Фредерик Пол

Торговцы Венеры: Операция «Венера». Война торговцев космосом

Фредерик Пол, Сирил М. Корнблат

Операция «Венера»

1

В это утро, одеваясь, я мысленно повторил длинный список цифр и обдумал все недомолвки и преувеличения, которые мне потребуются пустить в ход в сегодняшнем докладе на заседании правления. Мой отдел, рекламирующий готовую продукцию, изрядно пострадал из-за большого числа заболевших и уволившихся. А без людей какая тут работа. Но вряд ли правление станет считаться с этим.

Я натер лицо депиляторным карандашом и подставил его под тонкую струйку пресной воды, лившуюся из крана. Непозволительная роскошь, конечно, но я аккуратно плачу налоги, а соленая вода раздражает кожу. Однако прежде чем я успел смыть пену, струйка иссякла. Тихонько чертыхнувшись, я домылся соленой водой. Последнее время водопровод частенько пошаливал. Кое-кто считал, что это проделки «консов», и среди служащих Нью-йоркской компании водоснабжения то и дело проводились проверки лояльности. Однако толку от этого было мало.

На минуту мое внимание привлек экранчик утренних новостей, расположенный над зеркалом для бритья. Вчерашняя речь президента… Снимок ракеты, предназначенной для полета на Венеру, приземистой, серебристо поблескивающей в пустынных песках Аризоны… Мятеж в Панаме… Я выключил экран, когда радиочасы мелодично отбили очередную четверть.

Похоже, что сегодня я снова опоздаю в контору, и это, разумеется, еще больше настроит членов правления против меня.

Я сэкономил пять минут, натянув на себя вчерашнюю сорочку, чтобы не вдевать запонки в манжеты свежей, и оставил киснуть на столе утреннюю порцию сока. Но я потерял эти пять минут, пытаясь дозвониться Кэти. Ее телефон не отвечал, и я опоздал в контору.

К счастью, совершенно неожиданно для всех Фаулер Шокен тоже опоздал. Он ввел в конторе правило раз в неделю, перед началом рабочего дня, устраивать пятнадцатиминутные совещания членов правления. Это держит в напряжении клерков и стенографисток, а самому Шокену особого труда не составляет: он все равно каждое утро в конторе. А «утро» для Шокена начинается с восхода солнца.

Я даже успел прихватить со своего стола сводку, подготовленную секретарем. И когда, извинившись за опоздание, в конференц-зал вошел Шокен, я уже сидел на своем месте в конце стола, спокойный и уверенный в себе, как и подобает члену правления Объединенного рекламного агентства «Фаулер Шокен».

— Доброе утро, — поздоровался Фаулер, и, как всегда, одиннадцать членов правления ответили ему невнятным бормотанием. Он не сразу опустился в кресло, а с минуту стоял, озабоченно оглядывая нас, словно отец свое многочисленное семейство. Затем любовным и восхищенным взглядом обвел стены зала.

— Я думал сейчас о нашем зале, — вдруг произнес он, и мы все, как по команде, тоже огляделись. Зал был не очень велик, но и не так уж мал — метров двенадцать — пятнадцать. Но в нем всегда прохладно, он хорошо освещен и обставлен красивой, добротной мебелью. Кондиционные установки искусно спрятаны в стенах за движущимися фризами, пол устлан толстым пушистым ковром, а мебель изготовлена из настоящего, неподдельного дерева.

— А зал-то у нас недурен, правда, друзья? — сказал Шокен. — Да разве может быть иначе? Объединенное агентство «Фаулер Шокен» — самая крупная рекламная фирма в городе. Наш годовой оборот на мегамиллион долларов больше, чем у других компаний. Но жалеть об этом нам еще не приходилось, не так ли? — Он снова выразительно оглядел присутствующих. — Среди вас ведь не найдется ни одного, у кого нет по крайней мере двухкомнатной квартиры? Даже у холостяков. — Он подмигнул мне. — А что до меня, так мне совсем грех жаловаться. Моя летняя вилла выходит в один из лучших парков Лонг-Айленда, я потребляю белки только в виде натурального свежего мяса, а прогулки совершаю в собственном педальном «кадиллаке». Нужда давно забыла дорогу в мой дом. Да и всем вам живется неплохо. Верно?

Рука заведующего Отделом рынков взметнулась вверх. Фаулер кивнул:

— Да, Мэттью?

Мэтт Ренстед — парень не промах. Он вызывающе посмотрел по сторонам.

— Я только хотел подтвердить, что полностью согласен с мистером Шокеном. Согласен с ним на все сто процентов, целиком и полностью! — рявкнул он.

Фаулер Шокен одобрительно кивнул головой.

— Спасибо, Мэттью. — Он действительно был растроган. Прошло какое-то время, прежде чем он смог продолжать речь. — Всем известно, — вновь начал он, — как нам удалось добиться этого. Мы помним первый баланс компании «Старзелиус», помним, как наносили на карту «Индиастрию». Первый глобальный трест! Объединение всех недр континента в единый промышленный комплекс! И в том, и в другом случае мы были пионерами. Никто не посмеет сказать, что мы плелись в хвосте у времени. Но все это уже в прошлом. А теперь мне хотелось бы спросить вас, джентльмены, — неужели мы сдаем позиции? — Фаулер выжидающе посмотрел каждому из нас в лицо, словно не видел леса поднятых рук. (Да простит меня Бог, но моя рука тоже была поднята кверху.) Затем он кивнул человеку, сидевшему справа от него. — Начинай, Бен, — сказал он.

Бен Уинстон поднялся и заговорил:

— Что касается нашего Отдела промышленной антропологии, то мы сдаваться не собираемся. Слушайте нашу сводку — ее передадут в дневном выпуске бюллетеня. А пока, разрешите, я вкратце познакомлю вас с нею. Согласно сведениям, полученным сегодня ночью, все начальные школы к востоку от Миссисипи приняли рекомендованную нами упаковку для школьных завтраков. Соевые котлеты и бифштексы из мяса ископаемых животных… — При одном упоминании о соевых котлетах и бифштексах из восстановленного мяса все присутствующие невольно содрогнулись. Уинстон продолжал — …поступят в продажу в такой же зеленой обертке, в какой идут все товары фирмы «Юниверсал продакто». Однако конфеты, мороженое, детские сигаретки — все это идет на рынок в ярко-красной упаковке фирмы «Старзелиус». Когда дети подрастут… — тут Бен Уинстон, оторвавшись от своих записей, торжествующе посмотрел на нас. — …Короче, по нашим точнейшим подсчетам, через каких-нибудь пятнадцать лет фирма «Юниверсал продактс» будет полностью подорвана, обанкротится и исчезнет с рынков!

Под гром аплодисментов он сел на свое место. Шокен тоже аплодировал и сияя поглядывал на нас. Я выдвинулся вперед и придал лицу выражение Номер Один: готовность, деловитость, смекалка. Но я зря старался. Фаулер кивнул Гарвею Бренеру, сухопарому человеку, сидевшему рядом с Уинстоном.

— Я мог бы и не напоминать вам о том, что у Отдела торговли своя специфика работы, — начал Бренер, надувая впалые щеки. — Ручаюсь, что наше проклятое правительство кишит «консами». Знаете, до чего оно додумалось? Оно запретило нам принудительную обработку потребителя ультразвуковой рекламой. Но мы не отступили и дали рекламу с подбором таких слов, которые ассоциируются у потребителя с основными психотравмами и неврозами американского образа жизни. Правительство послушалось этих болванов из Департамента безопасности движения и запретило проецирование рекламы на окна пассажирских самолетов. Но и здесь мы его перехитрили. Наша лаборатория сообщает, — он кивком головы указал на сидевшего напротив заведующего Отделом научных изысканий, — что скоро будет испробован способ проецирования рекламы непосредственно на сетчатку глаза. И это еще не все! Мы постоянно ищем новые пути. В качестве примера можно сослаться на рекламу нашего напитка Кофиест… — Но тут он вдруг резко оборвал свою речь. — Прошу прощения, мистер Шокен, — сказал он почти шепотом, — Наш Отдел безопасности хорошо проверил эту комнату?

Фаулер Шокен кивнул.

— Абсолютно безопасна. Ничего, кроме обычных приборов для подслушивания, установленных государственным департаментом и палатой представителей. Мы их, разумеется, подключили к магнитофонам с заранее сделанной записью.

Гарвей успокоился.

— Так вот, о Кофиесте, — продолжал он. — Мы пробуем его сейчас в пятнадцати крупнейших городах страны. Условия обычные — трехмесячный запас Кофиеста, тысяча долларов наличными и недельная поездка на Лигурийскую Ривьеру для всех, кто согласен попробовать Кофиест. Но, — и это, с моей точки зрения, делает нашу рекламу поистине грандиозным мероприятием, — каждая порция Кофиеста содержит три миллиграмма простейшего алкалоида. Никакого вреда для здоровья, но привыкаешь, как к любому наркотику. Через десять недель клиент пойман, он наш до конца жизни. Чтобы излечиться, ему придется потратить по меньшей мере пять тысяч долларов; куда дешевле пить Кофиест — по три чашки за завтраком, обедом и ужином да кувшинчик у постели на ночь — все как указано на этикетках.

Фаулер Шокен буквально сиял, а я снова поторопился придать своему лицу выражение Номер Один. Рядом с Гарвеем сидела Тильди Матис, заведующая Отделом литературных кадров, подобранная на эту должность самим Фаулером Шокеном. Однако на заседаниях правления Шокен не любил давать слово женщинам. А рядом с Тильди сидел я. Мысленно я уже начал готовить свое выступление, как вдруг Шокен с улыбкой посмотрел на меня.

— Я отнюдь не собираюсь заслушивать все отделы. У нас нет времени. Но вы, джентльмены, уже ответили на мой вопрос. И ваш ответ мне по душе. До сих пор вы принимали любой вызов, думаю, не подведете и сейчас.

Он нажал кнопку на щитке перед собой и повернулся на вращающемся кресле. Свет в комнате погас; спроецированная на стену картина Пикассо исчезла, белела только матовая поверхность экрана. Но вот на ней появилось изображение.

Я уже видел его сегодня утром на экранчике над моим зеркалом для бритья.

Это была ракета для полетов на Венеру — трехсотметровое чудовище, уродливый отпрыск стройной «Фау-2» и приземистых лунных ракет далекого прошлого. Ракета была в стальных и алюминиевых лесах, по которым ползали крохотные фигурки людей, вспыхивали голубоватые огоньки сварочных аппаратов. Эти кадры были сняты в первые недели или месяцы постройки ракеты; я же видел ее сегодня совсем готовой к отлету.

С экрана донеслось: «Этот корабль проложит путь к звездам». Я узнал торжественный, как орган, голос комментатора из Отдела звукоэффектов. Автором полуграмотного текста была, несомненно, одна из девиц, подобранных Тильди Матис; только «таланты» из отдела Тильди Матис, не моргнув глазом, могли назвать Венеру звездой.

— «Вот корабль, который современный Колумб поведет в космос, — раздалось с экрана. — Шесть с половиной миллионов тонн стали и укрощенных молний, ковчег, вмещающий тысячу восемьсот мужчин и женщин и все необходимое для того, чтобы новый мир стал им родным домом. Кто же поведет этот корабль? Кто те счастливчики, которым выпала честь первым отвоевать у космоса одну из богатейших и плодороднейших его территорий? Позвольте представить их вам. Вот супружеская чета, бесстрашные…»

И все в таком роде. Изображение ракеты сменилось видом просторной комнаты в пригороде. Раннее утро. Муж убирает в стену кровать, сдвигает перегородку, отгораживавшую на ночь детский уголок. Жена вращает диск автомата, отпускающего завтрак, устанавливает раскладной столик. За утренним стаканом сока для взрослых и завтраком для малышей (который, разумеется, все до одного запивают чашкой дымящегося Кофиеста) семья беседует о том, как мудро и дальновидно поступили они, решив лететь на Венеру. После вопроса, заданного самым младшим членом семьи («Мамочка, а когда я вырасту, можно мне отвезти моих маленьких сыночков и дочек в такое же хорошее местечко, как Венера?»), следовали впечатляющие кадры, показывающие Венеру такой, какой она станет к тому времени, когда малыш подрастет, — зеленые долины, кристально-чистые озера, сверкающие горные вершины.

Комментатор не то чтобы отрицал, он попросту умалчивал о тех десятилетиях, которые пионерам предстоит прожить в герметически закрытых помещениях, используя гидропонику и достижения безводной химии, работая над тем, как изменить совершенно непригодную для земных жителей атмосферу Венеры.

Когда началась демонстрация фильма, я машинально нажал кнопку своего секундомера. Теперь стрелка показывала девять минут. Втрое больше, чем полагается на коммерческую рекламу. На одну минуту больше того, что мы привыкли давать потребителю.

Лишь потом, когда зажегся свет и все потянулись за сигаретами, а Фаулер Шокен снова заговорил, я понял, почему это стало возможным.

Фаулер начал свою новую речь взволнованно и, как всегда, издалека. Уменье говорить туманно и витиевато принято считать у нас признаком профессионального мастерства. Фаулер напомнил нам историю развития рекламы — от первых попыток зазвать покупателя, чтобы сбыть изготовленные домашним способом товары, до той поистине великой роли, которую играет реклама сегодня, создавая новые отрасли промышленности, перестраивая весь образ жизни человека в угоду интересам рекламных компаний. Он снова напомнил нам все, что сделала фирма «Фаулер Шокен» за славную историю своего стремительного развития. Выступление он закончил так:

— Есть старинная пословица, друзья: «Так мир мне устрицею станет»[1]. Мы как нельзя лучше подтвердили это, проглотив устрицу. — Он старательно погасил окурок. — Да, мы проглотили ее, — повторил он, — Мы в полном смысле слова завоевали этот мир. А теперь, как Александр Македонский, мы жаждем новых миров и новых побед. И там, — он махнул рукой в сторону экрана за своей спиной, — вы только что видели первый из них.

Как вы, должно быть, уже догадались, я не выношу Мэтта Ренстеда. Он всюду сует свой нос и, как я подозреваю, подслушивает телефонные разговоры даже у нас в конторе. Он, несомненно, заранее вынюхал все, что касалось Венеры. Пока мы все еще переваривали сообщения Фаулера, Ренстед уже вскочил на ноги.

— Джентльмены! — с подъемом воскликнул он. — Это поистине гениально! Это вам не Индия, не продажа товаров широкого потребления! Перед нами возможность продать целую планету! Приветствую тебя, Шокен — Клайв, Боливар, Джон Джекоб Астор нового мира!

Как я уже говорил, Мэтт высказался первым. Затем один за другим выступили все и повторили то же самое. Включая и меня. Мне это было совсем не трудно, так как за долгие годы не раз приходилось проделывать подобное. Кэти никак не могла примириться с этим, а я, отшучиваясь, говорил, что в сущности это своего рода ритуал — разбивали же бутылку с шампанским о нос нового корабля перед его спуском на воду или приносили девственницу в жертву богу урожая. Но даже в шутках я старался знать меру. Не думаю, чтобы кто-либо из нас, кроме разве Мэтта Ренстеда, хотел сбывать населению наркотики только ради одной наживы. Однако, слушая Шокена, завороженные собственными речами, мы, казалось, были готовы на все во имя нашего великого бога — Торговли.

Я отнюдь не хочу сказать, что мы преступники. Ведь, как заверил нас Гарвей Бренер, наркотики в Кофиесте совершенно безвредны для здоровья человека.

Когда наконец высказались все, Фаулер нажал еще одну кнопку на щитке и начал знакомить нас с материалами. Он объяснял все обстоятельно. Одна за другой возникали на экране таблицы, схемы, диаграммы нашего нового отдела, который должен заняться исследованием и эксплуатацией Венеры. Он посвятил нас во все закулисные махинации и сделки с членами конгресса, обеспечившие нам исключительное право обирать планету, и мне стало понятно, почему он так смело нарушил закон и второе превысил время, положенное на коммерческую рекламу. Шокен сообщил нам, что американское правительство (странно, как мы все еще наделяем самостоятельностью этот орган сделок и взаимных услуг) очень заинтересовано в том, чтобы Венера принадлежала Америке. Поэтому-то оно и решило прибегнуть к истинно американскому способу рекламы. Слушая Фаулера Шокена, мы заразились его энтузиазмом, и я уже начал завидовать тому, кто возглавит наш новый отдел. Любой из нас был бы счастлив получить эту работу.

Шокен рассказал, сколько хлопот ему доставил сенатор, ставленник химического треста «Дюпон», прошедший большинством в сорок пять голосов, и как просто удалось разделаться с сенатором от компании «Нэш-Кальвинейтор», собравшим всего шесть голосов. Он с гордостью поведал нам, как ловко было подстроено фальшивое выступление «консов» против фирмы «Фаулер Шокен», обеспечившее нам поддержку министра внутренних дел, бешено ненавидевшего консервационистов. Отдел наглядной рекламы прекрасно суммировал материалы, однако понадобилось не меньше часа, чтобы просмотреть все карты и таблицы и выслушать рассказ Фаулера о его планах и победах.

Наконец он выключил проектор.

— Ну, вот и все, — сказал он, — такова программа нашей новой рекламной компании. Приступаем мы к ней немедленно, сейчас же. Остается сделать последнее сообщение.

Фаулер Шокен — превосходный актер. Он порылся в своих заметках и конспектах и наконец, отыскав нужный ему клочок бумаги, прочел то, что мог бы произнести без всякой шпаргалки самый мелкий клерк в нашей конторе.

— «Заведующим Отелом Венеры, — торжественно читал по бумажке Шокен, — назначается Митчел Кортней!»

И это было, пожалуй, самым большим сюрпризом, ибо Митчел Кортней — это я.

2

Все члены правления разошлись по своим отделам, но я задержался у шефа еще на минутку-другую. Несколько секунд прошло, пока я спускался на лифте к себе на восемьдесят шестой этаж. Поэтому, когда я вошел в кабинет, Эстер уже разобралась с бумагами и освободила мой стол.

— Поздравляю, мистер Кортней, — сказала она. — Вы переселяетесь на восемьдесят девятый. Замечательно, не правда ли? Теперь у меня тоже будет отдельный кабинет.

Я поблагодарил Эстер и тут же пододвинул к себе телефонный аппарат. Прежде всего предстояло созвать сотрудников отдела и объявить им, в чьи руки отныне передаются бразды правления. Но начал я с того, что снова позвонил Кэти. Когда мне опять никто не ответил, я пригласил к себе сотрудников отдела.

Все, как положено, вполне пристойно сожалели о моем уходе и откровенно радовались — ибо каждый соответственно продвигался вверх по служебной лестнице. Наступило время ленча, и я отложил дела, связанные с Венерой, на вторую половину дня.

Позвонив еще раз по телефону, я быстро позавтракал в кафетерии компании и спустился на лифте к платформам метрополитена. Поезд, промчав кварталов шестнадцать, доставил меня в южную часть города. Выйдя из метрополитена, я впервые за весь день очутился на открытом воздухе. Достав пылеуловители, я хотел было заправить их в нос, но потом раздумал. Шел небольшой дождь, и воздух был сравнительно чистым. Стояла летняя погода, душная и сырая. Пешеходы, запрудившие тротуары, спешили поскорее укрыться в зданиях. Протиснувшись сквозь толпу, я пересек улицу и вошел в вестибюль одного из домов.

Лифт поднял меня на четырнадцатый этаж. Дом был старый, с плохим кондиционированием воздуха, и в своем промокшем костюме я сразу же почувствовал озноб. Я подумал, что, пожалуй, лучше сослаться на озноб, чем на придуманное наспех недомогание, но потом отказался от этой мысли и вошел в приемную. Девушка в белом, накрахмаленном халате вопросительно подняла глаза. Я назвал свое имя.

— Силвер. Уолтер Пи Силвер. Я записан на прием.

— Да, мистер Силвер, — тут же вспомнила она. — Вы сказали, что у вас сердце, случай неотложный.

— Совершенно верно. Возможно, это нервы, но я внезапно почувствовал…

— Конечно, конечно. — Она указала мне на стул. — Доктор Нэвин сейчас вас примет.

Но ждать пришлось минут десять. Когда из кабинета вышла молодая девушка, туда прошел мужчина, записавшийся на прием раньше меня. Наконец сестра сказала, обращаясь ко мне:

— Проходите, пожалуйста.

Я вошел. Кэти, очень строгая и очень красивая, в белом докторском халате, прятала в стол карточку больного. Подняв голову и увидев меня, она недовольно воскликнула:

— Митч!

— Я солгал только тогда, когда назвал вымышленное имя, — сказал я. — А в остальном все верно. Случай, действительно, неотложный, и речь идет о моем сердце.

Что-то похожее на улыбку мелькнуло на лице Кэти, но тут же исчезло.

— Этот случай медицину не интересует.

— Я сказал твоей девушке, что, возможно, это нервы, но она все же предложила мне подождать.

— Я с ней об этом потолкую. Ты прекрасно знаешь, Митч, что я не могу беседовать с тобой, когда идет прием больных. Пожалуйста, уходи…

Я сел у ее стола.

— Ты теперь совсем не хочешь видеть меня, Кэти? Что случилось?

— Ничего. Уходи, Митч. Я — врач, меня ждут больные.

— Да пойми же, для меня это важнее всего на свете! Я пытался дозвониться тебе и вчера и сегодня утром.

Не поднимая глаз, она закурила сигарету.

— Меня не было дома.

— Да, знаю. — Наклонившись вперед, я взял у нее из рук сигарету и затянулся. Пожав плечами, она вынула из пачки новую. — Должно быть, я даже не имею права спрашивать, где моя жена бывает по вечерам?

Кэти вспыхнула.

— Черт возьми. Митч, ты же отлично знаешь…

В это время на ее столе зазвонил телефон. Кэти на мгновение устало прикрыла глаза, а затем взяла трубку. Откинувшись на спинку кресла и устремив взгляд куда-то в угол, сразу смягчившись, она превратилась в врача, терпеливо выслушивающего жалобы больного. Когда разговор, длившийся несколько минут, наконец был окончен, Кэти уже полностью овладела собой.

— Пожалуйста, уходи, Митч, — попросила она, гася окурок.

— Не уйду, пока не скажешь, когда мы встретимся.

— Я… у меня нет времени, Митч. Кроме того, я тебе не жена. Ты не имеешь права преследовать меня. Я попрошу защиты, наконец, даже могу потребовать, чтобы тебя арестовали.

— На забывай, что я уже подал заявление о браке, — напомнил я.

— Зато я не подавала и никогда не подам. Как только кончится год, я порываю с тобой, Митч! Порываю навсегда!

— Мне надо сообщить тебе кое-что очень важное.

Любопытство всегда было слабостью Кэти. Наступила долгая пауза, а затем вместо того, чтобы снова сказать мне «уходи», она спросила:

— Ну, что еще случилось?

— Нечто поистине потрясающее, и это необходимо отпраздновать. По этому случаю мне и хотелось бы увидеться с тобой сегодня вечером. Совсем ненадолго. Пожалуйста, Кэти! Я люблю тебя и обещаю не устраивать сцен.

— Нет… — Но она уже заколебалась.

— Прошу тебя!

— Хорошо. — Пока она раздумывала, снова зазвонил телефон. — Хорошо, — сказала она. — Позвони мне домой. В семь. А теперь я должна заняться больными.

Она сняла трубку. Я направился к двери. Кэти разговаривала по телефону и даже не взглянула в мою сторону.

Когда я вошел в кабинет Шокена, он сидел, низко склонившись над столом и листая последний номер «Таунтонз уикли». Обложка журнала ослепительно сверкала, словно типографская краска вобрала в себя все цвета радуги, и каждая ее молекула била прямо в глаза, как крошечный яркий прожектор. Шокен потряс передо мною блестящими страницами.

— Что ты скажешь об этом, Митч?

— Дешевка, — не задумываясь, ответил я. — Если бы мы унизились до того, что стали издавать подобный журнальчик, я тут же подал бы в отставку. Слишком дешевый прием.

— Гм. — Фаулер положил журнал яркой обложкой вниз; краски вспыхнули в последний раз и погасли.

— Да, это дешевка, — сказал он задумчиво. — Однако нашим конкурентам нельзя отказать в изобретательности. Еженедельно рекламу фирмы «Таунтон» читают шестнадцать с половиной миллионов. И все они становятся потребителями товаров фирмы «Таунтон» — ее и никого больше. Надеюсь, ты пошутил, когда сказал об отставке? Я только что дал указание Гарвею Бренеру начать издание журнала «Шок». Первый номер выйдет тиражом в двадцать миллионов. Ладно, ладно, — милостиво остановил он меня, когда я стал неуклюже оправдываться. — Понимаю, что ты хотел сказать, Митч. Ты против дешевой рекламы. Я тоже против. Для меня Таунтон — олицетворение всего, что мешает рекламе занять принадлежащее ей по праву место в жизни нашего общества наравне, скажем, с религией, здравоохранением и судом. Таунтон способен на все, вплоть до подкупа судьи и похищения сотрудников конкурирующих фирм. Тебе, Митч, надо его особенно остерегаться.

— Мне? Почему именно мне?

Шокен издал самодовольный смешок.

— Да потому, что мы украли у него Венеру из-под самого носа, вот почему. Я уже говорил тебе — он предприимчив, эта идея пришла в голову одновременно ему и мне. Поверь, нелегко было убедить правительство отдать предпочтение нам.

— Понимаю, — сказал я. И действительно понял все. За долгую историю существования наших правительство нынешнее было, пожалуй, самым представительным. Не по количеству представителей per capita[2], а скорее ad valorem[3] этих представителей. Если вы любите пофилософствовать на разные темы, то лучше этой не найти. Следует ли расценивать голоса избирателей одинаково, как это пытаются провозглашать наши законы, ссылаясь на заветы отцов-основателей нашей нации, или правильнее будет прежде всего принимать в расчет силу, мудрость и влияние, точнее, деньги избирателя? Однако эти размышления не для меня. Я — прагматик, да к тому же прагматик, состоящий на жаловании у фирмы «Фаулер Шокен».

Меня беспокоило одно.

— Не вздумает ли Таунтон предпринять… э-э… решительные шаги?

— О, он, конечно, снова попробует украсть у нас Венеру, — спокойно ответил Фаулер.

— Я не об этом. Помните, что произошло, когда мы начали эксплуатацию Антарктики?

— Еще бы, я сам там был в это время. Сто сорок убитых у нас и бог знает сколько у них.

— А ведь это был всего лишь один континент. Таунтон расценивает такие вещи как личный вызов. Если он полез в драку из-за какого-то паршивого замороженного континента, представляете, на что он пойдет из-за целой планеты?

— Нет, Митч, — терпеливо разубеждал меня Шокен. — Он не решится. Во-первых, драки теперь влетают в копеечку, во-вторых, мы не дадим ему формального повода и, в-третьих, мы вовремя прищемим ему хвост.

— Да, конечно, — сказал я и успокоился.

Поверьте, я искренне предан фирме. С первых же дней работы, еще в пору ученичества, я старался жить только интересами фирмы и интересами торговли. Но войны в промышленном мире, да и в мире рекламы, ведутся очень уж грязными способами. Всего несколько десятков лет назад одно небольшое, но предприимчивое рекламное агентство в Лондоне затеяло тяжбу с английским филиалом фирмы «Бэттн, Бартон, Дерстайн и Осборн». В результате уцелела лишь пара Бартонов да один малолетний Осборн.

Говорят, что и сейчас еще на ступеньках Министерства почт и телеграфа видны следы крови — свидетельство жестокой схватки «Уэстерн юнион» с Американской железнодорожной компанией за контракты на перевозку почты.

Шокен продолжал.

— Прежде всего не спускай глаз со всякого рода фанатиков. Им ведь придется что-то сказать о проекте. Каждая из этих организаций, начиная с «консов» и кончая республиканской партией, немедленно выскажется «за» или «против». Надо сделать так, чтобы они были «за». От этого многое зависит.

— Чтобы даже «консы» были «за»?! — воскликнул я.

— Ну на этих я не рассчитываю. Они скорее будут помехой. — Фаулер задумчиво покачал головой. — М-м. Пожалуй, надо пустить слух, что космические полеты противоречат убеждениям консервационистов. Полеты требуют больших расходов сырья, а это непременно приведет к снижению жизненного уровня, понимаешь? К примеру, для получения горючего нужно органическое сырье, а «консы» считают, что его лучше пустить на удобрения.

Любо-дорого смотреть, когда за дело берется мастер. Фаулер тут же набросал программу действий. Мне оставалось уточнить детали. Консервационисты — всегда подходящая мишень. Эти свихнувшиеся фанатики пытаются утверждать, что современная цивилизация «опустошает» планету. Чудовищная ерунда! Когда не хватает природных ресурсов, на помощь всегда приходит наука. В конце концов, когда натуральное мясо стало редкостью, у нас появились соевые котлеты. Когда иссякли запасы нефти, техническая мысль дала нам педальный автомобиль.

Я в свое время тоже испытал на себе влияние идей «консов» и знаю, что все их аргументы сводятся к одному: жить, сообразуясь с законами природы. Вздор! Если бы природа хотела, чтобы мы жили в соответствии с естественными законами, зачем бы ей предоставлять нам возможности для изготовления заменителей?

Еще минут двадцать я слушал вдохновенные речи Фаулера Шокена и снова, в который уже раз, отметил про себя умение шефа кратко и четко излагать программу действий.

Детали, как всегда, он оставлял мне. А я-то уж свое дело знал. Необходимо, чтобы американцы колонизировали Венеру. Для этого нужно решить три задачи: завербовать колонистов, доставить их на Венеру и занять их там чем-нибудь.

Первую задачу легко решить с помощью рекламы. Телевизионная реклама фирмы «Шокен» поставлена настолько хорошо, что можно полностью на нее положиться. Людей, в сущности, не так уж трудно убедить, что хорошо именно там, где нас нет. Я уже набросал примерный план рекламной кампании с бюджетом в мегамиллион долларов. Запрашивать больше, пожалуй, было бы неосторожно.

Решение второй задачи лишь отчасти зависело от нас. Созданием межпланетных кораблей по заказам военного министерства занимались Республиканская авиационная компания, телефонная компания Бэлл и Американский стальной трест. Наша задача заключалась не в том, чтобы перевезти колонистов на Венеру, а в том, чтобы заманить их туда. Когда ваша жена вдруг обнаруживает, что испортившуюся плитку для поджаривания хлеба невозможно заменить новой, потому что детали к ней изготовляются из нихрома, идущего на постройку реактивных двигателей, а вечно недовольный конгрессмен, ставленник какой-нибудь захудалой фирмы, вдруг решает, потрясая сводками, уличить правительство в безрассудном расходовании средств на бредовые проекты — вот тут-то и начинается наша работа. Нам предстоит убедить вашу жену, что ракета нужна ей больше, чем плитка для поджаривания хлеба, а фирме мы даем понять, что глупость конгрессмена может ей дорого обойтись.

Я подумал было о применении «жесткой» политики, но тут же отказался от этой мысли. Это может повредить другим капиталовложениям фирмы «Шокен». Пожалуй, правильнее сыграть на религиозных чувствах — например, убедить те 800 миллионов, которые не полетят на Венеру, что им необходимо чем-то жертвовать.

На всякий случай я взял все на заметку — в этом мне поможет Бренер. Оставалось решить третий вопрос: чем занять колонистов на Венере.

Я знал, что именно над этим ломает сейчас голову Фаулер Шокен. Правительственная субсидия на организацию рекламы была бы неплохим дополнением к нашему годовому бюджету. Но Шокен был слишком крупным дельцом, чтобы довольствоваться единовременной подачкой. Он хотел заручиться финансовой поддержкой на несколько лет, пока на Венере не будут построены основные промышленные центры. Кроме того колонисты и все их потомство должны принадлежать только ему. Ясно, что Фаулер задумал повторить наш блестящий опыт с Индиастрией, только в еще более грандиозных масштабах. Наша фирма объединила Индию в гигантский картель, где каждая сплетенная крестьянином корзина, каждый слиток иридия и каждый грамм опиума находили сбыт только через рекламное агентство Шокена. То же предстояло сделать на Венере. Потенциальные выгоды от этого предприятия были бы равны общей сумме всех золотых запасов на Земле. Планета величиной с Землю, не менее богатая, чем Земля, — и каждый микрон, каждый миллиграмм ее наш!

Я посмотрел на часы. Около четырех. Свидание с Кэти назначено на семь. Времени в обрез. Я вызвал Эстер по телефону и велел заказать билет на реактивный самолет, отбывающий в Вашингтон. А сам тем временем позвонил человеку, которого указал мне Фаулер, — Джеку О’Ши, пока единственному из смертных, побывавшему на Венере. Когда он давал согласие на встречу, его молодой голос звучал довольно самоуверенно.

На посадочной площадке нас продержали лишних пять минут, затем у трапа послышался какой-то шум. Самолет окружили солдаты охраны из сыскного агентства Бринка, и лейтенант начал проверку документов. Когда очередь дошла до меня, я поинтересовался, что случилось. Внимательно посмотрев на коротенький номер моего свидетельства благонадежности, лейтенант отдал честь:

— Простите за беспокойство, мистер Кортней, — извинился он. — «Консы» сбросили бомбу вблизи Топеки. У нас есть сведения, что преступник находится на борту самолета, прибывающего в 16.30. Похоже, он стреляный воробей.

— На что же они покушались?

— На Отдел сырьевых ресурсов компании «Дюпон». У нас с ней контракт на охрану их заводов. Компания собралась заложить новую шахту на месте плодородного поля. Все было обставлено очень торжественно, но как только гидравлические машины начали бурение, из толпы бросили бомбу. Машинист, его помощник, а также вице-президент компании были убиты наповал. Преступник скрылся в толпе, но его заметили. Он от нас не уйдет.

— Желаю успеха, лейтенант, — сказал я и поспешил в здание аэровокзала. О’Ши уже ждал меня в баре за столиком у окна. Он был явно недоволен, но, выслушав мои объяснения, улыбнулся.

— Что ж, со всяким может случиться, — заметил он, болтая коротенькими ножками, и звонким голосом подозвал официанта. Когда тот принял заказ, Джек откинулся на спинку стула и сказал:

— Итак, я к вашим услугам.

Я посмотрел на него, а затем перевел взгляд в окно. Далеко в южной части аэродрома на гигантском обелиске в память Ф. Д. Р.[4] мерцал огонек светового сигнала, а еще дальше едва виднелся крохотный купол старого Капитолия. Я никогда за словом в карман не лез, а тут не знал, как начать разговор. О’Ши явно наслаждался моим замешательством.

— Итак, — снова повторил он не без ехидства; и я понял, что в эту минуту он думает: — «Ну вот, теперь вы все приходите ко мне на поклон. Каково? Вроде бы вам это не по вкусу?»

Наконец я решился:

— Что на Венере?

— Песок и туман, — ответил он не задумываясь. — Разве вы не читали мой отчет?

— Разумеется, читал. Но мне этого мало.

— В отчете все сказано. Господи, когда я вернулся, меня допрашивали целых три дня. Если я что-нибудь тогда и упустил, то теперь уже наверняка не вспомню.

— Меня не это интересует, Джек. Кому придет в голову убивать время на чтение официальных отчетов. Я специально держу пятнадцать человек только для того, чтобы они читали их за меня. Мне нужно другое. Я должен сам почувствовать, что такое Венера. И помочь мне в этом может только один человек — тот, кто сам там побывал.

— Иногда я жалею об этом, — устало сказал Джек О’Ши. — С чего начать? Вам известно, почему выбор пал на меня? Я единственный на Земле пилот-карлик. О корабле, на котором я летал, вы и без меня все знаете. Видели, должно быть, образцы пород, которые я доставил на Землю. Целиком полагаться на них не стоит. Я совершил всего одну посадку, а в пяти милях от этого места геологическое строение Венеры может оказаться совсем иным.

— Все это мне известно. Послушайте, Джек, предположим, необходимо заманить на Венеру людей, много людей. Что бы вы им рассказали о планете?

Он рассмеялся.

— Наговорил бы кучу небылиц. Выкладывайте-ка все начистоту. Зачем я вам нужен?

И пока я посвящал его в планы Шокена, его крохотные круглые глазки на крохотном круглом личике, не отрываясь, глядели на меня. В лицах карликов есть что-то непроницаемое, как у фарфоровых кукол: будто природа, обидев их ростом, тут же поторопилась доказать, что рост — это еще не все и придала их чертам то совершенство и утонченность, которых нет у обыкновенных людей. Джек медленно потягивал свой напиток, а я в паузах большими глотками пил свой.

Закончив рассказ, я все еще не знал, станет ли Джек моим союзником, а для меня это было очень важно. Он не марионетка из правительственного аппарата, пляшущая под дудку Фаулера Шокена, и не чиновник, которого легко можно купить. Фаулер дал ему возможность немного понежиться в лучах славы — мы рекламировали банкеты в честь О’Ши, его книги и публичные лекции. Он должен был чувствовать по отношению к нам известную благодарность, но не больше.

— Что ж, если я могу быть вам полезен… — сказал он. После этого беседа пошла непринужденней.

— Можете, — заверил его я. — За этим я к вам и приехал. Скажите, что можно сделать на Венере?

— Чертовски мало, — ответил он, и тонкая морщинка прорезала его гладкий, блестящий лоб. — С чего бы начать? Вас интересует, должно быть, атмосфера Венеры? Формальдегид в чистом виде — препятствует гниению. Температура? Все время выше точки кипения воды, если бы вода вообще была на Венере. По крайней мере до сих пор ее там не обнаружили. Ну, что еще? Ветры, например? Меня несло со скоростью пятьсот миль в час.

— Нет, не то, — сказал я. — Это все мне известно. Право, Джек, на такие вопросы я и сам бы мог ответить. Я хочу почувствовать, что значит побывать на Венере, хочу знать, что чувствовали вы, когда попали туда. Говорите все. Я остановлю вас, как только услышу то, что мне нужно.

Джек прикусил верхнюю губу.

— Ладно, — заметил он. — В таком случае начну с самого начала. Закажем еще по стаканчику, а?

Официант подал напитки. Джек, барабаня пальцами по столу и потягивая рейнвейн с сельтерской, стал рассказывать.

Начал он издалека, и это было как раз то, что нужно. Я хотел знать все, самую суть, хотел уловить то трудно передаваемое субъективное впечатление очевидца, которое неизбежно должно крыться за сухими, профессиональными данными его отчета о полете на Венеру. Ведь именно это впечатление должно было придать потом убедительность нашей рекламной кампании и обеспечить ее успех.

Он рассказал о своем отце, инженере-химике, рослом мужчине, о матери, хлопотливой толстушке. Он заставил меня переживать сначала их отчаяние, а затем горячую любовь к их крохотному сыну. Джеку исполнилось одиннадцать лет, когда впервые встал вопрос о его будущем и выборе профессии. Он вспомнил, как были они удручены, когда спокойным и нарочито небрежным тоном он внес свое первое предложение — поступить в цирк. И если в семье никогда больше не возвращались к этому разговору, то это была целиком заслуга его родителей. Однако самым большим подвигом их родительской любви была безоговорочная поддержка, которую они оказали сыну, когда он решил изучать механику и реактивные двигатели, чтобы стать летчиком-испытателем. Они помогли ему мужественно перенести насмешки и пережить обиду первых отказов, поступивших из школ. Все это потом окупилось его полетом на Венеру.

Создатели ракеты столкнулись с самого начала с большими трудностями. Послать ракету на Луну, до которой всего каких-нибудь четверть миллиона миль, было не трудно; теоретически просто направить ракету и на Венеру, ближайшую от Земли планету. Трудность состояла в том, какую выбрать орбиту, как сократить время полета, как управлять ракетой и как ее вернуть на Землю. Перед конструкторами встала дилемма. Можно создать ракету, которая достигнет Венеры буквально за несколько дней, но при этом потребуется столько горючего, что его не разместить и на десяти межпланетных кораблях. Можно, конечно, направить ракету по орбите Венеры, — она поплывет спокойно, словно баржа по тихой реке; это сэкономит горючее, но растянет полет на месяцы. За восемьдесят дней человек съедает такое количество пищи, которое вдвое превышает его собственный вес, поглощает кислорода в девять раз больше собственного веса, а воды — столько, что на ней вполне может продержаться шлюпка. Пытался ли кто-нибудь извлекать воду, продукты питания и кислород из отходов человеческого организма? Конечно. Но, к сожалению, такая аппаратура весила бы значительно больше всех запасов продовольствия, воды и кислорода. Казалось, послать в ракете пилота-человека невозможно.

Группа конструкторов начала работать над созданием автоматического управления. Автопилот был создан и успешно прошел испытания. Однако весил он порядочно, несмотря на то что использовали печатный монтаж и микромодули.

На этом все попытки закончились, пока кому-то в голову не пришла мысль использовать совершенный из механизмов — пилота-карлика. Джек О’Ши весил втрое меньше нормального человека, и соответственно ему понадобится втрое меньше еды и кислорода. Когда его снабдили легчайшими приборами для очистки воздуха и воды, Джек точно подошел по всем статьям и покрыл себя неувядаемой славой.

А сейчас он сидел печальный и задумчивый, немного захмелевший от быстрого воздействия алкоголя на его крохотный организм.

— Они сунули меня в ракету, словно руку в перчатку. Надеюсь, вы представляете, как устроен корабль? Понимаете, они втиснули меня в сиденье пилота. Собственно, это даже не сиденье. Это скорее напоминает водолазный костюм. Воздух поступает только в него, вода льется вам прямо в рот. Так достигается экономия в весе…

И все восемьдесят дней он провел в этом костюме. Костюм кормил и поил его, очищал воздух от испарений, уничтожал отходы организма. Если бы понадобилось, он мог бы ввести новокаин в сломанную руку, наложить жгут на разорванную артерию; накачать кислород в поврежденное легкое. Джек чувствовал себя в нем, словно младенец в утробе матери, и это ощущение было не из приятных. Полет на Венеру длился тридцать три дня, обратно сорок один. И все это ради того, чтобы побыть шесть дней на планете.

Джек вел корабль вслепую: облака газа, окутывавшие поверхность незнакомой планеты, заволакивали иллюминаторы, мешали работе радиолокатора. Лишь на расстоянии трехсот с лишним метров от поверхности Венеры Джек смог разглядеть еще что-то, кроме желтых вихрей. Он посадил корабль и выключил моторы.

— Разумеется, выйти из ракеты я не мог, — сказал он. — По многим причинам не мне первому суждено было ступить на почву Венеры. Должно быть, эта честь выпадет кому-нибудь тогда, когда будет решен вопрос о дыхании. Но, во всяком случае, я был на Венере и видел ее. — Он пожал плечами и со смущенным видом негромко выругался. — Сколько раз повторял эти слова на своих лекциях, а вот до сих пор не могу к ним привыкнуть. Я уже говорил, что на Земле наиболее точное представление о Венере дает пустыня Пейнтед Дезерт. Может, это и действительно так. Я там не бывал. На Венере дуют ветры огромной силы и отрывают от скал целые глыбы. Мягкие породы выдуваются, возникают настоящие пыльные бури. Твердые остаются и, выветриваясь, принимают самые причудливые формы и окраску. Некоторые напоминают грандиозные, величественные монументы. Горы и впадины — самых фантастических очертаний; иногда кажется, что ты в пещере, только освещенной. А свет там какой-то странный. Такого на Земле не увидишь. Оранжево-красный, яркий, очень яркий и какой-то зловещий. Таким бывает летнее небо во время заката перед грозой, когда вот-вот загремит гром. Только гроз на Венере не бывает, потому что нет ни капли воды. — Он помолчал. — Молнии сверкают часто, а вот дождей нет…

— Не знаю, Митч, — вдруг неожиданно сказал он. — Даст ли вам это что-нибудь?

Я ответил не сразу. Взглянув на часы и увидев, что до отлета в Нью-Йорк остались считанные минуты, я нагнулся и выключил магнитофон, спрятанный в портфеле.

— Вы мне очень помогли, Джек, — заверил я его. — Но мне этого мало. Сейчас я должен лететь обратно. Послушайте, не могли бы вы приехать в Нью-Йорк? Мы бы вместе поработали? Я записал все, что вы говорили, но мне нужны наглядные материалы. Наши художники могут, конечно, использовать снимки, которые вы сделали, но этого недостаточно. Вы можете помочь нам лучше всяких фотографий. — Я подумал, что наши художники все равно изобразят Венеру такой, какой она должна, по их мнению, быть, а не такой, какая она есть на самом деле, но не стал ему говорить. — Ну, так как же?

Джек, прежде чем дать согласие, с ангельски невинным видом откинулся на спинку стула и заставил меня выслушать подробнейший план обширного лекционного турне, составленный его антрепренером на ближайшие несколько недель. Я сидел как на иголках. Выступление можно отменить, согласился он, а встречу с литераторами, писавшими за него книгу, можно, пожалуй, провести вместо Вашингтона в Нью-Йорке. Едва мы успели договориться о встрече на следующий день, как объявили посадку на мой самолет.

— Я провожу вас, — предложил Джек. Соскользнув со стула, он бросил на столик деньги для официанта. Мы протиснулись между столиками к выходу. Джек самодовольно ухмылялся и пыжился, слыша восхищенные ахи и охи узнавшей его публики. На аэродроме было темно; на фоне городских огней вырисовывались контуры взлетавших в воздух самолетов. Навстречу нам низко плыл огромный грузовой вертолет; подвешенный к нему контейнер слабо поблескивал в темноте. Вертолет летел на высоте не более двадцати метров, и мне пришлось обеими руками придержать шляпу, чтобы ее не снесло воздушным потоком.

— Черт бы побрал этих извозчиков! — проворчал Джек, подозрительно поглядывая на вертолет. — И куда лезут? Их место на грузовом аэродроме! Только потому, что вертолеты могут маневрировать, эти лихачи и решили разгружаться где попало. Управы на них нет. Если бы я вздумал так обращаться с реактивными самолетами… Эй, бегите! Да бегите же! — вдруг завопил он, толкнув меня обеими руками в спину.

Я удивленно вытаращил на него глаза. Но тут он с такой силой толкнул меня своим маленьким телом, что я невольно отскочил в сторону.

— Какого черта!.. — начал было я, но скрежет металла и стрекот винтов заглушил мои слова. В нескольких шагах от нас на цементную дорожку с грохотом упал контейнер. Из его лопнувшего алюминиевого брюха посыпались картонки с овсяными лепешками фирмы «Старзелиус».

Одна из красных круглых картонок подкатилась мне под ноги. Я машинально поднял ее.

Освещенный огнями вертолет поднялся вверх и вскоре исчез из виду. Однако я даже не заметил этого.

— Господи, да помогите же им! — вдруг крикнул Джек, дернув меня за рукав. И только теперь я увидел, что в этой части аэродрома мы были не одни. Из-под изуродованной стенки контейнера виднелась чья-то рука, судорожно сжимавшая портфель, и в хаосе звуков я различил захлебывающиеся прерывистые стоны. Так вот чего требовал от меня Джек — помочь этим несчастным! Он подтолкнул меня к контейнеру, и мы вместе попытались поднять его покоробленный край. Но я только оцарапал руки и разорвал пиджак. Вскоре появились работники аэропорта и грубо оттеснили нас прочь.

Не помню, что было потом; когда я пришел в себя, то увидел, что сижу у стены аэровокзала на чужом чемодане, а Джек что-то возбужденно говорит мне. Он проклинал пилотов грузовых вертолетов и на чем свет стоит ругал меня за то, что я не заметил, как разжались зажимы, державшие контейнер, и еще что-то в этом роде, — я все равно не в состоянии был ничего уразуметь. Помню, с каким негодованием он выбил у меня из рук красную картонку с лепешками «Старзелиус», которую я неизвестно зачем продолжал держать. Психиатры никогда не относили меня к числу слабонервных и впечатлительных натур, но я продолжал находиться в состоянии шока даже тогда, когда Джеку наконец удалось посадить меня в самолет.

Только потом стюардесса сказала мне, что под упавшим контейнером погибло пять пассажиров и дело, кажется, получит огласку. Но это я узнал, уже подлетая к Нью-Йорку. А пока только одно запечатлелось в моей памяти — выражение горечи и гнева на фарфоровом личике Джека и слова, которые он то и дело повторял:

— Слишком много людей, Митч. Слишком тесно. Я с вами, Митч, нам нужна Венера, нам нужен космос…

3

Квартирка Кэти в Венсонхэрсте, деловой части города, была небольшой, но уютной, обставленной красиво, удобно и разумно. Кому как не мне это знать. Я нажал кнопку звонка над табличкой «Доктор Нэвин» и улыбнулся, когда Кэти открыла дверь. Но вместо того, чтобы ответить улыбкой, она упрекнула меня:

— Ты опоздал, Митч. Кроме того, мы договорились, что ты позвонишь.

Я вошел и сел.

— Я опоздал, потому что чуть было не погиб. А не позвонил, потому что опаздывал. Тебя удовлетворяет такое объяснение? — Как я и надеялся, она сразу же спросила, что случилось, и я рассказал ей о том, как чудом избежал сегодня смерти.

Кэти красивая женщина. Лицо у нее неизменно приветливое и располагающее, белокурые со светлыми и темными прядями волосы всегда безукоризненно причесаны, в глазах затаилась улыбка. Я не раз глядел в это лицо, но никогда не всматривался в него так пристально, как сейчас, когда рассказывал о катастрофе на аэродроме. Увы, меня ждало разочарование. Без сомнения, моя судьба волновала Кэти. Но с таким же успехом ее могли волновать судьбы сотен ее знакомых; я не уловил на ее лице выражения, которое бы говорило, что для Кэти я все-таки значу больше, чем остальные.

Тогда я выложил ей другую важную новость — о Венере и моем новом назначении. Здесь, кажется, мне больше повезло. Она была удивлена, взволнована, обрадована и в порыве добрых чувств даже поцеловала меня. Однако, когда я попытался ответить ей тем же, — ведь я столько месяцев мечтал об этом! — она отстранилась и отошла в другой конец комнаты, сделав вид, что хочет заказать по автомату напитки.

— Придется выпить, — улыбнулась она. — По меньшей мере шампанского. Дорогой Митч, новость действительно замечательная!

Я решил воспользоваться моментом.

— Ты не откажешься отпраздновать ее со мной? Отпраздновать по-настоящему?

В ее карих глазах появилась настороженность.

— Гм, — нерешительно промолвила она, однако потом сказала: — Конечно, Митч. Мы отправимся в город. Угощать буду я, только не возражай. Но ставлю одно условие: ровно в двенадцать мы простимся. Я ночую в госпитале. Утром операция, мне нельзя слишком поздно ложиться. И слишком много пить.

Но говоря это, она улыбалась.

Я решил, что и на этом спасибо.

— Чудесно! — ответил я, ничуть не кривя душой, ибо знал, что с Кэти скучать не придется. — Можно мне позвонить по твоему телефону?

Пока Кэти готовила напитки, я успел заказать билеты в кино, обед в ресторане и коктейли в ночном баре. Кэти с сомнением выслушала мою программу.

— Не слишком ли много, Митч? Надо уложиться в пять часов. Я не имею права делать операцию, если руки дрожат от усталости.

Я успокоил ее. Она вынослива. Однажды, после того как мы проссорились всю ночь напролет, утром ей пришлось делать трепанацию черепа. Операция прошла блестяще.

С обедом я потерпел неудачу. Не такой уж я гурман, чтобы есть только натуральные белки, но меня возмущает, когда подсовывают суррогаты, а берут ту же цену, что и за натуральные продукты. Шашлык с виду был ничего, но вкус его никого не смог бы обмануть. Извинившись перед Кэти, я раз и навсегда поставил крест на этом ресторане. Но она только рассмеялась. Фильм был неплохой. Киногипноз обычно вызывает у меня головную боль, но здесь я сразу же впал в транс, а после чувствовал себя вполне прилично.

Ночной бар был переполнен, и метрдотель, конечно, перепутал время нашего прихода. Пришлось минут пять подождать в вестибюле. Я попросил Кэти в связи с этим продлить «комендантский час», но она отрицательно покачала головой. Однако, когда метрдотель, рассыпаясь в извинениях, провел нас, наконец, к нашим местам у стойки бара, Кэти поцеловала меня. Я был на седьмом небе.

— Спасибо, — сказала она. — Чудесный вечер, Митч. Почаще получай повышение по службе. Мне это нравится.

Я раскурил для нее сигарету, затянулся сам и открыл было рот, чтобы объявить ей то, что так хотелось сказать, но тут же передумал.

— Ты что, Митч? — спросила она.

— Я только хотел отметить, что нам всегда хорошо вместе, Кэти.

— Так и знала, что ты это скажешь. Но по-прежнему отвечаю тебе: нет.

— Я тоже знал, что ты так ответишь, — уныло произнес я. — В таком случае пошли отсюда.

Она уплатила за коктейли, и мы вышли на улицу, заложив в нос пылеуловители.

— Педикеб? — спросил швейцар.

— Да, пожалуйста, — ответила Кэти. — Двухместный.

Швейцар свистком подозвал двухместный педальный кеб. Кэти дала старшему из рикш адрес госпиталя.

— Ты тоже можешь ехать, Митч, — сказала она, и я сел рядом.

Швейцар подтолкнул кеб, и рикши тронулись с места.

Не спрашивая разрешения, я поднял верх. На мгновение мне показалось, будто я вновь ухаживаю за Кэти: та же уютная темнота, запах пыльного брезента, скрип рессор. Но эта иллюзия тут же исчезла, когда Кэти предупредила:

— Будь благоразумен, Митч.

— Пожалуйста, Кэти, — произнес я как можно спокойнее. — Выслушай меня. Я буду очень кратким.

Она смирилась.

— Мы поженились восемь месяцев назад. — Заметив, что она хочет возразить, я торопливо добавил: — Хорошо, пусть не окончательно. Но мы на время дали друг другу слово. Ты помнишь, почему мы это сделали?

После небольшой паузы она терпеливо ответила:

— Мы были влюблены.

— Верно, — сказал я. — Мы любили. Но у каждого была своя работа, и мы знали, что иногда она мешает нам понимать друг друга. Поэтому мы решили, что наш союз будет временным. Через год мы посмотрим, стоит ли делать его постоянным. — Я дотронулся до руки Кэти, и она не отняла ее. — Дорогая, тебе не кажется, что мы знали тогда, что делаем? Разве мы не можем подождать? В нашем распоряжении целых четыре месяца. Давай подождем. Если к концу этого срока ты не изменишь своего решения, ну что ж, по крайней мере я не буду винить тебя в том, что ты не дала мне последней возможности. Что до меня, то мне нечего себя проверять. Я подал заявление и не возьму его обратно.

Мы проезжали мимо фонаря, и я заметил, как ее губы искривились в горькой усмешке.

— Черт побери, Митч, — сказала она с болью. — Я знаю, что ты не изменишься. И в этом все несчастье. Неужели мне снова надо повторять, что эти просьбы напрасны, что у тебя несносный характер, что ты хитер, как Макиавелли, и так же вероломен и эгоистичен. Когда-то мне казалось, что ты хороший, идеалист, для которого принципы дороже денег. У меня были основания так думать. Ты искренне и убежденно говорил мне об этом, так хорошо отзывался о моей работе. Ты интересовался медициной, чуть ли не через день приходил в больницу, чтобы присутствовать на моих операциях. При мне ты говорил своим друзьям, что гордишься женой-хирургом. Но спустя три месяца я поняла, зачем ты это делал. Взять в жены домашнюю хозяйку может каждый. Но превратить первоклассного хирурга в домашнюю хозяйку удалось только одному Митчелу Кортнею. — Голос ее дрогнул. — Могла ли я мириться с этим, Митч? Нет, и никогда не смогу. Дело не в наших размолвках, упреках, ссорах. Я — врач. Люди доверяют мне свою жизнь. Могу ли я отвечать за нее, если я издергана бесконечными семейными ссорами? Неужели ты не понимаешь, Митч?

Я услышал звук, похожий на рыдание.

— Кэти, разве ты меня больше не любишь? — спросил я тихо.

Она долго молчала. Затем рассмеялась коротким нервным смехом.

— Вот и госпиталь, Митч! — воскликнула она. — И уже полночь.

Я откинул верх, и мы вышли из коляски.

— Подождите, — сказал я старшему из рикш и проводил Кэти до дверей. Она не захотела поцеловать меня на прощанье и отказалась от новой встречи. Я постоял в вестибюле еще минут двадцать: хотел убедиться, что она действительно ночует здесь. Затем сел в коляску и велел довезти меня до ближайшей станции метрополитена. Настроение у меня было отвратительное. Разумеется, оно не улучшилось, когда, получив с меня деньги, один из рикш с самым невинным видом спросил:

— Скажите, сэр, а что такое мак… Макиавелли?

— Это по-испански: «Не суй нос не в свое дело», — ответил я как можно спокойнее. В метро я с горечью подумал, каким богатым в наше время надо быть, чтобы купить себе право побыть с кем-нибудь наедине.

Настроение у меня не улучшилось и на следующий день, когда я утром явился на работу. Только благодаря такту Эстер я не вспылил в первые же несколько минут. К счастью, в этот день не было заседания правления. Передав мне на просмотр утреннюю почту и бумаги, скопившиеся за ночь, Эстер благоразумно удалилась. А когда появилась вновь, в руках у нее была чашка кофе — настоящего ароматного кофе из настоящих кофейных зерен, выращенных на плантациях.

— Смотрительница дамской туалетной комнаты тайком варит нам кофе, — пояснила Эстер. — Она не позволяет выносить его: боится, что об этом узнают в отделе Кофиеста. Но так как вы теперь большое начальство…

Я поблагодарил Эстер и, передав ей пленку с записью беседы с Джеком О’Ши, принялся за дела.

Прежде всего предстояло выбрать участок для испытаний, и тут, конечно, не обошлось без стычки с Мэттом Ренстедом. Он заведует Отделом рынков, и нам бы следовало работать вместе. Однако особого желания сотрудничать он не выказывал. Пока я вставлял в проектор карту Южной Калифорнии, Мэтт и двое его безликих помощников курили, стряхивая пепел прямо на ковер.

Я обвел указкой участок, предназначавшийся для испытаний и размещения контрольных пунктов.

— На территории от Сан-Диего до Тихуаны и в доброй половине населенных пунктов вокруг Лос-Анджелеса и Монтеррея будут контрольные пункты. Остальная часть Калифорнии и Мексики к северу от Лос-Анджелеса станет районом испытаний нашей рекламы. По-моему, тебе не худо побывать там, Мэтт. В качестве штаб-квартиры предлагаю контору фирмы в Сан-Диего. Ее возглавляет Тернер, он парень смышленый.

Ренстед заворчал:

— Ни снежинки за год. Ни за какие деньги не продашь там и одного пальто, даже если пообещаешь красивую девушку в придачу. Черт побери, почему ты не предоставишь заниматься рынками тому, кто в этом кое-что смыслит? Неужели ты не понимаешь, что климат сведет на нет все налги усилия?..

Младший из помощников Ренстеда, словно отштампованный из жести, попытался было поддакнуть своему патрону, но я тут же оборвал его. С Ренстедом я вынужден считаться, ибо он свое дело знает. Но Венера поручена мне, и я был намерен сам ею заниматься. Поэтому мой ответ прозвучал довольно резко:

— Местный и общий доход, возрастной состав и плотность населения, особенности его психического склада, здоровье, распределение дохода по возрастным группам, смертность и ее причины — все это дело десятое. Мэтт, Калифорния и Мексика самим Богом созданы для испытаний нашей рекламы. Лучше места не сыщешь — на небольшой территории с населением около ста миллионов представлена в миниатюре вся Северная Америка. Менять свой план я не намерен — испытания будем проводить здесь, — Я сделал особое ударение на слове «свой».

— Ничего не получится. Климат решает все. Ясно каждому, — упорствовал Мэтт.

— Я не каждый. Я человек, отвечающий за это дело.

Ренстед погасил окурок и встал.

— Поговорим с Фаулером, — сказал он и вышел.

Мне ничего не оставалось, как последовать за ним. Выходя, я услышал, как старший из помощников Ренстеда по телефону предупреждает секретаря Шокена о нашем приходе. Ренстед неплохо вышколил своих ребят, и вместо того, чтобы обдумать, как получше изложить дело Фаулеру, я стал размышлять над тем, что и мне не мешало бы также приструнить своих.

У Фаулера проверенный метод разрешать конфликты между сотрудниками. Он применил его и сейчас. Как только мы вошли, он радостно воскликнул:

— Вот хорошо, что вы здесь! Как раз вы оба мне и нужны. Мэтт, выручай старика! На этот раз дело с Американским институтом гинекологии. Они утверждают, будто наша реклама противозачаточных средств наносит им ущерб, если мы не прекратим ее, грозятся переметнуться к Таунтону. Правда, Доход от них не ахти какой, но у меня есть сведения, что сам Таунтон подбивает их на это. — И он принялся объяснять нам запутанные взаимоотношения с АИГ. Я слушал без всякого интереса. В результате нашей кампании «Дети наверняка», оплачиваемой институтом, рождаемость выросла по меньшей мере на двадцать процентов. Казалось, после этого институт должен был бы стать нашим постоянным клиентом. Ренстед тоже так считал. Он прямо заявил:

— У них нет оснований затевать судебный процесс. Ведь рекламируем же мы одновременно спиртные напитки и средства от алкоголизма. Какого черта они суют нос в чужие дела? Кроме того, какое это имеет отношение к Отделу рынков?

Фаулер довольно ухмыльнулся.

— В том-то и дело, — довольно проворковал он. — Мы спутаем им карты. Они рассчитывают получить ответ обычным порядком — через финансовые органы. А мы напустим на них тебя. Засыпь их таблицами, диаграммами, статистическими данными и докажи, что наш антиберемин в конечном счете не спасает от детей, только дает возможность повременить немного. Словом, докажи, что институт остается при прежнем интересе. Это будет хорошей пощечиной Таунтону. Адвокатов лишат практики за то, что они ведут дела конкурирующих фирм, и кое-кому это влетит в копеечку. Надо им сразу дать понять, что с нами этот номер не пройдет. Пресечь все их попытки в самом начале. Надеюсь, ты не подведешь старика, а, Мэтт?

— О, черт, конечно, — проворчал Ренстед. — Ну, а как же Венера?

— Венера? — Фаулер подмигнул мне. — Обойдешься на время без Мэтта?

— Обойдусь совсем, — сказал я. — За этим я и пришел. Мэтт испугался Южной Калифорнии.

Ренстед уронил сигарету на ковер и не поднял ее; нейлоновый ворс, курчавясь, заплавился.

— Какого черта!.. — раздраженно начал было Мэтт.

— Спокойно, — заметил Фаулер. — Твоя точка зрения, Мэтт?

Ренстед метнул в мою сторону злобный взгляд.

— Я только сказал, что Южная Калифорния не годится. В чем разница между Венерой и Землей? Прежде всего в температуре. Для рекламы надо выбирать район с умеренно-континентальным климатом. Жителя Новой Англии еще можно соблазнить жарким климатом Венеры, но жителя Тихуаны — никогда. Ему и без того до смерти надоела дьявольская жара Мексики и Калифорнии.

— Гм, — промычал Фаулер, — Знаешь, Мэтт, это надо обсудить, а ты будешь по горло занят, дело с институтом не терпит. Подбери себе на время хорошего заместителя по делам Венеры. Мы завтра же обсудим все на заседании правления. А сейчас, — он взглянул на часы, — сенатор Дантон ждет меня уже целых семь минут. Решено? Тебя это устраивает?

Разумеется, Мэтта это нисколько не устраивало. Зато я весь день был в отличнейшем настроении. Дела шли хорошо. Обработав мою беседу с Джеком О’Ши и другие материалы, Отдел идей дал предложения. Тут были планы создания на Венере новых отраслей промышленности — например, изготовление сувениров из органических веществ, которые мы в шутку именовали «атмосферой» Венеры, — и планы на более отдаленное будущее — добыча чистого железа, абсолютно чистого, без примесей, какое невозможно ни найти, ни получить на такой «кислородной» планете, как Земля. Лаборатории неплохо заплатят нам за это. Отдел идей, правда, не сам придумал, а раскопал в архивах занятную вещь — так называемую установку Хилша. Без дополнительных источников энергии, используя горячие смерчи на Венере, она сможет охлаждать воздух в домах первых поселенцев. Это простейшее изобретение пролежало без движения с 1943 года. До сих пор никто не мог найти ему применение, да и не мудрено, — на Земле не приходилось иметь дело с ветрами такой силы.

Трэси Колльер, сотрудник Отдела идей, которому было поручено осуществлять связь с Отделом Венеры, попытался изложить мне свою мысль об использовании азотного катализатора. Рассеянно слушая его, я время от времени кивал головой, но из всего сказанного уяснил только одно, — если по поверхности Венеры рассеять платину и вызвать непрерывные мощные электрические разряды, то можно получить искусственный «снегопад» из окиси азота и «дождь» из углеводорода; это очистит атмосферу Венеры от формальдегида и аммиака.

— А не дороговато ли обойдется? — осторожно спросил я.

— Все в нашей власти, — сказал он. — Ведь платина давно не находит применения. Истратите грамм — результатов прождете миллион лет. Истратите больше — скорее добьетесь своего.

Так я толком ничего и не понял, но, видимо, идея была великолепной. Похлопав Колльера по плечу, я велел ему действовать дальше.

Однако в Отделе промышленной антропологии я столкнулся с неожиданным препятствием.

Бен Уинстон жаловался:

— Нельзя запихнуть людей, словно сардины, в жестяные коробки и заставить их там париться. Американцы привыкли к определенному образу жизни. Кому охота переться куда-то за пятьдесят миллионов миль, только чтобы проторчать весь остаток жизни в закупоренном бараке? Это противно человеческой натуре, Митч! Не лучше ли остаться на Земле? Здесь столько простора: коридоры, эскалаторы, улицы, крыши домов, гуляй сколько влезет!

Я начал было возражать, но это ни к чему не привело. Бен стал объяснять мне, что такое американский образ жизни: он подвел меня к окну и показал бесконечную гладь крыш, где каждый американец может прогуливаться на свежем воздухе без всяких там громоздких кислородных масок, заправив в нос всего лишь простые пылеулавливатели. В конце концов я не выдержал.

— Но кто-то должен полететь на Венеру! Почему же люди расхватывают книги Джека О’Ши? Почему избиратель без возражений голосует за миллиардные ассигнования на строительство ракет? Видит Бог, я не хочу тыкать тебя носом, но вот что тебе стоило бы сделать: изучи всех читателей Джека О’Ши, всех, кто по нескольку раз смотрит его передачи по телевидению, кто раньше других приходит на его лекции, а после толпится в коридорах и спорит. О’Ши у нас на жалованье. Выжми из него все, что можешь. Разузнай хорошенько о колониях на Луне — что за люди их населяют. Тогда мы будем знать, на кого рассчитывать нашу рекламу. Возражения есть? — Возражений не последовало.

Эстер превзошла себя, составляя расписание моего первого рабочего дня в новой роли, и я успел переговорить со всеми заведующими отделов.

Однако она не могла прочесть за меня всю корреспонденцию, и к концу дня у меня на столе выросла солидная кипа бумаг. Эстер вызвалась остаться после работы, но она едва ли могла мне помочь. Я разрешил ей принести мне бутерброд и еще одну чашку кофе и отпустил домой.

Когда я закончил последнее письмо, шел уже двенадцатый час. По пути домой я завернул в ночное кафе на пятнадцатом этаже — мрачную комнатушку без окон, где подавали кофе, отдававший дрожжами, из которых оно и было приготовлено, и бутерброды с ветчиной, по вкусу напоминавшей сою. Однако я постарался не думать об этом. Как потом оказалось, настоящие неприятности ждали меня впереди. Не успел я открыть дверь своей квартиры, как вдруг послышалось щелканье, а затем выстрел. Пуля ударилась в дверь над моей головой. Вскрикнув, я пригнулся. За окном мелькнула тень человека с пистолетом в руке, раскачивающегося на веревочной лестнице, которую относило куда-то в сторону.

Я был настолько неосторожен, что подбежал к окну и высунулся из него. Раскрыв рот от удивления, я провожал глазами удалявшийся вертолет. С него свисала веревочная лестница, на которой болтался человек. В это время я, должно быть, представлял собой отличную мишень, если бы только ему снова вздумалось в меня прицелиться. Но, к счастью, это было невозможно.

Удивляясь собственной выдержке, я подошел к телефону и набрал номер Муниципальной корпорации по обеспечению безопасности граждан.

— Вы наш клиент, сэр? — спросил меня женский голос.

— Да, черт побери, да. Целых шесть лет. Пришлите человека! Пришлите отряд!

— Одну минуточку, мистер Кортн… Мистер Митчел Кортней, не так ли? Литературный работник высшей категории?

— Нет, — ядовито ответил я. — Теперь я мишень для стрельбы. Не будете ли вы так любезны сейчас же выслать вашего агента, пока тот, кто только что стрелял в меня, не вздумал проделать это еще раз!

— Простите, мистер Кортней, вы как будто сказали, что вы литературный работник высшей категории? — вежливо и невозмутимо уточнял голос.

Я заскрежетал зубами.

— Да, да, высшей категории!

— Благодарю вас, сэр. У меня в руках ваша карточка. Очень сожалею, но у вас задолженность по взносам. Вам, должно быть, известно, что для служащих высшей категории, учитывая острую конкурентную борьбу, у нас установлены особые расценки… — И она назвала мне цифру, от которой каждый волосок на моей голове встал дыбом.

Однако я сдержался — она была всего лишь простым исполнителем.

— Благодарю, — сказал я мрачно и повесил трубку. Через справочную-автомат я связался еще с двумя-тремя детективными агентствами, но везде получил отказ. Наконец какой-то частный детектив сонным голосом дал согласие приехать, заломив неслыханную цену.

Он явился через полчаса, и я уплатил ему его гонорар. Но он лишь извел меня глупыми вопросами и поисками несуществующих отпечатков пальцев. Наконец он ушел, заявив, что займется этим делом.

Я лег спать, так и не разрешив мучивший меня вопрос: кому понадобилось стрелять в меня, скромного служащего рекламной конторы?

4

На следующий день, мобилизовав всю свою храбрость, я направился к Фаулеру Шокену. Мне было необходимо получить ответ, и никто, кроме Фаулера, не мог его дать. Он мог, конечно, вышвырнуть меня за дверь, однако попытаться все же стоило.

Но, кажется, момент для этого я выбрал явно неудачный. Только я приблизился к двери кабинета, как она с треском отворилась, и из нее выскочила Тильда Матис. Лицо ее странно подергивалось. Она уставилась на меня, но, готов поклясться, она меня не узнала.

— Переделать заново! — исступленно взвизгнула она. — Работаю как каторжная на эту старую крысу, и что же? Переделайте! Текст хорош, но ему, видите ли, нужен отличный! Переделайте! Вы только послушайте! «Пусть текст засверкает, заискрится! Мне нужна теплота человеческих чувств, восторг, трепет и печаль вашего нежного женского сердечка!» И все это извольте уложить в пятнадцать слов! Я покажу ему пятнадцать слов! — всхлипнула она и промчалась мимо. — Медоточивый ханжа и кривляка, мелочный придира, пустозвон несчастный, кровожадный спрут, старый…

С шумом захлопнувшаяся дверь помешала расслышать последний из эпитетов, о чем я очень пожалел, ибо не сомневался, что на этот раз Тильди подобрала самый подходящий.

Я откашлялся и, постучавшись, вошел к Шокену. В улыбке, с которой он меня встретил, не было и намека на только что разыгравшуюся сцену. Розовое лицо Фаулера и его безмятежный взгляд, казалось, вообще исключали что-либо подобное. Однако я не забыл, что вчера в меня стреляли.

— Я всего на одну минутку, Фаулер, — начал я. — Скажите, вы в последнее время не вели грубую игру с фирмой «Таунтон»?

— Я всегда играю грубо. Грубо, но чисто, — ухмыльнулся он.

— Я имею в виду очень грубую и очень грязную игру. Например, вы, случайно, не собирались подстрелить кого-нибудь из ее сотрудников?

— Ну, знаешь ли, Митч!

— Я спрашиваю потому, что вчера в меня стреляли с вертолета, — упрямо продолжал я. — Не представляю, кто бы это мог сделать — разве только Таунтон.

— Таунтон исключается, — категорически сказал Шокен.

Я собрался с духом.

— Фаулер, — произнес я, — скажите честно, вы не получали предупреждения? Возможно, я перехожу дозволенные границы, но я должен знать правду. Речь идет не только обо мне. Речь идет о проекте «Венера».

Румяные, словно яблоки, щеки Фаулера побледнели. По его глазам я понял, что моя карьера и положение служащего высшей категории висят сейчас на волоске.

— Митч, я сделал тебя сотрудником высшей категории прежде всего потому, что считал — ты способен взять на себя такую ответственность. Мне нужно не только умение работать. Работать ты умеешь, я знаю. Но мне казалось, что ты знаешь и кодекс нашей профессии.

Однако я не сдавался.

— Да, сэр.

Шокен сел и закурил сигарету «Старр». После умело рассчитанного секундного колебания он пододвинул ко мне пачку.

— Митч, ты еще молокосос, стал служащим высшей категории совсем недавно. Но в твоих руках теперь немалая власть. Твои несколько слов — и через недели или месяцы судьба полумиллиона потребителей, мужчин и женщин, может полностью измениться. Это власть, Митч, безграничная власть. Ты знаешь старинную поговорку: власть возвышает. Безграничная власть возвышает безгранично.

— Да, сэр, — снова сказал я. Что-что, а все старинные пословицы и поговорки были мне хорошо известны. Теперь я не сомневался, что он ответит на мой вопрос.

— Ах, Митч, — вздохнул Шокен, мечтательно размахивая сигаретой, — у нас есть права, есть обязанности, но не обходится и без профессиональных неприятностей. Одно немыслимо без другого. Без острой конкурентной борьбы и соперничества вся наша система утратила бы равновесие и полетела вверх тормашками.

— Фаулер, — опасливо прервал я его. — Вы же знаете, я не жалуюсь на систему. Она действует, и это все, что от нее требуется. Знаю, что и конкуренция необходима. И вполне согласен, что мы должны свято блюсти кодекс торговли, даже если Таунтон и затевает что-то против нас. Знаю, что об этом надо помалкивать, иначе вместо того, чтобы работать, заведующие отделами только и будут заботиться о безопасности собственной персоны. Но проект «Венера» у меня в голове, Фаулер. Так мне удобней. Если я стану все записывать, когда же мне работать?

— Разумеется, — согласился он.

— Но, допустим, вы получили предупреждение и, допустим, Таунтон решил первым убрать меня, что будет с проектом «Венера»?

— Ты прав, — согласился Фаулер. — Хорошо, я тебе отвечу. Я не получал предупреждения.

— Спасибо, Фаулер, — воскликнул я искренне. — Однако в меня стреляли. А затем этот случай на аэродроме — может быть, вовсе не случайность. Как вы считаете, Таунтон способен действовать без предупреждения?

— Я не давал ему повода, а ни с того, ни с сего он не решится. Он падок на дешевку, методы его нечестны, но правила игры он знает. Убийство в результате коммерческой конкуренции — это преступление. Убийство без предупреждения — грубейшее нарушение кодекса торговли. А может, ты приударил за чужой женой, Митч?

— Нет, я веду примерный образ жизни. Все это просто непонятно. Должно быть, какая-то ошибка. Мне повезло, что этот парень оказался никудышным стрелком.

— Очень рад за тебя, Митч. А теперь займемся делами. Ты виделся с Джеком О’Ши? — Моя история больше не интересовала его.

— Да. Он приезжает сегодня. Будем работать вместе.

— Прекрасно. Если умело взяться, кое-что от его славы перепадет и нам. Пошевели-ка мозгами, Митч. Не мне тебя учить.

Я понял, что аудиенция окончена.

О’Ши уже ждал меня в приемной. Судя по всему, ожидание не было для него тягостным. Все девицы из моего отдела плотным кольцом окружили Джека, восседавшего на краешке стола. Грубоватым и самодовольным тоном он что-то рассказывал им. В глазах девушек нетрудно было прочесть: даром что Джек мал ростом, но у него деньги и слава. Именно это мы усердно рекламируем и вбиваем в головы рядовому потребителю. Джек мог выбрать любую из этих девиц. Интересно, сколько их у него было после триумфального возвращения на Землю?

Порядки у меня в отделе строгие, но пришлось довольно громко кашлянуть, прежде чем девицы, наконец, разбежались по местам.

— Доброе утро, Митч, — приветствовал меня Джек. — Ну как, оправились от потрясения?

— Еще бы. Уже успел пережить новое. Кто-то пытался подстрелить меня. — И я рассказал ему, что произошло вчера вечером. Он задумчиво хмыкнул.

— Может, вам обзавестись телохранителем?

— Я уже думал об этом. Но, пожалуй, не стоит. Это какое-то недоразумение.

— Как и тот случай на аэродроме?

Я ответил не сразу.

— Не будем говорить об этом, Джек. Мне и так не по себе.

— Ладно, не будем, — широко улыбнулся он. — Займемся лучше делами. Итак, с чего мы начнем?

— Прежде всего нужны слова. Нужны такие слова о Венере, чтобы они задели людей, встряхнули их, заставили мечтать о переменах, о космосе и новых мирах. Надо, чтобы люди вдруг почувствовали неудовлетворенность и им захотелось бы чего-то нового, захотелось представить себе, какими они могли быть. Нужны слова, которые заставили бы их гордиться тем, что они умеют мечтать, а отнюдь не стыдиться этого. Слова, которые должны пробудить у них чувство гордости за то, что существуют «Индиастрия», «Старзелиус» и «Фаулер Шокен», и негодование по поводу того, что есть на свете «Юниверсал продактс» и «Таунтон».

Джек уставился на меня, разинув рот.

— Вы это серьезно? — наконец вымолвил он.

— Теперь вы с нами, Джек, — ответил я прямо. — И вам следует знать, что мы работаем именно так. Ведь и вас мы заполучили в потребители только таким образом.

— Не понимаю.

— Вы, кажется, носите костюм и обувь фирмы «Старзелиус». Значит, нашей рекламе все же удалось вас поймать. С одной стороны, вас пытались обработать «Юниверсал продактс» и «Таунтон», с другой — «Старзелиус» и «Фаулер Шокен». Вы выбрали «Старзелиус». Мы исподволь проникли в ваше подсознание и Цедили вас, что есть что-то особенно хорошее в товарах фирмы «Старзелиус» и что-то особенно скверное в товарах «Юниверсал продактс».

— Да я никогда не читаю рекламных объявлений! — запротестовал Джек.

Я улыбнулся.

— Лучшей похвалы нашей работе не придумаешь.

— Даю слово, — воскликнул Джек, — как только вернусь в гостиницу, выброшу все свои пожитки в мусоропровод.

— И чемоданы? — спросил я. — И чемоданы фирмы «Старзелиус»?

Он испуганно взглянул на меня, потом твердо сказал:

— И чемоданы. А по телефону закажу себе все новое у фирмы «Юниверсал». И вам не удастся мне помешать.

— А мы и не собираемся, Джек. Нам это только на руку. Слушайте, что произойдет потом. Вы закажете себе полный комплект одежды у фирмы «Юниверсал». И чемоданы тоже. Какое-то время вы будете носить вещи и пользоваться чемоданами марки «Юниверсал». Но вас не будет покидать смутное чувство неудовлетворенности. Оно пагубно отразится на вашей мужской полноценности, ибо наша реклама, хотя вы и утверждаете, что игнорируете ее, давно убедила вас, как небезопасно для настоящего мужчины пользоваться товарами любой другой фирмы. Ваше самолюбие будет ущемлено, где-то в глубине души вы будете знать, что пользуетесь не самым лучшим. И наконец, вы подсознательно решите, что больше так продолжаться не может, и вдруг начнете «терять» одну за другой вещи, проданные вам фирмой «Юниверсал». Случайно вы обнаружите, как трудно попасть ногой в штанину брюк, купленных у фирмы «Юниверсал», а ее чемоданы покажутся вам невместительными и неудобными. И тогда у вас вдруг отшибет память, вы помчитесь в магазины и снова купите себе полный комплект одежды и чемоданов нашей фирмы «Старзелиус», черт возьми.

Джек О’Ши растерянно улыбнулся.

— И всего этого вы добились при помощи слов?

— Слов, графических изображений. Воздействуя на зрение, слух, обоняние, вкус, осязание. Но прежде всего при помощи слов. Вы читаете стихи?

— Боже сохрани, конечно, нет! Кто в наше время их читает?

— Я не имею в виду современные. Здесь вы безусловно правы. Но стихи Китса, Суинберна, Уайли — великих поэтов-лириков.

— Почитывал в свое время, — осторожно признался Джек, — Ну и что из этого?

— Я хочу предложить вам провести несколько часов в обществе одной из величайших лирических поэтесс современности. Тильди Матис сама не подозревает, что она поэтесса, и считает себя простым сочинителем рекламы. Не разубеждайте ее. Зачем делать человека несчастным?

Ты, непорочная невеста тишины,

Приемное дитя Молчания и медленно текущих лет[5].

Вот и она могла бы писать так, если бы не жила в век рекламы. Что поделаешь, расцвет рекламы — это закат лирической поэзии. Прямая зависимость. Людей, способных находить слова, звучащие как музыка, волнующие сердца, не так уж много. Когда работа в рекламном агентстве стала делом прибыльным, поэты ушли туда, а лирическую поэзию отдали на откуп бездарным писакам, которые вынуждены кривляться и кричать, чтобы хоть как-то привлечь к себе внимание.

— Зачем вы мне все это говорите? — спросил Джек.

— Я уже сказал, вы теперь свой человек в рекламе, Джек. Власть — это также и ответственность. Представители нашей профессии владеют душами людей. Мы добиваемся этого, умело используя таланты. Никому не дано права играть жизнями, если только игра не ведется во имя высокой цели.

— Понятно, — промолвил он тихо. — Пусть вас не беспокоят мои побуждения. Меня не интересуют ни деньги, ни слова. Я согласен работать с вами лишь для того, чтобы люди получили хоть немного свободного пространства, чтобы человек мог снова вернуть себе утраченное достоинство.

— Вот именно, — сказал я, придав лицу выражение Номер Один. Но на душе у меня было прескверно. Ведь «высокая цель», которой я служил, обозначалась одним словом: «продавать».

Я вызвал Тильди.

— Побеседуйте с ней, — предложил я Джеку. — Ответьте на ее вопросы. Сами расспросите. Пусть это будет хорошая дружеская беседа. Дайте Тильди почувствовать все, что вы пережили. И вот увидите, она создаст из ваших переживаний лирическую поэму, которая затронет сердца наших читателей. Доверьтесь ей во всем.

— С удовольствием, Митч. А она мне доверится?

В эту минуту он напомнил мне танагрскую статуэтку, изображавшую юного сатира, выслеживающего нимфу.

— Да, — торжественно заверил я его. Ибо доверчивость Тильди была известна всем.

В этот день впервые за четыре месяца Кэти сама позвонила мне.

— Что случилось? — спросил я взволнованно. — Тебе что-то от меня нужно?

Кэти засмеялась.

— Ничего не случилось, Митч. Просто мне захотелось сказать тебе «здравствуй» и снова поблагодарить за тот чудесный вечер.

— Можем повторить его, — решил я поймать ее на слове.

— А ты не хочешь пообедать у меня сегодня?

— Еще бы, конечно хочу. Какого цвета платье ты наденешь? Я куплю живых цветов.

— О, Митч, цветы — это ужасно дорого. Надеюсь, ты не собираешься снова делать мне предложение. А я и так знаю, что денег у тебя куры не клюют. Но у меня к тебе просьба, Митч.

— Все, что прикажешь.

— Приведи с собой Джека О’Ши. Можешь это устроить? По телевидению передавали, что он приехал сегодня утром. Ведь он будет работать у тебя, не так ли?

Это было ушатом холодной воды. Так вот почему она позвонила.

— Да, он здесь. Я свяжусь с ним и сообщу тебе. Ты будешь в госпитале? — Я не мог скрыть разочарования.

— Да. Спасибо, Митч. Мне так хочется с ним познакомиться.

Я разыскал Джека по телефону. Он был у Тильди.

— Вы заняты сегодня вечером? — спросил его я.

— Гм… Мог бы, если бы захотел, — ответил он. Очевидно, его отношения с Тильди развивались успешно.

— У меня есть предложение. Обед в спокойной домашней обстановке со мной и моей женой. Она недурна собой, превосходная хозяйка, первоклассный хирург и интересная собеседница.

— Согласен.

Я позвонил Кэти и сказал, что ровно в семь доставлю ей эту светскую знаменитость.

В шесть, недовольно ворча, Джек вошел в мой кабинет.

— Я заслужил хороший обед, Митч. Ваша мисс Матис занятная штучка. Действует как наркотик. Интересно, она всегда витает в облаках или когда-нибудь спускается и на землю?

— Сомневаюсь, — сказал я. — Да и зачем? Даже в прежние времена, как известно, встреча с реальностью не сулила поэтам ничего хорошего. Вспомните Китса, Байрона, Суинберна. Могу, если хотите, продолжить.

— Нет, не стоит. Скажите, а что представляет собой ваш брак, Митч?

— Это все временно, — ответил я с неожиданной горечью.

Джек слегка поднял брови.

— Возможно, у меня старомодные взгляды, но, ей-богу, нынешние браки мне не по душе. Они могут вызвать только негодование.

— Согласен с вами, — вздохнул я. — По крайней мере в моем случае есть от чего негодовать. Если Тильди еще не успела просветить вас, сообщаю, что моя очаровательная и талантливая супруга не хочет, чтобы наш брак стал постоянным. Мы не живем вместе, и если в ближайшие четыре месяца мне не удастся переубедить ее, пожалуй, расстанемся навсегда.

— Тильди действительно не успела меня просветить, — ответил Джек. — Вам порядком тошно, насколько я понимаю.

Я чуть было не поддался охватившему меня острому чувству жалости к самому себе и уже готов был рассказать Джеку, как мне тяжело, как я люблю Кэти, а она так несправедлива ко мне. Однако я вовремя сообразил, что буду рассказывать все это карлику, который, если женится, наверняка станет беспомощной игрушкой в руках жены, а то и предметом ее насмешек.

— Хватит об этом, Джек, — сказал я. — К тому же нам пора. Времени только-только, чтобы пропустить по стаканчику и успеть на поезд метрополитена.

Никогда еще Кэти не была такой обворожительной, и я пожалел, что послушался ее и не истратил двухдневный заработок на букет живых цветов. Когда она поздоровалась с О’Ши, он тут же без стеснения заявил:

— Вы мне нравитесь. В ваших глазах нет эдакого огонька, который говорил бы: «Ну, разве он не прелесть?», или «Черт побери, он, должно быть, богат и несчастен», или «Девушка имеет право немножко поразвлечься». Короче говоря, я нравлюсь вам, а вы — мне.

Как вы уже догадываетесь, он был немного пьян.

— Вам кофе, мистер О’Ши? — спросила Кэти. — Я буквально разорилась, чтобы достать настоящие свиные сосиски и натуральное яблочное пюре, и вы обязательно должны их отведать.

— Кофе? Я пью только Кофиест, мадам. Пить кофе нелояльно по отношению к великой фирме «Фаулер Шокен», где я теперь работаю. Не так ли, Митч?

— На сей раз фирма вам простит, Джек, — сказал я. — Кроме того, Кэти не верит, что наркотики в Кофиесте безвредны.

К счастью, Кэти занялась обедом в дальнем углу комнаты, служившем ей кухней, и стояла к нам спиной; она или не слышала моих слов, или сделала вид, что не слышит. В свое время у нас с ней по этому поводу была ужасная перепалка. В ход пускались такие слова, как «отравитель младенцев», «сумасшедший торгаш» и другие, более короткие, но не менее выразительные.

Кофе несколько отрезвил Джека О’Ши. Обед был превосходный. После него атмосфера стала гораздо непринужденнее.

— Вы, должно быть, уже побывали на Луне? — спросила Кэти у Джека.

— Нет еще. Собираюсь на днях.

— Ну и зря, — вмешался я. — Только время убьете и деньги потратите. Луна — это замороженные капиталовложения. Мне кажется, мы занимаемся ею, только чтобы накопить опыт, который может пригодиться на Венере. Несколько тысяч человек работает в рудниках — вот и все.

— Прошу меня извинить, — Джек поднялся и вышел.

Я решил воспользоваться случаем.

— Кэти, дорогая, как мило, что ты пригласила меня. Это что-нибудь означает?

Она потерла друг о друга большой и указательный пальцы правой руки, и я уже знал — чтобы она сейчас ни сказала, все будет неправдой.

— Возможно, Митч, — деликатно солгала она. — Но ты не должен меня торопить.

Я решил уличить ее.

— Ты лжешь, — возмутился я. — Ты всегда делаешь вот так, — я повторил ее жест, — когда собираешься сказать мне неправду. Не знаю, как ты ведешь себя с другими.

Она рассмеялась коротким смешком.

— Откровенность за откровенность, — сказала она с горечью. — А когда ты говоришь неправду, то задерживаешь дыхание и смотришь мне прямо в глаза. Не знаю, как ты ведешь себя в таких случаях с клиентами и подчиненными.

О’Ши вернулся и сразу же почувствовал, что атмосфера накалилась.

— Ну, мне пора, — объявил он. — Вы идете, Митч?

Кэти кивнула, и мне ничего не оставалось, кроме как сказать «да».

После обычного обмена любезностями у порога Кэти поцеловала меня на прощанье. Это был долгий и нежный поцелуй, с которого я предпочел бы начать вечер. Я почувствовал, как у Кэти учащенно забилось сердце, однако это не помешало ей преспокойно выставить меня за дверь.

— Вы так и не наняли телохранителя? — укоризненно спросил Джек.

— Стоит ли? Все это было чистейшим недоразумением.

— Может, зайдем к вам, выпьем? — словно невзначай предложил он.

Я был тронут тем, как крохотный Джек О’Ши решил взять на себя сегодня роль моего телохранителя.

— Конечно, — сказал я, и мы спустились в метрополитен.

Он первым вошел в квартиру и зажег свет, но ничего не произошло. Потягивая слабый виски с содовой, он медленно обошел комнату и проверил оконные задвижки.

— Этому стулу лучше стоять вот здесь, — указал он; «здесь» означало подальше от окна и револьверных пуль. Я переставил стул.

— Берегите себя, Митч, — сказал он, прощаясь. — Если с вами что-нибудь случится, ваша очаровательная женушка и ваши друзья будут очень огорчены.

Но в этот вечер я всего лишь сильно ушиб ногу, раскладывая кровать, что, кстати, случалось со мной почти каждый вечер. Даже Кэти с ее точными скупыми движениями хирурга не смогла уберечься от боевых шрамов — следов в тесной городской квартире. На ночь вы раскладываете кровать, утром убираете ее, затем устанавливаете столик для завтрака, потом его надо убрать, иначе вам не протиснуться к двери. Немудрено, что некоторые ограниченные обыватели с тоской вспоминают о старых временах, когда было много простора, подумал я, и с наслаждением растянулся на постели.

5

Всю неделю дела шли хорошо. Ренстед был занят разрешением конфликта с Институтом гинекологии и не мешал мне. Я полностью взял бразды правления в свои руки.

Девочки и мальчики из департамента Тильди дали первые образцы рекламы. Эти темпераментные юнцы то целый день просиживают над одной строкой, то, словно одержимые, строчат страницу за страницей. Тильди руководила всей работой, редактировала и вообще задавала тон. Отобрав лучшее из лучшего, она передавала мне тексты для девятиминутных рекламных передач, для афиш и плакатов, статьи, короткие заметки, объявления, наметки тем для кампании слухов, остроты, шуточки и каламбуры (как приличные, так и неприличные), которым предстояло потом облететь всю страну.

Отдел наглядной рекламы старался вовсю. Специалисты по рекламе в воздухе и кинорекламе испытывали подлинное вдохновение художников, воссоздавая образ Венеры. Им предстояло завершить нашу грандиозную панораму на тему «Венера До и После»; они и впрямь чувствовали себя так, словно создавали историю планеты.

Отдел идей походил на фокусника, извлекающего кроликов из цилиндра. Когда я попробовал намекнуть Колльеру, что он чересчур увлекается, он стал мне объяснять:

— Да ведь все дело в избытке энергии, мистер Кортней! Венера перенасыщена ею. Планета расположена близко к Солнцу, и оно щедро отдает ей свое тепло. У нас на Земле нет такого количества энергии. Для использования кинетической энергии атмосферы мы построили ветряные мельницы, а на Венере у нас будут турбины. Чтобы получить там электричество, достаточно поставить аккумулятор, присоединить его к громоотводу и самому поскорее убраться подальше. Там совершенно иные условия.

Отдел рынков и Отдел промышленной антропологии изучали район Сан-Диего и воздействие на население рекламы Тильди, макетов и фильмов Отдела наглядной рекламы, вносили поправки, что-то добавляли, что-то сокращали. Я держал постоянную связь по прямому проводу с Хэмом Гаррисом, замещавшим Ренстеда в Сан-Диего.

День обычно начинался с совещания: я произносил небольшую речь, задающую тон, затем выступали заведующие отделами, докладывали об успехах, вносили предложения, критиковали друг друга. К примеру, звонил из Сан-Диего Гаррис и просил Тильди заменить слова «безоблачная атмосфера» другими, с его точки зрения, более подходящими, и требовал подобрать список синонимов. Или Тильди спрашивала у Колльера, не лучше ли сказать «топазовые пески», как бы намекая на то, что на Венере драгоценные камни валяются под ногами. Или Колльер, например, предлагал Отделу наглядной рекламы сделать небо на панораме «Венера До» багровым, а не просто красным, а я просил его не совать свой нос куда не следует, ибо все делалось в пределах допустимых поэтических вольностей.

После совещания все расходились по своим местам. У меня, как всегда, работы было по горло: завязывать деловые знакомства, координировать действия всех отделов, проводить в жизнь собственные распоряжения и вообще руководить работой снизу доверху. Перед концом рабочего дня мы проводили еще одно совещание. На нем обычно обсуждались перспективные проблемы, например включение продукции «Старзелиус» в экономику Венеры или определение доходов будущих колонистов и учет их оптимальной покупательной способности через двадцать лет.

А затем наступало лучшее время дня. Теперь мы с Кэти виделись постоянно. Правда, мы все еще жили под разными крышами, но я был полон радужных надежд: то она назначала мне свидание, то я ей. Одетые с иголочки, мы проводили вечера в барах и ресторанах, развлекаясь в свое удовольствие, и радовались, что мы молоды, красивы и умеем наслаждаться жизнью. О серьезных вещах мы не говорили. Кэти уклонялась от таких бесед, да и я к ним не стремился. Я считал, что время работает на меня. Однажды перед отъездом в очередное лекционное турне Джек О’Ши составил нам компанию, этот вечер особенно запомнился мне: мы были молодой парой, достаточно богатой, чтобы иметь своим гостем самого знаменитого человека в мире. Да, жизнь казалась мне прекрасной.

Прошла неделя напряженной и плодотворной работы под проектом «Венера», и я сказал Кэти, что мне не мешает обследовать дальние объекты — строительную площадку в Аризоне и штаб по испытаниям рекламы в Сан-Диего.

— Чудесно! — воскликнула она. — Можно мне поехать с тобой?

Я просто обалдел от счастья, — значит, ждать осталось совсем недолго!

Посещение строительной площадки было простой формальностью. Я держал там двух уполномоченных для связи с вооруженными силами, авиацией, лабораториями Телефонной компания Бэлл и Американским стальным трестом. Они, как заправские гиды, показали нам с Кэти ракету.

— …огромная стальная оболочка… кубатура среднего нью-йоркского небоскреба… замкнутый цикл обращения пищи, воды, воздуха… одна треть — двигатели, другая — грузы, третья — жизненное пространство… героические пионеры-герметичность… автоматическая кухня… регулирование температуры и света… беспрецедентное в истории достижение техники… самоотверженные усилия нации… национальная безопасность.

Странно, но самое сильное впечатление произвела на меня не ракета, а пустыня вокруг нее. На целую милю в окружности все было снесено: ни домов, ни теплиц на крышах, ни продовольственных складов, ни установок, улавливающих солнечные лучи. И все это во имя секретности или в целях защиты от радиации. Кругом расстилалась слепящая глаза пустыня, изрезанная сетью ирригационных труб. Пожалуй, во всей Америке не найдешь другого столь унылого места. Даже глазам больно глядеть на это огромное пустое пространство. Ведь долгие годы я охватывал взглядом «просторы» радиусом всего в несколько метров.

— Как интересно! — воскликнула Кэти. — Можно пройти туда?

— Весьма сожалею, доктор Нэвин, — ответил сопровождавший нас уполномоченный. — Это мертвая зона. Часовым дан приказ стрелять в любого, кто туда проникнет.

— В таком случае отмените приказ, — распорядился я. — Доктор Нэвин и я хотим совершить прогулку.

— Конечно, конечно, мистер Кортней, — забеспокоился чиновник. — Постараюсь сделать все, что в моих силах, но на это потребуется время. Я должен получить разрешение службы контрразведки, морской разведки и Центрального разведывательного управления, а также Федерального бюро расследований, Комиссии по атомной энергии, Отдела безопасности, Отдела…

Я взглянул на Кэти; она беспомощно пожала плечами.

— Хватит, — остановил я чиновника. — Пожалуй, действительно не стоит.

Он с облегчением вздохнул.

— Простите, мистер Кортней, но нам пришлось бы впервые испрашивать такое разрешение, а если не знаешь всех ходов и выходов, сами понимаете, как нелегко его получить.

— Понимаю, — вполне искренне согласился я с ним. — Скажите, оправдали ли себя такие меры предосторожности?

— Думаю, что да, мистер Кортней. По крайней мере до сих пор у нас не было ни единого случая саботажа или шпионажа со стороны иностранных держав или «консов», — Он самодовольно постучал костяшкой правой руки по обручальному кольцу из настоящего дуба, красовавшемуся на среднем пальце его левой руки. Я решил по приезде проверить его счета: чиновник с его жалованьем не имеет возможности покупать такие дорогие украшения.

— А разве наши роботы могут заинтересовать «консов»? — полюбопытствовал я.

— Кто знает. Контрразведка, Центральное разведуправление и Комиссия по атомной энергии считают, что могут, но морская разведка, ФБР и Отдел безопасности утверждают обратное. Не хотите ли познакомиться с комиссаром Макдональдом, начальником местной разведки? Большой специалист по «консам».

— Хочешь познакомиться со специалистом по «консам», Кэти? — спросил я.

— Если у нас есть время, — ответила Кэти.

— Я распоряжусь, чтобы в случае чего задержали самолет, — предупредительно предложил чиновник, стараясь хоть этим компенсировать неудачу с отменой приказа. Он провел нас по лабиринту узких проходов между бараками и складами к административному зданию, а затем, миновав семь контрольных постов, — в кабинет комиссара Макдональда.

Макдональд был типичным офицером-служакой, при встрече с которым невольно испытываешь гордость за Америку, — спокойный, уверенный, преисполненный сознания долга. По его погонам и нашивкам я определил, что он служит в сыскном агентстве «Пинкертон» и отрабатывает по контракту свой третий пятилетний срок.

Это был кадровый разведчик. Его руку украшало сосновое кольцо с выгравированным недреманным оком, лишенное всяких безвкусных украшений. Это был отличительный знак, свидетельство высшего класса.

— Вас интересуют «консы»? — тихо спросил он. — Я к вашим услугам. Борьбе с ними я посвятил всю свою жизнь.

— Личные мотивы, комиссар? — спросил я, надеясь услышать какую-нибудь романтическую историю.

— Отнюдь нет. Просто профессиональный интерес. Я люблю слежку, погоню, преследования, но в наше время этого почти нет. Для того чтобы поймать «конса», достаточно простейшей ловушки. Вы, должно быть, уже знаете о взрыве бомбы в Топеке? Конечно, нехорошо критиковать коллег, но, право, они могли бы догадаться, что все было подстроено «консами». Они используют любой предлог для демонстрации.

— Но почему вы так думаете, комиссар? — спросила Кэти.

Макдональд многозначительно улыбнулся.

— Интуиция. Это трудно объяснить. «Консы», конечно, против гидравлической разработки недр. Но дело не в этом. Им достаточно любого предлога для того, чтоб выразить Недовольство.

— Почему же они против? — настаивала Кэти. — Ведь нам нужны и уголь, и руда?

— Ну вот еще, — шутливо недовольным тоном ответил Макдональд. — Вы еще чего доброго захотите, чтобы я начал объяснять вам психологию «консов». Некоторых я допрашивал сутками, но ни разу не получал вразумительного ответа. Поймай я этого «конса» из Топеки, уверен, он бы охотно болтал, но все это было бы отъявленной чепухой. Например, он сказал бы, что при гидравлическом способе разработки разрушается верхний слой почвы. — Ну и что же? — Разве вы не понимаете? — Чего не понимаю? — Да ведь верхний слой почвы невозможно восстановить! — Ну и что же? — ответил бы я. — Восстановят, если нужно. А кроме того, куда лучше выращивать овощи на искусственных почвах. Тогда он обязательно сказал бы, что на искусственных почвах не вырастишь пастбищ для скота и все такое прочее. Разговоры с ним всегда заканчиваются так. Они утверждают, что мир летит в тартарары и люди должны наконец это понять, а я им отвечаю, что до сих пор все как-то обходилось, обойдется и дальше.

Кэти недоверчиво рассмеялась, а он продолжал:

— Все они болваны и ужасно упрямы. Но дисциплина у них железная, система ячеек. Если поймаешь одного, то зацепишь еще одного-двух, не больше. Связи между ячейками нет, а связь с верхушкой поддерживается через специальных людей. Мне кажется, я хорошо знаю «консов» и поэтому не боюсь саботажа или демонстраций на своем участке. Здесь у них ничего не выйдет.

В самолете, откинувшись на спинки сидений, мы с Кэти смотрели, как на уровне наших глаз вдоль пассажирской кабины парадным строем проплывала реклама. Это была старая добрая реклама для детей, текст к которой я написал много лет назад, еще в пору моего ученичества. Легонько толкнув Кэти локтем, я сообщил ей об этом, пока реклама подмигивала нам под звуки детской песенки Виктора Герберта «В стране игрушек».

Вдруг мелодия оборвалась, экран погас и холодный голос диктора объявил:

«Самолет пролетает над сдвигом Сан-Андреас. Начинается зона землетрясений. Пассажиры ставятся в известность, что, согласно федеральным законам, пока самолет находится над зоной землетрясений, любые страховые полисы от несчастных случаев при землетрясениях не действительны».

Потом опять парадным строем поплыла реклама.

— Надо думать, — заметила вдруг Кэти, — где-нибудь здесь в самом конце совсем крошечными буквами набрано: «Страховые полисы от увечий, нанесенных яком, действительны везде, кроме Тибета».

— Страховой полис на такой случай? Неужели он у тебя есть? — в недоумении спросил я.

— Кто знает, где бедной девушке может повстречаться разъяренный як?

— Ты, кажется, изволишь шутить? — заметил я обиженно, стараясь сохранить достоинство. — Через несколько минут посадка. Я хотел бы нагрянуть к Гаррису без предупреждения. Парень он неплохой, но Ренстед мог заразить его пораженческими настроениями. В нашей профессии это самое опасное заболевание.

— Можно я поеду с тобой, Митч?

Мы смотрели в иллюминаторы, пока наш самолет кружил над аэродромом Сан-Диего, дожидаясь сигнала на посадку. Кэти была в этих краях впервые, а я однажды уже приезжал сюда. Но в этом районе тебя всегда ждет что-нибудь новое. Дома здесь то и дело рушатся и воздвигаются новые. Да разве это дома! Они скорее похожи на шатры из пластмассы. Когда случается землетрясение, они шатаются, но стоят на месте, а если землетрясение такой силы, что не выдерживают даже эти конструкции, потери не так уж велики — несколько потрескавшихся пластмассовых щитов да сборные детали, которые на худой конец всегда можно извлечь из-под обломков и снова пустить в дело.

Развертывать капитальное строительство в Южной Калифорнии не имело никакого смысла. С тех пор как испытания водородных бомб в районе Сан-Андреас привели к сильным сдвигам почвы, возникла реальная опасность, что в один прекрасный день весь район преспокойно сползет в Тихий океан. Случиться это могло в любую минуту. Но, глянув вниз, мы убедились, что Сан-Диего все еще стоит на месте и, как всякие приезжие, понадеялись, что, пока мы здесь, ничего не произойдет. Говорят, что раньше землетрясения случались чуть ли не каждый день и вызывали панику среди населения, главным образом потому, что здания старой конструкции, разрушаясь, загромождали улицы грудами обломков. Но постепенно, как и следовало ожидать от местных уроженцев, они привыкли к землетрясениям и, пожалуй, теперь даже гордились ими. Ссылаясь на многочисленные статистические данные, они даже могли убедить вас, что в этих краях куда больше шансов погибнуть от удара молнии или упавшего метеорита, чем от землетрясения.

Мы наняли быстроходный педальный лимузин с тремя водителями, и он мигом доставил нас в местное отделение фирмы «Фаулер Шокен». Я не очень доверял сотрудникам Отдела рынков. Чутье подсказывало мне, что у Хэма Гарриса наверняка есть свой человек на аэродроме, который не замедлит предупредить его о моем приезде. Гаррис, конечно, соответствующим образом подготовится, а в таких случаях, как известно, любая ревизия ничего не даст.

Но поведение секретарши Гарриса немало удивило меня. Ни мое имя, ни мое лицо не были ей знакомы. Когда я назвал себя, она лениво ответила:

— Пойду узнаю, сможет ли мистер Гаррис принять вас, мистер Коннели.

— Мистер Кортней, а не Коннели, милая барышня, а к тому же я — начальник вашего мистера Гарриса.

А потом перед нашими глазами предстала картина такого безделья и нерадивости, что у меня от ужаса волосы встали дыбом.

Сняв пиджак, Гаррис дулся в карты с двумя младшими клерками. Двое других юнцов с остекленевшим тупым взором сидели перед гипнотелевизором, находясь, несомненно, в состоянии полного транса. Еще один клерк, сидя у стола, рассеянно постукивал по клавишам счетной машины.

— Гаррис! — рявкнул я громовым голосом. Все, кроме тех, кто сидел перед телевизором, вздрогнули, повернулись в мою сторону и застыли с открытыми ртами. Я подошел и выключил телевизор: теперь и эти двое тоже осоловело уставились на меня.

— М-м-истер Кортней, — запинаясь, пробормотал Гаррис. — Мы вас не ждали…

— Вижу, что не ждали. Можете продолжать, — заявил я клеркам, — а мы, Гаррис, пройдем в ваш кабинет.

Кэти скромно последовала за нами.

— Гаррис, — сказал я. — За хорошую работу многое можно простить. А вы посылали нам чертовски ценные для нашего проекта сведения. Но меня беспокоит, серьезно беспокоит то, что я здесь увидел. Надеюсь, все еще поправимо…

В это время на столе Гарриса зазвонил телефон, и я снял трубку.

— Хэм! — послышался взволнованный голос. — Он здесь, поторопись! Он взял лимузин.

— Благодарю, — заметил я и положил трубку на рычаг. — Ваш «жучок» с аэродрома, — Гаррис побледнел. — А теперь покажите образцы рекламы, записи интервью, анализ общественного мнения, карточки учета, короче — всю работу, включая и вашу собственную. Покажите то, что вам хотелось бы скрыть от меня. Выкладывайте-ка все на стол.

Он долго молчал, стоя передо мной, и наконец сказал:

— У меня ничего нет.

— Что же вы можете мне показать?

— Общие сводки, — пробормотал он, — сводные отчеты.

— Иначе говоря, фальшивки? Фиктивные сводки, которыми вы потчевали нас все время по телеграфу?

Он кивнул головой. Вид у него был несчастный.

— Как вы могли, Гаррис! — воскликнул я, — как — могли — вы так работать!!!

Он стал сбивчиво оправдываться. Здесь не было злого умысла: это его первая ответственная должность. Допустим, он не справился, но он старался, чтобы низшие чины его не подвели, вникал в мельчайшие детали, а все сделать самому невозможно; подчиненные это поняли, обленились и теперь их не призовешь к порядку. Однако от жалостливого тона он вскоре перешел к воинственно-наступательному. Да так ли уж он виноват? Ведь проект существует только на бумаге, не все ли равно, как его выполнять. Может, он весь полетит в мусорную корзинку. Ну и что из того, что он не очень старался? Не он первый, не он последний — так работают все, и ничего страшного в этом нет.

— Хватит, — сказал я, — Вы не правы и сами должны бы это понять. Реклама — это искусство, но искусство, требующее строгого изучения средств, вкусов потребителя. Вы буквально выбили у нас почву из-под ног. Придется спасать то, что можно, и начинать все сначала.

Но он не собирался сдаваться.

— Напрасная трата времени, мистер Кортней, поверьте. Я работаю с мистером Ренстедом не первый год и знаю его мнение, а он не меньшая шишка, чем вы. Он уверен, что все это бумагомарание — чушь, которая влетит в копеечку и ничего не даст.

Я знал Мэтта Ренстеда получше этого Гарриса, знал, что он, как и все мы, предан фирме.

— Что? — возмутился я. — Вы можете это доказать? У вас есть компрометирующие письма, подслушанные телефонные разговоры?

— Кажется, у меня что-то сохранилось, — пролепетал Гаррис и нырнул в стол. Он рылся в бумагах, вытаскивал куски магнитофонных лент, тут же прослушивал их, и на лице его все больше застывало выражение испуга и растерянности.

— Ничего не могу найти, но я абсолютно уверен… — лепетал он в полном отчаянии.

Конечно, он был уверен. В этом и состояло величайшее искусство нашей профессии — вбить человеку в голову любую идею, да так, чтобы он и сам того не заметил. Вот так Ренстеду и удалось разложить этого слабовольного типа, посеять в его душе неверие, а затем послать его сюда, чтобы он провалил мой проект.

— Вы уволены, Гаррис, — сказал я. — Убирайтесь и никогда больше не попадайтесь мне на глаза. Не советую вам пытать счастья в рекламном деле.

Я вышел в контору и объявил сотрудникам:

— Вы уволены. Все. Поживей собирайтесь и проваливайте. Расчет получите по почте.

Они остолбенели, а Кэти шепнула мне:

— Неужели так надо, Митч?

— Да, именно так, черт побери! Почему никто из них не сообщил о том, что здесь творится? Они все преспокойно бездельничали и прохлаждались. Я говорил тебе, в нашем деле это самая страшная болезнь. Теперь ты сама убедилась.

Мимо нас с обиженным и недоумевающим видом прошмыгнул к выходу Хэм Гаррис. Он был уверен, что мистер Ренстед вступится за него. В одной руке он держал плащ, в другой — разбухший портфель. И даже не взглянул на меня.

Я вернулся в опустевший кабинет Гарриса и связался по телефону с Нью-Йорком.

— Эстер? Говорит мистер Кортней. Я сейчас уволил весь штат конторы в Сан-Диего. Сообщите об этом в Отдел личного состава, пусть подготовят им расчет. А теперь соедините меня с мистером Ренстедом.

Я ждал целую минуту, нетерпеливо барабаня пальцами по столу. Наконец в трубке снова послышался голос Эстер.

— Простите, что заставила вас ждать, мистер Кортней. Секретарь мистера Ренстеда сообщила, что его нет в городе. Он уладил конфликт с Институтом гинекологии и решил отдохнуть несколько дней в Литтл-Америке.

— Отдохнуть, черт побери! Срочно закажите мне билет на первую же ракету, отбывающую в Литтл-Америку. Я вылетаю в Нью-Йорк, а оттуда — на Южный полюс. Понятно?

— Да, мистер Кортней.

Я повесил трубку и только тогда заметил, каким пристальным и сочувствующим взглядом смотрит на меня Кэти.

— Знаешь, Митч, — наконец сказала она, — пожалуй, я была к тебе несправедлива, когда упрекала за несносный характер. Теперь я понимаю, откуда он, если вся работа у тебя такая.

— Ну, пожалуй, не вся, — ответил я. — Это один из самых злостных случаев саботажа, с которым мне приходилось сталкиваться. Но и других неприятностей хватает. Каждый норовит подложить тебе свинью. Надо спешить на аэродром, дорогая. Ты едешь со мной?

Она помедлила, прежде чем ответить.

— Ты не рассердишься, если я останусь и осмотрю город?

— Конечно, нет. Надеюсь, ты найдешь здесь много интересного. А когда вернешься в Нью-Йорк, я уже буду там.

Мы поцеловались на прощанье, и я выбежал из кабинета Гарриса.

Контора к тому времени уже опустела. Я велел сторожу, как только уйдет Кэти, запереть помещение и никого не пускать до особого распоряжения.

Выйдя на улицу, я поднял глаза и увидел Кэти: она махала мне рукой из окна этого неправдоподобного, зыбкого здания.

6

Когда в Нью-Йорке я сбежал по трапу, Эстер уже ждала меня.

— Молодчина, — похвалил я ее. — Когда отлетает ракета на полюс?

— Через двенадцать минут, с шестой полосы, мистер Кортней. Вот ваш билет. А это завтрак на всякий случай…

— Прекрасно. — Я действительно не успел поесть. Мы направились к шестой полосе; жуя на ходу бутерброд с эрзац-сыром, я спросил:

— Что нового в конторе?

— Ваши увольнения в Сан-Диего наделали много шума. Отдел личного состава пожаловался мистеру Шокену, но он вас поддержал — так балла на четыре, не больше.

Новость была не из приятных. Двенадцать баллов — это ураган, буря. Из кабинета Шокена доносились бы громовые раскаты: «Да как смеете вы, мелкая сошка, критиковать действия члена правления, облеченного правами?!. Чтоб я больше этого не слышал!..» и так далее. Четыре балла — это всего лишь крепчает ветерок, и мелким суденышкам лучше укрыться в гавани, ну, что-нибудь вроде: «Джентльмены, я уверен, что мистер Кортней имел все основания принять подобные меры. Занимаясь будничными делами, люди часто теряют чувство большой перспективы…»

Я спросил у Эстер:

— Что, секретарша Ренстеда — просто одна из его сотрудниц или… — я хотел было сказать «наушница», но вовремя удержался: —…э… его доверенное лицо?

— Да, он ей очень доверяет, — уклончиво ответила Эстер.

— А как она отнеслась к скандалу в Сан-Диего?

— Мне передали — хохотала, как безумная.

Больше я не стал расспрашивать. Выяснить как бы невзначай, что думает о тебе большое начальство, — это одно, но выспрашивать, что говорят рядовые сотрудницы, — все равно, что поощрять подчиненных к доносам. Хотя не скажу, чтобы у нас в конторе было мало охотниц до этого.

— Я хочу тут же вылететь обратно, — сказал я Эстер. — Только выясню кое-что с Ренстедом.

— Ваша жена не едет с вами?

— Нет. Я собираюсь разорвать Ренстеда на куски, а она хирург и, чего доброго, еще вздумает сшить его заново.

Эстер вежливо хихикнула.

— Приятного путешествия, мистер Кортней, — сказала она. Мы подошли к шестой полосе.

Но путешествие оказалось не из приятных. Летели мы довольно низко на отвратительной маломестной туристской ракете. Призматические стекла иллюминаторов неизменно вызывают у меня приступы воздушной болезни. Когда поворачиваешь голову и смотришь в такое стекло, видишь все внизу, прямо по вертикали. Но, пожалуй, хуже всего оказалась реклама — творение фирмы «Таунтон и Ко». Глядишь в иллюминатор и только начинаешь внушать своему проклятому нутру, что все в порядке, а самому себе — что внизу под нами немало любопытного, как на стекла наплывает нахальная и бесстыжая таунтоновская реклама, и в уши назойливо лезет идиотский мотив.

Пролетая над долиной Амазонки, по интереснейшим местам, я с любопытством разглядывал «Третью электрическую» — величайшую в мире гидроэлектростанцию, как вдруг началось:

Чудо-бюст, чудо-бюст,

Чудо из чудес!

Сопровождавшие эту пошлятину изображения были выдержаны в самом низкопробном духе. Я в который уже раз возблагодарил господа Бога за то, что не работаю у Таунтона.

Примерно то же повторилось над Огненной Землей. Ракета описала большой круг, чтобы туристы могли посмотреть китобойные промыслы. Под нами было огромное водное пространство, огороженное плавучими бонами — туда свободно проникал планктон, но попавшие в западню киты Уже не могли выбраться оттуда. Я с восхищением смотрел, как самка кита кормит детеныша — это напоминало заправку самолета в воздухе. Но тут иллюминаторы опять помутнели — пассажиров начали потчевать очередной порцией таунтоновской рекламы:

Не мудрено, что он к тебе нейдет!

Скорей купи наш дивный «Антипот»!

Дальнейшее предназначалось непосредственно для органов обоняния. Это уже было свыше моих сил, и мне пришлось воспользоваться бумажным кульком, которым авиакомпания предусмотрительно снабжает пассажиров. А реклама чирикала дальше.

Затем музыка и пение прекратились и последовал грубоватый, прозаический медицинский совет:

«Не задерживайте естественное потовыделение. Это равносильно самоубийству. Врачи рекомендуют пользоваться дезодоратором, но ни в коем случае не астринджентом».

Потом еще раз густо шибануло в нос. Но мне было уже все равно — и в голове, и в желудке у меня было пусто.

Таунтоновские парни любят грубо приправлять свою рекламу медицинскими советами. Можно подумать, будто они сами изобрели этот прием.

Мой сосед, невзрачный потребитель в костюме фирмы «Юниверсал», не без удовольствия смотрел, как меня выворачивало наизнанку.

— Что, многовато для тебя, приятель? — наконец спросил он снисходительно-покровительственным тоном человека, не подверженного воздушной болезни. Этот тон хорошо знаком и ненавистен всем, кто страдает ею.

— Угу, — промычал я, чтобы отвязаться.

— Да, от такой рекламы немудрено и захворать, — продолжал он, явно воодушевленный моим красноречивым ответом. Однако этого я уже не мог снести.

— А, собственно, что вы имеете в виду? — спросил я его ледяным голосом.

Он струхнул.

— Я только хотел сказать, что запах, пожалуй, был немного резковат, — поспешно пролепетал он. — В этой, последней рекламе. А так я ничего не имею против рекламы, я только об одной… Я лояльный гражданин Америки, приятель…

— То-то же, — сказал я и отвернулся.

Но он перепугался не на шутку.

— Я человек благонадежный, приятель. Вся семья проверена, учился в хорошей школе. Сам — по производственной части, у меня в Филадельфии мастерская по изготовлению штампов. Я соображаю — товар-то надо сбывать! Всякое там создание новых рынков сбыта, вертикальная интеграция экономики и прочее. Я вполне надежен… на меня можно положиться, приятель…

— Ладно, — буркнул я. — Тогда не распускай язык.

Он боязливо съежился в своем кресле. Я не испытывал ни малейшего удовольствия от того, что заткнуло ему глотку, но дело тут в принципе. Пусть не болтает лишнего.

Над Литтл-Америкой нас продержали в воздухе, пока приземлялись два туристских самолета. Один из них прилетел из Индии, и при взгляде на него я просиял от удовольствия. Весь он от носа до хвоста принадлежал «Индиастри», экипаж его был обучен «Индиастрией» и служил только ей. Пассажиры денно и нощно, ежечасно и ежеминутно обогащали «Индиастрию», а она в свою очередь обогащала рекламное агентство «Фаулер Шокен».

Наконец тягач подтащил нас к гигантскому тороиду с двойными стенами из пластической массы. Это и была Литтл-Америка. Здесь размещался всего один контрольный пункт для регистрации пассажиров. Литтл-Америка — это долларовая ловушка для туристов со всего света. Военно-стратегического значения она не имеет. На полюсе есть несколько военных баз, но они невелики, находятся на значительном расстоянии друг от друга и упрятаны глубоко под лес. От небольшого триевого реактора Литтл-Америка получает тепло и электроэнергию. Даже если бы какому-нибудь государству, отчаявшемуся получить собственные расщепляющиеся материалы, вздумалось захватить реактор, с военной точки зрения оно ничего бы не выиграло. Для получения тепловой энергии в помощь реактору использовались еще ветряные двигатели, которым в свою очередь каким-то непостижимым для меня образом помогали специальные «тепловые насосы».

В контрольно-таможенном пункте я справился о Ренстеде. Чиновник заглянул в регистрационный журнал:

— Он прибыл из Нью-Йорка, пробудет два дня. Его обслуживает туристская компания «Томас Кук и сыновья». Разместился в ІІІ-С-2205.

Чиновник достал план и показал мне, где находится кольцо III, третий этаж, пятый сектор, комната двадцать два.

— Найти нетрудно. Если хотите, могу поместить вас в соседней комнате, — предложил он.

— Благодарю, только не сейчас.

Пустив в ход локти, я протиснулся сквозь шумную многоязычную толпу туристов и, найдя после недолгих поисков кольцо ІІІ-С-2205, позвонил у двери двадцать второй комнаты. Никто не ответил.

Вдруг ко мне подскочил молодой человек приятной наружности.

— Камерон, директор туристского бюро, — представился он. — Чем могу служить?

— Мне срочно нужен мистер Ренстед. По очень важному делу.

— Что вы, сюда приезжают, чтобы забыть о делах! Если подождете минутку, я взгляну в свой реестр.

Я прошел за ним в его контору — она же спальня и ванная комната. Он полистал регистрационный журнал.

— Восхождение на ледник Старзелиус. О-ля-ля! Он прошел туда один, ровно в семь ноль-ноль, в электрокомбинезоне, с радиопеленгатором, взяв полный рацион питания. Должен вернуться часов через пять или около этого. Вы уже получили комнату, мистер э-э..?

— Нет еще. Но я намерен сейчас же отправиться на ледник. Дело не терпит отлагательства.

И это была сущая правда Я чувствовал, что меня хватит удар от бешенства, если Ренстед сейчас же не попадется мне в руки.

Суетливый директор туристского бюро принялся меня убеждать, что я многое потеряю, если не воспользуюсь его услугами. Он берется все устроить. В противном случае, сказал он, мне самому придется покупать или брать напрокат у разных посредников необходимое снаряжение, а оно при проверке может оказаться неисправным. Поди ищи тогда тех, кто тебе его всучил. Так и отпуск кончится. Я согласился, и мистер Камерон просиял. Он отвел мне вполне комфортабельную комнату в этом же секторе. Она была бы даже просторной, если бы не имела форму клина.

Через пять минут мистер Камерон уже выдавал мне снаряжение.

— Батарею прикрепите вот сюда. Это единственное, что может вас подвести. Если прекратится подача электроэнергии, примите таблетку снотворного и не беспокойтесь ни о чем. Мы разыщем вас еще до того, как мороз повредит ткани. Вот ботинки. Подключить их надо сюда, а рукавицы — вот сюда. Комбинезон, капюшон, темные очки, радиопеленгатор. На контрольном пункте скажете: «Ледник Старзелиус» — и вам настроят пеленгатор на нужное направление. Два простых переключателя: «подъем», «спуск». При подъеме тональность сигналов повышается: «бип-би-ип, бип-би-ип!», при спуске понижается: «би-ип-бип, би-ип-бип!». Запомнить легко. Если нужно дать сигнал бедствия, дерните вот за эту красную рукоятку и переходите на передачу. Вертолет прибудет через пятнадцать минут. Расходы по поискам и спасению — за ваш счет, поэтому не советую дергать рукоятку только для того, чтобы поскорее вернуться на базу. Лучше отдохните, выпейте глоток Кофиеста и продолжайте путь. Маршрут отмечен на карте. Лыжи, гирокомпас, полный рацион питания…. Вот, мистер Кортней, вы и снаряжены. Я провожу вас до контрольного пункта.

Снаряжение оказалось не слишком обременительным, как это подумалось мне поначалу. Зимой в Чикаго, когда с озера дуют сильные ветры, мне приходилось таскать на себе и побольше. Такие громоздкие предметы, как батарея, радиопеленгатор и запас еды, были удобно размещены в комбинезоне. Лыжи складывались и превращались в палки с крючьями на концах для восхождения на ледник, и все это удобно пряталось в чехол за спиной.

На контрольном пункте все тщательно проверили, начиная с моего сердца и кончая снаряжением, а строже всего — батарею. Наконец контролер настроил мой пеленгатор на ледник Старзелиус, в который раз предупредив о том, что нельзя перегружать прибор.

В комбинезоне мороз не чувствовался, но, когда я на мгновение приоткрыл лицевое стекло шлема, мне тут же пришлось захлопнуть его. Ух! Сорок градусов ниже нуля, сказали мне. Эта температура ровным счетом ничего не значила для меня, пока я за одну секунду не проверил ее на кончике собственного носа.

У стен гигантского пластмассового здания Литтл-Америки лыжи мне не понадобились. Шипы моих ботинок только слегка пробивали крепкий наст. Я сориентировал карту по гирокомпасу и зашагал в необъятную белую мглу. Время от времени я касался левого рукава, нажимал на рычажок пеленгатора и слушал ободряющее, веселое: бип-би-ип, бип-би-ип, бип-би-ип.

Я обогнал группу туристов и приветственно помахал им рукой. Они были не то из Китая, не то из Индии. Вот, должно быть, приключение для них! Однако, подобно неумелым пловцам, предпочитающим боязливо плескаться у берега, они не решались отходить далеко от Литтл-Америки и резвились на снегу прямо у ее стен.

Немного поодаль другая группа туристов играла в незнакомую мне игру. Установив по обеим сторонам квадратного поля, очерченного на снегу, шесты с корзинками без днищ, они пытались забросить туда большой силиконовый мяч. Еще дальше инструкторы в красных костюмах обучали туристов ходить на лыжах.

Когда через несколько минут я оглянулся, инструкторов в красных костюмах уже не было видно, а здание Литтл-Америки превратилось в бледно-серое пятно. «Бип-би-ип», — пел мой пеленгатор, и я уверенно продолжал путь. Скоро Ренстед ты услышишь меня. Скоро. Литтл-Америка уже совсем скрылась из виду — исчезло даже бледно-серое пятно. Но меня это не тревожило. Одиночество рождало жутковатое и вместе с тем приятное чувство. Я подумал, что, должно быть, Джек О’Ши испытывал такое же чувство, когда попал на Венеру. Не потому ли он с трудом находил слова, когда рассказывал о ней, и не потому ли всегда оставался недоволен своим рассказом?

Одна нога провалилась в сугроб, и я достал лыжи. Щелкнув, они раскрылись, и после нескольких неудачных попыток я, наконец, перешел на легкий скользящий шаг.

Я шел по азимуту, выбирая все новые ориентиры: причудливо торчащий ледяной торос, голубую тень во впадинке на белой равнине. Пеленгатор подтверждал правильность курса.

Я не на шутку возгордился своим умением ориентироваться в белой пустыне.

Через два часа я почувствовал сильный голод, остановился, присел на корточки и, поставив палатку из силиконовой ткани, забрался в нее. Осторожно высовывая нос, через пять минут я убедится, что температура воздуха в палатке вполне терпима. Я с аппетитом съел саморазогревающееся жаркое, залил его горячим чаем и попытался было выкурить сигарету. Но после того, как я затянулся второй раз, крохотная палатка наполнилась дымом, и я буквально ослеп от слез. С сожалением загасив сигарету о подошву башмака, я опустил лицевое стекло шлема, убрал палатку и с наслаждением распрямил затекшую спину.

Еще раз проверив маршрут по карте, я снова пустился в путь. Черт побери, сказал я себе, вся эта история с Ренстедом — просто из-за разницы в характерах. Очевидно, он не способен видеть широкие горизонты. Здесь нет злого умысла с его стороны. Он считает идею с колонизацией Венеры сумасбродной, — просто не может понять, что есть люди, которых она способна увлечь. Ему надо только объяснить…

Однако надежды, рожденные благодушным настроением, тут же разбились о доводы трезвого разума. Ведь вздумал же Ренстед отправиться на ледник. Если из всех мест на земле он выбрал ледник Старзелиус, значит, он не против широких горизонтов? Что ж, ждать осталось недолго. Встреча все объяснит. Бип-би-ип!

Глянув через визир компаса, я заметил прямо по курсу неподвижную точку. Тогда я перешел на скользящий бег, но тут же запыхался и волей-неволей снова умерил шаг. Точка превратилась в человека.

Теперь нас разделяло всего шагов двадцать. Человек нетерпеливо посмотрел на часы, и я снова неуклюже побежал.

— Мэтт! — крикнул я. — Мэтт Ренстед!

— Ты угадал, Митч, — ехидно ответил он. — Сегодня ты точен.

Я впился в него долгим пристальным взглядом, не зная, как лучше начать разговор. Его сложенные лыжи стояли Радом, воткнутые в снег.

— Как же!.. Как же это ты!.. — наконец начал я, запинаясь.

— Хоть времени у меня достаточно, но ты и так слишком долго морочил мне голову, — бесцеремонно прервал он меня. — Прощай, Митч. — И прежде чем я успел опомниться, он выхватил из снега лыжи и со всего размаха ударил ими меня по голове. Я упал оглушенный; боль, удивление и бессильный гнев душили меня. Я почувствовал, как его руки шарят у меня на груди, и потерял сознание.

Когда я пришел в себя, мне показалось, что с меня сползло одеяло и я зябну от раннего осеннего холодка. Но белое небо Арктики больно резануло глаза, а под собой я почувствовал непрочный колючий наст. Значит, это не сон, все это действительно случилось. Голова раскалывалась от боли, и было холодно, ужасно холодно. Я ощупал себя и обнаружил, что батарея исчезла. Тепло больше не поступало в комбинезон, рукавицы и ботинки. Лишен питания передатчик, бесполезно подавать сигнал бедствия.

С трудом поднявшись на ноги, я почувствовал, как холод клещами впился в тело. На снегу виднелись следы, уходившие куда-то в сторону. А вот и моя лыжня. Ноги окоченели, и я с трудом сделал шаг, потом второй, третий.

Я вспомнил о рационе. Можно засунуть пакеты с едой под комбинезон, сорвать термоизоляционную обертку, и благодатное тепло, которое еще сохранила еда, хотя бы на мгновенье согреет закоченевшее тело. Едва волоча ноги, я медленно брел и спорил сам с собой: остановиться, отдохнуть, пока тепло от пакетов с едой согревает меня, или идти дальше? Отдохни, убеждал я себя. Случилось что-то страшное, от боли трещит голова, но тебе станет легче, если ты присядешь на минутку, вскроешь один-два пакета с едой, чтобы хоть немного согреться, а потом снова пустишься в путь.

Но я не разрешил себе сесть, зная, чем это грозит. Каждый шаг стоил мне невероятных усилий. Отыскав в кармане банку с Кофиестом, я сунул ее под комбинезон. У меня не хватило сил сорвать обертку одеревеневшими, непослушными пальцами. Тогда я приказал себе:

— Сядь, соберись с силами. Но не смей ложиться, даже если очень хочется… — Наконец я сорвал обертку, и горячая жестяная банка обожгла руки.

В голове туманилось. Я открывал еще банки, затем у меня уже не было сил доставать их из карманов. Я сел, но тут же заставил себя встать. Потом снова сел, мучимый чувством вины и стыда за свою слабость, говоря себе, что через секунду я встану — ради Кэти, через две секунды — ради Кэти, через три секунды…

Но я не тронулся с места.

7

Уснул я на ледяном холме, а проснулся в многоголосом, пульсирующем пекле с пылающей печью и свирепого вида чертями. Именно в такое пекло мне всегда хотелось отправить писак из рекламного агентства «Таунтон». Как же я сам здесь очутился? Меня это порядком обескуражило. Но удивляться долго не пришлось. Один из чертей грубо тряхнул меня за плечо и сказал:

— Хватит дрыхнуть! Помоги-ка убрать койку.

В голове немного прояснилось, и я начал соображать, что передо мной не черт, а всего лишь представитель самого низшего класса потребителей, наверное, санитар из госпиталя.

— Где мы? — спросил я. — Опять в Литтл-Америке?

— Эй, чтоб тебя! Что ты мелешь? — заорал тот, кого я принял вначале за черта, а потом за санитара. — А ну-ка, подсоби, слышишь!

— Еще чего не хватало! — уже обозлился я. — Это я-то — литературный работник высшей категории!?

Он с явным сожалением посмотрел на меня и, обронив: — Как есть свихнулся! — убежал куда-то в гулкую, пронизанную красными вспышками темноту.

Я поднялся, пошатываясь, и невольно ухватился за чей-то локоть.

— Простите, где я? Это госпиталь?

На этот раз мне попался потребитель с нравом похлеще, чем у первого.

— Отпусти к черту руку! — рявкнул он. — Нужен тебе госпиталь — подождешь до высадки.

— Какой высадки?

— Вот такой. Послушай, чокнутый, ты что, запамятовал, как подписывал контракт?

— Какой еще контракт? Ничего я не подписывал. Да как же ты смеешь так разговаривать со мной? Знаешь ли ты, кто я? Я литературный работник высшей…

Выражение его лица смягчилось.

— Ага, ясно, — понимающе кивнул он. — Сейчас я тебе помогу. Одну минутку, полоумный, я вмиг соображу кое-что.

Через минуту он действительно вернулся и протянул мне на ладони маленькую зеленоватую таблетку.

— Всего пять сотен, — угодливо зашептал он. — Может, последняя на пароходе. Хочешь, сорганизуем припадочек. Не хочешь? Ну, тогда этой пилюльки тебе хватит перед высадкой.

— Перед какой высадкой? — завопил я уже в отчаянии. — Что все это значит? Я ничего не понимаю. Не надо мне твоей отравы! Только скажи мне, где я и что это за чертов контракт, а дальше я уж сам разберусь.

Он внимательно посмотрел на меня:

— Здорово же тебя отделали. Должно быть, треснули по башке. Ну так вот, чокнутый, ты в шестом трюме грузового судна «Томас Мальтус». Ветер или шторм — неважно, курс 273 градуса, скорость 300 узлов, пункт назначения Коста-Рика, везет таких вот олухов, как ты да я, на плантации «Хлорелла».

Поначалу я решил, что это грубая и неуместная шутка подвыпившего матроса.

— А сам-то ты?.. — начал было я и умолк.

— Вот, скатился к чертовой матери, — докончил он с ожесточением и впился взглядом в зеленую таблетку на ладони. Затем, бросив ее в рот, продолжал: — Но я еще вернусь домой. — Глаза у него заблестели. — Я покажу им, как надо работать на плантациях. Через неделю меня уже назначат мастером, через месяц — управляющим, через год — директором компании. Я куплю пассажирскую линию «Кюнард» и все ракетопланы отделаю чистым золотом. Только высший класс обслуживания пассажиров, все самое лучшее. Когда-то я сам водил суда по Атлантике. У себя на флагмане я отделаю твою каюту чистым золотом. Ничего не пожалею для друга, чокнутого. Не хочешь золотом, могу платиной. Не хочешь платиной, могу…

Я осторожно отодвинулся от него, но он даже не заметил этого, продолжая нести уже явный вздор. Какое счастье, что я не пристрастился к наркотикам. Отойдя подальше, с чувством полной безнадежности я опустился на пол и прислонился к перегородке трюма.

Кто-то сел рядом со мной:

— Хелло, — послышался вкрадчивый голос.

— Хелло, — ответил я. — Послушайте, мы действительно идем в Коста-Рику? Как мне повидать капитана? Произошла ужасная ошибка.

— О, стоит ли огорчаться! — воскликнул мой сосед. — Живи и жить давай другим. Мой девиз — ешь, пей и веселись.

— Убери свои грязные лапы! — завопил я.

Мой сосед разразился отборной бранью.

Я вскочил и поспешно отошел, натыкаясь на ноги и тела спящих на полу.

Мне вдруг пришло в голову, что, пожалуй, я никогда по-настоящему не знал массового потребителя, встречаясь с ним только тогда, когда пользовался его услугами, всегда принимал как неизбежное его слабости и пороки и лишь старался использовать их, не задумываясь, к чему это может привести. Мне вдруг страстно захотелось выбраться из шестого трюма, вернуться в Нью-Йорк, выяснить, какую злую шутку сыграл со мной Ренстед и почему он сделал это. Я хотел вернуться к Кэти, к дружбе с Джеком О’Ши, к своей большой работе у Фаулера Шокена. Ведь мне нужно было столько сделать!

Над запасным выходом светилась красная табличка. Я с содроганием представил себе, как в случае катастрофы сотни людей, набитых в трюмы, кинутся в эту дверь, давя друг друга.

— Посторонись, приятель, — произнес чей-то хриплый голос. Человек корчился от рвоты. Я открыл дверь запасного выхода и проскользнул в нее.

— Ты куда? — рявкнул здоровенный детина — часовой в форме сыщика частного сыскного агентства.

— Мне нужно повидать капитана. Я попал сюда по ошибке. Меня зовут Митчел Кортней. Я работник высшей категории в рекламной фирме «Фаулер Шокен».

— Номер! — грубо оборвал он меня.

— 16-156-187.—ответил я не без гордости. У человека можно отнять все — деньги, здоровье, даже друзей, но нельзя отнять у него короткий номер его свидетельства благонадежности.

Сыщик довольно миролюбиво закатал мне рукав до локтя, и в ту же секунду сильнейшая оплеуха обожгла мне лицо, и я отлетел к перегородке.

— Марш в трюм, болван! — заорал он. — Здесь не место для прогулок! Мне надоела твоя болтовня!

В полной растерянности уставился я на свою руку, где было вытатуировано: 1304-9973-1416-156-187723… Мой собственный коротенький номер совершенно затерялся среди длинного ряда цифр. Краска была точно такого же цвета, лишь цифры чуть-чуть отличались, но заметить это мог, пожалуй, один только я.

— Ну, чего ты ждешь? — снова рявкнул сыщик. — Никогда не видел своего номера, что ли?

— Да, не видел, — ответил я как можно спокойнее, хотя ноги у меня подкашивались от страха. Я здорово перепугался. — Впервые вижу этот номер. Его кто-то вытатуировал вокруг моего настоящего. Говорю вам, я — Кортней, могу это доказать. Я заплачу вам…

И полез в карманы, но они оказались пусты. Только тут я заметил, что на мне чужой, в каких-то подозрительных пятнах, поношенный костюм фирмы «Юниверсал».

— Что ж, плати, — нагло ухмыльнулся сыщик.

— Уплачу потом, — растерянно пробормотал я. — А сейчас проведите меня к кому-нибудь из начальства…

В это время из-за поворота внезапно вынырнул аккуратный, подтянутый офицер с нашивками лейтенанта.

— Что здесь происходит? — напустился он на часового. — Почему горит лампочка над запасным выходом? Почему непорядок в трюме? Сообщу агентству, что не справляешься с работой.

Он даже не взглянул в мою сторону.

— Виноват, мистер Коблер, — вытянулся часовой, отдавая честь. — Этот малый, похоже, накачался. Мелет всякий вздор, говорит, что он какой-то там литературный сотрудник, попал сюда по ошибке…

— Посмотрите на этот номер! — завопил я, обращаясь к лейтенанту.

Лицо лейтенанта искривилось в брезгливой гримасе, когда я сунул ему под нос свой обнаженный локоть. Но часовой грубо схватил меня:

— А ну, проваливай отсюда!..

— Подожди, — остановил его лейтенант. — Я сам разберусь. Номер, пожалуй, великоват, приятель. Для чего ты мне его показываешь?

— Он подделан. Справа и слева к нему приписаны цифры. Мой настоящий номер 16-156-187. Смотрите, как отличаются цифры!

Брезгливо задержав дыхание, лейтенант пристально посмотрел на татуировку.

— Гм. Вполне возможно. А ну-ка пойдем со мной.

Часовой торопливо открыл перед нами дверь. Вид у него был испуганный.

Через грохочущий хаос машинного отделения лейтенант провел меня в крохотную, как шляпная коробка, каюту вербовщика. Это был карлик с резкими чертами лица. Форма висела на нем как мешок.

— Покажи-ка ему свой номер, — велел мне лейтенант. Я с готовностью сделал это. Затем он сказал, обращаясь к карлику:

— Надо посмотреть его личное дело.

Карлик сунул в проектор какую-то пленку.

— 1304-9974-1416-156-187723,—прочел он. — Гроуби Уильям Джордж, 26 лет, холост, третий ребенок в семье из пяти детей, неудачное детство, отец бросил семью, психически здоров, выносливость — 1, здоровье — 2,9, работал по второй категории семь лет, по полуторной — три месяца, получил образование по степени девять, заключил контракт по форме Б. — Он взглянул на лейтенанта. — Биография обычная. Есть особые причины заинтересоваться им?

— Этот парень утверждает, что он — служащий высшей категории и попал сюда по ошибке. Говорит, кто-то подделал его номер. Да и речь у него покультурней, чем у людей этого круга.

— Э! — воскликнул карлик. — Пусть это вас не смущает.

Неудачное детство, третий ребенок в семье — такие всегда стараются выбиться в люди, много читают. Особенно, обратите внимание…

— Довольно! — оборвал я его, не выдержав. — Я — Митчел Кортней и так богат, что могу купить вас со всеми потрохами без всякого ущерба для моего кармана. Я возглавляю отдел Венеры в Объединенном рекламном агентстве «Фаулер Шокен» и требую немедленно соединить меня с Нью-Йорком и прекратить эту идиотскую комедию! Действуйте же, черт побери!..

Лейтенант испуганно потянулся к телефону, но вербовщик улыбнулся и отодвинул аппарат.

— Итак, вы — Митчел Кортней? — вкрадчивым голосом спросил он и, достав еще какую-то пленку, вставил ее в проектор. — Читайте. — Он настроил аппарат.

Вместе с лейтенантом я взглянул в проектор.

Передо мной была первая страница газеты «Нью-Йорк таймс», и на самом видном месте — некролог Митчелу Кортнею, заведующему Отделом Венеры рекламного агентства «Фаулер Шокен». Меня нашли замерзшим на леднике Старзелиус неподалеку от Литтл-Америки. Оказывается, я вздумал ковыряться в батарейке, и она вышла из строя. Лейтенант давно уже с равнодушным видом отвернулся от проектора, а я все читал. Я узнал, что Отдел Венеры возглавляет теперь Мэтт Ренстед, что моя смерть была тяжкой утратой для мира рекламы, что моя жена, доктор Нэвин, отказалась дать интервью газетам, а Фаулер Шокен произнес прочувственную речь и высоко оценил мои заслуги. Я выяснил, что был личным другом Джека О’Ши, первого человека, побывавшего на Венере, который выразил глубокую печаль по поводу моей безвременной кончины.

— Я купил газету в Кейптауне. Можете преспокойно отправить этого проходимца обратно в трюм, лейтенант, — произнес вербовщик.

Вызвали часового. Всю дорогу он не переставал награждать меня пинками и с такой силой втолкнул в красноватый полумрак трюма, что я с размаху сшиб кого-то с ног. После сравнительно свежего воздуха в коридоре зловоние в трюме показалось мне невыносимым.

— Чего ты там натворил, приятель? — поднимаясь на ноги, добродушно спросил человек, послуживший мне чем-то вроде амортизатора.

— Хотел только им объяснить, кто я такой… — Но, сообразив, что рассказывать об этом бесполезно, просто спросил: — Что с нами будет дальше?

— Высадят в порту, разместят по баракам, определят на работу. По какой форме у тебя контракт?

— Сказали, по форме Б.

Он присвистнул.

— Ловко же тебя одурачили.

— Что ты хочешь сказать?

— Да где были твои глаза? Дело дрянь. Контракт по форме Б — пять лет работы. Им удается подбить на это лишь беженцев да законченных идиотов, редко кого другою. В контракте есть пункт о поведении. Когда мне предложили форму Б, я сказал, что, пожалуй, выгодней податься к ребятам из сыскного агентства Бринка. Тогда мне предложили форму Д. Должно быть, им здорово нужна рабочая сила. У меня контракт на один год, могу свободно покупать продукты не только в лавках компании, есть и другие поблажки.

Я стиснул голову руками, словно боялся, что она разорвется от отчаяния.

— Неужели все так плохо? А деревенский образ жизни, работа на свежем воздухе, солнце?..

— Да-а, — смущенно протянул мой собеседник. — Конечно, это лучше, чем работа на химических заводах, хотя, пожалуй, похуже, чем в шахтах. Впрочем, скоро сам увидишь.

Он ушел, а я, разбитый и опустошенный, начал обдумывать, что делать дальше, и не заметил, как задремал.

Сигнала высадки не было. Просто судно с силой ударилось о причал. Открылись люки трюмов, и в них ворвалось слепящее тропическое солнце. Яркий свет больно полоснул по глазам, привыкшим к темноте. Вместе с солнцем в трюмы проник не свежий деревенский воздух, а едкий запах дезинфицирующих составов. Я кое-как выбрался из толпы бранящихся и толкающихся потребителей и стал протискиваться к выходу.

— Подожди, олух! — грубо остановил меня человек с недобрым лицом; на груди у него была бляха надсмотрщика.

Он накинул мне на шею шнурок с биркой, на которой был проставлен номер. Такую же бирку получил каждый из нас, и все мы выстроились в длинную очередь перед столом, стоявшим прямо на причале у стены высокого восьмидесятиэтажного здания компании «Хлорелла». Оно напоминало проволочные конторские корзинки для входящих и исходящих бумаг, поставленные одна на другую до самого неба. На каждом ярусе сверкали зеркала, и вокруг этой громадины на земле тоже было обжигающее глаза безбрежное море света. Я понял, что здесь еще больше зеркал — они улавливали солнечные лучи и направляли их на зеркала в разных ярусах. Оттуда солнечный свет отражался в чаны фотосинтеза.

С воздуха все это могло показаться красивым, хотя и довольно обычным зрелищем. На земле же это был сущий ад. Я должен придумать, как выбраться отсюда. Но в мозгу назойливо вертелось, мешая сосредоточиться; «С солнечных плантаций Коста-Рики, обрабатываемых умелыми руками гордых своим трудом свободных фермеров, к нам поступают свежие вкусные, питательные продукты из белка хлореллы…»

Да, я сам когда-то написал эти строки.

— А ну, пошевеливайся! — заорал надсмотрщик. — Пошевеливайся, дьявол бы вас побрал, чертовы черпальщики!

Я прикрыл руками слезящиеся от света глаза и вслед за остальными приблизился к столу.

Сидевший за столом человек в темных защитных очках спросил:

— Имя, фамилия?

— Митчел Корт…

— Это тот самый, — услышал я голос вербовщика.

— Ага, понятно, — ответил человек в темных очках и, обращаясь ко мне, произнес:

— Гроуби, у нас и до тебя находились охотники нарушать контракт по форме Б. И все они потом горько жалели об этом. Кстати, тебе известен годовой бюджет Коста-Рики?

— Нет, — пробормотал я.

— Почти сто восемьдесят три миллиарда долларов. А, может, ты знаешь, сколько налога платит в год корпорация «Хлорелла»?

— Нет, черт побери…

Тут он совсем вышел из себя.

— Почти сто восемьдесят миллиардов долларов! Такой сообразительный парень, как ты, легко может понять из этого, что правительство Коста-Рики и ее суд делают только то, что прикажет «Хлорелла». И если понадобится проучить какого-нибудь нарушителя контракта, они охотно окажут нам эту услугу. Можешь не сомневаться. Итак, твоя фамилия?

— Гроуби, — ответил я сдавленным голосом.

— Имя? Образование?

— Не помню. Если вы запишете мне это на клочке бумаги, я выучу наизусть.

Я услышал, как вербовщик засмеялся и сказал:

— Этот одумается.

— Что ж, ладно, Гроуби, — милостиво произнес человек в темных очках. — Худого мы тебе не желаем. Вот твой пропуск и направление. Будешь работать черпальщиком. Проходи.

Я отошел. Надсмотрщик, выхватив у меня направление, рявкнул:

— Черпальщики, сюда.

«Сюда», означало спуститься под нижний ярус здания, где свет был еще более слепящим, затем пройти по узкому проходу между низкими зловонными чанами в центральную часть здания. Помещение, куда я попал, было довольно хорошо освещено, но после трижды отраженного зеркалами тропического солнца здесь, казалось, царил полумрак.

— Черпальщик? — спросил меня какой-то человек.

Щурясь и моргая, я кивнул.

— Я — Мюллейн, направляю на участки. Ну вот, решай сам, Гроуби, — произнес он, заглянув в мой пропуск. — Черпальщик нам нужен на шестьдесят седьмом ярусе и на сорок первом. Спать ты будешь на сорок третьем. Выбирай, где тебе лучше работать. Предупреждаю, лифта для рабочих второго класса у нас нет.

— На сорок первом, — незамедлительно ответил я, стараясь что-либо прочесть на его лице.

— Разумное решение, — одобрил Мюллейн. — Очень разумное. — Затем он умолк. Потянулись томительные секунды. — Приятно иметь дело с разумным человеком, — снова повторил он и опять надолго замолчал.

— У меня нет при себе денег, — наконец сообразил я.

— Ладно, — могу дать взаймы, — сказал он. — Подпиши-ка вот эту бумажку, а в получку сочтемся. Сумма невелика — всего пять долларов.

Я прочел и подписался, для чего мне пришлось снова взглянуть на пропуск — фамилию я помнил, а имя забыл. Мюллейн быстро нацарапал на пропуске цифру 41 и свои инициалы и тут же убежал. Разумеется, никаких пяти долларов я и в глаза не видел, но не стал его догонять.

— Я — миссис Хорокс, консьержка, — вкрадчивым голосом представилась мне какая-то матрона. — Добро пожаловать в нашу семью, мистер Гроуби. Я уверена, что вы проведете с нами немало счастливых лет. А теперь поговорим о деле. Мистер Мюллейн уже, наверное, сказал вам, что нынешнее пополнение оборванцев — то бишь законтрактованных рабочих — размещается на сорок третьем ярусе, если не ошибаюсь. В мою задачу входит помочь вам подобрать подходящих соседей по койке.

Миссис Хорокс напоминала тарантула.

— Есть свободная койка в седьмой комнате. Такие милые, милые молодые люди. Хотите туда? Я понимаю, как это важно попасть в свое общество. А?

Я сразу понял, о каком обществе она говорит, и поспешил отказаться.

Она оживленно продолжала:

— Тогда двенадцатая комната. Боюсь, народ там немного грубоват, но бедняку выбирать не приходится, не так ли? Они будут очень рады принять в свою среду такого приятного молодого человека, а? Однако там не мешало бы иметь при себе какое-нибудь оружие, ну хотя бы нож, например. На всякий случай, знаете. Итак, я помещу вас в двенадцатую, мистер Гроуби?

— Нет, нет, — воскликнул я. — Где у вас еще есть свободные койки? Кстати, не могли бы вы одолжить мне долларов пять до получки?

— Пожалуй, я устрою вас в десятую комнату, — сказала миссис Хорокс, что-то записывая. — Ну, конечно, конечно, я дам вам денег. Вы сказали десять долларов? Распишитесь вот здесь, мистер Гроуби, и поставьте отпечаток большого пальца. Благодарю вас, — И миссис Хорокс отправилась на поиски очередной жертвы.

Какой-то багроволицый тучный человек, схватив меня за руку, просипел пропитым голосом:

— Добро пожаловать, брат, в ряды местного отделения Пан-Американского Объединенного Союза Рабочих Слизе-Плесне-Белковой промышленности. Эта брошюрка расскажет тебе, как мы защищаем рабочих от шантажистов и вымогателей, которых везде хоть пруд пруди. Твой энтузиазм и уплата членских взносов будут учитываться автоматически, но за эту ценную брошюрку надо уплатить особо.

На этот раз я прямо спросил:

— Брат, скажи, что ждет меня, если я откажусь ее купить?

— Сбросят вниз головой в лестничный пролет, только и всего, — спокойно ответил он и, ссудив меня мифическими долларами на покупку брошюры, исчез.

Чтобы попасть в десятую комнату, мне не пришлось взбираться по лестнице на сорок третий этаж. Рабочим моей категории пользоваться лифтом не полагалось, но вверх и вниз по этажам ходила грузовая клеть, прыгнув в которую, можно было подняться или спуститься на нужный ярус. Шахта, где ходила клеть, была очень узкой, и если твой зад хоть немного выпирал, ты рисковал его лишиться.

В десятой комнате было шестьдесят коек, размещенных по три в ряд одна над другой. Поскольку работали только при солнечном свете, сменного пользования койками не было, и моей постелью пользовался только я один. А это было великим благом.

Когда я вошел, какой-то старик с постным лицом меланхолично подметал пол в узком проходе между койками.

— Новенький? — спросил он, взглянув на мой пропуск. — Вот твоя койка. Меня зовут Пайн. Я — дневальный. С работой черпальщика знаком?

— Нет, — ответил я, — Послушайте, Пайн, где здесь можно позвонить по телефону?

— В комнате рядом.

В соседней комнате был телефон, довольно большой гипнотелевизор, проекционные фонари для чтения, катушки с микрозаписями, иллюстрированные журналы. Я стиснул зубы, увидев на стеллажах яркие обложки «Таунтонз уикли». Телефон, разумеется, был платный.

Пришлось вернуться в десятую комнату.

— Мистер Пайн, — обратился я к дневальному, — не найдется ли у вас взаймы долларов двадцать мелкими монетами? Мне необходимо заказать разговор по международной линии.

— Найдется, если вернешь двадцать пять, — ответил он без тени смущения.

— Верну, сколько надо, верну.

Он медленно нацарапал расписку, я поставил свою подпись и отпечаток пальца. Затем Пайн извлек из своих бездонных карманов горсть монет и, не торопясь, отсчитал нужную сумму.

Мне очень хотелось позвонить Кэти, но я не рискнул. Может быть, она дома, а может, и в госпитале, и мой звонок оказался бы напрасным. Я набрал пятнадцать цифр телефона конторы Фаулера Шокена, предварительно всыпав в автомат целую пригоршню звенящих монет. Я ждал, что коммутатор произнесет знакомые слова: «Фирма „Фаулер Шокен“ слушает. Добрый день. День всегда начинается хорошо для фирмы „Шокен“ и ее клиентов. Чем можем служить?»

Но вместо этого в трубке послышалось:

— Su numero de prioridad, рог favor?[6]

Для международных телефонных разговоров требовался пароль, а у меня его не было. Чтобы получить пароль хотя бы из четырех цифр, абонент должен обладать капиталом не менее чем в миллион долларов и аккуратно вносить плату за услуги. Международные телефонные линии теперь настолько перегружены, что нечего и думать о пароле для частных лиц. Все это меня мало волновало, когда я пользовался паролем фирмы «Шокен». Это было еще одним из тех удобств, без которых теперь придется обходиться.

Я медленно повесил трубку. Конечно, монеты обратно я не получил.

Можно написать письма. Написать Кэти, Джеку О’Ши, Фаулеру, Колльеру, Эстер, Тильди. Надо испробовать все! «Дорогая жена (дорогой шеф)! Настоящим уведомляю, что ваш супруг (сотрудник), которого вы все считаете мертвым, жив и самым непостижимым образом оказался законтрактованным на плантации „Хлорелла“ в Коста-Рике. Поэтому бросьте все свои дела и немедленно выручайте его. Подпись: любящий муж (сотрудник), Митчел Кортней».

Но здесь все письма, несомненно, подвергались цензуре.

В полном отчаянии я вернулся в десятую комнату. Обитатели ее уже начали собираться.

— Новичок! — завопил кто-то, увидев меня.

— Встать! Суд идет, — протрубил чей-то бас.

Я не осуждаю их за то, что потом произошло. Это, должно быть, стало своего рода традицией, которая хоть немного скрашивала убийственную монотонность их жизни, единственной возможностью показать свое превосходство над кем-то, еще более униженным и несчастным. Ведь каждый из них тоже прошел через это. Я уверен, что в седьмой комнате эта процедура была бы куда более гнусной и унизительной, а в двенадцатой я вряд ли уцелел. Но здесь это было лишь способом немного поразвлечься. Уплатив «штраф» — еще одна долговая расписка — и получив положенное количество затрещин и пинков, я произнес какую-то богохульную клятву и стал полноправным жильцом десятой комнаты.

Я не пошел вместе со всеми обедать, а остался лежать на койке. Мне хотелось умереть, стать бездыханным трупом, каким теперь считал меня весь мир.

8

Работу черпальщика освоить нетрудно. Встав на рассвете, проглатываешь кусок белковой массы, только что отрезанный от Малой Наседки, запиваешь чашкой Кофиеста, надеваешь комбинезон, и грузовая клеть доставляет тебя на нужный ярус. С восхода до заката под слепящими лучами солнца ходишь вокруг низких бродильных чанов с хлореллой[7]. Если ходишь медленно, то через каждые полминуты на поверхности чана легко заметить созревший участок, пузырящийся, богатый углеводами. Собираешь черпаком готовую массу и сбрасываешь в желоб. А там ее подбирают, упаковывают в тару на экспорт или перерабатывают на глюкозу, которой кормят Малую Наседку, а та в свою очередь снабжает потребителя от Баффиновой Земли[8] до Литтл-Америки питательной белковой массой. Каждый час можешь глотнуть воды из фляги и принять таблетку соли. Каждые два часа — пятиминутный отдых. И так до захода солнца, а после заката сдаешь комбинезон и идешь в столовую съесть очередной кусок белковой массы. Затем ты свободен и предоставлен самому себе. Можешь болтать с приятелями, читать, впасть в транс перед гипнотелевизором, пойти, если хочешь, в лавку, затеять с кем-нибудь драку или до умопомрачения раздумывать над тем, что все могло быть иначе; на худой конец, можешь завалиться спать. Чаще всего выбираешь именно это.

Я писал множество писем и старался как можно больше спать, наверное потому и не заметил, как прошли первые две недели и настал день получки. Компании «Хлорелла» я остался должен восемьдесят с лишним долларов. Кроме долговых расписок, которые я так щедро раздавал, были еще взносы в фонд благосостояния служащих (насколько я потом разобрался, мы в некотором роде платили налоги за фирму «Хлорелла»), членские и вступительные взносы в профсоюз, прямые налоги (на этот раз за самого себя), больничные (попробуй добейся, чтобы тебя полечили, жаловались старожилы) и страховые взносы.

Лишь одно служило мне слабым утешением. Вот выберусь отсюда, — а я не переставал в это верить, — и буду знать потребителя, как никто другой в нашем мире рекламы. Правда, у Шокена мы иногда набирали в ученики толковых ребят из самых низов. Но теперь я понял, что из-за какой-то непонятной гордости они не хотели посвящать нас в образ жизни и мыслей рядового потребителя. Возможно, они сами стыдились своего прошлого.

Кажется, только теперь я начал понимать, какое мощное воздействие на подсознание человека оказывает реклама. Куда большее, чем мы, профессионалы, привыкли считать.

Поначалу я был неприятно удивлен, услышав, что здесь рекламу называют просто враками, но затем немало обрадовался, увидев, что так или иначе, а она свое дело делает. Разумеется, больше всего меня интересовало, как откликаются на рекламу проекта «Венера». В течение недели везде, где только мог, я наблюдал, как растет интерес к Венере даже у тех, кто никогда и не помышлял лететь на нее и едва ли знал кого-либо, кто туда собирался. Я сам видел, как люди смеялись, слушая шутливые куплеты и побасенки, сочиненные сотрудниками Фаулера Шокена:

Лилипутик Крошка-Джек

На Венере взял разбег.

На земле — не тут-то было,

Парню силы не хватило.

Очень ловко и где только можно протаскивалась мысль, что Венера избавит мужскую половину рода человеческого от унизительного чувства неполноценности. Я всегда считал, что отдел Бена Уинстона, готовящий рекламу на массового потребителя, был самым талантливым и оперативным.

Особенно хорошо ему давались загадки. Например: «Почему Венеру называют утренней звездой?» Вроде на первый взгляд здесь не заложено особого смысла. Но если вспомнить, что у древних римлян Венера считалась богиней любви… Главное в жизни — направить в нужное русло мощный поток человеческих страстей. (Я вовсе не собираюсь оправдывать тех изменников нашему общему делу, которые, чтобы поднять спрос на отдельные виды товаров, пытались сыграть на якобы естественном для человека «желании смерти». Оставим это неблаговидное занятие таунтонам. Оно бесчестно и аморально, и я никогда не имел ничего общего с подобными делами. Кроме того, если люди начнут думать только о смерти, это неизбежно приведет к сокращению числа потребителей).

Не секрет, что, если в рекламе опираться на великие первобытные инстинкты, не только сбываешь товар, но целишься и подальше. Реклама помогает укрепить эти инстинкты в людях, дает им возможность полнее проявиться, привлекает к ним внимание. В конечном итоге это приведет к росту населения, а следовательно, росту числа потребителей, в которых мы, рекламные агентства, так нуждаемся.

Я с удовольствием убедился, что компания «Хлорелла» неустанно заботится о росте народонаселения. Каждый работающий в ней ежедневно получал необходимое количество гормонов. На пятидесятом ярусе здания «Хлореллы» был открыт великолепный пансионат на тысячу коек. Компания ставила лишь одно условие — дети, родившиеся на плантациях, с десятилетнего возраста автоматически становились собственностью «Хлореллы», если хоть один из родителей к этому времени продолжал работать на плантациях.

Но мне было не до пансионата и развлечений. Я наблюдал за окружавшими меня людьми, изучал обстановку и ждал случая. Если же случая вскоре не представится, придется самому его искать. А пока следовало освоиться как можно лучше.

Я внимательно следил за рекламой проекта «Венера». Какое-то время дела шли превосходно. Шутки, загадки, каламбуры, небольшие рассказики, умело поданные на страницах журналов, веселые песенки, передаваемые в эфир, — все это оказывало свое воздействие.

А затем что-то произошло. Начался явный спад. Через неделю я уже не сомневался в этом. Слово «Венера» исчезло из радиопередач, а космическая ракета, если и упоминалась, то только в соседстве с такими словами, как «радиоактивное заражение», «налоги», «жертвы». В передачах на массового потребителя зазвучали новые, внушающие тревогу нотки, например: «Слыхали, какой-то болван все-таки задохся в костюме для космических полетов?»

Внешне все как будто обстояло хорошо, и Шокену, ежедневно читавшему только выжимки из экстрактов кратких суммированных сводок, составленных на основании сокращенных резюме и рефератов докладов Отдела Венеры, вроде и не было оснований беспокоиться.

Но я знал проект «Венера» и понял, что за дело взялся Мэтт Ренстед.

В нашей комнате Херера считался аристократом. После десяти лет работы в компании «Хлорелла» он сумел подняться до мастера-резальщика, но топографически это означало, что он спустился глубоко под землю, в огромный холодный подвал, где росла и зрела Малая Наседка. Здесь он вместе со своими помощниками ловко обрабатывал ее ножами, похожими на мечи. Одним ударом Херера отсекал большие куски созревшей белковой массы, а затем его подручные фасовали их, замораживали, варили, сдабривая специями, упаковывали и рассылали во все концы земного шара.

Однако Херера был не только мастером-резальщиком. Он играл роль своего рода предохранительного клапана. Малая Наседка могла расти десятки лет. Начав с крохотной клетки, теперь она только и знала, что множилась и росла, готовая поглотить, всосать в себя все, что попадалось ей на пути. Она грозила постепенно заполнить свое цементное гнездо, сдавливая и разрывая клетки своей нежной ткани. Пока ее кормили, она росла. Херерс следил за тем, чтобы Наседка была сдобной и мягкой, чтобы ни один кусок ее не перезрел и не стал жестким и, главное, чтобы одна часть Наседки не вздумала расти за счет другой.

И хотя за свою работу Херера получал неплохое вознаграждение, он не обзавелся семьей или квартиркой на одном из верхних ярусов. Время от времени он куда-то исчезал, и это служило постоянной темой для соленых шуток, но при нем об этих отлучках упоминали с неизменной осторожностью и почтительностью. Херера всегда держал при себе меч и изредка небрежно проводил точильным камнем по лезвию. С этим человеком я решил во что бы то ни стало познакомиться поближе. У Хереры, несомненно, водились деньги — не мог же он ничего не скопить за десять лет работы. А мне чертовски нужны были деньги.

Что представлял собой контракт по форме Б, выяснилось очень скоро: я не вылезал из долгов. Продажа в кредит была неотъемлемой частью самой системы, как и обстоятельства, вынуждавшие людей залезать в долги. Если брать в долг по десять долларов в неделю, к концу контракта я буду должен «Хлорелле» тысячу сто долларов, и мне придется работать у нее до тех пор, пока не погашу долг. А работая, я, разумеется, снова залезу в долги.

Мне нужны были деньги Хереры, чтобы вырваться отсюда и вернуться в Нью-Йорк, к Кэти и к моей работе над проектом «Венера». Мне не нравилось, как Мэтт Ренстед распоряжался проектом. И один Бог знает, как распоряжалась собой Кэти, считая себя вдовой. Я упорно старался не Думать о Кэти и Джеке О’Ши. Малютка Джек был полон решимости расквитаться с женщинами за их прежнее пренебрежение к нему. До двадцати пяти лет он был предметом всеобщих насмешек, а в двадцать шесть стал мировой знаменитостью, первым человеком, посадившим на Венере космический корабль. Едва достигнув зрелости, он уже стал бессмертным.

Теперь ему многое надо было наверстать, особенно в любви. Поговаривали, что в этой части он поистине ставил рекорды, совершая свои лекционные турне по стране. Это-то меня и беспокоило. Мне не нравилось, что он симпатизирует Кэти, а Кэти — ему.

Прошел еще один день — чуть свет подъем, завтрак, рабочий комбинезон, защитные очки, грузовая клеть, черпаешь, сбрасываешь в желоба, час за часом, час за часом, под палящим солнцем, затем обед, а вечером отдых и, если повезет, разговор с Херерой.

— Здорово же ты отточил этот меч, Гэс. Люди делятся на тех, кто бережет свой инструмент и кто не бережет его.

Подозрительный взгляд из-под ацтекских бровей.

— Прямой смысл делать все как положено. Ты, видно, из новичков?

— Да. Первый раз в этих краях. Как считаешь, стоит здесь задерживаться?

Он сделал вид, что не понял.

— Придется, раз контракт. — Херера отошел к полке с журналами.

Следующий день.

— Здорово, Гэс. Устал?

— Здорово, Жоржи. Есть немного. Десять часов размахивать ножом поди не шутка. Руки отваливаются.

— Представляю. Работать черпальщиком куда проще, да и смекалка не нужна.

— Что ж, может, и тебя когда-нибудь повысят. Посижу пожалуй, перед гипнотелевизором.

Еще день.

— Эй, Жоржи! Как дела?

— Не жалуюсь, Гэс. По крайней мере загорел.

— Да, это верно. Скоро станешь таким же чернокожим, как я. Ха-ха! Что, не хочешь?

— Porque no, amigo?

— Эй, tu hablas espanol! Cuando aprendiste la lengua?[9]

— Ну-ну, не так быстро, Гэс. Всего несколько слов. Жаль, что не знаю больше. Как-нибудь соберу деньжат и пойду в город к девочкам.

— Ну, они все болтают по-английски. Вот если заведешь постоянную милашку, тогда неплохо поболтать с ней по-испански. Это ей понравится. А попрошайничать они все умеют по-английски: «Дай доллар, дай доллар», да еще знают стишок насчет того, что можно получить за доллар. Ха-ха!

Еще день — самый удивительный. Выдали получку, и мой долг компании вырос еще на восемь долларов. Я мучительно пытался припомнить, куда ушли деньга, но все и без того было ясно.

После смены, как и предусматривалось администрацией, я был выжат словно лимон и помирал от жажды. У фонтанчика с напитком «Попей» я набрал свою комбинацию цифр и моя получка уменьшилась еще на двадцать пять центов. Стаканчика «Попей» мне было мало, и я выпил еще один — долой уже пятьдесят центов. На обед каждый день давали одно и то же — я с трудом проглатывал кусок-другой Малой Наседки, но вскоре меня снова начинал мучить голод. Тогда к моим услугам была лавчонка, где легко можно было получить в кредит пачку галет. Сухие галеты застревали в горле и камнем ложились на дно желудка, если не запить их стаканчиком «Попей». А «Попей» бунтовал и рвался обратно, если я тут же не выкуривал сигарету «Старр». Она в свою очередь снова вызывала острое чувство голода. Как знать, не предусмотрел ли все это Фаулер Шокен, создавая свой первый глобальный трест «Старзелиус»? От «Попей» к галетам, от галет к сигаретам, от сигарет к «Попей» и так до бесконечности.

За право пользоваться кредитом с меня взимали шесть процентов. Так продолжаться не может. Если я не выберусь отсюда сейчас, мне уже не выбраться никогда. Я чувствовал, как с каждой минутой, проведенной здесь, глохнет моя инициатива — лучшее, что есть во мне. Небольшие дозы алкалоидов в пище незаметно подтачивали волю. Но самым страшным было сознание полной безнадежности, тупика, мысли, что ничего изменить нельзя и в сущности все не так уж плохо, — всегда можно впасть в транс перед гипнотелевизором, выпить стаканчик «Попей» или на худой конец проглотить одну из тех зеленоватых таблеток, которые продавались здесь из-под полы и стоимость которых колебалась в зависимости от спроса. Те, кто продавал их, охотно соглашались подождать, когда у тебя появятся деньги.

Нет, медлить было нельзя.

— Como ’sta, Gustavo?[10]

Он сел и улыбнулся мне своей ацтекской улыбкой.

— Como ’sta, amigo Jorge? Se fiima?[11]

Херера протянул мне пачку сигарет. Он курил «Грин-типз», и я автоматически ответил:

— Спасибо, курю только «Стаи». Они ароматней.

И тут же машинально полез в карман за сигаретами. Медленно, но верно я становился тем идеальным типом потребителя, которого мы с Фаулером так ценили: хочешь покурить — вспоминаешь о сигаретах «Старр», закуриваешь, тут же тебя тянут на «Попей» — выпиваешь стаканчик, немедленно вспоминаешь о галетах — покупаешь пачку, а съев галету, опять закуриваешь, а закурив… Назойливая реклама фирмы «Шокен» лезет в уши, мозолит глаза, впитывается каждой порой твоего тела. Тебе вдолбили в башку: «Я курю Старр» — они ароматны. Я пью «Попей» — он освежает. Я ем галеты — они на вкус приятны. Я курю…

— Не похоже, чтобы тебе было весело, Жоржи, — заметил Херера.

— Да так оно и есть, приятель. — Я говорил правду. — В странную историю я влип.

Интересно, что он ответит.

— Сам вижу — здесь что-то неладно. Такой смекалистый бывалый парень, как ты… Может, нужна помощь?

Вот здорово, клюнул!

— Не пожалеешь об этом, Гэс. Конечно, есть доля риска, но не пожалеешь. Дело в том…

— Тс-сс. Только не здесь, — понизив голос, остановил меня Херера. — Риска все равно не миновать, но когда встречаешь здесь такого толкового парня, сразу задумываешься, отчего да почему. Когда-нибудь я ошибусь, seguro[12], и тогда жди беды, может, даже сразу выжгут мозги. Ну и черт с ними! Плевал я на них. Ведь свое дело я все-таки сделал. Вот, держи. Насчет осторожности, думаю, сам соображаешь. — Он сжал мою руку, и я почувствовал, как к моей ладони что-то прилипло.

Херера не спеша отошел к гипнотелевизору, выбил свой номер и, получив право на получасовой сеанс, опустился в кресло.

Я поспешил в туалетную комнату и, набрав свою комбинацию цифр, занял кабину на десять минут. Дзинь! — еще пять центов из получки. Я разгладил комочек, прилипший к моей ладони. Это была полоска тонкой бумаги:

«Жизнь человека в ваших руках!

При помощи листовки Номер Один Вы можете установить контакт со Всемирной Ассоциацией Консервационистов, широко известной под названием „консы“. Листовку передал вам член ВАК, который решил, что Вы: а) умны; б) недовольны существующим положением в мире; в) сможете в дальнейшем быть полезны Ассоциации. Жизнь этого человека теперь в ваших руках. Прежде чем вы предпримете что-либо, просим прочесть эту листовку до конца.

Правда о ВАК

ВАК — тайная организация, преследуемая правительствами всего мира. Она считает, что хищническая эксплуатация природных богатств является причиной неоправданной нищеты и бедствий народов. Она считает, что, если так будет продолжаться, жизнь на Земле прекратится. Этого можно избежать, если все люди на Земле поймут, что надо добиваться планового роста народонаселения, восстановления лесных массивов и плодородия почвы, рассредоточения больших городов и, наконец, контроля над производством ненужных обществу товаров и запатентованных частными фирмами пищевых продуктов, которые не пользуются спросом. Программа воспитательной работы ВАК включает: пропаганду — примером служит эта листовка, — демонстрации протеста, а также акты саботажа на предприятиях, производящих ненужные населению товары.

Клевета на ВАК

Вам, вероятно, уже приходилось слышать, что „консов“ называют убийцами, сумасшедшими или психически неуравновешенными людьми, которые по глупости или по злобе идут на бессмысленные разрушения и убийства. Не верьте этому. Члены ВАК — это гуманные и разумные люди, и многие из них занимают видное положение в обществе. Небылицы, распространяемые о них, охотно поддерживаются теми, кто наживается на хищнической эксплуатации природных богатств. А мы хотим этому помешать. Неразумные и неуравновешенные люди или преступные элементы, совершая акты насилия в состоянии невменяемости или с грабительскими целями, сваливают все на „консов“. ВАК не имеет ничего общего с этими людьми и гневно осуждает их преступные действия.

Что вам теперь делать?

Решение зависит от вас самих. Вы можете: 1) выдать человека, передавшего вам эту листовку; 2) уничтожить листовку и забыть о ней; 3) пойти к тому, кто передал ее вам, и попросить дальнейшей информации. Просим вас подумать, прежде чем принять решение».

Я подумал, хорошенько подумал — и пришел к выводу, что листовка: 1) скучнейший образчик самой бездарной писанины, какую мне когда-либо приходилось читать; 2) грубо искажает факты; 3) может помочь мне вырваться отсюда и снова увидеть Кэти.

Так вот каковы они, эти страшные «консы»! Ну и тарабарщину они здесь написали! А сколько противоречий в этой листовке! И все же она производит впечатление. Составлена квалифицированно и — правда, я убежден, что это чистая случайность, — немного напоминает наши рекламные фармакологические брошюрки для врачей. В них мы сдержанно и на профессиональном уровне рекламируем новые фармацевтические препараты людям трезвым и осведомленным, с которыми можно откровенно говорить о самой сути дела.

Это было обращение к разуму, а подобные обращения всегда опасны. Разуму доверять нельзя. Мы давно изгнали разум из нашей рекламы, и нам еще ни разу не пришлось об этом пожалеть.

Итак, у меня было два выхода. Можно пойти в контору и донести на Хереру. Возможно, на время я привлек бы внимание к своей персоне, меня бы выслушали и даже занялись бы расследованием дела. Но тут я вспомнил, что доносчикам нередко выжигают мозги, считая, что эти люди уже подверглись влиянию вредоносных идей, — даже если их первая реакция была верной, никто не может поручиться, что они сделают дальше. Такой конец меня мало устраивал. Более рискованным, но и более героическим было избрать другой путь: войти в организацию «консов», заслужить их доверие, а потом подорвать ее изнутри. Если это действительно всемирная организация, как они утверждают, то почему бы не попытаться с ее помощью попасть в Нью-Йорк? Там у меня будут все возможности выдать «консов» властям.

Я ни на минуту не сомневался в том, что мне удастся войти к ним в доверие. Руки чесались — так хотелось пройтись карандашом по тексту листовки: отточить фразы, выбросить все скучное, лишнее и ненужное, сделать текст броским, ярким, звонким. Это было просто необходимо.

Дверь кабины автоматически распахнулась — десять минут истекли. Торопливо бросив бумажку в унитаз, я спустил воду и вернулся в гостиную. Херера все еще сидел в трансе перед гипнотелевизором. Пришлось подождать минут двадцать. Наконец Херера пришел в себя, тряхнул головой, заморгал и огляделся вокруг. Когда он увидел меня, лицо его стало каменным. Я улыбнулся и кинул ему. Он приблизился Ко мне.

— Ну как, сотрапего[13], — тихо спросил он.

— Все в порядке, — ответил я. — Готов в любое время, Гэс.

— Ждать придется недолго, — промолвил он. — Знаешь, в таких случаях всегда лучше впасть в транс. Уж больно неприятно ждать и мучиться. Когда-нибудь очнусь и увижу себя в лапах шпиков. От них пощады не жди. — Он провел точильным камнем по острию меча.

Теперь я истолковал этот жест совсем по-другому.

— Для них? — спросил я.

Он вздрогнул.

— Что ты! Нет, Жоржи. Для самого себя. Если вдруг струшу. Чтоб не стать предателем.

Это были смелые и благородные слова, и я проклял фанатиков, исковеркавших душу такого прекрасного потребителя, как Гэс. С моей точки зрения, это было равносильно убийству. Сколько пользы мог бы принести Гэс, работая и покупая товары, принося прибыль своим собратьям во всем мире! Он мог бы иметь семью, растить детей, которые в свою очередь стали бы потребителями. Больно видеть, что такого человека превратили в фанатика и скопца.

Я решил непременно помочь ему, как только удастся провалить всю организацию. Херера не виноват. За все обязаны ответить те, кто настроил его против существующего порядка вещей. Есть же способы излечивать таких околпаченных простофиль, как Гэс. Я наведу справки… Нет, пожалуй, не стоит. Люди любят делать поспешные выводы. Я уже представил себе, как иные скажут: «Конечно, у меня нет оснований сомневаться в Митче, но, по-моему, он зашел слишком далеко…» «Да, „консы“ остаются „консами“ — это всем известно». «Я не хочу сказать, что не доверяю Митчу, но…»

К черту Хереру! Пусть сам расхлебывает кашу, которую заварил. Человек, решивший поставить все с ног на голову, не должен сетовать, если и сам полетит вверх тормашками.

9

Дни казались неделями. Херера редко разговаривал со мной. Но вот однажды вечером он неожиданно спросил:

— Ты когда-нибудь видел Наседку?

Я ответил, что нет.

— Тогда пойдем со мной. Могу показать. Не пожалеешь.

Мы прошли по коридорам до шахты лифта и прыгнули в грузовую клеть. Я зажмурился. Если глядеть, как мелькают этажи, можно потерять голову от страха. Сороковой, тридцатый, двадцатый, десятый, нулевой, минус десятый…

— Прыгай, Жоржи! — крикнул Херера. — Ниже только машинное отделение…

Я прыгнул.

На минус десятом было темно, с бетонных стен сочилась вода. Потолок покоился на огромных опорах. Коридор, куда мы вышли, заполняла сложная сеть труб.

— Система питания, — пояснил Херера.

Я поинтересовался, из чего сделаны массивные перекрытия.

— Бетон и свинец. Чтобы не пропускать радиоактивные лучи. Бывает, Наседка болеет. Рак. — Он сплюнул. — Тогда она никуда не годится. Приходится сжигать, если вовремя не отхватишь… — Херера красноречиво взмахнул мечом.

Он распахнул передо мною дверь.

— А вот и ее гнездышко, — сказал он с гордостью. Я взглянул, и дыхание замерло у меня в груди.

Передо мной был огромный зал с куполообразным потолком и бетонным полом. Малая Наседка заполняла его почти целиком. Серовато-коричневая, словно резина, масса в форме полушария, метров тринадцати в диаметре. В эту пульсирующую массу впивались десятки труб; она жила и дышала.

Херера стоял рядом и пояснял:

— Весь день хожу вокруг нее. Как только увижу, какой-нибудь кусок созрел, стал нежным и сочным, тут же отсекаю его. — Его меч, сверкнув, снова разрезал воздух. На этот раз он отсек ломоть Наседки величиной с хорошую отбивную, — Ребята, идущие за мной, подхватывают отрезанные куски, разделывают их и бросают на конвейер, — Неподвижные ленты конвейеров уходили в темные отверстия в стенах.

— А ночью она растет?

— Нет. Ночью трубы перекрывают, пищи дают ровно столько, чтобы Наседка не померла с голоду. Каждую ночь она почти отдает Богу душу, а утром воскресает, как святой Лазарь. — Он любовно похлопал мечом по упругой резинообразной массе.

— Ты ее любишь? — задал я глупый вопрос.

— Конечно, Жоржи. Иной раз она и шутки шутит со мной.

Он огляделся по сторонам, медленно обошел зал и заглянул во все конвейерные люки. Из одного он достал короткий брус и подпер им дверь зала. Брус одним концом уперся в дверную перекладину, а другим — в еле заметную ямку в бетонном полу. Получился довольно надежный запор.

— Одну из ее шуток я тебе сейчас покажу, — сказал Херера со знакомой мне ацтекской улыбкой и жестом фокусника вынул из кармана нечто вроде свистка без мундштука, снабженного небольшим баллончиком. — Не мое изобретение, — поспешил он заверить меня. — Эту штуку называют свистком Гальтона[14], а кто такой Гальтон, я и сам толком не знаю. А теперь гляди в оба и слушай.

Он сжал баллончик и направил свисток на Малую Наседку. Я ничего не услышал, но вздрогнул от отвращения, когда резинообразная масса начала отступать, образуя полусферическое углубление.

— Не пугайся, сотрапего. Иди за мной. — Он протянул мне электрический фонарик. Я послушно включил его. Играя свистком, Херера направлял неслышимые ультразвуковые волны на Малую Наседку, и она пропускала нас все дальше и дальше, пока углубление не превратилось в сводчатый коридор, полом которому служило бетонное основание гнезда Наседки.

Ступив под своды коридора, Херера приказал:

— Не отставай. — Сердце мое замирало от страха, но я последовал за Херерой. Мы продвинулись еще немного. Своды коридора поднялись, образуя купол, а за нашей спиной коридор становился все уже и уже..

Мы находились внутри Малой Наседки, в полусферическом пузыре, медленно двигавшемся сквозь стотонную серо-коричневую резинообразную массу.

— Посвети-ка на пол, сотрапего, — сказал Херера, и я направил луч фонаря вниз. Бетонный пол был исчерчен какими-то линиями, которые на первый взгляд казались хаотичными, но Херера прекрасно ориентировался по ним. Мы продвинулись еще на несколько дюймов, и в голове у меня вдруг мелькнула мысль — а что если свисток Гальтона откажет?..

Прошла, казалось, вечность с тех пор, как мы начали бесконечно медленно продвигаться в глубь Малой Наседки, но вот луч фонаря упал на металлический полукруг на полу. Херера остановился, и я увидел под ногами крышку люка. Херера трижды тонул по крышке ногой. Она тут же открылась.

— Прыгай — приказал он мне, и я, не раздумывая, прыгнул вниз. Упав на что-то мягкое, я лежал, дрожа от страха. Через секунду рядом со мной упал Херера, и крышка люка над нами захлопнулась. Херера поднялся, потирая руки.

— Ну и работенка, — сказал он. — Нажимаешь, нажимаешь, а сам ни черта не слышишь. Когда-нибудь свисток разладится, а я даже и не замечу… — Он снова улыбнулся.

— Джордж Гроуби — Ронни Боуэн.

Херера представил меня низкорослому флегматичному потребителю в костюме служащего.

— А это Артуро Денцер. — Денцер был совсем юн и заметно нервничал.

Я находился в небольшом, хорошо освещенном помещении, похожем на контору, с бетонным полом и вентиляционными установками. Здесь стояли столы и переговорное устройство. Трудно было поверить, что выбраться отсюда можно лишь через бурую неправдоподобную массу Малой Наседки. Но еще труднее поверить, что только крохотный свисток Гальтона может сдвинуть с места это огромное чудище.

Разговор начала Боуэн.

— Рады видеть тебя здесь, Гроуби, — сказал он. — Херера Утверждает, что ты не лишен смекалки. Я не сторонник бюрократических формальностей, но все же хотелось бы знать, кто ты и что ты.

Я выложил ему то, что знал о Джордже Гроуби, и он все записал. Когда я упомянул о низком уровне «своего» образования, он подозрительно поджал губы.

— Скажу прямо, ты не производишь впечатление парня малообразованного.

— Сами знаете, как это бывает, — пояснил я. — В детстве я много читал, был наблюдателен. Нелегко расти в семье, где пятеро детей. Ты и не самый старший, чтобы тебя слушались, и не самый младший, чтобы тебя баловали. Чувствовал себя заброшенным, а поэтому и старался наверстать, что мог.

Он удовлетворился моим объяснением.

— Что ж, молодец. А что ты умеешь делать?

— Я? Пожалуй, мог бы написать листовку получше той, которую вы распространяете.

— Вот как? А что еще?

— Ну, и вообще пропаганда. Можно пустить слухи, а люди даже не сообразят, что слухи распускают «кон…», то есть мы. Слухи, которые вызовут недовольство, заставят роптать.

— Недурная мысль. Например?

Голова у меня работала неплохо.

— Например, пустить в столовой слух, что научились вырабатывать новый вид белка. На вкус он точь-в-точь как ростбиф и стоит всего доллар за фунт. Сказать, что о нем объявят через три дня. А когда пройдут обещанные три дня и никто ничего не объявит, можно отпустить шуточку вроде такой: «Какая разница между ростбифом и Малой Наседкой?» Ответ: «Разница — 150 лет прогресса». Такие шуточки всегда схватывают на лету, и, смотришь, люди с удовольствием начнут вспоминать старые добрые времена.

Придумать все это было для меня сущим пустяком. Мне не впервые приходилось пускать в ход смекалку, чтобы расхваливать, с моей точки зрения, никуда негодные вещи.

Боуэн записывал все на бесшумной пишущей машинке.

— Неплохо, — сказал он, — Очень остроумно, Гроуби. Мы попробуем. Но почему именно три дня?

Не мог же я ему объяснить, что три дня — это тот оптимальный срок, когда слухи неизбежно выходят за рамки узкого круга и становятся достоянием всех. Вместо того я смущенно пробормотал:

— Просто мне показалось, что три дня — самое подходящее время.

— Что ж, попробуем. А теперь, Гроуби, ты должен пройти курс обучения. У нас есть классические труды консервационистов, и тебе следует их прочесть. Есть специальные издания, за которыми надо следить. Например, «Статистические отчеты», «Журнал космических полетов», «Биометрика», «Сельскохозяйственный бюллетень» и многие другие. Если встретятся трудности, обращайся за помощью. Тебе следует выбрать область деятельности, которая тебя заинтересует, специализироваться в ней, чтобы вести исследовательскую работу. Чем консервационист осведомленней, тем он полезней.

— А какое отношение к этому имеет «Журнал космических полетов»? — спросил я с растущим волнением. Мне вдруг показалось, что здесь кроется разгадка саботажа Ренстеда, моего похищения, бесконечных задержек и проволочек с проектом «Венера». Но проделки ли это «консов»? Не решили ли они по своей глупости и неспособности логически мыслить, что космические полеты повредят их планам сохранения жизни на Земле, или еще что-нибудь в этом роде?

— Какое отношение? Да самое непосредственное. О полетах надо знать все.

Я продолжал прощупывать почву.

— Разумеется, для того чтобы помешать им?

— Наоборот! — возмущенно воскликнул Боуэн. — Подумай только, Гроуби, что значит для нас Венера. Целая нетронутая планета с богатствами, в которых так нуждается человечество, с плодородными почвами, запасами продовольствия, сырья. Пошевели-ка мозгами.

— A-а, — протянул я. Гордиев узел оставался неразвязанным.

Я пристроился в уголке с фотокопиями журнала «Биометрика» и время от времени обращался к Боуэну за разъяснениями, в которых совсем не нуждался: «Биометрика» была настольным журналом каждого работника рекламы. В нем сообщалось об изменениях в составе населения, его образовательном цензе, о росте смертности и ее причинах и о прочих вещах. Почти в каждом номере содержалось что-нибудь полезное для нас, работников рекламы, и что-нибудь такое, что неизменно приводило в негодование «консов». Нас всегда радовал прирост населения. Чем больше потребителей, тем больше товаров можно продать. Радовались мы и тогда, когда снижался уровень грамотности. Чем невежественнее население, тем легче всучить ему ненужный товар. Но эти фанатики «консы» думали иначе, и теперь мне приходилось притворяться, что я во всем с ними согласен.

Покончив с «Биометрикой», я принялся за «Журнал космических полетов». Новости были плохие, очень плохие. Чувствовалось, что население молчаливо и упорно протестует против трудностей, вызванных строительством ракеты для полета на Венеру; преобладали пораженческие настроения, когда речь заходила о колонизации Венеры, и высказывалось мнение, что колонистам будет нечем заняться, даже если на Венере и удастся создать колонию.

Проклятый Ренстед!

Но самая неприятная новость ожидала меня на обложке последнего номера, где я прочел подпись под фотографией: «Джек О’Ши с улыбкой принимает поздравления и поцелуй от прелестной подруги, после того как президент вручил ему Медаль почета». Прелестной подругой Джека оказалась ни больше, ни меньше, как моя жена Кэти.

Став членом ячейки «консов», я сразу же принялся за дело. Через три дня столовая глухо бурлила от скрытого недовольства. А через неделю массовый потребитель уже говорил:

— Какого дьявола я не родился сто лет назад?.. Черт побери, почему в этот барак напихали столько коек!.. Как бы мне хотелось работать на собственном клочке земли…

«Консы» ликовали. За неделю я сделал больше, чем они за год. Боуэн — он ведал кадрами — сказал:

— Нам нужна твоя голова, Гроуби. Мы не допустим, чтобы ты надрывался на работе черпальщика. Если на днях начальник Отдела перемещений спросит, знаешь ли ты химию питания, отвечай, что знаешь. Я сам пройду с тобой ускоренный курс и расскажу все необходимое. Мы уберем тебя подальше от солнца.

Это случилось через неделю, когда все вокруг уже говорили:

— Неплохо бы погулять в лесочке. Представляете, сколько раньше на Земле было деревьев!

Или:

— Провались он пропадом, этот суп из соленой воды!

А ведь прежде им и в голову не приходило, что их кормят супом, сваренным на морской воде.

Вскоре, как и предполагал Боуэн, начальник Отдела перемещений спросил меня:

— Гроуби, ты знаком с химией питания?

— Как странно, что вы меня об этом спросили. Я действительно немного изучал ее. Знаю серно-фосфорно-карбидно-кислородно-водородно-азотную формулу питания хлореллы, оптимальную температуру и все такое прочее.

Очевидно, это намного превосходило его собственные познания, поэтому он только крякнул и отошел от меня, немало удивленный.

Неделю спустя, когда из уст в уста передавался довольно скабрезный анекдот о фирме «Старзелиус», меня перевели на восьмичасовую работу в центральный пилон, где я стал следить за измерительными приборами и регулировал поступление питательной жидкости в чаны с хлореллой. Это была работа попроще и полегче. Все свободное время я проводил в подземелье под Малой Наседкой, пробираясь туда теперь почти без страха при помощи собственного гальтоновского свистка. Я передал для «консов» их фантастически бездарную листовку Номер Один. Вот что получилось:

«Способны ли Вы преуспеть в жизни?

Только Вы сами можете ответить на следующие вопросы:

Являетесь ли Вы умным, дальновидным человеком — мужчиной или женщиной в возрасте от 14 до 50 лет?

Достаточно ли Вы инициативны и честолюбивы, чтобы выполнить по-настоящему важную работу, которая Вас ждет?

Можно ли Вам безоговорочно доверить величайшую и самую обнадеживающую из тайн нашего времени?

Если Вы тут же не вскакиваете и не кричите: „Да!“ — лучше Не трудитесь читать дальше. Если же Вы сразу ответите „да“, то Вы, Ваши родные и друзья заслуживают того, чтобы…» и прочее в том же духе.

Боуэн был потрясен.

— Не кажется ли тебе, что обращаясь только к умным и образованным, мы несколько сужаем круг?.. — обеспокоенно спросил он.

Я не стал ему объяснять, что разница в пропаганде на высшие и низшие слои потребителя состоит лишь в том, что последним все надо сказать в устной форме, потому что они не умеют читать. Я заверил Боуэна, что его опасения напрасны, и он удовлетворенно закивал головой.

— У тебя природный талант работника рекламы, Гроуби, — торжественно изрек он. — В Америке консервационистов ты бы далеко пошел.

Я скромно промолчал. А он продолжал:

— Я просто не имею права держать тебя здесь и должен передать дальше. Нельзя, чтобы такой талант пропадал. Я уже подал рапорт… — он кивком указал на переговорное устройство, — и думаю, что тебя скоро затребуют. Пожалуй, это будет правильней. Конечно, жаль с тобой расставаться, но я нажал кнопки, машина уже заработала. Вот посмотри справочник клиентов «Хлореллы».

Сердце у меня подскочило от радости. Я знал, что «Хлорелла» поставляет сырье многим фирмам Нью-Йорка.

— Спасибо, — пробормотал я. — Где бы я ни был, что бы ни случилось, буду служить не за страх, а за совесть.

— Знаю, Гроуби, — одобрительно сказал он. — Э-э… но прежде чем ты уйдешь… у меня к тебе просьба, в некотором роде личная, Джордж. Я, видишь ли, сам немного пописываю. Кое-что вот прихватил с собой. Конечно, вашему брату это покажется черновыми набросками, но если бы ты проглядел их на досуге.

Наконец я вырвался от него со справочником и четырнадцатью «набросками» под мышкой. Как я и предполагал, это была грубая стряпня без малейшего проблеска таланта. Боуэн доверительно сообщил мне, что у него есть их еще немало, и мы сможем славно поработать вместе.

Забыв обо всем, я с жадностью набросился на справочник.

…Переключение вентилей и кранов не так изматывало к концу дня, как работа черпальщика, а Боуэн не слишком обременял меня заданиями ячейки «консов», чтобы я мог сидеть над его «набросками». В результате у меня впервые появились свободное время и возможность получше изучить обстановку. Херера как-то взял меня с собой в город, и я наконец узнал, как он проводит свои таинственные свободные дни.

То, что я узнал, поразило меня, но, пожалуй, не настроило против Хереры. Просто я лишний раз убедился, что пропасть, отделяющую высокооплачиваемого работника рекламы от рядового потребителя, не преодолеть с помощью такого эфемерного понятая, как «дружба».

Выйдя из старой трубы подземки и очутившись под мелким костариканским дождичком, мы направились в один из захудалых ресторанчиков. Херера потребовал, чтобы каждому из нас дали по настоящей картофелине, и настоял на том, что за все платит он.

— Нет, Жоржи, считай, что у нас праздник. Ты не выдал меня, когда я передал тебе листовку? Не выдал? Вот мы и отметим это.

Во время ужина Херера был великолепен — настоящий фонтан красноречия, каскад шуток на двух языках, низвергавшийся на меня и на официантов. Глаза его блестели, говорил он торопливо и неестественно возбужденным голосом, смеялся к месту и не к месту — точь-в-точь юноша на первом любовном свидании. Да, юноша на первом свидании… Я вспомнил свой первый вечер с Кэти, бесконечно длинный вечер в Центральном парке, когда, взявшись за руки, мы шли по темным коридорам, танцзал и час, равный вечности, когда мы стояли у ее двери…

Херера хлопнул меня по плечу, и, очнувшись, я увидел, что он и официант покатываются со смеху, глядя на меня. Я тоже засмеялся, чтобы как-то выйти из глупого положения, в котором очутился. Они расхохотались еще пуще. Сомнений не было, они потешались надо мной.

— Ничего, Жоржи, — сказал Херера, внезапно посерьезнев, — А теперь пошли. Думаю, тебе понравится то, что ты сейчас увидишь. — Он уплатил по счету. Официант вопросительно поднял брови.

— В заднюю комнату?

— Да, в заднюю. Идем, Жоржи.

Мы протиснулись мимо стойки вслед за официантом. В конце зала он открыл дверь и свистящим шепотом что-то сказал Херере по-испански.

— Не беспокойся, — ответил Херера. — Мы не надолго.

«Задняя комната», к моему великому удивлению, оказалась библиотекой.

Я почувствовал на себе взгляд Хереры, но, мне кажется, ничем себя не выдал. В библиотеке пришлось просидеть около часу, пока Херера с жадностью читал какую-то изъеденную червями книгу под названием «Моби Дик». За это время я успел пролистать около дюжины старинных журналов. Мне немного полегчало, когда среди этой почтенной классики, которую я с трудом переваривал, я наткнулся на нечто вроде раннего варианта наших нынешних обращений к потребителю, например: «А вы тоже делаете такие ошибки в английском?» Такой плакат недурно выглядел бы в моем собственном кабинете в агентстве Шокена. Но все же мне было не по себе от такого количества книг без единого рекламного объявления. Я не ханжа и не против уединенных развлечений, если от них бывает толк. Но всякому терпению есть предел.

Я пожаловался на головную боль, но, кажется, Херера не поверил мне. А когда вечером, спотыкаясь, он ввалился в спальню, я отвернулся к стене. После этого мы почти не разговаривали.

Неделю спустя, когда в столовой чуть было не вспыхнул бунт, вызванный слухами о том, что в тесто для оладий подсыпают древесные опилки, меня вызвали в главную контору.

Прождав час, я наконец был принят управляющим Отделом перемещений.

— Гроуби?

— Да, мистер Мило.

— Неплохие успехи ты сделал за это время. Очень неплохие. Я вижу, ты здорово продвинулся.

Это было делом рук Боуэна. Он давал сведения. Ему понадобилось пять лет, чтобы пробраться на эту должность.

— Благодарю вас, мистер Мило.

— Очень приятно. У нас, гм-м, открывается вакансия. Надо заменить одного из наших на Севере. Факты подтверждают, что он больше не справляется с работой.

Подтасованные факты, фиктивные сведения, состряпанные Боуэном. Я наконец оценил неограниченную власть, которой обладали «консы».

— Тебя могла бы заинтересовать работа по продаже товаров, Гроуби?

— Как странно, что вы спросили именно об этом, мистер Мило, — сказал я скромно. — Меня всегда привлекала эта работа. Мне кажется, я бы с этим делом справился.

Он скептически оглядел меня, мой ответ показался ему чересчур обыкновенным.

— Но, может, придется делать работу и погрязнее, — предупредил он и начал бомбардировать меня вопросами, а я почтительно выдавливал из себя ответы, почерпнутые в справочнике компании «Хлорелла». Он изучал все это лет двадцать назад, а я всего неделю. Куда ему было тягаться со мной. Через час он уже был уверен, что Джордж Гроуби — единственная надежда компании «Хлорелла Протеин» и немедленно должен заполнить образовавшуюся в ее кадрах брешь.

В тот же вечер я рассказал обо всем ячейке.

— Значит, переведут в Нью-Йорк, — уверенно заявил Боуэн.

Я едва не выдал своей радости. Прежде всего я подумал о Кэти.

Боуэн оживленно продолжал:

— Теперь тебя следует посвятить в некоторые детали. Прежде всего условные сигналы.

Я выучил их. На близком расстоянии сигнал подавался условным пожатием руки. Для средних расстояний существовал сигнал «опасность!» — громкий оклик. Для связи на дальних расстояниях пользовались газетным кодом, весьма хитроумным. Боуэн заставил меня попрактиковаться в подаче сигналов и выучить напамять код. Мы просидели с ним До самого утра. Когда мы уходили, как обычно, через Малую Наседку, я вдруг вспомнил, что в этот день не видел Хереру. Я спросил, где он.

— Херера не выдержал, — просто ответил Боуэн.

Я промолчал. Это был условный язык «консов»: «такой-то не выдержал» означало, что «такой-то работал много лет на пользу ВАК, отдавая свои гроши, отказывая себе в тех скромных удовольствиях, которые мог бы на них купить. Он не женился и не спал с женщинами, ибо прежде всего думал о конспирации. Его начали одолевать сомнения, столь тайные и смутные, что он сам боялся себе в них признаться. Но сомнения и страхи росли. Они терзали и мучили его, и он наложил на себя руки».

— Херера не выдержал, — тупо повторил я.

— Не думай об этом, — резко сказал Боуэн. — Ты едешь в Нью-Йорк. Тебя ждут большие и важные дела.

Да, это было верно. Меня ждали важные дела.

10

Я отправился в Нью-Йорк почти в респектабельном виде: недорогой костюм служащего, четвертый класс туристской ракеты. Надо мной в верхнем ярусе абсолютно респектабельные костариканские туристы ахали, восторгаясь видами, мелькавшими в призматических иллюминаторах, или с тревогой пересчитывали свои гроши, гадая, надолго ли их хватит, если оплачивать удовольствия, которые сулит Северный колосс.

В нижнем ярусе ракеты находились мы, люди погрубее и попроще, но все же не законтрактованный рабочий скот. Здесь не было иллюминаторов, но горело электричество, стояли киоски-автоматы и урны. Представитель компании перед посадкой произнес речь.

— Вы, ребята, едете на Север, где уже не действуют костариканские законы. Вы там получите работу получше. Но не советую забывать, что это все-таки работа. Я хочу, чтобы каждый из вас зарубил себе на носу, что вы работаете на «Хлореллу» и только «Хлорелла» имеет право вами распоряжаться. Если кто из вас думает иначе и решил порвать контракт, он сможет на собственной шкуре проверить, как четко и быстро действуют законы против нарушителей. А если кто из вас воображает, что ему удастся удрать, пусть попробует. «Хлорелла» платит детективному агентству Бернса девять миллионов долларов в год не для того, чтобы Бернс хлопал ушами. Если вам, ребята, хочется узнать, почем фунт лиха, валяйте. Ну как, ясно?

Все действительно было ясно.

— Ладно, ребята. Грузитесь на ракету, и желаю удачи. У всех вас уже есть направления на работу. Привет Бродвею.

Без каких-либо происшествий приземлились на ракетодроме в Монтауке. Мы, пассажиры нижнего яруса, сидели и ждали, пока наверху не выгрузятся со своими чемоданами туристы. Потом мы сидели и ждали, пока таможенные инспекторы с красно-белыми повязками на рукавах не кончат пререкаться с командой ракеты из-за лишних продовольственных пайков — четверо наших умерло в дороге, и бортпроводники решили сбыть на черном рынке их бифштексы из Малой Наседки. А затем мы просто сидели и ждали.

Наконец была дана команда разбиться на полсотни. Выстроились в ряд, каждому на запястье поставили штамп въездной визы, и мы строем прошли к поезду подземки. Мне повезло: я с группой парней попал в просторный товарный вагон.

На бирже нас рассортировали и распределили, согласно направлениям. Произошел небольшой переполох, когда выяснилось, что «Хлорелла» перепродала «Фарбениндустри» контракт на двадцать человек — никому не хотелось работать в урановых шахтах. Но за себя я был спокоен. Рядом со мной какой-то тип мрачно смотрел, как охрана отбирает двадцать бедняг, которым так не повезло, и уводит их всем скопом.

— Обращаются, как с рабами, — сказал он с горечью, дернув меня за рукав. — Это преступление. Ты как считаешь, Мак? Унижает достоинство рабочего человека.

Я свирепо взглянул на него. Ясно как день — он был чистейшим «консом». Но тут же вспомнил, что сам я пока что тоже «коне». Решил было обменяться с ним условным рукопожатием, но потом отказался от этой мысли. Стоит запомнить этого человека на случай, если мне понадобится помощь. Но если прежде времени раскрыть карты, он еще чего доброго сам обратится ко мне за помощью.

Мы направились в пригород Найак к баракам «Хлореллы».

…В хорошем хозяйстве ничего не пропадает. Под Нью-Йорком, как и под каждым большим городом мира, имелась канализационная сеть со сложной системой отстойников и фильтров. Как любой житель Нью-Йорка, я знал, что органические отходы города с двадцатитрехмиллионным населением вместе с водой стекают по канализационным трубам, что соли нейтрализуются путем ионообмена, оставшаяся жидкость насосами подается на плантации водорослей на Лонг-Айленд-Саунд, а густая масса отходов нагнетается в Цистерны и морем отправляется на плантации «Хлорелла». Я слышал об этом, но никогда не видел своими глазами.

Моя должность называлась экспедитор-соединитель девятого класса. Моей обязанностью было соединять гибкие шланги, по которым подавались отходы. После первого дня работы я истратил недельное жалованье на пылеуловители. Они не спасали от всех запахов, но хотя бы давали возможность остаться в живых.

На третий день, закончив смену, я отравился в душ. Я рассчитал все заранее: после шести часов работы у цистерн, при вполне понятном отсутствии автоматов, продающих воду, галеты и папиросы (да и кто смог бы есть, пить или курить в таком зловонии), желания людей, привыкших к режиму «Попси-галеты-сигареты», в ближайшие полчаса будут вполне определенными, и едва ли кто вспомнит о душевой. Благодаря тому, что я умел подавлять эти желания — они еще не успели пустить во мне таких глубоких корней, — я мог мыться почти в пустом душе. Когда же наконец туда вваливались все, я спокойно отправлялся к автоматам. Разумеется, здесь был простой расчет, но что могло бы лучше свидетельствовать о разнице между умственным уровнем простого потребителя и рекламного босса? Конечно, повторяю, привычки еще не пустили во мне таких глубоких корней, как в других.

В душевой, кроме меня, был еще один человек, но мы почти не мешали друг другу. Как только я вошел, он передал мне мыло. Намылив тело, я с удовольствием подставил его под ревущую струю воды и совсем забыл о соседе. Но, возвращая ему мыло, я вдруг почувствовал, как он средним пальцем коснулся моего запястья, а указательным сжал мой большой палец.

— О, — воскликнул я растерянно, отвечая на рукопожатие. — Вы «кон…»

— Тсс! — зашипел он и раздраженно указал на микрофон, свисавший с потолка. Повернувшись ко мне спиной, он стал снова тщательно намыливать тело.

Когда он вернул мне мыло, к нему был прилеплен кусочек бумаги. В кабине для одевания я разгладил его и прочел:

«Сегодня день отпусков в город. Отправляйтесь в Музей искусств „Метрополитен“, в зал классиков. Ровно за пять минут до закрытия музея остановитесь перед женским торсом».

Одевшись, я встал в очередь к столу надзирателя. Не прошло и получаса, как у меня в кармане уже был пропуск с печатью, дававший мне право переночевать в городе. Я вернулся к себе, собрал пожитки, предупредил того, кто будет спать на моей койке, что сосед надо мной разговаривает во сне, сдал вещи на хранение и сел в поезд подземки, идущий в Бронксвиль. Потом сделал пересадку, проехал одну остановку в северную часть города, пересел на другой поезд, поехал на юг и вышел у Шокен-Тауэр. За мной, кажется, никто не следил, но я решил, что осторожность не помешает.

До моего свидания с «консами» оставалось почти четыре часа. Я стоял в вестибюле агентства «Шокен», пока меня не заприметил полицейский агент, презрительно оглядевший мой дешевый костюм. Я надеялся, что в вестибюль выйдет Эстер или, может, сам Фаулер Шокен, но мне не повезло. Правда, я увидел кое-кого из знакомых, но никому из них нельзя было довериться. Пока не удастся выяснить, что кроется за предательством на леднике Старзелиус, мне никого не хотелось бы извещать о том, что я жив.

Наконец агент спросил с ухмылкой:

— Ты что, пришел предложить свой пай ребятам Шокена, парень? Не иначе как тебе денег девать некуда.

— Прошу прощенья, — пробормотал я и протиснулся к выходу. Вряд ли он последует за мной сквозь густую толпу. Так оно и вышло. Быстро свернув в комнату отдыха, где группа потребителей, дегустируя новые образцы Кофиеста, смотрела какой-то фильм, рекламирующий наши противозачаточные средства, я вышел в коридор и прыгнул в служебный лифт.

— Восьмидесятый этаж, — сказал я и тут же сообразил, что допустил оплошность. В рупоре прозвучал резкий голос лифтера:

— Эй вы, в пятой кабине, служебный лифт идет только до семидесятого этажа. Что вам надо?

— Я посыльный, — жалко пролепетал я. — Мне надо кое-что взять в конторе мистера Шокена. Я говорил, что меня туда не пропустят. Так и сказал им: «Послушайте, у него небось двадцать пять секретарей и каждый остановит меня». Я сказал им…

— Экспедиция на сорок пятом, — объявил лифтер уже менее сурово. — Встаньте перед дверью лифта, чтоб я мог вас видеть.

Мне не хотелось делать этого, но выхода не было — пришлось подойти к двери. Мне показалось, что из рупора вырвался какой-то звук, но я не был в этом полностью уверен. Мне не приходилось бывать в каморке лифтеров, находившейся глубоко под землей, где лифтеры нажимали кнопки, посылая кабины вверх и вниз по узким шахтам. Я дорого бы отдал, только бы одним глазом заглянуть сейчас туда.

С минуту я постоял перед дверью. Затем голос лифтера нерешительно произнес:

— Ладно, возвращайтесь на место. Сорок пятый этаж, первый поворот налево.

Пассажиры лифта смотрели на меня осоловевшими от Кофиеста глазами. Наконец я вышел, ступил на движущуюся ленту коридора и проехал мимо двери с надписью «Экспедиция» до конца коридора, где пешеходная дорожка уходила под пол. Мне не сразу удалось отыскать лестницу, ведущую на верхние этажи, но наконец я ее нашел. Теперь можно было отвести душу и хорошенько выругаться. Снова воспользоваться лифтом я не рискнул, а доводилось ли вам когда-нибудь пешком преодолевать тридцать пять этажей?

К концу подъема я почувствовал себя совсем худо. Не только потому, что отнимались ноги, но и потому, что время шло, а его у меня было в обрез. Скоро пробьет десять, и потребители, ночевавшие на ступеньках лестницы, начали уже понемногу заполнять ее. Я был предельно осторожен, но все же на семьдесят четвертом этаже едва избежал драки, потому что у человека, расположившегося на третьей ступеньке, ноги оказались длиннее, чем я предполагал.

К счастью, выше семьдесят восьмого этажа ночевать не разрешалось: здесь было царство управляющих.

Я с опаской шел по коридорам, стараясь обращать на себя как можно меньше внимания, — ведь меня могли узнать или спросить, что я здесь делаю, и вышвырнуть вон. Но навстречу попадались только мелкие клерки, а я им был почти незнаком. Мне все еще везло.

Но не совсем. Дверь кабинета Фаулера Шокена оказалась запертой.

Я юркнул в пустой кабинет его третьего секретаря и стал думать, что делать дальше. Фаулер после работы любил играть в гольф в местном клубе. Сейчас уже довольно поздно, но стоит попытать счастья. Чтобы попасть в клуб, надо было подняться всего четырьмя этажами выше.

Так я и сделал. Местный клуб считался весьма шикарным, да оно и понятно — членские взносы составляли кругленькую сумму. Помимо площадки для гольфа, теннисного корта и других спортивных сооружений, всю северную часть комнаты занимала «роща» с дюжиной прекрасных искусственных деревьев, а кругом разместилось не менее двадцати беседок для отдыха, чтения, просмотра фильмов и прочих развлечений.

Две пары играли в гольф. Стараясь остаться незамеченным, я приблизился к ним.

Они были заняты своими циферблатами и кнопками, направляя игрушечные фигурки к крайней лунке. Я прочел счет на табло, и сердце мое упало. Новички. Фаулер Шокен не мог играть с таким счетом. Конечно, его здесь не было. Когда я подошел поближе, то увидел, что оба мужчины мне не знакомы.

Стоя в нерешительности, я раздумывал, что делать дальше. Шокена нигде не было видно. Предположим, он в одной из беседок. Но не мог же я открывать двери каждой и заглядывать туда. Это слишком рискованно. Меня сразу же вышвырнули бы оттуда, как только я наткнулся бы на любого, Кроме Фаулера Шокена.

Я прислушался к разговору играющих. Одна из девушек только что сделала удачный удар и закончила игру. Она радостно улыбалась, принимая поздравления, и когда наклонилась вперед, чтобы повернуть рычаг и поставить фигурки на место, я узнал ее — это была Эстер, мой личный секретарь.

Все стало намного проще. Я не мог еще сообразить, как Эстер очутилась в клубе, но все остальное было ясно. Я спрятался в беседку рядом с дамской комнатой. Ждать пришлось всего десять минут.

Конечно, при виде меня Эстер тут же упала в обморок. Я чертыхнулся и втащил ее в беседку. Там стоял диван, и я уложил на него девушку.

Наконец Эстер пришла в себя и уставилась на меня недоумевающим взглядом.

— Митч, — прошептала она, и в голосе ее послышались истерические нотки.

— Я жив, — успокоил я ее, — Это действительно я, Митч. Умер кто-то другой, и они просто подсунули его труп. Не знаю, кто такие эти «они», но перед тобой Митч Кортней, твой начальник. Могу доказать. Например, вспомни прошлогоднюю рождественскую вечеринку, когда ты так беспокоилась о…

— Не надо, — сказала она поспешно. — Боже мой, Митч, то есть мистер Кортней…

— Митч меня вполне устраивает, — сказал я и отпустил ее руку, которую растирал. Эстер приподнялась, чтобы лучше видеть меня.

— Послушай, я жив, это верно, но попал в чертовски серьезную переделку. Мне необходимо повидаться с Фаулером Шокеном. Можешь устроить это сейчас же, немедленно?

— О-о, — она судорожно глотнула воздух, наконец приходя в себя, и потянулась за сигаретой. Я тоже машинально вытащил пачку «Старр». — О-о, Митч! Мистер Шокен на Луне. Это страшная тайна, но вам я могу сказать. Что-то, связанное с Венерой. После того, как вы погибли, то есть… ну, вы сами знаете, что я хочу сказать, — после этого он поставил во главе проекта «Венера» мистера Ренстеда. Дела пошли хуже и хуже, и он решил взять все в свои руки. Я дала ему ваши заметки. Кажется, там что-то говорилось о Луне. Во всяком случае, два дня назад он улетел.

— О, черт, — выругался я. — Кого же он оставил вместо себя? Гарвея Бренера? Тогда свяжись…

Эстер покачала головой.

— Нет, Митч, фирму возглавляет мистер Ренстед. Мистер Шокен уехал так поспешно, что смог передать дела только мистеру Ренстеду. Я могу ему позвонить прямо сейчас.

— Нет. — Взглянув на часы, я застонал от отчаяния. Я едва успею добраться до музея «Метрополитен». — Послушай, Эстер, мне надо уходить отсюда. Ни слова никому о нашей встрече, слышишь? Я что-нибудь придумаю и позвоню тебе. Скажу, что я врач твоей матери, — как его там, — доктор Галлант? Условимся, где встретиться и что делать. Ведь я могу рассчитывать на тебя, Эстер, правда?

— Конечно, Митч. — Она задыхалась от волнения.

— Хорошо. А теперь ты должна спуститься со мной на лифте. Спускаться пешком нет времени, а если меня поймают на территории клуба, могут быть неприятности. — Я остановился и посмотрел на нее. — Кстати, о клубе. Что ты здесь делаешь, Эстер?

Она вспыхнула.

— О, вы знаете, как это бывает, — сказала она печально, — Когда вас не стало, работы для меня не нашлось. У всех управляющих свои собственные секретарши, а я, Митч, не могла уже снова стать рядовым потребителем, когда столько долгов и все такое… И тогда… здесь открылась вакансия, понимаете?..

— Гм, — хмыкнул я, надеясь, что мое лицо осталось спокойным. Видит бог, я сдерживал себя. Будь ты проклят, Ренстед, сказал я себе, подумав о матери Эстер и о молодом человеке, за которого Эстер должна же когда-нибудь выйти замуж, и, вспомнив вопиющую несправедливость, виновниками которой являются типы вроде Ренстеда, — они держат законы в своих руках, губят жизнь таких высокопоставленных работников, как я, или простых служащих, как Эстер, вынуждая нас становиться рядовыми потребителями.

— Успокойся, Эстер, — сказал я мягко. — Теперь я твой должник. И поверь, тебе не придется напоминать об этом. Я возмещу все, что ты потеряла.

Я уже знал, как это сделать. Многим девушкам, работающим по контракту ZZ, удается успешно избежать возобновления контракта или понижения квалификации. О выкупе контракта Эстер до того, как истечет его срок, думать не приходится — это обойдется слишком дорого. После года работы по контракту многим девушкам удается неплохо устраиваться в качестве личных секретарей. Я был человеком достаточно влиятельным и надеялся, что к моей рекомендации отнесутся благосклонно и к Эстер будет проявлено внимание.

Я против всяких сентиментов в служебных делах, но, как вы, наверное, уже заметили, в личных часто становлюсь их рабом.

Эстер настояла на том, чтобы я взял у нее немного денег. Поэтому, наняв педальный кеб, я смог заблаговременно добраться до музея. Я дал кебмену деньги вперед и, когда выходил, услышал, как он отпустил ехидное замечание по адресу «некоторых привилегированных». Если бы я в это время не думал о более важных делах, то проучил бы его как следует.

Я всегда любил музей «Метрополитен». К религии я равнодушен, возможно, потому, что это область, в которой подвизается Таунтон. Но в старинных шедеврах музея есть что-то возвышающее и облагораживающее, вселяющее в душу покой и благоговение. Как уже было сказано, я пришел немного раньше намеченного времени и, подойдя к бюсту Георга Вашингтона Хилла, отца рекламы, молча постоял около него. Я чувствовал себя так же спокойно, как в первые мгновенья на Южном полюсе средь снежной тишины.

Ровно без пяти двенадцать я уже стоял перед огромным женским торсом позднего периода. Вдруг за моей спиной кто-то стал тихонько насвистывать. Мотив был какой-то неопределенный, но в нем настойчиво повторялся один из условных сигналов, который я выучил в подполье под Малой Наседкой.

Одна из дежурных сотрудниц музея направилась к выходу. Обернувшись, она улыбнулась мне через плечо.

Постороннему наблюдателю это показалось бы обычным знакомством мужчины с женщиной. Я взял ее под руку и почувствовал, как ее пальцы отбивают на моем запястье условный код:

«Ничего-не-говорите-когда-я-оставлю-вас-идите-в-конец-комнаты-садитесь-и-ждите».

Я кивнул головой, она подвела меня к отделанной пластмассой двери, открыла ее и знаком велела войти.

В комнате было человек десять — пятнадцать потребителей. Они сидели на стульях с прямыми спинками и слушали человека с профессорской бородкой. Найдя свободный стул в глубине комнаты, я сел. Никто не обратил на меня внимания.

Лектор рассказывал о самых важных событиях того скучнейшего периода цивилизации, который предшествовал веку коммерции. Я рассеянно слушал его, стараясь отыскать в столь разных людях, собравшихся здесь, то общее, что должно было их объединять. Все они «консы», в этом нет сомненья, иначе зачем бы им здесь сидеть. Но мне так и не удалось найти в них то главное, что должно было, хотя бы внешне, отличать этих маскирующихся фанатиков от остальных людей. Каждый из них казался обыкновенным потребителем, с голодным выражением лица, которое обычно появляется у человека от соевых котлет и дрожжевого кофе. На улице я прошел бы мимо любого из них и даже не обернулся. Но я был в Нью-Йорке, а по словам Боуэна, все «консы», с которыми мне доведется здесь встретиться, — это руководящие деятели движения, его вожди и вдохновители.

Над этим фактом тоже не мешало призадуматься. Когда я наконец выпутаюсь из этой истории, встречусь с Фаулером Шокеном и восстановлю свою репутацию, то постараюсь накрыть эту подпольную шайку, если только умно поведу игру. Я стал более внимательно приглядываться к сидящим в комнате, запоминая их лица. Мне бы не хотелось ошибиться при новой встрече.

Очевидно, был подан какой-то сигнал, но я не заметил его. Лектор прервал лекцию на полуслове, и из первого ряда выскочил низенький толстый человечек.

— Ладно, — сказал он будничным голосом, — все мы в сборе, и нет смысла терять время. Мы враги, всяких потерь, для этого и собрались здесь. — Он пресек легкий смешок, пробежавший по аудитории. — Не шумите, — предупредил он, — и не называйте друг друга по имени. На этом собрании мы будем пользоваться номерами. Можете звать меня «номер один», вы будете «номер два», — он ткнул пальцем в своего соседа, — и так далее, ряд за рядом. Ясно? О’кей, а теперь слушайте внимательно. Мы собрали вас здесь потому, что вы все новички. Вы теперь члены большой организации. Здесь, в Нью-Йорке, находится ее руководящий центр, выше его уже ничего нет. Каждый из вас был отмечен за какие-то заслуги — вы сами о них знаете. Сегодня вы получите задания. Но прежде мне хотелось бы предупредить вас об одном. Вы не знаете меня, я не знаю вас. Каждый из вас прошел испытание в своей ячейке, но наши люди на местах иногда бывают не в меру доверчивы. Если они ошиблись в вас… Ну, вы и сами понимаете, чем это может кончиться, не так ли?

Все дружно закивали головами. Я не отставал от других, но постарался запомнить этого маленького толстяка. Людей вызывали по номерам, одного за другим, они вставали и после короткой беседы с толстяком по двое и по трое выходили из комнаты, исчезая для выполнения заданий. Меня вызвали почти последним. Кроме меня, в комнате осталась только девушка с волосами апельсинового цвета и слегка косящими глазами.

— Ну, теперь вы, двое, — обратился к нам толстяк. — Вы будете работать вместе, поэтому вам надо знать друг друга по имени. Гроуби, познакомьтесь с Корвин. Гроуби — своего рода литературный работник, а Селия — художница.

— О’кей, — сказала девушка и раскурила от окурка новую сигарету «Старр». Идеальный тип потребителя, подумалось мне, если бы ее не испортили эти фанатики. Я заметил, что она жевала резинку даже во время бесконечных затяжек.

— Сработаемся, — одобрительно кивнул я.

— Конечно, — сказал толстяк. — Ничего не поделаешь, придется. Сами понимаете, Гроуби, для того чтобы дать всем возможность проявить себя, мы вынуждены сообщить вам много такого, что нам не хотелось бы завтра прочесть в газетах. Если вы не сработаетесь с нами, Гроуби, — добавил он ласковым голосом, — понимаете, в какое положение вы нас поставите? Тогда нам придется позаботиться о вас. Соображаете? — Он слегка постучал по пробке небольшого флакона с бесцветной жидкостью, стоявшего на столе.

— Соображаю, сэр, — поторопился я ответить.

Действительно, не трудно было сообразить, что находилось в этом флаконе.

Выяснилось, что все не так уж сложно. Однако после трех часов напряженной работы в этой маленькой комнате мне пришлось напомнить им, — если я не вернусь в свой барак и не попаду на утреннюю перекличку, то едва ли смогу оказаться им полезным. Тогда меня отпустили.

Однако на перекличку я все равно не попал. Когда я вышел из музея навстречу великолепной утренней заре, я был полон самых радужных надежд. Внезапно из предрассветного тумана вынырнул какой-то человек и заглянул мне в лицо. Я узнал противную ухмыляющуюся рожу водителя кеба, доставившего меня в музей.

— Хелло, мистер Кортней, — ехидно приветствовал он меня, а затем мне на голову обрушился возвышавшийся за музеем обелиск или что-то в этом роде.

11

Очнется через несколько минут, — донесся до меня чей-то голос.

— Ну, как, готов он для Хеди?

— Что ты? Конечно, нет.

— Я только так спросил.

— Подготовить для Хеди не так-то просто. Тебе пора бы это знать. Прежде их надо хорошенько напичкать амфетамином, плазмином, а иногда и ниацином меганита. Вот тогда они готовы: Хеди не любит, когда теряют сознание. Знаешь сам, как она злится.

Послышался нервный, недобрый смешок.

Я открыл таза и произнес:

— Слава богу! — так как, увидев грязно-серый потолок, какие бывают в конференц-залах рекламных агентств, решил, что благополучно попал в контору Фаулера Шокена. Неужели я ошибся? Лицо, склонившееся надо мной, не было мне знакомо.

— Чему ты так радуешься, Кортней? — услышал я. — Ты что, не знаешь, куда попал?

После этого сомнений уже не оставалось.

— Таунтон? — выдавил я из себя.

— Угадал.

Я попробовал шевельнуть рукой или ногой, но не смог. Неужели на мне пластиковый кокон?

— Послушайте, ребята, — сказал я как можно спокойнее, — не знаю, что вы тут задумали, но советую вашу затею бросить. Наверное, меня похитили в деловых целях. А это значит, вам придется или отпустить меня, или прикончить. Если вы убьете меня без предупреждения, вам самим смерти не миновать, поэтому убивать вы не станете. Значит, в конце концов вы меня отпустите. Тогда советую сделать это побыстрее.

— Убить тебя, Кортней? — спросил ехидный голос. — Да разве мертвых убивают? Всем давно известно, что ты умер на леднике Старзелиус. Неужели не помнишь?

Я снова рванулся, но безуспешно.

— Вас приговорят к выжиганию мозгов! — завопил я. — Вы что, с ума сошли? Кто хочет, чтобы ему выжгли мозги?

Мой собеседник невозмутимо проронил:

— Тебя ждет сюрприз. — И обращаясь к кому-то в сторону, крикнул: — Передай Хеди, что скоро он будет готов. — Затем со мной проделали какую-то манипуляцию, что-то щелкнуло, и я оказался в сидячем положении. Кожа туго натянулась на суставах. Теперь ясно — на меня надели пластиковый кокон. Сопротивляться было бесполезно. Лучше поберечь силы.

Зазвенел звонок, и резкий голос приказал:

— Разговаривай повежливей, Кортней. Сюда идет мистер Таунтон.

В комнату действительно ввалился Б. Дж. Таунтон. Таким мне частенько доводилось видеть его на многочисленных банкетах: красный, тучный, расфранченный и неизменно пьяный.

Широко расставив ноги, он уперся руками в бока и, слегка раскачиваясь, смотрел на меня.

— Кортней, — наконец изрек он. — Очень жаль. Из тебя мог бы выйти толк, если бы ты не связался с этим мошенником и сукиным сыном Шокеном. Очень жаль.

Он был пьян, он позорил нашу профессию, на его совести лежало не одно преступление, но я все же заставил себя быть учтивым.

— Сэр, — начал я, стараясь говорить спокойно. — Произошло недоразумение. Фирму «Таунтон» никто не провоцировал на убийство представителя конкурирующей фирмы, не так ли?

— Нет, — ответил он, с трудом шевеля губами и пьяно покачиваясь. — С точки зрения закона провокаций не было. Этот ублюдок Шокен всего-навсего украл мною главную работу, переманил моих сенаторов, подкупил моих свидетелей в сенатской комиссии и стащил у меня из-под носа Венеру! — Его голос неожиданно поднялся до визга. Затем, уже спокойнее, он продолжал — Нет, повода мне не давали. Шокен осторожен, он не станет убивать моих людей. Хитрый Шокен, чистюля Шокен, чертов идиот Шокен! — почта проворковал он.

Таунтон уставился на меня остекленевшими глазами.

— Ублюдок! — вдруг заорал он. — Из всех низких, подлых, бесчестных, мошеннических проделок твоя была самой мерзкой. Я, — он ударил себя в грудь и едва удержался на ногах, — я придумал самый верный способ убрать конкурента, но ты повел себя, как трусливая крыса. Ты сбежал, как заяц. Ах ты, собака!

— Сэр, — пролепетал я в отчаянии. — Ей-богу, не знаю, о чем вы говорите. — Годы пьянства, подумал я, не прошли бесследно. Такое можно плести только с перепоя.

Он неуверенно сел — один из его людей вовремя успел пододвинуть стул, на который Таунтон опустил свой грузный зад. Мечтательно взмахнув рукой, он изрек:

— Кортней, в душе я настоящий художник.

— Конечно, мистер… — автоматически поддакнул я и чуть было не сказал по привычке «Шокен», но вовремя прикусил язык. — Конечно, мистер Таунтон.

— В душе, — продолжал он, — я артист, мечтатель, творец сказочных иллюзий. — От его слов у меня действительно начались галлюцинации: мне почудилось на минуту, что передо мной сидит Фаулер Шокен, а не его противник, ненавидящий все, что дорого Шокену. — Мне нужна Венера, Кортней, и я получу ее. Шокен украл ее у меня, но все равно она будет моей. Проект Шокена о заселении Венеры лопнет как мыльный пузырь. Ни одна его ракета никогда не поднимется с Земли, даже если для этого мне придется подкупить всех его подчиненных и убить всех начальников его отделов. Потому что в душе я артист.

— Мистер Таунтон, — сказал я как можно спокойнее, — вам не удастся так просто поубивать всех начальников отделов. Вас приговорят к выжиганию мозгов, введут вам церебрин. Вряд ли удастся найти кого-нибудь, кто захочет так рисковать ради вас. Никому не захочется двадцать лет жариться в аду.

— А разве, — мечтательно заметал Таунтон, — разве мне не удалось найти пилота, который согласился сбросить на тебя с вертолета контейнер? Разве я не нашел безработного бродягу, который согласился пустить пулю в окно твоей квартиры? К сожалению, оба промазали. А затем ты подложил нам свинью, трусливо сбежав на ледник.

Я молчал. Бегство на ледник не было моей затеей. Одному богу известно, кто заставил Ренстеда хватить меня лыжами по голове, подсунуть вербовщикам, а вместо меня оставить чей-то труп.

— Чуть было не выпустили тебя из рук, — мечтательно предавался воспоминаниям Таунтон. — И если бы не преданные мне люди — кебмен и еще кое-кто, — мне бы не заполучить тебя. У меня есть еще немало возможностей, Кортней. Они могут быть хуже или лучше, чему у других, но такая уж у меня судьба — рисовать сказочные картины и ткать фантастические сны. Величие художника в простоте, Кортней. Ты все твердишь: «Никто не захочет подвергнуться выжиганию мозгов». Но ты просто недалекий человек. А я заявляю: «Найди того, кто этого хочет, и используй его». Я говорю так, потому что я — великий человек.

— Кто захочет подвергнуться выжиганию мозгов? — тупо повторил я. — Кто захочет подвергнуться выжиганию мозгов?

— Объясни ему, — обратился Таунтон к одному из своих помощников. — Я хочу, чтобы он понял, что мы не шутим.

— Все дело в количестве населения, Кортней, — сухо пояснил один из его людей. — Ты когда-нибудь слыхал об Альберте Фише?

— Нет.

— Этот необыкновенный человек жил на заре Века разума — в 1920-е годы или около этого. Альберт Фиш втыкал в свое тело иголки, сжигал на себе ватные тампоны, пропитанные бензином, нещадно сек себя и при этом испытывал удовольствие. Ручаюсь, ему понравилось бы и выжигание мозгов. Для него это были бы великолепные годы, в течение которых он упивался бы удушьем и тошнотой, испытывал бы восторженный трепет от того, что с него сдирают кожу. Это было бы осуществлением мечты Альберта Фиша.

В те времена существовал только один Альберт Фиш. Нервное напряжение и темп жизни нашего высокоорганизованного общества способствуют появлению альбертов фишей. Было бы неразумно ждать, чтобы на обширных пространствах при небольшом и разбросанном по всей планете населении того времени, составлявшем менее трех миллиардов человек, могло появиться несколько альбертов фишей. Сейчас население намного увеличилось, и вокруг бродит сколько угодно таких людей. Надо только найти их. Мы здесь, у Таунтона, с помощью первоклассных исследовательских приемов откопали сразу нескольких. На них можно наткнуться в больницах, иногда они бывают необычайно уродливы на вид. Эти люди жаждут стать убийцами, и они уже предвкушают удовольствие от одной мысли о наказании. А вот такие, как ты, утверждают, что невозможно нанять убийц, потому что все боятся наказания. Но сам мистер Таунтон только что объяснил тебе, что можно заполучить убийцу, если только найти человека, не боящегося наказания. И самое интересное, что тот, кто любит испытывать боль, любит сам причинять ее другим. Ну, к примеру, причинить боль тебе…

В этих словах звучала правда, от которой кровь стыла в жилах. Наше поколение, казалось, было приучено ко всему. Передачи по радио и телевидению изобилуют сообщениями о сверхъестественных подвигах и чудовищной жестокости. Из истории я знал, что раньше люди не были ни столь храбры, ни столь порочны. Это всегда озадачивало меня. Находятся же у нас такие люди, как Мэлон, который в течение шести лет преспокойно прорывал подземный ход, чтобы в одно прекрасное утро взорвать банк в Нью-Джерси. А все из-за того, что его чем-то обидел полицейский, регулировавший уличное движение. Но, с другой стороны, у нас были и такие, как Джеймс Ревир, герой с потерпевшего бедствие парохода «Уайт Клауд». Работая официантом туристского класса, этот застенчивый и хворый на вид человек один вынес из огня семьдесят шесть пассажиров. Снова и снова возвращаясь в бушующее пламя, обгоревший и ослепший, он выносил их на плечах, нащупывая дорогу своими искалеченными руками. Это верно. Когда людей слишком много, всегда можно найти такого, который с охотой сделает все что угодно. Таунтон действительно художник. Он постиг эту простую истину и использовал ее. А это означало, что я мог считать себя покойником. «Кэти, — подумал я, — моя Кэти!»

Хриплый голос Таунтона прервал мои размышления.

— Дошло до тебя? — спросил он. — Величественная картина. И главное в ней то, что я снова стану хозяином Венеры. А теперь начнем сначала, и ты выложишь мне все об агентстве Шокена. Все его маленькие тайны, его уязвимые места, ходы и выходы, кого из служащих можно купить, каков капитал фирмы и как со связями в Вашингтоне, — ну, да ты и сам знаешь, что меня интересует.

«Все равно я мертв, и мне уже нечего терять», — подумал я и ответил:

— Нет.

Тогда один из людей Таунтона отрывисто бросил:

— Вот теперь он готов для Хеди, — и вышел из комнаты.

— Ты изучал древнейшую историю, Кортней, — сказал Таунтон, — Тебе, может, знакомо имя Жиля де Рэ. — Да, я знал это имя, и при одном его упоминании мне почудилось, будто мою голову медленно сжимают стальными обручами. — Все предыдущие поколения насчитывают примерно пять миллиардов человек, — небрежно продолжал Таунтон. — И все эти поколения дали миру лишь одного Жиля де Рэ, который тебе кажется Синей Бородой. Но в наши дни у нас их немало, и есть из кого выбрать. Для особых дел из всех возможных вариантов я выбрал Хеди. Почему — сам увидишь.

Дверь отворилась, и на пороге появилась бледная, хилая девица с прямыми светлыми волосами. Ее тонкие, бескровные губы растянулись в идиотской улыбке. В руке она держала шприц с шестидюймовой иглой.

Я посмотрел ей в глаза и пронзительно закричал. Я не переставал кричать до тех пор, пока ее не увели и дверь за нею не закрылась. Воля моя была сломлена.

— Таунтон, — пролепетал я наконец, — прошу вас…

Он удобно откинулся на спинку стула:

— Выкладывай.

Я пытался, но ничего не вышло. Слова застревали в горле, память словно отшибло. Я даже не мог вспомнить называется ли моя фирма «Фаулер Шокен» или «Шокен Фаулер».

Наконец Таунтон встал:

— Ладно, придется отложить, Кортней, пока ты не соберешься с мыслями. Мне и самому не мешает подкрепиться. — Его невольно передернуло, но он тут же снова молодцевато подтянулся.

— Советую вздремнуть, — сказал он и вышел нетвердой походкой.

Двое подручных Таунтона из комнаты допросов отвезли меня на тележке по коридору в карцер с тяжелой дверью. В царстве управляющих наступила ночь. В кабинетах, мимо которых меня провозили, было пусто, огни погашены, и лишь одинокий дежурный в конце коридора зевал за своим столом.

— Не снимите ли с меня кокон? — робко взмолился я. — А то я потом ни на что не буду годен.

— Не приказано, — отрезал один из подручных, и они захлопнули и заперли тяжелую дверь карцера. Я стал кататься по полу узкой камеры, стараясь наткнуться на что-нибудь острое и разорвать пластиковый кокон, но все было напрасно. Я извивался в невообразимых конвульсиях, катался и падал и наконец понял, что мне в этом коконе не подняться на ноги. Еще чуть-чуть теплилась слабая надежда на то, что для моей цели пригодилась бы дверная ручка, но она была от меня все равно что за тысячу миль.

Митчел Кортней, работник рекламы, Митчел Кортней, главная фигура в Отделе Венеры, Митчел Кортней — гроза «консов», этот самый Митчел Кортней беспомощно барахтался на полу карцера в плену у самого жульнического, бесчестного агентства, которое когда-либо позорило торговый мир, и единственной перспективой для него, кроме предательства, была, если повезет, быстрая смерть. Кэти по крайней мере ничего об этом не узнает. Будет думать, что я погиб, как дурак, на леднике, потому что стал ковыряться в батарейке, хотя ни черта в этом не смыслил…

Загремел ключ в замочной скважине — за мной пришли.

Но когда отворилась дверь, то, лежа на полу, я увидел не мужские брюки, а две тощие щиколотки, обтянутые нейлоном.

Это была Хеди, Хеди с ее шприцем.

Я попытался позвать на помощь, но когда она склонилась надо мной и я увидел ее горящие глаза, крик застрял у меня в горле. Вдруг я почувствовал, что у меня оторвали левую половину головы. Это ощущение длилось всего несколько секунд и растворилось потом в красном тумане беспамятства.

— Проснись, — требовала Хеди. — Я люблю тебя, проснись. — Мой правый локоть пронизала молния, я вскрикнул и отдернул руку. О, чудо, она двигалась… двигалась!

Игла шприца вонзилась мне в челюсть, ища, очевидно, тройничный нерв. В отчаянии я старался выбраться из красного тумана, готового снова поглотить меня. Теперь я мог двигать рукой, потому что Хеди шприцем прорвала пластиковый кокон. Она снова нацелилась, — и боль пронизала левую руку. Одно конвульсивное движение, — и эта рука тоже была свободна.

Кажется, я вцепился Хеди в загривок. Не уверен, что все было именно так — да разве это важно? Через пять минут ни Хеди, ни ее «любви» уже не существовало. Я сорвал с себя пластик и, вскрикивая от боли, медленно и тяжело поднялся на ноги.

Дежурный был мне не страшен. Если он не прибежал на мои крики, значит, теперь и подавно не прибежит. Я вышел из карцера и увидел, что он как будто спит, уронив голову на стол. Наклонившись над ним, я заметил на старой жилистой шее следы запекшейся крови. Хеди достаточно было сделать один укол, парализующий мозг. Да, анатомию она знала отлично.

У дежурного был револьвер, который я после минутного размышления решил не брать; но, найдя несколько долларов у него в карманах, я подумал, что они пригодятся мне больше, чем оружие, и поспешил к выходу. Часы на столе дежурного показывали пять минут седьмого. Значит, наступило утро.

Я уже знал, каково подниматься по лестнице небоскреба пешком. Теперь мне предстояло спуститься вниз. Если сердце у вас в порядке, то вы почти не замечаете разницы между спуском и подъемом. Однако в моем состоянии понадобилось целых полчаса, чтобы спуститься из административного помещения на нижние этажи, где ночевали простые смертные. По лестнице уже двигался первый поток угрюмых потребителей, спешивших на работу. Я стал свидетелем доброй дюжины потасовок и одной жестокой драки. Ночные обитатели лестничной клетки в здании агентства Таунтона были оборванным, грязным сбродом, который не пустили бы на лестницы к Шокену. Но это было даже к лучшему, ибо никто не обратил внимания на мою грязную, изодранную одежду и рану на лице. Лишь какая-то девица свистнула мне вдогонку. Если бы я в подобном виде вздумал сунуться в такие древние трущобы, как здание Американской радиокоропорации или Эмпайр Стэйт Билдинг, меня бы немедленно вышвырнули вон.

Мне повезло, — это был час, когда ночные жильцы покидали здание фирмы «Таунтон». Смешавшись с толпой, бурлившей в вестибюле, я вместе со всеми выбрался на улицу и устремился к станции метрополитена, поезда которого подвозили потребителей к местам их жалкой работы. Мне показалось, что люди из охраны Таунтона пристально разглядывают толпу из окон второго этажа. Не оборачиваясь, я юркнул в душевую. В кассе я разменял все свои доллары на Мелочь.

«Душ пополам, парень?» — спросил кто-то. Мне дозарезу был нужен душ, но не пополам, однако я побоялся выдать себя замашками привилегированного служащего. Пришлось согласиться.

Мы уплатили за пятиминутный душ из соленой воды с мылом и полуминутный душ из пресной. Я обнаружил, что все время тру правую руку, а когда холодная вода попадала на левую половину лица, это причиняло невыносимую боль. Немного придя в себя после душа, я спустился в метро и в течение двух часов колесил под городом. Наконец я вышел на Таймс-сквере, в центре торговой части города. Это была главным образом грузовая станция, где чертыхающиеся потребители швыряли ящики с протеином на движущийся конвейер, отправлявший их во все концы города. Я попытался дозвониться Кэти. Мне опять никто не ответил.

Тогда я позвонил Эстер в агентство Шокена и приказал:

— Собери все до последнего центра, одолжи, возьми все свои сбережения, купи мне полный комплект одежды фирмы «Старзелиус» и как можно скорее приезжай на то место, где твоя мать два года назад сломала ногу. Точно на это место, помнишь?

— Да, помню, Митч, — ответила она. — Но мой контракт?..

— Не заставляй меня просить тебя, Эстер, — взмолился я. — Верь мне. Я не подведу тебя. Ради бога, поторопись. А если увидишь, что меня схватили полицейские, сделай вид, что меня не знаешь. А теперь действуй.

Повесив трубку, я тяжело опустился на пол телефонной будки и оставался в ней до тех пор, пока кто-то не начал возмущенно колотить в дверь. Тогда я вышел, медленно прошелся по платформе, выпил стакан Кофиеста и съел сандвич с сыром. У газетного киоска я взял напрокат утреннюю газету.

Обо мне было напечатано маленькое скучное сообщение, занимавшее скромный абзац на третьей странице: «Разыскивается по обвинению в саботаже и убийстве». Далее говорилось, что некий Джордж Гроуби не вернулся на работу после отлучки в город. Он использовал это время для того, чтобы совершить кражу со взломом в административном отделе фирмы «Таунтон». Убив секретаршу, которая случайно наткнулась на него, Гроуби скрылся.

Через полчаса Эстер встретила меня в метро неподалеку от того места, где однажды сорвавшийся с конвейера ящик сломал ее матери ногу. У нее был очень встревоженный вид; теперь она так же, как и Джордж Гроуби, была виновна в нарушении контракта.

Я взял у нее картонку с одеждой и спросил:

— Осталось ли у тебя хотя бы полторы тысячи долларов?

— Около этого, — ответила она. — Моя мать была в ужасе…

— Закажи нам билеты на первый же корабль, отлетающий на Луну. Если можно, сегодня же. Встречай меня здесь.

— Мы? На Луну? — задыхаясь, промолвила она.

— Да, на Луну. Мне надо исчезнуть с Земли, пока меня не прикончили, и на этот раз уже по-настоящему.

12

Моя маленькая Эстер расправила плечи и начала творить чудеса.

Через десять часов мы уже сидели в кабине воздушного корабля «Дэвид Рикардо». Эстер преспокойно выдала себя за служащую фирмы «Шокен», отправляющуюся на Луну со специальным заданием, а меня за Гроуби, статистика отдела продажи шестой категории. Никому не пришло бы в голову искать экспедитора Гроуби, служащего девятой категории, на космодроме «Астория». Экспедитор, работающий в канализационной системе, попавший в черный список за саботаж и убийство, естественно, не может позволить себе поездку на космическом корабле.

Эстер заказала отдельную кабину и полный ежедневный рацион. На этом корабле большинство пассажиров обычно оплачивают кабину и полный рацион. Такие путешествия совершаются не ради удовлетворения праздного любопытства и не рассчитаны на тех низкооплачиваемых потребителей, которые составляют абсолютное большинство населения Земли. Путешествие на Луну — это чисто деловая поездка, связанная прежде всего с добычей полезных ископаемых и немного — с желанием посмотреть тамошние достопримечательности. Нашими спутниками, которых мы видели только при посадке, были инженеры с озабоченными лицами, горсточка рабочих, в срочном порядке отправляемых на Луну, а также несколько до идиотизма богатых мужчин и женщин, которым хотелось похвастаться тем, что они побывали на Луне.

Когда мы оторвались от Земли, Эстер охватило истерически приподнятое настроение, но затем она сникла и поплакала у меня на плече, напуганная тем, что наделала. Воспитанная в духе глубокого уважения к принципам морали и к кодексу торговли, она не могла так просто смириться с тем, что пошла на преступление и нарушила контракт.

— Мистер Кортней… Митч… — терзалась она, — если бы я могла быть уверена, что поступила правильно! Знаю, что вы всегда были добры ко мне, никогда не сделаете мне ничего дурного, но я так напугана, так несчастна!..

Я вытер ей глаза и принял решение:

— Пожалуй, лучше рассказать тебе все, Эстер. Ты сама будешь судьей. Таунтон сделал ужасное открытие. Он установил, что есть люди, которые не боятся казни церебрином и готовы идти на убийство торговых конкурентов. Таунтон считает, что мистер Шокен бесчестно украл у него проект Венеры, и теперь он ни перед чем не остановится, чтобы вернуть его обратно. Уже по крайней мере дважды он пытался убить меня. Раньше я думал, что Ренстед — один из его агентов, нанятых, чтобы помешать Шокену наложить лапы на Венеру. Теперь не знаю, что и думать. На Южном полюсе, куда я поехал, Ренстед дал мне по башке и продал вербовщикам под чужим именем, а на леднике оставил чей-то труп. Кроме того, во всем этом, — осторожно сказал я, — еще замешаны «консы».

Эстер слабо вскрикнула.

— Только не знаю, каким образом они здесь замешаны, но я сам стал членом ячейки «консов»…

— Мистер Кортней!

— Не по своей воле, — поспешил объяснить я. — Меня завербовали на плантации «Хлорелла» в Коста-Рике, а попасть оттуда на Север можно было только через организацию «консов». На плантациях я и вступил в ячейку, проявил способности и был переброшен в Нью-Йорк. Остальное ты знаешь.

Она долго молчала и наконец спросила:

— Вы уверены, что теперь все в порядке?

Сам отчаянно надеясь на это, я храбро ответил:

— Конечно, Эстер.

Она радостно улыбнулась.

— Пойду за нашими пайками, — заметила она, отстегивая ремни сиденья. — А вы лучше оставайтесь здесь.

Через сорок часов полета я сказал Эстер:

— Этот проклятый жулик стюард совсем обнаглел. Посмотри! — И протянул ей мой термос с водой и пакет с рационом. Пломбы на них были повреждены, а воды явно не хватало.

— Считается, что эти пайки опломбированы, — гневно продолжал я. — Это же чистое жульничество! А как у тебя?

— То же самое, — ответила она равнодушно. — Тут ничего не поделаешь. Давайте поедим попозже, мистер Кортней. — Она делала явные усилия, чтобы казаться веселой. — Партию в теннис?

— Ладно, — проворчал я, устанавливая настольный теннис, взятый в комнате отдыха. Эстер играла лучше меня, но сегодня я без труда одержал победу. Она была рассеянна и неловка, не вовремя нажимала рычаг и не туда посылала мячи. Однако полчаса игры, по-видимому, принесли пользу нам обоим. Эстер повеселела, и мы с аппетитом позавтракали.

Теперь мы стали постоянно играть в теннис перед едой. Больше в этом тесном обиталище заняться было нечем. Через каждые восемь часов Эстер отправлялась за нашим рационом, я ворчал на недостачу и сорванные пломбы, мы играли в теннис, а потом закусывали. Остальное время приходилось изучать рекламу фирмы «Шокен», мелькавшую на стенах ракеты.

«Все не так уж плохо, — думал я. — Шокен на Луне, и никто не помешает мне с ним встретиться». Там не так тесно и больше свободного времени. Мне хотелось расспросить у Эстер, что она слышала о Джеке О’Ши, но я промолчал. Боялся, что мне не по душе будут истории, которые она могла мне рассказать о герое-лилипуте и его триумфальном шествии из города в город, от женщины к женщине.

Однообразная реклама была наконец прервана объявлением: «Пассажиров просят явиться на кухню за последней порцией жидкого пайка. Сейчас восемь часов, идо прилунения никакие продукты больше выдаваться не будут».

Эстер улыбнулась мне и ушла, захватив поднос.

Лунное притяжение уже давало себя знать — все мои внутренности выворачивало наизнанку. Эстер вернулась, как обычно, через десять минут с двумя термосами Кофиеста и мягко пожурила меня:

— Ах, Митч, вы даже не установили теннисный корт?

— Что-то не хочется, давай прежде поедим. — Я протянул руку за своим Кофиестом. Но Эстер не дала его мне.

— Только одну партию, — голос ее звучал просительно.

— Черт возьми, слышала, что тебе сказано! — разозлился я. — Помни свое место! — Пожалуй, это у меня никогда не вырвалось бы, если бы не Кофиест. При виде красной упаковки фирмы «Старзелиус» меня снова начало тошнить. Должно быть, я просто давно не пил Кофиеста, ибо, как известно, от него не тошнит.

— Лицо Эстер вдруг исказилось от боли.

— Простите, мистер Кортней. — Она прижала руки к животу. Испуганный, я подхватил ее на руки. Она была смертельно бледна, и тело ее обмякло; она тихо стонала.

— Эстер! — закричал я. — Что с тобой? Что…

— Не пейте его, — прохрипела она, судорожно хватаясь за живот. — Кофиест. Он отравлен… Ваш паек… Я попробовала его.

Ее ногти рвали одежду, впивались в тело, царапали его.

— Пришлите доктора! — закричал я в рупор кабины. — Здесь умирает женщина!

Мне ответил голос старшего стюарда:

— Сейчас, сэр. Корабельный доктор сейчас будет у вас.

Я с ужасом увидел, как лицо Эстер начало разглаживаться.

Она прошептала:

— Подлая Кэти. Предать тебя… Митч, подлая Кэти. Смешно. Ты слишком хорош для нее. Она не потерпит этого. Моя жизнь… твоя… — Новая судорога исказила ее черты. — Жена и секретарша. Смешно. Так было всегда. А ты меня даже ни разу не поцеловал…

Я и сейчас не успел сделать этого. Эстер была уже мертва, когда в узкую дверцу кабины протиснулся корабельный врач.

При взгляде на Эстер его лицо помрачнело. Вдвоем мы отнесли ее в изолятор и положили в камеру восстановления сердечной деятельности. Сердце Эстер снова забилось, она начала дышать и открыла глаза.

— Где вы? — спросил доктор, громко и отчетливо выговаривая слова. Эстер сделала чуть заметное движение головой, и радость надежды охватила меня.

— Она отвечает? — шепотом спросил я у врача.

— Едва ли, — ответил он с профессиональным спокойствием. И был прав. Эстер сделала еще несколько движений головой, и веки ее все время подрагивали. Врач продолжал спрашивать:

— Кто вы? — Эстер чуть-чуть нахмурилась, губы ее задрожали, и все кончилось. Передо мной лежало мертвое, лишь на секунду ожившее тело.

Доктор в достаточно деликатной форме пытался объяснить мне:

— Нет смысла дальше пробовать. Я выключу прибор. Вы не должны тешить себя надеждой. По-видимому, необратимая клиническая смерть уже наступила. Часто для людей, связанных чувствами, бывает трудно поверить…

Я смотрел, как все еще трепетали веки Эстер — один, два, три взмаха…

— Выключите это, — хрипло сказал я. Под «этим» я скорее имел в виду не машину, а то, что раньше было Эстер. Врач выключил ток и убрал иглу.

— Ее тошнило? — спросил он. Я кивнул. — Это ее первый космический полет? — Я снова кивнул. — Были боли в брюшной полости? — Кивок. — До этого было какое-нибудь недомогание? — Я отрицательно покачал головой. — Бывали головокружения? — Я кивнул, хотя точно не знал. Он к чему-то клонил, продолжая задавать вопросы, и было совершенно ясно, какие ему нужны ответы. Аллергия, плохая свертываемость крови, головные боли, быстрая утомляемость — в конце концов доктор произнес свое веское слово:

— Мне кажется, это болезнь Фляйшмана, она еще мало изучена. — И он пустился в научные рассуждения о симптомах этой редкой болезни. Но, взглянув на меня, сразу переменил тон. — Здесь есть немного спирта, — сказал он. — Если хотите…

Я потянулся к колбе со спиртом, но вдруг, вспомнив об Эстер, предложил:

— Выпейте и вы со мной.

Он кивнул и без раздумий отпил из колбы. Я смотрел, как двигается его кадык.

— Не пейте много, — предупредил он. — Скоро посадка.

Еще какое-то время я занимал его разговором, пристально следя за ним, а затем, проглотив полпинты неразведенного спирта, еле добрался до своей кабины.

Головная боль с похмелья, горе и страх, идиотски длинная процедура проверки личности при высадке на Луне. Я, должно быть, вел себя довольно странно, ибо несколько раз слышал, как кто-то из команды говорил представителям лунной администрации:

— Полегче с этим парнем. Во время полета у него умерла девушка.

В тесной каморке приемного пункта, отвечая на бесчисленные вопросы, я твердил лишь одно — что ничего не знаю о том деле, с которым сюда послан, я — Гроуби, служащий шестой категории, и самое лучшее — как можно скорее отправить меня к Фаулеру Шокену. Ему должны были сообщить о нас. Однако меня лишь высмеяли, велели сесть и ждать, когда придет ответ на запрос, посланный в отделение фирмы «Шокен» в Луна-Сити.

Я сидел, посматривая по сторонам, и пытался что-то придумать. Это было не так-то просто. Сотрудники контрольного пункта на космодроме привыкли к заведенному порядку вещей. Я же представлял собой случай необычный. Они, наверное, выжидают момент, чтоб схватить…

Световой аппарат на столе неподалеку от меня щелкнул и заработал. Скосив глаза, я прочел:

«Шокен. Отвечаю на запрос. С этим кораблем никого не жду. Никакого Гроуби в фирме „Фаулер Шокен“ нет. Сообщите о нем куда следует. Действуйте по обстоятельствам. По-видимому, не наш человек. Конец».

Это действительно был конец. Парни поглядывали на меня, переговариваясь вполголоса. Еще минута, и они подадут знак детективам.

Я встал со скамьи и смешался с толпой пассажиров. Оставался только один выход, но он страшил меня. И все же я, как бы невзначай, сделал жест, означавший у «консов» сигнал серьезной опасности.

Расталкивая толпу, ко мне протиснулся детектив и положил руку на мое плечо.

— Надеюсь, ты не собираешься здесь набедокурить? — спросил он.

— Нет, — произнес я с усилием. — Ведите, куда нужно.

Он фамильярно махнул рукой тем, кто сидел у стола. Они ухмыльнулись и помахали ему в ответ. Детектив провел меня сквозь испуганную толпу, подталкивая сзади дубинкой.

Словно в оцепенении, я позволил ему вывести себя из помещения контрольного пункта на узкую, как туннель, улицу со множеством магазинов.

«Лунные сувениры — самые дешевые в городе»

«На Луне вы купите самые лучшие товары»

«Газета вашего родного города»

«Лунные костюмы. Прокат. 50 лет без износа»

«Компания проката лунных костюмов. 73 года без износа. Цены доступные»

«Лунные костюмы для девушек. Сногсшибательные модели. Цены по соглашению. Докажите, что вы были на Луне».

«Уоррен Астрон, доктор философии. Чтение гороскопов только по предварительной записи».

Все это светилось, подмигивало с витрин и вывесок, а толпы приехавших сновали взад и вперед, разевая рты от удивления.

— Ну-ка, остановись, — проворчал мой страж. Мы остановились напротив вывески Уоррена Астрона, и детектив вдруг шепнул:

— Вырви у меня дубинку, дай мне как следует по голове и кидай дубинку в уличный фонарь. Беги к Астрону и подай ему условный знак. Желаю успеха и… постарайся не проломить мне череп.

— Вы… вы… — забормотал я, заикаясь.

— Да, — криво усмехнулся он, — очень жалею, что увидел твой сигнал. Это может стоить мне двух нашивок и повышения. Пошевеливайся.

Я так и сделал: выхватил у него дубинку и ударил его по голове, стараясь, чтобы удар получился не слишком слабым, но и не очень сильным. Потом дубинка мелькнула в воздухе и разбила фонарь. Испуганные вопли пешеходов гулким эхом отозвались в туннеле улицы. Я скользнул в белоснежную дверь заведения доктора Астрона и растерянно уставился на высокого тощего мужчину с бородкой.

— Что все это значит? — возмущенно воскликнул он. — Прием только по предварительной записи. — Я подал ему условный знак. — Убежище? — коротко спросил он, отбросив изысканные профессиональные манеры.

— Да. И побыстрее.

Он провел меня через приемную в небольшую обсерваторию с высоким прозрачным куполом — здесь были телескоп, карты небесных светил с надписями на языке хинди, стенные часы и несколько столов. Сильным рывком Астрон сдвинул один из столов, легко повернувшийся на шарнирах. Под ним был люк с поручнями.

— Спускайтесь, — приказал он мне.

Я спустился в темноту.

Помещение, куда я попал, было около двух метров глубины, площадью около трех квадратных метров. У одной стены стояли кирка, лопата и два ведра, наполненных образцами лунных пород.

Перевернув одно из ведер, я уселся на него и стал считать свой пульс. Досчитав до пятисот семидесяти шести, я бросил это занятие. Пол был усыпан камнями; я попытался расчистить себе местечко. После нескольких безуспешных попыток улечься я вдруг услыхал над головой голоса. Один был профессионально вежливый голос Астрона, другой — женский, капризный и недовольный, принадлежал, должно быть, какой-нибудь толстой и немолодой даме. Беседа, очевидно, велась за столом, под которым скрывалось мое убежище.

— …Это, право, очень дорого, мой милый доктор.

— Как угодно, мадам. С вашего разрешения, я тогда возвращусь к моим эфемерам…

— Но, доктор Астрон, я не хотела…

— Мадам простит меня, но, если я не ошибаюсь, она не согласна с моим обычным гонораром?.. Я ошибся? Ну тогда все в порядке. А теперь скажите мне день и час вашего рождения.

Клиентка что-то невнятно пробормотала, и я подумал, как нелегко, должно быть, Астрону с женщинами, которые всегда скрывают свой возраст.

— Итак… Венера в расположении Марса… Гороскоп Меркурия…

— Это что такое? — В резком голосе дамы прозвучала подозрительность, — Я тоже немного разбираюсь в Великом искусстве предсказания, но никогда не слыхала, чтобы…

— Мадам должны понять, что лунная обсерватория делает возможными такие вещи, о которых, разумеется, еще никто не слышал. Наблюдения, проводимые на Луне, позволяют поднять Великое искусство до таких высот, о которых немыслимо было даже мечтать раньше, когда наблюдения велись через толщу загрязненной земной атмосферы.

— О… о… конечно, я слышала об этом. Пожалуйста, доктор Астрон, продолжайте. Смогу ли я взглянуть в гороскоп на мои планеты?

— Разумеется, мадам, только попозже. Итак… Меркурий… планета раздора и интриг, но если она в расположении Юпитера, приносящего счастье…

«Чтение» продолжалось, вероятно, с полчаса, потом были еще два сеанса, и наконец наступила тишина. Я задремал, как вдруг меня окликнули. Астрон опять отодвинул стол, и в прямоугольном отверстии люка показалась его голова.

— Поднимайтесь. В ближайшие двенадцать часов вам не грозит никакая опасность.

Я выбрался наверх и заметил, что купол обсерватории потемнел.

— Вы — Гроуби? — спросил он.

— Да, — ответил я. Ни один мускул не дрогнул на моем лице.

— Сведения о вас мы получили с борта «Рикардо», от курьера. Бог знает, какова цель вашего приезда. Но это не моего ума дело, — Я заметил, что он держит руку в кармане. — Вы появились на плантациях «Хлорелла», вы — прирожденный работник рекламы, вас переводят в Нью-Йорк и случайно или преднамеренно, не знаю, похищают у музея «Метрополитен»; вы убиваете девушку и исчезаете… А теперь вы на Луне. Кто знает, для чего вы здесь. Ну, в этом разберутся другие. Сюда скоро придет один из членов центра нашей организации, чтобы проверить вас. Вы хотели бы что-нибудь сказать? Ну, например, сознаться, что вы агент-провокатор или подвержены маниакально-депрессивному психозу?

Я промолчал.

— Хорошо, — сказал он. Где-то хлопнула дверь. — Это наверное, она.

В обсерваторию вошла Кэти.

13

— Митч! — воскликнула она, не веря своим глазам. — Боже мой, Митч! — Кэти засмеялась каким-то истерическим смехом, — Этого ты не ожидал, правда? Так ты не остался на льду?

Астролог вытащил из кармана револьвер.

— Не прикажете ли?..

— Нет, Уоррен. Все в порядке. Я его знаю. Пожалуйста, оставьте нас одних.

Он вышел. Кэти, вся дрожа, упала в кресло. Я же не мог сдвинуться с места. Моя жена — важная шишка у «консов». А я-то воображал, что знаю ее. Как же я ошибался! Она постоянно лгала мне, а я этого даже не подозревал.

— Ты, кажется, ничего не собираешься мне объяснить? — произнес я наконец. Кэти, по-видимому, уже овладела собой.

— Ты удивлен? Звезда рекламы якшался с «консисткой»? Боишься, что это всплывет на поверхность и отразится на твоей карьере? — Когда я посмотрел на нее, ее деланная насмешливая улыбка тут же исчезла.

— Проклятье! — не выдержала она. — Когда я взялась за ум, мне от тебя нужно было только одно — чтобы ты исчез и никогда больше не появлялся мне на глаза. Какую же ошибку я совершила, помешав Таунтону убить тебя!

— Значит, это по твоей указке Ренстед подсунул меня вербовщикам?

— Бездарная работа! Но ради бога, скажи, что ты здесь делаешь? Что означают твои дикие выходки? Почему ты не можешь оставить меня в покое? — Она уже кричала.

Кэти —«конс». Ренстед — «конс». Они сами решают, что лучше для бедняги Митча, и, не задумываясь, действуют. Таунтон тоже лезет решать мою судьбу. Двигают меня, как пешку, по шахматной доске.

— Шахматная королева, — отчеканил я и, подойдя к Кэти, вдруг залепил ей пощечину. Настороженность в ее взгляде исчезла, теперь в нем было просто удивление.

— Ну-ка, зови сюда этого, который вышел.

— Митч! Что ты собираешься делать? — Теперь она больше походила на прежнюю Кэти.

— Я сказал тебе, зови его.

— Ты не смеешь мне приказывать…

— Эй, ты! — заорал я. — Чертов колдун!

Он вбежал в комнату и наткнулся на мой кулак. Удар сбил его с ног. Когда я начал обыскивать его, Кэти, как дикая кошка, бросилась на меня сзади. Я извлек из кармана астролога револьвер и оттолкнул Кэти — она упала и с удивлением смотрела на меня, потирая ушибленное бедро.

— А ты, однако… большой мерзавец, — удивленно произнесла она.

— Тут станешь кем угодно, — согласился я. — Шокен знает, что ты на Луне?

— Нет, — она потерла большой палец об указательный.

— Опять лжешь.

— Мой маленький правдолюб, — издевательски протянула она. — Мой маленький рекламный чародей и пожиратель огня…

— Советую разговаривать повежливей, не то получишь вот этой штукой по физиономии.

— Боже мой, ты действительно на это способен. — Она прикрыла лицо рукой, с опаской поглядывая на револьвер.

— Рад, что ты это поняла. Еще раз спрашиваю — Фаулер Шокен знает, что ты на Луне?

— Как сказать, — она продолжала коситься на револьвер. — Он действительно посоветовал мне совершить эту поездку, чтобы забыть о тяжелой утрате.

— Позвони ему и пригласи сюда.

Она не ответила и даже не пошевельнулась.

— Слушай, — разозлился я. — Это говорит Гроуби. Тот самый Гроуби, в которого стреляли, на которого бросались с ножом, которого обворовывали и похищали. У него в мире был один-единственный друг, и того отравили на его глазах несколько часов назад. С ним пыталась позабавиться садистка, которая неплохо знала анатомию. Он убил ее и не жалеет об этом. Он попал в лапы к «Хлорелле», да так, что ему не выбраться оттуда. Его обвиняют в убийстве и саботаже. Женщина, которую он считал своей любимой, — лгунья, фанатичка и дрянь. Гроуби терять нечего. Могу выйти на улицу, отдать себя в руки полиции и рассказать все, что знаю. Они не поверят мне, но все же займутся расследованием. Рано или поздно, но подтверждение они получат. Пусть в это время я уже буду казнен. Это не имеет значения. Мне терять нечего.

— А что ты от этого выиграешь? — спокойно спросила она.

— Хватит упрямиться. Звони Шокену.

— Только после того, как сделаю еще одну попытку, Митч. Одно твое слово особенно больно задело меня. Ты назвал меня «фанатичкой». Да, я уговорила Ренстеда подсунуть тебя вербовщикам. Во-первых, потому что хотела спрятать тебя подальше от наемных убийц Таунтона. А во-вторых, хотела, чтобы ты узнал жизнь простого человека. Я думала… Не знаю, что я думала… Считала, что ты увидишь, сколько вокруг несправедливости. Это трудно заметить, живя среди избранных. Легче увидеть снизу, на дне жизни. Я думала, что потом, когда ты вернешься, мы с тобой найдем общий язык и будем работать вместе ради единственной настоящей цели. Но этого не получилось. О, все это твой проклятый ум, такой блестящий и такой извращенный! Сейчас тебе хочется только одного — снова попасть в число избранных, есть, пить и спать лучше других. Как жаль, что ты не фанатик, а все тот же прежний Митч. Ну вот, я сделала еще одну попытку. А теперь можешь поступить так, как считаешь нужным. Не беспокойся, что этим причинишь мне горе. Хуже не будет, чем тогда, когда мы ночи напролет кричали друг на друга. Или когда я уходила по заданиям «консов» и не могла тебе об этом сказать, хотя и видела, как ты ревнуешь. Или когда отправила тебя на плантации «Хлорелла», надеясь превратить работника рекламы в нормального человека. Или когда, любя тебя, не могла полностью принадлежать тебе, потому что между нами лежала тайна. Мне было очень больно. И удар револьвером — ничто по сравнению с этой болью.

Наступила пауза, которая, казалось, длилась вечность.

— Позвони Шокену, — неуверенно сказал я. — Попроси его прийти сюда. Затем уходи и прихвати с собой этого звездочета. Еще не знаю, что я скажу Шокену. Но даю тебе и твоим друзьям два дня на то, чтобы вы переменили штаб-квартиру, условные знаки и всю вашу остальную идиотскую ерунду. Позвони Шокену и убирайся отсюда. Больше не хочу тебя видеть. Никогда.

Мне не удалось уловить выражения ее лица, когда она взяла трубку и набрала номер.

— Пожалуйста, третьего секретаря мистера Шокена. Говорит доктор Нэвин, вдова мистера Кортнея. Мое имя есть в списке, если не ошибаюсь. Благодарю вас. Второго секретаря мистера Шокена, пожалуйста. Говорит доктор Нэвин, вдова мистера Кортнея. Могу я поговорить с личным секретарем мистера Шокена? Мое имя есть в списке… благодарю… Хелло, мисс Грайс. Это доктор Нэвин. Могу я поговорить с мистером Шокеном? Конечно… благодарю вас. — Она повернулась ко мне:

— Придется чуть-чуть подождать. — Несколько секунд мы молчали. Наконец она произнесла:

— Хелло, мистер Шокен!.. Хорошо, благодарю вас. Не могли бы мы встретиться и поговорить по важному делу. Служебному и… личному… Чем скорее, тем лучше, я думаю. Первая улица Магазинов, д-р Астрон… Нет, нет… Просто удобное место для встречи. Благодарю вас, мистер Шокен.

Я выхватил у нее из рук трубку и услышал голос Фаулера Шокена: «Хорошо, дорогая. Тайны интригуют. До скорой встречи», — Кэти была достаточно умна и могла бы инсценировать разговор по телефону, но это действительно был голос Шокена. В моей памяти всплыли утренние часы на заседаниях правления, блестящие доклады, напряженная, но приносящая удовлетворение работа и возглас: «Хорошо потрудились!», служивший ориентиром на трудном пути. От тоски по привычному легонько защемило сердце. Словно я вернулся домой.

Кэти кое-как привела в чувство звездочета, и, не сказав больше ни слова, они покинули обсерваторию. Дверь захлопнулась.

Ну и черт с ними…

Через несколько минут я услышал жизнерадостный голос Шокена:

— Кэти! Эй, есть тут кто-нибудь?

— Войдите! — крикнул я.

Вошли сначала двое телохранителей Фаулера Шокена, а затем и он сам. Его лицо тут же покрылось красными пятнами.

— Где же?.. — начал он. А затем: — Вы похожи на… Ты, Митч! — Он схватил меня в объятия и весело провальсировал со мной по комнате; телохранители остолбенели от изумления.

— Ну и шутку ты сыграл со стариком! В чем дело, мальчик? Где Кэти? — Он замолчал, отдуваясь, хотя на Луне и очень легко танцевать.

— Я выполнял секретное задание, — ответил я. — Боюсь, что попал в беду. Нельзя ли усилить охрану? Нам, видимо, предстоит стычка с ребятами Бернса.

Парни Шокена, работающие от агентства «Бринк», самодовольно заулыбались. Чувство профессиональной гордости было у них на высоте.

— Конечно, Митч. А ну-ка, организуй! — кивнул Шокен лейтенанту, и тот с готовностью бросился к телефону. — Теперь рассказывай, в чем дело.

— Предположим, это была деловая поездка, которая не удалась, — начал я. — Предположим, я не оправдал надежд и не смог заинтересовать потребителя Венерой. Временно потерпел неудачу. Но, пожалуйста, Фаулер, не надо вникать в детали. Я попал в беду, голоден, устал, напуган и чертовски нуждаюсь в горячей ванне.

— Ладно, Митч. Ты знаешь мое правило. Найди хорошего коня, корми и пои его вволю и выжми из него все, что можешь. Ты никогда не подводил меня, и, видит бог, я рад, что ты здесь. В Отделе Венеры для тебя найдется работа. Там все пошло вкривь и вкось. Акции упали до 3.77, в то время как они должны были подняться до четырех и больше. А общий оборот? И говорить не хочется! Ты знаешь, я прибыл сюда за пополнением. Небольшой набег на лунные разработки компании Луна-Сити и прочее. Нужны администраторы, разбирающиеся в космических делах.

Хорошо было снова очутиться дома.

— Кто теперь возглавляет Отдел Венеры? — поинтересовался я.

— Пришлось взяться самому, — ответил Шокен. — Пробовал поочередно поручать это дело то одному, то другому члену правления, но без толку. Вот я и занялся этим сам, хоть у меня других дел по горло. А ты еще спрашиваешь, рад ли я тебя видеть.

— А Ренстед?

— Замещает меня, бедняга. Что у тебя за неприятности с полицией? А где Кэти?

— Пожалуйста, об этом потом… На Земле меня обвиняют в саботаже и убийстве женщины. Здесь — я подозрительная личность. К тому же оказал сопротивление при аресте, стукнул полицейского его же дубинкой и нанес ущерб имуществу Луна-Сити.

Шокен нахмурился.

— Мне не нравится слово «саботаж». Надеюсь, в контракте найдется какая-нибудь неточность?

— Даже несколько, — заверил его я.

Он повеселел.

— Тогда уплатим неустойку и будем оспаривать обвинение в саботаже, даже если вопрос передадут в Торговую палату. Какая фирма?

— «Хлорелла», отделение в Коста-Рике.

— Гм… фирма второго сорта, но солидная. Прекрасные там люди. Все до одного. С ними приятно иметь дело.

«Только когда не работаешь на них», — подумал я, но промолчал.

— Уверен, что они будут вести себя разумно. Если же заартачатся, то большинство акций все равно у меня в кармане. Должен же я защищать своих подчиненных? — Фаулер легонько ткнул меня пальцем под ребро. Он был рад, что наконец мог снять с себя заботы о проекте «Венера».

Ввалился десяток молодцов из агентства «Бринк». Теперь их было достаточно. Фаулер Шокен сиял.

— Лейтенант, люди из агентства Бернса могут попытаться силой увести отсюда мистера Кортнея. Ведь мы не допустим этого, верно?

— Так точно, сэр, — с бравым видом подтвердил лейтенант.

— Тогда пошли.

Вспугнув случайных прохожих, мы прошли по Первой улице Магазинов, которая вывела нас на Первую Жилую улицу, потом на Вторую и Третью, а затем мы вышли на Первую Торговую.

— Эй, ты! — окликнул меня случайно встретившийся нам патрульный из агентства Бернса. Мы шли беспорядочной группой, и, очевидно, он не сразу сообразил, что парни Бринка охраняют меня. Мои фотографии, видно, уже были розданы всем полицейским на Луне.

— Иди, иди играй в свои игрушки, — накинулся на него наш лейтенант.

Патрульный побледнел, однако, прежде чем свалился под градом ударов, успел дать сигнал тревоги.

По улице-туннелю, нелепо вскидывая ноги, бежали его товарищи. В дверных проемах показались лица любопытных. Наш лейтенант дал команду. Его подчиненные приготовились пустить в ход дубинки, рукоятки револьверов, пояса от униформ и собственные ноги.

Щелк! Щелк! И вот уже установлены на треногах пулеметы, готовые прошить всю улицу насквозь. Наши противники остановились в нескольких шагах от нас, нерешительно вертя в руках дубинки.

— В чем дело, джентльмены? — поинтересовался лейтенант.

— Этого человека зовут Джордж Гроуби?

— Разве вы Джордж Гроуби? — обратился ко мне лейтенант.

— Нет, меня зовут Митчел Кортней.

— Вы слышали, что он сказал! — крикнул им лейтенант. По его сигналу были наведены пулеметы. Гулко прозвучали два выстрела, последние любопытные исчезли, захлопнув двери.

— О, тогда все в порядке, — неуверенно протянул начальник патруля. — Можете идти. — Он повернулся к своим. — Ну? Чего вы ждете, болваны? Вы что, оглохли? — Они ретировались, а мы пошли дальше по Первой Торговой улице; наши ребята держали пулеметы наготове. Филиал фирмы «Фаулер Шокен» в Луна-Сити находился в доме № 75. Мы вошли посвистывая. Пулеметы были установлены в вестибюле.

Все происходило, словно в фантастическом представлении. Такого мне еще не доводилось видеть. Потом, когда Шокен провел меня в административную часть лунного филиала своей фирмы, он мне объяснил:

— Здесь как на заре колонизации Америки, Митч. — Хорошо бы отразить это в рекламе. Своего рода равноправие. На Луне пост, занимаемый человеком, ничего не значит. Взвод хорошо обученных вооруженных людей — вот кто устанавливает здесь законы. Общество возвращается к первобытному состоянию, и человек здесь — простой смертный, независимо от того, какой там у него номер свидетельства благонадежности.

Мы прошли мимо какой-то двери.

— Комната О’Ши, — показал Шокен. — Его, конечно, нет. Малыш срывает бутоны, пока еще есть возможность. Но скоро это кончится. Единственный человек, побывавший на Венере! Скоро мы отнимем у него эту славу, не так ли, Митч?

Мы вошли в крохотную кабинку, и Шокен собственноручно опустил для меня откидную постель.

— Разберись вот, — сказал он и вытащил из нагрудного кармана пачку бумаг. — Это только сырые наброски, над которыми надо поработать. Я пришлю тебе поесть и Кофиеста. Поработаешь пару часиков, а там можешь и вздремнуть, а?

— Согласен, мистер Шокен.

Довольно улыбаясь, он ушел, задернув за собой портьеру. Я обалдело уставился на эти «наброски».

«Буклет в шесть красок. Не упоминать прежние неудачи. Рассказать о Лероде (1959), Холдене (1961), Макгилле (2002) и других героич. жертв, первооткрывателях… Ни слова о Мейерсе и Уайте (2010), чей корабль взорв. при вых. на орбиту. Попробовать изъять материалы о М. и У. из арх., подшив, и кн. по истории. Подсчитать примерно, во что это может обойтись. Разыск. в архв. фотогр. Лерода, Холдена и Макгилла. Подобрать, чтобы были блондин, брюнет, рыжий. Крупн. планом на фоне косм, кораблей, снимок готов, к полету ракеты. Умоляющ, взгл. женщины, но герои думают о космосе. Подробн. личн. жизни не извести.»

В кабине были предусмотрительно оставлены карандаш и бумага. Я сел и начал писать: «Мы были обыкновенными парнями. Любили Землю и все земные блага, утренний глоток Кофиеста, первую затяжку сигаретой „Старр“, жестковатую материю нового костюма фирмы „Старзелиус“, ласковую улыбку девушки в ярком весеннем наряде, но этого нам было мало. Нас тянуло в дальние страны, к неизведанным мирам. Коротышка — это Лерод, год 1959-й. А это я — Холден, 1961-й, рыжий с широкими плечами — это Макгилл, год 2002-й. Да, нас нет уже в живых. Но мы видели далекие миры и, прежде чем умереть, узнали то, что хотели узнать. Не надо нас жалеть. Мы пошли на это ради нас. Длинноволосые астрономы могли только строить догадки о Венере. „Ядовитые газы в атмосфере, — пугали они. — Ветры такие горячие, что волосы тлеют на голове, и такой силы, что могут поднять человека в воздух“. Но это были догадки, а не уверенность. А что делаете вы, если в чем-то не уверены? Стараетесь увидеть все собственными глазами…»

Вошел дежурный с бутербродами и Кофиестом. Одной рукой я засовывал в рот бутерброды, а другой писал:

«По тем временам у нас были хорошие воздушные корабли. Нас снарядили и обеспечили горючим для полета на Венеру. Не было только одного — горючего на обратный путь. Но не надо нас жалеть. Наша цель была — разведать. Могли же длинноволосые ошибаться, — а вдруг мы, выбравшись из корабля, вдохнули бы чистый воздух, искупались в ледяной воде, а затем, раздобыв горючее, пустились в обратный путь и вернулись бы с добрыми вестями. Но вышло так, как предсказывали длинноволосые. Лерод не стал ждать голодной смерти в своей ракете, — закончив запись в судовом журнале, он открыл люк и вдохнул метан. Моя ракета была легче, ветер подхватил ее и разнес на куски. У Макгилла оставались запасы продовольствия, и ракета его была потяжелее. Неделю он сидел и писал, а потом… Он прихватил с собой цианистый калий. Но не жалейте о нас. Мы были Там, мы видели Ее и переслали вам сведения обо всем, что нужно. Теперь вы, люди, знаете, что и как делать. Знаете, что длинноволосые не ошибались. Венера — коварная дама, и чтобы завоевать ее, нужны знания и сноровка. Только тогда она отнесется к вам благосклонно. Если вы найдете нас и наши ракеты, не жалейте о нас. Мы сделали это для вас. Мы знали, что вы не подведете».

Я снова был в родной стихии.

14

— Фаулер, — взмолился я, — только не сегодня. Давайте отложим до завтра.

Он пристально посмотрел на меня.

— Ладно, Митч, хотя я не из тех, что отступают, — Проявилось еще одно из качеств, благодаря которому он стал боссом: Шокен начисто поборол сжигавшее его любопытство и не расспрашивал, где я был и что со мной произошло, — Хорошая работа, — сказал он, бросив на свой стол листки, исписанные мною предыдущей ночью, — Не просмотреть ли тебе это вместе с О’Ши? Он, как никто, сумеет придать им нужный колорит и достоверность. Да, чуть не забыл, укладывай вещи — полетишь обратно на «Вильфредо Парето». Хотя тебе ведь нечего укладывать. Вот деньги, выдастся свободная минутка, купи все необходимое. Прихвати с собой парней из охраны. Помнишь насчет «равноправия»? — И он лукаво подмигнул.

Я нашел О’Ши в соседней кабине — он свернулся, как кошка, клубочком, на большой, не по росту, койке. Джек повернулся и уставился на меня тусклым взглядом. Вид у него был ужасный.

— Митч? — произнес он осипшим голосом. — О господи, опять эти кошмары.

— Джек, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более убедительно. — Проснись, Джек.

Он вскочил и сел на койке.

— Что за чертовщина! Неужели это ты, Митч? Да-да, припоминаю, кто-то говорил мне о тебе, когда я утром вернулся домой. — Он старался держать прямо свою маленькую головку. — Ох, умираю, — вдруг произнес он страдальческим голосом. — Достань мне чего-нибудь выпить, а? Выслушай мое предсмертное слово — никогда не становись героем. Ты для этого слишком хороший парень…

Джек, казалось, снова впал в оцепенение.

Я пошел в кухню и взял чашку Кофиеста, ломоть хлеба и стакан минеральной воды, но на обратном пути вернулся и зашел в бар за рюмкой виски.

О’Ши посмотрел на поднос и икнул.

— Это что еще за дрянь? — спросил он слабым голосом, имея в виду Кофиест, хлеб и минеральную воду. Одним глотком Джек осушил рюмку виски; его передернуло.

— Давненько не виделись, Джек, — снова начал я.

— Ох-ох, — стонал он. — Ты принес как раз то, что нужно. Почему в ваших рекламах чертовски брешут о похмелье? — Он попытался встать, но тут же снова рухнул на койку. — Спину ломит, — пожаловался он. — В монастырь уйти, что ли? Приходится так жить, положение обязывает. Это медленно, но верно убивает меня. О… проклятая туристка из Новой Скотин. Ведь сейчас весна? Ты думаешь, этим все объясняется? А может, у нее эскимосская кровь.

— Сейчас поздняя осень, — сказал я.

— Вот как! Тогда, может, у нее нет календаря… Дай-ка мне Кофиест.

И никаких «спасибо» или «пожалуйста». Он привык к тому, чтобы по его первому требованию весь мир был у его ног. Да, Джек здорово изменился.

— Джек, ты мог бы поработать со мной сегодня? — спросил я уже без всякого энтузиазма.

— Мог бы, — равнодушно произнес он. — В конце концов Шокен мне платит. Но черт возьми, что же с тобой все-таки приключилось?

— Проводил кое-какие изыскания, — уклончиво ответил я.

— А Кэти ты видел? Чудесная у тебя женушка, Митч. — Его улыбка пришлась мне не по вкусу. Она могла означать воспоминания.

— Рад, что она тебе нравится, — процедил я сквозь зубы. — Заходи, будем рады.

Он сплюнул в чашку с Кофиестом, аккуратно поставил ее на стол и спросил:

— Ты о какой работе говоришь?

Я показал ему мои наброски. Большими глотками он выпил стакан минеральной воды и, постепенно приходя в себя, начал читать.

— Все ты тут переврал, — наконец недовольно сказал он. — Не знаю я никакого Лерода, Холдена или Макгилла, и черта с два были они самоотверженными исследователями. К Венере не «притягивает», к ней «приталкивает». — Он сидел с мрачным видом, поджав под себя ноги.

— Мы предполагаем, что их притянуло, — терпеливо объяснил я. — Если хочешь, мы попытаемся убедить в этом читателя. Здесь надо бы оживить рассказ твоими личными впечатлениями. Как ты на это смотришь?

— Меня с этого воротит, — произнес Джек равнодушно. — Митч, закажи-ка мне душ, а? Десять минут из пресной воды, погорячей. Черт с ним, с ценой. Ты тоже можешь стать знаменитостью. Нужно только, чтоб тебе повезло, как мне. — Он свесил с койки короткие ножки и стал сосредоточенно разглядывать собственные ступни. — Что ж, — вздохнул он, — живи, пока живется.

— Так как же насчет статьи? — спросил я.

— Поищи мои отчеты, — небрежно ответил он. — А как там насчет душа?

— Поищи себе лакея, — в тон ему ответил я и вышел, вконец взбешенный.

В своей кабине я часа два потел, вставляя в статью «впечатления очевидца», а потом, прихватив охрану, отправился делать покупки. Стычек с патрульными на этот раз не произошло. В витрине обсерватории Астрона я увидел объявление: «Доктор Астрон сожалеет о том, что неотложные дела потребовали его срочного возвращения на Землю».

Я поинтересовался, улетела ли ракета «Рикардо» на Землю.

— Два часа назад, — ответил один из моих провожатых. — Завтра отлетает «Парето».

Итак, теперь я уже мог говорить.

Я рассказал Фаулеру Шокену все.

И он не поверил ни единому слову.

Однако он держался достаточно тактично, стараясь не обидеть меня.

— Никто не упрекает тебя, Митч, — мягко сказал он. — Тебе много пришлось вынести. Все мы иногда восстаем против действительности. Но у тебя есть друзья, мой мальчик. Они помогут тебе. Бывают минуты, когда каждый из нас нуждается в помощи. Мой психиатр…

Боюсь, что я закричал на него.

— Ну, ладно, ладно, — произнес он все так же мягко и понимающе. — Время у нас есть. Правда, профанам нечего соваться в эту тонкую область, но, мне кажется, я кое-что в этом смыслю и постараюсь объяснить тебе…

— Объясните лучше вот это! — заорал я, сунув ему под нос подделанный номер моего свидетельства благонадежности.

— Хорошо, объясню, — он оставался спокойным. — Это еще одно доказательство твоего короткого… ну, если хочешь, бегства от действительности. У тебя был психический шок. Ты бежал от самого себя, возомнил себя другим человеком и выбрал жизнь, диаметрально противоположную той, которую вел талантливый и прилежный работник рекламы. Ты выбрал легкую и беззаботную жизнь черпальщика, загорающего под солнцем тропиков…

Выслушав все это, я уже не сомневался в том, кто из нас на самом деле далек от действительности.

— Твою чудовищную клевету на Таунтона поймет всякий, кто мало-мальски разбирается в природе наших подсознательных мотивов. Я рад, что ты высказался. Значит, опять входишь в норму. Какова наша главная задача, главная задача Митчела Кортнея, работника рекламы? Бить противника, подрывать конкурирующие фирмы изнутри, уничтожать их. Твои выдумки о Таунтоне говорят понимающему человеку о том, что ты рвешься стать прежним Митчелом Кортнеем, работником рекламы. Выраженные в символах, окутанные таинственностью подсознательного, эти небылицы о Таунтоне тем не менее понятны. А встречу с девицей по имени Хеди ты позаимствовал из детективной литературы.

— Черт побери! — не выдержал я. — Да взгляните на мою челюсть! Видите эту дырку? Рана все еще болит.

Он только улыбнулся:

— Хорошо, что ты не причинил себе большего вреда, Митч.

— А Кэти? — хрипло спросил я, — А те сведения о «консах», которые я вам передал? Условные знаки, пароли, приветствия, явки?

— Митч, — произнес он искренне. — Я тебе уже говорил, что не намерен забираться в дебри психоанализа, но все это твоя фантазия. Из ревности — это тоже результат раздвоения твоей личности на Гроуби — Кортнея — ты отождествил свою жену с этими чудовищами — «консами». «Гроуби» тщательно подтасовывает факты, чтобы его сведения о «консах» нельзя было ни проверить, ни опровергнуть. «Гроуби» устраивает так, чтобы твое настоящее «я» молчало об этих «фактах» до тех пор, пока «консы» не сменят пароль, явку и прочее. «Гроуби» действует из чувства самосохранения. «Кортней» должен вернуться, и «Гроуби» это знает. Он чувствует, что его «вытесняют», и тогда решает дождаться удобного момента. «Гроуби» подстраивает все так, чтобы еще вернуться…

— Я не сумасшедший!

— Мой психиатр…

— Вы должны верить мне!

— Борьба подсознательного…

— Говорю вам, Таунтон нанимает убийц!

— Знаешь, Митч, когда я окончательно убедился в том, что ты нездоров?

— Ну? — с горечью спросил я.

— Когда ты сочинил, будто на ячейке «консов» сидела Малая Наседка. Этот символ… — он даже слегка смутился, и щеки его порозовели. — Мне стало совершенно ясно…

Больше я не стал спорить и только в одном решил не уступать:

— Мистер Шокен, говорят, что лучше не перечить сумасшедшим?

— Ты не сумасшедший, мой мальчик. Тебе просто нужна помощь, как и многим…

— Выражусь яснее. Вы исполните одну мою прихоть?

— Разумеется, — снисходительно улыбнулся он.

— Обеспечьте охрану себе и мне. Таунтон нанимает убийц. Я ли так думаю, или «Гроуби», или сам дьявол, — неважно, но повторяю, Таунтон нанимает убийц. Если вы согласитесь обеспечить охрану, я обещаю, что не буду, как вы говорите, валять дурака и даже пойду к вашему психиатру.

— Ладно, — улыбнулся он, явно потешаясь надо мной.

Бедняга Фаулер. Можно ли винить его? Ведь каждое мое слово было ударом по воображаемому миру, в котором он жил. То, что я говорил, звучало как анафема богу Торговли. Фаулер не мог этого допустить и не представлял, что мое настоящее «я» верит тому, что я говорю. Не мог же, на самом деле, Митчел Кортней, рекламный работник высшей категории, утверждать, что:

у тех, кто потребляет, и у тех, кто производит, интересы диаметрально противоположны,

большая часть населения мира глубоко несчастна,

рабочему человеку не так-то просто найти подходящую работу,

предприниматели ведут нечестную игру, всячески нарушая законы,

«консы» — вполне нормальные, разумные люди и имеют хорошую организацию.

Все это прозвучало для Фаулера как гром с ясного неба. Но Шокен умел быстро восстанавливать свое душевное равновесие. В конце концов всему можно найти объяснение, а бог Торговли непогрешим. Поэтому совсем не Митчел Кортней, работник рекламы, говорит все это, а его злой, еще не отступивший двойник, чертов «Джордж Гроуби» или еще кто-то, только не Митч Кортней.

И как человек, действительно страдающий раздвоением личности, что наверняка привело бы в восторг Фаулера и его психиатра, я сказал себе: «Слушай, Митч, а ты и вправду говоришь, как истый „коне“. И тут же мое второе „я“ ответило: „Но я и есть „конс““. Вот так номер!»

«Ладно, — продолжался этот внутренний диалог, — что я об этом знаю? Возможно, это действительно так…»

«Да, — заключило мое второе „я“, после некоторого раздумья. — Вполне возможно…»

В нашей профессии существует такой прием — если хочешь что-нибудь выделить, создай контрастирующий фон. Сейчас, к примеру, таким фоном стали для меня взгляды Фаулера Шокена и его отношение к действительности.

«Ладно, Шокен, можешь смеяться, сколько хочешь, — думал я. — Только дай мне охрану. Мне совсем не хочется снова встретиться с таким „плодом моей фантазии“, как милейшая Хеди».

15

Когда мы с Фаулером, Джеком О’Ши, секретарями и нашей вооруженной охраной прибыли в здание фирмы «Шокен», Ренстеда не оказалось на месте.

Его секретарша сообщила, что он где-то на нижних этажах, и мы решили подождать. Прошел час, и я высказал предположение, что он вообще не придет. А еще через час нам сообщили, что в правом крыле здания на нижнем этаже найдено чье-то тело. Оно было настолько изуродовано, что опознать его не удалось.

Секретарша, истерически всхлипывая, открыла сейф и стол Ренстеда. Здесь мы и обнаружили его дневник с записями, сделанными в последние месяцы жизни.

Вперемежку со служебными заметками, набросками планов предстоящих кампаний, адресами любовниц и изысканных ресторанов были следующие записи:

«Вчера он опять приходил. Говорил, что публику надо стараться огорошить. Он пугает меня… говорит, что фирме „Старзелиус“ нужны смелые и сообразительные люди… Боюсь его до смерти. Он и при жизни наводил на всех страх…

Вчера Г. В. X. приходил снова… Я впервые увидел его при дневном свете. Я вскочил и закричал, но никто, кроме меня, его не заметил. Ну что ему нужно от меня?.. Сегодня его зубы показались мне еще острее и длинней. Мне нужна помощь… Он сказал, что я никуда не гожусь, что я позорю нашу профессию…»

Вскоре мы убедились, что Ренстеда тревожила тень Георга Вашингтона Хилла, основоположника нашей профессии, создателя музыкальной рекламы, теоретика шоковой рекламы и бог знает чего еще.

— Бедняга, — вздохнул побледневший Шокен. — Несчастный парень. Если бы я только знал. Почему он вовремя не обратился ко мне?

Последняя запись гласила: «…сказал мне, что я никуда не гожусь. Это мне и самому известно. Позорю нашу профессию. Все это знают… Читаю это на их лицах. Он сказал им. Будь он проклят… Он и его зубы… проклят!»

— Ах, бедняга, бедняга… — Шокен чуть не плакал. Он повернулся ко мне — Видишь, как нелегко служить нашему делу?

Как уж тут не видеть. Сфабрикованный заранее дневник, безобразное месиво вместо трупа. С таким же успехом там, внизу, мог бы лежать семидесятикилограммовый кусок Малой Наседки. Но напрасно говорить это Шокену. В душе посмеиваясь над ним, я печально кивнул головой.

Я вновь вернулся к руководящей работе в Отделе Венеры и ежедневно посещал личного психиатра Фаулера, но ни на шаг не отпускал от себя вооруженных телохранителей.

Проводя со мной душеспасительные беседы, старик Шокен то и дело говорил:

— Пора бы тебе отказаться от глупой выдумки. Пожалуй, эта охрана — теперь единственное, что стоит между тобой и действительностью, Митч. Доктор Лоулер сказал мне…

А доктор Лоулер лишь повторял Фаулеру Шокену то, что говорил ему я. В этом и заключался медленный процесс моего «выздоровления». Я нанял студента-медика, которому поручил задним числом разработать все симптомы моего психического заболевания, исходя из предположения, что психоз начался в бытность мою потребителем. И он не замедлил подобрать мне то, что нужно. Часть из симптомов я забраковал, как унижающие мое достоинство. Тем не менее их осталось достаточно, чтобы каждый раз доктор Лоулер ронял от удивления карандаш. Мы откапывали их один за другим; трудно себе представить более нудное занятие.

Не уступал я в одном — по-прежнему утверждал, что моя жизнь и жизнь Фаулера Шокена находится в опасности.

Как я и предполагал, мы с Шокеном сходились все ближе и ближе. Он считал, что нашел во мне своего верного последователя. Мне же было стыдно разочаровывать его — ведь он так хорошо относился ко мне. Но поскольку речь шла о жизни и смерти, все остальное уже не имело для меня значения.

Наконец наступил день, когда Фаулер Шокен мягко сказал мне:

— Митч, хватит с нас героических мер. Я не прошу тебя лично обходиться без барьера, которым ты отгородился от действительности, что же касается меня, свою охрану я намерен снять.

— Они убьют вас, Фаулер! — крикнул я в отчаянии.

Он только покачал головой:

— Увидишь, все будет хорошо. Мне нечего бояться.

Спорить было бесполезно. Не слушая меня больше, Фаулер вызвал командира своей охраны.

— Вы мне больше не нужны. Возвращайтесь с вашими людьми к начальству за новым назначением. Благодарю за хорошую службу.

Лейтенант отдал честь, однако ни он, ни его люди не были обрадованы. Вместо легкой службы у Шокена им, чего доброго, придется выполнять обязанности часовых в коридорах сената, или ночного патруля, или же сопровождать почту и курьеров в ночное время.

Они ушли. Я понял, что часы Шокена сочтены.

В эту же ночь по дороге домой он был задушен. Убийца застрелил его шофера и сам сел за руль шокеновского «кадиллака». Преступника удалось схватить, но он оказал сопротивление при аресте, и полиция забила его насмерть дубинками. Опознать труп было невозможно, ибо его номер на запястье оказался срезанным.

Можно себе представить, что творилось на следующий День в конторе. Траурное заседание членов правления приняло резолюцию, в которой говорилось, что это грязное убийство — позор для нашей великой профессии, что мы никогда этого не забудем и не простим и все такое прочее, как и полагается в таких случаях. От многих фирм, в том числе и от Таунтона, были получены телеграммы с выражением соболезнования. Присутствующие с удивлением посмотрели на меня, когда, скомкав телеграмму Таунтона, я грубо выругался.

Теперь мысли членов правления были заняты одним — пакетом акций фирмы «Шокен». Фаулер скупал акции через подставных лиц, а на свое имя приобрел их весьма незначительное количество. Как служащий высшей категории, я тоже владел некоторым количеством акций, но самым солидным держателем акций был, бесспорно, Гарвей Бренер, старейший партнер Фаулера. По количеству акций, которыми он официально владел, Бренер формально имел, пожалуй, преимущество даже перед самим шефом. Но он знал, что стоит только заикнуться об этом, как Фаулер выставит против него всех своих подставных акционеров, и тогда ему несдобровать. К тому же он всегда был предан Шокену.

Он не сомневался, что рано или поздно станет преемником Шокена, а некоторые неосмотрительные сотрудники из Отдела научных изысканий уже заискивали перед ним, сущие идиоты. Но Бренер был совершенно бесталанной личностью, лишенной проблесков инициативы, — просто честная рабочая скотинка. Под его руководством фирма «Шокен» захирела бы через год.

Вздумай я сам играть, непременно поставил бы на Силлери из Отдела массовых средств. Многие придерживались того же мнения, кроме, пожалуй, самоуверенного и недалекого Бренера и еще нескольких глупцов. Вокруг Силлери уже вертелась свита подхалимов, которые, без сомнения, помнили слова Фаулера: «Массовые средства рекламы — это основа основ, джентльмены. От работника этого отдела требуется смекалка». Я чувствовал себя прокаженным на своем конце стола; моя охрана молча наблюдала за происходящим.

Силлери только раз взглянул на моих телохранителей, но в его глазах я прочел все, как в открытой книге: «Слишком долго тянется канитель. Первое, что мы сделаем, — покончим с этими барскими замашками».

Наконец, началось то, чего мы все с нетерпением ожидали.

Прибыли представители Американской арбитражной ассоциации и Секции утверждения завещаний.

Как и положено, физиономии у них были похоронные. То ли многолетняя закалка, то ли полное отсутствие чувства юмора позволили им сохранить скорбный вид даже во время краткой приветственной речи Силлери, в которой он упомянул о печальном долге, приведшем их сюда, и о нашем желании встретиться с ними еще раз при более счастливых обстоятельствах.

Скороговоркой пробубнили текст завещания и раздали копии присутствующим. Первое, что мне бросилось в глаза, были слова: «Моему дорогому другу и соратнику Митчелу Кортнею я завещаю дубовое кольцо с инкрустацией из слоновой кости (инвентарный номер 56 987) и семьдесят пять акций основного попечительского капитала Института распространения психоаналитических знаний при условии, что все свое свободное время он посвятит активному участию в этой организации и дальнейшему ее процветанию».

«Ну, Митч, — сказал я себе, — твоя песенка спета». Швырнув завещание на стол, я откинулся на спинку стула, мысленно стараясь представить размеры своего состояния.

— Плохие для вас вести, мистер Кортней, — храбро и сочувствующе обратился ко мне сотрудник Отдела научных изысканий, которого я едва знал. — Но мистер Силлери, кажется, весьма доволен.

Я взглянул на параграф первый, касавшийся Силлери. Еще бы, ему достались все личные акции Шокена и львиная доля капиталовложений синдиката «Мэнэджериал инвестмент», Корпорации страховых компаний и еще двух других объединений.

Мой сосед стал внимательно изучать копию завещания.

— Простите, что вмешиваюсь, м-р Кортней, — заметил он, — но старик мог бы обойтись с вами получше. Я немного знаком с областью психоанализа, но о таком институте что-то не слыхал.

Мне почудилось, что за моей спиной ехидно посмеивается Фаулер. Ах ты старый осел! Это было так похоже на Шокена с его своеобразным чувством юмора.

Силлери откашлялся, и в зале воцарилась тишина.

Великий человек заговорил:

— Джентльмены, мне кажется, здесь слишком много посторонних. Прошу всех, кроме членов правления, покинуть зал…

Я встал.

— Готов избавить вас от своего присутствия, Силлери. Пошли, ребята. Но, может, я еще вернусь. — И вышел вместе с охраной.

Нью-йоркское отделение Института распространения психоаналитических знаний, не приносящая прибыли некоммерческая организация, разместилась в трех жалких комнатушках где-то в Йонкерсе, деловой части Нью-Йорка. В первой комнате чудаковатая старая дева выстукивала что-то на пишущей машинке. Она словно сошла со страниц романов Диккенса. На покосившейся стойке валялись засиженные мухами брошюры.

— Из фирмы «Фаулер Шокен», — представился я. Она вскочила.

— Простите, сэр. Я вас не заметила. Как поживает мистер Шокен?

Я рассказал ей, как он «поживает». Она заплакала навзрыд. Мистер Шокен был так добр, так щедр и предан делу. Что же теперь делать ей и ее бедняге брату? Ах, бедный мистер Шокен! Бедная она! Бедный ее брат!

— Еще не все потеряно, — заметил я. — Кто здесь главный?

Всхлипывая, она сообщила, что ее брат находится в следующей комнате.

— Пожалуйста, скажите ему об этом как можно осторожней. Он такой нервный, такой впечатлительный…

Я сказал, что постараюсь, и прошел в его комнату. Мертвецки пьяный братец храпел, уронив голову на стол. Я с трудом растолкал его, и на меня глянули тусклые наглые глаза.

— Чег-го т-тебе?

— Я из фирмы «Фаулер Шокен». Мне надо ознакомиться с документацией.

Он энергично затряс головой.

— Нет, с-сэр. Н-нет. Только хозяин имеет на это право.

— Он умер. Вот его завещание. — Я показал ему пункт, касавшийся меня, и мое удостоверение личности.

— Ну, что ж… Значит, наша песенка спета. А может, вы оставите нас здесь, мистер Кортней? Ведь он предписывает вам…

— Увидим, — оборвал я его. — Давайте документацию. — Из потайного сейфа, спрятанного за обыкновенной дверью, он извлек конторские книги.

После тщательного трехчасового изучения документов я понял, что институт существовал единственно для того, чтобы держать 56 процентов акций организации, называемой «Генеральная корпорация Ньюарка по регенерации фосфора».

Я вышел в коридор и сказал охране:

— Пошли, ребята. Теперь — в Ньюарк.

Не буду утомлять вас подробностями. Скажу только, что Корпорация в своем развитии претерпела ряд изменений, в результате которых возникли посредническая компания по использованию старых инструментов во Франкфурте, державшая 32 процента акций агентства Фаулера, и Корпорация объединенных концессий, которой совместно с Уокеганским колледжем зубоврачебной ортопедии принадлежали остальные ценности.

Через две недели в сопровождении охраны я снова явился на заседание правления.

Председательствовал Силлери. Он выглядел утомленным и измученным, словно последние две недели каждую ночь занимался какими-то безуспешными поисками.

— Кортней, — зарычал он, — я думал, ты сам сообразишь, что твоему батальону здесь не место!

Тогда я кивнул честному недалекому старине Гарвею Бренеру, которого уже посвятил во все. Он был предан Шокену, а значит, и мне. Бренер проблеял:

— Господин председатель, я предлагаю разрешить членам правления иметь при себе личную охрану в том количестве, которое им необходимо для обеспечения безопасности.

— Поддерживаю предложение Бренера, — добавил я. — А ну-ка, ребята, тащите сюда чемоданы. — Мои телохранители, ухмыляясь во весь рот, стали втаскивать чемоданы, доверху набитые доверенностями на передачу мне акций пайщиков.

У всех буквально глаза полезли на лоб и раскрылись рты от удивления, когда на столе выросла груда ценных бумаг. Понадобилось немало времени, чтобы пересчитать их и установить, что они подлинные. А потом началось голосование. Все голоса «против» получил Силлери. Воздержавшихся не было. Правление, не раздумывая, переметнулось на мою сторону.

Верный старый Гарвей предложил избрать меня председателем правления. Предложение приняли единогласно. Затем он же предложил Силлери выйти в отставку, а его пай в фирме выкупить и отложить в качестве премиального фонда. Тоже приняли единогласно. Затем — пусть другим будет неповадно! — он предложил понизить в должности и вывести из членов правления некоего Томаса Хитерби, младшего сотрудника Отдела искусств, слишком откровенно выслуживавшегося перед Силлери, и лишить компенсации за его долю акций. Прошло и это предложение. Хитерби не успел и рта раскрыть. Кое-что все же лучше, чем ничего, должно быть, решил он, сдержав ярость.

Итак, свершилось. Я стал полновластным хозяином фирмы «Фаулер Шокен». Но к этому времени я начал презирать все, чему она служила.

16

Мистер Кортней, междугородный! — раздался голос моей секретарши. Я нажал кнопку.

— В Олбени по доносу соседей арестован член организации «консов». Соединить вас?

— Черт побери! — не выдержал я. — Сколько раз вам говорить! Конечно, соедините! Какого черта вы сразу не соединили?

Голос ее задрожал:

— Простите, мистер Кортней, я думала, что это так далеко…

— В таком случае вообще не советую вам думать. Закажите мне билет в Олбени.

Возможно, я был чересчур резок с ней, но мне во что бы то ни стало нужно разыскать Кэти, даже если для этого пришлось бы перевернуть вверх дном все ячейки «консов» в стране. Я заставил Кэти уйти в подполье, опасаясь, что могу выдать ее, и теперь мне надо было вернуть ее обратно.

Час спустя я уже сидел в олбенской конторе Агентства по взаимному обеспечению безопасности. Это было местное отделение, работающее по договорам во многих городах. У лифта меня и мою охрану встретил сам директор.

— Такая честь, — бормотал он, — такая большая честь для нас, мистер Кортней. Чем могу служить?

— Вам передавали мою просьбу не допрашивать арестованного, пока я не приеду? Надеюсь, вы так и сделали?

— Конечно, мистер Кортней! Мои сотрудники, возможно, немного потрясли его в рабочем порядке, но он вполне в форме.

— Я хочу его видеть.

Директор агентства с готовностью провел меня к арестованному. Он надеялся заполучить в клиенты фирму «Шокен», но сказать об этом прямо пока не решался.

Арестованный сидел на табурете под ярким прожектором — рядовой потребитель лет тридцати в белом воротничке, лицо разукрашено синяками.

— Выключите прожектор, — приказал я.

Часовой с квадратной челюстью попробовал было возразить:

— Но мы всегда…

Мой телохранитель оттолкнул его и выключил прожектор.

— Ничего, Ломбардо, — торопливо успокоил часового директор. — Ты должен помогать этим джентльменам.

— Стул, — попросил я и, сев перед арестованным, представился: — Меня зовут Кортней. А вас?

Он посмотрел на меня — теперь, когда прожектор выключили, зрачки его глаз снова стали нормальными.

— Филмор, — четко произнес он. — Август Филмор. Не скажете ли, что все это значит?

— Вас подозревают в принадлежности к «консам».

Сотрудники агентства в ужасе ахнули. Ведь я нарушал элементарнейшие правила ведения следствия, сообщая обвиняемому, в чем его вина. Но это мало беспокоило меня.

— Какой абсурд, — Филмор сплюнул. — Я порядочный человек, женат, отец восьмерых детей, жду девятого. Кто мог сказать вам такую ерунду?

— Скажите ему кто, — обратился я к директору.

Он обалдело уставился на меня, не веря своим ушам.

— Мистер Кортней, — наконец пролепетал он, — при всем уважении к вам я не могу взять на себя такую ответственность!.. Это неслыханно! Закон охраняет личность осведомителя…

— Хорошо, ответственность я беру на себя. Могу дать расписку, если хотите.

— Нет, нет, что вы! Пожалуйста, мистер Кортней, я сообщу вам имя осведомителя, учитывая, что вы человек ответственный и знаете законы. Но прошу не называть это имя в моем присутствии. Я сейчас выйду из комнаты, хорошо?

— Как вам угодно, я на все согласен.

Он угодливо улыбнулся и шепнул мне на ухо:

— Это сделала некая миссис Уорли. Ее семья живет в одной комнате с семьей арестованного. Будьте осторожны, мистер Кортней…

— Благодарю, — ответил я.

Директор трусливо опустил глаза и вместе со своими подчиненными поспешно покинул комнату.

— Так вот, Филмор, — обратился я к арестованному, — он говорит, что это сделала миссис Уорли.

Арестованный разразился бранью, но я остановил его.

— Я человек занятый и спешу. Надеюсь, вы понимаете, что ваше дело дрянь. Что написал Фогт о консервации природных ресурсов?

Это имя ровным счетом ничего не говорило ему.

— А кто это? — спросил он равнодушно.

— Неважно. Тогда поговорим о другом. Я богат, и если вы согласитесь помочь мне и сознаетесь, что принадлежите к «консам», могу выплачивать хорошую пенсию вашей семье, пока вы будете отсутствовать.

Он напряженно думал несколько минут и наконец сказал:

— Ну, конечно, я «конс». Что дальше? Прав я или виноват, все равно мне крышка.

— Если вы такой уж закоренелый «конс», может, процитируете что-то нибудь из Осборна?

Он понятия не имел об Осборне и начал сочинять.

— У него есть, например, высказывание, которое начинается так: «Первейшей задачей „консов“ является подготовка всеобщего протеста против…» Не помню, что там идет дальше.

— Что ж, почти верно, — согласился я, — Теперь расскажите о заседаниях вашей ячейки. Кто в нее входит?

— Не знаю их по именам, — произнес он еще менее уверенно. — Мы значимся под номерами. Один чернявый — он наш главный, а гм-гм…

Это было занятное зрелище. Конечно, я убедился, что он понятия не имеет о полумифических героях «консов» — Фогте и Осборне, чьи книги являются обязательным минимумом для каждого консервациониста.

Мы вышли из комнаты. Уходя, я сказал перетрусившему директору, который все время стоял под дверью:

— Не похоже, чтобы он был «консом».

Я возглавлял фирму «Фаулер Шокен», а он — всего лишь местное захудалое сыскное агентство, но все же я почувствовал, что перегнул палку. Директор выпрямился и с достоинством ответил:

— Мы исполнители законов, мистер Кортней, а закон еще в древности гласил: «Пусть лучше несправедливо пострадает тысяча невинных, чем уйдет от наказания один преступник».

— Это изречение мне известно, — подтвердил я. — До свидания.

Радист принял сигнал и передал трубку. Звонила моя секретарша из конторы и сообщила о новом аресте на мысе Код, в городе Пайл-Сити Третьем.

Мы вылетели в Пайл-Сити Третий. Лететь пришлось над морем во время шторма. Ненавижу это дело — я уже говорил, что подвержен воздушной болезни.

На этот раз арестованный оказался обыкновенным преступником. Он ограбил ювелирную лавку, забрав целый ящик булавок и колец из красного дерева и дуба, и оставил грозную записку насчет «мести» «консов», которые, придет время, рассчитаются со всеми богачами. Явная попытка замести следы.

Он был невероятно глуп.

Город находился под охраной сыщиков из агентства Бернса, и поэтому я очень осторожно побеседовал с их местным начальником. Он признался, что за последний месяц арестовывали только таких «консов», как этот. Вот раньше они чуть ли не каждую неделю раскрывали настоящие ячейки «консов». По его мнению, успех здесь, вероятно, зависел от времени года.

Мы вернулись в Нью-Йорк, где меня ждал еще один арестованный «коне». Я повидался с ним и несколько минут слушал, как он молол вздор. Этот поднатаскался в вопросах теории, знал напамять целые страницы из Фогта и Осборна и утверждал, что ему богом предназначено смести всю нечисть с лица матери-земли. Он охотно признался, что состоит в одной из организаций, но скорее умрет, чем выдаст ее тайны. Я понял, что так оно, пожалуй, и будет, потому что он не знал ни одной. «Консы» никогда не доверились бы такому типу, даже если бы в их рядах остались считанные единицы.

К вечеру я вернулся к себе в агентство. Сменилась охрана. Это был отвратительный день, и по результатам он ничем не отличался от всех, что прошли с тех пор, как я стал преемником Фаулера Шокена.

Предстояло еще совещание. Идти никуда не хотелось, но тут я вспомнил, с какой гордостью и доверием передал мне Шокен полномочия, сделав своим наследником, и совесть заговорила во мне. Прежде чем направиться в конференц-зал, я по телефону навел кое-какие справки в Отделе торгового шпионажа.

— Пока ничего нового, сэр, — ответил мой агент. — Никаких сведений о вашей… о докторе Нэвин. Нити, которые вели в Отдел личного состава компании «Хлорелла», оборвались. Прикажете продолжать?

— Продолжайте. Если понадобится усилить наблюдение, не стесняйтесь. Сделайте все возможное.

Он поклялся мне в верности и повесил трубку, очевидно, решив про себя, что его хозяин — старый болван, тоскующий по сбежавшей, к тому же временной, жене. Что он думал о других лицах, которых я поручил ему разыскать, было трудно представить. Я только знал, что все мои немногочисленные связи с «консами» на Коста-Рике, в канализационной системе Нью-Йорка, а затем на Луне безвозвратно потеряны. Кэти больше ни разу не появилась ни у себя дома, ни в госпитале. Уоррен Астрон так и не вернулся на Первую улицу Магазинов, мои товарищи по костариканской ячейке затерялись в болотах и джунглях — все нити были оборваны.

Заседание правления.

— Прошу простить за опоздание, господа. Обойдемся без вступительного слова. Чарли, как идут дела Венеры в Отделе научных изысканий и разработок?

Чарли поднялся со стула.

— Мистер Кортней, господа! Я буду скромен, но, между нами, Отдел научных изысканий и разработок справляется с задачей отлично, и мои ребята — гордость фирмы «Шокен». Нам удалось решить вопрос об атмосфере на планете. Опыты подтвердили теоретические предположения и математические выкладки наших талантливых ребят из Отдела физики, химии и термодинамики. Если на высоте сорока тысяч футов Венеру окутать облаком углекислого газа толщиной примерно в полфута, то оно будет само себя поддерживать и регулировать. За год это облако способно снизить температуру на десяток-другой градусов и довести ее в конце концов до 30–35'. Мы теперь занимаемся вопросом, как создать это колоссальное облако и на огромных скоростях забросить его в стратосферу Венеры. Вообще говоря, можно и на месте найти способ добывать природный углекислый газ или же производить его синтетическим путем. Я еще раз подчеркиваю; можно найти способ. На Венере происходит вулканическая деятельность; правда, при обычном, незначительном извержении там выбрасывается только жидкий аммиак. Зажатый в подземные русла, этот газ, найдя слабую породу, расщелину или пористый камень, вырывается наружу. Но мы уверены, что глубинное бурение поможет нам найти большие запасы жидкого углекислого газа…

— Каков процент вероятности? — поинтересовался я.

— Значительный, мистер Кортней, — он с трудом подавил снисходительную улыбку специалиста, который и не надеется, что его поймут. — Анализ отчетов О’Ши…

Я снова перебил его.

— А вы полетели бы на Венеру при такой степени вероятности?.. Если и другие данные были бы примерно такими ж?

— Конечно, — он был слегка обижен этим вопросом. — Есть ли необходимость останавливаться на технических подробностях?

— Нет, благодарю вас, Чарли. Продолжайте в том же духе.

— Кх-хм. Итак, в настоящее время мы заняты решением этого вопроса в двух направлениях. Создаем примерную карту наиболее рентабельных буровых скважин и разрабатываем конструкции машин для сверхглубинного бурения. Мой принцип решения этих задач — дешевизна, самоснабжение энергией и дистанционное управление. Надеюсь, этого достаточно?

— Вполне. Благодарю вас, Чарли. Только один вопрос. Если окажется, что углекислого газа там и вправду чересчур много, перед нами встанет проблема. Если его к тому же и добывать легко, может случиться, что Венера станет экспортировать его на Землю, а это нам совсем ни к чему. Углекислого газа здесь пока хватает, и незачем обижать тех, кто на Земле занимается его производством. Давайте раз и навсегда запомним, что Венера должна оправдать себя как поставщик сырья, которого нет на Земле, а вовсе не конкурировать с нашей планетой. Железо — пожалуйста, нитраты — сколько угодно. Мы заплатим хорошие деньги за то, чтобы Венера могла в свою очередь покупать земные товары и дала бы возможность банкам, страховым и торговым фирмам на Земле еще успешнее вести свои дела. Не забывайте ни на минуту, что Венера только для того и существует, чтобы ее эксплуатировала Земля. Я хочу, Чарли, чтобы вы вместе с Финансовым отделом поточнее определили запасы углекислого газа на Венере и возможности его экспорта на Землю с учетом конкуренции. Если такая опасность существует, то от ваших планов придется отказаться. Будем добывать углекислый газ для облака над Венерой другим, более дорогим путем.

— Хорошо, мистер Кортней. — Чарли все старательно записывал в свой блокнот.

— Кто еще хочет высказаться по этому вопросу, прежде чем мы перейдем к следующему?

Бернгард, ревизор фирмы, поднял руку, и я дал ему слово.

— Относительно мистера О’Ши, — проворчал он. — Мы держим его как консультанта и платим немалые денежки. Я наводил справки — надеюсь, что не превысил своих полномочий, мистер Кортней, но такова моя работа, — так вот, я наводил справки, и выяснилось, что его консультации не стоят выеденного яйца. Вынужден также отметить, что в последнее время он взял довольно крупный аванс в счет будущих услуг. Если мы сейчас развяжемся с ним, — я хочу сказать, расторгнем контракт, — он останется нам должен. И еще. Может, это и пустяк, но он тоже кое о чем говорит, — девицы из моего отдела жалуются, что он их преследует.

Мои брови взлетели вверх.

— Я считаю, Бен, что при всех условиях мы должны держать Джека О’Ши, хотя мода на него и проходит. В дальнейших авансах откажите. А что касается девиц, то признаться, я удивлен. Раньше они не жаловались, когда он уделял им внимание.

— Вы видели его в последнее время? — ворчливо спросил Бернгард.

Я вспомнил, что давно уже не встречался с Джеком.

Остальные вопросы отняли немного времени, и я закрыл совещание.

Вернувшись к себе, я справился у дежурной секретарши: здесь ли сейчас Джек О’Ши, и, если он поблизости, попросил прислать его ко мне.

Он вошел, громко чертыхаясь. От него разило вином.

— Черт побери, Митч, хватит! Не успел подцепить малютку, как ты требуешь меня к себе. Неужели и ты веришь во всю эту затею с консультациями? Вам нужно было мое имя, чего еще вам от меня надо?

Вид у него был ужасный. Он был похож на крохотного толстого капризного и жалкого Наполеона на Эльбе. Но едва он вошел, я уже больше ни о чем не думал, только о Кэти. Мгновенно у меня возник план действий.

— Что это ты так на меня уставился? — недовольно спросил он. — Может, у меня лицо в помаде?

Алкоголь не мог заглушить аромата духов, исходящего от него. Menagea Deux, духи, которые я сам создал для Кэти, только для нее одной, когда мы были в Париже. Духи, которые она так любила и которыми порой даже злоупотребляла! Я почти слышал ее слова: «Ничего не могу поделать, милый. Запах их куда приятней, чем запах формалина, преследующий меня после работы в госпитале».

— Извини, Джек, — сказал я спокойно. — Не знал, что у тебя свидание. Дела подождут. Иди, развлекайся.

Он криво усмехнулся и вышел, покачиваясь на коротких ножках.

Я тут же схватил телефонную трубку и соединился с Отделом торгового шпионажа.

— Немедленно установите наблюдение за Джеком О’Ши. Он должен выйти сейчас из здания агентства. Следите за каждым, с кем он встретится. Днем и ночью. Если не ударите в грязь лицом, получите повышение в должности и премию. Если же я узнаю, что вы недобросовестны, пощады не ждите.

17

Я стал таким раздражительным, что люди боялись попадаться мне на глаза, но ничего не мог с собой поделать. И жил только одним: ежедневными донесениями о том, что делает Джек О’Ши. Все остальное не интересовало и даже раздражало меня.

Спустя неделю более двадцати сыщиков вели одновременное наблюдение за Джеком и всеми, с кем он общался. Среди них были официанты, его антрепренер, девушки, старый друг летчик-испытатель, полицейский, с которым Джек однажды вечером затеял ссору в пьяном виде — а может, он и не был пьян и эта ссора — просто для отвода глаз? — и другие малоинтересные лица.

Но вот однажды вечером к очередным донесениям прибавилось еще одно: потребитель — женщина лет тридцати, роста среднего, худощавая, волосы рыжие, цвет глаз не удалось разглядеть, одета скромно, вошла в ресторан (указывается название дешевого ресторана), прождав четырнадцать минут у входа. Сразу же направилась к освободившемуся столику, который обслуживала новая официантка. Заказала рубленое мясо, почти не притронулась к еде, перекинулась с официанткой несколькими словами. Возможен обмен записками, но заметить не удалось из-за дальности расстояния. За официанткой установлено наблюдение.

Лет тридцать, среднего роста, худощавая. Вполне возможно, что это Кэти. Я позвонил и распорядился:

— Наблюдайте за ней. Немедленно сообщайте мне обо всем, что узнаете. Попробуйте расспросить о ней в ресторане.

Работник отдела начал смущенно объяснять, что обычно не в их правилах расспрашивать, но если я настаиваю, они так и сделают.

— Ладно, — согласился я. — Поступайте, как найдете нужным.

— Минутку, мистер Кортней. Наша девушка-агент докладывает: интересующая вас особа живет в домах Таунтона и только что направилась туда. Ступеньки семнадцать и восемнадцать на тридцать пятом этаже.

— А кто обычно живет на тридцать пятом?

— Семейные.

— Она, значит, тоже?.. — спросил я упавшим голосом.

— Она пока одна, мистер Кортней. Наша девушка сделала вид, что ищет свободное место. Ей ответили, что дама на семнадцатой ступеньке сняла восемнадцатую для мужа, который должен приехать. Он где-то в другом штате на летних работах.

— Когда прекращается доступ на лестницу у Таунтона?

— В 22.00, мистер Кортней.

Я взглянул на часы.

— Прекратите следить за ней. На сегодня хватит.

Я поднялся и сказал своей охране:

— Сегодня выйду без вас, джентльмены. Ждите меня здесь. Лейтенант, не дадите ли мне ваш револьвер?

— Конечно, мистер Кортней. — Я проверил револьвер.

Только я вышел из вестибюля агентства, как от ближайшей стены отделился мрачного вида молодой человек. Я заставил его плестись за собой по темной, узкой, как щель, пустынной улице, зажатой между огромными домами. В застоявшемся воздухе тяжело висел туман, смешанный с дымом. У меня были пылеуловители, а у него, видимо, нет, и я слышал его тяжелое дыхание, хоть он держался от меня на почтительном расстоянии.

Изредка проезжали закрытые веломобили; усталые водители тяжело нажимали на педали.

Не оглядываясь, я завернул за угол и прижался к стене. Шпик, не заметив меня, прошел мимо и остановился, растерянно вглядываясь в темноту.

Я оглушил его ударом револьвера по голове. Возможно, это был кто-нибудь из моих людей, но я вовсе не хотел, чтобы выслеживали меня самого.

В 21.59 я был у входа в жилой сектор корпусов Таунтона и не успел войти, как по сигналу часов автоматически захлопнулась входная дверь. Возле лестницы был маленький платный лифт. Опустив в кассу двадцать пять центов, я нажал кнопку тридцать пятого этажа. Пока лифт, поскрипывая, поднимался, я знакомился с правилами: «ночные жильцы сами отвечают за порядок в помещении. Администрация не несет никакой ответственности за пропажу вещей, драки или насилие. Ночные жильцы должны своевременно заканчивать свой туалет, так как в 22.10 поднимаются перегородки между ступенями. Ежедневно плата вносится вперед в специальный автомат. Администрация сохраняет за собой право отказывать в ночлеге клиентам фирмы „Старзелиус“».

На тридцать пятом этаже дверь лифта открылась. У меня было такое чувство, будто передо мной сыр, кишащий червяками. На лестнице, скорчившись в неудобных позах, копошились мужчины и женщины, безуспешно пытаясь устроиться поудобней, пока не поднялись решетки. Я посмотрел на часы — 22.08.

Осторожно и очень медленно пробирался я в полумраке, перешагивая через лежащие тела, извиняясь направо и налево, и… считал. На семнадцатой ступеньке я остановился и посмотрел на часы: было 22.10.

В ту же минуту со скрежетом поднялись перегородки, отделившие семнадцатую и восемнадцатую ступеньки от остальных… и мы остались вдвоем.

Она вскочила, разгневанная и испуганная, сжимая в руке крохотный револьвер.

— Кэти!!

Револьвер выпал у нее из рук.

— Митч, вот глупый! — Голос ее прозвучал приглушенно и испуганно. — Что ты здесь делаешь? Они не забыли о тебе, они все еще ищут тебя, чтобы убить…

— Я знаю, Кэти, и лезу на рожон. Сую голову в пасть льва, только бы доказать тебе, что права была ты, а я ошибался.

— Как ты нашел меня? — настороженно спросила она.

— По запаху твоих духов. Ими пахло от Джека О’Ши.

Она окинула взглядом тесную клетку, в которой мы очутились, и тихонько засмеялась.

— Вполне возможно.

— Кэти, я больше не собираюсь преследовать тебя своей любовью. Я пришел только затем, чтобы сказать — я вместе с тобой. Говори, чего ты хочешь?

Она пристально посмотрела мне в глаза:

— Венеру.

— Она твоя.

— Митч, если ты лжешь, если обманываешь…

— Ты сможешь проверить это завтра, если нам удастся выбраться отсюда живыми. А пока нет смысла говорить об этом. Не так ли? Все равно мы здесь заперты на всю ночь.

— Да, — проговорила она. И вдруг неожиданно прошептала:

— Боже, как я соскучилась по тебе.

Ровно в 6.00 резко прозвучал сигнал побудки. Звон дребезжал в ушах, проникал в мозг: ни один лежебока не должен проспать.

Кэти стала поспешно убирать постели в ящики под ступеньками.

— Через пять минут опустят перегородки. — Из ящика под семнадцатой ступенькой Кэти извлекла плоскую шкатулку.

— Стой спокойно, — приказала она и принялась гримировать мою физиономию.

— Ох! — не выдержал я, когда она оттянула мою верхнюю губу и подклеила под нее кусок пластыря.

— Ну вот, готово, — она дала мне зеркало.

— Неплохо, — согласился я. — Мне как-то удалось выбраться отсюда вместе с толпой. Попробуем и сегодня.

— Сейчас опустят перегородки, — заметила Кэти, напряженно прислушиваясь к отдаленным звукам, которые еще не улавливало мое непривыкшее ухо.

Перегородки опустились. Из всех ночных жильцов на тридцать пятом этаже остались только мы одни. Но я ошибся. Перед нами стоял Таунтон и двое из его ребят. Багроволицый ухмыляющийся Таунтон, как всегда, нетвердо держался на ногах. Оба его подручных направили на меня свои автоматы.

Пьяно икнув, Таунтон изрек:

— Нечего сказать, подходящее ты выбрал место, чтобы поспать с красоткой, дружище Кортней. Для таких, как ты, полуночников, у нас в дверях есть фотоконтролер. А ну-ка, барышня, отойдите в сторонку…

Но Кэти не отошла в сторонку. Она шагнула прямо к Таунтону и ткнула ему дуло револьвера в живот. Его багровое лицо стало серым, как замазка.

— Теперь, надеюсь, вы знаете, что вам делать, — сурово сказала она.

— Ребята, — пролепетал Таунтон слабым голосом, — опустите автоматы. Ради бога, опустите автоматы.

Те удивленно переглянулись.

— Опустите! — уже умоляюще сказал Таунтон.

Казалось, прошла вечность, прежде чем они сделали это.

Таунтон жалобно хныкал.

— Повернитесь спиной, — приказал я парням, — а теперь ложитесь на пол. — Я вынул револьвер, предусмотрительно одолженный у лейтенанта. Приятно было чувствовать в руке его тяжесть.

В лифте нас могли отравить газом.

Поэтому мы трое спускались пешком, долго, медленно и осторожно, хотя лестница была свободна: Таунтон распорядился очистить помещение от посторонних. Он хныкал и что-то жалобно бормотал всю дорогу. На площадке десятого этажа он вдруг взмолился:

— Дай мне выпить, Кортней. Я умираю от жажды. Бар здесь рядом, вы можете не опускать ваши револьверы…

Но Кэти лишь иронически засмеялась, и мы продолжили наш медленный спуск по ступенькам.

У выхода, сняв пальто, хотя на улице был мороз, я перекинул его через руку Кэти и накрыл им револьвер.

— Ничего, это мои друзья, — дрожащим голосом успокоил Таунтон часового, удивленно уставившегося на нас, — Все в порядке.

Мы прошли вместе с ним до ближайшей станции метрополитена и, бросив перепуганного и дрожащего Таунтона на улице, юркнули в туннель. Здесь было безопасно. Чтобы уничтожить нас, Таунтону пришлось бы взорвать весь туннель, но на такое даже он бы не решился. Меняя направления, мы не меньше часа колесили под землей. Наконец на одной из станций я позвонил в контору. Нас встретила моя охрана, и через пятнадцать минут мы были уже в конторе фирмы «Шокен».

Впервые за весь день мы от души посмеялись, прочтя утренние выпуски газет. Среди прочих новостей в них сообщалось, что в три часа утра на лестнице в здании фирмы «Таунтон» неожиданно обнаружилась неисправность в системе охлаждения. Сам Б. Дж. Таунтон, рискуя жизнью, руководил эвакуацией ночных жильцов, которая была проведена в рекордный срок и обошлась без жертв.

За завтраком, который нам подали прямо в кабинет, я спросил у Кэти:

— Твои волосы какого-то ужасного цвета. Эта краска когда-нибудь сойдет?

— Сейчас не время думать об этом. Ты сказал, что можешь отдать мне Венеру, Митч. Я говорю абсолютно серьезно. Венера должна принадлежать нам. Мы — единственные, кто знает, что с ней делать, и мы первыми послали туда своего человека. Джек с нами, Митч.

— С каких это пор?

— С тех самых, как его родители поняли, что он никогда не вырастет. Они знали, что консервационистам понадобятся пилоты-карлики, и чем меньше ростом они будут, тем лучше. Венеру открыли мы, «консы». И мы требуем права на ее заселение. Ты можешь отдать ее нам?

— Конечно. Но это будет нелегко. Список уже заполнен наивными простаками, рвущимися на Венеру, чтобы Фаулеру Шокену и Земле было удобнее их эксплуатировать. И все же я попробую.

По внутреннему телефону я соединился с Отделом научных изысканий и разработок.

— Чарли! Я насчет конкуренции между Венерой и нашими фирмами на Земле. Забудь об этом. Мне стало известно, что почти все наши предприятия по добыче углекислого газа финансирует Таунтон.

— Прекрасно, мистер Кортней! — обрадованно воскликнул Чарли. — По предварительным данным, мы здорово можем ему насолить.

Я обратился к Кэти.

— Ты можешь найти Ренстеда? Не знаю, где вы его прячете, но он сейчас нужен. Работа предстоит нелегкая. Реклама должна убедить людей, но так, чтобы они сами того не заметили. Теперь же нам надо разубедить их, но так, чтобы об этом не подозревали ни они, ни сами работники рекламы. Нужна помощь человека, на которого мы могли бы полностью положиться.

— Это нетрудно сделать. — Кэти коснулась поцелуем моей щеки. — Вот тебе за слово «мы».

— Хм, — буркнул я, — разве я сказал «мы»? — И вдруг вспомнил. — Знаешь что, дорогая, у меня здесь наверху неплохая комнатушка. Пойди-ка отдохни. А я поработаю.

Она снова поцеловала меня.

— Не слишком утомляйся, Митч. Вечером увидимся.

18

Без Ренстеда я бы не справился. Он вернулся из Чикаго, где скрывался с тех самых пор, как по сигналу Кэти инсценировал самоубийство. Ренстед вошел посвистывая в конференц-зал, в самый разгар заседания правления; мы с ним обменялись рукопожатиями, а члены правления с готовностью поверили версии о выполнении особого задания. В конце концов один раз они уже поверили в нечто подобное. Ренстед знал свое дело и принялся за него, засучив рукава.

Был он «консом» или нет, я по-прежнему не доверял ему. Но все же надо признаться, что с его возвращением дело сразу же пошло на лад.

Для видимости фирмы «Фаулер Шокен» широковещательно объявила конкурс на лучший девиз для полета на Венеру и учредила тысячу пятьсот первых премий — все в виде бесплатного билета на Венеру. Всего же было восемьсот тысяч премий, но остальные в счет не шли. Роль жюри конкурса была предложена одной нейтральной фирме, занимавшейся исследованием и анализом общественного мнения. Как потом оказалось, ее возглавлял свекор одного из приятелей Ренстеда. Из тысячи пятисот человек, получивших первую премию, тысяча четыреста, как сказал мне Мэтт, были активными членами организации консервационистов, а сто остальных — подставными лицами на случай каких-либо неожиданностей.

Мы с Кэти отправились в Вашингтон, чтобы устранить последние препятствия к отлету, а Ренстед остался следить за ходом дел в Нью-Йорке. Мне часто приходилось бывать в Вашингтоне: я приезжал сюда пообедать или провести вечер. Теперь же предстояло пробыть здесь целых два дня, и я радовался этому, как мальчишка. Оставив Кэти в отеле и взяв с нее клятву, что она не пойдет осматривать город без меня, я нанял педальный кеб и отправился в госдепартамент. В приемной, кроме меня, был еще меланхоличного вида маленький человечек в котелке; услышав мое имя, он тут же вскочил и уступил мне место. «Да, не то, что раньше, когда ты потел на плантациях „Хлорелла“, Митч, старина», — сказал я себе. Наш представитель в конгрессе стремительно выбежал в приемную, шумно приветствуя меня. Я несколько умерил его пыл и объяснил, что мне от него нужно.

— Проще простого, мистер Кортней, — воскликнул он. — Сегодня же днем поставлю законопроект на обсуждение комиссии, и, если повезет, к вечеру его утвердят обе палаты.

— Прекрасно. Нужна какая-нибудь помощь? — выразительно спросил я.

— Не думаю, мистер Кортней. Но было бы неплохо, если бы вы сами выступили завтра на утреннем заседании, если найдете время, конечно. Все будут рады услышать вас, и это наверняка поможет быстрейшему решению вопроса.

— Что ж, не возражаю, — ответил я и потянулся за своим портфелем. Но человечек в котелке опередил меня и вручил его с легким поклоном.

— Скажите, когда мне нужно быть здесь, Эйблз, — обратился я к конгрессмену, — и я буду точно в назначенный час.

— Благодарю вас, мистер Кортней. — Он распахнул передо мной дверь.

Человек в котелке нерешительно окликнул его:

— Мистер Эйблз?

Эйблз отрицательно покачал головой.

— Сами видите, как я занят сегодня, — вежливо сказал он. — Приходите завтра.

Тот благодарно улыбнулся и вышел вслед за мной. Мы одновременно подозвали кеб, и человечек открыл передо мною дверцу. В Вашингтоне нелегко найти кеб, поэтому я предложил:

— Вас подвезти?

— Вы очень любезны, — ответил он, усаживаясь рядом со мной. Водитель нажал на педали и вопросительно взглянул на нас.

Я назвал адрес:

— Высадите меня у парка Старр. Но сначала подвезите этого джентльмена.

— Разумеется, — ответил водитель. — Белый дом, господин президент?

— Да, пожалуйста, — ответил мой спутник. — Очень рад, мистер Кортней, что познакомился с вами. Я слышал ваш разговор с мистером Эйблзом. Очень приятно узнать, что ракета на Венеру почти готова. Конгресс давно уже не имеет привычки ставить меня в известность о том, что происходит в стране. Конечно, я понимаю, что они очень заняты всякими там расследованиями и прочим, но все же… — Он лукаво улыбнулся, а затем тоном заговорщика сказал:

— Знаете, я принял участие в вашем конкурсе, мистер Кортней, предложил девиз: «Глаза как звезды, лечу я к звездам». Однако не уверен, что смогу воспользоваться выигрышем, даже если и получу премию.

— Я тоже не уверен, — воскликнул я искренне, а затем уже, явно кривя душой, добавил:

— Вас просто не отпустят: ведь вы нужны здесь.

— Не очень-то нужен. Правда, январь — трудный месяц. Понимаете, я открываю сессию, и они читают за меня послание конгрессу о положении страны. Ну, а все остальные месяцы проходят совсем спокойно. Вы ведь собираетесь завтра выступать, мистер Кортней? Это хорошо, значит, устроят совместное заседание двух палат, а в таких случаях мне обычно разрешается присутствовать.

— Буду очень рад, если вы придете, — доброжелательно заверил его я.

У маленького человечка была добрая улыбка, и его глаза тепло поблескивали за стеклами очков. Кеб остановился, президент дружески пожал мне руку и вышел. Но вдруг он снова просунул голову в кеб.

— Гм, — промолвил он, опасливо косясь на водителя, — вы были очень добры. Мне, возможно, не следует давать вам советы, но дело в том, что я немного разбираюсь в астрономии; это моя слабость. Надеюсь, вы не станете слишком затягивать отлет ракеты, пока Венера все еще в этой фазе.

Я с удивлением уставился на него. Венера отклонилась на десять градусов и продолжала уходить от Земли. Но, с тех пор как почти все технические препятствия были устранены, для нас это уже не имело значения.

Он приложил палец к губам.

— Прощайте, сэр.

Весь остаток пути я созерцал волосатые уши кебмена и думал о том, что хотел мне сказать президент.

Воспользовавшись свободным вечером, мы с Кэти отправились осматривать город. Он не произвел на меня большого впечатления. Знаменитые цветущие вишни были, конечно, красивы, но, став новоиспеченным «консом», я счел это все предосудительным расточительством и хвастовством.

— Дюжины деревьев за глаза бы хватило, — ворчал я. — Насажали тут всего, сорят деньгами направо и налево и все за счет налогоплательщика. Знаешь, сколько стоит веточка цветущей вишни у Тиффани[15]?

Кэти тихонько засмеялась.

— Ах, Митч, милый. Вот подожди, Венера станет нашей. Представляешь, сколько зелени можно насадить на свободной планете? Целые луга цветов, рощи, леса…

Стоявшая рядом толстая особа, похожая на учительницу, выпрямилась, смерила нас презрительным взглядом, фыркнула и поспешно отошла.

— Помолчи. Из-за тебя у нас могут быть неприятности, — пожурил я Кэти. — Пока не поздно, давай-ка лучше вернемся в отель.

Я проснулся, разбуженный радостным воплем Кэти.

— Митч, — кричала она, высунувшись из ванной и прикрываясь полотенцем; ее широко раскрытые глаза сияли от восторга. — Представляешь, здесь есть ванна! Я открыла дверь, думала, что это душ, а здесь настоящая ванна! Можно мне принять ванну? Митч, ну, пожалуйста!

Бывают минуты, когда даже правоверный консервационист радуется тому, что он глава крупной рекламной фирмы. Я зевнул, послал Кэти воздушный поцелуй и великодушно разрешил:

— Конечно, можешь даже из одной пресной воды, слышишь?

Кэти сделала вид, что падает в обморок от изумления, а сама тем временем уже вызывала горничную. Пока готовилась ванна, я оделся. Мы позавтракали и пешком отправились в Капитолий.

Устроив Кэти в ложе для прессы, я направился в палату представителей. Через толпу ко мне протиснулся лидер наших лоббистов. Он сунул мне в руку телеграфную ленту.

— Это вам, мистер Кортней, — сказал он. — Надеюсь, у вас все в порядке?

— Да, — ответил я и, отпустив его, взглянул на донесение. Оно было с ракетодрома и гласило: «Пассажиры и экипаж готовы и ждут сигнала к отлету. Посадка пассажиров начнется в 11.45, погрузка закончится в 16.45. Горючее заправлено, оборудование и провизия на борту. Служба безопасности не знает, но поступили сведения, что сегодня с ночи между морской разведкой, группой контрразведывательной службы и корпорацией „Тайм-Лайф“ идет усиленный обмен шифровками. Диспетчерский пост просит напомнить, что отлет возможен только в условленное время».

Я растер ленту пальцами и начал протискиваться к трибуне. В этот момент кто-то легонько тронул меня за локоть. Это был президент; он наклонился ко мне из президентской ложи с привычной заученной улыбкой на лице.

— Мистер Кортней, надеюсь, вы поняли, что я хотел сказать вам вчера. Я рад, что ракета готова к отлету. Кроме того… — улыбка расползлась по его лицу, и он кивнул головой с видом важного сановника, обменивающегося любезностями с приезжей знаменитостью, — …вы, должно быть, уже знаете, что он тоже здесь.

Но я так и не успел спросить, кого он имеет в виду. Ко мне с протянутой рукой спешил председатель, а палата уже бурно аплодировала. Я заставил себя улыбнуться, но это было лишь автоматическое сокращение мускулов — мне было не до улыбок: дело плохо, если даже президент знает о ракете.

Фаулер Шокен был ханжой и лицемером, Фаулер Шокен был великим мошенником, но, если бы не он, я никогда бы не произнес эту речь в палате представителей. Мне словно бы слышался его голос: «Продавай, Митч, продавай. Ты всегда сможешь продать, если будешь помнить, что они сами того хотят». — И я продал этим законодателям все, что они хотели. Коротко сказав об американском предпринимательстве в нашей стране, я предложил им для грабежа весь мир и чуть ли не всю Вселенную, как только смелые первооткрыватели из фирмы «Фаулер Шокен» проложат туда путь. Я нарисовал им конвейерную линию из планет и показал, как мы будем владеть и управлять ею, мы, предприимчивые американские бизнесмены, создавшие великую цивилизацию. Это конгрессменам очень понравилось, и они неистово зааплодировали.

Когда утихла первая волна оваций и все сели на свои места, несколько человек все еще продолжали стоять и хлопать. Они попросили у председателя слова. Я почти не обратил на них внимания, ибо в эту минуту вдруг с удивлением заметил, что стул Кэти в ложе для прессы был пуст. Председатель дал слово седому худощавому, величественного вида человеку — мистеру Колби, за спиной у которого было сорок лет службы в компании «Юмми-Кола».

— Слово предоставляется мистеру Колби.

— Благодарю вас, господин председатель. — На лице Колби застыла вежливая улыбка, но взгляд оставался холодным, как у змеи. Официально фирма «Юмми-Кола» считалась одной из немногих крупных независимых фирм. Но я вспомнил, что Шокен как-то намекнул на ее подозрительные связи с Таунтоном.

— Если мне будет позволено говорить от имени верхней палаты, то прежде всего я хотел бы поблагодарить нашего уважаемого гостя за его хорошо продуманную речь. Уверен, что все мы с удовольствием прослушали здесь выступление столь уважаемого и известного человека.

«Пой, пташечка, пой», — подумал я с досадой; меня охватило смутное беспокойство.

— С разрешения заседания я позволю себе задать нашему гостю вопросы, касающиеся тех законодательных актов, которые он предлагает на наше рассмотрение.

«Представляю, как ты их „рассмотришь“, чертов ублюдок», — подумал я. Теперь даже галерка почуяла неладное. Можно было уже и не слушать, что Колби скажет дальше.

— Возможно, не все знают, что на сегодняшнем заседании, к счастью, присутствует еще один важный гость. Я имею в виду мистера Таунтона. — Он сделал грациозный жест в сторону скамей, где сидели гости; я увидел багровое лицо Таунтона и рядом с ним две неподвижные фигуры, в которых без труда узнал его телохранителей. — Перед заседанием мистер Таунтон в короткой беседе сообщил мне кое-что, о чем мне хотелось бы сейчас спросить мистера Кортнея. Прежде всего, — змеиные глаза теперь поблескивали холодной сталью, — я хотел бы узнать у мистера Кортнея, знакомо ли ему имя Джорджа Гроуби, которого обвиняют в нарушении трудового контракта и убийстве женщины? Во-вторых, мне хотелось бы уточнить, действительно ли мистер Кортней и Джордж Гроуби — это одно лицо? В-третьих, я хотел бы спросить мистера Кортнея, правда ли, что он, как конфиденциально сообщило мне лицо, которому, по мнению мистера Таунтона, можно полностью доверять, правда ли, что мистер Кортней давно является членом Всемирной ассоциации консервационистов, известной всем честным американцам, как…

Даже сам Колби не слышал своих последних слов. В зале поднялся рев, подобный урагану.

19

Мысленно воспроизводя теперь то, что произошло в следующие безумные четверть часа, вижу, как передо мной все мелькает и исчезает, словно в бешено вращающемся калейдоскопе. Но некоторые картины, выхваченные из цепи событий, как бы застыли в моей памяти.

Море презрения и гнева, бушующее вокруг меня; искаженное лицо президента, что-то кричащего звукомеханику; гневный взгляд председателя палаты, безуспешно пытающегося дотянуться до меня…

Весь этот вихрь внезапно улегся и замер, когда раздался похожий на гром голос президента, транслируемый через усилители:

— Объявляю заседание закрытым!..

До сих пор передо мною еще стоят изумленные лица членов конгресса, буквально остолбеневших от столь невероятной смелости. И действительно, маленький человечек в эту минуту был по-своему величествен. Прежде чем кто-либо успел опомниться, он хлопнул в ладоши — переданный усилителями хлопок прогремел, подобно взрыву бомбы, — и меня окружил взвод франтовато одетых солдат из личной охраны президента…

— Уведите его, — с пафосом произнес президент, сопровождая свои слова величественным жестом. В ту же секунду я был снят с трибуны. Пока конгрессмены все еще приходили в себя, президент успел проводить меня до выхода. Лицо его побледнело от испуга, но он шепнул мне:

— Долго это не продлится. Но на выяснения и запросы им понадобится все утро. Да хранит вас бог, мистер Кортней.

И он вернулся в зал, чтобы встретиться с ними лицом к лицу. Должно быть, вид у него был более мужественный, чем у первых христиан, выходивших на арену во времена императора Калигулы.

…Меня сопровождала личная охрана президента, почетные выпускники академии агентства «Бринк». Лейтенант не проронил ни слова, но когда президент дал ему клочок бумаги со своим распоряжением, я без труда прочел на его лице еле сдерживаемое отвращение. Было ясно, что лейтенанту не по душе то, что ему велят делать, но я не сомневался, что он выполнит приказ.

Меня доставили на аэродром Анакостия в пригороде Вашингтона и посадили в личный самолет президента. Охрана все время оставалась со мной, меня даже покормили, и один из стражей играл со мной в карты, пока самолет находился в воздухе. Но никто из них не пожелал обменяться со мной хотя бы словом.

Летели мы довольно долго на громоздком старомодном роскошном лайнере, на котором по традиции полагалось летать президенту. Потом долго шли на посадку, и, глядя вниз, я видел, как под нами проплывает серая полоса посадочной дорожки. Когда наконец мы приземлились, уже стемнело.

Томясь в ожидании, я беспокоился только об одном: удалось ли Кэти благополучно выбраться из Вашингтона, увижу ли я ее снова? Лейтенант куда-то исчез.

Я ждал, перебирая в памяти вопросы, которые мучили меня и прежде, но от которых я всегда отмахивался. Теперь, когда у меня было столько свободного времени, а будущее представлялось таким неопределенным, я снова вернулся к ним и попробовал разобраться.

Например, — Кэти, Мэтт Ренстед и Джек О’Ши — они сговорились и в буквальном смысле слова загнали меня к черту на кулички. Хорошо. Все, что было потом, мне понятно. Ну, а смерть Эстер? Когда думаешь об этом, становится непонятным все поведение Ренстеда.

Если «консы» за межпланетные полеты, тогда почему Ренстед в Калифорнии саботировал испытания рекламы? В этом нет ни малейшего сомнения, да и его доверенный сам признался. Может, тут двойная игра? Может, Ренстед делает вид, что он «коне», который делает вид, что он работник рекламы… А на самом деле?..

Теперь я уже совсем по другой причине хотел как можно скорее увидеть Кэти.

Лейтенант вернулся только в полночь.

— Все в порядке. Вас ждет кеб. Водитель знает, куда ехать.

Я вылез из самолета и расправил онемевшие члены.

— Благодарю, — смущенно сказал я.

Лейтенант аккуратно сплюнул прямо мне под ноги. Дверца самолета захлопнулась, и я поспешил поскорее убраться с взлетной дорожки.

Кебмен был мексиканцем. Я попробовал было задать ему вопрос по-английски, но не получил ответа. Тогда я попытался заговорить с ним на том ломаном испанском, на котором довольно успешно изъяснялся на плантациях «Хлорелла»; он в недоумении посмотрел на меня. Существовало по меньшей мере полсотни немаловажных причин, по которым я не должен был садиться в этот кеб, пока не уясню себе, что происходит. Но, поразмыслив, я понял, что выбора у меня нет. Лейтенант честно выполнил приказ президента, и я представил себе, как теперь его жалкий умишко служаки уже строит планы, кому бы намекнуть, где сейчас можно найти известного «конса» Митчела Кортнея.

Теперь я — легкая добыча, только кто первый сцапает меня, полиция или Таунтон? Не стоило над этим долго ломать голову.

И я сел в кеб.

Уже одно то, что водитель был мексиканцем, казалось, должно было подсказать мне, где мы находимся. Но лишь увидав огромный корпус ракеты, отражающий звездное небо, я сообразил, что попал в Аризону, и только сейчас понял, как много сделал для меня президент.

Отряд из «агентов Пинкертона» и нашей охраны окружил меня и поспешно провел мимо будок с часовыми, через пустынную площадку к ракете. Начальник охраны большим и указательным пальцами изобразил нечто вроде полумесяца.

— Вы в безопасности, мистер Кортней.

— Но я не собираюсь лететь на Венеру! — протестующе воскликнул я.

В ответ он громко рассмеялся.

Спешка, а потом ожидание. Спешить и ждать — вот теперь мой удел. Мне предстояло долгое, тоскливое путешествие. И здесь, и там, куда я летел, творилось непонятное, но я не мог чему-либо помешать. Мне даже не дали времени подумать. Кто-то схватил меня сзади за брюки и бесцеремонно втолкнул в ракету. Меня скорее поволокли, чем повели к подвесной койке, уложили на нее, застегнули ремни и оставили одного.

Койку то раскачивало, то встряхивало, а на грудь мне словно навалилась дюжина великанов. Прощай, Кэти, прощай фирма «Шокен». Хочу я того или нет, но я лечу на Венеру.

Однако я слишком поторопился попрощаться с Кэти.

Именно она расстегнула ремни моей койки, когда ракета вышла на орбиту.

Я встал и поплыл, неловко болтаясь из стороны в сторону под действием невесомости, потом потер занемевшую спину. Затем открыл рот, чтобы сказать, как я счастлив, но вместо этого лишь беспомощно пропищал:

— Кэти!

Я не произнес блестящей речи — просто не было времени, да и губы у меня были заняты. Я целовал Кэти.

Вдруг в нашу кабину влез, улыбаясь во весь рот, субъект с нашивками лейтенанта.

— Хотите поглядеть на звезды, друзья? — спросил он тем бодрым тоном гида, от которого меня всегда тошнит. Однако не стоило указывать этому нахалу его место. Ведь офицеры ракетных экипажей всегда считают себя выше прочих смертных, и, пожалуй, было бы невежливым придираться к нему именно сейчас. А кроме того…

Да, кроме того…

Мелькнувшая мысль отрезвила меня. Я привык к своему положению привилегированного служащего, и нелегко мне будет снова стать рядовым потребителем. Однако, освежив в своей памяти теорию «консизма», я решил, что, пожалуй, придется отвыкать от почестей и власти. Что ж, здравствуй, Кэти! Прощай, Фаулер!

Мы поднялись в салон в носовой части ракеты. Здесь было много незнакомых мне людей.

Ракеты, летающие на Луну, снабжены радарными установками, у них нет иллюминаторов. Ради прочности и надежности конструкций создатели ракет отказались от таких излишеств, как возможность созерцать звездные просторы во время полета. Поэтому я никогда еще не видел звезд в космосе.

Здесь же за окном была белая ночь. Ослепительно сияли огромные звезды на фоне мелких, рассыпанных в звездной пыли. В этом безбрежном космическом просторе невозможно было найти ни одного даже крохотного пятнышка темноты — все мерцало и светилось. Занимавшееся за бортом зарево указывало, с какой стороны Солнце.

Наконец мы с Кэти оторвались от окна.

— Где Мэтт Ренстед? — спросил я.

Кэти тихонько засмеялась.

— Он снова в агентстве «Шокен», держится только на возбуждающих таблетках и пытается расхлебать кашу, которую ты заварил. Кто-то же должен был остаться, Митч. К счастью, Мэтт по праву может называться твоим преемником. В Вашингтоне нам не удалось как следует обо всем поговорить. У бедняги будет много вопросов, и никто не сможет ему помочь.

— А что, черт побери, он делал в Вашингтоне?

— Спасал тебя, Митч, после того как Джек О’Ши не выдержал и…

— После чего?

— О, господи, Митч! Давай лучше все по порядку. Джек О’Ши проговорился. Выпил лишнего, не смог вовремя сделать укол снотворного, выбрал не ту девицу, перед которой стоило бы изливать душу. Короче говоря, в тот вечер его схватили. Он выложил все о тебе и обо мне, о ракете и обо всем прочем.

— Кому?

— Твоему лучшему другу Б. Дж. Таунтону. — Кэти яростно чиркнула спичкой, раскуривая сигарету. Я понимал, что должно было твориться в ее душе. Малютка Джек О’Ши, похожий на фарфоровую куколку человечек, словно вылепленный из воска. Были моменты, когда я почти ненавидел его, но теперь я забыл об этом и думал только о том, что должен был вынести Джек, попав в лапы таунтоновских горилл.

— Таунтон узнал все, — продолжала Кэти, — Все самое главное. Если бы Мэтт не установил микрофоны в комнате, где Таунтон вел допросы, нам бы тоже несдобровать. Но Мэтт успел приехать в Вашингтон и предупредил меня и президента. Нет, президент не «конс»; он просто хороший человек. Не его вина, что он президент. Только благодаря ему мы теперь здесь.

Наш разговор был прерван капитаном.

— Через пять минут меняем курс. Будет лучше, если вы уляжетесь на свои койки. Толчок может быть и не очень сильным, но кто знает.

Кэти кивнула головой и повела меня в кабину. По дороге я вынул у нее изо рта сигарету, затянулся и снова вернул ей сигарету.

— Почему, Митч? — удивилась она.

— Я бросил курить, Кэти. Еще один вопрос. Не очень приятный. Что у тебя было с Джеком?

Кэти вздохнула.

— То же, что у тебя с Эстер, — ответила она. — Любовь без взаимности. Джек, возможно, был влюблен в меня или что-то в этом роде, а я-то, сумасшедшая, все не могла забыть тебя! Вот о чем ты, тупица, никогда не догадывался, — продолжала Кэти. — Ты не знал, как я люблю тебя, и не знал, что Эстер тебя любит. Бедняжка Эстер, она прекрасно понимала, что все напрасно. Господи, Митч, почему ты так слеп и глух?

— Эстер меня любила?

— Да, черт побери, да! Вот почему она предпочла умереть вместо тебя!

Я только растерянно почесал затылок.

Прозвучал сигнал — через минуту перемена курса.

— По местам! — велела Кэти.

— Да, это ужасно некрасивая история, — сказала она. — А сейчас мне нужно за одну минуту покончить с вопросами и ответами, успеть поцеловать тебя и помириться с тобой.

— Одна минута — это не так уже мало, родная.

Право, мне хватило бы и меньше, чтобы помириться с Кэти.

Война торговцев космосом

Посвящается Джону и Дэвиду, а также для

Энн, Карин, Фреда-Четвертого и Кэти с неизменной любовью.

«Вы спрашиваете, зачем я пишу свои сатиры?

Лучше спросите, могу ли я их не писать».

Ювенал

Теннисон Тарб

I

Она без сомнения приложила все усилия к тому, чтобы выглядеть наилучшим образом, но ей это не удалось. Моему взору предстало жалкое, достойное сожаления существо. Невзрачная, болезненного вида, с землисто-серой кожей, она испуганно таращила глаза на стены моего кабинета, то и дело проводя языком по губам. А дивиться, бедняжке было чему. Стены моей консульской приемной представляли собой экраны с движущимися полнометражными изображениями новых образцов продовольственных товаров, рекламируемых нашим Агентством.

— Господи, Кофиест. Что бы я ни отдала за один его глоток, — услышал я шепот, похожий на стон.

Я с удивлением посмотрел на посетительницу. В таких случаях мне всегда следовало изображать самое искреннее удивление. Затем я сверился с ее досье на дисплее.

— Странно. В вашем досье сказано, что вы самым активным образом убеждали венерян не поддаваться пагубной привычке пить Кофиест.

— Мистер Тарб, я сейчас вам все объясню…

— Давайте-ка лучше посмотрим, что это за пометка на вашем прошении о визе… — продолжал я и, прочитав, неодобрительно покачал головой. — Неужели это правда? «Планета Земля, коррумпированная до основания, находится в полной власти хищнических и разбойных рекламных агентств, превративших население в бессловесное стадо…» А?

Я слышал, как у нее перехватило дыхание.

— Откуда вы это взяли? Меня уверяли, что досье является строжайшей тайной…

Я пожал плечами.

— Меня вынудили сделать такое заявление. Я должна была ругать рекламу, иначе мне не дали бы визу сюда, — запричитала моя просительница.

Я продолжал хранить невозмутимое спокойствие чиновника при исполнении своих обязанностей: семьдесят пять процентов сочувствия — «ничем не могу помочь», и двадцать пять процентов сдержанного негодования — «какая черная неблагодарность!» Все было до тошноты знакомо. За четыре года службы на Венере в моем кабинете такие, как она, появлялись не реже одного раза в неделю.

— Это была моя ошибка, мистер Тарб, поверьте, — жалобно оправдывалась бедняжка, как будто вполне искренне, тараща на меня глаза и без того занимавшие слишком много места на ее изможденном лице. Я знал цену искренности таких заявлений. Однако в ее глазах были неподдельный ужас и отчаяние, ибо более всего ее страшило то, что ей откажут в визе и она не сможет вернуться на Землю. В таких случаях можно безошибочно определить, когда человек уже на пределе. К тому же ее физическое истощение дошло до такой степени, которая у медиков называется «анорексией игнатуа». Такое обычно происходит с вполне приличными и и хорошо воспитанными потребителями, попавшими с Земли на Венеру.

Ежедневно посещая венерянские магазины, где при выборе товаров покупатель начисто лишен какой-либо подсказки и помощи со стороны рекламы, эти люди настолько теряются, что нередко обрекают себя на систематическое недоедание.

— Пожалуйста, прошу вас… дайте мне визу, — с трудом закончила она фразу, и губы ее сложились в жалкое подобие не то обворожительной, не то умоляющей улыбки.

Я бросил торжествующий взгляд на рекламу агентства «Фаулер Шокен», бегущую по стенам. Сославшись на необходимость отлучиться по срочному делу, я мог бы оставить ее еще минут на десять один на один с этим фантастическим изобилием, представленным во всей своей красе нашей коммерческой рекламой, но опыт подсказывал мне, что в дальнейшей обработке моя просительница уже не нуждается. К тому же она как-никак была представительницей слабого пола…

Молоток опустился, торг был закончен.

— Эльза Дикман Хонигер, — громогласно изрек я, бросив взгляд на ее прошение о визе. — Вы обвиняетесь в измене.

От испуга у несчастного создания буквально отвалился подбородок. Я видел, как ее глаза наполняются слезами.

— В вашем досье сказано, что вы росли и воспитывались в семье добропорядочных потребителей, в детстве, как положено, состояли в организации юных друзей рекламы, получили прекрасное образование в Университете Джорджа Вашингтона в Нью-Хэвене. По окончании занимали ответственную должность в отделе связей с потребителями в одной из крупнейших компаний по продаже в рассрочку ювелирный изделий. В послужном списке ваша работа оценивалась как отличная. Однако вы пренебрегли всем этим. Вы заклеймили позором воспитавшую вас систему и решили сбежать на эту дикую, ничего не смыслящую в цивилизованной торговле планету…

— Меня обманули, — жалко лепетала моя просительница, роняя слезы.

— Конечно, вас обманули, — грозно рычал я. — Но вы могли бы не поддаться обману, будь у вас хоть капля благодарности…

— О, пожалуйста, пожалуйста, мистер Тарб, я сделаю все, что вы скажете, только позвольте мне вернуться домой!

Настал момент выложить карты на стол. Я строго поджал губы и на мгновение замолчал.

— Все? — раздумчиво переспросил я, словно впервые слышал такие слова из уст малодушных перебежчиков.

Я позволил ей выплакаться, подождал, когда она просохнет и наконец поднимет голову и посмотрит на меня глазами, полными страха и мучительного ожидания. Когда я заметил, что в них мелькнуло что-то, похожее на лучик надежды, я милостиво кинул приманку.

— Возможно, у вас есть еще выход, — промолвил я и снова замолчал. Вернувшись к ее досье, я сделал вид, что еще раз внимательно его изучаю.

— О немедленном разрешении на выезд не может быть и речи, — наконец предупредил я.

— Я согласна подождать, — с надеждой воскликнула она. — Даже пару недель, если это необходимо.

Я саркастически рассмеялся.

— Недель? — Я покачал головой. — Эльза, — строго сказал я, — это несерьезный разговор. Ваш поступок невозможно искупить какими-то двумя паршивыми неделями отсрочки, или даже месяцами, если хотите знать. Вы заблуждаетесь. Забудьте все, что я вам сказал. В визе вам отказано.

И, поставив на ее прошении жирный красный штемпель «отказать», вернул его ей. А затем, откинувшись на спинку стула, стал ждать, что последует дальше.

Все было как обычно в таких случаях. Сначала шок, потом бурное негодование и ярость отчаяния, а затем, неуверенными шагами, словно слепая, она покинула мой кабинет.

Как только за нею закрылась дверь, я с довольной улыбкой подмигнул портрету Фаулера Шокена на стене и спросил гения рекламы:

— Ну как, неплохо?

Потрет исчез, и вместо него на меня глядела Митци Ку. Она улыбнулась мне в ответ.

— Отлично, Тенни, спускайся ко мне, отпразднуем.

Именно такого ответа я и ожидал. Не мешкая, я поспешил на свидание, прихватив по дороге в посольской лавке все, что полагается по такому случаю.

Когда в Кортней-центре возводили здание нашего посольства (хотя правильнее было бы сказать «рыли»), пришлось воспользоваться местной рабочей силой. Таковы были условия соглашения между Венерой и Землей. Сожженный жарой каменистый венерянский грунт был податлив и рыть его было нетрудно. Когда появились первые партии рабочих, охранявшим строительство морским пехотинцам пришлось выполнять двойную задачу. Четыре часа, одетые в свою нарядную форму, они несли охрану объекта, а затем, по окончании смены, когда стройплощадка пустела, переодевшись в рабочие робы, спускались в котлован, чтобы рыть потайные подземелья военного назначения.

Венеряне так ничего и не подозревали, несмотря на то, что территория посольства буквально кишела ими в рабочие часы. Правда, их никогда не пускали в наши посольские туалеты, и поэтому они не могли знать, что в конце каждого из них имелся потайной ход, ведущий в святая святых Митци Ку, нашего культурного атташе, занимавшейся, однако, делами, имевшими самое отдаленное отношение к вопросам культуры.

Когда, наконец, весь запыхавшись, я спустился к ней, с ловкостью жонглера держа перед собой руку с подносом, на котором стояла бутылка виски и вазочка с колотым льдом, Митци заканчивала заносить в картотеку данные моей недавней посетительницы. Увидев меня, она подняла руку, как бы прося этим жестом не мешать ей, и указала на стул. Я приготовил коктейли и, вполне довольный собой, сел и приготовился ждать, когда Митци закончит свои дела.

У Митци Ку характер твердый, как сталь, или, пожалуй, бронза, что ближе к восточному нежно-смуглому цвету ее кожи. Голос у нее звонкий, чеканный, движения тоже отточенные. Мне нравятся такие женщины. У нее необыкновенно красивого отлива черные волосы ее далеких предков-японцев и хрустально-синие глаза. К тому же она такого же высокого роста, как и я, хотя сложена куда лучше. Если все это собрать вместе, — а мне постоянно хотелось это сделать, когда я видел ее, — то более красивой начальницы шпионской службы не сыскать во всех посольствах вселенной.

Синие глаза угрожающе сузились, но она, вдруг смягчаясь, послушно сказала:

— Ты хорошо поработал, Тенни, спасибо.

— И всего-то? — не унимался я. — А почему бы не сказать: «Тенни, дорогой, ты отлично постарался. По этому случаю нам не грех тряхнуть стариной…»

В синих глазах сверкнули молнии.

— Черт побери, Тенни! Да, нам было хорошо вместе, и тебе и мне, но все это уже позади. Ты уезжаешь, я остаюсь, все ясно, не так ли?

Но я решил не отступать, ибо сам лично не собирался ставить на этом точку.

— До моего отъезда еще целая неделя, — возразил я. И тут она взорвалась.

— Прекрати молоть вздор! — резко оборвала она меня.

Я проклинал себя за то, что довел Митци до гнева. А еще я проклинал Гэя Лопеса, вернее Хезуса Мария Лопеса, который хоть и не был столь пригож собою, как я, и не так хорош (я уверен) в постели, но в одном все же взял перевес надо мной — он оставался, а я уезжал. А Митци, без сомнения, думала уже о завтрашнем дне, а не о дне вчерашнем.

— Ты порядочный зануда, Тенни, — наконец сменила она гнев на милость. Однако морщинки над переносицей не разглаживались. Когда Митци хмурилась, шутить с этим не следовало. Даже если гроза была еще за горами и лишь легкие тучки собирались на горизонте, верным предвестником надвигающейся бури были эти две тонкие вертикальные морщинки над переносицей между словно карандашом нарисованными бровями. Они предупреждали: «Берегись. Идет гроза». Синие глаза становились льдинками — и сверкала молния.

Но могло такого и не случиться, как на сей раз.

— Тенни, — сказала она, успокаиваясь. — У меня есть кое-какие планы в отношении нашей пигалицы. Что если ее внедрить нашим агентом в шпионскую сеть венерян?

— Зачем? — недовольно проворчал я, ибо мне хорошо было известно, что и внедряться было некуда, ибо венеряне не способны создать более или менее приличную разведывательную сеть.

Это им не под силу. Половина из них — это полоумные консервационисты, эмигрировавшие на Венеру по доброй воле и убеждениям. Хотя через полгода большая часть их горько жалела об этом. Многие из них хоть сейчас вернулись бы обратно. А это зависело от меня, ибо я был заместителем начальника консульской службы посольства. Митци же занималась тем, что время от времени отбирала из этого контингента тех, кто мог бы стать ее осведомителем. Хотя по должности она значилась заведующей отделом культурных связей, ее связь с венерянами пока ограничивалась террористическими актами в аэропортах и пожарами на складах. Считалось, что таким образом удастся внушить венерянам мысль, что им не стоит тягаться с планетой с населением в сорок миллиардов, да еще отстоящей от Венеры на расстоянии бог знает скольких световых лет. Все же они скоро будут поставлены на колени, и сами попросятся в сообщество цивилизованных процветающих народов. А пока Митци следила за тем, чтобы они совсем не отбились от рук, а точнее, не сообразили наконец, что за дьявольская западня эта их горячая планета. Шпионаж? Со стороны венерян? Нам он не грозит.

— Что? — выходя из раздумий переспросил я, поняв, что Митци продолжает что-то говорить.

— Они что-то замышляют, Тенни. В прошлую мою командировку в Порт-Кэти в гостиничном номере кто-то рылся в моих вещах.

— Выбрось это из головы, — успокоил я ее уверенным тоном. — Лучше давай подумаем, как мы проведем оставшуюся неделю.

Легкие морщинки вот-вот грозили снова перерезать ее переносицу, но, к счастью, до этого не дошло.

— Ладно, — сказала она. — Выкладывай, что за идеи у тебя в запасе.

— Небольшая прогулка, — с готовностью воскликнул я. — Слетаем на рейсовой ракете в Полярную исправительную колонию. У меня там кое-какие дела — переговоры об обмене заключенными. Ты могла бы составить мне компанию.

— О, Тенни, — прервала она меня. — Хуже ты ничего не мог придумать? Что я там не видела!

Действительно, Полярная колония не входила ни в один туристский путеводитель по Венере, хотя о подобном путеводителе вообще говорить не приходится, когда речь идет об этой чертовой планете.

— Я, знаю, что рейсовая ракета летит прямо сегодня, но у меня дел по горло. Спасибо за приглашение, но я не смогу составить тебе компанию, Тенни. — Она в задумчивости умолкла. — Все же жаль, что ты так и не видел настоящую Венеру.

— Настоящую Венеру? — Теперь пришел мой черед иронизировать. От жары на этой планете плавились даже пломбы в зубах. Жарко было и за городом, где климат удалось немного изменить, но и там тоже было пекло и ядовитые испарения. Узнать «настоящую» Венеру! А какая она? Старая раскаленная печь, в которой уголь уже сгорел, а жар еще не выветрился.

— Я не говорю о пустыне, — поспешила добавить Митци, — Ну, например, Русские горы. Кстати, ты также не видел здешний космодром, это всего лишь час лету отсюда. Я говорю это на тот случай, если мы решим провести вместе весь день.

— Прекрасно! — воскликнул я, хотя мог бы предложить что-нибудь получше. Но я решил пойти на уступки. — Сегодня?

— О, нет, нет, Тенни, что ты! Сегодня День Поминовения. Никаких развлечений, все будет закрыто.

— Когда же, в таком случае? — настаивал я, но она только пожала плечами. Мне не хотелось, чтобы она снова хмурилась, поэтому я не настаивал.

— А что конкретно ты собираешься делать с ней?

Она недоуменно посмотрела на меня.

— С кем? А, ты об этой ренегатке. То, что со всеми, я полагаю. Пять лет в качестве тайного агента, а затем мы ее репатриируем на Землю при условии, конечно, добросовестной службы.

— Не переоцениваешь ли ты ее? Я к ней присмотрелся. Она — новичок. Может, ты просто позволишь ей раз в месяц заходить в магазины, где торгуют старыми добрыми яствами с Земли? За это она готова будет сделать для тебя все, что угодно.

Митци, допив коктейль, поставила стакан на поднос и как-то странно посмотрела на меня.

— Тенни, — сказала она смеясь и качая головой. — Мне, действительно, будет не хватать тебя. Знаешь, о чем я иногда думаю, если не засыпаю тут же? Я думаю, что с какой-то точки зрения все, что я делаю, можно назвать безнравственным. Я превращаю обыкновенных порядочных людей в шпионов и диверсантов…

— Остановись! — резко перебил я ее, ибо есть вещи, о которых не следует говорить вслух даже в шутку.

Но она предупреждающе подняла руку и продолжала:

— …а потом смотрю на тебя и думаю, что по сравнению с тобой я просто ангел. А теперь убирайся отсюда и не мешай мне работать.

Я поднялся, гадая, проиграл я или выиграл в результате этой короткой дискуссии. Во всяком случае, мы почти договорились о новой встрече, и я уже знал, как буду наверстывать упущенное.

День Поминовения — одна из скучнейших знаменательных дат на календаре Венеры. Это годовщина смерти старого пройдохи Митчела Кортнея. Разумеется, в этот день не работали ни мелкие клерки, ни портье, и свою чашечку кофезаменителя мне пришлось раздобыть самому. Взяв чашку, я проследовал в холл второго этажа, откуда хорошо было видно все, что происходит за стенами посольства.

Средний обыватель Венеры — это троглодит, пещерный житель. За все это время, что бы ни предпринималось на Венере для очистки воздуха, — трубы Хилша и прочее, — полностью избавить города от вредоносных газов и пыли не удалось. Хотя надо отдать должно венерянам — кое-чего они все же достигли. И тем не менее бывать на улице или за городом без защитных комбинезонов и фильтрующих респираторов не рекомендовалось. Я вообще отваживался на такие прогулки лишь в исключительных случаях. Венеряне не случайно выбирали для строительства городов самые глубокие расселины, которых на этой планете высоких температур было великое множество, а затем сооружали над ним нечто вроде крыши. Вытянутые по дну длинных узких и извилистых ущелий, эти города действительно были похожи на «нерестилища угрей», как метко съязвила Митци Ку. Самый большой город на Венере даже городом не назовешь — какие-то жалкие сто тысяч населения, да и то благодаря наплыву туристов, взявших за обычай посещать Венеру в каждый из ее дурацких праздников и юбилеев. А таких было немало. Не знаю, кому взбрело в голову включить в их число годовщину смерти такого мошенника как Митчел Кортней. Правда, на Венере никто не знал истинную причину его бегства на эту планету.

Но я-то знал. Мой дед по материнской линии, Гамильтон Харнс, был в те времена одним из вице-президентов рекламной фирмы «Фаулер Шокен», в которой работал Кортней, и которую он потом так коварно предал и опозорил. Когда я был еще ребенком, мать рассказывала мне, как дед с самого начала не доверял Кортнею, считая, что он что-то замышляет. В конце концов, дед оказался прав. В один прекрасный день, чтобы убрать свидетелей своих постоянных махинаций, Кортней отстранил от работы моего деда и еще нескольких преданных фирме сотрудников филиала в Сан-Диего. Впрочем, знай об этом венеряне, они, чего доброго, сочли бы это за геройский подвиг во имя правды и справедливости.

Наше посольство на Венере расположено на бульваре О’Ши, главной улице столицы, и в этот день большинство венерян занималось своим любимым видом спорта — демонстрировало перед нашим посольством. Лозунги не отличались оригинальностью: «Нет рекламе!», «Земляне, убирайтесь вон!».

Когда в собравшейся толпе я увидел свою утреннюю просительницу, это меня даже позабавило. Вырвав из рук рыжего верзилы плакат, она, что-то выкрикивая, присоединилась к тем, кто вышагивал взад и вперед перед зданием посольства. Все шло по расписанию. Когда наступит нервный спад, как предсказывала Митци, жертва станет слабой и покорной.

Холл постепенно заполнялся старшими сотрудниками посольства, собирающимися к одиннадцати часам на брифинг. Одним из первых пришел мой соперник и сосед по комнате Гэй Лопес. Когда я вскочил, чтобы тут же раздобыть для него чашечку кофезаменителя, он посмотрел на меня с опаской и подозрением. Мы не были друзьями, хотя и делили один двухместный номер — верхняя койка была у меня. Причин не испытывать друг к другу симпатии у нас было более, чем достаточно. Представляю, как он должен был себя чувствовать в те часы, когда у меня на верхней койке «гостила» Митци Ку. Я это потом хорошо понял, когда все переменилось, и на его месте оказался я, с той только разницей, что звуки доносились до меня снизу.

У меня уже созрел план, как рассчитаться с Гэем. Я знал, что в его биографии есть одно пятнышко. Он совершил какой-то проступок, когда работал младшим помощником начальника средств массовой информации нашего Агентства. За свой проступок он был отправлен в так называемый бессрочный отпуск, который провел в Заполярье. Там он прививал аборигенам навыки цивилизации. Что это был за проступок, я толком не знал, да это меня и не интересовало. Главное, что Гэй Лопес не знал, что я этого не знаю, и своими туманными намеками я постоянно держал его в напряжении. На Венере он трудился, как никто, стараясь искупить свой грех. Представляю, как он ненавидел все, что было связано с Севером, куда ему меньше всего снова хотелось бы попасть. Небось, до сих пор ему снится тундра и ледяные торосы. Он, пожалуй, был единственным из нас, кто не сетовал на жаркий климат Венеры.

Я все это понимал, но у меня не было выбора.

— Послушай, Гэй, — сказал я проникновенным голосом, — мне все же будет не хватать старушки Венеры и всех вас, когда я вернусь на Землю.

Подозрительность в его взгляде усилилась, ибо он знал, что я бессовестно вру. Только он не понимал, зачем я это делаю.

— Нам тоже будет не хватать тебя, Тарб, — столь же неискренне сказал он. — Ты уже знаешь, где будешь работать?

Этого я и ждал.

— Думаю проситься в Отдел личного состава, — снова соврал я. — Надеюсь, я заслужил это, как ты считаешь? Когда я вернусь, как ты думаешь, о чем меня прежде всего спросят? Конечно же, они спросят меня, как справляются с работой кадры посольства и все такое прочее. Кстати, — сказал я, словно вспомнил что-то важное. — Мы, кажется, работаем в одном рекламном агентстве? Ты, я и Митци. Я дам о вас самые лестные отзывы. Первоклассные работники, что ты, что она.

Разумеется, если бы Лопес хоть немного соображал, он бы сразу понял, что меньше всего мне светит попасть в Отдел личного состава, ибо я по своему профилю и практике работы был специалистом по рекламе и производству. Но я никогда не утверждал, что Гэй смекалистый парень, я лишь сказал, что он трудяга. Во всяком случае, он и опомниться не успел, как уже пообещал мне съездить вместо меня в Полярную исправительную колонию, «чтобы познакомиться, на тот случай, если придется сесть на мое место». Я оставил его размышлять над этим, а сам присоединился к группе сослуживцев, оживленно обсуждавших преимущества тех марок автомобилей, которыми им приходилось пользоваться в их бытность на Земле.

В штате нашего посольства на Венере было сто восемь сотрудников. Эта цифра всегда вызывала протест у венерян, требовавших сократить ее вдвое. Но посол был непреклонен. Он хорошо знал, для чего ему нужны лишние шестьдесят сотрудников. Знали это и венеряне. На иерархической лестнице я занимал десятую или одиннадцатую ступеньку, исполняя консульские обязанности, и, кроме того, был ответственным за моральное состояние персонала. А последнее означало, что я определял программы передач внутреннего телевидения посольства, самолично отбирал коммерческую рекламу, короче, неусыпно следил за тем, чтобы остальные сто семь сотрудников никоим образом не подцепили здесь консервационистскую заразу. Впрочем, все эти обязанности не отнимали у меня много времени. Для работы в посольстве люди подбирались самым тщательным образом. Большинство из нас были давними работниками Агентства, а те, кого набрали со стороны, были вполне надежными и проверенными сторонниками наших идей. Правда среди молодых кое-кто пытался чрезмерным энтузиазмом выразить свою лояльность фирме. Были и неприятные инциденты. Например, пару недель назад двое морских пехотинцев из посольской охраны, вопреки запрету, применили личное оружие и прямой наводкой выпустили заряд рекламы прямо на сетчатку глаза трем аборигенам. Венерянам это не понравилось, пришлось ребят наказать — домашний арест с последующей отправкой на Землю. На брифинге, разумеется, молодежи не было, здесь собрались двадцать пять руководящих сотрудников нашего посольства. Я постарался сохранить свободным стул возле себя для Митци, которая, как всегда, пришла позже всех. Войдя, она бросила взгляд на мрачного Гэя Лопеса, сидевшего у окна, пожала плечами и села на стул рядом со мной, готовая тут же включиться в оживленную беседу.

— Доброе утро, Митци, — ворчливо приветствовал ее шеф протокольного отдела и снова продолжил прерванный рассказ:

— У меня тоже был автомобиль с ручным управлением. Ничего хорошего. Руки всегда заняты…

— Надо только наловчиться, Роджер, — сказал я, — Если попадешь в пробку, одной рукой можешь рулить, а другой — сигналить…

— Сигналить? — возмущенно уставился он на меня.

— Как давно ты был за рулем, Тент? — язвительно бросила в мою сторону шифровальщица посольства и, наклонившись через колени Митци к шефу протокола, доверительно посоветовала:

— Попробуйте марку «Вайлер», Роджер. Никаких переключений передачи, никаких педалей, просто перебираешь ногами по тротуару, и дело с концом.

Роджер насмешливо посмотрел на нее.

— А если надо затормозить? Так и ноги переломаешь… Нет, лучше педальной машины нет…

Но вдруг выражение его лица изменилось.

— Идут, — проворчал он недовольно и всем корпусом повернулся к двери, чтобы приветствовать начальство.

Наш посол на Венере, импозантный мужчина с курчавой с проседью темной шевелюрой и уверенным, несколько ироничным выражением лица, был олицетворением всех рекламируемых нами качеств профессионала — компетентность, доброжелательность, нужная для скепсиса. На Земле он работал в средствах информации.

Он не был сотрудником нашего Агентства, ибо назначения на пост посла осуществлялись в порядке ротации, а на этот раз, увы, был не наш черед. Но хотя он был человеком со стороны, мне он нравился, я уважаю настоящих профессионалов. Во всяком случае, он умел проводить совещания.

Первым получил слово советник посольства, доложивший об очередной критической ситуации, возникшей за эту неделю.

— Венеряне снова вручили ноту, — начал он, нервно ломая руки, — На этот раз по поводу наших действий на Гиперионе. Они утверждают, что мы нарушаем права человека на этой планете, запрещая рабочим газовых промыслов самим решать, какие средства информации им нужны. Вы понимаете, что это значит?

Как не понять? Поэтому многие не смогли удержаться от негодующих возгласов типа: «Какая наглость!» «Типичная самоуверенность невежд!» и тому подобное.

На Луне Гиперион добывался гелий. Работало там всего каких-нибудь пять тысяч человек и количество добываемого там газа не могло как-то серьезно повлиять на наши торговые сделки. Но это был вопрос принципа — мы не намерены были уступать свои права на рекламу. Хватит нам одной Венеры.

Посол был настроен самым решительным образом не поступаться принципами.

— Ноту не принимать! — ледяным голосом сказал он. — Не их дело соваться туда, куда не следует. И вообще, кто вам разрешил принять ноту, Говард?

— Не мог же я ее отклонить, не читая, — плакался советник.

Взгляд, которым его измерил посол, не сулил бедняге ничего хорошего. Но посол, как истый дипломат, повернувшись к нам, расплылся в улыбке и приступил к следующему вопросу.

— Друзья, вам всем известно, что на орбите Венеры вот уже десять дней находится прибывший с Земли межпланетный лайнер. В любую минуту он готов послать на Венеру ракету. Я уже разговаривал с капитаном. У него для нас новости, как веселые, так и грустные. Веселые — это ансамбль народных танцев, дискогруппа и черное шоу. Нам также доставлено десять тонн различного груза: Кофиест, регенерированное мясо, кассеты с новой рекламой, впрочем, все, что мы с вами заказывали.

Аудитория шумно приветствовала это сообщение. Я этим воспользовался, чтобы взять Митци за руку. Она не возражала.

А посол тем временем продолжал.

— Я сообщил вам веселые новости. А теперь — новость печальная. Как вы знаете, стартуя в обратный путь, ракета увезет с собой нашего общего друга, любимца нашей маленькой дружной семьи. Разумеется, мы еще будем иметь возможность попрощаться с ним в более широком кругу накануне его отъезда, но сейчас я прошу вас, Теннисон Тарб, встаньте, чтобы мы вас видели и могли сказать вам, как мы сожалеем, что вы нас покидаете.

Я этого не ожидал, черт побери! Не думал, что сегодняшний день окажется самым счастливым днем в моей жизни. Чертовски приятно, когда тебе рукоплещут твои коллеги, а они не жалели своих ладоней, даже Гэй Лопес, который, впрочем, продолжал хмуриться.

Я уже не помню, что я сказал в своем ответном слове, но когда я сел, мне уже не надо было искать руку Митци. Она сама нашла мою.

Слегка обалдевший от всего, я, наклонившись к ее уху, хотел было рассказать ей, как мне удалось уговорить Гэя поехать вместо меня в командировку на Полюс, и теперь в нашем распоряжении вся ночь и пустая комната, но мне так и не удалось это сделать.

Улыбающаяся Митци предупреждающе покачала головой, ибо посол уже вынимал из своего кейса кассеты с новой рекламой. Это означало, что, замолчав, в полной благоговейной тишине, мы должны были ждать, когда замелькают на экране драгоценные кадры.

Что ж, не успел, так не успел. Скажу после просмотра. Я сидел, разомлев от счастья, обняв Митци за плечи, время от времени ловя мрачные недружелюбные взгляды Гэя, бросаемые в нашу сторону. Но даже это меня не насторожило. Ничто не предвещало беды, пока не кончился просмотр и Гэй Лопес, вдруг вскочив, не подошел к послу. Наклонившись к нему, он начал что-то нашептывать ему на ухо. А потом уже было поздно.

Гэй, сукин сын, все же сообразил, что я обвел его вокруг пальца. Когда зажегся свет, он приветливо кивая и улыбаясь, полный дружеского расположения подошел к нам.

Я уже знал, что он сейчас скажет.

— Тенни, дружище, такая досада, но я не могу вместо тебя лететь на Полюс. У посла завтра важное совещание, сам понимаешь, дел будет невпроворот. Очень жаль, но тебе придется пожертвовать последними денечками и смотаться на Полюс самому…

Дальше я уже не слушал. В сущности, он был прав, хотя это было ужасно досадно и дьявольски несправедливо. Я это особенно хорошо понял, когда с трудом попытался умостить свою бедную голову на твердом и неудобном валике спинки кресла в сверхзвуковом самолете, взявшем курс на Полюс. Моей голове было бы куда легче переносить все неудобства, знай я, на чьей подушке лежит сейчас голова Хезуса Марии Лопеса.

II

На следующий день утром, ровно в восемь, я уже был в конференц-зале административного здания тюрьмы и снова видел перед собой знакомое лицо венерянского коллеги, ведающего иммиграционной и консульской службой.

— Рад видеть вас, Тарб, — приветствовал он меня без улыбки.

— Вы знаете, как я рад видеть вас, Гарриман, — ответил я, столь же кривя душой, ибо никому из нас такие встречи не доставляли удовольствия. К счастью, случались они раз в несколько месяцев, когда на Венеру с Земли прибывал корабль с очередной партией заключенных.

Полярная исправительная колония на Венере не имеет никакого отношения к Полярному полюсу, ибо находится в горах Акна. Но по прикидкам наших соотечественников, первыми из прибывших на Венеру, именно здесь должен был находиться на Венере Северный полюс, если бы он у нее был. По-моему, это была просто недостойная уловка посланцев нашего рекламного Агентства, которым надо было как-то оправдать покупку этого самого непригодного к жизни куска территории Венеры. Он стал собственностью Земли еще тогда, когда венеряне не были еще в состоянии воспротивиться этому. Мы по-прежнему продолжали цепляться за него, как некогда иностранные державы за свои права на территории Шанхая, что, как известно, закончилось Боксерским восстанием.

Административный корпус был единственным наземным зданием на территории Полярной исправительной колонии. Если рядовые венеряне жили в ущельях, покрытых прочными непроницаемыми крышами, то наши правонарушители на Полюсе содержались под землей, в настоящих пещерах. Поэтому, глядя в окно, я видел перед собой пустыню без единого строения, кроме, разумеется, того, в котором я находился.

На Полюсе тоже, учитывая податливость венерянского грунта, что можно, мы упрятали под землю.

— Вынужден сказать вам, Тарб, — произнес венерянский чиновник, на этот раз уже с улыбкой, хотя в его голосе звучали угрожающие нотки, — мне здорово досталось от начальства за нашу прошлую сделку. Я был слишком уступчив. Не ждите от меня этого сегодня.

Я сразу же сообразил, как мне вести себя дальше.

— Странно, Гарриман, — воскликнул я в тон ему. — Мне тоже влетело. Посол, узнав, что я уступил вам этих двух изготовителей фальшивых кредитных карточек, просто пришел в ярость.

На самом деле, послу было плевать на это, так же, как и начальнику Гарримана. Никто из них, разумеется, не сказал ни слова.

Гарриман кивнул, и этим признал, что первый раунд закончился вничью. Он снова погрузился в свои бумаги.

Он был тертый калач, умел торговаться, умел и ловчить. Но я ему ни в чем не уступал. Каждый из нас стремился перехитрить другого, но сладкий миг победы наступал тогда, когда противник был одурачен, но так и не догадывался, где и как его одурачили. Земля периодически освобождалась от наиболее злостных правонарушителей, направляя их в колонию на Венере. Убийцы, насильники, фальшивомонетчики и поджигатели считались не самыми опасными из них. Хотя, с какой точки зрения на это посмотреть. Нам, например, ни к чему было тратиться на содержание в тюрьмах и колониях случайно оступившихся неудачников. Не собирались нести лишние расходы и венеряне. Однако они проявляли повышенный интерес к нашим гражданам, осужденным за государственную измену. Чем строже осужден изменник, тем охотнее они пытаются заполучить его. К таким нарушителям относились прежде всего ярые консервационисты, борцы против засилия рекламы, те, кто срывал и обливал краской и грязью рекламные щиты, разрушал красочные голограммы.

Из этих государственных преступников, изгоняемых с Земли, венеряне надеялись пополнять ряды своих патриотов. Мы же не собирались так просто уступать их им. Такие злоумышленники подлежали каре по всей строгости наших законов. Высшая мера — казнь путем выжигания мозгов, все еще применялась, и те, кому, благодаря нерадивости судей, удавалось избежать ее, были рады-радешеньки отделаться пятью или десятью годами строгого режима в исправительной колонии на Венере. Стоило ли это делать? Давая им возможность стать жителями Венеры, мы, по сути, освобождали их от заслуженной кары. Вот тогда и возникли своего рода торги.

Мы с Гарриманом, опытные барышники, то шли на уступки друг другу, то стояли намертво. Истинным искусством считалось умение вовремя сделать вид, что поддаешься уговорам партнера и «уступаешь» ему то, от чего сам хочешь поскорее избавиться.

Я включил дисплей и назвал первые шесть фамилий по списку.

— Московиц, Мак-Кастри, Блайвен и семья Фарнеллов. Эти должны вам подойти, Гарриман. Но вы сможете получить их лишь после того, как они отбудут шесть месяцев каторги.

— Три месяца, — начал торговаться Гарриман.

Все названные мною лица были консервационистами. Именно те, которых венеряне так жаждали заполучить для пополнения немногочисленного населения своей планеты.

— Шесть месяцев, — стоял я на своем. — Им следовало бы увеличить срок до года. Они вполне заслуживают этого.

Гарриман с гримасой недовольства и брезгливости пожал плечами.

— А вот этот, что идет за ними, Хамид? Кто он?

— Самый злостный из всех, — уверенно сказал я. — Но я не собираюсь его дарить вам. Хотя он обвинен в изготовлении фальшивых кредитных карточек, но он прежде всего коней до мозга костей.

Я заметил, как при этих словах насторожился мой партнер, но тут же сделал вид, что изучает лежащие перед ним бумаги.

— Значит, он осужден не за свои убеждения?

— Так уж получилось. Мы не смогли добиться от него признания, — понимающе улыбнулся я ему, как посвященный посвященному. — А свидетелей найти не удалось. Как мне известно, все его сокамерники были казнены, а с другими единомышленниками он не успел еще установить связь. Есть, правда, одна улика против него. Хамид — это не настоящее его имя. Отдел социальной безопасности утверждает, что его личный номер на руке тоже подделан. Есть следы свежей татуировки.

— И вы не предъявили ему обвинения в подделке номера? — как бы про себя в раздумье произнес Гарриман.

— Какой смысл? Нам было достаточно того, что он попался на подделке кредитных карточек. Это достаточно серьезное преступление. А теперь, — я поспешил поскорее увести его от дальнейших опасных раздумий на эту тему, — что вы скажете об этих трех? Обвиняются в махинациях с медикаментами. Проступок не столь уж серьезный. Этих я мог бы отдать вам без всяких предварительных условий…

Что больше всего обескураживает венерянина, это ситуация, когда его идейные убеждения говорят ему одно, а обыкновенный здравый смысл — другое. Теоретически мошенники из Службы здравоохранения были для венерян самыми подходящими кандидатурами. Все они преклонного возраста и во всем зависимы от милостей своего несовершенного общества. Я надеялся, что задал Гарриману задачку, которая отвлечет его от дальнейших расспросов о Хамиде.

Итак, в результате четырехчасовых споров и торгов мы исчерпали список. Я уступил ему четырнадцать наших заключенных, шесть из которых он мог получить сразу же, а остальных через несколько месяцев. От двух он отказался, а человек двадцать я вообще попридержал на всякий случай. Вопрос о Хамиде больше не возникал. Гарриман опять уткнулся в свои записи. Воцарилось молчание.

— Я получил указание, — наконец официально произнес он, — проинформировать вас о том, что мое правительство не удовлетворено тем, как ваша сторона выполняет условия Протокола… 53-го года. Согласно Протоколу мы пользуемся правом ежегодного инспектирования вашей тюрьмы.

— На условиях взаимности, Гарриман, на условиях полной взаимности, — поспешил напомнить ему я. Протокол я знал наизусть. Стороны договаривались о беспрепятственном взаимном инспектировании мест заключения на Земле и Венере с целью проверки гуманных условий содержания заключенных. Ишь чего захотели! К своей «воспитательной» колонии Ксенг Вангбо в сердце Экваториальной Африки они не подпускали наших дипломатов даже на пушечный выстрел. Нечего и им совать нос в наши дела здесь, на Полюсе. По венерянским законам каждый заключенный имел право на отдельную койку и двадцать четыре квадратных метра площади. И это у них называется наказанием! Да у нас на Земле эдакое не снилось даже самому законопослушному потребителю. Но спорить об этом с венерянами было бесполезно. Они неизменно настаивали, чтобы при строительстве новых тюрем эти нормы неукоснительно соблюдались, несмотря на то, что тюремное начальство после сдачи тюремного здания закрывало половину камер, а остальные вновь набивало до отказа.

— Речь идет о нарушении основных гуманных принципов, — настаивал Гарриман.

Пропустив все это мимо ушей, я наконец просто рассмеялся ему в лицо. Мне даже не понадобилось напоминать ему о колонии Ксенг Вангбо. Он и без того все понял.

— Ладно, — проворчал он, хмурясь. — Теперь поговорим о рекламе. Надзиратели жалуются, что вы продолжаете нарушать договоренность.

Я устало вздохнул. Опять старые песни.

— В Протоколе, разделе 6-Ц, — решительно начал я, — реклама определена как ненавязчивая информация о новых товарах и услугах. Она никому ничего не предлагает и ничего не навязывает. Что толку предлагать то, чего все равно у вас нет, да тем более для заключенных. Реклама в тюрьме это, в сущности, своего рода дополнительная мера наказания.

Да, мы бомбардировали сознание наших заключенных информацией о том, что им действительно недоступно. Но какое Гарриману дело до этого? Увидев странный блеск в его глазах, я понял, что угодил в расставленную ловушку.

— Разумеется, — тут же дал я задний ход, — случается, что кое-кто может и перестараться, но это так, мелочи…

— Мелочи! — злорадно ухватился за слово Гарриман. — Хороши мелочи. У меня на столе лежат восемь рапортов тюремной охраны и все об одном и том же — насмотревшись вашей рекламы, заключенные пачками шлют на Землю письма своим родственникам и друзьям, требуя, чтобы им присылали Кофиест, Моки-Кок, жевательную резинку «Старзелиус»!.. Не поэтому ли вы все это включили в ассортимент благотворительных посылок?.. Мелочи!

Тут торг пошел по второму кругу, и я уже не надеялся вернуться домой хотя бы вечерним рейсом. Пререкаться, я понял, мы будем до полуночи, не меньше.

Я понял, что дал себя спровоцировать. Не иначе, он что-то собирается выторговать. А торговаться, надо отдать ему должное, он умел, и проделал это с таким остервенением и нажимом, что я уступил. Я согласился отменить всякие посылки Красного Креста, если это его устраивало. Но, кажется, не это его интересовало, ибо он тут же предложил мне другую сделку: он забудет о недозволенной рекламе, если я сокращу сроки отбывания наказания нужным ему людям.

Наконец, мы ударили по рукам. Московиц, Мак-Кастри, Блейвен, семейство Фареллов, и… Хамид к ним в придачу получат всего десять дней, да и то условно.

А в общем все прошло так, как я и рассчитывал.

После того, как Гарриман получил от меня все, что, как ему казалось, он хотел и запланировал, он был одна сплошная улыбка и гостеприимность. Он настоял на том, чтобы я ночевал у него, в его временном пристанище, как он выразился, в Полярном городе. Спал я плохо, необдуманно отказавшись от предложенной мне рюмочки на ночь, — решил не рисковать, чтобы не сболтнуть лишнего. От усталости меня могло развезти. Ночью я часто просыпался от странного, похожего на страх чувства огромности пространства вокруг меня. Эти чокнутые венеряне постоянно ведут борьбу за квадратные метры жилых площадей. Гарриман, бывая здесь лишь в командировке, один имел в своем распоряжении трехкомнатную квартиру, а бывал-то он здесь от силы дней десять в году.

Я проснулся очень рано и уже в шесть стоял в очереди на аэродроме на посадку. Впереди меня вертелся подросток в майке, разрисованной надписями: «Торгаши, убирайтесь к себе домой!» — на груди, а на спине: «Рек-бла-бла-ма!» В негодовании от этой безвкусицы я резко отвернулся и столкнулся с стоявшей за мной смуглой женщиной невысокого роста. Лицо ее показалось знакомым, где-то я уже видел ее.

— Здравствуйте, мистер Тарб, — поздоровалась она.

Так и есть — она оказалась инспектором пожарной охраны или чего-то в этом роде и не раз по служебным делам бывала в нашем посольстве.

Наши места были рядом. Я тут же заключил, что она агент венерянской тайной службы. Все венеряне, бывающие в нашем посольстве, занимаются осведомительством. Но моя соседка оказалась на редкость разговорчивой и дружелюбной, никак не похожей на своих одержимых соотечественников. Она ни словом не обмолвилась о политике, а непринужденно болтала на темы, представляющие для меня большой интерес, например, о Митци. Она видела меня и Митци в посольстве и, надо отдать должное, без труда догадалась, в каких мы отношениях. Поэтому она говорила о Митци только хорошее: красива, умна, энергична.

Я хотел во время полета выспаться как следует, но все, о чем непринужденно болтала моя попутчица, настолько близко касалось меня, что я забыл о сне. К тому времени, как наш самолет приземлился, я уже поведал ей все о себе, своих чувствах к Митци и своих планах и опасениях. Я возвращаюсь на Землю и хотел бы, чтобы Митци вернулась со мной, но она намерена продлить контракт. Я мечтаю, чтобы наши отношения превратились во что-то стабильное и постоянное, возможно, даже в брак. Я подумываю о квартирке в Большом Нью-Йорке или в Зеленой зоне, скажем, в Митфорде, и о детишках. Неплохо бы иметь одного, а то и двух… Смешно. Чем больше я болтал, тем серьезней становилась моя попутчица.

В конце концов, я сам погрустнел, прекрасно понимая, как мало верю в возможность всего этого.

III

Но я сразу же повеселел, как только вошел в посольство. Первым, с кем я тут же столкнулся, был Гэй Лопес, вышедший из туалета. Не иначе, он побывал в тайнике Митци. По тому, как мрачно он посмотрел на меня, проходя мимо, я понял, тревожиться мне нечего.

Когда я проник через потайную дверь туалета в святая святых нашего культурного атташе, один взгляд на Митци окончательно успокоил меня. Она с мрачным видом рылась в своей картотеке и по всему было видно, что она озабочена и раздражена. Что бы там ни произошло между этими двумя за последние две ночи, подумал я, идиллией это не назовешь.

— Мне удалось внедрить Хамида, — с ходу доложил я и наклонился, чтобы поцеловать ее. Мне это вполне удалось, но в ответ я получил лишь холодное прикосновение ее губ.

— Я была уверена, что тебе это удастся, Тенни, — со вздохом произнесла она и на переносице обозначились знакомые хмуринки. Я понимал, что ко мне они не относятся, но все же…

— Когда он приступает к работе? — спросила Митци.

— Собственно, я с ним даже не говорил. Он должен еще отсидеть дней десять. Так что через пару недель он будет на свободе.

Новость ее обрадовала, и она сделала пометку в своем блокноте. Затем, откинувшись на спинку стула, устремила взгляд в пространство.

— Итак, две недели, — наконец задумчиво произнесла она. — Хорошо бы ко Дню Траура. Он мог бы потолкаться в толпе, послушать, что говорят. К тому же нас ждет еще одно событие — через месяц очередные выборы. Значит, жди политических митингов…

Я, многозначительно приложив палец к губам, попросил ее не продолжать дальше.

— А завтра нас ждет прощальная вечеринка. Ты составишь мне компанию?

Наконец Митци улыбнулась, и это была настоящая улыбка.

— Ты можешь освободиться на весь день? Мы проведем его вместе.

Тучка снова набежала на ее лицо.

— Ты знаешь, Тенни, как я занята…

Я решил не упустить случая и выяснить наконец.

— Надеюсь, не с Гэем Лопесом?

— Нет, не с Гэем, — Морщинка на переносице углубилась, не предвещая ничего хорошего. — Никто еще не позволял себе разговаривать со мной так, как он. Считает, что я его собственность! — еле сдерживая себя, раздраженно произнесла моя Митци.

Я старался, чтобы на моем лице не дрогнул ни один мускул и оно выражало бы лишь вежливое сочувствие. Но в душе я ликовал.

— Тогда, до завтра?

— Почему бы нет? Как ты думаешь, не съездить ли нам на Русские горы? Ведь тебе все равно, куда, а? — Она потянулась и чмокнула меня в щеку. — Если я хочу быть свободной завтра, я должна хорошенько поработать сегодня, Тенни. Поэтому марш отсюда! — Но она сказала это почти с нежностью.

К моему удивлению, Митци действительно была намерена отправиться на Русские горы и показать мне первую космическую ракету, севшую на Венеру. Я хотел было превратить это в шутку, но потом подумал, что мне действительно будет жаль, что я покинул Венеру, так и не повидав ее главной достопримечательности.

Рано утром, когда улицы были еще пустынны, мы покинули общежитие посольства и, взяв электропед, доехали до трамвайной станции.

Венерянам все же удалось вырастить в пригородах некое подобие травы и кустарника, а кое-где сучковатые, приземистые деревца, прижившиеся на бесплодных каменистых склонах венерянских гор. Так что можно утверждать, что зелень на Венере уже появилась. Но Русские горы были сохранены в первозданном виде. Таково было решение венерян.

Вы хотите знать, кто такие эти чудаки венеряне? Хорошо, я расскажу вам для примера историю, простую и короткую, как анекдот. Они получили в свое распоряжение огромную планету, на которой суши в пять раз больше, чем на Земле, потому что на Венере нет ни морей, ни океанов. Чтобы сделать планету обитаемой, вот уже четыре десятилетия они пытаются озеленить ее. Но деревьям и травам нелегко привиться на этой почве. Во-первых, мало света, во-вторых, нет воды, в-третьих, невыносимая жара. Надо быть волшебником и трудиться до седьмого пота, чтобы добиться хоть каких-то результатов. Прежде всего, венеряне, используя тектонические сдвиги, постарались разбудить потухшие вулканы и таким образом извлечь влагу из их недр. Кстати, так получила свою воду Земля триллионы лет назад. Далее, они соорудили специальные влагоприемники над кратерами вулканов и начали конденсировать получаемый пар и с помощью охлаждения превращать его в воду. Кроме того, они создали трубы Хилша. Их можно увидеть почти на всех горных вершинах. Огромные, похожие на флейты, они одним концом улавливают из атмосферы раскаленный пар и газы, а другим — гонят на город потоки прохладного воздуха, вырабатывая при этом какое-то количество электроэнергии. Полученную воду венеряне направляют по трубопроводам туда, где она наиболее необходима для полива. Путем генетического отбора и многочисленного скрещивания они выводят такие сорта растений, стволы и листья которых способны вбирать в себя влагу так мгновенно, что она не успевает нагреться в раскаленной атмосфере планеты. Удивительно, как это им удалось столько сделать, учитывая немногочисленность населения Венеры — всего восемьсот тысяч.

И тем не менее происходят странные вещи. Едва отъедешь на трамвае чуть подальше от станции «Русские горы», первое что обращает на себя внимание — это небольшие, человек по шесть, группки людей с тяжелым снаряжением за спиной, круглосуточно опрыскивающие ядохимикатами каждую травинку, появившуюся на, казалось бы, недосягаемых каменистых утесах. Кто они? Сумасшедшие? Безусловно. Уж эта одержимость консервационистов, доведенная до абсурда! Они полны решимости сохранить здесь природу Венеры такой, какой она была во времена их первой высадки на ней. Впрочем, одержимость — это теперь национальная черта всех венерян.

— Если бы консервационисты не были сумасшедшими, они остались бы на Земле, — объяснял я свою точку зрения Митци, пока мы тряслись и раскачивались в медленно ползущем трамвае. — Посмотри только на эти ямы, где они живут.

Мы проезжали мимо покрытых крышами расселин, где прятались пригороды. Считалось, что это наиболее фешенебельные районы города, но трава здесь была хилой, наполовину с сорняками, хлипкие постройки из пластиковых плит. Что мешает им для лужаек использовать искусственный дёрн, как у нас на Земле, подумал я.

И вдруг поймал себя на том, что говорю слишком громко. Пассажиры вагона оборачивались и удивленно смотрели на меня. Делать им это было совсем несложно с их длиннющими шеями. Венеряне очень высокий народ. Даже выше меня и Митци. Они очень гордятся своей бледной, как рыбье брюхо, кожей. У них нет солнца, это верно, но они могли бы пользоваться кварцевыми лампами, как это делали мы, даже бархатно смуглая Митци, которой это совсем не нужно.

— Следи за своим языком, — шепнула мне Митци, начиная нервничать.

Сидевшее впереди нас семейство, — папа, мама и четверо, да, да, четверо детишек, — искоса поглядывали на нас, и в их глазах не было особого дружелюбия. Венеряне, сказать правду, недолюбливают нас. Они считают нас завоевателями, готовыми поглотить их. Смешно. На что они нам сдались? Если мы проявляем какой-то интерес к их делам, то это для их же пользы. Но они слишком глупы, чтобы понять это.

К счастью, трамвай вполз в туннель и пассажиры стали готовиться к выходу. Я тоже поднялся, но Митци предостерегающе дернула меня за рукав. Я увидел рослого рыжего венерянина с мертвенно бледным лицом, который пристально смотрел на меня. Выражение его зеленых глаз мне не понравилось. Митци вовремя предостерегла меня. Протискиваясь мимо рыжего, я попытался изобразить на лице улыбку. Она получилась скорее извиняющейся, чем дружеской. Пока я задержался на перроне у киоска, покупая путеводитель, Митци, стоявшая позади меня, проводила внимательным взглядом красную, как сигнал светофора, голову нашего попутчика.

— Вот, взгляни-ка, — сказал было я, открывая путеводитель, но она не слушала меня.

— Знаешь, Тенни, я уже где-то видела эту голову. Мне кажется, вчера перед посольством в толпе демонстрантов.

— Брось, Митци. Там их было не менее пятисот голов. — А может, больше, подумал я. Мне показалось, что половина города собралась у нашего посольства и молча вышагивала перед ним со своими дурацкими плакатами. Я ничего не имею против пикетирования, но, господи, их плакаты так бездарны!

— Психи, — сказал я, разумея под этим не только путаницу в их головах, их страх перед рекламой, как орудием против них, но и их уверенность в том, что они способны помешать нам делать свое дело.

Психами для меня они были еще и потому, что ничего не смыслили в искусстве рекламы. Именно в этом я хотел убедить Митци, заглянув в их путеводитель. Обведя взглядом шумный станционный перрон, к которому только что подъехал пустой состав, возвращающийся в город, я снова попытался привлечь внимание Митци к тому, что прочел в с позволения сказать венерянском путеводителе.

— Послушай только, — сказал я, открывая путеводитель на странице «Еда и напитки». — И начал читать:

«Если вы, отправившись в экскурсию на Русские горы, по каким-то причинам не прихватили с собой еду, вы можете купить в станционном буфете гамбургеры, горячие сосиски и бутерброды. Все эти продукты прошли контроль Службы здоровья, но качество их признано средним. Пиво и другие напитки у нас стоят дороже, чем в городе».

— Разве это реклама! — почти простонал я, словно от невыносимой боли.

— Зато честно. Ведь это чистая правда, — рассеянно ответила Митци.

Я недоуменно вскинул брови. При чем здесь честность? Речь идет о сбыте товаров. Ведь это место просто находка для настоящего агента рекламы.

Здесь есть все: продавец, товар, покупатель — возбужденная, жаждущая впечатлений толпа экскурсантов. А это самое главное в этой триаде. И сделать-то следует не так уж много, всего лишь назвать горячие сосиски «Одесскими колбасками», гамбургеры — «комсомольскими», и всё с удовольствием расхватают. А они что делают? Отговаривают потребителя от покупки! Разве покупатель требует, чтобы товар полностью соответствовал рекламе? Ему нужен всего лишь миг надежды. Что из того, что пружины какого-нибудь «сверхмягкого, сверхудобного, мгновенно нагоняющего сон» матраца вонзятся в его усталое тело, а фруктовый напиток «свежий, как утренняя роса, ароматный, как весенний ветерок» окажется на вкус сущим скипидаром.

— Ну вот мы и приехали туда, куда ты так рвалась, — решительно заявил я. — Теперь показывай мне эту чертову ракету.

Следует сказать, что Венера во всех отношениях смахивает на свалку. Воздух отравлен настолько, что стал ненормально тяжелым. От зноя все, что может сохнуть и кипеть, высохло и выкипело. На ней не было растительности, заслуживающей этого названия. Такой ее увидели первые колонисты, прибывшие с Земли. Полвека колонизации принесли свои плоды. Попытки сделать воздух, которым можно было бы дышать, продолжались, и в некоторых районах можно было даже без особого риска выйти из дома без защитного комбинезона, хотя и с кислородным баллоном за спиной. Воздух Венеры все еще очень беден кислородом.

Достопримечательность, которую мы с Митци решили посетить, был Планетарный парк «Русские горы». Так называлась и трамвайная станция поблизости. Он был ничуть не лучше всех остальных достопримечательностей Венеры, как бы венерянские консервационисты ни поздравляли себя с тем, что именно здесь им удалось сохранить «первозданную дикость природы». А пока я обозревал окрестности из окна станции, испытывая мало желания познакомиться с ними поближе.

— Пойдем, Тенни, — тормошила меня Митци.

— Ты действительно этого хочешь? — удивился я. На станции тоже становилось достаточно неуютно от шума прибывающих поездов и галдежа детишек. Но снаружи, как я полагал, будет еще хуже. Нам предстоит навьючить на себя баллоны с кислородом, дышать через трубку. Значит, жара и духота станут еще невыносимей.

— Может, нам раньше перекусить где-нибудь? — с надеждой произнес я, оглядываясь на киоски и ларьки.

На рекламном щите под словами: «Что мы сегодня можем вам предложить?» кто-то мелом написал: «Держись подальше от яичницы».

— Да идем же наконец, Тенни. Сколько раз ты говорил, что терпеть не можешь венерянскую еду! Достань лучше респираторы.

«Если выбора нет, то полный вперед» был, девиз нашей семьи. Он неплохо помог нам преуспеть в нашей фамильной профессии как в старые добрые времена на Мэдисон-авеню, так и в джунглях Кока-Колы. Поэтому я закрепил ремни кислородного прибора, вставил в рот трубку и свистящим шепотом произнес:

— Вперед, в Долину смерти!

Митци даже не улыбнулась. Она уже с утра была не в настроении. Я понимал ее — ведь завтра я уезжаю. Поэтому я ободряюще потрепал ее по плечу и мы зашагали, спотыкаясь, по неровным тропам парка «Венера».

Первая ракета, севшая на Венеру, теперь, в сущности, просто груда мертвого металла. Размерами она не более педального автобуса, с торчащими во все стороны антеннами и зеркальными отражателями. Исторический экспонат находился в самом плачевном состоянии.

Было время, когда она на спине ракетоносителя стартовала со снежных просторов Земли, чтобы, преодолев сотню миллионов космических миль, как горящий метеор вспороть жаркий воздух Венеры. Воображаю, какое это было зрелище. Только жаль, что никто этого не видел. Преодолев все препятствия, последние два часа своей жизни ракета потрудилась над тем, чтобы передать на Землю сведения, об атмосферном давлении и температуре, да еще пару не очень четких снимков той поверхности, на которую она села. На этом карьера ее закончилась. Ядовитые газы и атмосфера Венеры начали свое разрушительное действие, из строя вышла вся аппаратура. Мне кажется, для тех досупертехнологических времен, эта посадка на Венере была немалым достижением. Она дала нам первые в истории человечества снимки поверхности Венеры. Поэтому, когда колонисты с Земли в первые месяцы своего пребывания на Венере набрели на останки ракеты пионеров освоения планеты, не было ничего удивительного в том, что они решили объявить день ее посадки Днем Победы человека над космосом и праздновать его ежегодно. Пусть так, черт побери! Но зачем весь этот шум вокруг груды железного хлама? Разве это не лишнее доказательство их чокнутости? Вспомните времена, когда русских называли «советскими». Я не уверен, что точно знаю, кто они, и часто путаю с гибеллинами и еще какой-то древностью. Не в этом дело.

Главное в том, что «советские» тоже не верили в прибыль. Да, да, не верили, что с помощью товара можно делать деньги. Я не говорю уже о рекламе, этой «служанке торговли». Они ее просто не знали. Не верите? Понимаю. В колледже, когда я изучал историю, я тоже сперва не поверил. Тогда я стал проверять по историческим источникам. Оказалось, что так и было. Рекламы они не знали. Не назовешь же рекламой электрические панно с цифрами выплавки стали, или выступления по ТВ с призывами к рабочим не распивать спиртное у станка. Нечто похожее происходит сейчас на Венере. Вот почему они, не задумываясь (сделали объектом поклонения две тонны мертвого металла. Но разница между венерянами и русскими все же есть, ибо со временем русские поумнели и присоединились к сообществу свободного предпринимательства. А венеряне по-прежнему, изо всех сил стараются идти своим собственным путем.

Побродив по парку с полчаса, я понял, что с меня достаточно. Парк буквально кишел туристами, к тому же я не привык получать кислород через соломинку. Поэтому, когда Митци остановилась перед каким-то экспонатом и, нагнувшись, пыталась прочесть что там написано труднопонимаемой кириллицей, я нащупал за спиной конец патрубка кислородного шланга и слегка ослабил гайку крепления. Кислород со свистом вырвался наружу. Я нарочно громко раскашлялся, чтобы, не дай бог, Митци не услышала свист. Но мог бы и не делать этого, ибо вой труб Хилша заглушал все звуки.

Я легонько толкнул Митци, чтобы привлечь ее внимание.

— Митци, скорее посмотри, что там с моим кислородным аппаратом. Мне кажется, он не в порядке! — почти выкрикнул я, указывая на стрелку счетчика. А та, миновав желтую отметку, неумолимо приближалась к красной — сигнал опасности! Неужели я перестарался?

— Проклятье, нам всучили испорченный аппарат! — изобразил я испуг и отчаяние. — Мне очень жаль, Митци, но придется вернуться на станцию. И вообще пора подумать о возвращении, ты как считаешь?

Митци как-то странно посмотрела на меня, но ничего не сказала. Повернувшись ко мне спиной, она начала спускаться по тропке вниз. Я испугался, а вдруг она вспомнит, что проверяла аппараты, когда за них расплачивалась! Впрочем, она вполне могла забыть об этом. Чтобы как-то задобрить ее, я, вынув трубку изо рта, шепнул ей на ухо:

— Не хочешь ли выпить чего-нибудь в буфете, пока будем ждать поезда?

Да, я терпеть не могу все, чем кормят здесь, на Венере. В ее атмосфере, где слишком много С0_2, все овощи и фрукты вызревают очень быстро. К тому же венеряне предпочитают употреблять их в свежем виде, а я люблю их замороженными, так они вкуснее. Но что касается спиртных напитков, то, к счастью, на планетах солнечной системы больших изменений не произошло.

За полтора года моего знакомства с Митци я убедился, что она всегда меняется к лучшему после одной-двух рюмок спиртного. Действительно, Митци заметно повеселела после моего предложения, и, когда мы сдали кислородные аппараты (мне удалось уговорить ее не поднимать шум из-за неисправности в моем), мы поднялись по лестнице на верхний ярус зала ожиданий, где был бар.

Интерьер станции был типично венерянским. На Земле он не выдержал бы критики даже самого нетребовательного массового потребителя. В зале не было никаких торговых и игральных автоматов, ни слова рекламы о новых видах товаров и услуг. Высеченные в скале неровные стены были грубо окрашены краской, по углам стояли горшки с чахлыми растениями. Венеряне постарались, по возможности, не нарушить естественной красоты парка, и поэтому трамвайную станцию тоже упрятали в скалу. Рельсы трамвайного пути уходили в глубь высеченного в скале туннеля. Однако самым неприятным для меня была невероятная акустика. Когда состав выходил из туннеля и подъезжал к платформе станции, усиленные эхом грохот вагонов, стук колес и скрежет торможения были столь оглушительны, что казалось, будто огромный пресс с ужасающей силой крушит груды металла.

Мне даже расхотелось подниматься в бар, но жаль было огорчать Митци. Мы сели за столик. Здесь тоже меня ждало разочарование.

— Только посмотри! — негодующе воскликнул я, раскрывая меню так, чтобы Митци тоже могла взглянуть. Это был еще один образец «честного предупреждения потребителя»:

«Все коктейли подаются в готовых законсервированных смесях. Вкус соответствующий.

Красное вино пахнет пробкой. Белое вино лучше.

Если вам хочется перекусить, спуститесь сами за закуской в буфет. Обслуживание обойдется вам на два доллара дороже».

Митци равнодушно пожала плечами.

— Это их планета, — сказал она миролюбиво, видимо, не желая портить настроение спорами.

Повернувшись к окну, Митци пыталась разглядеть, что за ним. Но это было не так просто. Из тех же соображений сохранения Естественной Красоты, окна были искусно замаскированы выступами скал. Может, для натурального вида скалы это и хорошо, но глядеть в такие окна было чертовски неудобно — того и гляди свернешь шею. Не понимаю, зачем тогда окна.

Что ж, сказал я себе, терпи и улыбайся. К тому же терпеть осталось недолго. Я заказал белое вино.

— Внизу стоит машина «скорой помощи». Неужели что-то случилось? — вдруг сказала Митци.

— Наверное, она всегда здесь дежурит, чтобы оказывать помощь туристам, у которых они крадут кислород, — ядовито заметил я, намекая на свою жалобу на неисправность кислородного аппарата, и тоже взглянул в окно.

Судя по тому, что моторы не работали, она стояла здесь уже давно. Рядом с ней о чем-то яростно спорили двое мужчин. В одном из них я узнал рыжеголового парня из вагона. Собственно, в этом не было ничего удивительного. На Венере не такое многочисленное население, поэтому то и дело натыкаешься на одних и тех же. Но этот рыжий стал уже меня раздражать.

— Выпьем, — сказал я, расплатившись с официантом. — За все наши счастливые денечки — те, что были, те, что есть, и те, что будут.

— Что же, я согласна, Тенни, — Митци подняла бокал. — Но ты ведь знаешь, я продлеваю контракт и остаюсь здесь.

Вино было вкусным, а главное для меня, холодным. Я наслаждался бы им в полную меру, если бы не мысль о том, что Митци еще долго будет прозябать на этой похожей на головешку планете.

— Есть пословица: «С кем поведешься, от того и наберешься». Говорят, если долго жить с венерянами, сам станешь как они, — попробовал я пошутить.

Но Митци сразу же насторожилась.

— У Агентства нет оснований быть недовольным моей работой, — сказала она холодно. — К тому же, венеряне не такие уж плохие. Они просто заблуждаются.

— Заблуждаются? — переспросил я и обвел взглядом бар — голые, покрытые пластиком столики, ни музыки, ни веселой яркой рекламы, бегущей по стенам.

— У них совсем иной образ жизни, чем у нас, — уже кипятилась Митци. — Конечно, по сравнению с Землей, все здесь кажется достаточно убогим. Но они имеют право жить так, как им хочется, и они хотят только одного, — чтобы мы оставили их в покое.

Разговор грозил принять совершенно нежелательный для меня оборот. Беседуя с Митци, когда она свободна и не думает о работе, я иногда ловил себя на том, что на ум невольно приходит моя пословица. Митци уже полтора года на Венере. Она объездила ее вдоль и поперек, занимаясь своим не очень-то благовидным делом, — вербуя кадры из перевертышей и изменников. Казалось бы, из всех сотрудников нашего посольства ей больше всего должна была бы осточертеть эта планета. А получается наоборот. Митци продлила контракт еще на один срок и ведет себя так, будто ей здесь очень нравится. Рассказывают, что она посещает венерянские магазины и даже что-то там покупает. Я, разумеется, не очень верил этим россказням, а впрочем, кто знает. Но в одном она, пожалуй, права. Ее Агентству, то есть нашему с ней Агентству, действительно не в чем ее упрекнуть. Официальный статус Митци — «служащая консульского отдела», а на самом деле она глава всей нашей шпионской и диверсионной сети на Венере, от Порт-Кэти до Полярного круга, откуда я только что вернулся. Результаты ее работы просто поразительны. Достаточно сказать, что валовой национальный продукт на Венере снизился на целых три процента за последнее время.

— Знаешь, Тенни, им все же надо отдать должное. Попав на планету, на которой не прижилась бы даже аризонская кобра, они сделали ее пригодной для жизни за какие-нибудь тридцать лет…

— И это ты называешь пригодной! — не выдержал я, и бросил взгляд в окно.

— Разумеется, пригодной. Во всяком случае в тех пределах, в которых они ее освоили. Не курорт, конечно, но сделано чертовски много.

Митци с раздражением посмотрела в конец зала, где венерянские папа и мама никак не могли унять свое громко орущее дитя.

— О, господи, — сказала Митци и нервно пожала плечами, — Венеряне не такие безнадежные, если учесть, с чего они начали. Половина колонистов — неудачники, не нашедшие себя на Земле, а другая половина, сам знаешь, преступники.

— Неудачники и преступники, отбросы общества, ты говоришь. Но разве они стали лучше, переселившись сюда?

Я понимал, что глупо тратить последний день вместе на отвлеченные политические дискуссии, и поэтому, пригубив вино, решил поскорее уйти от этой темы.

— Впрочем, не все они так уж плохи, — примирительно сказал я. — Ну, например, их детишки. — Тема была вполне безопасной, детей все любят, к тому же бедный малыш за соседним столиком продолжал надрываться. — Как бы успокоить его? — сказал я нерешительно. — Но боюсь, я только напугаю его. Какой-то чужой здоровенный дядя, чего ему, мол, нужно. Как ты думаешь?

— Оставь, пусть кричит, — сказала Митци, снова гладя в окно.

Я печально вздохнул. Иногда я задавал себе вопрос, стоит ли мне терпеть все ее капризы и быстро меняющиеся настроения, и тут же сам себе отвечал — стоит.

Митцуи Ку — потрясающая женщина. Что за кожа, фигура! В ней не так много восточного от ее далеких предков — европейский разрез глаз, их небесно-голубой цвет. Похоже, кто-то из ее восточных предков ненароком согрешил когда-то.

Я решился еще на один заход. Взяв ее руку в свои, я, сентиментально вздохнув, произнес:

— Знаешь, этот маленький крикун что-то задел в моей черствой душе. Возможно, и мы когда-нибудь…

Митци вспыхнула и не дала мне закончить.

— Прекрати, Тарб!

— Я только хотел сказать…

— Я знаю, что ты хотел сказать. Лучше послушай, что я тебе скажу. Во-первых, я не люблю детей. Во-вторых, я не обязана их любить, потому что не собираюсь их иметь. И без меня есть кому поддерживать уровень рождаемости. В-третьих, тебя совершенно не интересуют дети, тебя интересует совсем другое, и на это я тебе отвечу прямо — нет!

Я умолк, но это совсем не означало, что она сказала правду. В ее словах не было даже половины правды.

Впрочем, потом все опять пошло на лад. Моим надежным союзником оказалось вино. Каким бы оно ни было на вкус, но оно свое дело делало — оно пьянило. Вторым союзником была сама Митци. Ее здравый смысл подсказал ей, что глупо спорить и препираться, когда в нашем распоряжении остались считанные часы.

Как только бутылка опустела, я уже без риска придвинулся к Митци поближе и обнял ее за талию. Я снова был счастлив, как в былые времена. Моя Митци, как всегда, склонила голову мне на плечо. Я поднял стакан с последним глотком вина.

— За нас, Митци, за этот прощальный день.

Странно, подумал я, глядя в эту минуту в конец зала.

Особа, убиравшая со столиков посуду, была как две капли воды похожа на ту смуглую инспектриссу пожарной охраны, с которой я вместе летел на самолете с Полюса.

Но я тут же забыл об этом, ибо Митци, подняв свой стакан, улыбнувшись, ответила на мой тост.

— Да, за наш прощальный день, Тенни, и за… ночь.

Это прозвучало коротко и весомо, как судебный вердикт. Мы поднялись и, поддерживая друг друга, двинулись к выходу. Голова слегка кружилась от вина, но я все же легким толчком в бедро обратил внимание Митци на столик у самой двери. Кажется, добрая половина пассажиров, прибывших на Русские горы, собралась сейчас на станции. За столиком у двери сидел уже примелькавшийся нам рыжий верзила с зелеными глазами. Очевидно, он уже уладил свои дела с шофером кареты «скорой помощи», ибо сидел за столиком один, делая вид, что углубленно изучает меню, хотя на это достаточно было бы одного взгляда. Когда мы проходили мимо, он поднял голову и посмотрел на нас. Черт с тобой, подумал я, скоро я уже не буду видеть ваши бесцветные физиономии. Поэтому я улыбнулся ему, но он не ответил. Да мне и не надо было его улыбки. Я бережно провел Митци в дверь и мы стали спускаться на перрон. Я, разумеется, тут же забыл об этом эпизоде. Но лишь на время.

Держась за руки, мы направились к ближайшей платформе, где уже стоял состав. Мне показалось, что все пассажиры уже вошли в вагоны, поэтому мы тоже направились к последнему вагону. Но дорогу нам преградил откуда-то взявшийся станционный дежурный.

— Не сюда, прошу прощения. Этот состав… э-э-э… неисправен. Пожалуйста, в следующий, платформа № 3.

У третьей платформы состава не было, но я заметил, его нос, торчавший из туннеля. Поезд, видимо, ждал сигнала семафора, что путь свободен.

Я вдруг почувствовал, что хмель, вместо того, чтобы выветриться, все больше туманит голову. Появилась неуверенность в движениях. Неужели вино было крепче, чем я предполагал? Мы не стали возражать дежурному и послушно повернули назад к переходу на платформу № 3.

— Переходите прямо здесь через путь, — вдруг услужливо предложил дежурный.

— А это не опасно? — заплетающимся языком спросила его Митци.

Дежурный, вместо ответа, с фамильярной заботливостью и снисходительностью к перебравшей парочке стал помогать нам спуститься на рельсы. Помогать? Да он просто столкнул нас с платформы. И тут я услышал стул колес выходящего из туннеля поезда. Я еще успел поразиться той скорости, которую он сразу же стал набирать.

Мы оказались на пути у мчащегося прямо на нас состава.

— Беги! — успел я крикнуть Митци.

— Тенни, беги! — почти одновременно со мной крикнула Митци. И мы бросились — но почему-то в разные стороны.

Если бы я был радом с Митци, я бы помог ей, я бы отбросил ее подальше с рельсов. Но не успев опомниться, я уже сам был прижат к краю платформы, и поезд со скрежетом затормозил. Слышались крики, перебранка, я почувствовал резкую боль в ногах, в глазах сверкали искры. С силой выброшенный на платформу, я еще какое-то время скользил по ней, обдирая колени. Голова гудела от удара, видимо, я ушиб ее, падая…

Не знаю, что болело больше — голова или ноги. Вокруг меня кто-то суетился, слышались голоса.

— Кому-то вздумалось прогуляться по рельсам.

— … один убит, другой ранен.

— Где врач? Позовите врача…

Кто-то склонился надо мной. Я увидел чьи-то розовые щеки и выпученные от удивления глаза.

Я не поверил — неужели Марти Мак-Леод, помощник начальника станции?

Что было потом, я смутно помню, какие-то отрывки. Марти потребовала, чтобы меня немедленно доставили в посольство, а доктор, с упорством, достойным лучшего применения, твердил, что немедленно должен отвезти меня в больницу. Кто-то, заглянув через плечо Марти, удивленно свистнув, воскликнул:

— Это мужик. Он живой…

Я узнал рыжего парня. Опять он.

А потом помню тряску в карете «скорой помощи» и мысли о Митци, о себе, о том, что, пожалуй, хорошо, что не сказал ей, что люблю ее, да так ли это на самом деле? Ведь она тоже никогда не говорила мне об этом, даже когда лежала в моих объятиях. И вообще, если на то пошло, она ничем не выказывала своих чувств ко мне. Мне, конечно, жаль, что Митци погибла. С этими мыслями я незаметно уснул.

Но Митци не погибла.

Меня недолго продержали в больнице, наложили повязки, вправили вывихи, сделали парочку рентгеновских снимков, а затем отдали на попечение Марти Мак-Леод. От нее-то я и узнал, что Митци жива. У нее многочисленные переломы, внутренние кровоизлияния и ушибы. Ей оказывается экстренная врачебная помощь. Нас будут постоянно извещать о ее состоянии, так нам сказали.

Что ж, неплохие новости, но настоящей радости я не испытывал, ибо мысли мои были уже заняты другим. Чем больше я приходил в себя, тем подозрительней казались мне теперь обстоятельства всего, что с нами произошло на станции «Русские горы». В конце концов я окончательно пришел к выводу, что это был отнюдь не несчастный случай.

Надо отдать должное Марта. Как только мы оказались в посольстве, где я мог уже не бояться чужих ушей, я рассказал ей все. И она выслушала меня со вниманием.

— Мы все проверим, — успокоила она меня. — Но я ничего не смогу предпринять, пока не поговорю с Митци. А теперь спи.

Это не было ни приказом, ни советом, а скорее констатацией факта, ибо мне сделали укол, хотя я, кажется, этого не заметил и он начал уже действовать.

Когда я проснулся, у меня едва хватило времени, чтобы одеться и поспеть на собственные проводы.

Если говорить о праздниках и приемах, то в нашем посольстве на Венере сложилась довольно курьезная практика. У венерян не так много официальных праздников, но те, что есть, отмечаются с немалым энтузиазмом. Что касается нас, дипломатов, то это всегда доставляет нам массу хлопот. По протоколу нам надлежит на них присутствовать. Разумеется, это не относится к таким, как «День освобождения от ига рекламы», или «День борьбы с Рождеством». Поэтому со временем как-то само собой установилось, что в их праздники мы тоже стали затевать приемы, но уже совсем по другому, нашему, поводу, а таковой всегда можно найти. Иногда он сам находился при назначении дипломата на Венеру. Так, например, получилось с Джимом Холденом из фирмы «Коды и цифры». Говорят, его послали на Венеру только потому, что он родился в день рождения ренегата Митчела Кортнея.

Итак, сегодняшняя вечеринка официально считалась моими проводами. Все поздравляли меня, говорили, что я счастливчик и могу не только отряхнуть прах Венеры со своих ног, но и рассчитывать на повышение. А еще, что мне чертовски повезло, и я чудом спасся от трамвайных колес. Это, разумеется, говорили мне мои посольские коллеги. Что касается венерян, то на сей счет они, должно быть, придерживались особого мнения.

Но будем справедливы к ним. Боюсь, венеряне, так же как и мы не шибко любили званые вечера и прочие церемонии. Разумеется, мы всегда приглашали на свои приемы представителей венерянской верхушки, и они приходили. Никто, разумеется, не станет утверждать, что делали они это с удовольствием. Они были вежливы, но не более. Если это были женщины, они соглашались потанцевать с нашими дипломатами, но не более двух танцев, и обязательно с разными партнерами. Однако, мне кажется, танцевали они с удовольствием хотя бы потому, что, как правило, были на голову выше наших мужчин. Венерянки не были многословны, и их беседа с партнером во время танцев обычно ограничивалась двумя-тремя фразами.

— Сегодня жарко, вы не находите?

— Разве? Я не заметила.

— Ваши новые трубы Хилша отлично работают.

— Рада слышать это. Спасибо.

А следующий танец она уже танцевала с другим. Если же тебе взбрело в голову снова найти ее (хотя маловероятно, что такое взбредет тебе в голову), ее уже след простыл. Мужчины вели себя почти так же, только вместо танца, это могли быть рюмочка-две у стойки бара и такой же немногословный разговор о погоде или матче между местными хоккейными командами «Порт-Кэти» и «Северная звезда». Приемы и банкеты, устраиваемые венерянами, были так же скучны, как и наши, и мы тоже норовили поскорее улизнуть с них. Митци как-то сказала, что по данным ее агентов, настоящее веселье у них начиналось после того, как мы уходили. За все время никому из нас не было предложено остаться. Впрочем, все дипломатические приемы одинаковы — никаких серьезных разговоров и никакого веселья.

Но, оказывается, бывают и исключения.

В этот прощальный вечер на Венере моей первой партнершей по танцам оказалась стройная венерянка из их Департамента межпланетных связей. Ее бескровное, как рыбье подбрюшье, лицо чуть оживлял блеск платиновых волос. Если бы не мысли о Митци, я, пожалуй, получил бы удовольствие, танцуя с ней. Но она сама постаралась все испортить.

— Мистер Тарб, — сразу же с вызовом нетрадиционно начала она, — не кажется ли вам, что ваша попытка вылить ушаты рекламных помоев на головы шахтеров Гипериона по своей сути безнравственна?

Она, бесспорно, была мелким клерком. Никто из ее начальников никогда бы не позволил себе такого. Но меня обеспокоили не ее дерзкие слова, а опасная близость моего начальства, которое могло все это слышать. Но, кажется, она не собиралась умолкнуть или хотя бы понизить голос.

Мне пришлось выслушать обвинения в том, что наши военные космические корабли постоянно несут вахту на орбите Венеры, не имея на то права, или разрешения. Мы наложили запрет на посылку на Марс научной экспедиции венерян и все такое прочее. Я попробовал было решительно возразить, но она еще больше повысила голос. Я видел, что на нас уже все смотрят, и в том числе Гэй Лопес, стоявший рядом с Марти Мак-Леод. Мне не понравилось, какими взглядами эти двое обменивались. Как только умолкла музыка, я поспешил в бар. Свободное местечко у стойки оказалось рядом с Павлом Боркманом, начальником какого-то сектора в венерянском Департаменте тяжелой промышленности. Я уже встречался с ним и поэтому решил, что десять минут безобидной болтовни о последнем проекте очистки воздуха в зоне Антиоазиса или о строительстве нового гиганта ракетостроения помогут мне вполне безопасно скоротать оставшееся время. Но не то тут-то было. Он слышал обрывки моего злополучного разговора с платиновой блондинкой и, разумеется, не мог отказать себе в удовольствии съязвить на мой счет.

— Не следует ввязываться в заварушку, если силенок не хватает, Тарб. — Он несомненно намекал не только на мою громкоголосую партнершу по танцам, но и красноречивые синяки и ссадины на моем лице.

Будь я посообразительней, я ограничился бы рассказом о том, что на самом деле произошло на трамвайной станции. Но мои чувства были настолько оскорблены, что я начал с того, что стал жаловаться на свою партнершу по танцам, и заказал стаканчик виски, что совсем не следовало делать.

Боркман, тоже перебравший лишнего, не раздумывая принял вызов, и мы оба вышли на тропу, обильно усеянную медвежьими капканами.

— Вам следует наконец понять, Тарб, что мы свободные граждане Венеры. Мы имеем право протестовать против навязывания нам с помощью рекламы товаров, которые нам не нужны, да еще под дулом пистолета…

— Никто не угрожает оружием планете Гиперион, Боркман. Вы это прекрасно знаете.

— Пока нет, — согласился он. — Но разве вы не делаете это у себя на Земле?

Я рассмеялся. Мне было жаль его.

— Вы имеете в виду аборигенов?

— Да, я говорю о тех, чудом уцелевших, но уже обреченных уголках вашей планеты, где еще не бесчинствует реклама.

Он уже начал меня раздражать.

— Боркман, — сказал я. — Вы прекрасно осведомлены о том, что мы держим там ограниченные контингенты наших людей. Если кое-кто из них вооружен, то только для самообороны. Я знаю, что я говорю. Я сам проходил там службу как резервист, когда учился в колледже. Такие соединения нужны там для порядка. Ни о каком насилии не может быть и речи. Пора бы вам знать, что даже среди самых отсталых национальных групп растет стремление приобщиться к благам рынка. Разумеется, находятся еще замшелые консервационисты, которые противятся этому. Но если лучшие люди стремятся к прогрессу, почему бы не помочь им.

— Значит, для этого вы посылаете туда войска? Понятно, — иронично заметил мой собеседник, качая головой.

— Это пропагандистские отрады, — поправил я его. — Никакого насилия. Никакого принуждения.

— И никакого спасения от вас, как это уже показала Новая Гвинея.

— Да, там события несколько вышли из-под контроля, — вынужден был признать я. — Но право же, Воркман…

— Право же, Тарб, — перебил он меня, со стуком опустив стакан на стойку. — Мне пора. Спасибо за интересную беседу.

Он ушел, а я остался, испытывая неприятное раздражение.

Далась ему эта Гвинея. Меньше тысячи убитых. Зато остров бесповоротно стал частью цивилизованного мира. Нам даже удалось открыть филиал нашего Агентства в Папуа, а это кое-что да значит. Я залпом опорожнил стакан, повернулся… и нос к носу столкнулся с Гэем Лопесом. Улыбаясь во весь рот, он прошел мимо, бросив взгляд через плечо в тот конец зала, где была Марти Мак-Леод. Я увидел, как она, подойдя к послу, стала что-то нашептывать ему на ухо, поглядывая на меня.

Я понял, что сегодня у меня день невезения. Но поскольку завтра я уезжал, мнение моих посольских коллег мало уже интересовало меня. Я решил выдержать все до конца с невозмутимостью настоящего дипломата.

Но не тут-то было. Злоключения продолжались. Второй моей партнершей по танцам оказалась Неряха Берти. Мне бы славировать и улизнуть поскорее, но после выпитого вина ноги не очень слушались, и я не успел. Она уже стояла передо мной как всегда небрежно одетая, с копной высоко взбитых на макушке волос, — чтобы казаться выше ростом.

— Мой танец, Тенни? — хихикнула она, обдавая меня винным перегаром.

— Мечтаю об этом, — соврал я.

У Неряхи Берти (или Ренегатки Берти, как ее еще называют наши посольские), было все же одно бесспорное достоинство — даже на высоких каблуках и со взбитой прической, она при всем желании не могла возвышаться над партнером, как эти непомерно высокие венерянки. К сожалению, других достоинств у бедняжки не было.

С ренегатами у нас больше всего неприятностей. Берта, ныне помощник Куратора всей библиотечной сети на Венере, некогда работала одним из помощников главы Исследовательского отдела рекламы Агентства «Таунтон, Гэтчуайлер и Шокен». Но отказавшись от всего, она вдруг эмигрировала на Венеру и теперь изо всех сил подтверждала свою лояльность новой родине.

— Итак, мистер Теннисон Тарб, — сказала она, тяжело опираясь на мою руку и с явным удовольствием разглядывая мои синяки. — Похоже, чей-то муженек вернулся домой раньше, чем его ожидали.

Вы скажете, — невинная шутка? Отнюдь. Шутки Неряхи Берти никогда не отличались безобидностью. Вместо приветствия она могла крикнуть так, чтобы все слышали: «Как вдет компания лжи? Успешно?» или вместо прощания: «Грех отнимать драгоценное время у торговца залежалым товаром, отравителя младенцев. Пока». Никто не посмел бы вести себя так, ни мы, ни венеряне, а ей все сходило с рук. В посольстве нам почти официально намекнули, что лучше всего выслушивать ее дерзости с улыбкой и молчать. Что я и делал все годы своего пребывания на Венере. Но почему я должен был терпеть это сейчас? С какой стати? И я сказал ей все, что хотел…

Конечно, я не оправдываю себя. Карлос, муж Берти, ради которого она пренебрегла карьерой и покинула Землю, был пилотом воздушных трасс на Венере. Спустя год после свадьбы он лишился в авиакатастрофе не только правой ноги, но и еще одной немаловажной части тела по соседству. Любой намек на это приводил Берти в ярость.

Поэтому, когда я, объясняя происхождение синяков на лице, сказал ей с притворной улыбкой, что, мол, просто хотел помочь ее Карлосу, да не в ту постель угодил, можно представить, какой была ее реакция. Согласен, не смешно.

Берти сразу даже не нашлась что ответить. Она лишь охнула и оттолкнула меня. Мы остановились на середине зала. И тут она громко обозвала меня подонком. Глаза ее были полны слез. Должно быть, от злости.

Я не успел опомниться, как чьи-то острые, как зубья капкана, пальцы впились в мое плечо.

— Берти, разреши мне умыкнуть твоего кавалера. На минутку, — услышал я вежливый голос Марти Мак-Леод.

Вытащив меня в коридор, Марти дала себе волю.

— Идиот! — прошипела она, брызгая слюной прямо мне в лицо.

— Она первая начала. Она сама… — беспомощно пытался оправдываться я.

— Я слышала, что она сказала. И все, кто был в зале, слышали, что сказал ты! Черт возьми, Тарб… — Она наконец отпустила мое плечо. Я испугался, что теперь она вцепится мне в горло, такой у нее был вид. Я даже отступил назад в испуге.

— Согласен, я был неправ. Но ты же знаешь, в каком я сейчас состоянии. Не забывай, что меня сегодня чуть не убили…

— Это был несчастный случай. Посольство подтвердило это в официальном заявлении. Советую тебе запомнить это. Кому взбредет в голову покушаться на того, кто и без того уезжает. Чушь!

— Покушались не на меня, покушались на Митци. Может, кто-то узнал, чем она занимается…

— Тарб! — Она уже не шипела на меня, как змея. Не было в ее голосе и раздражения, а лишь ледяное предупреждение, от которого мне стало не по себе. Она быстро оглянулась, не подслушивает ли кто нас. Конечно, мне не следовало так распускать язык за стенами посольства. Это было правилом номер один.

Я попытался было еще что-то сказать, но она предупреждающе подняла руку.

— Митци Ку жива, — сказала она. — Ее оперировали. Я видела ее полтора часа назад, когда была в больнице. Она еще не пришла в сознание, но опасность миновала. Если бы ее хотели убить, это легко можно было сделать на операционном столе, и никто бы об этом не узнал. Но они не сделали этого…

— И все же…

— Отправляйся к себе, Тарб, тебе надо отлежаться. Видимо твои травмы намного серьезней, чем мы думали.

Не дав мне возразить, она указала мне в конец коридора, где было посольское общежитие.

— А я должна вернуться к гостям, — сказала она. — Но по дороге я загляну к себе и кое-что добавлю к одной служебной характеристике. Твоей, Тарб.

Она стояла и смотрела мне вслед, пока я не скрылся за дверью.

Больше я ее не видел. И вообще я больше не видел никого из своих посольских коллег, ибо ранним утром два посольских охранника подняли меня с постели и, втолкнув в автобус, отвезли на космодром, где уже ждала челночная ракета. Через три часа она доставила меня на орбиту, где находился космический корабль. А еще через полчаса я уже лежал в рефрижераторной капсуле, ожидая, когда меня усыпят и заморозят для перелета.

Хотя космический лайнер должен был стартовать только через шесть часов, посол распорядился убрать меня с Венеры, как можно раньше. Что и было сделано.

Я постепенно приходил в себя, испытывая неприятное жжение и покалывание в онемевших членах, к которым снова приливала кровь. Я все еще был в капсуле, но на мне уже был комбинезон оттаивания, закрывавший меня, как кокон, — видны были только глаза.

Кто-то смутно знакомый, склонился надо мной.

— Привет, Тенни, — услышал я голос Митци Ку. — Удивлен. Не ожидал?

Конечно, я был удивлен и, конечно, не ожидал, но я не мог подобающим образом выразить степень моего удивления. Кроме того, уже другие чувства овладевали мною. Например, в моем полусонном сознании рождалось сожаление, что все так бездарно закончилось у нас с Митци, и наша прощальная ночь не состоялась. А теперь едва ли можно рассчитывать на нее.

Вид Митци меня напугал. Половина ее лица была скрыта под толстым слоем бинтов, оставивших лишь щель для рта, кусок подбородка и узкие прорези для глаз. Разумеется, заживание ран — дело времени, да еще в условиях заморозки. Да и оперировали ее совсем недавно.

— С тобой все в порядке, Митци? — наконец выдавил я из себя.

— Конечно, в порядке, — вдруг рассердилась она. — Впрочем, пройдет еще несколько недель, прежде чем я буду в полной норме. А пока я на амбулаторном лечении. Видишь ли, — и тут мне показалось, что она улыбнулась, хотя я понимал, что это невозможно. Но мне так показалось. — Как только врачи выпустили меня из больницы, я тут же решила, что с меня хватит Венеры. Я разорвала контракт и улетела последней ракетой. Как видишь, я успела на корабль. Меня не подвергали заморозке до тех пор, пока не затянулись швы. И вот я перед тобой.

Зуд и жжение становились нестерпимыми, и я буквально содрал с себя комбинезон. Митци одобрительно кивнула.

— Молодец, Тенни. Через девяносто минут посадка на Луне. А тебе надо успеть хотя бы брюки натянуть.

Возвращение Теннисона Тарба

I

К моему удивлению на корабле оказались два провинившихся морских пехотинца, что было весьма кстати. Не будь их, я сам не сошел бы по трапу. Митци вся забинтованная, со множественными переломами, кажется, держалась куда лучше, чем я. Действительно, я чувствовал себя в полном смысле слова больным. Правда, я всегда плохо переносил космические перелеты. Когда же мы сделали пересадку на Луне, я не думал, что мне будет так худо.

Венера — ужасное место. Это верно, но на ней, по крайней мере, нет невесомости, а Луна в этом отношении куда менее гостеприимная планета. Ее старожилы рассказывают, что лишь после шести месяцев привыкания им удается донести до рта чашку кофе, не расплескав его по стенам. Что ж, проверить это мне не удастся, подумал я, ибо задерживаться здесь я не собирался. Если бы мы летели обычным рейсом, пересадки на Луне не было бы. Но этот лайнер доставил нас лишь на Луну, где мы должны были пройти карантин, прежде чем отправиться дальше.

В сущности, карантин оказался подлинным фарсом. Я не хочу сказать ничего плохого о наших рекламных агентствах, они хорошо наладили все службы на Земле. Но идея карантина, якобы уберегающего Землю от венерянских микробов и инфекций, оказалась глупой затеей. На Венере самая опасная инфекция — это консервационистские идеи, и, казалось бы, таможенники должны были бы это знать и досматривать венерян с особым пристрастием. Но они пропускали их без всякого досмотра, лишь мельком взглянув на паспорта. Я, конечно, говорю не о членах экипажа, которые все равно далее гостиницы аэропорта вообще не имели права отлучаться. Я говорю о беспрепятственном пропуске через таможенный контроль всех венерянских бизнесменов и даже дипломатов.

А вот нам, землянам, досталось. Меня и Митци заставили пройти в самое дальнее помещение аэровокзала. Здесь нас усадили на стулья и самым тщательным образом магнитным щупом проверили не только багаж, но, даже наши документы. А затем начался самый настоящий допрос. Письменно мы должны были сообщить о всех своих служебных контактах с венерянами за последние годы, о их причинах и содержании бесед. Затем пришел черед личных контактов и знакомств, и тоже — причины, темы разговоров и прочее. Изолированные в наглухо закрытом помещении, мы провели целых три часа, заполняя бесчисленные анкеты и вопросники, отвечая на буквально идиотские вопросы. А затем, допрашивавший нас таможенный чиновник, сделав особенно серьезное лицо, как бы перешел к самому для него главному.

— Нам известно, — начал он, — что некоторые из землян для того, чтобы получить визу на Венеру, прибегают к различным уловкам, обману и нарушению клятвы гражданина.

Что ж, он был прав, так оно и было. Виноваты в этом сами венеряне, уподобившиеся японцам, которые век назад подобным образом заставляли европейцев отрекаться от Библии и топтать ее ногами. Эмиграционные законы венерян практически не оставляют человеку выбора. Или четыре-пять часов допроса, грубый досмотр багажа и унизительный личный обыск, или добровольное отречение от земной цивилизации, от рекламы, ее пропаганды и любых средств воздействия на общественное мнение (у них это называется: «Манипулирование общественным сознанием»). Попутно от допрашиваемого ожидалось, что он сделает одно-два оскорбительных выпада в адрес родного рекламного агентства. В зависимости от своих способностей к мимикрии, каждый мог облегчить или усложнить себе получение визы.

Но то, что проделывали со мной и с Митци, иначе, как грубым фарсом не назовешь. Услышав то, что изрек чиновник, я попытался было рассмеяться ему в лицо, но Митци поспешила опередить меня.

— Да, мы слышали кое-что об этом, — она бросила на меня предупреждающий взгляд. — Значит, это правда, а не просто слухи?

Таможенный инспектор отложил в сторону ручку и пристально посмотрел на Митци.

— Вы хотите сказать, что не уверены, правда это или ложь?

— Мало ли что люди болтают, — небрежно воскликнула Митци. — А начинаешь проверять и, оказывается, нет ни одного конкретного факта, подтверждающего это. Просто слухи. Кто-то слышал от знакомых, кто-то от друзей, а те тоже от кого-то… Я не верю, что добропорядочный и законопослушный землянин способен на это. Лично я никогда не совершала подобного поступка. Не совершал его и мистер Теннисон Тарб. Кроме того, что это аморально, нам пришлось бы со всей ответственностью отвечать за это, вернувшись на Землю.

Инспектор, наконец, весьма неохотно отпустил нас. Оказавшись за дверью, я шепнул Митци.

— Спасибо, ты спасла меня.

— Два года назад они решили ужесточить процедуру досмотра, — пояснила Митци. — Если бы мы, не дай бог, признались в том, что нарушили клятву, это попало бы в наши досье со всеми вытекающими отсюда последствиями.

— Странно, ты знаешь об этом, а я нет.

— Я рада, что ты это заметил, — не без злой иронии сказала Митци, и я понял, что она раздражена. — Прости, — однако тут же извинилась она. — У меня отвратительное настроение, я думаю мне нужно как можно скорее снять повязку. А там и наш корабль прибудет.

…Земля! Родина «гомо сапиенс», очаг подлинного гуманизма и цивилизации! Когда мы пошли на снижение, и я увидел у края посадочного поля ракету, ярко расписанную всякими надписями вроде «Эверет любит Алису», я окончательно поверил, что вернулся домой. О, эта народная выдумка и фантазия землян! Куда бедной Венере до этого.

В толчках и грохоте мы спускались с небес на земную твердь. Я с тревогой думал о незарубцевавшихся еще швах на лице Митци, но она, пристегнутая ремнями к сиденью, продолжала безмятежно спать.

Под нами была зелено-серая гладь океана с зловещими пятнами загрязнений и родной североамериканский континент с пестрым ковром городов, приветствовавших нас сквозь пелену смога. Солнце, которое мы оставили позади, снова встречало нас, когда мы, скользнув над океаном, делали еще и еще один разворот, чтобы сбить силу инерции и наконец плавно совершить посадку на просторах нью-йоркского космодрома. Добрый старый Нью-Йорк с его шумом, сутолокой и толчеей. Я чувствовал, как сердцу становится тесно в груди от переполнявших его гордости и счастья.

Я снова дома. А Митци проспала все.

Полусонная, недовольно морщась, она сидела в своем кресле и ждала, когда тягач подтащит нас к входу в вокзал.

— А ведь здорово снова вернуться домой, Митци, как ты считаешь, а? — восторженно воскликнул я, улыбаясь во весь рот.

Наклонившись в мою сторону к иллюминатору, Митци взглянула в него.

— Угу, — без всякого энтузиазма согласилась она, — Надеюсь, что…

Но мне так и не довелось узнать, на что она собиралась надеяться, ибо Митци вдруг отчаянно раскашлялась.

— Господи, что это? — наконец, передохнув, спросила она.

— Воздух Нью-Йорка, — успокоил ее я. — Ты просто отвыкла от него за эта полтора года.

— Почему же его не фильтруют? — почти жалобно простонала она.

Я не стал ей говорить, что воздух фильтруется, да еще как, ибо уже собирал наш багаж и готовился к выходу.

Было семь утра по нью-йоркскому времени. Вокзал был почти пуст, и это было хорошо. Однако полное отсутствие тележек для багажа и носильщиков мне не понравилось. Митци безразлично плелась за мной в ту часть зала, где мы должны были получить наш багаж.

Здесь меня ждал сюрприз в лице Вэла Дембойса, старшего помощника президента и главного управляющего Агентства. Розовощекий, с веселым блеском в глазах, тряся кругленьким брюшком, он семенил навстречу.

Я подумал, почему, черт возьми, я должен удивляться, что он встречает меня? Я неплохо поработал на Венере и вполне заслужил встречу на таком уровне. И все же. Агентство не пошлет своего высшего чиновника в такую рань встречать рядового сотрудника. Значит… и сердце радостно екнуло. Я протянул Вэлу руку.

— Здорово, Вэл, чертовски рад тебя видеть…

Но он, не замечая протянутой руки, устремился прямо к Митци.

У толстого коротышки Вэла лицо было такое круглое, что когда он улыбался, оно напоминало тыквенную маску в День Всех Святых. Поэтому когда он широко улыбнулся Митци, я испугался, что тыква сейчас лопнет, перерезанная улыбкой почти пополам.

— Митци-и, душка! — завопил он так, будто боялся, что она его не услышит, хотя подошел к ней совсем близко. — Чертовски соскучился по тебе, детка! — и привстав на цыпочки, он попытался чмокнул, ее.

Митци, вместо ответа, еще выше вскинула голову, поэтому Вэл своим приветственным поцелуем едва коснулся ее подбородка.

— Привет, Вэл, — сдержанно произнесла она.

Радужная улыбка сползла с лица бедняги, а я подумал, что вот сейчас Митци, из-за своей строптивости, возможно, упустила отличный шанс на повышение, если он у нее был. Но Дембойс уже привел в порядок свое лицо и снова улыбался так широко и радостно, словно ничего не произошло. Он даже похлопал Митци по бедру, правда торопливо и словно с опаской.

— Сорвать такой куш, Митци! Это замечательно! — Он отступил шаг назад, как бы любуясь ею, и подобострастно хихикнул. — Я снимаю шляпу перед тобой.

Я ничего не понял, и мне показалось, что Митци тоже, но в это мгновенье легкая тень прошла по ее лицу, и она еще крепче сжала губы.

А Дембойс наконец повернулся ко мне.

— Тебе не повезло, Тенн. Что поделаешь, — промолвил он добродушно, не без некоторого покровительства и, как мне показалось, снисхождения.

То, как восторженно он приветствовал Митци, меня почти не удивило. В свое время до меня тоже доходили слухи об эпизодических романах Митци, в том числе и с Вэлом Дембойсом. Но сейчас это мало меня беспокоило — на что не пойдешь в нашем Агентстве ради карьеры. К тому же не мне быть судьей.

Однако, о каком «куше» он говорил? Почему Митци ничего мне не сказала?

— Ты о чем, Вэл? — спросил я.

— Разве она тебе не говорила? — выпятив пухлые губы, улыбнулся Вэл. — Она подала в суд на трамвайное депо, и выиграла процесс. Шесть миллионов долларов ждут ее в банке нашего Агентства. Вот как!

Я дважды повторил эту ошеломляющую цифру.

— Шесть миллионов, свободных от налогообложений! — ликовал Вэл, будто он, а не Митци, стал их обладателем. Может, он на что-то рассчитывал?

Я откашлялся.

— Кстати о процессе… — начал я, но Митци, перебив меня, громко воскликнула, указывая на ленту конвейера.

— Вот мой саквояж, Вэл!

Вэл бросился к конвейеру, стащил с него саквояж Митци и, запыхавшись, опустил его у ее ног.

— Я хотел сказать… — снова начал я, но меня уже никто не слушал.

— Это первый чемодан, а за ним, небось, еще десяток, а Митци? — игриво кокетничал Вэл, пытаясь обнять Митци за талию, насколько это позволял его рост и короткая пухлая рука.

— Нет, никаких чемоданов больше не будет. Я всегда путешествую налегке, — ответила Митци, уклоняясь от объятий.

Дембойс обижено посмотрел на нее.

— Ты изменилась, Митци. Мне даже кажется, ты стала еще выше ростом.

— Что ж, вполне возможно. Это от пребывания на Венере. Там меньшая сила притяжения.

Разумеется, она шутила. Разница между Землей и Венерой не так уж велика. Но мне было не до шуток. Я ломал голову над загадкой — как это Митци удалось получить компенсацию за травмы, да еще в таких размерах, а я остался в дураках.

Но мои невеселые раздумья сразу же были забыты, как только я увидел нечто, медленно ползущее вместе с лентой конвейера и отдаленно напоминающее мой чемодан.

— О, черт! — не смог удержаться я от возгласа ужаса.

Видимо, ни прочные стенки, ни отличные замки, ни даже надпись: «Осторожно. Стекло» не спасли мой чемодан от чего-то ужасного. Было похоже, что по нему проехался тягач, буксирующий космические лайнеры. Одна сторона чемодана напоминала осевшее суфле, благоухающее смесью коньяка, одеколона и зубной пасты. Увы, я уложил в этот прочный кофр все, что могло разбиться.

— Да, дело дрянь, — промолвил Дембойс, поглядывая на часы и этим выказывая явные признаки нетерпения. — А я хотел заодно подбросить и тебя. Но, боюсь, этот запах никогда не выветрится из моей машины. У тебя, кажется, еще есть багаж?

Я все понял.

— Ладно, езжайте, — сказал я мрачно. — Я возьму такси.

Глядя им вслед, я думал о выигранном Митци процессе, и еще о том, стоит ли уже сейчас заявить о порче чемодана и нанесенном мне ущербе, или подождать, когда я получу весь багаж.

Разумеется, я, как всегда, выбрал самый худший из возможных вариантов. Я решил подождать. Когда вся кладь была разобрана пассажирами и я остался один перед остановившимся конвейером в пустом зале аэровокзала, я понял, что на меня свалилась еще одна проблема.

Когда я наконец изложил ее дежурному администратору, тот тут же снял с себя всякую ответственность за раздавленный чемодан, однако пообещал навести справки об остальном багаже, пока я буду писать жалобу, если я считаю, что есть смысл ее писать, потому что мой чемодан, он уверен, был поврежден еще до разгрузки корабля.

Я предоставил ему вполне достаточно времени на поиски моего багажа, ибо справиться с заполнением многочисленных форм и бланков, в которых требовалось самым подробным образом перечислить содержимое всех моих чемоданов, оказалось не так уж просто. Когда жалоба наконец была готова и я вручил ее дежурному, он заставил меня прождать еще полчаса. Это позволило мне дозвониться в Агентство и сообщить, почему я задерживаюсь. Но, кажется, их это мало интересовало. Зато они сообщили мне адрес снятой для меня квартиры и посоветовали направиться прямо туда, а в Агентстве меня ждут не ранее завтрашнего утра. Вернувшийся дежурный «обрадовал» меня вестью, что мой багаж отправлен не то в Париж, не то в Рио-де-Жанейро, и, что, в том и в другом случае, получить его в ближайшее время мне не удастся.

Таким образом, оказавшись совсем налегке, я, разумеется, не стал брать такси, а примкнул к общей очереди, выстроившейся у входа в подземку.

После получасового стояния, продвинувшись уже к самому входу в метрополитен, я вдруг вспомнил, что не обменял венерянские деньги на доллары и пенсы, и бросился искать обменные автоматы. Наконец, найдя один, сунул в него свою кредитную карточку и услышал ровный механический голос автоответчика: «Сожалеем, сэр, мадам, автомат неисправен. Пользуйтесь ближайшим автоматом, указанным в плане данного квартала».

Я обыскал всю будку автомата, но никакого плана не нашел. Добро пожаловать домой, Тарб.

II

Нью-Йорк, Нью-Йорк! Где есть еще такой чудесный город? Все неприятности забылись, даже коварство Митци, лишившей меня заслуженной доли компенсации за увечья. Десять лет не изменили здесь ничего — те же небоскребы, теряющиеся в сером с редкими вкраплениями снежинок тумане. Холодный воздух, зима, пятна нерастаявшего грязного снега у подножий домов. То и дело кто-то торопливо нагибался и, оглядываясь по сторонам, собирал его в кулек, чтобы отнести домой. Так здесь иногда пытаются решить проблему экономии воды. После жаркой и удушливой Венеры мой город казался мне раем. Я пялился на него с любопытством провинциального зеваки, то и дело натыкаясь на спешащих прохожих, да и не только на них. Оказывается, я совсем забыл правила уличного движения.

А кругом кишели автобусы, автокары, педальные кебы, индивидуальные машины разных моделей, и все это соревновалось — кто кого обгонит. Между ними в любой зазор ловчили прошмыгнуть прохожие.

Мостовые запружены, на тротуарах не протолкнуться, а дома то и дело извергают новые потоки людей и так же жадно их поглощают. Что может быть роднее сердцу истового нью-йоркца, вернувшегося из дальних странствий домой? Но, мне кажется, озабоченные, спешащие прохожие, на которых я обалдело натыкался, думали иначе. Но что мне до них и до того, что они кричали мне вдогонку, возможно, даже ругательства. Моя душа блаженно парила в этом угарном, холодном предвечернем воздухе. Сверкала реклама, особенно ярко новая, затмевая краски старой, покрытой грязью и копотью. Огромные рекламные щиты иногда бывали сверху до низу исписаны чьей-то разгулявшейся рукой. По краям тротуара стояли зазывалы, бесплатно предлагающие отведать новые образцы сигарет и напитка Кофиест, или купоны на приобретение со скидкой тысячи разных мелочей. Гигантские голограммы рекламировали уют, новейшее кухонное оборудование и трехдневное увлекательное путешествие в экзотические точки планеты. — Звенели колокольчики лотошников. Я был дома, я любил этот сумасшедший город.

Протискиваться через толпу становилось все труднее, поэтому нет ничего удивительного в том, что, увидев неожиданно открывшийся мне кусок свободного тротуара, я тут же выскочил на него. Пожилой мужчина, которого я напоследок толкнул, как-то странно посмотрел на меня.

— Осторожно, парень, смотри, куда идешь! — вдруг крикнул он мне вслед, и указал рукой на какой-то грязный щит. Но тот так был изрисован уличными бездельниками, что при всем желании я не смог бы прочесть первоначальную надпись. Возможно, он о чем-то предостерегал, но я был не в том настроении, чтобы считаться с запретами городских властей.

Не останавливаясь, я прошел дальше… Бах! От тупого удара загудело в голове. Перед глазами словно взорвался фейерверк, и после нескольких неверных шагов я оступился и упал. Тонкие голоса, хором скандировавшие: «Моки-Кок, Моки-Кок, Моки-Кок» буравчиками ввинчивались в мозг. Отвратительный зловонный запах ударил в нос, по телу пробежала неприятная леденящая дрожь. Где я? Что со мной?

Прошла, казалось, вечность, пока я наконец с трудом поднялся на ноги. В ушах продолжало звенеть, глаза саднило.

— Я предупреждал тебя, парень, — снова крикнул мне старик. Он стоял на том же месте, где я столкнулся с ним. Значит, прошло не так уж много времени. На его лице было все то же, показавшееся мне странным выражение. Теперь я понял — это были тревога и сочувствие.

— Я говорил вам, — повторил он. — Вы не послушались и вот видите, что получилось.

Он опять указал рукой на щит. Я подошел поближе и наконец разобрал, что там было написано: «Осторожно! Коммерческая зона. Безопасность не гарантируем».

Выходит, в моем городе кое-что все же изменилось, пока я был в отъезде.

Старик осторожно потянул меня за рукав, пытаясь отвести подальше от щита. В сущности он не так уж crap, подумал я, разглядев его вблизи. Просто порядком потрепан жизнью.

— Что такое Моки-Кок? — спросил я его.

— Моки-Кок — это освежающий, тонизирующий, приятный на вкус напиток, приготовленный из экстракта кофейных зерен и какао с добавлением аналогов кокаина… — Заучено произнес он и тут же с готовностью предложил — Хотите попробовать?

Я кивнул, сам не зная почему.

— Деньги есть? — коротко спросил он.

Мне удалось обменять какую-то толику венерянских денег.

— Угостите, если я покажу, где можно его достать? — услужливо предложил мой новый знакомец.

Я было подумал, на кой черт мне его услуги, я наверняка сам найду, но пожалел беднягу, такой несчастный был у него вид.

Я последовал за ним до первого угла, за которым, как я и ожидал, был автомат. Я уже видел такие автоматы на Луне, в аэропорту и на улицах.

— Брать одну банку нет смысла, — подсказал мне мой попутчик. — Берите упаковками. В каждой по шесть банок.

Когда, вскрыв упаковку, я протянул ему банку Моки-Кока, он сорвав крышку, тут же жадно опустошил ее. Шумно, с облегчением вздохнув, он наконец представился.

— Зовите меня просто Эрни. Добро пожаловать в наш клуб.

Я с любопытством попробовал напиток. Довольно приятный на вкус, но ничего особенного. Зачем такой ажиотаж, подумал я.

— О каком клубе вы говорите, Эрни? — спросил я, и, движимый дальнейшей любознательностью, открыл вторую банку.

— Теперь, в некотором роде, можно считать, что вас «зацепили». Я же предупреждал вас, — сказал он, как бы сокрушаясь, и тут же предложил — Я провожу вас.

Бедняга. Пока мы брели в поисках адреса моей новой квартиры, из сострадания к нему я вскрыл вторую упаковку. Первую мы с ним уже распили пополам. Когда мы с ним прощались, старик благодарил меня чуть ли не со слезами на глазах. Из второй упаковки я дал ему лишь одну банку.

Агентство проявило немалую заботу, подыскав мне квартиру. Спровадив Эрни, я поспешил в свое новое жилище. Оно находилось в совсем еще новом танкере, доставленном к причалам Нью-Йорка откуда-то из Персидского залива.

Квартира около ста метров жилой площади с отдельной кухней вполне соответствовала, по представлению моего Агентства, положению, которое я теперь должен занимать.

Конечно, она была дороговата, и на оплату первого взноса ушли почти все наличные деньги из скопленных на Венере. Пришлось дать обязательство выплачивать остальные в рассрочку на три года. Но я не сокрушался. Я хорошо послужил родному Агентству на Венере и, без сомнения, заслужил повышение, а, значит, и соответствующее жалование и отдельный закуток в конторе. Жизнь представлялась в самых радужных красках, хотя эта история с миллионами Митци продолжала тревожить меня. Она, словно заноза, засела в мозгу. Почему Митци утаила это от меня?

Я с наслаждением отпил из банки глоток Моки-Кока и еще раз окинул взглядом свое жилище. Пора устраиваться, сколько дел впереди. Пока найдется мой багаж, если она найдется, не лишне было бы купить кое-что из одежды, еду и прочие необходимые для начала мелочи.

На это я потратил весь остаток дня и лишь к вечеру наконец обустроился. Над нишей, куда убиралась складная кровать, я повесил пейзаж с Мемориалом Джорджа Вашингтона, над письменным столом — портрет Фаулера Шокена, основателя нашего Агентства. Одежду я убрал в стенной шкаф, туалетные принадлежности — в свой шкапчик в общей умывальной. День клонился к вечеру и я порядком устал. Кроме того от включенных на всю мощность калориферов в квартире было невыносимо жарко. Однако мне не удалось найти вентиль, чтобы уменьшить подачу тепла. Наконец я уселся в кресло с банкой Моки-Кока в руках, наслаждаясь простором и тишиной.

По внутренней видеосети шла лишь одна программа, но я с удовольствием посмотрел ее. Как мне удалось узнать из нее, к услугам жильцов был плавательный бассейн, вмещающий одновременно шесть персон, и прокат автомобилей. Я взял это на заметку на будущее. А оно мне виделось только радужным. Набрав номер телефона бассейна, я получил исчерпывающую справку. Чистая, прозрачная вода, доходящая тебе до самых подмышек! В моем воображении уже вставали соблазнительные картины: я и Митци в бассейне, я и Митци в большой удобной кровати, я и Митци… Но даже если Митци согласится быть рядом весь остаток жизни, то со своими миллионами она едва ли захочет начать эту жизнь в бывшем танкере…

Хватит витать в облаках. Хватит думать о Митци. И без нее будущее выглядит не так уж плохо. Даже изрядно поистратившись на квартиру, я все еще был вполне платежеспособным. Может, мне стоит купить автомобиль? Почему бы нет? Но какой? Возможно, системы «самокат», который, позволяет, удобно поставив колено одной ноги на сиденье, другой отталкиваться, или что-нибудь из новых моделей?

В комнате становилось трудно дышать. Я снова обследовал ее всю, в поисках злосчастного вентиля, но безрезультатно.

Тут я поймал себя на том, что поглощаю Моки-Кок банку за банкой и, кажется, уже вполне готов завалиться спать. Э-э, подумал я, так дело не пойдет. Устал ты или не устал, негоже так бездарно отмечать свое возвращение домой. Его следует по-настоящему отпраздновать. Но с кем? С Митци? Когда я позвонил в Агентство, мне сказали, что она уже ушла, а ее новый телефон никому не известен. Я перебрал в памяти всех своих бывших подружек, но одни меня уже не интересовали, а другие давно покинули Нью-Йорк. К тому же, я уже забыл, где можно хорошо поесть и повеселиться.

Но это оказалось самым простым. Через универсальную систему службы я без труда нашел нужный мне справочный канал и получил исчерпывающую информацию. Я выбрал ресторанчик в двух кварталах от меня и заказал столик на одного.

Поскольку я сделал заказ заранее по телефону, мне пришлось ждать совсем недолго, не более получаса, которые я провел в баре, попивая джин и Моки-Кок, болтая с такими же посетителями, как и я, ждущими, когда освободятся заказанные ими столики.

Обед был отличным; вкусные соевые биточки, пюре из регенерированных овощей, кофе с коньяком и два официанта, танцующие вокруг меня.

Удивила, правда, потом, казалось бы, сущая ерунда, мелочь: когда я получил чек, я не поверил своим глазам и вынужден был подозвать официанта.

— Что это? — спросил я, указывая на чек. А выглядел он так:

«Моки-Кок—2 доллара 75 центов

Моки-Кок—2 доллара 75 центов

Моки-Кок—2 доллара 75 центов

Моки-Кок—2 доллара 75 центов»

— Чек за Моки-Кок, сэр, — ответил официант. — Освежающий, бодрящий, вкусный, ароматный, один из лучших…

— Я знаю этот напиток, — резко перебил его я, — но я не помню, чтобы я его заказывал.

— Простите, сэр, — возразил официант, — вы его заказывали. Ваш заказ записан на пленку. Если хотите, можете прослушать запись вашего голоса, когда вы делали заказ.

— Не надо, — сказал я. — Можете не подавать его, я не буду пить. Я ухожу.

— Но, сэр! — Негодованию официанта не было предела. — Вы уже выпили его!

Девять утра. Солнечно и по-раннему пустынно на улицах. Я расплатился с водителем педикеба, вынул из ноздрей фильтрующие пробки, и бодрым шагом вошел в огромный вестибюль Агентства «Таунтон, Гэтчуайлер и Шокен».

С возрастом мы становимся циниками, но после стольких лет отсутствия, вступив под своды родного Агентства, я растрогался до слез. Представьте себе, что вы вернулись на два тысячелетия назад, в далекие времена правления римского императора Августа, и входите в сенат, где вершатся судьбы всего человечества. Вот таким мне представилось в этот момент наше Агентство. Согласен, оно не единственное рекламное агентство на Земле, и все же равного ему нет. Оно олицетворяет то, что именуется Властью. Его грандиозное здание как бы воплотило в себе главную идею, которой оно служит, — совершенствование человечества путем повышения его потребительских способностей. Под этой крышей трудились восемнадцать тысяч творцов рекламы, ее совершенных продавцов и пропагандистов, специалистов по средствам массовой информации и манипуляции общественным мнением, создающих нечто даже из пустого воздуха, умудряющиеся отпечатать рекламную пропаганду даже на сетчатке человеческого глаза, создатели новых товаров, продовольствия, напитков, игрушек, привычек и пороков. Это — редакторы, художники, музыканты, актеры, директора, продавцы и покупатели Космоса и Времени. Их список бесконечен, а над ними, там, на сороковом этаже, — ареопаг, где заседают богочеловеки, гении, задумывающие здесь и осуществляющие свои грандиозные планы. Разумеется, я шучу, говоря о цивилизующей миссии тех, кто посвятил свою жизнь рекламе. Но, если говорить обо мне, в этой шутке есть изрядная доля правды. Еще со школьных лет я был привержен этой идее, о чем так хорошо свидетельствовали не только мои успехи в учебе и многочисленные похвальные грамоты, но и мое раннее осознание того, что реклама будет целью всей моей жизни.

Итак, я снова в сердце современной цивилизации.

Но что-то здесь изменилось. Я всегда помнил этот вестибюль огромным, с высоким, уходящим в небо куполом. Купол, правда, по-прежнему высок, но чувство огромности вестибюля как-то исчезло. Переполненный движущимися во все стороны людьми, он вдруг показался мне меньше трамвайной станции «Русские Горы» на Венере. Неужели мое пребывание на Венере как-то отразилось на моем восприятии земной действительности? Да и народ мне показалось, одет беднее, чем прежде, а вооруженная детектором вахтерша встретила меня недружелюбно и с подозрением.

Однако никаких осложнений не последовало. Я просто сунул кисть правой руки в контрольное устройство и автомат безошибочно определил, что я — это я.

— О! — неискренне воскликнула вахтерша, увидев вспыхнувший зеленый глазок, дающий мне «добро»: —Это вы, мистер Тарб. С приездом вас, — добавила, изобразив приветливость. Судя по ее возрасту, она была еще в школе, когда я в последний раз закрыл за собою эту дверь. В находчивости ей не откажешь, подумал я.

Шутливо дав ей легонького шлепка, как провинившейся девчонке, я уверенным шагом направился к лифтам.

Выйдя на сорок пятом этаже, я нос к носу столкнулся с Митци Ку.

За эти сутки воспоминания о злополучном судебном процессе, который утаила от меня Митци, несколько утратили для меня свою остроту, кроме того Митци по-прежнему была хороша. Не так, хороша, как раньше, до несчастного случая, но все же. После того, как была снята повязка, под глазами и в углах рта у нее все еще сохранились лоскутки пластыря, чуть более темные, чем ее кожа, которые маскировали не зарубцевавшиеся еще швы.

Здороваясь, она как-то неуверенно улыбнулась мне.

— Митци, — промолвил я и вдруг неожиданно выпалил — Может и мне подать в суд на трамвайное депо? — Очевидно, я ошибался, когда думал, что начинаю забывать свои обиды. Мне так и не довелось узнать, что бы ответила мне Митци, потому что в эту минуту рядом с ней оказался откуда-то взявшейся Вэл Дембойс.

— Поздно, Тарб, — ответил он, вместо Митци. Меня обидели не столько его слова, а нескрываемое злорадство, и презрение, с которыми они были сказаны, да еще гнусная ухмылка на круглом лице. — Срок давности истек. Я уже сказал тебе «поезд ушел». Идем, Митци, Старик нас ждет, опаздывать нельзя.

Итак, утро начиналось с неприятных сюрпризов. Ведь я тоже шел к Старику.

Митци, которую Дембойс уже подхватил под руку, на ходу обернулась и быстро спросила, не скрывая беспокойства.

— С тобой все в порядке, Тенни?

— Абсолютно, — ответил я и подумал: если не считать больно задетого самолюбия. — Правда, здесь жарковато, пить хочется, — добавил я. — Ты не знаешь, есть на этом этаже автоматы Моки-Кока?

Дембойс с негодованием посмотрел на меня.

— Глупые шуточки, Тарб. Впрочем, в твоем вкусе.

Я смотрел им вслед. Дембойс буквально тащил за собой Митци, пока они наконец не исчезли в кабинете высокого начальства.

Мне ничего не осталось, как сделать вид, что я никуда не тороплюсь и с удовольствием посижу в приемной минутки две-три.

Минутки превратились в час.

Но до этого никому и дела на было. Секретарша № 3 занималась своими бумажками и лишь изредка поглядывала в мою сторону и одаривала дежурной улыбкой, за которую ей платили. Те, кому доводится ждать всего час в приемной главы Агентства, могут считать себя счастливцами, ибо мало кто вообще удостаивается такой чести. Старик Гэтчуайлер практически недоступен.

Это человек — легенда. Нищий мальчишка, простой обыватель и рядовой потребитель, он достиг таких головокружительных высот в своей карьере, что рассказы о том, как это произошло, до сих пор не сходят с уст в многочисленных адвокатских конторах и офисах деловых людей. Когда два гиганта рекламной индустрии буквально изничтожили себя в затяжной и скандальной войне, в итоге которой Б. Дж. Таунтон был обвинен в нарушении контракта, а Фаулер Шокен и наше Агентство оказались на грани банкротства, откуда-то из неизвестности вдруг возник Горацио Гэтчуайлер. Он на глазах у всех превратил обломки и рутины в процветающее рекламное Агентство «Таунтон, Гэтчуайлер и Шокен». Отныне в сфере рекламы, продажи и обслуживания равного ему просто нет. Наши клиенты неизменно преуспевали, плодотворно используя идеи Агентства. Перед Горацио Гэтчуайлером, как перед волшебником, открывались все новые и новые перспективы. Он был всемогущ и вездесущ, его имя, как имя Господа Бога, никто не повторял всуе. За его спиной его звали просто Стариком, а, обращаясь к нему, неизменно произносили короткое и уважительное слово «сэр».

Сидя в крохотной приемной секретаря № 3, я делал вид, что с интересом смотрю на экранчик, вмонтированный в крышку журнального столика, где по видео транслировался ежечасно повторяемый фильм «Век рекламы». Однако ничего нового для себя я в нем не обнаружил. В сущности, я думал, мне оказана честь сидеть здесь. И все же было досадно, что предпочтение в очередности оказано не мне, а Митци и Дембойсу.

Наконец секретарь № 3 передала меня секретарю № 2, которая отвела меня к секретарю № 1, а та наконец провела в кабинет шефа.

Он сделал вид, что рад моему появлению, однако даже не привстал со стула.

— Проходи, Фарб, — дружелюбно крикнул он с места. — Рад видеть тебя. С возвращением, мальчик.

За это время я порядком забыл, каким шикарным был этот кабинет. Целых два окна! Разумеется, зашторенных, на тот случай, если кому-либо взбредет в голову с помощью ультразвука подслушивать, о чем здесь говорят.

— Тарб, сэр. — Я вежливо напомнил ему свое имя.

— Конечно, конечно! Вернулся, значит, с Венеры. Неплохо поработал, не так ли? — воскликнул он, с хитрецой поглядывая на меня. — Или не все так уж ладно было, а? Тут в твоем досье кое-что дописано. Явно не по твоей подсказке, а?

— Я могу объяснить, сэр, все что касается прощальной вечеринки…

— Не сомневаюсь, что можешь. Но это не портит твоей биографии. Молодые люди, вроде тебя, добровольно едущие на Венеру, чтобы работать там, заслуживают снисхождения. Никто не ждет от вас железной выдержки в определенных обстоятельствах. Иногда можно и расслабиться, учитывая стресс, который вы постоянно испытываете там, а? — Он с мечтательным видом откинулся на спинку кресла.

— Не знаю, известно ли тебе, Фарб, что я тоже был на Венере, — сказал он, глядя на потолок. — Это было давно. Но задержался я там недолго. Я выиграл там в лотерею, понимаешь?

Я вздрогнул от неожиданности.

— Лотерею, сэр? Я не знал, что венеряне способны устроить у себя лотерею. Это совсем не в их духе!

— О, они тут же прикрыли эту затею, — довольно хохотнул он. — Сразу же после того, как главный приз достался землянину. То есть мне. Я был объявлен персоной нон грата. Пришлось сразу же сматываться на Землю.

Он еще какое-то время с явным удовольствием смаковал подробности, но вдруг посерьезнел и сказал.

— Однако, пока я там был, я не терял время даром. Использовал каждый шанс, чтобы набраться опыта и знаний, и стать настоящим профессионалом.

И по тому как он посмотрел на меня, я понял, что он ждет от меня ответа. Я был готов.

— Я тоже, сэр, — живо воскликнул я. — Не упустил ни единого случая использовать каждую минуту своего времени. Кстати, сэр, видели ли вы их зеленные лавки, это убожество…

— Угу, видел, видел. Сотни их, мой мальчик, — добродушно загудел Старик.

— Тогда вы знаете, как некомпетентно ведется там торговля. Чего хотя бы стоит их реклама. Например: «Эти помидоры хороши, если вы съедите их сегодня. Завтра они уже несъедобны». Или «Готовые смеси стоят вдвое дороже, чем их отдельные ингредиенты. Покупайте ингредиенты и готовьте смеси сами». И все в таком роде. Разве это реклама?

Старик громко расхохотался и даже, кажется до слез, ибо вытер глаза платком.

— Ничуть не изменились, черт побери! Что ты на это скажешь, а?

— Да, ничуть не изменились, сэр. Бывало пройдусь по их лавкам, да магазинам, а, вернувшись в посольство, тут же сажусь за стол и создаю рекламу, как бы для них. Вы знаете это чувство, сэр. Вот, например: «Сочные, вкусные, сладкие, как сахар…» и так далее. Или: «Экономьте, экономьте, экономьте ваше время. Только наши готовые смеси и концентраты помогут вам в этом. Покупайте их и вам позавидует лучший шеф-повар мира!» Кроме этого, я регулярно раз в неделю делал полуторачасовые обзорные сообщения о коммерческих новинках на Земле. Мы устраивали конкурсы на лучшее эссе о коммерческой деятельности…

Старик смотрел на меня, казалось, с умилением.

— Знаешь, Тарб, ты напоминаешь мне того парня, каким я был в твоем возрасте — произнес он, почти растрогавшись. — Правда, не во всем, — добавил он. — А теперь давай-ка садись поудобней и мы потолкуем, чем ты займешься теперь, когда вернулся. Что будешь пить?

— Моки-Кок, если позволите, сэр, — произнес я небрежно.

Теплую дружескую атмосферу нашей беседы как ветром сдуло. Повеяло ледяным холодом. Палец Старика, лежавший на кнопке вызова секретаря, неподвижно застыл.

— Ты что сказал, Фарб? — переспросил он жестоким скрипучим голосом.

Я открыл было рот, чтобы объясниться, но он не дал мне сделать этого.

— Моки-Кок? В моем кабинете! — Выражение добродушия на его лице сменилось сначала удивлением, а затем негодованием. Побагровев, он стал беспорядочно нажимать на самые разные кнопки коллектора. — Неотложная помощь! — рычал он. — Немедленно ко мне врача! В моем кабинете фанат Моки-Кока!

С поистине молниеносной быстротой я был выдворен из кабинета начальства. Так Людовик XIV изгонял прокаженных, посмевших предстать перед ним. Я тоже чувствовал себя одним из них, когда сидел в приемной городской клиники, глубоко запрятанной в подземелье, и ждал результатов взятых у меня проб крови и прочего. Несмотря на то, что приемная была переполнена, стулья по обеим сторонам от меня оставались свободными.

— Теннисон Тарб, — наконец раздался в рупоре голос, и я, поднявшись, проследовал в кабинет врача. Когда я проходил вдоль шеренги ждущих своей очереди пациентов, все, как по команде, с опаской поспешно убрали ноги под стулья. Я шел, чувствуя себя смертником, преодолевающим последнюю черту, как в старых кинофильмах, с той только разницей, что я не слышал ободряющих и сочувственных слов своих сокамерников. На лицах, глядевших мне вслед, было одно выражение: «Слава Богу, не меня».

Я ожидал, что за самооткрывающейся дверью меня ждет врач, который решит мою судьбу. К моему удивлению, меня ждали двое, женщина бесспорно была врачом, судя по стетоскопу, свисающему с шеи, а вторым… Тут меня ждал сюрприз — менее всего я ожидал увидеть здесь малыша Дэна Диксмейстера, выросшего и помрачневшего.

— Привет, Дэнни! — поздоровался я и протянул ему руку, как в былые времена.

Он какие-то секунды смотрел на мою протянутую руку, а затем неохотно сунул мне свою, словно не для рукопожатия, а для поцелуя, такой она была вялой и опущенной вниз. Дружеского рукопожатия не получилось. Наши руки едва соприкоснулись.

Юный Дэнни Диксмейстер лет десять назад проходил у меня стажировку, постигая азы создания рекламы. Когда я улетел на Венеру, он остался. И, похоже, время не терял даром, о чем свидетельствовали нашивки замначальника отдела, а это означает пятьдесят тысяч долларов в год. Теперь он смотрел на меня, как на кандидата в стажеры.

— Ну и заварил ты кашу, Тарб, — уныло произнес он. — Доктор Москристи все тебе объяснит.

По его тону я понял, что дело дрянь. И не ошибся.

— У вас синдром Кемпбелла.

Голос у доктора Москристи был ровным, в нем не было ни осуждения, ни сочувствия. Таким голосом врач объявляет о наличии лейкоцитов в крови подопытного животного, собаки или кролика, а взгляд напомнил мне Митци, когда она смотрит на того, кого решила завербовать в свою агентуру.

— Думаю, вам поможет разве что репрограммирование, — сказала она, взглянув на экран дисплея с данными моих анализов. — Хотя я в этом сомневаюсь. Ваши анализы не внушают оптимизма.

Я с трудом проглотил слюну. Неужели это обо мне, о моей судьбе?

— Да, объясните мне наконец, в чем дело? — не выдержал я. — Возможно, я сам смогу себе помочь, если пойму в чем дело? — Помочь? Вы уверены, что способны справиться сами без репрограммирования? Ха-ха-ха, — рассмеялась доктор и, взглянув на Диксмейстера, покачала головой. — Странные мысли приходят в голову вашему коллеге.

— Вы же сами сказали… — начал было Диксмейстер.

— Вы, очевидно, имеете в виду репрограммирование и полную детоксикацию, — уточнила она. — Что ж, лет через десять, возможно, этот метод и даст более обнадеживающие результаты. Однако, тот факт, что смертность достигает почти сорока процентов, не внушает особых надежд. Правда, в начальной стадии иногда бывает… — она многозначительно кашлянула.

Затем доктор Москристи откинулась на спинку кресла и сложила вместе кончики пальцев рук. Я приготовился выслушать лекцию.

— У вас синдром Кемпбелла, дорогой мой. Доктор Г. Дж. Кемпбелл — известный психиатр, создатель так называемого метода пограничной терапии.

— Не слышал о таком, — возразил я.

— Ничего удивительного, — пояснила она. — Это было давно. Со временем он был предан забвению. — Она наклонилась и нажала кнопку интеркома. — Мэгги, принесите мне Кемпбелла. Так вот, согласно теории доктора Кемпбелла искусственное раздражение некоторых точек коры головного мозга способно вызвать эффект наслаждения. На эту мысль его навела реакция молодежи на рокмузыку. Массированная атака на слух стимулирует определенные участки мозга, ведающие органами слуха, и таким образом позволяет манипулировать ими.

В эту минуту секретарь № 2 принесла прозрачную пластиковую коробку, в которой было — как вы думаете что? Потрепанная старая книга. Бережно хранимая в пластиковом футляре от дальнейшей порчи, она показалась мне прекраснейшим образцом давно утраченного высокого искусства. Непроизвольно моя рука потянулась к ней, но доктор Москристи тут же отодвинула книгу подальше от меня.

— Не делайте глупостей, — строго сказала она.

И все же я успел прочесть заглавие: «Точки наслаждения».

— Дайте мне ее ненадолго. Я верну ее через неделю, — взмолился я.

— Ишь чего захотели, черт вас побери! Вы прочтете ее здесь, если я вообще вам ее дам. В присутствии секретаря № 3. Она будет следить, чтобы вы бережно обращались с книгой. И не забудьте наполнить футляр азотом, прежде чем положите в него книгу. И вообще вся эта затея мне не нравится. Дилетантам не следует вторгаться в такую область, как медицина. Они слишком невежественны для этого. Допустим, пограничные участки вашего мозга подверглись воздействию раздражителя и вы получили от этого удовольствие. Отныне вы становитесь зависимы от этого чувства. В вашем случае этим раздражителем стал напиток Моки-Кок. Вы с наслаждением пьете его и тут уж ничего не поделаешь. Моки-Кок вам нравится, и все тут, — Она вдруг взглянула на часы и поднялась. — Меня ждут другие пациенты, я должна идти. Диксмейстер, мой кабинет в вашем распоряжении.

Можете побеседовать с вашим коллегой, но не более двадцати минут. Затем прошу вас освободить кабинет.

И она ушла, унеся с собой книгу.

Я остался один на один с Дэнни Диксмейстером.

— Жаль, — произнес Дэнни, глядя на светящийся экран дисплея с моими анализами и неодобрительно качая головой. — А ведь у тебя были неплохие шансы сделать дальнейшую карьеру, если бы ты не влип в эту идиотскую историю с Моки-Коком.

— Это несправедливо, Дэнни, — запротестовал я. — Откуда я знал, что…

Дэнни с изумлением смотрел на меня.

— Несправедливо, говоришь? — воскликнул он. — Хорошо, не каждый знает о рефлексе Кемпбелла, но ты мог бы поостеречься. Тем более, что у каждой опасной зоны установлены предупреждающие знаки.

— Ты называешь эти грязные щиты, исписанные бранью, предупреждающими знаками? Разве наше Агентство когда-нибудь так пренебрегало интересами потребителей, так бездарно и небрежно охраняло их здоровье и даже жизнь?

Диксмейстер поджал губы.

— Мы не имели права вмешиваться. Конкурент имеет лицензию на торговлю. Давай лучше поговорим о тебе. Надеюсь, ты теперь понимаешь, что не можешь рассчитывать на руководящую должность?

— Почему, Дэнни? Ведь нет никаких серьезных причин. Я столько лет вкалывал на Венере!

— Это невозможно, Тарб. Из соображений безопасности, — объяснил он. — Ведь теперь ты фанат Моки-Кока. Ради глотка этого напитка ты способен на все. Не пожалеешь собственной бабушки, не говоря уже об Агентстве. Мы не можем рисковать. Тебе никто не поручит ответственного задания, особенно в зонах повышенной опасности. Ты морально неустойчив, Тарб. Не выдержал даже ерундового испытания, — это он произнес уже с откровенным злорадством.

— Но я честно заслужил повышения. Мой послужной список…

Дэнни раздраженно дернул головой.

— Разумеется мы что-нибудь придумаем, что-нибудь подыщем для тебя. Только ничего творческого, это исключается. Ты работал с компьютером? Нет? Очень жаль, можно было бы устроить тебя в Отдел личного состава.

Я какое-то время молча смотрел на него.

— Дэнни, — наконец сказал я. — Должно быть, я не всегда был добр к тебе, когда ты был моим помощником.

Он ничего не ответил, а лишь посмотрел на меня долгим загадочным взглядом.

Я вышел и на лифте поднялся на пятый этаж в Отдел личного состава, чтобы занять очередь на прием. Я ждал своей очереди вместе с какими-то юнцами, только что закончившими колледж, и пожилыми мужчинами, давно привыкшими к таким очередям. Оставленный наедине со своими горькими раздумьями, я вдруг наконец понял, что было в долгом прощальном взгляде Дэнни Диксмейстера, показавшемся мне таким загадочным. Нет, в его взгляде не было ни злорадства, ни торжества. В нем была обыкновенная человеческая жалость.

О чем доктор Москристи не предупредила меня — это о побочном эффекте синдрома Кемпбелла — депрессии. Поэтому я не сразу понял, что со мной происходит.

Так вот что такое депрессия, вот почему все вокруг так плохо. Депрессия — это не проблема, которую ты можешь решить, депрессия — это состояние.

А впасть в нее было отчего. Мне нашли работу, это верно. Работу посыльного: кому-то отвезти на дом купленную картину, кому-то, скорее всего нашим звездам рекламы, доставить цветы, для кого-то, выскочив на мостовую, поймать педикеб, или сбегать по просьбе секретарш за соевыми бутербродами и Кофиестом в обеденный перерыв. Да разве упомнишь все поручения за день. По моим подсчетам их было миллион! Мои нынешние обязанности были куда труднее и унизительней, чем те, что выпадали на долю моих стажеров или мальчиков на побегушках в мою бытность автором рекламы. И получал я теперь сущие гроши. Разумеется, от квартиры пришлось отказаться. Но я об этом не жалел. Кому нужны такие излишества? Разве тем, кто собирается приглашать в гости шикарных подружек, вроде Митци. Но Митци, вращавшаяся в самых высоких кругах, была недосягаема. Остальные из знакомых девиц или вышли замуж, или совсем исчезли с моего горизонта. Что касается молодой поросли, то для них едва ли мог представлять интерес унылый тип, постоянно находящийся в состоянии глубокой заморозки.

Кстати, это отнюдь не преувеличение. После лет, проведенных на жаркой Венере, я оказался совсем беззащитным перед зимними холодами на родной Земле. Холодами с большой буквы. Я коченел от стужи на улице и от застывшего холода педикеба, обдаваемый туманом стынущего на морозе дыхания взмокшего рикши, который то и дело оскальзывался на обледеневшей мостовой. Порой я готов был поменяться с ним местами, чтобы хоть чуточку согреться бегом, а не сидеть, примерзнув к холодному, как лед, сиденью и стучать зубами при каждом порыве пронизывающего до костей нью-йоркского ветра. Я сказал — «готов был». Это я так. Быть посыльным все же лучше, чем рикшей.

Особенно зимой. Долгое пребывание на Венере, должно быть, разжижило мою кровь. Я теперь старался никуда не выходить без надобности. Днем хватало работы в помещении Агентства, а по вечерам я сидел дома, уткнувшись в видеоэкран, или перекидывался редкими словами с моими сотоварищами по комнате, если кто-то из них оказывался дома. Но чаще я сидел в одиночестве. Поэтому для меня был большой неожиданностью звонок в дверь и тот факт, что ко мне пожаловал гость. Им оказалась Митци.

Если ей захотелось пожалеть меня, она избрала не лучший способ это сделать. Окинув взглядом комнату, Митци брезгливо сморщила носик. Видимо, ей не понравился запах гнили и плесени в нашей конуре. Я заметил, что в последнее время грозные вертикальные морщинки все чаще перерезали ее переносицу.

— Тенн, — решительно произнесла она, — ты должен взять себя в руки. Посмотри, в какой дыре ты очутился. Ты погубил свою жизнь.

Я невольно посмотрел вокруг, словно хотел убедиться в правоте ее слов. Конечно, отказавшись от дорогой квартиры, я вынужден был подыскать себе жилье по карману. Это было нелегко. Я согласен, что мои сожители по комнате — бедняки и неудачники. Чарльз Бергхолм — уличный торговец, Нельсон Рокуэлл, человек без определенных занятий, да к тому же тоже жертва недобросовестной рекламы. Он, бедняга, в поисках счастья начал коллекционировать сувенирные бюсты императоров, королей и президентов, предлагаемые в рассрочку фирмой жевательной резинки «Сан — Джасинто». И тем не менее…

— Здесь не так уж плохо, — с вызовом возразил я.

— Здесь грязно, как на помойке. Почему ты не выбросишь эти батареи бутылок из-под Моки-Кока? Тенн, я понимаю, это ужасно трудно, но тебе необходимо пройти курс лечения. Я знаю, многие лечатся…

Я рассмеялся. Мне было жаль ее. Разве она способна понять состояние человека, которого «зацепило».

Она лишь молча смотрела на меня.

— Я знаю, что лечение небезопасно, — согласилась она, ища глазами стул, чтобы сесть.

Я убрал со второго имевшегося в комнате стула бюсты императоров и прочий хлам.

— Впрочем, я сама не знаю, зачем пришла сюда, — призналась Митци, внимательно осматривая сиденье стула, прежде чем сесть.

— Если ты рассчитывала поваляться в стоге сена, то забудь об этом, — с горечью сказал я и указал на нары, на которых Нельсон Рокуэлл отсыпал свою смену.

Она, я мог бы сказать, «покраснела», однако вернее было бы сказать — «потемнела лицом».

— Мне кажется, здесь есть доля моей вины, — наконец промолвила она.

— Ты имеешь в виду судебный процесс? Тот факт, что я нищий, а ты миллионерша, не так ли? Неужели такие пустяки способны тревожить твою совесть?

Митци пожала плечами.

— Что-то в этом роде, Тенни. Ну ладно. Я согласна, что Моки-Кок не препятствие, чтобы снова начать карьеру в Агентстве. Но есть и другие пути. Например, ты мог бы пойти учиться и сменить профессию. Стать врачом или адвокатом…

Я разинул рот от удивления.

— Бросить рекламу?

— О, Боже! Что в ней хорошего?

Тут я вообще растерялся.

— Ты, действительно, изменилась, Митци! — Это все, что я смог сказать, и это прозвучало, как упрек.

— Возможно, мне не следовало приходить к тебе, Тенн, — угрюмо, под нос, промолвила Митци.

Но вдруг ее лицо прояснилось.

— Я знаю, что надо делать! Хочешь работать в Отделе нереализованных идей. Мне кажется, я могу помочь тебе, если только там есть вакансии…

— Нереализованных идей? — фыркнул я. — Специалист по реальным товарам продает пустые идеи! Я продаю конкретный товар, а идеи — это товар для неудачников. Почему ты думаешь, что могла бы помочь мне устроиться туда?

Она помолчала в нерешительности.

— Так мне кажется, — уклончиво ответила она. — Дело в том… Ну, в общем, это пока служебная тайна, но тебе я скажу. Те деньги, что я получила по суду, я вложила в акции нашего Агентства. Они разрешили мне это.

— Ты хочешь сказать, что стала пайщиком фирмы «Таунтон, Гэтчуайлер и Шокен?»

— Да. — Она как бы извинялась передо мной за это. Почему? Ведь стать пайщиком такой рекламной фирмы было равносильно стать рядом с самим Господом Богом. Мне и не снилось, что кому-то из моих знакомых такое удастся.

Все еще не веря, я покачал головой.

— Но я специалист по рекламе конкретных товаров, — упрямо повторил я.

— Послушай, Тенн, — вспыхнула Митци. — У тебя есть лучшие предложения, чем это?

Разумеется, никаких предложений у меня не было. Я сдался.

— Давай выпьем Моки-Кока, — предложил я, — и все хорошенько обсудим.

Итак в этот вечер я ложился спать, не испытывая уже ставшего привычным чувства одиночества. Со мной была надежда. Я засыпал и видел фантастические сны: я поступаю в университет, чтобы получить степень бакалавра философии рекламы, о чем мечтал еще мальчишкой. Я набираюсь знаний, которые должны помочь мне продвинуть исследования в Отделе нереализованных идей… Я избавляюсь от привычки пить Моки-Кок…

Прекрасные видения… Не помню, что от них осталось при свете холодного утра. И тем не менее я воспрял духом. Окончательно меня разбудил ворчливый голос Нельсона Рокуэлла, стучавшего в деревянную перегородку нар. Он поменялся с Чарлзом Бергхолмом, и требовал, чтобы я поскорее освободил ему место. Он хотел спать.

Хотя и спросонья, но я все же успел заметить какой у него ужасный вид, и синий, как спелая слива, синяк под правым глазом. Когда Рокуэлл отступил назад, чтобы дать мне возможность слезть с нар, я заметил, что он припадает на правую ногу.

— Что случилось, Нельсон? — воскликнул я.

Он посмотрел на меня с такой обидой, будто я сказал ему что-то нехорошее.

— Небольшое недоразумение, — буркнул он.

— Небольшое? Ты шутишь! Тебя здорово избили, парень, если судить по последствиям.

Он пожал плечами и поморщился от боли.

— Я немного задолжал Сан-Джасинто, и они натравили на меня долговых инспекторов. Послушай, Тенн, не найдется ли у тебя полсотни до получки? Они пригрозили, что в следующий раз это будет мне стоить разбитой коленной чашечки.

— У меня нет таких денег, Нельсон, — И это была правда, — Почему бы тебе не продать что-нибудь из твоей коллекции?

— Продать? Из коллекции? Ты соображаешь, что говоришь, Тарб? — вскричал он в негодовании, — Глупее ничего не мог придумать? Это лучшая коллекция в своем роде. Еще немного и я смогу получить за нее, знаешь, какие деньги? Это все редкие экземпляры, таких не так уж много. Через двадцать лет у меня будет квартира в Зеленой зоне, и все благодаря моим фигуркам… Если, конечно, я заплачу долги… И не потеряю коленную чашечку, — грустно добавил он.

Я поспешил по коридору в умывальную, не в силах больше слушать беднягу. Редкие экземпляры! Я-то знал, какие они редкие. Мы тоже рекламировали разные «раритеты», изготовлявшиеся десятками и сотнями тысяч, был бы только спрос. Потом купивший их оставался при них до конца своих дней — сбыть их кому-либо было невозможно.

Я быстро умылся и покинул комнату. В семь утра я уже был в Колумбийском университете и листал учебные программы, подбирая курс лекций, рассчитанный на соискание ученой степени. Выбор был широк и разнообразен. Я остановился на истории и математике, а также решил прихватить факультативно литературу. Если мне не позволят в Отделе идей создавать тексты для рекламы, я, на худой конец, начну писать романы. Доходы от этого не ахти какие, но спрос существует, потому что не все смотрят лишь одни спортивные передачи по ТВ или сериалы по видео. Бывает, что кое-кому хочется увидеть на экране раскрытую страницу книги. Я сам иногда подумывал, что неплохо бы познакомиться с классикой. Все это, конечно, не очень прочно, но какой-то рынок все же существует, и нет ничего зазорного в том, чтобы воспользоваться этим.

Еще одна любопытная особенность депрессии. Кажется, что ты уже на самом дне, все кругом гадко и опостылело, не хочется и пальцем пошевельнуть, но стоит сделать усилие, один только шаг, и второй уже кажется легче, а уж третий!.. Как раз в одно из таких мгновений я впервые призадумался — не слишком ли я пристрастился к «вкусному, освежающему» и т. д. Моки-Коку. Не то, чтобы я тут же решил меньше потреблять его, или вообще «завязать». Нет. Я решил, что пора проанализировать проблему. Начал я с того, что стал записывать время и количество выпитого за день. Прошла неделя и, черт побери, результат ошеломил меня. Сорок банок в день! И нельзя сказать, чтобы я испытывал при этом особое удовольствие.

Было над чем призадуматься. И все же я не собирался сразу менять свои привычки. Стаканчик Моки-Кока — стоящая вещь. Он вкусен, он приготовлен из отличных продуктов — шоколада, какао, экстракта кофе, в нем в меру добавлен кокаин, чтобы сделать его тонизирующим.

Речь шла не о том, чтобы окончательно бросить пить Моки-Кок, а всего лишь о том, чтобы не пить его так много. Если посмотреть со стороны, то анализ этой проблемы — сбор данных, оценка их — ничем особенно не отличался от анализа любой другой проблемы, скажем, например, оценки воздействия рекламы на тот или иной контингент потребителей. Но сорок банок Моки-Кока в день — это уж слишком. По моим расчетам можно обойтись не более чем восьмью. Этого достаточно, чтобы поддерживать тонус в течение дня без вреда для слюнных желез. Я составил расписание: одна банка каждые два часа, начиная с шести утра, и так в течение дня до девяти часов вечера включительно. Последняя банка — перед сном.

Подсчитав, я убедился, что за шестнадцать часов бодрствования мне положено восемь банок Моки-Кока плюс одна на ночь, итого — девять банок в сутки. Следовательно, надо отказаться от одной банки. Не пить утром или не пить на ночь? Ни того, ни другого делать не хотелось. Какого черта? Девять банок в сутки — не так уж много. Я был очень доволен собой и своим расписанием. Это была отличная идея, и странно, что до меня она никому не приходила в голову.

Первый день я продержался молодцом. Правда, после первой банки в шесть утра, когда надо было продержаться до восьми, мне это показалось трудноватым. Но я решил эти два часа занять делом: не торопясь, занимался приготовлением завтрака, затем долго стоял под душем, пока кто-то не стал колотить в дверь. Следующие два часа я постарался скоротать так: в Агентство отправился пешком, а прибыв туда, тут же позаботился, чтобы меня послали с поручениями в город. Разъезжая по нужным адресам, я лишь однажды позволил себе мельком взглянуть на часы, да и то для того, чтобы решить, где мне лучше всего распить третью банку Моки-Кока. В мастерской гравера — нельзя, в зале банка — тем более, билетная касса, где надо получить билет для Одри Уиксон, исключается. Удобней всего это сделать в ресторане, где я должен захватить очки мистера Ксена, забытые им там вчера. Да, пожалуй, это самое подходящее место. Так я и сделал. В первый день все обошлось благополучно, если не считать того, что по рассеянности я нарушил расписание и вместо двух пополудни выпил очередную баночку Моки-Кока в час дня. Но это пустяки.

И все же во вторую половину дня в моем расписании по разным причинам произошли непредвиденные сдвиги — то не вовремя вручили мне пакет и пришлось ждать лишние четверть часа, то еще что-то. Но в целом день прошел благополучно.

Однако о вечере этого не скажешь. В пять вечера я отметил конец рабочего дня очередной банкой Моки-Кока. Приехав домой, я еле дотянул до желанных семи часов, вяло дожевал ужин и даже не пытался встать из-за стола. В четверть девятого я уселся перед видеоэкраном, держа банку Моки-Кока в руках. Показывали старый боевик из истории рекламы и ее славной страницы — торговли почтой по каталогам. Я едва видел, что происходит на экране, ибо мои глаза были прикованы к стрелке часов — восемь восемнадцать, восемь двадцать, восемь двадцать две минуты… В восемь пятьдесят восемь мои глаза были готовы вылезть из орбит от напряжения. И все же я додержался до девяти и лишь тогда сорвал крышку с банки.

Я пил, наслаждаясь законной порцией Моки-Кока и гордясь собственной силой воли и выдержкой.

Но внезапная мысль, что до шести утра следующего дня еще целых девять часов, привела меня в смятение. Когда, наконец, Чарльз Бергхолм, чертыхаясь и почесываясь, освободил мне нары, вместо баночки на ночь, я уже приканчивал целую упаковку.

Начались лекции в Университете. Моя борьба с Моки-Коком продолжалась с переменным успехом, но, войдя в определенный ритм, я уже мог раздумывать и о других сторонах моего существования. Размышления неожиданно привели меня к выводу, что одна из сторон моей жизни приобрела для меня гораздо большее значение, чем я полагал ранее. Так уж устроено, что человеку присущи такие чувства, как привязанность и любовь. Мое пристрастие к Моки-Коку не такое уж зло, думал я, оно вовсе не мешает моей работе и, разумеется, ни в коей мере не умаляет моих человеческих достоинств. Я просто не допускал такой мысли. Чем ниже я опускался в собственных глазах, тем сильнее во мне восставало чувство достоинства, а с ним и сожаление, что всему, что есть во мне, суждено отныне остаться втуне.

Жизнь дипломата в чужом государстве полна необъяснимых нелепых табу и характеризуется застоем живой мысли. Мы находились на Венере в окружении непримиримых противников. Их было восемьсот тысяч, а нас всего сто восемь. В таких условиях трудно удовлетворить свою естественную потребность в дружбе, не говоря уже о любви. В замкнутом мирке посольства общение с представительницами прекрасного пола всегда весьма проблематично для одинокого мужчины. Из, скажем, пятидесяти их добрые десять-пятнадцать окажутся замужем и не склонны нарушать супружескую верность, десяток — перешагнули уже этот возраст, а еще столько же — слишком юны. Если повезет, найдется еще десяток потенциальных кандидаток на дружбу и любовь, из которых кто-то непременно отвергнет тебя, или кого-то ты сам отвергнешь.

Что и говорить, дипломаты по своей изолированности подобны пассажирам корабля, потерпевшего крушение и выброшенного на необитаемый остров. Поэтому, когда в посольстве появилась Митци Ку, я несказанно обрадовался. Мы тут же приглянулись друг другу. Более того, мы подошли друг другу. Я считал, что мне чертовски повезло, она, думаю, тоже. И дело не только в нашей интимной близости, а в какой-то созвучности мыслей и устремлений, позволявшей, близко сдвинув головы на подушке, шептаться по ночам и помнить дни рождения друг друга. Я был счастлив, что Митци рядом. Это было лучшее, что сделало для меня наше посольство на Венере. И я ценил это. Мы с Митци были достаточно откровенны друг с другом и болтали о чем угодно. Но одно короткое слово так никогда и не слетело с наших уст. Это слово — «люблю».

А теперь у меня не было никаких шансов восполнить это досадное упущение. Митци вознеслась, а я низвергнут. Неделями я не вижу ее, а если вижу, то только издали. Я не забыл ее обещание устроить меня в Отдел Идей. А вот она, мне кажется, забыла, в чем я убедился, когда принес Вэлу Дембойсу обед в его кабинет, и вдруг увидел ее там. И не только это. Я увидел, как близко они стояли друг к другу, когда я открыл дверь, и как поспешно отстранились, когда я вошел.

— Черт побери, Тарб! — рявкнул Дембойс. — Мог бы постучать.

— Прошу прощения. — Я пожал плечами и шваркнул соевый шницель на стол. Мне самому было неприятно, что я стал свидетелем интимной сцены, но я не собирался спускать хамство…

Однако Митци предупреждающим жестом руки остановила меня, посмотрела на меня быстрым и любопытным, как у птицы, взглядом и успокаивающе кивнула головой.

— Вэл, — сказала она, — мы это обсудим позднее. Тенни, мне кажется, в Отделе Идей есть кое-что для тебя. Давай вместе спустимся туда и узнаем.

Был перерыв на обед, и мы долго простояли в ожидании лифта. Я нервничал и думал: если она знала о месте в Отделе Идей, почему не сообщила мне раньше. Значит, она вообще промолчала бы, если бы не эта случайная встреча? Это были мысли, не способствующие хорошему самочувствию. Я решил начать разговор.

— Так о чем это вы с Вэлом шептались? — спросил я шутливо.

Ее взгляд дал мне понять неуместность моего тона. Я тут же постарался загладить свою оплошность.

— Я сегодня немного взвинчен, — извинился я, и подумал, что Митци отнесет все это за счет моего пристрастия к Моки-Коку. Но я-то знал, что Моки здесь ни при чем. Просто меня мучила ревность.

— Как давно это было. Помнишь нашу тайную агентуру на Венере? — произнес я с грустью. Этим я, должно быть, хотел сказать ей, что с тех пор мое отношение к ней изменилось, и что она мне теперь кажется совсем другой. Какой же? Серьезней, добрей? Наверное, дело все же не в том, что изменилась Митци. Просто, потеряв ее, я стал больше ее ценить.

Осознав это, я стоял остолбенело, и смотрел на нее. А она, сойдя с эскалатора, уже ждала меня внизу.

— Если ты свободен сегодня вечером, Тенни, — крикнула она мне, — я приглашаю тебя к себе поужинать.

Я не знаю, какое у меня было лицо, но Митци расхохоталась.

— Я сама зайду за тобой после работы. А теперь я хочу познакомить тебя с человеком по имени Хэйзлдайн. Десмонд Хэйзлдайн. Его кабинет по коридору направо. Пошли.

Если Митци обласкала меня теплом своего неожиданного внимания, то мистер Хэйзлдайн окатил меня холодным душем. Когда Митци представляла меня, он, вперив в меня свой недружелюбный взгляд, всем своим видом выражал лишь одно — отвращение. Что, как мне казалось, было несвойственно людям его комплекции. Он был большим и грузным, с крутыми плечами, нависшими как скала над письменным столом, за которым он сидел. Моя рука утонула в его лапище, когда он соизволил пожать ее. Хэйзлдайн был одним из тех фальшивых героев, которых любит создавать империя Рекламы, — математик, как говорили, да вдобавок еще и поэт, который как ни странно, сделал карьеру на импортно-экспортных операциях, чтобы потом перекинуться на рекламу. Наконец я начал догадываться о причине его отвращения ко мне.

— Эй, Митци, это не тот ли парень, который только и делает, что смотрит на часы?

— Он мой друг, — подчеркнуто резко ответила Митци. — И к тому же первоклассный автор рекламных текстов. С ним произошел несчастный случай, не по его вине. Я хочу помочь ему. Разве можно винить того, кто стал жертвой недобросовестной рекламы?

— Пожалуй, нет, — смягчился Хэйзлдайн, и, к счастью, воздержался от рассуждений на тему о том, что, слава богу, наше рекламное Агентство никогда не позорило великое дело рекламы, и тому подобное, что обязательно сказал бы на его месте любой другой. Черт побери, кто же установил слежку за мной на работе?

Хэйзлдайн тяжело поднялся и вышел из-за стола, чтобы получше разглядеть меня.

— Что ж, попробуем. Ты можешь идти, Митци. Увидимся вечером?

— Нет, я занята. В другой раз, Дес, — ответила Митци и подмигнула мне, закрывая за собой дверь.

Хэйзлдайн тяжело вздохнул, провел рукой по лицу и вернулся к своему креслу.

— Садись, Тарб, — прогудел он. — Ты знаешь, зачем ты здесь?

— Кажется, да, мистер Хэйзл… Дес, — твердо ответил я, решив, что не собираюсь терпеть, чтобы со мной разговаривали как с каким-нибудь стажером.

Однако он только вскинул на меня глаза и сказал:

— Наш отдел называется Отделом оценки нереализованных идей. Мы работаем примерно в тридцати областях. Из них две привлекают наше особое внимание. Одна из них — политика, вторая — религия. Тебе знакома какая-либо из них?

Я пожал плечами.

— В колледже я изучал и то и другое, — сказал я. — Но специализировался в области сбыта продукции. Я продавал товар, а не идеи.

Его взгляд заставил меня усомниться, стоит ли мне менять работу. Но он уже все решил за меня, и не собирался менять свое решение.

— Если тебе все равно, — сказал он, — то займешься религией. Именно здесь нам нужны люди. Или ты думаешь, что религия не столь уж важная вещь, а?

Я действительно так думал, но воздержался от ответа.

— Ты говоришь — товар. Что же, хорошо, Тарб, подсчитаем. Ты продаешь банку Кофиеста за один доллар. Сорок процентов сразу же остаются у розничного торговца и производителя; этикетка и упаковка обойдется в пять центов, содержимое банки, то есть сам напиток, стоит всего около трех центов.

— Неплохой предельный уровень прибыли, — одобрительно воскликнул я.

— Тут-то и таится ошибка. Давай подсчитаем. Около половины цены продукта составляют издержки производства. Безразлично, что это — предметы домашнего обихода, одежда или любой другой продукт. А теперь возьмем религию, — промолвил он, уважительно понизив голос. — Здесь наш готовый продукт не требует затрат. Разве что незначительных и одноразовых, скажем, на приобретение участка и строительство церкви. Приятно потом показывать ее, реальную, а не открытки, слайды, как мы это делаем сейчас. Можно издать брошюрку или даже пару книжек. Взгляни-ка, теперь на наши выкладки. Внизу — это итог: шестьдесят процентов чистой прибыли! А остальное идет на дальнейшее воспроизводство, то есть, по существу, возвращается к нам же.

Я лишь удивленно кивал головой.

— Кто бы мог подумать? Я не представлял, — бормотал я.

— То-то же. Откуда тебе было знать это. Все вы, кроты торговой рекламы, одинаковы. А это религия. В политике возможности еще шире. Там даже церквей строить не надо. Хотя, — он внезапно погрустнел, — в наше время мало кого интересует политика. У меня когда-то были грандиозные задумки в этом плане, но… — Он печально покачал головой. — Итак, я нарисовал тебе перспективу. Согласен попробовать?

Еще бы не согласиться. Я с азартом ринулся в редакторскую комнату, так мне не терпелось дать выход накопившемуся адреналину. Я забыл даже, что я всего лишь стажер. А это означало, что в любую минуту меня могут оторвать от стола. Так оно и было. Пришлось отвезти пакет, взять из чистки костюм мистера Дембойса, отвезти образцы упаковок фирмам «Келпос» и «Криспи» на утверждение… Когда я вернулся, был уже конец рабочего дня, и на столе меня ждала записка: «Очень сожалею. Непредвиденные обстоятельства. Перенесем на завтра?»

Это был удар. Весь день я готовился к этому вечеру, и теперь у меня отняли всякую надежду. С горя я налег на Моки, и поэтому, когда пришел к себе, сразу же завалился спать. На душе было погано, несмотря на новую работу. Как все переменилось! На Венере Митци Ку была не прочь крутить роман с начальником отдела. Это даже льстило ей. А теперь все пошло кувырком. Сколько бы я не старался, все зависело лишь от нее: захочет — встретимся, не захочет, значит, мне не повезло. Возможно, везет теперь кому-то другому? Примириться с этим было трудно, тем более, что я знал, какие два павлина ходят вокруг нее, распустив хвост. Мне ничего не оставалось, как знать свое место, и ждать, когда обо мне вспомнят. Соревноваться я не собирался. Быть соперником Дембойса — это еще куда ни шло, но с Хэйзлдайном!.. Откуда взялся в жизни Митци этот «полковник Блимп», излюбленный персонаж старинных карикатур, олицетворение косности, самодовольства и ограниченности? Что она нашла в нем?

Изменилось не только это. На следующее утро, когда я уже сбегал за пончиками и кофе для секретарш и фотомоделей, на что ушло не менее часа, я приступил к исполнению своих новых обязанностей. И с первых же минут понял, как изменился процесс создания рекламы за эти годы, что меня здесь не было.

Сравнить то, что было, когда я улетал на Венеру, и то, что увидел сейчас, вернувшись, также невозможно, как сравнить кремневое ружье с лазерным пистолетом. Особенно я почувствовал это, когда сел за пульт незнакомой мне по конструкции пишущей машинки и попытался включить ее. Включения не произошло. Целое утро ушло на то, чтобы научиться печатать на ней. Да и то ничего бы не получилось, если бы не помощь одной милой девчушки из секретариата.

Но я недаром был ассом рекламы. Я не забыл свое дело за эти годы на Венере. Порывшись в папках с планами, я сразу же, как и ожидал, обнаружил те сферы деятельности, которые выпали из поля зрения Отдела Идей. Разумеется, я не силен был в новейшей технике, но, поразмыслив, понял, что многое можно сделать с помощью старых проверенных приемов, которыми сегодня несправедливо пренебрегают. К четырем часам пополудни я закончил набросок, вынул пленку из машинки и направился в кабинет Хэйзлдайна.

— Взгляните-ка на то, что я тут набросал, Дес, — сказал я, тоном, не допускающим возражений, и вставил пленку в проектор. — Это лишь предварительный материал, так что не задавайте трудных вопросов. Возможно, я выбрал не лучший вариант, но…

— Тарб, — грозно зарычал он. — Что ты себе позволяешь? Что это?

— Реклама. «От двери к двери», — вдохновенно объявил я. — В классическом исполнении. С помощью старых добрых приемов.

Я включил проектор и на экране появилось трехразмерное изображение — согбенная тощая фигура в сутане с печальным и кротким лицом, устремившая свой взор прямо на Хэйзлдайна. К сожалению, изображение нельзя было увеличить еще больше. Ореол синих искр по краям кадра портил его.

— Я не совсем точно рассчитал величину кадра, — оправдывался я, — И эти помехи…

— Заткнись, Тарб! — Не выдержал Хэйзлдайн. Его явно заинтересовала фигура на экране, двигавшаяся прямо на него.

— «Религия, сэр. Именно это я вам предлагаю. Спасение, спокойствие души. Очищение от грехов, покорность воле Господней. Для всех — католиков, баптистов, униатов, методистов…»

— Это всем известно, — оборвал его Хэйзлдайн. Я торжествовал, ибо такую реакцию с его стороны я запрограммировал и заложил в память машины.

Монах на экране, бросив взгляд через плечо, словно опасался, что его подслушивают, доверительно приблизил лицо к собеседнику:

— «Ваша правда, сэр! — начал он. — Я сразу же понял, что вам не нужны расхожие истины. Я предлагаю вам поговорить об истоках древних верований. Нет не о Будде, не о Ахуре Мазда и не Ахримане! Поговорим о силах света и тьмы. Почти половина современных религий — это зыбкое и непрочное подражание учению Заратустры. Я говорю вам: не надо постов, не надо запретов, не надо думать, что можно есть, а что нельзя, ибо грешно. Учение Заратустры — это религия избранных. Я могу рассказать вам о ней все, в том числе, как перейти в эту веру, и все это за сущий пустяк, сумму не большую, чем вы обычно оставляете в баре…»

Я видел, как напряженно слушает Хэйзлдайн голос с экрана, и понял, что он проглотил наживку. Он молча следил за гаснущим экраном, на котором мельтешили синие искры. Эти новые записывающие устройства не так уж безупречны, удовлетворенно подумал я.

— Что ж, неплохо. Может получиться.

— Должно получиться, Хэйзлдайн. Это еще сырой материал, но материал, что надо. Вот только убрать помехи, да определить формат кадра, и завтра можно показать его на совете. А там и запускать в производство.

Я вынул пленку из проектора и дал возможность шефу поразмышлять над моими словами перед пустым экраном. Хотя он и похвалил материал, но на его физиономии это не отразилось.

Когда я вернулся в редакторскую, меня ждала записка. Сомнения и тревоги мгновенно улетучились: «Вынуждена уехать по делам. Приходи прямо ко мне. Жду в восемь».

Дома, куда я заехал, чтобы переодеться, меня ждал Нельсон Рокуэлл.

— Тенни, — начал он заискивающе, — дай мне всего несколько долларов…. до получки…

— Нет, Нельсон! Ты должен, наконец, сам уладить свои дела с фирмой «Сан-Джасинто».

— С «Сан-Джасинто»? При чем здесь «Сан-Джасинто»? — удивленно воскликнул он. — Это совсем другое, вот взгляни! — Он вынул из кармана какую-то картинку в пластиковой рамке. — Это новая серия литографий на лучшей бумаге с водяными знаками, — добавил он с гордостью. — Это целое сокровище! Чтобы участвовать в лотерее мне нужно сто таких литографий. А за двести их я могу приобрести подписку на серию знаменитых висячих мостов Америки…

Дальше я уже не слушал. Я скрылся в умывальной, где быстренько умылся и побрился, освежил себя дезодорантом «Люби Меня». Увы, как давно я не ходил на свидания. Я понимал, что пустым прийти в гости негоже — надо что-то принести с собой, поэтому, прихватив по дороге пару упаковок Моки-Кока, я зашел в супермаркет. Он был переполнен, к кассам — длинные очереди. Я стал, как мне казалось, в самую короткую из них, но вскоре понял, что она не двигается. Из-за спины стоявшей передо мной корпулентной дамы с перегруженной покупками тележкой, я попытался разглядеть, что происходит впереди и почему мы не двигаемся. Я сразу же убедился, что женщина-контролер, имеющая дело с бесчисленными видами талонов, купонов, страховых чеков, кредитных карточек и тому подобных изобретений социальной защиты населения, не справляется со своей задачей. В пухлой руке моей соседки по очереди, я увидел пачку их, во много раз превосходящую по объему те, с которыми так безрезультатно боролась контролерша. Из моей груди невольно вырвался тихий стон отчаяния.

— Да, да, эти ужасные очереди! Я понимаю вас. Но я предпочитаю ходить только в этот магазин.

И дама с гордостью указала на объемные буквы броской рекламы: «Только у нас вас ждет быстрое обслуживание! Мгновенная работа счетных аппаратов. Мы делаем все, чтобы любая покупка стала для вас радостью.»

— Дело в том, что я спешу на свидание, — пояснил я.

— О! — сочувственно воскликнула дама. — Я понимаю вас. Знаете что! Помогите мне рассортировать мои купоны, это намного ускорит работу контролера. Дело в том, что вот на эти я могу купить хрустящие хлебцы лишь после того, как отоварю талон на тюбик пасты в десять унций. Но таких тюбиков у них сейчас нет, а есть большие — в четырнадцать унций. Как вы думаете, они дадут мне на этот талон тюбик пасты в четырнадцать унций?

Едва ли, подумал я, ибо хорошо знал, что талоны на пасту меньше упаковки даются после того, как она уже исчезла из продажи. Как объяснить ей это? Но судьба избавила меня от этой неблагодарной задачи. В эту минуту раздался вой сирены, вспыхнул красный свет и перед нашим носом опустилась решетка со светящимся табло, извещавшим, что: «К сожалению, этот контрольный пункт закрыт. Просим перейти к другому, вас без промедления обслужат».

— О, черт! — выругался я, не веря своим глазам. Не может быть! Все мои планы летели к черту.

На ум пришло библейское изречение, с которым я недавно познакомился и решил использовать в рекламе: «Так будут последние первыми». В моем случае оно вполне могло оправдаться. Длинная очередь стоявших за мной в мгновенье ока растаяла, я остался один. И тут сработала интуиция потребителя, приобретенная жизненным опытом. В считанные доли секунды предстояло определить, к какой очереди примкнуть. Здесь надо быстро оценить по крайней мере несколько решающих факторов: сколько человек в очереди, количество покупок у каждого и у скольких имеются талоны. Этому каждый из нас научился еще с малых лет, когда мы сопровождали своих мам в походах по магазинам, сначала сося палец в коляске, а затем держась за тележку одной рукой, а другой прижимая к себе желанную упаковку с леденцами, доставшуюся тебе после того, как ты уже наревелся вдосталь. Мне предстояло выбрать какого-нибудь одного из стоявших в очереди. Выбирая, лучше всего смотреть на руки. Если пальцы нервно дрожат, скорее всего бедняга боится, что перебрал в долг по своей кредитной карточке, а это означало, что у счетного аппарата его остановят, а, значит, и всю очередь, пока администратор не проверит все и не уведет с собой нарушителя. Есть и такие ловкачи, которые с помощью магнитных карандашей меняют показатели счетчика. Когда ты выбрал подходящего для тебя субъекта, далее все зависит от твоей изобретательности. Ты можешь встать впереди него, можешь пожаловаться с растерянным видом, что потерял свою очередь, или можешь «не заметить» чью-то оставленную вместо себя тележку с покупками и занять ее место. На худой конец, можно пустить в ход локти. Все эти приемы достаточно хорошо отработаны, но я слишком долго жил на Венере и потерял прежнюю ловкость. Я заметил, что даже толстая дама, обеспокоенная покупкой зубной пасты, опередила меня.

Что-то надо было делать.

Я заглянул через ее плечо на шеренгу тележек, изучая покупки.

— О, черт! — воскликнул я, как бы про себя, но достаточно громко. — Совсем забыл овсянку «Вита».

Насколько я мог заметить, никто из стоявших в очереди не сделал такой покупки, да и не мудрено. Выпуск овсянки «Вита» был прекращен еще до того, как я отбыл на Венеру, из-за случаев отравления тяжелыми металлами. Какой-то старик в трех шагах от меня с интересом вскинул на меня глаза.

Я улыбнулся ему и крикнул:

— Помните, рекламу фирмы «Вита»? Американские сыры, готовые завтраки?

Моя толстуха оторвалась от лихорадочной сортировки своих купонов, вздохнула и процитировала на память:

— Все для вашего желудка, все для вашего здоровья! Давно я не пробовала овсянку «Вита».

Кроме тяжелых металлов в овсяной смеси, вредными для печени были признаны также сухое молоко и искусственная сахароза. Но все они уже забыли об этом.

— Помню, как мама готовила мне овсянку каждое утро, — мечтательно произнес кто-то.

Я понял, что мой ход удался, и ухмыльнувшись про себя, воскликнул:

— И моя тоже! Чертовски досадно, что не успел захватить парочку пакетов в Отделе деликатесов.

Все головы повернулись в мою сторону.

— Я не заметил там овсянки «Вита», — ворчливо промолвил старик.

— Неужели? Большая полка с надписью: «Покупка, которая дороже денег».

Очередь дрогнула.

— По купонам — с двойной скидкой, — добавил я.

Очередь рассыпалась. Прихватив свои тележки, все ринулись в Отдел деликатесов. Перед контролершей остался я один. Оказывается, она тоже с интересом прослушала мою информацию об овсянке «Вита», и я едва уговорил ее принять у меня деньги за сделанные покупки, так ей не терпелось поскорее попасть в Отдел деликатесов.

Я безбожно опаздывал к Митци и последние два квартала до ее дома я уже бежал. От бега и густого смога, перехватывающего дыхание, я порядком взмок. Прощай свежесть дезодоранта «Люби Меня».

Квартира Митци потрясла меня. Войдя, я застыл на пороге. Не потому, что моему взору предстала картина неправдоподобной роскоши, хотя теперь Митци могла позволить себе это. Скорее, наоборот, я был обескуражен пустотой огромной комнаты, куда она ввела меня.

Но это не была пустота бедности. Квартира в четыреста квадратных метров с круглосуточной автоматической охраной сама по себе уже являлась роскошью. Это понял бы каждый, даже не зная о миллионах Митци. Но на этом всякая аналогия с роскошью ограничивалась. Минимум мебели, видеофон в углу и все. Никаких бассейнов или аквариумов с редкостными тропическими рыбками, ничего, что кричало бы о материальном благополучии хозяйки. Не было даже коллекций безделушек, жертвой которых стал бедняга Нельсон Рокуэлл.

Но особое впечатление произвели на меня стены в ярко-красных и желтых тонах и огромная фреска на одной из них. Я ошеломленно смотрел на фреску, пытаясь понять, что же на ней изображено, и вдруг понял. Да ведь это известный эпизод из истории освоения Венеры — установка на самой высокой вершине горной гряды Фейса первой трубы Хилша для очистки воздуха.

— Извини за опоздание, — наконец промолвил я, не отрывая глаз от фрески. — Пришлось постоять в очереди в супермаркете, — и я протянул Митци упаковку Моки-Кока.

— О, Тенни, зачем нам эта гадость! — воскликнула Митци и вдруг прикусила губу. — Пойдем лучше в кухню. Пока я буду готовить ужин, ты мне все о себе расскажешь.

Но она тут же заставила меня чистить картофель. Настоящий свежий картофель со следами земли на кожуре.

— Где ты достаешь это? — удивился я, не зная, как подступиться к нему. Я не умел чистить картофель.

— За деньги все можно достать, — уклончиво ответила Митци, ловко нарезая для салата овощи, апельсин и что-то еще из зелени. Я не счел ее слова ответом, ибо по сути меня мало интересовало, где или даже как она достает свежий картофель. Меня интересовало, зачем она делает это.

Но будучи человеком воспитанным, я отведал все, что приготовила Митци, даже сырые коренья и какие-то листья, которые она называла салатом, и при этом не проронил ни единого слова критики. Хотя потом, когда нашему разговору грозила пауза, я спросил ее, неужели ей нравится такая еда.

Митци, с рассеянным видом, жевавшая салат, вдруг встрепенулась.

— Нравится? Конечно! Это… — она запнулась, словно что-то хотела вспомнить. — Это очень полезно, — наконец сказала она.

— Возможно, — вежливо согласился я.

— Это так, Тенни. Последние исследования подтверждают это. Тебе известно, что потребление исключительно переработанных продуктов губительно отражается на памяти человека?

— Брось, Митци! — рассмеялся я. — Никто не позволит продавать потребителям продукты, наносящие вред здоровью.

Она с любопытством посмотрела на меня.

— Умышленно, возможно, нет, — согласилась она. — Но наука подтверждает несомненный вред переработанной пищи. Знаешь что? Давай проверим это на тебе.

— Проверим что?

— Ослабела ли твоя память от твоего рациона! — взорвалась она. — Проведем небольшой тест. Я запишу все на пленку, а затем поспорим.

Мне эта затея не очень понравилась, но я не хотел показаться невежливым.

— А почему бы нет? — согласился я. — Давай. Хочешь, я назову тебе цифры всех годовых бюджетов Агентства за последние пятнадцать лет?

— Нет, это ужасно скучно, — возразила Митци. — Я придумала другое! Давай проверим, хорошо ли ты помнишь, чем мы с тобой занимались в нашем посольстве на Венере. Не все, конечно, но, например, что ты помнишь о нашей агентуре там.

— Это игра не по правилам! — возразил я. — Об этом хорошо знаешь только ты, а я лишь кое-что.

— Сделаем для тебя скидку, — пообещала она и пожала плечами.

— Ладно, договорились. Начнем с того, что в твоей агентуре двадцать три постоянно работающих агента и около ста пятидесяти привлекаемых от случая к случаю или работающих по совместительству. По сути их и агентами не назовешь в полном смысле этого слова, ибо большинство из них даже не знают, что работают на тебя.

— Имена.

Я с удивлением посмотрел на нее. Неужели она приняла все всерьез?

— Ну, например, Гленда Патиссон из Отдела оборудования. Это она направила на электростанцию неисправные агрегаты. Эл Тишлер из Лиройд-Сити. Я не знаю, что он там делал, но судя по тому, какого он роста, сразу видно, что он не коренной венерянин. Маргарет Тьюснак, врач, добавлявшая аспирин в контрацептивы. Майк Ваккаро, охранник из тюрьмы на Полюсе. Ты хочешь, чтобы я тебе еще назвал Хамида?

— Хамид?

— Да, тот самый заключенный из колонии, — напомнил я. — Тот, которого я, обдурив Гарримана, представил ему как политического. Правда, ты покинула Венеру до того, как он успел заключить с вами контракт, поэтому я не знаю, входит ли он в список твоих агентов. Странно, что ты его не помнишь. — Я расплылся в довольной улыбке. — В таком случае ты еще скажешь, что не помнишь Гэя Лопеса? — уже осмелев, добавил я, удивляясь ее искреннему недоумению. — Хезус Мария Лопес, черт побери! — уже выкрикнул я, ибо она продолжала как-то странно смотреть на меня.

— Ладно, Тенни. Это все было на Венере. Он — там, а мы — здесь.

— То-то, детка! — воскликнул я и, уловив в ее взгляде потепление, пересел поближе. Со лба ее не сходила хмурая морщинка и я, протянув руку, легонько коснулся ее пальцем.

— Митци, — промолвил я с нежностью. — Ты очень устала.

Она невольно отстранилась и почти готова была рассердиться.

— Да-да, Митци, — настаивал я, — Ты… ты устаешь все больше… и все больше добреешь, — выпалил я.

Да, моя железная леди смягчилась до твердости всего лишь бронзы. Даже голос стал грудным, мягким и глубоким. Сказать правду, такой она мне больше нравилась.

— Продолжай дальше, пожалуйста. — И она улыбнулась.

— Хорошо, если тебе так хочется. Тейлер, Уикс, Сторц, братья Юркевичи. Ну так как с моей памятью? Она в порядке?

Митци кусала губы, видимо от досады.

— Дальше. Это еще не все.

Я продолжал. В сущности, мне был известен лишь десяток или полтора имен, но ее явно устраивало то, что я помнил, где некоторые из них работали, и какие ее задания выполняли. Если я что-то забывал, она своими вопросами помогала мне вспомнить. Но все это затянулось и начало мне надоедать.

— Давай вспомним о чем-нибудь другом, — возразил я, — Например, кто лучше помнит наш последний вечер на Венере.

Митци рассеянно улыбнулась.

— Одну минуту, Тенни. Расскажи мне об этом типе, который погубил урожай зерновых в Мейерс-Уайте…

Я громко расхохотался.

— Митци, дорогая, агент в Мейерс-Уайте занимался рисом, а вот тот, что в Невиндейле, этот потравил зерновые. Итак, чья память хуже? Может, тебе не мешает перейти на мою диету?

Она снова нервно кусала губы и мне показалось, что по ее лицу пробежала тень недовольства. Странно. Неужели она так остро переживает свое поражение в этом дурацком споре?

Наконец Митци улыбнулась и выключила магнитофон.

— Что ж, ты выиграл, дорогой, — сказала она и, похлопав рукой по сиденью дивана, пригласила меня сесть поближе.

— Ведь ты хочешь получить свой выигрыш?

Что бы там ни было, но в итоге никто из нас не проиграл.

III

Что ж, хорошего понемногу. Митци более не оставляла мне записок. Я несколько раз звонил ей, она была мила, ничего не скажешь, но всегда находила предлог отказаться от встречи. Она очень занята, действительно занята, возможно, на той неделе, Тенн, дорогой. Или лучше в первых числах следующего месяца…

Разумеется, я тоже был занят. Я успешно разрабатывал свой проект и даже Десмонд Хэйзлдайн хвалил меня. Я же думал о встрече с Митци. И не потому, почему, казалось бы, мне больше всего хотелось бы ее видеть. У меня были и другие причины искать встречи с ней.

Несколько раз, зайдя в кабинет Хэйзлдайна, я заставал его разговаривающим по телефону, и всякий раз мне казалось, что разговор носил конфиденциальный характер. Странно, но иногда у меня возникало подозрение, что он разговаривает с Митци. А однажды, зайдя в самое рядовое кафе быстрого обслуживания по соседству с Агентством, я увидел там моего шефа в обществе Дембойса, Митци и самого Старика. Никто из наших высших чиновников подобные кафе не посещал. Да и такие, как я тоже редко сюда захаживали. Я очутится здесь только потому, что кафе было недалеко от Университета, куда я после работы спешил на лекцию. Мое появление было для четверки в некотором роде шоком. Что они здесь делают, подумал я. Это неспроста. Но мне мало дела было до этого, разве обидело, что у Митци от меня секреты. Наспех перекусив, я поспешил на лекцию по литературному мастерству. Боюсь, в этот вечер я не был прилежным слушателем.

Эти лекции я считал лучшими из всего курса, который я для себя определил. Они были подлинным творчеством. В своей вступительной лекции преподавательница проинформировала нас о том, что лишь в наше время по-настоящему стали учить литературному мастерству. Раньше студенты писали свои сочинения кто как может или хочет, а педагог, просмотрев их, определял хороша или плоха идея и насколько удачно она выражена. А ведь в их распоряжении было все богатство векового опыта искусства. Будущим художникам давалась возможность копировать Сезанна, Рембрандта или Уорхолла, чтобы постичь их технику. И лишь будущие писатели были предоставлены самим себе. Компьютерный взрыв все изменил. Поэтому наша преподавательница сразу же предложила нам переписать «Сон в летнюю ночь» Шекспира, используя современный английский язык. За эту работу я получил высший балл.

Отныне я стал любимым учеником моей наставницы по литературе. Она нагружала меня внепрограммными заданиями, утверждая, что это поможет мне закончить курс с отличием, и, разумеется, увеличит мои шансы на получение степени бакалавра. В моей голове уже роились честолюбивые планы. Я поставил перед собой грандиозную задачу: сделать одноактную пьесу из романов Марселя Пруста «В поисках утраченного времени», использовав язык и стиль Хемингуэя и перенеся действие в Германию времен Гитлера.

Я понимал, что без компьютерной техники осуществить это невозможно. В моей каморке у меня не было ни компьютера, ни даже более или менее сносных условий, ибо я не был уверен, что мои компаньоны по комнате оставят меня в покое. Поэтому я решил оставаться после работы в Агентстве и пользоваться компьютерами в редакторской комнате.

Определив для компьютера нужную мне длину фразы — не более шести слов — и формат страницы, я хотел было ввести задание в машину, как вспомнил, что не запасся Моки-Коком на вечер. Автоматы в Агентстве торговали только нашими фирменными напитками. Я уже попробовал их, но это совсем не то, что Моки. Мне вспомнилось, что днем я, кажется, видел бутылку Моки-Кока в корзинке для бумаг в кабинете Хэйзлдайна. Я решил проверить, так ли это, и направился по коридору в кабинет начальства.

Но там кто-то был. Слышались голоса, горел свет, а в соседней комнате компьютеры были расчехлены и вовсю работали. Я хотел было повернуть назад, как вдруг услышал голос Митци.

Любопытство — мой порок. Я остановился, прислушался, и тут мой взгляд упал на экран одного из компьютеров. Увидев колонки цифр, я решил, что это банковские инвестиции, проценты, ставки. Но меня удивило то, как цифры выстраиваются в определенную схему. Однако я в данный момент был больше обеспокоен тем, как поскорее выбраться отсюда, пока меня не застукали.

И тут я совершил ошибку, решив пройти к себе через неосвещенные комнаты напротив. Обычно они на ночь запирались, но я свободно прошел в дверь одной из них — и угодил в ловушку! Я услышал громкий свистящий звук, похожий на те, что на Венере издают трубы Хилша, фильтрующие воздух, а затем большое белое облако окутало меня с ног до головы. Пена! Я мог дышать, но ничего не видел вокруг. Беспомощно поворачиваясь то в одну сторону, то в другую, я только натыкался на столы и стулья.

Пришлось сдаться. Я стоял и ждал, что будет дальше. А пока я ждал, было время поразмышлять. Когда наконец послышались чьи-то шаги, мне уже многое стало ясно.

Появившиеся Хэйзлдайн и Митци принялись сбивать пену с неожиданного нарушителя. Клочья ее разлетались и таяли под струей растворителя.

Митци изрядно удивилась, увидев меня.

— Тенн, это ты? Что ты здесь делаешь?

Я не ответил. Вернее, ответил не сразу. Я смахнул с лица остатки пены, стряхнул ее с плеч и улыбнулся.

— Я все знаю, — наконец ответил я.

Это произвело эффект. Разумеется, они перепугались, увидев меня здесь. Митци продолжала держать в руках диспергатор, как некое оружие, направленное на меня, а Хэйзлдайн угрожающе играл тяжелым дыроколом, словно собирался размозжить мне голову. И неудивительно — своим появлением здесь я включил сигнализацию охраны, общий сигнал тревоги и устройства защиты. Лица Митци и моего шефа были неподвижны как маски. Таким они оставались в течение нескольких секунд.

Наконец Митци пришла в себя.

— Я не понимаю, о чем ты, Тенни?

— Все абсолютно ясно, — довольно хихикнул я. — Я видел программу на компьютере. Вы ведете игру по-крупному.

Они безмолвно глядели на меня.

— Я хочу сказать, — пояснил я, — что вы двое, а возможно, и Дембойс с вами, собираетесь взять контроль над Агентством, выкупив контрольный пакет акций. Так или не так?

Постепенно лицо Хэйзлдайна стало оттаивать, а за ним пришла в себя и Митци.

— Черт побери! — выругался Хэйзлдайн. — Он выследил нас, Митци.

Митци перевела дыхание и улыбнулась. Улыбка получилась вымученной, губы едва разомкнулись.

— Похоже, что так, — согласилась она. — Ну и что ты собираешься теперь делать, Тенн?

Я давно не чувствовал себя так хорошо. Даже Хэйзлдайн показался мне теперь обыкновенным добродушным толстяком, а не рычащим чудовищем.

— Ничего такого, что бы не понравилось тебе, Митци. Я твой друг. И хочу всего лишь немножко дружеского расположения с вашей стороны.

Хэйзлдайн посмотрел на Митци. Митци посмотрела на Хэйзлдайна. А потом они оба вперились в меня.

— Я думаю, — Хэйзлдайн тщательно подбирал слова, — нам следует уточнить, что ты имеешь в виду под словом «немножко», Тарб.

— С удовольствием, — сказал я. — Кстати, не найдется ли у вас глотка Моки-Кока?

IV

На следующее утро атмосфера в Агентстве заметно потеплела. К полудню, пожалуй, стало даже жарко, как в тропиках, ибо Митци Ку улыбнулась мне. Почему Митци Ку вдруг приобрела такое влияние в нашем Агентстве, никто не знал, но все только и шептались об этом по углам. Теперь уже никому не приходило в голову давать мне поручения сбегать куда-то.

Даже у Дембойса нашлись для меня добрые слова.

— Тенни, мой мальчик, — добродушно заметил он, проделав немалый путь от себя к моему закутку в Отделе Идей. — Как ты позволил заткнуть себя в эту клетку? Почему ты не пришел и не сказал мне об этом?

Я не стал ему ничего говорить. Ни того, что его секретарша № 3 на порог бы меня не пустила, ни того, что говорить было бессмысленно, потому что он сам все прекрасно знал. Ладно, решил я, кто старое помянет, тому глаз вон. Никакого отныне сведения счетов, никаких жалоб или обид. Таков девиз настоящего служителя рекламы Теннисона Тарба.

Я лишь широко улыбнулся Дембойсу и позволил ему обнять себя и ввести снова в заповедное царство администраторов. Придет еще время, когда я смогу сквитаться с ним, а сейчас — обиды прощены и забыты.

Без каких-либо просьб или пожеланий с моей стороны в моем кабинете был установлен автомат с Моки-Коком. Он появился там даже без официального распоряжения. Именно это послужило толчком к серьезным размышлениям. Привычка к Моки сама по себе не так уж вредна, и я это уже доказал. Но гоже ли чиновнику моего ранга быть во власти дурных привычек. А как же мой имидж? Не пострадает ли он в глазах потребителя? Я ведь тоже им являюсь. В таком случае, почему я потребляю продукт конкурирующей фирмы? Пополняю чужую кассу? Я раздумывал над этим всю дорогу до дома, сидя в служебном педикебе. Решимость созрела, когда я давал чаевые водителю, а тот, коснувшись козырька, благодарил меня. Я прочел в его глазах откровенное презрение.

Еще вчера, работая рассыльным, я тоже вертел педали педикеба, как он сейчас. Мне была понятна его неприязнь.

Если я снова окажусь над ней, он и другие спуску мне не дадут.

Полный решимости, вернувшись домой, я тут же разбудил спавшего Нельсона.

— Вставай! — крикнул ему я. — Проснись, мне надо спросить тебя кое о чем.

Он неплохой парень, этот Нельсон Рокуэлл. Он мог бы спать еще целых шесть часов, пока наступит моя очередь, и поэтому имел полное право оторвать мне голову за то, что я стащил его с постели. Но когда Нельсон узнал, зачем он мне понадобился, он был сама доброта и понимание. Возможно, он был также несколько удивлен.

— Ты хочешь завязать, Тенни? — переспросил он, еще не придя в себя. — Что ж, это правильно, нельзя терять свой шанс на карьеру. Но я тут при чем?

— Как так? Не ты ли мне сам рассказывал, как вылечился? О собраниях общества «Помоги себе сам»?

— Да, было дело. Бог знает, сколько лет назад. Я завязал, как только начал коллекционировать… — и глаза его оживились. — Я понял! Ты хочешь, чтобы я тебе рассказал, что они там делают. Ты что, собираешься попробовать?

— Да, собираюсь, и хочу, чтобы ты отвел меня туда.

Он с сожалением посмотрел на не остывшую еще постель.

— Черт побери, Тенни. Там всегда открыто, входи, кто хочешь. Туда не надо отводить.

Я покачал головой.

— Я буду чувствовать себя лучше, если кто-то будет рядом, — признался я. — Пожалуйста, Нельсон. И как можно скорее. Завтра вечером, даже если там не будет собрания.

Он рассмеялся, а затем похлопал меня по плечу.

— Тебе многому еще надо учиться, Тенн. Там нет дней, чтобы не было собрания. Двери там открыты и днем и ночью. Подай-ка мне мои носки.

Он славный парень, этот Нельсон. Пока он одевался, я думал, как отблагодарить его. Я, разумеется, съеду с этой квартиры. Что если я оплачу свою долю квартирной платы за два или три месяца вперед, чтобы, когда я съеду, мое место никто не занимал и он мог бы выспаться как следует? Я знал, что на фабрике, где он работал, над ним посмеиваются, что ему всегда приходится работать в ночную смену. Теперь он мог бы и смену выбрать поудобней, и, может, больше заработать.

Но я тут же сказал себе — стоп! Имеешь ли ты право давать потребителю повод считать себя несчастным? Он привык к такой жизни, он не ропщет, а твое вмешательство может лишь навредить.

Я решил пока ничего ему не говорить, а в душе лишь еще раз поблагодарил его.

Моя затея оказалась неудачной. Я сразу это понял, когда Рокуэлл привел меня… в церковь!

Что ж, может, это не так уж плохо, утешал я себя. В некотором роде даже любопытно. Я никогда не бывал в церкви, не знал, какая она внутри. В сущности, это знакомство может оказаться полезным для нашего Отдела Идей. А, значит, Агентству можно предъявить счет на оплату наших с Рокуэллом транспортных издержек, скажем, на педикеб (хотя по настоянию Рокуэлла мы ехали автобусом).

Ну и публика здесь. Я согласен — они тоже потребители, но какие! Самые низы. Сухие как мощи старики с нервно подергивающимися лицами, толстые унылые девицы с серым цветом лица, о чем-то нервно перешептывающаяся молодая супружеская пара и их надрывающийся от плача младенец, о котором они забыли, какой-то тип с неприятным лицом, шныряющими глазками и острым носом, торчащий у двери, словно не решил, входить ему или лучше держаться подальше. Здесь сборище неудачников! Совсем другое дело — хорошо воспитанный потребитель. Его сразу видно. Он выращен и подготовлен делать то, что требует от него общество: покупать то, что ему продают. Но что за лица! Равнодушные, застывшие. Правда, добропорядочный потребитель в массе своей скучен. К чтению книг его не приучили, дом и семья скорее ему в тягость, чем в радость. Чем же ему жить? Остается одно — покупать. Но именно такой потребитель своей одержимостью превратил в фарс это благородное занятие.

Так размышляя, я вдруг ощутил острое желание выбраться отсюда, вдохнуть свежего воздуха, выпить глоток Моки-Кока, в такое отчаяние меня привело все, что я видел перед собой. Но я сдержал себя. Раз я пришел сюда, отсижу до конца. Я остался на молитвенное собрание.

Это было второй большой ошибкой. То, что последовало, подтвердило это. Собрание началось с молитвы, затем все хором запели псалмы. Рокуэлл толкнул меня в бок, предлагая присоединиться. Сам он пел, улыбаясь, и его хриплый голос звучал так громко, что мне стыдно было глянуть в его сторону. А далее началось самое ужасное. Один за другим эти несчастные поднимались со своих мест и каялись в своих грехах. Это было отвратительно. Одна прихожанка поведала всем, как погубила свою жизнь жвачкой «Нико». Сорок жвачек в день! Она потеряла все зубы и хорошую работу. А работала она телефонисткой. Другой тип помешался на дезодорантах и зубных эликсирах и настолько переусердствовал в их употреблении, что уничтожил все естественные запахи своей кожи и иссушил ее до хрупкости древнего пергамента. Супруги-неврастеники были, как и я, фанатами Моки-Кока. Я смотрел на них с удивлением. Как можно так опуститься! Да, мое пристрастие к Моки-Коку было моей проблемой. Но то, что я пришел сюда, говорит уже о том, что я хочу решить ее. Я не позволяю себе опуститься так, как они.

— Давай, Тенни, — толкнул меня Рокуэлл. — Разве ты не собираешься покаяться?

Я не помню, что ответил ему, помню только, что в конце фразы я сказал: «Пока», и стал протискиваться мимо него к двери. Выйдя, я стоял на крыльце, откашливаясь и дыша полной грудью, как вдруг увидел рядом с собой остроносого типа, видимо, вышедшего вслед за мной.

— Ну как? — спросил он с хитрой ухмылкой. — Я слышал, что сказал ваш приятель. Мне бы ваши заботы. Мои куда хуже. Хотите поменяться?

Кому хочется слышать, что твои беды сущие пустяки по сравнению с бедами другого. Я не был вежлив с ним.

— Свои беды я решу сам. Спасибо, — резко сказал я.

Не знаю почему, но я нервничал. Тысячи тревог, опасений и желаний овладели мною в этот момент. Хотелось выпить Моки-Кок, брало зло на людей-манекенов, которых я видел в церкви, раздражал нахальный тип с противной рожей, ужасно хотелось видеть Митци, что случалось со мной теперь довольно часто, и… еще что-то, чему я пока не мог найти определения. Воспоминания о чем-то? Вдохновение? Решимость что-то предпринять? Я никак не мог понять, что это. Связано ли это с тем, что я видел сегодня в церкви? Нет, это было еще до этого, что-то, что сказал мне Рокуэлл…

Вдруг я понял, что остроносый что-то шепчет мне на ухо.

— …Что? — не выдержал я.

— Я сказал, — повторил он, прикрыв рот ладонью и оглядываясь по сторонам, — что знаю человека, у которого есть то, что вам нужно. Пилюли «Моки». Три в день по одной во время еды! И вы забудете о Моки-Коке.

— Черт побери! — возмутился я. — Как вы смеете мне, сотруднику Агентства, предлагать наркотики. Да будь здесь полицейский, я вмиг упрятал бы вас за решетку… — Я оглянулся, не замаячит ли где знакомая фигура в униформе Агентства Бринка или Векерхата. Но как всегда, когда они нужны, их не бывает поблизости.

Пока я оглядывался, остроносый уже исчез. Исчезло и то, что смутно брезжило в подсознании и тревожило меня.

Разве могут почки человека справиться с сорока банками Моки в сутки? Порой я думал, что пилюли, которые предлагал мне остроносый, не такой уж плохой выход. Мои осторожные расспросы в клинике Агентства (о, как внимательны они были ко мне в этот раз!) усилили мои опасения. А выписанные врачом пилюли явились для меня просто ударом. И хотя пилюли помогли, месяцев через шесть или того меньше, расшалились нервы, а потом произошел срыв. Я не хотел этого. Правда, я видел, что теряю в весе. Глядя по утрам в зеркало, я каждый раз обнаруживал новую складку усталости на лице. Но я не снижал напряженного ритма своей жизни.

Черт возьми, почему я должен скромничать! Я фантастически преуспел в осуществлении задуманного. Спрос на благовония вырос на 0,03 процента, на свечи — на 0,02. Опрос молящихся в трехстах пятидесяти выбранных наугад молельнях секты Заратустры показал, что количество впервые посетивших их выросло на один процент.

Сам Старик позвонил мне:

— Комитет планирования весьма удовлетворен результатами, — довольно гудел он. — Снимаю шляпу перед тобой, Тарб. Чем могу помочь? Может, нужен еще один помощник?

— Великолепная мысль, сэр! — подхватил я. — Что делает сейчас Диксмейстер?

Итак, мой бывший стажер снова вернулся ко мне, трепещущий перед взором начальства, во всем покладистый и готовый услужить. Именно таким мне хотелось его видеть.

Он тоже сгорал от любопытства, ибо, как все в Агентстве, понимал, что замышляется нечто грандиозное, а вот что именно, никто не знал. Но самое пикантное — они не догадывались, что я тоже не знал. Ответственные сотрудники финансового отдела и редакторы, поднимаясь с девятого на одиннадцатый этаж и возвращаясь обратно, сокращали свой путь, проходя через мой офис раз десять в день. И всякий раз, вспомнив о вежливости, кто-нибудь останавливался, хлопал меня по плечу, выражал свое восхищение и желал удачи… а затем как бы невзначай приглашал выпить рюмочку или позавтракать вместе, а то и провести вечерок в загородном клубе. Я улыбался, не говорил ни да, ни нет, но и не отказывался. Я избегал всяческих расспросов, боясь, что они сразу поймут, что я знаю не больше их. Я поэтому отделывался ничего не значащими: «Разумеется, старина», «Как-нибудь соберусь» и тому подобное. А если кто-либо был слишком настойчив, я снимал трубку телефона и что-то начинал говорить, пока они, улыбаясь, но затаив обиду, не оставляли меня в покое.

Диксмейстер из своего закутка за пределами моего офиса не сводил глаз с моей двери, встревоженный и злой, а, поймав мой взгляд, тут же подленько и заискивающе улыбался.

А я торжествовал.

Однако здравый смысл предостерегал меня от крайностей. Я понимал, что был всего лишь крохотным винтиком в том деле, которое затеяли Хэйзлдайн и Митци. Меня скорее терпели, чем нуждались во мне. Да, я им не нужен. Просто им безопаснее включить меня в свою компанию, чем предоставить самому себе.

Что ж, я тоже в этом заинтересован, а там… Они осуществят свой план и Агентство перейдет в их руки, и если повезет, Тенни Тарб будет в их команде. В качестве ответственного администратора по финансам. Нет, подумал я, попивая Моки, лучше помощником председателя правления Агентства. Это был предел моих мечтаний. Вы знаете что такое король? Ну тогда поверьте мне, что в сравнении с председателем правления нашего Агентства король — это пустое место.

Открыв новую банку Моки-Кока, я задумался о своем будущем. А что если мне с Митци возобновить прежние отношения? Или даже пожениться. Стать совладельцем Агентства. Мечты, мечты! В их солнечном сиянии моя проблема с Моки-Коком показалась сущим пустяком. С такими деньгами я могу получить лучшие консультации врачей и самое лучшее лечение. Я мог бы даже… Но что это? Я, кажется, вспомнил, что меня так мучило после посещения церкви!

Я выпрямился на стуле так внезапно, что чуть не выронил банку с Моки.

Диксмейстер испуганно смотрел на меня, просунув голову в дверь.

— Мистер Тарб, что с вами?

— Все в порядке, Диксмейстер, — успокоил его я. — Послушай, не Старик ли минуту назад прошел по коридору? Догони его и попроси зайти ко мне на минутку.

Усевшись поудобней, я ждал его, а идея окончательно созревала в моем мозгу.

Старик никогда не ходил без свиты из трех-четырех подхалимов, то плетущихся в хвосте, то торчащих у дверей, пока он вел деловые беседы или переговоры. Чины у этих парней были высокие, а годовое жалованье в четыре раза больше, чем у меня.

— Благодарю вас, сэр, что вы оказали мне честь, — широкой улыбкой приветствовал я Старика, — Прошу, садитесь. Вот в это кресло, пожалуйста.

Сразу перейти к делу мне не удалось. Старик прежде должен поболтать о том о сем, затем вспомнить свое прошлое. Пришлось снова выслушать его одиссею на Венере, сколько миллионов он там огреб и как с их помощью поставил на ноги обанкротившееся наше агентство и сделал его процветающей империей рекламы. Самодовольно рассказывая об этом, он стыдливо отводил глаза от моего автомата Моки-Кока, словно это была моя вставная челюсть, по оплошности оставленная перед зеркалом.

— Я добился успеха, Тарб, потому что сделал ставку на Товар. Секрет агентства «Т., Г. и Ш.» в том, что оно тоже всегда делало ставку на Товар. Разумеется, я ничего не имею против Идей, но людям нужны товары для их собственного благоденствия и для блага всего человечества.

— Вы совершенно правы, сэр, — соглашался я, ибо ничего другого не скажешь, если так говорит начальство. — Но у меня все же есть одна идея и мне хотелось бы получить ваше одобрение. Вам что-нибудь известно о движении «Помоги себе сам»?

Он негодующе уставился на меня. Вертикальные морщины на переносице были столь же грозными, как у Митци, только у Старика их было намного больше.

— Когда я вижу людей такого сорта, они напоминают мне этих придурков венерян.

— Очень точно подмечено, сэр, и тем не менее они составляют наш потенциальный рынок. Мы даже не коснулись его. Дело в том, сэр, что все члены этого движения, как потребители, вышли из-под контроля. Потребляя наш товар, они не знают меры. Если пьют Кофиест, то по пятьдесят чашек в день, если покупают сувениры, то в количествах, которые не по карману даже чиновнику высшего ранга. Их гипертрофированная тяга покупать пугает. Свое спасение многие из них видят в этом движении. И что же? Дня на два хватает решимости ограничить потребление того, к чему уже есть привычка. А потом? Через неделю они возвращаются к старым привычкам, которые еще больше окрепли от принудительного воздержания. Они становятся маньяками и, наконец, пациентами лечебниц. Как потребители они теперь для нас потеряны. В больницах им так промывают мозги, что они начинают на всем экономить и даже прячут деньги в чулок!

— Я всегда говорил, — мрачно изрек Старик, — что члены секты «Помоги себе сам» так же опасны, как Консервационисты.

— Совершенно верно, сэр. Но мы не должны терять этих потребителей. Их надо переориентировать. Здесь нужно не воздержание, а замена одной привычки другой.

Старик глубокомысленно поджал губы. То же проделала его свита. Хотя ни один из них ничего не понял из того, что я говорил. Но разве они признаются!

Я дал Старику передышку.

— Мы создадим группы самопомощи, для каждой категории потребителей, — продолжил я. — Мы научим их, как менять привычки, вышибать клин клином. Например, отвыкать от Кофиеста с помощью жвачки «Нико», а от «Нико» хорошо поможет, например, жвачка «Мятная» фирмы Сан-Джасинто.

У двери послышалось многозначительное покашливание.

— Сан-Джасинто — наш конкурент… — произнес кто-то из свиты.

— Тогда что-нибудь другое и, конечно, нашей фирмы, — исправил я свою оплошность. — Мы — универсальная фирма, мы должны проникать в каждую щель… — сказал я холодно. — Допустим, потребитель в течение пяти лет пьет Кофиест, он стал его фанатом. Что плохого в том, если он заменит его напитком фирмы Старзелиус?

Старик грозно посмотрел на двоих подхалимов, и тот, кто осмелился мне возразить, тут же прикусил язык.

— Продолжаю, — сказал я. — Где лежат наши деньги, спросите вы меня? Хорошо, мы создали группы самопомощи, нечто вроде клубов. Почему бы не взымать плату в виде, скажем, членских взносов, продавать эмблемы и значки клуба, сувениры и прочее? Можно изготовлять изделия с эмблемой клуба — часы, кольца, майки, даже церемониальные одежды для обряда посвящения. Создать тайные ложи, установить степени магистров и прочее. Разные знаки отличия у членов клуба, разное облачение… Надо все так продумать, чтобы все эти вещи приобретались только в магазинах и никому в голову не пришло бы покупать их в лавке старьевщика…

— Ага, все новые и новые виды товаров! — оживился Старик, и глаза его заблестели.

Магическое слово «Товар»! Старика всегда можно поймать на эту удочку. Его свита знала это не хуже меня. У дверей появилось оживление, послышались подобострастные возгласы, поздравления, предложения. Создать новую секцию при Отделе Идей. В течение двух недель опробовать идею, чтобы определить, какие могут возникнуть трудности на пути ее осуществления, определить наиболее перспективные формы и так далее. Результаты передать в Отдел планирования, а там…

— А там, Тенни, — Старик широко улыбался. — Там это уже будет полностью твоя забота.

И он совершил ритуал, который знают все служители рекламы, и которой означает высшую степень похвалы, какой удостаивается наш брат от начальства: Старик снял свою шляпу и положил ее на мой письменный стол.

Это был счастливейший момент в моей жизни. Сердце радостно билось. Я с трудом дождался, когда все ушли. Мне в голову пришла великая идея, но что она сулит мне? Вполне возможно — продвижение по служебной лестнице? Допустим. Но я по-прежнему остаюсь жертвой синдрома Кемпбелла… Господи, как тянет выпить Моки-Кока!..

Со своей бронзовой леди я виделся лишь от случая к случаю. В ответ на мою записку она все же заглянула ко мне. Я сообщил ей о своей новой задумке, но она с рассеянным видом смотрела по сторонам. Я извинился, что сообщил Старику об этом сразу же, вместо того, чтобы подождать.

— Пустяки, Тенни, — весело отмахнулась она все с тем же рассеянным видом, — Это не отразится на наших планах. Когда увидимся? Конечно, скоро я позвоню. Пока!

Скоро? Как бы не так. Она по-прежнему не приходила ко мне, и не приглашала меня к себе в гости. Я пытался звонить ей, но ее или не было, или она куда-то спешила и не могла разговаривать. Что же, это было понятно. Теперь, когда я знал, чем она занята, я понимал, что на все остальное у нее действительно нет времени.

Но я хотел ее видеть. Поэтому, когда она неожиданно позвонила мне в конце дня, я стремглав помчался. Я терпеливо ждал, когда секретарша № 3 соизволит пропустить меня в приемную, не задерживаясь, прошел мимо секретарши № 2 прямо к телефону на столе у секретарши № 1, чтобы позвонить Митци и сообщить, что только что звонила ее мать из Гонолулу.

— Митци, звонила твоя мать. Просила кое-что передать тебе.

Молчание на другом конце провода, а затем ответ.

— Через час я освобожусь, Тенни. Давай выпьем чего-нибудь в гостиной Администрации.

Что ж, я ждал. Но не час, как она сказала, а почти два. Но я не сетовал. Хотя теперь я и преуспевал, но мой статус все еще не позволял мне полностью наслаждаться привилегиями нашей высокой элиты. Я был рад, что благодаря протекции Митци могу сидеть здесь, потягивать Драмбуи и глядеть в окно на окутанный туманом город Успеха и Надежд. Присутствующие ничем не высказывали своего удивления, что я здесь и, казалось, не видели в этом ничего необычного.

Когда наконец появилась Митци и, хмурясь, окинула взглядом гостиную ища меня, мне пришлось прервать уже завязавшуюся оживленную беседу и поспешить поскорее найти для нас удобный столик.

Митци хмурилась — теперь это часто с ней случалось, — и была чем-то расстроена. Она подождала, пока я закажу напитки — ее любимый коктейль «Мимозу» с настоящим шампанским и апельсиновым соком, и лишь тогда спросила:

— Что ты хотел мне передать от мамы?

— Она сама позвонила мне, Митци. Сказала, что никак не может связаться с тобой с тех пор, как ты вернулась с Венеры.

— Я разговаривала с ней.

— Один раз, — согласился я, — в день приезда. Она сказала, что всего три минуты…

— Я была занята.

— …а потом ты не ответила ни на один ее звонок.

Количество морщинок на лице Митци угрожающе увеличилось, как бы предупреждая меня, голос ее стал ледяным.

— Тарб, — резко оборвала она меня. — Я уже взрослая. Наши с мамой отношения не должны тебя касаться. Она, как все люди ее возраста, склонна вмешиваться в мои дела. Отчасти она вынудила меня покинуть Венеру. И вообще, если мне не хочется звонить, почему я должна это делать? Понятно?

Принесли коктейль и она жадно схватила свой и почти наполовину осушила бокал.

— Неплохо, — сказала она ворчливо.

— У меня этот коктейль получается лучше, — сказал я и подумал, что мне, пожалуй, надо поскорей сменить квартиру. Не может же она все время приглашать меня к себе. Я не заметил, как произнес это вслух. Митци откинулась на спинку стула и задумчиво смотрела на меня. Морщинки разгладились, кроме двух на переносице, которые, кажется, теперь никогда не исчезали. Ее взгляд стал чересчур изучающим и мне это уже не нравилось.

— Тенни, — сказала она. — В тебе есть что-то такое, что умиляет меня…

— Спасибо, Митци.

— Твоя глупость, мне кажется, — она говорила, не обращая внимания на то, что я ей отвечал. — Да. Именно. Глуп и беспомощен. Ты похож на любимую морскую свинку.

— Всего лишь? Не на котенка, которого хочется взять на колени и приласкать?

— Котенок неизбежно становится котом. А коты — хищные твари. Мне нравится, что у тебя нет клыков. Ты их уже где-то потерял.

Она уже смотрела не на меня, а куда-то мимо, в окно, на затянутый пеленой смога вечерний город. Я отдал бы многое, чтобы узнать, что это за фраза, которая сейчас рождается в ее голове, но так и не будет произнесена.

Она вздохнула.

— Закажи мне еще коктейль, — произнесла она, снова возвращаясь ко мне.

Я подозвал официанта. И пока я шептался с ним, делая заказ, Митци успела обменяться улыбками по крайней мере с десятком высоких администраторов.

— Извини, что вмешался в твои отношения с матерью, — сказал я.

Она равнодушно пожала плечами.

— Я позвоню ей. Забудем об этом.

Она повеселела.

— Как идут дела? Мне говорили, у тебя неплохие планы.

Я скромно потупился.

— Пройдет еще какое-то время, прежде чем можно будет что-то сказать наверняка…

— Все будет отлично, Тенни. Значит, ты и дальше будешь заниматься религией?

— Разумеется. Это довольно интересно. Я решил прослушать еще несколько лекций, нужных мне для соискания ученой степени.

Она кивнула, словно согласилась со мной. Но вдруг спросила:

— А ты не подумывал о политике?

— Политике? — испуганно воскликнул я.

— Ничего конкретного сейчас я предложить не могу, но думаю, что это было бы неплохо, — сказала она задумчиво.

Легкая приятная струйка пробежала по моему позвоночнику. Значит, она все же думает о будущем?

— Почему бы нет, Митци! Я могу хоть сегодня передать религию моему второму помощнику. А сейчас у нас с тобой целый вечер впереди…

Но Митци покачала головой.

— У тебя, Тенни. А у меня масса дел.

Она видела мое лицо, и его выражение, должно быть, огорчило ее. Подождав, когда официант подаст коктейли, она сказала:

— Ты же знаешь, Тенни, сколько у меня теперь забот…

— Я понимаю, Митци.

— Понимаешь ли? — Ее рассеянный взгляд был снова устремлен мимо меня. — Ты знаешь, что я занята делами. Но ты не знаешь, что я также думаю о тебе.

— Надеюсь, твои мысли обо мне хорошие.

— И хорошие и плохие, Тенни, — печально произнесла она. — Да, да. Будь я разумной…

Но она не сказала, что было бы, будь она разумной, а я и без того догадывался и не настаивал. Фраза так и повисла в воздухе.

— За тебя, Тенни, — сказала Митци, подняв свой бокал и пристально рассматривая на свет содержимое, словно лекарство, которое необходимо выпить.

— За нас, — ответил я, подняв свой. То, что было в нем, — это не был коктейль «Мимоза» и даже не кофе по-ирландски, хотя сильно смахивало на него. Под белой шапкой пены скрывалась моя обычная порция Моки-Кока, за которой я тайком послал официанта в свой кабинет.

V

Утром следующего дня щелчком пальцев я вызвал к себе Диксмейстера. Он тут же появился в дверях, готовый выполнить любое приказание, ждущий, будет ли ему позволено войти и, может быть, даже сесть. Я не доставил ему такого удовольствия.

— Диксмейстер, — сказал я. — Дела с религией налажены, все идет, как по маслу. Я могу хоть сейчас передать все этому, как его там зовут…

Диксмейстер нервно переминался с ноги на ногу.

— Врочеку, мистер Тарб?

— Вот именно. У меня есть пара свободных деньков, чтобы заняться политикой.

Диксмейстер снова помялся.

— Дело в том, мистер Тарб, с тех пор, как ушел мистер Сарме, все перешло ко мне…

— Именно поэтому мы и начнем с тебя, Диксмейстер. Прошу все текущие задания и планы ввести в машину для анализа и к полудню представить мне. Нет, лучше через час… Хотя, пожалуй, займемся-ка прямо сейчас.

— Но… но… — заикаясь, попытался возразить бедняга.

Я знал, что работы ему по крайней мере на полдня. Но меня это мало беспокоило.

— Начинай, Диксмейстер, — милостиво разрешил я и, откинувшись на спинку кресла, закрыл глаза. Я испытывал блаженное чувство удовлетворения.

И совсем забыл о Моки-Коке.

Утверждают, что Моки держит человека в постоянном возбуждении, что пагубно влияет на принятие решений. Не то чтобы человек не мог их принимать. Наоборот, взвинченность и эйфория приводят к тому, что, приняв одно решение, фанат Моки-Кока на этом может не остановиться. Поток принимаемых им решений может сбить с толку любого нормального исполнителя и вызвать неизбежную вспышку гнева у отдающего приказания. Очевидно Диксмейстер этого и опасался, ибо знал, каким резким я бываю с ним. Но я об этом не думал. Я допускал, что такое может случиться, но за себя я не боялся. Когда-нибудь, возможно лет через десять или пять, на худой конец, но все это в будущем. Зачем тревожиться сейчас, я ведь собираюсь завязать. При первой же возможности. А пока я развил бурную деятельность. Даже Диксмейстер должен был признать это. Мне понадобилось всего два дня, чтобы просмотреть все приготовленные им материалы. В тихом отделе теперь дым стоял коромыслом.

Я начал с Комитета политических действий. Каждый знает, что это такое. Это группа людей со своими особыми интересами, которая охотно направляет свои деньги на подкуп — нет, выразимся иначе, — на оказание влияния на официальных лиц, имеющих отношение к законотворчеству и тем нормативным актам, которые имеют прямое отношение к нашей деятельности.

В прежние времена Комитет принадлежал бизнесу или профсоюзам, как их тогда называли. Я помню вошедшие в историю полюбовные сделки с Американской медицинской ассоциацией или с торговцами подержанными автомобилями. Молодые шустрые медики добились разрешения на безналоговое проведение своих конференций на Таити, а торговцы старыми автомобилями получили таки «неотъемлемое» право сыпать опилки в коробки передач. Что ж, когда ты молод, все это кажется веселой игрой, а когда становишься старше, циничней, перестаешь верить в то, что человек так уж хорош… Конечно, все это было давно, но Комитеты все еще существуют. Они непременны в обществе, как религия. Их создают, и принимают от них деньги. На что же они потом идут? В конце концов, на ту же рекламу. На рекламу самих комитетов или рекламу избирательных кампаний в поддержку угодных комитетам кандидатов.

В итоге, я создал около десятка новых Комитетов политического действия. Комитет в защиту предметов искусства (идею подал мне Нельсон Рокуэлл), Комитет борьбы за право носить при себе армейский нож («Им удобно чистить ногти. Мы не виноваты, что преступники используют его для других целей»), Комитет такой и комитет этакий. Я штамповал их, не задумываясь.

Но все это пустяки. В течение дня я расходовал лишь половину своей неуемной энергии, и не знал, что делать с ней вечером. Я мог бы отдавать больше сил учебе, но зачем? Что мне даст диплом и степень? Поменять место работы? Мысль о поисках ее, а затем необходимость привыкать к новому угнетала меня… Были и другие причины. Здесь я чувствовал себя в безопасности. Для этого были все основания, если судить по тому, как идут дела. Но и раньше я себя чувствовал прочно и уверенно, а потом, как гром с ясного неба Судьба, направляемая чьей-то рукой, лишила меня всего…

Я не сменил квартиру и по вечерам беседовал с Нельсоном Рокуэллом, а когда он спал, я смотрел ТВ — спортивные передачи, сериалы и даже программу новостей. Судан был снова возвращен в лоно цивилизации и, притом таким же способом, как и я, — при помощи метода Кемпбелла. Я радовался, что мир с каждым днем становится лучше и испытывал сожаление, что Кемпбеллу не удалось сделать и мой мир лучше. У Китовой бухты появился кит, но, как потом выяснилось, это был затонувший танкер. В Тюсоне, штат Аризона, начались весенние Олимпийские игры, принесшие поражение нашим велосипедистам. Мисс Митци Ку на ступенях небоскреба «Т., Г. и Ш» опровергла слухи о том, что собирается покинуть Агентство.

Она была ужасно мила на маленьком экране нашего телевизора и казалась немножко утомленной, и мне захотелось… Впрочем, неважно, чего мне захотелось. Нас теперь слишком многое связывало, чтобы легко можно было сказать, почему именно мне захотелось ее видеть.

Когда я позвонил ей, она не сняла трубку.

Я решил, что мой успех на поприще политики — это самый верный шанс повидаться с ней.

Поэтому на следующий день Диксмейстеру порядком досталось от меня.

— Работа Главной отборочной комиссии ни к черту не годится, — разорался я, зная, что он лично за это отвечает.

— Будет сделано все возможное, — обидевшись, бормотал он, оправдываясь, а я с сомнением качал головой.

— Проверка всех сведений о кандидатах — залог успеха политической кампании.

Диксмейстер продолжал дуться, но сделал вид, что согласен со мной и готов все исправить.

Разумеется, и без меня требования к кандидатам были всем хорошо известны еще с конца двадцатого столетия. Кандидат не должен страдать потливостью, он должен хотя бы на пять сантиметров быть выше ростом, чем рядовой потребитель, чтобы на трибуне не приходилось бы ставить ему под ноги скамейку или ящик. Он может быть седым, но ни в коем случае не плешивым. Он не должен быть толстым, но и не очень худым, а, главное, должен произносить свои речи так, словно сам в них верит.

— Совершенно верно, мистер Тарб, — горячо поддакивал Диксмейстер. — Я всегда говорил, что в список…

— Ладно, Диксмейстер. Я сам этим займусь.

У бедняги отвалилась челюсть.

— Мистер Сарме всегда поручал это мне, мистер Тарб…

— Мистер Сарме у нас больше не работает. Собери их всех к девяти часам в большом зале. Всех до единого. Иди.

Жестом выпроводив его из кабинета, я закрыл дверь. На целых полчаса я нарушил свое расписание приема Моки-Кока.

Он действительно собрал всех. Все девятьсот мест были заняты, кроме кресел в первом ряду. А здесь должны были сидеть я, моя секретарша, мой референт и мой директор. Я прошел по проходу между рядами, не глядя ни направо, ни налево, и махнув рукой, велел своей свите рассаживаться, сам же поднялся на сцену.

Из-за кулис тут же выскочил Диксмейстер.

— Тише! — крикнул он. — Мистер Тарб будет говорить.

Я стоял и смотрел в зал, ожидая контакта с аудиторией, а там и без окрика Диксмейстера стояла тишина, ибо все присутствующие понимали, где они находятся. В этом зале Старик проводил свои заседания и конференции, здесь происходили презентации при назначениях, утверждался бюджет. Каждое из кресел имело удобную мягкую спинку, подлокотники и личный телефон. Высшие чиновники Агентства знали, что такое комфорт. А сидящие передо мной кандидаты были из класса обычных потребителей.

Они были полны тревожного ожидания, и, понимая их состояние, я знал, на что их можно поддеть.

— Вам нравится то, что вы видите вокруг? — начал я, обводя зал рукой, — Хотели бы вы, чтобы это все окружало вас всю жизнь? Как этого добиться, спросите вы. Очень просто, скажу я вам. Вы должны понравиться. Каждый из вас выйдет на эту сцену и в течение десяти секунд представится нам. Десять секунд! Немного, не так ли? Но за это время фотограф делает свой снимок. Если вам это не удастся, вы не можете работать в Агентстве «Т., Г. и Ш.». Как использовать эти десять секунд? Все зависит от вас. Вы можете спеть, рассказать что-нибудь, можете попросить меня проголосовать за вас во время выборов. Главное, чтобы вы чем-то привлекли к себе мое внимание, понравились мне.

Я кивнул Диксмейстеру, чтобы начинал. Пока мой референт помогал мне сойти со сцены и усестся в кресло, выскочивший на сцену Диксмейстер уже крикнул:

— Первый ряд! Начнем с левой стороны. Вот вы, с краю, прошу на сцену.

Диксмейстер спрыгнул со сцены и сел рядом со мной, поглядывая то на меня, то на того, кто вышел на сцену. Это был крупный мужчина с густой встрепанной шевелюрой, сверкающим из-под густых нависших бровей взглядом. Лицо у него было довольно приятное. И он, похоже, подготовил свой текст.

— Я верю вам, — произнес он густым басом, глядя на меня. — А вы можете верить Марти О’Лейру, потому что Марти любит вас. Голосуйте на выборах за Марти О’Лейра!

Диксмейстер остановил секундомер, показывающий ровно десять секунд. Диксмейстер удовлетворенно кивнул.

— Время отличное. И ему удалось трижды повторить свое имя. — Он вопросительно посмотрел на меня, пытаясь угадать мое мнение. — Неплохая кандидатура в шерифы, как вы считаете? — отважился он, — Хороший рост, здоров, с характером…

— Посмотри, как у него дрожат руки, — тихо заметил я. — Не подходит. Следующий.

Поднялся высокий загорелый блондин. Его мускулистые руки свидетельствовали о долгих часах, проведенных за игрой в настольное поло.

— Не годится. Из высших классов. Следующий.

На сцену вышла немолодая полноватая негритянка с чопорно поджатыми губами.

— Можно попробовать на роль судьи по гражданским делам. Только скажи ей, чтобы подстриглась. Следующий.

Поднялись два брата-близнеца, у каждого было одинаковое родимое пятно над правым глазом.

— Отличное пополнение для муниципалитетов, Диксмейстер, — назидательно произнес я, — Нам нужны члены муниципалитета? Нужны. Следующий.

С места поднялась стройная бледнолицая девица с отрешенным взглядом, лет двадцати трех.

— Я знаю, что такое быть несчастной, — произнесла она рыдающим голосом, — Если вы поможете мне, я сделаю все, чтобы помочь вам…

— Чересчур слезлива, — недовольно заметил Диксмейстер.

— Для члена конгресса это не помеха. Запиши-ка ее фамилию.

Следующий!

Находкой дня оказался совсем зеленый паренек с заострившимися от недоедания чертами лица. Кося от страха глазами, он что-то пробубнил себе под нос. Бог знает, как он попал в наш список — он ни в чем не мог быть профессионалом. Его самопрезентация вылилась в путаный рассказ о школьном походе в Парк будущего. Диксмейстер прервал его, не дав закончить, вопросительно посмотрел на меня, кривя рот в презрительной усмешке. Когда он поднял руку, чтобы отослать мальчишку, я остановил его. Что-то шелохнулось в моей памяти, когда я увидел его.

— Подожди, — сказал я Диксмейстеру и закрыл глаза, — Вспомнил! Вчерашние велосипедные гонки. У одного из победителей был такой же перепуганный вид.

— Я не спортсмен, сэр! — испуганно крикнул мальчишка.

— А теперь будешь. Велосипедистом, — сказал я. — Получишь костюм в гардеробной, а мистер Диксмейстер найдет тебе тренера. Будешь учиться. Диксмейстер, записывай: «Мои друзья считали, что я малость сдвинулся, когда решил заняться велосипедным спортом. Я же так не думаю. Я упрям — что решил, то и сделаю. Я во всем таков — и в спорте и в работе. Трудностей не боюсь…» Теперь подумаем, куда его…

— В конгресс, мистер Тарб, в конгресс, — воскликнул осмелевший Диксмейстер, у него даже перехватило дыхание от собственной храбрости.

— Ладно. Пусть будет конгресс, — великодушно согласился я. По правде сказать, он слишком хорош для конгресса. Из него со временем получился бы неплохой вице-президент. Ну это потом, а пока пусть Диксмейстер порадуется, что дал мне дельный совет. — Кстати, — вспомнил я, — позвони в велоклуб и договорись, чтобы ему обеспечили парочку побед на гонках.

— Мистер Тарб, я не уверен, что они пойдут на это… — заикаясь возразил Диксмейстер.

— Скажи, как нужно, и они поймут. Пообещай им хорошую рекламу. Продай все, как отличную идею. Понял? Вот и ладно. Кто следующий?

Кандидаты представлялись один за другим. Помимо нас этой работой занимались еще десятка полтора агентств, работы всех хватило. Помимо федерального правительства, в стране были законодательные органы штатов — а их без малого шестьдесят один — девять тысяч малых и больших городов со своими муниципалитетами, да три тысячи округов. Если сложить все вместе, то в среднем ежегодно открывалось четверть миллиона вакансий на выборные должности. Разумеется, не все из них были достаточно важны (читай — достаточно выгодны), чтобы этим занималось агентство такого ранга, как наше.

Правда, какое-то время можно было удовлетворять потребность в кадрах с помощью перемещений. Но без постоянной подготовки новых было не обойтись. Ежегодно приходилось подбирать, обучать, кормить, обувать и одевать и, разумеется, направлять, от пяти до десяти тысяч человек. А главное, организовывать их избирательные кампании. Независимо от того, победит или не победит наш кандидат, у нашего агентства была репутация фирмы, не знающей поражений. Поэтому, взявшись за что-то, мы доводили дело до конца и боролись за своих кандидатов, даже если их победа не представляла для нас особого интереса.

К тому времени, как закончилась презентация, мой термос дважды наполнялся «кофе» (иными словами, Моки-Коком), а под ложечкой уже начало посасывать от голода. Из девятисот кандидатов мы остановились на восьмидесяти двух, а остальных отправили по домам.

Я снова поднялся на сцену.

— Присаживайтесь поближе, — пригласил я оставшихся.

Все, не мешкая, заняли первые ряды кресел, понимая, что угодили в число счастливчиков.

Как бы окончательно подтверждая его, я начал словами:

— А теперь поговорим о деньгах.

Благоговейная тишина свидетельствовала о том, что они само внимание.

— Работа конгрессмена оплачивается не хуже работы младшего редактора рекламы. Члены муниципалитетов получают не меньше.

Послышалось движение и не то, чтобы вздох, а скорее мгновенная задержка дыхания, пока каждый в уме прикидывал, насколько выше такое жалованье поставит его над рядовым потребителем.

А я продолжал.

— Это только одно жалованье и только для начала. Существенным дополнением к нему являются платные услуги по ведению дел, консультациям, а также директорству. Все это — непременное приложение к вашей должности. — Я не сказал им еще о возможности брать взятки. — Думаю, что это не так уж плохо. Вас интересуют суммы? Что ж, я знал двух сенаторов, получавших таким образом не меньше, чем члены правления нашего Агентства.

Оживление в зале, и на сей раз уже обрадованный выдох.

— Я не спрашиваю вас, согласны ли вы работать на таких условиях, ибо знаю, что среди вас нет полных идиотов. А теперь я скажу вам, как этого можно достигнуть. Нужно соблюдать три условия: никуда не совать свой нос, прилежно исполнять свои обязанности и делать все, что прикажут. И счастье в ваших руках…

Я позволил этой фразе повисеть какое-то время в воздухе, прежде чем милостиво отпустил их.

— Вы свободны. Но завтра в девять утра быть в Агентстве для выполнения формальностей.

Когда они потянулись к выходу, я взглянул на часы. Я провернул все за четыре часа с хвостиком.

Диксмейстер вертелся вокруг меня, не зная, чем услужить.

— Отличная работа, сэр. Сармсу понадобилось бы не менее недели.

И тут он вдруг подмигнул мне.

— Не сочтите за навязчивость, сэр, но я мог бы порекомендовать одно неплохое местечко поблизости, где кормят настоящим мясом, и есть выпивка на любой вкус. Например, старый добрый Мартини.

— Я лично собираюсь подкрепиться бутербродом, не выходя из кабинета, и советую тебе последовать моему примеру. Через полтора часа я хочу видеть этот зал снова полным.

Диксмейстер выполнил мой приказ, вернее, почти выполнил. В зале собралось около семидесяти кандидатов. А когда я потребовал от Главной отборочной комиссии прислать мне утром следующего дня новую партию, они набрали всего сто пятьдесят. Мои требования истощали их резервы быстрее, чем удавалось их пополнять.

Теперь я чаще ходил пешком, чем пользовался педикебом. Я бродил по улицам от одного автомата Моки-Кока до другого, вглядываясь в лица прохожих, изучая их походку, жесты, вслушиваясь в их речь. Время от времени я затевал с кем-нибудь разговор, излагал свою точку зрения и ждал ответа. А потом я шел домой или возвращался в Агентство и смотрел по ТВ новости дня в поисках личностей и талантов. Я искал их среди жертв уличных происшествий, среди плачущих матерей, чьи дети подвергались хулиганскому нападению. Я искал их среди правонарушителей, потому что одного из лучших своих кандидатов в сенаторы я нашел среди пойманных полицией уличных грабителей. Не жалеючи, я взвалил на Диксмейстера все текущие дела. Сам же занялся проверкой по представленному им списку профессиональной пригодности сотрудников нашего Агентства, а заодно и изучением их недостатков, от которых им предстояло избавиться, если они и далее хотят работать в Агентстве.

Особое беспокойство у меня, однако, вызвал Президент страны. Образ симпатичного старикана с бородкой и мягким бесформенным лицом был знаком каждому третьему потребителю с детства. Когда-то нынешний президент начал свою карьеру со съемок в детской порноленте «Папа лучше знает» — эдакий растяпа, который всегда вляпывается во что-нибудь или может оскандалиться так, что всем становится за него неловко. Теперь же я глядел, как на экране ТВ он беседовал с новым Первым государственным секретарем Свободно-рыночной республики Судан. В двадцатисекундном клипе суданский гость успел дважды закурить сигарету «Верили», попробовать Кофиест, который, раскашлявшись, тут же пролил на свой костюм от фирмы «Старзелиус». Когда он благодарил нашего Президента за спасение Суданской Республики и благословение ее на членство в рыночном обществе, теплая волна патриотического чувства согрела мне душу. И вместе с тем, что-то мешало и беспокоило меня в этом клипе. Что же? Суданец? Нет, не он. Что-то в нашем Президенте. Почему он так неловок? Почему не смог увернуться? Пролитый гостем Кофиест испортил также парадный костюм Президента… И в это мгновение меня осенила идея…

— Диксмейстер! — заорал я.

Но тот уже стоял в дверях.

— Наш велосипедист? Как он там?

— Сегодня утром пять раз свалился с велосипеда, — мрачно доложил Диксмейстер. — Боюсь, он никогда не научится. Если вы намерены и дальше…

— Да, намерен, черт возьми!

Он испуганно глотнул воздух.

— Никаких проблем, мистер Тарб. Я все держу под контролем. Мы возьмем парочку клипов с другими гонщиками, попробуем смонтировать…

— Даю тебе десять минут, — распорядился я.

Через десять минут он уже доложил, что клипы готовы.

— Показывай, — сказал я, и он с гордостью включил экран.

Должен сказать, он отобрал отличные карты. Всего было четыре пленки и на каждой крупным планом лицо гонщика, смахивающего на нашего парня, так и не научившегося справляться с велосипедом. Победитель глядел в камеру, он улыбался. Можно без труда вместо него вмонтировать физиономию нашего неудачника и создать рекламный клип, но теперь уже для президентских гонок. Последняя из пленок особенно порадовала меня. Это было то, что нужно.

— Ты видел эти кадры? — подозвал я Диксмейстера. Разумеется, он не видел их, и я укоризненно погрозил ему пальцем. — Падение гонщика, — пояснил я снисходительно.

На одном из кадров в последнем куске пленки был зафиксирован момент падения четвертого из гонщиков, который у самого финиша вдруг круто повернул руль, стараясь избежать столкновения с рядом идущим третьим номером. В последующих кадрах камера скользнула, не задерживаясь, по испуганному и жалкому лицу упавшего и затем снова дала крупным планом счастливое лицо победителя.

Но до Диксмейстера опять ничего не дошло.

— Нам надо создать рекламу нашему растяпе в предстоящих предварительных президентских выборах, — торжественно произнес я.

От изумления Диксмейстер потерял дар речи.

— Но он… он… не может, — наконец пролепетал он.

— Мы сделаем это, — решительно заявил я. — И вот еще что. Вглядись в того, кто упал. Тебе он кого-нибудь напоминает?

Диксмейстер зафиксировал кадр и внимательно вгляделся в него.

— Нет, не напоминает, — наконец неуверенно признался он. — Хотя, может быть… — Он осекся. — Президента?

Я кивнул.

— Но ведь он наш? Разве мы не хотим, чтобы наш человек…

— Первое, чего мы не хотим, Диксмейстер, — прервал я его, — это, чтобы наш человек проигрывал, кто бы он ни был… Я уже говорил тебе о предварительных выборах. Если он победит, что ж, мы дадим ему еще один шанс. Но если случится так, что наш растяпа, свалившийся с велосипеда на гонках, способен обогнать нашего президента на «праймерис» [16], почему бы не дать ему шанс. Пустим в ход эту пленку. Займись монтажом кадра с падением. Дай упавшему лицо Президента, без резкости, смазанно, так, чтобы сходство лишь угадывалось.

Диксмейстер оторопело глядел на меня. Но понемногу что-то начало срабатывать в его башке, и наконец он расплылся в подобострастной улыбке.

— Феноменально! — завопил он. — Вы выдали еще один шедевр, мистер Тарб!

Да, меня буквально распирало от гениальных идей. Но почему-то на душе было прескверно.

К пятнице я уже иссяк. Митци, с которой я столкнулся в холле, при виде меня, должно быть, испытала что-то вроде легкого шока.

— Что с тобой, Тенни? — испуганно воскликнула она. — Ты не спишь, моришь себя голодом?..

Но Хэйзлдайн, подхватив ее под локоть, уже тащил к лифту. Митци еще несколько раз обеспокоенно оглянулась на меня.

Да, я чертовски похудел. Да, я не спал. Я был на таком взводе, что даже Нельсон Рокуэлл не отваживался приставать ко мне.

Казалось, я должен был бы чувствовать себя отлично. Дела шли хорошо, будущее сулило перспективы, каких у меня никогда еще не было. Митци и Хэйзлдайн вот-вот сделают решающий ход. Я ежедневно, даже ежечасно доказывал им свою полезность и лояльность как союзник. В моем воображении возникала картина недалекого будущего, когда у меня будет кабинет на пятьдесят пятом этаже нашей башни с настоящими окнами и, возможно, персональным душем…

И вот этот день настал. Случилось все в эту же пятницу, в четыре пятнадцать пополудни. Я только что вернулся из клиники неврозов, где пытался подобрать кандидата в судьи Апелляционного суда. Войдя в Агентство, я тотчас же понял, что что-то случилось. В вестибюле стоял гул голосов, люди собирались группками, о чем-то переговаривались и перешептывались, лица у всех были растерянные и испуганные. В лифте я услышал имя Митци Ку, произнесенное одной из наших младших сотрудниц, шептавшейся с подружкой. Выйдя из лифта, я подождал ее на площадке.

— Митци теперь у нас босс, не так ли? — спросил я с беззаботной улыбкой.

Она как-то странно посмотрела на меня.

— Да, она — босс. Но только не у нас, — ответила она и, отодвинувшись от меня, поспешила уйти.

Охваченный недобрыми предчувствиями, я немедля направился в кабинет Вэла Дембойса.

— Вэл, дружище, что случилось? — с тревогой воскликнул я. — Сменилось начальство?

Он буквально пригвоздил меня к месту своим холодным взглядом.

— Руки! — прошипел он. — Убери руки со стола. Ты портишь полировку.

Да, в Агентстве стряслось что-то нешуточное, подумал я.

— Вэл, прошу тебя, объясни, что произошло.

— Все это дело рук твоей подружки Митци и этого борова Хэйзлдайна. Нет, они не скинули Старика. Они взяли его на испуг, провели за нос. Обычный прием, старый, всем известный «маневр Икана».

— Икана? — в испуге повторил я.

Он кивнул.

— Да, хрестоматийный, вошедший во все учебники, древний, как сам Карл Икан, способ шантажа и обмана в бизнесе. Запугали Старика, пригрозили, что скупили все акции Агентства, создали панику на бирже и, выгодно сбыв ему свою долю акций, тут же купили собственное агентство… Понятно?

А я, дурак, ничего не видел, ничего не знал!

Шатаясь, как слепой, я побрел к двери. И тут он крикнул мне вслед:

— Для тебя есть еще одна персональная новость. Ты уволен.

Эти слова заставили меня немедленно вернуться.

— Ты не можешь меня уволить, — еле вымолвил я.

Он нахально улыбался.

— Не можешь. Мой проект «Помоги себе сам»… — лепетал я.

— Он в надежных руках. В моих надежных руках.

— Но… но… — наконец вспомнил я бесспорный аргумент и уцепился за него, как за соломинку. — Мой контракт! Я специалист высокого класса!.. У меня гарантии, права… Меня нельзя так просто уволить…

Он с раздражением посмотрел на меня и поджал губы.

— Гм… — хмыкнул он и со свистом втянул воздух сквозь сжатые зубы. Включив компьютер, он набрал мой код и несколько минут изучал то, что появилось на экране.

Наконец его хмурое лицо разгладилось.

— Вот как! — воскликнул он. — Я и не знал, Тарб, что ты у нас патриот, — промолвил он притворно уважительным тоном, — Значит, ты резервист. Да, я не могу тебя уволить, ты прав. Но вот отправить тебя в долгосрочный отпуск для несения военной службы эдак на годик или два — это я могу! Кажется, сейчас идет очередная переподготовка резервистов.

Я почувствовал, как внутри у меня все похолодело.

— Это чудовищно! Моя должность остается за мной… Когда я вернусь…

Он сочувственно пожал плечами.

— Я тоже оптимист, Тарб, и надеюсь, что сюда ты уже не вернешься.

Падение Тарба

I

Я понимал, что мое согласие стать резервистом армии в студенческие годы было ошибкой, но кто знал, что это так серьезно. В десять лет ты вступаешь в детскую организацию пропагандистов рекламы, в пятнадцать — ты член Молодежной торговой лиги. А в колледже тебя ждет военная подготовка в резервных войсках. Все проходят через это. Два курса военной подготовки засчитывались за целый семестр учебы, и освобождали от изучения английской литературы. Немало умников этим воспользовалось. Кому-то это сошло, а кому-то, вроде меня, нет. Если бы я взял себя в руки и пораскинул мозгами, может, я и нашел бы выход: обратился бы к Митци, упал бы к ее ногам, попросил бы помочь мне, нашел бы врача, который подтвердил бы мою непригодность к несению военной службы. Или покончил бы счеты с жизнью.

Кажется, я выбрал последнее. Я налег на Моки-Кок, только теперь я еще запивал его Вод-КО-Ромом изрядной крепости. Поэтому однажды утром проснулся на военно-транспортном самолете. Как я попал на призывной пункт, что делал и где был двое суток до этого, я не помнил. Полное затмение.

А за ним — тяжелое похмелье. Я не чувствовал обычных неудобств перелета, ибо был всецело поглощен тем, что творилось в моем бедном организме, в моей разрываемой адской болью голове. Когда я начал обретать способность соображать и смог, наконец, открыть глаза, нас уже выгрузили в лагере Рубикам в Северной Дакоте. Здесь мне предстояло пройти двухнедельную переподготовку для офицерского состава.

А это означало лекции о почетной обязанности служить обществу, приемы ближнего боя, работа с рацией, умение укладывать полевой ранец и носить его через плечо, подъем по команде «по машинам» и учебно-тренировочные вылеты.

Последние наводили на меня ужас. Мой первый перелет на транспортном самолете был достаточно болезненным, и повторять его мне не хотелось. К тому же боевые вылеты длятся куда дольше, приходится обходиться без еды и элементарных удобств, в виде туалета. Ты не можешь ни сесть, ни встать, ни выйти, ибо находишься в полной неподвижности, упакованный в комбинезон-кокон. О том, чтобы выпить что-либо, кроме солено-горькой воды, не могло быть и речи. Но хуже всего это то, что мы не знали, куда летим и как долго продлится полет. Кое-кто пугал, что нас послали на Гиперион усмирять бунтующих добытчиков газа. Я и сам побаивался, что такое может случиться, но успокаивал себя тем, что на нашем транспорте кроме крыльев да моторов ничего устрашающего не было. Ракет я здесь не заметил, значит, в космос не летим. Следовательно, место нашего назначения где-то на Земле. Но где, в каком районе?

Кто говорил, что это Австралия, а кто — Чили. Думаю, ни то, ни другое. Дежурный офицер как будто обмолвился, что мы летим в Исландию.

Но приземлились мы в пустыне Гоби.

Выйдя из самолета со своими вещевыми мешками и не терпящими отлагательства личными нуждами, первое, что мы ощутили, была невероятная жара. Осмотревшись, мы поняли еще, что здесь чертова сушь. Не та, что бывает жарким засушливым летом, а та, что испепеляет все вокруг, превращая в прах и пыль, которая скрипела на зубах даже если ты держал рот плотно закрытым, неприятно саднила кожу, попав меж пальцев. Прошел час, пока нас наконец погрузили в вездеход, и мы поползли по белой пыльной дороге туда, где нам предстояло жить.

Место нашей дислокации значилось на карте как Синьцзян-Уйгурский автономный район, но всем он был известен как просто Резервация. Здесь еще сохранились немногочисленные группы коренных народностей, уйгуров, ху и казахов, так и не пожелавших включиться в рыночное общество, как сделал это Китай. Их поселения со всех сторон были окружены форпостами современной цивилизации: на севере — корпорация «Рус», на юге — «Индиастрис», а у самых ворот — «Чайна-Хан Комплекс». Однако это вторжение не смогло изменить ни самих аборигенов, ни их образ жизни.

По дороге, медленно двигаясь в облаках пыли на нашем вездеходе, задыхаясь, чихая и кашляя, мы иногда видели поодаль группки людей, собравшихся в круг и о чем-то беседующих. Они не обращали на нас никакого внимания. Нищета поселков была ужасающей. Глинобитные стены построек скорее напоминали развалины. Повсюду сушились штабеля изготовленного из грязи кирпича для возведения новых стен, когда старые окончательно рухнут. Тут же валялись ржавые обломки упавшего спутника. Поражало количество детишек, радостно махавших нам вслед. Чему они радовались, видя нас? Тому, что обречены жить в жалких хибарах, потому что мы, придя сюда, взяли себе все самое лучшее? Что построили здесь туристские мотели (будто кому-то взбредет в голову приезжать сюда на экскурсию), с кондиционерами и двориками с фонтанами? Разумеется, фонтаны бездействовали, так же как и кондиционеры. Электричества тоже не было, и мы ужинали при свечах — соевые бифштексы и жидкий молочный коктейль. Старших офицеров утром обещали устроить поудобней, а пока…

Пока, может, и не было бы так уж плохо, ибо на лучшее, чем пустующие комнаты мотеля, здесь рассчитывать не приходилось, если бы квартирмейстер не позабыл выдать нам матрацы. Ничего не оставалось, как побросать на голые пружины коек все, что у нас имелось из одежды, и попытаться уснуть. Но мешали не только удушливая жара, пыль и мучающий кашель, но еще какие-то странные пугающие звуки, доносившиеся со двора: И-а-а!.. «И-и-и-и!» Что за дьявольская машина работает там у них всю ночь, гадал я. Как я очутился здесь, вернусь ли когда-нибудь обратно, где достать хоть глоток Моки-Кока, когда кончится мой запас, мучился я нерадостными мыслями и, наконец, уснул.

— Эй, это ты будешь Тарб? — услышал я над собой хриплый голос. — Вставай. Завтрак через пять минут, а в десять тебе приказано явиться к полковнику.

— Что? — пробормотал я. Открыв один глаз, я увидел чье-то сердитое лицо.

— Встать! — последовал грозный окрик.

Сердитое лицо принадлежало темнокожему майору со множеством наградных нашивок на кармане маскировочной гимнастерки.

— Слушаюсь, — пролепетал я, вовремя вспомнив добавить: «сэр». Судя по его лицу, я этим не умилостивил грозного начальника. Тем не менее он оставил меня в покое и проследовал дальше. Я спустил ноги с койки и сел на самый ее край, чтобы уберечься от острых концов сломанных ржавых пружин. Все мое тело ныло, исколотое ими, когда я беспокойно ворочался во сне. С первой задачей я кое-как справился — я натянул на себя майку и трусы. Теперь предстояло найти, где кормят завтраком. Но и это не составило труда — надо было идти просто туда, куда потянулись все невыспавшиеся, небритые, полусонные резервисты. Во всяком случае, там можно будет выпить хотя бы Кофиест, подумал я. Но, к моей великой радости, там оказался и Моки-Кок, только не бесплатно. Выпросив у кого мог монеты, я атаковал автомат, но проклятая машина, сожрав первые три монеты, лишь после четвертой выдала порцию тепловатого Моки. Это хоть как-то позволило мне встретить испытания, которые сулил первый день.

А вот найти полковника оказалось намного сложнее. Никто из нас, вновь прибывших, разумеется, не знал, где находится командный пункт лагеря. «Старики», как оказалось, все еще «досыпали» на своих койках и ждали, когда мы позавтракаем и освободим столовую, чтобы потом спокойно поесть в тихой и опустевшей столовой. Я обратился с расспросами к двум аборигенам, вооруженным швабрами и ведрами, которым они явно не спешили найти применения. Они с готовностью начали мне что-то объяснять, но я так ничего и не понял, потому что мы говорили на разных языках — они не знали ни слова по-английски, а я даже не знал, на каком языке они лопочут. Наконец я забрел в самый дальний конец территории, прошел в какие-то ворота и вдруг оказался в зоне чудовищного зловония. Я снова услышал зловещие звуки: «Иа-а! И-а-а-а!» только теперь совсем рядом.

И тут тайна странных ночных звуков объяснилась до смешного просто. Я не увидел никаких загадочных машин, а всего лишь животных. Не тех, что обычно показывают в зоопарке или в виде чучел в музеях. Передо мной были обычные домашние животные, те, что некогда встречались на проселочных дорогах и городских мостовых, впряженными в тяжелые повозки. Дело в том, что, как оказалось, я забрел на скотный двор. Какое-то мгновенье я опасался, что не удержу в своем желудке тот глоток Моки, что так нелегко мне достался.

Когда я наконец нашел своего полковника, опоздав не менее чем на двадцать минут, я уже достаточно хорошо познакомился с отрезвляющими реалиями моей новой жизни.

Животные, издававшие столь напугавшие меня звуки, оказались всего-навсего ослами, были здесь и овцы, куры, даже лошади и быки. И все это тесно сбилось на дурнопахнущем грязном пространстве загона, двигалось, шумело, издавало звуки и вообще жило своей обособленной от всего жизнью.

Добравшись наконец до штабного корпуса, я уже понимал, что суровой кары за первое нарушение дисциплины не избежать. Но меня это уже не пугало. Я с удовольствием вдыхал чистый прохладный воздух, ибо здесь кондиционеры исправно работали, и ждал своей участи. Когда штаб-сержант, недовольно хмурясь, предупредил меня о гневе начальства, я готов был его расцеловать. Будь что будет, думал я. Здесь свежий воздух, не слышно рева ослов, а в углу я приметил автомат Моки-Кока.

Сержант оказался прав.

— Вы опоздали, Тарб, — услышал я недружелюбный голос, едва перешагнул порог. — Плохо начинаете, очень плохо. Но ничего другого от вас, рекламных деятелей, ждать не приходится. Все вы одинаковы.

В другом месте и в другое время я бы нашелся, что ответить. Но не здесь и не сейчас. Мне достаточно было одного взгляда, чтобы я прочел свое начальство, как открытую книгу: ветеран, грудь в орденских планках за Судан, Папуа — Новую Гвинею и Патагонию. Честно пройден весь путь от низшего чина до полковника, но за это время ничуть не утрачена привычная неприязнь рядового потребителя ко всем привилегированным сословиям.

Я проглотил готовые сорваться с языка слова и лишь промолвил:

— Виноват, м’эм.

В ее взгляде было столько же неприязни и отвращения, сколько было в моем, когда я глядел на ослов в загоне.

— Что прикажете делать с вами, Тарб? — она покачала головой, — На что вы годитесь, кроме того, что записано в вашем личном деле? Можете ли вы стать кашеваром, слесарем-водопроводчиком, на худой конец комендантом офицерского клуба?

— М’эм! — воскликнул я возмущенно. — Я специалист по рекламе. Специалист высшего класса!

— Были, — поправила она меня. — Сейчас вы просто офицер резерва, которому я должна найти какое-то применение.

— Но мой опыт!.. Работа по подготовке президентской кампании!

— Тарб, — устало промолвила моя начальница. — Это может и пригодилось бы где-нибудь в Пентагоне, но не у нас. Я должна выполнить то, что предписывается Уставом.

Она небрежно включила экран компьютера, нажала одну, другую клавишу, задержалась, глядя на экран, наконец облегченно вздохнула.

— Капеллан, — сказала она.

Я недоуменно глядел на нее.

— Я — капеллан? Да я никогда… я хочу сказать, что никогда не учился этому…

— А чему вы вообще учились, Тарб, — прервала она меня. — Работа нетрудная, вы ее быстро освоите при вашем-то опыте. Дадим вам помощника, и вам все объяснят. Здесь вы, по крайней мере, нанесете минимальный вред. А о предвыборной кампании забудьте. Иначе вами займется кое-кто другой.

Вот так началась моя служба в Резервных войсках. Я стал капелланом Третьего штабного батальона. Не так уж шикарно, но все же лучше, чем служба в пехотных частях. Мне был обещан помощник, и я его получил.

На необъятной груди штаб-сержанта Герти Мартельс красовались наградные ленточки за Кампучию. На мое приветствие по всей форме она ответила непозволительно небрежно, но зато широко улыбнулась.

— Доброе утро, лейтенант, — певуче произнесла она. — Добро пожаловать в наш Третий батальон.

Я тут же сообразил, что могу считать штаб-сержанта Герти Мартельс своим лучшим приобретением на новом поприще деятельности. Что касается выделенного мне помещения, то оно было грязным и запущенным. Как оказалось, здесь когда-то была прачечная мотеля. На опутанных трубами стенах остались следы потеков в тех местах, где стояли стиральные машины. Но здесь работал кондиционер, само здание мотеля было красивым, с фонтаном и тенистым двориком. Фонтаны тоже работали. Отсюда были выселены все резервисты, чтобы освободить здание для начальства.

Кондиционер был для меня все же не главным. Взор мой был прикован к автомату Моки-Кока, мрачно гудевшему в углу. Это означало, что Моки будет отныне холодным, как лед.

— Как вы догадались? — растроганно спросил я, и красивое в боевых шрамах лицо Герти снова осветилось подкупающей улыбкой.

— В обязанности помощника капеллана входит и это тоже, — ответила она, — Если лейтенанту угодно будет сесть, я отвечу на все его вопросы…

Но мне даже не пришлось их задавать. Штаб-сержант Мартельс лучше лейтенанта знала, что лейтенанту следует знать. Вот программа офицерского клуба, а это бланки увольнительных, которые следует заполнять и подписывать. На стене — интерком, по которому знакомый сержант, адъютант полковника, может вовремя предупредить о неожиданном визите начальства. Если лейтенанту не понравится еда в общей столовой, он может, сославшись на неотложные дела, не ходить туда в положенные часы, а перекусить в офицерской закусочной. В таких случаях лейтенант вправе, если захочет, пригласить туда и своего помощника.

Может ли этот рай земной сравниться с той бешеной гонкой, в состоянии которой я постоянно находился на Медисон-Авеню, подумал я про себя.

Нет, как оказалось, это не был рай. По ночам я продолжал мучиться от жары и духоты в казарме. Спасением должны были служить портативные вентиляторы, работающие на солнечных батарейках. Но пористые глинобитные стены, казалось, собирали в себя весь дневной жар пустыни, чтобы сполна отдать его нам ночью. К тому же нас жрали клопы и будил крик ослов. Иногда сон прогоняли мысли о Митци, так коварно отнявшей у меня любимую работу в агентстве «Таунтон, Гэтчуайлер и Шокен». В довершение ко всему солнце пустыни безжалостно иссушало мое тело, превращая в пар каждую каплю выпитого Моки со скоростью, намного превышающей ту, с которой я его поглощал. Я худел и слабел. Уже на второй день моего пребывания здесь Герти, взглянув на меня, с тревогой сказала:

— Лейтенант, вы слишком много работаете.

Это была, разумеется, ложь. За эти два дня лишь впервые, возможно, ко мне мог бы заглянуть сегодня за советом и утешением мой первый посетитель.

— Советую лейтенанту выдать себе увольнительную и отдохнуть денек.

— Увольнительную? Куда? — взъярился я. Не такие ли советы давала мне Митци на Венере? — Что ж, — сказал я, вслух размышляя над ее словами. — Может, лет через десять я и вправду пожалею, что не увидел здешних примечательностей. А вы не составите мне компанию?

Минут через двадцать мы с Герти тряслись по белой пыльной дороге на древнем четырехколесном педикебе с парусиновым верхом, направляясь в столицу края Урумчи. Нас с ревом и грохотом обгоняли военные грузовики, обдавая тучами пыли. Приятного было мало, ничего не скажешь. Мы почти не разговаривали не только потому, что она сидела впереди, а я сзади. Мешал кашель от лезущей в нос и горло горячей пыли. Наконец Герти догадалась вынуть марлевые повязки.

К счастью, ехать было недалеко. Городок ничего из себя не представлял. Вдоль главной улицы в два ряда были высажены деревья, но сейчас они стояли голыми. На земле кое-где лежали кучки опавших листьев. А так — ни травинки, ни цветочка. Десяток аборигенов в марлевых масках сметали сухие листья с голой земли. Казалось бы, пыли в городе и без того достаточно, но дворники энергично скребли метлами землю и поднимали такие тучи пыли, будто хотели заставить нас тут же повернуть обратно.

— Я не прочь выпить Моки, — хрипло простонал я.

— Терпенье, лейтенант.

— Меня зовут Тенни.

— Терпи, Тенни, мы почти у цели. Видишь это здание? Штаб радиоразведки. Там вдоволь Моки-Кока.

Но там были не только автоматы с Моки-Кока, а еще настоящий бар, неплохое кафе, офицерская гостиная с телевизором и… настоящие туалеты. После двух суток жизни в полевых условиях было от чего потерять голову. И, разумеется, здесь везде были кондиционеры.

— Что я могу себе позволить? — спросил я у Герти.

— Все, что хочешь, — великодушно разрешила она, и мы направились в кафе. Когда я сказал, что за все плачу сам, она несколько удивилась, но не стала возражать. Мы заказали бутерброды с индюшатиной и настоящим хлебом и дюжину банок Моки. Удобно устроившись за столиком у окна, мы поглядывали на изредка проходивших аборигенов.

— Служба в армии не всегда так легка и приятна, — вдруг печально заметила Герти, заказав себе еще чашечку Кофиеста.

Я легонько коснулся рукой нашивок на ее груди. Она не отстранилась.

— Тебе порядком досталось, Герти.

Лицо ее омрачилось.

— Хуже всего было в Папуа — Новой Гвинее, — промолвила она. Видимо, воспоминания все еще были свежи.

Я сочувственно кивнул. Кто не знает, сколько аборигенов погибло во время подавления голодных бунтов.

— Ты была молодцом, Герти, — успокоил я ее. — На Земле осталось не так много резерваций. Кто, как не мы, должны делать эту работу.

Она помолчала, не поднимая головы.

— Я понимаю, моя работа ни в какое сравнение с твоей не вдет, но я тоже провел три года на Венере, — закончил я.

— Вице-консул и офицер-воспитатель.

Она знала обо мне все.

— Значит, ты понимаешь, что между венерянами и здешними аборигенами разница не так уж велика. Отсутствие всякого рынка и понятий о коммерции, предрассудки, отрицание любого прогресса… Если отнять у них начатки технологии, то они вполне вписались бы в этот ландшафт.

Я рукой указал на улицу за окном. У входа в отель группка солдат в увольнении пыталась привлечь внимание проходящих мимо уйгуров то банкой Моки-Кока, то пакетиком жевательной резинки или же цветными слайдами. Те только улыбались и проходили мимо.

— Не уверен, что многие из них знают, что где-то существует цивилизация. Прошло целое тысячелетие, а их образ жизни ни в чем не изменился.

Герти смотрела в окно, и я не мог ничего прочесть на ее лице.

— Больше, чем тысячелетие, Тенни, — сказала она. — Мы не первые, кто вторгся на их земли. Они видели вторжение маньчжуров, монголов и гунов, и пережили их всех.

Я легонько кашлянул, но на этот раз не от пыли.

— Вторглись? Я бы не употреблял это слово, Герти, — осторожно заметил я. — Мы цивилизаторы и выполняем здесь важную миссию.

— Ладно, пусть важную, — недовольно проворчала она, и странные нотки в ее голосе насторожили меня. — Итак, последняя проба перед решающим рывком, не так ли? Разве ты не видишь определенной логики в этой последовательности? Новая Гвинея, Судан, Гоби… А потом? — Она внезапно умолкла и оглянулась, словно испугалась, что ее могут услышать.

Я ее понимал. Такие речи могли дорого ей обойтись, если бы долетели до ушей недоброжелателей. Всем крестоносцам цивилизации время от времени в голову лезут странные мысли. Дома они бы доставили ей немало неприятностей. А здесь?

— Ты просто устала, Герти. Выпей еще чашечку Кофиеста.

Она молча посмотрела на меня и рассмеялась.

— Ты прав, Тенни. — Она подозвала официанта из местных. — Знаешь, а ведь из тебя может получиться неплохой пастор.

Я не сразу сообразил, что мне ответить ей, но одно понял — это не был комплимент.

— Спасибо, — наконец сказал я.

— А чтобы ты преуспел в этом, — продолжала она, — тебе следует познакомиться с твоими обязанностями. К тебе за помощью здесь будут обращаться две категории людей. Первая — это те, которых что-то беспокоит. Например, странные письма от любимых, болезнь матери или опасения, что они здесь потихоньку сходят с ума. Таких следует успокоить и выдать увольнительную на сутки. Вторая же категория — это нарушители распорядка и устава: не вышли на построение, проспали побудку, уличены в чем-то при ревизии. Таких надо немедленно передавать старшему сержанту и лишать увольнения по крайней мере на неделю. Но к тебе могут прийти и те, у кого настоящие проблемы. В этих случаях…

Я слушал, согласно кивал головой и испытывал подлинное наслаждение от нашей беседы. Я еще не знал тогда, что у кого-то здесь могут действительно возникнуть серьезные проблемы и мне придется их решать. Меньше всего я мог думать, что проблемы возникнут сразу у двоих и что они сидят сейчас за этим столиком.

Обязанности капеллана не слишком обременяли меня. В моем распоряжении оставалось достаточно свободного времени, чтобы закусывать в неурочное время в офицерской столовой и выписывать себе увольнительные на вечерние поездки в Урумчи. Это также означало, что у меня было время размышлять. Вскоре я призадумался над тем, что я собственно здесь делаю. Похоже то, ради чего нас так срочно переправили с одного полушария на другое, так и не состоялось… что бы это ни было?

Когда я задал этот вопрос Герти, она пожала плечами и сказала, что все соответствует старым добрым правилам — сначала спешим, а потом сидим и ждем. Я перестал ломать голову над тем, что будет дальше и жил одним днем.

Старый отель в Урумчи, отданный в распоряжение радио-разведки, стал мне почти родным домом. Иногда я оставался здесь на ночь и не только из-за кондиционеров, но и из-за прочих немаловажных удобств. Ведь здесь в каждом номере был душ, туалет и ванна. И нередко все это работало.

Но не все было так уж безоблачно в моей жизни. Например, я страдал от отсутствия информации. Чтобы получить ее, иногда приходилось вести неравные бои за телевизионное время с тоскующими по цивилизации офицерами, по большей части выше меня рангом. Они смотрели спортивные передачи, варьете и рекламу. Меня же интересовало все, чем жил мой город, — происшествия, новости дня, новости коммерции и политики. Я хотел знать, кто победил в конкурсе на лучшего покупателя, что сказал Президент в своей последней речи и все подробности несчастья на 42-й улице, когда обрушившийся шпиль старого небоскреба Крайслера снес угол дома и раздавил шесть педикебов — погибло одиннадцать человек. Я хотел знать все, что называлось одним словом: «новости».

А узнать их можно было в шесть утра по местному времени, ибо мы находились на другом конце земного шара. Поэтому я всеми правдами и неправдами старался заночевать в отеле и в шесть утра уже сидеть перед телевизором. Это не всегда удавалось, ибо мне все труднее становилось просыпаться в такую рань. В конце концов я понял, что ни в коем случае не надо держать в номере Моки-Кока. Теперь, едва открыв глаза, я тут же выскакивал в коридор в поисках Моки и таким образом успевал к передаче новостей.

Не всегда они меня радовали. Однажды в течение десяти минут шла передача о моем проекте «Помоги себе сам». Успех его превзошел все ожидания. Он принес агентству шестнадцать мегамиллионов. Но это уже был не мой проект, и с этим я смирился.

Но меньше всего я был подготовлен к следующей новости. С испуганно-заискивающим выражением лица, с каким побежденные приветствуют победителя, директор сообщил о впечатляющих успехах нового рекламного агентства, дерзко бросившего вызов магнатам Рекламы… «Хэйзлдайн и Ку»!

В тот момент, когда я жадно впился глазами в экран и весь превратился в слух, в гостиную вошел капитан с гантелями в руках, видимо, собираясь здесь заняться утренней зарядкой. Он не знал, какой угрозе подверглась его жизнь в эту минуту. Ничего не подозревая, он попытался переключить ТВ на другой канал, однако увидев мое лицо, храбрый вояка тут же спасовал. Очевидно, доселе ему не приходилось видеть на человеческом лице столь концентрированную ярость. Я даже не заметил, как он слинял со своими гантелями, ибо лихорадочно крутил настройку, пытаясь снова найти потерянный канал, а это было не просто, если учесть, что передачи одновременно велись по двумстам пятидесяти каналам через спутниковую связь. Вращая ручку настройки, я узнал погоду в Корее, посмотрел чью-то коммерческую рекламу, прослушал окончание последних известий по Би-Би-Си и начало утренней передачи из Владивостока. Снова включиться в нужный канал я так и не смог, но то, что удалось поймать по каналам других стран, позволило в основном создать картину происшедшего. О новом агентстве знал уже весь мир. Дембойс не все мне сказал. Митци и Хэйзлдайн не только изъяли из «Т., Г. и Ш.» весь свой капитал с процентами, но оттяпали у агентства жирный кусок в виде Отдела Идей, предварительно разогнав персонал и выкрав всю документацию… А это означало, что они также украли и мою последнюю идею…

Лишь пройдя добрую половину пути от Урумчи до нашего лагеря, я наконец пришел в себя. Мой разум, видимо, помутился от гнева, ибо ни один нормальный человек не отважился бы идти пешком по этому пеклу. Даже аборигены преодолевали здесь все расстояние только на повозках, запряженных ослами или быками. Я изрядно накачался Моки-Коком, да еще добавил спиртного в офицерском буфете, но теперь, когда хмель порядком испарился, не осталось ничего, кроме лютой злости на все, что меня здесь окружало. Я должен выбраться отсюда, как можно скорее вернуться в цивилизованный мир. Я потребую у Митци объяснений и свою законную долю денег и славы. Надо что-то немедленно делать. Я — капеллан и могу, в конце концов, сам написать себе увольнительную по соображениям милосердия. На худой конец я могу симулировать болезнь, сердечный приступ или разжалобить врача, чтобы дал мне справку и пилюли… А если не пройдет это, то можно зайцем улететь отсюда на любом из транспортных самолетов, совершающих посадку в этих краях. Но если и здесь ничего не выйдет…

Я прекрасно понимал, что все это невозможно. Я вспомнил, чем все кончалось Для тех, кто приходил ко мне с наспех придуманными причинами — измена жены или боли в пояснице, — лишь бы получить увольнительную и всеми правдами и неправдами покинуть резервацию. Пока еще это никому не удалось. Я знал, что не удастся и мне.

Я действительно чувствовал себя отвратительно. Алкоголь и недосыпание вконец истощили мой организм и без того ослабленный неумеренным потреблением Моки-Кока. Солнце беспощадно жгло голову, пыль, тучами поднимавшаяся после каждого проехавшего грузовика, вызывала пароксизмы жестокого кашля, рвавшего грудь.

Я заметил, что количество военных машин на шоссе все возрастало. Вдруг сквозь шум и грохот до меня долетело лишь одно слово: операция. Неужели началось?

Я резко остановился и, нетвердо держась на ногах от усталости, попытался собраться с мыслями. «Неужели… наконец!» — думал я с надеждой. А это значит, что по окончании операции — домой, в лоно цивилизации! Меня, конечно, так быстро не демобилизуют, придется отслужить свой срок, но не в этом же пекле. Направят в какой-нибудь лагерь подальше от больших городов, но уж увольнительную-то всегда можно выпросить хоть на пару суток и смотаться в Нью-Йорк. А там встретиться с Митци и сказать ей наконец все, что я думаю о ней и ее штучках…

— Тенни! — вдруг услышал я отчаянный крик. — О, Тенни, слава Богу, я нашла тебя. Господи, ты не представляешь, что ты натворил!

Щурясь от яркого солнца, я едва разглядел в облаках пыли остановившееся уйгурское «такси», запряженное ослом. Из него выскочила Герти Мартельс. Ее узкое лицо в шрамах выражало явную тревогу.

— Полковник разыскивает тебя. Она рвет и мечет. Надо срочно что-то придумать, пока она не нашла тебя!

Спотыкаясь и ничего не видя из-за пыли, я пошел на ее голос.

— К черту ее, — прохрипел я.

— Пожалуйста, Тенни, скорее в такси, — умоляюще простонала Герти. — Пригнись пониже, чтобы патруль тебя не увидел.

— Пусть видит, — храбро заявил я, удивляясь, почему лицо сержанта Герти Мартельс как бы не в фокусе. Оно то приближалось, то отдалялось, а то и совсем превращалось в темное пятно. А потом вдруг я увидел его перед собой отчетливо, до мельчайших подробностей, оно выражало сначала испуг, потом осуждение и наконец явное облегчение.

— Да ведь у тебя сердечный приступ, Тенни! — вдруг воскликнула Герти почти радостно. — Слава Богу! Теперь полковнику едва ли удастся наказать человека, у которого сдало сердце! Скорее, в военный госпиталь! — приказала она вознице. Я почувствовал, как сильные руки Герти втолкнули меня в «такси».

— Зачем в госпиталь? — сопротивлялся я. — К черту госпиталь! Дай мне Моки…

Но, кажется, мне уже ничего не было нужно, ибо небо потемнело, опустилась душная тьма и плотно накрыла меня.

Когда спустя десять часов я пришел в себя, я узнал, что часы беспамятства не прошли даром — врачи активно меня спасали, восстанавливая нарушенный водный баланс в моем обезвоженном организме, создали для меня режим прохлады и полного покоя. Многие из лекарств, которыми меня усиленно пичкали, были мне знакомы ранее, когда я сам пытался облегчить состояния тяжелого похмелья. Но все, что происходило со мной здесь, в больнице, я лишь смутно ощущал: капельница, уколы глюкозы и витаминов. Меня часто будили, чтобы влить очередное невероятное количество воды или еще какой-то жидкости. Я помнил лишь страшные сны: Митци и Хэйзлдайн, роскошествующие в своих шикарных квартирах на верхних этажах нью-йоркских небоскребов, со смехом вспоминают одураченного ими Теннисона Тарба.

Когда я наконец совсем пришел в себя от сильных доз снотворного, мне показалось, что повторилось то мое первое пробуждение в лагере резервистов после перелета Нью-Йорк — пустыня Гоби.

Я опять увидел чье-то лицо, кто-то низко склонился надо мной — человек в форме старшего сержанта. Он предупреждающе приложил палец к губам.

— Лейтенант Тарб, вы слышите меня? Не говорите ничего, кивните только головой…

Я, как дурак, послушался, и голова тут же пошла кругом. Казалось, верхушка черепа отлетела и с силой грохнулась о кафельный пол, причинив невыносимую боль…

— Боюсь, вам и без того достаточно плохо, лейтенант, но выслушайте меня. Совершенно непредвиденно возникшая проблема…

Что ж, неожиданные проблемы перестали уже быть для меня новостью! Они преследовали меня теперь на каждом шагу. Но на этот раз, как выяснилось, это была не моя проблема. С опаской бросая взгляды на дежурную сестру в конце коридора, сержант придвинулся так близко, что его дыхание щекотало мне ухо, и прошептал.

— За Герти Мартельс водится один грешок, да, я думаю, вы сами догадались…

— Какой грешок? — воскликнул я, ничего не понимая.

— Разве вы не знаете? — Он был не только удивлен, но даже растерялся.

— Дело в том, — начал он, запинаясь, — в наших условиях, кое-кто, бывает, поддается…

Пересилив себя, я попробовал подняться и сесть.

— Сержант, — сказал я. — Я не понимаю, о чем вы говорите. Извольте пояснить.

— Она связалась с аборигенами, лейтенант. Уехала, не взяв с собой походное снаряжение. А все начнется через два часа…

— Вы хотите сказать, что сегодня ночью начнется операция?

— Пожалуйста, потише, лейтенант, — испуганно поморщился он. — Да, начало в полночь, а сейчас уже десять часов.

— Сегодня? — уставился я на него. Почему я ничего не знаю, испуганно подумал я. Конечно, это военная тайна, но каждый солдат в лагере должен быть вовремя предупрежден.

Сержант понимал меня и, кажется, сочувствовал.

— Начало операции неожиданно перенесено на более ранние сроки. Идеальные погодные условия, как они считают…

Я как бы впервые увидел его, окинул взглядом его боевую экипировку, маскировочный плащ, свисавшие с шеи массивные наушники-заглушки.

— Дело в том… — хотел он пояснить дальше, но в конце коридора послышался шум, хлопнула дверь, зажегся свет. — Черт! — выругался он. — Мне надо спешить, я должен успеть вернуться. Вам надо найти ее, лейтенант. Вас ждет проводник из местных, у него комплект защитной одежды для вас и для нее. Он отвезет вас куда надо…

Шаги в коридоре приближались.

— Простите, лейтенант, — торопливо сказал сержант. — Я должен исчезнуть.

И он исчез.

Как только дежурная сестра закончила свой обход и удалилась, я быстро встал, оделся и выскользнул из палаты. Голова гудела, и я отлично понимал, что ко всем моим грехам теперь прибавится еще дезертирство из госпиталя, но не колебался ни минуты.

Я даже не задумался над тем, насколько все это было странным. Лишь потом я начал размышлять над тем, сколько раз в моей жизни, когда я попадал, казалось бы, в безвыходное положение, вдруг находился кто-то, кто готов был рисковать своей судьбой ради меня, как этот неизвестный сержант. Но следует сказать, что я тоже не забывал отвечать добром на добро, когда представлялась возможность. Я многим был обязан Герти, и теперь она вправе ожидать от меня помощи. Итак, вперед.

Я лишь на секунду задержался у автомата в вестибюле, чтобы выпить Моки. Но не будь его здесь, я уверен, что обошелся бы и без него.

Абориген действительно ждал меня не только с комплектом боевого обмундирования, но и с двухколесной таратайкой, запряженной ослом. Чего не хватало моему провожатому, так это знания английского языка. Но, слава Богу, он сам знал, куда меня везти и не нуждался в моих указаниях.

Ночь была темной и душной. Что-то пугающее было в огромном черном куполе неба, усеянном мириадами звезд. Это были не те звезды, о которых обычно принято говорить и которые всем доводилось видеть. Густота, с которой вызвездило небосклон, казалась неправдоподобной. Было так светло, что наш ослик без труда находил дорогу. Свернув с шоссе, мы поехали напрямик к видневшимся холмам.

Где-то в этих местах была долина. Я слышал о ней — она являлась здешней достопримечательностью, ибо земля ее была плодородна. Как известно, пустыня Гоби[17] потому так и называется, что безводна и мертва. Сильные ветры, превращая верхний слой почвы в пыль, уносят его с собой, обнажая нижний каменистый ее слой. Лишь в отдельных местах, в долинах или у подножия гор, там, где есть хотя бы капля воды, почва удерживается, постепенно закрепляясь потом корнями растений. Знакомые офицеры говорили мне, что склоны гобийской долины напоминают виноградники Италии. Здесь тоже растет виноград и журчат ручьи. Но я не верил этому и никогда не стремился увидеть это чудо, особенно теперь, ночью, когда вот-вот должно все начаться. Я взглянул на циферблат своих часов, хорошо видный при свете звезд. До начала операции оставался всего час. Кажется, мне не доведется побывать в долине. И действительно, мой возница не стал спускаться в долину, а свернул на тропу, вьющуюся по ее краю, и вдруг остановил повозку. Он рукой указал мне в сторону ближайшего холма. У его подножия я разглядел очертания постройки, напоминающей большой навес или сарай.

— Мне туда? — спросил я.

Уйгур пожал плечами и еще раз указал рукой на холм.

— Сержант Мартельс там? — снова спросил я.

Возница пожал плечами.

— Черт! — выругался я и со вздохом пошел туда, куда указывал возница.

Подъем оказался нелегким. На тропе попадались камни и другие препятствия. Хорошо утоптанная, она была гладкой, как стекло, и поэтому, оступаясь и падая, я каждый раз сползал по ней назад на ярд или два, больно обдирая колени и ладони рук.

Поднявшись на ноги после очередного падения, я вдруг услышал за спиной глухой звук, похожий на разрыв хлопушки. Спустя минуту он повторился. Вскоре захлопало по всей линии горизонта. Небо перерезали темные вертикальные полосы, погасившие звезды, словно опустились черные занавесы. Я понял, что подготовка к операции началась.

Еще не дойдя до сарая у подножия холма, я уже знал, что он совсем близко. В нем, должно быть, сушили виноград — я вдыхал густой пьянящий аромат хорошего вина. Однако, заглушая его, в ноздри уже лез сильный и пугающий запах чего-то горелого, запах испорченной еды. Мой настрадавшийся желудок мгновенно напомнил о себе. Судорожно сглотнув слюну, внезапно наполнившую рот, я ощупью нашел дверь и толкнул ее.

Внутри неярко, но ровно горел костер. Видимо его разожгли, чтобы осветить сарай, решил я. Но я ошибся. Ошибся также, когда решил, что «грешок» Герти Мартельс — это либо ее роман с аборигеном, либо она пристрастилась к местному самогону. Каким же я был идиотом!

Пятеро рядовых, склонившись над жарящейся на костре тушей убитого животного, отрезали от нее куски и тут же ели эту мертвечину! Тут же была Герти Мартельс. Она испуганно глядела на меня, держа в руках полуобглоданную кость…

Этого зрелища мой желудок уже не выдержал. Я едва успел вовремя выскочить вон.

Когда я отдышался и пришел в себя, я снова вернулся в сарай, чтобы увидеть бледные лица и испуганные вопрошающие взоры.

— Вы хуже дикарей, хуже венерян, — возмущенно отчитал я их. — Сержант Мартельс, немедленно привести себя в порядок! Вот ваш защитный плащ. А вы все спрячьте головы, закройте глаза, заткните уши. Через десять минут начинаем операцию.

Я не собирался слушать их оправданий, меня не интересовало, выполнит ли Герти мой приказ. Я выскочил из сарая и бросился вниз по тропке. Лишь отбежав порядочное расстояние, я остановился, чтобы надеть звуконепроницаемые наушники. После этого я, разумеется, ничего уже не слышал вокруг и не мог знать, что Герти все это время следовала за мной, не отставая ни на шаг. Впрочем, мне было безразлично. Разговаривать с ней я не собирался, так же, как и слушать ее объяснения. Желания не было. Мы спустились к ждущей нас повозке. Я жестом велел вознице вести нас в лагерь. Он тронул вожжи…

И тут все началось.

Поначалу это был обыкновенный фейерверк, старое доброе чудо пиротехники. С шумом и треском лопались петарды, сыпался золотой дождь, падали вниз сверкающие алмазные струи водопадов. Закрывшись защитным плащом, мы с Герти были в относительной безопасности от обрушившегося на нас многоцветья огней, красок, шума и треска. Но наш возница, уйгур, застигнутый врасплох, выронил от испуга вожжи и, запрокинув голову, со страхом и изумлением смотрел на небо, усеянное яркими огнями, прислушивался к глухому гулу и рокоту эха.

Это было начало. Фейерверк должен был разбудить поселок и заставить всех его жителей выбежать из домов.

Затем в действие вступили агитвойска.

Хлопки петард, треск шутих теперь несколько поутихли. Их заменил неприятный ввинчивающийся звон. Он возникал где-то в нижней части затылка, и от него не спасали даже наушники. Если бы время от времени он не прекращался, его губительное воздействие на слух неизбежно отразилось бы на дальнейшей боевой пригодности наших агитбатальонов. Что касается аборигенов, то о них мало кто думал. Позднее я узнал, что эта ультразвуковая обработка местного населения вызвала сползание ледников и сход снежных лавин с ближайших холмов. Одна из лавин погребла под собой целое селение.

За звуком последовали световые эффекты. Яркие лучи света слепили глаза. Не помогал ни низко надвинутый на лицо защитный капюшон спецплаща, ни крепко зажмуренные веки. Ослепленный яркими вспышками света человек, казалось, терял всякую способность двигаться, мыслить, чувствовать и соображать. И тогда перед его взором на воздушных экранах вдруг стали возникать изображения дымящихся чашек с ароматным Кофиестом, соблазнительные шоколадные батончики с начинкой, все сорта жевательной резинки в ярких упаковках. Рекламировалось все — от костюмов и спортодежды «Старзелиус» до различных полуфабрикатов и готовых блюд. До нас даже доносился дразнящий запах аппетитных яств. Это означало, что в действие вступил Девятый химбатальон. Я весь затрепетал, уловив родной аромат Моки-Кока. Когда же до меня донесся дразнящий запах хорошо поджаренного сочного шницеля, я не выдержал и предупредил Герти:

— Только не смотри!

Но это было выше ее сил. Даже защищенные спецобмундированием, прошедшие тренировку и имеющие иммунитет, мы буквально дурели от запаха и вида роскошных яств и напитков. Из рупоров, поднятых в небо на воздушных шарах, на головы аборигенов обрушивался шквал пропаганды на уйгурском, которого мы, к счастью, не знали.

Наш возница застыл на козлах и, отпустив вожжи, с упоением слушал, запрокинув голову. Когда я увидел его лицо, сердце мое растаяло от умиления. Найдя в кармане недоеденный соевый батончик, я протянул его вознице. Он рассыпался в таких благодарностях, что я, даже не зная уйгурского, понял, что отныне обрел в нем друга.

А что касается его соотечественников… Что ж, бедняги даже не успели сообразить, что с ними произошло. Но тут я сразу же одернул себя: что бы там ни было, но они наконец стали членами великого и процветающего торгового собратства людей. Там, где ничего не удалось изменить монголам, маньчжурам и гуннам, там легко одержала победу современная цивилизация. Так говорил себе я, и сердце мое торжествовало. Забыты были все злоключения последних дней.

Мы сидели в неподвижно стоящей повозке. Небо над нашими головами начало гаснуть, лишь кое-где его еще озаряли одиночные вспышки огней фейерверка. Утихли победные призывы. Над пустыней снова воцарилась тишина. Я обнял Герти за плечи.

К моему удивлению, она плакала.

…На следующий день уже к одиннадцати утра все лавки на территории нашего лагеря будут опустошены. Толпы уйгуров будут осаждать лавки, требуя «Пепси» и крекеры «Крипе». Успех операции превзойдет все ожидания, а это означает, что всех нас ждет почетное возвращение домой и демобилизация.

А меня, возможно, новый шанс начать все сначала.

II

Но не всему суждено сбываться.

А пока я поспешил доставить заплаканную Герти в штаб, а сам вернулся в госпиталь. Воспользовавшись тем, что врачи, медсестры и пациенты все еще ликовали по поводу успеха кампании и не торопились вернуться каждый к своим делам, я относительно незаметно, присоединяясь то к одной, то к другой группке оживленно обменивающихся впечатлениями людей, добрался до своей палаты, переоделся и быстро юркнул под одеяло. Не прошло и минуты, как я уже спал. Это был тяжелый день.

Утро следующего дня опять оказалось удивительно похожим на мой первый день в лагере. В палате появился майор, за ним поспешно следовал медперсонал. Майор объявил мне, что я выписан из госпиталя и должен немедленно явиться к месту службы.

Повезло мне лишь в том, что моя начальница была в отъезде. Она улетела в Шанхай на доклад к высшему командованию.

— Но это не освобождает вас от наказания, лейтенант Тарб, — предупредил меня майор, который, оказывается, замещал ее. — Ваше поведение — это позор даже для обыкновенного потребителя. А вы как-никак звезда рекламы. Учтите, теперь я не спущу с вас глаз.

— Слушаюсь, сэр, — рявкнул я, стараясь не показать, насколько я перетрухал.

— Если вы надеетесь на отправку домой, забудьте об этом.

Он угадал. Я действительно надеялся на это. Демобилизация уже началась.

— Не ждите демобилизации. — Он как будто читал мои мысли. — Капелланы — это кадровый состав, а он будет отозван в последнюю очередь, когда не останется ни одного солдата. А вам, Тарб, и уезжать-то некуда, разве что прямиком в тюрьму, если вы будете продолжать в том же духе.

Итак, я вернулся к себе, где меня ждала моя помощница, старший сержант Герти Мартельс.

— Тенни, — виновато промолвила она, едва я вошел.

— Лейтенант Тарб! — резко поправил я ее.

Лицо ее залилось краской. Она вытянулась передо мной.

— Слушаюсь, сэр. Я лишь хотела извиниться перед вами, лейтенант, за…

— За ваше возмутительное поведение, сержант? Вы это хотели сказать? — назидательным тоном сказал я. — Ваше поведение — это позор даже для… рядового…

Я вдруг осекся, ибо мне показалось, что громкое эхо повторяет мои слова. Или это в моей памяти остался отзвук чьих-то чужих, только что услышанных мною слов.

Я молча посмотрел на Герти и бессильно опустился на стул.

— О черт, Герти. Забудь об этом. Мы один другого стоим.

Лицо ее побледнело. Она стояла, переминаясь с ноги на ногу.

— Я хотела бы объяснить, Тенни, — тихо промолвила она. — Все, что произошло на холме…

— Не надо. Дай мне лучше стакан Моки.

Подполковник Хэдли, обещавший не сводить с меня глаз, не смог, к счастью, выполнить своей угрозы по той простой причине, что должен был неусыпно следить за тем, как идет демобилизация. А она шла полным ходом.

Тяжелые транспортные самолеты, доставив оборудование и личный состав по назначению, тут же возвращались назад, груженные все новыми партиями товаров и отрядами обслуживания. Товары буквально шли нарасхват. Каждое утро у лавок выстраивались длинные очереди в ожидании их открытия, а затем аборигены быстро раскупали конфеты, все из еды, а в придачу женам и детям в подарок — жестяные брелоки «под серебро» с изображениями Томаса Джефферсона. Успех был огромный, ничего не скажешь. Лучших потребителей, чем эти, теперь уже не сыскать. Я мог бы испытывать законную гордость, если бы у меня сохранилась хоть капля ее. Впрочем, мне уже ничто не могло помочь.

Будь у меня какое-нибудь дело, было бы легче. Но комната капеллана была самым тихим и мертвым местом на территории нашего лагеря. У тех, кто уезжал, не было теперь ни жалоб, ни желания исповедоваться — они спешили домой. Части снабжения, доставлявшие сюда товары, были слишком заняты разгрузкой и продажей.

Мы с Герти Мартельс поделили часы присутствия. Утром я сидел в пустой комнате, попивая Моки и проклиная все, в том числе и себя самого. А пополудни, когда Герти сменяла меня, я тут же отправлялся в Урумчи, посидеть перед телевизором или тщетно пытался дозвониться до Митци, Хэйзлдайна или даже до Старика… Бог его знает, зачем я пару раз звонил даже подполковнику, но получил хорошенький нагоняй. Домой надо вернуться героем, думал я, пока все еще помнят об операции в пустыне Гоби, пока о ней идут передачи по ТВ. Но увы, мне не суждено сейчас вернуться. Поэтому я перестал считать, сколько Моки и прочего я выпивал в такие часы. Но сколько бы я ни пил, пустыня брала свое. Я перестал проверять свой вес, ибо встав на весы, я каждый раз пугался.

Хуже всего было в пятницу, когда можно было не ходить на дежурство.

В эту пятницу я отправился в Урумчи вместе с толпами аборигенов, спешащих на повозках или велосипедах на городскую ярмарку или распродажу. Я снял комнату в офицерской гостинице, чтобы опять бесцельно коротать время перед экраном телевизора или же в очереди перед телефонной будкой.

Но на этот раз в офицерской гостиной неожиданно меня ждала Герти Мартельс.

— Тенни, — заговорщицки сказала она, оглядываясь, — Ты ужасно выглядишь. Тебе надо отдохнуть недельку в Шанхае. Да и мне тоже.

— Я лишен права выписывать увольнительные, — мрачно сказал я. — Обращайся сама к подполковнику Хэдли, если хочешь. Тебе он, может, и разрешит, но не мне…

Я тут же умолк, ибо она сунула мне под нос две увольнительных. Обе подписаны полковником Хэдли.

— Какой толк от дружбы со старшим сержантом, если он не в состоянии подсунуть начальству парочку лишних увольнительных на подпись, как ты считаешь? Самолет отлетает через сорок пять минут, Тенни. Ты готов?

Шанхай справедливо называют жемчужиной Востока. В десять вечера мы уже сидели в плавучем ресторане. Я пил свой десятый, а может и двадцатый стакан Моки, разглядывая темноволосых миниатюрных с одинаковой короткой стрижкой официанток, и гадал, стоит ли подкатиться к одной из них, пока я еще держусь на ногах. Герти пила неразбавленный джин, и с каждым глотком держалась все прямее на стуле и с особым тщанием выговаривала каждое слово. Глаза ее помутнели. Странная девушка эта Герти Мартельс. Недурна собой, правда, длинный шрам на левой щеке несколько портил ее. Однако за все время я ни разу не подумал о ней как о женщине. Думаю, ей тоже в голову не приходило видеть во мне мужчину. Наверное, во всем виноваты военная дисциплина, да устав, сурово карающий за любые неуставные отношения между кадровым составом и резервистами. Многие, правда, рисковали и им сходило с рук. Вспомнилась вдруг Митци. Как давно это было.

— Почему так? — вдруг воскликнул я и жестом подозвал официантку.

Герти деликатно икнула и прикрыла ладошкой рот. Она с трудом перевела на меня взгляд, пытаясь сосредоточиться, что, видимо, было для нее нелегко.

— Что ты хочешь сказать, Теннисон? — медленно спросила она.

Я собрался было ответить, но подошла официантка. Я заказал себе еще Моки с джином, а Герти — снова джин. Теперь я пытался вспомнить, что же я действительно хотел сказать.

— Я вспомнил! — воскликнул я. — Я хотел спросить тебя, как это так получилось, что мы с тобой… ну, сама понимаешь, не того…

Она с достоинством улыбнулась.

— Если ты этого хочешь, Теннисон…

Я покачал головой.

— Дело не в том, хочу я или нет. Как получилось, что ни тебе, ни мне такое просто в голову не пришло, а?

Она не ответила. Подошла официантка с напитками. Я расплатился, а когда придвинул Герти ее джин, увидел, что она плачет.

— Герти, послушай, я не хотел тебя обидеть. Ты мне веришь?

И я оглянулся вокруг, словно искал подтверждения и поддержки, и, странное дело, как-то незаметно для меня за нашим столом кроме меня и Герти оказалась еще компания из четырех или пяти местных парней, в основном моряков. Они улыбались и кивали головами, то ли подтверждали мои слова, то ли хотели сказать, что не понимают по-английски. Все же один из них, кажется, понимал. Он был в штатском. Неожиданно, наклонившись ко мне, он громко спросил:

— Заказать еще? Для всех, о’кей?

— О’кей, — согласился я и посмотрел на Герти. — Ты что-то хотела рассказать?

Пока она собиралась с мыслями, китаец в штатском снова заговорил со мной.

— Вы, лебята, из Улумчи?

Я не сразу понял, что он спросил, ибо «р» он почему-то произносил как «л», но когда понял, утвердительно кивнул.

— Моя слазу узнала, — обрадовался он. — Вы, лебята что надо. Я угощаю.

Его спутники, как оказалось, матросы речной патрульной службы, расплылись в доброжелательных улыбках и захлопали в ладоши в знак согласия. Такой английский они, видимо, понимали.

— Мне кажется, — вдруг начала Герти, обращаясь ко мне, — я хотела рассказать тебе о своей жизни.

Взяв стакан, она вежливым кивком поблагодарила китайца в штатском и, пригубив, начала:

— Когда я была маленькой, я помню, у нас была очень счастливая семья. Мама так вкусно готовила. На Рождество у нас всегда было мясо индейки, а на сладкое — клюквенное желе.

— Лождество! — воскликнул китаец в штатском. — Моя знает ваше Лождество. Это здолово!

Герти вежливо, но холодно улыбнулась и подняла стакан.

— Когда мне было пятнадцать, умер отец. Говорили, у него был бронхит. Он так ужасно кашлял. — Она помедлила, прежде чем проглотить отпитый глоток джина, и это дало возможность китайцу вклиниться в разговор.

— Моя училась ваша миссионелская школа! — воскликнул он. — Мы тоже плаздновал там Лождество. Моя многа обязан ваша школа.

Мне становилось трудно уследить сразу за двумя историями жизни. К тому же в ресторане стало тесно и шумно, и хотя старый экскурсионный пароход был крепко пришвартован к причалу, мне казалось, что он плывет по волнам.

— Что дальше? — спросил я, обращаясь не то к Герти, не то к надоедливому толстому китайцу, не то к обоим.

Но Герти тут же воспользовалась своим законным правом.

— Знаешь, Тенни, раньше фабричные трубы были снабжены фильтрами, чтобы задерживать вредные газы и копоть. Воздух тогда был чище, и люди жили дольше. На целых восемь лет. А теперь…

— Когда моя была мальчишка… — тут же вмешался китаец, — в наша школа…

Но Герти не собиралась уступать.

— Знаешь, почему теперь нет фильтров в трубах? Чтобы больше было смертей. Им это выгодно. Ведь смерть приносит доход. Например, страховым компаниям. Гораздо выгоднее один раз выплатить страховку после смерти, чем выплачивать пожизненную ренту. Наибольшую прибыль дает больничное страхование. Тут каждый не скупится. Человек, живущий в отравленной атмосфере городов, знает, что ему грозят болезни и как дорого обходится лечение. Вот все и страхуются на случай болезни. А большинство-то умирает до срока. Все их денежки достаются страховой компании. А возьми похороны!.. Вот где наживаются похоронные конторы, а главное… — тут она умолкла и с чуть заметной улыбкой обвела взглядом присутствующих. — Впрочем, не важно… Когда потребитель достигает пенсионного возраста и перестает зарабатывать, кому он тогда нужен, а? Ведь с него теперь ничего не возьмешь…

Я уже начал нервничать.

— Герти, дорогая, может, нам выйти подышать свежим воздухом?

Китаец в штатском улыбался и понимающе кивал. Он сам порядком выпил и пьяная разговорчивость других ему не мешала. Однако один из патрульных уже пугающе хмурился. Кажется, он тоже немного знал английский. Но это не смутило Герти.

— Если бы мы дышали свежим воздухом, а не всякой дрянью, отец, возможно, не умер бы так рано, как вы думаете? — почти с детской улыбкой обратилась она к нам и протянула свой уже пустой стакан. — Можно мне еще, чуть-чуть?

Надо отдать должное толстому китайцу в штатском. Он тут же кликнул официантку, и та опять наполнила наши стаканы. Даже хмурое лицо недовольного патрульного прояснилось.

Разумеется, я тоже был пьян, но не настолько, чтобы не видеть, как перебрала Герти. Поэтому постарался переменить тему разговора.

— Значит, вам нравилось учиться в американской миссионерской школе? — спросил я нашего благодетеля в штатском.

— Очень. Челтовски многа получила от эта школа.

— Еще бы. Она привила Китаю христианство, не так ли?

— Хлистианство? Вы хотите сказать, Лождество? Могу ответить. Моя имеет дело — оптовая толговля готовым платьем. Лождество всегда много плодавать. Пятьдесят восемь плоцента от весь мой годовой доход. Вот что для меня ваше Лождество. Будда, Мао никогда мне так много не давал.

К сожалению, упоминание о Рождестве снова завело Герти.

— Рождество, — задумчиво произнесла она. — Когда папа умер, оно уже не было таким радостным праздником, как прежде. К счастью, после отца осталось старое охотничье ружье. Мы в то время жили в Балтиморе, у самой гавани. Я уходила далеко по берегу и стреляла в чаек. Конечно, они не могли сравниться по вкусу с индюшатиной. Но мама…

Я чуть не уронил свой стакан.

— Герти, — воскликнул я. — Нам пора домой.

Но было уже поздно.

— …мама умела их готовить так, что пальчики оближешь, настоящая курятина. Как мы наедались тогда…

Ей не удалось закончить фразу, ибо хмурый моряк вскочил со стула. На лице его был праведный гнев и еще отвращение. Не зная китайского, я без труда догадался, что он выкрикивал в адрес Герти.

Тут все и началось. Не помню, кто затеял драку. Но когда я, во второй раз сбитый с ног, вылез наконец из-под стола, в баре уже было полно солдат морской пехоты. Страх и злость несколько отрезвили меня, и я понял, что снова попал в передрягу, как самый последний олух и дурак.

Но сперва я решил, что все, что я вижу, это плод пьяного воображения, галлюцинация и начало белой горячки. Ибо я видел перед собой мою начальницу.

— Это вы, полковник Хекшер, — жалко пролепетал я. — Не ожидал встретить вас здесь.

Что было дальше, уже не помню.

Что ж и это тоже способ поскорее добраться домой, или почти домой, хотя вместо Нью-Йорка я попал в штат Аризону. Сюда перебазировались части полковника Хекшер, а следовательно и мы с Герти. Моей начальнице ничего не стоило прихватить нас с собой, тем более, что именно здесь она намеревалась передать нас в руки правосудия. Нас с Герти ждал военно-полевой трибунал.

Из одной жаркой пустыни я попал в другую. Кажется, сюда еще до меня прибыли почти все штурмовые отряды из Урумчи. Из окна своей одинокой комнаты, куда меня тут же поместили (Герти сразу отправили в тюрьму, а меня, как старшего офицера, в ожидании суда держали под домашним арестом), я видел аккуратные уходящие к горизонту ряды солдатских палаток, а за ними космодром.

Однако обозревать из окна окрестности мне было недосуг, ибо все время отнимали у меня беседы с защитником, назначенным мне начальством. Защитник? Ха-ха. Ей от силы было лет двадцать. В ее пользу говорило лишь то, что она, еще до учебы в юридическом колледже, некоторое время работала в отделе рекламы в мало кому известном агентстве Хьюстон.

Но у меня неожиданно объявился влиятельный заступник и покровитель, тот самый толстый китаец в штатском, с которым мы выпивали в шанхайском ресторане. Он не забыл своих случайных знакомых, с которыми встретился в ресторане в Шанхае. Сам отказавшись давать показания против нас, он подкупил чуть ли не целый батальон морских пехотинцев Шанхая, подтвердивших по видеотелеграфу, что, не зная английского языка, не могут сказать, о чем мы с Герти говорили в ресторане. Да и вообще никто из них не помнил, чтобы в тот вечер там были иностранцы.

Поэтому самое большее, что мне грозило — это обвинение в недостойном поведении в общественном месте. А это означало досрочное увольнение по дисциплинарным причинам с лишением прав и привилегий.

Только так и не меньше. Уж об этом позаботилась полковник Хекшер. Но я считал, что мне еще повезло. Герти Мартельс ждало то же, но поскольку она была кадровым унтер-офицером, взыскание заносилось в ее послужной список, а в назидание ее еще ждали два месяца исправительных работ.

Тарб в чистилище

I

Когда я наконец отправился в агентство «Таунтон, Гэтчуайлер и Шокен» потребовать своего восстановления на работе, я не думал, что Вэл Дембойс пожелает лично принять меня. Выходит, я в нем ошибся? Вэл, кажется, был даже рад. Во время беседы он то и дело довольно хихикал.

— Бедняга, — восклицал он. — Во что ты превратился! Полная развалина. Значит, ты считаешь, что агентство пало так низко, что может взять тебя на работу хотя бы рикшей?

— Я имею право… — пытался возразить я.

— Право, — издевался он. — Да ты потерял его, как только тебя с позором выгнали из армии. Ты уволен без всяких прав и привилегий. Тебя как бы уже нет. Если бы ты застрелился, Тарб, и то было бы для тебя лучше.

Спускаясь с сорок четвертого этажа на первый, — Дембойс не счел нужным дать мне пропуск на пользование лифтом, — я невольно думал, что, пожалуй, совет Дембойса может в конце концов оказаться единственным для меня выходом.

И тут же получил косвенное подтверждение, как я близок к этому. Ставя последнюю визу в личном деле, врач медчасти, заглянув в него, сокрушенно покачала головой.

— Похоже, вы довели себя до серьезного физического и нервного истощения. Еще полгода и вам грозит полный коллапс.

И вверху на первой странице жирно написала красным: «Невоеннообязанный». Теперь даже Министерству ветеранов нет дела до Теннисона Тарба. А Митци? И ей тоже нет дела до меня? Гордость не позволила мне в течение целых пяти дней проверить это. Но затем я все же послал ей бодрую записку: как, мол, насчет того, чтобы встретиться и за стаканчиком мартини поболтать. Она не ответила. Не ответила она и на мои последующие отнюдь не такие бодрые уже послания, которые я направил ей спустя десять, а затем двенадцать дней.

Похоже у Теннисона Тарба не было теперь друзей.

Не было у него и денег. Позорное увольнение из армии не предполагает ни выплаты жалования, ни каких-то других денежных пособий. Более того, все сведения о моих долгах за все выпитое и съеденное в кредит в офицерском баре в Урумчи были переданы в долговую инспекцию. Таким образом, вычеркнутый всеми из жизни, я был нужен только этим костоломам из долговой инспекции. Им ничего не стоит найти и меня, и мой счет в банке, если на нем еще что-то есть. А к тому времени, как они истребуют свое плюс проценты плюс налог да еще чаевые! — а они от этого не откажутся, такова, мол, традиция, а в случае непонятливости еще припугнут, — от моего счета, как и от меня самого, мало что останется.

Но у меня оставался мой острый и изобретательный ум, утешал я себя. Или он тоже пришел в негодность и иссяк, как иссякли силы в бренном теле? Неужели все мои гениальные идеи лишь кажутся мне таковыми, а на самом деле они нелепы и бесплодны?

Я тщательно следил за объявлениями в программе «Век рекламы», когда мне удавалось оказаться около экрана ТВ в многочисленных приемных, где я безрезультатно высиживал в очередях. Как правило далее приемной меня не пускали. Помню, как я сокрушался, глядя на бездарную рекламу, и каждый раз думал, какой бы я мог сделать ее, если бы мне дали шанс.

Увы, никто мне его давать или не давать не собирался. Злое дело было сделано, мое имя теперь в черном списке.

Даже самая дешевая каморка на паях с кем-нибудь была мне теперь не по карману. Я снял по объявлению угол в семье рядовых потребителей в Бенсонхерсте. Цена мне подошла. Я долго ехал на подземке, наконец нашел дом, поднялся по лестнице на третий этаж и постучал в дверь.

— Здравствуйте, — сказал я открывшей мне усталой озабоченной женщине. — Я Теннисон Тарб, по вашему объявлению… — и тут же умолк. Господи! Я совсем забыл, как живет простой потребитель, что он ест, каков его рацион. Это верно, что растительный белок может заменить мясо. Но если можно обмануть вкусовые органы человека, то не обманешь его желудок. Он знает, что ему гоже, а что нет, что дает калории, а что — всего лишь газы, от которых он норовит поскорее освободиться. Лучше не объяснять, что я почувствовал, переступив порог своего нового жилища. Здесь отныне мне предстояло жить.

Кажется, мои хозяева тоже не были в восторге от своего жильца. Когда хозяйка увидела мою сумку, набитую банками с Моки-Коком, выражение тревоги и озабоченности на ее лице еще усилилось. Но им нужны были деньги, а мне место для ночлега.

— Вы можете столоваться у нас, если хотите, — любезно предложила она. — Это недорого вам обойдется.

— Возможно, потом, — неопределенно ответил я.

Она уже уложила детишек спать на подвесных полатях. Я помог ей передвинуть кое-что из мебели, чтобы освободить место на полу для моего матраса. Мой активный, изобретательный мозг, даже погружаясь в сон, несмотря на превратности судьбы, уже искал новые вдохновения. А что, если создать дезодорант, который можно добавлять в пищу. Химикам не составит труда создать его — пусть даже будет малоэффективен, зато какую можно развернуть кампанию рекламы вокруг него и его названия…

Утром, проснувшись, я держал в памяти все основные наметки кампании. Но что-то меня не удовлетворяло. Что же? Я вспомнил, как легко ко многому привыкаешь и перестаешь даже замечать. Так будет и с запахами. В сущности, человек не слышит собственных запахов. Следовательно, кто-то должен сказать ему об этом. Это вполне может сделать рекламу.

По пути в очередное бюро по найму я в то утро сделал еще одно важное для себя открытие. Прекрасная идея гроша ломаного не стоит, если за нее берется не тот, кто способен тут же ее материализовать. Работая в агентстве «Т., Г и Ш», я имел возможность любую свою идею тут же вынести на суд или Старика, или же Комиссии планирования.

Тогда талантливая задумка оборачивалась миллиардной прибылью. А теперь? Трясясь в вагоне подземки на очередную встречу с работодателем, безработный, без гроша в кармане, без друзей и связей, кому я был теперь нужен вместе со своими блестящими идеями? Чем скорее я избавлюсь от дурацких фантазий и примирюсь со своим нынешним положением, тем разумней и лучше это будет для меня.

Но гордость! Как она, уязвленная, продолжала терзать меня! Мне чертовски не хватало моей «бронзовой» леди, моей Митци Ку.

В тот вечер я принял важное решение. Я не отправился в Бенсонхерст, чтобы разделить скромную вечернюю трапезу с моим новыми хозяевами. Я просто остался без ужина, ибо отправился к Нельсону Рокуэллу. Я сидел на улице и ждал, когда он проснется. А пока пил Моки, закусывая хрустящим хлебцем, который тут же купил у усталого пожилого лоточника. Недружелюбный молодой полицейский из агентства Брикса дважды пытался прогнать меня, спешащие прохожие не замечали меня, даже когда спотыкались о мои вытянутые нога. Пока я ждал, у меня было достаточно времени, чтобы размышлять. А размышления эти были нерадостными. Я думал о Митци Ку. Как далеки мы теперь друг от друга.

Когда Рокуэлл, наконец проснувшись, вышел и увидел меня, сидящего на тротуаре у мусорного бака, он так удивился, что мог бы потерять челюсть, если бы она не была крепко прибинтована к его голове. Впрочем вся его голова была в бинтах тоже. Он выглядел ужасно.

— Тенни! — воскликнул он. — Вот здорово. Рад видеть тебя. Ты выглядишь препогано, во что ты себя превратил?

Когда же я ответил ему таким же комплиментом, он смущенно пояснил:

— А, ерунда. Я снова задолжал, вот и потрепали меня маленько. А что ты делаешь здесь? Почему не вошел и не разбудил меня?

Сказать по правде, я просто не решился, ибо не хотел видеть, кто занял теперь мое место в знакомой каморке. Я промолчал.

— Нэльс, — наконец отважился я. — Мне надо попросить тебя об одном одолжении. Ты уже однажды оказал его мне. Отведи меня туда, где мы были в тот первый раз.

Он дважды открывал рот и дважды безмолвно закрывал его. Что мог он мне сказать? Что я сам могу туда пойти, как сказал тогда, в первый раз. Но это было тогда. А теперь совсем другое дело, все существенно изменилось. Я и сам не очень-то верил, что общество «Помоги себе сам» в чем-то мне поможет. Может, лучше лечь в больницу?

Наконец с третьей попытки Нельсон высказался.

— Понимаешь, Тенни, я, право, не знаю. Там, кажется, все распалось. Эта новая система помощи, когда вместо клятвы о воздержании одну привычку заменяют другой, как-то все там изменила…

Я молчал, лицо мое окаменело.

— И все же, Тенни, — уже веселее продолжил он, — не падай духом. А друзья на что? Конечно, я отведу тебя туда.

На этот раз он настоял на двухместном педикебе и сам заплатил за него.

Меньше всего я хотел, чтобы за свою любезность Нельсон нес еще и материальные затраты. Мне нужно было от него самое пустячное одолжение, такое, чтобы он даже не заметил бы, что оказал мне его. Сочувствие, тактичность, великодушие — это было больше того, что я мог принять от него. Долги надо платить, а мне платить было нечем. Поэтому его сочувствие и тактичность натолкнулись на мою сдержанность. Улыбаясь, я любезно, но решительно отклонил все. Нет, спасибо, мне не нужны деньги. Я вполне справлюсь сам со своими трудностями. Нет, я не голоден, обойдусь и без соевого гамбургера, не стоит из-за этого останавливаться. Я вежливо, но твердо отклонял все, что он предлагал, пытаясь отвлечь его внимание от моей особы, и то и дело громко удивлялся, как пришел в упадок квартал, через который мы проезжали, как сильно стала припадать на больную ногу старая уличная торговка, с трудом поднимающаяся вверх по не очень крутой улице. Скоро ей придется бросить свою торговлю здесь. Интересно, к кому следует обратиться, чтобы занять ее место?

Церковь осталась так же неуютной и неухоженной, а вот прихожан действительно сильно поубавилось. Видимо, мой план «Помоги себе сам» здорово помог сократить их число. Однако мне повезло. Тот, из-за кого я пришел, был здесь. Прослушав десятиминутную проповедь и ряд ответных признаний и клятв, я, извинившись перед Нельсоном, выскользнул из церкви на минутку. Когда же я вернулся, у меня было то, ради чего я сюда пришел.

Теперь мне хотелось как можно скорее смыться отсюда. Но я знал, что это невозможно. Я обязан был хотя бы вежливостью отплатить Нельсону за все. Иначе это было бы нечестно.

Я дотерпел до конца, даже позволил Нельсону угостить меня соевым гамбургером, когда мы вышли из церкви. Это вдохновило его на дальнейшую благотворительность.

— Нет, Нельс, — отбивался я, — я не хочу брать у тебя деньги, — а потом вдруг зачем-то добавил, словно кто-то дернул меня за язык: — тем более что не знаю, когда смогу отдать долг.

— Да, понимаю, — сочувственно сказал он, слизывая соус с пальцев, — Хорошую работу теперь найти трудно.

Я неопределенно пожал плечами, словно у меня был выбор, но я еще не решил. А выбора не было, если на то пошло. Санитаром в больнице для тех, кто подвергся наихудшему — выжиганию мозгов. Менять подстилки какому-нибудь сорокалетнему, превращенному в идиота преступнику.

— Слушай, — сказал вдруг Нельсон, — что если я устрою тебя к нам. Правда, платят ерунду. Человеку с твоим опытом маловато…

Я снисходительно улыбнулся, словно прощал ему эту бестактность. Он смутился.

— Я понимаю, у тебя куда лучше перспективы, в агентстве, Тенни, не так ли? У твоей девушки, я слышал, теперь свое агентство. А скоро ты «завяжешь», так что с этим будет покончено, полный порядок…

— Конечно, — согласился я, глядя, как он запивает остатки гамбургера Кофиестом. — А пока скажи-ка, сколько у вас платят?

Таким образом, когда я возвращался в Бенсонхерст, у меня уже была надежда на работу, правда, не очень хорошую, даже, можно сказать, совсем никудышную, но другой у меня не было.

Войдя в подземку, на плохо освещенной платформе я вынул из кармана плоскую коробочку, которую купил у остроносого со стреляющими глазками типа, околачивающегося у церкви. Холодный ветер, вырвавшийся из туннеля, взъерошил волосы, и я постарался стать к нему спиной, чтобы открыть коробочку без страха, что сквозняк унесет все содержимое. Уж слишком дорого она мне досталась.

Эти пилюли должны помочь мне избавиться от тяги к Моки-Коку и дать возможность обрести контроль над собой хотя бы на время.

Я долго смотрел на маленькую зеленую пилюльку на ладони. Говорят, через шесть месяцев тебя может ждать психический срыв, а через год — смерть.

Я сделал глубокий вдох и положил пилюлю на язык.

Не знаю, чего я ожидал. Необыкновенного прилива сил, чувства освобождения, отличного настроения?

Ничего этого не произошло. В лучшем случае это было, как укол новокаина — легкое покалывание во всем теле, а затем онемение. Прошло целых три часа, как я выпил в последний раз Моки-Кок. Но я не чувствовал потребности выпить его снова. Но, господи, до чего все серо и тоскливо вокруг!

…— Себестоимость нашей продукции очень низка, — объяснял мне мистер Семмельвейс, хозяин маленького заводика, где работал Нельсон Рокуэлл. — У нас практически безотходное производство. Мы не можем рисковать и брать на работу болвана или растяпу. Это может дорого нам обойтись. — Он без всякого энтузиазма изучал мое личное дело на экранчике компьютера. Там, где я стоял, мне ничего не было видно.

— С другой стороны, вас рекомендует Нельсон Рокуэлл, — продолжал он, — а я высоко ценю его, как работника, он один из лучших. Он заверяет меня, что вы справитесь.

Я получил работу. Благодаря рекомендации Нельсона Рокуэлла. Но не только. Были еще и другие причины. Первое — платил он сущий мизер и охотников работать у него было мало. Я получал бы куда больше, пойди я санитаром в интернат для психически неполноценных, хотя и рисковал бы остаться без пальцев, кормя из ложечки этих бедолаг. Вторая же причина — тщеславие Семмельвейса. Теперь он мог хвастаться перед клиентами и друзьями, что у него на заводе работают даже известные мастера рекламы.

Мне же пока предстояло выгружать тяжелые ящики, складывать тару и видеть усмешку хозяина, следящего за мною из своего застекленного закутка в конце цеха. А все, кто приходил к мистеру Семмельвейсу, действительно не верили своим глазам. Но мне было все равно.

Нет, я кривлю душой, говоря так. Мне было далеко не все равно. Я по-настоящему страдал, но знал, что надо продержаться здесь, пока не соберусь с силами и не решу, что делать дальше. Первый шаг я уже сделал, купив зеленые пилюльки. От Моки я уже отвык. Но это, пожалуй, и все. А в остальном пока перемен не было. Я хотя и перестал резко терять в весе, но руки по-прежнему дрожали, а по ночам, ворочаясь без сна, будил кого-нибудь из детей. Хозяева недовольно ворчали.

Свои сокровенные мысли я держал глубоко запрятанными в себе, но мой разум был активен, как никогда, рождая рекламные лозунги, планы кампаний, новые виды товаров и способы их сбыта. Я рассылал свои предложения в виде кратких записок-заявок во все рекламные агентства, требовал аудиенций, ждал приема в бесконечных конторах по найму. Ответа не было, услышав мой голос по телефону, на другом конце провода бросали трубку, а когда меня в очередной раз выставили из приемной, я прекратил эти визиты. Я испробовал все рекламно-торговые агентства, от самых маленьких до самых крупных. Кроме одного.

Я был с ним рядом, смотрел на него, стоя на тротуаре у дома, соседствовавшего с Центром Линкольна, где обосновалось новое агентство «Хэйзлдайн и Ку», но я не вошел в него. Почему? Сам не знаю. Но только не из гордости, которая никогда не была определяющей чертой моего характера. Просто чувство тупого оцепенения столь же хорошо притупляет и боль, и радость.

Я теперь лучше спал, появился аппетит. Я продолжал писать свои заявки и брошюрки, даже кое-что применил из своих задумок у себя на работе. Шли дни.

Моя работа едва ли могла бы кого-либо удовлетворить. Она была скучна. К тому же я понял, что заводик дышит на ладан. Готовой продукции никто из нас не видел. Все, что мы производили, отправлялось куда-то в такие места, как Калькутта или Кампучия. Им было выгоднее покупать ее у нас, чем привозить из дома. Но не настолько выгодно, чтобы их заказы могли поддержать наш завод. Работая первую неделю в проволочном цехе, когда работа мне позволяла, я совершал прогулки по заводу. На основании их можно было легко восстановить его историю. Дыры в полах в пустующих цехах на верхнем этаже говорили о том, что здесь тоже когда-то стояли станки и прессы. Но теперь все было покрыто толстым слоем многолетней пыли и всякого рода железным хламом. Но сохранилась электропроводка, и когда я повернул выключатель, кое-где, тускло мигая, зажглись светильники дневного света. Окинув взглядом просторное помещение, я подумал, что из него могла бы получиться неплохая ночлежка. Но у мистера Семмельвейса были на сей счет свои, я бы сказал «амбициозные» планы — заполучить хороших съемщиков, а, может, даже возродить завод в прежнем виде, когда здесь жизнь била ключом.

Я презрительно фыркал, считая это фантазией, но почти завидовал ему, ибо замечал, как мало в моей голове рождается фантазий, с тех пор, как я начал принимать зеленые пилюли. Нет ничего ужаснее просыпаться с чувством, что сегодняшний день будет не лучше вчерашнего.

II

Что сделать, чтобы изменить ход событий? Я не знал, и поэтому ничего не менялось. Я не пытался, как прежде, искать решения неразрешимых проблем, если они возникали. Но однажды утром, рано проснувшись, я не поехал на работу, а сел в поезд подземки, идущий в противоположную сторону, и оказался там, где так давно не был. Я стоял перед домом, где жила Митци.

Дверное устройство, куда я сунул руку, не отреагировало должным образом — дверь не открылась, но оно также не прищемило мою руку и не держало ее до тех пор, пока не появится постовой полицейский. Через минуту на экранчике двери появилось заспанное лицо Митци.

— Это ты? — удивилась она, а через мгновение добавила. — Проходи, раз уж пришел.

Дверь медленно, словно нехотя, открылась ровно настолько, чтобы я мог в нее протиснуться. Поднимаясь на лифте и вспоминая лицо Митци на экранчике, я невольно думал, что же в ней удивило меня? Растрепанные со сна волосы? Я неожиданно разбудил ее, в этом нет ничего удивительного. Странное незнакомое выражение? Возможно. Это было лицо человека, которого отнюдь не обрадовала встреча со мной.

Я запрятал эту проблему в тот дальний угол своей памяти, где скопилось довольно много нерешенных вопросов и неподтвержденных догадок. Прежде чем впустить меня в квартиру, она поспешила умыться и повязала волосы косынкой. Теперь лицо ее выражало лишь вежливое, но отстраненное любопытство.

— Я не знаю, зачем я зашел к тебе, — начал я. — Возможно, потому, что больше не к кому. — Я совсем не собирался произносить эти слова, но они сами слетели с моих уст. Когда я услышал их, я понял, насколько они верны.

Она смотрела на мои пустые руки и пустые карманы.

— У меня нет для тебя Моки, Тенни.

Я отмахнулся от этого, как от пустяка.

— Я больше не пью Моки. Я начал лечиться.

— Пилюли? — с ужасом воскликнула она. — Вот почему ты так ужасно выглядишь!

— Митци, — сказал я как можно спокойней. — Я не сошел с ума, и я не считаю, что ты что-то мне должна. Но я думал, что ты хотя бы выслушаешь меня. Мне нужна работа. Такая работа, которая позволила бы мне использовать все свои возможности и опыт. То, что я делаю сейчас, похоже на медленную смерть. В одно прекрасное утро я уже не проснусь и не встану с постели, ибо не буду ощущать разницы между смертью и той жизнью, которой я сейчас живу. Я в черном списке, ты это знаешь. Я не утверждаю, что это твоя вина, просто ты теперь единственная моя надежда.

— О, Тенни, — промолвила она и лицо ее на мгновенье дрогнуло, и мне показалось, что она сейчас расплачется. — О, черт! Пойдем лучше на кухню, Тенни. Я накормлю тебя завтраком.

Даже когда мир вокруг тебя сер и скучен, когда обстоятельства против тебя и привычный ритм жизни нарушается, человек по инерции продолжает делать то, что делал всегда.

Я смотрел, как Митци выжимает сок из апельсинов (настоящих свежих апельсинов!), мелет в кофемолке кофейные зерна (настоящий натуральный кофе!), и в это время рассказывал ей о своих планах, как некогда рассказывал Старику доверительно и уверенно.

— Товар, Митци, — говорил я, — это моя стихия. Я разработал план рекламной кампании новых видов товаров. Ты когда-нибудь задумывалась над тем, как, в сущности, неудобно пользоваться вещами, которые быстро изнашиваются, выходят из строя — лезвия бритв, бумажные салфетки, пластмассовые расчески, зубные щетки? Как часто их приходится заменять. А вместе с тем, если производить товары длительного пользования…

Митци хмурилась, и я заметил, что легкие морщинки на переносице стали глубже и резче.

— Не понимаю, что ты задумал, Тенни.

— Долговечный заменитель бумажных салфеток. Я провел некоторые изыскания. Когда-то они назывались носовыми платками. Это был предмет роскоши. Нечто престижное.

— Если они вечные, что тогда делать с заводами и фабриками, которые их изготовляют?

Я покачал головой.

— Они вечны только условно, пока нравятся и пока ими пользуются. А мода зачем? Она может меняться ежегодно, не так ли? Сегодня модны квадратные носовые платки, завтра треугольные. Они могут быть разных рисунков и цвета, с вышивкой, кружевами, мережкой… Статистика говорит, что на такой товар всегда есть постоянный спрос и он намного выше, чем на изделия одноразового пользования.

— Неплохо, Тенни, — согласилась Митци, ставя передо мной чашку кофе.

— Это всего лишь одна из задумок, и не самая грандиозная, — поспешил добавить я и отпил кофе. Он мне понравился. — У меня есть другие планы, куда более интересные и многообещающие. Даже, я сказал бы, великие планы. Вэл Дембойс попытался украсть мою идею «Помоги себе сам», но использовал ее лишь наполовину.

— А ты знаешь все ее возможности? — спросила Митци и посмотрела на часы.

— Разумеется, черт побери! Мне никто не дал возможности развернуть этот план в полную силу. Понимаешь, после того, как создаются группы, каждый член такой группы образует вокруг себя тоже такую же группу. За вербовку каждого нового члена ему выплачиваются комиссионные. Десять новых членов — получай пятьдесят долларов в год за каждого плюс десять процентов комиссионных.

— Это неплохой способ пополнения радов, — сказала Митци и поджала губы.

— И это не только пополнение. Как ты вербуешь новых членов? Например, устраиваешь вечеринку, приглашаешь друзей, угощаешь их, поишь — и объясняешь им все преимущества членства. А затем… — я сделал глубокий вдох, — самое главное: каждый, кто завербует десять новых членов, получает повышение по службе. Он становится почетным членом группы, а это значит — будет получать теперь не пятьдесят долларов за каждого члена, а по семьдесят пять. Завербовав двадцать членов, он становится Советником и уже получает сто долларов… За тридцать новых членов… Главное, мы все время платим ему больше, но половину он все равно отдает нам, лишь бы были в избытке товары.

Я сидел, попивая кофе, и пристально следил за выражением лица Митци. Я ждал, что увижу на нем одобрение и восхищение. Но, кажется, напрасно.

— Тенни, — вздохнув, наконец сказала она. — Ты неисправимый… торгаш.

Это пробило брешь в стене официальности между нами. Я так резко поставил чашку на блюдце, что расплескал недопитый кофе. Когда я заговорил, я опять с удивлением слушал собственные слова, и не мог не согласиться с каждым своим словом.

— Нет, — заявил я. — Я не стопроцентный торгаш. Если на то пошло, в данный момент я никто. Я хочу вернуться в рекламу только потому, что чувствую, как это важно для меня. Но на самом деле я хочу…

Но здесь я остановился, ибо, прежде всего, испугался, что скажу ей, что она нужна мне, и еще потому, что почувствовал, как начал дрожать мой голос.

— Я хотел бы… — промолвил я в полном отчаянии и, немного помолчав, добавил, — …чтобы мир был иным.

Господи, что я хотел этим сказать? Мой вопрос не был риторическим. Он вырвался из самого сердца, не спросившись у разума. Но важны были не слова, а чувства, с которыми они были сказаны. И Митци это поняла.

— О, Тенни! — воскликнула она и опустила голову. Когда она снова подняла ее, она какое-то время испытующе смотрела на меня.

— Знаешь, — промолвила она так, будто обращалась и к себе тоже, — иногда я не сплю по ночам из-за тебя…

— Я этого не знал… — растерянно ответил я, потрясенный.

— Я знаю, что это глупо, — задумчиво произнесла она. — Ты — торгаш, это бесспорно. Сейчас ты потерпел крах, и это заставило тебя задуматься над тем, что дня два назад не пришло бы тебе в голову. Но от этого ты не перестал быть торгашом.

Я возразил, однако без всякой обиды или раздражения. Я просто хотел установить истину.

— Я — работник рекламы, Митци.

Я подумал, что никогда ранее не слышал, чтобы она употребляла такие слова, как «торгаш». Но Митци, кажется, не слышала того, что я сказал. Она думала о чем-то своем.

— Когда я была маленькой, папа-сан говорил мне: «Придет время и ты полюбишь, и здесь уж ничего нельзя будет поделать, как только бежать от того, кого любишь». Я жалею, что не последовала его совету.

Сердце мое готов было разорваться.

— Митци! — произнес я внезапно охрипшим голосом. Я протянул к ней руку, но она неторопливо, но решительно поднялась со стула и отступила назад. Моя рука повисла в воздухе.

— Оставайся здесь, Тенни, — ровным голосом сказала Митци и ушла в спальню. Дверь закрылась, щелкнул замок. Через минуту послышался шум льющейся воды. Я сидел, обводя взглядом стены комнаты, разглядывая панно с пейзажем Венеры, удивлялся вкусу Митци и пытался понять, что означает все, что она сказала.

Митци предоставила мне достаточно времени, чтобы поразмышлять, но мне это не помогло. Когда она вышла одетая и причесанная, со спокойным лицом, это уже была другая Митци.

— Тенни, — сказала она, — выслушай меня. Я Знаю, что это глупо, что я буду жалеть об этом, но я должна сказать тебе три вещи.

Во-первых, меня не интересует твой проект спасения всякого сброда. Мое агентство такими вещами не занимается. Во-вторых. Сейчас я ничем не могу тебе помочь. Даже если бы хотела. Через день-два я приду в себя и тогда сделаю все, чтобы мы больше не встречались. В данный момент мне не нужен еще один специалист по рекламе, а если тебя интересует мое мнение, то я категорически против. В третьих, — тут она сделала паузу, но потом пожав плечами, продолжила. — Мы, возможно, еще встретимся, но это будет не скоро, по одному вопросу. Это касается Отдела Идей, а также Политики. Это проект особой важности. Но пока это тайна. Может случиться, что ничего и не выйдет, если нам не удастся все вовремя подготовить. Я не должна была говорить тебе об этом. Нам нужно помещение, где разместить этот отдел, так, чтобы о нем никто не знал. Но даже и тогда мы, возможно, решим, что еще не время и надо подождать. Теперь ты понимаешь, насколько все неопределенно. Если же свершится, возможно, ты понадобишься. Позвони мне через неделю.

Она неожиданно приблизилась ко мне. Не сводя с нее глаз, с бьющимся от волнения сердцем я вновь протянул к ней руки, но она, уклонившись, нагнулась и поцеловала меня в щеку. Повернувшись, она направилась к двери.

— Не иди за мной, — сказала она тоном приказа. — Выйдешь через десять минут.

Она вышла.

Хотя маленькие зеленые таблетки, казалось бы, изрядно прояснили мой разум, они не помогли мне разобраться в Митци. Я мысленно повторял каждое слово нашего разговора с ней, беспокойно ворочаясь на своем матрасе. Тишину ночи нарушали хныканье младенцев и храп или сонное бормотание их родителей. Сколько бы я ни вертел в своей памяти каждое сказанное Митци слово, яснее от этого не становилось. Она меня любит? (Ведь она почти произнесла заветное слово, да и не могла она так искусно притворяться:) Митци, которую я знал на Венере, Митци наших коротких встреч и интимной близости, разговоров, не выходивших за рамки служебных интересов, и Митци здесь, на Земле — что между ними общего? Они так не похожи друг на друга.

Было отчего запутаться. Но одно мне было ясно. По окончании смены, помывшись, причесавшись и сменив одежду, я направился в тот конец цеха, где был стеклянный кабинетик мистера Семмельвейса.

Он был не один. Его гостя я уже видел здесь, и не один раз. Он часто захаживал к хозяину, не реже одного раза в неделю, и подолгу засиживался у хозяина. Иногда они вместе отправлялись на ленч и возвращались в отличном настроении от выпитого мартини.

Остановившись в дверях, я легонько кашлянул.

— Прошу прощения, мистер Семмельвейс, — вежливо произнес я.

Он бросил на меня недовольный взгляд, как бы говоривший: не видишь, я занят.

— Подожди, Тарб, — бросил он и продолжил свою оживленную беседу с гостем. Как я понял, речь шла о преимуществах той или иной марки педикеба.

Подождав немного, я снова кашлянул.

Мистер Семмельвейс воздел глаза горё, выразив этим свое удивление моим нахальством, а затем воззрился на меня и со всей строгостью спросил:

— Почему ты не на своем рабочем месте, Тарб?

— Моя смена кончилась, мистер Семмельвейс. Я хотел спросить вас об одном деле.

— Хм! — он бросил взгляд на своего приятеля, удивленно подняв брови. Знал бы он, что у меня когда-то был собственный педикеб с настоящим электромотором.

— Ну, чего тебе надо, Тарб? — наконец спросил он.

— Речь идет о пустующем помещении на верхнем этаже, мистер Семмельвейс. Мне кажется, я нашел вам съемщика. Это известное рекламное агентство.

Глаза Семмельвейса чуть не выскочили из орбит.

— Черт побери, Тарб! Почему ты сразу не сказал?

После этого все пошло, как по маслу. Я могу показать помещение Хэйзлдайну и Митци хоть завтра. Разумеется, я могу в этот день не выходить на работу. Само собой, я могу обращаться к нему в любое время. Нет, он нисколько не сердится, что я прервал его беседу с клиентом… Все в порядке и все такое прочее.

В порядке, но только не для меня. Сомнения, опасения, страхи одолели меня теперь с новой силой.

III

Когда мне наконец удалось дозвониться до Митци, она была крайне недовольна, словно сожалела, что вопреки своему категорическому заявлению, вынуждена снова общаться со мной. Она долго медлила с ответом, как бы сомневаясь и взвешивая мое предложение. Да, им нужно помещение. Она посоветуется с Хэйзлдайном.

Но когда я позвонил ей, как она просила, через десять минут, она коротко сказала:

— Мы сейчас приедем.

И, действительно, они не заставили себя ждать.

Я встретил их у ворот фабрики.

Хэйзлдайн показался мне еще более раздражительным, чем Митци по телефону.

— Хэлло, Дес, — вежливо приветствовал его я и протянул руку. Он сделал вид, что не заметил ее.

Вместо рукопожатия он недовольно буркнул:

— Черт знает, на кого ты стал похож. Ну, какую крысиную дыру ты собираешься нам показать?

— Прошу сюда, — жестом капельдинера, указывающего кресла в партере, я провел их внутрь, не собираясь предупреждать, как грязно и пыльно в старом здании. Я также не считал нужным извиняться за то, что пыль и спертый воздух в цеху тут же заставили их кашлять и чихать, что громкий стук прессов и гул станков мешал разговаривать, или же за то, что мистер Семмельвейс, мимо стеклянного кабинетика которого мы проследовали, по-свойски помахал им рукой. А впрочем, и еще за многое другое. Их дело решать. Я никого не собирался уговаривать.

На верхнем этаже было получше. Старое здание строилось прочно, и хотя шум станков доносился и сюда, но здесь он казался лишь далеким, не мешающим шумовым фоном. Свет был все такой же мигающий и неверный. Хотя вековая пыль заставила Митци расчихаться еще сильнее, они с Хэйзддайном уже не обращали на это внимания и с интересом осматривали помещение, лестницу черного хода, старый подъемник и множество дверей, каждая из которых была снабжена табличкой «Выход». Похоже эти двери не открывались десятилетиями.

— Много входов и выходов — это хорошо, — заметил Хэйзлдайн. Я рассеянно кивнул, ибо был всецело поглощен тем, что творилось со мной. Чувство непонятной тревоги вдруг охватило меня от всей этой странной обстановки. Митци, стоявшая рядом, казалось, никогда еще не была так далека от меня, как теперь. Наверное, нервы шалят, подумал я. Дают себя знать пилюли. Хотя я уже не так катастрофически терял в весе, как прежде, самочувствие мое не улучшилось, по-прежнему мучила бессонница. И все же…

— Тарб! — сердито окликнул меня Хэйзлдайн. — Ты что, плохо слышишь? Я спрашиваю тебя, как с транспортом в этом захолустье?

— С транспортом? — переспросил я и, загибая один за другим пальцы левой руки, стал перечислять. — Две линии метро, все автобусные линии, пересекающие центр города с севера на юг, и, разумеется, всегда можно нанять педикеб.

— А электроснабжение? — поинтересовалась Митци и громко чихнула.

— Как вы, должно быть, заметили, станки работают на электроприводах.

— Я не об этом, черт побери! Насколько надежна подача электричества? Бывают ли перебои?

Я пожал плечами, ибо как-то не задумывался над этим. Может и бывают, но я не помнил.

— Думаю, что нет, — сказал я, не подозревая, что Митци еще больше взвинчена этой обстановкой, чем я.

— Думаю?! — взъярилась она. — Даже такой одурманенный Моки-Коком тип, как… а-а-апчхи!

Она чихнула с такой силой, что даже закрыла лицо руками.

— О, черт! — вдруг простонала она и, стремительно опустившись на колени, стала шарить руками по грязному захламленному полу.

Когда она наконец подняла голову, на меня гневно глядели два разных глаза — один карий, другой небесно-голубой!

Если бы я не пристрастился к Моки, у меня давно должны были бы возникнуть подозрения. Откуда вдруг такая любовь к кресс-салату, контактные линзы (не для того ли, чтобы изменить цвет глаз?), равнодушие к отчаянным звонкам матери, не получающей известий от дочери? А это некое в ее лексиконе словечко «торгаш», когда она злится на меня? И еще много-много других таких же «мелочей».

Всему этому есть лишь одно объяснение.

Не будь я фанатом Моки и не одурмань себя пилюлями, моя реакция была бы мгновенной и единственно верной — вызвать полицию. Даже если бы это грозило и моей собственной жизни. Но я за это время через многое прошел. То, чем занималась Митци, было преступлением. А что не преступление?

Не знаю, сколько прошло времени, пока я, наконец, пришел в себя, полез в карман, вынул блокнот и быстро исписал целую страницу. Вырвав ее, я сложил ее вдвое.

— Митци, — сказал я и сделал шаг к ней, наплевав на потерянную линзу, на которую мог невзначай наступить. — Хотя ты совсем не Митци, не так ли?

Она застыла и молча смотрела на меня своими разноцветными глазами.

— Ты обманщица, подставное лицо. Так или не так? Ты агент венерян, двойник настоящей Митци Ку.

Хэйзлдайн за моей спиной сделал медленный громкий выдох. Я слышал, как он крадется ко мне, приготовившись к прыжку. Я быстро обернулся.

— Прочитай вот это, — сказал я, сунув ему в руку страницу из блокнота.

Он продолжал идти на меня, бросив взгляд на исписанную страницу, нахмурился, вздрогнул и стал читать вслух.

«Тем, кого это касается. Будучи жертвой пагубного пристрастия к Моки-Коку, я больше не могу жить. Единственный выход — покончить счеты с этой жизнью.

Теннисон Тарб».

— Что это значит, черт побери, Тарб?

— Воспользуйтесь этой запиской, если решите избавиться от меня. Или же поверьте мне и позвольте вам помочь, что бы вы ни задумали. Мне все равно. Я знаю, что вы венеряне, но это уже не имеет значения. — И чуть помолчав добавил. — Я прошу вас, пожалуйста.

Фальшивая Митци Ку

I

Когда-то жил на свете человек, которого звали Митчел Кортней. В честь него названы десятки улиц на Венере, его там считают героем. А на Земле в школе, где я учился, на уроках истории учительница не могла произнести его имя, не задохнувшись от злости. Так же, как и я, он был творцом рекламы, настоящей звездой своей профессии. Он тоже попал в жестокий жизненный переплет, пережил тяжкий нравственный кризис и, как я, не знал, как себе помочь. Он тоже стал предателем.

Это слово неприятно для слуха, особенно, когда это касается тебя. «Теннисон Тарб — предатель!» — кричал я себе в туннелях подземки и в трущобах Бенсонхерста, когда меня никто не мог услышать.

Но даже эхо не отвечало мне. А, может; отвечало, но я не слышал из-за стука колес. Я не уверен, что повторенные эхом эти слова могли бы ранить меня еще больнее, ибо понимал, что они справедливы и я заслужил их, как проклятье.

Видимо, от мук совести меня во многом спасали пилюли, как, впрочем, и от других терзаний, к моему счастью. Но у всякого счастья, как у монеты, есть оборотная сторона. Ею для меня стало полное равнодушие к любимой профессии. Так что, куда ни кинь, а все клин. Долго ли я так протяну, я не знал. В сущности, и так можно жить, не было бы лишь так тоскливо и серо вокруг.

Если бы не полное безразличие, я ежеминутно трясся бы от страха, ибо рядом, на чердаке, затевались, бог знает какие дела. Мозг Хэйзлдайна, как хорошая картотека, пополнялся планами, один смелее другого. Помешать этому можно было, лишь сунув его головой под пресс. Или дать снотворное и выбросить из окна с высокого этажа. Или подсыпать яд, обпоить Моки-Коком, чтобы стал таким же его фанатиком, как я. Но он в рот не брал Моки-Кока.

Митци в конце концов заставила его дать мне еще один, последний, шанс, и он подчинился. Но моей записки о самоубийстве он мне не вернул. Я представил себе, что меня ждет. Я видел два пути, оба уходящие в черные дыры туннеля: Хэйзлдайн воспользуется моей запиской, и прощай Теннисон Тарб; или — разоблачение, арест и казнь выжиганием мозгов. Но между этими двумя путями еле виднелась узкая тропка, по которой я могу, если удастся, пройти в то будущее, где мое имя будет предаваться анафеме в школах на каждом уроке истории.

Это счастье, что у меня были маленькие зеленые пилюли. Раз я выбираю узкую, как острие бритвы, тропку, тогда вперед! Ранним утром я помылся, побрился, выгладил брюки и вообще по-возможности навел лоск, осторожно двигаясь в тесноте комнаты, чтобы не разбудить хозяев и детишек, и вскоре уже мчался в поезде подземки. От долгого путешествия в душном, переполненном вагоне моя одежда снова приобрела измятый неопрятный вид, а сквозняк и копоть изрядно испортили прическу. И все же, мне кажется, у меня был достаточно презентабельный вид, когда я вошел в вестибюль агентства «Хэйзлдайн и Ку». Охранник снял отпечаток моей ладони, приколол к лацкану моего пиджака временный пропуск и доставил меня в кабинет Митци, вернее, в приемную, и передал меня ее новому секретарю № 2. Я его не знал, но ему я, очевидно, был известен, ибо, здороваясь, он произнес мое имя.

Мне предстояло выполнить необходимые формальности. Секретарь уже распорядился, чтобы Отдел личного состава подготовил контракт, и мне оставалось лишь поставить внизу отпечаток большого пальца. Как только я сделал это, я получил удостоверение и двухнедельный аванс. Лишь после этого мне наконец позволили переступить порог кабинета Митци.

Это было первоклассно оборудованное помещение и обставлено так же роскошно, как кабинет Старика. Огромный стол для заседаний, кресла вокруг стола, бар, видеосистема. В кабинете было три окна и два стула для посетителей. Чего здесь не хватало, так это самой хозяйки. За письменным столом, вместо Митци, я увидел Деса Хэйзлдайна. Никогда еще он не казался мне таким огромным. Взгляд его не предвещал ничего хорошего.

— Митци занята. Я вместо нее, — тут же предупредил он.

Я понимающе кивнул, хотя меньше всего мечтал делиться своими планами с Хэйзлдайном.

— Мы можем здесь говорить свободно? — спросил я.

Он, сдерживая себя, вздохнул и указал рукой на окна и двери, снабженные защитными экранами, а это означало, что электронные подслушивающие устройства нейтрализованы.

— Отлично, — сказал я. — Так вот, мне нужна работа.

Он неожиданно растерялся.

— У меня нет для тебя работы, — буркнул он недовольно.

Все ясно. В их планах мое участие не предусматривалось. Я свалился им на голову, как гром с ясного неба. Впрочем, сейчас я и сам ничего не мог предложить Десу, что могло бы заинтересовать его. Если он еще прислушивался к мнению Митци, то мое для него ничего не значило. И все же я решился помочь ему выйти из затруднительного положения.

— Митци говорила что-то о Политике. Я мог бы предложить кое-что интересное.

— Нет! — неожиданно громко рявкнул он.

Что могло его так разгневать, удивился я.

— У меня есть другие предложения, например, Религия или Новые товары…

— Не наш профиль, — угрюмо ответил он и поднял руку, словно предупреждал: продолжать бесполезно. — Вот разве что-нибудь неожиданное, громкое, способное потрясти… — вдруг нерешительно промолвил он.

Понятно, подумал я.

— Ага, ясно. Что-нибудь эдакое с риском для жизни, чтобы вы поверили наконец в мою лояльность! Совершить, например, настоящее преступление, за которое можно упрятать так далеко, откуда уже нет возврата. Так что ж, может, прикажете кого-нибудь убить?

Как просто и легко я предложил им это. Неужели пилюли окончательно притупили даже естественное чувство самосохранения? Как только я понял, куда он гнет, мне все стало ясно. Хэйзлдайн не глотает пилюлек, мозги его работают, как хорошая машина.

На огромном гранитном лице его застыла гримаса отвращения.

— За кого ты нас принимаешь, черт бы тебя побрал! — возмутился, он почти не скрывая своей ненависти ко мне.

Я пожал плечами.

— Мы такими делами не занимаемся, — продолжал возмущаться Дес, а я терпеливо ждал, когда он утихомирится и соберется с мыслями.

— Есть, правда, одна возможность, — наконец сказал он. — Ты, кажется, принимал участие в операции в пустыне Гоби?

— Я был всего лишь капелланом, — уточнил я. — Уволен за дисциплинарные нарушения.

— Это легко поправить, — раздраженно отмахнулся он. Еще бы, работая в таком агентстве, подумал я. — Что, если мы снова направим тебя в эти части? Но на этот раз поближе к техническим средствам, скажем, командиром спецбатальона? Ты знаком с техникой, я надеюсь.

— Нет, Дес, я ни черта в ней не смыслю, — почти с радостью сообщил я. — Это дело специалистов. Их для этого и нанимают.

— Ты мог бы командовать специалистами, — упрямствовал он.

— Разумеется. Любой дурак мог бы. Но зачем?

Если я раньше думал, что он просто на ходу импровизирует, лишь бы морочить мне голову, то он тут же опроверг это своим ответом.

— Чтобы помочь Венере! — яростно выкрикнул он. — Чтобы заставить ваших чертовых торгашей, этих мелких лавочников оставить нас в покое!

— Ты серьезно? — я обалдело глядел на него. — Ну так вот, выбрось это из головы.

— Почему?! — в голосе его уже рокотали раскаты грома.

— То, что ты агент венерян, у меня нет сомнений, не специалист по рекламе ты хреновый. Откуда ты взял, что аудио-визуальные средства воздействия — это главное в рекламе? Это всего лишь вспомогательные формы воздействия, так сказать, стимуляторы, толкачи…

— Ну и что из этого?

— А то, что у рекламного дела свои законы. Рекламой можно приучить людей что-то покупать, она может привить вкусы, породить привычки и пристрастия. Но ты слышал, чтобы реклама сделала человека добрым или хорошим?

Я понял, что попал в точку. Этот деятель рекламы ничего в ней не смыслил. Как специалист он был нуль.

Как ему удалось так долго скрывать свое невежество, было для меня загадкой. Поэтому все, что я говорил ему потом о рекламе, было сущей правдой, для его же пользы. Зачем, сказал я ему, учиться на ходу тому, на что имеются уже обученные специалисты. Их можно просто нанимать, были бы деньги.

Он лишь недовольно огрызался.

— Тебе, пожалуй, подошла бы Модель-Б — это когда времени в обрез. Но она годится лишь для локальных, единичных операций. Вообще, я считаю, реклама в полном смысле слова тебе не нужна.

— Не нужна?

— Тебе нужно широкое и прочное завоевание общественного мнения, гласность, — поучал я его. — Слово, передаваемое из уст в уста. Молва. Так создается имидж. Рассказы о прекрасных венерянах, парочка примеров, когда привычные злодеи на самом деле оказываются милыми чудаками. Несколько видеофильмов о Венере — как там славно живут, что едят, как обожают острый соус «карри»…

— Венеряне терпеть не могут соус «карри», черт побери! — не выдержал Хэйзлдайн.

— Примеров можно набрать сколько угодно, но главное осторожность, тщательность, не перестараться. Ты имеешь дело с глубоко укоренившимися предрассудками. И еще — надо уметь обходить рогатки законов. Все можно сделать, как надо, если есть деньги и время в запасе. Ну, скажем, лет пять-шесть.

— У нас нет такого времени!

— Я знаю, Дес, — нахально осклабился я. Может, нехорошо, но я искренне наслаждался его растерянностью. Я делал все, чтобы еще больше взвинтить его, хотя он в любую минуту мог бы поставить меня на место. В конце концов, моя записка о самоубийстве лежала в его кармане. Но я уже ничего не боялся. Мне было все равно, что будет со мной. Я уже не управлял событиями. На всем свете у меня был лишь один друг — Митци. Лишь она, если захочет, может спасти меня. А если нет?..

Я покинул кабинет разъяренного Хэйзлдайна, испытывая удивительное чувство свободы, какого не испытывал уже бог знает с каких пор. В этот вечер я изрядно потратился на новый костюм и кое-что другое из одежды. Я подбирал все так тщательно и придирчиво, словно был полностью уверен, что все это мне обязательно пригодится.

Утром следующего дня, когда я пришел в агентство, меня приняла уже сама Митци. У нее были красные от бессонницы глаза, глубокая морщина перерезала переносицу. Она молча указала мне на стул и опустила звуконепроницаемые шторы на окнах. Поставив локти на стол, подперев подбородок ладонями, она долго испытующе смотрела на меня, а затем сказала:

— Как это меня угораздило связаться с тобой, Тенни?

Я весело подмигнул ей.

— Зато мне повезло.

— Сейчас не до шуток, — рассердилась она. — Я не искала тебя, я не собиралась… — Тут она сделала глубокий вдох, словно решалась на что-то отчаянное, — …влюбляться в тебя, черт побери! Ты хотя бы осознаешь, как все это опасно?

Я поднялся со стула и поцеловал ее в макушку. Лишь после этого я стал серьезным.

— Я все знаю, Митци. Не надо так беспокоиться.

— Сядь на место, и не смей больше вставать со стула, — рассердилась она. Когда я сел, она успокоилась и подобрела. — Я знаю, что ты ни в чем не виноват. Это все я со своими эмоциями. Я не хочу тебе зла, Тенни. Но если мне придется выбирать между тобой и делом…

Я поднял руку, прося ее не продолжать.

— Я знаю, Митци. Но тебе не придется выбирать. Я должен быть рядом с тобой, поверь мне. Это необходимо. Твои придурки не понимают, что ты делаешь.

Я увидел в ее глазах недоверие, но она тут же согласилась со мной.

— Это верно. Нам всем это настолько противно, что мы то и дело совершаем ошибки. Если бы ты мог помочь нам…

— Я могу… И ты это прекрасно знаешь.

— Да, пожалуй, — неохотно согласилась она. — Я уже сказала Хэйзлдайну, что его проект не годится, но он решительно против твоих предложений. Хорошо, я возьму всю ответственность на себя. То, чем мы сейчас занимаемся, Тенни, это Политика. Ты будешь работать с нами. Ты возглавишь кампанию под моим руководством и, разумеется, под руководством Деса…

— Отлично, — искренне обрадовался я. — Где же, здесь или?..

Она опустила глаза.

— Поначалу здесь. Есть еще вопросы?

Вопросы, разумеется, были, и прежде всего, почему здесь, а не вместе с ними на чердаке фабрики Семмельвейса. Но я понимал, что этот вопрос ей не понравится, поэтому как можно спокойнее сказал:

— Может, ты ознакомишь меня с состоянием дел?..

— Конечно, — ответила Митци так, будто я спросил у нее, как пройти в туалет. — Наша главная задача — подорвать экономику Земли. Для этого мы должны проникнуть во все правительственные органы.

Я ждал, что она будет продолжать и внесет большую ясность, но когда понял, что пояснений не будет, я уточнил:

— Ты сказала, правительственные органы?

— Да, — ответила она. — Ты удивлен? По-моему, яснее ясного. Однако никому из ваших умников от рекламы в голову такое никогда не приходило. Так же, как и Консервационистам?

— Но, Митци, зачем тебе правительство? На этих манекенов теперь никто не обращает внимания. Реальная власть в руках рекламных агентств.

Она кивнула, соглашаясь.

— Да, де-факто. Но де-юре правительства по-прежнему наделены важными полномочиями. Законы пока еще никто не отменял. Другое дело, что законодатели действуют по указке рекламных агентств. Но никто до сих пор этого их права не оспаривал. Так вот, теперь место агентств займем мы. Правительство манекенов будет выполнять нашу волю. А чем это кончится? Депрессией, какой они еще не знали. Пусть тогда попробуют сунуться к нам на Венеру!

Я смотрел на нее, не веря своим ушам. Более бредовой идеи я еще не слышал. Даже если я сам ею займусь, у меня все равно ничего не выйдет. Экономическая депрессия, массовая безработица, крушение всего, чему меня учили поклоняться…

И все же совесть требовала задать себе вопрос: кто ты, чтобы критиковать? Алкоголик, наркоман, неудачник. Видит бог, у меня тоже были принципы и мне не раз приходилось поступаться ими, особенно в последнее время. Я запутался. Но Митци знала, что делать.

— Митци, послушай, — начал я, осторожно собираясь с мыслями. — Не все у нас на Земле тебе достаточно понятно…

— Понятно? — рассердилась Митци. — Здесь все дрянь, все гадко, подло!..

Я развел руками, как бы соглашаясь. Тем более, что я уже перешел в ее команду.

— Ты уверена в успехе?

— Неужели мы, по-твоему, такие уж варвары? — воскликнула она в негодовании. — Мы все продумали, предусмотрели, проверили. Нам помогали психологи, антропологи, политологи, военные стратеги… — Она остановилась. — Черт! — промолвила она мрачно. — Мы действительно не знаем, сработает ли все, как надо. Но это наш оптимальный вариант, лучший из всех, что мы разработали!..

Я сидел и смотрел на свою бронзовую леди. Вот ради чего я должен рисковать жизнью! Ради глобального и смертельно опасного заговора, подготовленного «яйцеголовыми» и осуществляемого фанатиками. Это могло бы показаться фарсом, если бы не было таким опасным. Это — измена, нарушение контрактов, нечестная коммерческая игра. Если все закончится провалом, лучшее, на что я могу надеяться, — это еще один визит в исправительную колонию на Венере, но на сей раз я буду сидеть по ту сторону решетки.

Я смотрел на Митци и думал: наверное, так выглядела Жанна д’Арк перед походом. Она сияла, глаза ее были возведены к небу, смуглое лицо просветлело и светилось мягким золотистым светом. Но резкая морщинка на переносице не исчезла…

Я протянул руку через стол и коснулся ее.

— Пластическая операция, не так ли?

Она мгновенно пришла в себя, сердито воззрилась на меня, жестко сжав губки. К искусственной морщине прибавились уже свои, натуральные.

— Ладно, так и быть, Теннисон, — сказала она. — Конечно, пришлось прибегнуть к пластической операции. Я лишь немного была похожа на Митци Ку.

— Да, понимаю, — кивнул головой я. — Я так и думал. Значит, замысел был таков: убить нас двоих, толкнув под поезд, не так ли? А затем объявить, что спаслась только Митци. И ты стала бы ею.

— Примерно так, — сердито согласилась она.

— Кстати, хотелось бы знать твое настоящее имя.

— Проклятье, Тенни! Что от этого изменится? — обидевшись, она умолкла, а потом сказала. — Софи Ямагучи, если это имеет для тебя значение.

— Софи Ямагучи, — повторил я, словно пробуя ее имя на вкус. Оно мне не понравилось. — Нет, я буду по-прежнему звать тебя Митци, если ты не возражаешь.

— Я? Зачем же? Я и есть Митци Ку. Уже семь месяцев я учусь быть ею, прослушиваю записи ее голоса, копирую ее походку, выучила до мельчайших подробностей всю ее жизнь. Ведь мне удалось обмануть даже тебя, не правда ли? Я уже забыла Софи Ямагучи. Словно умерла она, а не…

Она неожиданно умолкла.

— Значит, Митци умерла? — спросил я.

Фальшивая Митци Ку неохотно ответила на мой прямой вопрос.

— Да, она умерла. Но не тогда, когда вас сбил поезд. Поверь мне, Тенни, я была рада, что этого тогда не случилось. Мы не убийцы, пойми это, Тенни. Мы не стремимся причинять кому-либо вред, если этого можно избежать. Но таковы были реальные обстоятельства в тот момент. Мы сразу же направили ее в лагерь перевоспитания.

— Понятно, — сказал я. — В Антиоазис, не так ли?

— Да, ее направили туда. И все бы обошлось. Она или одумалась бы и перешла на нашу сторону, или, в крайнем случае, осталась бы там, и до нее никому бы дела не было. Но она убежала. Ей не хватило кислорода, и, возможно, воды, когда она оказалась в пустыне… В этом никто не виноват, Тенни… — сказала Митци вполне искренне.

— Я никого не собираюсь винить, — ответил я, — А теперь, как ты хочешь, чтобы я тебе помог?

Разве в том, что случается, есть всегда чья-то вина, думал я. Во всяком случае никто так не считает. Просто каждый делает то, что должен.

Возвращаясь в тот вечер к себе в Бенсонхерст, я смотрел на бледные усталые лица пассажиров, крепко уцепившихся за петли поручней в мчащемся поезде подземки, на мелькающие за окном грязные стены туннеля и тусклые огни и думал: неужели я хочу сделать жизнь этих людей еще тяжелее?

Разрушение экономики — это не абстрактная идея. Это конкретные действия и конкретные результаты. Например, безработица для клерка или полицейского из сыскного агентства Бринка, для работника рекламы, как я, что означало бы полную профессиональную деградацию. Еще большее обнищание семей, в одной из которых я жил в Бенсонхерсте. Я теперь все больше начинал понимать, что Земля по сути творила зло на Венере, устраивая саботажи и пытаясь полностью лишить ее население права жить так, как ему хочется. Я правильно сделал, что согласился помочь Митци покончить с этим злом — даже если это совсем не та Митци, которую я знал. Но где тот предел, после которого любые наши попытки покончить со злом считались бы оправданными?

Мне не хотелось, чтобы ко всем моим сомнениям, терзаниям и дилеммам прибавился еще комплекс вины, до сих пор не доставлявший мне особых беспокойств.

И тем не менее…

Тем не менее, я сделал все, о чем просила меня Митци. Черт побери, я выполнил свою работу отлично.

— Прежде всего, Тенни, ты должен заняться выборами, — наказывала мне Митци. — Не надо никаких концепций и идей. Делай свое дело как простой торгаш, но так, чтобы мы непременно вытрали.

Ладно Митци. Я сделаю все, что ты просишь. И я сделал, стараясь не чувствовать себя предателем.

Покинув агентство «Таунтон, Гэтчуайлер и Шокен», Митци прихватила с собой моего старого приятеля Диксмейстера. Ему удалось занять мое место после того, как меня вышвырнули оттуда, и теперь он не очень-то охотно согласился на понижение. Но он сразу повеселел, когда я пообещал ему большую самостоятельность.

Я предоставил ему полную свободу отбора и проверки кандидатов. Правда, я внимательно следил за отбором по скрытой сети ТВ, но вскоре понял, что могу этого и не делать. Парень не даром прошел мою школу.

У меня же были более важные дела. Мне нужны были идеи, лозунги, слова, которые, независимо от их смысла, били бы в цель, производили впечатление, запоминались. Я заставил Исследовательский отдел произвести анализ всех политических кампаний и их лозунгов. А тем временем мой монитор выдавал мне их непрерывным потоком: «Честная игра», «Моральный перевес», «Забытый потребитель», «С шеи народа долой!», «Реклама — это ваша правда» и прочие. Последний лозунг был бы хорош, если бы был верен. Это все равно, что всех убеждать: «Я — не мошенник». А вот лозунг «Объявим войну нищете» был бы хорош, если бы был выполним. Такую войну нам не выиграть — кругом толпы нищих. Впрочем, все эти лозунги и девизы не имели ничего общего с действительностью. Однако я всегда учил своих подчиненных, что главное не в словах, а в том, что они затрагивают в человеческом подсознании.

Это была тяжелая, напряженная работа, затрудняемая к тому же тем, что за это время я утратил что-то из былой профессиональной сноровки. И прежде всего, как мне казалось, я утратил былое неуёмное желание побеждать. Для Митци же — это было главным. Для нее, но не для меня.

И все же я кое-что сделал. Я показал Диксмейстеру парочку видеоклипов, отлично выполненных, с моей точки зрения, просто шедевров, в музыкальном сопровождении.

Глаза Денни, глядевшие на экран, почти вылезли из орбит от удивления.

— «Руки прочь от Гипериона?» Отлично, мистер Тарб! — воскликнул он по привычке и вдруг осекся. — Но это как бы наоборот?.. Разве нам не нужен такой рынок как планета Гиперион, мистер Тарб?

— Да не наши руки прочь, Диксмейстер, — снисходительно пояснил я. — Мы не хотим, чтобы туда лезли венеряне. Понял?

Лицо его просияло.

— Великолепно, мистер Тарб. Как всегда отличная работа, — подобострастно воскликнул он. — А вот этот: «Свобода информации». Значит, никакой цензуры, да? Или этот: «С шеи народа долой». Гениально!

Я отослал его проверить мои лозунги на кандидатах, посмотреть, как они реагируют, понимают ли их, а, главное, могут ли без запинки, единым духом произнести. Сам же занялся разработкой агентурных связей — надо же все узнать о кандидатах конкурирующих агентств. Работы было невпроворот. Мой рабочий день был двенадцать — четырнадцать часов. Я похудел еще больше и стоя засыпал, уцепившись за поручни в вагоне подземки, преодолевая длинные расстояния от центра города до Бенсонхерста. Я ни о чем не думал. Дав Митци обещание, я был намерен выполнить его, что бы это мне ни стоило. Пилюли свое дело сделали — я начисто забыл о Моки-Коке.

Впрочем, я забыл о многом другом, просто потерял интерес. Кроме, кажется, одного. Скорее, это не было каким-то определенным физическим желанием, с которым можно было бы справиться с помощью тех же зеленых пилюль. Скорее, все это шло откуда-то от разума, из глубин памяти, которая рождала мимолетные сладкие мгновения близости, легкого, как ветерок, дыхания на моей щеке, ощущения теплоты бархатной кожи. Короче, это была тоска по Митци.

Я почти не общался с ней, хотя появлялся в ее кабинете ежедневно для короткого доклада. Иногда ее не было, и тогда за ее столом сидел Хэйзлдайн. Приходилось докладывать ему. Он слушал, раздраженно перемещая в кресле свое тяжелое тело, недовольно хмурясь, просматривая видеоклипы, которые ему всегда казались либо слишком короткими, либо слишком длинными. А моя Митци где-то заседала, иногда даже за пределами Нью-Йорка.

Я знал, что работа у них кипит, только без моего участия. Что оно им не нужно, было ясно из того, как безжалостно, не вникая, они перекраивали мои ленты.

Мое состояние можно было сравнить с анестезией. Но, к сожалению, пилюли не избавляли от ночных кошмаров. Мне снилось, как полиция охраны коммерческих тайн врывается в мой кабинет днем или в трущобы Бенсонхерста ночью и стаскивает меня с моего матраса.

Даже когда я видел Митци, встречи с ней были столь же официальны, как и с Хэйзлдайном. Правда, иногда, обращаясь ко мне, она вдруг могла сказать: «Дорогой, Тенни».

Шли дни…

Однажды вечером, когда я обучал одного из кандидатов навыкам ведения дебатов — как вопросительно вздергивать бровь в знак легкого скептицизма, упрямо выпячивать нижнюю челюсть в знак решимости, грозно хмурить брови и с достоинством держать дистанцию, если оппонент нарушает приличия, — в этот момент в мой кабинет вошла Митци.

— Я на секунду, не буду вам мешать, — скороговоркой произнесла она и, наклонившись, шепнула мне на ухо. — Когда освободишься, я думаю, тебе не следует тащиться в такую даль. У меня достаточно просторная квартира.

Если бы я умел молиться, я бы поверил, что Господь услышал мои молитвы. Но не все обошлось так хорошо, как бы хотелось. Возможно, виной были пилюли, приглушившие все краски до одного серого цвета. Не было былой остроты желаний и ощущений. Но я и этому был рад. Кстати, я заметил, что и Митци была не в форме.

Что ж, такое бывает со всеми. К тому же усталость и раздражение не лучшие помощники. Но зато мы с Митци, сблизив наши головы на подушке, всласть наговорились. Должно быть потому, что и она, и я давно забыли, что такое нормальный сон, а еще потому, что всякую неудачу спешишь чем-то компенсировать. Вот мы и болтали, не закрывая рта. Все же лучше, чем делать вид, что спишь, и прислушиваться, как другой делает то же самое.

Разумеется, многих тем мы не касались. Митци ни слова не проронила о своих секретных совещаниях, оставив эту часть айсберга глубоко под водой. Я тоже не спешил делиться своими сомнениями. Что у венерянских заговорщиков не все клеится с их никудышными прожектами, мне уже давно было ясно. Недаром Хэйэлдайн столь настойчиво заводил разговор об операции в пустыне Гоби. Я же упорно избегал говорить об этом. Я постоянно помнил, чем это все может кончиться для меня. Когда Митци во сне кричала и беспокойно ворочалась, я знал, что ее мучают те же страхи.

Мои откровенные разговоры с ней были явным нарушением коммерческих тайн. Но я торопился посвятить ее во все, что им могло быть полезным. Я раскрыл ей секреты родного агентства, рассказал о характере деятельности нашего посольства на Венере и, разумеется, все, что касалось операции в Гоби.

Она то и дело негодующе или презрительно комментировала: «О, эти торгаши!» «Тирания торгашей» и прочее. Я же, как Шехерезада, каждый вечер готовил новый рассказ, сознавая, что от этого, по сути, теперь зависит, проснусь ли я завтра утром. Я понимал нынешнюю полную зависимость.

Это, разумеется, ущемляло мое самолюбие со всеми вытекающими отсюда нежелательными комплексами.

Но не все было так уж безрадостно. Я рассказал ей о своем детстве, как мама сшила мне форму для моего первого слета юных фанатов рекламы, о школьных годах и первой детской любви. А она в свою очередь рассказала о себе. Я, конечно, и не ждал, что она будет делиться со мной тайнами венерянского заговора.

— Мой отец прибыл на Венеру с первым космическим кораблем, — рассказывала Митци, и я понимал, чем дальше она уйдет в воспоминания, тем это безопаснее для нее. Рассказывая о настоящем, всегда можно проговориться. И все же, все, что она говорила, было мне интересно. У нее была особая привязанность к отцу. Он был соратником самого Митчела Кортнея и принадлежал к тем убежденным романтикам Консервационистского движения, которые, восстав против оболванивая людей и манипулирования ими в обществе потребления, предпочли бежать с Земли на Венеру. Так сказать, из огня да в полымя. Судя по рассказам отца Митци, первые годы обживания Венеры и все выпавшие на их долю трудности и испытания можно сравнить разве что с кругами ада.

Ее отец был обыкновенным потребителем, к тому же еще совсем мальчишкой. Первой его обязанностью на Венере стало рытье землянок. Они делали это почти голыми руками. А по окончании смены он собирал мусор и отходы и закапывал их в грунт Венеры. Когда инженеры начали сооружать первые трубы Хилша для очистки и охлаждения атмосферы, ее отец помогал пеленать первых юных венерян.

Он, как говорила Митци, не имел профессии и был слаб здоровьем. Полуголодное детство и поврежденный позвоночник давали себя знать в трудных условиях колонизации Венеры, но за что бы он ни брался, он был всегда в числе лучших.

В те годы, когда венерянам удалось разбудить энергию потухших вулканов и использовать ее для своих нужд, ее отец женился, и родилась она. В это же время он получил повышение по службе, но вскоре умер.

Идея использования вулканов была, пожалуй, величайшим достижением венерян. Разбудив их, они дали выход кислороду, таившемуся в их недрах и путем охлаждения водяных испарений получили так необходимую им влагу. В сущности они искусственно воспроизвели процессы, на которые Земле, чтобы иметь моря, океаны и атмосферу, понадобилось четыре миллиарда лет. Ведь венеряне не могли ждать. Сооружение влагоулавливателей над кратерами вулканов было нелегким и опасным делом. При малейшей ошибке или оплошности, они взрывались.

— Так погиб мой отец. Мне было всего три года.

Я был утомлен, нервы на пределе, но рассказ Митци искренне тронул меня. Я протянул к ней руку. Она отстранилась.

— Это и есть любовь, — сказала она глухо, уткнувшись лицом в подушку. — Она причиняет страдания. После смерти отца я всю свою любовь отдала Венере. Я поклялась, что больше не полюблю ни одного человека.

Помолчав, я нерешительно встал с кровати и отошел в глубину комнаты. Она не окликнула меня.

Ночь кончилась, рассветало. Рождался еще один серый день. Пока вскипал кофе, я стоял и смотрел в окно на окутанный смогом огромный город и спешащие толпы людей внизу. С горечью я думал о том, как калечу свою жизнь. Здоровье я уже потерял. Мое отражение в стекле подтверждало это лучше всяких слов — впалые щеки, неестественно блестящие глаза в глубоких темных впадинах глазниц.

— Смотри, смотри повнимательней, Теннисон, — услышал я за своей спиной голос Митци. — Ты действительно черт знает во что превратил себя.

Мне уже порядком надоели эти «комплименты». Я обернулся. Митци сидела на краю постели, спустив ноги на пол, и вызывающе смотрела на меня глазами без линз.

— Прости, Митци. Мне очень жаль…

— Жаль, жаль! — передразнила она раздраженно. — Надоело слушать! — она будто читала мои мысли. — Похоже тебе всего жаль. От своей жалости ты еще, пожалуй, умрешь в моей постели в самый неподходящий момент.

Я продолжал смотреть в окно, будто ждал, что с улиц этого старого грязного города кто-то сможет ответить лучше меня на ее слова. В них, увы, была правда. Пусть говорит.

Но Митци не собиралась довольствоваться монологом.

— Ты погибнешь от этих пилюль, — гневно воскликнула она. — И тогда мне уже будет жаль. Словно мне мало собственных тревог и страхов.

Я приблизился к ней и нежно коснулся ее обнаженного плеча. Но это не умиротворило Митци. Она смотрела на меня почти с ненавистью глазами затравленного зверька.

Я чувствовал, что пришло время утреннего приема пилюль и поспешно бросил одну в рот. Но на этот раз я молил не о забвении. Мне нужны были бодрость, ясность ума, мудрость решений и умение сострадать, чтобы помочь Митци. Но чуда не произошло.

Остатка благоразумия хватило лишь на то, чтобы произнести банальную фразу.

— Нам, пожалуй, пора одеваться, чтобы успеть на работу. Не ровен час, наговорим друг другу такого, о чем потом пожалеем. Мы оба на пределе, Митци. Может, в эту ночь удастся поспать…

— Поспать! — прошипела она, как разъяренная кошка, — Как могу я спать, когда каждую минуту жду стука в дверь, жду, когда сюда ворвутся эти гориллы из Охраны коммерческих тайн!..

Я вздохнул. Ведь это были и мои страхи.

— Зачем думать о плохом, Митци, — попробовал я успокоить ее голосом, в котором заметно поубавилось уверенности. — Разве плохо, что мы так много узнали друг о друге?

— Я знаю слишком много, Тенни. Ты же типичный наркоман и развалина. Даже в постели ты никуда не годишься…

Но тут она опомнилась, ибо поняла, чем это может кончиться. Однако роковые слова были произнесены. Оставалось только добавить: «Между нами все кончено» и выставить меня за дверь. Однако мы с ней были пленниками особых обстоятельств, а они диктовали свой конец.

Я ждал еще какое-то время, пока она скажет: «Убирайся вон! Убирайся навсегда из моей жизни». И тогда, думал я, словно не о себе, а о ком-то другом, мне останется поскорее добраться до аэропорта, купить билет на любой самолет и раствориться в толпе где-нибудь на улицах Лос-Анджелеса или Далласа, а то и еще дальше. Может, Десу Хэйзлдайну не удастся там меня найти. Я бы мог переждать, когда все кончится. Независимо от того, кто победит, и у той, и у другой стороны будут ко мне претензии, и кто-то из них когда-нибудь постарается свести со мной счеты. Но Митци не произнесла этих слов. Она сидела на кровати и напряженно прислушивалась к неясным шорохам за дверью.

— О, боже, — в отчаянии воскликнула она. — Который час? Они уже здесь!

Кто-то действительно стоял за дверью, но никто не собирался взламывать ее. Дверь просто пытались открыть ключом. Значит, не полиция.

Вошли трое. Среди них женщина, которую я ранее никогда не видел. А остальные… По-моему, они меньше всего имели право входить в эту квартиру, да еще подобным образом. Это были Старик и Вэл Дембойс.

Увидев их, я испугался. Они же остолбенели, а потом дали волю своему гневу.

— Черт побери, Митци! — неистовствовал Вэл Дембойс. — Ну и удивила! Что здесь делает этот алкоголик?

Я мог бы возразить, сказать, что давно не пью Моки-Кок, но какой смысл. В голове была полная сумятица. Но одна разумная мысль все же появилась: что означает их приход сюда?

Я все равно ничего не успел бы ответить Дембойсу на его выпад, потому что Старик по привычке сразу же взял ситуацию под свой контроль. Он предупреждающе поднял руку, требуя внимания и тишины. Лицо его стало каменным.

— Ты, Вэл, оставайся здесь, — тоном приказа сказал он Дембойсу, — и не спускай с него глаз. А остальных прошу за мной.

Я смотрел им вслед, когда они покидали комнату — Митци, Старик и незнакомая маленькая толстая женщина. Судя по презрительной фразе, брошенной на ходу в мою сторону, она говорила по-английски с сильным акцентом.

— Она из Корпорации «Рус», не так ли? — не удержавшись, спросил я у Дембойса. Я знал, как он мне ответит. И не ошибся.

— Заткнись! — злобно рявкнул он.

Я кивнул, показав ему, что понял. Я не нуждался в его подтверждении. Сам факт того, что он и Старик бесцеремонно входят в квартиру Митци, говорил о масштабах заговора и о том, что он готовился не вчера. Когда же Старик начал его финансировать? Не после того ли, как вытянул счастливый билет в первой и последней лотерее на Венере? А Митци? Разумеется, свою долю она внесла после судебного процесса, вынесшего приговор о миллионной компенсации за «увечья в результате несчастного случая». А Дембойс? Не иначе, как поделился своими торговыми прибылями. Все эти операции совершались, разумеется, на Венере. На Земле они не прошли бы незамеченными. И все это ради одной цели. Если в этом участвует Корпорация «Рус», значит, заговор носит международный характер. За скупыми обмолвками Митци скрывается нечто грандиозное.

— Вы могли бы хоть в чем-то довериться мне, — сказал я Дембойсу, — Во всяком случае, я уже не раз доказал вам свою лояльность. — Но я опять услышал: «Заткнись».

— Ладно, — наконец сказал я. — Если ты не против, я выпью еще чашечку кофе.

— Ни с места! — крикнул он, но, немного подумав, неохотно согласился. — Я сам тебе налью, а ты не смей вставать со стула.

Не сводя с меня глаз, он взял кофеварку. Господи, чего он боится? Я сидел, не двигаясь, невольно прислушиваясь, как то затихал, то возобновлялся гул спорящих голосов за дверью. Иногда до меня долетали отдельные слова. Я мог бы не прислушиваться, ибо знал, о чем они спорят.

Когда они вошли, я с интересом посмотрел на их лица. Они были серьезны, а лицо Митци было непроницаемым.

— Мы пришли к решению… — начала она мрачно. — Но лучше допей свой кофе, а потом я все тебе расскажу.

Это уже был лучик надежды на мрачном небосклоне. Я превратился весь во внимание.

— Прежде всего, — медленно начала Митци, — во всем виновата одна я. Мне следовало бы выставить тебя за дверь еще час назад. Я знала, что сегодня все здесь соберутся.

Попивая кофе, я кивал головой; показывая, что слушаю ее внимательно. А сам не сводил глаз со всех троих. Выражение их лиц не менялось.

— Ну и что из этого? — спросил я почти весело.

— А то, что будет несправедливым и безнравственным… — Митци произносила слова медленно с интервалами, будто взвешивала каждое из них, — …взвалить всю вину на тебя.

Она умолкла, словно ждала, что я отвечу.

— Благодарю, — сказал я, почему-то ощутив беспокойство, и отпил еще глоток кофе.

Но Митци молчала и с какой-то особой сосредоточенностью продолжала смотреть на меня.

Странное дело, с ее лицом вдруг что-то стало твориться, хотя выражение сосредоточенности не исчезло. Черты ее лица расплылись и словно сместились. Из углов комнаты на меня надвигалась тьма… В голове вдруг мелькнула, исчезая, догадка — вкус кофе… он был каким-то странным!..

Господи! Проклятая записка. Зачем только я написал ее. Отчаяние, охватившее меня, нарастало. Еще не отключившиеся окончательно разум, зрение, слух, да и все мое естество безмолвно молили о пощаде: дайте мне еще один шанс! Еще один день…

Но мир отступился от меня.

II

Даже потом Митци продолжала бороться за меня.

То, что они подсыпали мне в кофе, не было ядом. Я только потерял сознание и погрузился в глубокий сон. Я спал долго.

Разбудил меня чей-то громкий голос.

— Подъем! Пять минут.

Я проснулся. Но совсем не в квартире Митци, а в маленькой спартанского убранства комнатушке с одним окном.

Когда я осознал, что жив, я повнимательнее огляделся вокруг. К моему удивлению я не был привязан к кровати, и, судя по всему, меня никто не бил. Постель была довольно удобной, под головой подушка, сам я, почти голый, был накрыт легкой простыней. У кровати стоял столик, на нем — тарелка с овсянкой и стакан фруктового сока. Вдруг я заметил конверт, прислоненный к стакану. Прямо как в детективном романе. Вскрыв его, я быстро пробежал глазами текст: «Тенни, дорогой! В таком виде ты никому не нужен — ни нам, ни себе. Если выдержишь курс лечения, мы ждем тебя. Желаю успеха».

Подписи не было, но был постскриптум: «У нас есть свои люди в Центре, они будут информировать нас о тебе. Хочу предупредить — у них есть полное право действовать по ситуации».

Мысленно я несколько раз повторил эти последние слова, стараясь проникнуть в их скрытый смысл. И, видимо, размышлял слишком долго, ибо, как и положено в детективе, записка в моей руке стала самоуничтожаться и вскоре от нее осталась горстка пепла. Я поспешно стряхнул его, ибо почувствовал, как он обжег мне пальцы. Я испуганно огляделся. Но умнее от этого не стал. Дверь была заперта, а окно из непробиваемого стекла плотно законопачено. Все говорило о том, что Центр не собирался предоставлять своим пациентам возможность покидать эти стены без разрешения. В этом было что-то зловещее. Угнетало то, что меня лишили привычных транквилизаторов. Теперь я уже не мог побороть свои страхи зелеными пилюльками.

Однако на столе стояла еда, а я изрядно проголодался. Видимо, я проспал парочку обедов или ужинов. Я протянул руку к стакану с соком, и в это же мгновение началось черт знает что.

Снова послышался крик, разбудивший меня ранее.

— Подъем! Все на выход.

А затем завыли сирены, загудели гудки, пронзительно задребезжал звонок. Иными словами, было сделано все, чтобы никто не посмел игнорировать команду. Замок в двери, щелкнув, автоматически открылся. Кто-то на бегу ударил в дверь и побежал дальше.

— На выход! — крикнул парень, сунув голову в дверь, и выразительным жестом большого пальца огромной лапищи указал за спину.

Я понял, что возражать бесполезно, тем более, что он был вдвое выше и крепче Хэйзлдайна. На нем был голубой тренировочный костюм. Таких орущих и стучащих в дверь молодцев было не менее десятка. Я успел найти пару шортов и напялить их. Чувствуя себя неодетым, я вышел в коридор вместе с двумя десятками таких же, как я полуодетых жалких личностей. Всех тут же выгнали во двор, где нас встретил липкий от смога промозглый предутренний воздух. Еще не рассвело, но край неба уже побагровел. Сбившись в кучу, мы ждали дальнейших распоряжений. Это напомнило мне начальную подготовку рекрутов. Но я ошибся. Это было намного хуже. Новобранцы — это все же однородный и не такой уж неблагодарный материал, если с ним поработать. Но от тех, кого я увидел здесь на плацу, меня взяла оторопь. Разного возраста, мужчины и женщины, худые и толстые, высокие и коротышки жались друг к другу. Одна из женщин, по-моему, весила не менее трехсот килограммов. Кто весил меньше, с лихвой компенсировал «эффект шара» своим малым ростом. Были здесь и куда более тощие, чем я. С состраданием смотрел я на стариков с характерным тиком — пустая рука то и дело что-то бросает в рот, или вливает, или пытается сунуть в него не существующую сигарету. Синдром привычки.

Ко всему еще в это утро лил дождь.

Инструкторы в голубых тренировочных костюмах кое-как выстроили нас на асфальте четырехугольного двора, окруженного низкими барачными строениями. На дверях здания, из которого нас вывели, красовалась табличка: «Отделение активной детоксикации. Острые случаи».

Неожиданно над моим ухом инструктор дал пронзительный свисток. Едва оправившись от испуга, я увидел, как к нам решительным шагом направляется дама в голубом спортивном костюме.

— Черт побери! С каждым разом контингент все хуже и хуже, — недовольно заявила она, обращаясь к коллеге со свистком. Взгромоздясь на некое подобие трибуны, чтобы лучше видеть нас, она обратилась к нам с речью, то и дело прерывая свои слова резкими свистками.

— Прошу внимания! Я надеюсь, вы видели табличку на дверях: «Отделение активной детоксикации». Запомните слово «активной», отныне оно будет определять ваше пребывание здесь. Мы здесь намерены активно лечить вас, а от вас требуется активно помогать нам. Об этом мы побеспокоимся, обещаю вам. Хочу вас предупредить, что, несмотря на наше активное лечение, нас чаще ждут неудачи, чем успехи. Статистика это подтверждает. Из десяти таких как вы четверо после месяца лечения снова возвращаются к старым привычкам. Трое становятся неизлечимыми и попадают в стационар, где могут остаться до конца своей жизни, как правило, не такой уж долгой. Двое — не выдерживают курса лечения. — Тут она почему-то улыбнулась, как ей казалось, «доброй улыбкой».

Мне же, лишенному спасительной пилюли, в этот момент даже улыбка Богоматери не принесла бы облегчения. Свистки инструктриссы лишь усиливали мои страдания. Она явно хотела держать нас в напряжении, требуя внимания.

— Лечение будет проводиться в два этапа. Первый — самый трудный. Мы уменьшим суточное потребление вами наркотиков до минимума, максимально улучшим рацион питания, добавим витамины и соки для быстрейшего укрепления вашего организма. Далее, вводим непременную физическую тренировку. Мы постараемся отучить вас от вредных привычек, научим манерам и нормам поведения. Лечение начнем сегодня же, прямо сейчас. Даю команду. Всем лечь на живот и сделать пятьдесят выжиманий на руках. Кто выполнит, может снять грязную одежду и идти под душ.

Пятьдесят выжиманий!.. Мы испуганно переглянулись. В своей жизни я еще ни разу не пробовал выжаться на руках пятьдесят раз, ибо считал, что это невозможно. А потом подумал: если я не проделаю это, не справлюсь, не будет ничего — ни горячего душа, ни завтрака, ни позволения покинуть этот мокрый от холодного дождя серый двор. Более того, вечером меня лишат спасительных пилюль.

Как ни странно, но задание выполнили все, даже толстуха весом в триста килограммов.

Инспектриса не преувеличивала. Первая фаза исцеления оказалась действительно трудной. Единственно, что еще держало меня в течение дня, это мысль о зеленой таблетке в конце его.

У меня не отняли совсем пилюли. Мне их давали как бы в награду за прилежание. Но чем (больше я старался, тем меньше была награда. К концу третьего дня я получил лишь две трети пилюльки, на шестой день — половину. Таких, как я, избавившихся от привычки к Моки-Коку с помощью пилюль, было всего трое. Остальные страдали самыми разными пороками. Толстуха, например, была жертвой обжорства, поэтому она не пропускала ни одного мусорного бака, где выбирала объедки. Выполняя непременные упражнения, она свистела и хрипела, как испорченные мехи, но не нарушала режима занятий, зная, что иначе ее никто не пустит на кухню в конце дня. Темнокожий маленький Джимми Палеолог, в прошлом техник спецвойск, прошедший службу в Новой Зеландии, где приобщал к цивилизации племена маори, был достаточно грамотен, чтобы не стать рабом вульгарного «комплекса Кемпбелла», но он попался на бесплатной дегустации новых видов напитка Кофиест.

— Это был вид лотереи, — печально рассказывал он мне в короткую минуту передышки между приседаниями и лазанием по канату. — Главный выигрыш — трехкомнатная квартира. Я как раз собирался жениться.

Жалкий, с трясущимися руками, едва волочащий ноги после трехмильной пробежки, он более не помышлял об этом.

Наш Центр оздоровления расположился в Рочестере, одном из дальних его пригородов, в помещении бывшего студенческого городка. На многих корпусах еще сохранились высеченные на цементе названия факультетов — Психологии, Экономики, Прикладной физики и других наук. Территория городка упиралась в зловонную лужу, некогда именовавшуюся озером Онтарио. Когда дул северный ветер, от вони деваться было некуда. Некоторые из старых построек барачного типа сохранились. В них размещались ныне амбулатория, столовая и разные административные службы.

Однако в городке были и такие здания, куда вход для нас был запрещен. Они стояли поодаль у самого края территории и, судя по всему, не пустовали. Иногда доводилось видеть, как в них доставляли таких же как мы бедолаг, но кто они, почему их держат отдельно, мы не знали.

— Тенни, как ты думаешь, что они там делают? — спросила меня толстуха Мари, придвинувшись ко мне поближе, когда мы проходили мимо одного из таких зданий, спеша на терапевтические процедуры.

Женщина в розовом тренировочном костюме, — даже формой их инструкторы отличались от наших — выглянув в дверь, бросила что-то в мусорный бак и лишь потом посмотрела на нас. Когда она исчезла за дверью, я подтолкнул Мари к бачку с мусором.

— Давай посмотрим, — предложил я и оглянулся — не маячит ли где страж порядка в голубом костюме.

Разумеется, я меньше всего рассчитывал, что найду в бачке спасительные зеленые пилюльки, а Мари, ручаюсь, не гадала, что найдет в нем недоеденный кусок пирога или еще чего-нибудь. В общем, так и оказалось. Из всего, что там было, наше внимание привлекли крохотная пара детских позолоченных туфелек и игрушечный пистолетик с пластмассовой, под слоновую кость, рукояткой. Мне эти предметы ничего не говорили, но сообразительная Мари тут же догадалась.

— О Господи, Тенни, да ведь это сувениры! У моей сестренки были точно такие. Это сувенирные копии знаменитых бронзовых башмачков гангстеров двадцатого века, таких как Баг, Моран, и пистолетик тоже из тех времен. Так вот что! Здесь лечат фанатов-коллекционеров. Сначала их отучают от привычки коллекционировать, а потом прививают отвращение и даже ненависть к самим предметам коллекционирования. Здесь находятся те, кто уже проходит вторую стадию лечения!

Но тут грубый окрик за спиной заставил нас опомниться.

— Эге, значит, вы еще находите время прохлаждаться и сплетничать. Что ж, пятьдесят выжиманий, не сходя с места! И побыстрее, а то сами знаете, что будет, если опоздаете на процедуры.

Увы, мы знали.

Когда я не прыгал, не делал толчков с приседаниями и не мотал головой вперед-назад, я ел с интервалом каждые десять минут. Пища самая простая, здоровая — хлеб, мясо (натуральное) и мандариновый сок. И никаких отказов. Попробуй только и получишь знаменитые пятьдесят выжиманий на десерт. Не то чтобы это было трудно. Теперь я запросто мог сделать три-четыре сотни выжиманий, плюс приседания, наклоны с касанием пола пальцами и сорок заплывов на дистанцию в бассейне. Там места хватало лишь для троих пловцов. Они подбирались так, чтобы были примерно равны. Догадываетесь, что ждало того, кто приходил последним?

Я тяжело пережил трагический случай с Мари. Она похудела на двадцать килограммов, научилась есть нормальную пищу, витамины, хотя пока еще в небольших дозах, как вдруг на двенадцатый день лечения, во время физкультурных занятий, вскрикнув, упала замертво. Хотя был включен стимулятор сердца и ее поместили в реанимационную камеру, мы знали, что в нашу группу она уже больше не вернется.

Я все время находился в напряжении. Иногда мне казалось, что я не выдержу и стукну по голове медсестру, отниму у нее ключи, вскрою шкаф с медикаментами и найду пилюли.

Но, разумеется, я не сделал этого.

Дело в том, что после двух недель пребывания здесь, я начал чувствовать себя лучше. Не совсем хорошо, но все же лучше.

— Обман, — заметил Джимми Палеолог, когда я сказал ему об этом. Мы вылезли из бассейна и готовились к бегу на две мили.

— У тебя будут периоды хорошего самочувствия, это верно. Я видел вашего брата. Но…

Я же смеялся в ответ. В конце концов это мой организм, мне лучше знать. Я уже мог думать о чем-то другом, кроме зеленых пилюль. Я даже подумывал, не позвонить ли мне кому-нибудь из телефона-автомата, например, Митци…

И позвонил бы, если бы не внезапное недомогание, тошнота, рвота.

Прошли еще две недели и закончился первый, самый неприятный период лечения.

Глупо с моей стороны, что я не расспросил нашего инструктора, что представляет собой второй период. Но я был в полной уверенности, что раз первый период самый тяжелый, то уж второй будет, без сомнения, полегче. Но он оказался куда хуже первого. Ад, пекло — иного слова не подберешь.

О нем я больше ничего не скажу, потому что при одном воспоминании меня всего колотит. Но я прошел его и выдержал. Очистилась кровь, я окреп телом, стала ясной голова. Когда директор, пожав мне руку, проводил до трапа самолета, я не могу сказать, что я чувствовал себя совсем хорошо. Мне было грустно, это я помню, я даже почему-то был раздражен. Но впервые за долгое время, а может, даже впервые в жизни я почувствовал себя разумным существом.

Настоящий Теннисон Тарб

I

Находясь в лечебнице, мы как-то не замечали смены сезонов. Все они были одинаково серы. Поэтому, вернувшись в Нью-Йорк, я был удивлен, что там в разгаре лето и во всю сияет солнце, хотя листья в Центральном парке уже начали желтеть. Возница нанятого мною педикеба обливался потом. Сквозь шум и грохот улицы до моего слуха доносился его резкий сухой кашель и прерывистое хриплое дыхание. Когда мы выбрались наконец на Бродвей, дорогу нам неожиданно перекрыл грузовик. Пытаясь объехать его, мой возница круто повернул руль, колеса заскользили по грязной мостовой. Еще минута — и мы бы опрокинулись. Возница, обернувшись, извинился. Я увидел испуганное женское лицо.

— Простите, мистер, — задыхаясь, промолвила она. — Эти чертовы грузовики не позволяют ехать быстрее.

— Ничего, день такой хороший, можно пройтись и пешком, — торопливо сказал я. Она посмотрела на меня как на сумасшедшего, особенно когда я сошел и приказал ей пока ехать рядом, на тот случай, если я передумаю. Когда же у крыльца фирмы «Хэйзлдайн и Ку», я, расплачиваясь, дал ей щедро на чай, она даже испугалась и поспешила уехать. Глядя ей в след, я заметил про себя, что ее мокрая на лопатках рубаха успела просохнуть и женщина больше не кашляла. Не помню, чтобы я когда-нибудь был внимателен к подобным мелочам.

Небрежно махнув в знак приветствия кому-то из знакомых, я вошел в вестибюль. Я чувствовал на себе любопытные взгляды, видел на лицах встречных разную степень удивления, и еще больше удивлялся себе сам. Со мной действительно что-то произошло за время пребывания в лечебнице. Я не только избавился от вредных привычек, но и что-то приобрел. Что именно, я пока еще толком не разобрался, но одно было несомненно — у меня появилось чувство, которое, по-моему, довольно близко было к такому понятию как «совесть».

Мое неожиданное появление в кабинете потрясло беднягу Диксмейстера.

— Это вы, мистер Тарб? — не поверил своим глазам Денни. — У вас отличный вид. Отпуск пошел вам на пользу.

Еще бы. Зеркало и весы уже давно убедили меня в этом. Я поправился на двадцать килограммов, руки больше не тряслись, я прочно стоял на ногах. Даже самая аппетитная реклама, которую мне довелось увидеть по пути сюда, не вызвала ностальгии по прежним привычкам.

— Продолжай заниматься своим делом, Денни, — сказал ему я. — Я не сразу включусь в работу. Мне нужно еще повидать Митци. Увы это было не так просто. Первая попытка не удалась — ее не было на месте. Мой второй визит в ее офис тоже бы неудачен. Наконец, я поймал ее где-то на полдороге между нашими кабинетами. Но она опять ужасно торопилась.

Ее, оказывается, ждал мистер Хэйзлдайн, как объяснила мне секретарша № 3.

И все же Митци задержалась. Она закрыла дверь кабинета, и мы поцеловались. Отстранившись, она пытливо смотрела на меня, а я смотрел на нее. Наконец, с каким-то печальным удивлением она произнесла:

— Ты отлично выглядишь, Тенни.

— Ты тоже, Митци, — радостно ответил я. И, чтобы не погрешить против истины, добавил: — Во всяком случае, я так считаю.

Я понял, что ее зеркало было не столь милосердным по утрам, чем мое теперь. Вид у нее был измученный. Но несмотря на все, я был субъективно прав, ибо мне было все равно, как она выглядела, лишь бы я мог смотреть на нее. Синяки под глазами, разумеется, были, но ее спасал смуглый цвет лица, делавший их почти незаметными. Но, увы, они говорили, что Митци недосыпает и, возможно, забывает о еде. И тем не менее, для меня она была прекрасна.

— Там было ужасно, да, Тенни?

— И да и нет. В общем средне.

Стоит ли рассказывать, как меня мучила тошнота, как я готов был перерезать себе горло любым острым предметом, если бы он попался мне в руки. Я отогнал воспоминания.

— Митци, — сказал я, — мне надо сказать тебе, по крайней мере, две очень важных вещи.

— Разумеется, Тенни, но ты же знаешь, как я занята именно сейчас…

Я не дал ей закончить.

— Митци, давай поженимся.

Она застыла, судорожно сжав руки. Глаза ее округлились, как от испуга. Я встревожился не на шутку, что она потеряет линзы, как в тот раз. Однако я отступать не собирался.

— Я многое передумал, когда был в Центре. И все решил.

В приемной было слышно, как злится Хэйзлдайн.

— Митци! Да идем же наконец! — не выдержал он.

Она медленно приходила в себя, протянула руку к сумочке на столе и наконец открыла дверь. И все это время она смотрела на меня своими широко открытыми глазами.

— Митци, ты слышишь меня? — снова крикнул Хэйзлдайн.

— Иду, — коротко ответила Митци, а мне торопливо шепнула на ходу: — Тенни, дорогой, я не могу говорить об этом сейчас. Я позвоню тебе.

Она вышла.

Но не пройдя и нескольких шагов, вернулась и на виду у всех поцеловала меня. И еще: прежде, чем исчезнуть в лифте, она успела мне шепнуть:

— Я не возражаю.

Увы, она не позвонила. Я прождал весь день.

Поскольку я до этого никогда не делал предложений, я так и не был уверен, следует ли ее исчезновение считать согласием. Я чувствовал себя так, как когда-то Митци, та другая Митци, что была на Венере, в нашу первую ночь. Я тогда сплоховал, нервничал и спешил, и забыл о ней, и ей пришлось мне об этом сказать. Чертовски было не по себе. Так почему-то было и сейчас. Тяготила неуверенность.

К тому же я не успел сказать ей второй важной вещи.

К счастью, работа не позволяла маяться в раздумьях. Диксмейстер пустил все полным ходом, но Диксмейстер — это все же не я. Поэтому я не давал ему спуску, придирался к каждой мелочи, заставлял переделывать. Вид у него был порядком измочаленный, когда я наконец вечером отпустил его домой. А сам, решая где мне переночевать, бросил монетку — увы, выпала решка. Пришлось отправляться в соседний отель. Утром предстояло рано вставать.

А утром я уже был в приемной Митци, где секретарь № 3 сообщила мне, что, как она узнала от секретаря № 2, мисс Ку не будет все утро, не будет и ее первого секретаря. Я провел целых двадцать пять минут, из часового обеденного перерыва, в приемной Митци, руководя оттуда по телефону Диксмейстером. Митци не появилась. Все мои утренние планы полетели к черту.

В этот вечер я пошел ночевать к Митци.

Дверь беспрепятственно открылась, я вошел, но Митци дома не было. Пришел я в десять вечера, а проснувшись в полночь, обнаружил, что я все еще один. В шесть утра, подождав еще немного, я отправился в агентство. «Да, мистер Тарб, мисс Ку звонила поздно вечером и сообщила, что какое-то время ее не будет в городе», услышал я от секретаря № 3. «Она сама с вами свяжется. Скоро».

Но она не позвонила.

Раздваиваясь между мыслями о Митци и делами, я добросовестно продолжал выполнять свои служебные обязанности. Митци просила подобрать кандидатов. Выборы были не за горами.

Осталось всего несколько недель. Я буквально загонял Диксмейстера, как впрочем и всех остальных в Отделе Идей. Когда я появлялся в коридоре, даже сотрудники других отделов разбегались, боясь, что я автоматически втяну их в этот двенадцатичасовой круговорот лихорадочной деятельности.

Та часть моего вновь обретенного сознания, которая не была занята делами, мучительно напоминала о себе не только тоской по Митци, но и чувством тревоги. Я не успел ей сказать того, что было очень важно.

В кабинет просунулась голова курьера и на стол упал конверт.

Это была записка от Митци:

«Дорогой Тенни, твоя идея мне по душе. Если останемся живы и здоровы, я надеюсь, ты не передумаешь. Я — никогда. Но сейчас не время для разговоров об этом. Я подчиняюсь революционной дисциплине, Тенни, да и ты тоже. Пожалуйста, держись…

С любовью, пока.

Митци»

Опять записка обуглилась в руках, прежде чем я успел ее бросить. Но бог с ними с ожогами. Главное — это был ответ, которого я ждал.

Осталось выполнить то, что я не успел.

Я продолжал атаковать секретаря № 3 и, когда она наконец сказала мне, что Митци утром вернулась в город, но тут же уехала на какое-то совещание, я уже не раздумывал.

Я знал, где ее надо искать.

— Тарб, — приветствовал меня Семмелвейс, — то есть я хотел сказать, мистер Тарб. Рад вас видеть. Вы отлично выглядите…

— Спасибо, — ответил я, оглядывая цех. Станки работали, стучали прессы. Было шумно и грязно, как всегда. Но чего-то не хватало.

— А где Рокуэлл?

— О, Рокуэлл, он только что был здесь. Кажется, с ним что-то произошло, несчастный случай. Я отпустил его.

Хозяин, увидев мое лицо, испуганно залебезил.

— Он совсем не мог работать в таком виде. Переломы обеих ног, а лицо… Вам, видимо, надо наверх, мистер Тарб. Не буду вас задерживать. Идите все время прямо, а то запутаетесь во всех этих входах и выходах. Но раз съемщик аккуратно платит, какое кому дело до всего остального…

На этих философских рассуждениях я и покинул его. С Нельсоном Рокуэллом было все ясно, о чердаке и съемщиках я беседовать не собирался. Бедняга Рокуэлл. Значит, опять залез в долги. Мысленно я пообещал себе что-нибудь придумать, чтобы помочь ему, и толкнул дверь…

Всякие мысли о Рокуэлле улетучились, потому что вместо грязного захламленного чердака я очутился в ловушке для воров. Я услышал, как с грохотом захлопнулась за мной тяжелая дверь, а сам я почти носом уткнулся в решетку другой двери. Кругом были стальные стены. Яркий свет слепил глаза. Было тихо, как в склепе, но я почувствовал, что за мной наблюдают.

Над головой из рупора послышался рокочущий бас Хэйзлдайна.

— Что значит твое появление здесь, Тарб?

Решетка поднялась, я был почти автоматически вытолкнут из узкого стального тамбура в комнату, полную людей. Все с удивлением смотрели на меня.

Старый чердак был неузнаваем. Телемонитор, с бегущей чередой новостей на экране по одну сторону, по другую — все, что положено офису, не хуже того, какой был у Старика в нашем старом агентстве. В центре стоял огромный овальный стол, похоже из настоящего дорогого дерева, вокруг его кресла, перед каждым из сидевших за столом, — графин с водой, стакан, персональный компьютерный экранчик для заметок, телефон. В комнате было человек двенадцать, кроме Митци, Хэйзлдайна и Старика, остальные были мне незнакомы. Некоторых я, правда, видел на экранах в передачах новостей — кое-кто из руководства Корпорации «Рус», «Индиастрис», а также рекламных агентств Южной Америки, Германии, Великобритании и Африки. Цвет мирового рекламного бизнеса. Каждый шаг, который я делал, отдаляясь от двери, приближал меня к этой элите и убеждал в мощи и размахе венерянской тайной сети. Наконец последний шаг — и я проник в саму ее сердцевину. И тут я почувствовал, что этого не следовало делать.

Почувствовала это и Митци. Она вскочила, на лице ее был испуг.

— Тенни! Черт побери, зачем ты пришел сюда?

— Я говорил, что должен сообщить тебе что-то важное. Это, впрочем, в равной степени касается всех собравшихся, так что хорошо, что все оказались здесь. Ваш план под угрозой, господа. Готовится высадка десанта на Венеру. Это может произойти в любую минуту.

Около Митци, сидевшей во главе стола, было пустое кресло. Я плюхнулся в него, чтобы переждать, когда уляжется переполох.

А он был немалый. Правда, многие отказывались верить моим словам. Но больше всего они были потрясены самим фактом моего появления в сверхсекретном убежище. Многие были просто в ярости, и Митци досталось даже больше, чем мне. Особенно неистовствовал Хэйзлдайн.

— Я говорил тебе, надо от него избавиться! — орал он. — У нас теперь нет иного выхода.

Дамочка из Южной Америки что-то вопила о проблеме. Представитель Корпорации «Рус» колотил по столу и выкрикивал:

— Дело не в проблеме, дело в том, как с ней справиться. А это от вас теперь зависит, Ку!

Представитель агентства «Индиастрис», сложив молитвенно ладони, бормотал:

— Хотелось бы без насилия, но бывают ситуации, когда нет альтернативы…

С меня было достаточно. Я поднялся, оперся руками о стол и спокойно спросил:

— Вы намерены выслушать меня? Самый простой выход, разумеется, — это избавиться от меня и забыть все, что я только что сказал. И таким образом — проиграть Венеру навсегда.

— Да замолчите вы все! — обозлилась дама из Германии, но никто ее не поддержал. Она окинула взглядом сидящих за столом, их гневные лица и мрачно сказала, обращаясь ко мне: — Скажите им все, что считаете нужным. Мы выслушаем вас. Но только покороче, у нас мало времени.

Я широко улыбнулся.

— Благодарю, — сказал я, без особого энтузиазма. Помимо всего прочего, ставкой была уже моя жизнь. А цена ее, судя по тому, что пришлось испытать в Центре, была не столь уж велика. Теперь, когда я все это испытал, я решил, что лучше сам порешу себя. С меня хватит.

— Всем вам известны, — начал я, — наши последние операции по приобщению аборигенов к мировому прогрессу. Вы, должно быть, помните, в каких районах они в последнее время проводились. Это — Судан, аравийская пустыня и, наконец, пустыня Гоби. Что, по-вашему, характерно для этих мест? — Я внимательно посмотрел на лица всех сидящих за овальным столом. Вначале не было никакой реакции, но вскоре я заметил проблески интереса и мысли.

— Пустыня, — подсказал я им. — Раскаленная безводная пустыня. Не такая раскаленная, как Венера, и, возможно, не совсем безводная, но очень близкая к ней. Пожалуй, самая близкая. Идеальное место для проведения учений в обстановке, близкой к боевой. Это первое.

Я опустился в кресло и снизил пафос речи до тона обычной беседы.

— Когда я находился под следствием, меня продержали пару недель в военном лагере в штате Аризона. Тоже пустыня. Там проходили маневры довольно крупных соединений, не менее десяти тысяч солдат. Насколько мне известно, были задействованы те же части, что провели операцию в районе горда Урумчи в пустыне Гоби. Я видел в лагере космодром и ракеты, видел запасы снаряжения и спецоборудования. А теперь давайте поразмышляем. Части проходят подготовку в условиях, близких к климату Венеры, они отрабатывают тактику вторжения. Их склады полны спецоборудования для аудиовизуальной атаки. Какой, по-вашему, напрашивается вывод, если сопоставить все факты?

В ответ было гробовое молчание.

Наконец дама из Латинской Америки робко поддакнула.

— Это верно. Мне сказали, что десятки ракет, ранее размещенных в Венесуэле, перемещены в другие районы. Предполагают, что для отправки на Гиперион.

— Гиперион, — презрительно фыркнула представительница Корпорации «Рус». — Для Гипериона хватит и одной ракеты.

— Не впадайте только в панику. Этот тип может наговорить нам черт знает чего. Пугать бумажными тиграми — это его ремесло. Если мы хорошо будем делать то, что задумали, им скоро будет не до Венеры. Они будут ломать голову над тем, что творится со старушкой Землей.

— Я рада, что вы так уверены, — мрачно заметил представитель Корпорации «Рус». — Я тоже не очень-то верною в это сообщение. В последнее время столько всяких слухов и ни один пока не подтвердился.

— Я лично считаю, — начал представитель Германии, но Хэйзлдайн оборвал его.

— Об этом мы поговорим потом, — сказал он грозно и метнул на меня взгляд, полный неприязни. — А ты, убирайся отсюда. Мы позовем тебя, если будет нужно.

Я пожал плечами, улыбнулся и вышел в дверь, которую передо мной распахнул тип из «Индиастри». Я даже не удивился, что она выходит на лестницу, ведущую к выходу. Однако дверь на улицу оказалась запертой. Я сел на ступеньки лестницы и стал ждать.

Когда наверху открылась дверь и голос Хэйзлдайна позвал меня, я потом даже не попытался что-либо прочесть на его лице. Я просто прошел мимо него и снова занял пустое кресло у стола. Ему это не понравилось. Он побагровел, однако промолчал. Просто не ему здесь было дано право решать. Не он здесь был главным.

Теперь всем руководил Старик. Он изучающе посмотрел на меня. Лицо его было как всегда пухлым, розовым, в ореоле седых, похожих на пух волос, только не хватало привычной добродушной улыбки. Выражение его было непривычно мрачным. Но главное, Старик не выказывал обычного желания поболтать о том о сем. Наоборот, он упорно молчал и лишь сверлил меня глазами. Временами он поглядывал на экранчик компьютера перед собой и то и дело нажимал клавиши. Он явно что-то запрашивал и ответы не очень ему нравились. Иногда с лестницы доносились какие-то крики, но наконец все умолкло. Удушливый, сладковатый запах хорошего табака, доносившийся до меня с той стороны, где сидел представитель Корпорации «Рус», посасывающий трубку, щекотал ноздри. Дама из Латинской Америки поглаживала лежащего на коленях котенка.

И тут Старик выключил экран и медленно глухим голосом произнес:

— Нерадостные вести ты принес нам, Тарб. Но придется признать, что это так.

— Да сэр, — невольно вырвалось у меня по привычке.

— Необходимо действовать быстро и решительно, — важно заявил он. Утратив свой юмор, он не избавился от напыщенности. — Думаю, ты понимаешь, почему мы не посвящаем тебя в наши планы…

— Разумеется, понимаю, сэр.

— Кроме того, ты недостаточно проявил себя, чтобы полностью полагаться на тебя. Правда, Митци поручилась за тебя, — он перевел свой холодный взгляд с меня на Митци, а та, не поднимая глаз, разглядывала свои ногти. — Предположим, мы учтем это поручительство…

Я увидел, как Митци поморщилась при этих словах, и понял, какие варианты альтернатив они могли обсуждать.

— Я понимаю, — сказал я, умышленно опустив слово «сэр». — Что, по-вашему, я должен теперь делать?

— Продолжать выполнять свою работу. Это важная часть нашего общего плана и останавливаться нельзя. Митци и остальные будут тоже заниматься своими делами, так что ты будешь предоставлен самому себе, в какой-то мере. Надеюсь, ты от этого не станешь работать хуже.

Я кивнул, ожидая, что он скажет дальше. Но он предпочел на этом закончить свою речь.

Хэйзлдайн вывел меня из конференц-зала. Митци не проронила ни слова. Внизу Хэйзлдайн буквально втолкнул меня еще в один стальной тамбур и, прежде чем захлопнуть за мной дверь, прошипел:

— Ждешь благодарности? Не жди. Учти, вместо благодарности мы оставили тебе жизнь.

Пока я ждал, когда откроется дверь на улицу, я опять услышал какие-то крики. Хэйзлдайн прав — они оставили мне жизнь. Но верно и то, что они в любое время могут изменить свое решение. Как помешать им? Есть только один способ — хорошо работать, стать незаменимым или… заставить их поверить, что я незаменим.

Наконец-то открылась дверь. Видимо, Дес Хэйзлдайн умышленно манипулировал дверным устройством. Он и постарался, чтобы дверь тут же вышвырнула меня вон. Я вылетел прямо на тротуар под ноги спешащим прохожим.

— Вы не ушиблись, мистер? — спросил меня старик, сочувственно глядя на меня.

— Нисколько, — бодро ответил я, поднявшись и отряхивая одежду.

Давно я не врал так глупо.

II

Если ты втянут в заговор, судьба твоя достаточно беспокойна и опасна. Но дело твое совсем дрянь, если заговорщики без царя в голове.

Умники из венерянской агентуры были достаточно опытны и предприимчивы, когда речь шла о банальных диверсиях и саботаже, но противостояние организованному могуществу Земли было им не по плечу. В этом у меня не было сомнений.

Диксмейстеру в тот день повезло. Едва явившись в Отдел, я наорал на него и отпустил, сказав, что позову, когда он мне понадобится. А сам заперся в кабинете и предался нерадостным размышлениям.

Без Моки-Кока и пилюль действительность предстала во всей своей беспощадной наготе. Проблем хоть отбавляй. Но я выделил главные три.

Первая. Мне не удалось убедить венерян, что я им необходим и они могут полностью мне доверять. Старина Хэйзлдайн это усек и знает, как в любое время решить все мои проблемы.

Вторая. Если я буду руководствоваться только их указаниями, меня ничего хорошего не ждет. А что касается их главного стратегического плана, то чем больше я думал, тем меньше верил, что он сработает.

Третья. В ней-то и таилась главная опасность. В случае провала нам обеспечено пожизненное прозябание в интернате для дебилов, которых кормят из ложечки, а в качестве награды позволяют глядеть на яркие огни реклам. Казнь через выжигание мозгов ждет всех заговорщиков, не одного лишь меня. Это ждет и женщину, которую я люблю.

Я не хотел, чтобы пострадала умная головка Митци. Я не хотел, чтобы то же случилось и со мной. Мой выздоровевший разум не мог смириться с этим и лихорадочно искал выход.

Проще всего было бы снять трубку и позвонить в Полицию Охраны Коммерческих Тайн. В этом случае я отделался бы тюрьмой, потерял бы право на свою профессию, и отныне стал бы обыкновенным потребителем. Но это все равно не спасло бы Митци…

В конце дня Митци и Дес созвали совещание всех руководителей отделов. Митци молчала и даже не смотрела в мою сторону. Совещание вел Хэйзлдайн. Он сообщил о неожиданно открывшихся возможностях расширения деятельности агентства, что вынуждает его и Митци часто бывать в разъездах. Они выкупили контракт Вэла Дембойса у агентства «Т., Г. и III», и он будет временно замещать их в качестве главного управляющего. Работу Отдела Идей возглавит Теннисон Тарб, то есть я. Хэйзлдайн выразил надежду, что я оправдаю доверие и работа будет идти полным ходом.

Все это звучало не очень серьезно и мало кому понравилось. Все недоуменно обменивались встревоженными взглядами. Когда совещание закончилось, мне удалось протиснуться к Митци и шепнуть ей на ухо:

— Я заночую у тебя, ладно?

Она ничего не ответила, лишь посмотрела на меня и пожала плечами.

Мне более ничего не удалось сказать ей, ибо рядом уже появился Дембойс. Он ухватил меня за рукав.

— На пару слов, Тенни, — процедил он сквозь зубы и увел меня в кабинет Митци — теперь уже его кабинет.

Громко захлопнув дверь, он опустил звукозащитные шторы на окнах и заявил без всяких обиняков:

— Никакого самоуправства, Тарб. Ты работаешь под моим полным контролем.

Он мог бы и не говорить этого, мне и так было ясно. Поскольку неожиданно для него я ничего не ответил, он с интересом посмотрел на меня.

— Думаешь справишься? Как ты себя чувствуешь? — коротко спросил он.

— В порядке. Справлюсь.

В моих словах, правда, было больше надежды, чем уверенности. Но ему это не следовало знать. Поэтому я сострил.

— Я чувствую себя атлантом, у которого на каждом плече по планете.

И это была правда.

— Смотри, не урони ту, что нужнее.

— Разумеется, Вэл.

Интересно, какую он имел в виду.

Поскольку Митци ничего не ответила, вечером я направился прямо к ней. Я не ожидал, что она появится в первый же вечер, и был прав. И все же я был не совсем одинок. Вэл Дембойс позаботился об этом. Когда, выйдя из агентства, я окликнул педикеб, вместе со мной в него вскочил еще один пассажир — мускулистый парень неопределенной наружности. Утром, покидая квартиру Митци, я заметил его на противоположном тротуаре. Я решил не обращать на него внимания. К счастью, в офисе меня оставили в покое, или я их просто не замечал. Я был слишком занят тем, как удержать на плечах обе планеты и выиграть за них их войну. Но каким образом?

Предстояло подготовить рекламу для предстоящих выборов. Оставалось всего несколько дней. Поручив Диксмейстеру заняться организацией телерекламы, я уделил все свое время поискам талантов и составлению сценариев.

Обычно если говорят, что шеф ищет таланты и пишет сценарии, то это означает, что по меньшей мере полдюжины сотрудников охотятся за талантами и столько же стучат на машинке. А сам начальник занят тем, что подгоняет и тех и других. Со мной, правда, все было иначе. Я подгонял сотрудников, это верно. Но у меня были и свои планы.

Пока они лишь вызревали в моем мозгу. Я видел их недостатки и, к сожалению, не имел возможность обсудить их с кем-нибудь. Поэтому я работал по шестнадцать часов в сутки, вместо обычных десяти или четырнадцати. И в этом был свой плюс. Куда бы я девал свое время, если бы не работа.

Правда, будь все по-хорошему у меня с Митци, я нашел бы ему достойное применение. Но Митци… Как бы это сказать? Она и была и не была рядом. Мы спали в одной постели, когда она ночевала дома. Пожалуй, постель и была тем местом, где мы встречались, если встречались. Но было это, увы, не так часто. Я сделал все, чтобы легенды о моей бурной деятельности стали достоянием коридоров агентства и дошли до ушей заговорщиков. Когда Митци была в городе, она то и дело заседала, а если не заседала, то, значит, ее не было в городе. Целую неделю, например, она провела на Луне, переправляя оттуда шифровки на Венеру, в Порт-Кэти.

Однажды, когда не дождавшись ее, я уснул, среди ночи она разбудила меня. Мне как раз снилось, будто ко мне под одеяло лезет агент полиции охраны коммерческих тайн, но, слава богу, это оказалась Митци. Пока я приходил в себя со сна, ибо за день я порядком намотался, Митци уже уснула. Глядя на ее усталое лицо, я подумал, что ей достается еще больше, чем мне. Будь я способен на сострадание, я бы просто обнял ее и уснул рядом. Но я поступил иначе. Я встал и сварил себе и ей этот странный натуральный кофе, и поставил дымящиеся чашки прямо на край постели, чтобы разбудить ее. Боже, как ей хотелось спать! Она глубоко зарылась в подушки и натянула одеяло на голову так, что был виден лишь кончик носа.

Я с наслаждением вдыхал аромат свежего кофе и запах теплого женского тела. Наконец, высвободив голову из-под одеяла, Митци неожиданно пробормотала во сне: «Надо заменить взрыватели». Ритм ее дыхания изменился, и я понял, что она проснулась.

Митци открыла глаза.

— Привет, Тенни.

— Привет, Митци.

Я протянул ей чашку кофе, но она не взяла ее и как-то недоуменно смотрела на меня.

— Ты и вправду хочешь на мне жениться?

— Хочу, черт побери…

Ей, видимо, было достаточно этих слов, ибо она кивком остановила меня.

— Я тоже, — сказала она. — Если получится. — Тут она поднялась, села на подушках и взяла чашку.

— Ну как у тебя идут дела? — спросила она, на время меняя тему.

— У меня есть несколько хороших задумок. Может, обсудим?

— Зачем? Ты сам все решай.

Вот и эта тема была исчерпана. Я коснулся ее плеча. Она не отстранилась, но и не ответила. Мне о многом хотелось поговорить с ней. Например, обсудить такие вопросы: где мы будем жить, будут ли у нас детишки, и кого бы она хотела больше — мальчика или девочку. В общем, весь тот милый вздор, который приходит в голову влюбленным. И еще о том, как мы будем любить друг друга…

Но ничего этого я не сказал. Вместо этого я спросил:

— О каких взрывателях ты говорила, Митци?

Она так резко села на кровати, что выплеснула кофе на блюдце.

— О чем ты, Тенни? — сердито воскликнула она.

— Мне кажется, тут речь идет о диверсиях. Например, взрыве спецоборудования. Ты не иначе, как занималась инструктажем своих агентов, не так ли?

— Заткнись, Тенни!

— Если это так, — спокойно продолжал я, — то это грубейший просчет. Это не сработает. До Венеры лететь долго. За это время десять раз можно перепроверить все оборудование. Больше им и делать-то нечего. Что бы вы здесь ни заменили или поломали, они все успеют починить.

Моя догадка буквально сразила ее. Не сводя с меня глаз, она отставила чашку.

— И еще одно меня беспокоит, — продолжал я, — если они поймут, что это акт саботажа, тут же начнут искать виновных. Разумеется, тайная полиция торгашей тупа и ленива, она давно не сталкивалась с саботажем. Но стоит только их расшевелить…

— Тенни, прошу, не лезь куда не надо. Занимайся своим делом. А о нашей безопасности мы позаботимся сами.

Тут я сделал то, что давно должен был сделать. Я потушил свет и скользнул под одеяло. Я обнял Митци. Мы больше не разговаривали. Когда я засыпал, мне показалось, что она плачет. Меня это не удивило. Такие испытания не для влюбленных. Но другой жизни у нас не было. Мы не могли быть откровенны. Она хранила свои тайны, я — свои.

Шестнадцатого октября, как положено, за десять недель до Рождества, витрины магазинов засверкали изобилием рождественских подарков и елочных украшений. Близился и срок выборов.

Последние десять дней — самые решающие для предвыборной кампании. Я усиленно готовился и, кажется, успешно. Чувствовал я себя неплохо, держался молодцом, разве что порой испытывал легкую нервозность при виде автомата Моки-Кока (я умышленно оставил его в кабинете как некое предостережение). Правда, я снова похудел и более не слышал прежних комплиментов, что я хорошо выгляжу. И вполне понятно. Кто выдержит такую нагрузку, да еще бессонные ночи — кошмары о ждущем возмездии продолжали мучить меня.

Диксмейстер не входил, а влетал в мой кабинет, как на крыльях, опьяненный высоким доверием и важностью возложенной на него задачи.

Каждый раз, когда я знакомил его со своими новыми планами, он неизменно восклицал:

— Потрясающе, мистер Тарб! — и тут же добавлял почти в смятении: — Выдумаете, это получится? Не слишком ли мы много на себя берем?

— Если бы это было так, мисс Ку давно бы нас остановила, — успокаивал его я.

Может, и остановила, если бы знала. Но я ей ничего не говорил. Да и было уже поздно. Я слишком далеко зашел.

— Диксмейстер, — удержал его я, когда он поспешил к двери. — Поступили жалобы на наши передачи. Плохой звук, помехи, исчезает изображение и все такое прочее…

— Исчезает изображение? Мистер Тарб, я не получал ни единой жалобы, поверьте мне!..

— Скоро получишь! Сейчас этим занимаются мои ребята. Я хочу сам во всем разобраться. А от тебя мне нужна схема блока связи всего здания: где проходят подводящие кабели, все входы и выходы, включая магистральные каналы под землей.

— Хорошо, мистер Тарб. Вы имеете в виду коммерческие каналы?

— Нет, все. И немедленно.

— Но это не так просто, мистер Тарб, — запричитал Диксмейстер. Он был семейным человеком и с ужасом представил себе, что скажет жена, если он не придет вовремя домой в эти полные забот предрождественские дни.

— Успеешь, Денни, у тебя достаточно времени.

Диксмейстер не жалел себя и действительно успел. А я был доволен, что это отвлекло его от бессмысленных поисков несуществующих жалоб, шатаний по коридорам и домыслов, чем занимается его шеф, засиживаясь допоздна на работе.

Когда он принес мне схему, я сунул ее в карман и пригласил Диксмейстера сопровождать меня. Я был намерен самолично проверить блок связи и коммутаторную, находящуюся в подвале.

— Я никогда там не был, мистер Тарб, — жалобно возразил Денни. — Не лучше ли оставить все это телефонной службе?

— Нет, Диксмейстер. Разве нам с тобой не дорога наша репутация и даже карьера, а? — Я притворно ласково посмотрел на него.

Мы спустились на лифте на цокольный этаж, а затем на грузовом лифте — еще на два этажа ниже. Здесь было темно, сыро и грязно. Огромное мрачное помещение производило гнетущее впечатление. Но это меня вполне устраивало.

Коммутаторная находилась в конце длинного коридора, а в трех соседних с нею комнатах размещался архив старых микрофильмов, в который давно никто не заглядывал.

Я внимательно осмотрел каждую из трех комнат, затем снова вернулся в коммутаторную. Здесь царила тишина, не мигали лампочки, не гудели зуммеры — это было царство безмолвной автоматики.

— Что ж, кажется, тут все в порядке.

Диксмейстер мрачно посмотрел на меня.

— Но ведь вы все равно захотите все проверить?

— Нет, зачем же? Причину помех надо, видимо, искать не здесь, а в подводящих системах.

Он открыл было рот, чтобы возразить, но я уже дал ему новое поручение.

— Убери из архива весь этот хлам. Я устрою здесь комнаты для отдыха и размышлений.

— Мистер Тарб…

— Диксмейстер, — тихо прервал его я, — когда ты станешь профессионалом рекламы высокого класса, ты поймешь, как необходимы нам иногда тишина и уединение. Принимайся за дело прямо сейчас, без промедлений.

На этом я покинул его и отправился к Митци, втайне надеясь, что она наконец будет дома. Мне необходимо было обсудить с ней пару действительно важных вопросов, хотя я понимал, что она мало чем может мне помочь. И все же одно ее присутствие, тепло ее бархатной кожи… я молил судьбу, чтобы Митци оказалась дома.

Но меня ждала всего лишь записка, в которой Митци извещала меня, что уехала в Рим на два дня.

Конечно, я был огорчен. Я сидел и смотрел в окно на спящий город и потягивал слабый коктейль. И тут я вдруг подумал, что в сущности и это не так уж плохо.

III

Все мои сценарии были уже готовы. Отобранные мною кандидаты на главных героев были надежно укрыты в разных концах города и ждали моего вызова. Отобрать их было довольно просто, ибо я точно знал, кто мне нужен. Сложнее было доставить их всех вовремя в Нью-Йорк, обеспечить полную секретность, а затем подготовить к предвыборной борьбе. Но и это я сделал. Утром из квартиры Митци я отдал распоряжение агентам сыскного бюро Вейкерхата незамедлительно привезти их на телестудию агентства. Когда я приехал туда, они уже ждали меня.

После пятичасовой репетиции запись прошла вполне удачно. Готовя своих героев к съемкам, я выложился, как мог, пустив в ход весь свой профессиональный опыт. Тексты они произнесли непринужденно и убедительно, ибо я постарался, чтобы они как можно больше соответствовали личности и характеру каждого. Некоторую заботу доставила съемочная группа. Я постарался сделать ее совсем малочисленной — чем меньше круг посвященных, тем безопаснее. После съемок пришлось отправить их всех в Сан-Антонио, подальше от Нью-Йорка, — там я велел им ждать моего приезда и дальнейших распоряжений. Разумеется, ни того, ни другого я не собирался делать. Главное было — на время убрать их подальше, чтобы не сболтнули лишнего. А всех «актеров» после записи я велел отвезти во вновь оборудованное мною помещение в подвале Агентства. Теперь осталось выполнить последнюю и самую неприятную лично для меня задачу.

Набрав в легкие как можно больше воздуха и сделав несколько энергичных дыхательных и физических упражнений, чтобы участилось дыхание, я стремглав бросился в кабинет Митци, где теперь сидел Вэл Дембойс.

Увидев меня, влетевшего к нему без спроса, Дембойс оторвался от экрана монитора и испуганно вскочил.

— Вэл! Срочный телефонный звонок от Митци, — задыхаясь, произнес я. — Ты должен немедленно вылететь на Луну. У нашего агента там случился сердечный приступ. А это значит, что прервалась связь с Луной, ты понимаешь?

— Черт, о чем ты? — разъярился Вэл и лицо его перекосилось от злости. В прежние времена он просто вышвырнул бы меня вон, но, видимо, и на нем сказалась нервная перегрузка последних недель.

— Митци сказала, что жизненно важно восстановить связь с Луной. Внизу тебя ждет машина, ты успеешь на рейсовую ракету…

— Но Митци в… — тут он вовремя опомнился и умолк.

— Знаю, она в Италии, — подтвердил я. — Звонок был из Рима. Она сказала, что на Луну должны поступить весьма срочные и важные агентурные донесения, и кто-то должен обязательно их принять. Поторопись, Вэл! — Я буквально умолял его, суя в руки ему портфель и паспорт. Вместе с ним я спустился вниз и посадил его в машину.

Через час я позвонил на космодром и справился, успел ли он на ракету. Мне сказали, что он уже улетел.

— Диксмейстер! — крикнул я с облегчением. Он уже стоял в дверях, дожевывая соевый бутерброд и держа телефонную трубку у уха. Лицо его было багровым от смущения. — Прошу сегодня же передать по ТВ мои последние наработки.

Наконец он проглотил кусок.

— Можно, мистер Тарб, но как быть с теми, что мы уже запустили.

— Сними все, — не задумываясь, распорядился я. — Получен приказ от начальства. Я хочу, чтобы мои ролики были на экранах уже через час. Пошевеливайся, Денни.

Он бросился вон, на ходу доедая свой бутерброд.

Итак, пора было сматываться. Как только Диксмейстер ушел, я покинул свой кабинет и запер дверь на ключ. Я не собирался более сюда возвращаться, по крайней мере, в обозримом будущем. Я почти уверен был в этом.

Мой новый офис был не столь комфортабельным, как прежний, уже хотя бы потому, что находился в подвале. Учитывая минимум времени, которое я дал хозяйственному правлению, они неплохо справились со своей задачей. Здесь было все, что я заказал, даже стена из двенадцати телеэкранов. В комнатах было двенадцать столов и за каждым новый сотрудник. По моему распоряжению кое-какие из дверных проемов были заделаны, а новые прорублены. Теперь в коммутаторную можно было попасть не из коридора, как прежде, а лишь пройдя все три комнаты бывшего архива.

Маленькая каморка для дежурных механиков опустела и была заперта на замок. Механиков я отпустил на неделю под предлогом того, что сам хочу удостовериться, насколько надежно работает автоматика. Поначалу они отнеслись к этому настороженно, но после того, как я заверил их, что никаких увольнений с работы не будет, охотно согласились.

Казалось, я обдумал все до мельчайших подробностей, чтобы обеспечить успех своему замыслу. Другое дело, что сам замысел не безупречен, но думать об этом было уже некогда. Надо было действовать.

Изобразив на лице самую бодрую из своих улыбок, я обратился к Джимми Палеологу, встретившему меня «на посту» в коридоре:

— Все ли у тебя готово? Может, нужно чем помочь?

Вместо ответа Джимми, выдвинув ящик стола, показал мне газовый пистолет. Лишь потом он улыбнулся в ответ. Правда, улыбка получилась несколько вымученной. Я понимал его. После лечения в Центре детоксикации ему было обещано прежнее место техника в спецбатальонах, но я разыскал его и убедил присоединиться к нам. Правда, я ничего ему не обещал…

— Мы с Герти позаботились о сетях — одна у входной двери, вторая — в твоем кабинете. Оружие получили все, кроме Нельсона Рэкуэлла, он еще плохо владеет сломанной рукой. Нельс считает, что лучше бы ему дали шумовую гранату, он мог бы прицепить ее к поясу…

— Боюсь, в этом случае он станет опасен прежде всего для нас самих, — глупо сострил я, продолжая держать улыбку. Про себя же подумал, что мысль неплохая, даже если граната будет настоящей. В случае неудачи — всех сразу, и дело с концом. Все же лучше, чем то, что нас может ждать, если… Но я тут же прогнал мрачные мысли и поспешил в общую комнату.

Не успев переступить порог, я очутился в объятиях Герти Мартельс. Сказать по правде, никто не доставил мне столько хлопот, как старушка Герти. Чего только не стоило вызволить ее из застенков. Пришлось употребить весь авторитет и вес агентства «Хэйзлдайн и Ку», да еще к тому же пообещать коменданту тюрьмы тепленькое местечко в нашей фирме.

— О, Тенни, — плакала она от счастья у меня на плече. Неужели мы наконец сделаем это!

— Считай, что наполовину дело уже сделано. Первые ролики вот-вот будут на экране.

— Уже были, — крикнула мне Мари, пристроившаяся в уголке дивана. — Мы только что видели Гвинни. Она была великолепна!

Гвендолин Боултик была самой юной из моих предвыборных агитаторов. Ей было всего шестнадцать, но жизнь сурово обошлась с ней. Дитя распавшегося брака, она была свидетелем ареста матери (попыталась подделать кредитную карточку) и последующей ее жестокой судьбы (арест, казнь через выжигание мозгов и пожизненное заключение в интернате для дебилов) и самоубийства отца. Он предпочел смерть лечению в Центре детоксикации. Обычная история. Поэтому я и выбрал Гвинни. Ее печальная судьба должна была тронуть сердца рядовых потребителей и помочь сбору средств для гуманизации условий лечения таких же бедняг, как ее отец.

— Она отлично справилась со своей ролью, — искренне радовалась Мари, а маленькая Гвинни краснела от удовольствия.

— Кто-то идет! — предупреждающе крикнул из коридора Джимми Палеолог.

Увидев, кто это, я велел впустить его. Это был Диксмейстер и, как оказалось, с важным сообщением.

— Мистер Тарб, — начал он, но увидев, что я не один, да еще убедившись, кто со мной, он осекся. — Мистер Тарб? — вопросительно произнес он обиженным тоном. — Кто эти люди? Актеры?

— На всякий случай, Денни, если надо будет сделать дубли или переснять то, что не получилось, — успокаивающе объяснил я, сделав знак Герти снова убрать в ящик вынутый шумовой пистолет. — Я тебе нужен, Денни?

— О, да, мистер Тарб, очень нужны. Я получил сообщение, что ваши ролики вышли на экраны в урезанном виде.

— Знаю, — сказал я, грозно нахмурившись. — Что это значит, Диксмейстер? Ты позволил им кромсать нашу рекламу?

— Нет, нет, мистер Тарб, — переполошился он. — Просто Отдел контроля углядел в них, понимаете ли… намеки на Кон…

— Ты хочешь сказать, Консервационизм? По-твоему, я похож на консервациониста?

— Нет, нет, мистер Тарб!..

— Или ты считаешь, что наше Агентство использует коммерческий канал для пропаганды враждебных идей?

— Что вы, мистер Тарб, что вы? Речь идет не о рекламе, а об этой новой кампании по сбору средств в пользу Центров детоксикации.

Это была моя идея.

— Выходит, им это тоже не нравится? — многозначительно улыбнулся я, давая понять, что прекрасно разгадал происки противника.

— Да, выходит, что так. Я проверил всю документацию и не нашел заявки на трансляцию этой программы, мистер Тарб, — испуганно добавил он.

— Ну и что? — Я сделал круглые глаза. — Очевидно, Вэл не успел ее подписать. Ему пришлось срочно вылететь на Луну. Успокойся, Денни. Как только он вернется, я скажу ему. Молодец, что заметил, — похвалил я его.

— Спасибо, мистер Тарб. Это моя работа. — Он уже успокоился и улыбался. — Я еще хорошенько проверю, может, заявка все же была.

— Обязательно проверь, — согласился я, зная, что он ничего не найдет, ибо никакой заявки не было.

— И не забудь вправить мозги телевизионщикам. Объясни им, что мы тут делом занимаемся, а не в бирюльки играем. Нам не хотелось бы предъявлять им иск за нарушение контракта.

Он поморщился и вышел, бросив, однако, удивленный взгляд на Мари и Герти, дружно загородивших собой экран ТВ.

— Похоже, события стремительно развиваются, как ты считаешь? — спросила меня Герти.

— Да, пожалуй, — согласился я. — Что там передают? Давайте-ка посмотрим.

Мари включила первый экран. Мы увидели Нельсона Рокуэлла. Весь в бинтах, он вдохновенно демонстрировал свои увечья — разбитую коленную чашечку, два сломанных ребра, руку и многочисленные кровоподтеки. — Вот что сделали со мной парни из долговой инспекции…

Герти хихикнула.

— Ну не душка ли он, а?

— Сердцеед, — ехидно согласился я. — У вас всех оружие при себе?

Герти кивнула. Улыбка вдруг застыла на ее лице и перестала быть похожей на улыбку. Хорошо, что я вовремя вытащил ее из тюрьмы, а то совсем бы сломали человека.

Рокуэлл оторвал глаза от своего изображения на экране и посмотрел на меня.

— Как ты считаешь, мне сойдет это, Тенни? — голос его был ровным, но левая, свободная от гипса рука потянулась к ящику стола. Что у него там? Пистолет? Едва ли. Только бы не граната…

— Кто знает? Мы все рискуем, Нельс, — сказал я как можно спокойнее, сделав шаг к его столу. — Надо быть готовым ко всему.

Все согласно закивали, а я, вытянув шею, заглянул в полуоткрытый ящик. Я не сразу сообразил, что в нем, и лишь потом понял. Какая там граната! Ящик был набит до отказа сувенирами. Он, бедняга, несмотря ни на что, продолжал коллекционировать эту дрянь. У меня сжалось сердце от жалости.

— Нельс, — тихонько шепнул я, — если все обойдется, обещаю тебе, что через неделю ты начнешь лечиться.

Насколько я мог разглядеть под слоем бинтов, на его лице мелькнуло что-то похожее на радость и даже решимость.

— Впереди у нас долгая ночь. Надо бы выспаться. Спать будем по очереди.

Все согласились. Я прошел к себе в кабинет, а они остались досматривать клипы с Нельсоном Рокуэллом.

— «…вот и конец моей печальной истории. Если вы хотите помочь мне быть избранным, посылайте ваши взносы в фонд…» — призывал с экрана Рокуэлл.

Я закрыл дверь, быстро подошел к столу и включил программу «Век рекламы». Во весь экран шел текст последних новостей: «Новая пиратская вылазка телестанции „X. и К.“, Сенат требует провести немедленное расследование.»

Дела разворачивались.

Я не сказал своим друзьям всей правды. Мне было знакомо чувство опасности, ибо я испытывал его не раз. Не думаю, чтобы я ошибался и сейчас. Опасность была совсем близко.

…Я попытался выполнить собственное распоряжение, но сон не брал меня. Когда я наконец вздремнул, меня разбудил шум в соседней комнате. Потеряв надежду попасть домой, Диксмейстер каждый час будил нас тревожными звонками. Отдел Контроля предъявлял все новые претензии к нашим передачам. Мне было плевать на них, я приказал Диксмейстеру отклонять их по всей форме. Он должен привлечь к этому всю армию адвокатов фирмы «Хэйзлдайн и Ку». Он поднимал их с постели по крайней мере трижды за эту ночь, чтобы отстаивать наши права в соответствии с законом о свободе рекламы. Но Сенат все же настоял на слушаниях и не позднее, чем через неделю. Но это уже не имело никакого значения.

Когда я заглядывал в соседнюю комнату, то убеждался, что и для моей команды ночь выдалась тоже беспокойная. Их пугал каждый звук, они то и дело просыпались, а потом с трудом снова погружались в короткий и тревожный сон. И все же в эту ночь мне снились не только одни кошмары. Мне, например, приснился праздник Рождества, видимо, тот, который мы могли бы провести с Митци в нашем недалеком будущем. Это было похоже на воспоминания детства — покрытые инеем стекла окон, рождественская елка, подарки… Только Митци почему-то все время срывала с елки магнитофонные ленты с рекламными текстами и выбрасывали их вместе с хлопушками и сластями в унитаз, а кто-то уже колотил в дверь, то ли сам Санта-Клаус, то ли… В дверь действительно стучали. Я спросонья почему-то подумал, что это Старик, но потом вспомнил, что он вместе с Митци в Риме. Если не он, тогда, может, Дембойс, который слетал уже на Луну и вернулся. Так оно и было. Этот сукин сын стоял теперь передо мной. Оказывается, его и обмануть-то не удается.

— Значит, ты не вылетел на Луну? — задал я дурацкий вопрос.

Не буду говорить, что было в его взгляде, когда он уставился на меня. Да что там взгляд. На меня глядело дуло газового пистолета. Душа ушла в пятки. Вот уж не ко времени, подумал я.

— Ублюдок! — прошипел он. — Я сразу понял, что ты что-то затеваешь, и тебе просто надо убрать меня с дороги.

Хорошо, что всегда найдется какой-нибудь наркоман или любитель Моки-Кока, готовый сделать что угодно за стаканчик твоего любимого прохладительного. Как видишь, я здесь, чтобы вывести тебя на чистую воду…

Он всегда был многословен. Это дало мне время прийти в себя. Собрав все свое самообладание и даже изобразив улыбку, я спокойно сказал:

— Ты опоздал, Вэл. Дело уже сделано. Клипы вышли на телеэкраны.

— Не завидую тебе, Тарб. Ты поплатишься за это! — заорал он, подняв газовый пистолет.

Я продолжал улыбаться.

— Вэл, ты дурак, — терпеливо объяснял я ему. — Разве ты не понимаешь, что произошло.

Пистолет в его руках дрогнул.

— Что? — спросил он с опаской.

— Пришлось убрать тебя на время, потому что ты слишком болтлив, дружище. Таков приказ Митци. Она не доверяла тебе.

— Не доверяла? Мне?

— Ты слабак, Вэл, разве ты не знаешь себя? В следующем клипе на экране будет уже сама Митци. — Я бросил взгляд на экран.

Сделал это и Вэл. Это было его ошибкой. Он упустил из виду Мари. Она была в отличной форме. Бах! Выстрелом из шумового пистолета она выбила оружие из рук Вала. От испуга не удержался на ногах и он сам.

В эту минуту распахнулась дверь и вся команда с шумом заполнила комнату. Мари, сидевшая на диване, довольно улыбалась.

— Ловко я его, Тенни, как ты считаешь? — с гордостью промолвила храбрая Мари со стимулятором в сердце.

— Молодец, — похвалил я ее, а Герти сказал, указывая на Вэла: — Помоги-ка мне перетащить его в дежурку.

Мы уложили Вэла на койку в каморке, где обычно в ночную смену отдыхали дежурные механики. Я велел Джимми Палеологу взять его пистолет. Сам я не хотел даже притрагиваться к нему, хотя оружия у нас было маловато, и мне бы пистолет не помешал. Разумеется, я сделал ошибку. Взяв пистолет, Джимми тут же исчез в туалете. Я услышал шум спускаемой воды. Когда Джимми снова появился, в руках он держал пистолет, с которого стекала вода.

— Теперь он уже не заработает, — хрипло проговорил он и бросил пистолет в угол. — Что дальше, Тарб? Может, еще немного вздремнем?

Я покачал головой. У нас был пленник, с которого нельзя было спускать глаз. Да и вообще всем уже было не до сна.

— Стоит ли? — небрежно сказал я и велел принести всем Кофиест. Сам же я решил посмотреть, что показывает программа «Век рекламы» и уединился в своем кабинете.

Новости были неутешительные. Шли одна за другой сводки, озаглавленные примерно так: «Требование полного расследования. Высшая мера для предателей из „Хэйзлдайн и Ку“» и прочее.

Я недовольно потер на затылке то место, куда мне приставят электрод в случае нашего поражения, и на мгновение представил свою жизнь в колонии для дебилов.

К счастью, мое мрачное одиночество было кратковременным, ибо Митци, должно быть, успела на ночную ракету из Рима. За дверью послышался шум, ликующие возгласы, смех. Сунув голову в дверь, я увидел Митци, барахтающуюся под сетью, которую успела на нее набросить Герти, как только Митци появилась в дверях.

— Еще одни богатый улов! — радостно вопил Рокуэлл. — Не отправить ли и ее в дежурку?

— Только не ее, — строго прикрикнул я. — Пропустите ее, она ко мне.

Мари направила дезинтегратор на сеть и освободила Митци, чей гневный взор был устремлен теперь прямо на меня.

— Идиот! — резко сказала она. — Ты понимаешь, что ты делаешь?

— Не твоя ли была идея вылечить меня? Так вот, я теперь здоров.

Митци застыла на месте от подобной дерзости. От изумления она даже открыла рот. Это позволило мне взять ее за руку и без всякого сопротивления с ее стороны увести в свой кабинет. Она тяжело опустилась в кресло, не спуская с меня настороженного взгляда.

— Ты понимаешь, что ты наделал? — наконец произнесла она, — Я не поверила, когда мне сообщили, что ты заполнил все коммерческие каналы политической пропагандой. Это неслыханно, Тенни!

— То, что эти люди говорят с экранов — это не пропаганда, а чистейшая правда, Митци. Насколько я помню, такого себе еще никто у нас не позволял.

— О, Тенни! Когда ты повзрослеешь? Правда! Что нам теперь прикажешь делать с этой правдой?

— Когда я лечился, — начал я тихо, — у меня было достаточно времени, чтобы пошевелить мозгами. Это все же лучше, чем лезть в петлю от отчаяния. Я научился задавать себе вопросы. А сейчас я хочу задать один из них тебе тоже. Что в том, что мы делаем, является правдой?

— Тенни! — Она остолбенела. — Неужели ты на стороне этих торгашей, так испоганивших вашу планету? Теперь они задумали сделать то же самое с Венерой.

— Нет, Митци, это не ответ, которого я от тебя жду, — сказал я, печально качая головой. — Я не спрашиваю, почему они плохие. Я это сам знаю. Знаю и причину. Я хочу знать, правильно ли то, что мы затеяли.

— По сравнению с этими торгашами…

— Нет, так не пойдет. Никаких сравнений. Меньшее зло — все равно зло.

— Господи, святоша, какую чушь ты несешь! — воскликнула Митци и умолкла, прислушиваясь. За дверью послышался шум, а затем громкий голос Хэйзлдайна и резкий окрик Герти Мартельс. Громко хлопнула дверь.

Митци вопросительно посмотрела на меня.

— Тебе это дорого обойдется, — наконец прошептала она.

— Возможно, — согласился я. — Я выбрал этот подвал, потому что здесь расположен коммутатор. Здесь центр всех видов коммуникаций вашего с Хэйзлдайном агентства. Помещение изолировано. Сотрудникам сыскного агентства Векерхерста дано распоряжение впускать всех, но никого не выпускать.

— О нет, Тенни, ты не должен… — вдруг в отчаянии разрыдалась Митци. — Что будет с тобой, не сейчас, а потом? Что они сделают с тобой?..

По спине у меня пробежали мурашки.

— Выжгут мозги. Или убьют… — согласился я. — Но лишь в том случае, если я потерплю неудачу. Сейчас на экранах демонстрируются двадцать два клипа. Хочешь посмотреть? — Я повернулся к монитору, но она остановила меня.

— Я уже видела. Толстуха, сетующая на то, что ее заставили искать еду на помойке, абориген, жалующийся, что гибнет привычный образ жизни его народа…

— А, значит, ты видела Мари и суданца. Найти его было не так просто. Спасибо, помогла Герти, когда я ей сказал, что мне нужно. Ты видела всего лишь двоих, дорогая. Ты еще не видела Джимми Палеолога. Отличная работа. Он рассказывал о том, как спецбатальоны обрабатывают сознание таких, как я и другие, целых народов. Ты не видела Нельса Рокуэлла…

— Говорю тебе, я видела! О, Тенни, я думала, ты за нас…

— Я не за вас, Митци, но и не против вас. Я сам по себе.

Она возмутилась.

— Отличный повод, чтобы бездействовать!

Я ничего не ответил, да и зачем. Меньше всего в данный момент меня можно было обвинить в бездействии. Да и Митци сама это понимала.

— У тебя ничего не получится, Тенни. Зло нельзя победить сентиментальными проповедями.

— Может, ты права. Может, зло вообще не удастся победить и оно восторжествует. Но тебе, Митци, незачем в этом участвовать. Ты не должна повторять ошибок вашего кумира Митчела Кортнея.

— Тенни! — Она не на шутку возмутилась, такими кощунственными показались ей мои слова.

— Он изменил людям, Митци. Он не решил ни одной их проблемы. Он просто сбежал.

— Мы не собираемся бежать.

— Я знаю. Но вы намерены бороться со злом его же оружием. И результаты будут те же. Торговцы рекламой превратили население планеты в десять миллиардов жадных ртов. Вы же решили выморить их голодом, наказать разрухой, лишь бы вашей планете жилось спокойно. Я сделал собственный выбор. Вот почему я ни на чьей стороне. Я сделал собственный выбор.

— Ты хочешь сказать, что выбрал правду?

— Да, Митци. Правда — это единственное не обоюдоострое оружие.

И тут я замолчал. Эту речь я давно готовил, и, Бог знает, каких высот ораторского искусства я стремился достичь в ней ради моей единственной леди. Я даже записал ее на пленку.

Я повернулся к монитору.

— Смотри, Митци. Есть двадцать два клипа, по три на каждого из семи отобранных мною, персонажей…

— Семи? — воскликнула она с подозрением. — Пока я видела всего четырех.

— Двое из них совсем юнцы. Я тут же отправил их с суданцем подальше от опасности. Слушай повнимательнее, Митци. Первые двадцать один ролик — это лишь для затравки, как бы подготовка к главному, двадцать второму… Это мой клип. И он обращен прежде всего к тебе.

Я нажал кнопку. Экран ожил. Я увидел себя, собранного, серьезного, с усталым лицом, на фоне венерянского города.

«Меня зовут Теннисон Тарб», услышал я свой голос. Что же, неплохо, по редакторской привычке оценил я собственную работу. Достаточно уверенно, убедительно, хотя можно было бы чуть помедленнее произносить слова. «Я специалист по рекламе, специалист высшего класса, можно сказать, звезда. Вы видите город за моей спиной. Это Порт-Кэти, главный город на Венере. Присмотритесь повнимательнее. Вот его улицы, а на них пешеходы. Разве они чем-то отличаются от нас с вами? Вы наверняка скажете — нет. И все же они другие. Знаете, почему? Они не любят рекламу. Более того, они ненавидят ее и начисто отказываются иметь с нею дело. Поэтому они не любят и опасаются нас, считают торгашами. Только так они называют нас. Они убеждены, что мы хотим поработить их, навязать им свой образ жизни, свои привычки и порядки. Но больше всего они боятся вторжения в их жизнь нашей рекламы. Она внушает им страх, подозрительность и недоверие к нам. Самое печальное в том, что их опасения справедливы. Мы засылаем к ним шпионов, террористов и диверсантов. Мы делаем все, чтобы подорвать их экономику. А сейчас готовим массовое вторжение на Венеру, чтобы с помощью мощных аудиовизуальных средств рекламы воздействовать на их психику, их сознание, и проделать с ними то, что мы недавно проделали с аборигенами в пустыне Гоби. Я был там, я все видел… „Эффект Кембелла“»…

— О, Тенни, Тенни, они сожгут тебя! — в отчаянии прошептала Митци.

— Да, я знаю. Если мы проиграем.

— Ты не можешь не проиграть… Привычка — вторая натура.

Даже в этот драматический момент, понимая справедливость слов Митци, я любовался своим изображением на экране и поздравлял себя. Это была моя лучшая работа.

— Увидим, — наконец сказал я. — А теперь давай посмотрим, что творится в мире.

Я включил соседний монитор. Первый десяток сообщений — одни угрозы. Но вот одно заставило мое сердце радостно забиться: «Город потрясен. На улицах толпы людей». И еще одно: «Сыскное агентство Бринка предупреждает, что полиция не в состоянии предотвратить скопление людей на улицах и перекрестках».

Дальнейшие сообщения меня уже не интересовали. Я распахнул дверь в соседнюю комнату, где четыре моих верных помощника, не отрываясь, смотрели на экраны.

— Ну, как, по-вашему, идут дела? — крикнул я им. — Началось? Включите-ка экраны городских новостей.

— Началось? А что, по-твоему, мы сейчас смотрим? — воскликнула Герти, торжествующе улыбаясь.

Включили все экраны. Мне стало ясно, почему так улыбалась Герти. Казалось, все, передачи — коммерческие, рекламные, развлекательные передачи, сериалы — исчезли из эфира. В этот утренний час город смотрел сам на себя, на свои дома, улицы, площади, перекрестки. На своих прохожих, на самих себя.

— Тенни, смотри, что в кадре!

Я увидел перекрестки Таймс-сквера и Уолл-стрита, Центральный парк и Риверспейс. И везде — одна картина. В утренние часы пик все движение на улицах многомиллионого города остановилось, запрудившие их толпы застыли перед яркими уличными экранами, приникли к собственным портативным телеприемник.

Я едва справился с охватившим меня волнением.

— Что происходит в других городах? — наконец нетерпеливо спросил я.

— Примерно то же самое, Тенни, — ответила Герти и вдруг воскликнула: — Смотри, что творится на этом перекрестке!

На экране, в дальнем конце перекрестка Юньон-сквэр, группка людей методично и яростно крушила экран уличной рекламы.

— Они против нас!.. — в отчаянии воскликнул я.

— Нет, Тенни, это не наш канал.

Я почувствовал, как Митци сунула свою ладошку в мою руку. Я посмотрел на нее — на губах у нее мелькнула улыбка облегчения.

— Во всяком случае, у тебя еще никогда не было такого успеха у телезрителей, Тенни, — промолвила она.

А от дверей донесся голос:

— Самая большая аудитория в мире, мистер Тарб.

Это сказал только что вошедший Диксмейстер, на которого бдительная Герти уже направила свой пистолет. Правда, Денни даже не заметил этого, ибо глядел в другую сторону. У него самого руки были пусты.

— Вам стоило бы подняться наверх, мистер Тарб, — сказал он.

— Что-то случилось? Полиция охраны коммерческих тайн? — Это было первое, что пришло мне в голову.

Денни удивленно нахмурился.

— Нет, нет, ничего подобного, мистер Тарб. Потрясающий успех. Особенно, кампания по сбору средств в фонд помощи Центру детоксикации. Все в порядке, мистер Тарб.

— Так в чем же дело?

— Может, вам лучше самому взглянуть, — неуверенно промолвил он.

Что я и сделал, поднявшись на второй этаж. Оттуда, взглянув вниз, я увидел море людей. Они были везде — на улицах, площадях, в открытых окнах домов.

Вначале я просто не поверил и даже испугался. Толпа. Она иногда бывает страшной. Но эти люди внизу, они ликовали.

А что там, в других частях света? Как отнеслись к этому Корпорации «Рус», в Индиастрис и рекламных агентствах Южной Америки? Там тоже что-то сдвинулось, но чем кончится, нам еще предстоит узнать. Со своим прошлым страны и народы расстаются тяжело и мучительно, как расстается с ним каждый из нас. Трудно рушить монолиты. Но, говорят, в Аризоне начался демонтаж спецоборудования с космических кораблей, державших курс на Венеру. Монолит дал трещину.

Вл. Гаков

Фредерик Пол, «Торговец космосом»

В этой характеристике нет ничего обидного для героя статьи, уверяю вас; по крайней мере, в мои намерения вовсе не входило его в чем-то укорять. Конечно, вволю накушавшись сегодняшнего первобытного «капитализма», наш интеллигентный читатель к торгашам — тем более, от литературы — вправе отнестись с подозрением. Но ведь и капитализм не сводится к кокаиновой Колумбии; на цивилизованном рынке что-то же значат и профессионализм, и честь, и даже талант.

Тем более, что автор, с которым вы познакомитесь, в научной фантастике сменил несколько ипостасей, в каждой проявив себя подлинным профессионалом. Был фэн-организатором. Редактором. Литературным агентом. И, только перепробовав все это, стал писателем, причем одним из ведущих в жанре. Так что торговать причудливым космосом миров, идей и воображаемых ситуаций Фредерик Пол, смею уверить, научился в совершенстве.

А кроме того… Я и не смог бы относиться к нему чересчур придирчиво, тем паче пренебрежительно. Потому и эта статья, предваряющая первое в нашей стране Собрание сочинений писателя, будет в большей мере посвящена не сочинениям — с ними-то читатель познакомится без моей подсказки, — а скорее, сочинителю. Занятному человеку, вошедшему в мою жизнь при обстоятельствах, которые трудно забыть.

Мои сверстники и старшие коллеги-друзья по научной фантастике поймут, что я имею в виду: для многих из нас, тогдашних отечественных «профи» и любителей, некто иной, как Фредерик Пол, стал первым американским фантастом, с которым довелось познакомиться живьем.

Если память не изменяет, произошла историческая встреча в 1974 году. Поэтому я позволю себе ностальгическое отступление о том событии двадцатилетней давности.

…Это сегодня не проблема — разумеется, при наличии денег! — отправиться на очередную заокеанскую Всемирную конвенцию и коллекционировать автографы у всех мало-мальски значительных авторов. Тогда же подобные вояжи могли всерьез планировать лишь маститые писатели — да и то не все и даже не обязательно самые известные: более ценилась специфическая «известность» в узких кругах союзписательского начальства. А реально выезжала на встречи с зарубежными коллегами и вовсе узкая группа наиболее проверенных, сопровождаемых легендарными «писателями в штатском»… Что же касается американских фантастов, то, насколько я мог установить, за без малого два послевоенных десятилетия к нам на огонек заглянуло всего трое. Роберт Хайнлайн, еще — по слухам — Альфред Бестер, да почти неизвестный у нас Пол Лайнбарджер, в ту пору не успевший превратиться в «Кордвайнера Смита». Все трое в контакты с советскими коллегами не вступали, отчего эти визиты не оставили в отечественном научно-фантастическом сообществе никакого следа.

Хотя о многих из заокеанских фантастов мы к тому времени были, разумеется, наслышаны.

Наша локальная научно-фантастическая «железная занавеска» к началу 1970-х годов выглядела изрядно дырявой. Переводов с английского издавалось куда больше, чем десятилетие спустя. И имена Брэдбери, Азимова, Саймака, Шекли заняли почетное место в нашем формировавшемся тогда «фантастическом» сознании, а их книги, особенно активно издававшиеся «Миром» и «Молодой гвардией», — на домашних книжных полках. В каких-то изданиях даже промелькнули первые портреты названных знаменитостей, однако о личных встречах с ними в ближайшем будущем не могли мечтать даже приученные к «безумным» идеям фэны.

До встречи с Фредериком Полом я уже успел наладить переписку с Рэем Брэдбери, а увидеться посчастливилось только с Лемом. Но последний был писатель, как мы тогда считали, почти свой (Польша, соцлагерь…), загадочные же и недостижимые американцы были узурпированы узкой группой «спецотпущенных» членов Союза писателей. До нас долетали отрывочные и часто заведомо искаженные сведения о каких-то фантастических конгрессах и симпозиумах за бугром, — и ничего сверх этого скудного информационного пайка большинству из нас, повторяю, не светило.

К чему эта длинная преамбула? К тому, чтобы читатель лучше представил себе возбуждение, охватившее автора этих строк, когда он был приглашен на очередные фантастические «посиделки» в Центральном доме литераторов, где в то время числился в активе (еще не критик фантастики и вообще никакой не «профи» — просто выпускник физфака МГУ и любитель, фэн…). По телефону строгий голос сообщил повестку: будет гость, американец Фредерик Пол, привезший с собой даже какой-то фантастический фильм! Но явиться велено было строго в единственном числе и вообще — без лишнего шума (среди друзей-фэнов).

Пол, Пол… Про «Ф. Поола», соавтора (вместе с С. М. Корнблатом) романа «Операция „Венера“», я, конечно, был в курсе — все же одна из первых и лучших книжек знаменитой «мировской» серии. И безусловно запомнился читателям той поры его прекрасный рассказ «Туннель под миром». Что еще? Пара других переведенных рассказов да маловразумительные воспоминания тех самых, со спеццопуском — о встрече с Полом на некоем международном симпозиуме в Токио… Собственно, и все, что я мог тогда выудить из памяти.

Между прочим, та самая книжица из серии «Зарубежная фантастика» (с предисловием самого Ефремова) оставалась единственным книжным изданием Пола на русском языке аж до конца 80-х! Захватив ее с собой для автографа, я и отправился лицезреть моего первого в жизни американского писателя-фантаста во плоти и крови.

Впечатление о Фредерике Поле с той встречи я вынес смутное и не очень приятное. Во-первых, на месте выяснилось, что к нам в страну гость прибыл по линии госдепартамента — прочитать информационно-просветительскую лекцию (потом тем же манером приезжал другой известный американский фантаст — Джеймс Ганн). Так что аудитория, с опасливым любопытством поглядывая на какого-то безликого чиновника из американского посольства и еще более подозрительного переводчика (оттуда же), держалась напряженно: текст никто не утверждал, а ну как ляпнет чего… Кроме того, уже тогда Пола начали откровенно монополизировать наши «спеццопущенные», из коих особым рвением выделялся главный редактор журнала «Техника — молодежи» Василий Захарченко. Живое общение гостя с лишенными допуска явно не входило в планы литературного «барина»… Да и фильм оказался изрядным старьем — «Запретная планета», и о переводчике-синхронисте, как водится, вовремя не позаботились!

Словом, мероприятие удовлетворило, видимо, лишь тех, кому было положено «обеспечить» и «бдить». Я же был откровенно разочарован.

После этого были и другие встречи с Полом — с десяток за последнее десятилетие, но они ничем не напоминали ту первую, скованную, скучно-официозную (которую уже нельзя воспринимать не иначе как курьез). Все в окружающем мире решительно изменилось, и, надо сказать, претерпел трансформацию в моем сознании сам образ Пола: по крайней мере, сейчас его имя вызывает в памяти не только два десятка прочитанных книг, но и яркую, симпатичную личность.

Впрочем, даже вполне объективная хроника жизни одного из ведущих американских фантастов заставляет относиться к нему с уважением.

Фредерик Пол, «торговец космосом» 417

* * *

Название автобиографии Пола, вышедшей в 1978 году, «Каким было будущее», как будто намекает на некую предопределенность его жизненного пути. А знакомство с его этапами поневоле заставляет обратить внимание на детали, с ранних лет способствовавшие занятиям научной фантастикой, вообще — будущим.

Родился наш герой 26 ноября 1919 года в нью-йоркском районе Бруклин, где прожил большую часть жизни. Единственный сын бизнесмена Фреда Джорджа Пола и его жены, ирландки Джейн Мэзон, Фред-младший с младенчества оказался погружен в мир чудовищно неопределенный и нестабильный, в котором блистательные удачи чередовались с не менее впечатляющими провалами, и никогда нельзя было предвидеть, что принесет завтрашний день. Не лучшая пора для бизнесменов — время первого из Великих Кризисов, потрясших американское общество в начале века.

Зато можно ли пожелать более отменного питательного бульона для другого вида деятельности: научной фантастики!

Когда в мире нестабильно, когда наступает эпоха Изменений, чрезвычайно болезненная для многих, а для кого-то и непереносимая, — самым ходким товаром на рынке становятся пророки. Эту житейскую мудрость маленький Пол усвоил накрепко.

И очень рано познакомился со сферой своей будущей деятельности — научной фантастикой.

«Когда я впервые столкнулся с научной фантастикой, — вспоминает он, — президентом Соединенных Штатов был Герберт Гувер. Такой полненький, на вид вечно растерянный человечек, толком не понимавший, что же именно в окружающем мире на данный момент идет наперекосяк. Мне в ту пору было всего десять, и я тоже мало понимал в окружающем. Конечно, десятилетний парень — уже не тот несмышленыш, что в первые годы. Мне и сегодня кажется, что я уже был достаточно образован и в меру впечатлителен — словом, успел превратиться в того, кем остался на всю жизнь. Чего мне тогда не хватало, так это знаний. Что-то вокруг шло явно не так — но что именно, я понятия не имел. Это был единственный известный мне мир, сравнивать было не с чем. Помню, мы много переезжали с места на место, но только теперь я понимаю, что не тяга к перемене мест была причиной, а скорее всего отцовские финансовые фиаско. Сколько я его помнил, он всегда был азартным игроком, и, бывало, мы занимали целые апартаменты в шикарных отелях, а иногда у нас просто не было постоянного места проживания — по крайней мере, проживания семьей: отец — в одном месте, мать — в другом, а меня загодя забрасывали к кому-нибудь из родственников…

В тот год весь мир играл в большую азартную игру под названием Великий Кризис — только я не знал, что тоже участвую в ней наравне со всеми. И в тот же год — 1930-й — мне в руки как-то попал журнал „Сайнс уандер сториз куотерли“ (буквально: „Квартальный журнал научно-удивительных историй“, — Вл. Г.) с огромным зеленым чудовищем на обложке. Стоило мне открыть обложку, как в кровь тотчас проник невидимый вирус».

Он был не один такой — любознательный парнишка, выросший в эпоху Великого Кризиса и первым серьезным увлечением испытавший любовь к научной фантастике. Потом превратившуюся в любовь на всю жизнь, дело всей жизни — словом, саму жизнь… Айзек Азимов, Рэй Брэдбери, Роберт Хайнлайн, Альфред Бестер, Клиффорд Саймак, Теодор Старджон, Альфред Ван Вогт, Генри Каттнер — нужно ли продолжать?..

Причем большинство будущих писателей начинали с активного любительства. Судьба Фредерика Пола не стала исключением.

Вторую главу автобиографии он озаглавил прозрачным парафразом: «Да будет фэндом». И начал ее соответственно: «В начале был Хьюго Гернсбек и родил он „Эмейзинг сториз“…»

Сегодняшнему читателю нет необходимости объяснять в подробностях, кто таков был Отец Хьюго и начало какой богатой родословной положил его «первенец». Достаточно вспомнить название самой популярной премии в жанре, заполучить которую — неотступная мечта всякого пишущего в нем, — Хьюго!

Сегодня впечатляющая коллекция этих серебристых статуэток-ракет украшает и гостиную большого двухэтажного дома по улице Гарвард-драйв в пригороде Чикаго Палатайне, где живет Фредерик Пол. Дома, на котором вместо номера начертано просто: «Врата», и в каждой из полутора десятков комнат которого — по телевизору и телефону (просто необъяснимая причуда хозяина, никакого особенного символа)…

Начало же было скромным — по результатам, не по амбициям! Никаких премий в довоенном американском фэндоме не присуждали, как не устраивали тогда и шумных дорогостоящих конвенций. Большинство фэнов и авторов предвоенной поры жило бедно, перебиваясь случайным заработком — продавали газеты с лотков, мыли посуду в закусочных и тогда еще редкие автомашины — на бензозаправках. Однако жили интересно, бурно, по-настоящему фантастично!

«Только представьте себе компанию таких же молодых людей, как ты сам, самозабвенно, вечера напролет обсуждающих очередной роман какого-нибудь там Дока Смита. И более того, при произнесении всем в той компании знакомых диковинных слов — „машина времени“, „лучевое оружие“… — никто не думает смеяться над выступающим! Никто не считает, что научная фантастика — это мусор…» После чего Фредерик Пол прерывает ностальгическую идиллию характерным признанием: «Но вы, конечно, согласитесь — если честно, — что большинство научной фантастики — мусор и есть. Хотя моя жизнь почти целиком посвящена этой литературе, я вовсе не всю ее люблю. Точнее, люблю лишь незначительную часть того, что написано и издано под этим именем».

В те годы слово «фэн» означало прежде всего читатель (а только во вторую, третью, десятую — бизнесмен, издатель, бард, собутыльник, «профессиональный» тусовщик, — как, увы, ныне…). И молодой Пол читал фантастику запоем. «Я не могу сказать точно, сколько же я прочитал, но в свое время путем сложных подсчетов оценил это число в 5 10^8 слов. Иначе говоря, полмиллиарда слов — почти вдвое больше, чем их содержится во всех книгах, напечатанных в Соединенных Штатах за среднестатистический год».

А познакомился он с настоящими фэнами впервые в Высшем техническом училище Бруклина, или как его называли все — Бруклин-Техе, куда Пол поступил по окончании начальной школы. В это учебное заведение привела его любовь к научной фантастике: поскольку в те годы в стране не было ни одного колледжа, где бы преподавали дисциплину с таким названием («…даже ни одного специализированного колледжа с уклоном в естественные науки… — а жаль, мне казалось, я мог бы стать неплохим физиком или астрономом», — вспоминает Пол), то пришлось ограничиться Бруклин-Техом. «Многие курсы были посвящены естественным наукам, которые в моем воображении были частью любимой научной фантастики. Кроме того, само заведение считалось престижным, чтобы поступить в него, требовалась специальная подготовка. Ничего лучшего моя душа — душа двенадцатилетнего сноба — придумать не могла».

Кроме того, что все они были «запойными» читателями, фэны той поры с неизбежностью становились и заядлыми коллекционерами. «Коллекционирование книг — первый характерный симптом заболевания, именуемого „фэндемией“. Второй, не менее тревожный симптом — попытки писать».

Впрочем, этот последний вывод Пола относится ко временам более поздним. Пока же он вовсю отдался стихии чтения, книгособирательства и не менее специфической для фэндома «оргдеятельности» (какого же истинного фэна она миновала!). В частности, он — вместе со столь же юными Айзеком Азимовым, Джеймсом Блишем, Деймоном Найтом, своим будущим неразлучным соавтором Сирилом Корнблатом — был одним из организаторов знаменитой фэн-группы «Футурианцы», оставившей яркий след в довоенной истории американского фэндома.

А также одним из организаторов самой первой — ныне легендарной — Конвенции. Она состоялась в Нью-Йорке, в 1939-м…

Про это событие следует сказать особо.

Главным заводилой первого Кона, впрочем, был не Пол, а его друг и позже коллега по редакторскому ремеслу — Дон Уоллхейм. Именно последнему пришла в голову отменная мысль: приурочить историческое событие к запланированной на тот же год в Нью-Йорке Всемирной выставке. На нее должно было съехаться полно народу со всех Соединенных Штатов; почему бы, рассудили местные фэны, не созвать также и собратьев по увлечению.

Все так и произошло — но с одной существенной корректировкой. Фэны есть фэны, и поэтому они еще до начала Кона успели как следует перессориться (не поделили «сферы влияния»). Тех, кто все первоначально задумывал и вынашивал, новые организаторы, пришедшие на готовенькое, разумеется, позабыли пригласить на все официальные мероприятия! Так была рождена еще одна приметная тенденция, без коей фэндом и сегодня не фэндом.

Впоследствии Фредерик Пол не слишком горевал, что в тот раз остался за бортом. В конце концов, мероприятия фэнов редко ограничиваются залом официальных заседаний. «Время от времени кому-то из приглашенных становилось скучно, и он или она выскакивали наружу в поисках ближайшего кафе, — а мы были тут как тут… Я познакомился с Форрестом Экерманом из Калифорнии, своими одеяниями в стиле XXV века заставлявшего оборачиваться посетителей всех заведений, куда мы заходили. И молодого парня Рэя Брэдбери, необычайно гордого первой продажей рассказа в профессиональный журнал… И Джека Уильямсона из Нью-Мексико, растягивающего слова и вообще выглядевшего так, словно в кобуре у него торчал 45-й калибр, а на груди красовалась звезда шерифа. И Спрэга де Кэмпа, самую последнюю звезду из открытых Кэмпбеллом…»

Мне кажется, читатели уже поняли, как они тогда жили!

К сожалению для фэнов, реальность тоже не оставляла их в покое, буквально наступала со всех сторон. Мало того, что последовавшие друг за другом экономические кризисы существенно ограничивали прожекты мечтателей и романтиков, — так вдобавок еще разразилась война в Европе. Как раз вскоре после той легендарной Конвенции… Война оказалась еще одним мощным фактором, сформировавшим современную американскую научную фантастику — но кто же тогда это мог предвидеть!

Надо сказать, что свой гражданский долг молодой Фредерик Пол понимал отменно. Как понимал и то, что сражаться придется не просто против абстрактного врага, а против фашизма. Еще в 1937 году будущий писатель записывается в добровольческую Американскую бригаду имени Абрахама Линкольна, чтобы отправиться на войну в Испанию. Но в тот раз ему не было суждено попасть на фронт: «их более всего интересовала финансовая поддержка, а не лишний труп американского героя в Териэле». Но и порыв сам по себе показателен. Кто-кто, а американские парни, воспитанные на научной фантастике, знали о мировой войне не понаслышке. Герберт Уэллс хорошо расписал ее в своих романах — а после выхода на экраны фильма Александра Корды «Облик грядущего» уже нетрудно было и зримо вообразить себе, что это такое — бомбардировка Лондона!

На войну Пол попадет только спустя пять лет. Пока же, в 1939-м, он выигрывает свое первое серьезное сражение в жизни — точнехонько к двадцатилетию — на ниве профессиональной. Не на писательской, как большинство его друзей, в тот легендарный «кэмпбелловский» год опубликовавших свои первые рассказы, — Азимов, Хайнлайн, Брэдбери, де Кэмп, дель Рей, Бестер, Ван-Вогт, Хаббард!.. — а на редакторской.

Первые из восьми научно-фантастических журналов, редактором коих ему довелось быть за последующие почти полвека — «Astonishing Stories» и «Super Science Stories», — приносили молодому главреду немного: 10 долларов в неделю. Но он был согласен и на это, ибо сей труд приносил ему истинную радость. (Кстати, первые премии «Хьюго» Фредерик Пол получил именно за свою редакторскую деятельность, в то время как первую премию за собственно литературное произведение — лишь в начале 1970-х годов…)

Год спустя, в 1940-м, наш герой одержал и первую победу иного рода — первый раз женился, положив начало еще одной долгой истории своей жизни. Победа оказалась пирровой, так как брак не удержался и четырех лет — тем не менее, Пол еще четырежды отправлялся в это рискованное предприятие! Последний, пятый по счету брак с известной исследовательницей фантастики, профессором Элизабет Энн Халл, был заключен в 1984 году, когда писателю было уже под 70… Все предшествующие попытки он вспоминает без раздражения и разочарования: еще до наступления своего 40-летия он мог гордиться тем, что был счастливым отцом трех собственных (сына и двух дочерей) и одного приемного (дочь) ребенка. (Еще один сын умер сразу после рождения, и до сих пор писатель вспоминает о нем с болью в сердце.)

Второй брак «подстерег» Пола сразу по окончании войны, три последних года которой будущий писатель провел в бомбардировочной авиации, приняв участие в боевых действиях в Италии. После того как боевые действия кончились, молодой военный летчик был переведен для дальнейшего прохождения службы в Париж — ну, и дальнейшее можно было предсказать заранее… Но, как и первый, новый брак также быстро распался.

А третий — с известной канадской писательницей, редактором и составителем Джудит Меррил, в конце 1960-х ставшей одним из идеологов и пророков британской «Новой волны», — зародился в 1948 году, когда уже известный редактор и составитель антологий Фредерик Пол делал ранние наброски своего первого научно-фантастического романа. Как только брак окончательно распался, тут и роман вышел в свет, принеся автору поистине всемирную славу.

Это были «Торговцы космосом», более известные нашему читателю под названием «Операция „Венера“».

* * *

Второй серьезный симптом «фэндемии» — страстное желание писать самому — проявился у его первооткрывателя еще в конце 1930-х. И 1941-м годом датирован его профессиональный дебют — сразу три рассказа, опубликованные под различными псевдонимами в журналах: «Блуждающий во льдах», «Глаз короля» и «Это юный мир». Однако до появления сначала в журнале, а потом отдельным изданием романа «Торговцы космосом» никто из читателей и специалистов Пола-фантаста практически не знал.

Точнее, после выхода романа узнали не Пола, а творческий тандем Пол — Корнблат. Ибо ранний период творчества героя моей статьи был почти целиком связан с именем друга и соавтора Пола — Сирила Корнблата. И лучшим их совместным романом, по общему мнению, остался первый, вышедший в 1952 году сериалом в журнале «Гэлакси» (под названием «Планета под соусом») и годом позже — отдельной книгой.

Первые наметки истории о «проданной» планете были сделаны Полом, как уже говорилось, летом 1948 года. Молодой редактор к тому времени успел основательно поднатореть в рекламном бизнесе, проработав год по совместительству в небольшом агентстве Твинга и Олтмена на престижной Мэдисон-авеню. Опыт оказался как нельзя кстати, ибо роман-то был задуман как сатирическая история о беспрецедентной рекламной кампании в недалеком будущем!

Продавалась, как помнит читатель, аж целая планета. Кошмарная, негостеприимная Венера, на которую предполагалось заманить изрядную толику населения задыхающейся от перенаселенности и загаженности промышленными отходами Земли. Последняя, по пророческой фантазии авторов представляющая собой один бесконечный урбанистический кошмар, испытывающая дефицит энергии, свежего воздуха, «жизненного пространства» и человеческого общения, — именно Земля, а не далекая, отчужденная рекламными проспектами Венера, становится подлинной «героиней» романа. Образ мира — города, окончательно подавившего естественную, «первую» природу, гигантского человеческого муравейника, в котором только очень богатым людям под силу содержать «живых» животных — и даже обыкновенные автомобили (их в ситуации скудного энергетического пайка с успехом заменили педальные!), огромной по сути тюрьмы, где миллионы добровольных заключенных буквально стиснуты в своих клетушках-камерах, — этот образ потом вдохновлял многих коллег Пола. Будущая перенаселенная и экологически обреченная Земля в романах Гарри Гаррисона («Подвиньтесь! Подвиньтесь!») и Джона Браннера («Остановка на Занзибаре») своим прототипом, конечно же, имела образ, нарисованный еще в начале 1950-х Полом и Корнблатом.

Рассказав впечатляюще о своих мрачных предчувствиях относительно будущих напастей, Фредерик Пол не изменял удачно найденному приему уже никогда. Помещая действие в космические дали, говорить о проблемах Земли; относя его в будущее, откликаться прежде всего на боли и тревоги настоящего. Роман-дебют, кроме того, ярко продемонстрировал диапазон творческих возможностей Пола, впоследствии проявившихся в его «сольных» произведениях: художественный прагматизм (иногда, правда, отдающий сухостью), несомненный сатирический дар, логику, экономное сочетание «твердой НФ» с элементами политики, психологии, социологии. Впрочем, о политической НФ в понимании героя этой статьи речь еще пойдет ниже.

… Целую полку в доме Пола занимают… что бы вы думали? Да, издания «Торговцев космосом» на почти тридцати языках: французском, итальянском, испанском, португальском, немецком, русском, латышском, японском, сербскохорватском, голландском, шведском, венгерском, румынском… С десяток одних только англоязычных изданий, выпущенных разными издательствами! Сколько всего экземпляров романа увидело свет, не знает и сам автор (увы, причину легко угадать: пираты редко ставят в известность о своих трофеях обобранных авторов…), но, по грубым подсчетам Пола, выходит, что никак не меньше 10 миллионов.

Недурно для романа недавних дебютантов, вообще — для первого романа. Каждому б автору — такой блестящий старт! Когда, в середине 1980-х годов, Фредерик Пол написал роман-продолжение — «Война торговцев» (1984), выход книги вызвал прежде всего новый всплеск интереса к «Торговцам космоса». Оказалось, книга, написанная три десятилетия тому, не устарела.

Тем занятнее история первой книжной публикации романа.

Авторы-дебютанты после успеха журнального сериала не сомневались, что от издательских предложений отбоя не будет. И просчитались! Отказы следовали один за другим, и уже набравшийся к тому времени «литагентского» опыта Пол малодушно готовился отдать роман за бесценок первому издателю, кто возьмет. Те из отвергнувших, кто был связан с молодыми авторами дружбой, мучительно выдавливали из себя приблизительно следующее: «Ребята, понимаете… как бы вам это поделикатнее? Ну, в общем, не пойдет. Есть интересные идеи, да, но вам не удается с ними ничего сделать. Может быть, связаться с кем-то из известных авторов-профессионалов, чтобы те прошлись по тексту рукой мастера, а?»

Ни с кем из авторов-профессионалов, вспоминает Пол, связаться не удалось. Но удалось большее: выйти на издателя-непрофессионала. Йэна Баллантайна. Тоже своего рода доброго гения американской научной фантастики. Чтобы читатель сразу составил себе представление об этом человеке — палочке-выручалочке для начинающих авторов, счастливо попавшей в руки молодым соавторам, — скажу только, что Иэну Баллантайну американские читатели обязаны беспрецедентной издательской «раскруткой» знаменитой трилогии Толкина… И именно Баллантайну Пол и Корнблат обязаны славой своей первой книги. (Когда я заканчивал эту статью, как раз пришла скорбная весть о кончине Баллантайна — и один из первых некрологов в журнале «Локус» был подписан, конечно же, Фредериком Полом.)

Но вернемся в 1953 год.

Он памятен еще одним приметным событием в жизни молодого редактора и литагента — а также писателя-дебютанта — Фредерика Пола. Именно в тот год он на время расстается с литагентской деятельностью, чтобы полностью сосредоточиться на писательской. Причины, между тем, были совсем не творческого плана (хотя успеха «Торговцев космосом» со счетов сбрасывать тоже не стоит), а, как чаще случается в Америке, — денежного. Развод с Джудит Меррил в 1951 году усугубился еще одной неприятностью: литагент Пол потерял все свои сбережения.

Когда, закрыв окончательно контору, он свел дебет с кредитом, оказалось, что долг клиентам составляет ни много ни мало — 30 тысяч долларов (чтобы читатель понял ситуацию, необходимо сообщить, что в практике американских литагентов существует метод выкупать у авторов заранее их произведения, чтобы потом с выгодой для себя их продавать издателям!). Сумма по тем временам огромная.

Что было делать? Объявить себя банкротом? Многие именно это и предлагали, но Пол поступил как раз наоборот: рассчитался со всеми авторами (под кредиты), и потом долго выплачивал свой долг банкам. Почти десять лет…

Поэтому его бурная на протяжении 50—60-х годов писательская деятельность в основе своей причину имела самую что ни на есть прозаическую. Вырабатывая ежедневно по 4 машинописные страницы, Пол главным образом зарабатывал деньги.

Что же за книги выходили в ту пору из-под его пера?

Лучшими, как уже говорилось, оказались романы и рассказы, написанные в соавторстве с Корнблатом: «В поисках неба» (1954), «Гладиатор в законе» (1955) и «Волчья отрава» (1959). Из них мне лично более всего нравится первый — своего рода каталог сатирических утопий и антиутопий, встретившихся героям на космических дорогах; для своего времени соавторы достаточно смело вторгались в такие заповедные — тогда! — области научной фантастики, как секс и религия… Из других известных соавторов «раннего» Пола можно выделить Лестера дель Рея и Джека Уильямсона (о котором — чуть позже).

Произведения короткой формы, написанные вместе с Корнблатом, Пол впоследствии собрал в сборник «Эффект удивления», вышедший в 1962 году, — через четыре года после скоропостижной смерти друга и соавтора (в увеличенном составе сборник выходил также под названиями «Критическая масса» и «Перед началом Вселенной»). А их совместный рассказ «Встреча» был восстановлен Полом по рукописи только к 1971 году — чтобы в следующем принести ему (а также посмертно Корнблату) первую премию «Хьюго» за собственно литературное произведение!

Вот уж поистине рукописи не горят…

Начиная с 1950-х Пол активно публиковал и сольные произведения, поначалу завоевав славу автора крепко сбитых и часто едко-сатирических рассказов, составивших к середине 1980-х полтора десятка сборников. Многие из этих произведений стали классикой научной фантастики и включены как в многочисленные антологии, так и в университетские курсы.

Один из самых знаменитых — это, без сомнения, переведенный у нас «Туннель под миром» (1955), герой которого, подобно бессмертному персонажу Кафки, однажды просыпается и обнаруживает, что мир непостижимым образом изменился, и герой — уже и не человек, а своего рода подопытная свинка в неведомом эксперименте каких-то высших существ. На сей раз устроители рекламной кампании проводят тесты на миниатюрных андроидах, наделенных сознанием погибших в катастрофе жителей города. Два других рассказа — «Чума Мидаса» (1954) и продолжение — «Человек, съевший весь мир» (1956) — также представляют собой убедительную и для своего времени актуальную сатиру на «общество всеобщего потребления» (почему их в то время не перевели у нас, остается только гадать!), а об опасностях подсознательно внушаемой рекламы напоминает еще история построения «идеального капитализма в отдельно взятом городе» — рассказ «Мудрецы из Панг-Корнерс» (1959).

Пола-рассказчика несомненно более влечет к себе антиутопия, нежели ее сестра-антагонистка. Может быть, потому, что писатель и не скрывает: его учителя — это Свифт, Вольтер, Хаксли, а не Томас Мор и Эдвард Беллами… В коротких произведениях Пола достается и расизму — в «Дне, когда явились марсиане» (1967), в 1988 году переписанном в одноименный роман; и отвратительному социальному прагматизму — в рассказе «Цензоры» (1955) «лишних едоков» просто убивают нанятые правительством Ликвидаторы; и будущей индустрии «фантомных» удовольствий (подобно чувствилищам у Хаксли или дрожке у Стругацких) — в «Занятии любовью» (1966).

В последующие два десятилетия писатель реже выступал с произведениями короткой формы, однако снижение «вала» не сказалось на качестве: среди рассказов и повестей этого периода немало таких, которые входили в антологии «лучшего за год». В первую очередь это многоплановая и во многих отношениях скандальная повесть «Золото на конце звездной дуги» (1971), в которой от экипажа первой звездной экспедиции скрывают правду об истинной цели миссии (фактически, «полет» служит прикрытием проводимого над экипажем секретного эксперимента по «интенсификации интеллекта в экстремальных условиях»). А скандальную славу повести, впоследствии переписанной в роман «Звездный взрыв» (1982), принесли размышления автора по проблеме, тогда еще не приобретшей статуса широко обсуждаемой, даже «престижной»: гомосексуализм… Также выделяется — и отмечен премией «Хьюго» — рассказ «Ферми и стужа» (1985), в котором автор дает двоякий ответ на знаменитый вопрос «атомного» физика Ферми: если во Вселенной есть разум, почему он молчит? Герой же острой и язвительной миниатюры «Второе пришествие» (1983) — Христос — спасен сразу после распятия инопланетянами и помещен в своего рода Галактический зоопарк (как ценнейший «экспонат»). Возвратившись на Землю и увидев, что сотворили с ней исповедующие Его учение люди, он немедленно просится обратно в «зоопарк, который содержится лучше»…

А вот ранние сольные романы Пола — «Невольничий корабль» (1957), «Походка пьяницы» (1960), «Чума питона» (1965), «Кискин век» (1969) — мне представляются малоудачными. Более перспективным получилось творческое содружество с еще одним известным автором, ветераном Джеком Уильямсоном, с которым Пола и поныне связывают многие литературные проекты. Соавторами созданы добротные образцы приключенческой и детской научной фантастики — трилогии о Подводном Мире, о Звездном Мальчике, — хорошо известные и нашим читателям, а также новые интересные романы, вышедшие в самые последние годы.

И все же самый неожиданный поворот в творческой биографии Фредерика Пола пришелся на последние пятнадцать лет. Когда вышли в свет его самые значительные (если не считать «Торговцев космосом») романы, в первую очередь — из серии о Звездных Вратах и контакте с цивилизацией хичи.

Крупные произведения, как уже говорилось, никогда не относились к сильной стороне сольного творчества Пола. Тем неожиданней оказалась вторая половина 1970-х годов, когда, сбросив с себя редакторские путы (он «вел» научно-фантастические издания в двух крупнейших издательствах — «Эйс букс» и «Бэнтам букс»), писатель поразил читателей и критиков мощным творческим выбросом — и именно в «романной» форме. Первый шумный успех выпал на долю романа «Человек с плюсом» (1976), удостоенного другой высшей премии — «Небьюла». Психологическая драма киборга, специально сконструированного для выполнения тяжелой работы на осваиваемом землянами Марсе, совсем недавно получила своеобразное развитие: в 1994 году Пол в соавторстве с Томасом Т. Томасом выпустил роман-продолжение «Марс с плюсом». (Если честно, то это всего лишь роман новичка Томаса, написанного по черновикам и «в антураже» мастера. Выразив достаточно нелицеприятное мнение о романе, рецензент журнала «Локус» завершает разбор лаконичным резюме: «Пол-Пола — это тоже недурно, лучше чем без Пола вообще, но я предпочитаю всю целиком, из горла и без „прицепа“»…).

А потом появились «Врата».

…В одной из повестей Пола начала 1970-х, «Торговцы Венерой», впервые содержится упоминание о сверхцивилизации хичи, в свое время расселившейся по Галактике, но затем канувшей в неизвестность и разбросавшей по солнечной системе свои загадочные «артефакты». Идея, знакомая нам, читателям Стругацких (помните Странников?), но, как оказалось, не столь уж и заезженная в фантастике американской.

А в романе «Врата», вышедшем в 1977 году и принесшем автору полный букет всех высших премий в жанре — «Хьюго», «Небьюлу», журнала «Локус», Мемориальную имени Джона Кэмпбелла!.. — читатель впервые знакомится с гигантским астероидом — «космопортом» на орбите между Венерой и Солнцем. Циклопическое сооружение покинуто строителями, но по-прежнему функционирует в автоматическом режиме — хотя разбираться, как именно, героям-добровольцам приходится методом «тыка». На свой страх и риск, часто ценой собственной жизни… И все-таки отчаянные авантюристы начинают совершать путешествия в неизвестном направлении и даже в неизвестное время, ибо космический «пылесос наоборот» выстреливает исследовательские корабли — через какие-то до поры науке неведомые «дыры» в пространстве-времени — в отдаленные концы Галактики и в иные эпохи. Чаще подобная «офицерская рулетка» заканчивается гибелью смельчаков, но редким счастливцам удается вернуться на Землю живыми и невредимыми — и с научным «уловом», оправдывающим любой риск! В романах-продолжениях — «За голубым горизонтом событий» (1980) и «Свидание с хичи» (1984), а также в двух сопутствующих сборниках, «Анналы хичи» (1987) и «Путь на Врата» (1990), появляются, наконец, и сами загадочные строители космических Врат…

Впрочем, если читатель еще не успел познакомиться с романами серии, этим эталонным образцом интеллектуальной «космической оперы» (в которой тщательно проработанный технический и социальный фон органично соединен с философскими проблемами, в частности — контакта с Неведомым), то теперь такая возможность, наконец, представилась. А серьезного ценителя приглашаю обратить внимание на интересные сравнения, которые напрашиваются с более знакомым нам «Пикником на обочине» Стругацких…

* * *

Другим интересным поворотом за последние десятилетия стало более частое и более, что ли, целенаправленное вторжение Пола-фантаста в сферу политики. То, что интерес писателя не случаен, подтверждается и солидной статьей «Политическая научная фантастика», которой мэтр неожиданно разразился в одном из последних выпусков журнала «Локус» за этот год.

Процитирую несколько отрывков из этой любопытной и во многих отношениях показательной статьи.

«Так называемая „политическая научная фантастика“, — пишет Пол, — вызывает у меня самого смешанные чувства. Сам термин вводит в смущение, хотя, должен признаться, навевает и немногие приятные воспоминания. Потому что, с одной стороны, многие воспринимают прилагательное „политическая“ по отношению к литературе как синоним „скучной“. А с другой — многие примеры в высшей степени политизированной научной фантастики остаются едва ли не лучшими и самыми животворными в этой литературе…

Хорошая научная фантастика всегда апеллирует к лобным долям головного мозга. Она не просто дает своим читателям сублимированные приключения или синтетические эмоциональные взлеты; она в то же время необычайно стимулирует мысль. Делает это она по-разному, но в значительной мере и посредством того, что я называю „политическим аспектом“. Научная фантастика и рада бы избежать этой политической ангажированности, да не может. Когда английский исследователь Том Шиппи попытался в очередной раз научно определить эту литературу, то в очередной же раз потерпел неудачу. Но зато четко сформулировал ее причину: поскольку научная фантастика является литературой изменения, то и сама постоянно видоизменяется, что делает задачу исследователя, стремящегося ее пришпилить одним удачным определением, поистине бессмысленной. На мой взгляд, в этом самооправдании неудачи и заложено то позитивное определение, которое не смог найти профессор Шиппи! Он ведь уже сформулировал (как и многие до него), чем безусловно является научная фантастика: литературой изменений. Вот почему мне кажется справедливым, хотя и парадоксальным, ответ моего друга Артура Кларка на вопрос, почему он всю жизнь пишет научную фантастику. Потому что это единственная литература, имеющая дело с реальностью, — таков был ответ…

Научная фантастика не предсказывает будущее. Я не могу этого сделать, потому что не существует такого понятия, как „будущее“ — в единственном числе. Напротив, можно говорить лишь о широком спектре возможных будущих, которые французский футуролог Бертран де Жувенель назвал „futuribles“. И нам не дано знать, какое именно реализуется, до тех пор, пока мы не опустим монетку в прорезь на щитке ярмарочной машины времени, не нажмем на педаль газа и не увидим своими глазами. Но тогда это „будущее“ станет нашим настоящим… Зато научная фантастика делает нечто не менее важное. Это своего рода Сирс-Робек (одна из крупнейших в США сетей универсальных магазинов, торгующих по каталогам. — Вл. Г.) всех возможных будущих. Самостоятельная профилактика против „футуршока“: чем больше вы читаете фантастики, тем труднее вас чем-то удивить».

В своей статье, да и в других публицистических выступлениях Фредерик Пол часто вспоминает одну примечательную историю, случившуюся в самый разгар вьетнамской войны и чуть было не рассорившую до того монолитный мир американской фантастики. Группа писателей (самых-самых — знаменитостей, корифеев!) купила страницу в журнале «Гэлакси» и поместила на ней — как платное объявление — воззвание, осуждающее политику США в Юго-Восточной Азии. Список подписей был более чем впечатляющ… В ответ другая группа — и снова одни знаменитости! — опубликовала свое контрвоззвание, призывая американское правительство оставаться во Вьетнаме столько, сколько нужно, чтобы противостоять коммунистам. Размышляя сегодня о той конфронтации, тогдашний редактор «Гэлакси» Фредерик Пол замечает:

«Когда я сравнил оба списка подписей, мне пришла в голову удивительная мысль. Я хорошо знал почти каждого из „подписантов“ — достаточно, чтобы вполне ясно представлять себе, каким бы виделся идеальный мир, скажем, 2100 года каждому из них… И я не мог поверить, что все эти миры существенно различались бы.

Почти без исключений, в их идеальном мире недалекого будущего отсутствовали расовые предрассудки или экстремальная бедность; в этих мирах каждому гражданину была гарантирована свобода слова и поступков; и отличительной особенностью всех этих миров была принципиальная нацеленность общества на научные исследования и космическую экспансию. Несмотря на разные стороны баррикады, которые занимали все эти писатели по отношению к настоящему, их представления о будущем оказывались почти неразличимыми. Что их действительно разделяло, так это выбор тактики для достижения общих целей.

Мне кажется, это и есть пример политического подтекста, который изначально присутствует в каждом хорошем научно-фантастическом произведении: стремление к миру, в котором каждому предоставлено все то, что и определяет статус человека. В первую очередь — свободу для каждого».

Творчество Пола-«политика» не ограничивается воззваниями. Многие его романы последних лет — «Джем: создание утопии» (1979), «Холодная война» (1981), «Восход Черной Звезды» (1985) и другие, а также короткие повести «Числом превосходя живущих» (1990) и «Остановка на Медленном Году» (1991) — как раз и представляют (с разной степенью успеха) собой образцы столь не любимой многими фантастики социальной, «проблемной». И конечно, прямым — во многом публицистическим — откликом на текущую политику стал едва ли не самый успешный в коммерческом отношении (единственный, выбившийся в национальные бестселлеры!) нефантастический роман Пола, название которого говорит само за себя: «Чернобыль» (1987). Но это произведение заслуживает особого разговора, который, надеюсь, не за горами.

В заключение хочу привести (со слов самого автора) любопытную и сложную историю появления на свет одного из поздних романов Пола — «Комета Оорта» (1992). Мне кажется, она является еще одним подтверждением «политичности» любой хорошей научной фантастики. Политичности не лобовой, пропагандистской, а более потаенной, во многом — подсознательной.

Итак, в свое время старинный друг Пола — известный нашим читателям Гарри Гаррисон (между прочим, внешностью, темпераментом, манерой поведения — прямая противоположность герою этого очерка), возмущенный появлением откровенно милитаристских антологий Джерри Пурнелла под провоцирующим общим названием «Война будет всегда», обратился к Фредерику Полу с очевидным предложением. Написать что-нибудь особенное для собираемой Гаррисоном контрантологии о будущем, в котором человечество нашло в себе силы и смекалку избавиться от своего векового проклятья. Между прочим, рабочее название новой серии сборников тут же предложил Пол: «…И станет это Адом».

Писатель принялся за работу, но… материал явно вырвался за определенный составителем объем. В итоге Пол предложил Гаррисону другой рассказ, а наметившийся черновик короткой повести отложил в долгий ящик. Через несколько лет одно издательство сделало новое предложение: отдать им какую-нибудь неопубликованную повесть — и Пол вновь сел за рукопись. И опять у него что-то не сложилось: оказалось, что размышления о том, как человечество избавится от угрозы войны, снова не укладывались в рамки объема. Быстро написав для издателя еще одну повесть, Пол вновь отложил в сторону черновой вариант — уже романа. Отлился замысел в форму, удовлетворившую и автора, и издателя, только в начале 1990-х годов — и это был роман «Кометы Оорта», в котором человеческая раса не только «отменила» войну, как абсурдную и самоубийственную форму своего «существования», но и позаботилась о том, чтобы прежде всего исключить предпосылки возникновения войны.

«И теперь, — заключает Пол, — я могу спокойно усесться в кресле и понаблюдать, появятся ли в окружающем меня реальном мире некие знаки перемен. Свидетельствующие о том, что реальное человечество начало вести себя подобным образом — как я описал в романе, столько лет не дававшем мне покоя».

…Почетных трофеев и титулов он за свою более чем полувековую жизнь в литературе насобирал предостаточно. Неоднократный лауреат премий «Хьюго» и «Небьюла». Президент созданной, при его же активном участии, Всемирной организации научных фантастов (1980–1982) и президент Ассоциации американских писателей-фантастов (1974–1976), совсем недавно удостоенный присуждаемого этой организацией титула «Великий Мастер». Член Американского астронавтического общества и аналогичного Британского межпланетного. Член Нью-Йоркской академии наук…

В последнее время к его стародавним интересам, среди которых немаловажную роль играют путешествия (он успел неоднократно побывать в самых отдаленных точках земного шара — Африке, Китае, Японии; несколько раз — у нас…), прибавились новые. Мир заметно «позеленел», и Пол если и не принимает участия в акциях «Гринпис» — все-таки возраст! — то по крайней мере, участвует в экологическом движении как писатель. Свидетельством тому — его последняя публицистическая книга, написанная в соавторстве с покойным Айзеком Азимовым, — «Наша яростная Земля» (1991). Не гневные причитания на тему «Что с природой сотворили, сволочи!» и не меланхолическая констатация скорого наступления конца света, — но спокойный и внятный рецепт выживания для планеты.

Как убедился читатель, несмотря на весьма почтенный возраст, Фредерик Пол уходить на заслуженный покой явно не собирается. Он по-прежнему путешествует по всему миру и живо интересуется всем, что в этом мире происходит. А потом отливает свои впечатления и раздумья в формы подчас странные, футуристически-инопланетные. Продолжая удивлять и читателя, и себя самого тем, сколько, оказывается, фантастичного в окружающей нас жизни. И сколь приземленно-жизненной оказывается при ближайшем рассмотрении самая отчаянная фантастика.

Библиография Фредерика Пола

Составил Вл. Гаков

(Книжные издания, 1953–1994)

1. С С. Корнблатом — «Торговцы космосом» [The Space Merchants] (1953). См. также № 56.

2. (Под псевд. Джеймс Мак-Крейг) — «Опасная Луна» [Danger Moon] (1953). Короткая повесть, вышедшая отдельным изданием в Австралии; включена в № 45.

3. С С. Корнблатом — «В поисках неба» [Search the Sky] (1954). Испр. изд. — 1985.

4. С Д. Уильямсоном — «Подводный поиск» [Undersea Quest] (1954).

5. С С. Корнблатом — «Гладиатор в законе» [Gladiator-at-Law] (1955). Испр. изд. — 1986.

6. С Л. дель Реем (под общим псевд. Эдсон Мак-Канн) — «Предпочтительный риск» [Preferred Risk] (1955).

* 7. С С. Корнблатом — «Город тонет» [A Town Is Drowning] (1955). Не НФ.

8. С Д. Уильямсоном — «Подводный флот» [Undersea Fleet] (1956).

* 9. С С. Корнблатом (под общим псевд. Джордан Парк) — «Сестринская община» [Sorority House] (1956).

10. Сб. «Переменные токи» [Alternating Currents] (1956).

* 11. С С. Корнблатом — «Президентский год» [Presidential Year] (1956). Не НФ.

12. Сб. «Дело против завтрашнего дня» [The Case Against Tomorrow] (1957).

* 13. «Край города» [Edge of the City] (1957).

14. «Невольничий корабль» [Slave Ship] (1957).

15. С Д. Уильямсоном — «Подводный город» [Undersea City] (1958).

16. Сб. «Семь раз завтра» [Tomorrow Times Seven] (1959).

17. С С. Корнблатом — «Волчья отрава» [Wolfbane] (1959). Испр. изд. — 1986.

18. «Походка пьяницы» [Drunkard’s Walk] (1960).

19. Сб. «Человек, съевший весь мир» [The Man Who Ate the World] (1960).

20. Сб. «В четверг поверни налево» [Turn Left at Thursday] (1961).

21. CC. Корнблатом (сборник) — «Эффект удивления» [The Wonder Effect] (1962). См. также № 39.

22. Сб. «Отвратительный землянин» [The Abominable Earthman] (1963).

23. С Д. Уильямсоном — «Рифы Космоса» [The Reefs of Space (1964). См. также № 38.

24. «Чума питона» [A Plague of Pythons] (1965). См. также № 54.

25. С Д. Уильямсоном — «Звездный мальчик» [Starchild] (1965). См. также № 38.

26. Сб. «Телефонные диски и трусы» [Digits and Dastards] (1966).

27. Сб. «Омнибус Фредерика Пола» [The Frederik Pohl] (1966). Др. название — «Набор для выживания» [Survival Kit].

28. «Кискин век» [The Age of the Pussyfoot] («Эра осторожности») (1969).

29. С Д. Уильямсоном — «Плутовская звезда» [Rogue Star] (1969). См. также № 38.

30. Сб. «Миллионный день» [Day Million] (1970).

31. Сб. «Золото на конце звездной дуги» [The Gold at the Starbow’s End] (1972).

32. Сб. «Лучшее Фредерика Пола» [The Best of Frederik Pohl] (1975).

33. С Д. Уильямсоном — «Самая далекая звезда» [The Farthest Star] (1975). См. также № 50.

34. «Человек с плюсом» [Man Plus] (1976).

35. Сб. «Ранний Пол» [ТТіе Early Pohl] (1976).

36. Сб. «В котловане проблем» [In the Problem Pit] (1976).

37. «Врата» [Gateway] (1977).

38. С Д. Уильямсоном (сборник) — «Трилогия о Звездном Мальчике» [The Starchild Trilogy] (1977). Объединение № 23, 25 и 29.

39. С С. Корнблатом (сборник) — «Критическая масса» [Critical Mass] (1977). Испр. и доп. № 21.

40. «Каким было будущее: мемуары» [The Way the Future Was: A Memoir] (1978). Автобиография.

41. «Джем: создание утопии» [Jem: The Making of a Utopia] (1979).

42. «За голубым горизонтом событий» [Beyond the Blue Event Horizon] (1980).

43. С С. Корнблатом (сборник) — «Перед началом Вселенной» [Before the Universe] (1980).

44. «Холодная война» [The Cool War] (1981).

45. Сб. «Планеты Три» [Planets Three] (1982).

46. «Звездный взрыв» [Starburst] (1982).

47. «Дрожь» [Syzygy] (1981).

48. Сб. «Мир Мидаса» [Midas World] (1983).

49. С Д. Уильямсоном — «Стена вокруг звезды» [Wall Around a Star] (1983). См. также № 50.

50. С Д. Уильямсоном — «Сага о кукушке» [The Saga of Cuckoo] (1983). Объединение № 33 и 49.

51. «Свидание с хичи» [Heechee Rendezvous] (1984).

52. «Годы города» [The Years of the City] (1984).

53. Сб. «Ползвезды» [Pohlstars] (1984).

54. «Демон в черепе» [Demon in the Scull] (1984). Испр. и доп. № 24.

55. «Война торговцев» [The Merchant’s War] (1984). См. также № 56.

56. «Корпорация „Венера“» [Venus, Inc.] (1985). Объединение № 1 и 55.

57. «Восход Черной Звезды» [Black Star Rising] (1985).

58. «Нашествие Квантовых Котов» [The Coming of the Quantum Cats] (1986).

59. «Страх» [Terror] (1986).

60. «Анналы хичи» [The Annals of the Heechee] (1987).

61. С С. Корнблатом (сборник) — «Наше лучшее: лучшее Фредерика Пола и Сирила Корнблата» [Our Best: The Best of Frederik Pohl and C. M. Kombluth] (1987).

* 62. «Чернобыль» [Chernobyl] (1987).

63. Сб. «Би-Пол» [BiPohl] (1987).

64. «День, когда явились марсиане» [The Day the Martians Came] (1988).

65. «Нарабедла, лимитед» [Narabedla, Ltd.] (1988).

66. С Д. Уильямсоном — «Граница земли» [Land’s End] (1988).

67. «Возвращение домой» [Homegoing] (1989).

68. «Мир на границе времени» [The World at the End of Time] (1990).

69. Сб. «Путь на Врата» [The Gateway Trip] (1990).

70. «Числом превосходя живущих» [Outnumbering the Living] (1990).

71. «Певцы времени» [The Singers of Time] (1991).

72. «Остановка на Медленном Году» [Stopping at Slowyear] (1991).

* 73. С А. Азимовым — «Наша яростная Земля» [Our Angry Earth] (1991). — Научно-популярная книга.

74. «Кометы Оорта» [Mining the Oort] (1992).

75. С Т. Томасом — «Марс с плюсом» [Mars Plus] (1994).

76. «Голоса небес» [The Voices of Heaven] (1994).

Примечания

1

Слова Пистоля из комедии Шекспира «Виндзорские кумушки»:

«Так мир мне устрицею станет:

Его мечом я вскрою» (акт 2, сцена 2). Здесь и далее примечания переводчика.

2

На душу населения (лат.).

3

По стоимости (лат.).

4

Франклин Делано Рузвельт.

5

Ките, «Ода греческой Урне».

6

Номер вашего пароля, пожалуйста (исп.).

7

Особый вид морских водорослей, обладающий способностью превращаться в сахар и белок, если их поместить в горячую воду с Добавлением углекислоты и подвергнуть воздействию солнечных лучей.

8

Остров североамериканского архипелага.

9

— Почему бы нет, дружище?

— Эй, ты говоришь по-испански! Когда ты изучил язык? (исп.)

10

— Как дела, Густаво? (исп.).

11

— Как дела, друг Жоржи? Куришь? (исп.).

12

Будь уверен (исп.).

13

Приятель (исп.).

14

Свисток, работающий по принципу ультразвуковых волн.

15

Самый дорогой ювелирный магазин в Нью-Йорке.

16

Предварительные выдвижения кандидатов в президенты.

17

Гоби — безводное место (монгольск.).

Content

Фредерик Пол
Торговцы Венеры: Операция «Венера». Война торговцев космосом

Фредерик Пол, Сирил М. Корнблат Операция «Венера»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Война торговцев космосом

Теннисон Тарб

Возвращение Теннисона Тарба

Падение Тарба

Тарб в чистилище

Фальшивая Митци Ку

Настоящий Теннисон Тарб

Вл. Гаков Фредерик Пол, «Торговец космосом»

Библиография Фредерика Пола Составил Вл. Гаков

Примечания