую седьмую воду на киселе, как Мубина.

— Что же все-таки будем делать с Акназаром?

— Да я уж понимаю, куда клоните, — хотите повесить этого бродягу на мою шею. Не выйдет! Я не прокормлю его. Буду жаловаться на вас самому высокому начальству! — И Талия вышла, хлопнув дверью.

Собственно говоря, Гаухар я не ожидала другого результата от этого разговора. Ей только хотелось еще раз убедиться, что Талия, раз навсегда отказалась от своих нрав матери. Да и Акназар решительно заявил, что ни за что не вернется домой, согласен остаться в интернате.

Но Гаухар не знала точно, оставляют ли фактически бездомных учеников на лето в интернате. Опять надо было советоваться с директором школы, а то и с Агзамом Ибрагимовым.

Вслед за этим нагрянула еще одна беда. Гаухар полагала, что Билал Шангараев уехал из Зеленого Берега. Не тут-то было. Он подкараулил Гаухар на улице, когда она возвращалась из школы.

Произошло очередное объяснение, правда короткое, но, пожалуй, самое неприятное.

Билал заявил напрямик, он никогда еще не говорил с Гаухар столь категорично:

— Судьба развела вас с мужем, сжалившись надо мной, — есть ли смысл вам бесконечно упрямиться? На свете не найдется другой человек, который полюбил бы вас так преданно, как я. Смотрите, Гаухар, не прогадайте.

До сих пор Гаухар щадила этого человека, старалась быть деликатной, но теперь убедилась, что он склонен принять эту деликатность за женское безволие.

— Послушайте, Билал, — твердо заговорила она, — я и сейчас не в силах по-настоящему сердиться на вас. Но поймите — ваша настойчивость переходит всякие границы. Чтобы защитить себя, я вынуждена буду принять решительные меры. Еще раз прощайте!

Билал как-то съежился, потом, что-то преодолев в себе, пробормотал:

— Что ж, прощайте… Я теперь и в самом деле уезжаю.

Сказав это, он продолжал стоять рядом, опустив голову. Нет, ошибочно думала Гаухар, что Шангараев безгранично упрям. Что-то другое, более сложное и глубокое, руководило им, с этим приходилось считаться.

Вот он опять заговорил — глухо, вполголоса:

— Гаухар, я знаю, у меня нет надежды. Но послушай…

— Я уже все выслушала, Билал. Вы добились своего — и в самом деле рассердили меня. Уходите, говорю вам!

— Я уйду… Знаете, зачем я здесь? Мне захотелось в самый последний раз увидеть ваше лицо, услышать ваш голос. А потом я буду молча тосковать… Очень долго тосковать…

Ну куда деваться от этого человека? Что можно поделать?

— Билал, возможно, вы искренни. Но при виде вас в сердце у меня пусто и холодно. Когда вы поймете это? Где ваше самолюбие? Да, я знаю вас в лицо, мы давно знакомы. Но и только. Ничего другого не ищите, не ждите!

— Да, да, — кивал он, — я, кажется, понимаю. А может быть, и не понимаю… Не спорю. Иногда это так, уживается в человеке — понимаю и не понимаю…

Гаухар, смотрела на него, чуть склонив голову к плечу. Смотрела без малейшей ненависти, скорее с последним усилием понять его. Вид у Билала был какой-то помятый, дорожный. Ну как тут ограничиться грубостями? Ведь он совершенно беззащитен. И все же нет у нее ни доброты, ни сочувствия, ни жалости. Всякое чувство кажется ей постылым. Пусть она никогда больше не найдет настоящей любви, на всю жизнь останется одинокой, будет пробавляться воспоминаниями, пусть, но Билал… Нет, нет!.. Она все же заговорила, не давая прорваться гневу:

— Билал, может быть, не следовало бы говорить то, что я сейчас скажу вам. Мне думалось, что вы уехали совсем. И я чувствовала облегчение. Не скрою — даже радость. И все же вы вернулись. Без какой-либо надежды, все же вернулись. Казалось бы, это способно растрогать меня. Может быть, мне стало бы грустно за вас. Но» уверяю вас, я не чувствую и этих чисто человеческих переживаний. Неужели и эта моя откровенность не отрезвит вас? Если бы вы оставили меня в покое несколько раньше, мы сохранили бы дружбу, у меня был бы человек, с которым я могла говорить уважительно… А теперь я не хочу видеть вас таким жалким! Запомните — мы прощаемся навсегда. Не заставляйте же меня прибегать к крайностям.

Увлеченная потоком слов своих, она шла, не замечая дороги. Но какая-то неосознанная сила направила ее к берегу Камы. И Билал сопровождал ее, вероятно, тоже не отдавая себе отчета, куда идет. Он говорил, как в бреду:

— Да, да, теперь я вижу: никаких надежд. Пустота!.. Все это как страшный сон. Но проснусь — и ничего не изменится. Когда я ехал в Зеленый Берег, позволял себе надеяться: «Гаухар встретит меня радостно». Нет, страшный сон длятся. И все же я всегда буду видеть эти тихие улицы вашего городка, Каму, освещенную вечерним солнцем… Вам не доводилось видеть Неву?.. Глядя на Неву, я буду вспоминать вас. Мои воспоминания! Больше нет ничего у меня. На всем белом свете ничего нет. Она вздохнула с нескрываемой досадой.

— Не говорите такие слова, Билал. Их кто-то давным-давно много раз говорил другим женщинам.

— Хорошо, не буду. Посидим немного вот на этой скамейке, посмотрим на Каму. Потом я навсегда уйду…

Билал Шангараев загляделся на видневшийся вдали пароход. Он не мог понять, приближается пароход или удаляется. Для него все безразлично. Ведь ничто не изменится в настроении Гаухар, будет куда-то плыть пароход или остановится. Все безразлично.

Порою он мельком взглядывал на Гаухар. Она подняла воротник весеннего пальто, хотя и не холодно. Лицо у нее тоскливое, отчужденное, мысли ее, должно быть, где-то далеко-далеко.

Вдруг она решительно поднялась. — Идемте, Билал. Во всяком случае, я пошла. Он послушно встал со скамейки. Теперь они молча шли вдоль того же берега, только в обратную сторону. Но вряд ли понимал Билал, куда ведет эта трона, проложенная между деревьями.

Вот Гаухар остановилась. Начинались окраинные строения Зеленого Берега.

Билал осмотрелся, вздрогнул.

— Будьте здоровы, Билал. Вы завтра или сегодня же…

Она почему-то не захотела произнести слова «уезжаете».

— Да, завтра, самолетом… — куда-то в пространство сказал Билал. — Я не знаю, право, что и как…

— Не надо этого, Билал. Значит, завтра, самолетом… Вот и пропала из виду Гаухар. А ведь только что стояла рядом. Только что…

Часть 3

1

Теплоход медленно отошел от пристани Зеленого Берега, выбрался на широкую воду, развернулся против течения и дал полный ход. С каждой минутой теплоход становился все меньше. Но Агзам Ибрагимов стоял на палубе дебаркадера, словно не в силах двинуться с места. Большинство провожающих уже сошли на берег — одни шумно разговаривая, другие в молчаливой задумчивости. Агзам держался особняком. Когда теплоход стал скрываться, Ибрагимов поднялся на верхнюю палубу и не переставал махать рукой. Отсюда лучше видно, да и музыка временами еще доносится с теплохода. Но вот и музыку не слышно, и теплоход исчез за поворотом.

Летний безветренный день в разгаре. В такую пору на берегу не найдешь места, куда бы спрятать голову от солнца. А на верхней палубе теплохода пассажирам прохладно от близости воды. Вильдану и Миляуше к тому же весело, у них есть гитара и мандолина, даже домино, они ведь загодя приготовились к поездке. Сразу же после окончания учебного года молодые люди сыграли свадьбу. Известно, что радость не приходит одна, — молодоженам дали в лучшей части города двухкомнатную квартиру окнами на Каму. Наспех справив новоселье, супруги отправились в свадебное путешествие. Сейчас они удобно устроились в креслах-качалках на палубе первого класса — Миляуша наигрывает на мандолине, Вильдан вторит на гитаре.

Гаухар тут же, с ними. Все случилось неожиданно, она и не думала о поездке по Волге. Сперва беспокойство за Акназара, потом тяжелые встречи и объяснения с Билалом Шангараевым… До прогулок ли тут. Первое время она с трудом держалась; но как только напряжение упало, Гаухар вдруг обессилела. Буквально на другой же день после окончания занятий она слегла в постель. Думала, что надолго. Но молодой организм и уход тетушки Забиры взяли свое — через неделю она поднялась.

Было ясно: чтобы окончательно окрепнуть, ей нужен настоящий отдых. Агзам предложил ей путевку в хороший санаторий, нашлось свободное место. Но Гаухар удивила и насторожила эта забота Ибрагимова. Почему именно ей такая привилегия перед другими учителями? Ведь она проработала всего лишь один год. Уж не собственную ли путевку великодушно предлагает ей Агзам? Гаухар только стала было относиться к нему с довернем — и вдруг возникло это неприятное подозрение. Уж не слеплен ли Агзам из того же теста, что и Алчын и Билал? Ох, эти мужчины!..

Гаухар наотрез отказалась от санатория. Однако уступила уговорам Миляуши и Вильдана, согласилась на путешествие по Волге. Оказывается, для учителей выделены по доступной цене туристические путевки. Маршрут интересный, но несколько усложненный. Отбыв из Зеленого Берега на пароходе, приспособленном для плавания по камскому мелководью, туристы пересядут в Казани на теплоход и проследуют вверх по Волге до Горького. Здесь — вторая пересадка, уже на специальный туристический трехпалубный лайнер, на котором путешественники прямым путем отправятся вниз по реке вплоть до Астрахани, еще раз проплыв мимо Казани.

Казалось, разумнее было бы начать сквозной рейс из Казани, не делая лишний крюк в несколько сот километров. Но устроители путешествия уперлись на своем. «В Горьком наша туристическая база, оттуда и следует начать маршрут».

И вот Гаухар в пути.

Если же вспомнить об оставшемся в Зеленом Береге Агзаме, необходимо отметить следующее. Многие поступки и действия Гаухар, происходившие на глазах у Ибрагимова, были непонятны ему. Почему она отвергла Билала Шангараева, который так любит ее и столько лет оставался предан ей? Билал вовсе не плохой парень, неглуп, образован, деловит. Перед тем, как окончательно уехать из Зеленого Берега, он зашел к Агзаму, «Все кончено, все мои надежды разбиты вдребезги, — говорил он, сжав голову руками. — Вся беда в том, что я, кажется, никогда в жизни не смогу забыть ее. На свете нет другой женщины, которая бы так увлекла меня».

После этого признания Агзаму почудилось, что где-то в тумане замерцала звезда его собственной надежды. Правда, она настолько мала и так робко светит, что было бы наивно верить в её более яркое сияние. Но все же… Ведь человеческие судьбы иногда складываются очень странно: один горюет, другой помимо его воли начинает обретать радость.

Агзам знает всю историю любви Билала Шангараева. Пока Билал еще надеялся на что-то, Агзам боялся признаться себе в чувстве к Гаухар: он считал неизмеримой подлостью как-то мешать любви Билала. Но вот Шангараев отвергнут навсегда. И все же это не окрылило Агзама. «По-видимому, — думал он, — Гаухар очень разборчива и не менее осмотрительна после того, как разрушилась ее семейная жизнь».

Незадолго до отъезда Гаухар чуть приоткрыла перед Агзамом свой внутренний мир. Она призналась: поездка по Волге, знакомство с поволжскими городами — ее давнишняя мечта, и если бы не осложнения на работе, не болезнь, уложившая ее в постель, она сразу же согласилась бы с предложением Миляуши и Вильдана.

— Было бы очень странно, — говорила она Агзаму, — жить на Каме и Волге и не знать по-настоящему эти реки и их берега. Особенно непростительно это для учительницы. Ведь подлинный педагог должен думать не только о собственном удовольствии. У него есть класс, ученики. Они хотят много знать — такова уж природа человека. Им нельзя рассказывать о своем крае вообще, надо говорить по возможности познавательно, делиться личными впечатлениями.

Нельзя было, не согласиться с этими рассуждениями Гаухар. Наверно, так думает каждый учитель, любящий и уважающий свою профессию, где бы он ни жил. «Ну, хорошо, — продолжал раздумывать Агзам, — я соглашаюсь с Гаухар. А дальше что? В какой мере это поможет нашему сближению?..» Дальнейшее было темным для Агзама. Оставалось только предполагать, надеяться. Но ведь ценны лишь те предположения, которые основаны на чем-то реальном. А на что реальное может опереться Агзам?

Учитывая все это и зная о душевных ранах Гаухар, Ибрагимов держался с ней очень осторожно, не говорил ни слова лишнего, даже намеков на свои чувства избегал. Ведь Гаухар и не подумает о новой семейной жизни, пока не изгладятся из памяти горькие уроки недавнего прошлого. Вот почему здесь, в Зеленом Береге, она особенно резко оттолкнула Билала Шангараева. Все это так. Не даже после, жестоких неудач человеку не запрещено хотя бы неуверенно думать о будущем, ждать чего-то лучшего. Очень трудно, почти невозможно разгадать скрытый от всех душевный мир Гаухар.

Зато совершенно ясно для Агзама собственное его положение. Очень худо Агзаму. Прошло уже более трех лет после гибели Сылу, жены его, а он все еще с болью вспоминает о ней, и в то же время все невыносимее становится для него одиночество. В минуты тоски воспоминания о Сылу причудливо переплетаются у него с неотступными мыслями о Гаухар; он словно наяву беседует с ней, и тогда образ Сылу как бы бледнеет, становится менее зримым.

Порой Агзаму кажется, что он отдается во власть опасного бреда. В самом деле — трезвый ум вряд ли способен дать волю столь странной фантазии. Правда, тяжело, очень тяжело! Но ведь Сылу не вернешь. А ой все кого-то ищет, ждет кого-то. Не пора ли признать, что реальная жизнь сильнее самого яркого воображения?

Так оно и есть. В последнее время Сылу как бы сжалилась над Агзамом, реже стала напоминать о себе, словно бы добровольно уступает свое место другой. Кому?.. Агзам даже в мыслях не решается произнести имени Гаухар.

…Уже достаточно времени прошло, уже скрылся в прозрачно-белесой дымке теплоход, а Ибрагимов все еде стоят на берегу и неотрывно смотрит вдаль. Ничего не видно, кроме легкого колыхания воды. В загадочную глубину реки не проникнуть взглядом, в мыслях Агзама та же смутная неясность.

Дней через десять Агзаму и самому предстоит поехать на отдых, Но куда? Нет, прогулка по Волге для него, это совершенно ясно. Скорее всего, он направится куда-нибудь на юг, к морю. Но не раньше, чем получит телеграмму. Телеграмму от Вильдана. О чем?.. О том, что они сделали остановку в Казани и ждут пересадки. Но зачем Агзаму знать эти подробности? Опять какая-то странность или глупая прихоть.

Агзам сдержанно улыбнулся своим мыслям. Ведь можно бы ему и не ждать никакой телеграммы, просто взять билет на тот же теплоход и отправиться хотя бы до Казани вместе с Гаухар. Он в самую последнюю минуту мог взять этот билет. Но он даже не заикнулся об этом. Ведь Гаухар ни за что бы не поехала с ним. Это уж бесспорно. Бесспорно?.. А вдруг… Какое там «вдруг»! Что сделано, то сделано. Теплоход не вернешь и не догонишь. Теплоход продолжает свой путь и с каждой минутой уходит все дальше от Зеленого Берега.

Агзам еще некоторое время смотрел на Каму. Потом, окинув взглядом притулившиеся на уберегу пристанские строения, поднялся на довольно крутую гору и направился к длинному, узкому мостику, перекинутому через сухое русло оврага. Издали Кама блестела и переливалась, точно серебряная.

На улицах Зеленого Берега людно. Весенний вечер обещал быть теплым, погожим. Все одеты празднично, разговаривают оживленно. Около кино, в магазинах и кафе толкотня. Но все это неинтересно Агзаму, невнятная тоска закрадывается в сердце. Отчего бы? Крепкий, здоровый мужчина — и вдруг полон беспричинной, непонятной тревоги. Если бы встретился кто-нибудь из знакомых и спросил: «Чем вы так расстроены? Что с вами?» — он не смог бы ответить на этот вопрос. Не сумел бы.

Агзам вернулся в районо. Двухэтажный деревянный дом, вьющаяся крутая лестница, узкий и полутемный коридор. Ему знаком каждый поворот в этом коридоре, каждая дверь. Он хорошо знает каждого работника своего учреждения. Но все это теперь как бы остается где-то в стороне. Небольшая рабочая комната на втором этаже уже давно стала неотъемлемой частью его жизни. Агзам отпер ключом дверь. В комнате чуть прохладно. Он сел за стол возле открытого окна. Заваленный бумагами» газетами, настольный телефон едва виден в этом ворохе. Все эти бумаги требуют ответа, каких-то резолюций, решений; может быть, надо срочно позвонить кому-то, навести по телефону справку.

Но сегодня что-то непонятное творится с Агзамом. Ему ничто не идет на ум, ни за что не хочется браться. Он закурил папиросу, выдохнул дым в открытое окно. Взгляд его рассеянно бродил по саду за окном. Сквозь густую темно-зеленую листву деревьев видны пятна синего неба. В предвечерней тишине не шелохнется ни один листочек; не слышно даже чириканья, птиц; какая-то размягчающая истома разлита в воздухе.

Агзам невольно поймал себя на странном занятии: руки его настойчиво обшаривают карманы пиджака, словно ищут что-то забытое или потерянное. В чем дело?.. Ах, да… вспомнил.

Еще вчера знакомый фоторепортер остановил его и с этакой невинно-лукавой улыбочкой сообщил, что портрет Гаухар Гариповой (после развода с мужем Гаухар вернула себе девичью фамилию) получился очень удачный, настоящее произведение искусства! Товарищ Ибрагимов, наверно, знает, что школа, где преподает Гарипова, вышла на первое место по успеваемости учеников? Так вот, редакция поручила ему сделать несколько фото преподавателей. У Гариповой интересное фотогеничное лицо, не правда ли? Уж кто-кто, а он, фоторепортер, кое-что понимает в этом. И готов увеличить фото Гариповой до размеров кабинетного портрета.

Любопытно, откуда парень пронюхал, что Агзама может интересовать этот портрет? Неужели он где-то видел заведующего районо вместе с учительницей Гариповой? Не исключено. Ведь газетчики вездесущи. Впрочем, какое это имеет значение? Важно другое: Гаухар уехала — пусть лицо ее всегда будет перед глазами Агзама.

Он вышел из комнаты. Редакция районной газеты помещалась на первом этаже того же здания, там и находилась маленькая полутемная комнатка фоторепортера. Каморка оказалась запертой. Но едва Ибрагимов собрался спросить у проходившего по коридору сотрудника редакции, не знает ли он, куда мог отлучиться фотограф, как парень этот словно из-под земли вырос, широко заулыбался Ибрагимову.

— Можете не сомневаться, Агзам-абы, портрет будет отличный. Но я сейчас занят, готовлю ударное фото в номер. Как только освобожусь, быстренько сделаю и для вас. У меня закон: обещал, начал, закончил — все в порядке.

— Не забудешь? — усомнился Агзам, не очень веря суетливому парню.

— Я-то? Да что вы! Я не из тех, кто завязывает узелки на память на кончике мизинца, у меня сундук памяти!

Он так занятно пошевелил оттопыренным пальцем с перстнем, что Агзам невольно рассмеялся.

— Хорошо ли заперт твой сундук?

— Не сомневайтесь! Сказал — завтра приготовлю портрет, — так и будет.

Странно все сложилось, Агзам еще не знал, довольна ли будет Гаухар, если узнает о его «сделке» с фотографом. Но к чему теперь эти сомнения! Случилось, — значит, быть тому.

2

Хотя условленный срок уже миновал, телеграмма от Вильдана еще не поступила. Вильдан человек слова, на него можно положиться. Но мало ли неблагоприятных обстоятельств могло возникнуть, достаточно одного из них, чтобы помешать Вильдану выполнить свое обещание. Ну что ж, не удалось послать телеграмму из Казани, будет послана с другой, ближайшей, более или менее продолжительной стоянки парохода. Например, из Ульяновска.

Надо как-то скоротать время, пока придет телеграмма. Особенно долго будет тянуться завтрашний, выходной день. Как его провести, чем заполнить? Не седеть же дома!

Вчера немного покрапал дождик, нынче с утра на небе ни облачка. День будет жаркий, уже сейчас припекает. Может быть, покопаться немного в саду? За работой время незаметно идет. В саду около дома у него всегда найдется работа. Что ни говори, Зеленый Берег не очень-то избалован снабжением, свои грядки в саду, свои ягоды — большое подспорье к столу. Агзам помнит поговорку: «На снегу ничего не вырастет», — к тому же он любит физическую работу, особенно на свежем воздухе.

Он постоял в саду, покурил, оглядел прошлогодние грядки, прошлогодние круги под кустами смородины, крыжовника, — земля готова, самая пора копать. Но что-то воспротивилось внутри у него: «Только не сегодня, только не сегодня!» Раз-другой он прошелся по саду, все еще не зная, куда девать себя.

Вообще-то Агзам Ибрагимов не такой человек, чтоб распускаться. Он всегда был собран, точно знал, что надо делать сегодня и завтра. Плохому настроению тоже не давал воли. «Государственная работа, большая или маленькая, держится на железной логике: не сделал — не имеешь права отдыхать». Обязанности заведующего районо не столь уж велики, но требуют своего порядка, не позволяют выбиваться из колеи. Порядок в большом и малом Агзам считал законом жизни.

И вот такой человек не то чтоб раскис, но, оказывается, влюбился! А ведь годы-то уж не студенческие. К тому же остается ли время для любви в наш хлопотливый век?

Так рассуждал Агзам. Между тем ноги его уже вышагивали по окраинной улице городка. Через несколько минут он вышел в широкое поле, — южной своей окраиной Зеленый Берег граничил с непахотной равниной, поросшей травами и местами мелким кустарником, — привольное пастбище для коз.

Еще полчаса пути — и начиналось поле, засеянное озимыми. Бескрайний зеленый простор уходил до самого горизонта. Рожь уже готова заколоситься. Воздух здесь чист, приятно было ощущать его освежающее колыхание. Этой весной Агзам чуть ли не впервые выбрался за город. Он дышит полной грудью. Всматривается в даль и видит, как зеленые волны, подгоняя друг друга, катятся по ржаному полю. Где-то в вышине заливается жаворонок. Часами смотри на эту родную, близкую сердцу картину — не устанешь. Правильно сделал Агзам, что выбрался на полевой простор. Душевные его тревоги утихают. Когда-то вместе с женой, как только выпадал случай, они уходили в поле. Для геолога Сылу как будто не в новинку природа, и все же прогулка среди созревающих хлебов доставляла ей подлинное наслаждение. Ведь она чаще всего видела дикуш природу; а тут ноле; возделанное умелыми руками человека, оно радовало ее глаз, возможно, больше, чем тайга, горы и ущелья. Агзаму чудится, что о и слышит бесхитростную песенку, вполголоса напеваемую Сылу.

Бурлят и несутся потоки весной, — Ах, сердце мое, что творится с тобой?!

Но вот образ Сылу тает, растворяется в голубом тумане. На работе ли, дома ли, Агзам в последнее время, если и увидит Сылу, то мельком. Она появится и спешит поскорее уйти… И почти всегда на ее месте возникает образ другой женщины. Лицо, фигура этой женщины еще неопределенны, расплывчаты. Таинственностью своей она волнует и немного пугает Агзама, словно внезапное эхо, неизвестно откуда прокатившееся в поле. Ее не позовешь, как некогда звал: «Сылу!» Она не откликается на это имя, и приходит всегда неожиданно, без зова: она вроде бы есть, и в то же время нет ее.

Накинув пиджак на плечи, Агзам шагал по узкому проселку среди зеленой густой ржи. Вот и сосновый молодой лесок. Здесь другие краски, другие запахи. Трава между деревьями доходит почти до пояса. Всюду пестреют цветы, жужжат и копаются в венчиках цветов пчелы и мохнатые шмели. Хочется лечь в тени какого-нибудь дерева и смотреть в бездонное небо. Солнце даже в лесу чувствительно греет. Если бы набрести на холодный родник, Агзам так и припал бы к воде, а потом с наслаждением умылся бы.

Он и не заметил, долго или коротко тянулась та минута, когда перед ним вместо Сылу возникла Гаухар, Она, еле заметно улыбаясь, почти шепотом спрашивает, словно выведывает у него какую-то тайну;

— Ты был в армии, Агзам?-

Он понимает — это не пустое любопытство, ей нужно это, чтобы потом рассказать детям. Что же ответит Агзам? Он может только повторить то, что однажды уже говорил Гаухар:

— Да, был, но уже после войны. Что же тут героического?..

Ну, можно вспомнить один случай. Тот саперный взвод, которым он командовал, как говорится; подняли по боевой тревоге и направили в маленький городок. Там школьники нечаянно обнаружили склад снарядов, закопанный гитлеровцами в землю. Глубина и площадь были немалые. Взвод Агзама работал днем и ночью — десять суток. Чем глубже, тем осторожнее разрывали землю голыми руками: ведь достаточно было сделать резкое движение, чтобы вызвать страшной силы взрыв. Потом всех участников операции наградили. Но это был ведь самый обычный солдатский труд. Сколько таких страшных «кладов» обезврежено саперами! Не станешь же бахвалиться этим, если не хочешь прослыть хвастуном.

Все же он набрел на родник.

В горле пересохло. Агзам припал к струе, бившей из ямки.

Здесь, в глубине леса, сосны выше и толще. Теперь над головой зеленый свод. Корни деревьев переплелись; сквозь траву желтеет прошлогодняя, опавшая хвоя; под ногами на каждом шагу похрустывают сухие ветки. Где-то стучит дятел; замолчит на минуту и снова примется за свою бесконечную работу. Вокруг настоящий сосновый бор, не знавший ни пилы, ни топора. Узенькая тропинка петляет между деревьями.

Неподалеку, должно быть, протекает река: понизу легонько тянет сыростью. Вдруг тропинка устремилась вниз. Появились лиственные деревья. Впереди прорезалась, блеснула синева реки. Это не. Кама, только ее приток. Основное русло Камы значительно правее, отсюда не увидишь его. Если не полениться пройти вдоль притока до конца, то выйдешь на берег Камы. Там, в вековом сосновом бору, расположен пионерский лагерь. В прошлом году Агзам побывал здесь. Вон послышался гул машины — где-то тут поблизости находится гараж. А вот уже и ребячьи голоса звенят в глубине леса. Кто-то гулко стучит палкой о сухое дерево; слышен заливистый смех; кто-то протяжно кличет: — А-у-у-у!

Сквозь деревья видны крыши построек, крытых оцинкованным железом; выделяются голубые решетчатые изгороди, красные флажки. На поляну выбежала группа ребят, все в коротких черных шортах, в белых рубашках и блузках; в руках у некоторых сачки для ловли бабочек. Еще одна группа, здесь только мальчики постарше. "Агзам шел прямо к ним. Двое смельчаков побежали навстречу ему. Должно быть, решили: если кто-то из незнакомых взрослых забрел сюда, значит, или новый работник лагеря, или послан провести интересную беседу с пионерами, — словом, свой человек.

— Здравствуйте, дядя! Знаете, один наш пионер спас утопающего.

— Утопающего? — переспросил озадаченный Агзам. — Молодец, смелый мальчик!

— Ему дадут медаль? — спросил другой.

— За спасение утопающего? По-моему, должны дать.

Один из мальчиков повернулся к товарищам:

— Ага! А мы с Костей что говорили? Я сам читал в газете!

— Не ври! Об Акназаре не писали в газете!

— Да, писали о другом мальчике. Теперь и про Акназара напишут.

Агзам, конечно, знал, что это лагерь района и в числе прочих ребят здесь находятся ученики той школы, где преподает Гаухар. До районо уже дошли сведения, что здесь чуть не утонул мальчик, но имя спасителя не было упомянуто. Уж не тот ли это Акназар, который доставил столько переживаний Гаухар? Он спросил ребят, откуда этот мальчик. Ему назвали номер школы. Да, правильно, именно в этой школе работает Гаухар.

— А где сейчас этот смельчак?

— На речке! Акназар всегда бывает на речке.

— Вон Зиля. Она-то наверняка знает. Зиля-а-а-а! Из лесу прибежала группа девочек:

— Зиля, где Акназар? Вот дядя спрашивает.

— Там, на реке.

— В глазах у девочки вспыхнуло беспокойство. Почему этот дядя спрашивает об Акназаре? Откуда он? Надо бы как-то сообщить Акназару. Уж не случилось ли еще что-нибудь неприятное?.. Девочку бросала быстрые взгляды из стороны в сторону. Потом припустилась бежать, но совсем не по направлению к реке. Только отбежав за деревья, она круто повернула в сторону Камы.

Дядя в белой вышитой рубашке чуть усмехнулся этой хитрости Зили.

— Пойдемте-ка вместе к реке.

Ребята повели гостя к тому месту, откуда незадачливый купальщик прыгнул в воду и едва не распростился с жизнью. По дороге они встретили воспитательницу. Она, конечно, узнала заведующего районо, поздоровалась. Спросила, куда ребята ведут его. Услыхав ответ, всполошилась:

— Никак не можем удержать ребят, — кто бы ни появился в лагере, обязательно расскажут об Акназаре, Прославляют его не меньше, чем космонавта.

— Разумеется, космонавт — это слишком. Но в возрасте Акназара спасти утопающего тоже своего рода героизм.

— Конечно, конечно! — поспешно согласилась воспитательница. А про себя подумала: Акназар, безусловно, заслуживает похвалы, но лучше бы не было этого несчастного случая, тогда и не разнеслась бы о нашем лагере худая слава, будто здесь ребята тонут.

Агзам остановился на краю обрыва, покачал головой. Нырнуть с такой кручи да еще не умея как следует плавать!.. Только безрассудные ребята способны на такое.

А воспитательнице сказал вслух:

— Надо строго запретить ребятам купаться здесь!

— Да разве они дожидаются разрешения? — оправдывалась женщина. — Не успеешь оглянуться — уже нырнут. Ведь они не задумываются о последствиях.

— Но вы-то должны задумываться, — уже строго напомнил Агзам. — А это значит — усилить надзор за купальщиками.

Он хотел добавить, что смелый мальчик-спаситель все же достоин похвалы, это уж бесспорно. Но не успел Агзам сказать это, как воспитательница увидела за деревьями Акназара с Зилей, махнула им рукой:

— Сюда, сюда идите!

Но они мгновенно исчезли, как две вспугнутые птицы.

— Кто там?«— не понял Агзам.

— Только что промелькнули Акназар с Зилей, и вот уже след простыл.

Агзам усмехнулся:

— На их месте я, наверное, поступил бы так же. — Вы, конечно, объяснили ребятам, что поступок Акназара действительно геройство?

Но у воспитательницы свое особое мнение;

— В принципе следовало бы…. А с другой стороны — опасно. Из молодечества ребята начнут прыгать с обрыва. Да еще могут затеять игру «в спасение».

В этом соображении был свой резон. И все же при умелом разговоре можно было бы предостеречь ребят от опасных затей. — Но Агзаму не хотелось вступать в явно затяжной спор. Вместо этого он спросил:

— Ну, а мне разрешите потолковать с ребятами?

— Безусловно, пожалуйста! — обрадовалась воспитательница. — После обеда, как только они отдохнут немного, объявим о беседе.

— Отлично! Кстати, и я отработаю свою порцию каши, — рассмеялся Агзам.

— Как назовем тему беседы, товарищ Агзам?

— Вот уж затрудняюсь назвать… Если не возражаете, я буду говорить о разумном героизме. Согласны?

— Отлично! И еще лучше будет, если уточните: о разумном героизме в условиях нашей лагерной жизни.

Агзам только кивнул в ответ.

Когда была жива Сылу, они жили в соседнем с Зеленым Берегом, таком же маленьком городке, занимали довольно удобную, просторную комнату. Агзам работал в школе, заведующим учебной частью. Вскоре после гибели Сылу Агзам покинул этот городок, ему было очень тяжело там, где каждый шаг напоминал о Сылу. Ни начальство, ни сослуживцы не отговаривали его от переезда, только просили об одном: «Если захочешь вернуться — пожалуйста, мы всегда рады принять тебя».

Но вернуться он уже не смог. Даже на новом месте, в Зеленом Береге, некоторое время ходил сам не свой. Однако время все же брало свое. А после знакомства с Гаухар он заметно воспрянул духом. Но это не сразу случилось.

Агзам осторожно, стараясь держаться в тени, наблюдал за молодой женщиной. Да, Гаухар, бесспорно, красива, однако не столь уж божественно, как рисовал ее Билал. В первое время у Агзама даже появилось желание как-то помочь Билалу в его безответной влюбленности. Он даже написал ему письмо в Ленинград, — дескать, Гаухар здесь, может быть, у тебя еще не все потеряно. Шангараев ответил телеграммой: «С открытием навигации еду в Зеленый Берег».

В те дни еще бушевали зимние вьюги. А к весне и сам Агзам стал смотреть на Гаухар какими-то другими глазами. Теперь он искал встреч с ней, а встретясь, прохаживался с молодой учительницей то по улицам городка, то по берегу Камы. Странно, — словно не замечая, что это сердит Гаухар, он часто заговаривал с ней о Билале и каждый раз хорошо отзывался о нем. Он все еще как бы «хлопотал» за Шангараева, думал: «Гаухар поупрямится, наконец оценит настойчивые ухаживания и преданность Билала, ведь он завидный парень, способный инженер, довольно хорош собой. Гаухар ожидала бы жизнь в Ленинграде».

Но вот окончательно отвергнутый Билал исчез с горизонта. Агзам не раз клял себя за слепоту, за то, что ему взбрела в голову благородная блажь помочь безнадежно влюбленному Билалу, тогда как помочь ему было невозможно.

Теперь Гаухар отправилась на пароходе в туристическое путешествие. Ей предстоят две остановки в Казани. Одна из них, первая, довольно продолжительная. Жестокие сомнения начали одолевать Ибрагимова! А что, если Гаухар встретит там бывшего мужа и вернется к нему? Не будь у нее такого намерения она, возможно, не отвергла бы Билала Шангараева…. Много всяких беспокойных мыслей теснилось в голове Агзама.

Он вернулся из пионерского лагеря все еще отягощенный сомнениями. Едва вошел в квартиру, соседи вручили ему телеграмму. Агзам ждал ее с трепетом, а получив, боялся развернуть. Казалось, что Вильдан сообщит ужасную весть: «Гаухар осталась в Казани», Наконец, отважившись, прочитал и вздохнул облегченно. «Все благополучно выехали из Казани. Никаких перемен. Вильдан», — гласила телеграмма. По уговору с Вильданом слова «никаких перемен» означали, что Гаухар не осталась в Казани.

Он взял со стола увеличенную фотографию, врезанную в рамку, долго смотрел на мягко улыбающееся лицо Гаухар, Нет причин упрекать фотографа, портрет получился отличный.

Разглядывая портрет и словно не видя его, Агзам сидел в молчаливой задумчивости. Нечаянно бросил взгляд на часы. Ба, начало восьмого! И вдруг ему захотелось есть. Перекусил всухомятку, запер двери и вышел на улицу.

Пали сумерки. Было тепло и безветренно. Агзам проходил по улицам и переулкам, не обращая внимания ни на встречных прохожих, ни на вечеряющих на скамейках жильцов того или иного дома. Он шел к своей цели.

Вот и домик тетушки Забиры. Ибрагимов еще издали увидел хозяйку. Она сидела у калитки, держа в руках какой-то журнал, — это Гаухар приохотила ее к чтению. Он поздоровался и, не ожидая приглашения, сел рядом на скамейку.

— Вот получила журнал «Азат хатын»— с важностью сказала тетушка Забира. — Раньше только картинки смотрела, если книга или журнал случайно попадали мне в руки. Теперь своим обзавелась: это Гаухар мне выписала. Жду не дождусь, когда принесут. Интересные статейки бывают и стишки тоже.

— Значит, к свету тянетесь, тетушка Забира?

— И не говори, Агзаметдин! Так тянусь, что ради сознательности готова помереть на месте. А если без шуток сказать, так ведь в свободное время лучше читать, чем бездельничать.

— Ну, только от нечего делать не ждут с нетерпением журнала. Наверно, читаете потому, что нравится.

— А я о чем толкую! Кабы не нравилось, разве стала бы попусту глаза портить… Ну да ладно, нет ли весточки от Гаухар?

— А я к вам зашел узнать, нет ли чего.

— С дороги пришла всего одна открытка. Я думала, она написала тебе длинное письмо.

— С какой стати она будет писать мне длинные письма, тетушка Забира? Кто я ей?

— Ты, конечно, никто ей, а все же почему бы и не написать тебе? На пароходе нечего делать. Мне же вот написала… Зайдем, что ли, почитаешь открытку?

— Можно зайти. — Он огляделся. — Такая тишина у вас, кругом зелень. Право, в летние месяцы никуда не хочется уезжать из Зеленого Берега.

— Ты ведь, кажется, собирался на отдых в теплые края?

— Собирался, да вот не знаю — ехать ли? Не первый день думаю об этом, тетушка Забира.

— Смотри, тебе видней. Зимой ты ведь не получишь отпуск. Молодому человеку надо поездить, повидать вольный свет. Если не выглянешь из своей конуры, так и не узнаешь, сколь велик мир. В книгах да кино такого не увидишь.

— Это верно, да как-то лень подниматься.

— Не говори ерунду, Агзам. Лентяев и без тебя много.

— Ой, тетушка Забира, с вами, оказывается, надо держать ухо востро.

— Это уж как знаешь. Человек ты ученый.

— Не очень-то много я знаю. Вот нынче выходной день. Встал пораньше — и не знаю, что делать. Какая-го тоска одолела. Ну, и отправился в пионерский лагерь. Вот где по-настоящему хорошо! Видел там учеников Гаухар. Один мальчик, по имени Акназар, оказывается, спас чуть не утонувшего товарища.

— Вон как! А все болтали — хулиган, хулиган. Я и сама, грешным делом, ворчала на него… Вчера видела мать этого Акназара. У нее изо рта яд брызжет: «Гаухар, слышь, взялась погубить моего сына. Сперва заставила бежать, теперь решила в реке утопить».

— Это же бессовестная ложь, тетушка Забира!

— Для Талии все белое оборачивается черным. Гаухар знает норов этой ведьмы… Опять мы заговорились, Агзам! Пойдем читать открытку Гаухар. И чайку стаканчик выпьешь. Мне с тобой веселее будет чаевничать.

— Чай пить не хочется, тетушка Забира. Спасибо. А вот открытку, если позволишь, с удовольствием прочитаю.

— Прочитай, да и ответ напиши Они зашли в дом. Хозяйка зажгла свет. Цветы, рисунки в комнате Гаухар — все как прежде. Кажется, вот-вот из-за цветастой занавески выйдет сама Гаухар.

Тетушка Забира, прихрамывая, подошла к столу, передала Агзаму открытку. Он с любопытством посмотрел на лицевую сторону с изображением белого теплохода, Вот этот кусочек бумаги Гаухар держала в своих руках. А на обратной стороне — строчки, начертанные убористым ее почерком. Судя по штемпелю, открытка опущена в Казани, а заполнена она еще на Каме. «Едем мы хорошо, с удобствами. А вот хорошо ли будет дальше, после того, как пересядем на волжский теплоход?.. Приближаемся к Казани. Как встретит меня родной город?..» И дальше в каждой строчке чувствуется беспокойство. Должно быть, она боялась неожиданной и нежеланной встречи с Джагфаром. Нежеланной ли?.. Открытка в руке Агзама слегка дрожала. Но ведь Вильдан послал телеграмму перед самым отправлением из Казани, и в телеграмме ясно сказано: «Никаких перемен». Это соображение несколько успокоило Агзама. Значит, Гаухар не встречалась с бывшим мужем. Но если она внутренне уверена в себе, то нечего и бояться нежелательной встречи. А вот уверена ли Гаухар?..

И опять закралась тревога в сердце Агзама. Он поднялся со стула.

— Значит, отказываешься от чая? — встрепенулась Забира.

— Спасибо, большое спасибо! — торопливо говорил Ибрагимов.

— Это тебе спасибо, что проведал меня. Право, напиши-ка письмо, порадуй Гаухар.

Он подумал: «А что» если и впрямь написать? Ведь Гаухар сама предупредила: «Если, вдруг случится что неотложное, пишите мне на астраханский почтамт, до востребования». Неотложного, правда, ничего вроде бы не случилось… — Но он тут же возразил себе: — А геройский поступок Акназара в лагере — разве это не повод для письма?»

Домой он шел быстро, словно его и впрямь ожидало какое-то срочное дело. Войдя в комнату, сразу же сел за стол. Письменный прибор, бумага — все будто ожидало возвращения хозяина. Окно открыто, на улице темно и тихо. Воздух недвижим, и листва не шелохнется в саду, едва уловимый аромат свежей зелени струится в комнату, и кажется Агзаму, что вот этот мягкий теплый запах напоминает ему о чем-то очень близком сердцу.

И вдруг ему, показалось, что написать письмо для него почти невозможно. С чего начать? Где найдет он первое слово? Оно должно быть каким-то особенным, это слово. Пусть не выражает открытого чувства, но в нем должно таиться очень многое.

Часы показывают двенадцать, потом час, второй, а он сидит недвижимо я смотрит на фотографию Гаухар. И вдруг как-то безотчетно вывел: «Гаухар!» Вот оно, найдено! Ведь как просто!.. Теперь он свободно и легко пишет о посещении лагеря, о подвиге Акназара, о своей беседе с пионерами, о посещении тетушки Забиры и о том, как она предложила ему прочитать открытку Гаухар, потом написать ей… Ну вот он и пишет. Просит передать сердечные приветы Миляуше и Вильдану. Даже отважился признаться, что завидует их счастью.

Когда письмо было окончено, стрелки показывали третий час утра. Загадочная тишина наступила перед рассветом. Только со стороны Камы порой доносились смягченные, приглушенные звуки: то прогудит теплоход вдали, то вдруг ухнет что-то. И опять глубокая тишина. В одиночестве и полной тишине Агзам смотрит в раскрытое окно, переводит взгляд на законченное письмо, еще не вложенное в конверт, потом на портрет Гаухар… Наконец лег в постель. Но спать не хочется. Как ни крепко он зажмуривается, сна нет. Через какое-то время открывает глаза. Совсем рассвело! На столе отчетливо видна фотография. Агзам улыбается; не поднимаясь с постели, смотрит на портрет. И незаметно засыпает.

Он видит сон, очень короткий, но необычайно яркий. Рядом с Гаухар он стоит на краю речного обрыва, показывает вниз и говорит: «Вот отсюда Акназар и прыгнул на помощь тонувшему мальчику… Вы молодец, Гаухар! Все же сумели привить озорному Акназару высокое чувство долга».

Гаухар в ответ слегка покачала головой: «Вряд ли это моя заслуга. Много людей учили Акназара добру. Они и сами не замечали этого».

4

Пока теплоход стоял в Казани, Гаухар никак не могла успокоиться. В самом деле — каково будет ей, если среди новых пассажиров вдруг окажется Джагфар с молодой женой Фаягуль или хотя бы Исрафил Дидаров? Ведь бывают в жизни, казалось бы, немыслимые случайности. Временами Гаухар даже уходила с палубы и запиралась у себя в каюте. Наконец-то теплоход отчалил от пристани, вышел на стрежень Волги. Гаухар не сразу заставила себя выйти из заточения, все еще стояла у окна каюты и разглядывала гулявших на палубе пассажиров.

Постучала Миляуша. Начала убеждать подругу, что никакая опасность не угрожает ей. Но и тут Гаухар не сразу успокоилась: откуда знать Миляуше, что встреча не угрожает, ведь она никогда не видела в лицо ни Джагфара, ни Дидарова. В сопровождении своих друзей Гаухар все же решилась осмотреть громадный лайнер, на который они пересели в Казани. Они побывали на всех трех палубах, в салонах, в кинозале. Тем временем теплоход быстро шел к Горькому, оставляя за кормой пенистые буруны.

Гаухар никогда не была в Горьком. Еще не сойдя с теплохода, она с интересом разглядывала величественно раскинувшийся на берегу город — и монументальный памятник великому летчику Валерию Чкалову, и старинные архитектурные ансамбли, сохранившиеся со времен знаменитой Макарьевской ярмарки, и вокзал в речном порту, сооруженный уже в современном стиле. Всемирно известный автомобильный завод расположен правее порта.

Но больше всего Гаухар, как учительницу, привлекали исторические памятники, так или иначе связанные с именем ее любимого писателя Горького. Ей до сей поры не доводилось бывать в доме Кашириных. Она только по книгам представляла и деда Горького, и бабушку, и Цыганка в красной рубашке, знаменитых по книге «Детство».

Странно, и все же так оно и было: осматривая дом Кашириных, Гаухар все время испытывала такое чувство, будто ей уже знаком здесь каждый уголок. Будто не однажды она видела и красильную мастерскую, и низ» кое помещение с нарами, где жили работники деда Каширина; словно бы уже знакомы ей и цветастые обои в комнате Алешиной бабушки, и тяжелые гири старинных часов на стене. Она с любопытством прислушивалась к нижегородскому, на старинный лад окающему говору работников музея. Все это сливалось у нее и о прочитанными книгами о Горьком, и с произведениями самого Горького, создавая впечатление незабываемое. Максим Горький — это целый мир. Побывав на родине писателя, подышав воздухом старого Нижнего Новгорода, она почувствовала себя человеком словно более значительным, чем прежде, нравственно разбогатевшим. Впечатления, мысли, чувства, сейчас еще скрытые в ее сердце, она непременно передаст своим ученикам, и уже не сомневается, что в их душах окрепнут ростки человека нашего временя.

Как известно, Казань по течению Волги расположена ниже Горького, и вот теперь теплоход наших путешественников еще раз остановился в Казани. На этот раз Гаухар была спокойна. Прежние страхи казались ей глупыми, а возможная встреча с Джагфаром — мелким, ничтожным происшествием в сравнении с той величественной панорамой жизни, которая развертывалась перед ней. Она чувствовала себя независимой и уверенной, иногда думала; «Ну что же, пусть появится на пароходе Джагфар с этой разряженной куклой Фаягуль, не мне, а им будет стыдно передо мной».

Во время стоянки в Казани Гаухар уже смело выходила на палубу, вступала в разговор с попутными пассажирами. В народе правильно говорят: «Одно облачко не может затмить все небо». Нет смысла поддаваться прежнему гипнозу, учитель должен трезво и бесстрашно смотреть на жизнь, в том числе и на свою собственную. Если он не сумеет владеть собой, ученики непременно заметят слабость его, и тогда сильно пошатнется авторитет воспитателя.

Вечером Вильдан и Миляуша выходили гулять по набережной казанского речного порта. Когда вернулись, нашли Гаухар на верхней палубе теплохода. Она сидела в плетеном кресле, спокойная, как бы умиротворенная.

— В старину на месте теперешнего порта находились так называемые Девичьи озера, — рассказывал Вильдан, — А вон таи, подальше, — дровяные склады. Сюда наведывался наш Габдулла Тукай. Современники пишут: он бывал здесь вместе с девушкой, которая нравилась ему.

Они засиделись на палубе допоздна, обмениваясь путевыми впечатлениями, вспоминая свой Зеленый Берег, сравнивая Каму с Волгой, пока Миляуша не зевнула как-то совсем по-детски и не сказала сквозь зевок: — Не пора ли на покой, милые люди? Время около двенадцати.

Супруги направились в свою двухместную каюту.

Гаухар не слышала во сне, как теплоход отправился из Казани. Зато она спозаранок вышла на палубу. На ней было еще тихо, безлюдно. Светло и просторно на реке, Весеннее половодье достигло самых высоких отметок. Левый отлогий берег почти не виден. Кое-где маячат вершины затопленного леса, небольшие островки, над которыми пролетают дикие утки, — должно быть, там у них гнезда. За кормой парохода с криками мечутся чайки, высматривают рыбу в бурунах, поднятых мощными винтами лайнера.

То и дело показываются буксиры, плоты, самоходные баржи; лодки, обгоняемые лайнером, — великая труженица Волга ни минуты не отдыхает. Гаухар не утерпела, принесла из каюты мольберт, краски и кисти, нашла укромный уголок на палубе и принялась набрасывать проплывающие мимо причудливые изгибы и обрывы правого берега.

С каждым днем полноводная весенняя Волга открывала перед Гаухар то страницы истории, то фрагменты повседневной жизни огромной страны. Домом-музеем Ульяновых на Московской улице, зданием старой гимназии город Ульяновск ярче всех книг рассказал ей о детстве и юности Ленина, а Новый Венец олицетворял собой архитектуру современного Ульяновска. Куйбышев, конечно, напомнил о легендарном Чапаеве. Куйбышевская ГЭС действительно потрясала воображение тяжким дыханием мощных турбин, тоннелями шлюзов, шумно и ослепительно ниспадающими каскадами воды. Саратов — это родина еще одного волжского революционного гения — Николая Чернышевского; Маркс, чтобы познакомиться в подлиннике с его творениями, изучал русский язык. Сталинград! Мамаев курган! Нетленные памятники защитникам волжской твердыни… Все здесь свидетельствовало о воинской доблести советских людей, а остатки окопов, траншей, блиндажей как бы напоминали; именно здесь была выкопана могила гитлеризму.

Гаухар заполняла школьные тетради записями своих наблюдений. В ее альбоме все прибавлялись зарисовки с натуры. По возвращении в Зеленый Берег будет что показать ученикам. Как досадно, что она раньше не проделала этого путешествия. Какой маленькой казалась она себе в прошлом перед лицом грандиозной исторической панорамы, перед картинами современной жизни, развернувшимися на берегах Волги. И как хотелось ей почувствовать себя на каком-то возвышении, чтобы жизнь еще шире раскрыла перед ней свои просторы. Ведь человек рожден для того, чтобы видеть больше.

…Еще одно раннее утро. Свежо, даже прохладно. Гаухар стоит, облокотясь о перила балкона. Вода там, внизу, черная-черная, иногда слышен как бы нечаянный ее всплеск. Громадное тело лайнера еле ощутимо сотрясается от вздохов чудовищно сильных двигателей, спрятанных где-то в его утробе. Мощный гудок заставил Гаухар вздрогнуть. Ничего особенного. Теплоход приветствует встречного своего собрата. Тот столь же зычно отвечает. Речные властелины разминулись, мигая друг другу бортовыми огнями — зеленым и красным. Л Миляуша и Вильдан еще не появились на палубе. Ну и пусть. Они встают позже. Они, конечно, тоже восхищаются речными красотами, но как-то с ленцой. Это ведь их, свадебное путешествие. Они, кажется, довольны тем, что Гаухар порой проводит время в уединении. Это совсем не значит, что у них не бывает оживленных бесед втроем. Но Гаухар одно заметила — за всю дорогу Миляуша словно и не вспомнила о своих «технариках», а ведь раньше покоя никому не давала. Теперь все ее заботы и внимание уделены Вильдану.

Впрочем, надо отдать ей справедливость — перед отъездом она все же позаботилась о них. Дело в том, что родители обоих учеников надумали было перевести их в другую школу: дескать, здесь их начали попрекать односторонним увлечением техникой, но как же им не увлекаться, коль отцы у обоих мальчиков инженеры… Миляуша энергично восстала против перевода. Доказала родителям, что в другой школе ребята не сразу освоятся, да и к ним не за один день присмотрятся, тогда как у них следующий год будет выпускным, очень неразумно так осложнять учебу.

А вот и Миляуша с Вильданом вышли на балкон, удобно расположились на плетеном диванчике.

— Ты довольна нашим путешествием? — Миляуша, по-видимому, загодя приготовила вопрос.

— Очень довольна! — с чувством сказала Гаухар. — Я будто выросла на целую голову. Спасибо, что уговорили поехать.

— Ты как-то сторонишься нас, норовишь одна остаться.

Гаухар чуть улыбнулась. «Хитрушка ты, Миляуша! Уж если кто сторонится, так это вы с Вильданом. Да ведь я не обижаюсь». А вслух сказала:

— Волга располагает к раздумьям, иногда хочется побыть одной.

— Значит, ты в самом деле не обижаешься на нас?

— С чего ты взяла, Миляуша? Право, не на что мне обижаться!

— Вот и замечательно! Ух, как начинает жарить солнце! Пока вернемся в Зеленый Берег, превратимся в африканцев.

Белый теплоход уверенно разрезал воду, оставляя позади крутую волну. Волга несла свои потоки в понизовье, к синему Каспию, дно которого открывало людям неисчислимые нефтяные богатства.

С приближением к Астрахани все явственнее ощущалось дыхание юго-востока. Утром и вечером на палубе от быстрого движения громадного судна веет ветерок, а днем нещадно печет солнце. В каютах духота, перегретые за день стенки остывают только к рассвету. Это наиболее благодатные часы сна. Большинству пассажиров уже надоело загорать на солнце, теперь люди ищут тень и прохладу.

В Астрахань прибыли в полдень. Пока теплоход швартовался у пристани, пассажиры теснились на палубе. Те, кому раньше доводилось бывать здесь, рассказывают о достопримечательностях и особенностях города. Откуда-то взялся гармонист, он из казанских татар. Миляуша первая затянула песню и с каким-то особенным значением поглядывала на притихшую Гаухар, вскидывала брови, играла глазами. Песню подхватили другие пассажиры — те, что помоложе:

Ах, да приехала девушка на Волгу,

Значит, одолела по милому тоска,

Что ж затосковала ты,

Алмагуль, красавица?

Щеки твои алые Ярче розы,

Алмагуль.

Бьются волны волжские.

Стучит сердце девичье.

Ах, Алмагуль, милая,

Сердце твое глупое!

Глянула б ты в зеркало,

Алмагуль.

Ты б себя увидела:

Ты ничуть, ничуточки Не хуже того парня,

Алмагуль.

Встречи были редкие,

Встречи мимолетные.

Близко расставание,

Ах, Алмагуль!

Не грусти, не жалуйся,

Все будет по-твоему,

Ты ж как роза чайная,—

Улыбнись, печальная Алмагуль,

Громче других звенел голос Миляуши. Она не переставала многозначительно посматривать на Гаухар. Это наконец смутило Гаухар, и она отошла в сторону.

Теплоход должен простоять в Астрахани сутки. Большинство пассажиров решили потолкаться из любопытства на «татар-базаре». А вечером, может быт пойти в кино. На теплоходе есть свой кинозал, но там тесновато и душно.

Сразу же от набережной начинался прекрасный, тенистый парк. В парке небольшие пруды, там, горделиво выгибая шеи, плавают лебеди. Напротив, загораживая так называемый старый город, возвышаются современные высокие здания. Справа от парка виден угол кремля.

К базару и примыкает старая Астрахань, помнящая Степана Разина, некогда взявшего город приступом. Здесь деревянные постройки в один и два этажа, окна всегда закрыты ставнями, чтобы летнее солнце не особенно нагревало комнаты. Базар довольно людный, но скучный, кроме вялено-окаменевшей воблы, почти нечего купить. Гаухар много слышала об астраханских татарах, вот и сама увидела их. Ни лицом, ни одеждой они не отличаются от казанских, а вот к выговору их не сразу привыкнешь.

— Э-э, — разочарованно протянула Миляуша, — наш базар в Зеленом Береге, пожалуй, получше здешнего.

Какой-то местный житель заметил на ходу;

— На базар надо приходить утром, спустя лето по малину не ходят.

А другой добавил:

— В магазин идите, коль здесь не нравится.

Когда возвращались на теплоход, Гаухар внимательно разглядывала деревянные дома. Иногда останавливалась, словно искала что-то.

— Чего это ты так высматриваешь, Гаухар? — поинтересовалась Миляуша.

— Я читала, что вот этот «татар-базар» называли когда-то калмыцким. Здесь, в одном из таких доков, когда-то жил учитель и артист-любитель Шагит Гайфи. Наш поэт Тукай тоже бывал в Астрахани, частенько захаживал к Гайфи. Любопытно, — в одном из томов собрания сочинений Тукая помещен портрет некоего хазрета с окладистой бородой, сложившего руки для молитвы. Рядом, подперев щеку ладонью, сидит молодая хорошенькая женщина. А ниже две шуточных стихотворных строки Тукая:

О господи! Чистые помыслы у нас — Нам бы гуся, хмельной кумыс да девушку.

Под хазрета загримирован сам Шагит Гайфи, а молоденькая женщина — его жена — Ой, Гаухар, все-то ты знаешь! — воскликнула Миляуша.

— Да ведь об этом можно прочитать в истории литературы, Миляуша. А в том парке, через который мы уже проходили, — продолжала Гаухар, — часто гулял сосланный сюда Чернышевский. Позднее в парк захаживали и Тукай, и Сагит Рамиев. Если не ошибаюсь, летом 1911 года Тукай на пароходе «Василий Лапшин» уехал обратно в Казань. Его провожали друзья, почитатели творчества поэта. Их было не много, пристанского люда толпилось куда больше. Едва ли кто из них знал, что они стоят рядом с великим поэтом татарского народа. Впрочем, если бы я знали, то вряд ли гордились бы: ведь поэт для них — это не купец и не рыбопромышленник…

Вдруг Гаухар умолкла, спохватилась:

— Мне на почтамт надо зайти. У кого бы узнать, где находится…

— Чего ты позабыла там? — насмешливо осведомилась Миляуша.

Но Гаухар, словно не расслышав вопроса, взглядом искала прохожего.

Первый попавшийся местный житель указал ей на угловое здание:

— А вот он, почтамт, прямо на вас смотрит. Гаухар вернулась довольно скоро, в руках у нее конверт.

— Что это, Гаухар-апа? — заинтересовалась Миляуша.

— Как видишь, письмо.

— От кого?

— Еще не знаю, — спокойно сказала Гаухар. На конверте не указан обратный адрес.

Миляуша метнула красноречивый взгляд на своего Вильдана. Взгляд яснее ясного спрашивал: «Правду говорит Гаухар или хитрит?»

Но Вильдан сделал равнодушное лицо, — дескать, не все ли мне равно.

— О чем пишут? — не отставала Миляуша.

— Я же не читала письмо, иначе знала бы не только от кого письмо, но о чем пишут. — В голосе Гаухар слышалось легкое нетерпение. — На улице такая жарища, — добавила она, — пойду переоденусь в более легкое платье.

И Гаухар направилась в свою каюту, предоставив Миляуше терзаться неудовлетворенным любопытством.

Гаухар вскрыла конверт, пальцы ее заметно дрожали. Она действительно схитрила, когда отвечала Миляуше. На самом-то деле сразу догадалась, кто пишет — ведь только с Агзамом она условилась о дорожном своем адресе и просила писать в случае крайней необходимости. И теперь волновалась: что же заставило Агзама написать?

Разорвав конверт, прежде всего взглянула на подпись. Да, подписано «Агзам Ибрагимов». В какую-то долю секунды исчезла Астрахань с палящим солнцем, перед глазами открылся Зеленый Берег.

В дверь каюты нервно постучали, послышался голос Миляуши:

— Мы ждем, Гаухар. Ты скоро?

— Сейчас, Миляуша. — «Вот не терпится!» — с досадой подумала Гаухар.

Прежде чем положить, письмо в сумочку, она наскоро прочитала его.

Каюта у Миляуши и Вильдана значительно просторней, чем у Гаухар, и кажется более обжитой, — может быть потому, что здесь больше вещей.

— Добро пожаловать, Гаухар-апа, — радушно пригласил Вильдан. — Садитесь вот сюда, на диван.

А Миляуша уже радушно угощала ее черешнями:

— Попробуй, какие сладкие! — И тут же не забыла похвалить маркизетовое цветастое платье Гаухар — Посмотри, Вильдан, что за прелесть!..

Но все это для отвода глаз. Самое главное вырвалось у Миляуши из глубины души:

— Так от кого же письмо?

— От Агзама Ибрагимова.

— Вон как! Приятно получить в дороге письмо от хорошего знакомого, не правда ли, Гаухар? — не без лукавства сказала Миляуша.

— Я как-то не успела подумать об этом, — суховато ответила Гаухар. — Да и могу ли я заведующего районо Агзама Ибрагимова назвать своим хорошим знакомым? Если бы я сама не попросила его написать в случае какой-либо крайности и не сообщила адрес, думаю, ему и в голову не пришло бы…

— Вон как! — удивилась Миляуша. — О чем же он написал?

— Да все о том же Акназаре, — теперь уже более оживленно говорила Гаухар. — Слава богу, никакой беды не случилось. Оказывается, Ибрагимов был в пионерском лагере и встретил там Акназара. Представьте себе, мой Акназар совершил настоящий подвиг — спас тонувшего мальчика.

Миляуша не удержалась от возгласа удивления:

— Акназар спас?! Да его самого приходилось спасать от всяких неприятностей!

— И все-таки спас! — счастливо улыбнулась Гаухар. — Значит, не ошиблись мы в Акназаре, не пропали зря наши хлопоты.

— Приятно, приятно! — повторил Вильдан. — А все же угощайтесь-ка ягодами, Гаухар, а то под разговорчики я ничего не оставлю вам.

— Что ж, Агзам больше ничего не написал, только об Акназаре? — продолжала выпытывать Миляуша.

— Приветы, всем приветы… Завидует, что мы отдыхаем, — скороговоркой ответила Гаухар.

Остаток дня прошел незаметно. Большая группа пассажиров осматривала древний Астраханский кремль, его высокие каменные стены, вдоль которых посажены яркие цветы. В центре кремля, на самом видном месте, — памятник Ленину.

В городском кино они едва досмотрели довольно скучный фильм. Зато в фойе их обрадовали и удивили огромные, до потолка, пальмы. Они посажены под полом прямо в грунт, хорошо прижились в здешнем климате и создают впечатление уголка настоящих тропиков.

Последнее, что запечатлелось в памяти, — это мраморная фигура Сергея Мироновича Кирова в городском саду, утвержденная на высоком постаменте.

6

И снова Казань. Последняя пересадка на камский теплоход займет не так много времени. А дальше прямым путем в Зеленый Берег.

Все же Гаухар успела побывать в педагогическом институте. Когда она покидала Казань после разрыва с Джагфаром, второпях не успела зайти и оформить дальнейшее свое обучение на заочном отделении. Правда, программа была у нее раньше, и Гаухар высылала из Зеленого Берега все полагающиеся задания. Все же хотелось лично повидать декана или заместителя, чтобы окончательно договориться. Гаухар сообщили, что работы ее получены и рассмотрены, но все же пусть оставит заявление о перемене местожительства и места работы.

И, конечно, поддерживает регулярную связь с институт том.

У Гаухар еще оставалось время до отправки теплохода. Она решила навестить Галимджана-абы и Рахиму-апа. Но тут ее постигла неудача — дома никого не застала. Соседка по квартире сообщила, что старики на даче, а дочери-студентки уехали на практику. Гостинцы, привезенные из Астрахани для семьи Галимджана, пришлось оставить у той же соседки.

Жаль, конечно, что свидание не состоялось, но что поделать, — Гаухар понимала: если сама отправилась путешествовать, то и другие не видят дома в летнее время. Она побродила по набережной, напоследок зашла в застекленный речной вокзал. Это огромное красивое сооружение всегда нравилось ей. Она и сейчас любовалась его архитектурными деталями. Но вот странно — воспоминания, связанные с Казанью, не вызывали у нее тяжелой грусти. Она, признаться, побаивалась этого настроения. Должно быть, моральные страдания, пережитые здесь, были так остры и болезненны, что теперь, когда она избавилась от них, уже ничто ее не трогало. Ей хотелось думать о том, чем займется в Зеленом Береге в первые же дни по приезде.

В вокзале ей встретились Миляуша с Вильданом. У обоих свертки с покупками, молодожены с пользой провели время в Казани.

— Ты проиграл, Вильдан! — воскликнула Миляуша. — Я ведь говорила тебе, что Гаухар вернется раньше, чем мы. Ну как, Гаухар, удачно побывала в пединституте?

— Все удачи выпали на вашу долю, — шутила Гаухар, — мне ничего не досталось.

Уже началась посадка на теплоход. Нашим путешественникам оставалось только забрать чемоданы из камеры хранения. А дальше началось сплошное везение. Каюты ям достались замечательные, обе расположены рядом с салоном в носовой части теплохода. Обзор из огромных зеркальных окон салона превосходный.

Вечером, когда уже стемнело, пароход вошел в самое широкое русло Камы, где она впадает в Волгу. Осведомленные люди говорили, что в разлив ширина реки здесь достигает сорока километров. Было полное безветрие. На речной глади — ни морщинки. Широкая лунная дорожка серебрилась на стрежне Камы.

Путешествие вроде бы продолжалось, картин природы хватало и здесь, но настроение у пассажиров уже другое, у всех чувствуется некоторая озабоченность — каждый думает о доме, о близких, о делах. И, возможно, кто-то не особенно радовался приезду в Зеленый Берёг.

— Как быть с ужином? — осведомился Вильдан. — Пойдем в салон-ресторан или что-нибудь перекусим за столиком на палубе?

— На палубе, на свежем воздухе! — решили женщины.

За ужином разговор не вязался. Тишина и покой были на реке, и это настраивало на тихий лад. По каютам разошлись рано.

Как и предполагала Гаухар, заснуть не могла. Все же это не было изнурительной бессонницей Гаухар удобно устроилась в постели, и медленные думы о Зеленом Береге проплывали в незатуманенной голове. За время поездки она заметно успокоилась, набралась сил, повидала много интересного. Видимо, это и создавало ровную душевную настроенность.

Что касается Зеленого Берега, он не прикипел к сердцу ее, не стал родным. Сказать правду, она в поездке не скучала по нему. Должно быть, городок этот останется всего лишь полустанком на её жизненном пути.

В чем тут причина? Возможно, дорожные впечатления еще слишком свежи и заслоняют все другое. А может быть, у нее просто не успели установиться достаточно прочные связи с Зеленым Берегом. Время покажет, насколько дорог ей этот уголок.

Но одно кажется ясным и бесспорным для Гаухар, — Казань тоже не притягивает ее к себе настолько, чтобы почувствовать тоску. Что будет дальше, неизвестно. Не исключено, что оживут былые привязанности и ее все же потянет в Казань. Если же вот сейчас чутко прислушаться к себе, начинают мелькать смутные догадки: в душе зарождается нечто новое, неизведанное. Об этом еще непонятном и безымянном не только друзьям, но и самой себе рискованно говорить что-либо определенное, Вполне возможно, что и сказать-то будет нечего.

Когда стали приближаться к Зеленому Берегу, взволнованной Гаухар вдруг одно стало ясно: она готова принять сердцем это новое, пугающее и радующее. Еще не совсем веря этой готовности, она заставляла себя думать по-другому. В Зеленом Береге никто, кроме тетушки Забиры, по-настоящему не ждет ее. Конечно ждут ученики; за время поездки Гаухар и сама не забывала о них. Но ученики — это нечто другое, не похожее на то, смутное… Ах, опять она о том, беспокоящем… Нет, лучше не думать!

За окном каюты уже брезжил рассвет, а Гаухар все не спала. Правда, думы теперь другие. Нравится или не нравится ей Зеленый Берег, но в городе этом она останется не меньше чем на год. Если суждено благополучно окончить институт, кто знает, скоро ли найдет она работу в другом месте. Здесь все же Бибинур-апа, Миляуша, как-никак свои люди, хотя чего-то не хватает ей для полной близости с Бибинур-апа… Потом — Агзам Ибрагимов… Нет, нет! Напрашиваться в друзья к нему Гаухар ни за что не решится, не захочет. Она постоянно пытается отодвинуть его куда-то в тень. По правде говоря, она немного боится Агзама. Не того боится, что он может причинить ей какое-то зло… Она, право, и сама не знает, чего ей боязно. Иногда Агзам кажется ей очень хорошим, что порой… Вот опять не найдешь нужное слово…

Получив в Астрахани письмо от Агзама, Гаухар обрадовалась и вдруг… заплакала. Совсем не было причины плакать, да что поделаешь, коль слезы льются. Она благодарна Агзаму за то, что прислал дружеское, ободряющее письмо — успокоил относительно Акназара» просил не волноваться вообще. Но Гаухар подозревает, — нет, почти уверена, — у него таится в мыслях нечто смелое, самонадеянное… На что он надеется? Ведь он совсем не знает, чем живет и дышит, чего хотела бы от жизни Гаухар.

* * *

Гаухар уже не отрывала глаз от выступившего из утренней дымки Зеленого Берега. Вон пристань, дорожка, ведущая в гору, длинные, узкие мостки через сухое русло забытой, безымянной речки Гаухар смотрит на толпу людей на берегу и на дебаркадере. Ее ведь некому встречать. Вот Миляушу встретят — у нее достаточно подружек и друзей, да и у Вильдана найдутся друзья. Вон Миляуша уже кричит и машет рукой кому-то. Она не стоит, как Гаухар, на отшибе от других, облокотись о перила балкона, не разглядывает каждый камешек, каждую травинку на берегу. И все-таки… Чего не захочет глупое сердце…

Сойдя с парохода, она шла в окружении группы девушек и молодых людей, встречавших Миляушу и Вильдана. Потом недавние спутники Гаухар, в суматохе даже не попрощавшись как следует с ней, направились к автобусной остановке. Гаухар свернула с центральной улицы в сторону. Так ближе к дому тетушки Забиры, а главное — меньше людей. Окна домов открыты, но занавески приспущены. На тротуарах, поросших по обочинам молодой травкой, ни души, — за всю дорогу повстречалась одна старуха, вышедшая к водоразборной колонке. Должно быть, день-два тому назад здесь пролил обильный дождь — канавы по обе стороны улицы все еще наполнены водой, в ней плещутся гуси и утки. Гаухар все ускоряет и ускоряет шаги. Зачем она торопится, ее ведь никто не ждет, кроме тетушки Забиры…

С такими мыслями Гаухар открыла маленькую калитку в заборе. Нет, это все же не калитка родного дома. Гаухар не почувствовала внутреннего трепета, и на глазах ее не выступили слезы радости. Переступая порожек калитки, она чуть помедлила, чтобы перевести дух.

Обернувшись на скрип проржавевших петель, тетушка Забира молча всплеснула руками и, прихрамывая, заторопилась навстречу своей квартирантке. Гаухар, опустив на землю чемодан, подбежала к Забире. Обе стали что-то говорить, целоваться, гладить плечи друг другу.

— Ох, и долго, Гаухар, не было тебя! Ох, и соскучилась! — восклицала тетушка Забира. — Ну как, хорошо съездила? Не голодала в дороге, не болела?

— Поездка, тетушка Забира, очень удалась, очень! Если все рассказать, не поверят, скажут: «Преувеличиваешь».

— Миляуша с Вильданом тоже приехали? Как, все благополучно, здоровы?

Разговаривая, они подошли к крыльцу. Двор чистый, всюду подметено, в тени вдоль забора растет зеленая трава, высокая, густая, сочная, — Гаухар казалось — ни на одном дворе она не видела такой пышной травы. На кольях сушатся опрокинутые крынки, кумган. Во всей этой неприхотливой картине чувствуется неуловимая своеобразная прелесть.

У двери тетушка Забира задержалась, хотела что-то сказать, но промолчала, только улыбнулась. Гаухар и заметила, и не заметила этого. Поскорее открыла дверь с чуть вытершейся возле ручки клеенчатой обивкой. В чистой, полной цветов, залитой солнцем горнице у стола… стоял Агзам Ибрагимов. Он, должно быть, только что поднялся с места и собрался выйти из-за стола навстречу Гаухар. А она остановилась от неожиданности, улыбка на ее лице погасла, в глубине глаз вспыхнули искорки удивления и радости. Посветлело и узкое смуглое лицо Агзама. Он в белой, вышитой но вороту и рукавам рубашке, подпоясанной узким ремешком. Гаухар привыкла видеть его до сих пор или в черном костюме, или в зимнем пальто с серым каракулевым воротником. А вот эта белая рубашка сделала его как-то моложе и проще.

У Гаухар чуть было не вырвалось: «Ты!»

— Вы!.. — В следующую секунду она уже шагнула вперед и протянула руку Агзаму. — У нас, оказывается, гость! А тетушка Забира помалкивает…

— Да я уж и забыла, что Агзам гость. Привыкла к нему, навещал он меня каждый день, — говорила тетушка Забира, убирая чемодан Гаухар за ситцевую занавеску. — Он читал мне твои открытки, только и разговоров было, что о тебе. А увидел тебя — язык проглотил.

Эти бесхитростные слова тетушки Забиры были все же не совсем к месту: замолчать их трудно, а отвечать как-то неудобно. Гаухар выбрала нечто среднее, она, как могла, непринужденно рассмеялась.

— Что ж вы стоите, Агзам? Садитесь. Я сейчас… — говорила она уже из своей занавешенной боковушки. — За письмо спасибо, Агзам. Я получила его в Астрахани. Тетушка Забира, как самовар? Забира сразу оживилась:

— Самовар, бог даст, сейчас будет готов. Самовар, он наш, свой, слушается, что ему велишь.

Гаухар улыбалась, слушая Забиру сквозь занавеску. Что ни говори, хозяйка у нее замечательная, хотя по простоте иногда брякнет неподходящее словцо.

Платья Гаухар аккуратно висели в шифоньере. Хотя она перед отъездом и не просила ни о чем тетушку Забиру, она сама догадалась выгладить платья ее и блузки. Порой и родная мать так не ухаживает за дочерью. Надо поблагодарить как следует заботливую женщину. Гаухар надела любимое свое платье. Смотри, как идет белый креп к ее загорелому лицу!

— Я шел мимо и решил навестить тетушку Забиру, — не решаясь поднять глаза на Гаухар и как бы оправдываясь, говорил Агзам. — Какая же счастливая минута выпала! Я ведь не знал, а то пришел бы встретил вас на пристани…

— Э-э, какая беда — «решил навестить»! Если что ни день приходил, почему же сегодня не прийти?

Тетушка Забира, усмехаясь про себя, налила всем чай.

— Вы, Гаухар, не очень-то верьте тетушке Забире, — смутился Агзам, — она преувеличивает. Я далеко не каждый день надоедал ей.

— Я тоже так думаю, — кивнула Гаухар. — Ну что у вас нового? Вы ведь собирались в отпуск еще до моего отъезда?

— Я, видите ли, решил поехать позже.

— У вас же была путевка?

Пришлось отдать одной учительнице. Она была сильно больна, ей надо лечиться.

— Всё же отдали? — подчеркнуто спросила Гаухар, вспомнив, как Ибрагимов настойчиво предлагал ей свою путевку.

— Все же отдал, — кивнул Агзам. — Нашлась негордая душа, поняла, что от чистого сердца предлагаю.

— Отказываются не всегда из гордости, — поправила Гаухар.

— От чего же еще? — поднял глаза Агзам.

— Например, из осторожности.

В данном случае нечего было осторожничать, — слегка нахмурился Агзам.

— Хотя бы из нежелания злоупотреблять добротой человека, — добавила Гаухар.

— Доброта не боится злоупотреблений.

— Сдаюсь, — с улыбкой сказала Гаухар.

— Хватит вам, сынок Агзаметдин, загадки загадывать друг другу, — вмешалась тетушка Забира. — У меня голова кругом пошла от ваших премудростей. Выпьем-ка еще по чашечке. Чай помогает от тысячи болезней и от тысячи первой — от затемнения мозгов.

— Это верно, — согласился Агзам, — загадки мешают людям понять друг друга. Налейте-ка горяченького тетушка Забира.

Гаухар промолчала, но очередную чашку приняла.

Застольные беседы напоминают изменчивую погоду: то мирно светит солнце, то вдруг налетит ветер и принесет облачко. И вот опять просветлело. Чай помог и в данном случае. Гаухар больше не сердила Агзама каверзными словечками. И благосклонно, хотя и не без смущения, принимала явно влюбленные взгляды Агзама. А он не скупился на эти взгляды. Ему казалось — он целую вечность не видел Гаухар. Да, да, поездка пошла ей на пользу. Она уже не такая грустная и удрученная, какой была прежде. В какую-то счастливую минуту она сделала усилие и порвала путы, связывавшие ей крылья.

Так думал Агзам Ибрагимов, обрадованный и растроганный тем, что Гаухар вернулась, да к тому же посвежела и похорошела.

7

Первое, что решила сделать Гаухар по возвращении в Зеленый Берег, — это съездить в пионерский лагерь. Она уже знает все, что произошло там с Акназаром, знает, что и Зиля с ним, но надо посмотреть на ребят самой, собственными глазами, без этого невозможно успокоиться.

Второе — это выполнить поручение Бибинур-апа. Она вместе с дочкой Гульназ поехала отдыхать и попросила Гаухар присмотреть за ремонтом школы. Конечно, есть в школе завхоз, он понимает в хозяйственных делах больше самого директора, но все же присмотр учительницы необходим. Школа есть школа. Кроме стен, крыши и полов есть там классные доски, кафедры, парты и прочее. Вот за обновлением этого школьного инвентаря и надо проследить, — ведь завхоз может и не сообразить, чтобы классные доски были покрашены особо тщательно, иначе мел не будет хорошо ложиться на поверхность доски.

Поездка в лагерь заняла весь день. Гаухар с удовлетворением отметила для себя, что природа и свежий воздух, а главное — отсутствие вздорной, крикливой матери благотворно подействовали на Акназара. Он стал спокойнее, рассудительнее даже доброта появилась в его глазах. Преданная Зиля ни на шаг не отходила от своего друга. Гаухар осторожно завела разговор о рискованном подвиге Акназара. Мальчик нахмурился, коротко сказал: «Надо было выручать товарища». И больше ни слова нельзя было добиться от него.

Гаухар пробовала поделиться с ребятами впечатлениями о своей поездке по Волге. Сперва и Акназар и Зиля слушали внимательно, потом начали бродить глазами по сторонам, лица у них поскучнели. Всем своим видом ребята как бы говорили: «Все эти диковинки, которые вы увидели, наверно, очень интересны, но ведь они очень далеко отсюда. А у нас здесь ничуть не хуже».

Сначала Гаухар расстроилась, что рассказом своим не сумела по-настоящему заинтересовать ребят. Потом навык учительницы помог ей прийти к правильному выводу: говорить ребятам об огромной стране, в которой они живут, необходимо, но надо связывать эти рассказы с родным краем, хорошо знакомым им. Своими впечатлениями о просторах и богатствах Волги, о людях, населяющих берега ее, Гаухар непременно поделится с учениками в классе и прибавит к этому примеры из местной жизни.

У нее возникло желание побывать в городе Юности, посмотреть на замечательную новостройку, о которой много пишут в газетах и журналах. Она, разумеется, читает эти статьи м очерки, но одно дело — прочитать, другое — увидеть, разница большая. Новостройка не так уж далеко от Зеленого Берега: сядешь в автобус и через какой-нибудь час будешь на месте, «Так и сделаю, — решила Гаухар. — И тогда в беседах с учениками я соединю Волгу с Камой».

Своим намерением она поделилась с Агзамом. Получилось это как-то случайно. Гаухар сказала — и сейчас же спохватилась: «Зачем я делаю это? Может подумать, что выслуживаюсь. Как-никак мой начальник».

Но отступать было поздно. Агзам с неожиданной для Гаухар горячностью подхватил эту идею.

— Очень хорошо, замечательно! — говорил он. — После путешествия по Волге, вам совершенно необходимо побывать в городе Юности.

И тут же высказал желание поехать вместе с ней. Возражать против этого было бы бестактно со стороны Гаухар, ей оставалось только поблагодарить Ибрагимова за внимание. Оказывается, он не случайно принимает близко к сердцу строящийся город Юности. Из краткого рассказа его Гаухар узнала, что Агзам Ибрагимов выходец из семьи строителей. Его отец, Габдулла, по возвращении с фронта участвовал в постройке одного из новых нефтяных центров Татарии — Лениногорска. Через несколько лет, как только начались работы в районе будущего города Юности, он переехал сюда со всей своей семьей. Поселились они в ближайшей к строительству деревушке, в бросовой, полуразвалившейся бане, — в те дни все мало-мальски пригодные для жилья хибарки в окрестностях стройки были заселены приехавшими с разных концов страны рабочими.

У Габдуллы Ибрагимова кроме Агзама еще два сына, оба инженеры. Один работал на Лениногорском нефтепромысле, другой — на Бугульминском. Младшего сына еще с юности ожидала другая профессия. «Быть тебе учителем», — определил Габдулла. И Агзам по окончании педагогического института несколько лет учительствовал в сельских школах.

Выслушав этот рассказ, Гаухар уже более сочувственно отнеслась к общей поездке. Решили отправиться в воскресенье. Но всю пятницу и почти до обеда в субботу лил дождь. Гаухар уже решила, что поездка не состоится. Но в воскресное раннее утро засияло солнце, все вокруг ожило, зелень распушилась. Пока Гаухар колебалась, ехать или не ехать, явился Агзам, как никогда бодрый, оживленный, и заявил решительно: «Едем!».

После дождя на грейдерной дороге ни пылинки, воздух свеж, в раскрытые окна автобуса веет мягкий ветерок. Дорога вьется полями, порой врезывается в хвойный лес, где рощи перемежаются с пестреющими цветами полянами.

И вот в реющем мареве проступили очертания высоких каменных зданий, подъемных кранов города Юности. Поверить трудно — на берегах Камы, где столетиями властвовала глухомань, поднялись к небу девятиэтажные каменные дома. Очертания города еще не вполне оформились. Незаконченные каменные коробки краны, котлованы — все говорило о разгаре строительных работ. Огромный производственный комплекс, — на базе которого и возводился город, заложен в стороне, западнее. Невзирая на воскресенье именно в ту сторону и бегут трамваи, переполненные рабочим людом, мчатся грузовики, до отказа нагруженные стройматериалами.

Из окна автобуса Гаухар видела в рождающемся городе магазины, кинематографы, кафе, но на улицах не особенно людно: наверно, многие на работе, другие не сидят дома в такой жаркий день — отправились подышать воздухом на берег Камы, на поляны ближнего леса.

Как только вышли из автобуса, Агзам предложил было сразу направиться к его родителям. Но Гаухар запротестовала:

— Мы ведь не специально в гости приехали. Попробуем посмотреть, что представляет из себя будущий комбинат.

— Вряд ли что поймешь сейчас, в сплошном развороте, — предупредил Агзам.

— Что-нибудь да поймем, — настаивала Гаухар.

Но Агзам оказался прав. Стройка производственного комплекса занимает огромную территорию, равную отдельному городку. С ближайшей возвышенности им удалось обозреть только общую панораму. Вокруг строительства остается нетронутым солидный лесной массив. Он должен защитить город Юности от испарений и дыхания громадного производства. Но и в центре стройки видны специально оставленные зеленые рощи. Потребовалось бы слишком много времени, чтобы осмотреть все, да и то поверхностно. Главное — и физически это почти невозможно. Там и здесь на десятки и сотни метров тянутся котлованы, заборы, за которыми кипит строительство того или иного объекта. Видны феерические вспышки огней сварки, доносятся лязг металла, гудение грузовиков, скрежет экскаваторов, вспарывающих землю. Огромные руки кранов переносят в воздухе железобетонные блоки. Картина была слишком общей, и все же от нее не оторвешь глаз. В этом хаосе звуков, всплесках огня, вереницах снующих машин, во взмахах руки строителя, указывающей крану, куда опустить тяжесть, — во всем этом угадывалась грандиозность творений человека.

Теперь Агзам уже более настойчиво напомнил:

— Существует поговорка, Гаухар «Умел развлечь гостя — умей и накормить». Вы, наверно, изрядно проголодались? Зайдемте к моим старикам. Они очень обрадуются, найдут чем угостить.

Гаухар понимала — это было обычное в таких случаях приглашение. Но что-то смущало ее, казалось неуместным, ну, преждевременным, что ли.

— Может быть лучше в кафе… — нерешительно сказала она.

— Нет, нет! — заторопился Агзам. — Пожалуйста, не обижайте стариков.

— Вы разве предупредили их, чтоб ждали гостей? Вопрос был задан резковато. Но это было последнее сопротивление — откуда-то идущий голос какого-то недоверчивого существа. Агзам даже не нашелся, что ответить. Чтобы сгладить допущенную неловкость, Гаухар сказала мягко:

— Я не хотела обидеть. Мне казалось, неудобно беспокоить людей.

— Неудобно было бы отказать в гостеприимстве, — примирительно ответил Агзам.

Семья Габдуллы Ибрагимова теперь занимала квартиру в каменном пятиэтажном доме. Во дворе, в садике, гости увидели сидящего на скамейке древнего, но далеко еще не дряхлого, высокого старика. Это и был Хайбуш, дедушка Агзама. Как рассказывал Агзам, вот уже который год дед Хайбуш на вопрос о возрасте неизменно отвечает: «Кажись, сто пятый пошел. В действительности же, наверно, и сам аллах позабыл, сколько лет деду. Говорят, когда Хайбуш был помоложе, у него в деревне сгорел дом, огонь сожрал и метрическую выписку, теперь невозможно установить действительный возраст деда.

Хайбуш еще неплохо видит, он узнал внука до того, как тот подошел к нему.

— Ба-а, уж не ты ли это Агзаметдин?! — воскликнул старец. — А кто с тобой, что-то не узнаю?

— Это Гаухар, учительница, — объяснил Агзам, почтительно поздоровавшись с дедом.

— Учительница, говоришь? Хорошо, очень хорошо. Давай поздороваемся, дочка. Тебя зовут Гаухар?

— Да, дедушка.

— По-старинному означает — мугаллима. Говорят, за плечами мугаллимы по обе стороны стоят два ангела, — куда бы она ни пришла, всюду раздает счастье. Добро пожаловать, гости! Твоя мать, Агзам, уже несколько раз выбегала посмотреть, не идете ли.

Старик слегка оперся на палку и встал со скамьи. Бон сколько прожил, а смотри-ка, ходит без чужой помощи. Да и на подъем еще легок.

В доме были раскрыты окна, там, должно быть, услышали громкий говор во дворе — голос у деда басовитый, — выбежали встречать. Приветствия, расспросы о здоровье, о дороге — все перемешалось. Отец Агзама, черноусый, еще довольно моложавый, коренастый, в тюбетейке, шумно приветствовал гостей, не знал, куда усадить. Мать высокая худощавая женщина, повязанная белым платком, была говорлива, находчива в разговоре. Накрывая на стол, она ласково упрекала сына за то, что долго не показывал глаз, успела приветливо перемолвиться с Гаухар. Джамиля, младшая сестренка Агзама, очень похожая на него, — только черты продолговатого лица мягче, — так и летала между кухней и комнатой, где был накрыт стол. Девушка этой весной только что окончила десятилетку. На ходу она сообщила Гаухар, что готовится сдавать экзамены в химико-технологический институт.

Наконец-то все уселись за стол. — Кушайте, дорогие гости, пока еда не остыла, — хлопотала Зульхиджа. — Ждали вас к двенадцати часам, а сейчас четыре, не обессудьте, если что не так.

— Коль не голодны, могут к чему-нибудь придраться. А на мой вкус и перемячи, и пончики, и беляши все удалось на славу.

— Ну, дедушка Хайбуш мастер хвалить еду!

— Так и надо, внученька Джамиля, еда любит, чтобы ее хвалили. Рассказать, что ли, сколько тут трудов положено, прежде чем все сготовили? Вот будет потеха!

— Не надо, дедушка, пожалуйста, не смейтесь надо мной! — взмолилась Джамиля. — Гаухар-апа, защитите меня!

Востроглазая девушка была говорлива, в мать, она старалась вовлечь в разговор несколько смущенную гостью.

— Да, ты, внучка, знаешь, под чье крылышко можно спрятаться. Дай тебе бог здоровья, долго проживешь.

— Ах, дедушка Хайбуш, я не собираюсь переживать вас, — рассмеялась Джамиля.

— Хе, а почему бы не пережить! Вот доживешь до ста пяти лет, а там легко дальше пойдешь.

— Конечно, догоню вас, ведь вы на одном месте остановились: каждый год говорите — сто пять дет. Правда ведь догоню, Гаухар-апа? У меня ноги быстрые.

Гаухар едва успевала поддакивать говорунье.

Ах, Гаухар, — вмешалась Зульхиджа, — слушать-то слушай, а еду не забывай. Такой порядок у нас. Было время — еды не хватало в доме, так мы добрыми словами были сыты. Теперь, слава богу, ешь, сколько душа желает:

— Это ты верно сказала, сноха! — подтвердил неугомонный дед. — Мы всякое пережили. Только, милые вы мои, не хочется о плохом-то вспоминать. В жизни ведь и хорошего предостаточно. Однажды — я тогда еще холостым парнем был — приехал в город. Ну, продал на базаре, что надо продать, купил, что полагалось. Зашел в трактир — смотрю: на столе калач, вот этакий, да пышный такой, и чайник пузатый. Из тогдашних чайников можно было лить до тех пор, пока брюхо не раздует или когда заварка кончится. А за столом сидит мой лучший дружок Сабили, — по-русски-то его Савелием звать а я на татарский лад переделал. Так вот, приглашает Сабили: «Эй, Хайбуш, садись с нами, выпей чайку, закуси калачом», Я не прочь бы закусить, да гляжу — из дудочки чайника пар не идет, вон какой «чаек» у них. Ну, беда, думаю! Я правоверный мусульманин, водку в рот не бегу. Узнает отец, что закон нарушил, — изобьет. Кручусь туда-сюда. А Сабили не отстает: «Выпей чайку!» А дружки его, по-теперешнему говоря, подначивают: «Какое там «выпей», ему, слышь, Магомет запретил — ни водки, стало быть ни свинины». Вот эта свинина хуже водки раздразнила меня. Ну, я тогда был молод, силенок хватало, кулак внутри рукавицы что чугунный. Размахнулся и хватил разок-другой Сабили. Он так и сел на пол. Смотрю, дело плохо — у Сабили скула посинела. Тут дружки Сабили закричали: «Убил, басурманин, убил Савелия!» И ну стеной на меня. Не знаю, как я успел схватить с гвоздя тулуп, выскочить из трактира. Кобылка была у меня — огонь, а не лошадь. Вскочил я в сани и гикнул: «Эге-ей!»— она как рванула сани, как понесла — то ли касались полозья снега, то ли нет. Несусь, ничего не вижу! Через некоторое время опомнился. Смотрю — поле. Впереди кустарник. Лошадь навострила уши, фырчит, бьет копытом. Ах ты батюшки! Из кустарника — целая стая волков! Раздумывать некогда. Опять гикнул: пошел! Волки не отстают. Тут я вспомнил: у меня ведь под соломой шкворень. Выдернул я его, врезал по башке переднему волку. Вижу — ткнулся он мордой в снег. Я изловчился и второго смахнул… Стая набросилась на оглушенных дружков своих, давай рвать в клочья. А кобылка не стала дожидаться, когда они опять пустятся за нами…

Не меньше года мы с Сабили обходили друг друга стороной. Надо же было случиться — опять я на базаре зашел в тот же трактир и опять вижу: сидит Сабили за тем же столом. Но на этот раз без дружков, из чашки у него идет пар. «Эй, кричит, Хайбуш, садись со мной на мировую чай пить! Есть у тебя силенка, уважаю. Чуть не свернул тогда скулу мне. Конечно, я не ждал, что ударишь, не изготовился, а то и тебе досталось бы. Ладно, ладно, садись! Есть одна хорошая русская пословица: «Кто старое помянет, тому глаз вон». Решил я уступить тебе того черного жеребца-трехлетку, который так нравится тебе. Ты не передумал купить его?» — «Какое там передумал…»

Но тут вынужден был вмешаться до сих пор молчавший Габдулла;

— Хватит уж тебе, отец, совсем умучил гостей. Твоим, приключениям конца-краю нет.

— Конечно, нет, Габдулла! Я ведь до ста и пяти лет дожил. Дочка Гаухар очень уважительно слушает меня. Не зря сказано: «У мугаллимы за каждым плечом по ангелу…»

После обеда Джамиля пригласила Гаухар в свою комнату. Девичьи комнаты у всех одинаковы — светло, чисто, во всем порядок. В комнате два окна, оба обращены во двор, в садик. Здесь не слышен уличный шум. Из садика в раскрытое окно веет свежим ветерком.

— …Когда я кончу учиться, Гаухар-апа, этот город разрастется, будет не меньше Казани, — оживленно говорила Джамиля.

— Ну, Казань, думаю, тоже не застынет на одном уровне, — рассмеялась Гаухар.

— Это верно, — согласилась сговорчивая девушка. — У меня так, к слову пришлось… — И перескочила на другое: — Если не удастся сдать экзамены в институт, я не растеряюсь, вернусь в город Юности, поступлю на работу, буду готовиться на заочный…

Рассказывая, Джамиля показывала гостье свои книги, ну, и наряды, конечно. Впрочем, гардероб девушки был еще скромен. Вот только Агзам удивил сестру своей щедростью. К окончанию десятого класса подарил ей очень красивое вечернее платье и туфли на модном каблуке. А если она все же сдаст экзамены в институт, он обещал купить ей шубку с норковым воротником. Этим пока что и ограничились ее мечты о нарядах.

8

После обеда Агзам остался в большой комнате, долго беседовал с отцом и дедом. Но теперь ни отца, ни сына за столом нет, а Хайбуш-бабай прикорнул на диване, сладко похрапывает. На кухне Зульхиджа моет посуду.

— Нам, Зульхиджа-апа, пожалуй, пора возвращаться в Зеленый Берег, — обратилась Гаухар. — Куда девался Агзам?

— Э, не беспокойся, дочка, успеете вернуться. Агзаметдин с отцом отлучились к соседям. Недалеко, через два-три дома отсюда. Они скоро вернутся. А ты отдохни немного. Небось от высоких-то каблуков ноги так и гудят?

— Да уж привыкла, Зульхиджа-апа.

Из большой комнаты донесся басовитый голос деда Хайбуши:

— Эй, сноха, как гостья, встала?

— Ах, бедняжка, он думает, если сам вздремнул, так и другие то же самое… Гаухар и не думала дожиться, отец!

— Э, нет, не говори так, сноха, вздремнуть после обеда никому не вредно. Проходи сюда, доченька Гаухар, сядь поближе. Ты пришлась мне по душе. Так бы и не отпустил тебя!.. — Дед был очень доволен, когда Гаухар села на диван рядом с ним. — Вот так! Не перейдет ли твое тепло ко мне? Помолодел бы. Что ни говори, сто пять не двадцать пять…

— Эх, отец, у тебя и через год, и через два будут все те же сто пять.

— Конечно, сноха, конечно! У аллаха хватит дней и годов, чего их считать… Так, значит, доченька Гаухар, ты мугаллима? — десятый раз переспрашивал он. — Очень хорошо, очень приятно! А из каких мест ты будешь родом? Из Казани или из Зеленого Берега?

— Нет, дедушка, я уроженка Арского района. Только в деревне никого не осталось из моей родни. Отец не помню когда умер, еще ребенком была, мать недолго пережила его — Вон оно что… Значит, ты сиротка? Да, тяжеленько было возрастать и учиться одинокой. Зато ты хорошо узнала, каков на вкус черный хлебец и сколько стоит он…

На лестнице послышались голоса, Агзам разговаривает негромко, а отец гудит, что твоя труба, еще за дверью можно было разобрать каждое его слово;

— …Чуть мне исполнилось шестьдесят, начальство сейчас же спрашивает: «Может, на пенсию желаешь?» Я даже рассмеялся…

Когда они вошли в прихожую, Габдулла заканчивал свой рассказ:

— …Смеюсь и говорю? «Жена вышла на пенсию — этого пока достаточно. А мне еще надо поработать. Кто лучше меня знает электросварку? На нашем участке я пока что первый — так или не так?» Отвечают: «Правильно, первый». Д я им: «Значит, мне и достраивать комбинат. Может быть, вспомнит молодежь: «Вот как работали наши отцы!»

— Долго пришлось ждать нас? — дослушав отца, обратился Агзам к Гаухар.

— Да, нам пора уже возвращаться, Агзам.

— Как раз об этом мы и хлопотали. Тут по соседству живет знакомый инженер, у него своя машина. Минут через сорок он может отвезти нас, ему все равно надо ехать в Зеленый Берег.

— Все же зачем беспокоить человека? Поехали бы в автобусе.

— Автобус в эти часы, Гаухар, редко ходит. Ничего, поедете в свое удовольствие на «Москвиче», — отозвался Габдулла. — В детстве мы ходили, накрывшись рогожкой. А нынче наши дети — инженеры, строят комбинат, приобрели свои Машины. Умирать не надо, вот качкая жизнь настала! Ты, Агзам, скоро купишь машину? Пора бы!

— Очень ты расхвастался, отец, — вставила Зульхиджа, снова накрывавшая на стол. — Нынешнюю-то жизнь Гаухар и без тебя отлично знает.

— Разве я говорю, что не знает? Я просто хочу добавить, что и я кое-что знаю. Верно, друг мой Джамиля? — обратился он к дочери.

— У моего друга отца что ни слово то золото.

— Ха! Слыхала, старуха? Знай наших!

— Кто же согласился отвезти наших гостей домой? — полюбопытствовала Зульхиджа. — Внук Бесштанного Галькея, что ли?

— Нет, Бесштанный Галькей живет у старого моста, а мы ходили к внуку Косоплечего Хасби, — объяснил Габдулла-абы. — Помнишь, когда-то этот Косоплечий Хасби принялся было делать арбу, чтобы запрягать подрастающего быка? Но не успел он доделать арбу, пришлось зарезать бычка и съесть. А телега так и осталась недоконченной. «На будущий год аллах пошлет нам нового бычка от нашей пестрой коровы, а этот был слишком мал ростом, чтобы запрягать», — оправдывался Косоплечий Хасби.

— Как не знать мне Хасби, — поддержал» Зульхиджа. — Бедняга на шахте покалечился. Всю жизнь ходил скосившись на правое плечо. У них в доме гвоздя лишнего не было. А внук теперь, видишь, инженером стал, машину завел…

— Ладно уж, старуха, будет машина и у нашего Агзама. А пока прошу садиться к столу. Гаухар, дочка, пересаживайся с дивана на свое прежнее место. Для начала съедим по маленькой тарелочке пельменей, потом попьем чайку.

— Да мы ведь обедали, Габдулла-абы!

— Ну что за пустяки! Когда это было. Джамиля вошла, неся в каждой руке по глубокой тарелке с пельменями. Сначала поставила перед дедушкой Хайбушем, потом гостям. И дальше своей семье, по старшинству. Знает порядок востроглазая Джамиля!

— Э, сноха, чудо-пельмени, из молодой говядины, сами лезут в рот!

— Пельмени Джамиля делала, отец, ее и хвали.

— Ах, Джамиля! То-то я чую — у пельменей вкус девичьих рук.

— Маловато этой похвалы, дедушка. Говорят, хвалу посыпай золотом и серебром, — не запнувшись ответила Джамиля.

— Ай-яй, дочка, как у тебя заблестели глазки от похвалы, — подзадорил Габдулла. — А в общем молодчина! Положи-ка мне еще тарелочку. Мы рабочий народ, коль едим — за ушами пищит, коль работаем — сердце стучит.

Не отказался от второй тарелки и дед Хайбуш.

— Да будет на пользу пища, дедушка! — не осталась в накладе Джамиля.

Потом аппетитно пили чай. Хворост к чаю тоже изготовления Джамили, — во всяком случае, так уверяла Зульхиджа; может быть, она нарочно так говорила, чтобы хворост казался вкусней.

Под окном раздался гудок машины. Все поднялись из-за стола, гости начали прощаться.

— Значит, уезжаете? — сожалеючи, сказал дед Хайбуш. — Ни за что не отпустил бы, да ведь путнику положено быть в пути. Большое спасибо, дочка Гаухар, что порадовала нас своим приездом.

— Это вам спасибо, дедушка! Приезжайте все вместе в Зеленый Берег. Посмотрите, как мы… как я живу, — быстро поправилась она. — В Зеленом Береге нет таких новых и удобных домов, я живу в старой деревенской избе.

— Да мы сами-то недавно переехали в новый дом. Еще не забыли свой старый» — ответила Зульхиджа.

Хозяин машины, примерно одних лет с Агзамом, поздоровался с гостьей за руку, пригласил в машину. Гаухар расцеловалась со щеки на щеку с Джамилей и Зульхиджой-апа.

— Эх, Габдулла, — обратился дед Хайбуш ж сыну, — нам уж не дождаться таких поцелуев, а все же будем надеяться. Эх, годы-ы!

— Смотри, как разошелся наш дед! — залилась смехом Джамиля. — На палочку опирается, а храбрится что твой парень.

— Поглядела бы, насмешница, на своего старого деда лет восемьдесят назад! Да, да, поглядела бы!

По городу ехали молчаливо. Только когда помчались по широкому асфальтированному шоссе, Гаухар начала делиться с Агзамом своими впечатлениями о его семье. Очень искренним казалось ей радушие, с каким их приняли. Агзам отвечал молчаливыми кивками или же односложными замечаниями. Он, кажется, держался традиции своих родителей — скромно принимал похвалы. Инженер, хозяин машины, не вступал в разговор; все его внимание направлено на шоссе, — правда, им так и не встретился ни один пассажирский автобус, но одиночные грузовики проносились довольно часто. В лучах фар то и дело мелькали белые ночные бабочки. Начался спуск в отлогую впадину, здесь шоссе пролегало через кустарник. Вдруг откуда-то взялась лиса. Строго по прямой, она долго бежала по дороге, казалось, лучи света не давали ей свернуть в сторону. Водитель прибавил скорость, возможно, намереваясь сбить лису. Но вот шоссе резко свернуло, и лисица, мелькнув в последний раз, пропала в темноте.

— Сколько раз случалось, — начал молчаливый инженерах если уж попадет в лучи фар лиса или заяц, так и шпарят напрямую, пока не повернет в сторону дорога.

Теперь шоссе совершенно опустело. Иногда на обочине вдруг загорались две желтоватые точки: это на бугорке или на низком кусте сидела сова, встречала и провожала машину немигающими, глазами.

— Не расшибаются случайно ночные птицы о машину? — поинтересовалась Гаухар.

— Бывает, — ответил инженер. — Мне рассказывал сосед, шофер грузовика, о радиатор его машины ударилась сова. Он не стел останавливать машину, а приехал на базу — смотрит: птица в ловушке. Оказывается, она попала головой в щель неплотно закрытого радиатора, за всю дорогу не задохнулась и вырваться не могла. Шофер с грудой освободил ее. В благодарность за это она в кровь исцарапала ему руки. Я сам ходил смотреть. И специально не засунешь в эту дырку голову живой птицы, особенно ночью, в темноте. А тут — случилось. Работа у шоферов такая, без происшествий не обходится.

Вдали замелькали огни Зеленого Берега. Они становились все ближе. Вот и окраина города.

Пока ехали полем, казалось, что уже поздно, а на городских улицах все еще полное оживление. Люди толпятся около кино. Прижавшись плечом друг к другу, проходят парня и девушки.

«Москвич» остановился около домика тетушки Забиры. Гаухар пригласила было своих спутников зайти и выпить по чашке чаю, но они, поблагодарив, отказались.

Гаухар стояла около крыльца, пока машина не скрылась в темноте за углом. Окна у тетушки Забиры еще светились, Гаухар откинула щеколду незапертой калитки. Дальняя половина двора, где навес, погружена в темноту, а ближняя залита лунным светом, хоть бусы нанизывай. Гаухар улыбнулась» вспомнив эту старинную поговорку, которую теперь часто повторяют — ведь бусы снова вошли в моду.

Гаухар взялась за ручку сенной двери.

— Кто там? — послышалось из дома.

— Я тетушка Забира, я…

— Не заперто. Или кто-нибудь пришел с тобой?

— Нет. Я на луну смотрела и сама с собой разговаривала.

— Вон как.

Тетушка Забира шагнула к открытой двери. Гаухар обняла свою всегда приветливую хозяйку, прижалась головой к ее груди.

Жизнь никогда не покажется пустой человеку, если он каждым вздохом своим как бы сливается с внешним миром. При таком единстве человек всюду чувствует себя на своем месте, всякое дело посильно ему и приносит удовольствие, жизнь становится еще полнее.

Именно эту полноту жизни и почувствовала Гаухар в городе Юности. Душевный подъем не покинул ее и по возвращении в Зеленый Берег. Ее словно впервые изумили красота, содержательность и многогранность жизни. А она-то думала, что после того, как покинула Казань и затерялась где-то на берегу Камы, счастье уже никогда не улыбнется ей, — вон ведь до чего глупо ошибалась…

Гаухар, как и обещала, директору школы, каждый день следила за ремонтными работами. А тут еще заболел школьный завхоз, и ремонт мог бы остановиться. Гаухар самозабвенно погрузилась в дело: отпускала со склада материал, поторапливала мастеров, проверяла качество работы.

Завхоз, уже немолодой человек, был растроган заботами учительницы.

— Спасибо, сестрица Гаухар, выручила ты меня…

Когда ему стало лучше, он уже подсказывал Гаухар, какую очередность нужно соблюдать в ремонте, да и сама она о многом догадывалась. За хлопотами у нее еще оставалось время и для размышлений над собственной жизнью. Это были преимущественно тревожные и волнующие раздумья. До сих пор она не совсем выяснила свое отношение к Агзаму. Да, Агзам нравится ей, это бесспорно. И семья у него хорошая — работящие, умные, приветливые люди. Но при всех других благоприятных обстоятельствах ей очень трудно было бы занять место погибшей Сылу. Больше того — она боится взять на себя эту ответственность. В дом Агзам а она попала впервые, можно сказать, случайно попала, и даже при ней, человеке новом, родственники Агзама не раз помянули добрым словом Сылу. И, наверно, никто не подумал: «Вдруг этой молодой, женщине, которую сын привел в наш дом, не очень-то приятно слушать, как мы расхваливаем покойную невестку, словно и заменить ее невозможно…» Старый Хайбуш, надо полагать, души не чаял в ней. Вряд ли этот мудрый старик стал бы так уверенно расхваливать Сылу, если бы она блеснула в семье Ибрагимовых каким-то одним располагающим качеством души. Нет, она способна была светить постоянно всеми своими лучами.

И еще одно чувство беспокоило Гаухар — в последнее время она стала бояться, как бы не потерять Агзама. Правда, не очень-то хорошо было бы открыто, на виду у людей, раньше времени приближать его к себе, С другой стороны — сколько можно держать человека в отдалении и долго ли он может терпеть это? Жизнь дается однажды, и в этой не столь уж долговечной жизни любой женщине радостно бывает сознавать, что интересующий ее мужчина готов только для нее постоянно светить, как звезда в тумане. Ведь до чего приятно было Гаухар получить в Астрахани весточку от Агзама!

Он потом обмолвился: дескать, как-то случайно вышло, что послал это письмо. Нет, женщину не так-то легко обмануть. Гаухар видела, как взглянул Агзам, когда она вошла в дом тетушки Забиры. Та же Забира утверждала; «Приходил без тебя почти каждый день, все твои открытки читал». «Просто так» не приходят каждый день. И неспроста он не поехал отдыхать на юг. Гаухар делала вид, будто не замечает этих «случайных совпадений». На самом же деле она все заметила, все правильно оценила. И то, что Агзам пригласил ее в городе Юности к своим родителям, — это не просто любезность.

И вот что еще… Допустим, нет ничего особенного в том, что Гаухар поехала в город Юности вместе с Агзамом, она ведь собиралась поехать и без него. А вот как она решилась зайти к родным Агзама? Могла ли она сделать это до своей поездки по Волге? Нет, не могла!

Спрашивается, мыслимо ли после всего этого держать Агзама на расстоянии от себя, не объясняться с ним, не давать никаких обещаний? Не покажется ли ему оскорбительным такое пренебрежение? Да и сама Гаухар, не слишком ли многим она обязалась перед Агзамом Ибрагимовым?..

И все же… все же нельзя сказать, что это были очень острые раздумья, требующие от нее немедленного решения. Иногда Гаухар, словно стараясь отрезвить себя, думает: «До встречи с. Джагфаром для меня парни будто и не существовали на свете». А вот при встречах с Джагфаром какой-то вихрь подхватывал ее. И первые пять-шесть лет жизни с ним были прожиты легко, радостно. Вероятно, были и трудные деньки, — ведь как-никак более двух тысяч дней!.. И что же выяснилось все-таки? Жалкое, подловатое существо!.. Теперь это не так уж сильно удручает Гаухар. Она только вздрагивает при мысли о том, что такой дурной сон при неосмотрительности женщины может повториться дважды. И не приведи бог еще раз убедиться, что разбиваются вдребезги лучшие мечты, — не хватит сил пережить это. Пожалуй, самое лучшее — предоставить времени до конца сделать свое дело. И когда все будет проверено, все выяснено, тогда что ж… Короче говоря, настанет час — и Гаухар примет окончательное решение.

Но в ожидании этого часа надо подробно выяснить одно очень важное обстоятельство. Да, она окончательно разошлась с бывшим своим мужем; с тех пор прошло уже больше года, Джагфар женился на другой… Почему же Гаухар, хоть и не так часто, все же вспоминает о нем? Как понять это, чем объяснить? И вообще — объяснимо ли это? Может быть, уязвленное самолюбие все еще не дает ей покоя? Или злость против соперницы, завладевшей всеми благами жизни, которыми раньше по праву пользовалась Гаухар, так как принимала участие в их приобретении?.. Нет, не в том дело! Не нуждается Гаухар в богатстве, хватит ей и того, что сама зарабатывает. Теперь уже не щемит у нее сердце при воспоминании об утерянной городской квартире с удобствами, о даче, об автомобиле «Москвич». Разумеется, она не отказалась бы от этих благ и сейчас. Но ведь не на них держалось ее былое счастье, теперь-то она хорошо понимает это.

Так неужели в сердце Гаухар до сих пор удержалась какая-то доля прежней любви к Джагфару?! Нет, нет! — все возмущается в ней. Просто пришло время, когда она должна признать собственную крупную ошибку: в разрыве с Джагфаром глупо винить Фаягуль и ее коварного родственника Исрафила Дидарова, оба они всего лишь свидетели того, что произошло с Гаухар. Вся причина в самом Джагфаре. Он нравственно переродился, погряз в обывательщине. Ну, а где была Гаухар, какова ее роль?.. Надо со всей прямотой сказать: она далеко не все сделала, чтобы предостеречь Джагфара от падения, не помогла ему выбраться из болота, когда он начал увязать. Сейчас дело прошлое, сломанного не склеишь. Но ведь тогда-то она оставила в яме самого близкого ей человека. А когда спохватилась, было уже поздно. Этому невозможно найти оправдания.

И не чувство любви заставляет ее вспоминать о Джагфаре, а потревоженная совесть и сознание неисполненного долга. Вот это и надо запомнить на всю жизнь.

А в общем-то Гаухар сердится на себя. Что сказали бы близкие люди, если б могли знать о навязчивых ее мыслях, о том, как дотошно она копается в себе? Вдруг они обратились бы к ней с такими словами: «Вся твоя душевная сумятица не происходит ли оттого, что два человека стоят у тебя перед глазами — ты сравниваешь, сопоставляешь их? Эти два человека — Агзам и Джагфар». Подумав так, Гаухар вспыхивает, словно ее уличили в неблаговидной расчетливости. Но сейчас же она негодующе подавляет в себе это неприятное чувство: «Кто имеет право вмешиваться в мои личные мысли и чувства? Я сама судья себе!»

Между тем жизнь идет своим чередом. Повседневные дела и заботы не дают ей слишком глубоко погружаться в сердечные переживания.

* * *

Десятого августа — Гаухар хорошо запомнила этот день — она получила два письма. Одно — из педагогического института, ее приглашали явиться лично, чтобы во всех подробностях обсудить вопрос о дальнейшем ее заочном обучении, поскольку она выбыла из Казани и переменила место работы. Второе — от Галимджана-абы. Это было теплое, сердечное письмо. Он сожалел, что не удалось повидаться в июле, благодарил за оставленные у соседей гостинцы. Приглашал: «В ближайший же приезд в Казань непременно заходи к нам, досыта наговоримся обо всем».

Ремонт школы еще не был закончен, но выздоровевший завхоз с большим рвением принялся за свое дело.

Гаухар показала ему письмо из института. Он всполошился, словно речь шла действительно о близкой его родственнице:

— Поезжай, сестренка, конечно, поезжай! Разве можно запускать учебу! Теперь без тебя управимся здесь. Через недельку вернется Бибинур-апа. Спасибо тебе за то, что выручила в трудное время.

Ей не очень хотелось говорить Агзаму о предстоящей поездке. Но это было бы обидное пренебрежение. Накануне отъезда она специально повидалась с ним. Ибрагимов, как всегда, был полон внимания и доброжелательности. Посоветовал ей зайти в городскую библиотеку — там в случае надобности она найдет необходимые учебники и справочники. Впрочем, кое-что есть и у него в личной библиотеке, он рад служить. Не преминул добавить назидательно: «Поезжайте непременно. Было бы непростительно бросать учебу на последнем году. — И уже с улыбкой закончил — Как заведующий районо, я осудил бы вас за эту ошибку».

Наскоро уложив в чемодан самое необходимое, Гаухар попрощалась с тетушкой Забирой и опять отправилась в путь-дорогу. Она попросила Агзама не провожать ее на аэродром, и он не настаивал на этом.

Автобус с ветерком мчится по асфальту. Хлеба в полях уже созрели, урожай нынче удался хороший. Началась уборка комбайнами. Навстречу уже попадаются машины, груженные зерном. Живя раньше в Казани, Гаухар редко думала о том, хорош ли урожай, благоприятствует ли погода уборке. Теперь она видит, с каким рвением трудятся люди, и разделяет их радость: удачный урожай, — значит, и зима предстоит не трудная.

Чем хорош самолет? Не успел как следует осмотреться — уже на месте. Давно ли самолет оторвался от земли — и вот Казань!

10

На аэродроме Гаухар встретила вся семья Галимджана-абы. Дочери только что вернулись с целины, выросли, похорошели. К удивлению Гаухар, среди встречающих была и Гульназ, дочка Бибинур-апа. Оказывается, они с матерью только вчера вернулись с юга.

Бибинур, не теряя времени, отправилась в Зеленый Берег, а дочку оставила погостить у дяди до начала учебного года. Гульназ в новом платье, самом что ни на есть модном. Косы у нее отросли длинные, на лбу челка. Ну прямо невеста, а не какая-то там девятиклассница. Гульназ очень гордится тем, что выглядит совсем взрослой. За этот год Галимджан-абы ничуть не изменился, подвижен, говорлив, приветлив. А вот Рахима-апа опять, что называется, прибавила в теле. Не надо бы ей полнеть, — рыхлее г, тяжело двигается.

В этот приезд удача сопутствовала Гаухар. Буквально за два часа она управилась со всеми делами в институте; встретила кого надо, со всеми переговорила. Выяснилось, что в учебе ее ничто не изменится, осложнение только в одном: каждый раз придется тратить время на поездки взад-вперед. Она запаслась в институте всеми необходимыми программами, ей вручили целую пачку различных пособий. Преподаватели расспрашивали ее о Зеленом Береге, о постановке учебного дела. Оказалось, что одна преподавательница хорошо знает Бибинур, вместе учились когда-то. Кое-кто вспомнил здесь и об Агзаме Ибрагимове, — он выпускник этого же института, каждый раз, приезжая в Казань на совещание, непременно наведывается в институт. Когда заговорили об Агзаме, Гаухар почувствовала, что краснеет, ей стоило немалых усилий держаться спокойно. В эти минуты она думала об Агзаме: «Вот странный человек — ни разу не обмолвился об институте. Не любит говорить о себе».

По дороге из института она завернула в книжный магазин, купила несколько нужных книг. Отдохнула около памятника Мусе Джалилю, — когда жила в Казани, редко проходила мимо памятника, чтобы не остановиться.

Наконец-то села в троллейбус. Вот тут она и увидела Исрафила Дидарова.

Теперь Гаухар уже не сжималась в страхе при мысли, что встретит в Казани кого-либо из свидетелей пережитого позора и горя. Не вздрогнула она и при виде Исрафила. Он очень пристально посмотрел на нее, затем почему-то снял пиджак, повесил на руку. Летнюю белую шляпу оставил на голове.

Гаухар сдержанным кивком первая поздоровалась с ним. Дидаров не замедлил поклониться в ответ. Оба стояли не двигаясь, не произнося ни слова. Все же Дидаров подошел к Гаухар, подал ей руку, чуть улыбнулся.

— Какими судьбами? Я слышал, что вы в районе. Гаухар разговаривала с Дидаровым очень сухо, тем не менее он успел выспросить и узнать, что она остановилась у Галимджана, завтра же улетает в Зеленый Берег. Он слушал, время от времени кивал все с той же снисходительной улыбкой. Гаухар спохватилась и выругала себя за неосмотрительность: ведь Дидаров расспрашивает ее, возможно, для того, чтобы пересказать Джагфару. Ну и пусть! Не все ли ей равно…

Эта неожиданная встреча изменила течение мыслей Гаухар. Она ведь не собиралась вспоминать в Казани ни о Джагфаре, ни об Исрафиле, а вот поди ж ты, как бывает.

Гаухар рассказала об этой встрече Галимджану и Рахиме. В свою очередь Галимджан сообщил, что с полгода назад поговаривали, будто Дидарова снимают с работы, да он и сам признавался Галимджану: «Я решил оставить обязанности главного инженера, перейти на работу полегче. Потом дело как-то уладилось. Во всяком случае, за, последнее время на заводе уже не говорят об уходе главного инженера. Сам Галимджан по-прежнему работает начальником цеха, но у него нет охоты вмешиваться в дела начальства.

— Я все-таки не совсем понимаю ваш коллектив, Галимджан-абы, — заговорила Гаухар. — Как вы столько времени терпите этого пройдоху Дидарова? Я возмущаюсь не только потому, что Исрафил напакостил лично мне, он вообще бесчестный человек, наверняка не чист на руку. От такого работяги можно ожидать всего…

Галимджан слушал молча, должно быть нервничая, подергивал усы, собирался было что-то ответить, но тут по какому-то делу явился к нему человек с завода, пришлось прервать разговор.

В первое же свободное время Гаухар навестила Джамилю, сестру Агзама, — девушка приехала сдавать экзамены. Разыскать ее было нетрудно. Агзам записал для Гаухар адрес казанских знакомых, у которых остановилась Джамиля.

Девушка рассказала, что она уже сдала два экзамена, самые трудные, осталось еще два — эти будут полегче. Она надеется, что все обойдется хорошо; впрочем, как знать… У себя в городе Юности Джамиля была боевой девушкой, а здесь выглядела и озабоченной, и отчасти растерянной. Что поделаешь, Казань большой город, не сразу освоишься…

— Передайте брату привет. Как только кончу с экзаменами, дам телеграмму.

— Вы уже освоились в Казани? В кино, в театр ходите?

— Что вы, Гаухар-апа! Вздохнуть некогда. Кроме экзаменов, ничего не идет в голову. Видите, как похудела!

— Ничего, поправитесь, — улыбнулась Гаухар — Здешние парии заглядываться будут.

— Полно вам, Гаухар-апа, мне не до шуток.

На прощанье они расцеловались. Гаухар пожелала девушке побольше набрать пятерок.

Ну что тут особенного — навестила Джамилю. Кто до других знакомых не сделал бы этого? Однако Гаухар придавала встрече особое значение. Вряд ли она пошла бы к девушке, не будь у нее своих соображений… Она рассталась с Джамилей успокоенная, с сознанием исполненного, чуть ли не родственного долга.

Гаухар возвратилась к своим старым друзьям в надежде, что будет продолжен интересный, задушевный разговор. Но едва успели они пообедать, в прихожей раздался звонок. Гость оказался совершенно неожиданным.

— Здравствуйте! Как поживаете? Здоровы ли, Галимджан-абы, и вы, Рахима-ханум? Еще раз здравствуйте, Гаухар-ханум… Увидел вас давеча в троллейбусе — и едва узнал. Ну, думаю, хорошему человеку пища всюду на пользу — посвежела, похорошела. А вот нам, давним казанцам, и курорт не помогает. Доктора нашли какую-то болячку в животе у меня. Уж не знаю, что там….

Дидарову не обрадовались ни хозяева, ни гостья. Только из приличия он был приглашен в комнату. Порядка ради Рахима-апа справилась о здоровье Фанузы и сейчас же пошла на кухню готовить чай.

— Ты, друг Галимджан, небось удивляешься — давно не заглядывал человек и вдруг зашел… — Дидаров говорил одышливо, но это не мешало ему быть по-прежнему достаточно навязчивым. — Ну, зашел — и все тут. У меня еще два отгула осталось. Пока что обойдутся на заводе и без меня. Квартальный план вы здесь перевыполнили, настроение у коллектива, говорят, неплохое, куда мне раньше времени совать шею в петлю… — Дидаров вытер платком вспотевшее лицо, ему жарко, снять пиджак он все же не решился. — Э, думаю, дай-ка загляну без приглашения, небось в честь старой дружбы не выгонит Галимджан. На работе толкуем только о работе, а у человека бывают и другие интересы. Крутится колесо жизни, не остановишь… Приезжаю с курорта, а жена в слезах, у свояченицы Фаягуль лицо почернело, как земля. Спрашиваю, что случилось. Вот, говорит жена, Фаягуль все на мужа не перестает жаловаться. Дома у них постоянные скандалы. Причины к этому всегда найдутся. Пословица не зря гласит: «Жена и развеселит, жена и разорит…» Лично я не склонен обвинять Джагфара. Мужчина есть мужчина. Я ведь заранее предупреждал свояченицу: «Обдумай хорошенько, из чего пироги печь будешь, потом тесто ставь». Вон Гаухар-ханум — и умница, и с характером, но не смогла удержать взбалмошного Джагфара. Тебе ли, вертихвостке, связываться с таким необузданным человеком!» Да разве она послушает…

«Вон как обернулось, — невольно подумала Гаухар. — Но зачем он рассказывает все это?..»

Она вышла на балкон, засмотрелась на вечернюю Казани — давно не видела города, с которым так много связано. Дом Галимджана окружен зеленью, обычный для большого города уличный шум долетает сюда глухо. Наверно, здесь когда-то был сквер, а то и парк — и теперь еще местами высятся старые сосны. На скамейках под соснами беседуют старухи и старики, вокруг них бегает ребятня. Уже основательно завечерело, а они не торопятся домой.

Хотя здесь совсем другой район, но Гаухар чудится, будто сквозь деревья виден угол дома, в котором она жила с Джагфаром. Любопытно, что поделывает сейчас Джагфар? Ссорится с Фаягуль?.. Раньше, Джагфар не устраивал шумных скандалов, она, Гаухар, вообще терпит повышенного голоса. У них с мужем тоже были очень неприятные объяснения, но обходилось без хряка. Гаухар покинула дом молча, без шуму, даже соседи не сразу узнали об этом. А теперь там скандалы! Каково Джагфару? Наверное, не как прежде, гордо, никого не замечая, проходит мимо людей? Что это за жизнь, если домашние твои дрязги известны всей улице!

За спиной Гаухар скрипнула дверь. Это Галимджан вышел на балкон. Молча поставил свой стул, сел рядом с Гаухар. Он, по-видимому, сам не собирался начинать разговор, был чем-то расстроен.

— Что, ушел гость? — спросила Гаухар.

— Ушел, — со вздохом облегчения сказал Галимджан.

Набравшись смелости, Гаухар продолжала:

— Извините, Галимджан-абы, что вмешиваюсь в вашу жизнь… Часто бывает у вас Дидаров?

Галимджан ответил не сразу.

— Как тебе сказать, Гаухар… Раньше, когда не был главным инженером, захаживал. Ну, а как стал начальником, впервые заглянул.

— Значит, явился потому, что я здесь? Увидел меня в троллейбусе, спросил, где остановилась…

— Возможно, что и ради тебя.

— Что ему надо от меня? Я ничем не обязана ему, он мне тоже.

— Не знаю, Гаухар, что понадобилось Дидарову, он умеет держать свои мысли при себе.

— И все-таки вы, Галимджан-абы, кажется, догадываетесь, что привело сюда этого человека, но из каких-то соображений не хотите сказать мне… Помните, в Зеленом Береге я спрашивала вас, не собирается ли Джагфар жениться на Фаягуль. Вы ответили: «Не знаю». А ведь знали. Но утаили от меня.

— Ты, Гаухар, сердишься на меня за это?

— Нет, Галимджан-абы, просто к слову пришлось. Вероятно, тогда так и надо было ответить, чтобы излишне не расстраивать меня. Ну, теперь-то ясно: я все равно не удержала бы Джагфара ни от разрыва, ни от дальнейшего его падения.

— Ты считаешь, что он безнадежно запутался в жизни?

— Думаю, что так. Если спасать его, так надо было раньше…

В темноте плохо видно лицо Гаухар, но заметно, что глаза порой поблескивают. Значит, волнуется. «Неужели все еще думает о Джагфаре? — недоумевает Галимджан. — Это после всех оскорблений с его стороны, спустя год после развода, после того, как муж женился на другой… Вот и пойми женскую душу! Это глубина или отмель?..»

— Гаухар, я не собираюсь навязывать тебе свое мнение, — задумчиво начал Галимджан-абы. — Лично я считаю, что Джагфар еще не совсем потерянный человек, хотя исправление для него — это длительный, трудный процесс… Все же мне кажется, он осознал свое падение. Но беда в том, что он не пришел к тебе с повинной. Если же ты предложишь ему примириться, он всю вину за развод свалит на тебя, а сам в своих глазах останется чистеньким, белее молока. Вот ведь какое сложное положение. Тут только ты сама сможешь по-настоящему разобраться, что за человек Джагфар…

А о Дидарове вот что скажу, — продолжал Галимджан, — это очень сложная натура. То, глядишь, он как бы весь перед тобой раскрывается, до последней косточки, то вдруг опять спрячется, как улитка в раковину. У нас на заводе до сих пор не могут разглядеть его подлинное лицо. Он может вчерашних друзей столкнуть в яму и затоптать, а завтра вознести до небес своих врагов, поручить им ответственные дела. Во всех этих вывертах он неизменно блюдет свою выгоду. Ты находишься от него в стороне и не видишь всех его ухищрений, а я знаю его больше и всегда держусь настороженно. Однако мои отношения к нему не мерка для других. Я, Гаухар, хочу сказать тебе со всей откровенностью: человек должен уметь сам отличать своих врагов от искренних друзей. Можно раз-другой помочь неопытному человеку советами, но он не должен всю жизнь полагаться на советы других, хотя бы и уважаемых им, людей. Я хочу предостеречь тебя, Гаухар, — будь самостоятельней! Чтоб потом не пришлось раскаиваться: вот послушалась человека — и напрасно.

Теперь скажу последнее. Зачем пожаловал Дидаров?.. Я думаю, что он на разведку приходил. Посмотреть, послушать, что скажут здесь после того, когда узнают, что не удалась Джагфару новая семейная жизнь. Поручал ли Джагфар ему это? Скорее всего не успел. Исрафил сам забежал вперед. Потом встретится с Джагфаром, доложит, что увидел и услышал. Может быть, эта услуга для чего-то пригодится ему… Ну, кажется, я утомил тебя разговорами?

— Нет, нет, Галимджан-абы, я слушаю очень внимательно!

— Да я, собственно, все сказал: Осталось только вспомнить мудрую народную поговорку: «Чужой ум очень хорош, да для меня не гож». Я считаю и рискованным, да и нескромным навязывать другим свое мнение.

Оба они помолчали. Давние и еще не совсем решенные раздумья вновь обступили Гаухар. Из мудрых рассуждений Галимджана следовал один вывод: советы друзей слушай, а свой ум держи про запас. Вообще-то Гаухар так и старалась поступать. Но она больше поддавалась влиянию чувств, нежели влиянию разума. Уравновесить то и другое тоже задача времени. Тут ничего не решишь с кондачка. Вот вернется она в Зеленый Берег, там, в тиши и вдали от пережитого, все обдумает. И на чем-то остановится.

А сейчас пока что ясно одно: когда-то она считала, что Зеленый Берег для нее нечто вроде полустанка. Теперь складывается так, что, пожалуй, полустанок превратится в станцию. Как бы там ни было, надо поскорее возвращаться в Зеленый Берег, там все будет видно.

— Что же, — подал голос Галимджан, — побеседовали на воздухе, пора и в комнаты.

— Пора, — со вздохом согласилась Гаухар.

Но спать ей не хотелось. Гаухар зашла на кухню, где Рахима-апа заканчивала последнюю уборку. Она испытующе посмотрела на гостью:

— Расстроил тебя этот Исрафил? Все еще раздумываешь?

— Никак не могу разобраться в своих мыслях, Рахима-апа. Там, в Зеленом Береге, как-то забываться стала, на душе было вроде бы спокойно, А здесь опять взбудоражилась.

— Вы с Галимджаном говорили об этом?

— О чем же еще… У кого что болит, тот о том и говорит.

— Галимджан относится к тебе как к родной дочери, плохого не скажет. Я по-женски хотела бы добавить кое-что, а там хочешь — слушай, хочешь — нет. Последней шаг — в плохую ли, в хорошую ли сторону — все равно сама сделаешь… Мы здесь не теряли из вида Джагфара. Ну как бы тебе сказать?.. Он изменился, но, кажется, не в лучшую сторону. Галимджан свое твердит: мы, дескать, наблюдаем за ним со стороны, наше мнение может оказаться односторонним. А я склонна больше слушать свое сердце… Мне почему-то нисколько не жаль Джагфара. Мне кажется, он по заслугам наказан судьбой. Фаягуль заставляет его плясать на горячих угольках. Конечно, и ей достается на орехи. Одним словом, у обоих веселая жизнь… Джагфар ожесточился. Если тебе и раньше было трудно влиять на него, то теперь, пожалуй, совсем не удалось бы… Ты, конечно, и о приходе Дидарова думаешь. По-моему, не заслуживает он этого. Подальше от него. Этот человек способен только зло приносить. И не то чтобы умышленно. Он сам не знает, что будет делать через час. От Дидарова всего можно ждать.

— Рахима-апа, как по-вашему… — Гаухар с трудом заставила себя закончить фразу — Фаягуль очень обижает Джагфара?

— Я же сказала — ей тоже достается. Потому она и ходит, жаловаться к сестре. Оба они стоят друг друга.

— А я, Рахима-апа, не скрою от вас, весь год ждала чего-то… Тайно, в душе, ждала. И часто склонялась к тому, чтоб пожалеть Джагфара… Ну почему я такая? Разводов случается немало, но, должно быть, по-настоящему честные люди не легко переносят это несчастье. И все же не знаю, найдутся ли еще такие ранимые женщины, вроде меня, чтобы бесконечно долго мучиться.

— Ах, Гаухар, как бы там ни было, не роняй себя! — с волнением проговорила Рахима-апа. — Если женщина сама не будет бороться за свое достоинство, она многое потеряет. Я напоминаю тебе о том, что наш закон защищает права женщин. Но ведь у каждой из нас есть свой внутренний мир, свои мысли, чувства, характер. Нередко случается, что наносятся горькие обиды именно этому внутреннему женскому ей». На каждый такой случай не напишешь закон. Вот здесь прежде всего мы сами не должны давать себя в обиду!

Гаухар почта не спала в эту ночь. Ей думалось, что Рахима-апа куда правильнее и более сердечно рассуждала, нежели Галимджан-абы. «У каждой женщины есть свой внутренний мир, и на каждый случай закон не напишешь», — это золотые слова. Что следует осудить в женщине? Что принять?.. Рассудком Гаухар хорошо понимает, что, пытаясь в своих помыслах как-то обелять Джагфара, найти какое-то оправдание ему, она допускает глупость, вредит себе. Но ведь она не железная. Если бы она была совсем черствым человеком, не плакала бы сейчас. Она изо всех сил старается сдержать себя, но слезы текут и текут.

11

Вот и миновало долгожданное первое сентября, заставлявшее волноваться каждого преподавателя, особенно Гаухар, проработавшую всего лишь год в этой школе. Теперь класс для нее уже не дремучий, неизведанный лес, который способен шуметь даже в безветренный день. Все ребята стали своими, родными. Она знает их сильные и слабые стороны; эти озорные глазенки и лукавые улыбки уже не таят в себе какие-то опасные загадки, в них ведь само детство со всей его непосредственностью, чистотой, избытком энергии; порой даже выливающейся в неосознанное злое озорство. И все же дети остаются детьми. Далеко не всегда можно повлиять на них окриком, приказанием. Будь с ними старшим авторитетным другом — вот простое, но так труднодостижимое правило.

Слушая «отчеты» учеников о том, как они провели лето, Гаухар сочла необходимым наряду с другими похвалить и Акназара. На перемене она видела, как ребята окружили Акназара, — должно быть, расспрашивали о подробностях его смелого поступка. Она убедилась, что не ошиблась, выделив Акназара: нельзя оставлять без умеренного поощрения хороший поступок ученика. Убедилась и в другом: сам «герой» не становится хвастливым, когда поступок его предан гласности. Акназар, например, сказал ребятам о себе: «А чего тут особенного?»

В первые же дни занятий Гаухар рассказала ребятам о своем путешествии по Волге и поездке в город Юности. Это был целый цикл тщательно подготовленных бесед. Надо было содержательно и с подъемом рассказать о городах и селах, связанных с примечательными историческими событиями или с деятельностью выдающихся людей. Темы Сталинград и Горький потребовали от нее особенно подробного конспектирования. Не обошлось без разговора и о городе Юности. Если Сталинград — это песнь о героизме народа, борющегося за свободу Родины, то город Юности примечателен чертами еще одного зародившегося современного индустриального комплекса, который будет оснащен самой передовой техникой в сочетании с наукой. Глаза ребят горели, лица разрумянились, когда Гаухар рассказывала, как интересно и почетно будет работать на этих предприятиях.

Увлекаясь и радуясь вместе с ребятами, Гаухар сознавала, как с каждым днем вырастает в ее глазах значение собственного скромного труда. Это доставляло ей огромное удовлетворение. За эти дни даже в самые отдаленные уголки ее внутреннего мира, где временами еще оживали тени прошлого, как бы пробились солнечные лучи. Она не хотела больше думать ни о коварстве Исрафила Дидарова, ни о запутанной, мрачной жизни Джагфара. Она поняла со всей неотвратимостью: Джагфар получил именно ту скандальную, жалкую жизнь, которую заслужил, — ну пусть сам и расхлебывает!

Пожалуй, это было самое ценное, чем жизнь обогатила Гаухар в награду за долгие ее страдания. Груз прошлого теперь уже не тяготил ее, не пригибал к земле.

А тут еще, словно в подтверждение мыслей Гаухар, пришло из Казани письмо от Галимджана-абы и Рахимы-апа. В жизни Джагфара никаких изменений к лучшему, сообщалось в письме. Да и откуда взяться изменениям, если человек без всякого сопротивления со своей стороны катится и катится вниз. О Дидарове тоже упоминалось: «На заводе всерьез подняли вопрос о главном инженере. Теперь совершенно открыто говорят о том, что его вот-вот снимут, — слишком много неблаговидных поступков накопилось за ним. Уже и преемника его называют. Как-то я говорил тебе о Светлане Нилиной, молодом, очень способном инженере, — так вот ее и прочат.

Ну вот и Дидарова ожидает заслуженный конец. Заводской коллектив вытесняет из своей среды чужеродные существа.

* * *

В начале сентября шли затяжные дожди, ожидалось, что осень в этом году будет ненастная. Но природа рассудила по-своему. В середине месяца установились на редкость погожие дни. Леса оделись в осенний многоцветный наряд. Пригревало солнце, в прозрачном воздухе, рея и колыхаясь, плыла паутина. Выйдешь на улицу — сердце радуется. Люди веселые, одеты по-летнему. Пристань на Каме опять оживилась: прибавилось пассажиров, чаще причаливали пароходы. Вечерами на берегу Камы до позднего часа не умолкают голоса и смех гуляющих.

Теперь Гаухар редко выходит на берег Камы. Четвертый класс потребовал от нее значительно больше работы, нежели третий. К тому же прибавилось у Гаухар различных общественных нагрузок; в прошлом году ее, как новенькую, не очень-то обременяли, а теперь, видимо, решили: пусть расквитается за прошлое. Каждый свободный час Гаухар готовилась к институтским экзаменам. Агзам принес ей целую пачку учебников, сохранившихся у него после окончания института.

Вечерами, когда перед сном оставались свободные минуты, Гаухар думала о себе. Агзам становится ей все ближе. Это скрашивает жизнь и в то же время пугает. Бывает настроение, когда она почти готова сказать ему: «Вам не следует больше заходить ко мне». Она ведь уже не девчонка, это в девятнадцать-двадцать лет море по колено, — ну, встречались, гуляли, потом, с обоюдного молчаливого согласия, разошлись… А когда тебе под тридцать, да еще после того, как пережила такую драму, надо смотреть на жизнь серьезнее. Пока что ей еще приходят в голову отрезвляющие мысли, но что останется от этих мыслей в недалеком будущем? Возможно, и стружек не соберешь. Выходит, начинай жизнь сначала. Не поздно ли?..

Впрочем, для хорошего нет поздних часов. Если досмотреть на семью Агзама, там не заметно ничего легкомысленного — все от стара до млада люди обстоятельные, не порхают по жизни, как бабочке, каждый верен своему делу и привязанностям. Судя по всему родители Агзама жили всю жизнь душа в душу, делили пополам горести и радости сейчас относятся друг к другу с большим уважением. Только в такой семье и может вырасти уравновешенный, но полный жизнерадостности и деловой энергии человек. И разве не такой обещает быть Джамиля? После успешных вступительных экзаменов она проездом из Казани ненадолго остановилась в Зеленом Береге, чтобы повидать брата. Гаухар встречалась с ней, находила истинное удовольствие в разговорах с умной, развитой девушкой. Теперь Джамиля всецело погрузилась в учебу. Она пишет из Казани, что увлечена занятиями в Химико-технологическом институте, поставила перед собой цель получить диплом инженера.

О деде Хайбуше Гаухар вспоминает с доброй улыбкой. Что ж, старым людям свойственно излишняя говорливость, они и прихвастнуть не прочь. Но в уме, в мудрости Хайбушу не откажешь.

Конечно, она, не обходит в своих раздумьях и Агзама. Перед сном ей уже не хочется глубоких, беспокоящих мыслей, достаточно бывает их днем. Сейчас короткие воспоминания об Агзаме согревают ее. В такие минуты большего и не надо ей. А завтра будет видно, жизнь подскажет, что делать. Обычно с этой мыслью она и засыпает. Теперь спится ей спокойно.

Утром легкими шагами идет в школу. Точно позвонку открывает дверь в класс, потом перекличка, начало урока… Бывают, конечно, и трудные дни: урок не ладится, ребята, словно подчиняясь какому-то дурному внушению, отвечают плохо, путаются. Раньше Гаухар пугалась таких незадачливых дней: «Что, если и дальше так пойдет?» Но теперь это бывает редко, она знает: это всего лишь временная заминка. Ведь вообще-то класс у нее совсем не плохой. Завтра все войдет в прежний ритм.

Как правило, возвращается из школы уже по темному. А сегодня было родительское собрание, запоздала еще больше. Но шла домой с матерями учеников, ее проводили до самого переулка. Особенно приветлива с ней мать Зили. Она не нарадуется на свою девочку. Готова целыми вечерами слушать как Зиля читает ей вслух, — сама-то ведь малограмотная, да и зрение плохое.

Чуть перешагнув порог, Гаухар обращается к тетушке Забире:

— Умираю, пить хочу! В горле пересохло, разговоров было много на родительском собрании.

— За чем дело стало, — отвечает Забира. — Давай раздевайся, самовар как раз готов.

Тетушка Забира водрузила на стол гудевший самовар, расставила чашки, завязала платок на затылке и села на свое обычное место, готовая к священнодействию. Не успели они выпить по чашке чая, в дверь постучались.

— Можно? О-о, кажется, я опять угодил к чаепитию! — смутился Агзам.

— Значит, желаете нам добра, верная примета. Так ведь, тетушка Забира?

— По-другому быть не может.

Гаухар быстро просматривает принесенные Агзамом книги, — все оказались очень нужными.

— Где вы их раздобыли? — спросила довольная Гаухар.

— Да уж раздобыл, — улыбнулся краешками губ Агзам.

— Ладно, Гаухар, не заставляй гостя стоять. Прошу к столу, Агзаметдин.

— Спасибо, тетушка Забира. Не беспокойтесь, я недавно пил чай.

— Я ведь не говорю, что не пил. Садись вот тут, потри проверим, пил или не пил. А вдруг и перекусить не откажешься.

Агзам не переставал улыбаться.

— Да я и без проверки правильно говорю. У нас тоже только что закончилось собрание. Я во время перерыва выпил в буфете стакан чаю.

— Э-з, в буфете! — отмахнулась Забира. — Разве это чай? Сквозь него Казань отсюда видать.

— Тетушка Забира скажет! — рассмеялась Гаухар. — О чем же говорили на вашем собрании?

Агзам слегка пожал плечами:

— Ничего нового. О борьбе учителей за успеваемость.

— О каких школах шла речь?

— О пятой и седьмой. Но ваша Бибинур-апа тоже была.

— Выходит скоро и к нам пожалуете с обследованием? Бибинур-апа не зря приглядывалась к тому, что было на собрании.

— Соскучились, что ли, по начальству? — Знаете, как-то веселее бывает, когда начальству покажешься на глаза.

— Поешь мяса, Агзам, — хлопотала Забира. — С супом, конечно, было бы лучше, да кончился за обедом суп.

— Э, вот уж в самом деле не голоден. Я плотно перекусил в том же буфете. Чай у вас и правда гораздо вкуснее, не сравнишь с буфетным. Налейте-ка еще чашечку…

В последние годы на Средней Волге и в районе Камы почему-то редко выпадают зимой ясные дни. Утром солнце появляется неохотно, в окружении облаков. Мороз чувствительно пощипывает лицо, люди торопятся в теплые помещения. В школе хорошо натоплено, все же близко к окнам не подходи, — холодный воздух струится сквозь щели не совсем плотно пригнанных рам. К большой перемене на улице вроде бы теплеет, ребятам так и хочется выбежать легко одетыми, поиграть, а то и побросаться снежками. Но сторожиха не уходит от дверей: «Не хочешь одеться как следует — сиди в классе, Простудишься — отвечай за тебя».

К концу дня мороз набрал крепости даже больше, чем утром. Гаухар сама стояла у вешалки, следила, чтобы ребята одевались аккуратнее — и шарфы плотнее повязывали, и пуговицы на пальтишках все до одной застегивали. Четвертый классе — это всего лишь десять лет, в таком возрасте еще хватает детской беспечности, Гаухар выходит вместе с ребятами на улицу. Суетливой, шумной стайкой они окружили учительницу.

— Побыстрее шагайте, ребята» побыстрее! — торопит она. — На ходу все же не так холодно.

— Нас мороз не проберет, мы сами его проберем! — отвечает бойкий мальчуган.

— Наш Нияз собирается космонавтом быть, — поддерживает другой. — В космосе-то холодно, вот Нияз в закаляется.

— Это правда, Нияз? — спрашивает учительница.

— Конечно! Я нисколечко не боюсь мороза. Вот, смотрите, Гаухар-апа! — Черноглазый Нияз сеял рукавичку и вытянул перед собой ладошку.

Со всех сторон послышались голоса:

— А я буду химиком на комбинате в городе Юности.

— А я — водить «Ракету» на Каме!

— Нет, автомобиль лучше? Папа говорит, что у нас Зеленом Береге тоже построят большой автомобильный завод. Это правда, Гаухар-апа?

— Вполне возможно, что построят. Но сначала, ребята, надо как следует учиться, незнайка ничего не может достигнуть. Ну, хватит разговоров! — спохватывается учительница. — А то наглотаетесь холодного воздуха. А теперь быстро по домам!

Да, морозец все крепчает. И снега в этом году больше, чем достаточно. В переулке, где живет Гаухар, между сугробами протоптаны только узкие тропы. Белая кипень снега всюду, куда ни глянь. Холод бодрит, заставляет двигаться быстрее…

— Ой, Гаухар, — огорченно воскликнула Забира. — Я думала, сейчас не больше двенадцати, а ты уже с уроков вернулась. Часы-то, оказывается, остановились.

— Не торопись, тетушка Забира, успеем пообедать, — успокаивала хозяйку Гаухар. — Я пока тетради просмотрю. К шести мне надо на учительское собрание. Так что будем приноравливаться к этому времени.

— На-ка вот, обуй ноги в мои валенки, — предложила тетушка Забира. — Конечно, такая обувка не очень подходит для нынешних модниц, но дома чужих нет, так что не увидит.

Гаухар расположилась за письменным столом, накинув на плечи пуховый платок.

— Спасибо за заботу, тетушка Забира!

— Не за что благодарить, — ворчит Забира. — Лучше бы о себе подумала. Не успеешь обогреться — опять на улицу. Вчера у Агзама было собрание, нынче у тебя. Когда они кончатся?

— Никогда не кончатся, тетушка Забира. Дело-то у нас общее, вот и надо всем собраться, обсудить…

Проверить дома тетради учеников и выставить отметки, казалось бы, привычное дело для учителя. Между тем в этой работе много своеобразия и, если угодно, особой поэзии. Ведь тетрадь — это зеркало, в котором отражается не только успеваемость ученика, но и черта его развивающейся души. Вот этот курносый парнишка, Который говорил о строительстве автомобильного завода в Зеленом Береге и собирается стать водителем машины, — он неплохо написал изложение. Но он слишком торопится, это уже не раз замечалось у него. Вот и сегодня пропустил в двух словах буквы. Надо растолковать ему, что водителю машины недопустимо быть невнимательным, можно задавить человека.

Гаухар раскрыла лежавшую под рукой записную книжку, пометила для памяти: «Побеседовать с ребятами не только о выборе профессии, но и о том, что требует каждая профессия от человека».

* * *

Собрание учителей не затянулось. Вопрос всего один — о подготовке школы к обследованию. Явятся работники районо, побудут на уроках, полистают классные журналы, потолкуют с преподавателями — вот и вся проверка успеваемости учеников. Но разговоры об этом идут в школе уже не первый день. Учителя успели подготовиться к знаменательному событию, оставалось накоротке обменяться мнениями. На это ушло не больше часа.

После собрания Миляуша принялась уговаривать Гаухар зайти ненадолго.

— Я уже и Вильдана, и свекровь предупредила, что ты будешь. Они так обрадовались.

Пришлось уступить. Гаухар и раньше навещала своих друзей-молодоженов, присматривалась к их жизни. Дружно, в любви живут, весело и непринужденно проводят свободное время. Миляуша, помогая свекрови в каком-либо домашнем деле, напевает вполголоса или звонко смеется в ответ на шутки Вильдана, — надо признать, мастер шутить парень. На работе Миляуша умеет быть серьезной, а вне школы посторонний человек не сразу поверит, что эта говорунья и хохотушка преподает математику в старших классах.

Миляуша открыла ключом дверь, громко позвала:

— Мамочка, встречай, Гаухар-джаный пришла! — ее возбужденный голос, казалось, отдавался в каждом уголке квартиры.

Мать Вильдана, Нурдида-апа, обращается к подруге своей невестки на особый лад: «Гаухар-джаный». А Миляуша почтительно называет свекровь мамой. Сейчас, чтобы доставить свекрови приятное, она тоже сказала: «Гаухар-джаный».

Нурдида-апа женщина в своем роде весьма незаурядная. У нее твердый закон в жизни: если взялся за какое-либо дело, не бросай; всякая работа требует любви к ней, постоянства. Еще смолоду она поступила в райком и райисполком (оба учреждения находились в родном доме) в качестве истопницы и уборщицы, а порой выполняла еще и обязанности курьера. Ей не раз представлялась возможность перейти на другую, более легкую и более интересную должность. Но она твердила свое: «А на кого я оставлю прежнюю работу?» Нрав исполкомовских и райкомовских печей Нурдида изучила до тонкостей, качество дров тоже. Все учреждения в Зеленом Береге она знала наизусть и многих сотрудников называла по имени.

Теперь Нурдида-апа уже на пенсии, все свое время и старание отдает домашнему хозяйству. Что бы ни сделала она дома, все у нее отлично получается. Рано овдовев, вырастила двух дочерей и сына. И с этой нелегкой задачей справилась хорошо: ребята росли послушными, трудолюбивыми, все получили образование. Конечно, ей во многом помогли руководители райкома и райисполкома, Надо прямо сказать — честным многолетним трудом Нурдида-апа заслужила такую помощь.

Много лет они вчетвером жили в комнатушке во дворе райкома. В день ухода Нурдиды на пенсию ей торжественно вручили ключи от двухкомнатной квартиры в новом доме. Как только переехали эту квартиру, Нурдида села на стул посреди комнаты и долго плакала. Растерявшиеся дети пытались успокоить ее: «Мама, мама, радоваться надо, а ты плачешь!» Но у нее текли и текли по щекам слезы.

Глупые ребята — они не сразу понял», что мать по-своему радовалась, больше за них, глупых, радовалась, чем за себя. Вот они и поселились теперь на четвертом этаже. В квартире светло и сухо, есть и газ, и вода, я ванна. Не отрываясь можно смотреть в окно и любоваться: Кама блестит, как серебряная; пароходы, баржи, плоты плывут по Каме.

Разве дети могут так, как Нурдида, понять и оценить все это? Они и новоселье-то не справили как следует. На скорую руку расставили вещи — и сейчас же на улицу. Им не терпелось осмотреть окрестности. Правда, смотреть есть что. Дом построен в верхней части города — это лучший район. Сразу же за новыми домами открывается широкое зеленое поле. Есть где погулять, подышать воздухом. А Нурдиде теперь некуда спешить: моет полы и топит печи в исполкоме и райкоме кто-то другой. Ну пусть, она свое дело сделала, ее не в чем упрекнуть.

Теперь Нурдиде можно перевести дух. Обеих дочек выдала замуж, у них свои квартиры. С матерью остался только Вильдан. Вот он невестку привел в дом — веселую, певунью, уважительную. Опять радость Нурдиде.

— Э-э, до какой благодати дожила на старости лет, — любит она говорить сама с собой, — даже не верится. Дочери хоть и замужем, а вроде при мне остались. Как сойдутся на праздник все вместе, как сядут за стол — попробуй тут не заплачь…

…Услышав звонкий голос невестки, Нурдида-апа вышла из кухни, вытирая о передник влажные руки, сияя всем своим морщинистым лицом.

У-у-у, Гаухар-джаный, здравствуй, здравствуй, добро пожаловать! Ну, заходи, раздевайся! — Она протянула гостье обе руки. Невестку расцеловала в обе щеки. — На дворе, видать, похолодало, лица-то у вас зарумянились, доченьки!

— Кажется, и в самом деле зарумянились! — говорит Гаухар, поправляя прическу перед зеркалом. — А у вас в доме очень тепло.

— Уж куда теплее! — вторит Нурдида. — Как в парном молоке купаемся, Гаухар-джаный.

— Мама, а где Вильдан? Почему нет Вильдана?! — суетится Миляуша. На ней черное, ловко сшитое платье в зеленый джемпер. Она уже успела снять высокие кожаные сапожки на каблучках, сунула изрядно похолодавшие ноги в домашние войлочные туфля. — Ах, Вильдан дома! Вот и Вильдан?

Он вышел из соседней, смежной комнаты — в белой рубашке с короткими рукавами, в голубых спортивных брюках. Гаухар почему-то считала, что он выше Миляуши, а они, оказывается, одинакового роста, только Вильдан плотнее и шире в плечах, кряжистый, как дубок.

Нурдида перехватила и поняла взгляд Гаухар. — Не удивляйтесь, Гаухар-джаный, мой Вильдан весь в своего отца — невысок, да крепок. Зато обе дочери такие же великанши, как и я, — смеясь, говорила она. — Ничего, мужья у них тоже рослые… Невестка, ты показывай Гаухар наши обновки, а я поставлю самовар.

— Ладно. Показать нетрудно, было бы что. Миляуша взяла Гаухар за руку, ввела в другую комнату.

— Начнем отсюда…

Еще недавно во всей квартире была старая, отслужившая свой срок мебель. Да разве это старье можно называть мебелью по теперешним временам! Все разнокалиберное, скрипучее — и грузный, неуклюжий гардероб, и толстоногий, тяжелый стол, и облупившееся от самоварного пара трюмо… А теперь — смотри-ка!

— Ну как? — ликующе спрашивает Миляуша.

Ах, хитрушка! То-то она целую неделю так настойчиво звала Гаухар «посумерничать». Э, да они с Виль-даном весь мебельный магазин перевезли в свою квартиру!

— Отлично, отлично! — хвалила Гаухар, переводя взгляд с одной вещи на другую. И спальный гарнитур, и письменный стол с нарядной лампой и креслом, и книжный шкаф — все современное, полированное, нарядное. А в другой комнате обеденный стол, окруженный стульями, сервант с посудой, телевизор… — Ай, Миляуша! Ай, молодая хозяйка!

Но сама Миляуша явно волнуется. Ведь у Гаухар небось художественный вкус. Сейчас же начнет критиковать, распоряжаться: это поглубже задвинуть в угол, это сюда, это вот так развернуть… И верно, Гаухар прошлась по обеим комнатам, прикинула взглядом с одного места, с другого, прищурилась… Нет, она не командовала, осторожно подсказывала, переспрашивала: «А не лучше ли будет вот так?»

Миляуша стояла и смотрела, переводя взгляд с мужа на Гаухар, с Гаухар на мужа. Вдруг, захлопав в ладоши, забегала по комнатам.

— Смотри-ка, Вильдан, как это мы не заметили! Так действительно будет лучше, вещи заиграют!..

И она, не теряя времени, принялась выполнять советы Гаухар. Впрочем, всем хватило дела, особенно Вильдану. Задвигались столы стулья, кровати…

Нурдида-апа вышла из кухни, чтобы сказать: «Самовар вскипел», — но, удивленно всплеснув руками, воскликнула:

— Ба-а, что тут происходит?!

— Тут, дорогая мамочка, великое обновление! — говорила Миляуша, переходя с места на место. — Вильдан, чего призадумался? Разбирай книжный шкаф по секциям, давай переносить. Мама, ты не остуди самовар. Вот закончим в этой комнате, перейдем в другую. А потом уж и чайку попьем.

Через час-полтора Миляуша, взяв за руку свекровь, повела осматривать новую расстановку мебели.

— Посмотри, мама, только не падай от удивления, — смеясь, сказала она. — У нас стал настоящий рай.

Нурдида только охала да всплескивала руками. Те же стены, окна и двери, те же самые вещи, но совсем по-иному заиграло, запело кругом! А занавески-то, занавески, чудо как хороши!

И она глубокомысленно заключила:

— Построить дом не просто. А вот конопатить, красить, лоск наводить тоже надо уметь. Когда жили в тесной, словно могила, комнатенке, как ни ставь вещи, все ни повернуться, на взглянуть. А теперь — вишь ты!

Когда все было расставлено, когда сели за стол и выпили по чашке чаю, Миляуша вдруг вспомнила:

— Вильдан, ты купил билеты?

— Как не купишь, коль приказано. Вот они!

В школе однажды зашел разговор о том, что в Народном театре Зеленого Берега готовится новая постановка известной пьесы «Голубая шаль». Преподаватели высказывали такое мнение, что спектакль следует посмотреть. Давно ля говорили об этом, а билеты уже есть. Ну я Миляуша, скоро же навела порядок в семье!

— Вот, пожалуйста, вам премия за хлопоты, — сказал Вильдан и предложил Гаухар два билета.

— Зачем мне два? — не поняла Гаухар. — Забира домоседка, вряд ли пойдет в театр.

Вильдан вопросительно посмотрел на жену. Миляуша с удивлением обратилась к Гаухар:

— Вот еще! А куда ты денешь Агзама?

— Зачем я ни с того ни с сего буду брать билет для Агзама?

В разговор вмешалась Нурдида:

— Дело, конечно, ваше, Гаухар-джаный, только Агзам заслуживает того, чтобы о нем позаботились. Я не раз видела его на работе — относила какие-то бумаги. Даже по тому, как сидит человек за столом на службе, можно понять, дельный он или пустой. Иной хоть и большой начальник, а посмотришь, как он развалился в кресле, — только рукой махнешь.

Гаухар с улыбкой слушала Нурдиду. Что тут возразишь? Не такое уж большое дело эти билеты, как-нибудь можно бы уладить. Тут сложнее другое. Ведь Гаухар, проверяя себя, держится несколько вдали от Агзама. Она приветлива с ним, при удобном случае Агзам проводит Гаухар, а то и побудет у нее дома. В присутствии тетушки Забиры они непринужденно разговаривают, шутят. Но ни на шаг ближе. И вдруг — предложить ему билет в театр!.. Разве это не проявление особого внимания? Тут и слова-то не сразу подберешь, чтобы вручить билет. Правда, как-то случайно она обмолвилась в разговоре с Агзамом: «Говорят, что «Голубая шаль» — новое явление в работе нашего театра. Пожалуй, стоило бы посмотреть». Но сказано это было как-то, между прочим. Перебросились несколькими фразами — и вроде бы сейчас же забыли.

Так что же, перейти от слов к делу?.. Но вдруг Агзам подумает, что и в первый-то раз Гаухар не случайно, а с определенной целью заговорила о театре? Нет, не так все просто…

От билетов Гаухар все же не сумела отказаться. Как-то неудобно; Вильдан заботился, хлопотал, а она ни во что не поставила бы это. Со смущенным лицом она взяла два билета, так же смущенно поблагодарила. Не уверена была, найдет ли подходящие слова, чтобы позвать Агзама в театр. А главное — надо ли звать?..

13

Было уже поздно, когда Гаухар попрощалась с хозяевами. На улице разгулялась вьюга; подхваченные ветром, густо летели хлопья снега, местами уже вырастали косые гребешки сугробов. Прочно установилась зима, вторая зима в Зеленом Береге. Меньше года тому назад Гаухар все еще думала, что городок на Каме будет для нее чем-то вроде полустанка в дальней дороге, но жизнь складывалась так, что полустанок, действительно, мог превратиться в узловую станцию. Мысль эта мелькнула и погасла — Гаухар только успевала поворачивать голову то вправо, то влево, уклоняясь от колючего снега и набегающего ветра.

Дома огонек едва мерцал в единственном кухонном окошке. Гаухар достучалась не сразу, — Забира, под шум метели, должно быть, раньше обычного задремала. Добрая женщина схватилась было за ручки остывшего самовара, но Гаухар решительно отказалась от всего: в гостях ее и накормили, и чаем напоили.

Спать не хотелось: кажется, непогода возбуждающе подействовала на Гаухар. Она тихонько бродила по комнате, иногда откидывала занавеску, стараясь разглядеть сквозь запорошенное снегом окно, что творится на улице, а больше сидела за столом, подперев щеки ладонями. Она и раньше иногда задумывалась над жизнью Миляуши и Вильдана, тем более сейчас, под свежим впечатлением, есть о чем подумать. Не то чтобы это было очень важно для Гаухар, но однажды у нее зародилось какое-то смутное, не совсем приятное чувство, и с тех пор оно время от времени дает знать о себе.

Хорошо или плохо живут Миляуша и Вильдан?.. Задавая себе этот вопрос, Гаухар не ставила перед собой сознательно какую-либо определённую цель, просто следовала за потоком своих мыслей. С точки зрения самих Миляуши и Вильдана они, должно быть, хорошо, счастливо живут, с каким-то веселым, жизнерадостным напором. К тому же влюблены друг в друга. Теперь вот квартиру удачно получили. Хлопот прибавилось, но это опять же радостные хлопоты. Казалось бы, чего еще надо?

И все же Гаухар сегодня, именно сейчас, впертые сказала себе: нет, она не могла бы так жить. Во всяком случае, не удовлетворилась бы такой жизнью. Трудно указать на какие-то определенные, режущие глаз изъяны в быту ее друзей. От конкретных частных недостатков можно не в день, не в два избавиться. Но жизнь в целом — это ведь не комната: переставил мебель с места на место — и все выглядит по-новому. Что-то облегченное, беззаботное угадывается в поведении Миляуши и Вильдана. Оба довольны друг другом, и не нужно им ничего искать, добавлять. Нынче хорошо, завтра, само собой, будет еще лучше. А начнешь «мудрить» — пожалуй, что-нибудь испортишь. Чего-то серьезного недостает Вильдану и Миляуше. Главной цели, что ли, не хватает в их жизни?..

Гаухар еще раз прошлась по комнате — пять шагов от угла до угла и столько же обратно. Тесновато! Она оглядела стены, знакомые до малейшего пятнышка на обоях. Хоть и висят на стенах рисунки, а все же не очень нарядно, бедновато… Словно возражая кому-то, она повторила про себя: «Но ведь комната — это не вся жизнь». — «Что же, взгляни на всю жизнь», — будто послышалось ей в странных голосах вьюги за окном.

Не то чтобы испугалась Гаухар, но вдруг оторопь охватила ее. «Других судишь-рядишь, а сама-то как живешь?» — вслух сказала она себе. Во всех испытаниях, пережитых Гаухар после разрыва с Джагфаром, вот эти минуты, пожалуй, были самыми трудными и тяжкими «Если кто послушает тебя, так может подумать, что ты завидуешь Миляуше и Вильдану». И она почтив отчаянии шептала: «Нет же, нет! Я не завистница, не дойду до такого позора! Должно быть, я просто устала бродить по извилистым тропинкам, которым не видно конца-краю. И все время одна. Мне горько и обидно, что обделена женским счастьем и не на кого бывает опереться…» Конечно, она вспомнила об Агзаме и опять обругала себя: «Тебе он понадобился, чтоб опереться, а по-другому не могла вспомнить!..»

Потом мысли ее устремились в ином направлении. Ей хотелось подумать что-то хорошее о Миляуше и Вильдане. «Чего ты требуешь от них? Ведь и года не прошло, как они поженились. Самые счастливые дни переживают, равных которым не будет. А работают и сейчас, пожалуй, больше, чем ты, преподают в старших классах. Что ты умела в их годы? Делала первые шаги в школе, да и то при помощи Джагфара. Тебе только еще предстоят последние экзамены в институте, а у Миляуши и Вильдана уже давно дипломы… Стыдно тебе, Гаухар, стыдно!» — с ожесточением говорила она, словно кому-то другому.

Это была откровенная исповедь перед собою. И странно — чем безжалостнее была она к себе, тем легче становилось на душе. Все же усталость брала свое. Гаухар уже бездумно смотрела в окно, — там, на улице, кажется, брезжил рассвет, а метель обессиленно утихала. Успокаивалась и Гаухар, уже не слыша прежней боли в груда.

Она заснула почти мгновенно, как только опустила голову на подушку. Но даже в этот короткий миг успела подумать об Агзаме: «Он где-то в отдалении. А позову — будет ближе… Ведь пошел же со мной в театр, когда позвала. Мы славно провели вечер…»

Вероятно, именно это незаконченное воспоминание вызвало у нее улыбку, потому-то с легкой улыбкой на губах она и заснула.

* * *

Утро выдалось ясное, безветренное, с морозцем, свежие сугробы искрились на солнце. Вчерашняя ночь с ее кошмарами смутно осталась в памяти как нечто сумбурное, нереальное. Утро вернуло Гаухар бодрость и спокойное, трезвое восприятие жизни. Она привычно торопилась в класс, где все было знакомо ей — большая черная доска в желтой раме, парты, оживленные и выжидающие лица ребят.

В коридоре ей встретилась Бибинур-апа, поздоровавшись, прошла было мимо, но, что-то вспомнив, остановилась.

— Гаухар, после уроков зайди ко мне.

Зачем она понадобилась директору, Гаухар не успела спросить — в коридоре раздалась трель звонка.

Последние два урока — арифметика. Кого вызвать к доске сегодня, Гаухар наметила заранее, и первой в ее иске значилась Зиля. Ей казалось — девочка стала заниматься спустя рукава; она помирилась с Акназаром, много проводила времени вместе с ним, — возможно, эта я отвлекало ее от занятий.

Не подавая виду, что вызвала девочку с проверочной целью, Гаухар спросила, понятны ли условия задачи.

— Й все поняла, — не колеблясь ответила Зиля Куском мела она набрасывала цифры на доске, беззвучно шевеля губами. Лицо у нее было сосредоточенным, короткие косички покачивались в такт движениям руки.

Гаухар склонилась над тетрадями учеников, проверяя диктант, и в то же время изредка посматривала на Зилю. Прежняя уверенность покинула девочку. Она топталась у доски, должно быть ожидая подсказки учительницы. Лицо у нее делалось все более озабоченным, на лбу прорезались морщинки. Вдруг как-то особенно быстро глянула на доску, схватила тряпку, принялась стирать все, что написала перед этим, — кажется, сама поняла, где допустила ошибку.

Теперь Гаухар всецело погрузилась в свои тетрадки. Слыша краем уха частое постукивание мела на доске» она молча улыбалась. Но вот постукивания прекратились. Гаухар подняла голову. Да, решение было правильным, и ведь задачку учительница нарочно выбрала потруднее. Все же Зиля справилась молодцом. — Очень хорошо! — похвалила Гаухар. — А теперь объясни решение.

Бойкая, сообразительная девочка, ничего не скажешь. Голосок Зиля звучит смело и уверенно. Гаухар довольна, что вовремя приструнила ее.

Несколько учеников, вызванных к доске вслед за Зилей, тоже показали себя не с худшей стороны. Запинались, правда, выжидательно посматривали на учительницу но в общем-то честно заслужили свои четверки.

Ребята шумной гурьбой покидали класс. Начались обычные толкотня, шум, кто-то показывал мастерское умение ходить с портфелем на голове, не придерживая его руками. Тут уж никто не слышит голос учительницы. «Тише, ребята, тише!»

Гаухар направилась в кабинет Бибинур-апа, впервые подумав беспокойно: «Все же зачем я ей понадобилась?»

"Несколько преподавателей уже ожидали директора, — наверное, тоже вызваны по делу. Пока что завязался обычный разговор о недостатках, подмеченных в учебниках и программах, об особенностях и трудностях учительского дела. Гаухар уже не первый день перестала чувствовать себя новичком и на равных правах втянулась в разговор. Возможно, под влиянием только что закончившихся удачных уроков арифметики, она, словно забыв о вчерашних тяжких раздумьях над собой, вдруг призналась:

— Знаете, я порой не понимаю себя. Или мне просто везет, или у меня еще недостаточно опыта, но я почему-то не испытываю тех «безмерных трудностей», на которые жаловалась классная руководительница Александра Николаевна. Конечно, трудности в нашем деле есть, и они доставляют беспокойства и огорчения. Но чтоб «безмерные» да еще «непреодолимые» — что-то не помню.

— Поработайте еще годков десяток, тогда будет что вспоминать, — возразила обидчивая Александра Николаевна.

— Возможно, — согласилась Гаухар. — Я ведь заранее признала, что опыт у меня недостаточный… Все же приведу пример. После прошлогодних экзаменов ко мне заявился корреспондент комсомольской газеты: «Вот вы молодая учительница, расскажите о трудностях своей работы, об их преодолении, иной раз требующем известного героизма». Я хотела помочь корреспонденту, но так и не могла вспомнить ни одного примера, когда преодоление трудностей в нашей работе потребовало бы героизма.

В разговор вмешалась преподавательница географии. Она была старше других, но обычно сторонилась всяких споров. Голос у нее тихий, все же достаточно внятный, — «сказывалась долголетняя привычка, не напрягая голосовых связок, говорить так, чтобы слышал весь класс.

— Знаете, корреспонденту гораздо легче было бы найти материал о героизме воинском — там все на виду. О наших повседневных трудовых подвигах, — я все же избегаю слова героизм, — писать очень трудно. Потому и редко пишут об этих подвигах. Да и существуют ли они?.. Я ничем не хочу хвалиться. Но взгляните на мои волосы. Можно подумать, что старость так выбелила их. Нет, в сорок лет я была уже совершенно седая. И не от особого горя, не от бед. От величайшего напряжения в работе, которое я испытывала, испытываю и сейчас. А ведь предмет у меня вроде бы не такой уж трудный — всего лишь география. Но, преподавая любой предмет, мы обучаем и воспитываем человека! Человека — творца новой жизни? Подумайте, какая огромная ответственность! Быть или не быть человеку с большой буквы, во многом зависит от нас, от нашей умелой работы. Вот сейчас я, пожалуй, не побоюсь громких слов: в этой работе есть не только подвиг, но и поэзия. Гаухар утверждает, что так и не нашла для корреспондента примера особых трудностей нашего дела. Но не замечать этих трудностей, порой необычайно сложных, требующих напряжения всех сил, — это уже само по себе является чем-то вроде подвига. А что такое подлинная поэзия? На мой взгляд это прежде всего подвиг… Права я или неправа, судите сами.

Учительница географии замолчала и глубже уселась в кресло. Старенькая, маленькая, она сделалась почти незаметной в дальнем затененном углу просторного кабинета.

Стало тихо. Каждый, должно быть, сверял мысленно только что услышанные слова. Примечательно — никто не подскочил, не воскликнул: «Да, да, героизм, поэзия!» Сидели тесным кружком и молча думали.

Гаухар вдруг вспомнила случай с Акназаром. Сколько волнений и тревог пережила она, не считая уже хлопот. Похоже ли это хоть в какой-то мере на подвиг — не ей судить, а вот героизм Акназара, проявленный при спасении утопающего мальчика, бесспорен! Она подумала: «Об этом случае и рассказать бы корреспонденту. — Но тут же вспомнила;— Корреспондент был еще до отъезда Акназара в пионерлагерь». Она едва удержалась, чтобы не рассмеяться, только улыбнулась про себя.

Тишину нарушила Миляуша. Она, как всегда, не вошла, а вбежала. Громко поздоровалась со всеми. Заглянула в окно, воскликнула:

— Смотрите, опять снег пошел! Так и сыплет, хлопья кружатся, словно белые бабочки!

Она подсела к Гаухар на диван, стоявший несколько отдаленно. В бурном оживлении Миляуши все же не трудно было угадать тревогу, озабоченность.

— У тебя что-нибудь случилось? — вполголоса спросила Гаухар. — Может, с Вильданом поссорилась?

— Ого, попробовал бы он ссориться! — вызывающе ответила Миляуша. Но сейчас же переменила тон — Ах, Гаухар, ничего не скроешь от тебя…

Оказывается, все те же двое «технариков» не давали Миляуше покоя. Когда-то она сама потакала их пристрастию к технике, не предполагая, как далеко зайдет это одностороннее увлечение.

Весной, когда Миляуша шумно восстала против позорного отставания «технариков» по истории и литературе, задиристые ребята струсили. Они притихли и двоек больше не получали. Казалось бы, и в новом учебном году дело у них пойдет нормально — ведь ребята-то способные. Однако, благополучно перейдя в десятый класс, «технарики» решили, что теперь-то уж они «выиграли битву»: годовую троечку им кое-как «натянули», — значит, аттестат обеспечен. На днях Галина Алексеевна, преподавательница языка и литературы, с огорчением сообщила Миляуше, что опять вынуждена была влепить «будущим инженерам» по двойке. Они заявили Галине Алексеевне, что «Война и мир» и «Песня о Буревестнике» им не нужны, они, видите ли, не собираются быть писателями. Позиция преподавателя физики, как и в прошлом году, была более чем странной. Он сказал Галине Алексеевне: «Зря вы сажаете ребят на раскаленную сковородку. Они с нее постараются спрыгнуть поскорее. И совершенно естественно. Жалко вам, что ли, очередной троечки для них?»

— Мы здорово сцепились с физиком, — продолжала Миляуша. — Не знаю, чем это кончится. Меня возмущает его поведение. Вместо того, чтобы поддержать других преподавателей, он вносит раскол, дурно влияет на ребят… Вот пришла посоветоваться с директором. Ты поддержишь меня?

— Безусловно, — сказала Гаухар. Помолчав, добавила не совсем уверенно — Пожалуй, только не сегодня.

— Почему?

В эту минуту открылась дверь, в кабинет вошла Бибинур. Оглядела присутствующих, спросила:

— Все ко мне?

Ей ответили утвердительно.

— Видишь, сколько желающих, — шепнула Гаухар подруге. — Вряд ли успеешь поговорить о своем деле.

— Ты, пожалуй, права, — согласилась Миляуша. — Отложим до другого раза. Тогда не будем мешать, пойдем…

— К сожалению, не могу. Меня зачем-то вызвали Бибинур-апа. Придется подождать, Миляуша понимающе кивнула, на цыпочках вышла из кабинета.

Тем временем Бибинур со свойственной ей распорядительностью уже отпустила половину преподавателей. Против ожидания Гаухар, ненадолго задержались и остальные.

— Извини, — обратилась директор к Гаухар, — хоть я и сама позвала тебя, а пришлось ждать. Что поделать, — вздохнула она, — не хозяйка я себе. — Голос у нее усталый, да и лицо как-то осунулось. — Как живешь, Гаухар? Все ли в порядке?

— Не могу пожаловаться… У вас у самой-то как?

— Неважные дела у меня дома, неважные, — глухо проговорила Бибинур.

— Да что случилось-то, можно узнать? — За какой-нибудь час Гаухар второй раз спрашивает об одном в том же: сперва у Миляуши, теперь вот у директора, — бывают же такие несчастливые совпадения.

— У меня Гаухар, нет секретов от тебя… В общем то пока ничего страшного. Да вот Гульназ, дочка, хворает. Уже целую неделю… — Лицо седеющей, пожилой учительницы было грустным. Казалось, от всего отрешилась она, ничего нет ни на уме, ни на сердце, кроме материнской тревоги. А вот школу не может покинуть, с минуты на минуту ей должны позвонить из районо. Правда, она попросила старушку соседку навещать Гульназ, но старый человек может и забыть, о чем просили ее, или вдруг растеряться.

— Я ведь ничего не знала, Бибинур-апа, поверьте! Если б только знала… — жалобно оправдывалась Гаухар.

— Спасибо, понимаю. Но я позвала тебя не для этого. Бибинур-апа качнула головой, — словно стараясь отделаться от гнетущих мыслей. И добавила: —Я уже не знаю, — может, это обманчиво, а может, и вправду, но сегодня ей как будто немного лучше. Врач тоже так сказал.

— Что с ней?

— Грипп в тяжелой форме. Мы зачастую легкомысленно относимся к гриппу, а это, оказывается, очень коварная болезнь… — Она опять болезненно вздохнула, будто ей сдавило грудь. — Ну ладно, будем надеяться. И хотела, Гаухар, спросить тебя — от Галимджана получаешь письма?

— В последнее время не получаю, — смущенно призналась Гаухар. — Я сама виновата, давненько не писала ему. Посылать просто приветы — пустое дело, а беспокоить пожилых людей своими переживаниями как-то совестно. Я и без того так им обязана… Как они там, живы-здоровы?

— Все благополучно. В каждом письме справляются о тебе.

— Спасибо. Обязательно напишу им, непременно!

— Они рады будут, — Бибинур достала из портфеля довольно пухлый конверт. — Когда придешь домой, внимательно прочти вот это письмо.

— Там что-нибудь меня касается? — Острая тревога охватила Гаухар.

— Есть и о тебе… Хотела просто пересказать, да, признаться, что-то сил нет.

14

Словно в предчувствии беды, Гаухар не могла прочитать это письмо здесь же, в школе. Если бы в нем не было ничего плохого, Бибинур перед тем, как вручить конверт, не сделала бы пространного вступления. Гаухар хотелось как можно скорее остаться наедине с собой, — люди, как бы ни были близки, все же стесняют друг друга, когда предстоит обдумать или сделать нечто глубоко личное.

Дома Гаухар, как бы готовясь к какому-то испытанию, прежде всего переоделась, причесалась. Тетушки Забиры не было дома, но на столе хлеб, ложка, тарелка, — значит, горячая еда в печке. Гаухар как-то без дум собрала обед, на самом-то деле пища не шла на ум. Мысль о письме царапала сердце. Все же Гаухар сдержала себя до той минуты, пока не убрала со стола, лишь после этого достала из портфеля конверт.

Первые две страницы она бегло просмотрела. Там были приветы для Бибинур и Гульназ, сообщения о здоровье семья Галимджана, об учебе дочерей. Но вот, начиная с третьей страницы и почтя до конца, все близко касалось Гаухар.

Галимджан-абы писал:

«…Конечно, я мог бы обратиться непосредственно к Гаухар, но поскольку давно не получал от нее ни строчки, не знаю, как там обстоят дела. Поэтому решил написать тебе, сестра. Если найдешь нужным, дай Гаухар прочесть это письмо. Если же по каким-либо соображениям сочтешь это неуместным, воздержись. Полагаюсь на твою волю».

После этого предисловия начиналось главное. Хотя Бибинур нашла возможным передать ей письмо, все же у Гаухар было такое ощущение, словно не бумагу держала в руках, а горящую головню. Вот что было дальше:

«…Когда Гаухар в начале августа приезжала в Казань, мы с ней довольно долго говорили о жизни ее, о настроении. У меня сложилось впечатление, что в сердце своем она ещё не порвала окончательно с Джагфаром. Мне кажется, Гаухар и сейчас временами тоскует по бывшему мужу. Потому и спрашивала у меня совета: как ей быть? Признаться, мне не хотелось столь глубоко вмешиваться в личную жизнь Гаухар, хотя я и считаю ее родным человеком. Я был очень осторожен в разговоре. Она обижалась на это, даже высказала прежнее свое недовольство тем, что я в свое время не сказал ей о намерении Джагфара жениться на Фаягуль. Правда, она сказала, что не помнит старое, но я думаю, что это просто отговорка. По-моему, Гаухар до сих пор не хочет понять простого: я тогда умолчал о предстоящей женитьбе Джагфара не потому, что оберегал интересы его, но не хотел, преждевременно наносить ей новую рану.

Теперь дело еще более осложнилось. Какое сейчас настроение у Гаухар, не знаю. Если же предположить, что она все еще как-то держит Джагфара в своем сердце, картина может получиться довольно безотрадная. Правда, я все же надеюсь, что Гаухар найдет в себе силы раз и навсегда покончить с прошлым, однако не исключаю и нечто другое. В этом случае Гаухар ожидают новые, еще более тяжкие испытания.

Исрафил Дидаров в присутствии Гаухар уже говорил, что Джагфар сильно не ладит с новой женой — с Фаягуль. Возможно, они уже тогда решили развестись. Осторожный Дидаров не сказал об этом прямо, но все же его визит к нам несомненно, был связан с этим и являлся своего рода разведкой. Так вот теперь стало известно: Джагфар и Фаягуль развелись официально.

А сегодня Рахима сообщила мне еще более удивительную новость: Джагфар жалуется общим нашим знакомым на то, что, дескать, очень скучает по Гаухар, раскаивается, что развелся с ней. Говорит: «Причина всему — чужие наветы. Сейчас я готов просить прощения у Гаухар». Если верить ему, то он чуть ли не собирается поехать в Зеленый Берег.

Я пишу это, Бибинур, для того, чтобы и тебя, и Гаухар заранее предупредить о возможном появлении у вас Джагфара. Если Гаухар будет внезапно поставлена веред этим фактом, ей будет трудно сразу собраться с мыслями, а человек, застигнутый врасплох, мало ли что может натворить. Нужно, чтобы Гаухар окончательно решила вопрос, и решила правильно. Как говорят в народе: «Семь раз отмерь, один раз отрежь». Я лично всецело полагаюсь на ее рассудительность. Теперь Гаухар накопила некоторый жизненный опыт, должно быть, лучше разбирается в людях, тем более — она знает Джагфара не со вчерашнего дня. Надеюсь так же, что есть у нее друзья, которые помогут добрым советом.

Из письма моего, думаю, можно понять мою собственную точку зрения на сложившееся для Гаухар трудное положение. Еще раз подчеркиваю, чтоб она знала: не хочу навязывать ей свое мнение. И ты, Бибинур, тоже поостерегись. Пусть Гаухар сама решит, как ей поступить. Она еще молодая, ей еще жить да жить на свете. А жизнь, сама знаешь, дается человеку однажды, и никто не имеет права так или иначе распоряжаться чужой жизнью. Повторяю: пусть решает сама.

Я вынужден написать об Исрафиле Дидарове хотя бы потому, что он как-то связал себя с судьбой Джагфара, следовательно, в какой-то мере был связан г в ад судьбой Гаухар. Ты хорошо знаешь мое подлинное отношение к этому бесчестному человеку. Справедливость в конце концов восторжествовала: Дидарова отстранили от должности главного инженера, оставили на заводе рядовым инженером. По-моему, и здесь он долго не засидится. Ему ведь хотелось бы теперь играть роль несправедливо обиженного специалиста, недооцененного руководителя. В коллективе, где Дидарову хорошо знают цену, этой роли ему не сыграть. Между тем он уже пытается, как принято говорить, «завоевать расположение зрителей», при каждом подходящем случае козыряет фразой: «Наши руководители привыкли время от времени просеивать людей; хоть ты и хороший работник, но надо тебя «освежить». Ход этот понятен. Все мелкие, подлые душонки всегда стараются изобразить себя жертвами злой воли. Полагаю, Гаухар полезно знать о теперешнем положении Дидарова».

Гаухар еще и еще раз перечитала пространное письмо, стараясь глубже вникнуть в рассуждения Галимджана. Отложив письмо в сторону, задумалась. Она была необычайно взволнована и в какой-то мере растеряна. Надо хоть немного успокоиться, привести мысли в порядок.

Было время, она и жалела, и мучилась за Джагфара. Представляла его одиноким, заброшенным, даже голодным. Готова была на крыльях лететь, чтобы помочь ему. Но выяснялось, что он не только не мучился, но даже и не скучал, развлекался, сколько душе хотелось. Возможно, теперь ему действительно плохо. Возможно, и в самом деле он вспоминает о ней. Но вот вопрос — с какой целью? Чтобы вернуть себе служанку, рабыню, наложницу? Гаухар далека от чувства мести, злорадства, она и сейчас все еще способна пожалеть Джагфара. Но перед этим надо подумать хорошенько, все взвесить, проверить…

Надо было бы готовиться к урокам, зажечь свет, разложить на столе тетради. Но ей не хотелось отрываться от своих мыслей, они словно на крыльях качали ее. Как она встретит Джагфара, если он приедет? Что скажет ему в первые минуты?»

«Погоди, — остановила она себя, — а когда все же может приехать Джагфар? Ведь письмо написано Галимджаном уже давненько. Значит, может приехать скоро, даже завтра… даже сегодня… Вон, кажется, хлопнула калитка… Да, в самом деле хлопнула!..»

Гаухар встала, повернула выключатель в своем уголке за занавеской, потом в горнице, — все сразу залилось светом. А она не переставала прислушиваться. Заскрипели половицы в сенях, открылась дверь в кухню, вошла тетушка Забира.

Она первым долгом спросила:

— Я оставила в печке обед. Ты поела?

— Спасибо, поела, тетушка Забира.

— Вот и хорошо. Значит, поставлю самовар. У меня и у самой в горле пересохло, разве возле больной о себе подумаешь.

Наливая воды в самовар, насыпая уголь и разжигая лучину, она рассказывала, почему так надолго отлучилась из дома. Ее позвали к пожилой двоюродной сестре, которая внезапно почувствовала удушье и подумала, что умирает. Пока дождались неотложную помощь, прошло немало времени. Врач, сказав непонятное слово «спазм», прописал лекарство и уехал. А тетушка Забира пошла в аптеку. После капель сестре сразу стало лучше. Тут Забира вспомнила, что еще утром ушла из дома.

Накрывая стол в горнице, она все поглядывала на квартирантку — Гаухар сидела между двумя кадками с цветами, и тень от листьев падала на ее задумчивое лицо.

— Когда ходила в аптеку, встретила Талию — повела разговор тетушка Забира. — Ужасно скандалит, на тебя зубами скрежещет.

— Не знаю, что ей надо от меня.

— Ах, боже мой! Что взбрело ей в башку, то и болтает. Только бы шуметь.

Что-нибудь новое выдумала?

— Какое там, все одно и то же — из-за своего сына… «Сорвала, говорит, с моей ветки единственное мое яблочко. Пусть, говорит, отдает в интернат чьего хочет ребенка, а я Акназара все равно заберу домой».

Она забрала бы, да Акназар не желает возвращаться к ней.

— Вот это и взбесило ее до крайности…

Тетушка Забира внесла в горницу и поставила на стол самовар, испускающий струи пара. На столе лежал белый хлеб, творог, варенье, но Гаухар, словно не замечала ничего.

Тетушка Забира уже знает: у жилицы ее неуравновешенный характер. Если уж загрустит, то молчит весь вечер. А отчего это происходит, Забира до сих пор не может понять. Возможно, скучает Гаухар по прежней своей хорошо обеспеченной жизни в Казани. А что у Гаухар есть сейчас? Ничего нет! Женщине нелегко заново строить жизнь.

Тетушка Забира догадывается, для чего частенько Р заходит Агзам. Но, кажется, он не очень-то решителен. Женщины не жалуют таких. Может быть, поэтому Гаухар так неровно и держится с ним: то очень приветлива, то слишком холодна. Вот сегодня даже и не вспомнила о нем.

Тетушка Забира смолоду и сама не привыкла молча глотать слезы, недолюбливает и других коль начинают кукситься. Это единственное, что не нравится ей в Гаухар. Куда лучше, когда и в печали человек не разучился смеяться. Кого удивишь ахами да вздохами! Сама Забира обычно пела, если уж очень грустно становилось в одиночестве. Пела хотя ни слухом, ни голосом не наделена от природы. После того, как поселилась Гаухар у нее, Забира перестала петь из боязни, что квартирантка, не дай бог, примет ее за помешанную.

— Гаухар, ты, может, нездорова? Голова у тебя не болит? — не выдержав, испытующе спрашивает Забира — Ты вроде бы побледнела немного.

— И не побледнела, и голова у меня не болит, тетушка Забира, — невесело улыбнулась Гаухар. — Признаться, чего-то крылья опустились.

— Это зря, Гаухар! Ты не поддавайся печали. Вон моя двоюродная сестра чуть прихворнула уже начала прощаться с жизнью. Оказалось, рано. Это ни к чему. Последний-то день и без нашего зова придет. А пока живешь, надо пожить. Особенно в твои годы.

— Согласна, тетушка Забира, да вот плохие мысли донимают.

— Выбрось их на улицу, коль донимают!

— Это что, так советуют мудрые люди?

— Я, Гаухар, не принадлежу к мудрым, толком а Книг не читаю, а песни теперь только по радио слушаю. Я лишь повторяю то, что слышала от стариков.

— Твои слова, тетушка Забира, справедливы. Умом я согласна с тобой, а вот с сердцем ничего не могу поделать…

Со стола убирали вдвоем. Потом Забира ушла на кухню. У женщины всегда найдется работа, особенно когда плохое настроение.

15

И вот еще одно письмо. На этот раз оно было адресовано непосредственно Гаухар и принес его почтальон. Тяжелое предчувствие не обмануло Гаухар; письмо было от «него». Она прочитала его не раз и не два… Сперва ее охватило странное чувство, будто это написал не Джагфар» а какой-то посторонний человек, но от лица Джагфара. Гаухар даже почерк внимательно рассмотрела и обратный адрес проверила. Сомневаться не приходится, пишет сам Джагфар.

От обиды слезы навернулись на глаза Гаухар. В конечном-то счете она не считала Джагфара человеком чутким, справедливым. Все же как он мог написать такое?! В начале вроде ничего оскорбительного. После излишне подробных описаний того, что он сейчас делает, о чем думает и что переживает, Джагфар даже попытался разжалобить ее: ты, мол, как хочешь, так и относись ко мне, а я не могу без тебя жить. Но дальше тон письма круто изменился. Получалось, как прежде, будто во всем виновата Гаухар и все от нее зависит: если она признает свои старые грешки и попросит прощения у него, тогда он…

Гаухар отбросила письмо. Сама того не замечая, вдруг заговорила вслух, словно Джагфар находился здесь, в комнате. «Постой, — обращалась она к нему, — что это такое? Я не понимаю! И это твои условия?.. Как будто у меня и в самом деле были какие-то «грешки» и я скрывала их от тебя… Это ведь ужасно! А о себе так говоришь, словно ты дитя малое, ни в чем не повинное. Но ведь это неправда! — возмущалась Гаухар. — Ну кто может поверить, что ты женился на Фаягуль как бы от обиды на мое плохое поведение?! Ты ведь неглупый человек, да еще и образованный! Даже независимо от моего ответа на твое письмо ты сам должен понять: если не оглянешься на свою собственную непорядочность, не признаешь ее, ни о каком примирении не может быть речи. Неужели тебе не стыдно торговаться, как на базаре?! Ты ведь отлично знаешь, что за мной нет ни капли вины. И все же притворяешься, изворачиваешься…»

По правде сказать, Гаухар и до письма этого предполагала, что Джагфар может сделать попытку сохранить оскорбленное выражение лица, но столь подлого выверта она не ожидала. Она вступила было в воображаемый спор с Джагфаром и от невольной растерянности в первые минуты пыталась усовестить. Между тем у этого человека вряд ли есть совесть. Очевидно, Джагфар все еще уверен в своей непререкаемой правоте. Это уж чересчур! Неужели он допускает мысль, что Гаухар совсем растерялась перед свалившимися на нее трудностями жизни и готова явиться к нему с повинной, упасть в ноги, молить о прощении?! Да он совсем не знает Гаухар!

Теперь даже стыдно вспомнить, что она втайне ждала от него хорошего, человеческого письма. Нет, оказывается, не только Джагфар не знает ее, но и сама Гаухар не знала, насколько ничтожен Джагфар! Должно быть, он и раньше был таким, только не открывал полностью свое лицо. И вот перед ней лежит страшный обличительный документ, подтверждающий всю низость Джагфара.

Все же, поостыв, она решила проверить себя, показала письмо Бибинур-апа, Эта умудренная житейским опытом, рассудительная женщина набралась терпения внимательно прочитать письмо. Она заговорила не сразу, только после довольно продолжительного размышления:

Что же я могу посоветовать тебе, милая Гаухар? Однажды ты уже обращалась ко мне. Помнишь, что я ответила тогда? Такие вопросы не решаются чужим умом. Я и сейчас держусь прежнего мнения. К тому же я не знаю твоего бывшего мужа даже в лицо, вроде бы совсем не имею права ни порицать, ни защищать его. Но поскольку ты уже второй раз советуешься со мной, я готова сделать исключение, совершенно откровенно высказать свое мнение. Все же предупреждаю: проверь себя, вполне ли ты готова выслушать меня. Решай, говорить мне или лучше промолчать. Возможно, тебе не легко будет услышать, что я скажу.

— Я прошу, пожалуйста, говорите мне все, что думаете, — твердо ответила Гаухар. — Я пришла к вам не затем, чтобы меня жалели, и не для того, чтобы утвердиться в своем скрытом желании еще раз оправдать Джагфара.

— Тогда слушай. Я уверена, что у тебя еще есть или до самого последнего времени сохранились какие-то надежды на примирение с Джагфаром. Я понимаю, — очень тяжело жить в одиночестве, безмерно тяжело. И все-таки я вряд ли могла бы пойти навстречу тому унизительному примирению, которое Джагфар предлагает тебе. Ты обрекла бы себя на пожизненное «раскаяние» в несуществующий вине, а он остался бы абсолютно безгрешным. И кто знает, как Джагфар впоследствии мог бы использовать твое «признание», или, точнее говоря, клевету на самое себя. Вот мое мнение, мнение женщины, достаточно пожившей на свете. В остальном — решай сама… Это самое последнее мое слово. Надеюсь, мне не придется больше решать за тебя столь глубоко личный вопрос. Да ты, думаю, и сама не захочешь того, чтобы друзья брали на себя ответственность за твои решения, — Эти заключительные слова Бибинур-апа произнесла уже в холодноватом тоне, и даже упрек слышался в ее голосе:

Гаухар нашла в себе мужество спокойно ответить:

— Спасибо за искренность, Бибинур-апа! Я не обижаюсь. Вы пристыдили меня — и за это спасибо. Поверьте, я сумею прийти к самостоятельному решению.

Погода третий день стояла теплая, — правда, капели с крыш еще не было, но ветер откуда-то доносил веяние приближающейся весны и в середине дня на солнце хотелось расстегнуть шубу. Снега в полях еще много, но почему-то думается, что он уже не такой холодный, как раньше. Обманчивое это чувство особенно усиливается, когда летишь в самолете и смотришь вниз, — в поле такая белизна и чистота, что глаз не оторвешь. Впрочем, морозы и метели еще могут вернуться, хотя и ненадолго. Это понятно было и Гаухар, возвращавшейся в свой Зеленый Берег.

Ее никто не встретил на аэродроме. Ода села в автобус. Машина, тяжело взревев, тронулась и вскоре выехала на большак. Вдали завиднелись знакомые окраины городка. Чуть в стороне, вьется Кама, она так же еще покрыта глубоким снегом. Посредине реки тянется зимняя дорога, на ней чернеются еле заметные точки — это подводы и люди.

Автобус уже катился по улицам Зеленого Берега. Говорят, если хочешь по-новому увидеть привычное место, временно отлучись куда-нибудь подальше. Оказывается, так оно и есть. Людей на улицах словно больше обычного, и лица у всех веселые, будто помолодевшие. Это чувство новизны усилилось, когда Гаухар вышла из автобуса. Люди довольно часто здоровались с ней, а некоторые даже останавливались, спрашивали о здоровье, о том, как прошли зимние экзамены в институте.

Узнав, что удачно прошли, поздравляли. Даже странно — сколько накопилось у нее знакомых за два неполных года жизни здесь, и многие из них так расположены к ней. Хорошо, что они не знают, как напереживалась она в Казани за эти две недели. Она была занята не только учебой и экзаменами. Были случай, когда она уходила из института заплаканная, сама не своя. Хорошо еще, что слезы эти не были вызваны неполадками в учебе. Но теперь все это осталось позади, она с облегченным сердцем возвращается в свой маленький городок, с которым успела сродниться. Скоро она откроет калитку и войдет в дом тетушки Забиры.

В голове у Гаухар какая-то особенная ясность, которую даже не передашь словами. Там, в Казани, ей казалось иногда, что идет она пригнувшись, пошатываясь, словно держит на плечах непосильный груз. Некоторые прохожие даже сторонились, давая ей пройти. Воздух в большом городе был для нее тяжелым, а здесь так свободно дышится. Печаль, дурное настроение — все это осталось где-то по ту сторону аэродрома. Если бы никто не увидел, она бы сейчас побежала и запела.

В Казани Гаухар только однажды, да и то как бы случайно, встретила Агзама. Говорила ли она с ним? Конечно, говорила. Но — о чем? Право, не помнит с достаточной ясностью. Этому трудно поверить, но это так. «Я знаю, вы поступите так, как велят вам разум к со весть». Агзамом ли были произнесены эти слова, или сама Гаухар после придумала их? Да, должно быть, Агзам сказал» Он и еще что-то говорили. Не могла же Гаухар выдумать все это.

Агзам действительно приходил к ней в институт, это Гаухар твердо помнит. Она только что успешно сдала очередной экзамен. В такие минуты человеку, все еще не остывшему от возбуждения, хочется неумолчно говорить, в все должны слушать его.

Когда она шла по коридору, переполненная таким настроением, ей встретился Агзам. Она радостно воскликнула:

— Агзам! Откуда вы? Как попали сюда? Агзам сказал, что приехал в Казань на несколько дней на совещание. Затем они сели на расставленные вдоль стены стулья и о чем-то говорили… Нет, Гаухар решительно не в состоянии вспомнить — о чем. Вот только эти слова Агзама и врезались в память: «Я знаю, вы поступите так» как велят вам разум и совесть».

Гаухар поспешила расстаться с Агзамом потому, что вот-вот должен был явиться Джагфар. Она не в состоянии была ни обдумывать как следует, ни тем более запоминать разговор с Агзамом. Уже прощаясь, она не столько сознательно, сколько безотчетно сказала, примерно, следующее: «Дайте мне время подумать… Это не так легко решить… Но решать надо, я знаю это…» Ответил ли что-нибудь Агзам, она опять-таки не помнит. Он в чем-то извинился, и они расстались.

А она, чувствуя за собою взгляд его, быстро направилась в одну из свободных аудиторий.

Гаухар передавали, что Агзам еще два раза приходил в институт, но не заставал ее. Перед своим отъездом он навестил Галимджана-абы, оставил коротенькую записку для Гаухар.

В тот день Гаухар, как обычно, вернулась из института поздно, усталая, в плохом настроении.

— Сдала? — коротко спросила Рахима-апа, разогревая ужин.

— Сдала, — так же коротко ответила Гаухар.

— Поздравляю… Тебе есть записка. Молодой человек ждал-ждал и не дождался, заторопился на самолет.

Гаухар хорошо слышала эти слова, но смысл и значение их с трудом восприняла. Прочитала записку и совсем не поняла ничего.

И только утолив голод, а главное — отдохнув, немного пришла в себя. Еще раз прочитала записку Агзама, взглянула на часы. Быстро поднялась с места, отрывисто сказала:

— Через двадцать минут должен улететь самолет… Рахима-апа, я — в аэропорт, может, еще застану…

Не застегивая пуговицы пальто, она сбежала по лестнице и помчалась по улице. Остановила первое попавшееся такси.

— Пожалуйста, в аэропорт… скорее! — торопила она. Шофер такси молча кивнул головой. Как говорится, когда спешишь, то и ветер навстречу: почти на каждом перекрестке они останавливались перед красным сигналом светофора. Наконец-то выехали на просторное шоссе. Черев несколько минут остановились перед аэропортом. В справочном бюро Гаухар сказали:

— На Зеленый Берег сейчас отправляется!

Когда Гаухар выбежала на площадку, самолет уже катился по взлетной дорожке. Потом взревел моторами. Через минуту колеса оторвались от земли. И вот, поднявшись ввысь, пролетел над вокзалом. Провожающие махали шапками, платками.

Гаухар вышла из аэровокзала последней. У нее была приготовлены для Агзама несколько слов, но не успела сказать, — может быть, к лучшему, а может быть… Она помнит — на глаза навернулись слезы. Этого никто не заметил: из провожающих не одна она всплакнула.

В последующие дни у нее не было времени часто вспоминать об Агзаме. Много сил отнимали экзамены, да и Джагфар докучал. Он каждый день в определенный час являлся к Гаухар — то в институт, то на квартиру к Галимджану. С весьма деловитым, даже озабоченным видом здоровался, потом они выходили на улицу. Бродили по городу, иногда в таких закоулках, где никогда не бывали; если очень холодно, заходили в кинотеатр. Несколько раз Джагфар настойчиво приглашал ее к себе домой. Она наотрез отказывалась, — чувствовала: если уступит, Джагфар своими ласками парализует ее волю, и тогда она может оказаться в его власти. Иногда Джагфар все же обезоруживал ее своими жалобами. Но в решительную минуту у неё хватало сил сберечь свою гордость и честь.

И вот остался всего один экзамен. Перед этим Гаухар сдавала сравнительно легко, а накануне последнего вдруг потеряла уверенность. Казалось, не одолеет, устала. Экзамены и от более сильного человека требуют полного напряжения, а о Гаухар чего уж там говорить, — надо было удивляться, как она еще держится на ногах.

Часть 4

2

Против ожидания, последний экзамен дался без особого труда. Возможно, выпали несложные вопросы, а может, она хорошо знала материал. Как бы там ни было, Гаухар довольно скоро вышла от преподавателя, держа в руке зачетную книжку. Закрыв за собою дверь кабинета, она еще стояла около нее минуту-другую, стараясь понять, почему так счастливо все обошлось. Как-то подходил к ней, любопытствовал, какие достались вопросы, — вскоре отходил, уткнувшись в свои тетради.

Недалеко от двери стоял одетый в черное пальто с серым каракулевым воротником, в пыжиковой шапке, высокий, интеллигентного вида, человек лет тридцати пяти — Джагфар Маулиханов. В правой руке элегантная кожаная папка В другие дни Гаухар, увидев его, оживлялась, — ведь он первый радовался вместе с ней удачному экзамену. Но сегодня она равнодушно, даже отчужденно посмотрела на него, словно был он таким же посторонним, как десятки других мужчин, ходивших по коридорам института, — просто он притворялся близким. Джагфар быстрым шагом направился к ней. — Не говори, не надо! — улыбался он. — Я все вижу. У тебя на лице написано: «Все хорошо». Так ведь?

— Кто знает, все ли хорошо. А сдать вроде бы сдала.

— Ну что ж, отлично! Значит, последний? Поздравляю!

— Да, последний… Завтра улетаю. Соскучилась я по своему Зеленому Берегу, хоть он сейчас и не зеленый.

Джагфар промолчал, только мельком, испытующе глянул на нее. Подождал, пока Гаухар оденется, вышел с ней на улицу.

Джагфар сразу же начал все о том же, о старом. Гаухар уже знала: как бы и откуда бы он ни начинал, все равно будет крутиться вокруг одного и того же. Он сдерживался, но по многим признакам было заметно, что нервничает: сколько ни вскидывай голову, не расправляй плечи, встреча и впрямь может быть последней — Гаухар возьмет и улетит на самолете завтра. Джагфар раздражен тем, что она держится слишком спокойно. Надо было повести более решительный, разговор вчера, пока Гаухар все еще волновалась перед последним экзаменом, а сейчас она чувствует себя победителем. Ну, посмотрим, еще не известно, как обернется.

— Ладно уж, — глубоко вздохнув, возобновил он разговор, — ошибок с той и другой стороны было очень много, глупостей наделано предостаточно. Если мы не поставим на этом точку, будут новые и новые ошибки. Нам предстоит вместе пройти немалый путь. Мы не такие уж молодые, чтобы терять лучшие годы на всякие недоразумения. Короче говоря, пора трезво осмотреться. Не только с нами случались такие неприятности. Всяко бывает. Жизнь не так уж радужна, как могло казаться в юности. Надо вместе преодолевать ямы и косогоры…

Джагфар всегда был многословен, — если требует: обстановка, может говорить часами. Но как ни ждала Гаухар, он ни разу не заговорил просто и сердечно. Джагфар и сегодня остается верен себе: на языке у него «мы» и «нам», «у нас», но как только заходит речь о каком-либо конкретном неприятном вопросе, он все взваливает только на Гаухар: если бы она была разумной, послушной, никакого разлада у них не произошло бы, ибо сам Джагфар не допускал сколько-нибудь серьезной ошибки, он только был… вынужден иногда принимать контрмеры.

— Наш разрыв был не случаен, — улучив минуту, снова и снова утверждала Гаухар. Главная причина в том, что Джагфар смотрит на жизнь как средневековый хан. От нее, современной женщины, от Гаухар он требует рабского подчинения. Она ни за что, никогда на это не согласится. Если он на какое-то время и изменит кое-что в своем поведении, все равно рано или поздно вернется к прежним байским замашкам Джагфара Маулиханова. Его невозможно вытащить из ямы, Гаухар твердо пришла к такому мнению.

— Нет, Гаухар, нет! Мы с тобой не можем так легко расстаться! — опять пытается завести свою старую пластинку Джагфар. — Ты нужна, ты необходима мне, как воздух, как пища. Как и я тебе! — заканчивает он.

— Нужна — в качестве домашней хозяйки, сторожихи, кухарки, чтобы склонять голову перед любым твоим желанием? — уже нетерпеливо перебивает Гаухар. — Ты ведь всегда относился ко мне, как к бесплатной прислуге, к живой кукле. И хочешь, чтобы так осталось навсегда!

— Гаухар, умоляю — не говори чепухи! Если на то пошло, я ведь тоже могу раскопать в твоем поведении всякое. Нужно ли это? Мы и без того достаточно унижали и оскорбляли друг друга…

— И все же я не называла тебя черной змеей.

— Повторяю — замолчи! Если я и сказал, погорячившись… ну зачем вспоминать об этом!

— Как же не вспоминать, если это у тебя в крови! Сейчас ты просишь замолчать, а потом начнешь бросать мне в лицо оскорбления, Нет, Джагфар, отрезанное не приклеишь надолго. Я все продумала и окончательно решила, До этих встреч а разговоров с тобой у меня еще была какая-то надежда. Но теперь вижу — ты все тот же.

— Молчи, я не могу слушать! — вскричал Джагфар.

— Нет, я должна высказаться до конца. Ведь у тебя была другая женщина, кто поручится, что она не вернется? Попросит у тебя прощения… Тогда что?

К Джагфар, по привычке откинув голову, захохотал почтя, истерически.

— Вернется?! То есть как это вернется? Кто ее пустит на порог?

— Вот опять твои ханские выходки. Да, захочет вернуться, и не так-то просто выгнать ее — она ведь тоже человек. Не всякая Женщина уйдет из дома без сопротивления, как ушла я.

— Никто не гнал тебя, Гаухар… — Он торопливо отвернул рукав пальто, взглянув на часы. — Мы и сейчас можем зайти в мой… наш дом. Ты, наверно, устала, проголодалась, Гаухар. У меня в буфете есть вареная курица, торт, — ты ведь знаешь, я хозяйственный человек… Мы вскипятим чай и за чашкой чая спокойно поговорим обо всем. Нам никто не будет мешать… А главное, — он добродушно рассмеялся, — главное — мы не будем идти во разным сторонам тротуара, как идем сейчас. Мысли наши потекут в одном и том же направлении, мы непременно найдем общий язык. Каждому из нас достаточно одного доброго слова, чтобы забыть все прошлое. Ну, пошли, Гаухар!

Она резко качнула головой.

— Нет, я не пойду в твой дом, Джагфар, я уже неоднократно говорила тебе об этом. Не пойду!

— А я повторяю — не упрямься!

— Это не упрямство, а принцип мой. Он передернул плечами.

— Сказать, что ты начала глупеть, было бы слишком. Но не к тому ли идет, Гаухар? Принцип… Тоже нашла себе принцип! — Теперь в голосе его прорвались ненависть, злоба.

— Думай, что хочешь, — спокойно ответила Гаухар, — я сказала, что думаю, в чем убеждена. Тебе не нравятся мои принципы? Это не новость для меня. Если разобраться глубже, мы по-разному смотрим на современную жизнь! Ты отстал от нее больше, чем на полвека. Я все сказала, Джагфар!

Он остановился, с презрением оглядел Гаухар, словно была она существом низшим и если он в последние дни так много разговаривал с ней, то благодаря лишь своему терпению и снисходительности. Вдруг лицо его исказилось, глаза сузились.

— Слушай, — сказал он каким-то сдавленным голосом, — я сделал все возможное и даже невозможное. Дальнейшее наше топтание на улице ничего не даст. Запомни — ты не раз пожалеешь, но будет уже поздно. Да, да, поздно! Я надеялся, что ты способна понять, в какую трясину может завести тебя собственное упрямство и самомнение. Напрасно надеялся! Тебе хотелось бы, чтобы я поверил, будто ты и в самом деле незамаранная, идейная, принципиальная… Да, да, я все вижу! Думаешь, вокруг тебя доверчивые дураки? Думаешь, если я до сих пор ничего не говорил, так не знаю цену твоей честности? У тебя в Зеленом Береге побывала всякие там Билалы Шангараевы и Алчыны!.. Ага, побледнела? Надеялась, что люди ничего не узнают? А вот и узнали! И о твоей райской птице по имени Агзам-Магзам тоже знают! Ты ведь, встречаясь со мной, вызвала его сюда. Он даже приходил в институт! А потом ты ездила в аэропорт, провожала этого Агзама-Магзама…

— Все правильно, Джагфар, — с трудом, но не теряя самообладания, проговорила Гаухар. — Во всяком случае, имена ты назвал почти правильно. А вот что кроется за именами, узнать об этом у тебя не хватило ни ума, ни желания быть честным. — С каждым новым словом голос ее становился крепче. — Вот наконец ты и приоткрыл свой подлинный облик, выдал затаенные мысли. Но далеко не полностью открыл и выдал… Если б я поверила тебе, приняла твои предложения, ты открылся бы полностью. И тогда — горе мне! Ты превратил бы меня в презренную рабыню. Вот каков ты, Джагфар Маулиханов!.. Не перебивай и слушай! Я ведь служила тебя… Было время — я по наивности принимала тебя за порядочного человека. Даже уйдя из твоего дома, не сразу выбросила тебя из сердца. Но вот сегодня, слава богу, все кончилось, развеялось по ветру. Ты ведь никогда не изменял себе. Я только поражаюсь — до какой же степени была слепа! Оказывается, в первый-то раз мы с тобой не по-настоящему расстались. А вот сейчас расстаемся навеки, Я не чувствую в душе никакой утраты. Наоборот, мне легче стало… Воя идет твой троллейбус? Прощай?

Джагфар резко повернулся и пошел. Он и сейчас ничуть не разуверился в своей правоте и силе. «Куда ей деваться? — думал он. — Все равно вернется ко мне. Просто набивает цену себе. Но приму ли я ее, это еще посмотрим…»

Уходя, он ни разу не обернулся. И только заняв место в троллейбусе, посмотрел в окно. Ему показалось, что Гаухар вроде бы сделала шаг в сторону троллейбуса. «Вот так, еще пошагаешь!» — злорадно подумал он, скривив губы.

На самом-то деле Гаухар не шелохнулась. Троллейбус все удалялся. Но цепочка, когда-то соединявшая двух этих людей, не растягивалась, подобно резине. Звенья ее оборвались. Они и прежде еле держались, только Гаухар в наивной своей вере слишком долго надеялась на несбыточное.

3

Когда Гаухар вернулась в квартиру своих гостеприимных друзей, ни Галимджан-абы, ни Рахимы-апа еще не было дома. Обе девушки наперебой расспрашивали, как Гаухар сдавала последний экзамен, затем шумно поздравляли ее с успехом, наконец принялись готовить чай, накрывать стол, успевая при этом неумолчно болтать. Глядя на них, и Гаухар повеселела. Она уже улыбалась, слушая их трескотню.

После чая девушки усиленно стали звать гостью в кино, — что это за жизнь, если, сдав экзамены, даже в кино не сходить! Гаухар пожаловалась на головную боль, к тому же завтра она отправляется домой, надо отдохнуть перед дорогой.

Вскоре вернулась Рахима-апа. Дочки; наспех выпалили ей, что у Гаухар все в порядке, и тут же побежали в кино. Каникулы у них на исходе, надо с толком использовать последние вечера.

— И поругать их хочется за то, что совсем не занимаются домашними делами, а потом раскину умом — и опять молчу. Наша молодость прошла в трудное время, мы не могли так свободно чувствовать себя, а им море по колено, — заговорила Рахима-апа, когда за дверью стихли шаги девушек. Потом она спросила Гаухар: — Ну как твои дела?

— Что вам сказать, Рахима-апа… Об экзаменах вы знаете. А если о Джагфаре, так все кончено. Расстались навсегда-.

— Хорошо все обдумала?

— Твердо решила. Довольно.

— Что ж я могу сказать? Ты не ребенок, выпила до дна свою чашу.

— Да, хлебнула… Может быть, другие легче переносят такие истории, но мне тяжело далось. Не так-то просто признаться, что жестоко ошиблась в моей первой любви… — Она опустила было голову, но сейчас же вскинула, чуть прищуренными глазами посмотрела куда-то вдаль. В этом взгляде Гаухар было что-то необычное, решительное, чего прежде не замечалось за ней. — Знаете, мне предстоит теперь нечто новое в жизни, — призналась она. — Когда и как это начнется, куда приведет — не знаю. Быть может, как мысли человека не вдруг возникают, так и шаги его не сразу направляются в нужную сторону. Одним словом, посмотрим. Теперь есть какой-то опыт, очертя голову не буду бросаться… Очень я напереживалась, Рахима-апа. Трудно все объяснить. Одно знаю: теперь небо мое не закрыто облаками, как было раньше.

Они еще долго разговаривали, пока Гаухар не спохватилась: ведь завтра с утра отправляется в Зелёный Берег, надо сходить в магазины, купить кое-что.

Проводив ее, Рахима-апа подвязала белый передник, замесила тесто и зажгла конфорки газовой плиты. К тому времени вернулся с завода Галимджан. Умылся, причесал волосы, только после этого зашел на кухню.

— Ты, Рахима, опять за свою кулинарию? Зря занялась учительством, лучше бы шла в поварихи, прославилась бы на всю страну.

Гаухар завтра уезжает, надо что-нибудь испечь ей на дорогу. — Рахима открыла духовку, оттуда пахло чем-то вкусным.

— Сдала экзамен?

— Сдала. Отправилась в магазины за дорожными покупками.

Зазвонил телефон. Галимджан-абы взял трубку.

Оказывается, Джагфар. Он просит передать трубку Гаухар. Галимджан сказал, что ее нет дома, советовал позвонить несколько позже.

— Не надо бы ему звонить, — недовольно заметила Рахима и пересказала Галимджану все то, о чем сообщила Гаухар.

— Так и сказала — расстались? Это хорошо! — одобрил Галимджан. — Наконец-то набралась духу. Отлично! Теперь ей будет легче.

— Ты не очень-то радуйся, Галимджан, мы ведь еще не знаем, что ждет ее в будущем.

— Что уж там ни ждет, но это будет новая жизнь. Человек перестал кружиться, не сходя с места, вот что ценно.

— Любишь ты расхваливать будущее. Еще не известно, как сложится оно.

— Как же не хвалить! Я высоко ценю, когда человек расстается со старым, с гнильем. Значит, для человека открывается дорога в будущее, к счастью. Теперь пусть Гаухар пошире раскроет глаза да не ошибается во второй раз.

— Если б знать, где и в чем ошибешься…

— На то человек и копит жизненный опыт, — заключил Галимджан.

В это время вернулась Гаухар. Должно быть, похолодало на улице, щеки у гостьи раскраснелись.

— Не замерзла?

— Какое там, Галимджан-абы! Я и не почувствовала никакого холода.

— Молодость. У молодых кровь горячая…

Гаухар разделась, убрала сумку с покупками. Зашла к Рахиме на кухню, Галимджан уже находился там.

— Знаешь, Гаухар, — несколько смущенно начала Рахима, — тут у Галимджана не очень складно получилось… Звонил Джагфар? Галимджан не догадался сказать, что ты уехала, велел позвонить еще раз.

— Я же ведь ничего не знал, как там было у Гаухар, — оправдывался Галимджан.

— Ничего, не страшно, Галимджан-абы. Джагфар для меня не существует.

— Ты, надеюсь, серьезно говоришь это?

— Серьезней некуда. Только мне не хочется рассказывать подробно, очень устала.

— Ну в не рассказывай. Зачем повторяться? Заверещал телефон. Гаухар сразу же взяла трубку.

— Это вы, Маулиханов?.. Нет, нет, мы уже обо всем переговорили. Ничего добавить не могу.

Гаухар положила трубку. Через несколько минут опять звонок. На этот раз трубку взял Галимджан. Молча подержал ее и так же молча опустил на рычаг.

На этом не кончилось. Через какие-нибудь полчаса раздался звонок в коридоре. Рахима-апа приоткрыла дверь. Несколько растерянно сказала:

— Входите. — И тут же позвала мужа — Галимджан, ты нужен здесь.

В прихожей стоял Джагфар, как ни в чем не бывало поздоровался с Галимджаном, сказал, что ему нужна Гаухар.

— К сожалению, ей нездоровится, Джагфар. Извините.

— Все же я должен повидаться с ней, — настаивал Джагфар. — Ведь она уезжает завтра. Сегодня, может быть, я неосторожно обидел ее несправедливыми словами. Я пришел попросить прощения.

— Хорошо, попробую передать ей.

— Нет, Галимджан-абы, я должен сам объясниться. Нам еще кое-что надо…

Он не успел договорить — в прихожей появилась Гаухар.

— Мы уже все выяснили, — спокойно и холодно сказала она. — Больше нечего выяснять.

— Гаухар…

Молчите. Вас держат у порога, не приглашают в комнату. Неужели и это не понятно?

Джагфар быстро повернулся, обратился к Галимджану и Рахиме:

— Еще раз извините, пожалуйста. Но нам с Гаухар необходимо сегодня же закончить разговор. Ведь завтра будет поздно…

— И сегодня уже поздно, — перебила его Гаухар. — Вот дверь, прошу вас оставить дом, в котором живут хорошие люди.

— Что ж, если гонят, уйду. А куда мне пойти, к кому? Вы подумали об этом? — не унимался Джагфар, уже перейдя на «вы».

— Не прибедняйтесь, вы хороню знаете, куда и к кому вам идти… Галимджан-абы, помогите указать этому человеку на дверь, а то он не собирается покинуть прихожую.

4

Недалеко от дома тетушки Забиры Гаухар повстречались ее школьники. Среди них были и Зиля с Акназаром. Ребята еще издали кричали ей что-то неразборчивое, а подойдя ближе, как-то по особенному присматривались к учительнице, словно старались что-то разгадать.

По-видимому, им достаточно было нескольких мгновений, чтобы убедиться: хотя учительница две недели не показывалась в школе, она нисколько не изменила своего отношения к ним, осталась все та же, прежняя. В следующую же секунду они с радостными возгласами бросились к своей Гаухар-апа, начали прыгать, принялись громко рассказывать о себе, перебивая друг друга, Гаухар окончательно прониклась чувством, что она вернулась действительно к себе, в родной дом, что дети соскучились по ней. Впрочем, и сама она соскучилась не меньше. Кто-то из ребят выхватил у нее из рук и потащил ее дорожный чемодан. Гаухар шла, неумолчно разговаривая с ребятами, точно наседка, окруженная цыплятами. Ей казалось, что разлука со школьниками длилась не две недели, а никак не меньше года.

У калитки все сразу остановились. Гаухар позвала было ребят зайти в дом, но они в один голое ответили: «Мы в другой раз».

Ребятишки шумной гурьбой отправились по домам. Гаухар посветлевшими глазами смотрела вслед км, наконец повернулась к калитке. Вот очищенный от снега и подметенный дворик, а вот и крылечко, и узенькая дверь, ведущая в сени.

Чем входить, перегнувшись, в большой, но чужой дом, тысячу раз приятней войти, выпрямившись, в свой родной, пусть маленький домик, — Гаухар то ли от кого-то услышала, то ли где-то вычитала это изречение, но сейчас, перед тем, как войти в знакомую дверцу, ей показалось, что слова эти только сейчас родились в ее голове.

С чувством глубокой радости она шагнула через низенький порог, отделявший кухню тетушки Забиры от семей.

— Ах, батюшки! — всплеснула руками Забира. — Кого вижу, моя Гаухар вернулась! Вижу, несут ребятишки твой чемодан. Вижу, сама идешь… Хотела было я надеть другое платье, чтоб встретить тебя, да засуетилась и не успела… Ну, благополучно ли доехала? Как здоровье?..

Раздеваясь, Гаухар не переставала рассказывать и расспрашивать. Зашла в свою боковушку, окинула ее взглядом. Ничего не изменилось, все по-прежнему чисто, прибрано, на столе сложены стопкой газеты и журналы, полученные за время отсутствия Гаухар. Тут же два письма: одно — из Ленинграда, от Билала Шангараева, обратный адрес написан весьма отчетливо; на другом обратного адреса нет. От кого бы это могло быть?..

Все же сначала она вскрыла письмо Шангараева. Против ожидания, оно было не особенно длинное. Главная новость — Билал Шангараев женился. На ком, как случилось это знаменательное событие — не пишет. Но он счел нужным объяснить некоторые обстоятельства, сопутствовавшие его женитьбе.

«…да, у меня не оставалось иного выхода. Не знаю, найду ли я счастье с другой, сумею ли любить ее так, как тебя, — будущее покажет. Это письмо пишу по иной причине… Я с Джагфаром Маулихановым никогда не встречался и не разговаривал — ты не разрешала. А вот месяц тому назад вдруг получил от него письмо. Конечно, он не поскупился на ругательства по тому поводу, что я заглядывался на замужнюю женщину, это, видите ли, способствовало охлаждению ваших отношений. Он предупредил, что никогда не забудет этого зла, причиненного ему. Его письмо не удивило и не рассердило меня. Я свою любовь к тебе не скрыл и от жены, рассказал ей все, как есть. Мою большую и постоянную любовь она поняла, даже одобрила, — дескать это уберегло меня от случайных связей. Как бы там ни было, я должен поблагодарить тебя за то, что ты действительно помогла мне сохранить подлинное, глубокое чувство. А бывают ведь люди и другого, склада. Я прочитал письмо Джагфара и поразился, сколь низкая душонка у этого человека. Я ведь познакомился с тобой, когда ты была еще девушкой, в ту пору и полюбил. Но вот ты вышла за Джагфара, я не возненавидел ни тебя, ни его. Правда, я старался подавить свою любовь, но не мог. Разве я виноват в этом? И разве это постоянство принизило мое чувство? Ты со своей стороны не дала ни малейшего повода к тому, чтобы упасть в моих глазах. Ты сохранила честность по отношению к своему мужу. Что я мог сказать по этому поводу? Только одно: ты была вправе оставаться незапятнанной, и мне оставалось только уважать это право. Я был возмущен, оскорблен и за тебя, и свое чувство к тебе, убедившись, как низок Джагфар. Мне осталось только радоваться тому, что ты так безукоризненно вела себя. В этих моих признаниях, пожалуй, можно усмотреть некоторую красивость. Но ты не сердись на это. Теперь я принадлежу другой, буду верен ей, поэтому совершенно спокойно пишу это письмо. — Ответа не жду, да ты ведь и не напишешь. Что бы ни было, я желаю тебе найти и свое место, и свое счастье в жизни.

С уважением Билал Шангараев».

Прочитав письмо, Гаухар как-то притихла в душе. Ей было приятно и грустно. Пожалуй, еще не было в ее жизни другого такого случая, который заставил бы так глубоко и искренне задуматься. Письмо не сказало ей ничего нового о Джагфаре. Но — Билал!.. Гаухар иногда бранила его за упрямство и навязчивость. Он был иногда смешон. Порой раздражал до того, что она готова была считать его несколько свихнувшимся. Но она никогда не сердилась на него по-настоящему. Правда, не могла также представить себе, что Билал столь редкостно постоянен. Радуясь от всего сердца, она благодарила его за это письмо. Даже почувствовала некоторую гордость: ее столько лет любил такой человек! Ее радовала, наконец, и его женитьба. Как говорится, дай бог счастья! Но отвечать ему на письмо она действительно не будет. Пусть все останется как есть.

Второе письмо… Оно оказалось от Алчына. Хотя подписи не было, Гаухар безошибочно узнала автора по слогу. Кое-как прочитала анонимку и невольно рассмеялась; Алчын просил «не преследовать» его, и так ему надоедают поклонницы, доставляя различные мелкие неприятности».

Она почти уверена была и в другом — к этому письму по-своему приложил руку Джагфар. Не исключено, что он с серьезным видом потребовал от Алчына «оставить в покое мою жену». Актер перепугался. Желая оправдаться перед Джагфаром и в то же время «сохранить достоинство», он состряпал это нелепое и неумно» письмо. Как бы там ни было, Джагфар может злорадно гордиться своей подлой выдумкой.

С письмами покончено, теперь Гаухар может пойти к тетушке Забире на кухню.

— Милости прошу, Гаухар! Садись, милая Гаухар! С тех пор, как ты уехала, я ни разу по-настоящему не пила чай. Не было прежнего вкуса — и все тут!

Гаухар достала из чемодана конфеты. Рахима снабдила ее превосходным домашним печеньем.

— До чего же добрые люди эти Рахима и Галимджан! Ну смотри, сколько гостинцев… Тысячу раз спасибо им!

— А вот это они прислали для Бибинур-апа, а это — для ее Гульназ, — продолжала Гаухар выкладывать кульки и свертки. — У них есть дочери-двойняшки, так похожи друг на друга — ни за что не отличишь. Так вот, старики и к племяннице Гульназ привязаны не меньше, чем к родным дочерям.

— Бибинур очень обрадуется такому вниманию! — растроганно говорила тетушка Забира, — Она, бедняжка, целыми днями в школе. Недавно видела ее на улице, — как всегда, не жалуется, но я разве не вижу, как ей трудно? Вся голова поседела, под глазами синева. Чтобы управляться с такой большой школой, нужны немалые силы. А тут еще Гульназ болела. Теперь, слава богу, поправилась…

Тетушка Забира подвинула ближе к Гаухар чашку с чаем, не сводила с постоялицы благодарных и влюбленных глаз. Каждая морщинка на ее лице будто разгладилась.

Гаухар тоже расчувствовалась, была очень откровенна со своей квартирной хозяйкой.

— Ты уж извини, тетушка Забира, — наверное, я обижала тебя, не все говорила, что у меня на душе. Признаться, порой тяжело бывало. А ты меня, как мать, родная, сколько раз утешала я успокаивала. Теперь ничего не буду скрывать от тебя.

И она без утайки все рассказала о себе — о разладе о Джагфаром, я о его непорядочности, и о том, что вот теперь она набралась сил и навсегда порвала с этим бесчестным человеком.

Тетушка Забира слушала со вниманием, но все же удивлялась в душе: почему Гаухар, раньше такая скрытная, именно сейчас раскрыла все свои тайны? Избавиться от большого горя, конечно, радостно. Тут, пожалуй, всю душу откроешь. И все-таки… В прежнее-то время было иначе: до гробовой доски не делились своими женскими секретами. Дурной славы боялись, лучшей подружке не доверяли. Знать, настало совсем другое время. Да будет к добру!

Умиляясь, тетушка Забира кое-что из своих наблюдений над квартиранткой все же держала при себе. А вот об Агзаме-то промолчала. А уж как он тут беспокоился за нее. Теперь ему станет легче. Сколько он напереживался после гибели жены. Небось без женской ласки ох тоскует. Ну, Гаухар — она понятливая. Всему свое время…

Завтра последний день каникул. Утром Гаухар, прибрав в доме, решила, что самая пора явиться в школу. Как там дела? Надо заранее все подготовить к началу занятий. Может быть, удастся поговорить с Бибинур-апа. Это было бы самое лучшее.

Идя, иди, — напутствовала тетушка Забира, перенося со стола посуду в кухню. — И Миляушу свою встретишь, небось ждет не дождется.

На улице, освещенной солнцем, Гаухар, прищурясь, осматривалась вокруг. Все здесь по-прежнему, ничего не изменилось. Только вчера была в Казани — и вот уже дома. Любопытно, — сейчас до Казани какой-нибудь час полета на самолете. А четверть века назад многим здешним жителям казалось, что Казань дальний город, некоторые бывали там два-три раза за всю свою жизнь. Ведь железная дорога до сих пор не проложена от Зеленого Берега, а воздушное сообщение открылось недавно. Интересно, доводилось ли тетушке Забире бывать в Казани? Надо бы спросить на досуге…

Как только Гаухар вошла в школьный коридор, совсем расчувствовалась, Каждый яркий цветок на подоконнике, освещенный солнцем, казалось, улыбался ей. И такая непривычная тишина во всем здании. А вот начнутся занятия — стены и пол будут гудеть с утра до вечера.

В кабинете директора несколько преподавателей беседовали с Бибинур-апа о предстоящих занятиях. Гаухар встретили приветливо, дружелюбно. Особенно оживилась Бибинур. Она-то уж не раз подумывала о Гаухар: как у нее там экзамены, объяснения с бывшим мужем?.. Вдруг случится что-нибудь и она не вернется в Зеленый Берег, — в конце зимы найти другую учительницу дело нелегкое. Когда Агзам приехал из Казани, с совещания, Бибинур как-то встретилась с ним, на ходу спросила о Гаухар: случайно не видел ли ее? Агзам почему-то засмущался, ответил что-то неопределенное, в у директора были причины беспокоиться.

Но вот Гаухар вернулась. Судя по тому, как держится, с экзаменами обошлось благополучна. Директор облегченно вздохнула, все же спросила:

— Ну, как?..

— В порядке, Бибинур-апа, — с готовностью отозвалась Гаухар.

— Вот и отлично. А мы тут занимаемся расписанием. Есть кое-какие неувязки…

— Да уж у вас должность такая — всегда ищете неувязки… — Гаухар как-то по особенному приятно рассмеялась. — Ох и соскучилась я по школе, Бибинур-апа, как в детстве по дому!

— Ну, если соскучилась, это еще не скука. Вот посмотри-ка свое расписание, правильно ли мы наметили.

Когда они остались вдвоем, Бибинур разоткровенничалась:

— Очень я беспокоилась! Очень! А тут еще Агзам расстроил…

Чем он мог расстроить вас? — насторожилась Гаухар.

— Если б я знала… А то пробормотал что-то невнятное, — как хочешь, так и понимай.

На лицо Гаухар набежала тень. Ш Агзам и не мог сказать ничего определенного. Он ведь не знал, как обстоят мои личные дела.

— Что-нибудь серьезное произошло? — встревожилась Бибинур-апа, — Если не секрет, скажите.

— Какие у меня могут быть секреты от вас… Не скучно будет, так послушайте. Л

Гаухар подробно рассказала, как тяжело проходили объяснения с Джагфаром.

— Но теперь уже, надеюсь, всему конец?! — не утерпела Бибинур.

— Бесповоротно! У этого мелкого, бесчестного человека были корыстные цели. Жизнь с ним невозможна, я окончательно убедилась в этом.

Бибинур слушала, сочувственно кивала.

— Что ж, ты сделала очень ответственный, но правильный шаг. Надеюсь, не будешь раскаиваться. А то ведь мы, женщины, — она покачала головой, — ох и неустойчивы бываем… Ну, а теперь вкладывай всю душу в дело. Тут ребята приходили, спрашивали о тебе. По всему видно — ждут. Возможно, и понимают кое-что. Они ведь не такие уж малыши: у них последний год первой ступени. И у тебя ответственное время наступает. В будущем году примешь старшие классы. Ну, об этом еще успеем поговорить…

Открылась дверь. Как всегда, шумно вошла Миляуша, бросилась к подруге:

— Здравствуй, Гаухар! С приездом!.. Смотри, как похудела! Бибинур-апа, ведь похудела, не правда ли?!

— От экзаменов, Миляуша, не поправляются, отозвалась Бибинур. — У тебя ко мне какое-нибудь дело?

— Нет, Бибинур-апа. Извините, если не вовремя зашла. Не терпелось повидаться с Гаухар!

— Ну и милуйтесь тут. А мне надо в райком, вызывают.

Но Гаухар тоже поднялась с места.

— Да уж мы лучше на улице поговорим… Рахима-апа и девочки прислали вам и Гульназ гостинцы, вечером я занесу.

— Ладно, буду ждать. Гостинцы никогда не бывает лишними. Особенно для Гульназ. Я и не спросила — как там, у брата, все живы-здоровы?

— Все благополучно. Передавали вам приветы. — Спасибо.

Директор начала укладывать в портфель какие-то бумаги. Тем временем подруги вышли из кабинета.

Да, на улице куда приятней разговаривать, особей по после разлуки и когда так много интересных новостей у Гаухар. Миляушу прямо-таки лихорадило от нетерпения. Но она сдерживалась, прежде всего спешила излить свои чувства. Взяла Гаухар под руку, прижалась плечом к плечу.

— Ах, как я соскучилась! А ты?..

Гаухар улыбнулась, — так можно улыбаться, только выздоравливая после тяжелой болезни.

— Обо мне, Миляуша, и говорить нечего. Я то ли молодею, то ли глупею, то ли действительно счастлива… Сразу же, как только вышла из автобуса, встретила на улице моих ребятишек. Чуть не заревела от радости! Правда, не преувеличиваю! Нет у меня никого дороже на свете! Теперь уже можно признаться: одно время я побаивалась, что не приживусь в школе.

— Почему? — удивилась Миляуша.

— Не знаю. Просто было такое тревожное чувство.

— Ах, Гаухар, должно быть, мы, учителя, все одинаковы. Думаешь, я не боюсь? Еще как боюсь иногда! Особенно в этот год натерпелась. И в будущем немало придется терпеть… — И она, забыв об ожидаемых от Гаухар новостях, со свойственной ей торопливостью принялась рассказывать о себе — Мы с Вильданом тоже не перестаем говорить о моих затруднениях. Он говорит: «Перестань ты твердить о своих двух «технариках», У тебя в классе еще три десятка ребят…» А ведь, Гаухар, по существу, забочусь не только о классе — школе в целом. Недопустимо готовить только узких специалистов. Но решение этого вопроса зависит не только от меня. На ребят воздействует множество факторов. И в первую очередь семья. Да и в нашей преподавательской среде нет единого мнения. Ты же знаешь моего постоянного противника — учителя физики… Недавно встретил меня на улице, взял под руку и говорит: «Ну, Миляуша Багмановна, радуйтесь — на следующий год меня уже не будет здесь. Вам предоставится полный простор проводить свою линию. Глаза у него эдак ехидно смеются, рот до ушей. Я спрашиваю: «Куда же в таком случае собираетесь переводиться? В Казань, что ли?» — «На Казани не сошелся свет клином. В Советском Союзе городов много. Нашелся город, где высоко оценили мои педагогические принципы. Приглашают на работу. Жаль, что мы с вами разошлись в мнениях. Вот как обстоят дела, Гаухар. Теперь видишь — достаточно у меня причин для беспокойства. Выходит, у физика единомышленники есть. Возможно, начальники какие-нибудь.

Миляуша как следует отвела душу, рассказав о своих затруднениях в педагогической работе. И только теперь вспомнила, что Гаухар еще не поделилась с ней своими новостями. Азартно принялась допрашивать:

— А у тебя что? С Джагфаром встречалась? О чем говорили? Как ты решила? На чем остановилась?..

Признаться, Гаухар уже порядком устала делиться своими злоключениями. Но Миляушу-то она не могла оставить в неведении. Прерываемая охами и ахами новой слушательницы, ее бесконечными расспросами, Гаухар снова повторила свой рассказ. И только у ворот тетушки Забиры закончила этот «отчет».

— Ты молодец, Гаухар! — одобрила Миляуша, — Только так и надо было поступить.

5

Если не хмурясь взирать на окружающий нас мир, то следует признать: он величествен и прекрасен. Это старая истина. Но чтобы убедиться, насколько она справедлива, человек должен не только воспринять ее разумом, но и собственным сердцем.

Однажды утром, торопясь на работу, Гаухар невольно остановилась, изумленная зимней красотой одного из уголков Зеленого Берега. До сих пор она почему-то мало обращала внимания на этот зимний наряд природы, в котором простота сочеталась с тихой торжественностью. «Как же это так, — недоумевала она, — я пытаюсь рисовать и в то же время почти равнодушно прохожу мимо этих сказочных картин? Значит, я не достаточно одарена хотя бы для того, чтобы стать художником-любителем», — с некоторой грустью подумала она.

И не впервые она так критически подумала о себе. «Но может быть, излишние сомнения и мешают развернуться моим способностям? Может, надо проявлять больше смелости? — пыталась она защитить себя от собственных нападок. — А что, если вернуться сейчас домой, взять мольберт и палитру да прийти сюда? Давненько я не бралась за кисть…»

— Прийти сюда? — уже вслух рассуждала она. — А школа, ребята? Кто вместо меня проведет нынче уроки? Да если бы и нашелся сейчас такой человек, разве я отдала бы ему свой класс, своих учеников?! Нет уж, видно, нельзя разбрасываться, хвататься за то и за другое.

Без всякого насилия над собой, увлеченно она отдает ребятам очень много времени. Они окружают ее в классе, сопровождают на улице…

Восприимчивые, веселые, непоседливые крепыши. На уроках в наиболее удачливые часы они способны понять тебя с полуслова. Стоит обвести класс строгим взглядом, сейчас же все притихнут, только глазенки поблескивают. На переменах выбегут гурьбой из школы, возятся в сугробе» как медвежата, хохочут… Разве все это менее увлекательно, чем рисование?!

Но тут снова мелькают противоречивые мысли. Неужели одно мешает другому? Хотя бы самое первичное художественное воспитание разве не обогащает человека? Невозможно забыть того, как увлеченно Акназар разглядывал рисунки ее. И если она признается кому-то, что порой, проводя урок в классе, чувствует такой душевный подъем, будто стихи читает или слушает музыку, разве о ней подумают: «Пропала Гаухар для школы»?

Почему бы в свободное время ей все же не заниматься рисованием?..

Кстати, если посмотреть со стороны, — как она проводит дома это свободное время? Включает радио, слушает музыкальные и литературные передачи. Иногда читает. И, пожалуй, чаще всего беседует с тетушкой Забирой, удивляясь природному ее уму, житейскому опыту. Право, можно бы выкраивать какие-то часы для кисти и мольберта…

А в общем трудно одной разобраться во всем… С Миляушей, что ли, посоветоваться? Ей не до того — слишком занята собой, Вильданом, устройством быта своего. И Бибинур-апа вряд ли поймет ее, — чего доброго, может подумать, что она начинает тяготиться школой.

Гаухар уже наперед знает потаенную свою мысль: неплохо бы с Агзамом посоветоваться. Оказывается, она только в прятки играла с собой, отыскивая советчика.

Агзама Ибрагимова она еще ни разу не видела после случайной и даже вроде бы ненужной встречи в Казани. Она слишком занята была экзаменами и нервничала в ожидании объяснений с Джагфаром. Уж не обиделся ли Агзам? Не отдаляется ли от нее?.. Что-то похожее на испуг шевельнулось в мыслях. На днях Миляуша случайно обмолвилась о какой-то командировке Агзама. Но в ту минуту Гаухар была занята чем-то другим и не приняла во внимание этих слов Миляуши. А почему бы не обратиться к Бибинур-апа, она-то наверняка знает, где сейчас заведующий районо. Конечно, она.

На следующий же день Гаухар, улучив минуту, с невинным видом и как бы полушутливо обратилась к директору:

— Бибинур-апа, у меня, можно сказать, ответственное поручение. Моя тетушка Забира места не находит себе: «Где Агзам Ибрагимов? Что с Агзамом? Бывало, чуть не каждый вечер навещал, а тут сколько времени глаз не кажет».

Хитрость Гаухар шита белыми нитками. Но Бибинур-апа, деликатная женщина, и виду не подала: Только выражение ее больших усталых глаз чуть потеплело. Почти равнодушно она ответила:

— Можешь успокоить свою Забиру, ничего не случилось с Агзамом. Он обследует некоторые сельские школы. Через неделю, а то и меньше должен вернуться.

И все же не удержалась мудрая Бибинур-апа, по-прежнему почти безразлично спросила:

— Может, у тебя к нему дело есть? Гаухар вдруг рассмеялась.

— Я же говорю — тетушка Забира скучает.

И как ни в чем не бывало Гаухар направилась к себе в класс.

Бибинур-апа со вздохом все же глянула ей вслед, чуть качнула головой. В характере Гаухар и прежде замечалось: с серьезным видом ведет разговор, а потом вдруг рассмеется как-то по-детски непосредственно. А после удачных экзаменов два вообще повеселела.

Бибинур за долгие годы работы перевидала многих учителей. У каждого находила свои особые черточки. По деловитому и доброжелательному складу своего характера она подмечала именно те черточки, которые, по ее мнению, наиболее привязывали детей к учителю. Она неоднократно задумывалась: чем же все-таки расположила ребят Гаухар? Ведь после такой опытной учительницы, как Лямига, не так-то легко было ей завоевать доверие и симпатии учеников. Бибинур нужно было знать это не из простого любопытства, а опять же в интересах дела. И она пришла к заключению: в характере Гаухар счастливо сочетаются наиболее привлекательные для ребят черты — она умеет непринужденно, органически включаться в интересы детей и в то же время не ослабляет требовательности, на которой держится ее авторитет. Характер одаренного педагога подобен драгоценному камню, в нем много граней и оттенков. А ведь детям тяжко утомительное однообразие. Короче говоря, Бибинур угадала в характере Гаухар те характерные и ценные черты, которые свидетельствовали о ее природных педагогических способностях. Такого обещающего педагога надо было держать на виду.

Собственные свои качества Гаухар вряд ли понимала так глубоко, как Бибинур-апа, с ее многолетним опытом и незаурядным умом. Что касается самой Гаухар, она по возвращении из Казани ощущала в себе необычайную приподнятость и свободу. А еще необыкновенную ясность взгляда чувствовала: будто с глаз ее спала какая-то серая пелена, сквозь которую мир иногда воспринимался искаженно. Именно эта завеса, в частности, мешала ей правильно видеть Джагфара. Но детей она и раньше умела неплохо понимать. А теперь духовный взор ее еще больше обострился. Вот ребята ее перешли из третьего класса в четвертый. Они стали взрослее, усложнился их характер. Вместе с ними на какую-то более высокую ступень должна была подняться и Гаухар. Чего стало больше у нее — чутья, опыта, знаний, — об этом исчерпывающе могли бы судить ученые знатоки, а ей сейчас достаточно было того, чтобы еще увереннее чувствовать свою слитность с классом.

Оповещая о конце занятий, по коридору разлился звонок. Ребята не повскакали с мест до той минуты, пока учительница не кончила говорить. Со своей стороны и Гаухар знала — нельзя злоупотреблять терпением учеников, после звонка внимания их не хватит и на минуту.

Едва Гаухар взялась за классный журнал, ребята разом поднялись с мест. Но мальчики, как всегда, опередили. За это проворство никому конфет не дают. Да разве дело в этом? Лишь бы опереди всех сбежать с лестницы и первым протянуть номерок в раздевалке.

Большинство девочек предпочитают не спешить. Почти каждая из них старается походить аккуратностью на учительницу. Неторопливо складывая в портфель книги и тетрадки, она в то же время отвечает всем, кто, проходя мимо нее, говорит: «До свиданья, Гаухар-апа!» Они придают большое значение тому, что учительница внятно отвечает каждому. Помнется, в прошлом году случилось так, что Гаухар перед началом первого урока разговаривала с другой учительницей и не успела отозваться мальчику на его приветствие. Ребята потом прямо-таки заклевали парнишку: «У тебя такой писклявый голос, что Гаухар-апа не услышала!»

Застегивая портфель, Гаухар не перестает осторожно следить за Зилей. Сегодня за уроками девочка почему-то не поднимала глаз, казалось, еле сдерживала слезы. А ведь она вообще-то очень живая девочки, взгляд у нее с огоньком. Дождавшись какой-то удобной для себя минуты, Зиля быстро встала и вышла из-за парты. Прошептав положенное: «До свиданья, Гаухар-апа!» — девочка намеревалась прошмыгнуть мимо учительницы.

Но Гаухар остановила ее:

— Подожди, Зиля. Что случилось? Может, у тебя голова болит?

— Нет, не болит.

— Почему же ты такая бледная?

— Не знаю.

— Может, тебя кто обидел?

— Нет, Гаухар-апа, никто не обидел.

— Ну ладно, иди оденься и подожди меня внизу. Я сейчас спущусь. Мы вместе пойдем домой. Хорошо?

Зиля молча кивнула.

По обыкновению Гаухар, как и другие преподаватели, оставляла верхнюю одежду в учительской, а большом шкафу. И когда она, одевшись, вышла в коридор, то увидела за колонной Акназара. Мальчик держался в тени, — должно быть, не хотел, чтобы его видели.

— Ты чего тут прижался? — удивилась Гаухар. — Почему не идешь домой?

Акназар вышел навстречу учительнице, тихо проговорил:

— Я жду вас, Гаухар-апа.

— Хочешь что-нибудь сказать?

— Да.

— Ну, говори! — Гаухар не на шутку встревожилась.

Акназар поднял голову. На лице у него и робость, какая-то отрешенность.

— Я хотел просить вас… пожалуйста… не сердитесь на Зилю… Не надо, я прошу, — робко сказал он» часто-часто моргая ресницами.

— Но почему я должна сердиться на нее?

— Она не подготовила уроки и боялась, что и спросите. Зиля не могла подготовить. У нее большое несчастье. Она и домой боится идти…

Гаухар даже растерялась. В ушах как бы еще слышались эти слова; «У нее несчастье…» Сколько же ребенку надо было сделать усилий над собой, чтобы так мужественно заступиться за подружку!.. Но почему Зиля «и домой боится идти»? Гаухар повернулась, чтобы спросить Акназара. Но мальчика уже не было.

Зиля, тихая, какая-то пришибленная, стояла и углу раздевалки.

— Я, кажется, долго? Заставила ждать тебя, да? — говорила Гаухар, стараясь пересилить волнение. — Ну пойдем, Зиля…

В пришкольном саду все еще толпились ребята четвертого класса. Они выбежали навстречу учительнице, что-то выкрикивали, перебивая друг друга. Гаухар только успевала поворачиваться из стороны в сторону, рассеянно говорить: «Да?», «Вон как!», «Понятно». А на самом деле она ничего не понимала, потому что все ее мысли были заняты молчаливой Зилей — у девочки даже слезы стояли в глазах.

На углу Гаухар попрощалась с ребятами, а Зилю взяла за руку и повела к себе.

— Мы же надолго зайдем. Ты не против? Девочка покорно, молча шла за учительницей. Тетушки Забиры нет дома, значит, можно разговаривать свободно. Гаухар усадила девочку за стол рядом с собой, осторожно обняла. У Зили вздрогнули плечи.

Зиля, милая, что с тобой случилось? Какое несчастье? Не бойся, расскажи, я ведь ничего не знаю.

Зиля молчала минуту-другую, тихонько скребла пальцем угол стола, Гаухар осторожно гладила ее по голове. Обратила внимание на воротничок девочки он был грязный.

Но вот Зиля подняла голову, все лицо у нее было в слезах.

— Умер наш дедушка Рами… Уже три дня прошло… — прерывистым шепотом сообщила она. — Его схоронили… — И наконец разрыдалась — громко, взахлёб.

Когда она немного успокоилась, Гаухар стала расспрашивать:

— Уже три дня, как умер дедушка Рами? Но почему же мне никто не сказал об этом? И ты тоже молчала.

— Не знаю, — еле шевеля губами, ответила Зиля.

— Теперь вы с мамой только вдвоем остались? Ведь папа-то…

Гаухар не знала, как закончить фразу; она не решалась сказать: «…погиб на стройке», а слова: «Папы нет у вас», — почему-то казались ей неподходящими.

Но Зиля не стала ждать, когда учительница договорит, она просто сказала:

— Да, вдвоем остались.

— Мама сейчас на работе? — спросила Гаухар, хотя знала, что мать Зили работает и вряд ли вернется раньше четырех.

— Да, работает.

— Она в четыре часа возвращается?

— Да, в четыре.

— А ты не боишься, тогда одна дома? — спросила напрямик Гаухар.

Зиля вздрогнула, как-то беспомощно взглянула на учительницу, потом призналась нерешительно:

— Боюсь… Мне все думается: как останусь одна, тут откроется дверь и войдет дедушка Рами.

Последние вопросы были самыми трудными, но все же их нужно было задать.

— Где же ты бываешь до возвращения мамы? Зиля потупилась, опять, поскребла пальцем край стола.

— Значит, до четырех часов ты ждешь маму на улице? Или играешь с подружками?

— Я сейчас не играю. Не хочется.

Гаухар посмотрела на стенные часы, они показывали половину третьего. Значит, девочка обычно два часа дрогнет на улице, ожидая мать. Насколько Гаухар известно, поблизости у Зили нет друзей. Был Акназар, но он сейчас в интернате. «Надо чем-то помочь, — волнуясь, думала Гаухар. — И прежде всего посоветоваться с Бибинур-апа. Через какие-то дни страх у девочки пройдет. Но куда ей деваться в эти дни? В крайнем случае пусть заходит ко мне. Потолкую с тетушкой Забирой, она женщина отзывчивая».

— Знаешь что, Зиля, ты сейчас готовь уроки, а потом, если останется время, вместе придем к тебе домой. Согласна?

— Согласна.

— А пока закуси немного. — Гаухар принесла из кухни беляш, положила на стол.

Зиля, стараясь не уронить ни крошки, послушно съела беляш. Потом тихо и аккуратно разложила перед собой книжки, тетрадки. Гаухар, стараясь не мешать ей, занялась на другом конце стола тетрадками учеников.

Ровно в четыре они отправились к Зиле. На улице еще совсем светло, день уже значительно прибавился. Мороз был не крепкий, ближайшая горка заполнена катающимися на салазках ребятишками.

Мать Зили только что вернулась с работы, готовила обед.

— Мама, я была у Гаухар-апа! — выкрикнула повеселевшая девочка.

— У-у, зачем беспокоишь людей?

— Какое же тут беспокойство? — возразила Гаухар. — Зиля очень послушная девочка. Она учила уроки.

— Мама, я погуляю во дворе.

— Хорошо. Долго-то не загуливайся, а то опоздаешь к обеду.

Подождав, пока девочка уйдет, Гаухар заговорила.

— У вас, оказывается, большое горе, апа. Я только сегодня узнала об этом.

— Что ж поделаешь, ушел, бедняга, покинул нас, — вздохнула женщина, краешком платка вытерла слезы. — Может, и прожил бы еще годика два, да опять эта ненавистница Талия… Забежала неизвестно зачем, принялась срамить дедушку Рами. Тебе, мол, давно пора подыхать, напрасно землю топчешь… Что он плохого сделал ей?.. Дедушка тогда сильно расстроился. А сердце-то было слабое. Ну, и конец!.. О горе мое! Не хотела никому рассказывать, да с вами поделюсь… Трудно мне одной живется. Еще до смерти дедушки решила было я выйти замуж. И человек нашелся — пожилой одинокий вдовец, уважительный мужчина. И Зиля бы привыкла к нему. Ты не смотри, Гаухар, что я иногда горблюсь, мне ведь только сорок пять… Привела человека, показала ему свое жилье, он и говорит: «Домишко у тебя старый, из углов дует, нижние бревна подгнили, нет расчета ремонтировать. Мой дом получше, переходите ко мне». Как будто договорились. Но надо же было опять вмешаться этой лиходейке Талии. Переманила она вдовца к себе. Да еще мне же скандал устроила… Скажу тебе, Гаухар, у меня голова идет кругом, Вот и дрова у нас на исходе. Обещали дать на работе, да чего-то все тянут. Давно уж подала заявление на квартиру — и опять одни обещания…

Чем могла помочь Гаухар этой незадачливой женщине? Такими же пустыми обещаниями? Нет уж, лучше молчать до поры до времени. А там видно будет. Она ограничилась тем, что, как могла, успокоила женщину: Зиля не останется без присмотра в те часы, пока матери нет дома, школа позаботится об этом.

Теперь у Гаухар появилась новая забота. Она не раз говорила с директором школы, просила принять участие в судьбе девочки. Бибинур уже слышала о смерти дедушки Рами, но о безобразной выходке Талии, ускорившей, смерть почтенного старика, она впервые узнала от Гаухар и, конечно, сильно разгневалась.

Но что можно было поделать? Свидетелей хулиганского поведения Талии не было. Да и какое значение имели бы сейчас эти свидетели? Дедушка Рами схоронен, установить, что Талия довела его до сердечного припадка, нельзя. И опять же — что это могло дать? Дедушку Рами не воскресишь. А вот забота о Зиле — это главное.

Условились на том, что первое время Зиля после уроков будет заходить к Гаухар. Но как быть с дровами и обменом квартиры? Тут Бибинур развела руками:

— Я знаю, Гаухар, с дровами в городе трудно, а острота квартирного вопроса понятна вам и без моих объяснений. Просто ума не приложу, как быть.

— Что ж, — решила Гаухар, — попробую взять все на себя. Начну с малого. Свет, как говорится, не без добрых людей, авось помогут.

Бибинур пожелала ей успеха. Что она еще могла сказать?

На следующий день, оставив Зилю на попечение тетушки Забиры, Гаухар отправилась в больницу, где мать Зили работала уже несколько лет.

Заместитель главного врача по хозяйственным делам сперва встретил Гаухар приветливо, но в дальнейшем разговор с ним оказался не из легких.

— Присаживайтесь, пожалуйста. Рад познакомиться с вами, учителя не очень-то часто наведываются к нам. Чем могу быть полезен? — говорил он и хитровато прищуривал глаз, словно хотел учуять, чего хочет посетительница.

Гаухар напомнила ему о матери Зили, далеко не первый год работающей в больнице, сообщила о постигшем ее семейном горе.

— Как ни стар был дедушка Рами, все же помогал своей вдовой невестке по хозяйству, Теперь эта бедная женщина осталась одна с малолетней дочкой на руках. Домишко у них ветхий, изо всех углов дует ветер, А тут, ко всем бедам, дров нет ни полена. И с улучшением жилища дело тянется без конца…

— К сожалению, вряд ли чем сумеем помочь, — перебил завхоз, поняв, куда клонит учительница, — После смерти деда мы оказали нашей работнице кое-какую помощь. Сами знаете, возможности у нас весьма скромные, что касается дров… — Тут он помолчал, потрогал двумя вальцами кончик носа. — В этом году у нас в больнице положение с дровами весьма трудное. Даже палаты отапливаем очень экономно. Уж не знаю, как… — Но, заметив, что просительница собирается энергично возражать, пошел на уступки — Думаю, что больше кубометрика не сумеем выделить.

— Но ведь сейчас только начало февраля, — напомнила Гаухар, — надолго ли ей хватит этого кубометрика?

— Вот уж не знаю. Мы исходим из наших возможностей.

— Я думаю, что, исходя из возможностей, найдете кубометра три-четыре. Ведь эта женщина работает в больнице, не покладая рук.

— На работу ее мы не жалуемся, потому и делаем все, что можем.

— Все же я думаю — это не, последнее ваше слово. Надеюсь, мне не придется беспокоить по такому маленькому делу заведующего райздравотделом.

Что-то вроде улыбки мелькнуло на лице завхоза.

— Я вижу, вы настроены воинственно. Если бы я мог, дал бы и десять кубометров… Ладно, может, придумаем что-нибудь. Завтра, самое позднее — послезавтра подвезем дровишек.

— Большое спасибо. А что № думаете насчет жилья вашей работницы? Ведь в дырявой хибарке ютится.

— Это уж не от вас зависит, — сухо ответил завхоз. — Мы со своей стороны ходатайствовали. Документы передали в горсовет. Вам не мешало бы поторопить председателя исполкома.

Гаухар ничего не оставалось, как на следующий день направиться в городской Совет. Председатель внимательно выслушал ее. Да, заявления гражданки Рамиевой и ходатайство больницы он читал. Но, признаться, не помнит, чем кончилось дело. У него десятки таких заявлений. Впрочем, можно подробно ознакомиться с вопросом.

Он нажал кнопку, вызвал секретаршу, велел принести папку с документами Рамиевой. Через каких-нибудь десять минут он уже листал бумаги, подшитые в папке.

— Мы сейчас постепенно переселяем тех, кто живет близко к реке и обычно страдает от весеннего наводнения. Люди не очень-то стремятся строить себе жилье, хотя мы и отпускаем им стройматериалы. Большинство требуют квартиры от государства… Да, да, я вижу, положение у Рамиевой нелегкое: заработок у нее небольшой, на свои средства не сможет отремонтировать избушку, муж погиб от несчастного случая на стройке… вполне согласен с вами, она имеет право получить квартиру… Но пока не могу обещать что-либо конкретно. Буду иметь в виду… Заходите, звоните.

Сетовать на невнимание" председателя было нельзя, но и на благоприятный исход дела в ближайшее время трудно надеяться.

Гаухар невольно подумала об Агзаме Ибрагимове. Что, если она обратится к нему? Ведь он, кажется, член горисполкома. Сейчас он в командировке, придется подождать возвращения.

На обратном пути решила завернуть к Рамиевой. Вчера мать Зили жаловалась: «Нынче истоплю печку, приготовлю обед, а завтра не знаю, что и делать…»

Еще издали Гаухар увидела ворох дров возле знакомой избушки. Она облегченно вздохнула: «Все-таки привезли! Значит, у больничного завхоза есть сердце в груди!»

Вдова Рамиева, одетая в старую стеганую телогрейку, с таким видом стояла возле дров, словно склад караулила. Растроганная чуть не до слез, она благодарила Гаухар.

— Покойный дедушка Рами говорил, что учителя часто советуются с ангелами. Должно быть, так оно и есть. Не правда ли, Гаухар-апа?

— Не знаю, мне не доводилось советоваться с ангелами, — не скрывая улыбки, ответила Гаухар и кивнула на дрова: — Кажется, не жаркие, осиновых много.

— Э-э, Гаухар, дареному коню в зубы не смотрят. У нас в больнице такие же. Наш завхоз спрашивает: «Близкой ли родственницей приходится тебе учительница и нет ли у нее знакомых в здравотделе?» Говорю: «Близкая. Ведь она учит мою дочь…» Уж не знаю, Гаухар, какие ключи ты подобрала к сердцу этого человека?

— Он же не свое дает, — заметила Гаухар.

— Э-э, когда просишь, мало думаешь о том, кому принадлежит добро. Дали — спасибо, не дали — от ворот поворот. Вот и все. Сейчас затопим печку, и разогреем горячими угольками самовар.

Вопреки опасениям Гаухар, дрова горели дружно, сухо потрескивая. А вот и самовар зашумел.

— Особых угощений у меня нет, — говорила мать Зили, — но если бы ты, Гаухар, выпила с нами стаканчик чаю, мы были бы очень рады. Правда, Зиля?

Перед тем, как идти сюда, Гаухар успела перекусить дома, да и Зилю угостила. Но от чашки чая не отказалась. Увидев, что учительница снимает шубку и вешает на крючок, Зиля даже в ладоши захлопала. А ее мать уже накрывала стол и бегала так быстро, что концы платка и подол платья у нее взвивались, как на ветру.

Отхлебывая горячий чай, Гаухар рассказала о своем посещении председателя горисполкома.

— Вот если б к Первому мая дали вам комнату в новом доме, жизнь у вас совсем бы наладилась. Да, чуть не забыла: если вы согласны, Зиля с завтрашнего дня может находиться с двух до четырех часов в интернате, там, где живет Акназар.

— Хочу, Гаухар-апа, хочу, — радостно воскликнула девочка.

— Ну вот уж, ребенок я есть ребенок, — радуется чужому дому. Тысячу раз спасибо тебе, Гаухар!

Когда Гаухар уходила от Рамиевых, уже стемнело. Ничего особенного вроде бы и не сделала она сегодня, и все же ей хотелось улыбаться. Но больше всего она была благодарна Бибинур, выхлопотавшей для Зили местечко в интернате. А сама-то девочка вон как обрадовалась… Она понимает, что не постоянно будет жить там, а всего лишь два часа в день, Вообще-то девочка с тяжелым чувством открывает чужую дверь, даже к тетушке Забире идти стесняется. Отчего это? Ведь Зиля знает, что тетушка Забира всегда рада ей. И все же… А вот в интернат Зиля готова идти без малейшей неловкости. Не исключено, что она как-нибудь по-своему все же понимает общественные начала жизни в интернате.

Через какие-то два-три дня утром, направляясь в учительскую, Гаухар увидела в коридоре. Зилю с Акназаром. Они увлеченно разговаривали о чем-то необычайно-интересном для них. При виде Гаухар оба смутились и словно бы виновато поздоровались, Гаухар сделала вид, что ничего не заметила, и приветливо ответила им. Быть может, через какое-то время дружба их сама собой угаснет, а может быть, перерастет в другое, более сильное и сложное чувство. Учительница не имеет права останешься слепой, равнодушной или предвзято настроенной к отношениям, ребят между собой, но, не переставая быть наблюдательной, она должна сохранять величайший такт.

Зиля словно расцвела за эта дни, к ней вернулись прежняя живость и бойкость. Что повлияло на нее? Должно быть, то время, которое она проводит в интернате, избавленная от страха в пустой избе.

В домах уже зажигался свет, когда Гаухар возвращалась из школы. Оша тетушки Забиры тоже освещены. Кто-то вроде бы ходит в большой комнате. Кто это мог быть? Сквозь подмерзшие стекла трудно разобрать. «Уж не Агзам ли?» — мелькнуло мгновенно. Что случилось с Гаухар! Она и сама не заметила, как участились шаги ее и как разгорелось лицо.

Едва вошла в сени и открыла дверь в кухню» как послышался голос тетушки Забиры;

— там гремит щеколдой? Это ты, Гаухар?

— Гремлю-то я, а кто ходит у нас в горнице?

— Чужого никого нет, — ответила Забира. — Заходи скорее в дом, Гаухар, не остужай воздух.

Агзам действительно ходил из угла в угол но горнице. Одну руку держит в кармане брюк, другую, сунул за поясной ремешок. Он быстро повернул голову на скрип двери.

Гаухар, румяная с мороза, улыбчивая, протянула ему руку.

— У нас, оказывается, гость! Давно ли вернулись из командировки? Удачно ли съездили?

Бывает, важны не слова человека, а тон, каким они сказаны. Услышав веселый, немного вызывающий голос Гаухар, Агзам как-то просветлел, тоже заулыбался, словно сразу освободился от какой-то тяжести в душе. Он пожал руку ее и чуть дольше принятого задержал в своей широкой ладони. Гаухар позволила ему эту маленькую вольность, — во всяком случае, не отнимала руку.

— Тетушка Забира, смотрите, Агзам похудел, не правда ли?

— Да, он, оказывается, хворал.

— Хворал? — переспросила Гаухар, в голосе ее послышалось что-то вроде упрека. — Должно быть, простудился, не смотрел за собой?

— Уже прошла хворь, — оправдывался Агзам. — Сама-то здорова ли? Как с экзаменами?

— Я уже давным-давно приехала из Казани. Работаю. И с экзаменами хорошо. Спасибо.

Гаухар сняла пальто. Агзам впервые увидел ее в красивом темно-вишневом шерстяном платье, сшитом в талию, с поясом.

— Гаухар, как лучше, — осведомилась Забира, — сперва пообедаем или перед едой чаю попьем?

— Давайте спросим гостя, тетушка Забира. Вы, Агзам, как хотели бы?

— Что вы, право, церемонию разводите! Кто из нас только что с работы пришел — вы или я?

— Тогда, тетушка Забира, сначала покорми нас, а потом чайку попьем. Гость видишь какой скромный, только и знает подпевать хозяевам.

Показалось Агзаму или на самом деле было так — Гаухар вроде бы с особыми интонациями произнесла эти два слова; «покорми нас». Должно быть, об этом и — думал Агзам, пока Гаухар мыла руки. Его вывел из задумчивости все тот же загадочный голос Гаухар:

— Хотите помыть руки?

— Ну конечно, отчего же не помыть.

Трудно сказать, что это было, обед или ужин. Но за столом было хорошо, весело. Гаухар подзадоривала гостя колкими замечаниями. Он довольно удачно отшучивался. А в общем с аппетитом выхлебал суп и съел изрядный кусок мяса.

Гаухар подробно рассказала о посещении больницы и горисполкома, как она добилась того, что председатель велел разыскать документы вдовы Рамиевой, ознакомился с ними. Все же Гаухар не уверена, что делу дадут ход.

Агзам с полуслова понял, что требуется от него.

— Я займусь этим.

— Уж пожалуйста! — вставила свое слово тетушка Забира. — Радости-то сколько будет у вдовой женщины.

Гаухар и Агзам нечаянно переглянулись, и, наверно, эти встретившиеся взгляды одновременно вызвали у них улыбку. Вероятно, не было бы ни этих взглядов, ни улыбок, если б сердцу Агзама каким-то образом не передалось тепло и радость другого сердца. — Вы, наверное, обиделись на меня, — вполголоса сказала Гаухар, дождавшись, когда тетушка Забира вышла на кухню. — Когда? Да и за что? — так же негромко спросил Агзам.

— Я ведь тогда приезжала на аэродром, успела добежать до взлетной дорожки. Но самолет уже тронулся с места, — объясняла Гаухар.

— А я смотрел в окно самолета, но так и не увидел ничего. — И, должно быть, настроение у вас было не из лучших? — А вот сейчас будто солнце взошло. — Это правда? — спросила Гаухар почти шепотом. — Ну, сейчас не тот разговор, чтоб давать ложную информацию. Гаухар не удержалась от смеха: — Ты считаешь, что для такого разговора подходит язык официальных бумаг? — Ты же знаешь, Гаухар, я сижу в канцелярии. Так, почти не заметив, они впервые внезапно сказали друг другу «ты». — Тебя не было здесь, а я, вернувшись в Зеленый Берег, несколько дней испытывала такой душевный подъем, будто перенеслась в какой-то другой, волшебный, что ли, мир. — Ей очень хотелось, чтобы Агзам понял, как ей было хорошо.

— А сейчас ты вернулась на грешную землю? — быстро спросил он.

— Нет, мне и сейчас хорошо. Но я хотела сказать. Ведь тогда только вернулась из Казани, сдала экзамены… Ну, и словно тяжелая ноша упала с плеч…

— Очень тяжелая была ноша? — спросил Агзам, не поднимая глаз.

Она отлично поняла двойственный смысл вопроса: ведь Зеленый Берег — всего лишь районный центр, здесь наверняка не только тетушка Забира и Бибинур-апа осведомлены о личных делах Гаухар. Зная это, она незамедлительно ответила: — Да, не из легких был груз.

Теперь Агзам решился взглянуть на нее краешком глаз и даже улыбнулся слегка. Он уже и раньше отметил про себя: если Гаухар сама призналась, что приезжала в аэропорт, так это неспроста. Ах, как жаль; что он не знал об этом раньше! А больше всего жаль, что Гаухар не успела тогда подбежать к самолету! Ведь говорят, что папоротник цветет раз в сто лет и тот, кто увидит этот цветок, будет очень счастлив. Помнится, в детстве он не раз искал этот папоротник в знакомом глухом лесу. А когда подрос, стал смелее — даже ночью ходил в лес с той же целью… Да, он не застал минуту расцвета. Но разве это лишает его заслуженной доли счастья? Ведь он все же искал папоротник!

Тут Гаухар начала рассказывать подробно, как проходили у нее экзамены. Ему было интересно слушать это, не менее интересно, чем вспоминать древнее поверье о папоротнике.

Хотя тетушка Забира и восставала против того, чтобы квартирантка в свои выходные дни занималась уборкой в доме, Гаухар плохо слушала ее воркотню. Она не изменила своей привычке и сегодня. Облачилась в старый халат, повязала голову темным платком. Печка уже вытоплена, в доме тепло. Тетушка Забира занимается своим каждодневным делом — кормит во дворе птицу. Теперь у нее новая забота: со дня на день должна объягниться ее любимица коза. Нынче наверно, еще не настал срок, но почему-то тетушка Забира долго не возвращается со двора. Гаухар заглянула в боковое окошко. Ага, Забира принялась подметать не только возле хлева, но и во всем дворе. Этого хватит ей надолго, Гаухар успеет управиться с уборкой.

Гаухар принесла из кухни кувшин чуть тепловатой воды, побрызгала на цветы, протерла листья. Как раз глянуло солнце в окно, и каждый листок, получив несколько капель воды, потянулся навстречу солнечным лучам.

Теперь Гаухар налила полное ведро подогретой воды и принялась за пол. На четвереньках забиралась под кровать, под стол — всюду наводила чистоту и блеск. Наконец можно и собой заняться. Умылась всласть, вымыла в тазу ноги. Ну вот, словно родилась заново! Босиком, в короткой юбчонке, похожая на девочку-подростка, но никак не на учительницу, да еще умеющую быть строгой, она раскинула на руках длинное, вышитое по концам полотенце, жестко протерла лицо и шею. Но в завитушках на лбу так и остались серебриться мельчайшие капельки воды. А на затылке она ловко забрала волосы под резинку.

Вот теперь можно и к урокам подготовиться. Радио было включено, но не громко. Из областного центра начали передавать концерт по заявкам слушателей. В числе других упомянули имена жителей Зеленого Берега. Именно по их просьбе передали татарскою народную песню «Тагир-Зюгра» в исполнении Габдулды Рахимкулова. Потом Альфия Галимова исполнила «Гюльжамал». Это были любимые песни Гаухар. Отложив на время тетради и карандаш, подперев ладонью щеку, она сидела за столом, слушала широкую песенную душу народа, и сердце ее как бы растворялось в знакомой мелодии. Концерт длился целый час, Гаухар то брала карандаш и склонялась над тетрадями, то опять поднимала голову и начинала слегка покачиваться в такт музыке. Удивительно спокойно и радостно было ей в эти минуты: и работалось споро, и отдыхалось хорошо. Наверно, тут не обошлось без колдовского влияния цветка папоротника, о котором вчера вечером с таким настроением рассказывал Агзам Ибрагимов… Он, оказывается, не лишен понимания поэзии.

Подумав об этом, Гаухар чему-то загадочно улыбнулась.

Потом, словно подчиняясь внутреннему толчку, оглянулась. Смотрит — а у печки сидит, скрестив руки на груди, тетушка Забира. Лицо у нее кроткое, задумчивое. Когда только она успела войти в комнату? И по чему Гаухар ничего не слышала?

А тетушка Забира, как бы угадав мысли Гаухар, выпрямилась, согнутыми указательными пальцами слегка потерла глаза.

— Прямо-таки за душу берут эти песни. Будто околдовывают человека. Увидеть бы этих артистов, чтоб спасибо сказать.

— Одного вы видели, тетушка Забира, — напомнила Гаухар. — Он приходил к нам домой. Могли бы поблагодарить.

Тетушка Забира обиженно сморщила лицо.

— Э, Гаухар, зачем смеешься надо мной? Неужто я не понимаю, какая птица поет, какая только крыльями хлопает?

Пришлось сконфуженной Гаухар просить извинения у Забиры, да и себя выручать, шутка-то оказалась неуместной.

А Забира, уже забыв свое недовольство, говорила; — Жаль, дедушки Рами нет в живых. Вот кто пел в молодости! Мы всей улицей собирались слушать его. Нынешние певцы уже не поют тех песен. А надо бы вспомнить их.

— Кто-нибудь учил дедушку Рами пению?

— Какое там учил! Пел, как сердце подсказывало, — только и всего. Кабы нынешнее время, непременно записали бы его песни на пластинку. А тогда кому это нужно было? Вздохнув, тетушка Забира ушла на кухню, стало слышно, как она рубит тяпкой мясо. Гаухар опять принялась за тетрадки. Солнце уже переместилось, светило в боковое, выходящее во двор окно. Изредка слышно было, как тенькает капель с крыши. Это предвестница весны. А когда нагрянет настоящая весна, пожалуй, не засидишься дома с тетрадками. Все живое будет увлечено весенними ручьями.

Только успела Гаухар подумать об этом, послышался стук калитки во дворе. Батюшки, Миляуша с Вильданом!

— Тетушка Забира, гости! — крикнула Гаухар.

— Проходите, проходите! — уже доносился из сеней голос Забиры.

— Ой, как бы не сглазить, тетушка Забира, ты как расцветающий бутон!

— Ну и скажешь, ты, Миляуша! Этому бутону под семьдесят.

— Вы прибавили, тетушка Забира!

— Миляуша по выходным дням говорит только правду, — со смехом сказал Вильдан и протянул обе руки, почтительно здороваясь с Забирой.

— А в другие-то дни, значит, привирает твоя молодуха, Вильдан?

— В другие дни что жены ни скажут, мужья стараются не слышать.

— И хорошо делают, — подхватила Забира. — Больше мира в доме.

Перебрасываясь шутками, гости сели к столу, накрытому белой скатертью. Только разместились — опять стук калитки. В окне мелькнула серая каракулевая шапка Агзама. Миляуша, словно ждала этой секунды, быстро повернулась к Гаухар и, конечно, не смолчала:

— О господи, может же человек так измениться за одно мгновение! Что с тобой, Гаухар?

Но Гаухар, вспыхнув, подбежала к двери. Агзам чуть было не столкнулся с ней. Какую-то минуту он смущенно стоял у порога.

— Ну проходи же, проходи! — говорила Гаухар, больше подбадривая себя, нежели гостя.

— Здравствуйте! — обратился ко всем Агзам, стараясь преодолеть свое смущение.

Когда появляется новый человек, люди за столом умолкают и не сразу находятся, как возобновить разговор. Впрочем, Миляуша не заставила долго себя ждать:

— Гаухар, ты ведь хорошо помнишь нашу поездку по Волге? Так вот, нынче ночью, во сне, конечно, я второй раз совершила это путешествие… Будто приближаемся мы к Астрахани. Пассажиры высыпали на верхнюю палубу. Там же и гармонист со своей гармонью. Ну, поем! Ты, Гаухар, еще не забыла «Алмагуль»?.. Агзам-абы, вы когда-нибудь слышали «Алмагуль»? Удивительная песня!

И Миляуша негромким, приятным голоском пропела:

Из дальних я жарких степей

Приехала гостья на Волгу,

Тоскуя по нежной любви.

А звали ее Алмагуль…

— Неплохо, Миляуша, право, неплохо! — похвалил Агзам. — Вам бы выступать в художественной самодеятельности.

На Миляуше было широкое платье, какие вынуждены носить беременные женщины. Избегая показывать располневшую свою фигуру, она не поднялась с места даже в ту минуту, когда в комнату вошел новый гость, так и сидела на скамье между горшков с цветами. Но и при своем невыгодном положении Миляуша осталась Миляушей, за словом не полезла в карман:

— Куда уж теперь в самодеятельность, Агзам-абы, — таланта, может, и хватило бы на один вечер, да вот беда… платье на мне не того покроя, не для сцены… А песенка все же хороша! Правда, Гаухар? Неужели позабыла, как мы пели ее?!

Но Гаухар только улыбнулась в ответ, — ей было почему-то не совсем удобно говорить при Агзаме о том, как веселились они во время поездки в Астрахань.

Не дождавшись ответа от подруги, Миляуша обратилась к тетушке Забире:

— Поддержите меня, тетушка Забира! Ведь красивая песня, правда? Эх, не умеет наша молодежь ценить! Но вы-то, тетушка, понимаете толк в манесебар.

— Ба! — изумилась тетушка Забира. — Да ты, Миляуша, оказывается, исконная татарка. Ведь манесе довольно старинное словечко, не часто услышишь теперь.

А задорная Миляуша не унималась:

— Я, тетушка Забира, не меньше, чем вы, исконная татарка. А о песне вы так и не сказали ничего.

Но Забира уже заторопилась на кухню, сказав на ходу;

— В наших краях мне не доводилось слышать эту песню. Может, она и хороша, да не для моих ушей.

— Ну вот, даже тетушка Забира не поддержала меня. А про Гаухар и говорить нечего: сидит, погрузившись в свои загадочные думы… Как вы полагаете, Агзам-абы, о чем сейчас может думать Гаухар? — лукаво спросила Миляуша.

Агзам смущенно пожал плечами, мельком взглянув на Гаухар.

В эту минуту тетушка Забира внесла в комнату окутанный клубами пара самовар, водрузила его на стол.

— Голос Миляуши и на куше слышен. Кого хочешь переговорит.

— Все до того захвалили мою жену, что она может возгордиться и послать меня в отставку! — Это Вильдан сказал, сделав жалобное лицо. А на самом деле рад-радешенек, что хвалят Миляушу.

— Что, перетрусил? — рассмеялась Гаухар. — С нынешнего дня, Миляуша, он будет больше ценить тебя. А то небось даже не понимал до сих пор, каким сокровищем завладел.

Вильдан поднял руки.

— Сдаюсь, друзья, на милость победителей. В знак прощения разрешите мне сесть рядом с женой, так спокойнее будет.

Загремели отодвигаемые стулья — Вильдану освобождали место рядом с Миляушей. Не меньше других хлопотал и Агзам. Он очень оживлен, видно было, что чувствует себя легко и свободно с друзьями Гаухар. Право, славные ребята Вильдан с Миляушей, они словно созданы друг для друга. А о тетушке Забире и толковать нечего: уже сколько раз он встречался с ней, находя для себя утешение в те дни, когда Гаухар не было в Зеленом Береге.

8

И вот в выходной день они остались вдвоем с глазу на глаз. Тетушка Забира ушла к родственнице по случаю какого-то семейного праздника. Разговор у них в первые минуты не вязался. Немногословному Агзаму и без разговора было хорошо. Остаться наедине, без свидетелей, молчать и смотреть в глаза Гаухар, которые сегодня особенно лучисты, — это для Агзама дороже всяких красноречивых слов.

Гаухар не то чтобы смущало молчание, ей хотелось заглянуть поглубже в душу этого человека, всегда внимательного, способного с одного взгляда понять многое и без лишних уверений преданного ей. Она хорошо это знала, даже гордилась этим, — и все же пусть он что-то скажет о себе, какой он — мягкий, уступчивый, вспыльчивый, упрямый?.. Меру жизни и цену людям она уже привыкла связывать с интересами школы, с заботами о судьбах детей. И вдруг она скорее неожиданно, чем обдуманно, спросила:

— Скажи, Агзам, ты когда-нибудь бил детей?

— Детей? — переспросил он, словно проверяя себя, не ослышался ли.

— Ну да, детей! Что ты так смотришь? Странный вопрос, да?.. Не удивляйся. Ведь о том, что случается каждый день и на что очень легко ответить, об этом я не стала бы и спрашивать тебя.

— И все же твой вопрос несколько странен и, — пожалуй, даже резковат, — задумчиво и с некоторым смущением проговорил Агзам. — Словно я непременно должен бить детей. Да что я, какой-нибудь старозаветный хальфа, что ли?

Гаухар сдержанно улыбалась, слушая его, — впрочем, улыбка эта не была ни иронической, ни осуждающей, скорее она располагала его к откровенности.

— Знаю, вижу! — решительно сказала Гаухар. — Тебе доводилось бить.

— Да откуда ты знаешь? Почему так уверена?

— По твоему смущению вижу. Если человек никогда в жизни не бил ребят, он не удивился бы моему вопросу, скорее мог обидеться, даже рассердиться.

Агзам помолчал, словно проверяя себя, потом дружелюбно ответил:

— Знаешь, попался. Вспомнил… Если правду говорить, бить не бил, но одного мальчишку как следует потряс за ворот.

— Вот видишь! Как это случилось? За что ты его?

— Да ничего особенного не произошло. Мало ли что бывает в повседневной работе сельского учителя.

— Все же расскажи. А то ведь некоторые думают, что у преподавателя железные нервы, он всегда владеет собой — не волнуется, не сердится, не отчаивается. И детки у него все послушные, как шелковые. Спросишь урок — отвечают гладко, без запинки, слова сами от зубов отскакивают.

Агзам с сомнением покачал головой, пристально посмотрела на Гаухар.

— Да, такие люди действительно встречаются: увидят два-три положительных факта — начинают хвалить и детей, и учителей. Но лично я не стал бы придавать особого значения таким похвалам.

— Да я и не собираюсь придавать значение, просто говорю, какие иногда складываются мнения.

Агзам опять помолчал, потом сказал уже совсем уверенно:

— По-моему, тебе не так уж интересно знать, много или мало таких благодушных людей. Ты совсем на другое делаешь упор.

— На что именно?

— Ну, как бы объяснить тебе… — Он решительно тряхнул головой, усмехнулся. — Ты хочешь сказать: «А ну-ка, товарищ начальник, выкладывай свои грешки. Не все тебе ревизовать других. Не думай, что ты сам такой чистенький, не уверяй себя в этом». Вот что ты хочешь сказать. Что же, я не боюсь быть откровенным! Было у меня достаточно ошибок, изрядно меня колотили за них…

— И все-таки, Агзам, подчиняйся-ка ты учительской логике! — напомнила Гаухар. — Не отвлекайся, говори последовательно. Ведь ты прежде всего учитель.

— С небольшой поправкой. Я был сельским учителем, однако это не снимает с меня…

— Не надо. Я знаю, что ты не ишан в чалме. Агзам добродушно рассмеялся.

— Откуда у меня взяться чалме! Я начал преподавать в советское время, в сельской школе. Никаких изъянов вроде бы не водилось за моим классом — третьим «А». И вдруг мои ребята подрались с третьим «Б».

И какая драка была — весь класс участвовал в побоище, даже девочки. В таких случаях, сама знаешь, школа поднимается дыбом, гудит, как улей: «Это же ужас — групповая драка! И кто дрался-то? Образцовый класс, третий «А»!»

Из-за чего и как разгорелась потасовка, кто был зачинщиком — толком разбираться не стали: учителю, то есть мне, влепили строгий выговор. Разумеется, перед этим все было как положено — и классное собрание, и школьное собрание, и родительское собрание… В то время у нас в районо работала инспектором некая женщина, — не хочется называть ее фамилию, — редкостная формалистка, чиновник в юбке. Уж очень ей хотелось наказать меня построже, в острастку другим. Я пытался разубедить ее: «Наказать успеете, давайте сначала разберемся, в чем суть дела». Она так глянула на меня, что мороз пробрал. «Ты сколько лет учительствуешь?» Отвечаю: «Второй год». — «Оно, говорит, и видно. У тебя групповое побоище, а ты антимонию разводишь; «Давайте разберемся». О тебе надо принципиально поставить вопрос…»

Ты знаешь, Гаухар, как скверно в подобных случаях чувствует себя учитель, особенно молодой… Все же духом я не упал. Выговор выговором, но подробное расследование в своем третьем «А» я все же провел. Спрашиваю ребят: «Расскажите же, из-за чего началась драка. Я ваш учитель, до сих пор у вас не было секретов от меня». Долго все молчали. Наконец развязали языки.

Оказывается, в тот день на пионерском сборе должны были принимать в пионеры мальчика из третьего «Б», звали его Агли. Это был отчаянный забияка, да и в учебе отставал почти по всем предметам. По справедливости драчуну и лентяю не место было в пионерском отряде, пока ре исправится. Но из третьего «Б» никто не выступил против приема Агли. Он всех запугал в своем классе. А от моего третьего «А» выступили. После долгих прений все же не приняли Агли.

Но как только кончился сбор, уже на улице, друзья Агли напали на моих ребят, изобличавших Агли на сборе. Третий «А» вступился за своих товарищей. В свою очередь третий «Б» встал стеной за вожака, за Агли. И пошло.

Установив все это, я воспрянул духом… Сама подумай, Гаухар, — мои ребята дерутся, защищая честь пионерской организации, считают, что Агли пока что недостоин быть пионером! Я и сейчас убежден, что им благодарность надо было объявить!.. Но дело не в этом, Через некоторое время Агли переводят в мой класс. Должно быть, этот драчун осточертел третьему «В», а руководители школы, да и районо вместе с ними, ничего умнее не придумали, как «освежить для Агли обстановку», дескать, он в третьем «А» скорее исправится.

Но он и не думал исправляться: сидит на последней парте, грязные ладони словно напоказ выставляет, на учителя никакого внимания. Вдруг узнаю: Агли собирает с мальчишек по две копейки за посещение туалета, — кто не платит, тех не впускает. Я поразился, не хотел верить, что парнишка мог придумать такое. После уроков остался с Агли в классе. «Тебе не стыдно заниматься такой гадостью?!» — «Не стыдно», — отвечает. Он глянул в упор на меня и вызывающе рассмеялся. Знал: ему ничего, не будет. Ведь сколько раз его вызывали в учительскую, читали мораль, тем и ограничивались. Вот он и привык не ставить в грош слова учителей…

Я не стал долго разговаривать с мальчишкой. Схватил его за воротник куртки и принялся трясти. Должно быть, крепко потряс. Агли заревел от страха, стал выкрикивать: «Простите, больше не буду!» Конечно, потом мне крепко досталось. Инспекторша из районо долго точила на меня зуб. Сообщила обо мне в министерство, но там, по-видимому, разобрались в деле по существу и не стали больше тревожить меня.

Агзам закончил свой рассказ несколькими словам»:

— Такова история единственного случая, когда я «бил» ученика. Суди сама, насколько серьезна моя вина.

Некоторое время оба молчали. Лицо у Гаухар было невеселое, потускневшее. Она спросила:

— Ты лотом видел этого Агли?

— Представь, встретил этой зимой. Он рассказал мне, что учится в Казани, в Сельскохозяйственном институте.

— И Агли не напомнил тебе, как ты тряс его за шиворот?

— Нет. Разговор у нас был короткий, но вполне дружественный. Оба мы молча понимали, что между нами есть нечто похожее… ну, скажем, на тайну, о которой совсем не обязательно знать другим… Для тебя я сделал исключение. Впрочем, я не против того, чтобы поразмыслить над этим совсем не характерным для нашего времени случаем. При этом я попросил бы учесть только одно обстоятельство: проступок Агли — поборы с мальчиков за пользование туалетом — это нечто и выходящее за грани нормального развития наших ребят. Должно быть, и реакцию учителя нельзя считать образцом для педагогов.

— А ты мог бы представить себе, что я бью… что я била учеников? — вдруг спросила Гаухар.

У Агзама даже краска выступила на лице.

— Нет, не допускаю такой мысли!

— Вот и не знаешь ничего! — вполголоса сказала Гаухар, покачав головой. — Ах, Агзам, Агзам! Не надо смотреть на меня как на святошу… Скажу большее, если бы у тебя самого не произошел этот неприятный случай, я не осмелилась бы признаться тебе в своей выходке. Вот ведь я какая! А теперь — могу. Так вот, слушай…

И она подробно рассказала ему о тяжелом эпизоде в собственной педагогической практике. Когда у нее в классе отчаянно подрались две группы учеников — одни были сторонниками хвастунишки Каюма, другие защищали правдивого Гафара, — она, вне себя, не нашла другого способа разнять ребят, как применить силу: расталкивала драчунов, кого-то даже схватила за волосы. При этом до того забылась, что чуть было не сочла зачинщицей драки ни в чем не повинную девочку Зюбаржат.

— Как видишь, — заканчивала она, — и мне было над чем призадуматься. Я, разумеется, сделала для себя соответствующие выводы. Но выводы эти оказались не совсем безупречными. Я надумала извиниться перед девочкой Зюбаржат в присутствии всего класса, тогда как достаточно было сказать, что обвинение Зюбаржат оказалось ошибочным. Директор школы, возможно из жалости ко мне, постарайся замять это некрасивое дело.

Я тогда жестоко осуждала свое поведение. Ведь я прежде всего учительница, значит, не должна в любом случае кипятиться и уж тем более не давать рукам волю. По отношению к детям это прежде всего бесчеловечно, не говоря уже о том, что и вообще некультурно.

— Ты я теперь осуждаешь себя за тогдашнюю горячность? — спросил Агзам.

— А как же не осуждать! Я не хочу подражать навыкам старой школы. Речь принципиально идет о том, чтобы усвоить на практике современную, передовую педагогику. Вот о чем я забочусь, Агзам. Я и сейчас краснею от стыда, вспоминая тот позорный случай!

— Ясно, — кивнул Агзам. — Теперь я понимаю, почему ты в начале разговора задала мне такой каверзный вопрос. Ты проверяешь, насколько я могу быть твоим единомышленником. Сразу-то ведь и не догадаешься, чего ты хочешь…

— Если бы ты умел предвидеть все заранее, то был бы великим человеком, — перебила Гаухар. — И вряд ля я посмела бы утруждать тебя своими расспросами: у великих людей нельзя отнимать время мелочами.

Агзам рассмеялся, по привычке откинув голову.

— Ты, Гаухар, не только задира, но и умница. Язычок у тебя наточен. Но не в том дело. Я еще не полностью ответил тебе, и ты напрасно перебила меня Так вот, слушай… Что касается твоих стремлений быть полноценной современной учительницей — можешь вполне рассчитывать на меня. Тут я всецело твой союзник. — Он по-мужски твердо выговорил эти слова: сможешь рассчитывать», «твой союзник», — казалось, вкладывая в них какой-то особый, второй, может быть, главный смысл. — Ну, а в другом…

— Что в другом? — опять не утерпела она.

— Сейчас скажу и о другом… Должно быть, ты уже на всю жизнь оставила себе зарубку после допущенной ошибки, которую вернее можно бы назвать проступком?

— А как же иначе это можно назвать? — нахмурилась Гаухар.

— Ну, подожди же, — просительно сказал он, — «Я ведь не назвал это доблестью, а все же проступком… По твоим словам, ты «растолкала» или «расшвыряла» драчунов. Значит, допустила физическое воздействие, так как все твои благоразумные слова уже не могли подействовать на распоясавшиеся ребят. Но вот Каюм и Гафар почувствовали толчок в спину и вдруг… образумились, пришли в себя. О чем это говорит?

— О чем? — заметно побледнев, повторила вопрос Гаухар.

Агзам только развел руками в ответ.

— Теперь возьмем мой случай… Я поступил грубее, по-мужски. Но ведь негодник Агли был куда более испорчен, нежели твои Каюм и Гафар. Однако и он сразу скис, когда я начал трясти его за шиворот. А ведь он был достаточно испорчен! — Тут Агзам возвысил голос: — Я намеренно сказал: не избалован, а именно испорчен… долготерпением учителей… Но подожди, подожди! — остановил он, заметив, что Гаухар порывается возразить. — Упаси бог, не сочти меня сторонником физических мер воздействия. Я говорю всего лишь о разумной твердости учителя. О строгости, о металле в голосе, может быть — о решительности, когда учитель видит, что кто-то в классе опасно распустился и что дальнейшие кисло-сладенькие увещевания не только неуместны, но уже вредны. Мало ли средств энергичного воздействия может найти умный учитель, не прибегая к толчкам… Вместо того чтоб самому кипятиться и давать волю рукам, надо искать эти средства. Искать коллективно, сообща. Вот что я хотел сказать, Гаухар! — И спросил теперь уже в своем обычном спокойном и ровном тоне: — Ты согласна со мной?

Гаухар не ответила. Ее молчание слишком уже затянулось.

— Ты согласна? — настойчиво повторил Агзам. Она в раздумье пожала плечами.

— Я не могу так сразу ответить, Агзам… Я знаю только одно: учитель никогда не должен быть успокоенным, самодовольным. Но ему следует держаться, так чтобы ученики не замечали всегдашней его настороженности, собранности. Это не просто навык. Это искусство. Потому что ни одно чрезвычайное происшествие в классе не похоже на другое. Как и всякое искусство, работа учителя требует одаренности, творчестве, не говоря уже о любви к делу.

— Ты умница! — еще раз похвалил ее Агзам.

В голосе его Гаухар уловила нотки, в которых звучало нечто похожее на восхищение. Это было приятно ей. Но сейчас же она заставила себя подумать. «Мне только показалось. Впрочем, неважно. Самое главное — чтоб Агзам был искренен».

Она заговорила о трудностях в работе учителя; вспомнила о «технариках» Миляуши, о том, как сами преподаватели порой увлекаются односторонним развитием учеников. Оказывается, Агзам знал об истории с «технариками», и Гаухар оставалось только пошутить:

— Вон до чего осведомленное у нас начальство — ничем не удивишь.

— Чего ж тут особенного? — серьезно ответил Агзам. — Ведь у меня и у тебя, в сущности, одна и та же работа. — Кажется, ему доставило удовольствие напомнить лишний раз, что их связывает общее дело.

Гаухар ничуть не меньше радовалась этой связи и готова была бесконечно продолжать разговор.

— Ну, если уж речь зашла о Миляуше, надо сказать — она далеко не простушка и не только веселая собеседница в компании, она умеет быть взыскательной к себе, умно и тонко рассуждает об особенностях работы учителя. Знаешь, в чем она недавно призналась мне, — продолжала Гаухар. — Говорит, что недовольна собой. Ведь она в первый же год работы здесь приняла старший класс. И до сих пор чувствует, что не хватает контакта со своими учениками. Почему? Главным образом потому, объясняет Миляуша, что ей не довелось заниматься с ними воспитательной работой с первых же классов. А теперь, когда ребята подросли, это уже значительно труднее. И это беда не только одной Миляуши, — добавила от себя Гаухар. — У нас вообще не заботятся о тесной связи воспитания с обучением…

Она вопросительно посмотрела на Агзама. — Я вполне согласен и с тобой, и с Миляушей, — ответил он.

— Это правда?! — вырвалось у Гаухар. Казалось бы, что тут особенного, если мнения их совпали? Но Гаухар была обрадована, словно они пополам разделили счастливую находку.

— Да, — подтвердил Агзам, — ошибку, допущенную в воспитании, бывает трудно исправить, потому что она с годами закрепляется в психике ребенка. Если же мы с первых же классов будем приучать ребят, например, к моральной устойчивости, они будут крепче держаться перед лицом всяческих житейских искушений и неурядиц.

— Очень правильно! — Вдруг Гаухар лукаво улыбнулась. — Тебе не кажется, что у нас происходит заседание педагогического совета… вдвоем? — добавила она после паузы.

— Пожалуй, похоже, — невозмутимо согласился Агзам. — Но ведь не я первый начал это заседание. И в своих высказываниях не собирался открывать новую звезду. Я позволил себе всего лишь развить правильную мысль Миляуши.

«Ах, вон как! — задорно подумала Гаухар. — Сейчас ты убедишься, что интересные мысли появляются не только у Миляуши». Все же, боясь показаться самоуверенной, она начала издалека и осторожно:

— Агзам, я хотела поделиться с тобой одним взволновавшим меня вопросом. Ты не против?

— Отчего же… Я буду благодарен тебе за доверие.

— Ты ведь знаешь, Агзам, я учусь заочно на отделении татарского языка.

— Конечно, знаю. Что ж тут особенного? — Но лицо у него стало серьезным и взгляд более острым.

— Так вот, видишь ли… Как-то мы разговорились в учительской о высшем заочном образовании. Одна из учительниц, уже довольно пожилая, татарка по национальности, вдруг говорит мне: «Я слышала, ты учишься на татарском отделении. Правильно ли делаешь, милая? Перспективно ли это? — И, поджав губы, съязвила — Может, это нужна тебе для диплома?» Понимаешь, Агзам, на что она намекала? — дрогнувшим голосом спросила Гаухар.

— Очень хорошо понимаю. — Черты лица у него заметно изменились, стали более резкими и жесткими.

Гаухар даже забеспокоилась:

— Я не к месту сказала, Агзам? Может, рассердила тебя?

Он ответил не сразу, а когда заговорил, то каждое слово произносил отчетливо:

— Не рассердила и не обидела… Вопрос серьезный, сложный. И все же я не хочу прятаться за спины авторитетов, выскажу свое личное мнение. Я отнюдь не считаю, что татарский язык выходит из делового и культурного обихода. Что он практически становится пригоден лишь для общения в быту… Нет, и поныне наш родной язык выполняет большую государственную задачу. И неплохо выполняет. Существует большая татарская литература, татарский театр, на татарском языке пишутся значительные научные работы, наконец, он объединяет татарский народ. Исходя из этого, следует решать вопрос. Надо признать, у нас есть трафаретно мыслящие не только учителя, но и некоторые руководители учреждений. Им просто не хочется задумываться над сложной проблемой, затруднять себя, и они способны изрекать глупости. Такова моя личная точка зрения, Гаухар.

— А как ты относишься к тому, что я учусь на отделении татарского языка? — спросила она.

— Приветствую и одобряю. — Это было сказано с глубоким чувством.

— Спасибо. — И она посмотрела прямо в лицо Агзаму. Это был признательный, доверчивый взгляд. В нем не было ни сомнений, ни настороженности.

Во дворе стукнула калитка, — должно быть, вернулась тетушка Забира.

Агзам поднялся со стула, приветливо подал руку. В своей широкой, твердой ладони он, как в тот раз, чуть дольше обычного задержал узкую ладонь Гаухар, Иона услышала осторожное пожатие. Чувствуя, как доверчиво раскрывается ее сердце, она привяла этот знак внимания и, должно быть, вспыхнула, потому что ощутила жар на щеках.

Отдернув занавеску, она смотрела, как Агзам уходил ровной походкой, держась прямо, словно знал, что она смотрит вслед ему. И Гаухар все еще продолжала стоять у окна, не боясь, что Агзам вдруг оглянется и увидит ее.

9

Солнце решительно повернуло на весну; дни стали длиннее, потеплело. В марте мороз нет-нет да и заставлял «поплясать», словно собиралась вернуться зима. Но в первую неделю апреля молодежь уже перестала надевать зимнее пальто. Правда по утрам и вечерам было холодновато, зима откуда-то издалека все еще посылала свое сердитое дыхание. Наконец совсем сдала. В воздухе даже по вечерам чувствовалось теплое веяние. В такое время ребят и насильно не удержишь дома.

День ото дня солнце светило все ярче; не дотаявший в ложбинах зернистый снег сиял ослепительной белизной; звенели ручьи в канавах, бурлили потоки в оврагах, безудержно торопясь слиться с Камой. Весенний воздух возвращал к жизни каждую травинку, каждый кустик. Сперва на дорогах было очень грязно, казалось, земля перенасыщена влагой и поля не скоро подсохнут. Но распутица миновала как-то незаметно, тропинки, а потом и дороги стали подсыхать.

Гаухар хотелось поскорее вывести свой класс в поле, луга, на берег реки. Не станешь же рассказывать в классе о весеннем обновлении природы. Ребята словно угадывали желание учительницы, то и дело нетерпеливо спрашивали: «Гаухар-апа, когда мы пойдем на Каму?» И услышав очередное: «Теперь уже скоро», — шумно выражали свою радость.

Наконец-то настало это долгожданное утро, они пошли на берег Камы… Силы небесные, сколько здесь красоты, какой простор! Река до краев наполнила русло и вот-вот выйдет из берегов, половодье затопит луга, сольется на левобережье с горизонтом. А пока еще не кончился ледоход. Вон как громоздятся, переворачиваются, кружатся огромные льдины! Какая мощная сила! Шум и треск не умолкает между берегами. Можно часами стоять и смотреть на проплывающие глыбы льдин. Даже не верится, что зимой река лежала мертвая, недвижимая, можно было без опаски ходить по льду. А сейчас к ней и подойти страшновато.

Зато уж летом наступит раздолье. Ребята будут плавать и плескаться в реке, а те, кто поменьше, — копаться в горячем от солнца песке. По Каме медленно поплывут плоты, баржи; мощные теплоходы вспенят воды, разведут волну. А пока… можно только зажмурить глаза и представить эту шумную, радостную жизнь на реке.

Гаухар любит природу, готова бесконечно любоваться ее картинами. Но ведь она прежде всего учительница. Надо рассказать ребятам все, что сама знаешь об этом солнечном, красочном, необъятном мире, — по возможности интересно и понятно рассказать. Тайны живой природы волнуют и увлекают детей. Вон как тянется травка к солнечному свету и теплу, а вот эта журчащая в ручье вода, по словам учительницы, растворяет содержащуюся в земле пищу для растений; вон с какой резвостью и смелостью носятся птицы в воздухе и как медленно, неуверенно очнувшиеся от зимней спячки жучки и букашки копошатся в земле. Все это удивительно и загадочно. А когда раскроется перед тобой загадка, все становится понятным и еще более радостным.

— Гаухар-апа, а у нас на Каме скоро построят электростанцию?

— Вот будет здорово! Значит, плотину насыплют и наша Кама разольется еще шире?

— А мне хочется, чтобы по Каме всегда вот так же плыли льдины. И я каждый день приходила бы смотреть.

— Вот глупая! Если по реке и летом будут плыть льдины, где ж нам купаться?!

Нельзя сердиться на ребят ни за их странные вопросы, ни за возникающие между ними споры. Ведь каждый из них, слушая учительницу, хотел бы и самостоятельно открыть какую-то частицу необозримого мира. К сожалению, фантастические открытия эти со временем размываются под напором более точных знаний, но память еще долго хранит чудесные постижения детства.

Когда они возвращались в город, солнце грело еще жарче. Ребят разморил этот весенний день, полный тепла и света. Ничего, они быстро отдохнут, восстановят силы. Тех, кто жил недалеко, Гаухар сразу же отправила по домам, а других довела да школы и здесь попрощалась с ними. На душе у нее было светло и легко, словно она сегодня сделала для людей какое-то большое доброе дело. С таким радостным настроением она и пришла домой.

Едва успела Гаухар выпить чаю и уже собралась сесть за книги и тетради, как явились Зиля с матерью. Обе так и сияют. Мать торопится объяснить:

— Только что пришла с работы, Гаухар, — и вот прямо к тебе побежали делиться хорошей новостью.

Теперь, думаю, выполнят свое обещание… С работы вызвали меня в горсовет. Говорят: «К празднику непременно комнату получите в новом доме, И кухня будет у вас, и горячая вода…»

Женщина вытирала слезы кондом платка. Невольно затуманились глаза и у Гаухар, Зиля с удивлением смотрела на мать и на учительницу: «Не понять этих взрослых. Смеяться, хлопать в ладоши надо бы, а они — в слезы…»

Но вот Забира, взрослый человек, — она тоже удивляется:

— Так почему же вы плачете?! Ей-богу, выйти бы на улицу и весело кричать: «Нам комнату дают! В новом доме!»

— Да уж такие мы, женщины, Забира-апа, — сквозь слезы улыбается мать Зили. — Плачут ведь не только с горя. Бог дал человеку и слезы радости.

— Тогда поплачьте, — соглашается сговорчивая тетушка Забира. — Кому и дать комнату, как не вам! Покойный ваш хозяин строителем был, вот советская власть и вспомнила об этом. Может, чайку выпьем на радостях?

— Нет, нет, пожалуйста, не беспокойся, Забира-апа. Мы зашли, чтоб поделиться своим счастьем. Спасибо тебе, Гаухар, за хлопоты! Да исполнятся твои желания!

Тетушка Забира проводила их взглядом и сморгнула слезу.

— Право, как увидишь счастливых людей, так и защиплет глаза.

* * *

Окна школы распахнуты настежь. Комнатные цветы в коридоре распустились, тянутся к солнцу. Перемена, Голоса ребят звенят на всю школу.

Проходя в учительскую, Гаухар вдруг остановилась у окна. Не в школе, а где-то на улице, под окнами, среди других ребячьих голосов слышен необычайно веселый смех. Постой, никак это Зиля! Так и есть… В лучшие свои дни только она из всего класса умела смеяться столь заливисто. Неужели вернулась к девочке прежняя ее жизнерадостность? Что ж, в добрый час.

Все последнее время Гаухар не переставала наблюдать за Зилей. Пока девочку не удалось устроить в интернат, тетушка Забира и Гаухар заботились о ней, как о родной, — кормили горячим обедом, старались развлекать. И все же — хорошо в гостях, да не дома. Девочка грустила, часто смотрела то на часы, то в окно. Чуть завидит мать, со всех ног бросается навстречу. Правда, в интернате она несколько повеселела, но с наступлением теплых дней не задерживалась лишнего и там. Придет из школы, положит портфель, возьмет кусок хлеба и мчится во двор, на улицу. Иногда Гаухар осторожно спрашивала ее: «Все еще боишься?» Она коротко отвечала: «Боюсь». Хотя в голосе нет прежнего страха, просто по привычке отвечала. Должно быть, время все же брало свое. И вот впервые Гаухар услышала запомнившийся смех Зили — звонкий, беззаботный, жизнерадостный. К Гаухар давно знает: нельзя внезапно вторгаться ни в радость, ни в горе человека, будь то взрослый или ребенок. Убедившись, что видит за окном Зилю, она резко повернулась и ушла в другой, полутемный конец коридора. Острое чувство счастья охватило ее. Она до боли сжала щеки ладонями. Нет, никому не надо говорить об этом! Никому! Иначе счастье будет разбито вдребезги, как драгоценная ваза.

— Гаухар, что случилось? Почему ты здесь?

Она опустила руки, открыла глаза. Перед ней стоит Агзам. Лицо у него встревоженное.

— Это ты, Агзам? Каким образом?

— У меня дело к Бибинур-апа. Но что с тобой?

— Ничего не случилось, Агзам! — проговорила она в каком-то забытьи. — Уверяю тебя, ничего плохого!

За окнами, прорываясь сквозь другие голоса. Опять раздался звонкий смех.

Начиная что-то понимать, Агзам то прислушивался к этому смеху» то смотрел в глаза Гаухар.

Она сказала еле слышно:

— Зиля смеется, Агзам, Зиля! Ты понял? Это она, Агзам, она!..

10

Не случайно говорят, что учитель готовит будущее. Ребенок, который сегодня пришел в первый класс, только через девять-десять лет начнет посильно участвовать в общенародном труде или же потратит еще какие-то годы для приобретения более глубоких знаний. А до этого он только берет от общества, ничего пока не давая ему. Но рано или поздно настанет время, когда надо будет расплачиваться с долгами. Учитель, приняв первый класс, уже должен думать об этой благородной расплате каждого своего ученика. Особенно необходимо думать об этом в нашу эпоху грандиозных открытий. Но ведь будущие гении человечества, которым суждено совершать эти открытия, не падают с неба готовыми. Их воспитывает, обогащает знаниями все тот же учитель. Ныне всемирно известные государственные деятели, ученые, изобретатели, художники, космонавты — все они в свое время также были только школьниками. Разумеется, и сам преподаватель должен быть одаренным человеком, мастером своего дела, не отстающим от развития и достижений науки. Это тем более обязывает общество неизменно заботиться о своих учителях, создавать им все лучшие и лучшие условия для их ответственной работы.

Настанет день — и в городах и селах нашей родины в честь учителя, его труда будут воздвигаться монументы, памятники, обелиски. Миллионы взрослых людей, вспоминая своих наставников, бесконечным потоком потекут к этим художественным изображениям, чтобы положить к их подножиям цветы. Люди обнажат и склонят головы в знак благодарности учителю…

Вот о чем думала Гаухар у себя дома, сидя у раскрытого окна. Она смотрела на улицу и как бы видела эти будущие памятники. Потом опомнилась, улыбнулась. Вот ведь до чего можно размечтаться!

А все началось с того, что она вспоминала о вчерашнем родительском собрании. Одна из сотрудниц культурного учреждения впервые явилась на такое собрание. Она оказалась не последней мастерицей произносить речи.

— Я перевела своего ребенка в татарскую школу» надеялась, что здесь меньше донимают учеников всякими нагрузками, чем в школе русской. Но, видно, я ошиблась… Между тем главная задача ребенка — это хорошо учиться, чтобы потом поступить в высшее учебное заведение. У моего мальчика незаурядные способности к музыке, У меня в квартире стоит пианино, но мы разрешаем играть ребенку только по выходным дням. Ведь музыка — это всего лишь развлечение. Я не собираюсь готовить мальчика в пианисты или композиторы… А вы здесь, оказывается, оставляете его после уроков разучивать музыкальные пьески, чтобы выступить на школьном вечере. Это же перегрузка! А вчера мальчик целый час опять помогал отстающему товарищу готовить уроки…

Гаухар не вытерпела и ответила сверхзаботливой мамаше:

— В детстве у вас, наверно, тоже были какие-то увлечения сверх учебы, и вам было бы горько лишиться их. Но самое главное в другом. Кем вы хотите видеть своего ребенка? Если он будет воспитан в духе времени, то есть вместе с коллективом, можно поручиться, что он вырастет патриотом, любящим свою родину. В противном случае не исключено другое, нечто худшее: из него получится эгоист, жалкий трусишка, расчетливый хитрюга. Думали вы об этом?.. Мы, учителя, обязаны отвечать за общественное направление в развитии ребенка.

Женщина разразилась гневной речью, наговорила в адрес Гаухар обидные слова: «Вы хоть и учительниц, но мало понимаете в воспитании детей. Будь у вас свой ребенок, вы бы по-иному запели». В общем-то участники собрания осудили невоздержанную мамашу. Но нашлись и примирительно настроенные ораторы, — дескать, не следовало бы выносить на обсуждение частные, личные — вопросы, лучше было бы объясниться с глазу на глаз. Увы, далеко „не каждый из родителей понимал, что был затронут далеко не личный, не частный, но принципиальный вопрос.

А сколько других трудностей почти повседневно возникает в работе учителя. Ему за многое приходится отвечать. Но пользуется ли он вниманием равным его ответственности?..

Гаухар так глубоко задумалась, что даже не слышала ни скрипа калитки, ни шагов в сенях. Лишь когда отворилась дверь в прихожую и кто-то покашлял у порога, Гаухар подняла голову. Ба, да ведь это Гульназ! В легком пальто, без шапочки, девушка выглядели совсем по-весеннему, В руках у нее небольшой школьный портфельчик.

Гаухар удивилась этому неожиданному посещению. Гульназ впервые зашла сюда. Гаухар привыкла относиться к ней как к подростку. А тут посмотрите, оказывается, уже заканчивает девятый. Совсем девушка — стройная, живая, не без лукавинки в глазах.

— Заходи, заходи, Гульназ! Молодец, что надумала прийти. Раздевайся, Гульназ. — Гаухар быстро подошла к девушке, переминавшейся с ноги на ногу возле двери. — Я виделась сегодня с Бибинур-апа в школе, она не предупредила…

— Да, да! — заторопилась Гульназ. — Сперва-то я не сказала маме, что зайду к вам, потом все же предупредила. Должно быть, вы видели маму еще до моего разговора с ней…

Гульназ разделась, прошла к столу. С нескрываемым интересом разглядывала зарисовки Гаухар, развешанные на стенах. Ведь такое вряд ли увидишь в татарских избах вроде избы тетушки Забиры. Одна-две репродукции — еще куда ни шло. А так, чтобы почти все стены были увешаны оригинальными рисунками, — это уже походило на выставку.

Наконец Гаухар уговорила девушку сесть. Но она все еще бродила глазами по стенам. Вот пейзаж, берег Камы. Гульназ узнавала знакомые места, — сколько раз приходила сюда весной, стояла на этом крутом откосе, прислонившись к одинокому дереву.

Эти рисунки, когда их так много, производят особенное впечатление. Возможно, на восприятие Гульназ подействовала народившаяся весна и приподнятое душевное настроение. Всего какой-то год тому назад сердечко Гульназ было не столь восприимчиво к впечатлениям, многое проходило мимо, не оставив следа. А в нынешнюю весну словно все посветлело, засияло перед ее глазами. И на эти вот рисунки она готова смотреть еще час-другой.

— Гаухар-апа, если бы эти картины повесить в большом светлом «зале, они, наверно, еще лучше смотрелись бы?

— Разумеется, свет и простор усиливают восприятие, — согласилась Гаухар. — Но если на душе у человека смутно, тесно, то вряд ли поможет и просторный зал.

На это Гульназ ничего не ответила, — она не очень-то поняла, как может быть на душе тесно.

Гаухар старалась меньше говорить, больше наблюдала за Гульназ. Девушка чувствовала это, временами вдруг вспыхивала и опускала ресницы — они у нее длинные и пушистые. Гульназ в то же время думала свое. Сколько ни смотрят на нее люди, все равно ничего не поймут в ее сложных душевных переживаниях. Никто не знает, что у нее есть толстая тетрадь, в которую она записывает сокровенные мысли, доверяет ей и слезы свои, и радости. Если б учителя догадывались, что у столь юной и скромной девушки есть заветная тетрадь, подумали бы невесть что. Даже мама не знает об этой тетради. Правда, она что-то чувствует сердцем: иногда прижмет дочь к груди и долго-долго молчит.

Гаухар понимала, что девушке хочется поговорить о чем-то, может, и посоветоваться, ведь не зря же она пришла.

— Ну что, Гульназ, — первой начала Гаухар, — как твоя жизнь, настроение, учеба?

— Вроде бы ничего, Гаухар-апа. Учителя плохого не говорят, и мама не ругает. — Но о своем настроении, о жизни она предпочла помалкивать.

— Куда думаешь поступить учиться после десятилетки?

— Еще не знаю точно. Вот и зашла поговорить об этом.

— Ас мамой не советовалась?

— Советовалась, конечно. Но я, понимаете, так решила: скажу маме, как только остановлюсь на чем-нибудь.

— Понимаю. Но все же предположения-то есть какие-нибудь?

— Я думаю: не поступить ли в педагогический институт?

— А тебе хочется быть учительницей?

— Иногда очень хочется, а бывает… Вдруг начну сомневаться.

— Ты любишь детей?

— Детей люблю. Летом, если найдется место, собираюсь попроситься на работу в пионерский лагерь. Нынче отдыхать не поеду, пусть мама одна едет.

— Что ж, будущей учительнице очень полезно поработать в пионерском лагере. Лучше узнаешь детей. Учителю недостаточно помнить, что он сам когда-то был ребенком: каждый из нас был ребенком, но не каждый хочет и сможет стать учителем. Школам нужны только знающие и одаренные учителя… Кстати, ты любишь литературу?

— Литературу-то я люблю. А хотела бы поступить либо на химфак, либо на биофак.

— Вот как? А что тебе советуют преподаватели?

— Каждые хвалит свое.

Гаухар задумалась. Очень трудно подсказать ученице девятого класса: твое будущее в том-то. Тем более — Гаухар недостаточно знает Гульназ и все еще не привыкла думать, что девочке пора уже поразмыслить о своем будущем. Что можно посоветовать ей в дополнение к сказанному? Пусть будет осмотрительнее перед тем, как сделать решающий шаг. Работа учителя нелегкая и крайне ответственная.

— Подумай и еще раз подумай! Да и с матерью как следует поговори, она ведь куда более опытная учительница.

— Вы, наверно, скоро поедете на госэкзамены, Гаухар-апа? — неожиданно спросила Гульназ.

— Да, собираюсь.

— Не достанете ли для меня в Казани программу и кое-какие пособия?

Вон оно что! Должно быть, с этой просьбой и пришла сюда Гульназ. А все остальное лишь присказка. Ох, уж эта девичья хитринка! Ну что ж, в этом Гаухар может помочь. Это совсем не трудно.

— Обязательно привезу, Гульназ! Непременно!

— Спасибо! — И Гульназ продолжала уже более уверенно: — Я писала в Казань моим сестрам двоюродным, дочерям Галимджана-абы, чтоб приготовили мне программы и пособия. Они пообещали, да что-то медлят. Вы, Гаухар-апа, помогите им.

Ну вот, теперь еще яснее, чего хочет девушка.

— Хорошо, милая Гульназ, все сделаю. Это в моих силах. Кстати, твои двоюродные сестры, кажется, собирались этим летом приехать в Зеленый Берег погостить.

— Они пишут, что приедут только в августе. Я жду их. Комнату уже приготовила, все вымыла, выскребла. Но ведь это август. А мне программы и пособия нужны раньше. Я начну потихоньку готовиться. Правда ведь, Гаухар-апа?

— Святая правда, милая Гульназ!

— Я очень жду сестренок, они еще ни разу не приезжали к нам. Интересно, понравится ли им наш Зеленый Берег?

— Должен понравиться. Покажешь им Елабугу, Чертово городище, музей Шишкина, могилу Надежды Дуровой. Побываете в городе Юности. Там очень интересно. А вернуться можно по Каме, на «Ракете».

— Вот здорово! — восхищалась Гульназ. — О городе Юности я думала, а вот о Елабуге как-то не пришло в голову. Обязательно поедем в Елабугу. Спасибо!

За время этой беседы складывалось у Гаухар радующее впечатление: кем бы ни стала в будущем Гульназ, одно ясно — это живая, умненькая, сердечная девушка, она в любое избранное ею дело будет вкладывать душу. А вот сын той самоуверенной женщины, так шумно выступавшее на родительском собрании, он, по отзывам учителей, хотя очень послушен и старателен сейчас, но в дальнейшем может испортиться, избалованный не в меру заботливыми родителями, и не исключено, что, подобно «технарикам», ограничит себя какими-то узкими, чисто практическими интересами в ущерб общему развитию. Конечно, хороший специалист всегда нужен, но он потому и стал хорошим, что научился мыслить разносторонне, масштабно.

Гаухар не преминула осведомишь у Гульназ о «технариках».

— Как не знать их! — ответила девушка. — Они, правда, не из нашего класса, да ее проходит дня, чтобы мы не вспомнили и не поспорили о них.

— О чем же вы спорите?

— Как вам сказать… — Гульназ засмущалась. — Видите ли, некоторые хвалят их: дескать, знающие ребята, им будет легче других поступить в технический — Они что же, действительно хорошо знают математику и физику?

Развалины еще не изученных археологами строений.

— Знают, конечно… А вот по другим предметам сильно отстают, потому что не стараются. Но у нас есть и такие ребята, которые говорят: «Мы не считаем себя талантами, как считают «технарики», значит, нечего и корпеть над математикой, как-нибудь вытянем на троечку — и ладно». — Гульназ помолчала, у нее от скрытого волнения бисеринки пота выступили на лбу. — Скажите, Гаухар-апа, неужели без таланта невозможно хорошо учиться по всем предметам? Я спрашивала об этом маму. Она слишком уж коротко и общо ответила: «Талант, говорит, проявляется не одинаково, у одних раньше, у других позже. А пока занимайся, не ленись».

Вопрос, заданный девушкой, застал Гаухар врасплох. Вероятно, и более подготовленный человек в данном случае не сразу бы смог ответить. До последнего времени личные заботы и тревоги слишком занимали Гаухар. Теперь у нее отлично на душе. Есть время серьезно подумать о своем будущем. Вот она тоже учится, надо надеяться, окончит институт. А дальше?.. Остановиться на середине лестницы или напрячь силы, подниматься ступень за ступенью выше? Но хватит ли способностей на свершение чего-то большего?.. Вот тот же не решенный вопрос о способностях, об одаренности одних, об ограниченности других… Да допустимо ли такое деление, тем более в наше время, когда для всех открыты одинаковые возможности? Об этом часто возникают разговоры, й споры в учительской. И преподаватели жалуются, что в науке не только не разработан вопрос в принципе, но даже и мнения-то единого нет…

Что-то похожее на смятение охватило Гаухар. А тем временем Гульназ ждет, наверно, тоже волнуется. Нельзя оставлять ее в полном неведении.

— В общем я согласна с твоей мамой, — не совсем уверенно начала она. Но навык учительницы брал свое. Если мысли и не складывались в какую-то стройную, законченную систему, все же Гаухар находила нужные ей слова. — Талант; одаренность, способность — назови как хочешь, — эти качества, Гульназ, в той или иной Мере заложены у каждого нормального человека. Но одни упорно работают, развивая их, другие, бездеятельные, уныло говорят; «Природа обделила меня».

и плывут по течению. Прославленные люди не зря говорят: труд и талант — близнецы, они неотделимы в человеке. Ленивец и при способностях ничего не добьется, а старательный в камень гвоздь вобьет, гласит пословица…

— Я тоже так думала, — несмело вставила Гульназ, — только слов у меня не хватало… Во что бы то ни стала надо хорошо учиться по всем предметам.

Вот это «по всем предметам», должно быть, больше всего и беспокоило девушку. Возможно, ради разрешения хотя бы этого вопроса она и пришла к Гаухар.

— Непременно, обязательно надо! — подчиняясь внутренней вспышке, почти страстно сказала Гаухар. Она была уверена: только как следует ответить. В этом сейчас заключался ее долг. — Надо, Гульназ! Только человек с разносторонними, глубокими знаниями и может стать подлинным новатором, творцом в своей области.

Трудно сказать, для кого был более полезен этот разговор — для девятиклассницы Гульназ, робко ищущей свои первые тропинки, или для учительницы Гаухар, словно впервые увидевшей ступени лестницы, по которой ей предстояло подниматься вверх.

11

Вот и верь весне! В конце апреля вдруг завернули холода. Выпал снег. На деревьях и кустарниках уже начали было зеленеть набухшие почки, теперь они наглухо закрылись. Ручьи почти перестали журчать и звенеть, текли совсем вяло, а некоторые подернулись ледком. Люди, снова в зимней одежде, проходят по улицам городка чуть ли не рысцой. Лица у всех серые, Скучные. Да и чему радоваться? Пронизывает холодным ветром, под ногами чавкает и хлюпает оттаявшая в полдень грязь. Легковые машины норовят ездить только по центральным, мощеным улицам, если же свернешь куда-нибудь в переулок, можно завязнуть. Порой не поймешь, что падает с неба — то ли снег, то ли дождь. Будто и не весна на дворе, а хмурая, мрачная осень.

Так тянулось два-три дня. Наконец-то перестало моросить сверху. Воздух не сразу прогрелся, но небо все же очистилось и к середине дня появились проблески солнца. Молодежь хоть и вздрагивает, но предпочитает одеваться по-весеннему.

Гаухар и Миляуша сегодня вместе вышли из школы. Теперь это случалось не так часто: то Миляуша задержится, поджидая Вильдана, то Агзам позвонит Гаухар я попросит уйти пораньше. Но сегодня подруги вместе. Сперва их сопровождала ватага учеников из класса Гаухар, потом ребята разбрелись по переулкам. — Они за тобой как цыплята, — говорит Миляуша, Раньше она, сказав шуточку, непременно рассмеялась бы громко. А сейчас поди ж ты, только улыбнулась, да и улыбка какая-то грустноватая. Гаухар не удивляется такой перемене — ведь Миляуше скоро предстоит стать матерью. Гаухар смотрит на нее уважительно, возможно — даже с некоторой завистью. Сама-то она не один год была замужем, но чувства материнства так и не испытала. Первое время невольно поглядывала в магазинах на детские вещички, слыша, как что-то неизъяснимо нежное подступает к сердцу, а потом все постепенно забылось, должно быть, примирилась, что это счастье не для нее. Даже сейчас, видя задумчивость и мягкость на лице Миляуши, она чувствует, что собственное ее сердце бьется сильнее.

— Что ж поделать, — ответила она Миляуше. — Если не дана своя полная радость, надо хоть кусочком чужой довольствоваться. — Она чуть покраснела от своего признания. — Вот, глядя на тебя, по-хорошему завидую. Правда, Миляуша, правда! Ты ведь скоро будешь нянчить своего ребенка…

— Ох, не знаю как! — глубоко вздохнула Миляуша. — Я чего-то боюсь. И Вильдану признаюсь в этом. Он успокаивает меня, тогда мне вроде бы легче. Дома я часто ловлю себя знаешь на чем? Тяну все один и тот же мотив. Вдруг спохвачусь: «Что это за песенка привязалась?» Оказывается, «Колыбельная». — Миляуша нерешительно улыбнулась. — Сказать, что я поглупела, наверно, было бы слишком. Во всяком случае, какие-то странности появились у меня.

Им хотелось наговориться вдоволь. Женщина, собирающаяся стать матерью, вероятно, становится особенно словоохотливой. Гаухар умеет слушать. А Миляуше именно это и нужно. Она попросила;

— Если у тебя есть время, проводи, до автобуса. Сегодня Вильдан может встретить меня у остановки. Обычно он волнуется: при посадке — как бы не толкнул кто меня, а когда схожу, не упала бы с подножки. Чудные эти мужчины.

Легкий смешок Миляуши выдает, что она не перестала быть, довольной своим мужем. Вильдан такой отзывчивый и старательный. Вот вчера Бибинур-апа попросила его об одном деле. Так и не подумал остаться. Скоро Гульсум-апа, преподавательница татарского языка и литературы, уходит на пенсию. В школе состоится вечер посвященный проводам пенсионерки. Вильдан должен сделать небольшой доклад о педагогической деятельности Гульсум-апа, — он и сам когда-то был любимым учеником этой преподавательницы. Ему же поручили составить адрес пенсионерке, собрать подписи. Вот Вильдан и хлопочет.

Затем Миляуша как бы но секрету сообщила, что классы Гульсум-апа собираются передать Гаухар, — ведь никто не сомневается в том, что она благополучно сдаёт экзамены в институте и получит диплом, дающий ей право вести: старшие классы. Гаухар, конечно, было приятно, что Бибинур-апа думает о ней. Все же ответила озабоченно:

— Разумеется, Миляуша, все это лестно мне. Но государственные экзамены… — Она не удержала от вздоха. — Я вроде бы старательно готовлюсь, а все же на душе неспокойно.

— Да, да! — поспешно согласилась Миляуша. — Я знаю, сдавать экзамены — дело не легкое… — Она выбрала местечко, чтобы удобнее было перешагнуть канаву. — Но ты не опускай голову, Я уверена — все будет хорошо. Что касается твоей будущей работ со старшими классами, Гульсум-апа с радостью поможет тебе освоиться.

— Спасибо ей. Но мы мало знакомы с ней.

— Довольно и того, что я достаточно знакома с ней, — улыбнулась Миляуша. — Все будет в порядке… А как у тебя с Агзамом-абы? — помолчав, вкрадчиво спросила она. — На днях мы с Вильданом видели вас вдвоем. Я тебе откровенно скажу… вы словно созданы друг для друга!

— Полно тебе, Миляуша.

— Ну уж, Гаухар, в любви нельзя быть настолько предусмотрительной, чтобы измерять ее до последнего миллиметра. Надо позволять себе немного и безрассудства. Вот послушай, как было у нас с Вильданом…

Хотелось улыбнуться, слушая самоуверенные рассуждения младшей по возрасту подружки, — она и замужем-то без году неделя, но Гаухар сохранила полную серьезность на лице.

— Ты — другое дело, Миляуша. Но с меня уже слетела былая безоглядность. Если бы я и захотела быть «немного безрассудной», все равно не смогла бы. Я не говорю, что Агзам не нравится мне. Однако мы… Вообще мы не из тех людей, которые быстро решают. Не забывай — Агзам пережил тяжелую семейную драму… Может статься, поговорим и разойдемся.

— Нет, нет! — запротестовала Миляуша. — О вас уже, знаешь…

— Что бы там ни говорили, все это не больше, чем пересуды. Чужая душа — потемки, Миляуша. Тем более в таких деликатных делах.

— А по-моему, тут и мудрить нечего! — горячилась Миляуша. — Однажды мой Вильдан зашел домой к Агзаму-абы. Он, случается, зазывает его к себе, чтобы побеседовать о школьных делах. И вот Вильдан говорил мне, что на столе у Агзама-абы стоит твой портрет. Замечательный портрет! И Агзам то и дело поглядывал на этот портрет. Правда, ничего не говорил, только поглядывал. Но ведь наш заведующий районо скуповат на разговоры.

Автобуса все еще нет. Впрочем, молодые женщины и не замечают, как идет время. Только Гаухар немного беспокоится, не тяжело ли стоять Миляуше. Лучше бы, конечно, сесть, да ведь в Зеленом Береге еще не на каждой автобусной остановке скамейки.

— О портрете я до сих пор ничего не знала, — ответила Гаухар. — Наверно, он и в самом деле стоит на столе у Агзама… Что сказать по этому поводу?.. Конечно, трогательно. Но каждый до дна выпил свою чашу горечи. Первая любовь, безграничная вера друг в друга, надежда на бесконечное счастье с любимым человеком — все это было пережито в свое время. И все развеялось, улетучилось. У Агзама одна причина, у меня — другая. Не в этом дело. Главное — не вернуть юности, свежести чувств. Тут уже ничего не поделаешь, Миляуша. Время не пойдет вспять. Надо смотреть на жизнь трезво, брать от нее только то, что есть.

— Ладно, не морочь голову всякой ерундой ни мне» ни себе. Давно ли ты говорила мне, что словно летаешь по воздуху, а не ходишь по улицам Зеленого Берега. Забыла? Так я напомню… Вот наконец и автобус идет. Вы с Агзамом никуда не решили ехать после окончания занятий? Небось уже заказали путевки? Мы-то, ясно, останемся дома. Малыш еще не родился, а уже заставляет считаться с собой.

Миляуша говорила то озабоченно, то посмеиваясь, и Гаухар любопытно было наблюдать смену ее настроений. В этом угадывалась прежняя, неизменная Миляуша.

Прощаясь, они расцеловались. Гаухар помогла подружке сесть в автобус, помахала ей рукой.

Оставшись одна, Гаухар огляделась. Куда бы теперь направиться? Домой что-то не очень тянет. Надо воспользоваться случаем, заглянуть в книжный магазин. Это совсем близко.

Магазин недавно отремонтировали, он стал просторным, для каждого отдела выделен свой уголок. Словом, магазин как в большом городе; Осмотрев стенды, она купила томик понравившихся стихов и недавно вышедший роман. Прежде, в Казани, она следила за литературными новинками, а в Зеленом Береге долго не решалась обзавестись библиотечкой: вдруг по тем или иным обстоятельствам опять придется переезжать. Лишний багаж — лишние хлопоты. Но теперь она перестала думать о возможном отъезде и понемногу стала покупать всякие необходимые в быту мелочи. В ней словно было два человека: один покупал, другой старался не замечать этого. Вот и сегодня она забежала еще в два-три магазина, и в руках оказалось несколько свертков с покупками.

Домой возвращалась пешком. Ей стало жарко, лицо разрумянилось. Когда открыла калитку, с трудом перешагнула через порог.

Тетушка Забира, увидев ее, так и всплеснула руками:

— Ой, да ты прямо горишь!

— Еле дошла, тетушка Забира, думала, руки оторвутся. Человека разбирает жадность, и то ему хочется, и это. Как тут удержаться, чтобы не купить? Пожалуйста, возьми вот этот сверток.

Они вошли в док. В комнатах вымыты полы, всюду чисто, свежо.

— Ай, тетушка Забира! — упрекнула Гаухар. — Меня ругаешь за свертки, а тебя бранить некому, вдвоем было бы куда легче вымыть полы. Одна-то небось намоталась.

Тетушка Забира только махнула рукой: — Чтоб у меня гостья да мыла полы! Этого еще не хватало! Слава богу» фуки-ноги целы у меня.

после уборки в доме стало как бы светлее т просторнее. И на душе у Гаухар свободно, легко, хотелось улыбаться, говорить и думать о приятном… Значит, на столе у Агзама стоит в рамке портрет ее… Вот интересно — откуда Агзам раздобыл его? Ведь она не дарила ему фотографии. По давней народной традиции, подарила фотографию, — значит, готовься к свадьбе. До конца занятий в школе и государственных экзаменов институте об этом и думать нечего. Пусть люди, даже такие друзья, как Миляуша, говорят, что им надо… И все же она чувствовала — в душе поднимается нечто похожее на весенний ветер, которому нет преград. Она ведь не слепа и не глуха, она гораздо яснее чем кто-либо другой, видит, как относится к ней Агзам, как звучит голос его, когда он говорит с ней, свое отношение к Агзаму она тоже знает.

Еще в самом начале недели ребятам было заранее сказано: «В субботу всей школой выходим собирать металлолом». Гаухар в своем классе разделила учеников на группы по пять человек, в каждой пятерке назначила старшего — бойкого, смышленого мальчика.

Дело предстояло не пустяковое, от ребят потребуются и физические усилия, и сноровка. Металлическое сырье не валяется на каждом шагу. Если кто из ребят еще до субботы где-либо увидит поломанную, непригодную в хозяйстве железную вещь, пусть приметит и не забывает, где она лежит. В дровянике можно найти железную кровать, вышедшую из употребления; на чердаке — треснувший чугун; на задворках — прохудившееся ведро. Надо поговорить со старшими в своей семье и у соседей, они знают, куда убрана с глаз долой бросовая вещь.

Сколько было споров, волнений у ребят, сколько различных вопросов задано учительнице, — в дни подготовки к субботнику перед учениками как бы раскрывалась кладовая, где хранились еще неведомые им интересные сведения. Да и самой Гаухар пришлось кое-что специально прочитать в книгах или расспросить знающих людей.

Тут ей очень пригодился Агзам. Он был участником только что закончившегося пленума райкома партии, где было выслушано и обсуждено сообщение одного из видных инженеров страны о постройке на Каме, близ Зеленого Берега, громадного автомобильного завода. У Агзама было записано на память множество впечатляющих цифр и фактов. По мере строительства завода-гиганта будет уходить в область "предания: и маленький, наполовину деревянный городок Зеленый Берег. На месте узеньких, кривых улочек раскинутся широкие, прямые проспекты, по обеим сторонам их поднимутся к небу многоэтажные дома: в зазеленеют скверы и парки. Сколько же всевозможных материалов, в том числе и металла потребуется на сооружение завода и обновлённого города!..

Гаухар не понадобилось много времени, чтобы уговорить. Агзама поделиться с учениками своими записями. В Агзаме как бы проснулся прежний учитель. Он нашел слова, понятные школьникам и в то же время открывающие грандиозную панораму строительства. У ребят горели глаза. Еще не дав закончить Агзаму речь, они засыпали его вопросами: «Неужели для такой стройки пригодятся и щербатые чугуны, и ржавые спинки кроватей?!» — «Пригодятся ребята! Этот лом переплавят в мартеновских печах, и получится новенький металл». — «А что такое мартеновская печь?» — «Если не устали слушать, я расскажу ваш о мартеновской печи…»

«Все на субботник, ребята! Наш металлолом пригодится гигантскому автомобильному заводу!» — этот огромный транспарант был развешен по всему фасаду школы. А над крышей полоскался на ветру красный флаг. На улице гремела музыка, лились пионерские песни — это на полную мощность было включено школьное радио.

Гаухар раньше обычного зашла в еще пустующий класс. Здесь на стенах тоже висят плакаты, а в центре большая репродукция — «Ленин на субботнике в Кремле».

В назначенное время явились все шесть бригадиров рабочих пятерок, доложили учительнице, что класс полностью вышел на субботник и стоит перед школой в общем строю. Бригадиры, как и все ребята, одеты в старенькое, но вид у них боевой, задорный.

— Принимайтесь, ребята, за дело, — распорядилась Гаухар. — Видите свои звенья. Вы ведь знаете, куда идти?

— Знаем! Еще вчера присмотрели места.

— Желаю удачи. Излишние тяжести не поднимайте. Следите, чтоб рукавичек никто не снимал, ржавым железом шутить нельзя. Я все время буду во дворе школы, у весов.

За последние годы сбор металлолома проводился не раз в Зеленом Береге, пустыри и свалки были изрядно «прочесаны». Но ведь в каждом жилом доме, не говоря уже о предприятиях, не только приобретают новые предметы обихода, инвентарь, инструменты, оборудование, но и выбрасывают изношенное, сломанное. А уж ребята знают в своем районе все глухие закоулки, ямы я овражки, куда сваливают ненужное старье. Сборщики разбрелись по окраинам городка. У них были легкие тачки и просто мешки, лопаты, крючья, чтобы откапывать, выволакивать из земли крупную и мелкую добычу.

Сперва школьный двор пустовал. Завхоз бездельничал около больших, с помостом весов, на которых можно было взвесить добрую тонну. Но потом через каждые полчаса, а дальше и через двадцать — пятнадцать минут во двор, грохоча железом, прибывали звенья. Теперь завхоз еле успевал поворачиваться. Звено Акназара приволокло на тележке ржавую кабину от «Запорожца».

— Где же вы раздобыли эту штуку и как погрузили? — удивлялась Гаухар.

— Она уже года два валялась в яме, почти засыпанная землей. Пришлось попыхтеть. А тут подвернулся один дядька с самосвалом, обвязал ее цепью и выволок на дорогу. Да еще помог рычажиной взвалить на тележку.

Кабинка потянула больше пятидесяти килограммов.

— Ай-яй! — только и воскликнул завхоз.

— Скорей, скорей! — торопили завхоза ребята. — У нас там еще полкузова осталось, Ахмед караулит, чтоб не уволокли.

Гаухар вернулась домой в полдень с чувством выполненного долга. Субботник прошел удачно, без каких-либо неприятностей.

Пока Гаухар умывалась и обедала, обычно говорливая тетушка Забира лишнего слова не проронила и от еды наотрез отказалась. Уж не заболела ли? Гаухар встала из-за стола, обняла ее.

— Что с тобой, тетушка Забира? На улице так хорошо, совсем по-весеннему, а ты приуныла. Может, случилось что? Скажи, не волнуй меня. Ты ведь сама не раз говорила, что люди вместе должны переживать и радость, и горе.

— Ой, Гаухар, не хотелось мне тревожить тебя… Знаешь, беда не спросись явилась. Талия сильно заболела.

— Талия?!

— Чего же ты удивилась? Талия какой-никакой все же человек. К тому же на одной улице живем.

— Да ведь говорили, что она уехала куда-то.

— Месяца три провела где-то в Средней Азии. Там прицелилась к ней какая-то непонятная хворь. Показывалась докторам и в Душанбе, и в Казани, — не знают, как подойти к этой болезни. Высохла Талия, что осенний листок. Я даже и не узнала бедняжку.

— Ты была у нее?

— Куда ж деваться, соседка позвала… Уж очень хочет больная видеть Акназара. Он у нее не сходит с языка.

— Интернат недалеко, могли бы позвать.

— Звали, — скорбно сказала Забира.

— Ну и что?

— Не идет Акназар.

— Пусть Талия, обижается на себя, — помолчав, довольно сухо сказала Гаухар. — От хорошей матери сын не уходит. Сколько раз Талия кричала мне: «Надо отправить в колонию этого разбойника!»

— Говорила, знаю. Да ведь сгоряча, наверно Чего не скажешь сгоряча, А теперь что ж… В последние-то свои дни и не подумала бы она, что все мы бессердечные.

— Я что-то не совсем понимаю, тетушка Забира, Она что ж, и вправду так сильно захворала?

— На смертном одре лежит, бедняжка.

— Тогда надо позвать врачей, пусть осмотрят, может, положат в больницу.

— Звали уж. Сколько раз приходили смотреть. Она ни за что не хочет ложиться в больницу. «Умру, говорят, в своем доме».

Убедившись, что у квартирантки нет должного сочувствия к больной, тетушка Забира с горечью заговорила:

— Сказала бы я словечко про учителей… Разве дело только в сборе железок да в азбуке? Вы одно привыкли твердить: вот это правильно, а это ошибка. Да разве есть на свете вечные ошибки? Ах, а еще тузы-вузы кончали! Хороша ли, плоха Талия, а все же она мать вашему ученику» Если она умрет, не повидав сына, в ответе кто останется? Вы, учителя. Ведь мальчик вырастет и когда-нибудь спросит о ней. Не навсегда же останется он таким!

Гаухар молча стала одеваться. Забиру ли пожалела она, или за Акназара и его неудачницу мать испугалась, — только сказала:

— Я зайду к ней. Ты, тетушка Забира, пожалуйста, поволнуйся.

— Да, да, зайди, умница! Хоть и много негодного делала Талия, так ведь мы-то люди…

Уже входя в дом к больной, Гаухар все еще не чувствовала настоящей жалости. Уж очень досадила ей Талия руганью, оскорблениями, а главное — бесчеловечным отношением к Акназару. И сейчас Гаухар по привычке не ждала ничего хорошего от Талии.

— Бабушка, это кто пришел? Акназар? — не открывая глаз, чуть слышным голосом спросила Талия соседку, которая ухаживала за ней.

— Нет, Талия, его пришла учительница Акназара. Ты не узнаешь ее?

— Учительница?.. — Талия несколько раз тяжело вздохнула, — приоткрыла глаза.

— Как ты себя чувствуешь, Талия? — спросила Гаухар.

— Вы пришли?.. Как чувствую?.. Акназар тоже пришел?

— Я схожу позову его.

— Хочу его видеть… Пусть он меня — Душно, горю!.. Воды!.. Дайте воды!

Гаухар растерянно посмотрела на старуху. Но та спокойно смочила полотенце в стоявшей на подоконнике миске, положила на лоб Талии, Больная с трудом перевела дыхание, несколько успокоилась. Она и раньше была худощава, а теперь выглядела совсем щупленькой.

— Вы доктора вызывали сегодня? — спросила бабушку Гаухар.

— Был уже. И лекарство выписал. Да что толку, не помогает. Ты, доченька, позвала бы Акназара. Ведь всякое может случиться…

Гаухар вышла на улицу. Теперь она, кажется, понимала тетушку Забиру. И сама тяжело вздохнула. Давно ля Талия была здорова, бойкости в ней было на двоих — и вот… В свое время неблаговидные дела и выходки Талия не раз осуждались. Но сейчас… Сейчас прежде всего-чувство жалости и желание, вряд ли исполнимое, как-то облегчить страдания этой женщины. Немедля Гаухар направилась к Бибинур-апа, коротко рассказала ей о состоянии Талии, о ее, возможно, последнем желании. Бибинур без лишних слов собралась, и обе они пошли в интернат.

В первые минуты Акназар и слышать не хотел о том, чтобы пойти к матери, думал, что его хотят вернуть домой. Он твердил:

— Все равно не буду жить у нее!

— Да ты и не останешься там, Акназар. Мать сильно больна, хочет видеть тебя.

— Я не нужен ей, она же всегда шала меня из дома.

— Теперь не время поминать старое, Акназар. Ты уже взрослый, должен понять…

Наконец мальчик уступил уговорам. Втроем вышли на улицу. Странно — повсюду сияет солнце, торжествует жизнь, и в это же время доживает последние минуты Талия. Об этом думали и Гаухар, и Бибинур-апа. Только Акназар еще не вполне понимал, что происходит, ему ведь не сказали, насколько плоха мать. Он идет к ней лишь потому, что просят учительницы.

Перед тем, как войти в дом, Гаухар взяла Акназара за руку. Мальчик нелюдимо озирался. Проследовали в маленькую полутемную комнатушку. Талия по-прежнему лежала с закрытыми глазами. Но когда послышались шаги, у нее дрогнули ресницы.

— Сынок…

Гаухар подвела мальчика к матери.

— Талия, — обратилась Бибинур-апа, — вот и Акназар пришел. Ты хотела видеть его. Он здесь, рядом…

Акназар смотрел на мать удивленно и все еще несколько отчужденно: неужели это она… его мать, которую он привык видеть совсем другой?

— Акназар? Где он?.. — прошептала Талия и слегка повела рукой, из глаз ее выкатились две слезы, застыли на худых щеках.

Уступив молчаливым взглядам учителей, Акназар взял руку матери и, наверно сам не отдавая себе отчета, опустился на колени перед кроватью. Талия уже не открывала глаза, только участилось ее дыхание. Потом оно замедлилось. Вскоре совсем замерло.

Бибинур-апа взглянула на Гаухар.

— Нам здесь больше нечего делать.

— А он? — Гаухар кивнула на Акназара, все еще стоявшего на коленях перед кроватью.

— Акназар, — позвала Бибинур-апа, — пойдешь в интернат или побудешь здесь?

— Побуду, — сказал Акназар.

Старуха соседка поднесла ладони к своим шевелившимся губам, — должно быть, шептала молитву.

13

В первомайские праздники погода в Зеленом Береге установилась отличная. Ни старому, ни малому не сиделось дома. Дедушка Хайбуш приехал навестить внука Агзама. Бабай в теплом бешмете, на голове белая войлочная шляпа, на ногах валенки с резиновыми галошами. Агзам сейчас же повел его к тетушке Забире. Опершись на суковатую палку, старец долго смотрел на избу тетушки Забиры, наконец молвил:

— Здесь все еще живут в таких домишках? Трудно понять, осуждающе он сказал или просто удивился жалкому жилищу, смолоду хорошо знакомому, но давно не виданному и теперь уже полузабытому.

Гаухар обеими руками поздоровалась со стариком.

— Как поживаете, Хайбуш-бабай? Проходите в дом. Вам, должно быть, слишком жарко стоять на солнцепеке.

Агзам взял деда под руку, новел в дом. Еще в сенях гостей радушно встретила тетушка Забира.

Хайбуш-бабай, погладив тонкие усы и маленькую бородку, с молитвой переступил порог, улыбнулся хозяйке:

— Говоришь, Забирой зовут тебя? Знаешь, Забира, ты попроще обходись со мной, хвастаться мне уж нечем. Вот лет двадцать-тридцать тому назад бабай был еще в силе. Ого, меня сам Стахеев, бывало, не знал, куда усадить! Вы, молодежь, наверно, понятия не имеете, кто такой Стахеев? Был на Каме такой миллионер! В Елабуге жил. Отличные каменные палаты стояли у него на берегу реки. К нему стекался хлеб со всего Прикамья, да еще и с Вятки, и с Белой, и с Волги Я был у него всего лишь крючником, но этот гордый бай протягивал мне руку. Чуял, шельма, какая у меня сила…

Агзам поправил деда:

— Купец Стахеев жил не двадцать — тридцать лет тому назад, а до революции.

— Разве я говорю — не жил? Конечно жил. Ты, Агзаметдин, многого не знаешь. Небось видел когда-нибудь Чертово городище под Елабугой? Вот диво! Это тебе не купец Стахеев. Говорят, черти хотели построить городище за одну ночь. Если б не запели петухи, обязательно достроили бы. Да вот закричал сперва один петух.

Но тут Гаухар пригласила гостей к столу, а тетушка Забира принесла из кухни горячие перемячи.

— Тетушка Забира, — напомнила Гаухар — У нас, кажется и катык есть?

— Как не быть, Гаухар! Я опустила его в погреб, чтобы охладился немного. Сейчас принесу.

Между тем Хайбуш-бабай уже снял бешмет и войлочную шляпу. Под шляпой у него оказалась тюбетейка, а под бешметом меховая безрукавка.

— Хотя снаружи изба эта не моложе меня, — говорил он, пока раздевался, — но внутри-то у нее, оказывается, тепло.

— Ладно, дедушка, не увлекайтесь разговором, отведайте наших перемячей. Вот и катык на столе.

— Спасибо, Забира, спасибо за катык! Вот увидел я вторую свою невестку — Гаухар, на душе стало спокойно ней. Сама знаешь, старый человек из-за ерунды беспокоится…

— Не надо беспокоиться, Хайбуш-бабай, со мной ничего плохого не могло случиться.

— Так-то оно так, невестка Гаухар, да ведь сердцу «е прикажешь. То, что смолоду и в голову не западет, в старости к земле гнет… Перемячи у вас больно хороши. Нельзя ли еще парочку? Вот чудно!

— Ешьте досыта, дедушка, — угощала Гаухар. — Потом и чай с большей охотой попьете. Ты что, Агзам, зря время теряешь? И не разговариваешь, и не ешь.

Он добродушно усмехнулся.

— Я хочу, чтобы такого времени было потеряно побольше Мне очень хорошо сейчас, Гаухар. А разговоры и еда никуда не денутся.

У Гаухар зарделось лицо. Чтобы не выдать себя, она пыталась отговориться шуткой:

— Такие гости очень выгодны, тетушка Забира: смотрите-ка, не ест, не пьет — и все же доволен. Удивительно!

Старик Хайбуш после стакана чаю задремал прямо за столом. Тетушка Забира подложила ему под спину одну подушку, под голову другую, и он, откинувшись к стене, заснул по-настоящему.

— Дитя, совсем дитя, — прошептала Забира. — Спит и сон видит.

— Может, и ты вздремнешь? — подзадорила Агзама Гаухар. — Чего усмехаешься?

Втроем они еще долго вели вполголоса медлительную беседу о всяких житейских мелочах. Может быть, кто-нибудь со стороны и осудил бы их за это слишком неторопливое столование, но для Агзама и Гаухар оно очень много значило. Дед во всеуслышание дважды назвал Гаухар невесткой Агзам, по-видимому, счел это уместным. Гаухар хоть краснела каждый раз, но помалкивала. Оба остались довольны собой», Чего еще желать?

Наконец дед проснулся. К этому времени тетушка Забира заварила свежий чай. Когда еще один самовар был опорожнен, гости, горячо поблагодарив хозяев, поднялись из-за стола.

Гаухар и тетушка Забира проводили их до ворот. Во дворе Агзам сказал Гаухар, что утром отвезет старика Хайбуша домой, в город Юность. В присутствии Забиры они ни о чем больше не сумели обмолвиться.

В сумерки, вплоть до самых потемок, Гаухар сидела у открытого окна. Переулок был пустынен, жизнь как бы замерла. Тетушка Забира возилась где-то во дворе с козой и птицами. Одинокий гусак временами яростно гоготал. Наверно, ему было скучно: обе гусыни сидели на гнездах, выводили птенцов.

Настроение у Гаухар смутное: немножко досадно было, немножко смешно и чуть грустно. Они с Агзамом до сих пор не нашли ни места, ни времени, чтобы сказать друг другу какие-то особо значительные, на всю жизнь обязывающие слова. Между тем Миляуша уже поженила их. А дед Хайбуш ляпнул за столом «невестка». Открещиваться от этого слова казалось ей глупым, а молчать как-то неловко — она вроде бы навязывалась Агзаму. Что ни говори, а в жизни много условностей. А все же хороша жизнь!..

Утром у Гаухар было только два урока в классе. Потом она решила повести ребят на берег Камы. Это была вторая экскурсия за весну. Первый-то раз они остановились на опушке леса, в чащобу не углублялись — тогда было еще довольно сыро. Теперь земля уже просохла и на полянах густо зеленела молодая травка. На деревьях всюду распустилась листва. А в реке отражался сложный изумрудный узор. Половодье нынче обильное, ледоход кончался давненько, а Кама и не собирается входить в свои обычные берега. Кромка леса еще до сих пор затоплена. Очень своеобразная картина: кроны деревьев возникают прямо из реки, нижние ветви полощутся в воде, стволов не видно. Для художника здесь раздолье, куда ни глянь, глаз не оторвешь.

В классе у Гаухар многие ученики не перестают увлекаться рисованием. Как и в первую экскурсию, ребята взяли рисовальные принадлежности. Но тогда было еще не до кистей и красок, пальцы зябли, краски густели. Сама Гаухар нынче, хоть и не очень охотно, все же захватила мольберт — вдруг появится настроение. Здесь все созвучно художнику. Неподалеку, в Елабуге, — Дом-музей великого пейзажиста Ивана Шишкина. Сам он бывал вот на этих берегах. Где еще, как не на Волге и на Каме, увидишь столь живописные берега.

Ребята усаживались кто на пенек, кто просто на травянистый сухой бугорок. Натуры хватает для всех. Гаухар интересовало, что рисует Акназар. Он устроился в сторонке от других. Обзор здесь широкий. На переднем плане огромный осокорь, склонившийся над рекой. Трудно сказать, что красивее — само величественное дерево или его четкое отражение в зеркальной воде. Мольберт у Акназара примитивный, самодельный. Да разве в этом дело! Акназар словно и не заметил подошедшую учительницу. Он увлечен: то глянет на дерево, отраженное в воде, то опять склонится над мольбертом. Судя по началу, рисунок получится сложным по композиции и достаточно верным по исполнению. У Акназара безусловный дар художника. Подсказывать ему — только портить дело. Остерегаясь хрустнуть сухой веткой, Гаухар переходила от одного рисовальщика к другому. Что за чудесные, смелые мазки иногда получаются у ребят, хотя явно недостает опыта выполнить вполне законченный рисунок.

Из желания показать ученикам, что и сама не бездействует, Гаухар тоже взялась за мольберт. Через какие-то минуты словно забыла о ребятах, осталась один на один с натурой. И природа, словно в благодарность, раскрывала перед ней таинственную игру светотеней и сочетания красок, Гаухар казалось, что никогда еще взгляд ее не был таким острым, а рука уверенной. Она совсем по-иному, будто в полусне, увидела погруженные в воду деревья. И почти бессознательно, подчиняясь какому-то внутреннему ритму, переносила на полотно вдруг понятый ею зеленый лепет листьев. В душе у нее будто звенело и светилось. Казалось, недостает немногих мазков, чтобы создать законченный профессиональный рисунок.

Вдруг какой-то внутренний толчок заставил ее выпрямиться, окинуть взглядом берег, увидеть склоненных над мольбертами ребят. Она поднялась со ствола дерева, некогда поваленного бурей, и, переходя от одного юного художника к другому, увлеченно рассказывала о жизни и творчестве Ивана Шишкина.

Нет, все же она прежде всего учительница.

14

Все в жизни людей имеет свое начало и свой конец. Настал конец неопределенности в отношениях Гаухар и Агзама. Они объяснились. В сущности, это было очень немногословное объяснение. Почти все самое главное было произнесено раньше — взглядами, намеками, иносказаниями. Дед Хайбуш досказал остальное одним только словом, назвав Гаухар невесткой. Не чьей-нибудь, а именно своей невесткой. Куда уж яснее. А что осталось на долю Агзама, а Гаухар? Обменяться самыми приятными словами: да, они любят друг друга и могут теперь громко объявить это хоть всему свету.

В те минуты объяснений, да и в продолжение всего дня Гаухар очень волновалась. И счастье, и тревога — все смешалось в каком-то одном радостном сумбуре. Но вот миновали и те минуты, и тот день. Более того — Гаухар даже не помнит сейчас, какой это был день, какое число. Но Гаухар знает: пройдет какое-то время — и она вспомнит все до мельчайших подробностей, чтобы уже никогда не забыть… Друг другу и ближайшим своим друзьям они до бесконечности будут рассказывать об этих подробностях. Хватит этих рассказов на долгое-долгое время.

* * *

О последних часах, проведенных в своем классе, Гаухар потом часто вспоминала и много думала. Эти часы, этот последний день не перестанет сиять для нее, как негаснущая голубая звезда, указывающая путь в жизни. Но все же незабываемый день, промелькнул как-то очень быстро.

Когда дети шумно вышли из класса — последний раз вышли, — вокруг Гаухар вдруг стало так непривычно тихо, что она почувствовала вроде бы страх. Правда, она еще увидит ребят, их веселый гам доносится снизу — там, на школьном дворе, они ждут свою учительницу Гаухар-апа, чтобы вместе с нею сфотографироваться на прощание. Ребята рады, что им предстоит сниматься, они сейчас не понимают всей значительности происходящего.

На прощание!.. Сердце учительницы переполнено грустью. Сидит она за столом, совсем одна, в опустевшем классе. Теперь уже никто ни о чем не спросит ее звонким ребячьим голосом. Даже самые любимые ученики ее Акназар и Зиля ушли туда, во двор. Но через какие-то минуты они совсем, навсегда уйдут от нее в большую жизнь. Она никогда не уступала искушению хоть чем-нибудь показать, что Зиля и Акназар для нее дороже других учеников, наоборот, старалась подчеркнуть: все ребята в классе одинаково близки ей. Но теперь-то хотя бы себе Гаухар может признаться в самом сокровенном: независимо от того, будет ли впоследствии преподавать или нет, она не перестанет вспоминать прежде всего о Зиле и Акназаре.

Легко сказать — целых два года ее ум и совесть были заняты судьбами, поведением тридцати трех мальчишек и девчонок. Это были тридцать три различных характера. Нет, неисчислимо больше! Эти тридцать три неустановившихся характера в чем-то менялись, наверно, по тридцать три раза в месяц. Сколько же сердечного тепла взяли они у Гаухар, сами того не ведая? Сколько бессонных ночей провела она, думая о них, волнуясь. Есть ли на свете весы, на которых можно было бы взвесить все это?

Теперь уже со спокойной совестью можно сказать: трудный рубеж пройден, ни один ученик не остался на второй год! Все перешли в пятый класс. Первая ступень школы осталась позади. Как же ее радоваться этому! Гаухар ведь и сама, если удачно сдаст экзамены, шагнет на новую ступень. Как хорошо, что она шагнет одновременно со своими ребятами!

А все же наплакаться бы сейчас в пустом классе вдоволь, никому не показываясь. Но Гаухар не плачет, — вернее сказать, не плачет вслух. Она молчком смахивает с глаз непрошеные слезы. Потом… потом в последний раз окидывает взглядом пустой, тихий класс.

Учительница ничем не выдала свою грусть, когда легким шагом спускалась по лестнице. Лицо ее было спокойным. Ребята дружно подбежали к ней, наперебой передавали цветы.

— Это вам, Гаухар-апа! Мы сами набрали! — звонким голосом проговорила Зиля.

— Спасибо, — ответила Гаухар, прижав охапку цветов к груди. Она начала приглаживать взъерошенные волосы на головах у мальчиков, поправлять косички и банты у девочек в белых фартучках, с белыми воротничками.

Стулья во дворе были расставлены. Ребята не сразу уселись, каждому хотелось занять место поближе к учительнице. Гаухар отлично видела это, в душе была довольна их спорами, но ничем не выдавала своих чувств, — пусть ребята пошумят, пусть сами сядут, где кому выпадет.

А вот и фотограф, парень из районной газеты, бойкий, подвижный, с усиками. Теперь Гаухар знает: это он когда-то сделал для Агзама портрет ее.

— Ребята, сидите спокойно. Вот ты, крайний справа во втором ряду, зачем высовываешь язык! Ну, успокоились? Тихо! Смотрите вот сюда, на кончик моего мизинца. Не смеяться! Еще раз. Не ищите конфеты на небе, они вот тут, на кончике моего мизинца. Смотрите. Хоп!.. Все, спасибо.

Некоторые ребятишки тут же убежали, другие окружили Гаухар, — не разберешь, кто о нем спрашивает. Учительница разговаривает сразу со всеми и успевает всем улыбаться.

Наконец попрощались. Гаухар пожелала ребятам отдохнуть хорошенько за лето. Долгим взглядом проводила их, пока не скрылись за углом последние. Все еще прижимая к груди цветы, Гаухар снова поднялась наверх, ей надо было увидеть Бибинур-апа.

В коридоре встретилась Миляуша, поздравила с окончанием учебного года.

— Как Вильдан? Надеюсь, здоров? — спросила Гаухар. — Я уже давненько не видела его. Как сама чувствуешь себя.

— Вильдан здесь, в химическом кабинете. Теперь за порог не отпускает меня одну. Не знаю уж, насколько внимателен будет потом… — Миляуша грустно улыбнулась, — Чем ближе становится срок, тем больше тревожусь.

— Не беспокойся, Миляуша, готовься праздновать рождение малыша.

Попрощавшись с подругой, Гаухар направилась к Бибинур-апа. В кабинете директора никого не было, кроме пожилой учительницы Гульсум-апа. — Ну, Гаухар, благополучно закончила год? Поздравляю! — Глядя на счастливое, все еще взволнованное лицо молодой учительницы, Гульсум-апа, должно быть, вспомнила свои молодые годы, когда и она весной словно пьянела от радости и за себя и за своих учеников, уходивших на летний отдых. Быстро же пролетели годы! Ей уже за шестьдесят, из них около сорока лет отдано детям, школе.

— Да, — закончила Гульсум-апа, — только что простилась с ребятами. И как-то неспокойно на душе, будто осталось что-то недосказанное…

— Это уж как водится. Будущей осенью ты опять войдешь в класс и скажешь, А я вот даю последние уроки в своем десятом. На следующий год меня уже не будет в школе, а если и зайду иногда, только как гость, Вот это действительно тяжеловато, Гаухар.

— Но вы ведь с честью выполнили свой долг, Гульсум-апа. Хотя и жаль уходить, а на душе-то у вас спокойно.

— Не знаю, долго ли будет спокойно. Душу нельзя ни уговорить, ни урезонить, и на педсовет ее не вызовешь. Трудновато уходить… Правда, в одном я уверена: год от года просвещение, культура все глубже будут внедряться в народ. Это на виду… Подумать только — через два года наша школа будет праздновать свое пятидесятилетие.

— Неужели наша школа существует полвека?!

— Чему тут удивляться? Я ведь состарилась в этих стенах. Удивительно другое: что ни год открываются новые и новые… Знаешь, моя мечта — рассказать молодым учителям биографию нашей школы. — Я сумела бы показать преимущества нового перед старым. Ведь мой отец тоже был учителем, хлебнул горя и унижений в старину. Если удастся выполнить мою думку, буду считать, что в какой-то мере я выполнила свой долг.

— Конечно, выполните, Гульсум-апа! И ученики, и мы, молодые преподаватели, с удовольствием послушаем ваше выступление. Так что готовьтесь.

Послышался звонок. Учителя расходились по классам. Гаухар перешла к столу директора.

— У тебя есть дело ко мне, Гаухар? — устало спросила Бибинур-апа.

— И есть, и нет, — улыбнулась Гаухар. — Хочется сказать вам что-то очень значительное, да вот не соберусь с мыслями. У меня ведь нынче последний день занятий.

— Понятно твое настроение, — кивнула Бибинур. — А вообще-то мне с тобой надо обстоятельно потолковать. Сегодня не успеем… Коротко говоря, планы наши не изменились — отдадим тебе часы Гульсум-апа. Готовься принимать класс. Вы не об этом сейчас разговаривали с ней?

— Нет. Она, в частности, напомнила о близком пятидесятилетии нашей школы.

— И, конечно, сказала о своей мечте? — подчеркнуто, с улыбкой спросила Бибинур.

— Сказала.

— Что ж, поможем ей… Ты когда едешь в Казань?

— Буквально на днях. Хочу поехать немного раньше, чтобы там, на месте, заканчивать подготовку к экзаменам.

— Правильно сделаешь. Так спокойнее. Конечно остановишься у Галимджана?

— Если не буду в тягость…

— Нисколько не в тягость. Они любят тебя… Ну, пока достаточно поговорили. Мне на урок.

Вечером зашел Агзам. Одет совсем по-весеннему — без фуражки и без пиджака, в белой, вышитой по вороту рубашке. Слышно было, Как спросил на кухне тетушку Забиру:

— Гаухар дома?

Но она уже вышла навстречу ему, в руках охапка цветов. — Это все от ребят, — объясняла она. — В школу принесли букеты и сюда тоже… Такой счастливый, день, Агзам. — Она говорила ровным голосом, но глаза лучились ярче обычного.

Агзам слушал, молча кивал, давая знать, что он все понял без лишних слов, понимает и самое сокровенное, что таится в сердце у нее, только бы она верила ему, Агзаму Они не договаривались заранее, что отправятся на Каму, но после того, как вышли на улицу, Гаухар вскоре повернула влево, и Агзам, ни о чем ни спрашивая, последовал за ней, зная, что идут к реке. Они одновременно посмотрели друг на друга и обменялись улыбка-г ми. За последнее время, оставаясь вдвоем, они часто переговаривались взглядами, короткими жестами, улыбками, междометиями. Это получалось у них довольно выразительно, ж тому же забавляла. Гаухар как-то заметила шутливо:

— Пожалуй, мы и говорить разучимся.

— Ну, это не угрожает нам, — возразил Агзам. — Ты ведь учительница, а я как-то подсчитал на досуге — в среднем два раза в неделю выступаю с докладами и всякими сообщениями.

Впрочем, почему бы не рассказать вслух о каком-нибудь занятном пустячке только для того, чтобы голос твой был услышан, или не поделиться чем-то глубоким, сокровенным, где уж никак не обойтись без слов, да еще требуются особо звучащие интонации.

…Узкая тропинка вьется по кромке берега, среди еще не скошенной травы. С одной стороны сверкает и переливается полноводная Кама, с другой — густо зеленеет, поджимаясь на отлогую тору, смешанный лес. Воздух тих, ни одна ветка не шелохнется. Старые сосны и могучие дубы точно погружены в думы; березы и тополя будто прислушиваются к чему-то и готовы ответить шелестом листвы на малейшее дуновение ветерка. Иногда тропинка пробивается между кустами, и тогда клейкие листья чуть щекочут лицо. Вот на середине Камы появился белоснежный теплоход, с палубы доносится музыка, песня.

На лицо Гаухар временами набегает легкая задумчивость. Агзам внешне спокоен, настоит приглядеться внимательнее, убедишься: он весь во власти колдовского чувства, которое мешает ему видеть реку; небо, лес. Все заслонено единственным существом на земле по имени Гаухар. Ощущать тепло ее ладони, прислушиваться к легкому ее дыханию — все это так захватывает, что начинает кружиться голова.

Они долго стоят на краю крутого берега, не отводя глаз от залитой солнцем Камы. Буксир тянет грузную баржу, а за ней медленно проплывает длинный плот с ажурной резной башней посредине.

Вот на реке стало свободно, № ничего нет на зеркальной поверхности, кроме сверкающих солнечных блоков. В воздухе роятся золотистые искры… Гаухар смежает веки. Проходят какие-то секунды, она сразу широко открывает глаза и даже чуть пошатывается ослепленная светом.

Совсем не заметно летит время. Солнце уж нависло над самыми вершинами деревьев, тени на земле становятся все длиннее. Пора домой. Они медленно отмеривают шаг за шагом.

— Устала, — признается Гаухар.

— Вон видишь скамейку? Хватит сил дойти?

Она, улыбаясь, молча кивает.

Чудесная скамейка со свинкой! Широкая доска накрепко прибита к двум вкопанным столбикам, можно даже с ногами устроиться на этой доске. Гаухар положила голову на плечо Агзаму — так лучше отдыхается.

— Агзам, о чем ты думаешь? — тиха спросила она.

— Думаю: эгоист я ужасный, не сообразил, что ты наверно, устала.

Она крепче прижалась щекой к его плечу.

— Ты сняла бы туфли, они, должно быть, жмут.

— Откуда ты знаешь?

— Тут не нужны знания, и без того легко догадаться.

Солнце почти касается воды. На него невозможно взглянуть. Вон уже половина огненного шара погрузилась в воду. Вскоре на небе остался лишь красный отблеск. Сперва этот отблеск ярко освещал противоположный берег, потом все стало тускнеть, вот уже и небо померкло. Но трудно было отвести глаза от небосклона, который только что розовел. Казалось, вот-вот он снова багряно запылает.

— Когда смотришь на заходящее солнце, о чем только не думаешь, — тихо говорила Гаухар, перемежая слова короткими паузами. — Не удивляйся, сейчас я подумала о моем классе… Пройдут недели, месяцы — и дети, как восходящее солнце, опять появятся в школе. Они придут уже не такими, какими были вчера. Право, почему-то грустно представить их повзрослевшими…

Агзам не сразу ответил, словно к чему-то прислушивался, в чем-то проверял себя.

— В свое время я тоже вел первые классы, — коротко ответил Агзам.

— А ты мечтал тогда о серебряном ключике?

— О серебряном ключике?.. Ты говоришь о волшебном серебряном ключике, которым каждый учитель мог бы открывать детскую душу?

— Да, да!

— Какой же учитель не мечтал об этом… Самое любопытное, что ключик этот мы все же находим. В трудную минуту, когда в классе или даже с одним только учеником что-либо случится, находим. А потом опять словно теряем. Потому что для другого случая требуется другой ключик. Не правда ли?

— Пожалуй, верно, — согласилась она, И сейчас же с озорством добавила; — Ишь какой у меня мудрый начальник! Простой учительнице не сразу придет в голову такая мысль.

— Ладно уж, подкалывай. Я не особо чувствителен к уколам.

— Нет, без шуток, Агзам… Должно быть, высший дар учителя — это умение находить в каждом случае особый ключик. Быстро находить!

Он кивнул одобрительно:

— Для «простой учительницы» неплохо сказано. Последние алые краски на небе погасли. Поднялся серп молодого месяца, кое-где зажгли» звезды. Их высыпало все больше. Река при вечернем бледном свете притихла, берега словно сжали ее. Красные и зеленые бакены перемигивались, подавая друг другу какие-то таинственные знаки. От реки все ощутимее тянуло вечерней прохладой.

Словно по молчаливому уговору, они одновременно поднялись со скамьи.

Шли по тропинке, взявшись за руки. При тусклом свете молодого месяца тропинка то пропадала в густом кустарнике, то снова появлялась. Но оба они были достаточно зоркими, шагали уверенно.

Показались приземистые домики городской окраины. А вот и довольно широкая, хорошо освещенная главная улица. На тротуарах много гуляющих. На скамейках под деревьями вечеряют горожане солидного Возраста. Гаухар осторожно освободила свою руку из широкой ладони Агзама. Теперь они шли просто рядом, плечо о плечо. Мимо, освещая их фарами, проезжали машины.

16

Перед тем, как нажать кнопку звонка в квартиру старых друзей, Гаухар, почувствовав страшную слабость, постояла перед дверью. Даже закрыла ладонями лицо. Нет, она не собиралась плакать, хотя чувства переполняли ее. Еще бы! Ведь было время — она боялась и мечтать об этом счастье. Учительница с высшим образованием!.. После многих очень трудных дней она все же добилась своего. По правде говоря, она хоть и старательно училась, все же об окончании учёбы серьезно как-то не думала. Это очень хорошая, увлекательная перспектива, но желанный день был так далеко, что казалось, когда ни настанет, он все время будет теряться где-то в голубом тумане, за дальними горами. Даже сдав зимние экзамены, она все еще сомневалась в конечном своем успехе, И вот завтра или послезавтра она вернется в свой Зеленый Берег… вернется с дипломом!

Откуда-то узнав, что приехала Гаухар, в институт в самое неподходящее время несколько раз наведывался Джагфар. Гаухар не хотела ни видеть его, не разговаривать с ним. И когда Джагфар остановил ее в коридоре и начал что-то объяснять, Гаухар неприязненно отстранилась:

— Послушайте, Маулиханов, что вам нужно? Оставьте при себе эти слова, я не желаю вас слушать.

И Гаухар, резко повернувшись, открыла дверь в читальный зал институтской библиотеки. Конечно, у Гаухар нашлись бы для бывшего мужа горькие, обличительные слова. Джагфар, возможно, выслушал бы их, опустив голову. Нет, она не хочет, унижать себя, высказывать чужому человеку давно перегоревшие в сердце и обуглившиеся слова.

Возвращаясь, с последнего экзамена домой Гаухар вдруг встретила на улице Фанузу, жену Исрафила Дидарова. Эта, в сущности, малознакомая женщина приветливо поздоровалась с Гаухар и заговорила так торопливо, будто у нее было, очень, мало времени. Оказывается, она развелась с мужем, уже четыре месяца.

— Не удивляйтесь, Гаухар, — говорила Фануза таким тоном, будто сообщала приятную новость, — но я сразу отрезала — и все! Друзья мои говорят: «Ты совсем помолодела, и взгляд у тебя стал такой открытый». Еще бы! Я ведь двадцать лет ходила возле Исрафила, как тень. Была хорошо, одета, между тем у меня не было ни одной вещи, которую я могла бы назвать своей: Ведь он даже чулки мои пересчитывал. Стыдно, обо всем рассказывать людям, да если и рассказать, не поверят… И ты, думаю, не меньше моего намучилась с Маулихановым. Я со слезами говорила Фаягуль: «Не подвергай молодую женщину адским мукам, сама потом можешь настрадаться». Она только посмеивалась. Глаз не сводила с ненаглядного Джагфара, в рот ему смотрела. А теперь вот кусает ногти от досады…

Гаухар не знала, как отделаться от этой странной женщины. У нее вроде бы большое горе, и в то же время она радуется, что избавилась от Дидарова. А ведь прожила с ним лучшие годы своей жизни, только и делала, что во всем подпевала и поддакивала ему. Может, она развелась из-за того, что Дидаров потерял прежнее выгодное положение; не исключено, что нашла себе какого-нибудь покровителя, вроде человека в золотых очках. Трудно судить, Фануза не откровенничала до конца.

Когда Гаухар рассказала обо всем этом Галимджану-абы, он глубокомысленно улыбнулся.

— Все идет своим чередом, Гаухар. Иначе быть не могло. У нас уважают только того человека, кто идет прямой, ясной дорогой. Бели споткнется и не пожелает выпрямиться — пропал такой человечишка.

— Хватит тебе других судить-рядить, — вмешалась Рахима-апа. — Ты о себе бы рассказал. — Она поторопилась объяснить: — Мой Галимджан сейчас на вершине счастья.

— Повышение, что ли, получил на работе? — полюбопытствовала Гаухар.

— Что-то в этом роде… Помощником главного инженера назначили. А вообще через год-другой пойду на пенсию, отдохнуть пора.

— Помолодел мой Галимджан! — вставила Рахима-апа.

— Молодеть-то уже трудно. А вот считаться со мной больше стали — это верно. Когда с человеком считаются, у него словно крылья вырастают.

Гаухар с удивлением смотрела на Галимджана-абы, точно впервые увидела его. И в самом деле — будто добрый десяток лет сбросил с плеч: выпрямился, приосанился. Что касается ухода на пенсию, вряд ли Галимджан-абы выполнит это намерение — ведь заскучает без дела. Как не порадоваться за такого человека. Он всегда по-отцовски относился к Гаухар, помогал и выйти в люди.

…Уж если кому и должна была Гаухар сообщить об удачно сданных государственных экзаменах, так прежде всего неизменным своим покровителям.

— Галимджан-абы, Рахима-апа, поздравьте меня, послезавтра получу диплом! — громко возвестила она, как только открылась дверь знакомой квартиры.

— О-о, я очень рад! От всего сердца поздравляю! — Галимджан-абы до боли крепко пожал руку Гаухар. — Надо отметить это событие. Рахима, где ты? Как там дела у тебя?

— Слышу, слышу! — донеслось из кухни. — Перемячи уже поджариваются. Гаухар, иди, я поцелую тебя. А потом накроешь стол.

Накрыть стол много времени не требуется. Галимджан все же успел достать из серванта бутылку вина.

— Давай, Рахима, садись. Когда Гаухар принесет диплом, обмоем его как следует. А сейчас для начала пропустим по рюмочке-другой муската.

Все трое чокнулись. Гаухар поблагодарила хозяев за поздравления. И добавила еще:

— Если бы не ваша всегдашняя поддержка, трудно было бы мне добиться этого счастья!

— Не хвали нас, мы тут, как говорят по-русски, сбоку припека, — ответил Галимджан-абы, разломив горячий перемяч.

17

Она проснулась очень рано и, не теряя времени, вышла на палубу. Вчера вечером, когда теплоход прощался гудком с казанской пристанью, Гаухар впервые с полной ясностью осознала, что все тревоги, так долго угнетавшие ее, остались позади. Ощущение радости не покидало ее и во сне.

Утро выдалось замечательное. Так легко дышалось утренней речной прохладой. Над рекой парил белесый прозрачный туман. Теплоход успокаивающе, ритмично подрагивал на ходу. Не надо никуда спешить, ничто не отягощает грудь, а впереди радостные встречи, знакомые, теперь уже родные лица… Грянули солнечные лучи, и туман расступился. На левом берегу отчетливо обозначилась невысокая гора, а на ней словно вызолоченный солнцем небольшой городок — Чистополь.

На реке тишина и покой. Только приглушенно стучит мощное сердце теплохода и волны от винтов плавно колышутся за кормой. Может быть, шум от теплохода и резок, но Гаухар все воспринимает смягченно.

День разгорался, уже чувствовалось приближение жары. Гаухар сняла и положила на скамью зеленый свитер, осталась в пестром сарафане. Теплый воздух гладил ее руки и плечи. А на палубе становилось людно, то и дело выходили новые пассажиры.

Гаухар завтракала вместе с пожилой словоохотливой попутчицей. Она возвращается из Казани. Была в гостях у дочери и зятя. Оба работают врачами в большие, приветливые, уважительные люди.

— Ездила к ним, чтобы взглянуть на внука, — увлеченно говорила женщина, — Первые-то два года сильно беспокоилась: думала, не будет у них ребят. А теперь, право, хочется выйти на улицу и крикнуть: «Знаете, у меня есть внук! Я бабушка!»

Гаухар промолчала. Оказывается; вон какие еще радости бывают у людей. Что ж, не сразу все счастье достанется только ей.

Приближался Зеленый Берег. Гаухар уже собрала вещи, оделась. С палубы она смотрела напряженно вперед. Кажется, вот этот обрыв рисовала она? Хотя со стороны реки берег выглядит несколько по-другому, все же она почти уверена: именно вот это дерево в половодье по самую крону стояло в воде. Э-э, сильно убыла Кама, вон как выступили берега!

Гаухар подошла ближе к борту, не переставала смотреть, Держась за перила. Вон Агзам стоит на пристани! Нет, не он… Как не он? Это у него в руках цветы.

Агзам, должно быть, увидел Гаухар, поднял цветы над головой. Ба, сколько там знакомых лип и кроме Агзама!..

На пристани Гаухар прежде всего поздоровалась с Бибинур-апа, потом уж с Вильданом. Не преминула спросить:

— Как себя чувствует Миляуша?

— Дочка у нас! — почти выкрикнул он.

— Поздравляю с первенцем! — Гаухар повернулась и в другую сторону: — О, и Хайбуш-бабай здесь! Здравствуйте, здравствуйте! Вы, кажется, совсем помолодели?.. Здравствуй и ты, Джамиля! — Гаухар расцеловала будущую золовку. — Как поживаешь, милая?

— У нас все хорошо. А вы, должно быть, много занимались, вид усталый.-

— Не заставляй, Джамиля, свой язык говорить лишнее, — вмешался дед Хайбуш. — Язык — он хитрит, а глаза не обманут. Невестка выглядит очень хорошо.

— Вот вы все повторяете — невестка да невестка, — шутливо попрекнула Гаухар, — не рановато ли, Хайбуш-бабай?

— Кому рановато, а кому в самый раз, — захихикал дед Гаухар сочла благоразумным оставить бабая в покое. Его трудно смутить в разговоре, скорее он заставит покраснеть. — Пока ее окружали встречающие, Гаухар и двух слов не, успела сказать Агзаму. Наконец они остались одни. Какое-то время шли молча. Гаухар пытливо взглянула на Агзама — под глазами тени, лицо осунулось.

— Ты не болел тут? — тихо спросила Гаухар. Он рассмеялся, вызывающе тряхнул головой, — это и раньше водилось за ним.

— Некогда болеть. Срочной работы было много.

— Что за работа?

— Э, работы всегда хватает. Гаухар остановилась.

— Агзам, перестань дурачиться, скажи по-человечески… Чем же ты был занят?

— Обставлялся… — Он выдержал длинную паузу и нарочито будничным тоном объяснил: — Знаешь, я получил тут квартиру, двухкомнатную… давно обещали. Ну, переехал. В новом доме дали: Надо было навести порядок, все поставить на свои места. Должно быть, замотался малость…

Он сдержанно кашлянул и замолчал.

— Квартиру?! Новую? Ты не шутишь?

— Раз в новом доме, значит, новую, — сказал Агзам.

— Говоришь, двухкомнатную?! Ой молча кивнул.

— Здорово! — вырвалось у Гаухар. — Вот уж не ожидала! И в каком районе?

— В Верхнем конце. Недалеко от Миляуши. Ведь новые дома строят только там.

— Недалеко от Миляуши, — как во сне, повторила. Гаухар и покачала половой.

Вот и домик тетушки Забиры. Во дворе всюду ровная зеленая щетка травы. Дорожки чисто подметены. На шестах, как обычно, сушатся горшки. Гусят и гусынь не видно, — должно быть, пасутся в овражке за домом.

— Ой, вернулась моя долгожданная! — воскликнула тетушка Забира, вытирая руки о передник. — Здравствуй, здравствуй, милая! Поздравляю тебя с новеньким дипломом!

Гаухар поцеловала ее в щеку, прижала к груди.

— Спасибо, тетушка Забира. Я так по тебе соскучилась.

— Смотри-ка, Агзам, и по нас еще скучают! Маленький, полный цветов дом стал еще уютней и родней. Стол накрыт праздничной скатертью с крупными узорами. Полный порядок и в маленькой, отгороженной занавеской спаленке Гаухар.

— Присаживайся, Агзам, я сейчас, только переоденусь.

На столе уже шумел неизменный самовар.

Перед вечером, когда спала дневная жара, они вышли на берег Камы прогуляться. Здесь дышится легче и простора много. Шли все той же узкой тропинкой вдоль кромки берега. Но трава уже скошена, лежит в рядках. Густой запах вянущей зелени кружит голову. Кама течет, как бы переливаясь. Мелкие волны еле, плещут о берег. Впрочем, это даже не всплески, а скорее шепот, вздохи, идущие откуда-то из глубины реки.

Вот и знакомая скамейка — широкая доска, прочно прибитая к двум столбикам, врытым в землю. Можно посидеть, передохнуть. Они молчали несколько минут. Потом Гаухар тихо спросила:

— Ты слышишь?..

— Конечно, слышу, — кивнул Агзам. — Это волны плещут о берег.

— Нет, Агзам, нет! Это сердце стучит… — Гаухар как никогда глубоко и ласково взглянула на него.

Слишком многое сказал этот взгляд. Агзам осторожно сжал горячую ее руку.

— Никогда не думала, что счастье бывает такое…

— Огромное, да?

Агзам привлек ее к себе. Она чуть покачнулась, но скамейка была слишком короткой, чтобы можно было отстраниться. Их глаза все сближались в бесконечном встречном взгляде.

На Каме под закатным солнцем играли, переливались бесчисленные блики, вспышки. Если присмотреться к ним внимательно, они многое скажут.

Content

Абдураман Абсалямов
Зеленый берег

Часть 1

1

2

3

4

6

8

9

10

12

13

14

15

Часть 2

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Часть 3

1

2

4

6

7

8

10

11

13

14

15

Часть 4

2

3

4

5

8

9

10

11

13

14

16

17